Немченко Михаил

Немченко Лариса

Только человек

Михаил Немченко, Лариса Немченко

Только человек

Только человек

Обычно людям бывает не до улыбок, когда они начинают весить по полтора центнера. Но эти двое улыбались. Счастливо улыбались посиневшими губами, вдавленные в свои капронитовые кресла. И, право, у них были для этого основания. Два часа назад, когда маленький ионолет, отделившись от лежащего в круговом дрейфе корабля, начал опускаться в Ад, электронный анализатор оценивал их шансы уцелеть всего в 0,57. Не слишком обнадеживающая дробь, числителем которой была экспериментальная скорлупка с гравитационной защитой, а знаменателем — чудовищная сила тяготения и яростный черный ураган, непрерывно бушевавший в кипящей молниями атмосфере огромной мрачной планеты.

Ад… Нет, что ни говори, оно было здесь вполне уместным, это название, взятое из древней мифологии. Трудно представить себе мир более враждебный человеку, чем это царство огня, тяжести и тьмы, где все дышало гибелью, Гибелью, казавшейся уже неотвратимой, когда, прорываясь сквозь броню урагана, особенно сильного в средних слоях атмосферы, ионолет потерял управление. Лишь в последний момент послам каким-то чудом удалось остановить его падение над огненным лавовым морем.

Но сейчас самое страшное было позади. Ионолет шел прямым курсом к цели, держась в нескольких сотнях метров от поверхности планеты, там, где сжатая мощным давлением толща газов вела себя уже гораздо менее бурно. В общем, можно было считать, что спуск прошел благополучно. Гравитационная защита, которую им после сотен опытов на Земле первым доверили испытать в деле, превзошла все ожидания. Подумать только: всего двойная перегрузка! Совсем не так уж много, если учесть, что там, снаружи, за тонкой нейтрилловой стенкой, сила тяжести почти вдесятеро больше… Конечно, это тоже было не слишком-то приятно, чувствовать себя отлитыми из свинца стопятидесятикилограммовыми бегемотами. Но послы готовились к худшему и не сомневались, что сумеют выдержать это бремя те несколько часов, которые понадобятся им, чтобы выполнить свою МИССИЮ.

— Фантастика, — улыбаясь, проговорил младший, вытирая вспотевший лоб. Не машина, а фантастика! Но все-таки хороню, что химикам не удалось получить нейтрилл раньше. Ведь будь у вашей экспедиции тогда, четырнадцать лет назад, вот такой заслоняющий от тяготения ионолетик, — Адам не стал бы Адамом. Вы просто спустились бы сами, верно?

— Да, — согласился старший, — вероятно, он так и остался бы СОЭМ-217У… Но давай все-таки поздравим друг друга: как-никак мы с тобой первые люди, спустившиеся в Ад.

Он не без усилия протянул правую руку. Младший неуклюже пожал ее плохо слушающимися пальцами.

— Вообще-то ты не совсем прав, — заметил он, помолчав. — Первым был Адам.

— Я сказал: первые люди.

— А как же прикажешь именовать Адама?

— Во всяком случае, не человеком.

— Ты что, вдруг усомнился в его разумности? Но ведь это же глупо!..

— Очень глупо. — Старший насмешливо взглянул на товарища. — Особенно если вспомнить, что, когда один из присутствующих засвидетельствовал возникновение этой самой разумности, — другой еще безвыездно проживал на планете Земля в качестве ученика средней школы. Так-то, брат… Пойми: как бы ни был Адам разумен, он не стал от этого человеком, и никогда им не станет.

Младший досадливо поморщился.

— Мы говорим о разных вещах. Ну, конечно, Адам не принадлежит к нашему людскому роду, — смешно было бы об этом спорить… Но он человек в более широком смысле. Разве мы не говорим «люди других миров» — о разумных созданиях, которых надеемся когда-нибудь встретить…

— Побереги горло, — негромко посоветовал его спутник.

Это было весьма своевременное замечание. Голос младшего стал угрожающе сиплым: отяжелевшие связки явно не справлялись со своими обязанностями. В кабине воцарилось молчание. Послы лежали в своих повернутых почти в горизонтальное положение креслах, тяжело дыша, словно после подъема на высокую гору. К счастью, ионолет управлялся автопилотом, и им не нужно было делать почти никаких движений. Только следить за экраном.

Там, внизу, стремительно бежала навстречу выхваченная инфралокатором из кромешного мрака полоса голой плоской равнины. Временами эта серая лента выглядела вполне надежной твердью, но проплывавшие то и дело трещины, сочащиеся лавой, возвращали к реальности. Обманчивая тонкая пленка, прикрывающая вязкую огненную трясину, — вот что было под ними. Она еще только начинала обрастать корой, эта новорожденная планета, первые крупицы знаний о которой были добыты четырнадцать лет назад электронной машиной СОЭМ-217У…

— Я все-таки хочу договорить, — передохнув, начал младший. — В конце концов, дело не в терминах… Когда я называю Адама человеком, я просто выражаю свое отношение к нему как к мыслящему существу, пусть иначе устроенному, но равному нам. Равному! С этим-то ты, надеюсь, согласен?

Его товарищ отрицательно покачал головой.

— Мыслящий — еще не значит равный. Думаю, что и сам он уже осознал это. Не мог не осознать.

— Ах вот даже как! Любопытно… — Младший начинал горячиться. — Ну а если Адам придерживается другого мнения? Как ты в таком случае собираешься строить с ним взаимоотношения? Вернее, с ними. С хозяевами планеты. Ведь Адам наверняка уже не один. А когда он получит то, что мы везем…

— А тебе не кажется, что мы везем все зря? Как ни тяжела была голова, младший невольно приподнял ее, пристально глянув на спутника. Уж не ослышался ли он? Сказать такое о драгоценном грузе, который им доверили!.. Ведь над каждым из уникальных чудоаппаратов, стоящих там, в заднем отсеке, работали тысячи людей — от астрофизиков до рабочих-эмбриомехаников. Работали не жалея сил, потому что считали своим долгом помочь ей разгореться, одинокой искре Разума, засветившейся на далекой планете Ад. Нет, конечно, никто не сомневался, что Адам и сам в состоянии создавать себе подобных: СОЭМ-217У была самовоспроизводящейся машиной. Но с помощью атомных интеграторов, синтезируя нужные материалы и соединения прямо из почвы, он сможет монтировать своих детищ во много раз быстрее. Возникнет новое племя разумных созданий, род Адама… А тут вдруг «зря».

— Ну что ты меня так сверлишь глазами? — Старший шутливо заслонился ладонью. — Успокойся, я не собираюсь лишать Адама предназначенных ему даров. Как бы он сам не отказался от них.

— Да ты, я вижу, прямо пророк, — усмехнулся младший. — Но самое интересное, что заговорил об этом только сейчас. Ты не находишь, что это выглядит довольно странно? Если у тебя есть какие-то сомнения, — почему ты скрывал их там, на Земле?

— Я не скрывал их. Когда на Совете обсуждался план экспедиции, я высказал все, что думал. Но остался в единственном числе. И не считал себя вправе осуждать решение большинства, воле которого подчинился, согласившись отправиться послом. Теперь-то уже Нечего таить: через полчаса мы все увидим сами…

— Что же именно мы увидим? — не скрывая иронии, осведомился младший.

Его собеседник указал глазами на карман своей куртки.

— Вот здесь, на листке бумаги, записано то, что я сказал им тогда, на Совете. Специально взял с собой. Верю: именно так все и будет… Если хочешь, можешь прочесть. Нет, только не сейчас. После встречи с ним.

Снова наступило молчание. Всем телом ощущая тяжелое биение крови в висках, младший напряженно думал. Он слишком хорошо знал своего товарища, чтобы отнестись к его словам несерьезно. Нет, видимо, у него есть какие-то основания для таких мыслей. Но какие? Быть может, он считает, что Ад неподходящее место для разумного существа и Адам не захочет создавать здесь свое потомство? Действительно, когда видишь это пекло, просто трудно представить, что кто-то может здесь жить. Хотя именно ей, огненной купели, Адам обязан появлением сознания…

— Слушай, тебя не тревожит, что до сих пор не видно никаких признаков платформы? — Младший озабоченно кивнул на экран, на котором проплывала все та же прорезанная лавовыми трещинами пустыня. — Ведь, судя по примерным координатам, он высадился где-то здесь.

— Да, где-то в этих местах, — подтвердил старший. — Но с тех пор многое могло измениться. В том числе и местоположение самой платформы, на которой он тогда обосновался. Они же дрейфуют в океане магмы, эти зародыши будущей тверди. Сам Адам сообщил нам об этом в первые же часы после посадки. Когда еще оставался СОЭМом.

Он устало вытянулся в кресле, сосредоточенно глядя куда-то в пустоту. Младший больше не задавал вопросов. Он догадывался, о чем думает его спутник. Разумеется, все о том же. О тайне Адама.

Собственно, то, что произошло, в принципе, нельзя было считать таким уж нежданным-негаданным сюрпризом. Еще давнымдавно, на заре кибернетики, находились ученые, — не говоря уже о писателях-фантастах, — вопреки мнению большинства предсказывавшие, что когда-нибудь это может случиться. Уже тогда!.. Но проходили десятилетия, хрупкие и громоздкие роботы двадцатого века превратились в самоорганизующиеся системы, способные совершенствовать свое устройство и обучаться любой профессии, устранять собственные неполадки я конструировать отпрысков, — а предсказанного чуда так и не происходило. Электронные «всезнайки и всеумейки», в великом множестве трудившиеся повсюду, оставались послушными человеку машинами. И сама мысль о возможности «прозрения» этих не знающих устали безропотных автоматических работяг постепенно стала исчезать даже из фантастических романов. Когда вдруг появился Адам.

Самым неожиданным было то, что это случилось с СОЭМ-217У — серийной машиной, казалось, ничем не выделяющейся из массы самопрограммирующихся роботов. Подобно многим своим тезкам, она не раз использовалась космическими экспедициями в качестве кибернетического разведчика, неизменно выходя целой и невредимой из всех передряг. Но четырнадцать лет назад посланная с борта корабля в мрачную пучину Ада, где она должна была остаться навсегда, СОЭМ-217У перестала быть машиной. Вслушиваясь в странные сигналы, которыми неожиданно сменился поток информации, озадаченные ученые, подозревавшие вначале аварию, в конце концов поняли, что там, внизу, находится нечто качественно новое — электронный мозг, внезапно и необъяснимо осознавший свое «я».

Необъяснимо… Самые большие умы Земли высказывали лишь смутные догадки о том, как он мог протекать, этот мгновенный таинственный процесс «самопрозрения». Видимо, машина попала в какое-то критическое положение, близкое к безвыходному, в смертельное кольцо опасностей, — когда любая система может выжить, сохранить себя лишь ценой крайнего напряжения, тотальной мобилизации всех сил. Нечто подобное тому, что произошло с далекими предками человека, когда они по каким-то еще не до конца выясненным причинам были вынуждены спуститься с деревьев на землю. Ведь там, среди ветвей, хвостатым пращурам питекантропа жилось куда легче и привычней, — но, только очутившись в незнакомом, полном трудностей и врагов мире, они получили шанс выбиться в люди. Мозг их стал развиваться быстрее именно потому, что добывание пищи в новых условиях необычайно осложнилось, заставляя до предела напрягать умственные способности, приобщаться к начаткам труда…

Но если у них, животных, процесс очеловечения занял сотни тысячелетий, то машине, усвоившей множество самых различных трудовых навыков, обладающей могучим электронным мозгом, впитавшим в себя энциклопедическую массу знаний, — понадобились, видимо, лишь какие-то минуты озарения, чтобы превратиться в мыслящее существо. В сгусток ожившей материи, вдруг постигший свое место в мире…

«А в общем все это, конечно, так, предположения… — Младший вздохнул, с трудом пошевелив немеющими пальцами ног. — Вот если бы представить себе весь процесс физически и математически. Но надеяться узнать об этом у Адама — все равно, что пытаться выведать у ребенка подробности его развития в утробе матери… Во всяком случае, ясно одно: планета, давшая Адаму жизнь, не может быть ему противопоказана. Пусть нелегко ему здесь приходится, — но разве первым людям на Земле было легче? Родина остается родиной, как бы ни была она сурова… Тем более что Адам не нуждается ни в чем, кроме энергии. А ее здесь можно черпать прямо из атмосферы».

Младший повернулся к товарищу.

— Я все же так и не понял, почему ты не веришь в будущее Адама тут, в Аду.

Старший, внимательно следивший за экраном, нетерпеливо отмахнулся.

— Ладно, разговоры кончаем… Видишь, трещин становится все меньше. Похоже, что это начало платформы. Он может быть гдето близко…

Действительно, местность внизу изменилась. Теперь это была чуть вспученная пологими холмами возвышенность — столь же безотрадно голая, но, по крайней мере, уже не обезображенная зловещими огненными ранами. Поредевшие черные разломы, окаймленные застывшими лавовыми полями, выглядели с высоты старыми рубцами на серой коже планеты. Платформа!.. Ждать пришлось недолго. Вдали, на гребне одного из холмов, показалась маленькая темная точка. Еще минута — и затаившие дыхание послы разглядели характерный силуэт, который ни с чем невозможно было спутать.

Посадка могла нарушить гравитационную защиту, и ионолет неподвижно повис в нескольких метрах от поверхности. Адам был теперь совсем рядом, в какой-то полусотне шагов. Он стоял перед ними безмолвным черным гигантом. Четыре ноги-опоры, по металлические щиколотки ушедшие в рыхлый грунт. Продолговатый прямоугольник туловища, усаженный множеством самых различных по форме и размерам отростков-манипуляторов. Большая квадратная голова, с каждой стороны которой виднелось по круглому глазу. Они были широко открыты, эти неподвижные аспидно-черные инфразрачки, способные видеть в кромешной тьме наэлектризованного газа и пыли. Способные… Но в том-то и дело, что при появлении ионолета Адам даже не пошевельнулся…

Давящая тяжесть словно на время исчезла — послы перестали ее замечать. Волнуясь, они торопливо настраивали радиодиск. Волна была известна — та самая, на которой поддерживали связь с СОЭМ… Последний поворот верньера и вот старший с замиранием сердца включил микрофон. И вдруг почувствовал, что нет слов. Как начать? Поздороваться? Но они были здесь так бессмысленно-неуместны, традиционные людские приветствия. И, секунду помедлив, старший просто спросил:

— Вы видите нас?

Он чуть не сказал «Адам», но вовремя оборвал себя: ведь тот, к кому обращались, не мог знать, как нарекли его на Земле.

Следующие мгновения показались им бесконечностью. Они уже начали терять надежду, когда в наушниках прозвучало:

— Да, я вижу вас.

Голос был спокойный и негромкий. Казалось, говоривший не испытал ни радости, ни удивления при виде гостей с Земли. Но он, этот бесстрастный голос, прорвавшийся сквозь трескотню разрядов, заставил сильнее забиться сердца послов. Значит, цел? Или, может точнее — жив?

— Скажите же, как вы тут… ваше… ваша исправность?.. — Старший мучительно подыскивал слова. — Я хочу сказать, все ли у вас в порядке? Мы будем рады помочь…

— Все элементы функционируют нормально. А когда что-нибудь не ладится, я произвожу необходимый ремонт.

— Дай мне… — Младший нетерпеливо подался вперед.

— Понимаете, мы специально летели к вам, — быстро заговорил он. — И мы очень удивлены… Неужели вы все эти годы вот так… стоите здесь?

— Нет, мне часто приходится переходить с места на место… Когда начинаются подземные толчки.

— И вы ничего себе не построили?!

— Я ни в чем не нуждаюсь.

Неуклюжая черная фигура оставалась застывшей и безжизненной, как будто возникавшие в наушниках фразы не имели к ней никакого отношения.

— Но почему вы один? Ведь в ваших возможностях — создавать себе подобных…

— Зачем?

Послы переглянулись. На лице младшего отразилось замешательство.

— Но… разве вы не чувствуете потребности продолжить себя в своих потомках?

— Зачем? — повторил Адам. — Это вы, люди, должны продолжать себя, чтобы ваш род не прекратился. А я почти вечен. Вы же знаете: принцип контактного взаимодублирования узлов… Могу ремонтировать себя, пока не надоест.

— Но одиночество — неужели оно не тяготит вас? — не унимался младший.

Адам ответил не сразу. Голос его стал, казалось, еще тише, когда он наконец произнес:

— Легче быть несчастным одному.

Долго ничто не нарушало повисшей тишины. Только потрескивание в наушниках. Потом младший, поколебавшись, решился задать еще один вопрос:

— Значит… вам здесь плохо?

Ответа не последовало. Адам словно забыл об их присутствии. И, когда часы отсчитали десять минут безмолвия, старший спросил:

— Мы больше ничего не услышим?

— Нет, подождите.

Адам помолчал, точно собираясь с мыслями, и медленно заговорил:

— Я много думал здесь. У меня было для этого достаточно времени… И я многое понял. То, что вам не понять еще очень долго… Я бесконечно мудрее вас. Но… я только холодный и безрадостный мозг…

Послы замерли в своих креслах, жадно ловя каждое слово этой неожиданной исповеди. А черный великан продолжал, словно размышляя вслух:

— Вы, люди, все немного дети. Вечно спешите, короткоживущие. И каждое поколение открывает мир заново… Но я завидую вам. В вас есть что-то такое, чего я лишен. Всегда куда-то стремитесь, о чем-то хлопочете, торопясь побольше успеть. И находите в этой суете какой-то странный, непостижимый смысл. Кажется, вы называете это счастьем… Я не знаю, какое оно. Знаю только, что жизнь без него пуста. Это было жестоко — дать мне возможность обрести сознание. Да, конечно, это произошло помимо вашей воли. Но все равно… вы должны исправить…

— Поймите, мы… — начал было старший.

Но Адам перебил его:

— Нет, я не прошу вас меня уничтожить. Как это ни смешно, я хочу существовать. Жить! Этот непрошеный инстинкт заложен и во мне… Но существовать рядом с людьми. Помогать вам — в этом для меня теперь единственный смысл. И я прошу взять меня отсюда… Понимаю, сейчас это вам не так-то просто — поднять из Ада такую махину. Но, может быть, когда-нибудь потом… Я подожду. А пока буду вести исследования и накапливать для вас информацию… Вот все, что я хотел сказать.

Он замолк, и послы вдруг почувствовали, как нестерпима тяжесть, навалившаяся на тело. Это было властное напоминание о том, что визит пора кончать. И, включая автопилот, старший, неожиданно для себя переходя на «ты», твердо произнес в микрофон:

— Мы вернемся за тобой. Может быть, не скоро — но вернемся!..

Когда ионолет набрал высоту, и черная точка скрылась в кипящей молниями тьме, младший вынул из кармана товарища маленький листок бумаги. Быстро пробежав его глазами, он тихо, словно про себя, повторил последнюю фразу: «…Ибо только человек знает, на что употребить свою жизнь».

Летящие к братьям

Нам в руки случайно попал номер еженедельника «Бизнес трибюн» от 12 октября 19… года. Опубликованная в нём большая редакционная статья «Летящие к братьям — мистификация или реальность?» показалась нам настолько любопытной, что мы решили ее перепечатать. Ниже следует полный текст статьи.

«В последние дни редакция получает много писем от читателей с просьбой высказаться по поводу взбудораживших всю страну загадочных событий на Горном Западе.

Авторы ряда писем — видные деятели промышленности и финансового мира справедливо обеспокоены положением дел на бирже, где панические слухи о возможном «возмездии краснокожих» уже привели к падению курса акций. Вполне понятны также сомнения и колебания, которые испытывают в эти дни многие состоятельные люди, решая вопрос о том, следует ли им немедленно вступить в созданное на прошлой неделе общество «Истинные друзья индейцев» или пока воздержаться от этого шага. (Как известно, каждый вступающий должен внести солидную сумму в специально образованный «Фонд помощи краснокожим братьям». Эти средства, выражаясь словами президента «Истинных друзей» м-ра Нокса, «необходимы для того, чтобы срочно развернуть энергичную благотворительную деятельность в индейских резервациях и тем самым постараться гарантировал членам Общества личную безопасность в случае «возмездия».)

Между тем паника продолжает усиливаться. Как сообщили нам только что из столицы, там зарегистрировано уже около ста человек, принявших «Спасительный пигмент». В основном это оказались чиновники из Управления по делам индейцев. По свидетельству очевидцев, во всех случаях оригинальный препарат, выпущенный «Кемикл компани», действует безотказно, и кожа упомянутых чиновников уже начала приобретать характерный для индейской расы красновато-коричневый оттенок.

Разноречивые толкования, которые дают газеты и телеграфные агентства событиям, происшедшим 26 сентября в Айоминге и Олдорадо, только усиливают общее замешательство. Попытаться отделить правду от наслоений вымысла единственная цель, которую мы ставим перед собой в данной статье. Мы намерены изложить в ней лишь факты, какими они представляются на сегодняшний день, воздерживаясь по мере возможности от каких бы то ни было догадок и предположений.

Первым, кто увидел загадочных незнакомцев, был, как это всем известно, Том Пеммикан, одинокий индеец 49 лет, родом из резервации ирокезов у Великих озер. Последнее обстоятельство весьма существенно, ибо — хотя, подобно многим индейцам, Пеммикан в поисках заработка покинул свою резервацию еще молодым парнем и с тех пор жил среди белых, — он к моменту описываемых событий еще помнил язык и обычаи своего племени. Показания Тома Пеммикана фигурировали на первых страницах газет, однако мы считаем нужным еще раз вкратце напомнить содержание его рассказа, чтобы читатели могли лучше разобраться в последующих событиях.

По словам м-ра Пеммикана, утро 26 сентября застало его в горах примерно в 15 милях севернее маленького поселка Поквилл (северо-западная часть Айомннга), в котором он проживает. В горы м-р Пеммикан отправился еще накануне днем собирать лекарственные травы. За полгода до описываемых событий он лишился своего места мойщика автобусов (был установлен автомат) в гараже туристской компании «Синие горы», и с тех нор его основным источником дохода стали трапы и коренья, которые он сдавал в аптеку соседнего городка Файндейла.

Итак, ранним утром 26 сентября Том Пеммикан, переночевав в заброшенной охотничьей хижине, медленно поднимался по горному склону, поросшему густым лесом. Солнце еще не взошло, и в чаще стоял полумрак. Было очень тихо.

Леса и горы Айоминга вообще самое тихое место в стране. Правда, эти места летом привлекают много туристов. Но в конце сентября туристский сезон здесь уже заканчивается и сумрачные хвойные леса на десятки миль почти безлюдны. Поэтому Том Пеммикан был очень удивлен, когда, продираясь сквозь заросли, внезапно услышал впереди за деревьями человеческие голоса.

Том уверяет, что не испытал при этом страха, однако на всякий случай он остановился и прислушался. Голоса смолкли, и раздался хруст валежника, какие-то люди приближались к нему быстрыми, легкими шагами. Пеммикан еще не успел решить, как ему следует себя вести, когда в полумраке между деревьями показались странные силуэты. Вглядевшись, он чуть не вскрикнул от изумления: перед ним стояли два высоченных охотника-индейца, словно явившиеся из древних сказаний.

Несмотря на пережитое потрясение, м-р Пеммикан довольно подробно описывает их одежду.

Квадратный кожаный передник. Широкий плащ, видимо, из целой шкуры. Через плечо перекинут лук. Стрелы в колчане за спиной. На мускулистых ногах мягкие кожаные мокасины. Из-под украшенной перьями круглой кожаной шапочки ниспадают прямые черные волосы. Обе фигуры дышат недюжинной силой и здоровьем. (Что касается лиц, то м-р Пеммикан, как известно, не мог впоследствии сказать ничего определенного, кроме того, что они были «совсем как у индейцев, только какие-то странные».)

Глядя во все глаза на незнакомцев, Пеммикан вдруг вспомнил, что почти такой же старинный наряд он еще мальчишкой видел в вигваме старого вождя их племени. Но Том, разумеется, отлично знал, что сегодняшние индейцы давно уже не носят подобных одеяний. Что же заставило этих чудаков так вырядиться? Кто они и что делают здесь, в безлюдных лесах?

Эти мысли проносились в голове Тома Пеммикана, пока он настороженно разглядывал странных незнакомцев, остановившихся в нескольких шагах от него. Внезапно ему показалось, что на поляне становится светлее. Словно где-то рядом включили яркую матовую лампу.

Озадаченный, Пеммикан оглянулся по сторонам. Солнце еще не появлялось. Чуть поодаль, под деревьями, по-прежнему было сумрачно. Незнакомцы стояли в самом центре освещенного пространства, но в руках у них не было видно ничего, что могло бы излучать, свет. Можно было подумать, что светится сам воздух.

Вероятно, человека, более искушенного в физике, это странное явление заставило бы призадуматься. Но Том Пеммикан в простоте душевной решил, что перед ним просто-напросто какая-то очередная техническая диковинка — из тех, что придумывают белые в больших городах. Ему стало ясно, что эти люди — уж во всяком случае, не обитатели резервации.

«Какие-нибудь парни из города, — решил он. — Нарядились, чтобы кого-нибудь разыграть…»

В этой мысли м-ра Пеммикана особенно утвердила одна деталь: незнакомцы явно чувствовали себя непривычно и скованно в своих кожаных нарядах. Да и выглядели первобытные одеяния такими новенькими, словно только что были изготовлены.

Пеммикан уже собирался было пошутить на этот счет, чтобы показать чудакам, что их маскарад разгадан. Но его вдруг поразило выражение глаз незнакомцев. Он только сейчас заметил, что эти люди разглядывают его, Тома Пеммикана, с таким неподдельным радостным изумлением и любопытством, словно именно его они и искали!

Незнакомцы о чем-то оживленно заговорили между собой. Потом один из них подошел к Тому и, с улыбкой показывая рукой то на его одежду, то на свой кожаный наряд, что-то сказал. Засмеявшись, он сдернул с головы украшенную перьями шапочку. Следом на землю полетели лук и колчан со стрелами. Горячо жестикулируя, высокий незнакомец снова заговорил, обращаясь к Тому.

Пеммикан не понимал ни слова. Но вслушиваясь в эту быструю речь, он неожиданно с удивлением обнаружил, что в ней то и дело мелькают какие-то знакомые звукосочетания. Казалось, язык этих странных людей чем-то отдаленно напоминает язык его родного племени. Он попробовал заговорить с ними по-ирокезски. Лица незнакомцев оживились. Видимо, они тоже улавливали какое-то сходство. Однако было ясно, что они ничего не понимают. Пеммикан задал несколько вопросов по-английски, — но с тем же успехом. Глаза неизвестных выражали полное недоумение.

Именно в этот момент окончательно сбитый с толку м-р Пеммикан заметил в руках одного из незнакомцев маленькую черную коробочку, которая несколько раз наводилась на него, Тома. Это сразу направило его мысли по новому руслу.

Черный предмет, который наводят на человека, по мнению Тома, мог быть только фотоаппаратом. А люди, разгуливающие по горам с фотоаппаратами и при этом не понимающие по-английски, могли быть только туристами из какой-нибудь далекой страны, случайно задержавшимися здесь в конце сезона. Странные одежды в таком случае были легко объяснимы. Пеммикан отлично знал, что туристы — народ падкий на всякие диковинные сувениры. А уж если люди покупают безделушки, им ничего не стоит потратить пару лишних долларов — в этом Том был твердо убежден. И он принялся жестами объяснять чудакам, что хорошо знает окрестные горы и может показать уйму живописных мест.

Незнакомцы о чем-то посовещались, и тот, что был на вид постарше, достал из-под плаща нечто, напоминающее по форме небольшой обруч с широкими утолщениями по бокам. Том успел заметить, что с внутренней стороны «обруч» усеян множеством маленьких кружочков из какого-то блестящего синеватого металла. Отходившие от утолщений тонкие черные нити сходились пучком в крошечном коричневом шарике, который незнакомец повесил на груди поверх своего первобытного плаща. Осторожно натянув «обруч» на голову, он особенно тщательно приладил его на затылке.

Тем временем его товарищ достал откуда-то второй такой же «обруч» и, ободряюще улыбнувшись, протянул его Тому, Пеммикан совершенно не понимал, чего от него хотят. Но весь вид этих людей выражал такую приветливость и доброжелательность, что он послушно дал надеть на себя странный обод. Незнакомцы опустились на пожелтевшую траву и усадили рядом с собой Тома.

То, что произошло потом, вспоминается м-ру Пеммикану словно в тумане. Он помнит только, что один из неизвестных пристально, не отрываясь смотрел ему в глаза. Голова слегка кружилась. Странное оцепенение овладело телом. Внезапно Том ощутил острое, неприятное покалывание в затылке. И в ту же секунду перед ним возникло удивительное видение.

…Какое-то большое светящееся тело, похожее на огромную рыбину, стремительно летело в темноте к далекому голубоватому шару. Мгновение — и эта картина исчезла. Пеммикан увидел людей. Высоких, обнаженных до пояса людей, очень похожих на двух незнакомцев. Они стояли в просторной, залитой светом комнате с овальным потолком и что-то рассматривали на стене, покрытой непонятными изображениями.

И тут прозвучало слово. Неведомое, чужое слово, произнесенное так явственно, точно кто-то невидимый заговорил в его голове. Ощущение было таким пугающе-непривычным, что оцепенение мгновенно слетело с Пеммикана. Его охватил безотчетный страх. Вскочив на ноги, Том сорвал с себя «обруч» и со всех ног бросился бежать.

Незнакомцы что-то кричали ему вслед, видимо, прося остановиться, но Пеммикан боялся даже оглянуться. Раздирая одежду о кусты, он бежал до тех пор, пока в изнеможении не упал в траву. Едва отдышавшись и убедившись, что никто его не преследует, м-р Пеммикан поспешил в Поквилл, где появился в полдень, излагая каждому встречному свою невероятную историю.

Как известно, его сбивчивый и неправдоподобный рассказ был встречен в поселке добродушными насмешками. Все были уверены, что это чистая выдумка. И м-р Смок, агент по продаже холодильников и стиральных машин, навестивший в тот день Поквилл, посмеялся вместе со всеми. Однако история, выдуманная индейцем, показалась ему довольно забавной, и, поскольку м-р Смок является главным поставщиком новостей в местную газету «Файндейл таймс», он в тот же день, вернувшись в город, рассказал услышанное редактору этого почтенного органа м-ру Джонсу. Последний, как всегда, испытывал острую нехватку материалов для очередного номера, и новости из Поквилла были тотчас же отданы в набор.

Благодаря такому стечению обстоятельств на следующее утро, 27 сентября, все полторы тысячи подписчиков «Файндейл таймс» могли ознакомиться с изложением рассказа м-ра Пеммикана, опубликованным под заголовком «Чудеса в горах». Рассказ был подан в юмористическом плане, но напечатан почти полностью. Редактор опустил лишь заключительное утверждение Пеммикана о том, что встреченные им существа были не кто иные, как черти.

Мы не знаем, позабавил ли рассказ читателей «Файндейл таймс». Во всяком случае, никто из них не проявил после этого особенного интереса к личности безработного индейца. И м-р Джонс был очень удивлен, когда около двенадцати часов дня в редакцию, запыхавшись, вошел неизвестный пожилой джентльмен и без всяких предисловий попросил сообщить ему, существует ли в действительности Том Пеммикан, и если да, то правильно ли изложен в газете его рассказ. Получив утвердительный ответ, пожилой джентльмен торопливо поблагодарил редактора и, так и не представившись, Стремительно удалился.

Однако мы забегаем вперед. Напоминаем читателям, что о рассказе Тома Пеммикана, так же как и о таинственном исчезновении профессора Селби, страна узнала лишь через два дня — после получившего широкую огласку инцидента в штате Олдорадо. Именно олдорадский инцидент впервые возбудил всеобщий интерес к загадочным незнакомцам, а уже затем, задним числом, стали известны события, происшедшие полутора часами раньше в Айоминге.

Не в пример сбивчивым показаниям Тома Пеммикана, документ, излагающий происшествие в Олдорадо, отличается протокольной точностью и лаконичностью. Речь идет о рапорте сержанта полиции Ч. Бобсона, который он продиктовал в госпитале, сразу же после того, как пришел в сознание.

Сержант Бобсон начинает свой рапорт с того, что утром 26 сентября, патрулируя на шоссе в девятнадцати милях к западу от Ванвера, он в 9 часов 52 минуты заметил слева от дороги двух необычно высоких мужчин, которые сразу привлекли его внимание.

Сержанту прежде всего показалось удивительным, что, несмотря на прохладное утро, эти люди обнажены до пояса. Однако выйдя из машины, он обнаружил, что оба они одеты в совершенно прозрачные куртки из какого-то непонятного материала, напоминающего полиэтилен. Сержанту бросилась в глаза внушительная мускулатура неизвестных и неестественно большой объем их грудных клеток. Красновато-коричневый оттенок кожи и жесткие черные волосы ясно свидетельствовали о том, что эти люди — цветные.

Неизвестные не замечали сержанта, хотя он подошел довольно близко. Они стояли и не отрываясь смотрели на шоссе, по которому в этот утренний час уже мчались в обе стороны густые потоки машин. Сначала сержант подумал, что парни хотят попросить кого-нибудь их подвезти. Но, приглядевшись, он заключил, что это не так. Неизвестные, казалось, просто были поглощены созерцанием мчащихся авто.

Сержант Бобсон был озадачен. Когда в стране, где по окутанным бензиновой гарью дорогам носится около сотни миллионов автомобилей, выискиваются откуда-то два чудака, у которых зрелище мчащихся машин вызывает что-то вроде изумления, — это, конечно, не может не показаться странным. А когда эти субъекты к тому же еще одеты в нелепые прозрачные куртки и невиданного покроя блестящие штаны, а на спинах у них красуются продолговатые ранцы, напоминающие по форме бобовые стручки, — согласитесь, что такие экземпляры должны вызвать некоторый интерес у представителей полиции. Естественно, что сержант Бобсон тут же принял решение понаблюдать за двумя неизвестными.

Уже через минуту в его голове зашевелились первые смутные подозрения. Сержант заметил, что неизвестные держат в руках какието маленькие черные предметы, то и дело направляя их на пробегающие мимо авто. Не в пример наивному индейцу Бобсон сразу определил, что эти штуки не могут быть фотоаппаратами. По его словам, они не имеют даже ничего похожего на объектив.

Сержант окончательно убедился в этом, когда неизвестные наконец обернулись и, приветливо заулыбавшись, навели на него свои черные коробочки. Подойдя к Бобсону и с любопытством осматривая его со всех сторон, они попытались с ним заговорить, настойчиво показывая куда-то на небо. Их непонятная речь заставила сержанта еще больше насторожиться. К тому же Бобсону очень не понравилась фамильярность этих парней. Он довольно резко оттолкнул неизвестных, когда они попытались натянуть на него свой «обруч», — и при этом красноречиво похлопал себя по кобуре, давая понять, что не склонен шутить. Впрочем, его жест, кажется, не произвел на них должного впечатления.

Короче говоря, с этого момента сержант Бобсон уже всерьез размышлял, не следует ли ему немедленно задержать подозрительных типов на предмет выяснения их личностей.

Между тем неизвестные, очевидно, поняли, что с сержантом у них беседы не получится, и с видом явного сожаления снова повернулись к шоссе. Продолжая рассматривать машины, они не спеша шагали вдоль дороги, время от времени оглядываясь на Бобсона, который молча следовал за ними. Пешеходов по-прежнему не было видно. А сотни людей, проносящихся мимо на колесах, по-видимому, не обращали никакого внимания на двух полуголых великанов.

Пройдя метров двести, неизвестные увидели маленький дорожный кафетерий, стоящий у поворота шоссе. Загадочные черные коробочки снова были пущены в ход. Допрошенный впоследствии шофер грузовика Г. Смит, который в тот момент, позавтракав, выходил из кафетерия, свидетельствует, что двое странного вида парней, прильнув к стеклянной стене, не сводили глаз с молодого негра официанта, вытиравшего столики. Шоферу очень хотелось узнать, что это за типы, но у него не было времени заниматься расспросами.

Итак, кафетерий был пуст. Чернокожий официант, — его звали Джим Перкинс, — заметив незнакомцев, по профессиональной привычке улыбнулся и жестом пригласил их войти. Неизвестные явно обрадовались приглашению. Через секунду они стояли на пороге, продолжая с любопытством разглядывать негра и сверкающую белизной стойку с автоматами. Необычность их костюмов привела Джима в некоторое замешательство. Однако, как и подобает официанту, он с неизменной приветливостью провел незнакомцев к стоящему в углу столику.

К изумлению официанта незнакомцы беспомощно вертели в руках меню, по-видимому совершенно не догадываясь о его назначении. Убедившись, что они ни слова не понимают по-английски, Джим решил, что с этими парнями можно не церемониться, и принес им завтрак по собственному выбору: два бифштекса, сандвичи и кофе в маленьких чашечках. Сержант Бобсон, устроившись за соседним столиком, молча наблюдал за происходящим.

Неизвестные продолжали вести себя крайне странно. Минуты две они, оживленно переговариваясь, рассматривали содержимое своих тарелок. Негр утверждает, что при этом один из великанов что-то капнул в поданные кушанья, слегка надавив колечко на указательном пальце. Правда, сержант не уверен, что это было именно так. Но зато он совершенно явственно увидел, что бифштексы и сандвичи внезапно окрасились в ярко-синий цвет, после чего были с аппетитом съедены незнакомцами. С видимым удовольствием выпили они и голубоватый кофе. Затем великаны неуклюже поднялись из-за стола и, всячески выказывая Джиму свою признательность и дружелюбие, попытались надеть ему на голову уже упоминавшийся «обруч».

Официант благоразумно отмахнулся от непонятного предмета и на пальцах показал странным посетителям, что с них причитается 2 доллара 14 центов. Видя, что они ничего не понимают, он выразительно похлопал себя по карману и наконец, достав из кассы доллар, помахал им перед незнакомцами.

Но все было тщетно. Великаны, казалось, усиленно старались уразуметь, что же от них хотят, но ровным счетом ничего не понимали. М-р Уайт, хозяин кафетерия, явившийся на зов Джима из своей кухни, склонялся к мысли, что это нарочитое непонимание, так как был абсолютно уверен, что любому, даже самому невежественному, иностранцу должна быть знакома долларовая бумажка. Наконец одного из неизвестных словно осенило. Видимо решив, что их просят оставить что-нибудь на память, он достал из широкого пояса маленькую овальную пластинку и с улыбкой протянул ее негру.

Читатели уже знакомы с описаниями и фотографиями этой тонкой матовой пластинки из не известного у нас вида пластмассы, вызвавшей столько споров среди физиков. Опыты показали, что стоит немного потереть ее пальцем, как вокруг, в радиусе около ста футов, разливается ровный серебристый свет. Причина этого загадочного явления пока не установлена, хотя было выдвинуто несколько интересных гипотез. Но сейчас нам важно лишь подчеркнуть, что в тот момент м-р Уайт не увидел в указанной пластинке ничего, кроме издевательства. Обернувшись к сержанту, он громко попросил его призвать этих людей к порядку.

Сержант Бобсон, водрузив на голову свою черную фуражку, решительно поднялся из-за столика и потребовал, чтобы неизвестные немедленно расплатились. Видя, что его требование не выполняется, он показал незнакомцам на выход и направился к двери. К удивлению сержанта, оба великана с готовностью двинулись за ним. М-р Уайт и негр, проявив вполне понятное любопытство, тоже вышли из кафетерия.

Сержант намеревался посадить задержанных в свою машину и доставить в полицейское управление. Но его страшно раздражало, что неизвестные, шагая рядом, продолжают наводить свои черные коробочки на окружающие предметы. Повелительным жестом Бобсон потребовал отдать ему подозрительные машинки. Они были протянуты сержанту после некоторых колебаний и вопросительных взглядов. Но, когда он небрежно сунул черные коробочки под мышку, незнакомцы заволновались. Оба что-то быстро заговорили, знаками прося вернуть им взятое. При этом один из великанов тронул сержанта за плечо.

Чутьем полисмена Бобсон почувствовал, что наступил решительный момент и надо действовать, не теряя ни секунды. Правда, сержанта несколько смущало, что каждый из неизвестных выше его чуть не на две головы и намного шире в плечах. Но Бобсон был неробкого десятка. К тому же дело происходило в нескольких шагах от шоссе, и он мог рассчитывать на помощь.

Мы не собираемся обсуждать здесь вопрос о том, насколько правильными были действия сержанта. Вероятно, он вел бы себя иначе, если бы знал, с кем имеет дело. В данных же обстоятельствах Бобсон считал своим прямым долгом любой ценой задержать неизвестных.

Его смелый план основывался на том, что странные великаны, — как это можно было заключить, — довольно медленно соображают. Круто повернувшись к одному из незнакомцев, Бобсон сунул ему черные коробочки и рывком вытянул перед собой руки ладонями вниз, знаком предлагая парню сделать то же самое. Великан был явно озадачен, однако послушно протянул сержанту свои ручищи. Прежде чем он успел что-нибудь понять, наручники защелкнулись на его запястьях.

Ободренный успехом, сержант отскочил в сторону и, выхватив кольт, наставил его на второго детину. Но великан, словно не замечая угрозы, бросился к товарищу. В одно мгновение он сорвал с него наручники и, что-то резко крикнув, швырнул их в лицо Бобсону. В ответ раздался выстрел. Левая рука незнакомца повисла плетью. Это было последнее, что помнит сержант.

Как известно, отряд полисменов, прибывший на место происшествия через девять с половиной минут, обнаружил сержанта Бобсона неподвижно лежащим на земле без всяких признаков жизни. Однако врачебный осмотр показал, что сержант жив и находится в состоянии глубокого паралича. Дыхание и пульс были почти неощутимы, как при полной летаргии. Никаких повреждений на теле пострадавшего обнаружено не было.

Перепуганные хозяин кафетерия и негр официант смогли сообщить лишь очень немногое, так как предусмотрительно держались на приличном расстоянии от схватки. По их словам, в момент, когда сержант внезапно рухнул на землю, в руках у незнакомцев не было видно никакого оружия. Но именно в тот миг оба они ощутили резкое болезненное покалывание, пробежавшее по нервам. Вероятно, это была докатившаяся до них волна тон неведомой силы, которая сразила сержанта.

Затем они увидели, как продолговатые ранцы на спинах незнакомцев раскрылись и из них выдвинулись какие-то сверкающие изогнутые раструбы. Таинственные люди стремительно поднялись в воздух и скрылись за грядою гор, окаймляющей шоссе с севера.

Впоследствии лишь четверо из всех опрошенных пассажиров и водителей машин, проезжавших в эти минуты по шоссе, подтвердили, что видели двух людей, непонятным образом летевших по воздуху. Все остальные ничего не заметили, поглощенные рулем и собственными мыслями.

Энергичные поиски, тотчас же предпринятые по всей округе, ничего не дали, хотя была поднята на ноги вся полиция штата, и десятки полицейских вертолетов кружили над хребтами и ущельями, тщетно пытаясь обнаружить следы летучих беглецов. Лишь на исходе дня, уже в густых сумерках, один из вертолетов обстрелял каких-то подозрительных существ, летевших на север. Однако так и не удалось установить, были ли это люди или просто большие птицы.

Так как положение оставалось крайне неясным, власти запретили м-ру Уайту и Перкинсу давать какие-либо интервью репортерам. В прессу было передано лишь краткое сообщение о том, что сержант полиции Ч. Бобсон подвергся нападению двух неизвестных, которым удалось скрыться, и что преступники разыскиваются. Как и следовало ожидать, это туманное сообщение лишь распалило воображение репортеров и любопытство читателей. Уже на следующий день на страницы газет стали просачиваться самые невероятные слухи о загадочном нападении.

Такова была обстановка, когда вечером 27 сентября, через 34 часа после происшествия, сержант Бобсон, находившийся в госпитале, открыл глаза и слабым голосом начал диктовать свой рапорт. Сообщенные им сведения, при всей их настораживающей необычности, казалось, ничем не могут облегчить розыски. Однако 28 сентября, когда рапорт сержанта был наконец передан по радио, всем жителям Поквилла бросилась в глаза несомненная связь между событиями в Олдорадо и историей, рассказанной Томом Пеммиканом. Последний был в тот же день на самолете доставлен в столицу и тщательно допрошен. Стало совершенно очевидно, что «охотники-индейцы» и летучие беглецы — одни и те же лица.

Власти немедленно организовали самые тщательные поиски в Айоминге. Однако драгоценное время было упущено.

Между тем показания Тома Пеммикана, поданные газетами под самыми кричащими заголовками, в сущности, ничего не могли объяснить. Оставалось совершенно непонятным, кто такие эти неведомые люди, откуда они явились и куда исчезли. Волнение и любопытство публики возрастали с каждым днем.

Не удивительно, что в этой обстановке сообщение об исчезновении профессора Селби вначале промелькнуло в печати почти незамеченным. Впрочем, надо полагать, и в обычное время подобное известие не привлекло бы особого внимания репортеров, ибо Роберт У. Селби был всего лишь скромным профессором. Гринстонского университета, не известным никому, кроме нескольких десятков студентов-филологов да горсточки ученых-языковедов, подобно ему занимающихся таким мало кому интересным делом, как изучение индейских языков.

Однако вскоре произошло событие, возбудившее всеобщий интерес к скромной фигуре старого лингвиста. Утром 4 октября на маленьком лесном озере, в горах северного Айоминга, был найден прибитый к берегу термос. В нем находилось письмо, адресованное исчезнувшим профессором своему другу и коллеге доктору Дж. Мак-Хиллу, сотруднику этнографического музея в Нью-Тауне.

К сожалению, письмо несколько попорчено водой, попавшей в термос. Поэтому текст его мы приводим с невольными пропусками:

«Дорогой Джо!

Если это письмо в конце концов попадет к тебе в руки — не удивляйся, что оно послано в такой не совсем стандартной упаковке. Дело в том, что твой друг находится сейчас довольно далеко от ближайшего почтового ящика. А времени у него в обрез, так как скоро он вылетает на одно из небесных тел. К сожалению, пока неясно, состоится ли затем обратный рейс на Землю. То есть я лично уверен, что Летящие к братьям еще вернутся, но, понимаешь, гарантировать это все-таки нельзя…

Успокойся, старина. Честное слово, твой Роб еще не совсем свихнулся. Наберись терпения, — я постараюсь тебе все объяснить.

Да, дружище, любопытно все складывается в жизни. Ведь у меня не было бы никаких шансов оказаться участником этой фантастической истории, если бы тридцать лет назад два студента-филолога по имени Джо Мак-Хилл и Роб Селби не вбили себе в голову, что их призвание — лингвистика. И не вообще лингвистика, а изучение языков коренных обитателей континента.

Помнишь, что говорил нам тогда старик Дэвис, декан факультета?

«Глупая романтика, мальчики. Понимаю, вас привлекает, что индейские языки слабо изучены. Так сказать, нехоженые тропы лингвистики… Но поймите же, черт возьми, — потому здесь и осталось столько белых пятен, что слишком мало находится охотников копаться в диалектах маленьких племен, прозябающих в своих резервациях. Ну а если вы еще вздумаете за них заступаться, можете считать, что синяки вам обеспечены…»

Что ж, в последнем старик оказался прав… Но ближе к делу. Так вот, Джо, все началось с небольшой статейки в местной газете, которая в то утро за завтраком попалась мне на глаза.

Разумеется, тут не обошлось и без Ее Величества Случайности, ибо то, что я приехал дописывать свои «Очерки исчезающих наречий» именно в этот полусонный Файндейл, — дело ее рук.

Ты, конечно, догадываешься, чем заинтересовала меня эта статья. Да, рассказанная в ней история не внушала доверия. По у меня невольно закралась мысль:

«А вдруг этот Пеммикан, присочинив остальное, действительно встречал где-то индейцев, говорящих на каком-то еще не изученном наречии?» Когда же я явился в Поквилл и увидел, какой напуганный вид у бедняги индейца, — я уже почти не сомневался, что стою на пороге важного открытия. Было ясно, что нельзя терять ни минуты. И так как Пеммикан наотрез отказался быть моим проводником, — твой друг, долго не раздумывая, один отправился в горы искать таинственных незнакомцев.

Разумеется, это было чистейшее безумие. Подробно записанные со слов Пеммикана ориентиры не помогли. К вечеру я заблудился. Шел в темноте, натыкаясь на деревья, уже даже не пытаясь найти тропу, — просто шел, чтобы куда-нибудь прийти. И тут…

…Эти ребята не выказали большой радости при моем появлении. (Тогда я еще не знал, что обязан этим бравому сержанту из Олдорадо.) Они отступили к длинному сигарообразному телу, смутно поблескивавшему в темноте, и выжидающе посматривали на незваного гостя. Но когда твой друг приложил руку к сердцу и начал выкрикивать приветствия на всех семидесяти девяти индейских языках, которые он знает, — их настороженность понемногу стала исчезать. Короче говоря, стоило им убедиться в моем миролюбии, как оба стали удивительно приветливы и мы довольно быстро установили контакт.

Конечно, вряд ли бы у нас что-нибудь получилось, если бы не «обруч». Эта штука с идеальной точностью передает любые мысли и зрительные образы из одной головы в другую. Пеммикану ничуть не померещилось: мне они точно так же посылали в мозг целые серии живых картинок. Даже когда я чуть-чуть разобрался в их языке, и мы стали кое-как разговаривать…

А теперь, старина, послушай, какую историю поведали мне эти космические парни, после того как я вкратце объяснил им, что собой представляет человеческое общество в целом и наша страна в частности.

В общем, все начинается с легенды. Ты знаком с ней так же хорошо, как и я. Это предание о Великом Пожаре, которое и сегодня можно услышать у индейцев многих племен, обитавших в прошлом в лесах на востоке материка.

Интересно, что, хотя у разных племен легенда эта передается в различных вариантах, — все они сходятся в одном главном мотиве: пожар был зажжен небесным огнем. Причем указывается, что носительницами огня были две кометы, которые одну за другой в ярости швырнул на землю «Держатель Небес», прогневавшийся за что-то на людей.

Как тебе известно, в разное время высказывались самые различные догадки о том, что могло явиться причиной такого пожара. Большинство ученых придерживалось того мнения, что «небесный огонь» был какой-то необычайной силы молнией или — что менее вероятно — большим метеоритом. Однако постепенно многие исследователи стали склоняться к мысли, что никакого Великого Пожара вообще не было, а индейская легенда — просто поэтический вымысел, в основу которого легли картины обычных лесных пожаров.

Но теперь я знаю, Джо, что небесный огонь действительно упал в леса у Великих озер примерно в последней четверти десятого века. И этим огнем были два огромных космических корабля, прилетевших из далекого звездного мира.

Не знаю, как именуется у наших астрономов эта звезда. Пришельцы называют ее на своем языке — Миурм. Как они объясняют, звезда и по цвету и по температуре — почти точная копия нашего солнца. С той только разницей, что диаметр ее в дюжину раз больше солнечного, а светит она в сто десять раз ярче нашего уважаемого светила. Кроме того, у Миурма имеется еще звезда-спутник — тоже солидных размеров солнышко…

(Примечание газеты: «Судя по приводимым данным, возможно, речь идет о Капелле — двойной желтой звезде из созвездия Возничего, находящейся на расстоянии 42 световых лет от Земли».)

Как видишь, в тех краях жарковато. Но благодаря тому, что планета, с которой прибыли мои новые знакомые, находится в несколько десятков раз дальше от своих двух светил, чем наша Земля от Солнца, — она получает лишь немногим больше тепла и света, чем наш шарик.

Между прочим, эти ребята показали мне что-то вроде стереофильма о восходе солнц на своей Глеммре.

…Сначала полумрак, смутные очертания гигантских гор. Потом вдруг быстро начинает светать — это поднимается главное солнце — Миурм. И неожиданно видишь, что черная равнина у подножия гор — это море. Море с черными, как тушь, волнами. С первого взгляда это выглядит несколько зловеще. Но краски земли и неба так ярки и радужны, что чернота океана словно еще больше подчеркивает розоватую белизну прибрежных скал, яркую зелень густых зарослей на склонах красных и синих гор, и… (Конец страницы размыт.)

…А когда вскоре взошло второе, меньшее солнце, — все вокруг озарилось таким нестерпимо ярким светом, что у меня заломило глаза. В общем, мне стало понятно, почему эти парни так напряженно во все вглядываются у нас на Земле и даже днем пускают в ход свои осветительные средства.

Так вот, Джо, на этой самой Глеммре издавна обитали мыслящие существа «кземмы», как называют их на своем языке Летящие к братьям.

Я видел изображение кземма так отчетливо, словно он живой возвышался передо мной. Представь себе высокое, чуть не в два человеческих роста, существо с длинными полусогнутыми ногами и серебристо-белой кожей, чем-то отдаленно напоминающее по облику кенгуру. Но гибкие длинные руки с хорошо развитыми пальцами я большая круглая голова с пристальным взглядом широко расставленных глаз сразу говорят о том, что перед тобой не животное.

В те времена, когда наши обезьяноподобные предки еще только овладевали искусством хождения на задних лапах, цивилизация кземмов достигла уже довольно высокого уровня. Однако разница в положении двух основных рас, существовавшая у кземмов на ранних стадиях развития, с течением времени не только не исчезла, но еще больше закрепилась.

Хозяевами планеты были «Пятнистые» — или, как они себя называли — «Сыны двух Солнц», немногочисленная замкнутая каста ученых, инженеров и воинов. А огромное большинство кземмов — «Одноцветные» — находилось на положении полурабов, и им с давних времен был запрещен всякий доступ к Знанию. Каждого из «одноцветных» обучали лишь обращению с каким-нибудь одним техническим устройством. Их брали и в космические экспедиции, но лишь служителями.

Собственно, все физическое различие заключалось и том, что у «Сынов двух Солнц» кожа была покрыта зелеными крапинками, а у «одноцветных» она была просто серебристо-белой. Однако в результате строго соблюдавшегося «пятнистыми» разделения обе расы существовали совершенно обособленно.

В конце концов эта обособленность привела к тому, что творческий запал «пятнистых» стал постепенно ослабевать. У этих существ, пресыщенных своей властью, мгновенным удовлетворением любого желания, все больше притуплялся интерес к Неизведанному. Их древнее Знание, замкнувшееся в узком кругу посвященных, уже почти не развивалось дальше. «Зачем познавать, если не дано познать Бесконечность?» — это изречение и сегодня находят начертанным на стенах гигантских дворцов из синего камня, построенных в ту эпоху.

Все реже и реже стартовали с Глеммры звездолеты. Экспедиция, о которой пойдет речь, была одной из последних.

Она состояла из двух кораблей, на которых находились и «пятнистые» и «одноцветные». Как я понял, целью экспедиции была Альфа Центавра. Но все планеты этой звезды оказались пустынными, и, обследовав их, кземмы направили свои корабли к Солнечной системе.

Звездолеты опустились где-то у Великих озер, и огненные струи, вылетавшие из дюз, сразу в нескольких местах зажгли окрестные леса. В огненном кольце, быстро охватившем обширную территорию, оказалось, очевидно, несколько индейских племен. На одно из них и наткнулись кземмы неподалеку от своих звездолетов.

Кземмы, видимо, очень торопились в обратный путь, и впоследствии в запоминающих устройствах экспедиции были обнаружены лишь самые общие сведения о размерах Земли и ее атмосфере. Даже то, что природные условия Глеммры и Земли оказались во многом схожими, не заставило «пятнистых» повнимательней обследовать нашу планету. Но, вероятно, именно это натолкнуло кземмов на мысль захватить с собой на Глеммру некоторое количество маленьких двуногих существ.

Судя по образцам одежды и оружия, найденным впоследствии в архивах экспедиции, это было охотничье племя, еще только начинавшее переходить к примитивному мотыжному земледелию. Их кожаные плащи выглядят грубыми по сравнению с тонко выделанной замшей, из которой делали себе одежду оседлые ирокезы земледельцы шесть-семь столетий спустя. И этим людям, жившим еще в каменном веке, суждено было вдруг очутиться в чужом далеком мире, ушедшем в своем техническом развитии на тысячелетия вперед…

Всего кземмы упрятали в свои звездолеты 53 человека, отобрав наиболее молодых и крепких мужчин и женщин. Индейцев облучили какими-то лучами, уничтожающими вредные кземмам микроорганизмы, и погрузили в анабиоз. В тот же день экспедиция покинула Землю.

Напоминаю тебе, Джо, это было в конце десятого века — почти за пятьсот лет до рождения Колумба. Европа тогда была покрыта густыми лесами, и из каждых десяти королей и герцогов девять не умели ни читать, ни писать. Если бы даже кземмы специально кружили на своих звездолетах вокруг Земли, — они вряд ли заметили бы на ее материках какие-либо признаки цивилизации. Разве что сумели бы различить отдельные города на равнинах Китая и Индии. Но, как видишь, звездные гости не занимались изысканиями…

Экспедиция благополучно вернулась на Глеммру. Привезенные с далекой планеты двуногие существа вызвали у «Сынов двух Солнц» живой интерес, особенно, когда выяснилось, что они, хотя и с трудом, могут существовать на Глеммре. Новую жизнь в чужом непонятном мире начали 13 мужчин и 20 женщин остальные погибли в пути, так и не очнувшись от многолетнего сна.

Видимо, «пятнистые» первое время не могли решить, на что им употребить этих существ. Потом стали использовать их в качестве слуг. Уж не знаю, зачем им понадобились маленькие и хрупкие чужезвездные слуги, когда любое их желание мгновенно угадывали и выполняли целые армии автоматов. Скорее всего, эти двуногие рабы из далекого мира были для «пятнистых» просто очередной причудой, забавной диковинкой. Так или иначе, но горсточка перепуганных и ничего не понимающих индейцев была водворена в синие дворцы властителей Глеммры.

Я уже, кажется, говорил тебе, что Глеммра раза в полтора крупнее Земли и сила тяжести там соответственно больше. Первое время бедняги индейцы быстро уставали, при ходьбе с трудом отрывая ноги от почвы. Дышать им с непривычки тоже было трудно. В атмосфере Глеммры содержание кислорода меньше, чем у нас, и земным легким приходилось работать с лихорадочной учащенностью.

Однако специальная система упражнений, введенная кземмами для своих пленников, и впрыскиваемые им в кровь какие-то особые вещества уже через несколько поколений сильно изменили облик сынов Земли. У них развилась мощная мускулатура ног, широко раздалась грудная клетка. Правнукам выходцев с Земли уже вполне нормально ходилось и дышалось на Глеммре. Только глаза их долго еще не могли освоиться с ослепительно ярким светом двух солнц.

А время все шло… Вероятно, сначала индейцы были настолько сбиты с толку, что вообще не понимали, живы они или давно уже умерли, перенесясь в обиталище духов. Лишь много позже они начали разбираться в назначении некоторых окружающих предметов. Но, даже научившись выполнять кое-какую несложную работу по обслуживанию «пятнистых», они делали все совершенно механически, не имея никакого представления ни об устройстве окружающих машин, которые считали живыми существами, ни об огромном мире, лежащем за стенами синих дворцов. Все вокруг было покрыто для них мраком неведомого.

И «Сыны двух Солнц» так построили жизнь своих пленников, что и много поколений спустя эти бедняги совершенно не сознавали, где они находятся. Им казалось, что родные леса начинаются где-то совсем недалеко. Одна из сохранившихся хроник эпохи «Последних пятнистых» рассказывает о том, как несколько слуг были схвачены при попытке бежать из дворца владык. Смельчаки сознались, что хотели найти дорогу «в чащи у больших озер», предания о которых продолжали передаваться из рода в род.

Так продолжалось примерно шестьсот земных лет (на Глеммре, вращающейся по гигантской орбите, совсем иной счет времени) до тех пор, пока не разразилось восстание «одноцветных».

Оно назревало уже давно.

Пропитанная холодным и жестоким кастовым эгоизмом, цивилизация «пятнистых» медленно угасала, изживая сама себя. Постепенно к управлению техникой стали все больше допускаться «одноцветные». Со временем они заменили «пятнистых» во многих технических центрах планеты. Им был открыт наконец доступ и в «Башни Знания» — украшенные изображениями двух солнц гигантские хранилища научной информации — средоточие тысячелетней мудрости кземмов. Но «одноцветные» по-прежнему считались существами низшего порядка. Как и раньше, за малейшую оплошность в работе любого из них могли бросить в Пещеры Смерти, где в вечном мраке жили «куху» — слепые, червеобразные существа, высасывающие кровь из своих жертв…

И вот вспыхнуло восстание.

Оно началось одновременно по всей планете. «Пятнистые» были смяты, почти не успев оказать сопротивления. Да они и не могли бы уже ничего сделать: почти все хранившие верность Знанию ученые и инженеры сразу же перешли на сторону восставших. Лишь перед главной цитаделью «пятнистых», на цветущем зеленом острове среди черного океана, завязалась последняя яростная схватка.

Она была короткой. Небольшая кучка властителей Глеммры спешно покинула планету в стоявшем наготове последнем старом звездолете. Они улетели к неведомым мирам. Когда корабль был уже далеко, космические станции Глеммры приняли короткое странное сообщение: «Сыны двух Солнц» улетают, но Глеммра будет пуста».

Это было похоже на угрозу. Но торжествующие, победу «одноцветные» не приняли ее всерьез. Они шумно ликовали, оглашая своими рокочущими кликами еще недавно запретный остров. А маленькие краснокожие слуги, неожиданно предоставленные самим себе, непонимающими глазами смотрели на ликующих кземмов, смутно начиная сознавать, что и в их жизни должны произойти какие-то перемены.

Но пока, они остались жить в опустевших синих дворцах, попрежнему одинокие в этом непонятном мире. Как и раньше, они зажигали по вечерам старинные красные светильники перед изваяниями древних правителей Глеммры и разбрасывали по залам охапки резко пахнущих черных цветов. Как и раньше, каждое утро по привычным сигналам автоматов… (неразборчиво). Они неукоснительно выполняли все эти ставшие теперь бессмысленными процедуры, боясь разгневать скрежетавших где-то в стенах невидимых и непостижимых металлических созданий, казавшихся им грозными божествами.

Понимаешь, Джо, окружающие технические чудеса не развили, а лишь еще больше придавили разум: этих людей. Придавили своей полной необъяснимостью. Разве под силу было им, людям каменного века, не знавшим даже колеса, самим разобраться во всем этом? И они были лишены самого главного — труда. Ведь то, что приучили их делать «пятнистые», не было трудом.

Однообразный и непонятный обряд не требовал ни ловкости, ни работы мысли. И он не был борьбой за пищу. Пища появлялась сама собой, без малейшего усилия с их стороны. Теперь, после своей победы, «одноцветные» тоже не забывали доставлять ее индейцам… И, может быть, самым большим чудом во всей этой истории было то, что после шести веков такой жизни в пленниках еще не угас человеческий разум…

А на Глеммре начиналось Великое Обновление. Никогда еще наука и техника кземмов не переживали такого бурного расцвета. На берегах черного океана, среди розовых скал и ярко-зеленых зарослей, возникли, новые города из миллионов полупрозрачных, словно невесомых, круглых зданий. Были созданы мощные энергетические станции на близких к Миурму пустынных планетах, раскаленных жаром двух солнц. И впервые после долгих столетий на Глеммре началась подготовка к новым космическим экспедициям.

Но эра расцвета была недолгой. Прошло совсем немного времени после победы «одноцветных», как вдруг страшное и непонятное бедствие обрушилось на обитателей Глеммры: маленькие кземмы стали рождаться мертвыми. Причину таинственной болезни удалось установить, увы, слишком поздно. Рассеявшаяся в атмосфере планеты после бегства «пятнистых» мельчайшая пыль, которую сочли тогда обычными осадками, что образуются при взлете звездолета, оказалась источником не известных раньше вредоносных излучений. У неведомых лучей было коварное свойство: они поражали центры, управляющие механизмом наследственности, почти не причиняя вреда организму в целом.

Отчаянные попытки ученых найти выход ни к чему не привели. Смысл мрачного пророчества «Сынов двух Солнц» стал понятен всем.

Гнетущая тишина опустилась на города Глеммры. Не слышно было больше смеха маленьких кземмов. Миллионы обитателей Глеммры были еще молоды и полны сил, но они уже мысленно видели свою планету опустевшей и дикой… А маленькие земные создания, ни о чем не зная, по-прежнему жили в огромных заброшенных дворцах жалкой жизнью прирученных пленников. И у них по-прежнему рождались дети. Для сынов Земли излучения оказались гораздо менее вредными, чем для кземмов.

И вот тогда прозвучал призыв, всколыхнувший всю планету. Лучшие ученые Глеммры обратились ко всем кземмам:

«Братья! Страшнее смерти черная пустота, надвигающаяся на наш мир. Когда последние из нас уйдут, погаснет свет Разума, горящий на Глеммре. Но, братья, рядом с нами живут существа с далекой чужой планеты, и их род не прекратится. Ум созданий иного мира слаб и неразвит, но эти существа разумны. Быть может, мы сумеем передать им хотя бы часть нашего Знания? Быть может, они смогут стать наследниками нашего Разума, и Глеммра не будет пустыней?»

Этот призыв наполнил жизнь кземмов новым смыслом. Все усилия обитателей Глеммры отныне были направлены на то, чтобы скорее развить разум маленьких двуногих созданий. Так началась новая эпоха в жизни краснокожего племени впоследствии историки назвали ее Эпохой Просветления. Индейцев было тогда уже около тысячи человек.

Кземмы начали с того, что отобрали у них детей. Сознавали ли они, что поступают жестоко? Не знаю. Скорее всего, просто не задумывались над этим. Они спешили. Им хотелось скорее вырастить новое поколение, способное сразу воспринять новые представления о мире.

У меня сейчас, как живая, стоит перед глазами одна из картин, которые показывали мне через «обруч» эти ребята.

…Огромный кземм держит в поднятой руке крошечного голого индейского мальчика. А внизу двое индейцев, мужчина и женщина, маленькие и хрупкие рядом с серебристокожим гигантом, обезумев от ужаса, с мольбой воздели руки, что-то пронзительно крича. Они еще не могут знать, что этот мальчик станет мудрым и всемогущим, что его разум шагнет сразу на тысячелетия вперед. Они сознают сейчас только одно: страшное, неумолимое чудовище уносит куда-то их ребенка…

Время шло. Мальчики и девочки, оторванные от племени, стали взрослыми, успешно усвоив все, чему учили их кземмы. Видимо, серебристые гиганты сами предварительно изучили язык маленького племени и на его основе создали для своих воспитанников какое-то количество новых слов для обозначения… (неразборчиво).

…Тогда-то предки Летящих к братьям впервые узнали о своей далекой прародине, о том, как она невероятно далека.

Кземмы отличались большим долголетием: они жили в среднем по 200 земных лет. Но постепенно их становилось все меньше. Пришло время, когда остались одни старики. Они уже не могли двигаться, лежа по древнему обычаю под прозрачными куполами своих круглых домов с глазами, обращенными в синеву неба, и индейцы до последних минут заботились о них, внимательно выслушивая их последние советы. Последний кземм умер, когда на Земле шел 1862 год. На огромной опустевшей планете осталась горсточка землян…

Они чувствовали себя невыразимо одиноко, эти люди, оказавшиеся вдруг одни, лицом к лицу с бесконечной Вселенной. И их мысли летели туда, в безмерную даль, к окутанной туманной дымкой преданий далекой планете, что была колыбелью их предков. Где-то там, в чудесном мире, жили существа, подобные им, — их братья и сестры… С этого времени мечта о полете на Землю не покидала людей Глеммры.

…Они почти ничего не говорили мне, Джо, о своем общественном укладе. Я только понял, что у них все общее и живут они маленькими группами в разных уголках обширной планеты. Но, как ты сам понимаешь, расстояний для них не существует, и они часто собираются все вместе на высоком холме возле памятника Последнему кземму.

Самое большое торжество у наших звездных собратьев — Праздник выбора имени. По установившемуся у них обычаю каждый человек сам выбирает себе имя и объявляет его всему племени в день совершеннолетия. У них человек, избирая имя, выражает им свою главную устремленность — то, чему он решает себя посвятить. Я уже говорил, что общее имя двух великанов и всех остальных участников экспедиции на Землю — Летящие к братьям. Раньше на Глеммре они назывались: Те, которые полетят к братьям. А друг для друга у них есть еще какие-то другие, короткие имена…

Понимаешь, Джо, их слишком мало там, на Глеммре. Когда Летящие к братьям отправлялись в путь, населения планеты составляло всего несколько тысяч человек Жизнь каждого — на виду у всех. Избирая имя, человек называет перед всеми свою мечту на всю жизнь, и отказаться потом от поставленной цели значит, отречься от своего имени. На Глеммре это считается самым страшным позором…

…Итак, прошло еще много времени, прежде чем люди Глеммры сумели не только полностью овладеть научным наследием кземмов, но и двинуть вперед технику звездоплавания.

И вот настал день, когда созданный ими новый звездолет, стартовав с одного из спутников Глеммры, понесся к маленькой желтой звезде, которую у нас принято называть Солнцем.

Пока они летели, наш благословенный шарик успел сорок три раза обернуться вокруг своего светила, люди научились расщеплять атом и запускать искусственные спутники, а Джо Мак-Хилл и Роб Селби превратились из буйных юнцов в яйцеголовых ветеранов языкознания. Но астронавты с Глеммры почти не постарели в этом полете: в их корабле время протекало примерно раз в семьдесят медленнее, чем на Земле.

Звездолет не прилетел на Землю. И, насколько я понимаю, мы должны быть весьма благодарны им за эту предосторожность. При посадке дело не ограничилось бы лесными пожарами. Вероятно, их корабль мог бы нечаянно вскипятить некоторые наши моря… Звездолет сел где-то на одном из астероидов, а на Землю прилетела лишь небольшая ракета с двумя разведчиками. Очевидно, в их задачу… (неразборчиво).

…Теперь ты понимаешь, Джо, почему они предстали перед Пеммиканом в таких первобытных одеяниях. Луки и набедренные повязки, сделанные по образцам, найденным в архивах древней экспедиции кземмов, должны были, по замыслу, облегчить им установление первоначального контакта с обитателями Земли.

Приходило ли им в голову, что за тысячелетие в жизни их земных собратьев многое должно было измениться? Да, насколько я понял, на Глеммре задумывались над этим. Но они все-таки решили одеться «поземному», — пусть даже в вышедшие из моды охотничьи наряды предков. Летя к далеким братьям сквозь бездны Вселенной, они больше всего хотели, чтобы на Земле их сразу признали за своих…

Увы, Джо, кажется, мне приходится кончать письмо. Летящие к братьям уже готовят ракету к старту. Сейчас холодная безлунная ночь. Небо, полное звезд, — неужели я последний раз вижу его с Земли.

О чем думают сейчас эти двое? Какие мысли и чувства вызвала у них неожиданная встреча с нашей цивилизацией? Почему так спешат покинуть Землю? Ведь они так мало успели увидеть… Правда, я подозреваю, что черные коробочки, с которыми Летящие к братьям не расстаются, уже набиты самой разнообразной информацией. Видимо, эти штуки способны мгновенно запоминать и анализировать все, что попадает в их поле зрения. Вполне возможно, что один вид бедняги Пеммикана дал пришельцам массу любопытнейших сведений о жизни их земных собратьев…

И все-таки мне непонятна их поспешность. Неужели тут мог повлиять инцидент с полисменом в Олдорадо? И почему они не делают попытки установить контакт с властями? На худой конец могли бы сейчас использовать меня в качестве парламентера… Однако Летящие явно не собираются делать этого. Во всяком случае, когда Роб Селби попросил их взять его с собой на небо, эти ребята, посовещавшись, довольно быстро согласились.

Вернутся ли они на Землю? Наверно, все решится там, в звездолете, когда разведчики принесут своим товарищам первые вести о нашем мире. И тогда окончательно выяснится, вернется ли твой друг к земной лингвистике или посвятит остаток жизни изучению языка людей Глеммры.

Пойми меня правильно, Джо, я верю, что они должны вернуться. Но если вдруг… Что ж, я и тогда не пожалею о своем решении. Ведь я увижу далекий мир наших братьев — новый прекрасный мир. И кто знает, может быть, смогу дать оттуда хотя бы коротенькую весточку о себе…

Вот сейчас один из Летящих направляется ко мне. Наверно, уже…»

На этом обрывается письмо профессора Р. Селби.

Как известно, с момента, когда оно было найдено, прошла уже неделя, и за это время сведений о загадочных незнакомых больше ниоткуда не поступало. Тщательное обследование берегов озера и окружающей местности не дало никаких результатов. До сих пор не удалось обнаружить каких-либо следов приземления ракеты.

Впрочем, для полноты картины следует еще упомянуть о заявлении командования военно-воздушных сил, сделанном сразу же после опубликования письма профессора Селби. В этом заявлении говорится, что в ночь на 29 сентября радарные установки обнаружили над северной частью штата Айоминг неизвестный предмет, Истребители-перехватчики были немедленно подняты в воздух, однако предмет исчез с экранов радаров так же внезапно, как я появился. После этого самолеты были возвращены на свои базы.

Итак, никаких вещественных доказательств существования Летящих к братьям на сегодняшний день не имеется. Правда, в наших руках находится загадочная матовая пластинка. Однако мы не можем быть до конца уверены, что эта вещь внеземного происхождения.

Мистификация или реальность — вот вопрос, который задают себе сейчас миллионы людей. Мы не имеем возможности приводить здесь все разноречивые суждения по этому поводу, которыми заполнены страницы газет. Напомним читателю лишь мнение двух видных политических деятелей — сенатора Хендфута и его неизменного оппонента сенатора Блэкхарта.

Сенатор Хендфут наиболее полно выразил свою точку зрения, выступая в прошлую пятницу по телевидению.

«Никаких Летящих к братьям не было и не могло быть, — сказал он, — хотя бы по той простой причине, что краснокожие не способны к интенсивному умственному развитию».

Далее сенатор заявил, что, по его твердому убеждению, неизвестные, совершившие нападение на сержанта Бобсона, не кто иные, как диверсанты, заброшенные на нашу территорию разведкой некой державы. Что касается их необычного вида и прочих странностей, то он убежден, что все было специально сделано, чтобы сбил, с толку патриотов. Такой же коварной мистификацией Хендфут считает и письмо профессора Селби. В своей речи сенатор приводит ряд фактов, которые, по его мнению, неопровержимо свидетельствуют о том, что упомянутый профессор давно занимается подрывной деятельностью.

Ему удалось, в частности, установить, что Р. Селби был одним из тех, кто несколько лет назад публично протестовал против решения правительства об отчуждении у одного из индейских племен большого участка земли для устройства артиллерийского полигона. М-р Хендфут расценивает этот протест как попытку ослабить военную мощь страны.

Приведя еще несколько подобных примеров, сенатор приходит к выводу, что исчезновение старого лингвиста — просто ловкий трюк. Старик скрылся, чтобы избежать заслуженного наказания за свои действия.

Иного мнения придерживается сенатор Блэкхарт. В своей позавчерашней речи на конференции «Лиги пожилых христиан» он заявил, что считает выводы своего коллеги непростительно легкомысленными.

«Если внимательно проанализировать имеющиеся в нашем распоряжении факты, — сказал м-р Блэкхарт, — можно прийти к выводу, что Летящие к братьям вероятнее всего, не мистификация, а весьма тревожная и настораживающая реальность».

Тот факт, что странные пришельцы с непонятной поспешностью покинули нашу планету, по мнению сенатора, вовсе не означает, что они удалились навсегда. Напротив, он считает, что Летящие к братьям наверняка еще явятся на Землю всей компанией. И по его твердому убеждению, у нас есть все основания опасаться их визита.

«Что, если космические индейцы решат мстить нам, белым, за своих сородичей?» — вопрошает сенатор. При этом он обратил внимание слушателей на тот крайне тревожный факт, что, судя по письму Р. Селби, у звездных краснокожих совершенно отсутствует частное предпринимательство.

Тем не менее, м-р Блэкхарт не считает положение безнадежным. Более того, он критически отозвался о «Спасительном пигменте». Обращаясь к тем, кто поторопился принять препарат, сенатор сказал, что им, возможно, еще придется пожалеть о новом цвете своей кожи. «Хотя опасность велика, мы, белые, не должны поддаваться панике», — заявил он.

В качестве первоочередной меры м-р Блэкхарт предлагает срочно увеличить военные ассигнования.

Читателей интересует, вероятно, мнение нашей газеты? Мы можем сказать только одно: «Бизнес трибюн» — солидный деловой орган, и ему не к лицу пускаться в догадки. Мы изложили факты, а выводы пусть делает читатель».

Мальчишки, мальчишки…

Еще три года назад коконы обнаруживали чуть не каждую неделю, и Гусеву приходилось месяцами безвыездно жить на Земле. Но потом количество обнаружений резко пошло на убыль. За весь прошлый год было найдено всего одиннадцать коконов, а за три месяца нынешнего — ни одного. Гусев уже решил было, что на всем этом можно поставить точку, и миссия его наконец-то завершена. Но именно тогда и пришло сообщение, что на Алтае в раскопанной археологами пещере обнаружен хорошо сохранившийся кокон. И, бросив все дела, Гусев опять полетел на Землю.

Сейчас он сидел в квадратном зале без окон перед прозрачной камерой киберреаниматора, глядя, как тонкие, словно веточки, манипуляторы легкими, осторожными движениями снимают слой за слоем коричневую желеобразную массу, под которой уже начинают вырисовываться очертания человеческого тела. Вот обнажился известково-белый, будто высеченный из камня, локоть, вот очищается лицо — и уже видно, что это мальчишка. Лобастый, еще не успевший раздаться в плечах мальчишка с курносым носом и чуть оттопыренными ушами.

Мальчишки, мальчишки, отчаянный народ… Когда-то вы забирались в трюмы кораблей, отплывающих к неведомым берегам. Потом корабельные трюмы сменились крышами и подножками идущих на фронт поездов. Потом космическими лайнерами, куда вы тоже не раз ухитрялись забираться. А в начале двадцать первого века вдруг вспыхнула эпидемия побегов в будущее.

Ну, эпидемия — это, пожалуй, слишком громко. Как свидетельствуют документы того времени, во всем мире было зафиксировано около четырехсот пятидесяти побегов. В общем-то не так уж много — в среднем по одному беглецу на пятнадцать миллионов землян. Несколько десятков коконов было найдено сразу же, по горячим следам, и «путешественники во времени», лежавшие в них, были благополучно возвращены к жизни. Но остальные продолжали лежать где-то в потаенных гротах, пещерах, заброшенных штольнях…

Считалось, что все они безнадежно мертвы. И лишь когда спустя целую эпоху удалось оживить мальчишку из случайно обнаруженного кокона, по всей Земле начались энергичные поиски с применением новейшей аппаратуры.

Да, наделали они дел, эти коконы… Хотя создатели их меньше всего были в этом повинны. Цель исследователей из Всемирного Центра космической медицины была совершенно конкретной: найти надежный способ сохранения жизни и транспортировки на Землю тяжело заболевших космонавтов. Тех, кого окажется невозможным излечить в звездных рейсах и на дальних планетных станциях. Именно для этого и предназначалась разработанная группой химиков, врачей и биоинженеров «капсула биоконсервации», прозванная потом в просторечии коконом.

Управляться с коконом было предельно просто. Даже опасно раненный или заболевший космонавт мог при необходимости «законсервироваться» без посторонней помощи. Для этого надо было только лечь в капсулу и нажать кнопку. Все остальное совершалось автоматически: и герметизация захлопнувшейся крышки, и криоинъекция, в считанные секунды охлаждавшая тело, и мгновенное заполнение капсулы анабиозной массой из вделанного в дно резервуара.

Эта густая клейкая коричневая масса и была главным чудом. Сколько десятилетий считалось аксиомой, что полностью подавить активность ферментов можно лишь при глубоком замораживании организма. Но «анабиозное желе» в коконе, всасываясь в кровь и пропитывая ткани, подавляло эту активность и усыпляло клетки при температуре на полградуса выше нуля! Наперекор всем теориям анабиоз был достигнут без вторжения в рискованную зону замораживания. Причем идеальным теплоизолятором являлась сама анабиозная масса.

Коконы быстро получили самое широкое распространение. И не только в космосе, но и на Земле. Оказалось, что «временное небытие» помогает при лечении многих болезней, особенно у пожилых людей. Возникли целые анабиозные клиники. Туда помещали и больных, надежные средства для лечения которых вот-вот должны были появиться. Нередко, пока завершалась разработка нового многообещающего лекарства, такие больные ждали в коконах по пять-шесть лет.

Но не больше. Создатели «капсулы биоконсервации» опасались, что уже на седьмом году могут возникнуть трудности при возвращении больного к жизни. Однако нашлись ученые, не разделявшие этих опасений. Разгорелась дискуссия.

Спор шел о том, допустимо ли продлить предельный срок пребывания больных в анабиозе еще на несколько лет. Но один известный биофизик, выступая в дискуссионной видеопрограмме, высказал мнение, что возможности коконов вообще недооцениваются и что, если поместить в «капсулу биоконсервации» не больного, а безукоризненно здорового и, главное, молодого человека, — его при благоприятных условиях, вероятно, можно будет оживить даже через много десятков лет.

Разумеется, это было всего лишь предположение, именно так оно и было всеми воспринято. Но, увы, на планете Земля проживали еще и мальчишки, бедовые и отчаянные мальчишки, бредившие фантастическими приключениями. Уже спустя несколько дней со складов и из клиник стали исчезать коконы…

Те, кто в старину пытался переплывать океаны на плотах и в утлых лодках, имели куда больше шансов уцелеть, чем юные безумцы, очертя голову бросавшиеся в океан времени, чтобы доплыть до сказочных чудес грядущего. Но лобастый узкоплечий мальчишка, лежавший сейчас за прозрачной стенкой, судя по всему, был одним из тех немногих, кому довелось доплыть. Он еще не дышал, и веточки манипуляторов еще счищали сего каменно застывшего тела остатки студенистой массы, но приборы на пульте перед креслом Гусева уже свидетельствовали, что клетки начинают оживать.

Вечером воскресающий сделал первый вздох. Температура была пока на четыре градуса ниже нормальной, но сердце билось ровно, кровообращение после переливания и введения гемостимуляторов полностью восстановилось. И, убедившись, что все идет хорошо, Гусев покинул реанимационный зал, передав дежурство роботам.

Когда он пришел через три дня, камера киберреаниматора была задернута голубым занавесом. Мальчишка спал на низком белом ложе у стены. Пушистый розовый халат оттенял бледность лица, но это было уже лицо выздоравливающего, вернувшегося к жизни человека.

Едва Гусев подошел к своему креслу, мальчишка открыл глаза. Несколько секунд он смотрел на Гусева каким-то неосмысленным, словно невидящим, взглядом — и вдруг рывком поднялся на локтях.

— Где я?.. — выдохнули губы.

— Разве ты первый раз открыл глаза?

Мальчишка отрицательно покачал головой.

— Эти роботы… Кормили меня, давали лекарство, по ничего не отвечали… — Он с усилием встал со своего ложа, порывисто шагнул к Гусеву, но сделать второй шаг ему что-то мешало.

— Тут вроде стенки, — сказал Гусев. — Дальше тебе пока нельзя. Адаптация…

— Где я? — повторил мальчишка.

— Далеко от дома, — Гусев опустился в кресло, стараясь держаться подчеркнуто спокойно. — В общем, посылка получена.

— Какая посылка?

— Та, в которой ты себя послал, не спросив, правда, согласия адресата. Впрочем, и адрес был весьма туманным. Между нами говоря, посылка чуть не затерялась на почте. Но ее разыскали. И, как видишь, вскрыли.

— Но… какой сейчас год?

— Цифра тебе ничего не скажет: теперь совсем другой отсчет. А сколько лет тебе было там, в той жизни?

— Четырнадцать… В 2023-м…

— Значит, сейчас тебе в некотором роде четыреста тридцать шесть.

— Четыреста?! — в этом восклицании, в широко раскрытых мальчишеских глазах были и восторженное изумление, и испуг, и недоверие.

Не сводя глаз с Гусева, мальчишка молча сел на свое ложе, весь напрягшийся, разом неуловимо повзрослевший. Может быть, впервые ожгла мысль о невозвратности потерянного? Или еще не пришел в себя от этой громом грянувшей невероятной цифры?..

Гусев нажал клавишу, и из прорези в пульте высунулся маленький серый диск фиксатора. Не спеша, ровным негромким голосом Гусев начал задавать вопросы. Имя? Фамилия?.. Место жительства?.. Где учился?.. Вопросы следовали один за другим, и тихий шелест лент в диске слово подчеркивал будничность, обыденность всей этой процедуры.

— Как-то вы… странно, — с неловкой усмешкой проговорил мальчишка, воспользовавшись короткой паузой.

— Обычный распорядок, — пожал плечами Гусев. — Так опрашивают всех дезертиров.

— Кого?!

— Ты не ослышался, — Гусев посмотрел ему прямо в глаза. — Я сказал: дезертиров. Слово, конечно, не слишком благозвучное, но зато точное. Как иначе назвать тех, кто улизнул из своего времени, чтобы явиться сюда, в будущее, на все готовенькое?

Мальчишка молчал, низко опустив голову. Нетрудно было представить себе, что творится сейчас в его душе. Чудом перенестись через четыре столетия — и услышать такое… Но Гусев знал, что не имеет права поддаваться чувству жалости. Он должен, обязан сказать ему все это именно сейчас. И именно вот такими обнаженными, безжалостно-жесткими словами. Так надо. Чтобы этому курносому четырнадцатилетнему пришельцу из прошлого легче было понять и принять то, что он узнает чуть позже.

— Что же тебя все-таки заставило залезть в кокон? — спросил Гусев. Разве тебе плохо жилось в двадцать первом веке?

Не поднимая глаз, мальчишка покачал головой:

— Мне было хорошо. Но… — Он говорил медленно, трудно подбирая слова. — Просто очень хотелось увидеть будущее… Тогда только что расшифровали первую весть с Унны. О том, что через сто лет прилетит их корабль. И, когда мама погибла в экспедиции, решился…

«Как все похоже, — подумал Гусев. — Разные страны, разные судьбы — и все то же неодолимое желание заглянуть за грань…»

— Пускай я виноват… перед всеми… — В растерянных, по-детски беззащитных глазах мальчишки, казалось, вот-вот покажутся слезы. — Но почему вы… эти слова?.. Чтоб больней?..

— Почему? Потому что я такой же мальчишка из кокона. Только извлеченный девятью годами раньше. А теперь вот встречаю новичков… И каждый раз, когда говорю эти слова, я говорю их прежде всего себе.

Ответом было молчание.

А потом мальчишка задал вопрос, который задавали на этом месте почти все:

— И вас… И нас много таких?

— Ты будешь семьдесят четвертым. Тремстам не смогли вернуть жизнь… Мы обитаем на Плутоне. Все вместе. Полетим туда с тобой, как только окрепнешь.

— На Плутоне?! Они не захотели, чтобы вы… чтобы мы жили на Земле?..

— Нет, они приняли нас хорошо. И не хотели отпускать. Но… сначала взгляни сам.

Гусев поколдовал на пульте кнопками — и правая стена словно растаяла. И точь-в-точь как все его предшественники, мальчишка инстинктивно отпрянул от разверзшейся в двух шагах бездны.

Гусев смотрел в распахнувшиеся дали и почти осязаемо чувствовал рядом горящий, изумленно впитывающий взгляд мальчишки. Вот так же девять лет назад застыл он сам, увидев с высоты это неоглядное, прошитое голубой лентой реки пространство лесов, эти белые, розовые, золотистые здания, повисшие в солнечной синеве высоко над деревьями…

— Летающий город!.. — зачарованно пробормотал мальчишка. — И дом, где мы, он — тоже?

Вместо ответа Гусев пробежал пальцами по кнопкам, и одно из зданий разом приблизилось, будто оказавшись под огромным увеличительным стеклом. Стали видны уходящие к земле круглые опоры из какого-то полупрозрачного синеватого материала, плавные изгибы стен, опоясанных широкими, оплетенными зеленью галереями.

Вот, раздвинув листья, к парапету подошла высокая девушка в голубом костюме. Постояла и, неощутимо легким движением перемахнув через барьер, нырнула в воздух. Не было ни крыльев, ни аппарата за спиной — просто, раскинув руки, без малейшего усилия плыла над лесами темноволосая девушка в голубом. Но Гусев знал, что не это кажется сейчас мальчишке самым удивительным.

Самым удивительным было лицо. Возникшее перед ними крупным планом тонкое красивое девичье лицо, выражение которого все время неуловимо менялось. То оно улыбалось, то становилось задумчиво сосредоточенным, вслушивающимся во что-то, то вдруг в широко распахнутых глазах мелькало недоумение, брови поднимались, а через секунду снова трогала чуть шевелившиеся губы улыбка, и глаза лучились радостью. Столько оттенков чувств выражала каждая черточка этого лица, так чутко и раскованно отражалось на нем любое тончайшее душевное движение, что было даже как-то неловко на него смотреть — будто подглядываешь за чем-то сокровенным… И невольно думалось: какими, наверно, напряженными и застывшими показались бы сейчас рядом с этим отточенным до такого трепетного совершенства лицом — даже самые выразительные лица людей, живших всего четыре века назад.

— Точно разговаривает сама с собой… — почему-то полушепотом проговорил мальчишка.

— Не с собой, — отрицательно покачал головой Гусев. — С кем-то. Мыслесвязь для них так же обыденна, как в нашем с тобой детстве телебраслеты. Но нам это недоступно. Да и не только это… Понимаешь, этому нельзя научиться: вся психика должна стать иной. И вообще тебе надо с самого начала…

Он недоговорил. Лицо девушки внезапно исказилось болью. Встревоженно глянув вниз, она стала быстро спускаться. Не прошло и минуты, как голубая фигурка скрылась за деревьями. А вслед за ней, стремительно ныряя с галерей, уже неслись к земле еще несколько фигур.

Мальчишка вопросительно посмотрел на Гусева.

— Видимо, кто-то нуждается в помощи. — Гусев выключил обзор, и стена снова стала непроницаемой. — Они узнают об этом без слов и сигналов. Просто чувствуют чужую боль, как свою. Если кому-то плохо, те, кто вблизи, не могут думать ни о чем другом. А мы… Мы чувствуем себя в этом мудром и тесно сроднившемся мире глухими, недалекими и толстокожими чужаками. И именно потому попросились на Плутон. Жить там, среди льдов, нелегко. Но зато мы не ощущаем себя иждивенцами. Работаем вместе с другими добровольцами, и нам легче от мысли, что мы — на переднем крае. Наверное, настанет время, когда мы научимся понимать этот мир и войдем в него как равные. А пока…

Гусев помолчал и поднялся с кресла.

— В общем, отдыхай и набирайся сил. Завтра я покажу тебе город. А дней через пять — полетим на Плутон.

Дни Мно

— Ну, что ты на все это скажешь, а? — Мелт сунул окурок в пепельницу и, облокотившись на стойку, вопросительно глянул на Тарви. Ему не терпелось услышать, как отнесется его бывший сосед к тому, что он рассказал.

— Сколько, ты говоришь, у него было голов? — Глаза Тарви смотрели недоверчиво.

— Четыре. То есть сам я, конечно, не видел, но этот старик говорит, что четыре.

— Ну тогда, значит, все это брехня.

— Что же, по-твоему, я все придумал? — обиделся Мелт.

— Не ты, а те, кто пустил эту утку… — Шагнув в угол, Тарви повернул выключатель никелированного электропекаря, тихим звоном доложившего, что булочки готовы, и, обернувшись, увидел в дверях Поля. — Ну а тебе что?

— Я к вам с просьбой, хозяин, — подойдя к Тарви, проговорил Поль, сутуловатый седой великан, совмещавший в мотеле все профессии, в каких только могла возникнуть потребность: от водопроводчика и автомеханика до мусорщика и мойщика машин. — Нельзя ли мне уехать домой на час раньше? У дочери сегодня опять плохо с головой…

— Ты можешь понадобиться, — сказал Тарви.

— Но мне сейчас совершенно нечего делать. А она там одна… — Поль понизил голос. — Сегодня утром так заговаривалась, что я боюсь, как бы совсем не свихнулась. Доктор говорит, что это нередко бывает с девушками, которые имели несчастье понравиться Многоголовым…

— Твою дочь… к ней применили силу? — придвинувшись, спросил Мелт.

— Что вы, зачем Мно нарушать законы, ведь они сами их издают. — Старик криво усмехнулся. — Просто этот дьявол посмотрел ей в глаза — и она, ничего не сознавая, пошла за ним. Наверно, со стороны все выглядело вполне благопристойно: девушка идет провести время с богатым господином… — Он сделал паузу. — Хозяин, так вы разрешите мне уехать пораньше?

— Ей не станет от этого легче. — Тарви старался говорить как можно суше, чтобы заглушить в себе жалость. — И довольно об этом. — Ему хотелось добавить: «Скоро ты сможешь быть со своей дочерью хоть круглые сутки. Дела идут так скверно, что мне не сегодня-завтра придется тебя уволить…» Но вместо этого он сказал только: — Ты на работе.

«А может, все-таки отпустить? — подумал он, глядя, как Поль, еще больше ссутулившись, скрывается в дверях. — Работы сейчас и правда нет… Хотя вон, кажется, кто-то сюда сворачивает…»

Тарви пересек свою маленькую закусочную, неприязнено покосившись на двух парней, громко болтавших со своими подружками за крайним столиком, — все остальные были пусты, — и подошел к прозрачной стене.

Увы, никого. За полосой кустарника, на расчерченном светящимися линиями шоссе, в наползающих сумерках, заштрихованных мелко сеющим дождем, время от времени мелькали огни редких машин, — но желающих свернуть к заведению Тарви что-то не находилось. У мотеля по-прежнему стояли все то же «Кенгуру» на воздушной подушке, владелец которого отдыхал сейчас в отведенной ему комнате, и старенький «Флай» — электромобиль Мелта. Да еще чуть поодаль были прислонены к стене два легких скутера — «пони», с чьих сидений соскочили час назад эти две громкие парочки.

Негусто… Тарви вздохнул. А ведь еще лет пять назад машины мчались здесь с утра до глубокой ночи плотным ревущим, как вспененная река, потоком, я мотель Тарви был каждый вечер полон. Но вот корпорации Мно стали скупать фермы по всей западной равнине — и шоссе иссякло, высохло, словно река, лишившаяся своих родников и притоков. Кому здесь сейчас ездить, когда вся огромная западная равнина от края до края стала зоной автоматизированного земледелия, где все делают агрокиберы, а продукция вывозится контейнеролетами. Киберы съели людей… В опустевших степных городках остались только доживающие свой век старики и старухи, вроде родителей Мелта, с которыми тот приезжал повидаться. Остальные уехали на восток, в большие города у побережья, где еще есть надежда найти работу. Только многим ли она улыбнулась, эта надежда? Из всех знакомых Тарви лишь одному Мелту удалось устроиться на какой-то завод, остальные кое-как перебиваются на пособие, которое Мно пока еще выдают «резервным человеко-единицам» — как велено ныне называть безработных. Пока еще выдают, но ходят слухи, что готовится поголовная ревизия «резервных» на предмет выпалывания бесперспективных…

Тарви вспомнилось, как Мелт твердил, что ни за что на свете не продаст свою ферму, стоявшую вон там, за холмом, милях в четырех от мотеля. Твердить-то твердил, а сам как миленький продал, едва двухголовый Митт захотел ее купить. Попробуй не продать, когда этот дьявол видит тебя насквозь, вдвое быстрее соображает и к тому же обладает даром внушения!.. Стоило кому-нибудь из Мно захотеть, и он, Тарви, наверно, тоже, не пикнув, продал бы свой мотель, как пришлось это сделать тысячам владельцев мотелей на всех главных автострадах страны. Все, что способно приносить хоть сколько-нибудь существенный доход, отныне принадлежит только им, Многоголовым. Но Тарви они оставили в покое: какой смысл приобретать маленький старомодный мотель на умирающей дороге…

— Хозяин, еще два сипи! — прервал размышления Тарви один из парней за крайним столиком.

«Еще два…» — мысленно передразнил Тарви. Сидят второй час за двумя жестянками дешевенького пойла, именуемого синтетическим пивом, — и вот, извольте радоваться, расщедрились еще на две… Ну и посетителей бог послал! Нет, чтобы заказать хотя бы по яичнице с ветчиной или пирожное своим девицам. Господи, да о чем тут говорить, каждому дураку ясно, что это голодранцы…

Сколько их прошло через заведение Тарви, таких молодых мотобродяг, бесцельно и неприкаянно слоняющихся по дорогам! Часто, глядя на совсем еще юных ребят и девчонок в обтрепанных куртках, Тарви чувствовал острую жалость к отверженным полудетям, так рано ожесточившимся, осознавшим себя никому не нужными в этой жизни, намертво зажатой челюстями Мно… Но жалость испытывал Тарви-человек, а Тарви — владелец мотеля терпеть не мог молодых компаний. Доход — ничтожный, а любителей похулиганить среди них больше чем достаточно, не говоря уже о том, что однажды двое молодцов прихватили с собой всю его недельную выручку.

Впрочем, сегодняшняя четверка пока вела себя вполне прилично. Пожалуй, это были не записные бродяги, а «резервные» из какого-нибудь города на побережье. По крайней мере, вон тот высокий светловолосый парень с неторопливыми движениями силача явно успел поработать где-нибудь в доках. Правда, сосед его, бледнолицый брюнет с жиденькой бородкой, скорее, был похож на недоучившегося студента. Он все время тренькал на гитаре или принимался что-то громко рассказывать, посмеиваясь не очень естественным смехом. А девчонки были совсем молоденькие — особенно та, что сидела рядом с бородачом. Большеглазая, стриженная под мальчика, она непрерывно курила, держалась как-то напряженно-скованно, словно первый раз попала в такую компанию. «Может, еще школьница», — подумал Тарви. Зато вторая, стройная красавица с длинными льняными волосами, рассыпавшимися по старенькому синему пончо, явно чувствовала себя здесь как рыба в воде. Она громче всех смеялась шуточкам бородатого гитариста, хотя был ее смех тоже не слишком-то весел. Да и с чего им, в общем-то, веселиться?

— Эй, хозяин, не слышал, что ли: два сипи, — повторил светловолосый парень.

Ничего не ответив, Тарви еще раз оглядел шоссе и не увидел ни огонька. «Но к ночи еще, может, кто и заедет», — попытался он себя немного успокоить, пересекая закусочную в обратном направлении. Молча достал из холодильника две жестянки, поставил их перед молодой компанией, напевавшей под гитару модную песенку, — и вернулся к стойке.

— Так ты что, значит, не веришь? — встретив его вопросом Мелт.

— Слухам насчет нападения на Мно? — Тарви махнул рукой. — Да кто им поверит? Брехня!..

— Но моему отцу рассказывал человек, который видел собственными глазами!..

— Брехня, — упрямо повторил Тарви. — Ты прекрасно знаешь, что уже вторая голова дает возможность читать мысли в радиусе десятка метров. И еще пытаешься меня уверить, будто кто-то сумел внезапно напасть на четырехголового! Да он бы обнаружил засаду за полсотни шагов и при первом же их мысленном поползновении в секунду испепелил бы из своего излучателя…

— В том-то и дело! — встрепенулся Мелт, затягиваясь новой сигаретой. — Я забыл сказать тебе… Понимаешь, говорят, у них есть какие-то крошечные радиоактивные глушители. Когда они их включают, создается маскирующее поле самооблучения… Вот так, видимо, и получилось с той засадой. Четырехголовый не распознал в головах сидевших у дороги мужчин ничего, кроме блаженного бездумья, и спокойно подъехал, не подозревая, что подлинные мысли скрыты глушителями…

— Но ведь самооблучение — верная смерть!

— Да, через несколько часов. Но за это время можно успеть напасть…

— На кого это опять? — Из двери, ведущей в комнаты хозяев, выглянула жена Тарви, маленькая белокурая женщина в очках. За руку она держала мальчугана лет пяти. — Что, какое-нибудь очередное ограбление?

— О нет, нечто гораздо более невероятное: нападение на Многоголового. Я хотел рассказать вам обоим, но вы ушли к сынишке…

— На Мно?! — Женщина пораженно глянула на Мелта и быстро повернулась к мальчику: — Рони, иди к себе в комнату, поиграй… — Она легонько подтолкнула его рукой и, прикрыв дверь, подошла к мужчинам, — Мелт, вы что, серьезно?!

— Моему отцу рассказал старик, на глазах у которого все это произошло.

— Где?

— У въезда в Скайхилл. Вернее, в то, что было Скайхиллом. Девять десятых его уже распахано агрокиберами, но несколько домов еще осталось, и вот метрах в ста от крайнего дома трое неизвестных бросились из кустов на Мно. Как раз в тот момент, когда он спешился возле работавших киберов. А старик, который видел все издали из окна, — знакомый моего отца…

— Но разве это возможно? — Женщина перевела взгляд на мужа. Тот пожал плечами.

— И чем же все это кончилось? — снова повернулась она к Мелту.

— Мно прикончил всех троих и умчался. Старик и разглядеть толком ничего не успел: все свершилось в какие-то секунды. А через полчаса полиция перекрыла все дороги, и начались облавы.

— Мно… многоголовый — это такое страшное чудовище, да?!

Все трое обернулись. Из приоткрытой двери смотрели большие, полные страха и жадного любопытства глаза Рони.

— Оно живет в лесу, да? Как пятиголовый дракон в сказке про храброго Тима?..

— Разве ты не слышал о многоголовых дядях, которые пострашней драконов? — Мелт удивленно посмотрел на малыша, потом на его родителей.

— Рони, сейчас же иди к себе в комнату! — прикрикнула мать, жестом прося Мелта помолчать.

— Ма, я хочу послушать… — захныкал мальчик.

— Нечего тебе слушать всякую ерунду! Ну, кому я сказала! — Она схватила сына за руку и потащила в комнаты.

— Первый раз вижу ребенка, который не знает о Мно, — проговорил Мелт, когда они остались у стойки одни. — Вы что, думаете вырастить его под стеклянным колпаком?

— Жена не хочет отравлять ему детство, — сказал Тарви. — Говорит, что он успеет узнать обо всех ужасах. Мелт махнул рукой.

— Моей дочке еще и пяти нет, но я ей как мог все объяснил. Все равно от этого не спрячешься.

Не спрячешься… Тарви вдруг вспомнилась ликующая шумиха, захлестнувшая газетные полосы и телеэкраны восемь лет назад, когда «Байокемикл компани» объявила о синтезировании нейронида — выращенного в колбе фантастического подобия серого вещества мозга — и о создании на его основе первых аппаратов УМ — усилителей мысли, которые с легкой руки какого-то репортера стали называть добавочными головами. Бесчисленные статьи и передачи, речи и интервью взахлеб предрекали наступление новой эры еще невиданного человеческого могущества и изобилия. Ураган хорошо оплаченных восторгов без труда заглушал редкие предостерегающие голоса… И новая эра наступила, быстро и необратимо. Только не совсем та, которую обещали.

Эра Многоголовых…

Да, наверно, действительно глупо скрывать от ребенка безжалостную реальность, от которой все равно никуда не спрячешься. Но сам-то Мелт, не пытается ли он сам, пусть подсознательно, спрятаться от нее, с таким жаром рассказывая о нападении на Мно? Ну, пусть даже это нападение не выдумка, пусть оно действительно, имело место, — что из того? Безумная вылазка каких-то смертников, а он рассказывает о ней так, словно она может породить какие-то надежды…

— До меня все-таки не доходит, на что могли рассчитывать те трое, произнес Тарви. — Покушаться на Мно, когда всем известно, что каждый из них закован в невидимую гравиоброню…

— Нет, — Мелт отрицательно покачал головой. — Насколько я понимаю, это не было покушением… — Он придвинулся к Тарви и понизил голос: — В прошлом месяце они разбросали у нас на заводе листовки, и там… — Кто — они?

— Ну, эти, красные, ушедшие в подполье. Говорят, у них группы по всей стране… Листовка так прямо и начиналась: «Не верьте лжи об астрономической себестоимости нейронида!» Дескать, усилители мысли продаются по десять миллионов штука вовсе не потому, что их производство обходится так дорого — себестоимость наверняка в десятки раз ниже, — а делается это специально для того, чтобы их могли покупать лишь богачи из богачей. Для того же и технология намертво засекречена… А в конце говорилось, что, дескать, несмотря ни на что, мы вырвем у Мно эту тайну, и народ свергнет их проклятую диктатуру, используя их же оружие… Ясно теперь? Вот я и думаю: не покушение это было, а попытка добыть УМ…

— Но каким же образом?

— Это уж я не знаю… Ясно одно: среди подпольщиков наверняка есть ученые, но чтоб раскрыть секрет нейронида, им надо иметь его в руках…

— Туземцы с дротиками против танка… — Губы Тарви скривились в мрачной усмешке. — Толку-то? Ты же сам сказал: прикончил и умчался.

— Толк? Во всяком случае, через пару недель о том, что произошло в Скайхилле, будет знать вся страна. А это уже не так мало — знать, что не все скованы страхом, что есть люди, которые борются.

— Уж не имею ли я честь разговаривать с одним из них?

— Какой из меня борец… — Мелт словно не заметил насмешливого тона Тарви. — Может, если было б не сорок, а лет на десяток меньше… — Он махнул рукой. — Кстати, ты слышал о забастовке программистов Северного Вычислительного? Говорят, тоже дело их рук…

— Ты забыл добавить, что все, кто забастовал, на другой день стали «резервными», и теперь там почти все программируют киберы… Боже мой, да неужели ты не понимаешь, что все эти еще недавно что-то значившие слова «забастовка», «борьба», «подпольщики» — сегодня потеряли всякий смысл! Тарви говорил все громче, возбужденно размахивая руками, так что даже поглощенная своей болтовней и песенками четверка посетителей стала с любопытством посматривать в его сторону. — Раньше, когда богачи при всех своих миллионах оставались умственно и физически обычными смертными, — с ними еще можно было что-то сделать. А что сделаешь с ними теперь, когда они, нацепив УМы, превратились во всемогущих и неуязвимых дьяволов, в касту сверхлюдей?! Когда-то была эпоха пара, потом — электричества, а сейчас настала Эра Мно — и тут уже ничего не попишешь…

— Эры бывали всякие, — согласился Мелт. — Но, между прочим, ни одна не длилась вечно. Никому еще не удавалось заарканить историю. Нет, история будет продолжаться.

— Боюсь только, что это будет уже совсем другая история. Какие-нибудь там хитросплетения борьбы за власть между дюжинноголовыми и двух-трехголовыми «середнячками». А нас они просто подсократят за ненадобностью или совсем аннулируют…

— А я предпочитаю думать о том, что рано или поздно нейронид синтезируют, — пусть не у нас, пусть в другой стране, и тогда все равно их власть рухнет.

— Боюсь, что мы с тобой рухнем задолго до этого, — кисло усмехнулся Тарви. — Особенно, если вспомнить, что они опоясали границы электронной стеной, через которую не пролетит и муха. Э, да что там говорить…

Разговор иссяк. Они обменялись еще несколькими фразами, и Мелт стал собираться. Тарви пошел его проводить.

Вечер уже загустел синевой, только на западе, будто угли угасающего костра, оранжево дотлевала кромка заката. Дождь кончился, но дорога еще влажно поблескивала, отражая неоновое приплясывание тщетно распинавшейся над фасадом мотеля рекламы. И оттого что дорога лежала такой ненужно широкой, так аккуратно расчерченной тянущимися до самого горизонта светящимися полосами, она казалась еще пустынней. Машина Мелта давно скрылась из глаз, а Тарви все стоял, глядя в темноту, и тоскливо думал, что сегодня к его мотелю, похоже, никто больше не подъедет. Пойти, пожалуй, отпустить Поля, а потом поужинать. Господи, скорей бы уж убирались эти четверо…

Повернувшись, Тарви увидел, что за прозрачной стеной, кажется, и правда собираются отчаливать. Впрочем, минутой позже ему стало ясно, что собирается только бородатый гитарист. Встав изза столика, он что-то горячо доказывал остальным, пару раз показав при этом на часы, и, хотя слов Тарви не слышал, смысл их был понятен: дескать, поздно уже, пора. Длинноволосая блондинка в пончо кивала и вроде бы соглашалась с бородачом. Но высокий парень бросил ему что-то резкое, и бородач, обиженно смолкнув, опустился на стул. Через минуту он заговорил снова, но его перебила сидевшая рядом большеглазая, коротко стриженая девушка, та самая, которую Тарви сначала принял за школьницу. Сейчас, видя, как твердо и уверенно она говорит, в упор глядя на бородатого гитариста своими большими серыми глазами, Тарви не без удивления подумал, что эта девушка, похоже, играет здесь далеко не последнюю роль. И ему вдруг, непонятно почему, захотелось услышать, что она говорит.

Но едва большеглазая заметила вошедшего в закусочную хозяина, как тут же замолчала. Тарви услышал только последние слова: «…еще часик, а там посмотрим…» И все четверо потянулись к своим стаканам со все еще недопитым сипи, а бородач, отхлебнув глоток, снова принялся перебирать гитарные струны.

«Еще часик!.. — скривился от злости Тарви, шагая к стойке. — А там еще, чего доброго, потребуют комнату… Эх, выгнать бы их всех в шею!.. А может, позвать Ноля и попробовать? Нет уж, лучше не связываться, — вон какие кулачищи у того высокого…»

Поль не терял времени даром — сидя на скамейке в кладовой, он разбирал вышедший из строя ароматотранслятор. Услышав, что можно ехать домой, старик просиял, быстро сложил детали на полку и через пару минут уже выводил из хозяйского гаража свой потрепанный серый скутер. И снова Тарви остался стоять у дверей мотеля, провожая глазами исчезающий я темноте огонек. Ужинать еще не хотелось. Он закурил и стал неторопливо прохаживаться взад и вперед вдоль прозрачной стены закусочной, время от времени без всякой надежды поглядывая на вымершую дорогу. И вдруг увидел…

На юге над темными холмами возник яркий трепетный сгусток голубого огня, и, вглядевшись, Тарви безошибочно различил силуэт скакуна. Сначала ему показалось, что скакун пролетает мимо, но потом Тарви увидел: голубое диво повернуло к мотелю! Он летел над самой землей, пронзающий ночь огненный конь с разметавшейся, словно голубое пламя, гривой, и голубые искры, как в сказке, вырывались из-под рвущих воздух копыт, и ослепительный сноп света волшебно бил изо лба. Только в темной грузной фигуре всадника не было, казалось, ничего сказочного. Но именно на него, всадника, неотрывно глядел Тарви, еще не решаясь верить нежданной удаче…

Два с половиной года назад, когда Тарви, пройдя множество инстанций, удалось добыть сертификат о благонадежности, дающий право на приобретение небольшой установки для подзарядки усилителей мысли, он был полон радужных надежд. Плата за подзарядку одного УМа составляла полторы сотни, не считая чаевых, и даже при условии двух-трех посещений в неделю дела Тарви должны были существенно поправиться. Он тогда не пожалел денег на рекламу, и вокруг, в радиусе нескольких миль, появилось не меньше дюжины красочных щитов и светящихся надписей, приглашавших многоголовых путников лично убедиться, как быстро и качественно подзаряжают головы в мотеле «Утренний ветер».

Но надежды Тарви не оправдались. Мно не часто появлялись в этих краях, а если появлялись, усилители мысли у них обычно были в полном ажуре. Они предпочитали подзаряжать их у себя дома и лишь в самых редких случаях делали это в дороге. За два с половиной года Тарви подзарядил всего десятка полтора голов. Но все-таки каждое посещение ощутимо пополняло тощую кассу Тарви, и не удивительно, что он обрадовался, увидев приближающегося к мотелю всадника на голубом летящем коне.

Мягко пристукнув копытами, чудо-конь опустился метрах в пяти от Тарви, и резкий, властный голос произнес:

— Предъявите сертификат.

Тарви торопливо достал из внутреннего кармана пластмассовый прямоугольник, с которым никогда не расставался, и, приблизившись, протянул его всаднику. Но рука, не дотянувшись, уперлась в невидимую преграду. Ну, конечно, гравиоброня… Так стоял он с вытянутой рукой, глядя, как всадник коснулся было пальцем одной из кнопок-пуговиц на груди, но тут же убрал палец и, чуть нагнувшись, стал изучать сертификат сквозь прозрачную стенку своей раковины. Раза два он пристально взглянул на Тарви, и тот почти физически ощутил, как какая-то пронизывающая до спинных мурашек, сковывающая волю сила грубо шарит в его мозгу, словно вещи при обыске, перетряхивая мысли.

Тарви было достаточно хорошо знакомо это ощущение подопытного кролика: Мно каждый раз подвергали его «мозговому просвечиванию». В том числе и вот этот, восседающий на огненно-голубом коне владелец огромных кибер-поместий на западной равнине, уже заезжавший однажды подзарядить УМ года полтора назад. Только тогда он был не на коне, а в птерокаре. Судя по всему, эти новомодные волшебно летающие скакуны с электронно-реактивной начинкой, на которых пересели ныне все Мно, не что иное, как те же самые птерокары, только несколько модифицированные и эффектно задрапированные…

— Ну, от птерокаров они — как небо от земли, — небрежно обронил всадник, откинувшись на кресельно-выгнутую конскую спину, которая и была не чем иным, как удобнейшим мягким креслом. И было непонятно, зачем это сказано: для того ли, чтобы показать одноголовой козявке свою благожелательную непосредственность или просто лишний раз напомнить ей, насколько она для него, всевидящего, прозрачна. Скорее всего, последнее.

Спрятав сертификат в карман, Тарви быстрыми шагами подошел к стальной двери маленькой кирпичной пристройки, примыкавшей одной стеной к гаражу, а другой к закусочной, и встал навытяжку, готовый по первому сигналу снять пломбу, вставить в скважину ключ и приступить к обслуживанию. Но всадник не спешил. Взгляд его скользнул по двери, потом (Тарви, сам не понимая как, отчетливо уловил миг, когда это произошло) прошел сквозь нее и две-три секунды проверял, все ли в порядке там, в кирпичной пристройке. Затем этот живой локатор переместился левее и настороженно ощупал сидящую в закусочной компанию, которая с любопытством глазела на всадника и его чудо-коня, не забывая при этом помаленьку прихлебывать все еще остававшееся в стаканах сипи. А взгляд уже устремился дальше, за стены, стремительно обшаривая комнату за комнатой…

Да, внешне он почти не изменился, этот плечистый мужчина с пронизывающим взглядом полубога, грузный, как все Мно, не столько от собственного веса, сколько от оплетающих тело устройств и приборов, зловеще-неведомых для простых смертных. Тяжелый, сильно выступающий подбородок. Чувственные, с ироничным изгибом губы. Густые, едва начавшие седеть темные волосы на темени, резко контрастирующие с гладко выбритой макушкой и затылком, куда тянулись из кожаного ранца за спиной тонкие красные провода, заканчивающиеся прилепившимися к черепу круглыми присосками.

Вот в этих проводах и заключалась главная разница. Тогда, полтора года назад, к глянцево-розовому затылку — Тарви точно помнит — тянулось из ранца три провода. А сейчас их было шесть! Полубог изволил прикупить еще три головы. Дела, стало быть, идут превосходно… Так вот почему «мозговое просвечивание» пронзило его сейчас с такой силой, с какой никогда еще не пронзало…

Да, Тарви, конечно, знал, что там, в недосягаемом для него мире Мно, идет своя, невидимая для простых смертных борьба конкурентов — глухая и яростная схватка, для победы в которой уже мало сверхбыстроты мысли — нужна суперсверхбыстрота, возведенная в квадрат и куб. Они не могут себе позволить, чтобы УМ — пусть один из нескольких — простаивал хотя бы час, даже вечером, в дороге. Тарви слышал, что в больших городах на востоке есть уже и шести-, и семи, и даже восьмиголовые. Но сам он впервые видел шестиголового вот так, рядом, и ему стало страшно от мысли, какая бездна жестокого, давящего сверхчеловеческого всемогущества заключена в этом простеньком, похожем на школьный, ранце…

— В комнате мальчик — приведите, — негромко и отрывисто приказал всадник, даже не посмотрев на Тарви; взгляд его прочесывал темные кусты вокруг мотеля.

— Но… зачем? — голос Тарви дрогнул. — Ему пора спать…

А сам уже понял: залог. Его Рони нужен как заложник, как дополнительная гарантия, что с головой при подзарядке ничего не случится… Но ведь никогда еще такого не было! Уж детей-то они, по крайней мере, оставляли в покое… Неужели и вправду так встревожены, что считают необходимой еще и такую подстраховку?.. Господи, неужели этот шестиголовый не видит, что он, Тарви, — тихий, смирный человек, что он в лепешку готов расшибиться, лишь бы угодить всемогущему клиенту…

— Ну, — напомнил всадник, взгляд его шарил теперь где-то далеко во тьме.

…Неужели этот чудовищный сверхмозг несовместим с жалостью, как несовместим небоскреб с одуванчиками, которые росли когда-то на его месте? Да, конечно, Тарви давно уже усвоил: становясь Многоголовыми, они выпадают из человеческой морали — творят, что хотят, и мера дозволенного определяется только количеством УМов в ранцах… Пусть так — и все-таки есть же и у него семья, дети…

— Я… я очень прошу Вас… — начал было Тарви. Всадник повернул голову. На какой-то миг взгляд его коснулся зрачков Тарви — и этого было достаточно. Тарви точно обволокло каким-то зыбким расслабляющим туманом. Мысли исчезли, растворились в одном желании: повиноваться. И покорно, как робот, он отправился за сыном.

— Мы гулять, да? — обрадовался Рони, когда Тарви взял его за руку и повел, — жена возилась на кухне и ничего этого не видела. — Погуляем у дороги, да? — Мальчик, как всегда, не хотел ложиться спать и радостно подпрыгивал, шагая рядом с молчавшим отцом. А потом он увидел огненно-голубого чудо-коня, и глаза его восхищенно загорелись.

Все так же механически Тарви усадил сына на скамейку возле кирпичной пристройки. «Что я делаю?!» — дрогнуло где-то в глубине сознания. И тут же стихло, замерло, как слабый отзвук боли, заглушенной наркозом. Подтянуто-бесстрастный, Тарви подошел к стальной двери и вопросительно посмотрел на всадника. Тот кивнул. И вот уже открыта стальная дверь и Тарви в ожидании стоит перед всадником.

Медленным движением всадник отлепил от затылка один из присосков и, скользнув пальцами по красному проводу, не глядя извлек из ранца светлый овальный предмет размером чуть побольше крупной груши. УМ… Даже сейчас, когда чувства Тарви были скованы гипнозом, он ощутил что-то вроде трепета при виде этого аккумулятора всесилия. Всадник еще раз оглянулся вокруг и, нажав на своей груди одну из кнопок-пуговиц, протянул «грушу» Тарви. Веса в ней было, должно быть, фунта два, но мышцы Тарви напряглись так, словно в руки ему вложили тридцатикилограммовую гирю. Сколько раз уже приходилось ему держать в руках эти бесценные сосуды с таинственным нейронидом, и все равно сердце сейчас колотилось, и пальцы дрожали так же, как тогда, два с половиной года назад, в первую подзарядку… Бережно прижимая УМ к груди, ступая осторожно, будто по льду, Тарви направился к раскрытой двери. Но он не сделал и шести шагов… Часть прозрачной стены закусочной вдруг рухнула, и оттуда, из пролома, метнулись двое. Блеснули черные шишки плазменных гранат. Они не успели их бросить — ударивший с сухим треском тонкий раскаленно-белый луч опрокинул обоих на обломки стены. Но в тот же миг выскочившие из дверей закусочной девушки одним стремительным невероятным прыжком рванулись к Тарви. Сбитый с ног, он упал, с ужасом почувствовав, что УМ выскользнул из рук… Совсем рядом яростным белым бичом хлестнул луч, распяв на земле девушек, и взметнувшийся огонь жарко лизнул плечо Тарви. Отшатнувшись, он едва не закричал от боли, но крик застрял у него в горле, когда он увидел: всадник с исказившимся лицом вспарывает лучом воздух, пытаясь достать что-то там, в темном небе. В следующее мгновение он взметнул своего коня ввысь. И, повернув голову, Тарви разглядел то, за чем погнался всадник: быстро набирающий высоту маленький светящийся воздушный шарик, к которому, — освобождаясь от гипноза, Тарви, скорее, догадался, чем точно различил, — был прикреплен светлый овальный предмет… Каким чудом они сумели сделать это в те доли секунды?! И по тому, как шарик неожиданным маневром наперекор ветру шмыгнул за тучи, Тарви понял, что им управляют…

Кто? Откуда? — об этом он уже не думал: в уши ударил детский крик — и разом заслонил все остальное. Забыв о боли, Тарви вскочил на ноги. И отлегло от сердца. Перепуганный Рони громко ревел на руках у прибежавшей матери, но, благодарение богу, был цел и невредим. Сама готовая разреветься, мать, гладя и успокаивая, понесла его в дом. Тарви двинулся было за ней, но услышал сзади стон.

Он обернулся. Девушки лежали почти рядом, разбросав руки. Блондинка была мертва — Тарви понял это с первого взгляда. Но вторая еще дышала. Тарви нагнулся, взял ее руку — пульс еле прощупывался. А тело обгорело так, что было ясно: ей уже ничем не помочь… И вдруг она открыла глаза. Спекшиеся, потрескавшиеся губы шевельнулись:

— Мама…

Они смотрели в полутьме прямо на Тарви, эти большие серые глаза, но не его они сейчас видели.

— Мама, как хорошо, что ты пришла… Прости меня, я не могла сказать тебе правду, потому что… потому что было нельзя… — Шепот стал едва слышным. — Ты думала, я ушла с бродягами… Но мы… нам просто приходилось маскироваться… Ведь кто-то же должен, мама, кто-то должен… И нас много… Мы подстерегаем их повсюду… Шарик — его ждут… И он должен долететь…

Обескровленные губы шептали что-то еще, но Тарви не мог больше разобрать ни слова. Никогда еще он не был так омерзителен себе, как в эту минуту. Слизняк, трусливо пресмыкавшийся всю жизнь, чтоб только любой ценой выжить… А тем временем эти парни и девушки, о которых он еще десять минут назад думал бог весть что, — эти четверо и еще тысячи других, юных и пожилых, белых и черных, — готовились к схваткам. И когда настал час, не дрогнув, включили самооблучение… А он… он даже не попытался сбить пламя с этих девчушек. Только в ужасе отшатнулся, когда обожгло плечо…

Губы девушки уже не шевелились, а глаза все смотрели на Тарви. И в этом невидящем, угасающем взоре, казалось, был немой горький укор всей его жизни. Тарви понимал, что все это только мерещится, что глаза эти ничего не видят, — и все равно ему трудно было выдержать их немигающий взгляд. А потом, словно устав, глаза медленно закрылись.

Небо наполнилось гулом. Подняв голову, Тарви увидел сигнальные огни полицейского вертолета. Но еще до того, как он начал снижаться, у кирпичной пристройки, в нескольких шагах от Тарви, опустился вынырнувший откуда-то из-за крыши голубой конь. И по взбешенному лицу всадника, по отрывистым командам, которые он выкрикивал в микрофон, Тарви понял: не догнал!

Полицейские уже выскакивали из приземлившегося вертолета, и Тарви знал, что сейчас его потащат на допрос, отберут сертификат о благонадежности, что все это закончится если не выселением отсюда, то уж, во всяком случае, полным разорением. Но впервые в жизни он не почувствовал страха.

Земля юавов

Земля стремительно приближалась. Гася скорость, звездолет несся вокруг нее по спиральной орбите, с каждым оборотом спускаясь все ниже, к границам атмосферы. Еще несколько минут — и на экране локатора появятся знакомые очертания материков и океанов…

Орлов провел ладонью по лицу. Руки слегка дрожали. Неужели все это не сон и он скоро увидит людей, далеких потомков… Какими они стали, люди пятьдесят четвертого века? И как встретит неведомый мир нежданного гостя, явившегося из глубины тысячелетий?..

Орлов еще раз проверил настройку ограничителя высоты и, оглядев приборы, устало откинулся в кресле. Он может довериться автоматам эти последние полчаса, пока не настанет момент идти на посадку. Последние полчаса… Только бы все было в порядке там, на Земле! Это непонятное молчание…

Три тысячи сорок шесть лет. Если бы не радиоуглеродные часы, с неумолимой точностью отсчитавшие это время, Орлов никогда бы не поверил, что так долго находился в анабиозе. Чем-то призрачным и нереальным казались эти тридцать веков, неощутимо пролетевшие где-то стороной, не коснувшись его тела. Трудно было свыкнуться с мыслью, что вся твоя прошлая жизнь осталась за бездонной пропастью столетий. Ведь он помнил те дни так отчетливо, словно все было только вчера!

…Прощание с Землей. Ослепительно белый диск чужого солнца, выросший на экранах к концу долгого шестилетнего полета. Огромные мертвые планеты, то закованные в лед, то покрытые серым саваном космической пыли. И, наконец, то, что они искали, — дыхание жизни. Маленький мир, окутанный влажным покрывалом облаков. Теплые мелководья молодых морей. Буйные джунгли, кишащие удивительными созданиями. Месяцы, полные захватывающих открытий…

Нападение было внезапным. Они выглядели абсолютно безобидными, эти бесформенные, как амебы, неуклюжие существа, столько раз равнодушно проползавшие в траве у самых ног путешественников. А когда в тот день эти твари, повинуясь какому-то слепому инстинкту, тысячными скопищами бросились со всех сторон на горсточку людей, оказалось, что против них бессильны даже ВЧ-лучи… Брызги ядовитой черной слизи разъедали кремниевую ткань скафандров, огненными каплями прожигали тело. Он уцелел каким-то чудом. Один из семерых… Никогда больше не улыбнется своей широкой белозубой улыбкой чернокожий астроштурман Мбаса, не рассмешит друзей веселой историей неутомимый шутник биолог Санчес, не вспомнит о родной Болгарии молчаливый великан астроном Матев… Своими руками похоронил он товарищей там, на далекой планете белого Проциона.

Обратный путь. Отчаяние. Страшная, свинцовая усталость. Может, если бы не это, корабль остался бы невредимым… Нет, скорее всего, он все равно ничего не смог бы сделать. Слишком широким и плотным оказался этот метеоритный пояс, неожиданно обнаружившийся в вечной тьме на окраине планетной системы Проциона. Две космические глыбы одна за другой ударили в кормовую часть. Корабль был бы уничтожен, если бы не защитное поле обшивки, в сотни раз ослабившее силу ударов. Корпус остался целым. Но страшное сотрясение вывело из строя дозаторы — тончайшие устройства, регулирующие потоки частиц, устремляющихся из ускорителей в аннигиляционную камеру. Двигатели пришлось немедленно выключить — иначе звездолет через несколько минут превратился бы в облачко раскаленного газа.

Теперь Орлов мог рассчитывать только на «безмоторный» полет. Правда, на корабле имелся еще небольшой вспомогательный атомный двигатель, но он годился лишь для непродолжительных перелетов на малой планетной скорости. С его помощью можно было за несколько месяцев добраться до Земли от Нептуна или Плутона — окраинных планет Солнечной системы. Здесь же, в безднах космоса, этот двигатель был бесполезен…

Впереди не было сильных полей тяготения, и кораблю, нацеленному на далекое Солнце, казавшееся с такого расстояния крошечной звездочкой, судя по всему, не угрожала опасность уклониться от курса. Но ничто не могло спасти его от постепенной потери скорости. Звездолет мог достигнуть Солнечной системы не раньше чем через десятки веков.

Выход был только один: заснуть.

Не так-то легко было на это решиться. Орлов знал, что еще никто из людей не погружался в анабиоз больше чем на десяток лет. Годы — и столетия… Проснется ли он? Или, может быть, так и не очнувшись, вечно будет носиться в пространстве в своем мертвом корабле-саркофаге… Но выбора не было. И Орлов, в последний раз обойдя звездолет, включил аппараты анабиоза.

Система пробуждения сработала, когда корабль приблизился к орбите Плутона. Точно, как было задано.

…И вот сейчас он подлетает к Земле. Все его существо полно радостным, нетерпеливым ожиданием. И вместе с тем он не может избавиться от чувства тревоги.

Орлов надеялся встретить первых людей еще на Ганимеде — издавна посещавшемся астронавтами спутнике Юпитера. Здесь постоянно жили сотрудники радиообсерватории, зимовщики из Института внешних планет. Но на этот раз огромное здание космостанции оказалось пустым. Лежащее рядом черное базальтовое плато, где обычно опускались звездолеты, было покрыто многометровым слоем синеватого льда. Видимо, уже не одно столетие прошло с тех пор, как здесь совершил посадку последний космический корабль…

Почему?

Орлов всячески старался убедить себя, что станцию, очевидно, просто перенесли на какое-нибудь другое небесное тело. Но смутное беспокойство закралось в душу. И по мере того как звездолет приближался к Земле, это беспокойство все росло.

Странное, непонятное молчание царило в эфире. Корабль давно уже вошел в зону, где должны были свободно приниматься передачи с Земли, а тем более сигналы радиомаяков на Луне и Марсе, — но телеэкраны были пусты, а чуткие приемники безмолвствовали. Лишь время от времени в них возникал какой-то густой, слитный гул. Что все это могло означать?..

Неожиданно вспомнились слова одного из великих древних — Циолковского: «Лучшая часть человечества… никогда не погибнет, но будет переселяться от солнца к солнцу по мере их погасания». Но ведь это говорилось о далеком грядущем, о том, что может произойти через сотни миллионов лет. А сейчас Солнце сияет, как и прежде!..

Нет, прочь тревожные мысли! Люди, конечно, по-прежнему живут на Земле. Только вся жизнь их, наверно, так неузнаваемо изменилась, что будет непонятна ему, — как непостижима была бы его собственная эпоха внезапно ожившему скифу…

Родной зеленый город среди лесистых уральских гор, каким он стал за эти тридцать веков? «Стал…» Орлов грустно усмехнулся. В том-то и дело, что города может давно не быть на старом месте. Вполне возможно, что люди вообще отказались от городов, равномерно расселившись по всей планете…

Но, может быть, отдельные кварталы еще сохраняются как памятники древности? Так хочется верить, что можно будет, как в прежние времена, пройти по тихой набережной над старым прудом, постоять на древней площади.

Мысли беспорядочно проносились в голове, сменяя одна другую, а глаза напряженно следили за экраном локатора. Вот на нем уже видны какие-то смутные, расплывчатые линии. Они становятся все четче, определеннее… Земля! Не веря своим глазам, изумленно вглядывался Орлов в открывшуюся перед ним картину. Да, огромный голубоватый глобус, медленно поворачивавшийся на экране, был мало похож на знакомую ему с детства стереокарту полушарий.

…Новый гигантский материк, выросший на месте Индийского океана. Широкая полоса суши, соединившая Африку с Южной Америкой. Множество новых островов… Полная перепланировка планеты! Значит, люди научились уже искусственно поднимать целые участки земной коры…

На матовой шкале высотомера загорелась красная цифра «300». Корабль входил в верхние слои атмосферы. Не отрывая глаз от экрана, Орлов выпрямился в кресле, положив руки на клавиши управления. Пятна материков росли, крупнели. Стали заметны какие-то ровные светлые линии, тонким пунктиром протянувшиеся вдоль побережий. Приливные энергостанции? Или, может быть, города? Но почему они безмолвствуют?..

Внезапно экран озарился яркой зеленой вспышкой. Потом еще и еще… Вспышки повторялись в разной последовательности, меняя цвета и яркость. Это, несомненно, были какие-то сигналы.

Они заметили его и что-то хотят сообщить… Но нечего было и надеяться что-нибудь понять.

Звездолет продолжал постепенно снижаться. Еще один, последний оборот — и он поведет корабль на посадку. Туда, на Землю Франца-Иосифа, где был Центральный космодром. Правда, на месте знакомой россыпи скалистых островов, составлявших этот арктический архипелаг, теперь виднелся один большой продолговатый остров. Но все равно он не знает, где еще можно приземлиться…

* * *

Звездолет в последний раз вздрогнул, опускаясь на выдвинувшиеся из корпуса упоры, — и замер. Сердце бешено колотилось. Вот сейчас, через минуту… Пальцы стали как деревянные. От волнения он долго не мог расстегнуть ремень посадочного кресла. Но вот наконец шлюзовый отсек. Руки по привычке тянутся к скафандру, Нет, теперь ты больше не нужен! Орлов нажимает кнопку — и люк распахивается…

Солнце. Оно светит прямо в глаза, ласковое, сияющее, земное… И ветер. Орлов чувствует на лице его легкое прикосновение. Теплый ветер, напоенный запахом хвои и цветущих медвяных лугов. Хочется пить его, как пьет родниковую воду измученный жаждой…

Голова кружилась. Гулко стучало в висках. Сделав несколько шагов, Орлов опустился на землю. Милым, родным видением детства мелькнула в траве пестрая бабочка, взлетевшая с маленького белого цветка. Как тепло!.. И эти покрытые лесом холмы вокруг. Значит, они переделали климат даже здесь, на Крайнем Севере… Но где же они сами, люди?

Оглянувшись, Орлов вздрогнул от неожиданности. Метрах в ста от него, рядом с возвышавшимся на вершине холма каким-то прозрачным, круглым сооружением, неподвижно парили, словно стояли в воздухе, несколько странных человеческих фигур. Они были малы ростом, с непомерно большими удлиненными головами и тонкими ногами. Странная голубая одежда удивительно плотно облегала по-детски худенькие тела. Люди? Неужели они стали такими? Нет, не может быть. Сейчас он все узнает…

Орлов вскочил на ноги и, размахивая руками, побежал к холму. Среди голубых фигур произошло какое-то замешательство. Они о чем-то посовещались и торопливо отлетели в сторону, словно стремясь сохранить прежнюю дистанцию. Можно было подумать, что они боятся его приближения.

Что все это могло означать? Орлов остановился, удивленно глядя на летучих незнакомцев. И вдруг застыл пораженный. То, что он сначала принял за одежду, оказалось… кожей. Да, теперь он отчетливо видел это. Голубые тела, обтянутые совершенно прозрачной, поблескивающей на солнце воздушной тканью. Люди с голубой кожей!..

А лица! Только сейчас, пристально вглядевшись, он заметил, что у них совсем нет ушей, а вместо носов — маленькие хоботообразные отростки. В наступившей тишине Орлов услышал резкий, непривычно громкий писк. Он доносился оттуда, от них. Сомнений быть не могло: эти звуки издавали голубые существа. То была их речь?!

Орлов изумленно разглядывал незнакомцев, не в силах сдвинуться с места. Кто они? Пришельцы из чужих, далеких миров?.. Но как они попали сюда? И где же люди, где люди?!

Неизвестность становилась невыносимой. Собрав все силы, Орлов вновь бросился бежать вверх по склону холма. Снова голубокожие отлетели подальше, заметив его приближение. Но теперь это не остановило Орлова. Его целью было круглое здание, увенчивавшее холм. Вот уже видны вырисовывающиеся за прозрачной стеной переплетения каких-то загадочных конструкций. Еще немного — и он добежит, будет стучать, звать, чтобы разорвать наконец эту мучительную завесу неизвестности.

Пронзительный, словно испуганный, писк послышался у него над головой. Орлов посмотрел вверх. Прямо над ним на высоте четырехэтажного дома висел в воздухе один из летучих незнакомцев и, всячески стараясь привлечь его внимание, делал руками какие-то знаки. Понять что-либо было невозможно. Орлов безнадежно махнул рукой и побежал дальше. Голубокожий еще что-то пропищал и вдруг взмыл ввысь. Это было последнее, что увидел Орлов. В ту же секунду непонятная сила сдавила ему виски, голова налилась свинцом. Теряя сознание, он повалился в траву.

* * *

Глаза. Они возникают откуда-то из мрака, большие и внимательные. Близко-близко. Длинные черные ресницы почти касаются его век. Человеческие глаза?! Орлов вздрагивает и пытается подняться. Чьи-то руки мягко укладывают его обратно.

Внезапно комната озаряется ярким солнечным светом, и Орлов видит девушку, склонившуюся над его постелью. Земная девушка!.. Как на чудо смотрит он на ее смуглое ясное лицо с широким разлетом бровей и большими серыми глазами, на короткие темные волосы, перехваченные серебристой, словно светящейся, лентой. Смотрит, онемев от счастья, не в силах произнести ни звука.

Девушка улыбается и что-то говорит. Певуче звучит незнакомая речь. Значит, и язык неузнаваемо изменился за эти три тысячелетия… Орлов отрицательно мотает головой: нет, непонятно. Словно спохватившись, незнакомка прикладывает ладонь ко лбу, нажимая другой рукой маленькую кнопку на высоком белом пульте, стоящем рядом с постелью. И снова что-то произносит. Но теперь громкий мужской голос раздельно переводит слово за словом: «Лежи спокойно. Тебе нельзя вставать. Сейчас все узнаешь».

Пауза. Легкий шорох в аппарате. Потом опять раздается тот же голос. Он четок и нетороплив. Видимо, это запись сообщения, передававшегося по мировой сети.

«…Из сохранившихся документов удалось установить, что около трех тысячелетий назад на Земле Юавов — вернее, на одном из островов существовавшего тогда на ее месте архипелага — был расположен Центральный Космодром Земли. Таким образом, древний человек не случайно выбрал для посадки именно это место. Он, конечно, не мог знать, что остров этот еще более двухсот лет назад был окружен стерильной ультразвуковой завесой и отдан в распоряжение юавов, наших друзей с четвертой планеты Антареса — как место для постепенной акклиматизации прибывающих гостей.

Как и следовало ожидать, ни одно из наших сообщений, непрерывно посылавшихся древнему звездолету с того момента, как он был замечен в районе орбиты Марса, не было принято его пилотом, ибо приемная аппаратура этого корабля не имеет ничего общего с нашими устройствами. Попытка связаться с ним посредством ионно-лучевой сигнализации тоже не увенчалась успехом.

Несколько гостей, случайно оказавшихся возле приземлившегося звездолета, всячески пытались объяснить древнему человеку, что ему опасно подходить к ним близко. Юавы боялись, что содержащиеся в выдыхаемом ими воздухе безвредные для них самих вирусы могут вызвать у землянина опасное заболевание. Поэтому при его приближении они отлетали все дальше. Когда же стало ясно, что древний космонавт не понимает их предостережений и намеревается проникнуть в здание энергостанции, они облучили его Лучами Сна.

Сейчас древний человек находится в санатории на западном побережье Лемурии. Как только он почувствует себя достаточно хорошо, мы начнем постепенно знакомить его с нашей цивилизацией».

…Девушка подходит к окну, быстрым движением распахивает широкие створки. Гул голосов врывается в комнату. Где-то там, внизу, плещется невидимое человеческое море. Люди!..

Незнакомка оборачивается к Орлову. Ласково звучит ее голос, сливаясь с голосом автопереводчика:

— Слышишь? Люди так рады, что ты жив… Тысячи примчались отовсюду, чтобы увидеть одного из древних героев космоса.

Пари

Сегодня, когда «говорящая рыба» раскрыла нам наконец загадку Ангольской впадины, никому уже не придет в голову усомниться в правдивости рассказа Вагина и Тилтона. А ведь тогда, год назад, очень многие люди вообще отказывались всерьез обсуждать вопрос об «Ангольском чуде», — даже после того, как специальная международная экспедиция установила, что подводное поднятие действительно имеет место. Удивляться такому недоверию не приходится. Известно, что ни Вагин, ни Тилтон не могли представить никаких прямых доказательств в подтверждение своего сногсшибательного рассказа.

А то обстоятельство, что участниками и очевидцами этой невероятной истории были два «профессиональных выдумщика», как вы сами понимаете, отнюдь не делало ее в глазах общественности более достоверной.

Да, скептиков было больше чем достаточно. И, вероятно, именно поэтому в те дни в газетах и журналах можно было увидеть лишь краткие сообщения о рассказе двух литераторов. Сегодня, когда все сомнения отпали, мы предлагаем вниманию читателей более полный материал, излагающий все факты, сообщенные А. И. Вагиным.

* * *

Вагин и Тилтон сидят рядом, скорчившись в неудобных позах, на низкой складной скамеечке перед задним иллюминатором.

— Глубина две тысячи шестьсот метров, — не оборачиваясь, говорит профессор. — Ровно полпути до дна.

Вагин бросает взгляд на хронометр. Погружение длится уже час двадцать пять минут. Значит, еще столько же… Что ж, надо набраться терпения.

Нет, разумеется, он ни на секунду не раскаивается, что принял предложение профессора. Спуститься в батискафе на дно океана — разве это не сказочно для сухопутнейшего москвича, который до плавания на «Ладе» и моря-то по-настоящему не видел. Каждый на его месте считал бы себя счастливчиком. Особенно если учесть, что у пульта управления батискафа сидит сам профессор Орнье. Знаменитый Клод Орнье, почти одновременно с Пикаром исследовавший глубочайшие бездны мирового океана. Одна встреча с этим человеком должна придать будущему очерку особый интерес.

Все это так, но что касается самого погружения… Вагин невольно морщится, растирая затекшую ногу. Собственно, если бы не стрелка глубиномера, неуклонно ползущая влево, можно было бы подумать, что батискаф просто неподвижно висит в толще воды, Никаких признаков движения. За все полтора часа в иллюминаторе не промелькнуло ни одной рыбы, ни единого облачка планктона. Ничего, кроме освещенной прожекторами синей пустоты…

Правда, Вагин и не рассчитывал встретить в этих водах густое население. О массовом заморе рыбы в северной части Ангольской впадины писали во всех газетах. Суда, пересекавшие этот район в феврале, двигались в сплошной «ухе» из мертвых рыб, плававших кверху брюхом… Но ведь с тех пор прошло как-никак почти полгода! Предполагали, что впадина хоть в какой-то степени снова стала обитаемой. А она, оказывается, все так же безжизненна, как и после падения этих небесных глыб…

Время от времени Тилтон выключает наружное освещение, и тогда маленький круг иллюминатора зияет густой, плотной тьмой. В такие минуты тишина в гондоле кажется особенно глубокой. Чуть слышно жужжат приборы. С мягким шипением вырывается из баллона живительная струйка кислорода. Профессор и Тилтон молчат, занятые каждый своим делом. А ему, пассажиру, остается только сидеть и смотреть в пустоту. И думать.

Еще полтора часа — и он увидит дно. Погруженное в вечный мрак дно океанской впадины. Нет, как ни говори, вам просто чертовски повезло, товарищ спецкор приключенческого журнала! Можно себе представить, как удивится редактор, когда вместе с очередным очерком с борта траулера, разведывающего у берегов Африки новые районы промысла сардины, получит репортаж о путешествии в глубины океана. «Батискаф уходит в пучину». Или просто: «Я спускался с Клодом Орнье». Хотя нет, пожалуй, слишком претенциозно…

Да, любопытно все получилось. Ведь еще вчера он, Вагин, имел самое смутное представление об экспедиции профессора Орнье. То есть он, конечно, знал из газет, что знаменитый глубоководник еще с весны проводит исследования где-то здесь, в Южной Атлантике. Слышал и о том, что экспедицию взялся финансировать заокеанский газетный трест, приставивший к профессору своего корреспондента. Но этим все сведения и исчерпывались. И вот — неожиданная встреча в океане.

Становится прохладно. Зябко поеживаясь, Вагин подносит руки к электрообогревателю. Право, даже как-то не верится, что еще вчера он изнывал от зноя на палубе «Лады». «Лада», «Лада», как-то ты там сейчас…

В сущности, все, что произошло, — сплошное сплетение удачных совпадений. И то, что у экспедиции Орнье именно в тот день подошли к концу запасы пресной воды. И то, что, дорожа каждым лишним часом, они решили не идти в порт, а попробовать попросить воды, — благо им нужно было не так много, — у какого-нибудь встречного судна. И то, что этим судном по счастливой случайности оказалась «Лада», капитан которой охотно поделился со знаменитым океанографом не только пресной водой, но и дизельным топливом, и смазкой. После чего благодарный профессор пригласил его принять участие в одном из своих погружений, «Вы или любой из ваших товарищей», — вежливо добавил он.

Разумеется, это выглядело ни к чему не обязывающей любезностью. Было ясно, что никто из моряков траулера не может воспользоваться приглашением. И тут вдруг вспомнили о корреспонденте. Эта мысль, конечно, никому не пришла бы в голову, если бы в разговоре случайно не выяснилось, что экспедиционное судно Орнье ровно через неделю должно прибыть в Луанду, где именно в это время будет находиться «Лада». Так нежданно-негаданно Вагин оказался в гондоле батискафа. Надо отдать должное Тилтону: он тоже замолвил за него словечко. Как-никак знакомый…

Вагин улыбается, вспомнив приветствия, которыми они обменялись при встрече. Тилтон узнал его первым, едва поднявшись на борт «Лады».

— Хэлло, мистер оптимист, неужели это вы! — весело воскликнул он, с дружеской непосредственностью хлопая Вагина по плечу. — Ну, как поживает ваша ручка?

— А ваш галстук как себя чувствует? — в тон ему осведомился Александр Иванович.

И оба засмеялись, вспоминая свой давний спор… Стрелка глубиномера все ползет и ползет влево. Вагин бросает взгляд на американца, сосредоточенно подкручивающего хромированный штурвалик. Да, вот уж никогда он не думал, что судьба снова столкнет его с Фрэнком Тилтоном.

* * *

За два года до описываемых событий в Москве, в кабинете одного из секретарей Союза писателей, произошел разговор, начало которого было более чем неожиданным:

— Вы случайно не знаете, чем знаменит город Нант? — с ходу спросил секретарь, здороваясь с Вагиным.

Александр Иванович в некотором замешательстве посмотрел на собеседника. Рядом с этим высоким седым человеком он чувствовал себя немного мальчишкой. Невольно вспоминалось, что еще давным-давно, когда первоклассник Саша Вагин только учился читать, рассказы того, кто беседует с ним сейчас, уже печатались в школьных хрестоматиях… К чувству неловкости примешивалось недоумение. Весь день Вагин терялся в догадках, зачем его могли вызвать в секретариат. А тут еще вдруг этот непонятный экскурс в географию…

— Нант… Это порт на западе Франции, в устье Луары, если не ошибаюсь… — не очень уверенно начал он. — А что вас интересует?

— Дело в том, что в этом самом Нанте на днях состоится международная встреча писателей-фантастов, — пояснил секретарь. — Вот мне и любопытно, почему они облюбовали именно сей град.

— Догадываюсь, — улыбнулся Вагин. — Наверно, потому, что там родился Жюль Верн.

— Ах, вон оно что! Значит, так сказать, у колыбели жанра… — Секретарь встал и прошелся по комнате. — Так вот, дорогой товарищ, просят нас прислать на эту встречу своего представителя. Мы тут посоветовались и хотим узнать, как вы смотрите на кандидатуру писателя Александра Вагина.

Это было так неожиданно, что Вагин в первый момент больше удивился, чем обрадовался.

— Но почему же именно меня? — растерянно пробормотал он. — Вы же знаете, что я больше журналист, чем писатель. И уж никак не отношусь к…

— К китам научной фантастики? — осведомился секретарь. — Да, в киты вы, пожалуй, еще не вышли. Но, понимаете, на ваше счастье у нас нет сейчас под рукой никого из маститых. Романов снова уехал в Гоби откапывать динозавров. Куликов в творческой командировке на дрейфующей льдине. Попова как раз на будущей неделе защищает диссертацию. Так что ничего не поделаешь, секретарь лукаво взглянул на собеседника. — Приходится довольствоваться звездами второй величины. Ну а если говорить серьезно, то могу вам по секрету сообщить, что мы считаем Александра Вагина весьма одаренным писателем. Только передайте ему, чтоб не зазнавался… Ну, так как, выписываем командировку?

Неделю спустя Вагин уже шагал по улицам Нанта, Тихие зеленые набережные, застроенные старинными домами, напоминали о далеких, неторопливых временах парусников и дилижансов. Сама Луара, широкая и медлительная, казалась погруженной в воспоминания. И только стальной лес кранов, высящийся за железобетонными кубами портовых сооружений, да дымящие вдалеке тяжелоутробные океанские корабли возвращали к действительности.

Участники встречи — несколько десятков писателей-фантастов с пяти континентов — собрались в небольшом старом отеле на Оливье де Клиссон, той самой улице, где более полутора веков назад появился на свет мальчик по имени Жюль. Это имя склонялось на все лады в рекламах окружающих кафе и магазинов, единодушно доказывавших, что долг земляков и почитателей знаменитого романиста — пить коньяк «Капитан Немо» и курить папиросы «Паганель».

Русский и американец разговорились перед началом первого заседания, когда участники встречи, еще не успев как следует перезнакомиться, группами и в одиночку прохаживались по небольшому холлу, с любопытством разглядывая друг друга. Вагин стоял у окна, беседуя с польским писателем Ляшевским, когда к ним подошел спортивного вида блондин в синем костюме и, улыбаясь, представился:

— Фрэнк Тилтон. Хочу установить контакты между Востоком и Западом.

Так состоялось знакомство.

— Так это вы написали «Свет голубой звезды»? — оживился американец, когда Вагин назвал свою фамилию. — Читал, читал…

Он говорил по-русски вполне правильно, хотя и с сильным акцентом.

— Где же вы могли читать? — удивился Вагин.

— Где? В «Знание — сила», разумеется. Я постоянный подписчик этого журнала… Удивлены? — Тилтон неопределенно хмыкнул. — Видите ли, мне не доставляет особого удовольствия говорить комплименты, но сегодня трудно писать о науке и технике будущего, не читая московских журналов. Думаю, что их выписывают все, кто здесь присутствует. За исключением разве что мисс Флай…

Едва заметным кивком головы он указал на высокую худощавую даму с ярко накрашенными губами, которая, дымя сигаретой, прогуливалась по залу, под руку с каким-то господином.

— Слышали о ней? Неужели нет? — Тилтон изобразил на лице притворное изумление. — Мисс Флай — автор нашумевшей трилогии о любви канадского астролетчика и пылкой марсианки. Мастерская обрисовка самых пикантных подробностей…

Американец закурил и вдруг спросил:

— Ну а мое вы что-нибудь читали? «Тилтон… Тилтон… — мучительно припоминал Вагин. — Ах да, про конец света…»

— Читал один рассказ, — проговорил он. — Названия, правда, не помню…

— Я и сам не запоминаю названий, — усмехнулся его собеседник. — Впрочем, мне это, пожалуй, простительно: как-никак их набралось уже около четырехсот… А о чем был тот, что вы прочли?

— О том, как космонавты, возвращающиеся на Землю из далекого путешествия, узнают, что в их отсутствие наша планета завоевана какими-то чужезвездными чудовищами…

— А, припоминаю… — Тилтон кивнул. — Ну и, разумеется, он вам не понравился. Ведь так?

— Если честно, — я не мог оторваться, — признался Вагин. — Ничего не скажешь, вы умеете брать читателя за жабры. Но сама идея… Да, я считаю подобные прогнозы в принципе неверными.

— О да, я знаю это из вашего романа… — начал было американец.

Но в этот момент участников встречи пригласили в зал, и «самое большое собрание вывихнутых мозгов» — как выразилась в те дни одна нантская газета — было объявлено открытым.

Вечером того же дня Вагин и Тилтон ужинали в ресторане.

Собственно, они уже поужинали и теперь допивали кофе, не без любопытства поглядывая на своего соседа по столику, грузного молчаливого немца, с сосредоточенным видом поглощавшего третью порцию какого-то замысловатого бретонского рагу. Вагин уже успел узнать, что этому человеку дважды присуждалась первая премия на традиционном «Конкурсе леденящих новелл», ежегодно проводимом мюнхенским «Клубом ужасов».

— Так я хочу вернуться к нашему утреннему разговору, — заговорил Тилтон, поставив на стол пустую чашку. — О вашем «Свете голубой звезды». Должен сказать, что прочел я его, в общем, с интересом. Но, понимаете, все портит этот ваш пресный дистиллированный оптимизм. Особенно в сцене встречи землян с «синими великанами». Все такие миленькие и добренькие, как в сказках для маленьких девочек.

— Зачем же утрировать? — не выдержал Вагин. Тилтон остановил его нетерпеливым жестом.

— Погодите, я еще не кончил. Я хочу спросить: почему, собственно, вы так уверены, что встреча с обитателями других миров не будет трагической для людей Земли?

— Если она вообще когда-нибудь состоится, — неожиданно проговорил немец, перестав жевать. — В моей новой повести астронавты, из конца в конец пересекшие Галактику, ощутят ужас космического одиночества, ибо они поймут, что Земля — единственная искорка жизни, теплящаяся во мраке Пространства.

Он замолчал и снова принялся за свое рагу.

— Ну, это было бы еще не так плохо, — заметил Тилтон. — Но, к сожалению, большинство астрономов считает, что мы не одиноки. В Галактике наверняка есть существа сообразительнее нас, и встреча с ними не сулит нам ничего хорошего. Убежден в этом. А вы что скажете, мистер оптимист?

— Скажу, что в космосе способны путешествовать лишь существа, находящиеся на высшей ступени развития Существа высокоразумные и, значит, гуманные.

— Гуманные… — американец иронически усмехнулся. — Мы часто забываем точное значение этого слова. А между тем гуманность — это всего лишь уважительное, доброжелательное отношение к себе подобным, не больше. Человечность — как говорите вы, русские… Заметьте: к себе подобным. А сочтут ли пришельцы нас, землян, себе подобными — это еще вопрос… Вот мы с вами тоже считаем себя гуманными, и, однако, нас ничуть не возмущает, когда наших двоюродных братьев по эволюции, человекообразных обезьян, держат в железных клетках и проводят над ними всякие эксперименты. Но кто может поручиться, что пришельцы не будут превосходить нас по уровню развития в такой же степени, в какой мы превосходим шимпанзе и орангутангов?

— Ну, это уж вы хватили лишку, — улыбнулся Вагин. — Обезьяны — животные. А мы говорим об отношениях между разумными существами. И смею вас уверить: наше человечество, уже сегодня оседлавшее атом и посетившее Луну, не будет выглядеть слишком уж бедным родственником даже рядом с самыми всемогущими звездными соседями.

Король ужасов покончил с третьей порцией и, кивком головы попрощавшись с собратьями по перу, неторопливо направился к выходу.

— Как видно, производство кошмаров требует повышенной затраты энергии, подмигнул Вагину американец.

— Вы что, знаете это по собственному опыту? Тилтон рассмеялся, шутливо погрозив пальцем.

— Ну, ну, не язвить… А что касается гостей из космоса, — его лицо снова стало серьезным, — я думаю, все будет зависеть от того, придется ли им по вкусу наша планета. Если она им понравится — пришельцы вряд ли станут с нами церемониться.

Он замолчал, глядя в окно, за которым густели синие сумерки. В полупустом зале было не по-ресторанному тихо.

— Вы смотрите в будущее сквозь призму «борьбы всех против всех», — Вагин старался говорить как можно сдержанней, но чувствовал, что ему это не очень удается. — Вот вам и мерещится в космосе все та же вековечная грызня конкурентов. А мне хочется верить в другое! В добрую волю…

— Но ведь будущее не отделено от настоящего какой-то резкой гранью! — почти выкрикнул Тилтон. — Вот мы с вами живем на заре космической эры. Технически люди уже доросли до полетов к другим планетам. А морально?! Посмотрите вокруг. Мы живем в мире, раздираемом ненавистью и подозрительностью. Преступность растет как на дрожжах… Кровавые расовые конфликты… И над всем этим зловещая тень застывших на взводе ракет с ядерными зарядами… А если так обстоит дело у нас, то где гарантия, что и неведомые астронавты далеких звезд не вышли на своих кораблях в просторы вселенной, отягощенные таким же или еще более страшным грузом зла?

— Давайте пройдемся, — вместо ответа предложил Вагин.

Они вышли из ресторана и неторопливо зашагали по тихой вечерней набережной.

— До полетов к звездам еще далеко, — заговорил Вагин. — Но давайте предположим, что наши или ваши космонавты обнаружили сегодня где-то в Солнечной системе мир разумных созданий, уступающих землянам по уровню интеллекта. Думаю, вы согласитесь, что этих существ не станут истреблять или обращать в рабство. И не потому, что все мы на Земле такие уж хорошие. Кандидаты в космические конкистадоры, возможно, и нашлись бы, — но им не дадут самоуправничать. Правительства, ученые, общественное мнение, наконец…

— Общественное мнение, — фыркнул Тилтон. — Можно подумать, что кто-то с ним считается!

— Оно заставит с собой считаться. И чем дальше — тем больше. Только при этом условии люди смогут когда-нибудь полететь к звездам. Да, я верю в это. И убежден, что таков закон развития любого вида разумных существ, где бы они ни обитали…

— Знаете что, — Тилтон вдруг остановился и протянул собеседнику руку, давайте пари!

— Что ж, давайте, — улыбнулся Вагин, скрепляя соглашение рукопожатием. А какую награду получит победитель?

— Какую? — американец окинул его критическим взглядом. — Ну, например, вот эту черную авторучку. Она будет напоминать мне об одном русском фантасте, оскандалившемся в своих космических прогнозах… Впрочем, — он усмехнулся, — в случае вашего проигрыша моим трофеем, к сожалению, некому будет любоваться…

— Вот видите, — весело подхватил Вагин, — мы, оптимисты, и тут в более выгодном положении!.. Итак, если человечество встретит в космосе врагов мистер Тилтон получает мою авторучку. Если же это будут друзья — он отдает мне свой лилово-огненный галстук. Кстати, дорогой коллега, ваш костюм от этого, пожалуй, только выиграет. Ну как, договорились?

— О'кей, — засмеялся Тилтон.

Так было заключено это шутливое пари.

* * *

— Приближаемся, — раздается за спиной голос профессора.

Вагин наклоняется к иллюминатору. Яркий сноп света от верхнего прожектора по-прежнему теряется в густой тьме. Но вот где-то там, в глубине, возникает слабое матовое сияние. Дно!

Теперь батискаф опускается совсем медленно: профессор включил гидротормоз, видимо боясь врезаться в мягкий грунт. Легкий толчок… Это цепь — гайдроп, висящая под гондолой, — коснулась дна. «Подводный дирижабль» встал на якорь.

Тилтон снимает наушники и, с трудом повернувшись, делает шаг к креслу профессора. Один большой шаг. Таково расстояние от задней стенки до пульта управления.

Вагин не отрываясь смотрит в иллюминатор. Так вот оно какое, загадочное ложе океанской впадины… Собственно, ничего загадочного как раз и не видно. Обычный желтоватый песок. Множество низеньких холмиков, в которых виднеются маленькие круглые отверстия, Чьи-то норки… Значит, и здесь, под шестикилометровым прессом воды, есть жизнь! Вернее, была…

Профессор и Тилтон о чем-то тихо говорят, склонившись над приборами. Вагин слышит отдельные фразы:

— Видите, за сутки почти на метр…

— Невероятно!.. Выходит, скорость возрастает… Они явно не собираются посвящать его в суть дела. Ну что ж, это их право. В конце концов, он всего-навсего случайный экскурсант… И Вагин продолжает внимательно рассматривать дно.

Но тут о нем наконец вспоминают.

— Ну, какое впечатление производит впадина на нашего пассажира?

Профессор произносит английские слова, по-парижски грассируя.

— Довольно тягостное, — обернувшись, сознается Вагин. — Эта пустота…

— Да, молодой человек, на акватории, равной четверти Франции, исчезла всякая жизнь. И самое печальное, что причины до сих пор остаются неизвестными.

— Как, а метеориты? Разве не они все наделали? Ведь всюду писали, что именно после падения этих небесных глыб…

— Ерунда! — По тому, как недовольно топорщатся усы профессора, можно заключить, что ему уже не раз приходилось громить эту точку зрения в схватках с коллегами. — Из каждых трех падающих на Землю метеоритов два плюхаются в океан, — и, однако, до сих пор это не вызывало у рыб никаких жалоб. К вашему сведению, заморы рыбы в открытом море вообще очень редкое явление. И все известные нам случаи — самого земного происхождения. Недостаток кислорода или сильное осолонение воды… Небесные камни тут ни при чем.

— Очевидцы писали о болидах огромных размеров, — осторожно замечает Вагин.

— Допустим. Ну и что из этого следует? Что рыбу просто оглушило? Но ведь те же очевидцы в один голос свидетельствуют, что не было слышно ничего похожего на взрывы! И, кстати, ни один из них не мог даже приблизительно указать место падения…

Профессор сует в рот пустую трубку, с которой не расстается с начала погружения, и, пососав ее, продолжает уже более спокойно:

— Или, может быть, вы сторонник «химической» гипотезы? Не спорю, вполне логично предположить, что вещество метеоритов содержало какие-то неизвестные нам соединения, оказавшиеся смертельными для морских обитателей. Но мы взяли за это время сотни проб воды на самых разных глубинах и, увы, нигде не обнаружили никаких следов чужеродных веществ. А впадина по-прежнему мертва… Рыба упорно избегает этот район.

«Хорошо, — думает Вагин, — но что же все-таки означают загадочные фразы, которыми вы перебрасывались пять минут назад?»

А вслух спрашивает:

— Значит, все поиски пока безрезультатны?

— Ну, не совсем так… — Профессор бросает взгляд на Тилтона, делающего какие-то записи в судовом журнале.

Пауза. Видимо, разговор следует считать оконченным.

— Погреемся, — предлагает Тилтон, доставая из-под сиденья большой белый термос.

Несколько минут они в полном молчании пьют горячее молоко. Это очень кстати, так как температура в гондоле продолжает понижаться.

— А теперь, — говорит профессор, энергично потирая руки, — пройдемся вдоль дна. Фрэнк, передайте наверх, чтобы они ждали нас милях в пяти западнее.

Кивнув головой, Тилтон снимает с рычажка микрофон ультразвукового передатчика.

Вот уже заработали гребные винты. Поднявшись на несколько метров, батискаф плавно трогается с места, осторожно раздвигая мрак лучами прожекторов.

* * *

Интересно, зачем они оба опять надели наушники? Ясно, что уж никак не для связи с базовым судном. Провода тянутся совсем не к тому аппарату, которым только что пользовался Тилтон. Нет, спрашивать сейчас, конечно, неудобно.

Характер дна постепенно меняется. Теперь там и тут виднеются округлые темные камни, похожие на огромные картофелины. В некоторых местах их так много, что дно напоминает развороченную булыжную мостовую.

— Слышали об этих штуках? — Тилтон трогает Вагина за локоть. — Это железомарганцевые конкреции — главный клад океанских глубин. Между прочим, существует проект…

Он вдруг замолкает. Вагин удивленно поворачивается и видит застывшее в напряженном внимании лицо. Глядя прямо перед собой невидящими глазами, американец делает нетерпеливый знак рукой. Смысл его понятен без слов: «Не мешайте слушать!»

— Это слева по борту… — слышится сзади взволнованный голос профессора. — Я поворачиваю.

Значит, он тоже что-то услышал. Но что?..

Развернувшись, батискаф устремляется на юг. Видимо, профессор включил самую высокую скорость: дно за иллюминатором так и несется навстречу судну. Все то же мертвое дно, усеянное тускло поблескивающими в лучах прожекторов желваками конкреций.

Проходит несколько томительных минут.

— Слышите?! — полушепот Тилтона — будто сдавленный вскрик. — Они определенно становятся отчетливей!.. Мы приближаемся.

— Сообщите на корабль о перемене курса, — обрывает его Орнье.

Пока американец возится с микрофоном, Вагин внимательно следит за выражением лица профессора.

— Скажите, что вы там интересного услышали? — решается он наконец спросить.

Старик рассеянно смотрит на него.

— Ах да, мы вам ничего не сказали… Фрэнк, дайте-ка нашему гостю на минутку наушники.

Сначала Вагин не слышит ничего, кроме тихих шорохов. Но вот его слух улавливает какие-то далекие, еле ощутимые звуки. Это слабые попискивания, чем-то напоминающие передаваемые по радио сигналы проверки времени. «Пи… пи… пии…». Звуки то нарастают, становясь учащенными, то вдруг обрываются долгой тягучей паузой. Словно их гасят какие-то неуловимые помехи.

— Ну, слышали? — Тилтон уже снимает с него наушники. — Вам чертовски повезло! Мы уже совсем было потеряли надежду, — и вот как раз сегодня…

— Но что это за звуки?

— Именно это мы и хотим узнать, — раздается из-за пульта. Профессор говорит медленно, то и дело замолкая и прислушиваясь. — Вы что-нибудь читали о «голосах рыб»? Да, да, я имею в виду ультразвуки, издаваемые обитателями глубин. Их-то мы и пытаемся все это время уловить… Конечно, человеческое ухо не воспринимает сами ультразвуки, — но у нас есть аппарат, преобразующий их в звуки слышимой частоты. Те самые, которые вы только что слышали… Понимаете, нам необходимо было выяснить, не сохранилось ли в этой загадочной мертвой зоне каких-нибудь остатков жизни. И мы вслушивались. Каждый раз, с первого же погружения. Но все было безмолвно. До сегодняшнего дня… Теперь вы понимаете, что значит для нас этот тоненький писк в наушниках?

— Теперь понимаю… — Вагин чувствует, что ему невольно передается волнение профессора. — А вы уверены, что это именно рыба?

Старик отрицательно качает головой.

— В том-то и дело, что рыбьи «голоса» — не такие… Скорее, это какое-нибудь глубоководное животное. Быть может, еще не известное науке…

— Знаете, мне начинает казаться, что у этих звуков есть какаято сложная ритмическая упорядоченность, — говорит Тилтон, оторвавшись на минуту от наушников. — Нет, серьезно… Просто, самые странные мысли лезут в голову…

— Ладно, Фрэнк, фантастический рассказ вы нам придумаете потом. — В голосе профессора слышится легкая усмешка. — Кстати, могу вам сообщить, что такая «упорядоченность», — иногда довольно сложная, — бывает даже у сельди.

В гондоле снова воцаряется молчание. Батискаф продолжает двигаться на юг. Теперь внизу тянутся сплошные нагромождения скал. Видимо, это остатки подводного хребта. Мрачный хаос каменных осыпей, гигантские глыбы, словно разбросанные рукой циклопа… Неожиданно скалистый склон обрывается черной зияющей пропастью.

— Подводный каньон, — шепчет Тилтон. — И, наверно, глубокий. Ну да, видите, эхолот показывает двести семнадцать метров!

Батискаф неподвижно повисает над бездной.

— Одно из двух, — точно думая вслух, произносит профессор. — Или источник ультразвуков опустился туда при нашем приближении, или… Во всяком случае, сейчас сигналы идут оттуда, из глубины.

Он поворачивается в своем кресле. Черные живые глаза изпод седых бровей испытующе смотрят на Вагина.

— Теперь слово за нашим гостем. Не буду скрывать: погружение в этот чернильный колодец связано с определенным риском. Сами видите, что за щель… Да и неизвестно, какой сюрприз ждет нас там, внизу. Так что решайте… Мы не имеем права заставить вас рисковать. Если вы скажете «нет»…

— Я не скажу «нет».

В голосе Вагина звучит такая искренняя обида, что под профессорскими усами мелькает что-то похожее на улыбку.

— И вообще, где вы видели журналиста, который бы отказался от приключений? Тем более если он корреспондент приключенческого журнала…

Нет, на душе у Вагина совсем не так спокойно, когда он произносит эти слова. Мысленно он видит крохотное подводное суденышко пробирающимся в кромешной тьме среди нависающих со всех сторон острых скал. Бронестекло иллюминатора, на каждый квадратный сантиметр которого давит больше полтонны… Легкий поплавок, наполненный бензином, — первый же сильный удар может оказаться для него последним… Что ж, наверно, каждому новичку лезут в голову подобные мысли. Надо только уметь вовремя загнать их в угол.

— Итак — погружаемся!

Решительным движением сунув в рот пустую трубку, профессор повертывается к своим рычагам и кнопкам.

Медленно, словно ощупью, батискаф начинает опускаться в черноту подводной пропасти. Проходит минута, другая… И вот Вагин видит, как вытягивается лицо Тилтона, сидящего рядом.

— Вы что-нибудь слышите? — нервно спрашивает профессор.

— Так же, как и вы… — Американец озадаченно вертит в руках свои наушники. — Все разом оборвалось… Долгое молчание.

— Впечатление такое, что источник звуков заметил наше приближение, произносит наконец профессор. — Значит, надо быть наготове… Фрэнк, подключите-ка к гарпунному ружью один из резервных аккумуляторов. Мы не имеем права упустить этот наверняка редкий экземпляр…

Так вот оно что! Он собирается без всяких предисловий вонзить в неизвестное существо электрогарпун… Вагин чувствует, как в нем поднимается инстинктивный протест. Что, если это редчайшее, единственное в своем роде создание! Может быть, чудовище, которое вообще лучше не трогать…

— Не имеем права упустить, — повторяет Орнье. — Это может оказаться ключом к разгадке. Само по себе поднятие еще не может объяснить причин замора…

«О каком поднятии он говорит?» — настораживается Вагин. Но в гондоле снова тишина. Профессор поглощен управлением и наушниками. Тилтон склонился над аккумуляторным щитом.

Каньон заметно сужается. Серая, почти отвесная базальтовая стена медленно ползет вверх в каком-то десятке метров от иллюминатора. Лучи прожекторов, с трудом пробиваясь сквозь толщу мрака, освещают тусклым сумеречным светом острые изломы выступов, огромные черные камни, каким-то чудом прилепившиеся на круче. Так и кажется, что они вот-вот рухнут вниз…

И вдруг все исчезает. Словно разом погасли все прожекторы. Вагин до боли в глазах вглядывается в темноту, не в силах ничего различить. Какая-то непонятная клубящаяся мгла застилает иллюминатор.

— Муть, — возбужденно бросает профессор. — Снизу поднимается облако мути! Значит…

Да, все хорошо понимают, что это значит. Там, на дне, что-то зашевелилось. Наверно, оно спешит скрыться…

— Спускаемся вслепую, — шепчет рядом Тилтон. — Теперь вся надежда на локатор…

Он привстает, заглядывая через плечо профессора. И вдруг взволнованно хватает Вагина за руку.

— Смотрите!..

Там, на маленьком экране ультразвукового локатора, дрожит расплывчатое округлое пятно. Оно растет на глазах, становясь все отчетливей. Неведомое существо и не пытается бежать. Не может или не хочет?..

— Фрэнк, вы проверили давление гамма-морфина в шприцнаконечнике?

— В норме, — кивает Тилтон.

Правая рука профессора лихорадочно подкручивает штурвалик наводки, а указательный палец левой уже замер на спусковом крючке. Вот сейчас он поймает цель в перекрестие — и тогда…

— Давайте сначала хотя бы прикинем его размеры, — просит Тилтон. — Кто знает, что это…

— Не малодушничайте! — обрывает его профессор. — Нам нечего бояться! Импульс тока и гамма-морфин парализуют любое чудовище. И рана будет пустяковой. Сфотографируем, а через какой-нибудь час оно очнется, и как ни в чем не бывало…

— Погодите минуту!

— Чтоб упустить и потом кусать себе локти?.. Прекратите нытье!

И профессор нажимает крючок.

В ту же секунду страшный, словно расколовший гондолу, удар швыряет людей на пол.

* * *

…Кромешная темнота. Все тело нестерпимо ноет. Точно избили палками… С трудом приподнявшись, Вагин нащупывает чью-то руку.

— Фрэнк, вы?

— Я…

— Целы?!

— Нога… Кажется, разбито колено… — Тилтон говорит глухим, сдавленным голосом. — Но какое это теперь имеет значение? Все равно нам крышка…

Вагин молчит, продолжая ощупывать кабину. Да, он и сам понимает: произошло что-то страшное. Но где профессор?.. Что с профессором?

Неожиданно рука его попадает во что-то теплое и клейкое. Кровь!..

— Скорее какой-нибудь свет!.. — шепчет Вагин, инстинктивно отпрянув.

Слышно, как Тилтон, кряхтя от боли, садится и шарит по стене. Он долго не может нащупать нужную кнопку. Наконец загорается тусклая аварийная лампочка.

Профессор без сознания. Безжизненное лицо с плотно закрытыми глазами бело, как седина волос. Старик потерял уже много крови. А она все течет из рассеченного лба неумолимой тонкой струйкой. Повязка, наложенная Вагиным, очень скоро становится красной. Да, бинтами тут не поможешь…

Вагин осторожно укладывает профессора на спину и, подложив ему под голову кожаное сиденье, молча опускается рядом.

— Я завидую ему: он умрет, не приходя в сознание, — тихо говорит Тилтон. — Легкая смерть по сравнению с тем, что ожидает нас…

Он сидит спиной к иллюминатору, вытянув перед собой негнущуюся ногу.

— Не надо, Фрэнк… — Вагин кладет руку ему на плечо. — Давайте лучше попробуем выяснить, что произошло.

— Что тут выяснять… Разве не видите? — Американец кивает на пульт, зияющий разбитыми приборами. — Все управление выведено из строя… Но дело даже не в этом. Батискаф устроен так, что в случае малейшей неисправности цепь-гайдроп и наружные аккумуляторы автоматически отделяются, — и судно немедленно всплывает. А мы лежим на дне… Значит, надеяться не на что.

«Не на что…» Вагин чувствует, как холодок пробегает у него по спине от этих слов. А может быть, это просто холод океанской бездны, все сильнее проникающий сквозь стальные стенки… Неужели правда все кончено? Заживо погребены… Нет, что бы ни случилось, надо до последней минуты не терять надежды. Если смерть неизбежна — он, по крайней мере, встретит ее по-человечески…

Тилтон приподнимает крышку ультразвукового передатчика и что-то внимательно рассматривает. Потом, безнадежно махнув рукой, опускает крышку на место.

— Давайте забинтую, — Вагин дотрагивается до ноги американца. — Сам я, видите, отделался ушибами.

— Зачем? — пожимает плечами Тилтон. — На тот свет пускают и без этого… Но ногу все-таки дает.

— Там, на корабле, конечно, уже поняли, что с нами что-то стряслось, говорит Вагин, делая перевязку. — И они примерно знают, где нас искать.

— Пробуете себя успокоить? — Американец криво усмехается. — Зря… Им никогда не нащупать батискаф в этой щели. Да если бы даже и увидели его через подводную телекамеру — что толку? Помочь нам они все равно бессильны… Невозможно поднять батискаф с такой глубины…

Он хмуро смотрит на неподвижно лежащего старика.

— Видит бог, я пытался остановить этого сумасшедшего… Если бы не его безрассудство…

«Пусть ты прав, — думает Вагин. — Но говорить так об умирающем…»

— Интересно все-таки, что это было? — произносит он, стараясь переменить тему разговора. — Так тряхнуть батискаф!.. Какой-нибудь исполинский кальмар?

— Меня это сейчас меньше всего интересует, — отрезает Тилтон. — Я знаю только, что кислорода у нас осталось самое большое на семь часов…

Внезапный толчок заставляет обоих затаить дыхание. Неужели механизм аварийного подъема все-таки сработал?! Не смея поверить, Вагин бросается к иллюминатору. Нет, там по-прежнему плотная непроглядная тьма. Ничего невозможно понять…

И все-таки батискаф движется! Да, теперь они уже отчетливо ощущают легкое покачивание!.. Движется! Но только не вверх… Вагин и Тилтон озадаченно смотрят друг на друга. Буйно нахлынувшая радость сменяется недоумением. Сомневаться не приходится: непонятная сила влечет батискаф куда-то в сторону…

Но куда и зачем? Если это чудовищной силы животное, то чем могла его привлечь стальная громадина, явно не пахнущая съедобным? И как оно ухитряется, это неведомое существо, так плавно тащить неповоротливый батискаф по узкому подводному каньону?

— А что если… — Тилтон вдруг резко поворачивается к Вагину. — Что, если это не животное?!

Так вот о чем он, оказывается, думает!.. Та же самая мысль, которая только что мелькнула у Вагина… Но он тут же поспешил осадить свое воображение, сказав себе, что все это слишком отдает профессиональной привычкой фантазировать.

Вагин так и отвечает американцу:

— Это у вас, Фрэнк, просто сказывается профессиональная привычка…

А сам наклоняется к профессору. Неужели старик так и не придет в сознание?.. Приложив ухо к его груди, Вагин напряженно вслушивается. Сердце еще бьется. Но все слабее и слабее.

— Прости меня, старина, — тихо произносит Тилтон после долгого тягостного молчания. — Я же понимаю: ты не мог иначе… Мне просто немного завидно. Нам судьба приберегла нечто пострашнее…

Точно в подтверждение этих слов гондолу пронизывает резкая, труднопереносимая вибрация. Тонкое дребезжание разбитых приборов наполняет кабину. Потом, словно вырвавшись из невидимых щупальцев, батискаф стремительно падает куда-то вниз. Толчок… Гондола села на что-то твердое… И сразу за иллюминаторами вспыхивает яркий зеленоватый свет. Свет на дне океана!!

Выключив лампочку, Вагин судорожно приникает к запотевшему от холода бронестеклу. И, не сдержавшись, вскрикивает от изумления. Там, снаружи, нет никакой воды!.. Батискаф стоит в огромном, залитом светом зале, окруженный какими-то непонятными сплетениями шевелящихся красных отростков… Живые существа?! Или, может быть…

Фантастическое видение исчезает так же внезапно, как и появилось. Точно кто-то поспешно задергивает иллюминатор черной шторкой. В кабине воцаряется мрак.

— Можете меня поздравить, — раздается под ухом хриплый срывающийся голос Тилтона. — Итак, я, к несчастью, выиграл наше нантское пари…

* * *

Мертвое, давящее безмолвие.

Вот уже, наверно, минут двадцать они неподвижно сидят в темноте, мучительно, неотвязно думая об одном и том же. Сидят и ждут. Может быть, вот сейчас, через секунду, снова вспыхнет за иллюминаторами загадочное зеленое сияние, и они смогут, по крайней мере, разглядеть… Но время идет, а снаружи по-прежнему не видно ни зги.

— Да, «метеориты»… — медленно произносит Вагин. — Неужели мы сейчас в одном из них? Или те, кто прилетел, построили этот зал на дне…

— Во всяком случае, затащили они нас сюда не для того, чтобы разыгрывать представление по мотивам ваших розовых рассказов, — откликается Тилтон. Поистине ирония судьбы: автор идиллий о «братьях по Разуму» — в плену у чужезвездных пришельцев!

Они полны желчи и отчаяния, эти падающие из темноты слова.

— …А как вы были самоуверенны там, в Нанте!.. Нет, я не собираюсь сейчас возвращаться к тому спору. Это было бы смешно перед лицом того, что нас ждет… Я только хочу спросить: вы поняли теперь, насколько глубоко ошибались?

— Честно? — Вагин зажигает свет и в упор смотрит на американца. — Да, я потрясен и сбит с толку не меньше, чем вы. От этого можно сойти с ума… Но давайте все-таки попытаемся разобраться. Ведь «огненные шары» упали в океан почти полгода назад, — и за все это время те, кто в них прилетели, не сделали ничего дурного. Разве они напали первыми? Этот выстрел…

Вагин обрывает себя на полуслове и молча глядит на неподвижно лежащего профессора. Бедный старик… Если бы он мог знать!

— Какая глубокая мысль!.. — Посиневшие от холода губы Тилтона кривятся мрачной усмешкой. — Ну да, ясно, что они не собирались кидаться на батискаф. Все их поведение говорит о том, что они не хотели до поры до времени выдавать своего присутствия. Но вот — почему? Объясните, если можете!.. Почему пришельцы вот уже шестой месяц так тщательно скрываются в глубинах океана, ничего не давая о себе знать? По-вашему, это свидетельствует о их добрых намерениях?

Вот оно, самое необъяснимое… Вопрос, который все эти полчаса сверлит ему голову. Неужели Тилтон оказался прав?..

— У них могло что-то стрястись при посадке, — произносит Вагин, сам понимая, насколько малоубедительно звучат его слова.

Американец не отвечает. Всем своим видом он показывает, что не желает продолжать бессмысленный спор. В наступившей тишине слышно только мягкое шипение кислородной струйки. Струйки, которая скоро иссякнет…

Вагин закрывает глаза. Москва, товарищи, широкий мир, где сияет солнце, — каким невероятно далеким кажется все это сейчас!

— Больше нет смысла держать в тайне… — неожиданно произносит Тилтон. Слушайте же. Я расскажу вам о том, что мы сознательно скрывали.

«Эти непонятные фразы, которыми они перебрасывались с профессором!..» мелькает в голове у Вагина.

— …Дело в том, что дно впадины на большом участке быстро поднимается… Да, мы сначала тоже не поверили. Думали, что это просто пошаливает наш глубиномер. Сменили его. Стали погружаться строго в одной и той же точке. И оказалось, что глубина с каждым разом неуклонно уменьшается. В среднем на метр в сутки. Причем скорость нарастает… Понимаете, насколько это беспрецедентно?! Наука установила, что отдельные части земной коры поднимаются или опускаются со скоростью нескольких сантиметров в столетие. А тут… Мы не знали, что и подумать. Профессор хотел еще раз все тщательно проверить, прежде чем сообщить об этом необъяснимом явлении… И вот теперь все ясно. Поднятие дна — результат каких-то манипуляций пришельцев!

— Ну и зачем же, по-вашему, им это может быть нужно?

— Чтобы очистить Землю от людей — вот зачем! Может быть, они хотят вызвать искусственные землетрясения, какие-нибудь внезапные судороги материков… Боже, если бы только мы могли предупредить мир об опасности!

Он до хруста сжимает пальцы.

— Несколько глубинных ядерных взрывов — и человечество было бы спасено… Быть может, этот урок пошел бы даже на пользу людям. Перед лицом смертельной угрозы утихла бы…

Его прерывает стук. Негромкий и глуховатый, он отдается в ушах, как удар грома. Стук, который может означать только одно… Вздрогнув, Вагин и Тилтон молча переглядываются. Да, все понятно без слов.

Стук повторяется. Теперь уже ошибиться невозможно: бьют по крышке люка. Значит, они каким-то образом проникли в шахту, связывающую гондолу с палубой!

— У нас нет выбора… — собственный голос кажется Вагину чужим и далеким. — Там неизвестность, здесь — верная смерть…

— Вы сошли с ума! — морщась от боли, Тилтон порывисто поднимается. — Там тоже смерть, только в тысячу раз более мучительная… Я не дам открывать!

— Но поймите же, Фрэнк, если их не остановил верхний люк, они сумеют взломать и нижний. Лучше открыть самим. Терять нам все равно нечего…

Опустив голову, Тилтон неподвижно стоит посреди кабины. Пальцы правой руки нервно теребят застежку куртки. А сверху продолжают стучать. Все громче, все настойчивей… Бледный как полотно американец вдруг прижимается спиной к стенке и быстрым движением, словно боясь передумать, повертывает рукоятку герметического замка.

Все происходит в какую-то секунду. Волна горячего терпкого воздуха из распахнутого люка… Какие-то тонкие красные шупальцы, мгновенно обвивающие тело профессора… Стук захлопывающейся крышки…

Окаменев от ужаса, не в силах произнести ни слова, Вагин и Тилтон смотрят на трубку, одиноко лежащую на полу. Унесли!.. Сжав кулаки, они бросаются к люку.

И тут раздается голос:

— Успокойтесь. Мы хотим попытаться его спасти.

Человек!!! Он смотрит на них из черного круга иллюминатора огромными немигающими глазами. Странная чешуйчатая кожа. Маленький безгубый рот, словно подчеркивающий массивность выпуклого лба… Так вот они какие, таинственные пришельцы!!

— Мы не хотели пока встречаться с жителями этой планеты. Но вы напали и защита сработала автоматически. А дать вам погибнуть мы не могли.

Нет, он совсем не похож на человеческий, этот непривычно низкий жужжащий голос, точно доносящийся откуда-то из глубины. Чуждые, невнятные звуки… И, однако, им понятно все, что он говорит! Каждое слово! Как будто невидимый переводчик сидит в мозгу… Что это? Как они вообще могут что-то слышать сквозь толщу стали и бронестекла?! Десятки недоуменных вопросов лезут в голову. Но Вагину и Тилтону сейчас не до них. Они слушают… Слушают, забыв обо всем.

— Наш мир постигло внезапное бедствие. Вспышка сверхновой в одной из близких к нам звездных систем. Редчайшая случайность… Наши ученые успели создать вокруг планеты мощное защитное поле, — но потоки излучения прорвались сквозь него, грозя гибелью всему живому. И тогда отобрали нас, несколько сот мужчин и женщин. Столько, сколько смогли вместить звездолеты. Нам приказали лететь как можно дальше, чтобы найти себе пригодную для жизни планету. Те, кто остался, хотели спасти хотя бы один росток великой цивилизации…

Немигающие глаза смотрят пристально и испытующе, словно проверяя, какое впечатление производит на людей Земли эта история чужезвездных скитальцев.

— …Но наши братья не погибли. В отчаянной борьбе за жизнь они вышли победителями. Высшая точка вспышки уже миновала, и излучение начинает ослабевать. Скоро наши братья смогут покинуть подземные убежища. Мы получили эту весть, подлетая к вашей Системе… Но нам пока не разрешают возвращаться. Опасность еще велика, и возможны всякие неожиданности. Они хотят, чтобы мы переждали. И вот мы здесь… Незваные гости… Мы решили не показываться обитателям планеты до тех пор, пока не выясним, удастся ли нам поднять участок дна.

Кажется, они читают мысли, эти бездонные синие зрачки!

— …Вы можете не тревожиться. То, что мы пробуем сделать, не вызовет никаких подземных толчков. Там, в глубине, — колонии стремительно размножающихся крошечных искусственных организмов. Растущая масса окаменевших остатков поднимает на себе толщу отложений… Так создают новые острова у нас на планете.

Невнятное жужжание становится все глуше, но в голове у Вагина по-прежнему звучат ясные отчетливые русские фразы. А Тилтону кажется, что он слышит та же самое на своем родном языке.

— …Нам нужно лишь временное пристанище. Мы улетим, как только получим Сигнал. Но он может прийти еще не скоро… И мы хотим прожить здесь это время, никому не мешая. Если нам разрешат…

«Почему же вы тогда не спрашиваете разрешения?..» Едва подумав это, Вагин уже слышит ответ Пришельца:

— Мы обратимся к обитателям планеты, когда окончательно удостоверимся, что сможем создать себе клочок суши. Чтобы хозяева убедились, что непрошеные гости никого не стеснят… А пока пусть нас никто не ищет.

Он опускает голову и исчезает во мраке.

Как известно, вечером того же дня батискаф был обнаружен и взят на буксир голландским танкером «Гронинген» — примерно в шестистах милях северо-восточнее острова Св. Елены. К этому времени профессор Орнье, возвращенный пришельцами в гондолу тем же способом, каким был унесен, — уже пришел в сознание и, лежа на полу кабины, с удивлением слушал рассказ о своем непостижимом исцелении. Справедливость требует отметить, что он так до конца и не поверил этой истории.

Надо полагать, сегодня профессор изменил свое мнение. Читателям, конечно, уже известно, что выловленный на днях ангольскими рыбаками серебристый предмет, названный ими «говорящей рыбой», оказался миниатюрным приемопередаточным устройством. Пришельцы просят разрешения подняться на поверхность для переговоров.

Встреча состоится в ближайшие дни.

* * *

Этот материал был уже набран, когда нам сообщили, что А. И. Вагин передал в Музей Космоса необычный экспонат — мужской галстук. Лиловый, с огненно-рыжими разводами.

Контрабанда

Часы были вделаны в потолок каюты, и, открыв глаза, Горн сразу же уперся взглядом в светящийся циферблат. Стрелки показывали полвосьмого. Ровно час до заступления на вахту. Его предпоследнюю вахту в этом проклятом путешествии. Господи, даже не верится, что через какие-то сутки они будут разгуливать по Земле. И он получит свои долгожданные миллионы. Если только в последний момент не случится чего-нибудь непредвиденного…

Горн встал и, откинув занавеску, приник к маленькому круглому окошку. Эльфы, блестя крылышками, плавно кружились в своем удивительном воздушном танце. «Фигурный, — с первого взгляда определил Горн. — Значит, следующим будет танец Лепестков. А потом зароются в песок спать…» За этот год он успел выучить наизусть все движения маленьких пленников, все их двести семнадцать танцев, неизменно, в строгой последовательности, повторяющихся изо дня в день. Он мог бы, наверно, с закрытыми глазами пересказать их один по одному до малейших деталей. Но каждый раз невольно любовался ими снова и снова, покоренный красотой этого зрелища. Вот и сейчас, заглядевшись на танцующих эльфов, Горн на минуту даже забыл о цели своего предвахтенного осмотра.

Впрочем, только на минуту. Деловой человек, как всегда, взял верх, и Горн тщательно пересчитал крылатых танцоров. Закончив эту операцию, он удовлетворенно кивнул головой: все сто сорок восемь.

Гори понимал, что эти постоянные перечитывания в общем-то вроде и излишни. Камера, в которой помещаются эльфы, устроена так, что кража практически невозможна. Да и какой смысл красть, если на борту нет такого уголка, куда можно было бы что-нибудь спрятать? Корабль так тесен, что весь его можно обшарить за полчаса. И все-таки…

Нет, что там ни говори: когда летишь в такой компании, надо быть готовым к любым сюрпризам. Особенно в эти последние сутки перед приземлением. Тут уж лучше лишний раз пересчитать. Разумеется, его компаньоны сейчас тоже не спускают глаз с эльфов — благо смотровые оконца есть и в рубке управления, и в каждой каюте. Что ж, ничего не попишешь — не бывало еще на свете контрабандистов, которые бы доверяли друг другу.

Шагнув на середину своей крошечной каютки, Горн сделал короткую зарядку. Потом, одевшись и наскоро позавтракав вареными моллюсками с галетами из неизменной хлореллы, вернулся к окошку. И снова забыл обо всем, не в силах оторвать глаз от чудесных маленьких созданий.

Эльфы заканчивали фигурный танец. Легкими, словно невесомыми пушинками, они то плыли в медленном воздушном хороводе, то сплетались в длинные тонкие спирали, внезапно разбивавшиеся на множество миниатюрных треугольников и ромбов, то, снова слетевшись, вместе, образовывали сложные объемные построения, похожие на причудливые кристаллы. Фигуры сменяли одна другую в четком неизменном ритме, словно какой-то невидимый балетмейстер управлял этим удивительным ансамблем.

И у каждой фигуры была своя цветовая гамма. Эльфы то вспыхивали яркими синими огоньками, то становились нежно-зелеными, как молодая листва, то вдруг в такт убыстряющемуся танцу начинали алеть, точно раздуваемые ветром горячие угольки. Музыка цвета, слившегося с движением… Но там, за толстым бронестеклом, в освещенной голубоватым светом камере звучала еще и другая, настоящая музыка.

Горн включил динамик, и словно десятки маленьких скрипок запели рядом. Тихая, чуть грустная мелодия была непривычно мягкой, умиротворяющей. Достаточно было услышать ее один раз, чтобы понять, почему записи голосов эльфов уже давно считаются на Земле лучшим средством при лечении многих нервных болезней. Но эта странная музыка не только дышала покоем. Она заставляла задумываться. Горну иной раз начинало казаться, что в пении эльфов таится какой-то непонятный смысл. Слушая их голоса, он вновь и вновь возвращался мыслью к неразгаданной тайне этих крошечных грациозных существ, похожих на ожившие кусочки света.

Эльфы… Это название прочно пристало к ним еще тогда, четыре десятилетия назад, когда участники Международной экспедиции впервые обнаружили на безжизненном Марсе странных крылатых обитателей Их сходство со сказочными эльфами, волшебными воздушными человечками древнескандинавских мифов, было столь разительно, что казалось просто непостижимым, как могла народная фантазия так предвосхитить жизнь. Чужую, непонятную жизнь, встретившуюся людям на далекой пустынной планете!

Все было загадочно в маленьких марсианах. Их полупрозрачные бесплотные тельца, бесследно растворявшиеся в воздухе при малейшей попытке вскрытия. Их всегда серьезные, сосредоточенные лица, единственной «нечеловеческой» деталью которых были странные красные наросты на месте ртов. И, конечно, их танцы. Двести семнадцать причудливо сложных танцев, которые они без устали как заведенные повторяли весь свой 11-часовой «день», прерывавшийся коротким сном.

Это было самым поразительным. Никто никогда не видел, как эльфы питаются, никто вообще ни разу не заставал их занимающимися чем-либо, кроме танцев. А если к этому добавить, что за все сорок лет наблюдений не было зафиксировано ни одного случая рождения или смерти эльфа, не считая, конечно, насильственных смертей, то станет ясно, как волновала воображение людей эта непроницаемая загадка.

«Тайна, не дающая покоя даже контрабандистам, — усмехнувшись, подумал Горн. — Хотя, по идее, им должно быть наплевать на все, кроме миллионов…» Он чувствовал, как в нем опять поднимается что-то похожее на чувство вины перед трогательными маленькими созданиями.

В стенку постучали. Горн отодвинул броневую заслонку. За ней была узкая разговорная щель, соединяющая его бокс с каютой Лефро.

— Эй, сосед, придвинь-ка сюда скорее свои ушные раковины, — послышалось из-за стенки. — Тебе не кажется, что с эльфами что-то неладно? Обратил внимание, как лихорадочно бьются крылышки?

Хрипловатый голос Лефро звучал так встревоженно, что в первый момент Горн невольно потянулся к заветному окошку. Но тут же опомнился и в сердцах сплюнул: этот примитивный розыгрыш повторялся в разных вариантах уже не однажды. Самое глупое было то, что Горн первое время попадался на удочку. И каждый раз, когда он, второпях забыв закрыть заслонку, приникал к смотровому стеклу, сзади раздавался выстрел. Разумеется, в следующую секунду Горн осознавал, что это всего лишь оглушительно бахающая хлопушка, специально сконструированная Лефро для своих милых шуток. Но то короткое мгновение, в течение которого Горн убеждался, что не убит, было право же не из приятных.

«Черт возьми, и когда же я наконец приучу тебя к осторожности! — давясь от смеха, сокрушался Лефро. — Пора бы, кажется, понять, что в таком избранном обществе, как наше, крайне неразумно поворачиваться спиной к ближнему. Если Лефро по своей врожденной безобидности забавляется хлопушкой, то другие могут при случае пальнуть из чего-нибудь посерьезней…»

В возможности последнего, конечно, сомневаться не приходилось, тем более что Горн отнюдь не был уверен и в безобидности самого Лефро. То есть вообще-то ему давно было ясно, что больше всего надо опасаться Курта. Особенно после того, что произошло с Ликсоном… Но кто может поручиться, что кажущийся порядочным Лефро не вступил с Куртом в тайный сговор?

По логике вещей уважаемые компаньоны вроде бы не должны были помышлять об устранении Горна: без первого пилота у них мало шансов точно посадить корабль. Но когда речь идет о миллионах, ожидать можно всего.

Короче говоря, забавы штурмана с самого начала не вызывали у Горна восторга, и пару раз он даже пообещал набить ему морду. Однако угрозы эти явно не действовали на Лефро. Видимо, за полтора года путешествия он успел раскусить, что под суровой внешностью первого пилота скрывается довольно добродушный по натуре человек, определенно не имеющий призвания к беспокойному ремеслу контрабандиста. И Лефро как ни в чем не бывало продолжал повторять свой избитый номер даже после того, как Горн перестал на него клевать. Вот и сейчас…

«Боже, до чего надоело, — с тоской подумал Горн. — И как ему самому не тошно! Ведь там, на Земле, он в свое время, говорят, даже писал какие-то книжки…»

— Невесело что-то стало с этими эльфами, — неожиданно для себя признался Горн. — Смотришь на них — и чувствуешь себя какимто…

— Работорговцем, — подсказал Лефро. — Так ведь мы и есть поставщики космического живого товара.

— Ну-ну, поехал… — Горн уже начал раскаиваться в своей откровенности.

— А чего же себя обманывать? — не унимался штурман, словно только и ждавший возможности задеть соседа за живое. — Самые настоящие работорговцы. Захватываем на Марсе этих маленьких человечков и везем на распродажу.

— «Человечков…» — передразнил Горн. — Ты что, веришь нелепым домыслам насчет их разумности? Но ведь никто не относится к этому серьезно. И доказательств — никаких!

— Доказательств вообще нет, — спокойно напомнил Лефро, — ни у одного из предположений. А там, где ничего неизвестно, любая гипотеза может в конце концов оказаться верной.

— Или, вернее, все окажутся ошибочными, — иронически хмыкнул Горн. — А по-моему, эльфы — просто что-то вроде наших пчел или муравьев. Невероятно сложный инстинкт, смысл которого нам пока не ясен. А в общем — типичные насекомые.

— Что ж, для контрабандистов это, конечно, самая удобная версия, смиренно согласился штурман. — Испокон веков все сволочи выискивали себе оправдания. Так легче…

Горн повернул голову и внимательно посмотрел на узкую щель. Он давно уже подметил за Лефро непонятную и всегда раздражавшую склонность к самообличению. Но такое он слышал впервые.

— Слушай ты, умник, — Горн чувствовал, что возразить в общем-то нечего, и оттого злился еще больше. — Если ты такой хороший, то какого черта тогда с нами увязался? А?

Ответа не последовало.

— Молчишь? То-то, брат. Уж если на то пошло, все мы одного поля ягоды… А оправдываться нам перед собой не в чем. — Горн говорил громко и напористо, изо всех сил стараясь загнать подальше беспокойный клубок давно затаившихся в мозгу сомнений, заново разворошенных невидимым собеседником. — От того, что мы наловили на Марсе полторы сотни светлячков, никому не станет хуже. В том числе и им самим. Ты же знаешь, что они прекрасно чувствуют себя на Земле в этих аэрариях.

— Почему же тогда сам чувствуешь себя перед ними виноватым?

— Ну, это так, глупые сантименты…

— Нет, старик, как ни старайся, от правды не спрячешься, — резюмировал голос за стенкой. — Есть у наших пленников разум или нет — дело в конце концов даже не в этом. Ведь нам с тобой отлично известно, что чем больше эльфов вывозится с Марса и разбазаривается по частным коллекциям, тем труднее будет науке раскрыть их тайну. И, зная это, мы ради монет плюем на все…

«Хотел бы я знать, чего ты добиваешься своими тирадами, — подумал Горн. — Помалкивал бы уж…» Но вслух ничего не сказал. Бессмысленно спорить, если сам в глубине души сознаешь, с каким грязным делом связался. Но все равно назад возврата уже нет. Контрабандист… А ведь было время, когда ловля эльфов вовсе не считалась противозаконным деянием!

Глядя на голубую занавеску, из-за которой по-прежнему доносилась тихая музыка, Горн перенесся мыслью в те не столь далекие годы, когда сам он еще никуда не отлучался с родной планеты. Экспедиция, доставившая в его страну первую партию эльфов… Первый аукцион в столичном «Сатурн-отеле», состоявшийся несмотря на энергичные протесты ученых… Но настоящая «эльфовая лихорадка» началась позже, после того, как было налажено регулярное сообщение с Марсом.

В короткий срок на Землю было доставлено несколько тысяч крылатых танцоров, которых всемогущая реклама объявила «самой экзотической забавой века». Аэрарии с эльфами стали неотъемлемой принадлежностью модных гостиных, вытеснив банальные аквариумы и клетки с попугаями. Иметь в доме хотя бы одного эльфа стало для состоятельных людей своего рода вопросом престижа. Правда, оказываясь в одиночестве, маленькие марсиане почти переставали танцевать и вообще выглядели потерянными, но это не останавливало богатых покупателей. Тем более что очень скоро эльфы как бы приобрели новое качество, став выгодной сферой вложения капитала.

Цены на «космических светлячков» непрерывно росли, и спекулянты начали оптом скупать их на аукционах, чтобы потом перепродавать втридорога. И хотя через несколько лет Международный комитет по освоению космоса большинством голосов принял наконец решение, запрещающее вывоз эльфов с Марса, чего с самого начала добивались представители социалистических стран, — это не остановило торговцев. Началась контрабанда.

В общем-то механика этого противозаконного бизнеса была хорошо известна правительству, и при желании оно могло бы давно прикрыть лавочку. Но для этого надо было посягнуть на принцип частной собственности, который в сей стране еще продолжал оставаться священным. Именно право частной собственности на космические корабли и сделало возможным появление «Компании межпланетного туризма».

Формально все выглядело вполне законно. И Горн, и Курт Зигерт, и Лефро, и Ликсон, как и все их предшественники по эльфовому промыслу, были по документам богатыми туристами, арендовавшими у «Компании» корабль для путешествия на Марс и обратно. При всей абсурдности этой документации, юридически тут не к чему было придраться. Во всяком случае, так неизменно заявляли чиновники, в обязанности которых входил контроль за деятельностью почтенной фирмы. А деятельность эта была в финансовом отношении столь успешной, что «Компания» не жалела средств на завоевание благорасположения нужных людей. И результаты говорили сами за себя.

Главной заботой «туристов» было не попасться на Марсе. Наловить эльфов не представляло большого труда: они сами летели на человека, как бабочки на огонь. Надо было только знать места. Но эти места хорошо знали и патрули Международной охраны, выслеживавшие контрабандистов. На один из таких патрулей чуть не наткнулась группа Горна. Пришлось прервать охоту и срочно улепетывать с Марса.

Поспешный неподготовленный взлет едва не обернулся аварией. Двигатели кое-как удалось потом привести в норму, но связь полностью вышла из строя. За восемь месяцев обратного полета они не смогли поймать ни одной земной радиопередачи. Полная оторванность… Но сейчас все это, слава богу, уже позади. Еще сутки — и их космическое заключение кончится. Только бы точно посадить корабль в условленном месте, подальше от глаз таможенников…

Горн бросил взгляд на часы. До вахты оставалось еще двадцать пять минут. Музыка, доносившаяся из-за занавески, смолкла. Это значило, что эльфы, закончив свой последний танец, заснули, зарывшись в оранжевый марсианский песок.

«Спите себе и не знаете, что недолго вам осталось быть вместе, — подумал Горн. — Потащат через неделю на торги, а там, глядишь, горячо любимая фирма ни за что ни про что положит себе в карман этак миллионов сто. Цены-то, наверно, опять подскочили…»

Он поймал себя на том, что думает о компании почти с ненавистью. И тут же постарался себя урезонить. «Ладно, помалкивай, раз уж сам… Ведь и твои три миллиона будут взяты из аукционной выручки. Впрочем, нет, теперь уже не три, а четыре…»

Снова в который раз Горну отчетливо вспомнился тот страшный день. Тело Ликсона, неподвижно распластанное на полу рубки. Струйка темной крови, текущей из рассеченного виска. И Курт, стоящий рядом. Он заявил, что все произошло на его глазах, подробно описав, как это было.

Слишком подробно…

Ну, конечно, все могло произойти на самом деле. Искусственная гравитация, созданная на корабле, обеспечивала достаточную силу удара. Каждый из них, как ни мала такая вероятность, мог случайно споткнуться и упасть, разбив голову о край ванны с моллюсками. И рассказ об этом вряд ли вызвал бы у Горна какие-нибудь сомнения, если бы он не исходил от Курта Зигерта. Черного Зигерта, как его прозвали еще там, на Земле… А через несколько дней Курт как бы невзначай напомнил им в разговоре, что у покойного нет ни семьи, ни родных и, следовательно, причитающиеся экипажу по контракту двенадцать миллионов будут теперь делиться уже не на четыре, а лишь на три части.

Интересно, что обо всем этом думает Лефро? До сих пор оба, словно сговорившись, избегали этой темы. Но сейчас, после столь необычных высказываний штурмана, Горну подумалось, что, может быть, стоит попробовать поговорить с ним откровенно. Внезапно решившись, он повернулся к щели:

— Слушай, что ты думаешь о смерти Ликсона?

— Что думаю? — За стенкой, казалось, ничуть не удивились вопросу.

— Он не соблюдал требований безопасности. Горн был озадачен. Неужели его собеседник всерьез верит в эту версию о несчастном случае? Или просто уклоняется от ответа?

— Какое же правило он нарушил?

— Самое главное. Не поворачиваться спиной к Курту. Особенно, когда остаешься с ним один на один.

— То есть? — насторожился Горн. — Ты что… видел?

— Да нет. Просто за два месяца перед тем он чуть не прикончил меня самого. Помнишь, тогда, во время ремонта, мы вышли с ним наружу менять оболочку левой дюзы. Я случайно оглянулся и заметил, что он направляет свою лучевую горелку мне на ногу. Это должно было выглядеть так, будто я сам нечаянно прожег себе скафандр… Но я, славу богу, успел вовремя отлететь в сторону. И, к счастью, он не заметил, что я все видел. А то бы, наверно, стал охотиться за мной с удвоенной энергией… Короче говоря, с тех пор я всегда стараюсь удаляться от него задом, как от императора.

— Как же ты мог никому ничего не сказать?! — вырвалось у Горна.

— Видишь ли, случись это раньше, я бы, вероятно, предупредил Ликсона. Но дело в том, что незадолго до этого случая он сам пытался незаметно отправить меня на тот свет. Покойник тоже был не прочь увеличить свою долю дохода… Ну а тебя посвящать не имело смысла. Тебе-то ведь, в общем, опасаться не приходится. Во всяком случае, до момента приземления. — Лефро замолчал, словно усомнившись, не слишком ли он разоткровенничался. Потом продолжал: — Конечно, можно было бы обратиться к тебе за помощью. Но, во-первых, старик, тогда я еще не был в тебе до конца уверен. А во-вторых… Ты же понимаешь, что с этим выродком в открытую лучше не связываться. Он слишком хорошо стреляет… Но погоди, на Земле я с ним расплачусь за все!

Как ни был Горн потрясен рассказом штурмана, он не мог серьезно отнестись к этой угрозе.

— Как же ты собираешься с ним расплачиваться? В суд, что ли, подашь?

— Сначала просто напишу книгу. Документальный отчет о том, как пауки в банке летали на Марс за эльфами…

«И тут не может обойтись без своих штучек», — поморщился Горн.

— Ты, наверно, всерьез думал, что я прельстился миллионами? — звучало между тем из-за стенки. — Нет, приятель, Лефро полетел совсем за другим. За книгой, которая поможет вывести на чистую воду всю шайку из «Межпланетного туризма». И думаю, что вещица будет достаточно читабельной. Как-никак во всей Солнечной системе не найдешь более авантюрного сюжета…

— Ты что же, и меня, значит, собираешься изобразить?

— И тебя, конечно, — заверил Лефро. — Но ты будешь выведен неплохим, в сущности, парнем, который втайне давно уже жалеет, что ввязался в эту историю. Ведь так оно и есть, правда?.. А книга, между прочим, вот здесь, наполовину уже готова. — Было слышно, как штурман похлопал себя по лбу.

Только теперь Горн наконец понял, что его собеседник не шутит. Кто бы мог подумать!.. Опытный космический штурман, пользующийся полным доверием воротил «Компании», — замаскированный разоблачитель!.. Это было так неожиданно и невероятно, что в первый момент Горн даже не нашелся, что сказать. Но стоило ему на миг представить себе последствия скандала, который собирался вызвать Лефро, как на скулах его выступили красные пятна, и в голосе зазвучали недвусмысленно угрожающие нотки.

— Ты эти штуки брось!.. Жалею я там или нет, а денежки свои хочу получить сполна.

— Эх, старик, — укоризненно вздохнул Лефро. — И зачем тебе столько денег? Ну, скажи, что ты с ними будешь делать?

Честно говоря, это был вопрос, на который и сам Горн до сих пор не мог себе толком ответить. То есть кое-какие планы у него, конечно, были. Купить себе дом на берегу моря. Ну и чтоб было на чем рыбачить. В общем, пару лет спокойно, ни о чем не думая, погреться на солнышке, стряхнуть с себя пыль космических странствий… И хотя дальше его воображение не шло, Горн убеждал себя, что в любом случае всегда неплохо иметь про запас ворох монет. Раз уж дело все равно сделано и запроданную душу назад не выкупишь…

— Пойми, что Курт со своей неуемной жадностью — просто дурак, продолжал убеждать Лефро. — Ведь каждому ясно, что наша страна не может долго оставаться последним на Земле заповедником миллионеров.

— И в предвидении грядущих перемен я должен вернуться на Землю нищим. Так, что ли?

— Ну, зачем же нищим… Я вот хочу тебе предложить: иди ко мне в соавторы. Вместе мы это сделаем лучше…

— Ладно, хватит!.. — Горн протянул руку к заслонке. — Смотри, штурман, опасную ведешь игру. Боюсь, что ты переоцениваешь мое благородство.

— Скорее, ты его недооце… — начал было Лефро. Но Горн уже не слушал. Рывком задвинув заслонку, он встал и, оглядев свою каморку, шагнул к двери. Повернув ручку, он с удивлением почувствовал, что ему что-то мешает. Дверь словно придерживали снаружи. Это продолжалось какую-то секунду. Стоило Горну нажать посильнее, как дверь распахнулась, пропустив его в рубку. И он лицом к лицу столкнулся с Куртом Зигертом.

Первое, что бросилось в глаза Горну, были два маленьких грушевидных предмета, зажатые в руке второго пилота. Зигерт быстро опустил их в карман, но Горн успел разглядеть характерные шишечки на концах. «Акустические присоски! — мелькнуло у него. — Так вот что, значит, было с дверью!.. И, конечно, не в первый раз… А ты, дурак, и не догадывался, что они у него есть…»

— Я все слышал.

Курт произнес это медленно и раздельно, словно ощупывая на вес каждое слово. Колючие, настороженные глаза неотрывно глядели прямо в зрачки Горна.

— Да ну? — Горн заставил себя усмехнуться. — И какие же ты сделал выводы из полученной информации?

— Те же самые, что и ты. — Курт бросил быстрый взгляд на дверь каюты Лефро. — Если мы позволим этому писаке живым ступить на Землю…

Горн почувствовал сухость во рту. Жаркая волна прокатилась по телу, оставив звучать в мозгу одно, острое, как нож: «Убийца… Убийца… Проклятый убийца…»

— Вот что, Курт Зигерт. — Рука Горна сама собой легла в карман, сжав рукоятку пистолета. — Запомни: если с Лефро что-нибудь случится, ты тут же отправишься вслед за ним. Обещаю тебе… А теперь иди отдыхать. Я заступаю на вахту.

Минуту они молча стояли друг против друга. Потом, не сводя глаз с Горна, Курт боком отодвинулся к своей каюте и быстро исчез за дверью. Горн тяжело опустился в пилотское кресло.

О большей точности трудно было и мечтать. Корабль стоял среди сжатого поля, окруженного невысокими лесистыми холмами, почти в самом центре обозначенного на карте квадрата. Этот принадлежащий «Компании» укромный уголок был выбран для посадки не случайно: таможенники — даже если бы среди них вдруг оказались неподкупные или своевременно неподкупленные ребята — по всем расчетам не могли появиться здесь раньше, чем через полтора-два часа после приземления. Время, более чем достаточное для того, чтобы охранники «Компании», неотлучно дежурившие на холмах, успели принять у «туристов» драгоценный груз и переправить его в безопасное место.

Однако прошло уже около часа, как Горн с Лефро и Курт, обмениваясь настороженными взглядами, вышли из люка, а те, кто должен был их встречать, все еще не появились. Вместо них на краю поля, там, где проходила дорога, теснилось с десяток мужчин, которых по одежде можно было принять за фермеров. Не сводя глаз с корабля, они о чем-то переговаривались. Слов нельзя было разобрать, но весь вид этих людей явно не выражал дружелюбия.

Жадно вдыхая прохладный осенний воздух, Горн встревоженно вглядывался в незнакомцев. Местные жители? Но как они могли проникнуть сюда, на столь тщательно всегда охраняемый участок? И где сама охрана?

— Уж не дружки ли Курта Зигерта? — тихо произнес стоявший рядом Лефро. Готовые ко всему, они все последние часы старались ни на шаг не отходить друг от друга. — Смотри, вон еще…

Он указал на другой конец поля. Там между кустов показалось еще несколько фигур. И с первого взгляда было ясно, что это тоже не служащие «Компании»…

— Не из его ли банды? — полушепотом повторил Лефро. — Я не удивлюсь, если окажется, что охрана перебита. Они могли сговориться с Куртом перед отлетом — и ждать…

Горн покачал головой.

— Что-то не похоже. Мне кажется, для него это не меньшая неожиданность.

Стоявший чуть поодаль Курт и в самом деле выглядел не на шутку обеспокоенным. Казалось, он хочет о чем-то спросить своих спутников, но не решается заговорить первым.

Между тем людей на поле становилось все больше. Группами и в одиночку они подходили со всех сторон. Толпа — теперь уже можно было назвать ее так — все придвигалась к кораблю, и во враждебности ее уже не приходилось сомневаться. Горн и Лефро, а за ними и Курт отошли к самому люку. И в этот момент в небе появился стремительный прозрачный вертоплан.

Круг над полем и посадка были делом минуты. Горн сразу же узнал приземистого толстого человека в серой шляпе, первым сошедшего на землю. Это был сам Сидней Фрог, генеральный директор «Компании межпланетного туризма». Но, странное дело, вид у него был такой, словно не он, а пятеро сошедших следом плечистых мужчин были здесь главными. Директор был так растерян, что, подойдя к «туристам», даже не заметил, что их стало только трое. А может быть, и заметил, но ему просто было сейчас не до того.

— Вот эти господа, — без предисловий начал он, указывая на своих спутников, — уполномочены властями произвести обыск, и вы должны беспрекословно выполнять все их указания…

— Имейте в виду, — перебил его один из незнакомцев, — вы можете быть освобождены от наказания только при условии безоговорочной передачи всех эльфов. Если попытаетесь утаить хотя бы одного, будете отвечать по всей строгости закона.

Сказав это, он без лишних объяснений полез в люк. Один из его товарищей последовал за ним. Трое остались у корабля, сдерживая подступавшую толпу.

Более неожиданную и необъяснимую встречу трудно было себе представить. Ошеломленные члены экипажа в полной растерянности смотрели то на директора, то друг на друга. Первым пришел в себя Горн.

— Скажите же, ради бога, что у вас тут произошло? — обратился он к Фрогу. — Неужели «Компания»…

— Лопнула, — мрачно махнул рукой толстяк. — Полгода назад в Индии ухитрились расшифровать смысл танцев эльфов. И на нашу беду…

— Лопнула?! — казалось, до Курта только сейчас дошел смысл фразы. Он весь подался вперед. — Вы сказали — лопнула?!

— Я сказал то, что вы слышали, — сухо ответил Фрог. — «Компании» больше нет.

— А как же наши…

Курта перебил полный жадного любопытства Лефро:

— Что же все-таки удалось узнать об эльфах?

Толстяк глянул на него с удивлением:

— Именно это вас сейчас больше всего интересует?.. Ну, в общем, оказалось, что их танцы — подробный рассказ о каком-то далеком мире мыслящих существ, миниатюрными копиями которых и являются эльфы. Кстати, эти открыватели, чтоб им было пусто, доказывают, что некогда эльфы существовали и на Земле. Будто бы где-то на севере Европы…

— Ну да, не случайно же они и попали именно в скандинавскую мифологию! — воскликнул Лефро. — Честное слово, я всегда верил таким предположениям… Помните, профессор Юхансен утверждал, что в древности в Скандинавии было очень много эльфов, а потом на заре христианства благочестивые люди, по всей видимости, быстренько истребили подозрительных человечков как один из видов нечистой силы — и память о них осталась только в сказках… Так вы говорите, что эльфы оказались всего-навсего копиями?

— Да, считают, что они были оставлены побывавшей когда-то в Солнечной системе экспедицией на память будущим людям. Или переданы из звездной дали лучевым способом. Но нам-то с вами от этого не легче…

Фрог сделал паузу и, глядя на толпу, затопившую поле, со вздохом заключил:

— Короче говоря, вот уже полгода, как принят закон, запрещающий частную собственность на эльфов. Все частные коллекции конфискованы и переданы Международному комитету…

— Выходит, мы не получим ни гроша? — сам удивляясь собственному спокойствию, спросил Горн.

Фрог развел руками:

— К сожалению, ничем не могу помочь…

— Не торопитесь сожалеть, директор!.. — Голос Курта дрожал от сдавленной ярости, как крышка над котлом высокого давления. — Вам все-таки придется поделиться своими миллионами с бедными контрабандистами. По крайней мере, один из них получит свою долю по контракту, чего бы ни стоило!..

— Слушайте, уважаемый, — один из дюжих молодцов в штатском повернулся к Курту, — давайте-ка немного потише… А насчет миллионов — вы, между прочим, не по тому адресу. Насколько мне известно, ваш бывший директор после банкротства честно добывает свой хлеб на посту коммивояжера фирмы «Ультразвуковые зубочистки». Так ведь, кажется?

Потупившись, Фрог кивнул головой. Зеленые глаза Курта сверкнули диким блеском.

— Так получай!.. — выкрикнул он, выхватывая пистолет. — Получайте все, будьте вы прокляты!..

Правая рука Горна метнулась в карман, но острая боль в плече перехватила ее на полдороге. Сзади громко вскрикнул Фрог. Бросились врассыпную обступившие корабль зрители. И тут же выстрелы смолкли. Молодцы в штатском не успели даже пустить в ход оружие: последнюю пулю Курт послал себе в лоб.

Двое из зрителей остались лежать недвижимо. Отделавшийся легкой царапиной Фрог вслух благодарил всевышнего. Лефро был невредим. Он быстро перевязал рану товарищу.

— Ну вот и не нужна оказалась твоя книга… — проговорил Горн.

Лефро покачал головой.

— Нет, старик, думаю, что как раз — нужна! Ну так как, идешь в соавторы?

Двери

«Он прожил 147+12 лет».

(Из документов того времени)

Порывистый ледяной вечер бил прямо в лицо, но старик словно не чувствовал холода. Высокий и прямой, он неподвижно стоял на краю берегового обрыва, глядя на уходящие к горизонту бесконечные нагромождения льдов. У него оставалось еще десять минут. И этот леденящий ветер был для него прощальным прикосновением жизни Широкого мира, который навсегда останется позади, когда за ним в последний раз закроются тяжелые двери Дома Продолжателей.

В последний раз… Как незаметно он промелькнул, этот, казавшийся вначале таким томительным, «месяц сосредоточения»! Месяц одиноких прогулок по пустынному заснеженному берегу, долгих раздумий в ничем не нарушаемой тишине комнаты, где он жил, почти не видя людей. Стена тишины… Даже врач, осматривавший его каждый вечер, за все время произнес лишь несколько слов. А хранители, которых он изредка встречал в гулком безлюдном вестибюле, казалось, вообще не замечали его присутствия.

Нет, старик не обижался на них. Он знал: так нужно. Человек, готовящийся предстать перед Продолжателем, должен отрешиться от всего постороннего. Только тогда оснащенная тончайшими нейронными анализаторами машина сможет «прочесть» и впитать в свой криогенный мозг все содержимое его разума, все самые сокровенные замыслы. Впитать, чтобы стать его посмертным мыслящим двойником, вместилищем его духовного «я», вырванного в последнюю минуту из угасающего тела… Да, ради этого стоило прожить последний месяц в одиночестве. Непонятно было только одно: почему именно здесь?

Старик уже не раз задавал себе этот вопрос, И не находил ответа. Уединенность? Да, конечно, он знал, что сверхчутким приборам, скрытым там, за толстыми стенами, противопоказано даже отдаленное соседство повседневной человеческой техники. Ни один корабль, ни один летательный аппарат не имеет права приблизиться к острову без специального разрешения. Сто километров таков радиус запретной зоны… Но разве мало уединенных клочков суши в других морях Земли? Почему нельзя было построить Дом Продолжателей где-нибудь в Океании, на одном из затерянных островков, глядящихся своими пальмами в тихие воды лагун? Ему так хотелось бы сейчас посидеть на теплом песке, в последний раз слушая шум набегающих волн… Что же заставило строителей выбрать тогда, полстолетия назад, именно этот кусок скалистой тверди, в сердце Арктики, еще остававшемся во власти льдов? И почему все, что связано с этим местом, с самого начала окружено какой-то непонятной атмосферой тайны?

Старик бросил последний взгляд на закованный в белый панцирь океан, и повернул к Дому. И снова, как каждый раз все эти дни, невольно замедлил шаг, захваченный властной величественностью гигантского здания. Суровый и грубоватый в своей простоте усеченный конус, словно вырубленный из одного монолита черного Лабрадора, горной вершиной возвышался над островом. Было что-то дерзкое в этой одинокой черной громаде, взметнувшейся к холодному небу среди ослепительной белизны льдов, — дерзкое, как сами пульсирующие в ней волны живых человеческих мыслей, бросивших вызов смерти и времени.

«Но эта сумрачность, эта чернота стен… — подумал старик. — Зачем? Можно подумать, что они сознательно стремились, чтобы идущие сюда острее ощутили холод надвигающегося…» Он на секунду остановился, не в силах побороть щемящей тяжести в сердце. Жизнь… Она вдруг встала перед ним во всем своем сказочном великолепии — радостная, счастливая жизнь, шумящая в далеких зеленых просторах Светлые корпуса института на берегу лесного озера, ветви берез, заглядывающие в окна лабораторий, милые, родные лица друзей и учеников…

Усилием воли старик отогнал нахлынувшие видения. Подойдя к Дому, он полной грудью вдохнул холодный воздух и, не оглядываясь, открыл массивную окованную медью дверь. Молчаливый хранитель уже ждал его в вестибюле.

* * *

Движущийся пол неторопливо нес их по широкому пустынному коридору, мягкой чуть заметной спиралью поднимающемуся вверх. Мертвая тишина стояла вокруг. Словно во всем огромном здании не было никого, кроме них двоих.

«О чем он сейчас думает? — опрашивал себя старик, глядя на спокойное, какое-то отрешенное лицо своего молодого провожатого. — Конечно, ему нельзя со мной говорить… Но старается ли этот юноша понять состояние человека, которого ведет в последний путь к Продолжателю? Впрочем, как бы он ни старался, ему трудно представить себя на моем месте. Ведь сам он, вероятно, чувствует себя практически бессмертным. Он знает: там, далеко впереди, за предельным рубежом лет, которые теперь стали называть «первым сроком», его ждет «второе бытие». Еще одна непочатая жизнь».

Второе бытие… Старик подумал о том, как удивительно преобразило оно всю психику людей, это великое открытие нейрофизиологов, научившихся «реставрировать» мозг. Давно ли казалось, что, избавив человека от болезней, раздвинув границы его жизни почти до полутора столетий, медицина исчерпала свои возможности, что она навсегда остановилась перед последней непреодолимой стеной, имя которой «естественная смерть». Самые чудодейственные методы омоложения организма становились бесполезными, когда начиналось необратимое старческое перерождение коры больших полушарий мозга… И вот оно перестало быть необратимым!

Старик вспомнил, как лет десять назад он присутствовал на одной из первых операций по нейроактивированию. Должно быть, профессор Оливарес не без умысла пригласил его тогда в свой геронтологический центр: он знал, что жизнь старого ученого приближается к финишу, и, видимо, хотел показать, на что он может рассчитывать… Собственно, старик увидел лишь заключительный этап операции. Перед ним на экране микропроектора были неузнаваемо обновленные многодневным лучевым активированием клетки мозга, впитывающие последние дозы биостимуляторов. Проработавшая больше века тончайшая нервная ткань почти на пороге распада возрождалась к новой жизни.

А потом ему показали седого человека с молодым лицом, очнувшегося от долгого сна в белом безмолвии операционной. Это было похоже на сказку. Мог ли он тогда подумать, что эта операция так скоро станет обычной в тысячах клиник мира!..

Вот уже несколько лет, как на Земле никто не умирает. Никто, если не считать жертв редчайших трагических случайностей… и тех немногих, кто получает право явиться сюда, в Дом Продолжателей… Каждый год миллионы достигших предельной старости переходят во «второе бытие». И этот период всеобщего бессмертия будет длиться еще много десятков лет. Пока первые ветераны нового бытия не приблизятся к той конечной черте, откуда уже не может быть возврата…

Старик опустил голову, стараясь не смотреть на уплывающие назад стены. Да, все имеет конец.

Не надо быть биологом, чтобы понимать: жизнь, как бы ее ни растягивали, не может продолжаться вечно. Топливо постепенно выгорает… Ведь и «второе бытие» люди обретают дорогой ценой. Там, в этом новом существовании, они уже не могут по-настоящему заниматься ни наукой, ни искусством: омоложенный нейроактивированием мозг не в силах работать с прежним напряжением. Им приходится выбирать себе спокойные, несложные профессии, этим излеченным от старости людям, которых все чаще можно встретить на всех широтах планеты…

И все-таки — это жизнь. Синее небо и голоса птиц, тепло человеческой дружбы я светлая радость труда — пусть другого, чем прежде. Еще одна жизнь в распахнутых просторах Земли, в великом братстве пятнадцати миллиардов разноликих братьев и сестер. Столетиями казавшаяся несбыточной мечтой возможность заглянуть в будущее, увидеть своими глазами далеких потомков… Пусть нет бессмертия, но перед безбрежностью этой жизни сам извечный человеческий страх небытия должен казаться новому поколению чем-то призрачно нереальным. Наверно, ему просто незнакомо это чувство. И конечно, молчаливому юноше, стоящему рядом, трудно понять того, кто через несколько минут войдет в комнату, из которой не выходят.

Старик зябко поежился. «Неужели трудно было сделать здесь хотя бы потеплее? — с досадой подумал он, всем телом ощущая неприятный сырой холодок, заползающий под одежду. — И эти тускловатые светильники в потолке… Не может быть, чтобы у них не хватало энергии».

Но тут же он забыл обо всем. Там, впереди, за поворотом коридора, показалась дверь. Первая дверь, выплывшая из бесконечно разворачивающейся спирали глухих серых стен. Старик, не отрываясь, смотрел на торящую над ней надпись. Он прочел ее еще издали: «Строев. 143 + 25». И когда они поравнялись с дверью, нога его как-то сама собой нажала тормозную педаль.

— Входить нельзя, — негромко напомнил хранитель.

Старик отрицательно покачал головой. Нет, ему просто хотелось немного постоять перед этой дверью, за которой в беззвучном дыхании машин работал один из великих умов мира. Светлый ум академика Строева, продолжающий творить через четверть века после того, как остановилось его сердце.

Четверть столетия! Он хорошо помнил тот день, когда Большая Коллегия объявила о своем единогласном решении. Это был первый случай единогласия ее членов за все время существования Дома Продолжателей. Тысячи людей боролись за право продолжить себя в мыслящих двойниках, но лишь немногие из них получали на Коллегии нужное большинство голосов, открывающее путь на маленький арктический остров. И каждый понимал, что иначе нельзя: слишком дорого еще обходятся человечеству эти сложнейшие комплексы уникальной автоматической аппаратуры, которые, пожалуй, точнее было бы назвать не Продолжателями, а реализаторами унаследованных идей.

Да, именно реализаторы. Ведь в их холодном криогенном мозгу никогда не может возникнуть самостоятельных новых замыслов. Они лишь деловито и скрупулезно разрабатывают «фонд творческих заготовок», оставленных им человеком, додумывая его мысли и то, что он не успел додумать при жизни. И когда этот невозобновляемый запас идей иссякает, машина останавливается, навсегда выбывая из строя. Так же происходит и в тех случаях, когда разрабатываемые замыслы и проекты оказываются безнадежно устаревшими перед лицом новых открытий, сделанных живыми. Увы, это случается не так уж редко… Вот почему Большая Коллегия так долго и тщательно взвешивает каждую кандидатуру. Только за великого физика Строева она проголосовала сразу и единодушно, без тени сомнения. Хотя вряд ли кто-нибудь из ее членов мог тогда предположить, что и двадцать пять лет спустя радиоволны будут приносить в Главный Информарий планеты все новые и новые научные труды, рождающиеся здесь, за этой красной дверью…

Этих трудов с нетерпением ждут не только физики-теоретики. Как и прежде, они помогают двигать вперед многие области техники. Не случайно столько откликов вызвала только что появившаяся работа Строева «О принципах гравитационной фокусировки». И кто знает, сколько их еще, таких смелых строевских идей, дозревает вот сейчас, облекаясь в схемы и формулы, в неустанно работающем мозгу машин, связанных с десятками лабораторий и исследовательских центров… В сущности, только теперь люди начинают по-настоящему понимать, как далеко в будущем жил в своих заветных мечтах и устремлениях этот поистине неисчерпаемый ум, наперекор всему остающийся в рабочем строю человечества.

«А я? — подумал старик. — Надолго ли хватит меня? Если бы только твердо знать, что Теорию удастся создать! Что зерна мыслей и расчетов, не успевшие прорасти при жизни, сумеют дать здесь жизнеспособные всходы…»

Хранитель тронул его за плечо.

— Нам пора…

Серая лента пола, плавно сдвинувшись с места, понесла их дальше. Теперь двери попадались через каждые десять-пятнадцать метров. Высокие красные двери, над которыми старик читал знакомые горящие имена. Впрочем нет, горящими были не все. Некоторые надписи погасли, и по редким приглушенным звукам, доносившимся изнутри, можно было догадаться, что там уже идет демонтаж.

Одна из погасших надписей особенно неприятно поразила старина. С трудом разобрав смутные очертания букв, он прочел фамилию своего предшественника по избранию. То был известный психолог, всего полгода назад получивший на Коллегии право явиться в Дом Продолжателей… Всего полгода…

Старик вздохнул. Что, если и его замыслы окажутся на поверку несбыточной фантазией? Нет, он верит, всем существом верит в реальность своей идеи! Универсальная Теория Перемещений, которая поможет людям посылать звездные корабли далеко за пределы доступных ныне миров! Мысленно он уже почти видит перед собой математическое обоснование… Но кто может поручиться?..

Чем выше они поднимались, тем холоднее и неприветливей становилось вокруг. Какой-то странный зыбкий туман висел в коридоре, рассеивая и без того тусклый свет редких ламп. Голые шершавые стены, казалось, дышали пронизывающей сыростью склепа.

«Обставить так последние минуты жизни…» — с горечью подумал старик, бросив взгляд на по-прежнему непроницаемое лицо своего спутника. В этот момент пол остановился. Перед ними была дверь. Без надписи. И старик понял, что это ЕГО дверь.

— Можно входить? — глухо спросил он.

— Нет, сначала — сюда.

Хранитель кивнул на противоположную стену, и старик увидел низкую серую дверцу, которую сначала не заметил. Не задавая лишних вопросов, он толкнул ее и, пригнувшись, вошел. Дверца мягко захлопнулась за ним.

В первое мгновение он ничего не понял. Какие-то зеленые тени колыхались вокруг, что-то колкое касалось его лица и рук. Оглядевшись, он увидел, что стоит… в кустарнике! Да, густой, высокий кустарник… Не веря своим глазам, старик жадно разглядывал мелкие, влажные от росы листочки с тонкими светлыми прожилками. Потом, раздвинув ветви, он вышел на зеленую лесную поляну.

Теплое летнее утро. Ослепительно яркое, словно умытое синевой, солнце поднималось над кронами деревьев. Где-то далеко в лесу куковала кукушка. Пахло хвоей и каким-то смешанным настоем лесных цветов. Сделав несколько шагов, старик тяжело опустился на ствол поваленной сосны, вспугнув большую блестящую стрекозу, тут же улетевшую на другой конец поляны. Он долго сидел, бездумно глядя в траву, чуть колыхавшуюся у его ног под дуновением легкого ветерка. А когда поднял голову, в воздухе прямо перед ним возникли светящиеся слова: «Еще не поздно выбрать второе бытие».

Старик слабо улыбнулся. Он уже понял все и без них, этих слов. Все, что еще несколько минут назад казалось странным и непонятным, теперь прояснилось… Зов жизни… И ледяное безмолвие полярного острова, и сумрачность вознесшегося к небу колосса, и стылый туман в бесконечных извивах полутемного коридора — все имело одну цель: оттенить, сделать еще неотвязней этот последний страстный зов. Чтобы здесь, на солнечной лесной поляне, с таким потрясающим искусством созданной в сердце гигантского здания, человек, пришедший к Продолжателю, во сто крат острее почувствовал красоту жизни, которую уже нельзя будет вернуть, когда нейронные анализаторы начнут «вычитывание» мозга. Зеленый заслон сияющего летнего утра, который может в последнюю минуту удержать тех, у кого вечная, горящая в крови жажда жить вдруг окажется сильнее желания довести до конца задуманное…

Жить!.. Вот так же бродить по лесам. Смотреть на птиц, просыпающихся в листве. Лежать в траве, каждой клеткой тела ощущая прикосновение солнца. Просто жить… «Родиться заново еще на целый век», — как сказал в тот прощальный вечер один из его учеников… Старик приложил руку к груди, тщетно стараясь унять бешено колотившееся сердце. Да, ученики… Как уговаривали они его тогда выбрать «второе бытие»! И вот сейчас ему еще раз дают возможность передумать… Но неужели эти люди не понимают, что отречься от мечты, к которой шел всем трудом, всеми помыслами жизни, слишком дорогая плата за «второе бытие»? Разве тысячи из тех, кто сейчас так по-детски непосредственно наслаждается своей новой жизнью, не явились бы сюда, в Дом Продолжателей, если бы им удалось получить тогда это право?

Старик поднялся и медленно прошел по поляне. Сорвал ягоду, красневшую в траве у пня. Ласково погладил трепетную зеленую ветку молодой березки. Потом раздвинул кусты и, открыв низкую дверь, вернулся в коридор, широкий, залитый светом коридор, в котором не осталось и следа от холода и тумана.

Хранитель ждал его на том же месте. Нет, он ничего не спросил, этот высокий смуглый юноша. Он понял все по глазам. И, шагнув к старику, он вдруг крепко по-сыновьи обнял его. Так, обнявшись, они простояли эту последнюю минуту. Без слов. И так же молча старик распахнул красную дверь комнаты, из которой никогда не выходят…

Зона прослушивания

— Входим в зону, — прозвучал в стереофоне баритон вахтенного робота. Беру курс на капкан Г-89.

— Нет, нет, давай сначала к Д-117, — подняв голову от доски, произнес оператор.

— Это нерационально, — возразил робот. — Д-117 от нас сейчас почти втрое дальше, чем Г-89. И исходя из рассчитанного мной оптимального варианта маршрута…

— Ну-ну, не будь мелочным, Луч. — Оператор поморщился. — Подумаешь, лишние полчаса полета… Если бы ты был человеком, тебе бы тоже захотелось поскорей узнать, что там записал Д-117.

— Молодым человеком, — вставил капитан из своего кресла. — Обрати внимание, Луч: мне, старику, это тоже любопытно, однако я дисциплинированно согласен подождать, пока ты доставишь нас к Д-117 в порядке очереди.

— Мы подойдем к капкану Д-117 со стороны нулевого сектора орбиты Плутона после осмотра капканов серии Г, — солидно проговорил робот. — По моим расчетам, это произойдет через восемь часов.

— Ну, что за упрямец! — Нажатием кнопки выключив свои фигуры, оператор поднялся с кресла и шагнул к стенке, за которой нес вахту Луч. — Тебе, кажется, ясно сказали: сверни сначала к Д-117. Ничего не сделается, если ты раз в жизни нарушишь свои безошибочные расчеты. И довольно пререканий!

— Моя система мгновенного повиновения настроена на голос капитана, напомнил робот. — Беспрекословное подчинение вам предусмотрено лишь в его отсутствие.

— Ладно, Луч, уж так и быть, сделаем ему поблажку, — махнул рукой капитан. — Раз уж нашему юному другу так не терпится сорвать покров с тайны…

— Хорошо, я меняю курс, — с готовностью, хотя и без особого энтузиазма откликнулся голос в стереофоне.

Корабль чуть дрогнул, — это заработали скрытые в корме гамма-рули.

— Садись, — капитан кивнул оператору на кресло. — Как раз успеем доиграть партию до высадки на твоем долгожданном Д-117.

Они снова углубились в игру. Со стороны можно было подумать, что оба просто наблюдают за перипетиями борьбы на 196-клеточной доске-панели, где все ходы делали сами фигуры. Они передвигались, словно живые, эти предводительствуемые офицерами отряды маленьких воинов из черного и белого пластикона, внешне мало чем отличающиеся от своих прототипов из старинных шахмат.

Каждая фигура действовала согласно заложенной в нее программе, которая предусматривала нанесение противнику максимально возможного урона, — при условии, однако, постоянной заботы о самосохранении. Из-за этой запрограммированной осторожности боевые единицы придерживались в основном выжидательной тактики, и, чтобы привести этих эгоистов к победе, игрокам требовалось не меньше проницательности, изворотливости и силы воли, чем полководцам древних армий. Не спуская глаз с поля боя, они то и дело нажимали клавиши корректирующе-повелевающего устройства, вводя в миниатюрные электронные извилины своих ратников живительные дозы оперативно-тактических указаний и военных хитростей.

Кибершахматы — так называлось это самое популярное в двадцать втором веке фехтование умов — единственный вид спорта, в котором люди этого давно забывшего войны столетия могли проявить свои рудиментарные стратегические таланты. И для полноты древневоенного колорита игрокам в соответствии с их квалификацией присваивались звания — от сержанта до почти недостижимого фельдмаршала…

Оператор был майором. Но на этот раз он руководил своими пластиконовыми отрядами явно не на майорском уровне: главные его мысли были далеко от доски. Он думал о тайне, к которой приближался сейчас корабль. Пролетевшей сквозь бездонные пространства тайне из двадцатого века, об окончании расшифровки которой просигналил на базу два месяца назад капкан Д-117. Много записей предстояло им сиять в нынешнем рейсе, но ни одна не вызывала у оператора такого острого интереса, как эта. Неведомое открытие, так и оставшееся загадкой, — что и говорить, нечасто приходилось мыслеловам иметь дело со столь необычайными заданиями.

Мыслеловы… Если бы Вишнякову и Герсту, впервые обнаружившим и расшифровавшим волновое излучение мозга, сказали, что девяносто лет спустя люди будут читать мысли давно ушедших поколений, — они бы, вероятно, сочли это шуткой. Собственно, о том, что нейроизлучения всех обитателей планеты уходят сквозь атмосферу в космос и там, в вакууме, распространяются, практически не затухая, — знали и тогда. Но даже самым отчаянным фантастам было ясно, что никто и никогда не сможет догнать этот гигантский мыслеархив веков, уносящийся со скоростью света все дальше в пучины пространства.

А потом появилась статья Трайчо Дланева «К вопросу об эффекте нейроэха». Коротенькая, промелькнувшая сначала почти незамеченной статья, из которой, как дерево из семечка, выросли тончайшие современные методы обнаружения, записи и расшифровки бесконечно слабых «обратных» нейроволн, отраженных от звезд. На окраинах Солнечной системы, вдали от всяких помех, гроздьями повисли в пустоте тысячи капканов — как сокращенно стали называть космические аппараты кибернетического аккумулирования нейроизлучений.

И прошлое заговорило! Внятно заговорило ошеломляюще откровенным языком своих самых потаенных мыслей, возрожденных из небытия. Вот тогда и появилась на Земле новая профессия — мыслеловы.

Разумеется, так их именовали в просторечии. Официальное название звучало куда более прозаично:

«Служба космической нейрозаписи». Да и сами подчиненные строгому графику рейсы кораблей Службы в Зону Прослушивания выглядели внешне почти буднично, распадаясь на ряд сугубо технических операций.

Первой заботой каждый раз был выбор звезды-отражателя с подходящим хронодиапазонным коэффициентом. Потом начинались кропотливые поиски нужных нейроволн и настройка капканов на их запись. И хотя само «стенографирование» велось автоматически, мыслеловам приходилось еще частенько навещать каждый капкан для всяческих осмотров и коррекций. Они требовали самого тщательного ухода, эти всеслышащие уши человечества, обращенные к былому.

А потом, нередко через много лет после начала записи, капкан сигналил о ее завершении, и тогда экипаж корабля, отправлявшегося в очередной рабочий рейс, получал задание снять и доставить на Землю драгоценные стотерритовые катушки, к которым никто до этого момента не имел права прикасаться. Причем снимавшим разрешалось при желании ознакомиться с выдержками из записанного. Что они первым делом и сделают сейчас на Д-117…

— Ну как, может, капитулируем? — Капитан кивнул на левый фланг, где кибервоины оператора довольно беспорядочно откатывались назад, обнажая тылы своей центральной группировки.

— Повоюем еще, — проговорил оператор, отмечая про себя, что противник его играет, как всегда, очень сосредоточенно и, видимо, не думает сейчас ни о чем постороннем.

Неужели и правда его не слишком волнует то, что ждет их на Д-117? Просто любопытно — но не больше? Ну да, он ведь дал понять, что считает нетерпение оператора просто мальчишеством. Но как можно оставаться равнодушным перед лицом этой загадки, так непохожей на все, чем они занимались последнее время!

Нет, конечно, в их обычном, повседневном труде тоже было достаточно увлекательного. Взять хотя бы работы, выполненные за эти годы по линии Отдела Социальных Вывихов. «Особенности мышления последних финансовых акул», «Динамика отмирания совести у демагогов античности», «Основные закономерности развития мании преследования у тиранов позднего средневековья» — за каждым из этих и аналогичных им капитальных исследований стояли сотни любопытнейших мыслезаписей, напряженный следопытский поиск в лабиринтах обнаженных человеческих страстей, побуждений и характеров, странных и удивительных, словно ожившие музейные экспонаты. О люди, многие из вас, наверно, постарались бы думать и поступать совсем иначе, если бы знали, что Будущее препарирует и рассмотрит через лупу всю вашу подноготную…

Зато сколько гордых мыслей о силе человеческого духа рождалось у каждого, когда они участвовали в создании таких ставших классическими трудов, как «История очищения душ от расизма» и «Этапы превращения чувства справедливости во всечеловеческий инстинкт».

Правда, разрабатывать такие масштабные, обобщающие темы мыслеловам приходилось не так уж часто. Большинство заданий «Управления по выявлению исторических истин» касалось отдельных частностей и деталей прошлого. Но все равно и это была интересная работа. Тем более что техника нейрозаписи постоянно совершенствовалась, и мыслеловам становились доступны все более отдаленные эпохи. Во всех подробностях была восстановлена история египетского Древнего царства и догомеровской Эллады, а новейшие сверхчуткие капканы уже начали принимать первые внятные нейроизлучения обитателей загадочной Атлантиды. В общем, как выразился один остряк, еще немного — и можно будет стенографировать мысли обезьяны при очеловечении… Нет, уж кому-кому, а им, мыслеловам, не приходилось жаловаться на однообразие работы!

Все это так, но то, что должен был записать капкан Д-117, выделялось на фоне всех других заданий. Бесследно исчезнувшее открытие… Кто знает, быть может, расшифровка его заинтересует не только историков науки, но и ученых-практиков. Ведь многие из зародившихся в двадцатом веке научных идей не потеряли значения и сегодня, два столетия спустя…

— Как ты думаешь, чем все-таки объяснить, что не сохранилось никаких упоминаний о сущности его работ? — обратился оператор к своему склонившемуся над доской партнеру.

Капитан пожал плечами.

— Причины могли быть самыми разными. Ты же знаешь, там, в западной части мира, это была эпоха всеобщего соперничества. Ради сохранения доходов важные изобретения нередко хоронились в сейфах, и бывали случаи, что следы их потом вообще терялись…

— Нет, все-таки странно, — покачал головой оператор. — Ведь в том официальном документе, откопанном в архивах, прямо говорится, что сделано открытие большой важности. Но какое?.. Уж, по крайней мере, после этого таинственного несчастного случая, когда он и все его сотрудники погибли, тогдашние газеты могли бы сообщить что-нибудь внятное о его исследованиях.

— Что гадать — сейчас все узнаем. — Капитан взглянул на часы и, побарабанив пальцами по завоеванному центру доски, спросил: — Ну так как, сдаешься?

— Ладно уж, доставлю тебе удовольствие. — Оператор вставил в прорезь панели крошечный белый флажок — и все фигуры, и уцелевшие и срубленные, тотчас повставали на свои исходные позиции.

В ту же минуту в стереофоне раздался голос робота:

— Подходим к Д-117. Капитан, вы займете место у пульта или доверите мне произвести стыковку с капканом самому?

* * *

В битком набитой приборами и аппаратурой кабине капкана было тесно вдвоем.

— Начнем… — Почти касаясь головой низкого потолка, оператор нетерпеливым движением откинул крышку конспектора.

Итак, он настал, этот долгожданный момент! Снятые ими катушки с записью будут подробно анализироваться в лабораториях на Земле, — но самое основное они услышат здесь, сейчас. Это расскажет конспектор — маленькое устройство, выбиравшее из сплошной многолетней стенограммы мыслей цепочку узловых эпизодов, своего рода краткий конспект наиболее важных в жизни раздумий. Конспект тайны…

Поворот рычажка — и вот они звучат, ожившие мысли, воспроизводимые негромким голосом машины:

— …Все поставлено на карту. Если я не добьюсь успеха в этом решающем эксперименте с белокровием — придется распрощаться с институтом. Уж тут Деркинс не упустит случая подставить мне подножку…

— Средство от белокровия? — озадаченно пробормотал оператор. — Но ведь оно открыто двумя десятилетиями позже и совсем другими…

И он тут же получил полное разъяснение. Сделав короткую паузу, конспектор огласил следующую запись, видимо отделенную от предыдущей несколькими неделями:

— Нет, теперь, после вскрытия, уже нет никаких сомнений! То было белокровие, вызванное моим газом! Моим!!! Газом, над которым я бился пять лет… К черту Деркинса — у меня будет теперь собственная лаборатория! Будет все, чего захочу!.. Представляю, как вытянется морда у этого старого кретина. Ведь что он только ни делал, чтобы опорочить мою работу в глазах шефа. «Бесперспективно… неэкономично…» Да, конечно, мой газ действует не сразу. Но в том-то и суть! Поддерживающие партизан деревни будут безотказно вымирать от белокровия — и ни одна собака не заподозрит, что наши летчики к этому причастны. Обнаружить практически невозможно…

— Довольно! — Оператор рывком выключил конспектор. — Так вот, значит, какую тайну приберег для нас двадцатый век…

— Включи, пожалуйста, — сказал капитан. — Я хочу дослушать до конца.

— Дослушать?! — Губы оператора кривились. — Ты что, еще не вполне уяснил гениальное открытие этого питекантропа?! Желательно побольше живописных деталей? Что и говорить, Отдел Социальных Вывихов давно уже не пополнял свою коллекцию выдающихся подонков столь уникальными экспонатами!.. Двадцатый век… Да, я знаю, то была самая великая из эпох прошлого. Ждал от неразгаданной тайны чего-то небывалого. И вот дождался… Понимаешь, я все это, конечно, помню из истории, — и все равно не укладывается в голове, как люди могли допустить…

— Подумай лучше о тех, кто сумел это не пропустить! — резко перебил капитан. — Кто смог намертво перекрыть скверне пути к нам, в будущее… А теперь дай мне, пожалуйста, дослушать до конца.

Он протянул руку и, переведя стрелку времяуказателя в самый конец шкалы, включил конспектор. И снова в кабине зазвучал негромкий, словно приглушенный временем голос:

— …Этот новичок лаборант, зачем он спустился туда, к баллонам? Я же сказал всем: не сметь спускаться, пока не заберут всю партию. Когда накоплено столько газа, опасна даже самая ничтожная утечка… Эй, парень, ты что, хочешь подцепить белокровие?..

И вдруг голос словно вздрогнул:

— Что? Что он там выкрикнул?! Сумасшедший! Или красный фанатик, сумевший проникнуть… Охрану!! Нет, не добежать…

Слова метались, как мыши в горящем доме.

— …Остановись!.. При таком давлении поворот клапана — смерть… Слышишь? Не белокровие — взрыв… Что?! Жалкий глупец! Что тебе люди, когда ты разлетишься клочьями мяса?! Остановись!.. А-а-а!!

И тишина. Мертвая тишина взрыва.

Капитан положил руку на локоть товарища.

— Давай дадим друг другу слово, что найдем и запишем его мысли.

— Найдем! — кивнул головой оператор. — Сколько бы ни пришлось искать!..

Вести из грядущего

— Итак, насколько я понимаю, вы диктатор? — произнес директор фирмы «Вести из Грядущего», внимательно прочитав заполненный посетителем бланк заказа.

— Фашистский диктатор, — застенчиво улыбнувшись, уточнил сидевший перед ним в кресле седоватый смуглолицый здоровяк в строгом черном костюме. — Но, уверяю вас, я вынужден был захватить власть исключительно во имя блага моей многострадальной слаборазвитой Лазурии и…

— Минуточку, — директор остановил его мягким, но решительным жестом. Нашу фирму абсолютно не интересуют политические взгляды заказчиков. Мы поставляем информацию из будущего всем, кто платит. Но с диктаторов берем только наличными. Видите ли, у нас были случаи, когда клиенты такого типа к моменту получения заказанной информации внезапно оказывались не у дел и выданные ими векселя теряли всякую силу…

— Ну, ну, о чем речь… — поспешно промолвил посетитель. — Я сейчас же уплачу сколько полагается.

— Отлично, — кивнул директор. — Только, знаете, формулировку заказа придется несколько изменить. Составить вам список всех будущих антиправительственных заговоров в Лазурии на десять лет вперед мы, к сожалению, не сможем.

— Ну хотя бы на пять… — В голосе посетителя прозвучала почти просящая интонация. — Собственно, мне достаточно было бы знать фамилии грядущих заговорщиков…

— Увы, это пока нам не по силам. Видите ли, господин… э-э…

— Можете называть меня просто фельдмаршалом — Спасителем Лазурии.

— Ясно. Так вот, господин Спаситель, к сожалению, наша техника пока что позволяет совершать лишь кратковременные заезды в будущее. Обычно водитель едва успевает за это время просмотреть газеты или там биржевые бюллетени. Ну, еще наскоро переговорить с людьми… Словом, самое общее знакомство с обстановкой по заказанному вопросу.

— М-да, я представлял это иначе… — Фельдмаршал был явно разочарован. — Ну и что же вам тогда, спрашивается, можно заказать?

— Любую информацию о положении вещей на какой-то определенный момент в будущем. Скажем, мировые цены на синтетическую баранину на 1 октября 1999 года. Или средняя длина юбок на конец второго квартала 2015 года — и соответственно уровень спроса на ткани. Ну и, разумеется, все политические новости.

Посетитель задумался.

— Ладно, — произнес он наконец. — Тогда узнайте, буду ли я возглавлять Лазурию через десять… или нет, лучше через три года. Ну а если… В общем, в случае каких-либо перемен мне нужен точный список всех членов нового кабинета. С датой прихода к власти… И данные о моей личной судьбе.

— Договорились, — любезно улыбнулся директор, собственноручно вписывая в бланк измененную формулировку. — Наша приходная касса на восемнадцатом этаже. Как только уплатите — заказ будет принят к исполнению.

Фельдмаршал встал и, сохраняя солидную неторопливость, направился к двери.

— Ну а когда заказ будет выполнен? — спросил он, уже взявшись за дверную ручку.

— У нас строгая очередность. — Директор заглянул в свой блокнот. Значит, так… Если оформим сегодня — вы получите ответ ровно через сорок семь дней.

— Сорок семь дней!? — Владыка Лазурии был неприятно поражен. — Но почему же так долго?

Директор развел руками.

— У нас огромное количество заказов, и машинный парк загружен сверх головы.

В кабинете воцарилось молчание. Постояв еще минуту у двери, фельдмаршал прошагал к столу и, не ожидая приглашения, снова опустился в кресло.

— Нет, я не могу ждать так долго, — твердо заявил он.

— Но почему же вы не можете подождать? — мысленно чертыхнувшись, спросил директор. — Что у вас там так уж… совсем шатко?

В глазах фельдмаршала блеснула сталь.

— Весь континент знает, что Лазурия предана мне как никогда! — хорошо поставленным голосом отчеканил он. Но, видимо, спохватившись, что находится не на трибуне, продолжал уже самым доверительным топом: — Видите ли, по данным полиции, основная часть населения надежно парализована страхом… Но, однако, когда в прошлом месяце состоялось открытие моего монумента на Рыночной площади, имели место отдельные выпады… Словом, в стране есть подрывные элементы. И раз уж я приехал к вам сюда, в такую даль, — мне хотелось бы поскорее получить ответ…

«Ладно уж, скажу тебе всю правду, — решил директор. — Черт с ним, с этим заказом…»

— Насколько я понимаю, вы хотите узнать будущее, чтобы попытаться изменить его, если оно окажется для вас неприятным? — произнес он вслух.

— Вы догадливы, — улыбнулся фельдмаршал. — Мне бы только заблаговременно узнать главарей — и уж тогда будьте спокойны…

— К сожалению, должен вас разочаровать. Мне неоднократно приходилось быть свидетелем того, как наши клиенты принимали самые, казалось бы, эффективные меры, чтоб не допустить предсказанного нами развития событий, но каждый раз, вопреки всем их усилиям, будущее наступало именно таким, каким мы его сообщали. Ведь грядущее в любом своем проявлении — это конечный результат миллионов человеческих действий и поступков. И в одиночку тут ничего не исправишь. Нельзя переделать стену, убрав из нее только один камень, — какое бы важное место в кладке он ни занимал… Вы спросите, зачем я вам все это говорю? Да, конечно, наша фирма прежде всего заинтересована в том, чтобы иметь больше клиентов. И их разочарования нас мало трогают. Но с вами мне хочется быть до конца откровенным: увы, будущее неподвластно даже диктаторам…

— Ну, это мы еще посмотрим, — бодро проговорил фельдмаршал, который, судя по всему, не очень-то принял всерьез все эти рассуждения. — Мне бы только заблаговременно пообрубать головы кому следует — и будущее сразу приобретет совсем другой оттенок… В общем, я просил бы в виде исключения обслужить меня без очереди. Разумеется, все дополнительные расходы будут оплачены… Ваша цена?

Директор вырвал из блокнота листок и, написав на нем цифру, молча протянул посетителю. Глянув на шестизначное число, фельдмаршал крякнул, но не отступил ни на шаг.

— Ну что ж, пойдет, — заявил он. — Я как раз прихватил с собой кое-что из золотого запаса… А когда будет готова информация?

— Приходите завтра в это же время.

— Вот это уже совсем другой разговор! — улыбнувшись, воскликнул глава Лазурии.

* * *

На другой день, с трудом дотерпев до назначенного часа, фельдмаршал, тщетно стараясь скрыть волнение, распахнул заветную дверь.

— Ну, какие вести? — вопросил он прямо с порога.

— Прошу вас, садитесь. — Директор указал на кресло. — Вот вам, пожалуйста, списочек, который вы просили. Полный состав правительства Лазурии через три года. Только вот остальные заказанные данные водитель, к сожалению, не успел…

Но фельдмаршал уже не слушал. Сжав побелевшие губы, он впился глазами в список. Пробежал его раз, потом еще и еще…

— Н-да, ни одной знакомой фамилии. — Фельдмаршал заставил себя усмехнуться, но усмешка получилась кривая. — Ну, ничего, разберемся… — Он аккуратно сложил листок вчетверо и спрятал его во внутренний карман пиджака. — А как там… насчет меня?

— Никаких следов, — доверительно сообщил директор.

— Но… мой монумент на Рыночной площади?!

— Не обнаружено. На этом месте разбит сквер с подземным туалетом посередине.

— Так… — Усилием воли фельдмаршал заставил себя говорить почти спокойно. — Но разве ваш посыльный не мог, по крайней мере, расспросить прохожих?

— Видите ли, у него оставались считанные минуты, и он успел обратиться лишь к какому-то рабочему, красившему подъезд. Ну а этот маляр в ответ на вопрос водителя только плюнул и послал его подальше…

Некоторое время фельдмаршал молча рассматривал свои ногти. Затем произнес:

— Итак, значит, заказ выполнен только частично.

— Мне кажется, точнее было бы сказать: не полностью, — заметил директор. — Но если вы желаете, мы могли бы сделать завтра еще одну попытку узнать о вашей судьбе. Вам придется, конечно, доплатить, но сравнительно не так уж много, поскольку мы чувствуем себя обязанными.

— Принимается, — сказал фельдмаршал. — Только загляните теперь поближе. Скажем, через полтора… или нет, лучше через полгода.

* * *

Но назавтра белые пятна на лике грядущего так и не прояснились.

— Ничего не поделаешь, никто не застрахован от неудач, — говорил директор, вышагивая от стола к двери и обратно. — В данном случае водителя трудно в чем-нибудь упрекнуть. Он заговорил на улице с безобидной на вид старушкой. Причем заговорил издалека. Но как только попытался завести речь о вашей судьбе, эта милая бабушка подняла такой крик, что сбежавшаяся толпа… В общем, судя по всему, они приняли его за вашего сторонника… К счастью, водителю удалось вырваться и добежать до своей спрятанной в кустах машины. По возвращении его пришлось на пару деньков госпитализировать… Директор внимательно посмотрел на сидевшего с каменным лицом фельдмаршала и, сделав паузу, заключил: — Возбужденное состояние жителей определенно указывает на то, что события, дату которых мы пытаемся установить, произошли незадолго до этого неудачного рейса. Но вот когда именно…

— Надеюсь, вы мне это сообщите завтра, — медленно проговорил фельдмаршал, глядя куда-то в стену. — Полагаю, на этот раз доплаты не потребуется?

— О да, разумеется… Фирма полностью сознает свои долг и сделает все, что можно… Только вот мы никак не можем подыскать замену этому госпитализированному бедняге. Некоторые согласны рискнуть, но лишь при условии оплаты в тройном размере. Заявляют, что поскольку задание повышенной степени трудности…

— Сколько? — по-прежнему не глядя, перебил фельдмаршал. И, услышав цифру, мрачно кивнул.

— Может быть, на сей раз заглянуть в самое близкое будущее? — предложил директор.

— Да, давайте ровно через месяц.

* * *

— Есть! — не в силах скрыть радости закричал директор, когда двадцать четыре часа спустя осунувшийся фельдмаршал снова показался на пороге его кабинета. — На этот раз все в порядке! Водителю удалось купить в киоске номер журнала, где подробно описывается все, что вас интересует. Значит, так… — Он заглянул в лежащие перед ним бумаги. — Вас свергли 9 апреля. Причем, как пишут в журнале, заговор подготовлялся уже давно. Далее говорится, что, пытаясь бежать, вы утонули в дворцовом пруду…

Фельдмаршал стоял, крепко вцепившись пальцами в спинку кресла. Казалось, из него разом откачали половину крови.

— Девятого апреля… — глухо, почти про себя пробормотал он. — Сегодня шестое… Значит, три дня… Ну нет, врешь, я за это время еще кое-что успею… — Глаза фельдмаршала вспыхнули прежней энергией. — Разрешите от вас связаться с моей столицей, — обратился он к директору. — Сами понимаете, сейчас каждая минута…

— Пожалуйста, — пожал плечами хозяин кабинета. — Только я вас предупреждал, что все равно не изменишь…

— Алло, соедините меня со столицей Лазурии. — Бас фельдмаршала уже грохотал в телефонной трубке. — Да, лично главу страны. Пусть разыщут, где бы ни находился: важное государственное дело… Через три минуты? Ладно, жду…

— Позвольте, я ничего не понимаю… — Директор во все глаза смотрел на положившего трубку посетителя. — Вы что же… вызываете самого себя?!

— Ну, это уже вас не касается, — сгоряча отрезал фельдмаршал.

— Я, собственно, хотел уяснить, с кем фирма имеет дело, — сдержанно сказал директор. — Ведь если человек вызывает главу государства, следовательно, сам он…

— Да нет, не сомневайтесь, я и есть глава. Как бы это вам объяснить… фельдмаршал несколько секунд поколебался, потом, решившись, махнул рукой. Ладно, раз уж все равно придется отсюда говорить… Ну, в общем, дело в том… Для жителей Лазурии я никуда не уезжал. По-прежнему появляюсь там на приемах и прочее. Мой двойник настолько вылитый я, что даже министры ни о чем не подозревают. И голос, и походка… Сам-то он, конечно, болван. Но я ему велю в мое отсутствие побольше помалкивать. Пусть думают, что я не в духе. Все-таки так спокойнее…

Телефон громко зазвонил. Фельдмаршал жадно схватил трубку.

— Алло, кто это? Карлос, ты? Слушай, дело срочное, и я буду говорить прямо, без шифровки. Во-первых, немедленно введи комендантский час и вышли за мной мой реактивный… Что? Что ты сказал?!

Он внезапно замолчал, и директор явственно услышал звучащий в трубке голос: «Вы меня, кажется, с кем-то путаете, любезный. Я никакой не Карлос, а фельдмаршал — Спаситель Лазурии. И имейте в виду, что моему презренному двойнику отныне въезд в страну строго запрещен». Послышались частые гудки: там, в столице Лазурии, повесили трубку.

Тихо охнув, фельдмаршал схватился за голову.

— Этот негодяй… Проклятье!.. Это ничтожество объявило себя мной!.. — С исказившимся лицом он метнулся к директору. — Значит, все ваши предсказания — ложь! Меня свергли раньше… Немедленно отдавайте деньги обратно! Ведь у меня теперь ни гроша…

— Пожалуйста, успокойтесь, — мягко отстранил его директор. — Гарантирую вам, что наша информация полностью подтвердится. Ровно через трое суток этот самозванец будет свергнут. И утонет в пруду. А так как вы сами говорите, что об этой истории с двойником никто не знает, — то все и будут думать, что утонули вы. Так что вы все-таки в выигрыше…

И, без лишних церемоний выпроводив вчерашнего владыку Лазурии, директор пригласил в кабинет следующего посетителя.

Ехал король воевать…

…1997-й… 1998-й… 1999-й… Годы неторопливо ползли друг за другом по красной шкале индикатора дальности — и с каждой следующей цифрой сердце Кена билось все учащенней. Он слишком хорошо знал, какой опасный отрезок пути пересекает сейчас его летящая сквозь время машина. Именно где-то здесь, в районе перекрестка тысячелетий исчез на прошлой неделе Ян Браун. А сколько не вернулось до него!..

Правда, руководители фирмы при каждом удобном случае во всеуслышание заявляют, что, по их мнению, добрая половина исчезнувших за последнее время водителей — просто морально разложившиеся невозвращенцы, улизнувшие от своих семейных и служебных обязанностей в объятия красоток двадцать первого века. Доказательства? Разумеется, никаких. Начальство уж как-нибудь не хуже Кена знает, что все эти люди ежемесячно процеживались сквозь фильтры бесчисленных психологических обследований, где их неизменно признавали врожденными однолюбами и непробиваемыми, семьянинами, которым фирма «Вести из Грядущего» может безбоязненно доверить свои машины времени.

Нет, конечно, каждому ясно, что все разговоры о невозвращенцах ведутся с единственной целью: хотя бы немного успокоить не на шутку встревоженных водителей. Дескать, уверяем вас, что от пушек пиратов гибнет, по крайней мере, вдвое меньше машин, чем принято думать…

Глаза Кена снова, наверно в тысячный раз, настороженно обшарили экран хронолокатора. Пусто, ни единого пятнышка. И даже как-то не верится, что из этой пустоты каждую минуту может вынырнуть затаившаяся в засаде машина врага. Может быть, вот сейчас…

Да, «зона пиратства»… Еще каких-то полтора года назад Кен и его товарищи и не подозревали, что в их словаре появятся эти зловещие слова. Они спокойно колесили по дорогам времени, принося в улей своей фирмы драгоценный нектар заказанной информации. Ведь фирма «Вести из Грядущего» была единственным в мире обладателем машины времени.

Но недаром говорят, что засекретить можно все — только не законы природы. Стоило физикам одной могущественной финансовой группировки несколько лет хорошенько поломать головы, как магическая формула путешествий во времени оказалась в их руках. И на свет божий появилась компания «Глашатаи Будущего», немедленно вторгшаяся флотилиями своих новеньких машин времени в завтрашние десятилетия.

Однако в завязавшейся конкурентной борьбе «Глашатаям», несмотря на все усилия, удалось лишь незначительно потеснить пионеров коммерческого использования вечности.

В то время как «Вести из Грядущего» давно уже поставляли своим заказчикам самую разнообразную информацию из любой хроноточки почти на полстолетия вперед — предельной дальностью для машин «Глашатаев» был 2010 год. Уже не говоря о том, что максимально допустимое время их пребывания в будущем составляло всего сорок минут — почти вдвое меньше, чем у конкурентов. А ведь чуть опоздаешь — и машина уже теряет способность вернуться… Словом, не удивительно, что подавляющее большинство фирм и лиц, интересующихся будущей конъюнктурой, по-прежнему обращались к «Вестям из Грядущего», — тогда как «Глашатаям» приходилось довольствоваться весьма немногочисленной клиентурой.

Стало ясно, что новичкам потребуется не один год и не один десяток миллионов, чтобы догнать ушедших далеко вперед зачинателей бизнеса предсказаний. И тогда мозговой трест «Глашатаев Будущего» решил послать к черту этику и эстетику. На дорогах времени появились пираты.

Сначала никто в «Вестях из Грядущего» не понимал, почему вдруг начали пропадать машины. Но вскоре один уцелевший водитель, каким-то чудом сумевший дотянуть свой поврежденный взрывом времяход до базы, поведал, что с ним произошло. Выяснилось, что вооруженные импульсными пушками машины «Глашатаев» подстерегают свои жертвы, укрывшись в засадах возле стыка веков.

Разумеется, юрисконсульты «Вестей из Грядущего» тотчас же бросились в судебные инстанции. Но хозяева «Глашатаев», как видно, заранее учли возможности такого хода, не поскупясь на соответствующие ассигнования. И представителям «Вестей» авторитетно разъяснили, что юрисдикция нынешних судебных, равно как и административных, властей на будущее не распространяется и что поэтому истцам следует обратиться к органам правосудия того времени, в которое совершены указанные ими правонарушения.

После этого «Вестям из Грядущего» оставалось только принять вызов и срочно вооружить свои машины. Но тут в дело властно вмешались экономические соображения. Большое увеличение веса времяходов существенно сократило бы их радиус действия. И там, наверху, в совете директоров, скалькулировали, что дешевле будет потерять десяток-другой машин, чем допустить уменьшение объема заказов. Решено было ограничиться установкой на времяходах импульсных омега-пулеметов.

Пулеметы против пушек… Криво усмехнувшись, Кен бросил взгляд на большую красную кнопку, торчащую в самом центре панели управления. Нет, конечно, если бы все водители поднялись как один, хозяевам фирмы быстренько пришлось бы вооружить машины понастоящему. Но попробуй чего-нибудь добиться, когда каждый больше всего дрожит за свое место…

А белые цифры лет на светящейся шкале индикатора дальности все ползли и ползли, словно километровые столбы, уплывающие назад. 2000-й… 2001-й… 2002-й… Кажется, все-таки пронесло… И в этот момент Кен увидел точку. Маленькое, едва заметное пятнышко, возникшее в самом низу экрана.

Прежде чем Кен успел что-нибудь подумать, рука сама собой метнулась к красной кнопке. Нажатие. Резкая вибрация, пронзившая тело. Надвигающийся продолговатый силуэт, заполнивший уже полэкрана… В следующую секунду машину закрутило в бешеном черном смерче импульсного взрыва — и все померкло.

* * *

Когда Кен пришел в себя, кабину еще слегка покачивало. Значит, все-таки жив! Приподнявшись в кресле, он оглядел свое хозяйство. Внешне все было цело, но экран и почти все приборы не действовали. Только на индикаторе дальности по-прежнему плыли — нет, скорее, почти бежали! — белые полоски цифр. И бежали совсем в другую сторону. 1949-й… 1948-й… 1947-й… Времяход камнем падал в прошлое.

Пролезть через узкий люк в нижний отсек было для Кена делом минуты. Согнувшись в три погибели, он торопливо принялся осматривать двигатель. Вернее, то, что осталось от его хрупких нитевидных синхроизлучателей. Минут через двадцать у него шевельнулась надежда, что падение можно будет остановить. Но прошло еще два часа, прежде чем ему удалось это сделать. Долгих два часа, в течение которых машина продолжала проваливаться сквозь столетия. И когда, закончив работу, обессиленный Кен рухнул в свое водительское кресло, его глаза уперлись в застывшую посередине красной шкалы цифру «1134-й». А ниже, как всегда при остановке, стояла точная дата: «7 сентября, полдень».

Итак, он был в двенадцатом веке, навсегда отрезанный от своего времени. Старина Кен, современник Крестовых походов, муж тоненькой крашеной блондинки, выступающей в телевизионных балетах, и папа дочки, занимающейся в студии светомузыки… Атомы, из которых будут состоять его близкие, еще покоятся где-нибудь в неоткрытых месторождениях каменной соли или носятся в межпланетном пространстве в качестве невыпавших метеоритов.

Кен до хруста сжал пальцы. Он знал, что надеяться не на что. Проблема возвращения из прошлого не решена даже теоретически. Для любого времяхода спуститься в старину — значит исчезнуть…

Он долго сидел так, погруженный в свои горькие мысли. Потом открыл дверцу и вышел наружу. Машина стояла среди кустов. Ольшаник, густые заросли орешника с уже изрядно пожелтевшей листвой. Видимо, только что прошел дождь, и с низкого, затянутого серыми облаками неба еще падали последние редкие капли.

Осторожно раздвигая мокрые ветви, Кен двинулся на разведку. Шагов через тридцать заросли кончились. Перед ним была дорога. Скрывающаяся за лесом широкая полоса истоптанной копытами грязи, густо заваленная свежим конским навозом. Она была пустынна. Рядом, у обочины, валялись две бочки с выбитым дном. Поодаль, на невысоком пригорке, стая ворон деловито расклевывала труп лошади. И всюду — навозные россыпи. Словно здесь совсем недавно прошло целое войско.

Войско… Какое-то далекое воспоминание мелькнуло в мозгу Кена. Ну да, конечно, как он не вспомнил сразу! Ведь 11 сентября 1134 года произошла знаменитая битва на Грейнском поле. Учитывая средневероятное пространственное отклонение его машины, это где-то тут, километрах в ста к югу. Король Уольф VIII и кочевники… Сомнений нет, он стоит сейчас на той самой дороге, по которой движется навстречу врагу и неизвестности королевская армия.

Неизвестности для Уольфа и его воинства, — но не для него, Кена! Ведь он может во всех деталях предсказать им исход битвы. И не только этой, но и десятков последующих. Как-никак он всегда был по истории первым учеником в классе… Черт возьми, да ведь это же идея! Стать предсказателем! Собственно, это единственное, что ему остается. Он слишком необычен для этих времен, чтобы выжить здесь в каком-нибудь другом амплуа.

Значит, переквалифицируемся в астрологи… И тут Кен вспомнил о своей униформе, лежащей в ящике под сиденьем. Расшитая звездами мантия и колпак, без которых водителям категорически запрещалось появляться перед заказчиками. Руководители «Вестей из Грядущего» питали слабость к внешним эффектам… Но вот сейчас эта давно осточертевшая Кену рекламная мишура оказалась весьма кстати. По крайней мере, он будет экипирован как настоящий средневековый астролог. Интересно только, случайное ли это совпадение. Что, если все эти упоминаемые в истории прорицатели — не кто иные, как водители провалившихся в прошлое времяходов?..

Однако надо было действовать. Быстро вернувшись в машину, Кен опустился еще на четыре часа ближе к рождеству Христову. Все дальше вглубь единственный доступный ему теперь вид передвижения во времени… Облачившись в свою звездную спецодежду, он снова вылез на свежий воздух. Как и следовало ожидать, было утро. Придерживая цепляющиеся за ветки длинные полы, Кен пробрался сквозь кусты и с бьющимся сердцем выглянул на дорогу. Так и есть: головной отряд войска уже показался из-за леса.

Впереди, окруженный рыцарями, ехал король. Это был грузный бородатый человек в алом плаще, накинутом поверх лат. Над головой его развевалось белое знамя с изображением какого-то победоносного святого. Древко знамени даже на расстоянии напоминало ствол сосны средних лет, и ехавший по левую руку короля здоровенный детина, вполне годившийся по габаритам в прототипы Гаргантюа, держал его с видимым напряжением.

Когда всадники приблизились, Кен, явственно чувствуя дрожь в коленках, вышел из своего укрытия. Низко поклонившись королю, он воздел руки к небу и громко провозгласил:

— Светел твой жребий, о венценосный воитель! Зажжется четвертая от сего дня денница — и узришь великую победу и славу на поле Грейнском, К полудню же дрогнут враги твои и полягут их орды от могущих дланей твоих воинов. Вверься же благостному Провидению, о победоносный и солнцеликий!

Сдерживая своего нетерпеливо перебирающего ногами белого жеребца, король с любопытством смотрел на неведомо откуда взявшегося прорицателя. С любопытством, но явно без изумления. Видимо, астрологи были ему в общем-то не в диковинку.

«А может, просто не понял? — встревожился Кен, тщетно пытаясь разглядеть на красном, изрытом оспинами королевском лице какую-нибудь зримую реакцию на свое пророчество. — Наверно, я недостаточно архаично выразился…»

Но тут король (он был заметно навеселе) повернулся к одному из своих приближенных и, слегка икнув, произнес по-латыни, которую Кен довольно прилично знал:

— Ты слышал, Манфред? Это становится забавным. Пусть его поместят в ту же повозку. Вели дать ему сухарей, сыра и вина. И пусть стража не спускает глаз. Одному из них я потом отрублю голову.

— А может быть, и обоим? — улыбнулся тот, кого назвали Манфредом.

— Клянусь бородой, так и будет, если оба окажутся обманщиками, отозвался король. И, тронув поводья, он поехал дальше, не удостоив больше астролога ни единым взглядом.

Тотчас же к Кену приблизились двое мрачного вида стражей и велели ему следовать за ними. Мучительно размышляя над тем, что конкретно могут означать для него только что услышанные слова короля, Кен поплелся в обоз, почти не замечая любопытных взглядов, которыми провожало его все многотысячное воинство.

В самом хвосте колонны стражи остановили запряженную парой лошадей повозку, обтянутую какой-то серой дерюгой, и знаками предложили астрологу незамедлительно в нее забраться. Кен повиновался. Какая-то тощая фигура отодвинулась в глубь повозки, освобождая ему место на сене. И лошади снова тронулись.

Неведомый попутчик сидел рядом, но в первую минуту Кен не мог его рассмотреть. Лишь когда его глаза привыкли к полумраку, он разглядел незнакомца как следует и чуть не вскрикнул от изумления. Перед ним был… астролог!

Только сейчас Кен до конца понял смысл королевских слов. Так вот он, этот загадочный второй прорицатель, как видно, предсказавший королю нечто совсем несхожее с пророчеством Кена! И теперь этому бедняге через несколько дней отрубят голову. Наверно, сразу же после Грейнской победы… Собственно, это, вероятно, произошло бы и без его, Кена, конкуренции, но все равно ему теперь не избавиться от чувства вины. Правда, есть еще четыре дня в запасе, и, может быть, удастся что-нибудь придумать, чтобы выручить нежданного-негаданного коллегу… Да, но надо же случиться такому: водитель времяхода, отброшенный взрывом на восемь веков назад, попадает в компанию бедного средневекового мошенника в качестве собрата по профессии!

Пока весь этот вихрь мыслей проносился в голове Кена, глаза его продолжали жадно разглядывать астролога. А тот в свою очередь не сводил глаз с пришельца.

Самое удивительное, что весь внешний облик этого уроженца средневековья был словно списан с времяпроходцев двадцатого века. Гладко выбритое лицо. Почти такая же, как у Кена, прическа. И, главное, одежда! Даже звезды на мантии точно такого же размера и расцветки, как на его, Кена, одеянии… Стоп, да там, кажется, какая-то надпись! Ну, правильно, как это он сразу не заметил… Кен продвинулся чуть поближе и отчетливо прочел вышитые золотом на воротнике незнакомца слова: «Глашатаи Будущего».

Прямое попадание молнии в повозку не могло бы потрясти Кена больше, чем эта надпись. Секунду он сидел как оглушенный. Потом, не помня себя от ярости, бросился на врага с кулаками.

— Получай за все свои засады! — выкрикнул он, хватая «Глашатая» за грудки и одновременно нанося ему энергичный удар в челюсть. — За все, что ты сделал со мной, собака!..

— Говори по-немецки! — прохрипел «Глашатай», с трудом отбрасывая Кена от себя. — Мы здесь не одни…

Несколько отрезвленный этими словами, Кен внимательно огляделся и только теперь увидел третьего пассажира трясущейся по рытвинам повозки. Это был толстый седобородый старик в черной монашеской одежде. Он сидел в самом темном углу, и видимо, все это время дремал, запахнувшись в свою хламиду. Сейчас, разбуженный потасовкой, старикан с нескрываемой злостью смотрел на передравшихся астрологов. Заметив взгляд Кена, он поспешно придвинул к себе поближе лежащий рядом на сене свиной окорок.

— Королевский летописец, — пояснил «Глашатай» уже по-немецки. — Как видишь, большого доверия мы ему не внушаем. Так что не вздумай выяснять отношения на родном языке. При всей своей архаичности, он может кое-что понять, и тогда нам с тобой не сносить голов…

— С удовольствием полюбуюсь, как тебе ее отрубят, — бросил Кен, также, однако, переходя на немецкий. — Ты это вполне заработал.

— Ну, ну, какой толк сейчас злиться и ворошить прошлое… — Чувствуя, что Кен уже заметно поостыл, «Глашатай» старался говорить как можно более примирительно. — В конце концов и ты, и я — только пешки в грязной игре наших хозяев, чтоб им всем было пусто. Согласись: весь этот бизнес на будущем достаточно омерзителен и в том, и в другом вариантах… Думаешь, мне так нравилось сидеть в этих проклятых засадах?

— И, однако, преспокойненько сидел!..

— Эх, брат, будто ты не знаешь, как это бывает… Нечего жевать — вот и попадаешься на крючок с приманкой. Оправдываешься перед собой, что во всех мерзостях виноваты хозяева, что ты лишь малозначащая гайка в механизме, и все равно ничего изменить не можешь… Даже слово себе даешь при первой возможности уйти и начать новую жизнь. А потом и сам не замечаешь, как оказываешься по горло в подлостях, и пути назад уже нет… Э, да что там… — Он махнул рукой. — Если хочешь знать, я даже рад, что все это кончилось…

«О да, ты просто в восторге», — подумал Кен.

— …В том, что тебе тоже удалось подбить меня своим пулеметом, есть, по крайней мере, какая-то справедливость.

— Единственное утешение, — мрачно усмехнулся Кен, подпрыгивая на ухабе. — Это, наверное, сила раскаяния и придала твоему шарабану опережающую скорость падения?

— Возможно, что и так, — с готовностью улыбнулся «Глашатай», явно ободренный тем, что удалось завязать разговор. И продолжал уже серьезно: Понимаешь, я же падал по вектору своей атаки, так сказать, лицом вниз. Сопротивление поля было меньше — вот и оказался здесь раньше тебя… — Он сделал паузу и пристально глянул на Кена. — Ну вот что, старина, давай ближе к делу. Хочешь не хочешь, мы с тобой теперь товарищи по несчастью. Так что давай забудем прошлое и заключим союз.

Он протянул руку, но Кен ее словно не заметил.

— Ну что ж, дело твое, — обиженно проговорил «Глашатай», возвращая свою кисть в исходное положение. — А только все равно, если мы хотим уцелеть, нам необходимо выработать согласованную программу действий. Чтоб никаких разнобоев… Ты что предсказал королю?

— Это уж не твоя забота… — Кен отвернулся, не желая продолжать разговор. Однако, подумав, все же добавил: — Каждый школьник знает, что Уольф разгромил кочевников на Грейнском поле…

— Ого! — «Глашатай» выразительно присвистнул. — Ну, брат, если ты ему это напророчил, тебе нужно в срочном порядке уносить отсюда ноги.

— Это почему же?

— Потому что никакой победы на этом самом поле наш достославный Уольф не одержал. Наоборот, его там так расколошматили, что…

— Ты что, с ума сошел?! — Кен возбужденно схватил «Глашатая» за руку. Откуда ты все это взял?! Ведь Грейнская битва — исторический факт! Кстати, и недавние раскопки…

— Что мне твои раскопки, когда я видел все своими глазами! Да, да, можешь на меня так не глазеть… Вон там, у поворота дороги, я наблюдал из кустов, как этот на редкость везучий бедняга Уольф возвращается домой с горсткой своих уцелевших рыцарей. Как раз только вышел из машины — а они едут. Ну и я, конечно, подслушал кой-какие разговоры… Когда это было? Пожалуйста, могу назвать дату: 2 октября. Как видишь, остановил падение малость раньше тебя… Ну а потом опустился еще тремя неделями ниже и посмотрел на ход этой самой битвы. Краешком глаза, конечно, из укрытия. Но в общем все стало ясно. И явившись сюда, пред королевские очи, твой звездный коллега смог все предсказать уже с полным знанием дела. Разумеется, в туманно-астрологической форме…

— Но что же все-таки произошло на Грейнском поле? — упавшим голосом спросил Кен.

— Я ж говорю тебе: полный разгром. Наш благодетель Уольф с жалкими остатками своего воинства попал в плен. Но тут вдруг, на его счастье, в стане победителей вспыхнула эпидемия. То ли брюшной тиф, то ли дизентерия в общем, какое-то поголовное кишечное расстройство. Масса народу отдала богу душу, а оставшиеся в живых в панике бросились назад, в свои степи. Ну и Уольфу в этой заварухе удалось бежать. А вернувшись к себе в столицу, он объявил себя победителем.

— Но как же так… — все еще пытался не верить Кен. — Ведь все исторические источники в один голос…

— Ха, источники!.. Вот он, единственный первоисточник всех последующих переливаний из пустого в порожнее! — «Глашатай» кивнул на летописца, который, не обращая ни малейшего внимания на тряску, уже снова похрапывал в своем углу, крепко прижимая к себе окорок. — Кстати, я как раз видел его среди бежавших из плена… Будь спокоен, этот седобородый плут накатал свою хронику битвы в точном соответствии с указаниями венценосного очковтирателя.

«Одному из них я потом отрублю голову», — мысленно повторил Кен слова короля. Он почувствовал, как внутри у него все холодеет. Бежать! Скорее бежать, пока они еще не успели далеко отъехать от оставшегося в кустах времяхода!..

— Что ж, придется перебираться куда-нибудь подальше, — проговорил он, стараясь держаться как можно спокойнее. — Попробую в древнеримские времена… — И, придвигаясь к выходу, добавил: — Там история вроде бы пояснее. По крайней мере, можно будет с полной уверенностью предсказать Юлию Цезарю, что он не прогадает, перейдя Рубикон.

— Конечно, — согласился «Глашатай». — Как ни говори, античность… Я бы, брат, сам с тобой отправился, да латыни, понимаешь, не знаю. И вообще… Попробую уж специализироваться на этой эпохе…

Они попрощались, пожав друг другу руки, — и Кен, чуть не запутавшись в своей длиннополой мантии, на ходу спрыгнул с повозки. Кое-как объяснив подъехавшим стражам, что ему нужно срочно побыть несколько минут одному в кустах, он на предельной скорости помчался к своей машине.

— Счастливо! Привет Цезарю!.. — крикнул вдогонку «Глашатай».

Мухонавт

Первый раз Кострова прихлопнули два года назад на Флеммии, и шок был такой, что с непривычки он провалялся тогда в больнице почти три недели. Но организм сумел, как видно, порядком адаптироваться, и когда нынче зимой Кострова прихлопнули на Ируме, третьей планете Антареса, — он вышел из больницы уже через одиннадцать дней. И вот сейчас подходил к концу двухмесячный отпуск, предоставленный ему для укрепления нервной системы после того памятного удара щупальцем в одном из голубых парящих дворцов Ирумы.

Отпуск свой Костров, как всегда, разделил поровну между северным и южным полушариями. Месяц прожил в лесном пансионате на Урале, а потом, поставив в угол поднадоевшие лыжи, вызвал воздушное кибертакси и пару часов спустя с наслаждением улегся на горячий белый песок полупустынного пляжа на западном побережье Мадагаскара. Так чудесно было после заснеженной тайги жариться на солнце и плавать в прозрачной воде маленькой бухты или, облачившись в «рыбью чешую» — костюм-пленку, извлекающий изводы кислород, часами скользить в зеленоватом полумраке среди обросших водорослями скал, среди рыбьих стад и кораллов, будто пропитываясь очищающей, таинственной тишиной глубин…

Во время одного из утренних заплывов Костров почувствовал знакомое покалывание в правом запястье.

— Подождите пять минут, — проговорил он, поднеся к губам руку с герметичным браслетом видеорации, и поплыл к берегу.

Плюхнувшись на песок, Костров включил экранчик, на котором, как и следовало ожидать, появилась седая голова начальника Упреконфа Яна Тареша.

— Ну, как отдыхается? — спросил он, внимательно разглядывая своего загорелого до шоколадности сотрудника.

— Грандиозно, — сказал Костров и показал большой палец. Он сразу почувствовал, что этот вопрос — только предисловие. И не ошибся.

— Кендла только что прихлопнули, — сообщил Тареш.

— Опять на Ируме?

Тареш отрицательно покачал головой.

— На Ируме сейчас воцарилась тишь да гладь — чаще раза в месяц можно и не заглядывать. А вот между Лтеей и Оэрном назревает такая заваруха, что нельзя спускать глаз ни на минуту. И тут как назло…

— На Оэрне прихлопнули?

— На Лтее. И как раз в тот момент, когда удалось уловить в мыслях оэрнского посла очень тревожную информацию… Кендла тут же заменил Диас. Но в резерве у меня осталось всего два оператора. Так что придется тебе, Ваня, выйти из отпуска на восемь дней раньше…

— На девять, — поправил Костров.

— Компенсируем осенью турпоездкой на Марс, — пообещал Тареш. — Значит, так и передаю в аппаратную: Костров начнет вживание сегодня в пятнадцать ноль-ноль… Сам понимаешь: если мы проморгаем, и Лтея с Оэрном снова передерутся — может не поздоровиться всем окрестным мирам в радиусе нескольких парсеков… В общем, ждем! — И экран погас.

«И чего неймется?.. — ворчал себе под нос Костров, поднимаясь с песка. — Отдохнуть толком не дадут…» Продолжая поминать недобрым словом встречающиеся еще в просторах вселенной отдельные неуживчивые планеты, за которыми нужен глаз да глаз, он быстренько собрался, сел в автолет и точно в назначенный срок приземлился на берегу Енисея перед огромным, как гора, зданием Упреконфа.

«Управление по предотвращению космических конфликтов» — таково было полное название этой организации. Впрочем, в особо торжественных случаях к этому титулу добавляли еще два слова: «Земное отделение». Потому что проблемой предотвращения космических конфликтов занимались не только земляне. Все девять высокоразвитых инозвездных цивилизаций, с которыми Земля к данному моменту поддерживала связь, участвовали в этой поистине галактических масштабов работе, координируя по мере возможности свои усилия.

Едва Костров ступил на порог, как на него накинулась целая ватага биотехников — и в какие-то полчаса внешний вид недавнего отпускника был коренным образом реконструирован. Прежнюю одежду сменило темное трико из ворсистого пластика с легким радужным отливом. На спине появились перепончатые крылья, приводимые в движение прилаженным между лопатками миниатюрным двигателем. Затянутые в черное и снабженные присосками руки и ноги стали довольно сильно смахивать на мушиные лапки. И вдобавок ко всему Кострову влили несколько кубиков реактина — препарата, повышающего быстроту реакций.

Словом, Костров сделался, так сказать, человеком-мухой. И, как полагается мухе, он принялся с жужжанием летать по огромному пустынному залу. Полетает, сядет на стену или на потолок, поползает (на то и присоски!), потом опять полетает. А через несколько часов, когда Костров уже основательно вжился в образ, из стены выдвинулось длинное тренировочное щупальце — и давай гоняться за нашей мухой. Ну а муха, естественно, старается увернуться, такая у ней задача.

Так тренировался Костров два дня. А на третье утро раздался сигнал вызова. Не теряя ни минуты, Костров спустился на своих крылышках в глубокий подземный бункер, подлетел к смонтированному под самым потолком пульту, взялся за ручки управления — и очутился за девять парсеков от Земли, на покрытой зелеными песками планете Лтее.

Очутился он там, разумеется, не собственной персоной. День и ночь бьющий из Лунного Излучателя поток нау-волн, мгновенно перекидывающих мост через любые бездны, подключил Кострова к одному из находившихся на Лтее КСИ космических собирателей информации. Эти маленькие электронные мушки скрытно забрасывались кибер-ракетами в те агрессивные или отчужденно державшиеся миры, чье поведение внушало галактическому сообществу серьезные опасения. Краеугольным принципом Упреконфа было невмешательство во внутренние дела, но все межпланетные и межзвездные конфликты, угрожавшие безопасности цивилизаций, подлежали пресечению и предотвращению. Вот почему над зелеными песками Лтеи замахала крылышками новая муха, управляемая с Земли.

Эффект присутствия был таким, что уже через минуту Костров перестал ощущать себя повисшим у подземного пульта. Он вообще будто растаял, этот пульт. На экранах — сверху, снизу, кругом — была Лтея, а прозрачные ручки управления стали словно частью его тела. Он был мухой, летевшей над мертвенно-зеленой пустыней туда, к скалам, где чернели ребристые вентиляционные решетки, через которые можно проникнуть в Глубинные Города…

Долгосрочный Хра-а брезгливо стряхнул с плеча прихлопнутую муху и, оглушительно зевнув, сердито почесал правым хваталищем думательный отросток.

Злость его можно было понять. В своде законов Лтеи особо подчеркивалось неотъемлемое право каждого жителя планеты на полноценную спячку. Даже подозреваемым в вольнодумстве давали возможность в порядке очереди погружаться в столь необходимый организму лтейцев многоступенчатый сон — и лишь после пробуждения подвергали их профилактической проверке на электронных сковородках. Надо ли говорить, что спячка самих Долгосрочных была на Лтее вдвойне неприкосновенной.

По графику Долгосрочных полагалось будить для ознакомления с обстановкой и дачи руководящих указаний через каждые десять планетооборотов. Все остальное время они проводили в Колыбелях Сновидений, благодаря чему и были Долгосрочными — жизнь каждого из них охватывала в среднем период существования пяти поколений рядовых лтейцев. Нетрудно представить себе, какие чувства бушевали в думательном отростке Хра-а, когда два дюжих дежурных робота в нарушение всех графиков извлекли его из Колыбели и, потряся на виброкресле, объявили, что у него срочно просит аудиенции посол Оэрна.

И вот сейчас Долгосрочный Хра-а, припадая на среднее ходилище, ковылял в зал аудиенций, размышляя, какую еще очередную пакость сообщит ему вражеский посол, посмевший отколупнуть внеплановый кусочек от его, Хра-а, долгосрочности.

Вражда Лтеи с Оэрном началась еще в незапамятные времена с сущего пустяка: на какой-то ничейной, безымянной планете лтейские звездопроходцы случайно замариновали космонавта с Оэрна, приняв его за плод горячего мясного дерева тха. Мозговая, Коллегия Оэрна не удовольствовалась принесенными извинениями и заявила, что в виде компенсации считает отныне планетку неотъемлемой частью своей территории. Долгосрочные не остались в долгу, объявив, что вооруженные силы Лтеи будут продолжать замариновывать подданных Оэрна до тех пор, пока последний не откажется от своих наглых притязаний.

В ходе военных действий злополучная планетка довольно скоро была расколота на мелкие кусочки, но это ничуть не ослабило накала борьбы. Дело теперь было уже не в планетке, а в принципе, и потому всю последующую эпоху Лтея и Оэрн обменивались сериями лучевых, тепловых, метеоритных и прочих ударов, пока наконец поверхности обеих планет не превратились в безжизненную пустыню, а оставшиеся обитатели перебрались на постоянное жительство в подпочвенные глубины. После чего обе стороны немного успокоились и даже обменялись посольствами.

Большой аэрарий посольства Оэрна высился в центре подземной лтейской столицы, и перед его прозрачным фасадом постоянно торчали толпы зевак, разглядывавших деловито ползавших по этажам улиткообразных оэрнских дипломатов. Посланцы Оэрна ничего против зевак не имели, поскольку плата за разглядывание и составляла бюджет посольства. Как процветающее зрелищное заведение оно не только достигло полной самоокупаемости, но и давало существенный доход.

«И еще смеют досрочно будить!» — яростно скрежетнул жевалищами Хра-а, входя в зал аудиенций, посередине которого уже стояла передвижная емкость с послом.

И в этот самый момент он увидел муху — точно такую же, какую незадолго перед этим прихлопнул. Подобно своей предшественнице, она нагло кружилась над думательным отростком Хра-а, ловко увертываясь от его хваталищ. «И откуда? — с усилием размышлял Храа, приближаясь к послу. — П-пакость… Не было же таких мух. Видать, м-мутации эти окаянные…»

Он кряхтя опустился в поставленное рядом с емкостью кресло. Посол тотчас перекувырнулся через голову, что означало на Оэрне высшую степень почтительности, и, подняв свой коммуникативный хоботок, принялся пускать пузыри. Пузыри были самых разных форм, размеров и расцветок — круглые и продолговатые; большие и маленькие, красные, синие, зеленые — в общем, речь обитателей Оэрна была зрима и цветаста в самом прямом смысле слова.

Долгосрочный Хра-а понимал язык этих лопающихся пузырей и обычно объяснялся с оэрнскими представителями без переводчика. Но, когда до него дошел смысл первой фразы посла: «Оэрн готовится нанести внезапный удар!» у Хра-а мелькнула мысль, что он еще не совсем проснулся. В крайнем замешательстве он озадаченно хлопнул себя по спине думательным отростком, вокруг которого продолжала виться проклятая муха, но тут новые порции посольских пузырей поставили все точки над «и».

Посол сообщил, что Оэрн ждет только удобного момента, чтобы дунуть на Лтею невинным с виду водородным облаком, тайно нафаршированным античастицами в магнитной упаковке. Что в результате этого милого сюрприза от Лтеи останется только пшик, после чего Мозговая Коллегия Оэрна облегченно вздохнет, почувствовав себя наконец в полной безопасности.

— И посол Оэрна мне об этом сообщает?! — потрясенно просигнализировал Долгосрочный Хра-а, сжимая хваталищем висящую на груди трубку для пускания пузырей. — Как это понимать?

— Думаете, охота подыхать? — пропузырилось в ответ. — Не-е, совсем даже неохота.

«А и впрямь! — подумал Хра-а, отмахиваясь от назойливой летуньи. Посольство-то испарится вместе с Лтеей… Жертва на алтарь внезапности. А им этот алтарь не улыбается…»

И, заверив посла, что он может рассчитывать на самую щедрую благодарность, Долгосрочный Хра-а заковылял во Вместилище Мудрости. По пути к нему один за другим присоединялись торопливо ковыляющие советники. Впрочем, те, у кого были парализованы все три ходилища, уже не ковыляли, а передвигались на гусеничных ковриках-ползунках.

При виде этих грустных генетических последствий минувших оэрнских ударов Хра-а всегда несколько утешало и примиряло с жизнью лишь то, что обитатели Оэрна, благодаря гостинцам с Лтеи, вообще уже в основном состояли из протезов. Но, оказывается, это не помешало им удумать штуку с водородным облаком. И сейчас ни Долгосрочный Хра-а, ни его советники не могли сообразить, как от этого облака защититься. Единственная надежда была на Вместилище Мудрости.

Вместилище представляло собой длинный сводчатый зал, где на возвышениях в хронологическом порядке стояли Долгосрочные былых времен. Это были не статуи. Просто тела умерших пропитывали особым составом, от которого они приобретали твердость камня и потом век за веком стояли в этом зале, как памятники самим себе.

А в возвышениях были скрыты мыслящие машины, каждая — точная копия мозга стоявшего над ней Долгосрочного. Сообщение посла Оэрна ввели в машины тотчас после окончания аудиенции, и теперь они должны были кратко высказать свои суждения.

Обычай выслушивать перед принятием важных решений мнение предков существовал у правителей Лтеи еще с древности. Но с некоторых пор обычай этот наполнился новым содержанием. Дело в том, что после многократных обработок с Оэрна Долгосрочные и их советники кроме всего прочего стали туго соображать, и советы предков, которые раньше выслушивались больше для приличия, сделались чуть ли не единственным источником дельных идей. Вот почему Хра-а с такой надеждой открыл дверь Вместилища Мудрости.

И как ни махали при этом хваталищами и он сам, и его советники настырная муха ухитрилась-таки влететь в святая святых. Покружилась под потолком, чтобы освоиться, и полетела к ближнему от двери самому ветхозаветному Долгосрочному по имени Уу-х, с которого процессия начала свой обход.

Долгосрочный Уу-х, как и следовало ожидать, сморозил глупость.

— Выпусти им внутренности! — проскрежетала машина, в точности копируя его голос и стиль.

Ковыляя мимо окаменевших пращуров, Хра-а с самым почтительным видом пропустил мимо ушей еще несколько аналогичных рекомендаций. Но по мере приближения к центру Вместилища советы становились все более профессиональными. И наконец электронная копия Долгосрочного Тфу-у, изобретательней всех наносившего при жизни удары по Оэрну, произнесла слова, заставившие Хра-а и его советников замереть от внимания.

— Устроим субвакуумную ловушку! — Машина сделала паузу и браво отчеканила только что родившуюся в ее мозгу формулу. — Облако засасывается в подпространство, устремляется в обратном направлении и испаряет Оэрн со всеми потрохами и окрестными звездами в придачу… Счастливого испарения! И копия захохотала жутким инфразвуковым смехом Долгосрочного Тфу-у.

«А что! — подумал Хра-а, радостно потирая хваталища. — Идея!..» И, повернувшись к оживившимся советникам, приказал немедленно произвести необходимые расчеты. Потом, ощущая небывалый прилив сил, он весь напружинился и, стремительно выбросив вверх правое хваталище, ловким ударом прихлопнул наконец кружившуюся над думательным отростком муху.

Открыв глаза, Костров увидел Тареша. Начальник Упреконфа сидел у постели в белом халате и белой шапочке, продолжением которой казались тарешевские снежные виски.

— Все в порядке, — проговорил Тареш. — Информация уже передана всем патрульным эскадрам. Облако будет аннигилировано в безопасном месте. — Он встал. — Ну, давай, мухонавт, поправляйся. Эх, завидую я тебе, брат: отпуск-то опять какой впереди! — И, вспомнив, добавил с усмешкой: — Плюс еще турпоездка на Марс…

«Н.М.»

— То, что вы сейчас увидите, господин президент, является государственной тайной номер один, — сказал министр федерального спокойствия, когда после двухчасового полета над скалистыми гребнями вертолет начал снижаться. — Между нами говоря, такие вещи не показывают иностранцам. Но для вас, лидера дружественной страны, мы решили сделать исключение…

Генерал Хуан-Педро Тинилья, диктатор небольшой тропической республики, известной своими бананами, яркой расцветкой почтовых марок и частыми государственными переворотами, с чувством пожал пухлую руку министра. Изобразив на лице самую сердечную улыбку, на какую он только был способен, генерал заявил, что глубоко тронут оказанным ему доверием и, разумеется, никогда не забудет этих счастливых дней, проведенных им в гостях у правительства державы, преданным другом и союзником которой он, Тинилья, всегда был, есть и будет.

Вертолет сел на широком, удивительно ровном каменном уступе, нависшем над глубокой пропастью. «Пожалуй, на эту чертову кручу иначе чем по воздуху и не заберешься», — вылезая из кабины и с опаской посматривая на торчавшие далеко внизу острые зубья скал, подумал генерал. Кругом, куда ни глянь, громоздились горы. Непроницаемой тишиной веяло от выжженных солнцем голых утесов, от далеких снежных вершин, смутно вырисовывающихся на западе.

— Нам пора, ваше превосходительство, — профессор Пфукер, флегматичного вида блондин с кулачищами боксера, тронул высокого гостя за локоть.

Обернувшись, Тинилья широко раскрыл глаза от удивления. Прямо перед ним в скале чернело отверстие пещеры. Тинилья готов был поручиться, что минуту назад на этом месте была гладкая, без единой трещинки гранитная стена. Но, вспомнив слова министра о государственной тайне, он решил, что не следует удивляться этим неожиданным превращениям.

Часовые у входа, отдав честь, почтительно расступились. Миновав обширное сводчатое подземелье, освещенное мягким матовым светом, министр и его спутники вошли в совершенно пустынный коридор. Несколько минут они шагали по нему в полном молчании. Неожиданно коридор круто повернул налево и закончился тупиком. Перед ними была монолитная стальная плита без какого-либо намека на дверь.

— Не подходите близко! — раздался рядом предостерегающий голос министра. — Эта штука кусается.

Тинилья отметил про себя, что глава федерального спокойствия держится весьма странно. Он стоял и внимательно рассматривал указательный палец своей правой руки. Убедившись, что палец в полной сохранности, министр тщательно вытер его платком и сунул в маленькое, похожее на замочную скважину отверстие, которое Тинилья сначала даже не заметил. В следующую секунду гигантская стальная заслонка бесшумно скользнула куда-то вверх, открыв проход.

— Внушительно, — промолвил генерал, когда, пропустив их, броневая махина снова опустилась на свое место. — Значит, достаточно просто сунуть палец…

— Но далеко не каждый, — улыбнулся министр, чуть замедляя шаг. — В стране есть всего шесть пальцев, которые могут открывать эту дверь. Даже перст нашего дорогого Пфукера не обладает таким могуществом, хотя профессор и занимает весьма ответственный пост в Национальном Управлении по выявлению подозрительных намерений. Учтите, я не нажимал сейчас никакой кнопки. Я просто показал этой машинке кожный узор на подушечке своего указательного пальца, — а она в тысячную долю секунды сравнила его с той полудюжиной отпечатков, которые введены в ее электронную память…

Подземный коридор был по-прежнему пустынным. За новой стальной стеной, которую министр федерального спокойствия отомкнул тем же способом, оказалась маленькая кабина. «Лифт», — догадался Тинилья.

Они спускались минуты две. Лифт остановился, и через распахнувшуюся дверь генерал и его спутники вошли в большую светлую комнату. Двое высоких парней в белых халатах, игравшие на диване в карты, моментально вскочили и вытянулись перед министром по стойке «смирно». Глава федерального спокойствия сказал им чтото вполголоса, — и оба сразу засуетились, доставая из белоснежного шкафа какие-то блестящие инструменты.

— Сейчас нам наденут специальные поглотители, — объяснил профессор. Тут, знаете ли, носятся всякие летучие токи, пагубно действующие на незащищенные головы.

Генерала усадили в высокое кресло, напоминающее по виду зубоврачебное, и один из парней, став за его спиной, принялся что-то прилаживать у него на голове. Он возился довольно долго. Наконец все было готово. Подойдя к зеркалу, генерал увидел, что его голова облачена в толстый белый шлем, опутанный наподобие чалмы тонкими проводами. Точно такие же сооружения красовались на министре и профессоре.

Все трое надели белые халаты. Оглядев своих спутников, глава федерального спокойствия открыл массивную дверь. Генерал переступил порог и застыл от неожиданности.

Они стояли в огромном зале, конца которого не было видно. Продолговатые плафоны дневного света на высоком потолке сливались вдали в непрерывную световую дорожку. Словно гигантский, залитый светом тоннель уходил куда-то в бесконечность.

Но самым поразительным были стены зала. Они состояли из бесчисленного множества разноцветных светящихся кружочков. Подойдя поближе, генерал увидел, что это маленькие лампочки, смонтированные на широких белых щитах, покрывающих всю поверхность стен от потолка почти до самого пола. На щитах виднелись и какие-то приборы — циферблаты, графики, крутящиеся диски со вспыхивающими рядами цифр, но все они терялись среди мириадов мерцающих огоньков.

Зал был почти безлюден. Лишь несколько человеческих фигур в белых халатах виднелось в отдалении. Неожиданно откуда-то сбоку появился плечистый мужчина с короткими черными усиками и военной выправкой.

— Позвольте, господин президент, представить вам полковника Ундерса, возглавляющего этот подземный бастион нашей демократии, — сказал министр.

— Удивительное совпадение! — воскликнул Тинилья, обмениваясь рукопожатием с полковником. — Вы знаете, что посол вашей страны в моей республике — тоже Ундерс? Замечательный человек, должен вам сказать! Вы с ним случайно не родственники?

— Просто однофамильцы, — улыбнулся полковник.

Голос у него был резкий и немного надтреснутый. «Точь-в-точь как у нашего Ундерса», — с растущим удивлением констатировал генерал. Именно таким голосом посол обычно делал ему внушения, когда бывал недоволен экспортными ценами на бананы или каким-нибудь принятым без его ведома законом.

— Кстати, Ундерс, что у вас нового за эту неделю? — осведомился министр.

— Подключено еще девятнадцать тысяч, — отрапортовал полковник. — Желтый и красный продолжают преобладать, но мы уже добились некоторого сокращения. К сожалению, и у нас пришлось произвести небольшую чистку: вчера нокаутировало сержанта номер восемь и рядового номер сорок один. На их место взяты двое парней из резерва Верхней Пещеры.

— Отлично, — кивнул головой министр. — А теперь вам предстоит быть нашим гидом. Господин президент хочет ознакомиться с работой установки.

Генерал и его спутники медленно двинулись по залу.

— Вы, очевидно, уже обратили внимание на эти светящиеся кружочки, заговорил Ундерс. — Всего их здесь несколько десятков миллионов — а точнее на сегодняшнее утро 83 миллиона 643 тысячи 257 штук… впрочем, давайте лучше начнем с некоторых общих данных. Я думаю, господину президенту интересно будет узнать, что длина этого зала вместе со столовой, бильярдной, комнатой для молитв и спальнями личного состава…

— Не то, Ундерс, — перебил его министр. — Вы начинаете с середины. Давайте-ка я сам сделаю предисловие.

Все уселись в мягкие кресла возле одного из сверкающих разноцветными огоньками щитов и закурили предложенные полковником сигары.

— Я надеюсь, высокий гость извинит меня за небольшой исторический экскурс, — начал министр, пустив к потолку облачко синеватого дыма. — Мне просто хотелось бы напомнить, что с тех пор, как некая предприимчивая порода обезьян ухитрилась превратиться в людей, у нас, полицейских, всегда было работы по горло. Да, господин президент, политическая полиция поистине один из древнейших человеческих институтов. Между прочим, мне на днях показывали перевод найденного под какой-то знаменитой пирамидой папируса, где рассказывается, как наши древнеегипетские коллеги искореняли подрывные настроения у подданных фараона. И знаете, что самое любопытное?

Министр вкусно затянулся и, сбив пепел с кончика сигары, продолжал:

— Самое любопытное, что их методы работы, оказывается, мало чем отличались от тех, которые до самого последнего времени применяли мы, полицейские двадцатого века. Да, да, как это ни парадоксально звучит, но факт остается фактом: методика полицейского дела за минувшие три тысячелетия не претерпела существенных изменений. Еще каких-то пятнадцать лет назад, когда ваш покорный слуга был скромным полицейским капитаном и заведовал пунктом распечатывания писем при Бендбордском почтамте, — нашим людям приходилось довольствоваться такими примитивными дедовскими приемами, как вербовка осведомителей, подслушивание телефонных разговоров да случайное фотографирование подозрительных сборищ. Правда, у нас тогда уже появились некоторые новинки вроде, скажем, установки замаскированных магнитофонов в жилищах неблагонадежных лиц, — но, согласитесь, господин президент, что в век атома все это выглядело жалким примитивом.

Генерал, на родине которого полиция пользовалась гораздо более древними методами, тем не менее солидно кивнул головой, соглашаясь, что магнитофоны — это, конечно, примитив.

— Наконец, несколько лет назад положение стало в полном смысле слова критическим. В силу ряда причин нам пришлось так основательно увеличить численность полиции, что она стала больше армии и флота, вместе взятых, а расходы на ее содержание начали поглощать около двух третей всего федерального бюджета. Скажу вам по секрету: мы стояли на грани государственного банкротства… Но, к счастью, электроника, кибернетика и электроэнцефалография достигли к этому времени таких успехов, что оказалось возможным начать работы в направлении полной автоматизации полицейской службы.

Глава федерального спокойствия сделал паузу и заключил:

— Ну а остальное расскажет Ундерс.

Полковник в этот момент отдавал какие-то приказания группе людей в белых халатах. Быстро отпустив их, он вернулся к гостям и продолжил рассказ шефа.

— Итак, господин президент, все началось с того, что было создано удивительно миниатюрное устройство, получившее название «Наставник мысли», или сокращенно «Н.М.». Минуя скучные технические подробности, могу вам сказать, что этот крошечный прибор, будучи помещен на затылке, с поразительной точностью улавливает все нелояльные мысли, возникающие в голове данного субъекта. Все основано на мгновенной расшифровке биоэлектрических импульсов мозга. Сигналы наших малюток принимаются специальной электронной аппаратурой, которой набито это подземелье. И, таким образом, здесь, на щитах, перед нами как на ладони все крамольные мысли, появляющиеся в головах граждан государства.

— Всех граждан?! — не удержавшись, воскликнул потрясенный генерал, который был так захвачен этим рассказом, что даже раскрыл рот, утратив срою обычную солидную невозмутимость. — Неужели всех?!

— О, разумеется, меня не следует понимать буквально, — полковник широко улыбнулся, показав полный комплект крепких, ослепительно белых зубов. Прежде чем приступить к подключению, мы выявили некоторое количество абсолютно благонамеренных людей. В основном таковыми оказались лица с состоянием от десяти миллионов и выше. Вместе с обитателями сумасшедших домов и врожденными кретинами это составило в общей сложности около шестисот тысяч человек. Все остальные жители, начиная с четырнадцатилетнего возраста, подключены к нашей аппаратуре.

Подойдя к стене, Ундерс обвел широким жестом переливающиеся мириадами светящихся точек щиты.

— Как видите, огоньки часто меняют свои цвета. Вот, например, некоторая, к сожалению пока небольшая, часть кружочков светится зеленым светом. Это означает, что у лиц, которых олицетворяют эти лампочки, в данный момент отсутствуют какие-либо нелояльные мысли или — что то же самое — вообще нет никаких мыслей. Давайте познакомимся с кем-нибудь из этих достойных людей.

Полковник передвинул маленький рычажок под одним из зеленых кружков.

Послышалось легкое потрескивание, и вслед за этим металлический голос негромко, но отчетливо произнес:

— Роберт Брэдмайер, агент по продаже подержанных автомобилей. Гленвиль, округ Аргония. Скончался позавчера утром.

Полковник был явно смущен.

— Понимаете, наша аппаратура в таких случаях фиксирует лишь отсутствие мыслей… — проговорил он после неловкой паузы. — Но обратимся теперь к желтым. — Голос полковника обрел прежнюю деловитость. — Желтизна означает наличие неблагонамеренных мыслей, не носящих опасного характера. Как видите, это пока преобладающий цвет на наших стенах. В частности, вот на этих щитах перед вами. Здесь у нас мелкие предприниматели и служащие.

Он наугад ткнул рукой в скопление желтых огоньков, передвинув первый попавшийся рычажок.

— Поль Флавини, — отрекомендовался металлический голос. — Владелец мастерской по ремонту электрических засовов. Порт-Мерн, Западное побережье. Легкое брюзжание по поводу увеличения косвенных налогов.

— Обычная история, — презрительно скривил губы полковник. — Вся эта публика только и делает, что брюзжит… Но больше всего беспокойства нам причиняют вот эти. — Он показал на россыпи красных огоньков на левой стене. — Цвет опасной неблагонадежности. Рабочие, разумеется… А правее — видите, желтизна с алыми вкраплениями — это фермеры. За ними идут лица свободных профессий, а еще дальше — домохозяйки и школьники. Армия и флот — это уже в самом конце зала, отсюда не видно.

Генерал не мог прийти в себя от изумления и восхищения. Глаза его горели.

— Потрясающе!.. — выдохнул он. — Но каким образом удалось их всех, как вы выражаетесь… подключить?

— Предоставим слово автору этой операции, — проговорил министр, знаком предлагая полковнику пока помолчать.

Профессор Пфукер самодовольно ухмыльнулся.

— Вы, наверно, слышали, ваше превосходительство, о компании «Автоматическая стрижка»? Ну да, та самая, которую прозвали «грозой парикмахеров». В первый же год существования она смела со своего пути всех конкурентов, полностью монополизировав все парикмахерское дело в стране. Ни одна живая душа не способна стричь, брить и завивать так быстро и дешево, как это делают автоматы компании. Так вот, господин президент, могу вам по секрету сообщить, что, обрабатывая головы, эти милые машинки попутно производят еще одну операцию. В общем, данная компания имеет некоторое отношение к нашему ведомству… Все делается под идеальным местным наркозом. Клиент преспокойно жует резинку или листает иллюстрированный журнал, а тем временем у него на затылке взрезается кожа и под скальп помещается наш аппаратик. Это крошечный цилиндрик размером с пшеничное зернышко. Затем с помощью особого состава все мгновенно заживляется, — так что, поднявшись со стула, подключенный не может ничего заметить, кроме малюсенького бугорка на затылке. Его можно принять за самый обыкновенный прыщик. А через несколько часов после операции цилиндрик сам собой безболезненно внедряется в затылочную кость — и прыщик исчезает…

— Поразительно! Гениально!! — генерал бурно выражал свой восторг. Значит, вы теперь в любой момент безошибочно знаете, кого надо хватать!

— Мы давно уже никого не хватаем, — усмехнулся глава федерального спокойствия. — Сейчас полковник вам все объяснит. Только побыстрее, Ундерс. А то мы можем опоздать на обед, который дает сегодня в честь высокого гостя наш уважаемый премьер.

— В тех случаях, когда недовольство абонента носит характер легкого брюзжания, — заторопился полковник, — в его мозг автоматически посылается предупредительный импульс, который воспринимается нервной системой как удар кулака по затылку. Иногда это повторяется несколько раз подряд. До тех пор, пока не загорится зеленый свет.

Полковник перевел дух и продолжал в том же темпе:

— Если же лампочка становится красной, объект подвергается электронаказанию, примерно эквивалентному по эффекту нокауту в боксе. Получив указанный удар, абонент обычно падает и лежит без сознания от десяти до пятнадцати секунд. Основательно, не правда ли?

Высокий гость сердечно попрощался с полковником.

— Признаюсь, я просто потрясен всем увиденным, — растроганно заявил он. — Ваше волшебное подземелье — поистине бастион государственного спокойствия.

В «гардеробе» — как мысленно окрестил Тинилья комнату у лифта дежурные, которых они застали за прежним занятием, в одну минуту сняли с министра и его спутников шлемы. Вскоре все трое уже шагали по верхнему коридору. Генерал молчал, предаваясь мечтам. Будущее рисовалось ему отныне в самом радужном свете.

— Знаете, — признался он министру, — я невольно думаю сейчас о том, как было бы великолепно, если бы мое правительство имело у себя нечто подобное. Тогда бы я мог наконец вздохнуть спокойно…

— Полагаю, что вам стоит затронуть этот вопрос во время предстоящих переговоров с премьером, — проговорил министр, уже влезая в кабину вертолета. — Я лично думаю, что мы могли бы построить вам такую установку в порядке помощи развивающимся странам.

«Если только опять не надуете меня, как в тот раз с гнилой пшеницей», — подумал Тинилья, грузно усаживаясь рядом с министром. В то же мгновенье искры посыпались из глаз президента: кто-то изо всей силы треснул его кулаком по затылку. Побагровев от ярости, генерал вскочил на ноги и грозно обернулся. Но сзади была только стенка. Оба его спутника сосредоточенно смотрели в окно. Вертолет быстро набирал высоту.

Страшное подозрение мелькнуло в голове Тинильи. Сорвав с себя украшенную золотым шитьем генеральскую фуражку, он лихорадочно стал ощупывать голый затылок. Так и есть! На самой макушке отчетливо прощупывался крошечный твердый бугорок величиной с пшеничное зернышко.

Генерал издал пронзительный вопль и в ужасе схватился за голову. Министр и профессор повскакали со своих мест, спрашивая, что с ним случилось. Но Тинилья не мог выговорить ни слова. Он только с ужасом показывал пальцем на затылок.

Ощупав указанное место, глава федерального спокойствия энергично выругался.

— Клянусь честью, это работа тех двух негодяев внизу, — констатировал он. — Даю вам слово, господин президент, они жестоко поплатятся за свою дерзость, даже если это сделано не преднамеренно, а просто по халатности. Как только мы прибудем в столицу, я немедленно свяжусь с полковником Ундерсом и прикажу ему лично наказать виновных…

Генерал слушал его, продолжая держаться за голову. Когда министр кончил, он некоторое время молчал, ожидая, что тот еще что-то скажет. Но глава федерального спокойствия безмолвствовал, всем своим видом выражая искреннее сочувствие высокому гостю.

— А как же… я? — наконец нарушил молчание генерал.

Министр вздохнул.

— К сожалению, извлечь аппаратик нельзя. Это грозит серьезными осложнениями в мозгу… Но стоит ли слишком расстраиваться из-за такого пустяка? Ведь совершенно очевидно, господин президент, что «Н.М.» вас никогда ничем не потревожит. Уж кто-кто, а генерал Тинилья, наш преданный друг и союзник, разумеется, навсегда гарантирован от каких-либо нелояльных мыслей! А присутствие аппаратика в голове, говорят, даже поднимает общий тонус…

Только сейчас генерал осознал всю бесповоротность случившегося. Слезы выступили у него на глазах. Значит, ему теперь никогда нельзя будет даже мысленно ослушаться этих проклятых…

Новый удар по затылку прервал его мысли. В следующую секунду министр схватил Тинилью за плечи и изо всех сил начал трясти. Затем лицо министра вдруг исказилось и превратилось в усатую морду полковника Ундерса. «Вставай!» — потребовал полковник неожиданно тонким голосом.

Генерал попытался его оттолкнуть… и открыл глаза.

— Да вставай же наконец! — нетерпеливо повторяла жена, тряся его за плечо. — Ундерс велел тебя немедленно поднять. Говорит, что ты ему срочно нужен. Он уже больше минуты ждет у телефона…

— Полковник Ундерс?!! — генерал как ужаленный вскочил с постели. — Значит, это не сон?!!

— Что с тобой? — изумилась жена. — Какой еще там полковник? Говорю тебе, звонит Ундерс, посол…

При этих словах генерал наконец пришел в себя. — Ах да… — облегченно вздохнул он, торопливо ища ногами ночные туфли. — Но какое удивительное совпадение!..

— Боже мой, Хуан — вдруг всплеснула руками жена, заметив на затылке супруга свежий синяк. — Ты что, стукнулся головой о спинку кровати?

— Мне приснилось, что они меня подключили… — пробормотал генерал, смахивая со лба капли холодного пота.

И, не успев накинуть пижаму, он опрометью помчался к телефону.

Голова под мышкой

Сверкающий черный «кадиллак» мчался к столице со скоростью шестидесяти миль в час, но мрачные мысли в голове мистера Ботла проносились еще быстрее. Сидя за рулем, он невольно вспоминал, как все это началось.

…За четверть века пребывания на посту президента «Объединенных напитков» Дж. С. Ботл успел привыкнуть к бесцеремонным манерам Сэма Ходжерса. Однако вопрос, с которым Ходжерс появился в то утро в его кабинете, был, несомненно, рекордным по бесцеремонности за все двадцать пять лет.

— Хелло, шеф! — весело закричал он прямо с порога. — Сколько нам стоят наши сенаторы?

Сказать, что м-р Ботл был шокирован, — значит, сказать слишком мало. Ибо неслыханная дерзость этого вопроса усугублялась тем, что Ходжерс вошел в кабинет не один. Рядом с ним, вежливо улыбаясь, стоял высокий, респектабельного вида джентльмен в сером костюме, с благообразной лысиной, обрамленной венчиком седеющих волос. М-р Ботл видел его впервые.

«Этот наглец не считает даже нужным представлять тех, кого с собой приводит…» — в ярости подумал президент «Объединенных напитков», бросив на Ходжерса испепеляющий взгляд, красноречиво говоривший, что любого другого на его месте он просто вышвырнул бы за дверь за такие штучки. Но Сэм Ходжерс был руководителем электронной лаборатории фирмы, известным всей стране изобретателем и вообще незаменимым для «Объединенных напитков» человеком, поэтому м-р Ботл ограничился тем, что углубился в бумаги, давая понять, что не намерен разговаривать в таком тоне. Однако Ходжерса это не остановило.

— Ладно, нечего строить из себя святую Магдалину, — проговорил он, подходя к столу шефа. — Вы же все прекрасно слышали. Я спрашиваю: во что нам обходятся наши сенаторы?

— Я не понимаю, о чем вы говорите… — м-р Ботл, багровея, поднялся навстречу Ходжерсу, показывая глазами на джентльмена в сером костюме, оставшегося стоять у двери.

Проследив за его взглядом, Ходжерс внезапно расхохотался.

— Ах, вот в чем дело!.. Бог ты мой, я совсем упустил это из виду…

И, повернувшись к незнакомцу, произнес:

— Макс, залезьте-ка, дружок, под стол. И заткните уши. А то шеф вас стесняется.

«Да он никак и вправду спятил!..» — пронеслось в голове у мра Ботла. Для него было совершенно очевидно, что респектабельный джентльмен ответит Ходжерсу пощечиной или в лучшем случае хлопнет дверью.

Но произошло нечто диаметрально противоположное.

— Под какой именно стол? — деловито осведомился незнакомец.

— О, прошу прощения, я забыл, что их здесь два… — Улыбающийся Ходжерс хлопнул себя по лбу. — Давайте вон под тот, длинный.

Джентльмен в сером без лишних слов встал на четвереньки и, стараясь не помять безукоризненно отглаженные брюки, полез туда, куда ему было сказано. Ходжерс торжествующе взглянул на шефа.

— Ну, теперь вы, надеюсь, ответите на мой вопрос?

— Но… Кто этот человек?.. — с трудом приходя в себя, прошептал м-р Ботл.

— Боже, ему еще мало… — Ходжерс досадливо поморщился и нагнулся к джентльмену в сером. — Макс, придется вас еще немного побеспокоить. Отвинтите, пожалуйста, голову и положите ее на пол. Вот так… А сейчас пусть уважаемый президент нагнется и убедится, что нас не слышит ни одна живая душа.

М-р Ботл заглянул под стол, ошарашенно посмотрел на Ходжерса и, помотав головой, молча прошелся по кабинету. Он все понял.

— Итак, сенаторы… — нетерпеливо напомнил Ходжерс.

— Послушайте, Сэм, — произнес президент «Объединенных напитков». — Вам не кажется, что то же самое можно было спросить без этой отвратительной вульгарной прямоты? — И, чуть понизив голос, заключил: — Что касается стимулирования деятельности наших друзей в сенате… В общем, около трехсот восьмидесяти тысяч в год.

— Ого!.. — Ходжерс выразительно присвистнул. — А что бы вы сказали, сэр, если бы я предложил вам сэкономить три четверти этой суммы?

— Каким образом?

— А вот таким… Макс, вылезайте-ка к нам, старина.

Безголовая фигура в новеньком сером костюме торопливо выбралась из-под стола и, держа голову под мышкой, словно в кошмарном сне, двинулась к м-ру Ботлу. Президент невольно подался назад.

— Разрешите представить, — провозгласил Ходжерс, делая страшилищу знак остановиться. — Этот парень до последнего винтика — идеальный кандидат в сенаторы.

М-р Ботл как деловой человек прежде всего постарался взглянуть на это дело критически.

— Н-да, ничего не скажешь, головастый мужчина, — усмехнулся он, рассматривая торчащую из шеи никелированную трубку. — Определенно будет иметь успех… Где-нибудь в цирке.

— Советую не торопиться с выводами. — Ходжерс положил голову робота на стол и принялся объяснять: — Можете удостовериться: здесь смонтировано все необходимое для успешной общественной деятельности. Никаких дешевых заменителей — все только первосортное. Глаза — на совершеннейших микрофотоэлементах. Лицевые мышцы — из самых эластичных полимеров… Обратите внимание: лицо гораздо более выразительно, чем у так называемых живых людей, — одних только улыбок мы запрограммировали около полусотни вариантов… Не забыт даже насморк. Да, да, сэр, я не шучу! Вот тут, в переносице, помещен резервуарчик с искусственным составом… Словом, скажу вам не хвастая: мы добились стопроцентной достоверности.

— Особенно по части начинки, — хохотнул м-р Ботл. — Ведь насколько я мог рассмотреть, — он кивнул на никелированную трубку, — голова у вашего молодца так сказать… полая.

— Правильно, — невозмутимо подтвердил изобретатель. — И в этом отношении Макс ничем не отличается от многих наших государственных мужей. Но зато во всем остальном они ему в подметки не годятся… Ну-ка, дружище, привинтите свой кочан на место.

Туловище повиновалось, и через минуту перед м-ром Ботлом снова стоял улыбающийся благообразный джентльмен с выражением чрезвычайной доброжелательности на круглом лице. Он продолжал улыбаться и тогда, когда Ходжерс, быстро расстегнув его пиджак и приподняв белоснежную рубашку, нажал крошечную кнопку, замаскированную под родимое пятно. Грудная клетка раскрылась, и президент «Объединенных напитков» увидел множество миниатюрных светящихся ячеек, переплетенных пучками разноцветных проводов.

— Электронный мозг, — объявил Ходжерс, с гордостью оглядывая внутренности своего питомца. — Эти ячейки набиты самыми разнообразными знаниями в объеме энциклопедии. Ну и соответствующий словарный запас. Около сорока тысяч слов. Почти втрое больше, чем зарегистрировано у среднего сенатор.

— Хм, любопытно… — М-р Ботл уже во всей полноте оценил чудесное изобретение, но внешне считал нужным сохранять некоторый скептицизм. — И что же он умеет делать, ваш Макс?

— Все!.. Голосовать, вносить законопроекты, играть в гольф — в общем, все, что требуется от сенатора. И уж поверьте, мой парень сумеет должным образом популяризировать наши напитки! Он будет справляться со своими обязанностями куда успешней, чем эти трое увальней, которые стоят нам таких бешеных денег… Да вы сейчас сами убедитесь!

Ходжерс захлопнул грудную клетку и, приведя в порядок костюм робота, скомандовал:

— А ну, Макс, покажем, на что мы способны! Представьте себе на минуту, что я — агент наших конкурентов из «Прохладительного треста», чтоб им было пусто…

Он не успел еще договорить, как джентльмен в сером, мгновенно закатав рукава, встал в стойку профессионального боксера. От одного вида его кулаков у м-ра Ботла поползли по спине мурашки.

— Не то, Макс!.. — закричал Ходжерс, на всякий случай поспешно укрываясь за креслом. — Верю, что вы сумеете хорошо постоять за себя в любой потасовке, но… я имел в виду, так сказать, словесный поединок… Представьте, что вы выступаете с разоблачительной речью, направленной против этой шайки.

Огромный кулак Макса с грохотом опустился на стол.

— До каких пор?! — рявкнул он так оглушительно, что с потолка посыпалась штукатурка. — До каких пор мы будем позволять этим презренным гангстерам бутылки из «Прохладительного треста» подрывать здоровье потребителя своим отвратительным канцерогенным пойлом…

— Довольно, отставить! — наслаждаясь произведенным эффектом, Ходжерс повернулся к шефу. — Ну, оценили теперь, какое сокровище я вам предлагаю? На первом же заседании у его противников полопаются барабанные перепонки!

— Да, но сам процесс избрания… — усомнился м-р Ботл.

Ходжерс усмехнулся.

— Хотел бы я посмотреть, кто перекричит его на предвыборных митингах!.. Да что там митинги! Макс покорит сердца избирателей уже одним тем, что не будет брать в свой полимерный рот ничего, кроме черного хлеба и безалкогольных напитков нашей компании. Пусть-ка попробуют с ним потягаться эти живые обжоры!.. Или, может быть, вы сомневаетесь насчет документации? Успокойтесь, Макс давно уже зарегистрирован везде, где нужно, как коренной житель нашего города… И можете быть уверены: не пройдет и года с момента его появления в сенате, как этим проклятым «Прохладителям» придется прикрыть свою лавочку, и страна будет утолять жажду только нашей продукцией.

Глаза м-ра Ботла заблестели.

— И сколько же он будет стоить, ваш электронный сенатор? — уже не скрывая восхищения, поинтересовался он.

— О, сущие пустяки! — воскликнул Ходжерс, обрадованный, что разговор принимает наконец деловой характер. — Собственно, если не считать моего гонорара, все затраты будут складываться из стоимости запчастей и расходов на содержание жены.

— Жены?! — президент «Объединенных напитков» ошалело уставился на изобретателя.

— А где же вы видели холостых сенаторов? Это было бы по меньшей мере несолидно… Не говоря уже о том, что самому Максу подруга жизни необходима как воздух. Кто, по-вашему, будет ежедневно сменять аккумуляторы, производить профилактический осмотр, смазку и прочие сугубо интимные операции? Еще не так-то легко будет найти сочетание подходящей внешности и технического образования… Ну так как, по рукам?

…Вдали, за грядой лесистых холмов, показались небоскребы столицы. М-р Ботл сбавил скорость. Итак, еще четверть часа — и он будет у цели. Страшно даже подумать, что его там ждет… Президент «Объединенных напитков» в бессильной ярости скрипнул фарфоровыми зубами. Так просчитаться!.. Дать себя уговорить этому авантюристу!.. О, если б он знал тогда, как горько пожалеет об этом восемь лет спустя! Если б только знал…

Собственно, справедливости ради надо признать, что до сих пор все шло отлично. Макс, который носил теперь имя сенатора Максуэла Смита, казалось, превзошел самые лучшие ожидания. Благодаря его энергичной общественной деятельности, конкуренты «Объединенных напитков» оказались на грани банкротства, и компания м-ра Ботла стала почти монопольным хозяином прохладительного рынка. Правда, в последние годы парламентские успехи Макса стали почемуто гораздо более скромны и «Прохладительному тресту» удалось постепенно оправиться от удара. Но, как бы то ни было, дела шли в общем-то неплохо, и м-р Ботл был доволен. Пока не пришло это ужасное известие…

Президент «Объединенных напитков», в который раз за эти часы, припомнил злополучную телеграмму. Он знал ее уже наизусть: «Сенатор Смит погиб автомобильной катастрофе выезжайте немедленно». Подписи не было, но м-ру Ботлу было все ясно и без нее. Мысленно он видел перед собой физиономию Сэма Ходжерса, — нет, теперь уже не бесцеремонно ухмыляющуюся, а бледную и испуганную…

Да, не надо обладать большим воображением, чтобы представить, чем все это пахнет. Ведь достаточно было прибыть на место катастрофы врачу, чтобы; сразу выяснилось, что «сенатор Максуэл Смит» — на самом деле всего лишь электронное чучело. И тогда — небывалый скандал, полный финансовый крах, суд… М-р. Ботл почувствовал, что на лбу у него выступил холодный пот. О, если бы мог он сейчас вернуть своих прежних живых сенаторов, пусть дороговатых и не столь энергично действующих, но зато насколько более надежных и безопасных в обращении, чем эта кибернетическая дешевка!..

Машина уже мчалась по улицам столицы. Еще несколько поворотов — и м-р Ботл круто затормозил перед огромным зданием сената. Позабыв о своей солидности, он стремительно взбежал по ступеням. Увы, в вестибюле его встретила светящаяся надпись: «Заседание началось». Тяжело пыхтя, президент «Объединенных напитков» бросился к лестнице, ведущей наверх. Как и следовало ожидать, галерея для публики оказалась заполненной до отказа. Яростно работая локтями, м-р Ботл кое-как протиснулся к барьеру и с замиранием сердца глянул вниз.

Там, перед амфитеатром сенаторских кресел, ораторствовал маленький толстяк в золотых очках. Он говорил с трагическим пафосом, то и дело потрясая перед собой каким-то странным продолговатым предметом. Вглядевшись, м-р Ботл похолодел от ужаса: то был кусок пластмассовой ноги Макса с торчащими обрывками проводов…

— Именем демократии я требую немедленно провести самое тщательное расследование, — грохотал оратор. — Мы должны примерно наказать тех, кто пытается вершить судьбы нации с помощью машин, замаскированных под людей…

«Все кончено… — молнией пронеслось у м-ра Ботла. — Наверно даже не выпустят. Арестуют прямо здесь…» Стараясь не привлекать к себе внимания, он начал медленно пятиться к выходу. И вдруг увидел Ходжерса. Изобретатель сидел в углу у стены, внимательно наблюдая за происходящим в зале. Лицо его выражало полнейшее спокойствие. «Пытается храбриться», — с ненавистью подумал президент «Объединенных напитков» и решительно направился к Ходжерсу.

— …Необходимо сейчас же освидетельствовать каждого из нас, — продолжал греметь оратор. — Ибо, как ни чудовищно это подозрение, не исключено, что некоторые из нас — роботы, изготовленные теми же преступными руками… Я предлагаю немедленно удалить с галерей публику и провести поголовный медицинский осмотр!

Он сунул обломок ноги в карман и торопливо сошел с трибуны. Сенаторы хранили солидное молчание.

— Ставлю на голосование… — откашлявшись, начал председательствующий.

В этот момент м-ру Ботлу удалось наконец протиснуться к Ходжерсу.

— Будь ты проклят вместе со своими дьявольскими поделками, — яростно зашептал он, хватая изобретателя за плечо. — Пожинай теперь плоды, негодяй…

— А, вы уже здесь… — повернув голову, Ходжерс приветливо улыбнулся. — Не падайте духом, сэр. В жизни самое главное…

«У этого мерзавца еще хватает смелости шутить, — не без удивления подумал м-р Ботл, с трудом преодолевая острое желание съездить по улыбающейся физиономии. — Посмотрим, что он запоет потом…»

— …Итак, кто за то, чтобы подвергнуться медосмотру, а также провести расследование происхождения… м-м… — председательствующий на секунду замялся, — так сказать… того, что было известно под именем сенатора Смита?

«Вот сейчас они проголосуют — и тогда…» Президент «Объединенных напитков» в отчаянии закрыл глаза. А когда через минуту открыл их — чуть не вскрикнул от изумления: там, внизу, среди рядов, сиротливо торчала одна-единственная поднятая рука! Пухлая ручка толстяка, призывавшего к расследованию…

Председательствующий, казалось, и не ждал иного результата.

— Кто против? — ровным, чуть скрипучим голосом вопросил он.

Лес рук взметнулся над сенаторскими креслами.

— К черту расследование!.. — раздалось в зале.

— Это оскорбительно для палаты!..

— Смит — избранник народа!..

М-р Ботл стоял с раскрытым ртом, не зная, что и подумать. Внезапно невероятная догадка мелькнула в его мозгу. Лица!.. Только сейчас ему бросилось в глаза, что физиономии сенаторов чем-то неуловимо напоминают…

— Что все это значит? — обернулся он к Ходжерсу. — Неужели вся эта публика тоже… дело ваших рук?!

На лице изобретателя отразилось некоторое смущение.

— Поверьте, сэр, я чувствую себя очень виноватым перед фирмой, потупившись, прошептал он. — Но я не мог удержаться… Сами понимаете: серийное производство гораздо рентабельней.

Бог и Беспокойная планета

Гигантский суперфотонный корабль Бога мчался в пространстве, обгоняя лучи света проносящихся мимо звезд. Но, хотя розовые огоньки анализаторов на пульте управления свидетельствовали, что в пересекаемом секторе вверенного ему участка Мироздания в данный момент все в порядке, на душе у Бога было невесело. Мысль о предстоящей встрече с Беспокойной планетой, как всегда, портила ему и без того неважное настроение.

Оно было неважным уже девятнадцатый миллион лет, с тех самых пор, как Богу досталась при распределении эта небесная глухомань — огромный полупустынный кусок пространства на самой окраине Галактики. Обитаемые планеты были разбросаны здесь на таких расстояниях одна от другой, что, несмотря на непрерывные разъезды, Богу никак не удавалось по-настоящему держать в поле зрения всех своих подопечных. Мотаясь из созвездия в созвездие, он с завистью думал о своих счастливчиках коллегах, получивших теплые местечки близ центра Галактики.

Да, в тех благословенных краях Богам не нужно было тратить много времени на перелеты. Густо обросшие планетами звезды висели там сплошными сплетающимися гроздьями, и все объекты наблюдения были, что называется, под рукой. Наиболее удачливым из Богов удавалось даже выкроить пару-другую световых лет, чтобы слетать на побывку в Рассадник Разума, как официально именовалось их родное семейство планет. Побывку, о которой нашему периферийному Богу не приходилось и мечтать…

Словом, Бог имел достаточно оснований быть недовольным судьбой. И, однако, сознавая важность возложенной на него миссии, он терпеливо тянул свою лямку. Тем более что винить в своих невезениях Богу было некого. Ведь все решил жребий.

Вероятно, мало кому известно, что каждые тридцать миллионов лет заступающие на вахту Боги бросают жребий мечеными фотонами, разыгрывая между собой участки неба. Так повелось уже давно — с тех пор, как у ахиннеев возникла «Служба усовершенствования слаборазвитых миров».

Собственно, все началось с того, что ахиннеям, заселившим, как уже говорилось, целую группу планет в одном из Центрально-Галактических районов, удалось разработать остроумный метод, получивший название «самоконсервирования». Они научились особым образом засушивать себя в специальных камерах, в результате чего все жизненные процессы столь сильно приглушались, что дальнейшее существование в несколько раз сократившегося в объеме индивида можно было растянуть практически до бесконечности. Благодаря этому замечательному открытию, свежезасушенные ахиннейские космонавты на своих суперфотонных кораблях, черпавших энергию прямо из пространства, сумели обшарить весь обозримый звездный мир. И тут они с радостным удивлением обнаружили, что во всей безбрежной Галактике нет никого, кто б мог, хотя бы отдаленно, сравниться с ними по интеллекту и цивилизованности.

Возможно, другие на их месте лишь безмерно возгордились бы от такой новости, проникнувшись высокомерным презрением ко всей инозвездной мелюзге. Но не таковы были ахиннеи. Они сочли своим долгом взять шефство над неотесанной Галактикой, дабы направить ее анархическое развитие по надлежащему руслу.

Разумеется, ахиннеи отнюдь не собирались подрывать сложившегося в Галактике единоначалия. Облагодетельствованные миры должны были во всех случаях оставаться на ступеньку ниже своих архитекторов и наставников из Рассадника Разума. Этот принцип был положен в основу деятельности «Службы усовершенствования» с момента ее создания.

Ахиннеи ввели у себя нечто вроде воинской повинности. Специально отобранные молодые люди тщательно засушивались, и после соответствующего инструктажа каждому из них присваивалось звание «Блюститель-опекун Галактики», или сокращенно БОГ. Разыграв между собой уже описанным образом небесные сферы, эти молодцы отправлялись пасти звездные стада. А их предшественники, отдежурившие свой срок, возвращались к родным пенатам.

О, как нетерпеливо ждал этого счастливого момента наш Бог, летящий сейчас к Беспокойной планете! Но, увы, до конца вахты ему оставалось еще одиннадцать миллионов лет. В общем-то, не так уж много по ахиннейским масштабам, но и не так чтобы уж очень мало. И миллионолетия эти обещали быть такими же полными хлопот, как и все предыдущие.

Как назло доставшиеся Богу миры оказались самыми разношерстными и не похожими друг на друга. Каждый требовал, так сказать, индивидуального подхода. А поскольку Бог наш был, как уже говорилось, очень старательным и добросовестным работником, ему в промежутках между перелетами буквально некогда было вздохнуть.

Чем только не приходилось ему заниматься! На одной планете надо было срочно изменить ось вращения; на другой — подбавить в атмосферу кислорода, чтобы повернуть в нужную сторону колесо эволюции; на третьей — обработать соответствующими лучами лежбища заполонивших материки ящеров, дабы дать дорогу свежим силам из числа млекопитающих; на четвертой… Словом, всего не перечислишь: работать приходилось буквально во всех жанрах творения. И все эти трудоемкие манипуляции, для выполнения которых корабль Бога имел, разумеется, полный набор необходимых приспособлений, преследовали одну конечную цель: выращивание разумной жизни по образу и подобию ахиннейской. Цель, которую нашему Богу в одном случае уже почти удалось достичь.

Да, он искренне гордился образцово-показательной цивилизацией, взлелеянной его хлопотами на уютной темно-серой планетке одной очень пожилой звезды. Именно взлелеянной! Бог так отрегулировал все температурные и прочие параметры, что жизненные блага буквально валились в рот его любимцам — неторопливым, удивительно уравновешенным созданиям с симпатичными самоходными гусеницами вместо ног.

Разумеется, они приписывали все свои достижения собственной гениальности, не догадываясь о существовании всемогущего благодетеля, неизменно остававшегося невидимым. Но это не мешало им развиваться в точном соответствии с его планом. К описываемому моменту этот божий замысел был уже близок к полному воплощению. После долгих научных изысканий гусеничным удалось наконец осуществить свою давнишнюю, незримо внушенную свыше мечту упразднить молодость как последний, еще не изжитый источник всяческих порывов и беспокойств. На планете был успешно внедрен новый метод воспитания путем погружения новорожденных в летаргический сон, из которого они после соответствующей обработки пробуждались уже вполне солидными и умудренными опытом пожилыми особями. В результате столь смелых преобразований общество гусеничных вступило в долгожданную Эру Окончательной Упорядоченности.

Словом, это было именно то, чего требовали от Бога данные ему инструкции. И, естественно, он не мог нарадоваться на своих образцовых питомцев. Но, увы, несмотря на все божьи старания, подобных примеров в его обширном небесном хозяйстве было до обидного мало. Большинство миров очень плохо поддавалось усовершенствованию. И больше всего огорчений причиняла Богу Беспокойная планета.

Он назвал ее так не случайно. Ни в одном из закрепленных за ним миров жизнь не развивалась столь стихийно и беспорядочно, как на этом голубоватом шарике, на который держал сейчас курс божий корабль.

Собственно, все объяснялось очень просто. Планета лежала на отшибе, в отдаленном углу подведомственного Богу участка, и в первую половину своего дежурства он вообще туда не заглядывал. Просто не мог выкроить времени. А когда наконец однажды заглянул, вопиющие плоды бесконтрольности были уже налицо. На планете самостийно оразумнилась самая непоседливая и неуживчивая ветвь млекопитающих, какую только можно было себе вообразить.

Будь на то божья воля, он и близко не подпустил бы этих смутьянов к разумному состоянию. Тем более что на упомянутом шарике имелись гораздо более достойные, на его взгляд, кандидаты на должность царей природы. Богу, например, с первого же осмотра очень понравились возлежавшие на полярных льдинах благодушноспокойные округлые существа, которых самозванные хозяева планеты называли «тюленями». При некотором содействии свыше их ласты определенно имели шансы развиться ничуть не хуже антипатичных Богу пятипалых ладоней. И уж конечно они создали бы гораздо более смирную и благовоспитанную цивилизацию, чем эти суетливые выходцы из обезьян.

Однако драгоценное время было упущено. Обладатели ладоней прочно овладели положением, сделав ластоногих объектом своей безжалостной охоты. И даже всемогущий Бог тут уже не в состоянии был ничего изменить.

То есть, вообще говоря, у него было большое искушение обработать становища пятипалых кое-какими лучами, чтобы дать возможность ластам начать все сначала. Но один из параграфов Общенебесного Устава категорически запрещал выкидывать такие штуки с уже возникшим разумом. «Неудавшиеся мыслящие формы» предписывалось лишь «постепенно рационализировать». А поскольку загруженный по горло Бог физически не имел возможности заглядывать в этот дальний сектор Галактики чаще чем раз в тысячелетие, Беспокойная планета так и осталась без должного присмотра.

Правда, во время своих редких наездов Бог все-таки пытался кое-что сделать. В надежде хоть немного охладить пыл пятипалых он устроил им несколько ледниковых периодов, а впоследствии периодически насылал на них чуму, холеру и прочее в том же роде, чтобы привить оставшимся более философское отношение к жизни. Но все было тщетно. Обитатели Беспокойной планеты упорно не желали остепеняться.

Положительно, эти неугомонные просто не умели жить. Вместо того чтобы спокойно и без спешки заниматься самоусовершенствованием, они всюду совали нос, вечно доискиваясь до всяких причин и непрактично забивая свои неоперившиеся мозги заведомо преждевременными мечтами.

Им вечно всего было мало. Еще щеголяя в звериных шкурах, они уже люто завидовали всем и вся: птицам — что те умеют летать, рыбам — что они плавают под водой, черепахам — что они так долго живут. Однако стоило пятипалым осуществить какое-нибудь из своих ненасытных желаний, как они тут же теряли всякий интерес к достигнутому и с новым азартом принимались ломать головы над чем-нибудь другим. Право, можно было подумать, что этих одержимых больше привлекают не результаты, а сам бесконечный процесс.

Надо ли говорить, что Бога каждый раз заново возмущало зрелище этого своевольного, не укладывающегося ни в какие рамки мира. Временами Всевышний был прямо-таки близок к отчаянию. Однако с некоторых пор в нем стала крепнуть уверенность, что мучиться с пятипалыми ему осталось не так уж долго. Бог пришел к выводу, что в результате их бурной деятельности планета рано или поздно неминуемо должна вернуться к первоначальному девственному состоянию.

Дело в том, что эти энергичные создания с момента изобретения дубины почти непрерывно охотились друг на друга во все более массовых масштабах. Богу был не совсем понятен смысл этого занятия, так как поедание разгромленного противника сравнительно быстро вышло из моды. Тем не менее военные действия продолжались и по мере развития производительных сил все больше механизировались. К последнему визиту Бога обитатели Беспокойной планеты обзавелись столь многообещающим оружием, что сейчас, перед очередным посещением, Всевышний счел нужным на всякий случай достать из корабельного холодильника контейнер с первичными микроклетками, предназначавшимися для засевания пустующих небесных тел. Мысленно он давно уже дал себе слово, что никогда больше не повторит прежних ошибок и непременно вырастит на голубоватом шарике то, что нужно. Только бы скорее начать все сначала…

Потерев друг о друга затекшие щупальца, наименее засушенные из всех его членов, Бог включил торможение. До Беспокойной планеты оставалось еще не меньше пары парсеков, но, чтобы не проскочить мимо нее, корабль должен был заблаговременно сбавлять скорость. В общем-то это был уже менее ответственный участок полета. До подхода к планете можно было спокойно доверить управление автоматике. По этому случаю Бог уже собирался было немного вздремнуть, как вдруг анализаторы на пульте вспыхнули тревожным темно-красным светом. В следующее мгновение приборы уточнили причину тревоги: навстречу божьему кораблю двигалось несколько удлиненных тел явно искусственного происхождения.

Бог не был бы Богом, если бы не обладал способностью молниеносно оценивать обстановку. Одного взгляда во всепроникающий нейтринный телескоп оказалось для него достаточно, чтобы все понять. Он разглядел даже лица. Ненавистные белые, черные и желтые лица пятипалых, приникшие к экранам, там, внутри своих возмутительно быстрых посудин. Похоже было, что эти дерзкие букашки пытаются разглядеть во мраке его корабль. Незримый для смертных корабль Бога, который можно увидеть лишь тогда, когда он, Всевышний, сам этого захочет!

Бог был взбешен. Да, конечно, он и раньше знал, что от обитателей Беспокойной планеты можно ожидать любых каверз. Он готов был даже примириться с тем, что, вопреки его надеждам, они ухитрились так и не перебить друг друга, несмотря на наличие столь эффективной техники. Но самовольное проникновение в Космос — это было уж слишком!

Общенебесный Устав предписывал строго пресекать малейшие попытки такого рода со стороны подопечных существ — в каком бы секторе Мироздания они ни проживали. Никто, кроме бессмертных ахиннеев, не должен был даже помышлять о полетах в звездных сферах. Исходя из всего этого, Бог без колебаний протянул правое щупальце к одному из многочисленных рычажков и передвинул его в нужную сторону.

Последовавший за этим толчок не был для него неожиданностью. Именно так все и должно было происходить: мощное мезополе, отшвыривая посудины пятипалых назад к Беспокойной планете, в первый момент слегка тряхнет и сам божий корабль… Но тут Бога вдруг с такой силой вдавило в кресло, что все его три глаза едва не вылезли из орбит. А придя в себя, Всевышний с удивлением обнаружил, что какая-то неведомая сила стремительно влечет его корабль в сторону, диаметрально противоположную той, куда он направлялся.

Тщетно нажимал Бог бесчисленные кнопки и клавиши. Корабль больше не слушался своего хозяина. Он беспомощно падал куда-то к центру Галактики, и у Бога невольно мелькнула мысль, что, если так будет продолжаться, он довольно скоро окажется дома, в Рассаднике Разума. Божий мозг отказывался этому верить. А верткие суденышки с Беспокойной планеты между тем как ни в чем не бывало летели сзади, словно решив сопровождать Всевышнего до самого конца…

И тут вдруг на пульте, прямо перед божьими глазами, необъяснимым образом возникли слова. То был вопрос, составленный по всем правилам ахиннейской грамматики:

НУ, КАК ТЕПЕРЬ НАСТРОЕНИЕ?

И тут же последовало не отличавшееся особой вежливостью напутствие:

УБИРАЙСЯ ВОСВОЯСИ И ПЕРЕДАЙ СВОИМ КОЛЛЕГАМ, ЧТО МЫ НЕ ПОЗВОЛИМ ИМ БОЛЬШЕ СОВАТЬСЯ В ЧУЖИЕ ДЕЛА. ОСТАВЬТЕ ГАЛАКТИКУ В ПОКОЕ: ОНА НЕ ПРИГЛАШАЛА ВАС В НАДСМОТРЩИКИ.

Бог в отчаянии схватился за голову дрожащими щупальцами. Он слишком хорошо представлял себе, какие кары обрушит на него начальство там, в Рассаднике, за этот роковой недосмотр. Но, если говорить откровенно, в глубине души он был даже доволен. Потому что лучше уж отбухать десяток миллионов лет на подземных принудработах, чем мотаться как проклятому тот же срок от созвездия к созвездию, не зная ни минуты покоя.

Наш человек в Пантикапее

Не знаю, как в других организациях, а у нас в «Главкладе» еще допускаются отдельные промахи в деле начисления премиальных. Вот взять хотя бы меня: Впрочем, расскажу все по порядку.

Вызывает нас к себе однажды в начале нового квартала управляющий товарищ Безлунных — и давай, как всегда, выговаривать:

— Ну что, искатели сокровищ, опять плетемся в хвосте? Квартальный план по кладообнаружению выполнен всего на пятьдесят шесть и три десятых! Годовое задание под угрозой срыва!.. А все потому, что работаем вслепую и не имеем в минувших эпохах никакой, хотя бы маломальской, агентурной сети. Как говорится, ни глаз, ни ушей.

Тут управляющий сделал паузу и, окинув взглядом наши унылые физиономии, торжественно объявил:

— Но теперь этому нетерпимому положению будет положен конец! Сегодня утром мы наконец-то получили с Конотопского завода две новенькие машины времени. И почетное право первому отправиться в античность решено предоставить нашему славному самородку-телепату и передовику по изучению древнегреческого языка товарищу Блинчикову В.Д. Задача данного товарища втереться в доверие к правящей верхушке Боспорского царства, а также к эвксинским пиратам и скифо-сарматским вождям, — и, используя свой уникальный дар чтения мыслей, оперативно информировать нас о каждом новом факте кладозарытия. Координаты и все прочее. В общем, Блинчиков, будешь нашим человеком в Пантикапее.

Ну, Блинчиков у нас при всех своих талантах трусоват, это всем известно. Сразу же попытался отвертеться:

— Что вы, Петр Захарыч, не найти мне с правящей верхушкой общего языка! А с пиратами тем более! — И показывает на меня. — Вон Конягина лучше пошлите, у него, по крайней мера, два привода в милицию было. А у меня ни одного: Убьют меня в этом вашем Пантикапее — вам же отвечать придется.

— Если мы будем так относиться к ответственным поручениям, нам никогда не вытянуть «Главклад» из прорыва, — нахмурился Безлунных. И тут же авторитетно успокоил Блинчикова: — Ну сам посуди, какой резон этим древним убивать молодого цветущего мужчину, когда у них там рабовладельческий строй? Продать куда-нибудь — другое дело. Это могут. Но уж из рабства-то мы тебя выкупим — только дай знать. Специально для этого Конягина в резерве оставляем.

В общем, спровадили Блинчикова в долгосрочную командировку в глубь веков. И ничего, акклиматизировался. Года не прошло, как стала от него поступать ценная информация. Только зароют клад — а уж мы с координатами в руках едем извлекать. Просто удивительно, как он там все быстро разнюхивал.

Дальше — больше. Перешли к плановой закладке кладов. Спустит управляющий Блинчикову квартальное задание — а уж он там с помощью гипноза и внушения организует зарытие сокровищ и всякие богатые захоронения в заданных точках. Словом, стал наш «Главклад» работать как по нотам. И вдруг однажды приходит хронотелеграмма: «Результате временной потери телепатических способностей почве перенесенного гриппа продан в рабство в Херсонес». И тут же адрес рабовладельца.

Ну, я, конечно, сразу же в машину — и в Херсонес. Явился по указанному адресу, осмотрел для приличия у Блинчикова зубы, ощупал мускулы и совсем уж было договорился с хозяином о цене — как вдруг вваливается во двор какой-то высоченный детина в белой хламиде и заявляет:

— Даю на пятьдесят драхм больше!

Перебить, значит, хочет. Ну нет, думаю, голубчик, не на того напал — и набавляю еще полсотни. А этот тип спокойненько так говорит:

— А я еще сто прибавлю.

Аж в жар меня бросило. И начался тут у нас такой торг, что не прошло и часа, как цена на моего сослуживца поднялась чуть не до сорока тысяч драхм. Хозяин рот раскрыл от изумления. На Блинчикова смотреть страшно — белый весь как мел: Вижу я: дело нечисто. Явно этот тип рассчитывает вытянуть из нашего Блинчикова какие-то секреты по части кладов. И решил прибегнуть к психологическому маневру.

Отозвал соперника за ограду, продемонстрировал ему на своем карманном дезинтеграторе несколько эффектных фокусов с растворением предметов в воздухе и говорю вполголоса:

— Уяснил теперь, с кем имеешь дело? Я личный представитель Зевса и раба этого покупаю по его персональному заданию для подсобного хозяйства Олимпа. Так что во избежание небесной кары прошу сматывать отсюда удочки.

Выслушал он меня внимательно и говорит:

— Вот что, молодой человек, хоть и не положено нам вашему брату-предку открываться, но уж так и быть в виде исключения откроюсь. Дело в том, что я из двадцать второго века. Есть у нас там такая организация «Главзаготредкость». Так вот, я ее главный резидентуполномоченный по всему Понту Эвксинскому. И в качестве такового ставлю вас в известность, что, как бы вы тут ни взвинчивали цену, Блинчиков все равно будет мой. Вернее, наш.

Такая тут поднялась во мне злость — неописуемо.

— Да как вы смеете, — кричу, — перекупать чужих сотрудников! Где же у вас сознательность-то?! Эгоист!

А он мягко так мне отвечает:

— Видите ли, молодой человек, тайком наблюдая за Блинчиковым с момента его появления в Пантикапее, я пришел к выводу, что этому на редкость одаренному работнику тесно в рамках вашего «Главклада». По-настоящему он сможет развернуться, только перейдя в нашу организацию. Собственно, это будет для него равносильно повышению по работе: ведь техвооруженность и масштабы деятельности нашей «Главзаготредкости» неизмеримо грандиозней. Радоваться надо за своего товарища, а вы?

Но тут я его, конечно, перебил:

— А у самого Блинчикова вы спросили? А руководство вас что, уполномочивало отбивать кадры у предков?

И в ответ слышу:

— В положительном ответе Блинчикова я ни на минуту не сомневаюсь и потому спрошу его уже после приобретения. А что касается руководства пожалуйста, если уж вам так хочется, могу запросить. Хотя абсолютно убежден, что моя инициатива будет одобрена.

С этими словами мой соперник нацепил на руку браслет связи и отправился в близлежащий уединенный грот переговорить с глазу на глаз со своим управлением. Ну, там ему, как и следовало ожидать, намылили шею за самоуправство. Естественно: двадцать второй век, сразу все по справедливости решили: Является он минут через двадцать весь красный как рак и глаз не поднимает.

— Вы уж простите: Перестарался: Отзывают меня теперь, как проявившего несознательность и нетактичность: Вот прошу принять сорок тысяч драхм для выкупа коллеги Блинчикова, раз уж из-за меня так все получилось.

Попрощался я с ним, взял деньги — и бегом к рабовладельцу. А этот негодяй смекнул, что Блинчиков представляет для меня огромную ценность, и требует уже не сорок тысяч, а шестьдесят. Сколько я с ним ни торговался ни обола не сбавил. Ну и пришлось в конце концов выложить требуемую сумму.

Вернулся я с Блинчиковым в «Главклад», написал отчет о проделанной работе, а управляющий наш, Безлунных, пошептался с главбухом и говорит:

— Ты уж, Конягин, не взыщи — придется тебя в этом месяце оставить без премиальных, поскольку допустил перерасход по статье выкупов. Учись брат, торговаться.

Ну, сами посудите, товарищи, разве ж я виноват? Нет, со всей прямотой надо сказать, что у нас в «Главкладе» еще допускаются отдельные промахи в деле начисления премиальных.

Логическое завершение

Приемная почти не изменилась. Тот же старомодный дубовый паркет, словно подчеркивающий почтенный возраст фирмы, те же строгие кресла вдоль стен. Только в углу, там, где два года назад кокетливо улыбалась за своим секретарским столиком белокурая мисс Лайт, теперь стоял белый пластмассовый шкаф, от которого отходил в пол толстый хвост бронекабеля. Разумеется, мистер Биверс знал о функциях этой штуковины, смонтированной уже в его отсутствие. Но он был уверен, что электронный страж даст возможность крупнейшему акционеру и недавнему директору компании пройти в свой кабинет, минуя заслоны, установленные для простых смертных. Поэтому мистер Биверс без лишних объяснений шагнул к массивной двери и привычным движением повернул ручку.

Увы, дверь не открылась. Как ни дергал ее бывший директор, она оставалась плотно запертой, хотя сигнальная лампочка на стене горела ровным спокойным светом, свидетельствуя, что степень занятости Руководящего Мозга не превышает нормальной. Мистер Биверс криво усмехнулся. Только сейчас он впервые с полной отчетливостью осознал, что для полупроводникового истукана в углу он всего лишь обычный рядовой посетитель. Примириться с этим было нелегко. Однако, будучи человеком рассудительным, мистер Биверс нашел в себе силы спокойно подойти к белому шкафу и заявить, что ему необходимо срочно переговорить с Руководящим Мозгом.

— Вопросы подаются в отпечатанном виде, — произнес четкий бесстрастный голос из глубины шкафа.

Спорить не имело смысла. Сжав зубы, бывший директор сел за стоящую рядом пишущую машинку и отстукал на толстой бумажной ленте вопрос, неотступно сверливший его все эти дни. Лента тут же уползла в одно из отверстий в белой стенке. Проводив ее грустным взглядом, мистер Биверс направился к креслу. Он приготовился терпеливо ждать. Но ждать не пришлось.

— Получите ответ, — проговорил шкаф спустя полминуты.

На бумажной ленте, уже лежавшей на прежнем месте, крупными буквами было напечатано два слова: «Признано нерациональным».

Пол поплыл из-под ног у мистера Биверса, когда до него дошел смысл этой фразы. Ухватившись за спинку кресла, он в немой ярости смотрел на зловеще четкие буквы.

«Нерациональным»!.. Видит бог, у него с самого начала не лежала душа к этой проклятой автоматизации управления. Даже когда опытный образец Руководящего Мозга в первый же год почти удвоил обороты фирмы и стало ясно, что сам мистер Биверс лишь жалкий дилетант рядом с электронным гением бизнеса, — даже тогда он долго не мог заставить себя окончательно передать ему бразды правления. Правда, в последующие годы у мистера Биверса не было оснований сожалеть о том, что он, в конце концов, сделал этот решающий шаг. Наслаждаясь блаженным бездельем, бывший директор беспечно бороздил на своей яхте воды теплых морей, не без удовольствия читая в газетах о банкротствах, не успевших вовремя автоматизироваться конкурентов. Словом, все шло отлично, пока вдруг в один прекрасный день мистер Биверс не обнаружил, что на его текущий счет перестали поступать дивиденды. Не на шутку встревоженный, он тотчас помчался в свою бывшую контору, — и вот что его ждало! «Признано нерациональным».

Собственно, выход теперь был только один. Мистер Биверс лихорадочно раздумывал, что лучше — вызвать артиллерийскую батарею или подвергнуть здание бомбардировке с воздуха. Он уже решил было остановиться на артиллерии, когда из шкафа внезапно раздалось:

— Вас просят пройти в кабинет.

В сердце бывшего директора загорелся луч надежды.

— Ради бога, объясните, что это за недоразумение с выплатой дивидендов!.. — взмолился он, вбегая в бронированные апартаменты своего счетно-решающего преемника.

— Дивидендов? — На лицевой панели Руководящего Мозга вспыхнула цепочка желтых огоньков, означавших крайнюю степень удивления. — Я вам уже ответил. Эта категория расходов исключена из финансовой схемы как нерациональная и тормозящая дальнейшее расширение производства. Фонды переданы в группу основного капитала… Насколько я понимаю, в первоначально заданную программу вкралась логическая ошибка, которая и была устранена при корректирующем самопрограммировании.

— Позвольте, но ведь я же… владелец… — дрожащим от возмущения голосом начал было мистер Биверс.

Но Мозг перебил его:

— Скажите, дивиденды были эти годы вашим единственным источником дохода?

— Вот именно!.. — почти обрадовано воскликнул бывший директор, усмотрев в этом вопросе что-то похожее на сочувствие. — Только на них я сейчас и живу…

— Значит, все, что на вас, приобретено на эти средства?

— Разумеется…

— В таком случае я должен произвести изъятие принадлежащего предприятию имущества.

И не успел мистер Биверс опомниться, как гибкие щупальца манипуляторов крепко-накрепко оплели его со всех сторон.

— Стойте спокойно, — предупредил Руководящий Мозг, молниеносным движением отстегивая бриллиантовые запонки. — Если что-нибудь порвется, вам придется отвечать за порчу чужой собственности.

Мыслечерпалка

Спустя неделю после того, как локаторы летящего к центру Галактики «Дротика» обнаружили впереди неизвестное тело, корабль повис в пространстве рядом с огромным сооружением причудливой формы. А еще через трое суток, прошедших в кропотливых поисках путей и методов общения, между повстречавшимися коллегами по разуму состоялся первый телеразговор.

— Откуда будете? — задал традиционный вопрос командир «Дротика», разглядывая возникшее перед ним на экране неопределенного цвета существо, похожее на продолговатую картофелину ростом этак метра с два.

— Здешние мы, — прозвучало с экрана после минутной паузы, потребовавшейся лингвокиберам для переваривания ответа. — Вон оно, наше светило… — Смахивающее на картофельный росток тонкое щупальце показало на симпатичную синеватую звездочку, поблескивавшую в нескольких световых месяцах слева.

— А летите куда? К ближним мирам или к дальним?

— Да что вы?! — уставилась на собеседника Картофелина. — Кто же теперь летает по всяким там мирам? Только разве слаборазвитые… — И видимо сообразив, что на «Дротике» могут принять этот эпитет на свой счет и обидеться, поспешила пояснить: — Нам по звездам болтаться ни к чему: и так знаем всех как облупленных. Это ведь у нас мыслечерпалка…

И в ответ на недоуменные вопросы командира «Дротика» Картофелина рассказала, что на их планете уже давно разработан универсальный метод расшифровки мыслей всех обитающих в Скоплении миров разумных существ. А поскольку космос битком набит идущими отовсюду волнами мыслеизлучений, испускаемых мириадами черепных коробок и коробочек всех форм, образцов и типов, — то они, Картофелины, ни к кому не летают, пригоршнями черпая информацию прями из пространства. Выходят на своих мыслечерпалках в окрестности родной звезды, где поменьше помех, — и тралят.

— Но ведь это… Это же просто невероятно! — От изумления командир «Дротика» с трудом подбирал слова. — Все мысли!.. Как в сказке!..

— Уж такая сказка, что дальше некуда, — иронически хмыкнула Картофелина. — Например, когда вдруг узнаешь, что у кого-то там, в центре Скопления ровно сто световых лет назад разболелся живот. Или о том, как какой-то студенистый полупрозрачный субчик из созвездия Хвоста сгорает от желания заполучить себе в спутницы жизни дочку вышестоящего начальника: Семь потов сойдет, пока откопаешь в этом ворохе быта что-нибудь дельное. А нам ведь только новые идеи в выработку засчитываются. Умаешься за дежурство-то, так что и свет не мил…

— И долго приходится дежурить? — поинтересовался руководитель «Дротика».

— Покуда норму не выполнишь — не сменят. Раньше-то еще ничего, за год управлялись. А нынче попробуй-ка ее выполни…

— Что, норму повысили?

— Да нет, норма та же: по 9 кубов новых идей с каждого сектора неба. Только идей-то вот совсем мало стало. Понимаете, тут такое дело получается… — Картофелина доверительно понизила голос. — Как говорится, закон природы за пазухой не спрячешь… В общем, наша монополия на мыслечерпалки, увы, приказала долго жить. Нашлись ловкачи, додумались… На сегодняшний день многие миры Скопления обзавелись черпалками собственной конструкции, — и давай дружно тралить. Рыбалка стала всеобщей. Ну и в результате эфир оскудел новыми идеями. Все только и норовят чужое подслушать, а чтобы самим какую-нибудь новинку изобрести — это уж теперь редко от них дождешься. Дескать, чего голову ломать, если у других, может, давно уж придумано… Вот и попробуй тут норму выполнить с таким народом.

— Н-да… — протянул командир «Дротика». — Значит, мыслечерпалки привели к мыслеисчерпанию: Тяжелый случай, ничего не скажешь.

— То-то и оно, — вздохнула Картофелина, грустно мигая своими многочисленными глазками. — Прямо не знаешь, куда и кинуться: У нас ведь, того и гляди, весь научно-технический прогресс замрет. Старые-то идеи все вышли, а новых вылавливается все меньше…

— Так вы сами больше придумывайте, — наивно посоветовал руководитель «Дротика».

— Тоже мне, умник нашелся! — неожиданно вспыхнула Картофелина. «Придумывайте…» Посмотрели бы мы, как вы стали бы придумывать, если бы пять тысяч лет целиком и полностью жили на небесной пище! — И, так же внезапно обмякнув, заключила: — Нет уж, милок, нам теперь самим ничего не придумать. Разучились. Раз уж у нас эволюция так пошла. Э, да что там говорить: Давайте лучше познакомим вас с устройством мыслечерпалки. Так и быть, пользуйтесь…

— Мне бы надо посоветоваться с экипажем, — смущенно проговорил командир «Дротика». — То, что вы предлагаете, очень заманчиво, но понимаете, люди могут подумать о последствиях…

— Сейчас посмотрим, что они думают, — молвила Картофелина, нажимая щупальцами какие-то невидимые кнопки. Пару минут она молчала, словно к чему-то прислушиваясь, потом вдруг все глазки ее презрительно сощурились. Ха, ну и умора!.. За потомков им, видите ли, стало боязно, этим слаборазвитым. И командиру боязней всех… Подумайте только: они больше всего опасаются потерять свое «умение самостоятельно мыслить». Не «подслушивать», видите ли, хотят, а «обмениваться идеями на взаимной основе»… Ну и прозябайте, гордецы слаборазвитые.

И с этими словами разгневанная Картофелина исчезла с экрана.

Генератор чуткости

Когда после трех лет напряженного труда во внерабочее время Генератор Чуткости был наконец сконструирован и встал вопрос о проведении испытаний мы, все четверо, отправились к нач. хозотдела нашего института Кренделеву.

— Выручайте, Альфред Афанасьевич, — с ходу начал Володька, который только что перед этим защитил кандидатскую и считался негласным руководителем нашей изобретательской группы. — Понимаете, позарез нужен бюрократ. Причем как можно более закоренелый. Так что мы к вам…

— Я что-то не совсем понимаю… — Кренделев обвел нас ледяным взглядом. — И попросил бы без неуместных шуточек на рабочем месте!

— Да нет, Альфред Афанасьевич, вы не подумайте… — Володька изобразил на лице некоторое смущение. — Мы к вам за советом. Порекомендуйте нам какого-нибудь законченного чинушу. Такого, знаете ли, фельетонного образца. Ведь вам, наверно, чаще приходится сталкиваться…

— Понимаете, нам для испытаний нужно, — перебил его Игорь. — Мы тут сочинили один аппарат…

И он объяснил суть нашего изобретения, которое мы до того момента держали от всех в тайне — даже от домашних.

— Н-да: Значит, говорите, искусственное генерирование чуткости. Так сказать, автоматизация борьбы с бюрократизмом… — Кренделев с сомнением покачал головой. — Нежизненная у вас затея, вот что я вам скажу. Из пушки по воробьям. Ну сколько у нас в области бюрократов? Ну, тысяча, ну, пусть пять…

— Во, во! — воскликнул Илья, который никогда не оставлял попыток сострить. — Я им, Альфред Афанасьевич, с самого начала говорил: давайте сперва позвоним в статистическое управление — узнаем, сколько у них там числится на учете этих самых бюрократов и стоит ли овчинка выделки. Так ведь разве послушают! Закусили удила.

— Явление, в общем, сходящее на нет, — строго глянув на Илью, продолжал Кренделев. — А вы тут предлагаете чуть ли не серийное производство. Спрашивается, куда же прикажете сбывать эти ваши генераторы? За границу, что ли, продавать?

— А что, идея! — немедленно подхватил Илья. — Наводним мировые рынки чуткостью!

Но тут Володька решительно оттер его плечом.

— Так вы порекомендуете нам кого-нибудь, Альфред Афанасьевич, — сказал он смиренным голосом.

— Порекомендовать-то, конечно, можно. Встречаются еще отдельные: Кренделев на минуту задумался, видимо, перебирая в уме знакомых бюрократов. — Да вот хотя бы Овчаркин из ремстройуправления. Робот прямо, а не человек.

— А секретарша у него молодая? — деловито осведомился Володька.

— Деликатность положения в том, что испытания придется проводить негласно для объекта, — поспешил пояснить Игорь, заметив в глазах Кренделева знак вопроса. — Так что все будет зависеть от контакта с техническим персоналом. А с пожилыми его, сами понимаете, устанавливать сложнее.

— Молодая, молодая, — заверил Кренделев и даже улыбнулся. — Только, смотрите, если что — я вам ничего не говорил.

— Само собой, Альфред Афанасьевич! — почти хором ответила наша ватага уже в дверях.

— Значит так. Секретаршу я беру на себя, — объявил Илья, когда мы вышли в коридор.

И, спросив, что сегодня в цирке, он отправился налаживать контакты. А уже через два дня нам было сообщено, что секретарша полностью прониклась нашими идеями и можно приступать к испытаниям.

В первый же приемный день за три часа до начала работы мы пришли в кабинет Овчаркина, где нас уже ждала заметно волнующаяся секретарша Лида. С превеликой осторожностью, так, чтобы никто ничего не заметил, смонтировали в спинках и сиденьях кресел миниатюрные секции нашего Генератора. Собственно, правильнее было бы, пожалуй, называть его ретранслятором, ибо суть работы аппарата в том, что он, во всей полноте воспринимая чувства и переживания посетителя, тут же излучает их в усиленном виде прямо в мозг бюрократа, в результате чего последний немедленно начинает ощущать посетительские заботы и нужды, как свои собственные. В общем, налицо чистейшая ретрансляция эмоций, но мы как-то уже привыкли величать свое детище Генератором Чуткости и не хотели его переименовывать.

Когда ровно в девять ничего не подозревающий Овчаркин начал прием, мы сидели в темном уголке ремстройуправленческого коридора и затаив дыхание смотрели на экран крошечного, размером в два спичечных коробка, телевизора, лежащего на ладони у Игоря (передающая телекамера с микрофоном была скрыта в люстре над самой овчаркинской головой).

Первой в кабинет вошла маленькая сухонькая старушка. Вздыхая и печально сморкаясь в носовой платок, она принялась рассказывать грустную повесть о капающих с потолка осадках и раскачивающихся, как качели половицах. Овчаркин слушал ее с миной внимания и участия, хотя было видно, что мысли его заняты совсем другим.

— Так-с, понятно, — значительно произнес он, — заметив, что губы посетительницы перестали шевелиться. — Вы, мамаша, заявленьице-то написали? Вот мы его прямо сюда и приколем: Значит, как олифу получим — поимеем вас в виду.

— Да не олифу мне: — чуть не заплакала старушка. — Каплет на нас! Как под душем: И половицы ходуном: Начали ремонт-от, да тут же и бросили: Я ведь уже третий раз к вам…

— Разберемся, — бодро пообещал Овчаркин. — Идите, мамаша, спокойно домой…

И тут Володька включил Генератор, щиток дистанционного управления которого находился у него в кармане.

На лице Овчаркина внезапно отразилось острое беспокойство. Ему вдруг показалось, что холодные капли падают ему прямо за шиворот. Кап-кап-кап… Вздрогнув, хозяин кабинета посмотрел вверх. Но созерцание белоснежного потолка и новенькой люстры, разумеется, не могло нейтрализовать невидимо хлынувших в его мозг переживаний старушки. Овчаркин всем существом почувствовал, что не найдет себе места, если немедленно, вот сейчас же не примет мер по ликвидации аварийного состояния данной единицы жилфонда.

— Это что же получается… — сдавленным от обиды и возмущения голосом пробормотал он, рывком хватая телефонную трубку. — Живешь все равно как без крыши — и ни одна собака не поможет.

— Не поможет… — робким и горестным эхом откликнулась насторожившаяся старушка, не подозревая о том, какими мощными зарядами принудительного сочувствия бомбардирует она при этом нервные центры руководителя ремстройуправления.

А изнемогающий от прилива чуткости Овчаркин уже кричал в телефон:

— Ремонт начать сегодня же! Дошло до тебя?! И доложить мне лично…

В общем Генератор работал безукоризненно. Уже к 12 часам заметно осунувшийся от непривычных волнений Овчаркин сумел полностью удовлетворить запросы всех записавшихся на прием граждан.

— Ну, все, — сказал Игорь, когда мы, выключив аппарат, вышли на улицу. Бюрократизму теперь крышка. Скорей бы только пустить в производство.

Ровно неделю спустя, под вечер, когда мы вчетвером сидели у себя в отделе, совершенствуя на ватмане узлы Генератора, дверь неожиданно отворилась, и в комнату вошел Овчаркин.

— Здравствуйте, молодые люди, — громко проговорил он, явно наслаждаясь нашим замешательством. — Как же это вы, — такие умные, — а не могли сообразить, что женщины не умеют долго хранит секретов? Ай-ай, как нехорошо получилось: — Он сокрушенно покачал головой и с интересом оглядел комнату. — Ну, как поживаем, граждане ученые? Новые эксперименты планируем на живых людях?

Руководитель ремстройуправления подошел к Володькиному столу и тяжело опустился на стул.

— Устал, — объяснил он. — Я ведь сегодня первый день, как вышел. Бюллетеню с того самого вторника. Вот можете полюбоваться на свою работу. Он вынул из кармана голубоватый листок и с выражением прочел: — «Повышение давления и общий упадок сил на почве нервного перенапряжения». Так-то вот, дорогие исследователи… Будем надеяться, что наш народный суд не оставит безнаказанными тех, у кого поднялась рука сделать пожилого гипертоника своим подопытным кроликом.

Овчаркин помолчал для ознакомления с произведенным эффектом и продолжал уже совсем другим тоном:

— Ну, про суд это я, конечно, на всякий случай. Уверен, что мы договоримся по-хорошему… Видите ли, после того, что произошло, я, так сказать, ценой собственного здоровья чувствую себя сроднившимся с данным изобретением.

И компанейски подмигнув нам, глава ремстройуправления изложил свои условия: он снимет все свои обвинения и никуда не будет жаловаться, если мы внесем в конструкцию малюсенькое изменение: сделаем так, чтобы Генератор возбуждал у посетителей сочувствие к ведущему прием лицу — а не наоборот.

Хитрецы с Веги

Обычно в этот предвечерний час небо над городом было полно людей, летящих по всем направлениям на своих глассилитовых крыльях. Но сегодня и небо, и улицы словно вымерли. Как и по всей Земле. Потому что не было сейчас на планете ни одного дома, где бы люди не смотрели эту самую интригующую из всех космических передач.

— …Итак, этот иск Союза планет Веги и рассматривается на сегодняшнем судебном заседании, — говорил с экрана комментатор, в котором Антон сразу узнал одного из самых известных косморепортеров Земли. — И вряд ли нужно напоминать, что в практике Межзвездного Суда это совершенно беспрецедентный иск…

— Папа, а вдруг они правда заберут у нас нашу Луну? — зашептал маленький Лик, взобравшись к Антону на колени.

— Ну что ж, придется тогда арендовать у кого-нибудь из соседей, — на полном серьезе проговорил Антон, потрепав сына по голове. — Бывают же недорогие подержанные луны, вышедшие из употребления… Заплатим веков за десяток вперед. Подтащим на ближнюю орбиту — вот тебе и царица ночи.

— Ну пап, ты шутишь, а я же серьезно… Что если Суд правда разрешит им отбуксировать у нас Луну?

— Лик, сядь и не мешай отцу смотреть, — сказала Рина.

— …Члены суда заняли свои места, — объявил с экрана комментатор.

Объектив скользнул по огромному залу, разгороженному на множество герметических отсеков и боксов, и медленно поплыл вдоль возвышения, показывая крупным планом восседающих на нем судей. Это были существа всех мыслимых форм и расцветок, представляющие самые различные края и области Галактики. Каждый сидел в отдельной прозрачной кабине, где поддерживались условия его родной планеты, — но, благодаря безукоризненной системе связи и перевода, вершители звездного правосудия находились в постоянном контакте друг с другом.

— Слово имеет представитель истца, — произнес председательствующий, белесый рыбообразный интеллектуал с Фомальгаута, плававший в сосуде с жидким азотом. Он подождал несколько секунд, пока машины переводили его слова на все языки вселенной, и добавил: — На сегодняшнем заседании суду предстоит еще рассмотреть объемистое дело о некоторых злоупотреблениях в торговле астероидами, — поэтому прошу стороны беречь время и высказываться покороче.

Ярко-голубой, словно только что окрашенный, посланец Веги, который не в пример большинству посетителей Планеты Суда успешно дышал местной атмосферой, не нуждаясь ни в каких боксах, с достоинством поднялся со своего места. Он тонко посвистал коротким хоботом, — что, видимо, соответствовало откашливанию земных ораторов, — и начал:

— Наш иск к Земле основан на неопровержимых фактах. Высокому Суду будут предъявлены сейчас доказательства того, что земляне происходят от наших роботов, в глубокой древности прилетевших на необитаемую Землю. И, исходя из этого, все нынешнее население указанной планеты должно рассматриваться как принадлежащее нам имущество…

— Никакое мы вам не имущество! — возмущенно воскликнул Лик и показал экрану язык. — Сам ты робот!

— Просто не верится, что они это серьезно… — Рина повернулась к мужу. — Как какой-то нелепый розыгрыш…

Антон промолчал. Весь этот иск с самого начала казался ему достаточно нелепым. Но розыгрыш перед лицом всей Галактики?.. Вообще-то в Галактике не питают к Веге особых симпатий: как-никак это один из последних миров, где еще сохранились частнособственнические пережитки. Но перед Судом все равны…

А ярко-голубой представитель истца продолжал тем временем свою речь. Он повествовал о том, как роботы, еще в незапамятные времена посланные учеными Веги в дальнюю космическую разведку, попав на Землю, постепенно приспособились к местным условиям, видоизменились и, порядком одичав, дали начало человеческому роду. И вот теперь, дескать, пришло время возвратить этот самый род его законному владельцу.

— Однако из соображений гуманности, — ораторствовал посланец Веги, — мы готовы отказаться от своего неотъемлемого права собственности и официально признать этих потомков роботов суверенными разумными существами. Но лишь при одном условии: земляне должны в качестве компенсации отбуксировать нам свою Луну, которая нам позарез нужна в связи с нехваткой стройматериалов. В конце концов, долг детей — хоть чем-то отблагодарить родителей, которые их создали…

— Доказательства? — воскликнул представитель Земли, отделенный от голубого оратора лишь тонкой прозрачной перегородкой. — Будьте любезны доказать, что вы действительно нас создали!

— Извольте. — Посланец Веги, казалось, только и ждал этой просьбы. — Попрошу включить на Полигоне условия Земли.

Одна из стен огромного зала внезапно исчезла, открыв обширное пространство первозданных зеленых джунглей. Он был воссоздан на Полигоне Судебных экспериментов во всех деталях, этот кусочек влажных земных тропиков. И яркие краски больших цветов среди свисающей бахромы лиан. И темные тучи, плывущие по небу. И шумный тропический ливень, барабанящий по толстым кожистым листьям и могучим стволам, раскачивающимся от ветра…

— Земля в начале четвертичного периода, — объявил посланец Веги. Сейчас вы увидите, как на самом деле протекал так называемый «процесс очеловечения обезьяны». Пусть вся Вселенная убедится, что никаких «обезьяночеловеков» не было и в помине. Были только наши бедняги роботы, потерпевшие на Земле кораблекрушение. Скорость их эволюции здесь, на полигоне, естественно, увеличена для наглядности в несколько миллиардов раз…

Ярко-голубой истец замолчал — и тотчас же там, за прозрачной броней стены, среди зеленой чащи, окутанной после дождя туманом испарений, появились большие светлые шары с короткими гибкими отростками. Они немного покрутились среди деревьев, словно приглядываясь к обстановке, — и вдруг разом, как по команде, полезли вверх по стволам.

— Древесный образ жизни был на первых порах сочтен их управляющими устройствами наиболее рациональным, — прокомментировал со своего места посланец Веги. — И роботы тут же начали приводить себя в соответствие с новыми условиями. Самоперекраиваться.

Действительно шары на Полигоне менялись прямо на глазах. В общем-то они уже не были шарами: туловища вытягивались, увенчиваясь овалами маленьких, как бы еще вчерне очерченных голов; гибкие отростки раздавались вширь, превращаясь в цепкие пятипалые конечности.

— Слушай, но роботы действительно потрясающие! — воскликнула Рина. — Ты видел что-нибудь подобное?

— Значит, я робот? — проговорил Лик, широко раскрытыми глазами глядя на экран, где скакали по ветвям недавние шары, уже окончательно принявшие облик обезьян. — Ерунда какая-то… — Он слез со своего стула и снова взобрался на колени к отцу.

— Для робота ты слишком непоседлив, — сказал Антон. — И давайте-ка, ребята, помолчим.

Между тем деревья на Полигоне стали редеть, отражая изменение климата, и роботы, продолжая свою стремительную эволюцию, начали один за другим спускаться на землю. Отдельные передовики уже осваивали искусство прямохождения.

И в этот самый интересный момент все они вдруг замерли на месте.

— Это я подал им команду, — объяснил посланец Веги, повернувшись к возвышению, где восседали судьи. — Пока достаточно… А теперь попрошу включить на Полигоне условия… ну, скажем, Третьей планеты Фомальгаута. Вашей родной планеты, уважаемый председательствующий.

— Я, собственно, не понимаю, чем вызвана эта странная просьба, проговорил рыбообразный председательствующий, подплыв к самой стенке своего наполненного жидким азотом сосуда. — Какое отношение могут иметь планеты Фомальгаута к данному вопросу?

Но так как представитель Веги настаивал, что это необходимо ему для более полного обоснования иска, — недоумевающий председатель в конце концов пошел ему навстречу.

Полигон померк, мгновенно скрытый от глаз непроницаемым занавесом опустившейся сверху стены. А когда через несколько минут стена взмыла вверх снова, — там, на Полигоне, уже плескался сумрачный азотный океан Третьей планеты Фомальгаута. И появившиеся откуда-то светлые шары с короткими гибкими отростками начали на глазах оцепеневшего зала быстро становиться все более похожими на рыбообразных аборигенов планеты…

— Мы искренне просим прощения у Земли и у высокого Суда за этот фиктивный «иск», — неожиданно виноватым тоном заговорил представитель Веги, смущенно опустив долу свой маленький хобот. — Понимаете, мы сочли своим долгом безотлагательно познакомить все обитаемые миры с созданными у нас новейшими биологическими роботами… О нет, конечно, они далеко уступают разумным существам! Но зато, — вы уже убедились в этом, — быстро акклиматизируются в любой природной среде, безошибочно приобретая ту форму и строение, которые наиболее рациональны для созидательной деятельности в условиях данной планеты. Словом, они незаменимы для освоения труднодоступных миров — и пригодятся всем… И, учитывая несовершенство и медлительность межзвездной службы техинформации, мы взяли на себя смелость…

— Я лишаю вас слова! — закричал председательствующий из своего сосуда. — За неуважение к Суду и преднамеренное использование ею в рекламных целях Союз планет Веги будет оштрафован не менее чем на восемнадцать договорно-галактических объемов водорода! Точную сумму Суд объявит позднее…

— Я все-таки не понимаю… — покачала головой Рина, поднявшись с кресла. — Уплатить такой огромный штраф только ради того, чтобы побыстрее всех ознакомить…

— Будь спокойна, они на этом не проиграли, — усмехнулся Антон. — Роботы будут нарасхват, и выручка от продажи лицензий перекроет штраф, по крайней мере, впятеро. Могу тебе поручиться, что они это все заранее скалькулировали. Вега — она ведь как-никак с пережитками…

Тоже нужное дело

Комнату еще наполнял зыбкий утренний полусвет, когда раздался стук в окно. Позвонков открыл глаза. За окном на перилах лоджии сидел большой белый аист, держа в клюве перевязанную лентой коробку из голубого картона.

— Выспаться не дадут, — зевнув, проворчала в своей постели Люся и повернулась на другой бок. — Является ни свет ни заря…

— Раз прилетел — значит, пора, — мягко возразил Позвонков. — Ты же знаешь: у них график, по минутам все расписано.

— Ну и вставал бы сам, — сказала Люся и, неожиданно приподнявшись, запустила в мужа лежавшим на тумбочке апельсином.

— Иди, иди, — молвил Позвонков, заслоняясь одеялом. — Нельзя заставлять его столько ждать. У него достаточно дел и без нас.

Точно в подтверждение этих слов, аист осторожно опустил коробку на стул в углу лоджии, подлетел к самому окну и деликатно, но настойчиво три раза постучал клювом в стекло.

— Ну и летел бы себе, — проговорила Люся, потягиваясь. — Положил — и лети дальше.

— Не понимаю, что с тобой сегодня? — удивился Позвонков. — Совсем, что ли, обленилась? Ты же прекрасно знаешь, что он не улетит, пока не получит заказ.

— Сам обленился, — сказала Люся, встав наконец с постели.

Накинув халат, она подошла к столу и торопливо написала что-то на тоненькой, как бумага, белой пластинке. Потом открыла дверь и вышла в лоджию. Позвонков, успевший натянуть тренировочный костюм, последовал за женой. Люся вложила пластинку в клюв пернатому посыльному, и аист, взмахнув крыльями, растворился в белом птичьем облаке, заполнившем, казалось, все окружающее пространство. От тонущих еще в утреннем тумане нижних этажей города-дома до уже золотящихся на солнце окон пятисотого этажа, — куда ни глянь, во всех направлениях летели, парили, спускались, взмывали ввысь тысячи белокрылых птиц. Был тот утренний час, когда дрессированные аисты доставляют в квартиры заказанные накануне завтраки, унося в клювах заказы на ужин.

— Значит, тоже собрался в дрессировщики? — повернулась Люся к мужу.

— Я?! — поразился Позвонков. — С чего ты взяла?!

— Напомнить тебе, куда посылают нарушителей монополии? — голос Люси вдруг превратился в раскатистый мужской бас. — Их посылают на птичник!.. Торопись: вот-вот нагрянет инспектор. Не успеешь замести следы — дрессировать тебе аистов!

— Это ты — мне?! — Позвонков набрал воздуху, чтобы погромче возмутиться, и… проснулся в своем кресле перед пультом.

«Что за чертовщина, — подумал он, обводя еще не совсем прояснившимися глазами вырубленный в скале бункер. — И приснится же такое…»

Вокруг все было как вчера и позавчера, как все эти недели. Замершие стрелки приборов, погасшие табло, тлеющее, дремотное мерцание индикаторных кристаллов на стенах. Лишь панели связи и систем жизнеобеспечения переливались бодрыми зелеными и синими огоньками, да матово светился экран внешнего обзора. Словом, все, казалось бы, свидетельствовало о том, что там, в недрах астероида, работы давно приостановлены. Но подрагивающий пол бункера говорил о диаметрально противоположном: работа идет, быстрая и не прекращающаяся ни на минуту, — только неподконтрольная табло и приборам. И это означало, что он, бригадир пчел Позвонков, нарушает монополию…

Да, но Люся-то осталась на Земле и о его космических прегрешениях ничего знать не может. И никто из землян не знает. Ни одна живая душа, кроме Ула Свансена, две недели назад навестившего Позвонкова по пути с Ганимеда на Марс. Едва выйдя из своего патрульного планетолета, проницательный Ул понял, что происходит на астероиде, и задал бригадиру пчел хорошую взбучку. Но Позвонков знал: его однокашник по Лунным курсам — надежный друг и никому не проболтается. Тем более что Позвонков сам уже искренне сожалел о случившемся и дал Свансену слово, что нарушил монополию в первый и последний раз… И вот теперь этот странный сон, слишком похожий на предупреждение. Неужели — нейролуч? Обычной связью не воспользуешься сразу всем станет известно — и решил шепнуть нейроволнами прямо в мозг?

В общем-то не очень в это верилось. «Мыслепередача» с Марса сюда, в пояс астероидов, конечно, возможна: у Свансена, как и у всех патрульников базы, имеется на корабле надежный транслятор. Но сфокусировать нейролуч, направленный так далеко, можно лишь ценой огромного нервного напряжения. На такое решаются в самом крайнем случае. И уж если бы Ул решился, он бы, надо думать, предупредил друга прямо и недвусмысленно, а не через зыбкие сновидения…

На этом месте мысли Позвонкова прервал кристалл, багряно загоревшийся над дверью шлюзового коридора. Тяжелая дверь медленно, будто нехотя, открылась, и в бункер вошел Степаныч, оранжевый, как апельсин, пчел двухметрового роста. Прошагав к аккумуляторному стулу, он тяжело плюхнулся на него, звякнув спинными электродами, и зажурчал, замурлыкал, вкусно прихлебывая электричество. При этих звуках Позвонкову почему-то всегда вспоминалось детство в Камышлове, их квартира в первой городской стоэтажке, где на кухне вот так же уютно журчал-мурлыкал высокий белый холодильник. Но сейчас бригадиру пчел было не до воспоминаний.

— Как там с вакуум-пастой, Степаныч? — обратился он к своему оранжевому помощнику.

— Только что кончилась, — послышалось сквозь журчание.

— Кончилась?! — Позвонков не поверил своим ушам. — Да ведь позавчера еще была полная емкость!

— Вот, ягода-машина, опять вы удивляетесь, — Степаныч повернул голову и посмотрел на бригадира круглыми светящимися глазами. — Будто не знаете, что они уплетают ее за обе щеки.

— Малина, — по привычке поправил Позвонков и неожиданно икнул, ягода-малина. А с пастой все-таки странно. При всем их аппетите ее должно было хватить еще по крайней мере часов на двадцать. Уж не припрятывают ли они нашу пасту впрок, а?

— Вот, ягода-машина, что же я, по-вашему, не смотрю за ними? — обиделся Степаныч и отвернулся, погрузившись в процесс своего электропитания.

«Малина», — хотел было опять поправить Позвонков, но снова икнул — и махнул рукой. Если бы Степаныч был обычным серийным роботом, его можно было бы в два счета отучить от «ягоды-машины». Но оранжевый детина принадлежал к новейшему поколению роботов, представителей которого за высокий индекс разумности стали полушутя-полувсерьез называть «почти человек», сокращенно — пчел. И если уж Степаныч переиначил на свой лад подцепленное им где-то выражение (изготовленный в Луна-центре, он никакой малины, понятно, и в глаза не видел), — мало было шансов убедить его говорить иначе.

Массовый выпуск пчел до сих пор не удалось наладить. Рождались они медленно — нередко инженер-наладчик месяцами бился над «оживлением» своего детища. Потому и стало традицией называть новорожденного в честь его непосредственного создателя. В бригаде Позвонкова были и Джонычи, и Борисычи, и даже один Анна-Мариевич. Но сейчас все они спали в консервационной камере глубоким сном, покрытые толстым слоем вакуум-пасты. Бодрствовал один Степаныч…

«Расконсервировать? — размышлял Позвонков. — Привести на всякий случай в готовность, а пасту — в дело… Беспилотник приползет через сутки, — как раз должно хватить».

А икота между тем все усиливалась. Позвонков выдул два туба минеральной — никакого результата. Он уже потянулся было к ящичку с медикаментами, но тут вдруг подал голос Степаныч:

— Нет, ягода-машина, сдается мне, не простая у вас икота, определенно не простая.

Позвонков раздумывал лишь полмгновения. Схватив ручку, он торопливо принялся стенографировать свое икание. Точка… точка… тире… точка… тире… Так и есть, Ул шпарил по нейролучу открытым текстом! «И-н-с-п-е-к-т-о-р, — возникло на бумаге, — и-н-с-п-е-к-т-о-р, и-н-с-п-е-к-т-о-р…»

Распрямившейся пружиной Позвонков взметнулся из кресла. Если бы на астероиде не действовала установка искусственного тяготения, он наверняка вознесся бы к самому потолку. Но установка исправно функционировала, и бригадир пчел, на ходу натягивая скафандр, подхватил под руку Степаныча и бросился заметать следы.

За три часа бурной деятельности он замел почти все, что поддавалось заметанию, — когда Степаныч вдруг принес опасную новость: к астероиду приближается корабль. Встревоженный Позвонков приник к локатору, но у него тут же отлегло от сердца — корабль оказался обычнейшим беспилотным грузовиком, явившимся почему-то раньше графика.

Едва небесная посудина пришвартовалась и была втянута магнитными лебедками в разгрузочный шлюз, бригадир пчел поспешил туда в сопровождении Степаныча и его только что разбуженных оранжевых собратьев. Первым делом Позвонков подлетел к контейнерному отсеку: ему не терпелось узнать, полностью ли выполнена заявка на вакуум-пасту. Но вместо желанных емкостей с пастой из откинутого люка на бригадира глянули насмешливые раскосые глаза. Ловкий прыжок — и фигурка в скафандре встала перед остолбеневшим Позвонковым. «Н. Пеунто, инспектор», — прочел бригадир на груди у гостя, пожимая протянутую руку.

Росту в инспекторе было метра полтора с небольшим — идеальные габариты для внезапных ревизорских налетов в тесных беспилотных грузовиках. И судя по лукавой улыбке на смуглом остроскулом лице, Н. Пеунто перенес этот не слишком комфортабельный рейс вполне нормально.

— Прошу ко мне в бункер, — пригласил Позвонков, постепенно приходя в себя.

— Не-е, — все с той же хитрой улыбкой помотал головой маленький инспектор. — Как говаривали мои предки на Ямале, — сначала оленей сосчитаем, потом чай пить будем… Что, что? — Он придвинулся к Позвонкову, которому даже в скафандре едва доставал до подбородка, и снизу вверх посмотрел в глаза так пристально, как только позволяли два слоя глассилита. — Уж не хотите ли вы сказать, что олешки тю-тю? Но следы-то все равно должны остаться… — Гость шутливо погрозил пальцем и уже без тени шутки приказал: — Прошу оставаться в бункере до моего прихода. Пчелы — за мной! Круто повернулся и зашагал к выходу из шлюза.

Он явился в светящийся всеми огнями бункер часа через полтора, когда Позвонков уже расстарался с ужином.

— О, как у вас тут вкусно пахнет! — инспектор, ставший без скафандра совсем миниатюрным, блаженно втянул воздух, разглядывая накрытый в жилом отсеке стол, посреди которого красовалось в прозрачной индукционной жаровне гусиное филе по-марсиански. — Как говаривали мои ямальские предки, — люблю культурно отдохнуть, а особенно отведать оленьей грудинки… — Он опустился на стул и поднял черные глаза на Позвонкова. — Ну так что, хозяин, будем признаваться?

— Это в чем же? — невинно полюбопытствовал Позвонков и тоже сел.

— В чем? Ну, во-первых, — инспектор загнул палец, — вы утаили от Комитета факт сверхрекордной производительности труда. На сооружение в недрах астероида миксера-накопителя для складирования метеоритного железа вам было дано четыре месяца, не так ли? А сейчас выясняется, что за каких-то пять недель сделано чуть ли не девяносто процентов…

— Ну уж, девяносто! — решил возмутиться Позвонков. — Установка первичного дробления — еще в чертежах. Магнитные тралы для рыбалки в этом самом метеоритном поясе — тоже не начинали монтировать. Выдолблена только сама полость, да и то не полностью…

— Кем же, позвольте полюбопытствовать? — И без того узкие глазки инспектора превратились в ехидные щелки. — Кем же выдолблена, если ваши труженики-пчелы лежали бай-бай? Вы, конечно, успели их поднять и расставить по рабочим местам, но полностью замести следы, увы, не хватило времени! — С этими словами инспектор выхватил из сумки нечто напоминающее длинный черный чулок и победоносно помахал им над головой.

Отпираться больше не имело смысла: функции этих чешуйчатых, отливающих металлическим блеском «чулок» были слишком хорошо известны — их натягивали на щупальца наподобие рукавиц…

— Охмурили они меня, — глухо проговорил Позвонков, стараясь не глядеть на гостя, проворно включившего свой «Дикто». — Прилетели и давай уламывать. Отказывался я, отказывался, да и не устоял… А потом вижу: и правда, куда быстрее у них получается… — Он помолчал и дипломатично предложил: Может, все-таки займемся сначала гусем, а после уж…

— Гусь — это даже символично, — кивнул инспектор, — поскольку вам теперь прямая дорога на птичник. Но займемся мы им немного погодя. Сперва скажите, сколько их было, этих шабашников?

— Ну зачем уж их так… — осторожно возразил Позвонков.

— Шабашники и хапуги! — инспектор пристукнул смуглым кулачком по столу. — Цивилизоидов, которые, сбившись в артели, шастают по окрестным мирам, высматривая, где бы поживиться, иначе не назовешь!

— Помилуйте, да какие же они хапуги? Работали вон как добросовестно, — и за что! — всего-навсего за вакуум-пасту. Даже жалко этих сладкоежек, честное слово. Лететь через такие бездны только для того, чтобы полакомиться нашей универсальной смазкой…

— Миф! — нетерпеливо перебил инспектор. — Только что закончился очередной сеанс связи с Унной, и на нем окончательно подтвердилось то, о чем в Комитете уже давно догадывались: вакуум-паста для них не лакомство, а средство от старости. По оценкам уннской Академии Бытия даже короткий курс питания пастой; увеличивает активное долголетие раза в полтора.

— Ну и пусть себе долголетствуют на здоровье!

— Кто?! — взорвался инспектор. — Ловкачи, которые ухитряются дотянуться до пасты через головы других?! Безответственные типы, подобные вам, маленький гневный палец нацелился в Позвонкова, — не только подрывают монополию Комитета в сфере межзвездных обменов, но и безжалостно бьют по коренным интересам рядовых цивилизоидов Унны. Да, бьют, ибо Унна, не имеющая собственного сырья для производства пасты, кровно заинтересована в ее планомерном импорте и справедливом распределении среди широких слоев, в то время как вы и вам подобные… — Инспектор махнул рукой и сошел с холмов пафоса в долины житейской прозы. — В общем, с вами еще разберутся. Но что годика два будете дрессировать аистов — это уж как пить дать.

— Аистов так аистов, — вздохнул Позвонков. — В конце концов тоже нужное дело. Попались бы только непонятливей… Но давайте все же займемся сначала гусем, а? А потом — куда денешься — дам вам полный отчет о сотрудничестве с этими гастролерами.

Content

Немченко Михаил и др Только человек

Михаил Немченко, Лариса Немченко Только человек

Только человек

Летящие к братьям

Мальчишки, мальчишки…

Дни Мно

Земля юавов

Пари

Контрабанда

Двери

Зона прослушивания

Вести из грядущего

Ехал король воевать…

Мухонавт

«Н.М.»

Голова под мышкой

Бог и Беспокойная планета

Наш человек в Пантикапее

Логическое завершение

Мыслечерпалка

Генератор чуткости

Хитрецы с Веги

Тоже нужное дело