Федор Федорович Кнорре

Черничные Глазки

Глава 1. Остров Мятного тигра

Необъятный, ровный гул прибоя заглушал скрипучие крики чаек. Волны катились бесконечными рядами с моря на берег и, набежав на пустынный песок, закипали шипучей пеной.

Мальчик, подперев щёку кулаком, одиноко лежал на безлюдном берегу в ложбинке между двух дюнок, не обращая внимания на то, что ветер непрерывно сдувает и сыплет на него струйки песчинок.

Узкие жёсткие травинки с колючими кончиками трепетали и вздрагивали от ветра прямо у него перед глазами. Какая-то неизвестная, очень маленькая букашка с блестящей спинкой и чёрным носом упорно ползла, оставляя за собой на песке ровную строчку следов.

Мальчик давно с интересом следил за путешествием одинокой букашки, прокладывавшей себе путь среди бесконечной песчаной пустыни.

Трудолюбиво сгорбившись, она вскарабкалась на холмик, который был для неё, наверное, высокой горой, и стала спускаться в глубокую долину.

Вот она добралась и остановилась в нерешительности, наткнувшись на дремучую непролазную чащу жёстких травинок. Сунулась было носом влево, но почему-то раздумала и поплелась в обход вправо.

— Эх, ты! Влево-то тебе обходить было бы покороче! — сказал мальчик, которому всё было видно сверху, точно с самолёта.

Букашка заторопилась, прибавила шагу — видно, ей не нравилось, что приходится терять время. Может быть, ей нужно было поспеть куда-нибудь к сроку? Её ждали где-нибудь?

Интересно было бы знать кто…

Обрадуются ли там, когда она благополучно притопает на место?

Мало-помалу мальчик стал представлять себе, что он сам и есть вот эта букашка. Что сам он маленький и одинокий, с унылым таким вот чёрным носиком, похожим на хоботок, упорно и мужественно топает своими крошечными лапками по бесплодной пустыне.

Топает и думает: «Ах, до чего дико, одиноко и безлюдно…», вернее сказать: «До чего безбукашно всё вокруг! Какие опасности меня ждут? Уж не сидит ли за той песчаной горкой, в дремучем травкином лесу, какой-нибудь свирепый великан-букоед?..»

Только после того, как букашка, неутомимо работая лапками, скрылась за пригорком, мальчик повернул голову, посмотрел в море, не веря глазам, поморгал и вдруг вскочил как ужаленный. Корабль!

Сколько времени он, лёжа тут на берегу, вглядывался напрасно в это пустынное море в ожидании корабля, а стоило ему отвлечься, и вот он прозевал момент, когда появился наконец на горизонте дым.

Теперь уж нельзя было терять ни минуты! Он бросился бежать на вершину самой высокой дюны, срывая с себя на ходу рубашку.

Там стояла воткнутая в землю, заранее приготовленная длинная сухая жердь с рогулькой на конце. Он ловко подцепил рубашку на рогульку, поднял как можно выше над головой и стал размахивать ею в воздухе, подавая кораблю сигнал: «Тут на пустынном берегу человек!»

Махал отчаянно и неутомимо, иногда даже подпрыгивая от усердия. Скоро у него затекли поднятые руки, но он продолжал махать, стиснув зубы, — ведь в эти минуты решалось всё: заметят его с корабля или нет? Спустят шлюпку, чтобы его подобрать, или он так и останется тут один, может быть, на долгие месяцы или даже годы? Кто может знать?

На одну минуту ему показалось, что корабль начал останавливаться. Может быть, капитан в эту минуту смотрел на берег в подзорную трубу? Мальчик замахал ещё отчаянней онемевшими руками и даже заорал не своим голосом, хотя и сам едва услыхал свой голос сквозь гул прибоя, плеск и шипение волн.

И тут же увидел, что чёрный дым, точно в насмешку, ещё гуще повалил из трубы корабля. Корабль даже и не думал приостанавливаться.

Очень может быть, что никто и не думал смотреть с корабля на берег. А может быть, бессердечный капитан отлично всё видел, да спешил по своим делам и не пожелал терять времени из-за какого-то мальчика на необитаемом берегу!

Собственно, и мальчик не видел самого корабля, только чёрную воронку дыма, расплывавшегося где-то на грани неба и воды…

Мальчик, потеряв всякую надежду, швырнул свою сигнальную рогульку и погрозил кулаком вслед уходящему кораблю.

— Ну и убирайся! — Он очень далеко высунул язык (а это он здорово умел делать) и скроил самую противную рожу, в надежде, что хоть сейчас-то на него смотрят с корабля в сильную подзорную трубу и хорошо его видят. — Проваливай, раз тебе твой груз тухлого китового жира или какой-нибудь паршивой копры дороже, чем человек! Очень ты мне нужен!

Он выпрямился во весь свой не очень большой рост, скрестил руки на груди и презрительно плюнул вслед кораблю.

— Воображаешь, я начну рыдать и рвать на себе волосы? Да? А вот не зареву и ни единого волоска не вырву! Подавись своим китовым жиром!

Он ещё раз оглядел море от одного края до другого. Ни одного паруса. Ни единого сампана. Ни одной пироги! На песчаных отмелях ни одного человеческого следа! Только рваный башмак на толстой деревянной подошве, давным-давно выброшенный волнами. Волоча за собой по песку за рукав рубашку, он поплёлся к густой чаще леса, тянувшегося вдоль всего берега сплошной зубчатой стеной.

Там, где у подножия громадного дерева из-под корней морской ветер выдул песок, образовалась маленькая пещерка. Пол её был выстлан сухой листвой — тут он прятался в дождливые дни, спасаясь от гроз, таких частых и опасных в этих широтах.

Перед пещеркой лежал сложенный в кучку сухой хворост. Его можно было поджечь при помощи увеличительного стекла и погреться у костра, испечь какие-нибудь съедобные клубни или плоды. Кроме того, костром отлично можно было отпугивать ночных хищников.

Он залез в пещерку, засунул руку в прорытую лазейку и достал оттуда морскую карту, компас, складной нож и обструганную палочку с зарубками.

Ежедневные зарубки на палочке тянулись длинной цепочкой, складываясь в недели (большая зарубка) и месяцы (зарубка крестиком). До конца палочки оставалось место всего для нескольких новых зарубок, после чего нужно было бы начинать уже новую палочку для нового месяца — сентября.

Складным ножом он сделал ещё один очередной аккуратный надрез, отмечая прошедший день. Потом развернул карту, ориентировал её по компасу и задумался, озабоченно хмурясь. Хорошо бы попытаться хоть приблизительно определить своё местонахождение — ведь он мог только приблизительно догадываться, в какой части света находится этот берег, лес и заливчик, куда забросила его судьба.

Карта была далеко не новая. Пожалуй, это была здо́рово старинная карта. Она заслуживала всяческого уважения — ведь составил её знаменитый мореплаватель Бугенвиль во время кругосветного путешествия. Правда, на ней не было Австралии — её в те времена не успели ещё открыть, — но зато сколько прекрасных названий: «Острова Тристан Д’Акунья»… Или: «Воображаемая земля Дэвиса». И тут же тропик Козерога, совсем рядышком… «Соломоновы острова» с пометкой самого Бугенвиля: «Существование их сомнительно». А вот ещё остров Будуар!.. Очень может быть, что он, сам того не зная, сейчас сидит и рассматривает карту именно на этом самом острове Будуар? Или на одном из Тристан Д’Акунья?..

Чем больше он раздумывал, тем более склонялся к мысли, что всё кругом тут очень смахивает на Д’Акунью.

Он выбрал и на всякий случай обвёл кружочком один из островов. Ну что ж, Робинзон на таком островке вполне прилично устроился. А теперь всё-таки не то время — корабли ходят гораздо чаще. Может быть, через неделю, ну, через месяц его обнаружат и подберут и он снова вернётся в общество людей. Да не просто в общество, а в такое общество, где ему будет что порассказать о своей жизни на острове, так что кое-кто от зависти, может быть, и лопнет!

А пока вовсе не плохо пожить на полной свободе, надеясь на одного себя. Он шлёпнулся на песок, перекувырнулся и заболтал ногами в воздухе от удовольствия, издав клич Одинокого, Заброшенного, но Мужественного Путешественника.

Последний кусок хлеба он съел всего два часа назад. Теперь ему предстоит добывать себе пищу в лесу. Наверняка там произрастают бататы или плоды хлебного дерева. И вообще никто ещё не погиб от голода, питаясь моллюсками, трепангами, съедобными корнями и дикими плодами. И он не пропадёт.

Он выкопал припрятанную под слоем песка стеклянную банку с крышкой — она вполне могла заменить бутылку, — достал из неё длинный свиток бумаги, исписанный до половины, приладил под бумагу кусочек фанерки, выброшенной недавно на берег с какого-то терпевшего бедствие корабля, вынул карандаш и стал писать:

«Августа 23-го дня. 52-й день моего пребывания на предполагаемом острове Тристан Д’Акунья. Сегодня опять прошёл мимо острова корабль и негодяй капитан не откликнулся на мои сигналы. Я не теряю бодрости. Доел хлеб. Завтра приступаю к ловле моллюсков. Углублюсь в чащу леса, не считаясь с опасностями. Надеюсь, там нет опасных хищников, кроме Мятного тигра. Вчера в сумерках, как всегда, тигр приходил к Дереву моего Ночлега, рычал и царапал его когтями. Я опять бросил ему в пасть мятную конфету. Съел и долго облизывался. Потом посмотрел на меня как-то странно и ушёл в глубь леса в поисках добычи и больше меня не беспокоил.

До тех пор пока у меня есть запас мятных конфет, я в безопасности. Кончатся конфеты, и тогда остаётся надеяться только на мой складной нож. У меня осталось ещё восемь конфет.

Больше писать пока нечего; дальше всё было одинаково, как бывает обычно на островах под этими широтами».

Он свернул бумагу трубкой и впихнул её обратно в банку.

С быстротой, характерной для этих широт, на солнце набежала цепочка маленьких, отрывистых облачков — и всё кругом разом поскучнело, посерело, точно разом выцвели все краски. Брызнул мелкий дождичек, и каждая капля, упав на песок, превращалась в тёмную точку или червячка. Скоро чёрного и белого стало поровну, и белый песок покрылся узором.

Через несколько минут облачка уже убегали куда-то за море, но и солнце с той же характерной быстротой катилось к закату.

Оно коснулось края воды, и мальчик встал, настороженно оглядываясь. Пора было искать себе безопасное убежище для ночлега. Дневные птицы снялись с воды и полетели куда-то в глубь острова. Скоро выйдут на ночную охоту хищники!

Он вошёл в чащу леса, вскарабкался по толстым веткам на дерево и устроился довольно высоко от земли на развилке больших веток.

Солнце перестало греть и неудержимо уходило всё ниже и ниже, от него оставалась только половина… четвертушка и вот уже только маленький раскалённый краешек пламенел над пустынным горизонтом.

По-прежнему ни одного паруса, ни души вокруг.

Солнце ушло совсем, но ещё всё было видно: шершавый ствол дерева… толстые корни и трава внизу на земле, соседние толстые деревья, но всё это как будто от тебя уходит, прячется… вот уже не видно деревьев… трава скрылась… и вот уже и моря не разглядишь — белые витки тумана плывут между веток, всё заволакивает лёгкая белёсая муть.

Просто удивительно, до чего всё меняется с каждой минутой! Всё, всё! Даже собственное настроение!

До чего неуютно становится! Как будто ты очутился совсем в другом лесу. Самые обыкновенные симпатичные деревья, по которым днём можно лазить, кусты, сквозь которые интересно пробираться, теперь вовсе не заснули, а напротив, как будто начали просыпаться в темноте и зажили своей особенной жизнью, которую не желали показывать днём.

Они совершенно изменили свои очертания. Некоторые как будто раздулись, пододвинулись поближе, другие съёжились, отошли и спрятались в темноту. Какие-то мягкие лапы стали пошевеливаться понемногу. Возник какой-то странный бугор! Вроде медведя… только с длинными заячьими ушами. Да ещё задышал, водя толстыми боками в кустах, где днём как будто ничего такого не было.

Прижавшись спиной к стволу, мальчик уселся покрепче верхом на сук, раскрыл и воткнул перед собой складной нож, чутко прислушиваясь и всматриваясь в темноту.

«Эх, — подумал он, — все люди сидят небось сейчас в освещённых спокойных комнатах и ужинают. Навивают на вилку макароны, подбирая с гладкой белой тарелки. Пьют сладкий горячий чай. Некоторые даже со слоёными булочками. И никто думать не думает об одиноком человеке, который сидит на развилке векового дерева с одним складным ножом и должен дожидаться наступления утра, чтобы начать питаться моллюсками… а они, может быть, окажутся ещё довольно противные!»

И сколько ещё суровых испытаний предстоит ему выдержать, прежде чем какой-нибудь корабль зайдёт в эту бухту, чтобы пополнить запасы свежей питьевой воды.

Глава 2. Ночь, расколотая пополам

Мало-помалу звёзды выступили в просветах между веток. Наступала настоящая ночь.

Ему стало бы сразу намного легче, если бы хоть кто-нибудь знал, куда его забросила суровая судьба! Если бы кто-нибудь из знакомых мог сейчас видеть его, как он устроился на ночлег среди веток: одинокий, заброшенный, но не потерявший мужества.

Он с удовольствием представил себе, что будет, если ему удастся вернуться обратно в человеческое общество: все люди сбегутся, обступят его со всех сторон, начнут ахать, расспрашивать и удивляться. Он совершенно ясно представил себе всех людей в своём классе: мальчиков. И некоторых девочек.

«Рассказывай, рассказывай скорей, как это ты очутился на этом острове?» — будут теребить его мальчики. И некоторые девочки.

«Случайность! — ответит он скромно. — Случайность, и больше ничего, я тут ни при чём!»

«Но ведь он такой необитаемый, этот остров! Я бы умерла там со страху!» — наверное, скажет одна девочка и сделает при этом такие круглые, испуганные глаза, как она умеет.

«Да, — скромно сознается он, — опасности меня подстерегали. Жутковато приходилось, когда какой-нибудь медведь с заячьими ушами вдруг начнёт сопеть около тебя в темноте!..»

…А в это время темнота стала ещё непроглядней. Он-то думал, что уже совсем ночь!.. Неужели станет ещё темнее?..

Он опять постарался отвлечься мыслями о классе, но теперь всё стало получаться как-то по-другому… Скоро начнутся занятия в школе, а его место останется пустым. Сначала все, наверное, удивятся… Может быть, некоторым девочкам будет не по себе, и кто-нибудь даже погрустит немного… Но все скоро привыкнут и, наверное, позабудут. За его парту посадят другого. И если какой-нибудь учитель по ошибке вдруг вызовет его по списку: «Архипов, Филя!» — ему ответят: «Архипов пропал без вести. В одном из плаваний». И всё.

Ему сделалось нестерпимо грустно. Таким далёким и милым показался ему класс с матовыми полушариями под потолком, с цветными таблицами и картами на стенах — шумный, весёлый класс, где столько разных неприятностей, мелких и крупных, и всяких радостей пережил он за свою двенадцатилетнюю жизнь!

Ему вдруг стало себя до того жалко, что он один из всех такой несчастный, уже почти позабытый сидит тут на своей развилке, когда другие живут в своё удовольствие и смотрят телевизор! Эх, о телевизоре уж и вовсе не нужно было вспоминать!.. Зачем он вспомнил о телевизоре? Теперь всё испорчено!

А раз испорчено, то незачем тут и сидеть на сучьях! Он храбро соскочил на землю, сложил нож и сунул его в карман, не думая больше о ночных хищниках.

Быстрым шагом он пошёл по еле заметной тропинке, споткнулся о толстый корень, похожий на одеревенелого толстого питона, и скоро выбрался на тропинку пошире.

Невысокий каменный столбик попался ему по дороге. Это мог быть примитивный идол какого-нибудь забытого племени, но Филя уже не обратил на него никакого внимания; он шагал всё быстрее, а на открытых местах даже бежал вприпрыжку.

Спину ему ещё слегка холодило воспоминание обо всём, что там шуршало, двигалось и сопело около Дерева Ночлега на берегу моря, но вот он увидел на краю дорожки скамейку, врытую в землю, и почувствовал себя в безопасности.

Скамейки с выгнутыми спинками примитивные племена не ставят около дорожки!.. Ничего не поделаешь! Предполагаемый остров Тристан Д’Акунья, существование которого сомнительно, окончательно остался позади, где-то за тысячи морских и неморских миль. А дачный посёлок уже просвечивал своими огоньками сквозь тёмную листву кустов и стволы высоких сосен.

С каждым шагом огней становилось всё больше, и вот показался большой фонарь на высоком столбе, где начинался переулок.

Пошли штакетные заборчики, освещённые веранды. Тристан Д’Акунья неудержимо исчезал там, откуда он и явился на свет, — в мире Филиной фантазии!

Фонарь освещал часть штакетного заборчика, за которым теснились кусты жасмина и сирени. Потом начиналось тёмное пятно до следующего фонаря и там опять возникал штакетный заборчик и кусты сирени, и за новым неосвещённым пятном — опять штакетник и опять фонарь, и так до самой станции электрички.

Филя вошёл в знакомую калитку, гравий знакомо захрустел у него под ногами, мама это услышала и вышла на порог освещённой веранды.

— Является! — сказала она с досадой. — Где ты пропадал, противный чертёнок? — и поцеловала его в щёку.

Очень пёстрая, пятнистая, криволапая и весёлая собачонка выскочила из-за угла, налетела на Филю, подпрыгнула от радости и, не допрыгнув до носа, пихнула его лапами в живот.

Филя достал жестяную коробку из буфета, вынул мятную конфету и дал собаке.

— Ну на, возьми! Да оставь меня в покое! Слышишь ты, что тебе говорят, Мятный тигр! — сказал Филя.

— Почему он стал Мятным тигром? — спросил Филипп Филиппович, читавший «Вестник пчеловодства», сидя в скрипучем камышовом кресле.

— Из-за того, что он любит мятные леденцы!

— Тогда всё понятно, — сказал дедушка.

— Но всё-таки я тебе скажу, — заметила мама, — что порядочные путешественники, когда возвращаются на материк, никогда не опаздывают к ужину. Котлеты совсем остыли.

— Я люблю остылые, мама, — сказал Филя.

— А чего ты улыбаешься?

— Просто так. Приятно, знаешь, тут у нас на веранде… Вообще дома.

Мама поставила перед ним тарелку с котлетами и жареной картошкой, села напротив и стала смотреть, как он ест.

— Одна польза от необитаемых островов — аппетит после них хоть куда!

— Не было никакого острова, с чего ты взяла? — стараясь не улыбнуться, с полным ртом пробормотал Филя. Сейчас ему самому остров казался немножко смешным.

— Вот как. А что же это было сегодня? — с интересом спросила мама.

— Да ну… — невнятно пробурчал Филя с полным ртом, пряча глаза и ещё шмыгая при этом носом. — Ну просто так… Неизвестный пустынный берег… — Он хихикнул и хитро посмотрел на маму. — Существование которого сомнитель… Так Бугенвиль предполагал.

— Ах, Бугенвиль! — воскликнул дедушка, как будто увидел старого знакомого. — То-то в книжке у меня не хватает карты. Не забудь положить обратно, когда кончится путешествие. Где она у тебя?

— В тайнике. Принесу завтра!

— Значит, завтра конец?

— Ага… Пожалуй, хватит необитаемого острова. Знаешь почему? Потому что человек не может жить на необитаемом острове. Это я сам придумал.

— Неужели?

— Ага! Ведь он необитаемый только до тех пор, пока там нет ни души! А как только там поселился потерпевший кораблекрушение — он стал уже обитаемым островом!

— Здо́рово! — сказала мама. — Вот какие мысли заползают в голову человеку, который долго обитает на необитаемом острове!

— Я бы ещё съел парочку таких моллюсков! — сказал Филя, прикончив третью котлету.

— Лопнешь! Пей молоко, ешь булку! Нельзя уплетать по пять штук говяжьих моллюсков на ночь.

Так они болтали, сидя за накрытым к ужину столом, и так весело и легко было на душе у Фили, точно он и вправду вернулся издалека.

Потом они посмотрели вместе телевизор, но мама была права: от трёх жареных моллюсков с картошкой и огурцом и молока со сладкой булкой его скоро начала разбирать дремота, он не досмотрел программу и пошей к себе наверх в чердачную комнатку, и Мятный тигр, на всякий случай, стуча когтями по ступенькам, проводил его доверху — не будет ли ещё конфеты — и вернулся досматривать телевизор вместе с мамой и дедушкой, которые будут ждать позднего поезда, когда вернётся из города папа.

Филя начал раздеваться и подошёл к окошку, за которым было темно, пахло лесной сыростью, покачивались ветки и где-то вдалеке шумело море.

И сейчас же снова почувствовал всю прелесть жизни на необитаемом острове: тревоги, подстерегающие опасности и суровое одиночество.

Он нырнул под одеяло и закрыл глаза, чтоб поскорей опять представить себе джунгли, пироги, пальмы, тропические закаты…

Под подушкой прощупалось что-то твёрдое… круглое. Филя сунул руку и достал большое яблоко. Мама положила на ночь. Он надкусил его с треском и стал медленно жевать, с удивлением подумав: разве можно заснуть в то время, когда жуёшь? И тут же начали всплывать откуда-то пароходные дымки… необитаемый корабль… сосновые пальмы и кокосовые сосны, и тропик Козерога поскакал по берегу, игриво предлагая пободаться лбами…

Филя спал, посапывая, не выпуская яблока из руки.

Петух захлопал крыльями, сказал: «Начинаем утреннюю гимнастику!» — и бойко забарабанил на рояле. Тотчас толстый добродушный моллюск ухватил Филю за ногу беззубым ртом и стал дёргать и тянуть, приговаривая:

«Эй, затерянный среди океана!»

Волей-неволей, чтоб разобраться во всём этом, Филе пришлось проснуться. Он быстро сел, заметил, что в руке у него яблоко, с закрытыми глазами с хрустом его куснул и только тогда приоткрыл один глаз.

Мама, смеясь, тянула его за ногу, приговаривая:

— Затерянная в океане соня, вставай же ты скорей завтракать!

Глава 3. Филин дедушка

Мама уже уехала в город, оставив завтрак на столе. Веранда воя, кроме одного угла, была залита солнцем. Тарелки на столе сверкали, зайчики бегали по потолку, и осы гудели, стараясь пролезть под крышку вазочки с вареньем.

Дедушкино кресло от телевизора переехало к открытому окну, в тень, а сам дедушка сидел, развалившись, покачивая ногой в мягкой домашней туфле, и что-то читал.

Филя начал пить чай, наблюдая за туфлей. Она, по обыкновению, раскачивалась, как маятник, на самом кончике ноги дедушки, всё дальше сползая, до тех пор пока не оказывалась на одном большом пальце, потом на кончике пальца… и всё-таки почему-то не падала.

Дедушка был занят чтением и не обращал ни малейшего внимания на то, что его нога вытворяет с туфлей: Туфля чудом сейчас держалась уже где-то на кончике ногтя, и всё-таки держалась! Просто удивительно, как это у дедушки получается! Правда, и тренировался он уже, наверное, очень давно и каждый день: стоило ему откинуться в кресле, заложить ногу за ногу, приняться за чтение — и начиналось! Когда его спрашивали, зачем он так делает, он приподнимал очки, приглядывался к качающейся туфле и, объявив, что это ему успокаивает нервы, снова принимался за чтение.

Но на этот раз Филя дождался: туфля как-то уж очень задорно взлетела налево… направо и вдруг сорвалась и шлёпнулась на пол.

— Тьфу ты, чтоб тебя! — сказал дедушка, снял очки, поискал её глазами и, чтоб не вставать, далеко вытянул длинную ногу, сполз до половины с кресла, так что почти лёг на спину, и, удовлетворённо крякнув, ловко поддел на палец сбежавшую туфлю.

И только тут Филя обратил внимание на то, что читает дедушка: собственный его дневник с необитаемого острова, свёрнутый в длинный свиток.

— Ты что же это чужие дневники без спросу почитываешь? — угрожающе спросил Филя. — Откуда ты его взял?

Дедушка невозмутимо продолжал читать, покачивая туфлей, и ещё хихикнул:

— Гм… Тут на подоконнике стояла банка от компота. Меня заинтересовало, почему там вместо компота бумага.

— И не банка. Закупоренная бутылка!

— Понятно. Пожалуй, бутылка… Очевидно, из тех, что принято бросать в море при кораблекрушениях, предварительно засмолив?

— Вот и нечего читать! — уклончиво пробурчал Филя.

— Напротив! — горячо воскликнул дедушка. — Такую бутылку просто обязан немедленно распечатать первый же, кто её нашёл! Ведь там может оказаться просьба о помощи! Или точные координаты потерпевших крушение!.. Э?

— Ну и нечего смеяться! — уже примирительно сказал Филя. — Ничего смешного нет! Что ты там нашёл?

— Просто я удивляюсь: дневник дневником, сампаны, капитаны, корабли, тигры — всё как следует, и вдруг кто-то решил пойти в гости!

Филя вскочил и, подбежав к дедушке, заглянул в развёрнутый до половины свиток.

— Где гости? — недоверчиво спросил он. — А-а… это! Я уж и забыл… Это я придумал. Знаешь, когда я ходил на остров, я видел каждый раз там, на краю леса, домик. Я подумал, как, наверное, скучно ему стоять одному на краю леса… Да я уж и позабыл, что я там про него написал! Я просто подумал, что, если бы я сам был таким домиком, мне, наверное, очень хотелось повидаться с другими, пойти к кому-нибудь в гости.

— Тогда всё понятно, — сказал дедушка и, усиленно раскачивая туфлю, прочёл: — «Маленький домик стоял в полном одиночестве на краю леса. Он очень соскучился и решил сходить в гости к большому городскому дому.

— Здравствуйте, — сказал он дворнику, который подметал улицу. — Я к вашему дому пришёл в гости!

— Да ведь его сейчас нет! — ответил дворник. — Знаете ли, с самого утра, как ушёл из дому, так вот до сих пор его и нет дома.

— Странно. Никогда не поверю, чтоб такой большой дом на весь день уходил из дому. Наверное, просто-напросто у него в голове не все дома!.. — сказал маленький домик, обиделся и пошёл к себе домой».

Дедушка дочитал, захохотал, уронил туфлю и так откинулся на спинку, что чуть было совсем не сполз с кресла на пол.

После завтрака Филя собирался сбегать на «остров», чтоб забрать компас и карту из тайника.

— Остров ликвидируется? — заинтересовался дедушка. — Значит, туда вход посторонним теперь свободный. Я пойду с тобой.

— Вот это дело! — сказал Филя. — Потопали!

— И мы возьмём аппарат и сделаем несколько снимочков на память! А?

— Блеск-треск! — радостно подпрыгнул Филя. — Блестящая мысль! Какой аппарат возьмём? Лейку?

— Тринадцать на восемнадцать. Зеркалку! — значительно поднял палец дедушка.

Это был старый, довольно тяжёлый, но зато любимый дедушкин аппарат. А аппаратов у него было семь штук, потому что он всю жизнь был фотографом. И очень не любил, когда говорили, что он был. Он всегда говорил, что и остался фотографом, только теперь снимает просто для удовольствия.

Они заперли дачу, а Мятного тигра, к его негодованию, посадили на веранде стеречь дом.

Мятный тигр, показывая своё отвращение к взяткам, выплюнул мятную конфету, которую ему дали перед уходом. Всеми средствами выражая своё возмущение людьми, которые сами уходят, а его оставляют одного, лаял так, будто обнаружил целую стаю чужих кошек на буфете, визжал, будто ему прищемили дверью хвост, потом наскоро попытался проскрести насквозь когтями дверь. Когда всё это не помогло, он бросился на кухню, вскочил именно на тот подоконник, где ему находиться строже всего запрещалось, и, чуть не своротив набок морду, прижался к стеклу, заглядывая за угол, чтоб как можно дольше с презрением следить, как уходят дедушка с Филей.

— Он просто незаменим как сторожевая собака, этот наш Тигр, — сказал дедушка, вышагивая длинными ногами по дорожке. — Конечно, не для хозяев дома, а для жуликов! Вспомни, как он разрывается от лая и старается растерзать гостей, когда они стучатся в дверь и открыто входят в дом? Он считает их невежами и нарушителями его спокойствия! А вот воров, если они проберутся в дом потихоньку и будут ходить там на цыпочках, он будет тепло приветствовать как приятных, воспитанных посетителей… Наверное, он пригласил бы их заходить почаще, если бы умел разговаривать!..

Соседка, поднимавшая на шесте развешанное бельё, окликнула их, поздоровалась и с интересом спросила, куда это они отправляются.

— Тристан Д’Акунья! Тут недалеко! — приветливо сказал дедушка и раскланялся, приподняв панамку.

Когда они отошли немножко подальше, Филя спросил:

— Дедушка, ты легкомысленный?

— Пожалуй, — согласился дедушка. — Это она про меня говорит?

— Нет, это другие разные… Она говорила, что ты чудак.

— Наблюдательная женщина! — самодовольно заметил дедушка.

Скоро они добрались до того заливчика, где помещался остров, но, как на грех, там купалось какое-то семейство и снимать необитаемый пейзаж было трудно. Они с дедушкой присели на песок около тайника с компасом и картой и решили подождать.

— А тебе это не обидно, что она тебя так называет? — мягко спросил Филя. — В крайнем случае, ты на неё внимания не обращай. Подумаешь, соседка! Вечно помойные вёдра нам под самый забор выливает!

— К сожалению, я далеко не уверен, что я настоящий, подлинный, стопроцентный чудак, и это меня очень огорчает!.. Но льщу себя надеждой, что всё-таки я хоть немного да чудаковатый человек! Так что помойные вёдра тут ни при чём!

Филя внимательно слушал, шутит или нет дедушка. Нет, похоже, что он говорил хотя и весело, обычным своим легкомысленным тоном, но всерьёз.

— Да ты и сам-то немножко чудачок! — ласково сказал дедушка. — Выдумал себе Д’Акунью и возился с ней целый месяц. Чем плохо? Отличное дело. К сожалению, многие мальчики, когда делаются большими, начисто забывают всё, о чём они мечтали, пока были ещё маленькими чудаками. Им начинает казаться смешным всё, о чём они мечтали. Они разучиваются верить в то, чего нельзя купить, взвесить, пощупать или положить в рот. Они верят только в те страны и вещи, которые уже открыли или сделали другие. Они верят в электричество, водопровод и телевизор и прочее, хотя обо всём этом когда-то мечтали целые поколения чудаков, а некоторые люди над ними смеялись в глаза, хихикали за спиной, показывали на них пальцами!

А когда эти мечтания были наконец осуществлены, «разумные» люди сели в автомобиль и поехали, начали смотреть телевизор, а некоторые опять стали смеяться над новыми чудаками, которые мечтают опять о чём-то новом. Всегда находятся люди, которые смеются, а то и бесятся от злости, услышав обо всём новом, о чём мечтают другие, не замечая, что сами-то они живут среди осуществлённых мечтаний других людей. Просто они верят во вчерашний день и не верят в завтрашний — так им спокойнее.

— Ну, — рассудительно сказал Филя, — над самолётами и автомобилями, над космическими кораблями уж никто на свете не смеётся!

— Конечно! Ведь это уже старые, осуществлённые, сбывшиеся мечты!.. Но мечты появляются всё новые, их становится нисколько не меньше!

— Ты про зелёных человечков с другой планеты? — перебил Филя.

— Подожди ты с зелёными! Ах, прежде нам надо суметь научиться справедливо устроить жизнь для белых, чёрных и жёлтых человечков на нашей планете! До сих пор ещё на земном шаре не осуществилась мечта тех высмеянных всеми рассудительными людьми мечтателей, которые хотели научить людей не мучить друг друга, не считать себя выше других только потому, что у тебя другой цвет лица.

А эта мечта на всём земном шаре ведь ещё не осуществилась. Но и она станет реальностью из мечты. Такой же, как паровоз или трактор. И тогда трезвые люди скажут опять: какая же это мечта, это ведь правда!

— Ну, факт, — сказал Филя: он и сам так думал. — Значит, ты считаешь, что ты сам чудак?

— Нет, я слегка чудаковатый старик, и только, — печально сказал дедушка. — Я кое о чём мечтал. Но я чудак-неудачник. Это тоже неплохо. Не думай, что стоит стать чудаком и всё тебе удаётся. Нет, приходится иногда чудакам помечтать десять — пятнадцать тысяч лет, чтобы самый чудаковатый и удачливый чудак сообразил наконец, что колесо надо сделать круглым! Вот оно как! Я не придумал колеса. Однажды я попробовал делать фотографии по-новому, но клиенты отказались мне платить деньги за такие фотографии. Они хотели, чтобы было всё, как у других… Я чуть не разорился и не вылетел в трубу. И стал фотографировать так, как им хотелось. Время было такое.

Филе стало вдруг очень, чуть не до слёз жалко дедушку, что он жил в такое время, когда можно было вылететь в трубу.

— Кому ты говоришь! — сказал он хмуро, чтоб подбодрить. — Уж я-то знаю: самый ты настоящий чудачина! Это точно!

— Ну, спасибо на добром слове? — засмеялся дедушка, и они слегка обнялись, делая вид, что просто похлопывают друг друга по спине.

Дачники уже набрызгались вдосталь в заливе, вылезли на сушу и, отойдя в сторонку, улеглись под навесики из прутиков и полотенец от солнца и стали пить кефир.

Дедушка, потирая руки, долго устанавливал аппарат, указывал, как должен сидеть с растрёпанными волосами и одичалым видом Филя на своём «необитаемом острове», вглядываясь безнадёжно в даль. Как он должен махать проходящему мимо кораблю… Как жарить на вертеле кусочки коры у костра… И всё это он снял. Остров был ликвидирован, во всяком случае, до будущего года, и они пошли вместе домой.

Мятный тигр уже издали услышал их шаги и стал носиться по всему дому. Казалось, в доме резвится, бегает и буянит целая стая собачонок, чьи морды выскакивают то и дело то у одного, то у другого окна, в то время как ещё одна скребёт от нетерпения дверь.

Глава 4. «Прогресс-идеал» и коварная труба

В старые, прежние, старинные времена, когда дедушка был ещё молоденький и чуть не вылетел в трубу, у него была собственная фотография. Городок был очень маленький, и фотография просто помещалась на чердаке, где было стеклянное окно в потолке, которым дедушка очень гордился. Оно позволяло ему называть свой чердак: «Ателье Художественной Фотографии «ПРОГРЕСС-ИДЕАЛ».

Жители городка приходили туда сниматься только в самые торжественные моменты своей жизни. Например, являлись жених с невестой накануне свадьбы.

Встретив их, дедушка, пятясь шаг за шагом, отходил к самой стенке и, сурово прищурясь, с сомнением хмыкал, окидывая взглядом посетителей издали, точно желая убедиться, годятся ли они вообще для фотографии.

Потом он придвигался поближе и недоверчиво оглядывал их со всех сторон, даже сзади, как будто их пригнали к нему на продажу и он никак не мог решить, покупать их или нет.

После долгого раздумья он вдруг молча стаскивал с невесты шляпку, выхватывал из кармана гребешок, поправлял ей причёску, снова надевал шляпку по-своему, опять прищуривался и хмыкал уже удовлетворённо.

Жениху он отстёгивал пуговицу на сюртуке, чтоб открылась часовая цепочка, затягивал потуже узел галстука на твёрдом стоячем воротничке, подталкивал снизу под подбородок, показывая, как надо держать голову, и долго, огорчённо разглядывал торчащие жениховские уши. Он даже пробовал прижать их обеими руками к голове, просто чтоб убедиться, насколько они портят общий вид. Уши, конечно, отскакивали обратно и продолжали торчать, как только он их отпускал. Тогда дедушка пожимал плечами, чмокал, вздыхал и сдавался: «Ну ладно!..»

Он усаживал невесту на скамейку из круглых берёзовых жёрдочек с белой корой и взмахом ладони (точно он собирался шлёпнуть её по щеке) заставлял повернуть голову, сколько требовалось, вправо или влево. Жених должен был обязательно стать рядом с невестой и опереться на спинку скамейки.

К этому моменту жених, уже полностью подавленный мыслью, что вот именно таким, как он сейчас есть, ему суждено остаться на всю жизнь в памяти друзей и потомков, изо всех сил вцеплялся в спинку скамейки и замирал.

Установив как полагается своих клиентов, дедушка, не отрывая от них взгляда укротителя, медленно отступал к своему громадному ящику, установленному посреди помещения, точно пушка на треногом лафете.

Ветер тонко посвистывал в щелях чердака. По краям потолочного окна лежали наметённые метелью пухлые грядочки снега, но пышные розы и гибкие лилии на большом холсте за спиной снимающихся цвели вечно, мраморные ступени спускались к воде, где застыла у причала гондола, а дальше расстилалась гладь совершенно круглого озера с плавающими лебедями и круглым островом, в самой середине которого возвышалась башня или, может быть, даже замок, у ворот которого под зонтиками прогуливались две дамы в белых платьях, с таким видом, точно поджидали, пока те двое на берёзовой скамеечке кончат сниматься, спустятся по мраморным ступеням, сядут в гондолу и приплывут в замок, чтобы вместе попить чайку.

Дедушка, пригнувшись, нырял под чёрное покрывало своего аппарата и долго возился там, щёлкая кассетами, несколько раз выныривая на мгновение, как ныряльщик на поверхность озера, чтобы глотнуть воздуху, и снова исчезал. И только убедившись, что его посетители успели как следует оцепенеть, замереть, застыть и одеревенеть так, что даже моргать перестали, дедушка вдруг панически вскрикивал:

— Спокойно!.. Не двигайтесь!.. Снимаю!..

Его рука выползала из-под чёрного покрывала, осторожно сдёргивала чёрную крышечку с широкого дула объектива и начинала кругообразно, плавно покачивать её в воздухе.

Дедушка шёпотом отсчитывал:

— Раз… два… четыре… семь… двенадцать…

За это время снимавшиеся успевали не просто застыть, а как бы вмёрзнуть в какую-то невидимую, прозрачную, ледяную глыбу, так что к тому времени, когда дедушка наконец, нахлобучив обратно колпачок на жерло своей пушки, усталым голосом объявлял: «Готово!», и, вытирая вспотевший лоб, вылезал из-под покрывала, у невесты ещё долго не поворачивалась шея, а жених с трудом отрывал замлевшую руку от спинки.

Потом эту фотографию много лет, по многу раз с уважением рассматривали родственники и знакомые.

Дедушкины клиенты все были люди бедные, и всем этим женихам и невестам даже долгое время спустя, когда они все стали бабушками и дедушками новых женихов и невест, очень лестно было вытащить на свет, показать людям желтоватую карточку и самим вспомнить, до чего славно выглядела шляпка и зонтик, одолженные у двоюродной сестры! Да и отцовская цепочка от часов на жилетке как будто самоуверенно намекала, что придёт, может быть, время — прицепятся к её кончику когда-нибудь и часы…

Да что говорить! Кому не приятно, что он как-никак, а имел как будто какое-то отношение к пышно цветущим розам! К какому-то озеру с гондолой и лебедями и, кто его знает, если не к замку, то, может быть, хоть к прогуливающимся дамам в белых платьях?

И долгие годы всем в городе только такие фотографии и казались настоящими, правильными и серьёзными фотографиями.

Однако чудаковатому дедушке вечно хотелось чего-то нового. Частенько он взваливал свой тяжеленный фотографический ящик с треногой на плечо и отправлялся снимать что́ и как ему самому вздумается: то он, распугав кур, забирался в чей-нибудь дворик и снимал обыкновенную подслеповатую старушку, вяжущую чулок на лавочке, то бородатого огородника на грядках с капустой или закопчённого кузнеца в кожаном фартуке, а то толстого лавочника на крылечке, который потел за самоваром, надувая щёки пузырём, поднося ко рту блюдце с горячим чаем…

Вот тут-то и пошла по городу молва, что фотограф-то, кажется, чудак, если не похуже! Сперва думали, что он просто дурит, но потом стали подумывать, что, скорее всего, такие снимки делаются не иначе как для насмешки над людьми. Все стали возмущаться и перестали ходить в ателье «Прогресс», и вот тут-то дедушка чуть было не вылетел в трубу!

Да и как им было не возмущаться! Подумать только: не дали человеку надеть свой лучший костюм, примаслить волосы, как следует замереть, ты и глаза-то не успел выпучить, а тебя уже — чик! — и сфотографировали! Кому это приятно получить карточку, где ты красуешься на фоне капустной грядки или крылечка с самоваром на столе!.. Другое дело, если у тебя за спиной виднеется озеро с башней и вокруг полным-полно цветущих роз!..

Всё чуть не кончилось «трубой», да Филин дедушка (хотя лучше уж мы будем его называть: дедушка Фили, чтоб никому не вспоминалась при этом птица филин) спохватился в последний момент и бесплатно сделал оскорблённому лавочнику дюжину карточек, где он был изображён в самом остолбенелом и свежезамороженном виде, весь в лилиях и в новом сюртуке. Тогда в городе стали говорить, что фотограф опомнился, в «Прогрессе» всё встало на свои места. Приличным людям в торжественные дни можно опять спокойно ходить туда сниматься.

Нам необходимо было напомнить эту довольно старую историю для того, чтобы объяснить, как получилось, что Филя ещё не научился как следует читать, а уже умел проявить пластинку и сделать приличный отпечаток.

Его первыми игрушками были груды стеклянных старых негативов. Он любил без конца рассматривать на них странных чернолицых людей в белых сапогах, в чёрных рубашках и белых сюртуках.

Мама с папой постоянно были чем-нибудь заняты, а дедушка сам скучал в одиночестве, и с Филей у них всегда составлялась отличная компания.

Дедушке приятно было думать, что Филя выберет себе его профессию, и он учил его всяким фотографическим премудростям. Они часами просиживали в тёмной комнате, наблюдая, как в свете красного фонаря на пластинке из ничего возникают очертания деревьев… домов… чьё-нибудь смеющееся лицо, которое мелькнуло перед аппаратом в секунду съёмки и уже позабылось, а теперь вдруг проявлялось снова, точно эта секунда не прошла, как другие, а замерла, остановилась, пойманная объективом.

Со своим вечным легкомысленным смехом дедушка столько раз рассказывал всю историю бывшего ателье «Прогресс», столько раз представлял в лицах, как происходила съёмка на чердаке у полотна с круглым озером и башней, что у них сложилась любимая игра «Прогресс».

Дедушка являлся как посетитель. Иногда он изображал чиновника, который пришёл сняться по случаю получения медали. В другой раз молодого франта. Или капризную купчиху.

А Филя не изображал дедушку, нет, он представлял себе, что он дедушка, он чувствовал себя дедушкой. Он просто был уверен в эти часы, что он и есть дедушка!

Он долго, придирчиво разглядывал посетителя, хмурился и неодобрительно щурился и вдруг, усадив на стул, взъерошивал ему волосы, хватал за нос, заставлял поворачивать голову вправо и влево, то согнуться, то выпрямиться, а потом, забравшись на табуретку, чтоб дотянуться до старинного съёмочного ящика, стоящего на треноге, прятал голову под платок и, высовываясь оттуда, деловито покрикивал:

— Сидите, как я вас посадил, сударыня! Теперь подымите подбородок! Да не смейте задирать нос!.. Закройте рот, сударыня, не то вы так и получитесь дурак дураком на фотографии!.. Спокойно, не вертитесь, как мартышка на сковородке!.. Снимаю!.. — и начинал считать до двухсот.

Так они часами могли играть, придумывая разных забавных посетителей, и дедушка хохотал до слёз и был в восторге — так он радовался мысли, что внук тоже станет фотографом, но только более удачливым, чем владелец ателье «Прогресс-идеал», которое самому Филе всегда представлялось комнаткой, посреди которой гудит громадная печка, летят в трубу искры, со свистом улетает дым, а бедный дедушка упирается изо всех сил и хватается за мебель, чтоб его самого не затянуло и не вынесло в трубу ужасной, подвывающей тягой.

Время шло. (Оно всегда идёт, но никогда не лишне об этом напомнить тем, кто об этом позабывает!) Филя подрос и как-то поостыл к искусству фотографии. Его стали интересовать необитаемые острова с их первобытными условиями существования, дальние путешествия, джунгли и субтропические чащи, горы и архипелаги.

Он зачитывался книжками о коралловых рифах, акулах, анакондах, мечтал о суровой жизни таёжных тигроловов. Так как, к его глубокому сожалению, парусные суда, пираты и благородные разбойники уже вышли из употребления, он мечтал о подводных путешествиях, о подвигах путешественников былых времён, о полёте на Венеру, потому что Луна казалась ему малоинтересной — слишком уж она близко!

Потом ещё подрос, стал уже молодым человеком и больше никому не рассказывал о своих мечтах и учился в техникуме.

А когда жажда побыть хоть немного дикарём охватывала его с непреодолимой силой, он садился в троллейбус и отправлялся на стадион. Там он вволю мог орать, размахивать руками, подскакивать, хвататься за голову, стонать и скрежетать зубами от отчаяния, бесноваться, ликуя с воплями восторга ничуть не хуже, чем это делали его дальние предки, приплясывая вокруг большого костра после охоты на мамонта…

Но всё время его не покидало чувство, что это не совсем то. Какие-то ребята в трусиках и цветных майках носились по полю, боролись, колотили по мячу, задыхались и потели, а он-то бушевал, не сходя со своего нумерованного места на скамейке!..

И поздно вечером, лёжа у себя в постели, он снова вспоминал свои наивные и такие смешные, если о них говорить вслух, но такие славные и милые детские мечты.

Короче говоря, Филя, когда вырос, не стал исследователем дальних стран. Не стал он ни водолазом, ни натуралистом, ни геологом, ни полярником, ни тигроловом. Кое-куда он не попал. Кое-куда опоздал. Кое-где не подошёл и не выдержал испытаний.

Во всём этом не было ничего страшного, наоборот, так оно и должно было получиться, потому что человеку не так легко самому удостовериться, что для одного дела он не годится, для другого годится, но не очень, а для третьего или двадцать третьего он, пожалуй, как раз подходит.

Так из Фили вышел в конце концов фотокорреспондент одного небольшого журнала, с очень глубоко скрытой в душе тягой к путешествиям по дорогам, где не проложены рельсы, к безлюдным просторам и нехоженым тропам.

Глава 5. Командировка в даль…

С того времени как он стал работать в этом небольшом журнале фотокорреспондентом, его уже никто больше не звал Филей — для этого он стал слишком взрослым. А уж Филиппом Филипповичем его и вовсе никто ни разу не назвал — для этого он был уж больно молод!

Теперь чаще всего его звали по фамилии: Архипов.

Ему, как и прежде, до смерти хотелось поснимать что-нибудь совсем необыкновенное, но задания ему в журнале давали самые обыкновенные: портреты людей в пиджаках или спецовках. Они спокойно стояли, когда их снимали, улыбались, когда их просили улыбнуться, и терпеливо дожидались, когда от них отстанет фотограф, чтоб сесть обратно за баранку троллейбуса, или продолжать доить корову, красить стену, или пустить в ход ткацкий станок.

Единственное приключение у него было, когда опрокинулась парусная лодка, с которой он снимал соревнования. Опасности, собственно, никакой не было, но Филя, к общему удивлению, начал хотя и очень медленно, но всё-таки тонуть — не потому, что не умел плавать, а потому, что старался как можно лучше успеть снять перевёрнутую лодку, а руки у него были заняты.

Однако настал день, когда ему наконец немножко повезло: он получил дальнюю командировку на большую сибирскую стройку. Ему поручили поснимать те же места, какие были уже три года назад сфотографированы другим корреспондентом и напечатаны в журнале.

Филипп взял эти фотографии с собой и по пути в самолёте, в поезде и на пароходе не уставал их рассматривать. Теснилась там дремучая тайга над самым берегом реки, стояла палатка, и рядом висело на сучке ружьё. Обросшие бородами дядьки курили, сидя на поваленных великанах соснах. Лохматые собаки, высунув языки, смотрели в аппарат. Оленёнок пугливо принюхивался к покосившемуся набок бульдозеру.

На одной фотографии какой-то парень в лохматой шапке и рыбачьих сапогах, ухмыляясь фотографу, приколачивал над дверью избушки на курьих ножках кривую дощечку с надписью: «Парикмахерская». А кругом были навалены толстые стволы сосен, и узкая тропинка извилисто уходила и исчезала в тёмной таёжной чаще…

Приехав на место, Филипп решительно ничего узнать не мог из того, что так хорошо изучил по фотографиям.

Тайги, правда, было сколько душе угодно, она только отодвинулась от ровной бетонной дуги плотины, перегородившей реку. Лохматые диковатые собаки прогуливались по посёлку, но в домах горел свет и играло радио, а в новой парикмахерской, пуская душистые облака, прыскали пульверизаторами два мастера в довольно белых халатах.

Снимать здесь было интересно, но первобытной дикостью и вообще ничем таким необитаемым тут просто и не пахло.

Короткое лето уже кончилось, по ночам стало всё крепче примораживать, и сухой снежок, пересыпаясь белыми змейками, бежал под ногами по улице.

Почти целый месяц Филипп всё снимал и снимал, пока не снял всё, что ему было нужно. Теперь, перебирая аккуратно надписанные коробочки с отснятой плёнкой, он с удовольствием думал о том, сколько там поместилось у него громадных турбин, людей, пароходов, оленей, и ребятишек, и багровых закатов над лесистыми верхушками сопок, и ещё всякого такого, что он увезёт с собой в маленьком чемоданчике.

И в один прекрасный день, распрощавшись со всем этим, он сел на пароходик, уходивший вверх по реке, и отправился в обратный путь.

Пароходик, бодро бурча, бежал вдоль реки. Дремучие леса, в которых он, в общем-то, так и не побывал, проплывали мимо, уходили назад, оставались далеко за кормой, а впереди ожидали Филиппа опять троллейбусы и метро, магазины, переполненные людьми улицы, толпы автомобилей у светофоров…

Маленькие заливчики, скалистые обрывы, пологие берега и синие дали с лесистыми холмами — всё уходило, и Филиппу только оставалось на прощание снять издали ещё какое-нибудь особенно великолепное дерево или выветренный камень, похожий на гриб.

Изредка попадались маленькие пристани. Пароходик издали заранее протяжно гудел, извещая о своём приближении. Если на пристани ждали пассажиры, он причаливал. А если нет, пароходик спокойно шёл мимо, и тогда ему вслед лаяла собачонка, гоняя во весь дух взад и вперёд вдоль берега, да долго ещё смотрел из-под ладони вслед, неторопливо покуривая, бакенщик или сторож.

Шеренга ребятишек в пёстрых красных, синих и клетчатых рубашонках на толстом бревне отчаянно-весело махала обеими руками пароходу, а у них за спиной, развешанные для сушки на верёвке, так же отчаянно болтали рукавами, взлетая на ветру, красные, синие, клетчатые рубашонки, точно одна развесёлая буйная компанийка!

Филя всё снял на цветную плёнку: и бакенщика, и собачонку, и маленькую баржу пристани — и всё это тоже спрятал вместе с катушкой плёнки в коробочку, себе на память.

На второй день к вечеру пароходик без всякого сигнала с берега причалил к маленькой пристани-барже.

Старик сторож, или начальник пристани — как ни называй, он тут был один, сам себе хозяин, — принял чалку и спросил у выскочившего на пристань матроса, есть ли в буфете на пароходе мармелад.

— Не спрашивал, — сказал матрос. — Наверно, нету.

— Так и знал! — с удовольствием сказал старик. — Бегают-бегают вверх-вниз, а спросишь мармалату у них — нету! Буфеты-ы!

— Де-ед! — окликнул капитан, перегибаясь сверху через перильца. — А где же бригада?

— У меня нету, — сказал дед мстительно, всё ещё сердитый за мармелад. — Ты погуди ещё!

— «Погуди»! Как будто я не гудел!

Капитан обернулся, протянув руку в окошечко рубки, дал двойной прерывистый гудок.

— Оглохли там, — сердито вздохнул капитан. — Ты, дед, дорогу к лабазу знаешь? Покажешь? Кто-нибудь сбегает их там поторопить!

— А чё её показывать, она сама показывает. Вон просека, иди, прямо в лабаз и упрёшься. Тропинку, видишь, намяли, ещё как груза с берега туда таскали.

— Тебе прямо, а нам очень даже косо! — вмешался матрос. — Пойдём, покажешь!

— Говорят же тебе — прямо… А я ведь, пожалуй, с вами поеду — надо мне пожиток свой собрать. Принадлежности.

— Чего это тебя вдруг подхватило? «Малявин» за нами идёт, пристаня забирать будет.

— Без тебя знаю… А чего мне «Малявина» дожидаться?.. Вот соберусь — и с вами!

— Так пойти сходить? — спросил матрос у капитана.

— Сходи, сходи! Долго мы стоять дожидаться будем? Сходи, Кукин!

— А я можно с вами? — спросил Филипп и быстро пошёл рядом с матросом. — Что это за лабаз?

— Чёрт его знает, — на ходу отвечал матрос. — Нам нужно отсюда забрать строительную бригаду. Они тут лабаз строили и ещё чего-то. База какая-то, что ли. Изыскателей или геологов. А то топографов. Всякие тут бывают. А нам их с собой надо забирать… Гудят им, лешим, так ведь не слышат!

Навстречу им из лесу бежал парень в расстёгнутой меховой куртке, весёлый и красный. Ещё издали кричал:

— Слышим, слышим… Сей минут все уже двигаются!

— Давайте-ка пошевеливайтесь! Оставим вас тут зимовать, узнаете…

— Мы и то слушаем, заунывный голос подаёте — аж испугались!

— Зевайте больше, вот уйдём, будете тут куковать до весны!

Парень засмеялся: он, видно, радовался, что кончили работу и теперь им пора уезжать. Слышно было, как гремели железом где-то рядом за деревьями. Потом увидели уже одетых с мешками и баульчиками двоих парней-плотников, дожидавшихся, пока третий, толстый, немолодой, закладывает железной полосой дверь рубленого из светлых свежих брёвен склада.

— Вот! — радостно сказал парень. — Зимовать нас грозятся тут оставить.

— А что? — щёлкая ключом в большом замке склада сказал толстый. — В городе мне теперь всю зиму тишина, тайга, медведи будут сниться. А тут сидючи, всякое кино снилось, шумное многолюдство. Вся и разница.

Филипп снял около лабаза рабочих с баульчиками, записал фамилию бригадира и пообещал, что напечатает их в журнале. Потом все пошли обратно к реке.

Дед-сторож выкатил на берег какую-то кадушку, побежал обратно в избу, притащил свёрток с одеялом и опять заметался в дверь и обратно, точно пожитки с пожара выносил.

Вдруг злобно плюнул, сел на кадушку и шапкой стал вытирать пот с разгорячённого лба:

— Нет, не поехал я с вами! «Малявина» буду ждать.

— Чего ж ты от нас отказываешься? — потешаясь, кричал с борта матрос. — Давай погрузим!

— И ну вас вовсе, — отмахнулся дед. — Тут кадушка с грибами не заложена. Пинжак весь перемнёшь… Петух, чёрт, куда-то смылся! И что я его держу, казнить надо таких петухов!

— Не поедете? — спросил вдруг Филипп, и сердце у него ёкнуло.

— Сказано, не поеду.

— «Малявин» завтра или послезавтра придёт вас забирать… А вы не против, если останусь у вас переночевать?

Дед посмотрел на его ладную курточку и аппарат и спросил:

— У тебя в багаже мармалату нету?

— Нет, — с сожалением сказал Филя. — Конфеты есть.

— Не надо мне конфет. Мне мармалат… А ночевать? Мне не жалко.

Филипп побежал на пароход за рюкзаком.

— Я останусь здесь! — радостно объяснил он студенту-геологу, с которым познакомился на пароходе. — А вы ведь дальше на самолёте до Новосибирска?..

Студент подтвердил, что летит самолётом, и охотно согласился оттуда отправить почтой бандероль с коробочками плёнки прямо в редакцию журнала в Москву.

Филипп печатными буквами надписал адрес, распрощался со студентом и пошёл в избу к деду-сторожу.

— Где мне можно будет тут устроиться на ночь?

— Плохо тебе на сене? — ворчливо и рассеянно бурчал дед. — Я сена вишь ты сколько накосил, насушил. А скажи ты, на кой мне сено? Что я его, на пароход навалю? Тьфу!

Теперь Филиппу пришло в голову, что хорошо бы написать ещё объяснительное письмо в редакцию, где и почему он задержался. Он присел на ящик и торопливо стал писать, не обращая внимания на крики и суету перед отходом парохода.

— Эх, дед, а ведь каяться будешь, что с нами отказался! — смеясь, говорили матросы.

— Сказал: не поеду, значит, не поехал! — огрызался дед, которому ехать, видно, очень хотелось. И нежным голосом людоеда запел: — А, цып-цып-цып!.. Цып-цып, чёрт такой, цып!..

Здоровенный, переливающийся радужными красками петух высунулся из-за угла избы, презрительно послушал, что поёт дед, и, отвернувшись, стал разбрыкивать когтистыми лапами землю.

— Словить, что ли? — предложил матрос Кукин.

— Словишь! — презрительно и даже с гордостью за своего петуха сказал дед. — Его, окаянного, ни одна лиса словить не могла, одикарел тут в лесу, летает выше крыши, а уж клевается, как змей какой!

Капитан сошёл на берег, так ему не терпелось поскорей пристыдить строителей за то, что они задержали пароход.

— Это не у себя дома! Когда надумал, тогда и явился, понимаешь! У меня расписание! График! А вы что? Задерживаете!

Полный человек, который уходил последним и всё за собой запирал — это, оказывается, был завхоз, — отвечал капитану, что никакой задержки почти не было, что бригада вот именно не у себя дома, а план должна выполнять.

Оба разгорячились, и капитан кричал:

— Что же, кораблю тут так и стоять на приколе, пока вы там топорами стучать не бросите?

А завхоз кричал чуть потише:

— А что же нам, недоделки оставлять? Чтоб, значит, медведи в лабаз вломились, продукцию растащили?

И пароходик всё стоял, пока они спорили, доказывая друг другу, кто, сколько, из-за кого и почему потерял времени.

— А вот словлю! — сказал, искоса приглядываясь к петуху, матрос Кукин. — Желаешь, словлю? — и потихоньку начал стягивать с себя бушлат.

— Ни в жисть! — отвечал дед, но, растопырив руки, стал потихоньку тоже подвигаться поближе.

Кукин не спеша обошёл вокруг петуха и вдруг неожиданным прыжком бросился плашмя на землю и накрыл его бушлатом.

— Ну как? — сказал, лёжа на земле. — Не словил? Вот как у нас с ихним братом!

Петух приглушённо лопотал и бился под бушлатом, а дед с обрывком бечёвки бежал к матросу, крича:

— За ноги его хватай, за ноги! Лапы ему стреножить!

Кукин сунул руку под бушлат и стал, злорадно улыбаясь, нащупывать петуха, но вдруг отдёрнул руку и заорал:

— Ах, ты вот как! — и изо всей силы хлопнул ладонью по самой середине бушлата, так что, наверное, петуху пришлось бы очень плохо, если бы он там оставался.

Но он там не остался. Он взвился, как пёстрая ракета, помчался по земле с возмущёнными воплями; хлопая крыльями и подскакивая, обежал вокруг избы, преследуемый Кукиным и стариком, ворвался в избу и выскочил обратно через окно, по пути хлопнув Филиппа крылом по голове.

Потом петух взвился на крышу, свесил голову и стал любоваться, как преследователи топчутся внизу и не могут его достать.

— Да на что тебе такое зверило? — ожесточённо сказал Кукин. — Брось его тут, пускай его медведи ловят! До крови руку долбанул, окаянный.

— Не оставлю! — грозясь петуху поленом, говорил дед. — Так я его, змея, не оставлю. С собой заберу. Или, в крайнем случае, я ему тут шею сверну!

Он прицелился и довольно удачно швырнул поленом. Петух подскочил, промчался по крыше, взлетел и побежал опять по земле. Пассажиры, топтавшиеся на берегу, со смехом стали шикать, кто-то бросил в него шапку, и тут петух вдруг круто свернул, стуча лапами, пробежал по сходням на пароход, взлетел на крышу капитанской рубки и стал там спокойно прохаживаться.

— Петух поехал! — помирая от хохота кричал с борта матрос. — Дед теперь сиротой остался!

Дед как зачарованный смотрел на петуха, который, точно по курятнику, прохаживался по крыше рубки да ещё и бормотал что-то по-домашнему.

— Вот так и всегда! — вдруг с такой горечью проговорил дед, что Кукин с удивлением спросил:

— Это что оно — всегда-то?

— Всё, всегда… Неправду говорю?.. Обещаются: «Погрузим»!.. — а сами потеху делают.

— Давай погрузим! — неуверенно предложил Кукин.

Дед вдруг всполошился:

— Когда ж теперь грузить-то? У меня бочонки! Ягода мочёная, грибы! Принадлежности! Не поспеем ничего!

У деда был расстроенный вид, он совсем было успокоился и остался, а теперь ему опять загорелось. Он опять заметался в избу и обратно без толку.

— Гришка! Давай к погрузке! Поможем!

Матрос Гришка прибежал на помощь; вдвоём с Кукиным они подхватили бочонок и понесли на сходни, бегом вернулись обратно.

Кто-то из пассажиров стал помогать таскать; все что-нибудь несли, поднимали, складывали на нижней палубе; один только дед, красный как свёкла от волнения, бегал за всеми, кричал, чтоб не бросали, не уронили, не рассыпали и не помяли! Сходни уже убирали, студент ещё успел крикнуть Филе:

— Авиабандероль, заказная, ценная! Помню! Порядок! — И один помахал с отваливающего пароходика.

Скоро постукивание и бурчание машины стало едва слышным за поворотом реки, потом затихло совсем.

Глава 6. Наконец хоть что-то необитаемое!

Оставшись один, Филипп прикрыл глаза и с наслаждением, полной грудью вдохнул свежий необитаемый воздух. С самого детства ему не приходилось дышать этим бодрым, чудесным, загадочным воздухом.

И вот наконец пришлось!

Он вернулся в избушку. Тут, правда, дух оказался очень даже обитаемый, застоялый!

Видно, ни петух, ни дед не любители были проветривать своё жильё.

В наступающих сумерках над рекой косо плыли неторопливые снежинки и садились на деревья, на прибрежные камни и травинки.

Филипп растопил печурку, открыл дверь, чтоб немножко проветрить перед сном избу, и присел на чурбан у порога, чтоб как можно полнее насладиться своей первой в жизни необитаемой ночью.

Кругом стояла тишина, только тихонько плескалась о берег река и дрова потрескивали в печке. Потом откуда-то издалека стало слышно слабое, равномерное пыхтение, и долгое время спустя показался на середине реки буксир с цветными сигнальными огнями, тянувший за собой баржу с домиком. Из трубы домика шёл дым, и единственное окошечко уютно светилось и плыло в темноте над холодной водой реки.

Филипп помахал рукой буксиру и в особенности домику и чуть не засмеялся вслух от радости: так это было похоже на те корабли, которые проходили мимо необитаемого острова его детства!

Ночь он проспал крепко и, проснувшись, не сразу вспомнил, где он, а вспомнив, сразу бодро вскочил, прислушиваясь к тому, что шуршало и шевелилось у берега.

Он выскочил из избы, поёживаясь от утренней морозной свежести, и увидел, что река совсем изменилась — шёл лёд и у берега намёрзли белые ледяные края. Льдинки, припорошённые снегом, плыли вперемежку с чёрной водой, которая казалась холоднее льда.

И безостановочно падал всё гуще снег — начиналась зима.

Начиналось утро, может быть единственное, какое ему удастся тут прожить наедине с природой до прихода «Малявина» или другого судна.

В печурку был вмазан чугунок, вероятно, в нём дед-сторож кипятил чай, но пахнул он рыбой. Это бы ещё ничего, но вдобавок чёрен он был, будто в нём варили угли, приправленные сажей.

Филипп решил чугунком не пользоваться. Пошёл, набрал воды в свой туристский котелок, отломил кусочек плиточного чая и достал два непромокаемых мешочка с галетами, сгущёнкой, сухой колбасой и сахаром — это был «неприкосновенный запас», который он таскал за собой уже полтора месяца. Всё никак не было случая к нему прикоснуться. На всём его командировочном пути ежедневно ему попадались какие-нибудь столовые или хотя бы плохонькие буфеты. Не станешь же вскрывать мешочки с аварийными запасами за столиком, где рядом с тобой соседи хлебают борщ!

Позавтракав, Филипп взял один из двух своих фотоаппаратов, подоткнул колом, который специально для этого был припасён у сторожа, дверь старикова жилища и пошёл побродить по окрестностям.

Знакомой тропкой он дошёл до лабаза, заглянул в просторную избу, стоявшую напротив склада, и, хорошо заметив дорогу, весь день пробродил недалеко от берега, перелезая через завалы поваленных бурей стволов, забираясь на лесистые бугры, всё время прислушиваясь, не слышно ли пароходного гудка, всё время возвращаясь к берегу взглянуть, не видать ли «Малявина».

Вернувшись к избе, он случайно оглянулся и увидел за собой на заснеженной земле сырой низинки тёмные отпечатки собственных следов. Может быть, это были первые следы человека в этой низинке? Может быть. Хотя, конечно, едва ли!

И всё-таки ему повезло: «Малявин» не пришёл, и ещё одну ночь он мог провести в первобытной обстановке!

Утро пришло крепкое, морозное, ясное, с румяной зарёй. Снег перестал идти, но всё кругом было белое — земля, деревья и река, запруженная шуршащими у берега льдинками, смешанными со снегом.

Просека к лабазу стала знакомой, точно улица, на которой живёшь давным-давно, и Филипп теперь свободно сворачивал в лес то в одну, то в другую сторону и безошибочно возвращался к реке или на просеку.

Какая-то крупная птица пролетела низко над его головой и опустилась невдалеке за деревьями, и он с любопытством стал пробираться за ней, держа фотоаппарат наготове, крадучись, как охотник, боясь спугнуть дичь. Он добрался до поляны, выглянул из чащи кустов и вдруг невдалеке на дереве увидел птицу!

Никогда он не видел такой! И в то же время она чем-то была ему знакома, да так хорошо, будто он знал её давным-давно, чуть ли не с самого детства.

Птица была тяжёлая, крупная, с длинной гибкой шеей. Странно было видеть, как она слегка покачивается на гнущихся под ней тоненьких веточках.

Он так засмотрелся, что даже снимать позабыл, всё старался вспомнить, откуда ему знакома эта птица…

Птице, наверное, надоело неудобно моститься на тоненьких веточках, она взмахнула крыльями, низко пролетела через поляну, взмыла вверх и села на дерево, и тут Филипп увидел ещё трёх таких же птиц рядом с ней. Две из них сидели спокойно, отдыхали, наверное, а одна, трепеща крыльями, чтобы удержаться на конце гнущейся под ней веточки, качалась и, всё время изловчаясь, склёвывала ягоды рябины.

И вот, увидев их всех рядом на одном дереве, Филипп вдруг вспомнил, где он их видел. Сто раз видел! И в детстве, и потом! На старых полотенцах! Вышивках! На росписях кувшинов, на старинных картинках в книгах! Ему запомнились эти птицы особенно потому, что он был уверен, что они выдуманы старинными художниками и на самом деле таких на свете нет.

И вот теперь эти выдуманные птицы, которые прежде на вышивках казались ему слишком крупными для того кудрявого деревца, на котором их изображали, — теперь сидели на другой стороне поляны, прямо у него перед глазами, и действительно выглядели слишком крупными и тяжелыми для деревца, на котором они сидели и клевали рябину!

Теперь он разглядел, что это были тетерева, только они были вовсе не похожи на тех, что продаются в магазинах «Мясо, дичь». А старые мастера, наверное, часто так вот запросто видели, как они сидели на вершинках деревьев, по нескольку штук на одном, и, вытягивая шеи, клевали ягоду. Значит, они просто видели дальше, чем мы, и зорче, и вот потому-то нам и казалось, что они непохоже рисуют. Потому что мы сами плоховато умеем смотреть.

У Филиппа в горле пересохло от страха, что птицы улетят и он не сумеет к ним незаметно подобраться поближе, чтоб увезти с собой в коробочке с плёнкой этот живой старинный рисунок кувшинов и вышивок.

Он осторожно стал пробираться вокруг поляны, за кустами, в обход.

— Миленькие, только не улетайте, посидите, поклюйте ещё рябинки… она же вкусная… — шептал он на ходу, как заклинание, и пробирался то ползком, то согнувшись, осторожно ступая по мягкой, засыпанной неглубоким снегом земле.

Время от времени он осторожно выглядывал — тетерева были всё ещё на месте и по очереди слетали и клевали ягоды, пока другие отдыхали.

Обход оказался очень длинным. Филипп шёл, ничего вокруг себя не видя в лесу, а за ним из чащи приглядывали многие маленькие чёрные глазки и многие насторожённые ушки прислушивались к тому, как он неловко пробирается сквозь чащу. Две белки, только что гонявшиеся друг за другом винтом вокруг толстого ствола, замерли и долго, с любопытством рассматривали человека. Что-то залопотали, второпях объясняя друг другу, зафыркали и скрылись.

Весь мокрый от пота и от снега, набившегося в рукава и за шиворот, так что сухим у него оставался только аппарат, Филипп подполз к прогалинке и увидел, что птицы были ещё довольно далеко, но для дальнозоркого телеобъектива уже досягаемы.

Со всеми предосторожностями он прицелился и снял два раза, подождал и снял ещё, когда тетерев перелетел на другую ветку и особенно удачно повернулся боком к аппарату.

Но всё это было далеко-далеко!.. Эх, если бы подобраться хоть немножко поближе. И Филипп опять стал пробираться в обход, не спуская глаз с птиц, которые как бы нарочно садились то почти в ряд, то в шахматном порядке, точно готовились, чтоб их получше сфотографировали… Или, может быть, они показывали, каким узором их лучше вышить на полотенце?..

Это осталось невыясненным, потому что они вдруг одна за другой взлетели, описали полукруг и сели где-то за деревьями, скрывшись из глаз.

Минуту он постоял, потирая поясницу, расстроенный, запыхавшийся, но всё-таки на всякий случай пошёл туда, куда улетели тетерева, увидел их на новой полянке и опять стал подбираться к ним, обходя по опушке открытое место.

Теперь они, кажется, окончательно решили сфотографироваться как следует. Он подошёл гораздо ближе, чем в первый раз, а они преспокойно сидели и занимались своими делами, закусывали, устраивались поудобнее, сговаривались, наверное, потихоньку, что дальше делать, куда лететь.

Самая крупная птица красовалась прямо посередине своей компании, прекрасно освещённая. Замирая от страха, Филипп медленно поднял к глазам аппарат, щёлкнул, всё было в порядке… Он сделал ещё два-три шага вбок, тогда вся группка получалась ещё лучше… Нет, мало, нужно ещё немного правее зайти!

Не отрывая глаз от зеркального изображения птиц в аппарате, он стал заходить всё правее, правее, на ходу ещё раз щёлкнул, ещё шагнул, слегка высунув язык от восторга, что так всё здорово получается, и вдруг почувствовал, что земли у него под ногами нет, а он летит куда-то. Он ещё успел поднять аппарат, чтоб тот не разбился, и тут же его снизу что-то здорово ударило и он вскрикнул от боли в ноге.

Он осмотрел аппарат — тот был цел. Вытер руки о подкладку куртки, осторожно сложил аппарат и только после этого осмотрелся и увидел, что лежит на дне узенького неглубокого овражка, дно которого покрыто камнями, присыпанными снежком.

После такого падения можно было бы хорошенько отряхнуться и идти дальше, если бы не эта боль в левой ноге повыше щиколотки и в икре, как будто кто-то подкрался и ударил его сзади железной палкой. Ему показалось, что там у него что-то оборвалось или сломалось. Внимательно ощупав ногу, он решил, что там как будто всё более или менее цело, и попробовал встать, но только вскрикнул и сел обратно на землю.

Что же это такое? Как быть? Он стал раздумывать, сидя среди камней на дне овражка. Герои приключений в девственных джунглях в таких случаях обычно быстро находят выход. Они туго перебинтовывают ногу случайно оказавшимся в кармане бинтом и, прихрамывая, добираются до дому… Но у Филиппа в кармане случайно не оказалось бинта. Правда, был ещё проверенный способ: разорвать на ровные полосы рубашку, туго перебинтовать ею… и так далее. Но Филипп сидел в снегу, в воздухе было морозно и снимать рубашку ему почему-то не хотелось…

Конечно, был ещё очень простой способ: подобрать или срезать с дерева крепкую ветку с удобной развилкой на одном конце и, опираясь на неё, как на костыль, бодро припрыгивая, продолжить путешествие.

Это самый лучший совет, но только для тех, у кого под рукой есть подходящая ветка и небольшой топорик.

Филипп кое-как поднялся, опираясь на одну левую ногу, и, стиснув зубы и похныкивая, кое-как переступая, проковылял вдоль овражка туда, где края становились пониже, и выбрался на ровную землю.

Хватаясь за ветки, от дерева к дереву он двинулся в обратный путь к просеке. Нога болела всё сильнее, ему стало казаться, что он идёт уже много часов, и он решил идти лучше напрямик через чащу к лесу.

И не было ничего удивительного в том, что с ним случилось то, что случается со всеми неопытными (а иногда и с очень опытными) людьми, которые пытаются сократить себе путь, пробираясь по незнакомому лесу напрямик.

Он шёл и шёл, глаза ему заливало по́том; казалось, он прошёл уже в пять раз большее расстояние, а реки всё не было. Нога стала совсем недотрогой и уже едва помещалась в ботинке, распухала всё больше. Филиппу казалось, что она уже становится толще его самого!

Нога дёргала, горела и требовала, чтобы он перестал её мучить ходьбой, сел и не двигался. Идти к берегу нужно было обязательно. Филипп это знал, а нога и слышать об этом не желала.

«Не могу! Умираю! Не желаю!» — вопила нога и дёргала такой болью, что отдавалось во всём теле.

— Иди! Терпи! — старался переспорить ногу Филипп. — Иди, проклятая! Надо!

Наконец, выбившись из сил, они договорились о маленьком перемирии. Он присел на поваленное дерево и удобно уложил ногу. Она стала гореть и дёргать чуть потише. В ушах у него звенело, он тяжело дышал и не сразу понял, что возникло где-то вдалеке, потянулось в воздухе и отдалось эхом. Потом эхо повторилось, он затаил дыхание и понял, что это пароходный гудок. Наверное, это «Малявин» даёт сигнал, что подходит к пристани.

И тут Филипп в первый раз похолодел от испуга: он опоздает выйти к берегу! Но самое обидное, непростительное было то, что по звуку он определил, что всё время с такими мучениями ковылял в сторону от реки, понемногу удаляясь от берега, — все его усилия были напрасны.

Даже нога, кажется, перепугалась или он сам перестал на неё обращать внимание: быстро встал и заковылял к берегу… Он даже попробовал побежать, упал и пополз на четвереньках под низкими ветками ёлок, потом снова встал и, стиснув зубы, заковылял со всей поспешностью, но так медленно!..

Довольно долгое время спустя снова раздался гудок, казалось, уже где-то совсем недалеко. Он переждал, пока гудок кончится, и изо всех сил закричал что-то вроде: «Ого-го-го! Подождите-е!..» И опять, спотыкаясь, вприпрыжку, хватаясь за стволы и ветки, бросился дальше. Минутами ему представлялось, что мчится сквозь лес так, что только ветки трещат, а иногда, что он вовсе не двигается с места. Казалось, что гудок только что замолк, а потом возникла мысль, что гудок был вроде вчера.

Наконец он заметил, что деревья стали как будто редеть, и скоро увидел реку. Он сел и сполз под откос к самому берегу, едва замечая, что солнце уже село и над рекой стоят светлые фиолетовые сумерки. Знакомые мостки причала были на своём месте: начинались на берегу и обрывались над рекой. Баржи-пристани у мостков не было. Только далеко у заворота реки, еле различимые в сумерках, расплывались очертания парохода, тащившего за собой на буксире баржу, и мерцал огонёк на корме.

Конечно, оттуда никто не мог увидеть где-то далеко позади маленького человечка на пустынном берегу. Сам человечек это прекрасно понял. Он опустился прямо на землю и чуть не заплакал от досады, от страха и обиды, что всё так глупо получилось. Самое обидное было то, что совершенно некого было винить, кроме тетерева, на которого он смотрел. А если разобраться, то и тетерев не очень-то виноват что сидел на ветке… А когда человеку некого винить, ему всё делается ещё вдвое обиднее. Теперь, когда он перестал спорить и ругаться со своей больной ногой, ему стало её очень жалко и от этого ему стало ещё горше.

Сидеть на снегу было холодно, он кое-как поднялся и, очень бережно ступая, дохромал со своей бедной, обиженной ногой до дедовой сторожки.

Дверь так и стояла, подпёртая колом. Если бы не этот дурацкий кол, может быть, кто-нибудь с «Малявина» на всякий случай заглянул бы в избушку? Но дверь, снаружи подпёртая колом, ясно говорила: тут никого нет!

Все вещи, рюкзак остались нетронутыми, лежали, как он их оставил, отправляясь на глухариную охоту. Если бы кто-нибудь заглянул сюда, сразу бы понял, что на берегу остался человек, и, наверное, подождали бы, погудели несколько лишних раз!..

Он растопил печурку, открыл заслонку и, еле стащив со стонами и воплями ботинок, долго рассматривал ногу. Начиная от щиколотки она очень распухла. Кожа стала глянцевитой, как фотобумага, и притронуться к ней было больно. Вид у неё был жалобный. Он попробовал было её понемножку растирать, но она не далась, такой скандал подняла, что он отступился, оставил её в покое.

— Ну что ж, ничего страшного не случилось! — громко я даже слегка насмешливо сказал себе Филипп. — В конце концов тут не необитаемый остров. Будут ещё какие-нибудь пароходы… Меня уже скоро начнут разыскивать в городе!.. В редакции уже получили плёнку и моё письмо, в котором я извещаю, где именно слез с парохода… Пошлют кого-нибудь за мной. Может быть, даже вертолёт! Он сядет тут около сторожки, и всё моё приключение разом окончится!..

Он деловито разделил оставшиеся галеты, колбасу и сахар на пять порций, чтоб хватило подольше, затопил печку и лёг на нары, прислушиваясь к тому, что делается на реке. Не прозевать бы, когда пойдёт следующий катер или буксир с баржами!

Всю ночь он не мог заснуть от беспокойства ожидания; то и дело подпрыгивая на одной ноге, добирался до двери, приотворял её и вглядывался в темноту; прислушивался, не постукивает ли вдали двигатель приближающегося парохода.

Едва рассвело, он выбрался на причальные мостки и долго сидел там над водой, прислушиваясь к шуршанию льдинок. Под рукой у него лежал длинный шест с привязанным к концу носовым платком, очень похожий на ту рогатую ветку, которой он в детстве сигнализировал жестоким капитанам с необитаемого дачного пляжа.

Только совсем промёрзнув, он вернулся в избу, подкинул в печку дров, заготовленных сторожем, съел галету и выпил целый котелок жидкого чая, чтоб не чувствовать голода. Приятно согрелся и, ткнувшись носом в сено, вдруг уснул тяжёлым, как говорили в старину, «медным», сном.

Ему снился студент-попутчик. Он весело махал руками с борта пароходика. Оказывается, он возвратился потому, что потерял адрес, куда надо отсылать плёнку. «Очень удачно, что вы вернулись! Я аду с вами!» — радостно отвечал Филипп и смеялся во сне, что всё так просто и хорошо кончилось. Шум двигателя парохода в его ушах звучал как лучшая музыка, и он крепко спал, улыбаясь во сне от радости в то время, как самый настоящий, а не снящийся мощный буксир с плавучим краном медленно приближался… проходил мимо пристани… и медленно ушёл за поворот.

Вахтенный, прислушиваясь к шуршанию сала, расступавшегося в обе стороны от носа буксира, задумчиво оглядел берег и сказал товарищу:

— Гляди, дебаркадеры по всей реке уже поснимали. И дед Ульян покинул свою резиденцию, предаётся заслуженному отдыху в городских условиях… Пустыня, на берег поглядеть!..

Глава 7. Чего эта окаянная левая нога хочет?

День за днём проходил в ожидании, и в тот день, когда последняя галета совершенно незаметно растаяла, исчезла, растворилась во рту у Филиппа, он, выйдя на берег, увидел, что река стала. Воды больше не было видно — повсюду только лёд.

Река перестала быть рекой, по которой могут плавать лодки, могут ходить пароходы, — стала огромным ледяным неподвижным полем.

Сидеть на берегу льда было бессмысленно, так, во всяком случае, показалось Филиппу. Оставаться в сторожке, не двигаясь с места, — это значило потихоньку ослабеть и погибнуть в конце концов от голода. Надо действовать, двигаться! Идти!.. Но куда? Собственно, в этих местах он знал только одно место — лабаз с его запасом каких-то продуктов.

— Значит, в лабаз! — сказал Филипп.

Тщательно собрал все вещи, уложил в рюкзак. Написал две записки и прицепил их на дверь изнутри и на стену: «Я, такой-то, повредил себе ногу, отстал от парохода и отправляюсь теперь к лабазу и там буду ждать помощи».

Нога за время сидения в сторожке не стала лучше. Едва он тронулся в путь, она начала гореть, дёргать, простреливать.

— Иди, иди, терпи, — сквозь зубы скрипел на неё Филипп, — а то мы тут погибнем!

«Не пойду! — вопила нога. — Я больная! Лучше погибнуть, чем так мучиться!»

— Иди, тебе говорят!

«Умирра-аю! — вопила нога, не давая на себя как следует наступить. — Садись! Ложись!.. Окуни меня в снег!.. Нет, в тёплую воду!»

Подвигаясь шаг за шагом — хотя его способ передвижения очень мало похож был на шаги, — Филипп углублялся по просеке в лес. Со стороны он был немножко похож на прыгуна с шестом после неудачного падения: ковылял, обеими руками опираясь о длинный сигнальный шест с носовым платком, — так всё-таки можно было заставить несчастную ногу повиноваться.

Дорогу он помнил хорошо, как всё, что когда-нибудь фотографировал. Вот знакомая берёза с двумя стволами, изогнутыми как лира… Вот полянка с сосновыми пнями. Теперь уже близко…

Вот наконец и сам лабаз с дверью, заложенной косой железной перекладиной на «медвежачьем» замке.

Жилая изба, едва он отворил дверь, пахнула сыростью, застоялым старым табачищем, нежилым горьким духом. В лесу смеркалось, а в избе с её двумя маленькими окошечками уже и свету видно не было.

Печка задымила, дрова долго не хотели загораться, и Филиппу одинаково неуютно казалось и в чужом лесу, и в этой брошенной чужой холодной избе.

И только когда вокруг стало совсем черно — со всех сторон избу обступила глухая ночь, а огонёк наконец бодро запрыгал по поленьям и дым потянуло в трубу, Филиппу показалось, что он не один, у него есть живой дружок — пляшущий горячий огонь в печке!

Он плотнее притворил дверь, задвинул деревянный засовик и стал любоваться на огонь. За стёклами крошечных окошечек неслышно падал снег, наверное, на сотни километров вокруг падал, мягко ложился на ветки сосен, и елей, и кедров, на лёд, заполнивший реку.

Подбрасывая дрова, он пошарил рукой по полке и нащупал там две коробки спичек: одну совсем полную, в другой он насчитал шестнадцать спичек. Тоже неплохо! Кроме того, полка была выстлана газетой. Он осторожно её снял и, присев перед огнём, стал разглядывать. Это была старая, истрёпанная газета четырёхмесячной давности. Но с какой радостью и с каким интересом он стал её медленно читать всю подряд, до самого того места, где она была оборвана на полуслове!

Ах, до чего родным, уютным веяло от заметок с заголовками: «Птицеферма набирает мощность», «Для вас, филателисты…», «Пельменная распахивает двери…», «Нужны ли такие вечера?», или: «Бодягин продолжает отмалчиваться», или даже: «Навести порядок…» — тоже приятно почитать! Живут люди, волнуются, спорят, наводят порядок, другие пробуют отмолчаться! Открываются пельменные, цыплята набирают мощности.

Филипп обогрелся, ему стало уютно и было бы совсем хорошо, если бы не так хотелось есть. И если бы не проклятая нога, которая всё время отвлекала его от чтения, не находила себе места, требовала, чтоб её перекладывали то так, то эдак, — капризная дрянь.

Перед тем как улечься спать, он долго пил вприкуску чай из котелка. Во рту делалось сладко от таявшего сахара, потом сладость смывал горячий чай, и тогда он отрезал от твёрдой копчёной колбасы тоненький ломтик, клал в рот, и там становилось солоновато-копчёно-жирновато, и это было ещё вкусней!

Ни галет, ни хлеба у него не было, но это ему не мешало; наоборот, он нежился у огня и мечтал, как, вернувшись в город, он будет пить чай с большими кусками сахара и толстыми ломтями копчёной колбасы. Много. Долго. Пока не опротивеет.

Утром он осмотрел ногу. Она была похожа на розовое, гладкое, отлично отполированное поленце. Вела себя как настоящий тунеядец: чуть побаливала, похныкивала, пока её оставляли в покое, но стоило попытаться заставить работать, попробовать наступить на неё — устраивала такой скандал, что хоть на пол ложись, не двигайся и молчи, только бы утихла!

Кое-как он всё-таки приспособился: опираясь на шест обеими руками, перебирался с места на место и внимательно обследовал пустую избу.

Спички… Туесок с крупной отсырелой солью… Ага, топор оставили строители. Молодцы!.. Ключа нигде не было.

Он вышел во двор, добрался до склада-лабаза, задумчиво подёргал железную перекладину, запертую большим амбарным замком. Медведю действительно такую дверь не открыть. Но человеку — тоже.

А вдруг ротозей-завхоз позабыл оставить ключ? Поговорил, что ключи оставляет на месте, а сам позабыл? Все торопились на пароход, а завхоз ещё всё петушился, чубик на лбу выпускал из-под шапки и просил его снять обязательно с ружьём за плечами.

Глупости! Надо искать и найти ключ, вот и всё!

Вернувшись в избу, Филипп бегло осмотрел ещё раз полки, стены и выгреб палкой сор и стружки из-под нар, перебрал все брошенные коробочки и пачки от папирос, заглянул во все щели — нашёл окурки, сломанный напильник, круглое зеркальце, дохлого жука в спичечной коробке и кусок мела. Ключа не было.

Тогда он расчертил мелом весь пол избы на десять квадратов и стал обшаривать и осматривать каждый квадрат по очереди вместе со всем, что к нему относилось: столом, скамейкой, куском стены. Это самый верный способ, почти научный, так ничего уж не пропустишь. Но ключа не было!

Наконец стемнело так, что продолжать поиски было невозможно. День незаметно прошёл, только есть хотелось всё сильнее и печка погасла, пришлось её растапливать снова. И снова он опивался чаем с маленькими кусочками сахара и копчёной колбасы. Газету уже знал почти наизусть, так что она не доставляла прежнего удовольствия.

За стенами что-то шуршало, и лес кругом стоял стеной — тёмный, загадочный и враждебный. Наверное, все, кто там обитает, боятся и ненавидят человека. И может быть, подстерегают. Медведи, рыси, волки… А что можно сделать, если вломится медведь?.. Сфотографировать его на память в последнюю минуту, прежде чем он тебя слопает?..

Лес тихонько гудел, похрустывал веточками, там определённо что-то затевалось недоброе! Ах, если бы найти ключ!.. В лабазе, наверное, мука. И изюм. Консервы какие-нибудь! Пшено!.. Если бы здорово наесться, никакой лес не был бы страшен!

Уже совсем засыпая, он всё ломал себе голову: как добраться до продуктов и найти ключ. Продолжая думать, он уснул и продолжал думать во сне.

Почему-то ему сразу же приснились уже готовые, испечённые пышки с изюмом — целая горка на блюде. Он надкусил одну — в ней что-то было запечено. Он разломил её пополам… Так он и знал! Ключ! Ведь вот как всё оказалось просто: надо достать муки из лабаза, испечь пышек, потом одну разломить, и там, оказывается, и спрятан ключ!..

Боясь позабыть этот замечательный способ, он проснулся, повторяя про себя: «Сделать так: взять муки, испечь…»

Тьфу ты! Приснится же такая глупость!..

И до чего ведь обидно! Ведь только что ключ был у него в руках… И вот, точно украли у тебя!.. Лучше бы и не снился!

Еле дождавшись утра, Филипп с топором в руке, решительно стиснув зубы, отправился на штурм лабаза.

Ломать замок почему-то было очень стыдно, точно он собирался ограбить ларёк с печеньем и джемом на площади в городе.

Кругом было безлюдно. Наверное, на сто или двести километров вокруг человеческой души не было. Но стоило ему только подковырнуть топором запор, ему сразу начинало казаться, что какие-то люди стоят у него за спиной и с негодованием наблюдают, как он пытается ограбить чужой склад.

Он вернулся в избу и написал извинительное письмо и расписку, в которой обещался уплатить за всё, что возьмёт.

И только после этого, стараясь не оглядываться на людей, которые могли вот-вот появиться у него за спиной и пристыдить его, принялся бороться с замком. Подцепил железную полосу топором, подёргал её, проверяя, крепко ли она сидит. Сидела крепко! Толстенный, кованый, зазубренный ёрш глубоко был вбит в бревно. Наверное, понадобится неделя или две, чтобы его выдолбить, вырубить плохоньким тупым топориком. Всё бревно нужно раскрошить!.. И тут он заметил, что замка-то было два! Вчера он не разглядел обыкновенного железного засова с замком.

После целого часа стараний Филипп убедился, что паршивеньким топориком с обломанным уголком открыть все эти запоры ничуть не легче, чем обыкновенным консервным ножиком вскрыть несгораемый шкаф.

Он устал, взмок и упал духом. «Вот так, по всей вероятности, я и погибну! Похоже, что я уже начинаю слабеть от голода!»

Он принёс свой лучший аппарат, завёл автоматический спуск и сфотографировал себя около запертой двери лабаза со окрещёнными на груди руками и презрительной, но мрачной улыбкой.

Глава 8. Первобытная охота

Делать было больше нечего, надо было возвращаться в избу, кипятить чай. Он оглядел деревья, стеной обступившие поляну, и со злости треснул обухом топора по толстому стволу сосны.

— Столпились тут, лохматые! — со злостью сказал он деревьям. — Радуетесь, что человек пропадает!.. Чтоб вам!

Из лесу что-то цокнуло в ответ… раз, другой. Он поднял глаза, в ветках качнулось, мелькнуло и пропало что-то рыжеватое. Потом зашуршало по стволу, и прямо у себя над головой он увидел маленькую белку. Помахивая пушистым хвостом, она пристально, с любопытством смотрела на человека.

— Чего она хочет? Ручная, что ли? — Сердце запрыгало в груди у Филиппа: «Эх, если бы ружьё!»

Белка пододвинулась поближе, точно решила рассмотреть все подробности. Филипп осторожно ковыльнул к ней. Белка вздрогнула, но осталась на месте.

Тогда он, чуть не вскрикнув от боли, шагнул напропалую и быстрым движением схватил воздух на том месте, где только что была белка. Она вроде и лапкой не шевельнула, просто ветром её отнесло, и оказалась в следующем ряду веток и с любопытством смотрела, кажется удивляясь, что это там интересного нашёл человек на ветке, где она когда-то, давным-давно сидела. Взмахнув пушистым хвостом, белка спряталась за ствол, пропала из глаз и через минуту шаловливо высунулась и цокнула, точно приглашая поиграть в пятнашки.

— У-у, дрянь!.. Дразнишься? — сквозь стиснутые зубы приговаривал Филипп, снова подбираясь поближе к белке, которая опять спустилась вниз на толстый сухой сук и наблюдала за ним, точно ожидая чего-то интересного.

Хватать он уже не пытался, хотя белка была совсем рядом. Он прицелился и вдруг изо всех сил треснул своим длинным шестом, стараясь попасть по белке, но, конечно, не попал — её опять, точно ветром, отнесло в сторону, но сухой сук крякнул и надломился. И тут с удивлением Филипп увидел, что белка упала в снег, наверное её оглушило, но она сейчас же прыгнула раз, другой мягкими прыжками, хотя снег не давал ей двигаться быстро, и уцепилась за ствол. На этот раз Филипп уже предвидел её движение и сейчас же снова ударил своим шестом — ему показалось, что по стволу дерева, но, наверное, и белку задело, потому что услышал её жалобный вскрик и она снова упала в снег. Филипп увидел, как взметнулся пушистый снег, мелькнул хвост и белка исчезла.

«Убежала…» — думал он, сам не зная — с облегчением или с досадой. Жалобный и удивлённый вскрик всё ещё стоял у него в ушах. Досадно, что белка удрала. Но хорошо, что ей, видно, не очень-то было больно по крайней мере.

Что-то красное виднелось под деревом, там, где снегу почти не было. Кровь?.. Он подошёл, нагнулся… Нет, это были веточки брусники, усыпанные ягодами.

Он опустился на колено и стал набивать себе рот ягодами. Язык пощипывало от острой холодной кислоты, но он жадно продолжал собирать в ладонь и хватать губами с ладони до тех пор, пока не обобрал всё. Приглядевшись, он увидел в тех местах, где ветки прикрывали землю от снега, новые кустики, на которых краснели ягоды брусники и клюквы.

Наевшись до противности, он разостлал платок, набрал ещё ягод и с полным узелком вернулся в избу. Сытости не прибавилось нисколько от этих ягодок, но для возбуждения аппетита лучшего и не придумаешь. Особенно приятно для человека, который и от своего аппетита не знает куда деваться!

Ковыляя потихоньку, он стал таскать к печке дрова, чтобы хватило на всю ночь и даже с запасом, потом присел перед огнём погреться и опять взялся за газету, но, к сожалению, в ней не было ничего нового, он выучил её наизусть. Тогда он пошарил в рюкзаке, потом по карманам куртки, вытащив все бумажки, обрывок журнальной странички с картинкой, и нашёл конверт, сильно помятый, надписанный собственной рукой. Он долго с недоумением его рассматривал, наконец распечатал и медленно прочёл. Письмо было короткое, весёлое, очень толковое. То самое, которое он писал в сторожке у пристани в то время, как дед с матросом гонялись за петухом. Написал и в суматохе позабыл отдать студенту, которому передал пакет с плёнкой.

Как он мог забыть! Так хорошо и точно в письме объяснялось, на какой пристани он сошёл с парохода и, значит, где его нужно искать в случае чего. Теперь в редакции получат только бандероль с плёнкой из Новосибирска, а в каком пункте Сибири искать самого Филиппа, никто не имеет понятия!

Как он мог позабыть отдать письмо!.. Он думал и раздумывал над этим вопросом очень долго, потом швырнул письмо в печку и снова поплелся за дровами с таким чувством, точно ему приложили пригоршню снега между лопаток и оттуда идёт по всему телу какой-то противный холодок.

«Я одинокий, всеми брошенный, никому не нужный неудачник, — уныло думал Филипп, — ничего у меня не получилось из того, о чём мечтал. У людей получается, а у меня нет. Теперь уж совершенно ясно, что надеяться мне не на что, не на что…»

Около того дерева, где происходила его схватка с белкой (тоже такая неудачная, нелепая!), он увидел на снегу какой-то комочек.

Белка! Он подковылял поближе, ожидая, что она вот-вот убежит.

Но она сидела на снегу, уронив хвост на снег, и смотрела, опустив голову, тоже на снег. Всё это было странно. Когда он подошёл, белка вздрогнула, подняла голову, повернулась, тремя лапками вцепилась в шершавый ствол дерева, рванулась вверх и вдруг упала обратно на снег, медленно пошевелилась, снова села с опущенным хвостом и уставилась на него выпуклыми чёрными, как две черничные ягодки, глазками.

Одна лапка у неё безжизненно висела, похожая на крошечную детскую руку в меховой рукавичке.

Филипп нерешительно взял и поднял её с земли, ощутив под мягкой шкуркой тщедушное, тощенькое тельце, тоненькие косточки.

Бельчонок (это, кажется, была не взрослая белка), повернув голову, смотрел ему в лицо блестящими глазками, а здоровой лапкой, маленькой и очень холодной, уцепился ему за палец. И только когда Филипп задел нечаянно его больную лапку, испуганно вздрогнул и тихонько зашипел.

Филипп принёс бельчонка в избу и пустил на пустую нару. Тот отковылял в сторонку и забился в угол.

«Тоже инвалид, вроде меня», — подумал Филипп и вспомнил, как на пароходе матросы рассказывали о том, что было в их прошлый рейс. Стая смертельно усталых белок переплывала широкую реку. Целые толпы оголодавших зверьков у них на глазах прыгали в холодную воду и плыли, плыли через широченную реку, убегая из голодных мест. Многие так ослабели и устали, что, не обращая внимания на людей, карабкались на баржу, залезали в лодку, чтоб передохнуть. «Наверное, и этот из них. Потому он и тощенький такой…»

— А дразнился зачем? — стараясь ожесточить себя, грубо сказал он бельчонку.

Но тот сидел и смотрел своими чёрными глазками, наверное старался высмотреть, что его ожидает: жизнь или смерть от этого великана.

— Ну чего глаза вылупил?.. Я на тебя охотился, вот и подшиб. Понял?.. А ты, чего доброго, поиграть со мной хотел? Ну и дурак.

Он лёг и отвернулся к стене, чтоб больше не видеть ничего, но проспал недолго — ночи были длинные и сна просто не хватало на всё время темноты.

Подкинул хворосту в огонь и, когда тот затрещал, разгоревшись ярким пламенем, увидел опять в углу бельчонка.

Тот сидел, как бы примирившись со своей участью, и пристально смотрел, точно всё пытался сообразить: «Что это со мной случилось?»

Филипп оторвал от грязного носового платка две узенькие полоски, чтобы перевязать лапку. Но и эти узенькие оказались непомерно широки. Он их перервал пополам в длину. Бельчонок больше не шипел, дал ощупать, потянуть лапку и туго её перевязать.

— Подумаешь, нежности! — говорил Филипп. — Уж и раскис!.. А на снегу тебе лучше замерзать?.. — Он положил комок пакли в плетушку, сунул туда бельчонка и поставил перед ним консервную жестянку с водой. Сделав всё это, он сурово объявил: — Ну, вот, всё тебе сделал, а теперь как хочешь. Понятно?

После этого он закрыл дверцу печи, так что стало опять темно, и лёг спать.

Наутро бельчонок был ещё жив, лежал в оцепенении в плетушке.

Нарубив дров, заготовив ещё четыре узелка ягод, Филипп опять принялся ковырять запор лабаза, отколол несколько щепок, поцарапал бревно и снова отступился.

Есть ему хотелось теперь только после ягод или после сладкого чая с колбасными ломтиками. Но колбаса делалась всё короче, и ломтики становились как папиросная бумага!

Бельчонку он насыпал полгорсточки ягод, но тот, видимо, твёрдо решил, что жить больше не стоит, надо спокойно лежать и ждать конца.

Даже когда отворялась дверь, за которой был виден снег и большие деревья, он не поднимал головы, точно говорил: «И леса мне не надо, ничего мне больше не надо».

— Подумаешь! Страдалец!.. У меня нога, может, больше твоего болит, а я вот за дровами хожу, за ягодами… Неженка, а ещё зверь!

На следующий день повторилось всё то же. Бельчонок всё ещё был жив, но ничем не интересовался. Ждал.

— Ах, это ты желаешь показать, что я тебя обидел, что я виноват?.. Ах-ах, какие нежности! Ну, извиняюсь перед вами! Ах, простите, что вам лапочку зашибли! В чём душа держится, а надулся, характер показывает. Сам еле жив, упрямый, злопамятный чертёнок! Вот пришибу тебя поленом, будешь знать!

Немного погодя он установил аппарат на себя, завёл автоматический спуск и, вынув бельчонка из плетушки, снялся с ним вместе. Подпись он сочинил тут же: «Два инвалида».

С ночи потихоньку начал подвывать ветер, сначала исподволь, точно играючи, потом всё сильнее, и к рассвету пурга разыгралась уже вовсю, за окнами шёл снег, как будто не сверху, а откуда-то сбоку нёсся быстрыми облаками. Ветер с шумом раскачивал верхушки сосен, и тяжёлые ветви шевелились, точно буйная толпа великанов в волнении размахивала руками.

Филиппу, казалось, что прежде лес только притворялся таким спокойным и тихим, а вот теперь проснулся, ожил и решил себя показать.

Теперь целыми днями ему ничего не оставалось, кроме как лежать укрывшись, поддерживать в печке огонь и ждать, когда пурга кончится — через день или через месяц?

Просыпаясь среди ночи, чтоб подбросить дров, он сейчас же шёл смотреть, жив ли бельчонок. Тот всё ещё был жив. И странное дело, просто смешно даже — это почему-то очень успокаивало: какой-то комочек жизни лежит в плетушке, моргает, дышит, пьёт воду.

Филипп разом доел остаток колбасы, и через день ему совсем перестало хотеться есть. Слабости он тоже не чувствовал, только лёгкость в голове и в теле. И он часто видел приятные сны, которые потом с удовольствием вспоминал.

Как-то он во сне увидел себя белкой. Они с бельчонком бегали по деревьям и раскачивались на гибких сосновых ветках.

Однажды он взял бельчонка к себе на колени, поднёс ему на ладони немножко ягод и сказал:

— Ну-ка, лопай! Нечего капризничать. Эй, ты, как там тебя! Бери ягоды!

И вдруг неожиданно здоровая лапка потянулась, подгребла к себе поближе две ягодки и сунула в рот.

И совсем странное дело: когда бельчонок стал понемножку брать ягоды, Филипп чуть не заплакал, охваченный совершенно неожиданным чувством великого облегчения.

— Ешь! — повторял он, хлюпая носом. — Ешь… как тебя там? Ешь, Черничные Глазки! В крайнем случае, если мы с тобой тут пропадём, что ж делать? Нам не повезло. А всё равно будем держаться как люди… хоть ты не совсем человек, ну всё равно как товарищи: всё пополам. Надо же помогать друг другу!

Глава 9. Волшебные россыпи Вер-Мишель

Утром он проснулся в каком-то новом, бодром настроении. Заранее рассчитал всё, что надо делать, чтоб не тратить сил зря. Еле-еле приоткрыл дверь, засыпанную снегом, выбрался через щель наружу и расчистил дорожку к дровам. Всё это он делал медленно, размеренно, в голове стучало от слабости, но не очень сильно.

В лесу тихо шёл снег, его навалило уже выше колен, но ветер утих — гулял только где-то поверху.

Опять покормил бельчонка ягодами и снял его, когда тот ел.

Прилёг и проснулся только ночью. Он опять заснул и проснулся, когда косой солнечный луч светил сквозь окошко прямо в закопчённый бок котелка, стоявшего на погасшей печке.

Всё перед глазами было так знакомо, точно он долгие годы прожил в этой избе.

Лучик солнца передвинулся и осветил печную заслонку, покрытую слоем сажи, очертания которой были тоже хорошо знакомы: походили на горную цепь, какую видишь где-нибудь в далёкой дали, у самого горизонта.

Лучик сдвинулся ещё немного, и самая высокая вершина горной цепи стала похожа на верёвочную петельку… нет, это, скорее, ремешок, мохнатый от сажи. Луч ушёл дальше, и опять всё стало похоже только на зубчатые горки.

«Ничего нет, ничего не может быть, конечно, это какой-нибудь глупый сон, не нужно об этом даже думать», — говорил себе Филипп, слезая с нар, и вскрикнул, позабыв, что нельзя наступать на больную ногу, и всё равно шагнул ещё, влез на чурбан, служивший табуреткой, потянулся к заслонке и сейчас же нащупал ремешок, весь в бархатистой саже.

Он потихоньку, чтоб не совсем проснуться от резкого движения, пощупал холодными пальцами вокруг: там что-то было. Он потянул к себе ремешок, обеими руками готовясь подхватить, если что-нибудь свалится с заслонки, но ничего не упало: у него в руках на мягком ремешке болтались, стукаясь друг о друга, перезваниваясь, осыпая сажу, два ключа!

— Ну ладно, если просыпаться, так уж лучше сразу!

Он крепко зажмурился, потряс головой, дёрнул себя за ухо и снова открыл глаза:

— Вот теперь я проснулся, это уж точно! Ну? — Да, несомненно, он не спал: ключи всё-таки не исчезли. — Но, может быть, это так у людей от голода бывает… привидения?.. Нет, просто видения?.. Ладно, посмотрим!

Крепко сжимая в кулаке ключи, он добрался до дверей лабаза, оставляя за собой глубокий взрыхлённый след на нетронутом снегу.

Он очень боялся, что вдруг уронит ключи в снег и больше не найдёт. Или они вдруг, как две ледышки, начнут таять у него в кулаке. Или это просто окажутся не те ключи. Он попробовал всунуть один ключ в скважину — он не вошёл!.. Попробовал другой, он был слишком мал и болтался в замке, ничего не зацепляя. Ясно! Не те!.. Он снова, осторожно и медленно, попробовал первый ключ, и тот вдруг вошёл… повернулся два раза, и свирепый замок, смотревший на него, стиснув челюсти, точно злой бульдог, вдруг точно улыбнулся добродушно и широко во всю беззубую пасть! Это оказался славный, симпатичный замок, он ничего не имел против того, чтоб его открыли!

Второй замок, на засове, так же охотно щёлкнул и открылся. Железная полоса брякнула и взвизгнула, качнувшись в толстой железной петле. Филипп потянул дверь, и та с трудом, из-за снега, присыпавшего порог, приотворилась.

В лабазе было полутемно. Одно маленькое узкое окошечко, вернее, отдушина под потолком, было забрано железными прутьями и сеткой. Помятые железные ящики стояли у стены. Какой-то штатив в брезентовом чехле, лопаты, кирки, канистры, двуручная пила на стене — всё это его нисколько не интересовало, всё было железное, твёрдое, несъедобное…

Наконец он наткнулся на полный большой мешок с чем-то мягким… Соль! Отсырелая крупная соль… Этой соли ему, наверное, хватило бы лет на пять жизни в лесу!

Он нашёл несколько коробок ружейных патронов в картонной промасленной упаковке. От них столько же пользы без ружья, как от соли!.. Ещё два мешка соли! Что он, с ума сошёл, этот завхоз?

В открытом ящике — одноручная пила, большущие гвозди, какие-то железки. Он снял ящик, чтоб посмотреть, что под ним. Ещё какие-то ящики, одинаковые, аккуратные, фанерные. На верхнем жирная надпись: ПУЗОДУЙ — СМЕРТЬ МУХАМ!

Больше не было ничего — ни мешков, ни ящиков.

Филипп стоял, отупело глядя на заколоченную крышку, глаза его привыкли уже в полутьме, и он без конца перечитывал надпись. Очевидно, какие-нибудь ядохимикаты от мух или комаров. Но почему — пузодуй? И вдруг разглядел сбоку тем же карандашом сделанный рисунок: человечек с неправдоподобно раздутым животом и толстыми щеками.

Это было что-то уж больно несерьёзно! На ядохимикатах такое писать да ещё пририсовывать человека с лопающимся пузом!

Он вытащил из ящика плоскую железку, подцепил фанерную крышку в одном… другом месте, мелкие гвоздики легко стали вылезать, открыл крышку, под ней зашуршала плотная толстая бумага, и он увидел, откинув её, ровно уложенную яично-жёлтую вермишель. Целое небольшое поле вермишели. Целое озеро с глубоким дном. Вермишельные россыпи, стоявшие на другом таком же ящике, и под тем ещё такой же ящик!

Он набил себе рот вермишелью, подхватил ящик и потащил к себе в избу.

Там он поставил вариться в котелке вермишель, но вода долго не хотела закипать, а когда закипела, вермишель никак не хотела мягчеть, так что, пока она варилась, он уже отметил три способа, один лучше другого, употребления в пищу вермишели: в сухом виде, в слегка разваренном и в почти совсем сваренном. И всё было упоительно вкусно!

Черничные Глазки недоверчиво разглядывал предложенные ему хрустящие палочки, но после долгого раздумья быстро-быстро захрустел зубами.

Филипп написал расписку: «Такого-то взят один ящик вермишели, заимообразно». Положил на ящики, оставшиеся в лабазе, и тщательно запер на оба замка дверь.

Ночью, ворочаясь с боку на бок и тяжело отдуваясь, он оценил значение надписи и рисунка на ящике и клялся отныне всю жизнь доваривать вермишель в котелке, а не в собственном желудке!.. И не набивать в себя разом больше одного котелка!..

Но утром он опять поставил на огонь вермишель, чувствовал себя отлично, и бодрая фотография, которую он снял при солнечном свете, называлась: «Мы с Черничными Глазками — после вермишели». А для предыдущей, снятой несколько дней назад, голодной и печальной, он придумал подпись: «А это мы до вермишели».

Глава 10. Как родился дневник

Днём он заставлял свою ногу кое-как работать: ковылять за дровами, таскать снег, чтобы кипятить воду. Но к вечеру нога отыгрывалась! Мстила за каждый шаг!

Выбившись из сил, он залегал с наступлением темноты на своих нарах около печки, и тут нога разбаливалась вовсю!

За стенами избы посвистывала на разные голоса вьюжка, ветер осыпал с мохнатых ветвей старых елей пласты снега, и начинало казаться, что ночной темноте не будет конца. Безлюдная пустынная тоска подбиралась к Филиппу, когда нечего было делать, и тут никакая вермишель не могла помочь!

Обследовав лабаз ещё несколько раз, он нашёл фонарь «летучая мышь», висевший высоко на стене. В одной из жестяных банок нашлось немного керосина, и теперь по вечерам он часами смотрел на маленький, слабенький, но всё-таки светлый, живой огонёк, подмигивавший ему сквозь пузатое, толстое стекло фонаря.

Снова разбушевалась буря, пурга или вьюга — всё равно, как её ни назови, но ночью жутко было лежать и слушать, как там воет в лесу. Изредка из глубины леса доносился натужный треск, быстронарастающий свистящий шорох и мягкий бухающий удар о засыпанную снегом землю — рушилось не выдержавшее урагана дерево.

На рассвете он увидал, как это происходит. Все деревья метались из стороны в сторону, вершины сгибались и снова со скрипом выпрямлялись, и вдруг с хрустом, с треском вершина громадной, белой от снега ели начала медленно, всё быстрее клониться к земле и в мгновение своей гибели вдруг стала вся зелёная, как летом, — снег взлетел с неё облаком до последней снежинки! Удар!.. Медленно стало оседать облако снежной пыли…

Ночью всё это продолжалось, и спать было невозможно. Бельчонок Черничные Глазки беспокойно возился в своей плетушке, прислушиваясь к тому, как ураган рушит деревья.

Наконец Филиппу удалось заснуть, и ему приснилось, что он опять маленький Филя, спит на чердаке дачного домика, и уже пора вставать, а ему не хочется, и мама, смеясь, поглаживает и теребит ему вихры, как она это обыкновенно делала. И он заснул крепко и спокойно, чувствуя мамину тёплую, мягкую руку у себя на голове.

Даже когда он проснулся, тепло от маминой руки осталось, и он дотронулся до головы, чтоб погладить это место. И только тогда понял, что это Черничные Глазки забрался к нему на нары, втиснулся в ямку и спит, свернувшись, прижимаясь боком к его голове.

Повязки на лапке у него не было, он её стащил, решил, наверное, что выздоровел. И вот первое путешествие, какое он совершил, было переселение на подушку, то есть на рубаху, набитую сухим мхом, вечно шуршащую Филиппу какие-то лесные истории — стоило только ему приложить к ней ухо.

Совсем другая жизнь пошла теперь в избе. И вьюга заметала по лесу, и нога ныла, но всё стало по-другому.

Сядешь погреться у печки — Черничные Глазки подскочит и присядет погреться за компанию!

Вернёшься в избу с дровами — никого нет! Позовёшь: «Эй, Черничкин!.. Глазкин!» — никого! Тишина!.. И вдруг откуда-нибудь с полки с озорным цоканьем, чтоб напугать, спрыгивает и летит прямо на плечо сам Черничкин, распустив пушистый хвост. И потом долго не слезает с плеча, пока Филипп растапливает печку, готовит обед, даже во двор выезжает, сидя на плече, и только придерживается за ухо, когда Филипп очень уж покачивается на ходу, хромая.

Страшно подумать было, что бы делал, как пережил бы все эти тёмные ночи наедине с капризной больной ногой Филипп, не будь у него такого славного приятеля, с которым и поговорить и поиграть можно.

— Жалко, что мы с тобой не умеем как следует поговорить, Черничкин! Ты бы рассказал мне, свою жизнь, и я бы тебе всё про себя рассказал, отлично провели бы время! Но раз ты только меня за ухо дёргаешь и тянешь за волосы, я сам попробуй догадаться, что это значит. Не так уж это трудно, стоит только подумать. Ведь мы с тобой родственники, Глазкин! Мы одной земли. Кое в чём мы не похожи, но зато в нас похожего очень много!

У тебя есть родственники? Друзья? Зачем ты тогда прибежал, когда я тебя сдуру огрел шестом? Тебе поиграть со мной хотелось? Да, я думаю теперь, что да!.. А твой дом далеко? Тебе домой хочется? Завтра я тебя сниму, какой ты красавчик без повязки. Ладно?

И Филипп доставал записную книжку и записывал объяснительную подпись под следующей фотографией.

Теперь поздними вечерами он начал вести дневник, так же как делал когда-то на «необитаемом острове» на даче.

Едва он усаживался у фонаря, Черничные Глазки вспрыгивал на стол и подбирался вплотную и с интересом начинал внимательно, не отрываясь, следить за кончиком карандаша, который бегал, вычерчивая непонятные извилистые закорючки по белому листку бумаги. Кончалось это непременно тем, что Черничные Глазки вдруг кидался и хватал обеими лапками, ловил прыгающий кончик карандаша.

Филипп смеялся, отнимал карандаш, бельчонок прыгал к нему на плечо и дёргал за ухо — почему-то ему очень нравилось раскачивать мочку из стороны в сторону.

— Что ж ты мне писать не даёшь? — смеясь, спрашивал Филипп. — Разве я не правду пишу?.. Тут и про тебя…

И вдруг его собственный дневник стал казаться ему очень скучным и однообразным. Сидит человек в избе с распухшей ногой, ест вермишель, топит печку. Насколько интереснее живут сейчас, наверное, в лесу белки! Насколько интереснее было бы другим прочесть дневник какой-нибудь белки! Эх, если бы можно было хоть несколько дней побыть бельчонком!

Опять вспомнился рассказ матроса про несчастную беличью переправу. Мало-помалу он припомнил всё, что слышал про беличью жизнь, вспомнил и всех белок, которых встречал в своей жизни…

Довольно интересные, оказывается, были у него встречи — правда, давно. Тогда он был мальчишкой… Жил на даче и поочерёдно был то «затерянным на Тристан Д’Акунье», то просто одинокой букашкой, пробиравшейся мимо логовища страшного Букоеда, то даже соскучившимся маленьким домиком… Да, смешно вспомнить, но и это было.

А потом, как часто он представлял себя дедушкой! Владельцем старинной фотографии «ПРОГРЕСС-ИДЕАЛ»!.. До чего же это было интересно!..

Наверное, он и на самом деле пошёл в дедушку — тоже чудак!

Ведь стал он совсем взрослым человеком, пора бы презрительно посмеяться над детскими фантазиями, а он вот вспоминает и смеётся, но только от удовольствия и ни капельки не чувствует презрения! Ну ни малейшего!..

Наоборот, теперь ему до смерти хочется попробовать узнать, увидеть и почувствовать всё, что видит и чувствует белка! Побыть в беличьей шкурке!

Ещё он вспомнил десяток или два прочитанных научно-фантастических рассказов и статей. В них на все лады очень интересно люди рассуждали, как бы это нащупать путь общения с внеземными цивилизациями, например с какими-нибудь зелёными человечками с далёкой планеты.

Это, конечно, очень своевременно и правильно, но всё-таки до чего странный народ — люди! До сих пор не удосужились найти настоящих путей общения с белками, дельфинами, слонами или муравьями, и вот пожалуйста, скорей подавай им зелёных человечков!..

А ведь мы живём бок о бок с маленьким, удивительно безобидным народцем, который так и тянется к людям, сам первый протягивает нам лапку дружбы, всеми способами показывает, до чего ему хочется жить с нами в мире, а мы и внимания не обращаем…

У Черничкина, наверное, есть мама… Бабушка! Сестрёнка какая-нибудь!.. Ведь он ещё совсем молоденький — родился, скорей всего, весной. Радовался он весне? Конечно, радовался — все животные радуются! Весной в лесу праздник, ликование! Филипп долго сидел, улыбался и всё думал, думал, как выглядел бы дневник или заметки Черничных Глазок.

Многое стало приходить ему в голову, и однажды тёмным вечером, сидя при свете слабого огонька, под гудение ветра в трубе он начал писать. Название он придумал такое:

Глава 11. Дневник бельчонка Черничные Глазки. Перевод с беличьего. С примечаниями переводчика

Примечание переводчика:

Всё началось с того, что пришла весна. Кончились наконец дожди, без конца поливавшие землю. Лужи весело заблестели, и по ним забегали, заиграли солнечные зайчики.

Ныряя в прозрачном воздухе, ласточки второпях примётывали на живую нитку длинными стежками новенькое чисто-голубое полотнище весеннего неба на место старого, серого, совсем истрепавшегося за зиму.

Всё, что могло зазеленеть, зазеленело. Что не умело зеленеть — зачирикало, засвистело, запело.

А всё, что не умело петь, радостно заквакало, зажужжало, застрекотало или принялось похрюкивать, жмурясь на солнышке, помахивать хвостиками и валяться, почёсываясь, по молодой зелёной травке.

На опушке большого леса стоял старый каштан. Его большие лапчатые листья, которые долгое время бессильно свешивались вниз, точно дохлые утиные лапки, теперь вдруг набрались силы, распрямились, и очень скоро над ними поднялись пушистые нежные пирамидки бело-розовых цветочков.

— Весна! Весна! — стрекотала, суетясь по лесу, сорока. — Смотрите-ка, какие птенчики вылупились на каштане! Какие пушистые! Розовые!

Шершавый кабан, трусивший, сгорбись, по своим делам, боком покосился вверх и презрительно хрюкнул:

— Чушь! Чушь! Какие ещё птенчики!.. Просто у каштана народились молоденькие поросятки!

— Птенчики листьев! — лопотала упрямая сорока.

— Обыкновенные каштановые поросята! — отфыркивался кабан.

В этот момент из дупла толстой сосны вдруг любопытно высунулись разом две маленькие рыжие мордочки со стоячими ушками и чёрными глазками, удивлённо моргавшими на свет. И каштан приветливо прошелестел:

— Ага, вот наконец и старое дупло расцвело. Всего два рыжих цветочка, но и то неплохо, дупло-то очень старое! — и гордо покачал своими ветвями, сплошь усеянными цветами.

А два бельчонка, высунувших свои носы впервые из родного гнезда, всё смотрели и моргали и ничего не могли понять, потому что видели всё в первый раз в жизни: стволы и ветки больших деревьев, синее небо и яркие солнечные лучи, скользившие по качающимся веткам, и выводок скворчат в соседнем дупле.

Конец примечания переводчика

Собственный дневник бельчонка Черничные Глазки

Кто раньше появился на свет: я или моя мама? Я много над этим думал, но так и не мог решить этого вопроса. Надо будет ещё подумать, когда в дождливую погоду у меня будет свободное время.

Самое первое, что я помню в своей жизни, — это то, что вокруг меня было совсем темно, очень мягко и мне было вкусно. Кажется, что-то сосал и причмокивал.

Помню, я сам был очень мякенький и мне не хотелось много двигаться; только иногда хотелось потолкаться вокруг себя лапками, посопеть и опять поскорей заснуть.

Но и сквозь сон я слышал очень приятный запах чьей-то тёплой, нагретой шёрстки, которая окружала меня со всех сторон. Этот запах я узнаю и теперь, где угодно, с первого нюха!

Кроме того, я помню, что я сам и всё, что было вокруг меня, приятно покачивалось и поскрипывало и то близко, то далеко что-то бодро постукивало: тук-тук-тук! Что-то посвистывало так: уиссс!.. шшуу!

Уже потом я узнал, что это шумел ветер, а постукивал большой дятел в красном колпачке, а покачивалась и поскрипывала большущая старая сосна, которая выросла с удобным дуплом, чтоб мы могли себе там устроить домик. Она покачивалась, чтоб мне лучше спалось. Славная старая сосна! Я к ней до сих пор очень привязан и никогда не забываю поиграть на её ветках и поскрести лапками её ствол, чтоб немножко поразвлечь её.

Потом однажды появился свет. Он был круглый, маленький и был где-то выше наших постелек, на которых мы с сестрёнкой спали.

Я давно чувствовал, что у меня есть сестрёнка, но увидел её, только когда появился свет. Я запомнил это хорошо потому, что это было случайно, как раз в один и тот же день: появился наверху свет и я увидел мордочку сестрёнки.

Свет мне очень понравился. И скоро я увидел маму — она проскочила через круглый свет к нам в гнездо и стала приглаживать лапками нам мордочки.

Вот тут мне и пришло в голову, что, может быть, мама с папой были уже раньше нас. Хотя едва ли. Если меня тогда не было, то где же я был?.. Смешно!

Свет мне так понравился, что я решил обязательно когда-нибудь добраться до него, понюхать и потрогать лапкой. Мы с сестрёнкой уже довольно хорошо научились кувыркаться и возиться по полу и понемножку пробовали карабкаться на стены, но каждый раз шлёпались обратно друг на друга.

Однажды я не шлёпнулся. Силы у меня прибавилось; я карабкался, карабкался и добрался до самого света и ткнулся прямо в него носом… Но, странное дело, чем дальше я просовывал в него нос, тем больше делалось света!

Я выглянул из круглой дырочки входа в наш дом и увидел, что вокруг полным-полно всякого света. Очень яркого зелёного, синего, блестящего. И всё зелёное покачивалось в разные стороны и шумело.

Тогда я был ещё совсем глупый и ничего не мог понять.

Долго сидели мы с сестрёнкой, тараща глаза и насторожив уши, выглядывая из нашего окошечка в самом верхнем этаже леса. Мало-помалу всё в наших глазах приходило в порядок, и мы разглядели отдельные ветки, высокие стволы, листья каштана и блестящую на солнце хвою сосен и услышали отчаянный писк.

Неподалёку от нас — прямо напротив через полянку — из какого-то дупла высовывались чьи-то широко разинутые рты и непрерывно изо всех сил скрипели. Рты нас заметили, захлопнулись и замолчали, и тогда оказалось, что это птенцы скворцов (хотя, конечно, это только потом я узнал, что такое скворцы и что такое птенцы).

Они во все глаза смотрели на нас, а мы на них. Наконец один скворчонок тонким голоском пискнул:

— А вы не кошки?

Мы с сестрёнкой переглянулись, подумали и сказали, что нет, как будто бы не кошки, нет-нет, мы не думаем, чтоб мы были кошками!

Потом мы их спросили, кто они такие сами и чего они так скрипят.

— Мы скворчата, — ответили они хором, — и нам всё время хочется есть, а нам не несут! — И, вспомнив про еду, они все разом опять завопили, даже затряслись от нетерпения и так разинули рты, что их самих не стало видно — одни только разинутые рты.

Тут к ним подлетела их мама, и они завопили так, что я думал, они полопаются от натуги.

Мама у них была красивая, сине-чёрная, с крапинками на груди, и казалась меньше своих птенцов — те были серые, пушистые и толстые, а уж ротики!.. Просто ужас! Мама мгновенно распихала всем по кусочку какой-то закуски и улетела. Писк немного поутих, и я спросил:

— А какие они бывают, кошки?

— Ой, ужасные! — затряслись скворчата. — Мы никогда их не видели, но они ужасно ужасные, паршивые, скверные!.. Ой, ой, умираем, есть хотим! — И опять разверещались хором, ничего не слушая.

Прошло сколько-то времени. В один прекрасный день я решился и следом за мамой перелез через порог нашего дома. Я оказался на толстенной жёлтой ветке, а под ней была бездна. Оказывается, наш домик висел высоко над землёй, недалеко от верхушки нашей сосны, так что от нас до синего неба было гораздо ближе, чем до земли.

Мама оглянулась на меня, насмешливо фыркнула и спокойно побежала по ветке до самого её конца, где та превращалась в совсем тоненькую веточку. Ветка сильно прогнулась, и в тот момент, когда стала распрямляться, мама взлетела в воздух, перелетела через пропасть между деревьями и совершенно спокойно опустилась на другую такую же тоненькую веточку. Обернулась, глядя на меня, почесала себе нос и несколько раз очень звонко, насмешливо цокнула, поддразнивая.

Я из самолюбия тоже храбро цокнул, но сидел, вцепившись всеми лапками в ветку, и боялся с места двинуться.

Потом я увидел, что мама уже далеко внизу в чём-то зелёном сидит на земле — а я ведь на земле ещё ни разу в жизни не был, — держит в руках шишку и с аппетитом ест, отбрасывая в сторону чешуйки. И всё поглядывает на меня.

Отчаянность тут на меня напала, я повернулся, вцепился в шершавый ствол сосны и потихоньку начал сползать вниз и услышал, как мама, издеваясь надо мной, застрекотала на весь лес:

— Разве ты кот? Как ты спускаешься, дурачок?

— Я не кот! — пискнул я, осторожно нащупывая глубокие трещины.

— Нет, наверное, ты кот! Это только неповоротливые, неуклюжие, толстые кошки сползают с деревьев вперёд хвостом, пятясь задом! Белки спускаются с дерева вниз головой! Ну, кто ты?

— Я белка! — запищал я, фыркая от досады.

Я перевёл дух, усевшись на обломанный сучок, и… попробовал слезать головой вперёд. Оказалось, это гораздо удобнее. Заранее видишь все углубления и морщинки на стволе дерева, и держаться вовсе не так трудно.

Всё-таки слезал я долго, мне приходилось каждый раз думать, куда поставить лапку, за что уцепиться. Но я слез и впервые очутился на земле.

Она оказалась мягкая, прохладная и сыроватая. Ходить по ней не очень-то удобно. Приходится прыгать. Кроме того, трава была выше меня ростом, и мне ничего не было видно. Какие-то зелёные столбики, совершенно одинаковые, стояли вокруг меня и мешали смотреть.

Наконец я догадался — сел на задние лапки, сам вытянулся столбиком как можно прямее и увидел маму.

Она отложила шишку на землю, подобрала другую и быстро-быстро начала её разделывать своими острыми зубами.

Тогда я пробрался сквозь чащу гибких зелёных столбиков, сел рядом с ней и подобрал её шишку. Откуда-то из глубины её очень вкусно пахло, но добраться туда было трудно, я больше теребил её лапками, щёлкал зубами и отплёвывался, чем ел.

Глуп был. Вспомнить смешно — не уметь добраться до семечек в прекрасной сосновой шишке!

Но всё-таки мне нравилось, что сижу рядом с мамой, держу в руках шишку и добываю себе пищу, как настоящая белка, хотя в рот мне попадает очень мало.

— А дорогу к себе домой ты сумеешь найти? — спросила вдруг мама.

Я привстал, осмотрелся, привскочил повыше. Кругом были стволы деревьев, уходящие ввысь, а внизу полным-полно узких травинок, листиков, кудрявых веточек травы, и всего этого было столько, что легко было совсем запутаться. Вдруг мне стало очень страшно и захотелось поскорее наверх домой с этой незнакомой земли.

Я бросился к стволу сосны, вскарабкался на первый сучок, огляделся и вдруг почувствовал, что это чужая сосна. У меня лапки задрожали! Я спрыгнул на землю, заметался, кинулся на какую-то другую сосну и узнал сучок, на котором недавно отдыхал при спуске.

— Наконец-то нашёл! — сказала мама.

Сердце у меня успокоилось, но я очень устал и мне трудно было быстро карабкаться вверх. Всё-таки лез изо всех сил, хватаясь дрожащими лапками за кору, и вдруг с облегчением почувствовал, что мама меня поддерживает снизу, понемножку подталкивает.

Последним усилием я уцепился за порог нашего дома, перевалился через него и шлёпнулся прямо на мягкую подстилку. И долго там лежал; стараясь опомниться, и сердце колотилось у меня от одного воспоминания, как я чуть не заблудился.

Сестрёнка, которая всё время не находила себе места от волнения, наблюдая, как я бесстрашно путешествую на землю и обратно, ужасно обрадовалась, когда я благополучно оказался с ней рядом. Она ласково протянула лапки, взяла меня за мордочку и крепко сжала её с обеих сторон. И подержала так, пока я не успокоился.

Вообще в нашей семье все помогали и очень сочувствовали друг другу.

Скоро мне смешно стало вспоминать свою первую прогулку. Зелёные тугие столбики, среди которых я тогда очутился, впервые ступив на землю, давно уже превратились в трубочки. Трубочки оказались туго свёрнутыми листиками. Листики стали разворачиваться и оказались просто обёрткой для того, что пряталось внутри, — оттуда скоро показались тоненькие стебельки с белыми шариками, пахучими, но совсем невкусными.

Зато на длинных листьях всегда скапливалась роса, и не отдельными капельками, а маленькими, слившимися вместе лужицами, которые очень освежают, когда их слизываешь.

Мама выучила нас играть вежливо, так, чтобы не обижать друг друга: никогда нельзя просто так, ни с того ни с сего кинуться догонять и ловить сестрёнку или знакомого бельчонка.

Сперва надо, чтоб он заметил, как ты к нему подкрадываешься, и если ему это понравится, он сделает вид, что испугался, и бросится удирать, — вот тогда и начнётся настоящая игра!

Можно винтом весело мчаться вокруг стволов с шумом и фырканьем, так что только чешуйки коры летят во все стороны! И вдруг замереть, притаившись, и начать подбираться неслышно, вслепую, и тогда первый, кто увидел другого, может расфыркаться вовсю, считая себя победителем, и опять начинается беготня!

Скоро мы уже выучили все правила и, когда хотелось поиграть, знали, какую надо сделать рожу, прежде чем вежливо спросить: «Хочешь, я тебя немножко покусаю?». И если тебе так же приветливо ответили: «Хочу… А если я тебя?» — и тоже скроили подходящую рожицу, тогда уж всё идёт по правилам, и никому не больно, и всем весело.

Однажды мама выдернула застрявшую в моём хвосте сухую хвойную иголочку, пригладила шёрстку за ушами и сказала:

— Никуда не убегайте, сидите смирно, причешите друг другу хвосты. Сегодня бабушка обещала прискакать к нам в гости. Она хочет на вас посмотреть.

Мы сели рядом и изо всех сил стали стараться сидеть смирно, хотя это нам очень трудно. Вдруг мама сказала:

— А вот и наша милая старенькая бабушка к нам бежит! Так и скачет!

Но мы ничего не увидели. Потом сильно качнулась ветка, мелькнул красноватый мех, и пушистая белка скакнула с самого верха большого дерева, описав дугу, перелетела полянку и, уцепившись за нижнюю ветку, вместе с ней нырнула куда-то вниз, а когда ветка, согнутая её тяжестью, распрямилась, бабушка оказалась прямо около нашей ветки, неторопливо перешла к нам и строго, цокнула раза три или четыре.

Она внимательно нас оглядела, понюхала, потеребила нам шёрстку и сказала:

— Ничего. Пушистые. Уродами их не назовёшь! — потом достала у себя из-за щеки орех и дала сестрёнке. Из-за другой щеки она вынула второй орех и подала мне.

— Ешьте и скажите бабушке «спасибо»! — подтолкнула нас потихоньку мама. Она была очень рада, что мы бабушке, кажется, понравились.

— Ешьте! — сказала и бабушка. — Это прошлогодние. В одной кладовочке у меня ещё немного осталось. А в этом году с орехами дело плохо. И с шишками не лучше. Быть беде! Ну да вы этого всё равно не поймёте. Но запомните, что летом порядочные белки орехов не едят, а только собирают и прячут на зиму. Кто летом щёлкает орешки, зимой ест мох и глодает кору. Запомнили?

Мы сказали, что если не позабудем, что надо помнить, то обязательно постараемся запомнить.

— Ну-с, а теперь давайте поиграем в пятнашки, — сказала бабушка и расправила хвост. — Догоняйте меня, ребятишки!

Бабушка сидела, почёсывая лапкой за ухом, искоса поглядывая на нас.

— Слышите? Ловите бабушку! Живее! — торопила нас мама.

Тогда я изо всех сил бросился вперёд и прыгнул, стараясь схватить бабушку, но услышал её голос:

— Куда же ты? Я ведь здесь! — Она выглянула совсем с другой стороны ствола сосны.

Мы помчались винтом вокруг ствола — я с сестрёнкой в погоне за бабушкой, а мама следила за нами, беспокоясь, чтоб мы не осрамились.

Я был уверен, что я самый быстрый, неуловимый, самый увёртливый бельчонок из всех, кто когда-нибудь рождался в древесном дупле. Но теперь, сколько я ни нажимал, ни кидался во все стороны следом за бабушкой, чтоб хоть дотронуться до неё кончиком лапки, каждый раз я видел только, как она оглядывается, поджидая, чтоб я не очень далеко отставал.

Ну бабуся! С ней играть в пятнашки — это не шутка! Я совсем задохнулся, устал так, что у меня даже хвост опустился, а бабушка как ни в чём не бывало сорвала на ходу шишку и спокойно её грызла, поглядывая сверху.

— Лапки у вас работают не так уж плохо! — подбодрила бабушка. — Только побольше прыгайте и играйте!.. А у тебя и глазки довольно смышлёные, только, когда ты прыгаешь и стараешься схватиться за веточку, как лягушонок, их выпучиваешь! Может быть, назвать тебя Пучеглазкой?..

— Он не видел ещё лягушонка, — сказала мама. Ей не понравилось такое имя для меня.

— Ладно, — сказала бабушка. — Назовём его тогда в честь его дедушки. А?

Мама пришла в восторг:

— Очень красивое имя! И как подходит! Черничные Глазки!

— Пускай будет Черничные Глазки, ладно, — согласилась бабушка. — Я ещё забегу к вам. Надо как следует осмотреть сосны в дальней роще — может быть, там урожай чуточку получше нашего!

Мы сидели и смотрели, как качнулась ветка, другая, подальше… и бабушка исчезла в чаще зелени.

У нас в лесу становилось всё теплее, солнце стало совсем горячим. А ночи короткие: едва успеешь свернуться клубочком и заснуть, как уже сквозь сон слышишь знакомую песенку: «тук-тук-тук», — значит, дятел проснулся — уже утро! — и по всему лесу посвистывают дудочки, учатся петь птенцы и перекликаются взрослые птицы. Пора бежать скорее к летнему гнезду, где живёт теперь отдельно от нас мама. Она говорит, что с нами ей жарко, а гнездо она сделала отличное, прохладное, закрытое со всех сторон и от солнца и от ветра.

Мама уже ждёт нас — сидит, причёсываясь, перед входом, и мы вместе отправляемся поискать чего-нибудь вкусного на завтрак, но по дороге всё равно затеваем какую-нибудь игру.

Не до дневников мне теперь: надо побегать!.. И зачем я только взялся!

Примечание переводчика

Природная непоседливость моего приятеля бельчонка Черничные Глазки с наступлением длинных солнечных дней действительно дошла до того, что он почти совсем перестал делать заметки в своём дневнике.

Этому не следует удивляться. Скорее, удивительно, что он вообще набрался терпения записать некоторые впечатления своего раннего детства, на основе которых сделан настоящий перевод.

Кое-какие отрывочные заметки, сделанные в летнее время, всё же удалось привести в порядок.

Итак, мы знаем, что стояло горячее лето. Низенькие, крепкие кустики брусники, изумрудные моховые подушки, заросли похожих на голубые звёздочки цветов покрывали землю. Уже краснели маленькие ягодки земляники — это больше всего интересовало бельчонка.

Точно маленькая плавная красно-коричневая волна пробегала по полянке: это Черничные Глазки лёгкими прыжками перебегал от дерева к дереву, ища, чем бы закусить или чем-нибудь позабавиться.

Нашёл большую сосновую шишку и присел на тёплом, пахучем, покрытом горячей хвоей холмике среди деревьев. Хвойные дорожки, точно сухие ручейки, сбегали с его вершинки: весной тут стекала вода и сухие иголочки так и остались на солнечном припёке точно гребешком причёсанные на одну сторону, как их повернула вода.

Черничные Глазки присел на задние лапки. Чтоб удержать шишку, ему пришлось широко растопырить передние лапки.

Если взглянуть на него со стороны, он был похож на крошечного мальчика, который, сидя на корточках, держал в руках большой арбуз, стараясь откусить кусочек.

Через минуту бельчонок выронил из лапок шишку, сидя столбиком на задних лапках, стиснул передние в кулачки и прижал от удивления себе к грудке. Насторожив ушки, он пристально вглядывался в маленький холмик рыхлой земли. Холмик прямо у него на глазах начал шевелиться, точно его кто-то подталкивал из-под земли.

Из середины холмика высунулся чей-то нос, как будто немножко знакомый, хотя не очень, и внимательно обнюхал воздух. Затем высунулась и вся мордочка в блестящей кротовой шубке.

«Ах, это сосед-крот!» — узнал Черничные Глазки и сейчас же почесал лапкой себе за ухом, соображая, как бы тут можно было подшутить.

— Доброго утра, приятной прогулки! — вежливо прострекотал бельчонок, как его учила мама. — Не скажете ли вы мне, как тут пройти на верхний двенадцатый этаж?

Крот насупился и сказал:

— В жизни такой чепухи не слыхал! Какой ещё двенадцатый этаж? В моём доме всего три этажа, и все они ведут вниз. Если я сейчас вылез на самую крышу, так это только чтоб проверить вентиляцию.

Черничные Глазки насмешливо щёлкнул, цокнул, шаловливо крикнул:

— Смотрите, чтобы у вас головка не закружилась на такой высоте! А не пробежаться ли нам наперегонки до верхушки вон той сосны?.. А?.. Рванули? — И, одним прыжком перемахнув через кротовый холмик, сразу оказался на шершавом стволе толстой сосны и помчался вверх.

Одним духом он взлетел, не останавливаясь, на высоту четырёхэтажного дома и, прыгнув на золотистую толстую ветку, всю в лёгких шуршащих чешуйках, глянул вниз, точно с балкона.

Кротовый холмик, травянистая полянка, кусты у подножия старых деревьев, где всегда стоял сумрак большого леса, — всё это осталось далеко внизу, сделалось маленьким.

Черничные Глазки от удовольствия резко кинул хвостом несколько раз влево-вправо и помчался дальше, ввысь. С каждой секундой становилось всё светлее, всё золотистее кора, всё свежее молодая хвоя на ветках; он мчался всё выше с такой же лёгкостью и быстротой, как молодая собачонка может мчаться по гладкому лужку.

Работящий дятел в красной шапочке оглянулся на шум и, не теряя ни минуты, вернулся к своему занятию, сердито выстукивая негодных букашек, забравшихся под кору.

Ветки становились всё тоньше, и сквозь зелень уже вверху просвечивало ясное синее небо. Бельчонок мчался мимо очень удобных балкончиков для отдыха, уютных беседок, где можно так хорошо прятаться от дождя, мимо целых гроздей вкусных сосновых шишек, но не останавливался, пока не добрался до самого верха, и только там спокойно присел на гибко покачивающуюся ветку. Отсюда ему было видно необозримое море зелени верхушек громадного хвойного леса — живое, зелёное море с мягкими холмами и глубокими впадинами, с тысячами самых разнообразных веток: одни были похожи на большие деревья, растущие не вверх, а вбок — громадины с толстыми стволами и ветвистыми лапами; другие совсем тоненькие, гнущиеся от ветерка ветки, гибкие и упругие, как лук. С них можно было прыгать с разбегу, как с трамплина, и лететь далеко на соседнее дерево, чтоб снова попасть на такую же ветку-лук, которая подбросит тебя, как пружина!

Весь лес как волнующееся, залитое солнцем море, по которому можно мчаться сколько угодно, не опускаясь вниз, а можно и нырять и даже спускаться на самое дно — на землю…

Вот и всё, что можно извлечь из заметок, сделанных весьма легкомысленно и небрежно Черничными Глазками за летние, солнечные дни. Затем идут его собственные, довольно толковые заметки, которые достаточно перевести без всяких объяснений, дополнений и примечаний.

Продолжение дневника бельчонка Черничные Глазки

Сегодня я проснулся утром, но утра почему-то не было. Было прохладно, и мама пришла ночевать вместе с нами. Настоящего света не было видно — он был мутный и жёлтый, и вокруг стоял ровный, очень сильный шум. В жизни не слыхал такого!

Я высунул нос наружу, и он сейчас же стал мокрый, как будто я сунулся в лужу.

— Это ливень, — сказала мама. — Надо сидеть и никуда не вылезать.

— Это вода? — спросил я.

— Вода.

— Почему же она вдруг полилась сверху? Прежде она всегда смирно лежала капельками на листьях или потихоньку текла по земле в ручье.

— А это вода, которая льётся сверху. Называется дождь.

— Ничего не понимаю, — сказал я. — А что же такое вода, которая в ручье? Совсем другое?

— Нет, это просто дождь, который идёт снизу, из земли.

— A-а!.. — сказал я и ничего не понял. — А как же мы теперь будем жить, если всё время будет лить верхняя вода? Мы никогда не сможем выйти наружу?

— Дождь пройдёт. Или станет потише.

И тут мы услышали, что кто-то отряхивается от воды у входа, и к нам в тесноту влезла бабушка.

Мы обрадовались и потеснились, уступая ей место.

— Ну-с, — объявила бабушка, — в такую погоду надо заняться семейными делами. Как ведут себя малыши?

— Они вежливые. Старательные: весь день играют в пятнашки, просто не оторвёшь. И не то чтобы у земли, а на самой высоте! Минутки спокойно не посидят. Не лентяи какие-нибудь.

— Не перехваливай, ребятишки от этого портятся… Будем надеяться, из них будет толк, — сказала бабушка.

— Мы чуть не высушили гриб, — похвалилась сестрёнка.

— Где же он?

— Мы его воткнули в рогульку веточки и сами стали смотреть, как он сушится, но нечаянно съели.

— Кто не сушит грибов летом, тот зимой глодает кору! — строго заметила бабушка.

— А я знаю про кошек, про ястребов, про куниц, про хорьков — какие они хитрые, злые и как от них прятаться, мама нам рассказывала.

— Вот до чего вы умные! А про человечков вы знаете?

— Ах, нет, нет! — воскликнула мама. — Я им ничего не говорила, потому что я сама-то про них только понаслышке знаю и боюсь что-нибудь напутать. Я знаю, что нас почему-то тянет к людям, но это очень опасно. Я сама тут не всё понимаю.

Ливень всё лил, и вода бежала, стекая с густых веток так, что они гнулись и покачивались, стряхивая воду, и бабушка потихоньку стала нам рассказывать:

— Люди чаще всего бывают хорошие. Мне нравятся люди. Но есть и такие, которые ходят с чёрными палками и злыми собачонками и бухают в лесу, — эти злые… Но они, к счастью, не очень часто попадаются в наших местах.

— А какие они, люди? На что они похожи? — пискнула сестрёнка, насторожив любопытно ушки.

— Они похожи только на людей. Они громадные, но совсем неповоротливые. Сильные, но такие медленные! Пока человек взберётся на самую нижнюю ветку дерева, белка уже добежит до верхушки, перепрыгнет на соседнее дерево, спустится по нему вниз и ещё успеет увидеть, как тот пытается взгромоздиться на следующий сук.

— Но они бывают злые? — испуганно спрашивала сестрёнка.

— Как же им не злиться, раз они такие увальни? — сказала мама.

— Да, — сказала бабушка. — Обидно им, конечно. В лесу они только и умеют, что ходить по земле. Да ещё, чего доброго, искренне воображают, что это они гуляют по лесу! Да что же им делать, когда они только и умеют, что передвигаться по земле? Сколько они, бедняжки, ни задирают головы, ведь им видна одна только изнанка леса! Что им видно? Голые сосновые стволы да отмершие старые ветки, и они, кажется, даже не подозревают, что это только лестницы, ведущие наверх, в гущу настоящего леса, туда, где живём мы и птицы, где свежая молодая зелень, где столько интересного, вкусные шишечки… А они топчутся, спотыкаясь о корни, внизу и никогда не узнают, как выглядит жилой, уютный и светлый лес.

— Ну и чудаки! — стали потешаться мы с сестрой. — Неужели они до того глупые, что все прыгают по земле?

Бабушка посмотрела на нас с огорчением:

— Они даже не прыгают, а переваливаются на двух ногах, но никогда не надо над ними смеяться. Они ведь вовсе не виноваты, что они такие неуклюжие и толстые и не умеют бегать по деревьям и прыгать по веткам… Наверное, когда-то давно-давно они тоже были белками, как и мы, а потом почему-то выросли, потяжелели, и вот им приходится всю жизнь проводить на скучной ровной земле, среди гладких столбов и корней. Но они всё равно очень похожи на нас, белок, и мы должны не смеяться, а пожалеть их.

У нас так много общего!.. Они так же, как мы, любят своих толстых бесхвостых детёнышей. И так же любят погреться на тёплом солнышке. Как мы, они грызут орешки своими большими ртами… И когда они наткнутся на острый сучок, им тоже больно и они вскрикивают, как мы!..

И темноты они не любят тоже, как и мы, — едва заходит солнце, они стараются поскорее спрятаться в свои гнёзда и жилые дупла. И они тоже совсем не глупые: запасают себе на зиму орехи и грибы. И так же мёрзнут зимой, хотя вы ещё и не знаете, что такое зима!..

И приходу весны они радуются не меньше нас, и те, которые без чёрных палок и лающих собачонок, смеются и радуются, любуясь, как мы играем на деревьях.

— А как это… смеются? — спросила моя сестрёнка.

— Они делают так: «Га-га-га!..» Это означает, что им весело… Я не удивилась бы, если бы мне сказали, что они умеют разговаривать между собой не хуже, чем мы. Ведь мы с людьми и так друг друга довольно хорошо понимаем: у нас одинаковый крик боли, страха, тревоги; у каждого, конечно, немножко по-своему, но понять-то можно.

Я даже уверена, что вот так же в дождливый день люди могут сидеть в своём домике и так же разговаривать, как мы. И, кто его знает, может быть, какая-нибудь бабушка сейчас рассказывает маленьким человечкам про нас, белок!.. А вот и дождик совсем ослабел. Надо выглянуть на воздух!

…Потом у меня началось беспокойство. Откуда оно взялось? Не знаю. Я уж и думал и нюхал, прислушивался и присматривался, чтобы понять, откуда оно берётся, но так ничего и не разобрал.

Мы собирали грибы, втыкали их сушиться в развилки веточек или накалывали на острые сучки. Собирали орехи, пустые отбрасывали, а хорошие тащили и аккуратно складывали в кладовку, но пустых было очень много, так что кладовка никак не наполнялась, а мама твердила, что нужно обязательно наполнить несколько кладовых на зиму.

Нас с сестрёнкой это не очень заботило, но почему-то тревога становилась всё сильнее… Кажется, сам воздух пахнул этой тревогой. Да, да, воздух теперь как-то странно стал пахнуть!

Скворчата перестали давно уже разевать клювы и орать, приставая к родителям, чтоб их кормили. Теперь они целыми стайками перелетали с места на место, потихоньку шушукались и щебетали, точно сговаривались все вместе устроить что-то интересное.

Я расспрашивал знакомых скворчат — они сами не знали, что затевается, но всё равно к чему-то готовились, летали и попискивали вместе со всеми и вообще были чем-то взволнованы и старались не отстать от других.

Я вылез утром на большой сук, чтобы полежать, как всегда, и погреться на солнце. Сук был сырой, а солнце почему-то почти не грело! Недалеко передо мной жёлтый лист берёзы застрял как раз посреди большой паутины и светился-просвечивал на солнце. И тут вдруг я вспомнил, что и другие все листья в лесу уже давно стали жёлтые. До этого я не очень-то обращал внимание на листья.

Мама сказала, что это называется осень, теперь все листья пожелтеют, упадут на землю и умрут.

Ах вот оно что!.. У меня затрясся кончик хвоста.

— И мы тоже пожелтеем, упадём и умрём?

— Нет, умрут только листья кустов, деревьев и трава. И всё станет белое.

— И мы станем белые?

— Нет, не белые, но шкурки у нас посветлеют.

Меня это тоже не очень обрадовало, и тревога ото всех этих разговоров только росла.

Весь день дул сильный ветер, так что стоило повернуться к нему хвостом, вся шёрстка на нас поднималась дыбом. Мы с сестрёнкой стали играть. Садились мордочками к ветру и переглядывались: кто первый начнёт? Потом кто-нибудь из нас прыжком быстро поворачивался хвостом к ветру, и вся шёрстка на нём вставала дыбом, так что он становился толстым, точно ёж. При этом надо было ещё фыркать и подскакивать, чтоб было страшнее, тогда другой пугался и бросался бежать от надутого чудовища, но стоило повернуться к ветру носом, и ты становился, каким был прежде — гладеньким и маленьким.

Когда мы легли спать, ночью нас так качало вместе с нашей родной сосной, что мы почти не спали и прислушивались к тому, какой треск идёт по лесу, как встревожены все деревья, как они стонут и нехотя сгибаются от бури. То и дело было слышно, как с хрустом отломанная большая ветка, цепляясь и стукаясь, летит сверху. Ветер выл, и деревья стонали, и я спрашивал, не может ли упасть весь лес, но мама нас успокаивала, хотя сама была очень встревожена.

Потом послышался ужасный скрежет, треск, нарастающий шум, какого я никогда не слышал, и что-то бухнуло. Мы прижались к маме, и она сказала, что это буря сломала большое дерево и оно упало.

— И умерло? — испуганно спрашивали мы.

— Да, дерево умерло теперь. Это, наверное, та старая сосна, где жили прежде дятлы. Хорошо, что они перелетели на новую квартиру, я им давно говорила, что на старушку нельзя надеяться.

Всю ночь стоял гул, буханье и треск, и нас качало, и мы понимали, как уютно и спокойно у нас в дупле, и радовались, но нам было страшно, и мы думали, что с каждым рухнувшим деревом может погибнуть кто-нибудь из обитателей леса — может быть, даже из соседей.

Наша сосна устояла, с неё обломило только одну громадную ветку — мы слышали ночью, как она пролетела мимо нашей двери, стукаясь о другие ветки.

Наутро, когда всё утихло, мы выползли, огляделись и побежали посмотреть, что делается в лесу. Старую сосну сломало прямо посредине, другая рухнула так, что вывернула все свои корни вместе с землёй, и в яме уже хлопотали мышата, у которых квартиры оказались наружу. Повсюду навалены были поломанные толстые ветки, смятые кусты. Но лес всё-таки стоял. А я уж боялся, что вдруг одна наша сосна осталась посреди ровного места, а весь лес рухнул!

Верхушка высокой сосны, на которую мы любили забираться, лежала теперь прямо на земле, и около неё лежал несчастный, весь растрёпанный, занесённый откуда-то издалека бурей воробей.

Мы думали, что он тоже умер, как сломанные деревья. Так же думала и муха, она присела на воробьиное крыло, прошлась ему по голове и собиралась заглянуть в глаза, но воробей, чуть приоткрыв один глаз, мгновенно схватил и проглотил муху. После этого привстал на своих тоненьких ножках и, пошатываясь, нахально чирикнул слабым голосом:

— Люблю подкрепиться натощак! Недурная мушонка, и совсем свеженькая!

Потом он потрепыхал крылышками и еле-еле подскочил и взобрался на самую верхушку сломанной бурей сосны, которая лежала теперь на земле, и торжествующе зачирикал:

— Чи-чиф! Чиф-чи-чиф! Смотрите, вот он, победитель бури! Она чуть не снесла меня с крыши моего дома в городе, да я с ней справился, и вот сижу на самой верхушке самой сосновой, самой высокой сосны самого лесного леса! Смотрите, вот я победитель самых бурных бурь, самых дождевых дождей и ветреных ветров, покоритель самых верхних вершин, самый непобедимый устрашитель, непокоримый покоритель! Все запоминайте моё имя: Чиф-чиф! Самый воробьиный воробей, заведующий и управляющий всеми воробьями под всей крышей! Чиф-чиф!..

И тут, ослабев от своего отчаянного крика, он шлёпнулся опять в траву, долго сушился, пока не пришёл опять чуть-чуть в себя, еле слышно и жалобно, отрывисто попискивая:

— Жив?.. Нет, не жив!.. Всё пропало, я уже умер… Вот теперь совсем, окончательно умер! Навсегда… Погибла моя молодость… Улетела моя старость!.. Пропала моя головушка!.. Чи… — И, пискнув в последний раз, он уронил голову.

На другой день мы побежали посмотреть на то место, где погиб бедный Чиф-чиф, — мы ведь до этого никогда не видели ни одного воробья — и издали услышали звонкое чириканье с ветки.

Всё тот же знакомый воробей попрыгивал по ветке, ерошился и петушился вовсю, а несколько скворчат, вытаращив глаза, слушали.

— Прискучило! Надоело! Громадная воробьиная стая! А за всех мне отвечать одному! Будить по утрам! Пересчитывать по вечерам! Не разрешать никаких драк! Разрешать драки! Самому драться!.. Устал! Надоело!

— Как вам удалось спастись от этого страшного урагана? — робко щебетали, пощёлкивая носами, скворчата.

— Спастись? Чи-чи-чиф!.. Да ведь это был мой ураган! Я летел впереди и показывал ему дорогу, а он только поддувал мне сзади, да ещё еле поспевал! Я всё время мчался впереди да ещё успевал кувыркаться через голову, сколько хотел… а может, даже и побольше!

— Вы останетесь теперь жить в лесу? — робко и почтительно проскрипели скворчата.

— Поживу!.. Не обещаю, конечно, что останусь на всю жизнь! Я ведь привык! В городе за мной ухаживает целая куча людей! Готовят для меня кушанья в ресторане! Красивое название ресторана: «Помойка»! Не слыхали? Лучшие повара, отборные продукты!

Чем больше он хвастался, перепрыгивая с ветки на ветку, тем выше забирался на дерево, и тут вдруг рванул сильный порыв ветра, воробья подхватило, он перекувырнулся в воздухе, успел пискнуть: «Спешу! Некогда!» — и его понесло над деревьями, и скоро он исчез.

Наверное, опять помчался показывать дорогу ветру. И дождю тоже, потому что сейчас же полил опять холодный сильный дождь.

Солнце стало совсем слабое, и его было так мало, что всё время приходилось перебегать с места на место, чтоб поймать на себя немножко тепла.

Я добыл себе сочную шишку, устроился на пригретом сухом сучке и поплёвывал себе чешуйки, закусывая зёрнышками, и вдруг увидел сразу целую семью незнакомых белок: троих маленьких и двоих взрослых.

Это были какие-то странные белки! Они не обратили внимания на меня, они вообще, кажется, ничем не интересовались, не играли, не болтали между собой, а куда-то спешили, хотя видно было, что они очень устали. Вид у них был испуганный и несчастный.

Я чуть шишку не выронил, выпучил глаза и смотрел им вслед, пока они вдруг не остановились, встретившись с бабушкой. Она соскользнула с высокой сосны и присела на ветку — с ними поговорить.

Они стали шушукаться потихоньку: бабушка и старые белки, а молоденькие сидели и грустно ждали, чем кончится разговор. Потом бабушка потихоньку побежала, оглядываясь, по нижним веткам, и они побежали за ней.

Тогда и я потихоньку стал пробираться, прячась в гуще веток, подглядывая за ними издали, сверху.

Бабушка привела чужих на дубовую полянку, и гости оживились, стали собирать жёлуди и торопливо их грызть. Больше ничего интересного не было, и я попрыгал домой.

Перед сном бабушка заглянула к нам и сказала очень тревожным голосом:

— Дело плохо. Очень-очень плохо. Надвигается голод. С севера уже идут белки, совсем голодные, а у нас неурожай шишек, желудей совсем мало, запасов никаких сделать не удаётся…

— Что же нам делать? — в страхе спросила мама.

— Надо уходить, пока мы ещё не ослабели от недоедания! Я говорила с соседями, некоторые пойдут с нами, другие хотят попробовать перезимовать на месте… Но они тоже долго тут не продержатся.

— Но куда же мы пойдём? — спросила мама, и хвост у неё мелко дрожал от волнения и тревоги.

— Этого никто не знает. Если мы останемся, мы все погибнем. А если пойдём, то, может быть, найдём места, где уродились шишки!

— И нам придётся бросить наши гнёзда? Где же мы будем прятаться от морозов и дождей и от всяких врагов?

— У нас долгое время не будет ничего. Мы станем бродячими, бездомными, глупыми зверьками, которые не знают, куда спрятаться на ночь, и живут без зимних запасов… Это очень плохо. Но надо идти. По всему лесу белки уже бросают свои дома и родной лес и уходят. И плохо будет тем, кто останется последним!

И с этого дня началась странная жизнь: мы перестали делать запасы, целыми днями прислушивались и ждали. Кругом нас все белки бегали, не находя себе места от тревоги, переговаривались, и ужасались, и всё не решались двинуться в поход.

Но в один прекрасный день бабушка вытащила плотный комочек моха, которым был закрыт вход в наше тёплое гнездо, подняла нас с наших пригретых мягких подстилок из трёх слоёв моха и шерсти и велела поживее выбираться на воздух.

Ещё было почти темно, но бабушка сказала, что чувствует: больше ждать нельзя, приближаются холода… надо уходить.

Мы все вместе пошли то по земле, то по знакомым воздушным тропинкам, и я никак не мог себе представить, что мы уходим совсем и не вернёмся к вечеру в свой домик, и потому мне ещё не было особенно грустно.

В одном укромном местечке у меня на ёлочках сушились несколько хороших грибков, и я хотел было ими заняться, хотя дома мы поели и не были голодны. Но бабушка строго на меня фыркнула:

— За нами будут идти издалека ещё многие белки, ослабевшие, совсем голодные, — лишнее мы должны оставить им!

И мы шли, шли, перебегали полянки, прятались в чаще, иногда отдыхали на ветках и опять шли до самого вечера, и вечером мы сами уже были голодные и с трудом отыскивали редкие тощие шишки, чтоб хоть немножко подкрепиться…

Чем дальше мы шли, тем больше нас становилось. Мы всё время слышали, как справа и слева от нас и позади нас идут, карабкаются, перебегают белки — целый беличий народ. Всех нас гнало общее бедствие, и мы не жаловались, даже самые маленькие, мы знали, что надо идти и идти сколько хватит сил, потому что тот, кто не сможет идти дальше, останется один и погибнет.

Мы день за днём шли, всё в одну сторону, по чужим, неведомым лесам, где всё меньше становилось корму; мы на ходу объедали редкие ягоды с кустиков брусники, корешки, даже мох и кору. Ох, если бы попалось несколько крепеньких желудей! О сосновой шишке мы уже не мечтали.

Солнце вставало, и мы трогались в путь. Солнце садилось, и мы забирались на ветку и кое-как дожидались утра, прижавшись друг к другу, чтоб согреться.

И вдруг лес кончился — перед нами было громадное открытое пространство, покрытое редкими кустиками. Очень страшно выходить на такое открытое место, но мы, не раздумывая, вышли, увидели, как нас много — целые толпы белок медленно, неустанно двигались, все в одну сторону. И впереди нас была толпа, и позади ещё больше, и все были усталые, со стёртыми лапками, худые от голода.

И мы увидели людей. Их домики легко узнать издали по запаху дыма. Мы давно его чуяли, потом увидели самый дым и домики, но нам было всё равно, мы знали одно — нам нужно идти!

Люди нас увидели и стали что-то кричать. К нам подбежали трое маленьких человечков и стали нас убивать палками. Нас очень легко было убивать: ведь мы не убегали, мы не могли бежать быстрее, не могли взобраться на дерево — тут не было деревьев. Палки ударяли по мягкому, слышался слабый вскрик. Но мы даже не оглядывались, каждый ждал, что сейчас ударят его самого. И все шли вперёд. Не скорее и не медленнее, потому что нас было много, и мы шли, как все.

Потом я ничего не помню. Было почти совсем темно, и мы с мамой и бабушкой добрались до каких-то деревьев, забрались наверх, сбились все вместе на развилке еловых веток, прижались друг к другу и дрожали.

— Зачем они нас убивают? — спросил я бабушку. — Они тоже очень голодные? Как коршуны или куницы?

— Нет, — сказала бабушка. — Они вовсе не голодны, и они нас не едят… Говорят, они сдирают с нас шкурки и потом как-то сшивают их вместе и делают для себя большую шкуру… И больше не спрашивай меня, я устала.

Ужасная была ночь. Всё время мне казалось, что мы идём по полю, и — шмяк… шмяк! — кругом стучат удары палок по спинкам, и нам не дойти до леса. А потом я думал о том, сколько нужно убить белок, чтоб из наших таких маленьких шкурок вышла шкура для громадного человека!..

И опять мы шли и голодали, и я совсем поглупел и ничего не помню. Только один раз я вдруг увидел, как бабушка приостановилась около крупной красивой белки из нашего леса.

— Надо идти! — сказала бабушка и ласково потрогала ей мордочку своими усталыми натёртыми лапками.

— Да… — чуть слышно ответила та. — Надо… Но я уже пришла…

Она, не двигаясь, долго смотрела нам вслед, когда мы пошли дальше, потом тихонько легла, прямо у подножия чужого дерева, в холодном чужом лесу. И те, кто шли следом за нами, обходили её, стараясь не смотреть.

И потом мы когда-то дошли до воды, такой широкой, что другой берег был плохо виден в тумане, но мы знали, что нужно всё равно идти прямо вперёд. Надо было входить в воду и плыть, а я даже не знал, умею ли я плавать. Я и воду-то видал только после дождя в лужах да в нашем ручейке.

Сестрёнка совсем перепугалась, так как очень ослабела от голода, и попятилась:

— Я не умею бегать по воде…

— Умеешь, — сказала бабушка, прыгнула в воду и поплыла.

Кто меня научил, я и сейчас не знаю, но, оказывается, мы все действительно здорово умеем плавать. И мы все поплыли… Скоро вся вода, которая называется «река», вокруг нас покрылась плывущими белками.

Впереди нас плыли белки, а сзади подходили всё новые, усталые, и в отчаянии, не раздумывая, входили, прыгали, падали в холодную воду и плыли, а другой берег был так далеко, что мы видели только верхушки больших деревьев над туманом, покрывавшим воду.

Мы плыли, гребли нашими лапками изо всех сил, но ведь они у нас такие маленькие по сравнению с бесконечной равниной воды!

Сперва я удивился — до чего я хорошо умею плавать! Меня это обрадовало. Ах, если бы мы были сытыми и неуставшими, мы отлично переплыли бы, может быть, две такие реки! Но наш народец так ослабел от голода во время долгого похода!

Я не хочу ничего вспоминать, я хочу позабыть, как мы плыли, подняв как можно выше хвосты — они у нас очень красивые и пушистые, но если хвост намокнет, он делается таким тяжёлым, что уже не удержишься на поверхности воды. Страшно было смотреть, как у одной, другой, третьей из плывущих белок мало-помалу хвостики опускались всё ниже, — это значило, у них кончаются силы… Потом хвост опускался на воду, и это был уже конец: бедняги ещё плыли, но всё медленнее, тяжелее и вдруг разом исчезали под водой. Одна, другая… а деревья на том берегу были ещё так далеко…

И тут мы во второй раз в жизни увидели людей!

Мы слышали шум, что-то стучало и как будто трясло воду. Запахло дымом. Потом показалась большая высокая человеческая хижина, она плыла прямо посередине реки, стучала и дымила, а за ней плыла низкая, другая, без дыма.

Люди нас заметили: они махали друг другу руками, галдели и перебегали с места на место, глядя, как мы плывём.

Мы чувствовали, что погибаем, лапки у нас уже еле шевелились и глубина реки тянула нас вниз, в холодную мокрую темноту, где, наверное, не было вовсе дна. А перед нами были люди, мы слышали их голоса, мы знали, что они сейчас набросятся на нас со своими палками, но в воде было ещё страшнее, и вот мы стали кое-как выкарабкиваться на большую низкую хижину — это было громадное человеческое гнездо (плавучее), посредине которого была насыпана большая гора песка.

Целой толпой белки, тяжело дыша, выползали перед нами и после нас, промокшие, обессиленные, с отяжелевшей шерстью, медленно взбирались на гору сухого песка и там ложились, садились, падали и оставались неподвижными.

Мы знали, что сейчас придут люди с палками, они уже приближались и галдели ужасными голосами: «Га!.. га!.. га!..»

Мы не двигались, мы ждали, дышали и смотрели, как они к нам идут.

Первым подбежал к нам человек с большим лицом, совсем лысым, без всякой шерсти. Он нагнулся, и схватил за хвост бабушку и мою сестрёнку, и высоко поднял их в воздух, и стал ими размахивать, что-то собираясь делать, наверное, ударить об землю, потому что палки у него не было.

Другие с высокой хижины ему что-то кричали злыми голосами — те были, наверное, ещё хуже гололицего. Потом подбежали ещё сразу двое с густой шерстью вокруг рта, и мы подумали — вот старые люди, эти уж самые злые. Они стали махать руками и оглушительно галдеть очень грубыми, сердитыми голосами — не знаю, есть ли у них настоящие слова или они просто так рычат, галдят «га-га-га!», но они как-то понимают друг друга.

Бородатый хотел отнять у лысомордого бабушку и сестрёнку для себя, и они ссорились, хотя кругом полным-полно было нашего брата и можно было хватать кого угодно. Хоть меня с мамой — мы сидели совсем у них под ногами.

И тут один бородатый вдруг размахнулся и — боп! — звонко шлёпнул того по его лысой морде, и с высоты дымящей хижины другие люди ещё громче закричали, и тогда лысомордый опустил руки и бородатый взял от него бабушку и сестрёнку. Сестрёнку он опустил на песок, а бабушку поднял к своему рту и посмотрел ей в глаза. И бабушка смотрела на него и не шевелилась, и тут все крики прекратились. Мы думали, он просто хочет откусить ей голову, но бородатый что-то пробурчал совсем не страшное, даже, пожалуй, ласковое.

Мы заметили, когда пришли в себя, что хижина уже не движется, а стоит почти на месте и дым из неё идёт совсем слабо.

Белки, оставшиеся в воде, это тоже заметили и изо всех сил работали лапками, чтоб к нам подплыть поближе. И какие-то люди стали бросать сверху на воду толстые верёвки, по которым самая слабая белка могла легко вскарабкаться наверх.

А тот лысомордый, который сперва хотел убить бабушку, громко бурчал и пыхтел, стоял-стоял и вдруг бросился помогать — лёг на живот, перевесился через край и стал подхватывать тех, кто с трудом вползал по гладкому дереву, и поскорей их перекидывал на песок и сейчас же хватал других и при этом покрикивал негромко что-то весёлое… Бабушка потом мне сказала, что, наверное, некоторые люди делаются добрыми, если их вовремя шлёпнуть так: боп!

Скоро песка не стало видно, повсюду только шевелился, почёсывался, обсыхал наш народец, повсюду видны были тёмные полоски на рыжих спинках.

И люди ходили среди нас и рычали на своём непонятном языке и иногда своими громадными мягкими руками брали одну из нас и потом осторожно опускали на место, и мы перестали бояться их гудения, цоканья и бурчания — мы поняли, что это люди какой-то совсем другой породы, и думали, как хорошо бы нам жилось около таких людей, чтоб с ними дружить и играть, и пусть бы кричали своё «га-га-га!» не от злости, а от удовольствия, от радости, потому что мы поняли, что мы им чем-то очень нравимся, раз они так гогочут и не трогают нас, а только подбирают и ласково тискают.

Мы обсохли и передохнули, и тогда самые крайние спереди белки стали снова прыгать в воду. Мы все попрыгали и опять поплыли, и люди махали нам шапками и кричали что-то незлое, вроде ободряя нас.

Берег был ещё очень далеко, и я опять стал бояться, что утону, и опять был как без памяти, только работал лапками и старался держать хвост повыше над водой. Ничего не помню, что было дальше, но, наверное, я не утонул, потому что, когда пришёл в себя, увидел сосновую шишку, набросился на неё и стал её шелушить и грызть.

Мы оказались в каком-то новом лесу, где было много еды, но белок было ещё больше, и, полуголодные, двинулись дальше и начали мало-помалу расходиться в разные стороны.

Мы выбрали себе подходящее местечко и нашли гнездо и в нём свернувшуюся клубочком мёртвую белку — она дошла, сделала плохонькое гнездо, но больше сил у неё не было.

Мы жили впроголодь, но изо всех сил спешили сделать запасы на зиму. Хоть самые маленькие запасики! Мы прятали каждый орешек, каждый жёлудь и сморщенный грибок. Мы спешили, полные страха перед тем, что надвигалось, что называлось «зима», которой мы с сестрёнкой ещё не знали, но чувствовали, что она идёт, и боялись её.

Ещё нужно было поскорей строить гнёзда — без них пропадём! Бабушка нашла удобное место между двумя сучками большого дерева и стала вплетать между ними веточки, сгибая их так, что через два дня уже получился превосходный шарик с двумя выходами.

Мы тоже стали плести себе домики, поглядывая, как всё делает бабушка, как она устилает пол мохом, лишайником, сухими листьями и мочалом. Мочало она добывала сама так: откусывала кончик веточки, уцепившись зубами за этот кончик, пятилась по стволу вниз, пока не оборвётся мочало, потом аккуратно сомнёт мочало петлями и заберёт в рот и притащит в гнездо.

Потом она ещё долго мяла и теребила подстилку, чтоб сделать её пушистой и мягкой, заготовила два комка сухой травы и моха, чтоб плотно затыкать оба выходных отверстия — главное и запасное, на всякий случай; и домик готов, можно отдыхать, прятаться от мороза, дождя и ветра.

Наши гнёзда вышли похуже, но мама меня утешила, сказав, что мальчишки, да и взрослые мужички, никогда не умеют так хорошо сделать гнездо, как мама или бабушка. Терпения у них не хватает!

И вдруг наступила зима, и мы увидели снег, который покрыл всю землю, скрыв грибы, и ягоды, и шишки, которые мы подбирали, бегая понизу.

Запасики наши были такие тощенькие и маленькие, что бабушка нам притронуться к ним не давала, как бы мы ни были голодны.

— Да ведь пришла зима! — спорили мы с сестрёнкой. — Это зимние запасы — их можно теперь есть!

— Это ещё не зима! — гневно фыркала бабушка. — Зима — это когда нельзя носу из гнезда высунуть по нескольку дней! Вот тогда узнаете, какая бывает зима!

Зима всё-таки наступила. На земле всё толще становился слой снега, и отыскивать под ним корм стало очень трудно.

Бабушка сказала, что мы всё-таки можем продержаться зиму, если не будет слишком долгих и сильных морозов и если мы будем очень мало есть и очень много спать у себя в домиках, заложив входы потуже моховыми комочками.

Теперь нам приходилось много путешествовать по деревьям, далеко отходить от дома, чтоб найти что-нибудь съестное.

Я несколько раз доходил даже до самой полянки, посредине которой стояла хижина людей и дымила чёрным дымом.

Я видел, как из неё выходил, сильно хромая, человек и таскал куски деревьев к себе в дом. И я всё гадал, из каких людей этот человек — из тех, что сдирают с нас шкурки, или из тех, которые помогали нам посушиться среди реки на куче песка?

Я прятался и подглядывал за человеком издали и чувствовал, что меня так и тянет подойти поближе и если выйдет, то и поиграть с ним немножко!

И вот я выглянул из-за дерева — только немножко показался, цокнул и помахал хвостом, как делают, когда приглашают поиграть.

Человек, как будто понял и стал подходить поближе. В руках у него была длинная палка, на которую он опирался, но он не злился и не рычал на меня.

Тогда я спрятался и опять выскочил, предлагая ему поиграть в прятки. Конечно, не по-настоящему — он был слишком большой, и медленный, и неуклюжий, чтоб можно было с ним играть по-настоящему, — но он мог хотя бы просто поиграть в такую игру, как будто мы играем: значит, я буду бегать, прятаться, а потом выскакивать и фыркать на него, а он будет стараться меня увидеть, заметить, куда я скрылся!

И вот мы начали играть. Я спрятался, за стволом перебежал на другое место, высунул нос, но он меня даже не заметил. Тогда я опять спрятался и выскочил нарочно совсем близко от него и помахал на него хвостом, чтоб немножко подзадорить, поддразнить. Уж больно он был медленный! Вялый!

И тут в воздухе что-то свистнуло, я бросился прятаться, но что-то стукнуло об дерево, мне стало больно, и я, кажется, закричал и упал. Попробовал бежать, но не мог, я отполз и спрятался в кустике, очень плохо спрятался — меня было видно со всех сторон, — но лапа у меня болела и я совсем растерялся, не знал, что мне делать.

Человек ушёл. Я попробовал карабкаться по стволу, но не мог: лапа у меня болталась, как сломанный сучок, и совсем не могла цепляться. Я понял, что я пропал, меня кто-нибудь съест — зверь или большая птица, и я застыл и перестал думать, только ждал. И опять пришёл человек и унёс меня в свою хижину, где пахло дымом и со всех сторон всё было закрыто от деревьев и от неба, и даже снега на земле не было. Он замотал мне переднюю лапу, я смотрел, как он это делает, слушал, как он гудит на своём смешном языке, — и мне было всё равно. Я знал, что пропал.

Последнее примечание переводчика.

На этом обрывается дневник бельчонка Черничные Глазки навсегда. Почему? Тяжело это написать: Черничкин от меня ушёл! Бросил меня! Оставил одного. Я снова совсем один. Всё, что у меня осталось в жизни, — это плёнка в катушках, вермишель и странички дневника, который я мог сочинять, только глядя, как Черничкин сидит против меня на столе и то хватается за карандаш, то влезает мне на плечо и тянет за ухо, раскачивает мочку, как язычок колокольчика…

Глава 12. Одиночество и уныние

С тех пор как мы подружились с Черничкиным, я почему-то твёрдо уверился, что всё кончится хорошо и я благополучно выберусь из лесу. Я даже начал чувствовать благодарность к тетеревам, из-за которых всё началось. Это самое интересное приключение в моей жизни. Я как будто сам побыл некоторое время белкой.

Я допускаю, что Черничные Глазки многого не понимал из того, что я ему говорил, но это не плохо: ведь я болтал так много лишнего, совершенно для него неинтересного. А всё, что ему нужно, он понимал отлично.

Хотя он меня и бросил самым предательским образом, я теперь сижу и записываю всё про него. Был такой случай: я колол около дома дрова, а Черничкин добыл шишку где-то наверху, принёс её и, сидя на веточке, прямо над моей головой, деловито её обгрызал, вылущивая семечки. Потом шлёпнул пустую шишку мне на голову, застрекотал, как чертёнок, винтом взвился вокруг ствола и спрятался.

Я понял, что он нарочно схулиганил, чтоб затеять со мной игру. Так оно и оказалось. Через минуту из-за дерева показался его хитрый нос, и он уставился на меня своими блестящими, в точности как две мокрые чернички, глазками, потом вылез на сучок, почти рядом со мной, и почесал себе за ухом, делая вид, что совсем забыл обо мне. Это чтобы я бросился его догонять. Зачем ещё разговаривать, когда и так всё понятней понятного!.. И тут я сообразил — ведь это то самое дерево и даже ветка та самая, на которой я его увидел в первый раз, и он мне теперь показывал, зачем он тогда приходил, и размахивал хвостиком, и перепрыгивал, и прятался, и выскакивал: конечно, приглашал познакомиться, поиграть… А я-то старался пришибить его своей длинной жердью!

Потом он, как всегда, скакнул ко мне на плечо, давая понять, что всё это дело прошлое, и у меня на плече поехал в нашу общую избу…

Ах, какой славный он был парень, Черничные Глазки! Никогда бы не поверил, что он от меня удерёт!

Я не могу его обвинять. Что я для него? Я скучный. Даже по веткам не умею лазить… Не обвиняю, а на душе у меня тяжело.

Так и хочется сказать: «Хоть бы записочку какую-нибудь оставил или попрощался…» А может быть, он прощался, а я по глупости не понял?

Просыпаюсь утром, никого рядом нет, и сразу делается тоскливо. Плетушка, где он любил отдыхать днём, пуста. Затопишь печку — и так скучно её топить для себя одного, одному есть вермишель.

Тоска. Противная белка! А я ещё ему такое имя хорошее придумал, а он вот какой оказался. Пускай только вернётся — я его обратно в лес выгоню. Дружба называется!

Нога моя стала гораздо лучше, я могу ходить без палки, но отправиться в далёкий путь по морозу с такой ногой рискованно. Ну и пускай рискованно, а я больше не могу тут выдержать в одиночестве. Соберусь, наварю на дорогу целую охапку вермишели и пойду. Будь что будет!

И вот прошёл день и ещё день, и я не тронулся в путь. Мне как-то плохо, точно меня бросил товарищ, и на весь свет противно смотреть стало! Я чувствую, что раскис и мне надо встряхнуться, но не встряхиваюсь! Может быть, мне не хочется расставаться с избой, где у меня всё-таки крыша над головой?..

Надо уходить… Но ведь не обязательно сегодня! Что изменится, если я тронусь завтра?

Вот и завтра прошло, а я лежу, думаю о том, как я ненавижу вермишель, и о том, как я её десять лет не буду ни за что есть… И иду варить вермишель!

Глава 13. Полный переворот

И вот наконец — событие. Громадное, поразительное событие, от которого вся моя жизнь изменилась!.. Даже не знаю, какими словами его назвать! Ведь люди, которые живут в многолюдных городах, встречаются с друзьями, ворчат, что в автобусе много пассажиров, меня не поймут. Им даже смешным покажется моё событие!

Для того чтобы его понять, нужно проваляться с больной, сварливой, капризной ногой в одиночестве, не слыша человеческого голоса, тут в лесу, где целыми неделями ничего не случается, кроме того, что пойдёт снег и перестанет, поднимется ветер и успокоится, выглянет солнце, тяжёлые пласты снега обрушатся бесшумно с веток или появятся на снегу чьи-то новые следы.

Ну, всё равно напишу, как было. Я лениво, вяло взмахивая топором, колол дрова и вдруг увидел высоко на дереве какую-то белку. У меня мелькнула было мысль, что это, может быть, Черничные Глазки, да мало ли белок в лесу? Я старался не глядеть в ту сторону, но сердце у меня до глупости стучало от волнения, просто стыдно вспомнить!

Белка спустилась пониже, но была довольно далеко от меня, на самой опушке вырубленной поляны.

Наконец я не выдержал и спросил:

— Черничные Глазки, это не ты?.. Ну, отвечай! — И стал ждать ответа, а сердце у меня стучало, будто кто-то толкал меня кулаком в грудь изнутри.

Белка пронеслась до самого конца большой ветки, прыгнула, взлетела в воздух и мягко зарылась в глубокий снег. Плавными прыжками перебежала поляну и вдруг мгновенно вскарабкалась, цепляясь по моей куртке, сунула на ходу нос, обследуя карман, и очутилась у меня на плече.

— Глазкин? — выговорил я. — Так это правда ты? — и сейчас же почувствовал, как он своими холодными с мороза лапками ухватился и слегка потянул меня за ухо, вправо-влево, точно пробовал, крепко ли держится, — он так любил всегда делать.

Я плавно повернулся и, осторожно ступая, чтоб не вспугнуть бельчонка, вернулся в избу. Я боялся, что он вот-вот соскочит и удерёт.

Осторожно прикрыл дверь. Черничкин подождал, пока я подойду поближе к моей койке, живо сиганул прямо на подушку и сейчас же сунулся под неё мордочкой… и исчез. Только кончик хвоста торчал из-под подушки.

Выкопал откуда-то из дальнего угла сухую вермишелевую палочку, которую он, оказывается, туда припрятал. Потом он залез опять ко мне на плечо, вермишелька у него торчала изо рта, как папироска, устроился поудобнее и, быстро-быстро работая зубками, принялся аккуратно обгрызать её, поворачивая в лапках.

Под самым ухом у меня хрустело и потрескивало, а я сидел, закрыв глаза, улыбался от радости, и мне просто зареветь хотелось, до того приятно было, что я опять не один и что Черничные Глазки не поступил со мной по-свински, не бросил меня и не позабыл. И мне стало стыдно, что я так раскис за последние дни и мог скверно думать о таком славном приятеле, который сейчас хрустел мне в самое ухо и доверчиво помахивал хвостом, щекоча мне шею.

Мне стало стыдно, что я спешил закрыть за собой дверь, чтоб он не мог удрать, как будто он моя собственность!

Я дал ему ещё вермишели и отворил дверь настежь. И стал ждать, что будет. Черничные Глазки неторопливо сунул себе в рот пучок вермишелек — теперь они торчали не как папироска, а как длинные жёлтые усы, поперёк, — подбежал к порогу и преспокойно выпрыгнул на снег. Плавными волнистыми прыжками он добрался до первой сосны, взлетел по её стволу сразу на высоту третьего этажа, исчез среди веток, и вдруг я увидел его на толстом голом суку. Он сидел рядом с другой белкой, и они вместе грызли вермишель.

Наверное, Черничкин угощал своего братишку или сестрёнку. Но и сам не зевал.

Легко сделалось мне на душе. Я даже перестал бояться, что Черничные Глазки ко мне не вернётся. Ведь у него своя беличья жизнь, а у меня своя. Мы помогли друг другу в беде, и очень хорошо, а теперь хватит раскисать!

Я поставил плетушку под навес крыши и, насыпав туда вермишели, подозвал Черничкина. Ему не очень хотелось бухаться в снег, он раза два оглянулся на меня, нехотя слез, но всё-таки подбежал посмотреть, зачем я его зову. Я взял его, погладил и показал ему плетушку. Он сейчас же хозяйственно стал перебирать лапками вермишель, набил себе полный рот, попробовал запихать ещё, но больше не лезло, и бегом бросился обратно, вспрыгнул на дерево и убежал куда-то прятать свою добычу.

После этого я всю ночь варил себе вермишель на дорогу. Я научился её варить на всякие лады, даже запекать её толстыми, довольно противными лепёшками, вроде сыроватого хлеба — подгорелого снизу и сверху, но зато недопечённого в серёдке.

Пока моя кухня-варилка и кухня-сушилка работала, я всё время представлял себе, чем занят сейчас дружок Черничные Глазки. Наверное, разговоров у них там с бабушкой и с мамой! Разговоров! Черничкин, наверное, расскажет, как он жил в удивительном человечьем гнезде, свитом из толстых деревьев. Как там тепло и никогда нет ветра, как вход там закрывают не комком моха, а дверью и посредине стоит чёрное железное дупло, куда человек толкает куски нарубленных деревьев и сучьев, и чёрное дупло светится даже ночью, там пляшет огонь и оттуда пышет теплом, как летом на горячем солнечном припёке!

Бабушка, наверное, поцокает недоверчиво, почешется и скажет, что Черничкин, кажется, здорово выучился привирать! Хотя она ведь всегда говорила, что люди, в конце концов, такие же белки, только очень уж большие и толстые, так что, к несчастью, не могут жить, как все, и, значит, им волей-неволей приходится как-нибудь изворачиваться, чтоб совсем не пропасть… Не очень-то верится, но, может, они и вправду сумели себе устроить такое светящее и греющее дупло?

А Черничкин всё будет доказывать, что, во всяком случае, его Человек совсем неплохой. Он всегда так осторожно держал его в своих громадных ручищах с множеством страшных, толстых пальцев, которые вдобавок умеют шевелиться каждый отдельно! Сперва так и думаешь: сейчас сожмёт — и конец, пропали мои рёбрышки!.. Но он никогда не сжимал и ни разу даже не укусил! Зато и Черничкин его ни разу не цапнул!.. А вообще-то, конечно, настоящей жизни у людей нет, скучно они живут: играть не умеют, разговору настоящего у них не получается, да и едят они вечно одну вермишель!

И бабушка рассудительно скажет: в такой голодный год и вермишель даже очень годится! Там ещё осталось? С утра пойдём и всё перенесём к себе в кладовки…

Глава 14. Я снова становлюсь человеком

Наступило утро. Я туго забинтовал свою непокорную ногу. Я её перестал бояться. Теперь она могла побаливать, но хозяином ноги всё-таки был я, а не нога — моей хозяйкой!

Ключи я положил на место и рядом положил записку с извинением за всё, что слопал. Потушил печку, взвалил на себя мешок, потяжелевший от вермишели, засунул топор за пояс и подпёр дверь снаружи крепким колом.

Плетушка была уже почти пуста, и я понял, что Черничкин со своими работают вовсю, не покладая лапок, запасаясь на чёрный день. Я насыпал её доверху целой горкой вермишели и сказал:

— Прощай, Черничные Глазки, будь жив и счастлив! Весело встретить тебе новую весну!

После этого я, не оглядываясь, пошёл, как решил уже заранее — прямо к берегу замёрзшей реки.

Я шёл очень упорно по снегу, мимо дедовой сторожки, потом по берегу в ту сторону, куда когда-то ушёл мой пароходик, — туда, где за тысячу километров начинались уже большие города, светящиеся среди зимней ночи, шумные железные дороги, скоростные самолётные трассы…

Сейчас, когда всё уже позади, мне приятно вспомнить, что я не остался сидеть в избе, а мужественно, хотя, как выяснилось, совершенно напрасно, пробивал себе дорогу, ночуя у костра на еловых ветках, отогревая замёрзшую за день вермишель.

На четвёртый день меня догнали бежавшие по моему следу лыжники.

Они пробежали восемьдесят километров от своего посёлка, уже побывали в моей избе и теперь разыскивали меня по следу.

Их известили, оказывается, радиограммой, где меня надо искать. Дело было так: в редакции получили все мои снимки до последнего, когда я снял деда в погоне за петухом при посадке на пароход.

Сперва подумали, что я увлёкся и снимаю что-нибудь, по обыкновению, необыкновенное, что мне никто не поручал снимать.

Потом забеспокоились.

Дело перешло в руки опытного человека. Он преспокойно разложил все мои снимки по порядку, и весь мой маршрут ему стал почти ясен. Он нашёл старика сторожа, начальника пристани, и показал ему последнюю фотографию.

Старик признал, что это он и есть, но обругал фотографа, который не дал ему побриться и надеть парадный пиджак. А вот петух получился как вылитый. Меня самого он помнил смутно.

Таким образом, следователь, разложив фотографии по порядку, установил, что эта пристань — последнее место, откуда могли быть ещё посланы снимки. И тогда по радио передали, чтоб вышла партия меня искать. Они меня и нашли.

И вот я уже дома целую неделю.

Я три раза в день принимаю горячий душ, и три раза обедаю без единого червячка вермишели, и каждый день я раскладываю всю серию своих последних фотографий, начиная с тетеревов и бельчонка с перевязанной лапкой и кончая вечером проводов в семье одного из моих лыжников-спасателей из посёлка Семиглазово, когда мы все снимались перед расставанием.

А теперь уже начинает позабываться многое: и страх, и боль в ноге, и лесное одиночество, но остаётся и даже как-то ещё ярче расцветает одно — как в мою одинокую мрачную избу явился каким-то образом маленький, очень маленький человечек, зашитый в беличью шкурку, так ободрил меня, заставил думать о нашей общей жизни и кое-что в ней понять.

Случайно так получилось, что у меня нашлось время и хватило внимания подумать о том, что все эти безобидные, весёлые, любопытные существа всё-таки наши братишки, родственники по нашей общей жизни на земле, так не похожие на нас с первого взгляда и так похожие во многом…

Едва ли я когда-нибудь увижу тебя снова, Черничные Глазки, но обещаю тебе: каждый раз, как увижу кого-нибудь из твоего славного, весёлого и безобидного народца, я сразу его узнаю и буду с ним таким же приятелем, как с тобой. И даже если это будет не белка, а, скажем, ёжик или кто-нибудь другой — всё равно.

Я надеюсь, что ты вспоминаешь Своего Человека, который хотя виноват перед тобой и страшно гудел: «Га-га-га!» — но потом постарался заслужить твоё доверие и дружбу.

А я всегда буду благодарно, с радостью вспоминать тебя, Черничные Глазки!..

Content

Федор Федорович Кнорре
Черничные Глазки

Глава 1. Остров Мятного тигра

Глава 2. Ночь, расколотая пополам

Глава 3. Филин дедушка

Глава 4. «Прогресс-идеал» и коварная труба

Глава 5. Командировка в даль…

Глава 6. Наконец хоть что-то необитаемое!

Глава 7. Чего эта окаянная левая нога хочет?

Глава 8. Первобытная охота

Глава 9. Волшебные россыпи Вер-Мишель

Глава 10. Как родился дневник

Глава 11. Дневник бельчонка Черничные Глазки. Перевод с беличьего. С примечаниями переводчика

Глава 12. Одиночество и уныние

Глава 13. Полный переворот

Глава 14. Я снова становлюсь человеком