Уильям Питер Блэтти

Экзорсист

УИЛЬЯМ ПИТЕР БЛЭТТИ родился в Нью-Йорке в 1928 году в семье выходцев из Ливана. Сменив несколько профессий и закончив два университета (Джорджтаунский и Университет Джорджа Вашингтона), он несколько лет работал в Ливане редактором американского информационного агенства. Затем, в 1959 году, опубликовал свой первый роман “Как добраться до Мекки, Джек?” и с этого момента полностью посвятил себя литературе.

“Джон Гольдфарб, пожалуйста, вернись домой” (1962) и “Я, Билли Шекспир” (1965) успеха не имели; прошел незамеченным и четвертый роман писателя “Мерцай, мерцай, Кэйн-убийца”, лишь в 1981 году, спустя пятнадцать лет после выхода, удостоившийся награды “Голден Глоуб”, присуждаемой лучшим киносценариям. Зато “Экзорсист”, над которым Блэтти работал три года в уединении на побережье озера Тахо, продержался 55 недель в списке бестселлеров “Нью-Йорк Таймс” и приобрел международную славу, во многом благодаря одноименному фильму (третья часть его вышла на экраны в 1990 году), в котором автор выступил в качестве сценариста.

Уильяму Питеру Блэтти принадлежит биографическая книга о матери “Я расскажу им о том, что помню тебя” (1973), романы “Девятая конфигурация” (1978), “Легион” (1983), а также множество киносценариев: “Человек из Дайнерз-клуба” (1961); “Наугад” (1964); “Великое банковское ограбление”, (1967); “Дорогая Лили” (1968) и др.

В настоящее время писатель живет и работает в Аспене, штат Колорадо.

“Когда же вышел он (Иисус) на берег, встретил его один человек… с давних пор одержимый бесами… Он (нечистый дух) долгое время мучил его, так что его связывали цепями и узами, оберегая его, но он разрывал узы… Иисус спросил его: как тебе имя? Он сказал: “Легион…”

(Евангелие от Луки)

Джеймс Торелло: “Джексона повесили на мясной крюк. Тот под такой тяжестью даже разогнулся немного. И на крюке этом он провисел трое суток, пока не издох.”

Фрэнк Буччери (посмеиваясь): “Джекки, ты бы видел этого парня. Этакая туша! А когда Джимми поднес к нему электрический провод…”

Торелло (возбужденно): “Как же он дергался на этом крюке, Джекки! Мы спрыснули его слегка водичкой, чтобы разряды были чувствительнее, — он как заорет!..”

(Отрывок из телефонного разговора членов Коза Ностра об убийстве Уильяма Джексона, записанного ФБР)

“Многое из того, что творили там коммунисты, просто не поддается объяснению. Например, одному священнику вбили в череп восемь гвоздей… Еще вспоминаются мне семеро мальчиков с учителем. Когда к ним подошли солдаты, они читали “Отче наш”. Один из солдат подошел и штыком отрубил учителю язык. Другой достал шампуры и стал поочередно вгонять их детям в уши. Как вы это назовете?”

(Д-р Том Дулей)

Дахау

Аушвиц

Бухенвальд

Пролог

СЕВЕРНЫЙ ИРАК

Солнце палило нещадно; лоб старика поблескивал мелким бисером пота, но он упрямо сжимал в ладонях чашку горячего сладкого чая, будто пытаясь согреться. Предчувствие не уходило, липло к спине прохладными мокрыми лепестками.

Раскопки были закончены. Порода просеяна, слой за слоем, добыча рассортирована и упакована. Бусы и кулоны, глиптики[1] и фаллосы, каменные ступки с пятнами охры и глиняные горшки. Ничего особенного. Разве что ассирийская шкатулочка из слоновой кости. И еще человек. Точнее, кости. Хрупкие останки — последние следы нечеловеческой пытки; когда-то одна только мысль о ней заставляла его содрогнуться от страшного вопроса: что есть Материя — не сам ли Люцифер, на ощупь пробирающийся вверх, обратно к Богу? Теперь он уже знал, что ошибался тогда. Старик поднял голову, привлеченный ароматом тамариска; взгляд его заскользил по маковым холмам, тростниковым долинам, затем устремился вдаль по каменистой дороге, острой молнией уходившей в неизвестность. Мосул — на северо-западе; Эрбил — на востоке; где-то за южным краем горизонта лежали Багдад, Киркук и огненная печь Небухаднеззара. Он пошевелил затекшими ногами под столом, затем перевел взгляд на брюки цвета хаки и ботинки: все было в зеленоватых пятнах от степной травы. Отхлебнул из чашки. Да, раскопки закончены. Но что началось теперь? Как драгоценную находку он мысленно взвесил вопрос, очистил его от пыли, но — бирка на нем оставалась пустой.

Из чайханы донеслось сопение: тощий хозяин вышел на порог и, взбивая клубы пыли стоптанными туфлями, явно завезенными с севера, заковылял к столу.

— Kaman chay, chawaga?[2]

Человек в хаки отрицательно покачал головой: взгляд его все еще был прикован к ботинкам, покрытым коркой засохшей грязи — мириадом частичек неугомонной жизни. “Да, такова Вселенная, — кротко отметил он про себя, — сгусток материи, и все же — дух в конечном итоге. Что общего между ботинком и духом? И то и другое — основа, несущая на себе тяжесть жизни.”

Тень на столе сдвинулась: старый курд навис над миром безмолвным напоминанием о древнем, так и не выплаченном долге. Старик поднял голову; хозяин тускло блеснул на него влажными бельмами — казалось, осколки яичной скорлупы прилипли к черным зрачкам. Глаукома. Любовь к ближнему; хоть на мгновенье бы освободиться от этого долга.

Старик вынул кошелек и принялся искать монету, перебирая содержимое: несколько динаров, иракские водительские права, выцветший календарик двенадцатилетней давности. На обороте надпись: “Все, что даем мы бедному, возвращается к нам после смерти”. Отпечатано миссией иезуитов. Он заплатил за чай и еще полсотни филсов оставил после себя на необструганных досках неизъяснимо тоскливого цвета.

Затем направился к джипу. Звук ключа, скользнувшего в замок зажигания, разнесся в воздухе неприятным треском. Несколько секунд он стоял, зачарованный безмолвием. Высоко в воздухе, под самой вершиной, Эрмил, россыпью крыш сомкнувшись с краями облаков, парил расплывчатым божественным ликом. И вновь влажным холодком стянуло спину. Кто-то ждал его.

— Allah ma’ak, chawaga[3].

Курд улыбнулся, обнажив почерневшие зубы, и помахал рукой на прощание. Чуточку теплоты бы сейчас, пусть с самого донышка жизни… Человек в хаки усилием воли заставил себя состроить улыбку и ответил взмахом руки. Затем отвернулся, и улыбка исчезла с лица. Взревел мотор; джип лихо развернулся на 180 градусов и, быстро набирая скорость, стал удаляться в сторону Мосула. Курд стоял, провожая взглядом исчезающую точку: странное чувство невосполнимой утраты наполнило сердце его внезапной печалью. Что ушло в этот момент из его жизни? Только сейчас осознал старый курд, как спокойно было ему в присутствии незнакомца. Умиротворение быстро таяло, вместе с последними клубами дорожной пыли. Он вдруг почувствовал себя всеми покинутым и одиноким.

Перепись находок проводилась со всей тщательностью и была закончена в десять минут седьмого. Смотритель мосулского хранилища, араб со впалыми щеками, медленно выводил в своей книге описание последнего экспоната. Вдруг он замер, обмакнув перо, и взглянул снизу вверх на своего давнего друга. Человек в хаки о чем-то глубоко задумался. Он стоял неподвижно, засунув руки в карманы, и сосредоточенно глядел куда-то вниз, будто прислушиваясь к сухому шепоту минувших столетий. Некоторое время смотритель взирал на него с нескрываемым любопытством, затем вернулся к своей записи и твердым, мелким почерком вывел последнее слово. Вздохнул с облегчением, положил ручку и посмотрел на часы. Поезд в Багдад отправлялся в восемь. Он промокнул страницу и предложил выпить чаю.

Человек в хаки жестом отказался, продолжая пристально рассматривать что-то перед собой на столе. Араб наблюдал за ним с растущей тревогой. Странная тяжесть разлилась в воздухе. Он встал, подошел к другу и в тот момент, когда тот наконец пошевелился, ощутил легкое покалывание в затылке. Старик нагнулся к столу, взял амулет и положил его себе на ладонь. Это была головка из зеленоватого камня — демон Пазузу, властелин всех недугов, олицетворение юго-западного ветра. В верхней части виднелось отверстие: когда-то хозяину своему амулет служил надежной защитой.

— Зло побеждается злом, — тихо выдохнул смотритель музея и лениво обмахнулся французским научным журналом с жирным отпечатком большого пальца на обложке.

Друг не ответил; даже не пошевелился.

— Что-то случилось, Отец?

Человек в хаки, казалось, не слышал: внимание его все еще было поглощено амулетом. Это была его последняя находка. Наконец он отложил ее в сторону и поднял на араба вопросительный взгляд. Произнес ли он что-нибудь в тот момент?

— Ничего.

Они тихо попрощались. Старик уже был в дверях, когда смотритель вдруг нагнал его и с неожиданной силой сжал руку.

— Всем сердцем умоляю вас, Отец, не уходите.

Друг заговорил очень мягко: чай, мол, допит, и поздно уже, пора заняться делами.

— Нет-нет, я хотел сказать, не уезжайте домой.

Старик задумчиво глядел на зернышко, застрявшее в уголке рта у араба: мыслями он уже был не здесь. “Домой”, — повторил он тихо. Странная безысходность прозвучала в его голосе.

— В Штаты, — добавил смотритель, сам удивившись, зачем. Человек в хаки бросил на друга последний взгляд и будто проник в эту секунду к самым истокам этого темного страха. Любовь к ближнему: здесь она давалась ему легко.

— Прощай, — шепнул он. Затем развернулся и шагнул за порог, в сумерки, навстречу пути, который в эту минуту казался ему бесконечным.

— Встретимся через год! — крикнул смотритель с порога. Но человек в хаки не обернулся. Он пересек улицу по диагонали, едва не попав под быстрые дрожки, и стал медленно растворяться в пространстве. В кабине восседала дородная матрона; кружевная вуаль ее развевалась как саван… Когда араб снова перевел взгляд в темноту, друга уже не было видно.

Человек в хаки шел быстро, словно боясь опоздать куда-то. Он вышел из города, оставил позади пригород, перебрался на другой берег Тигра. Приближаясь к руинам, замедлил шаг: предчувствие нарастало, принимая почти уже определенную, зловещую ферму. Нет, все нужно было узнать до конца. Чтоб успеть подготовиться к встрече.

Скрипнула под тяжестью тела доска, переброшенная через мутные воды Хосра. Через минуту старик уже стоял на склоне холма, там, где сияла когда-то всеми пятнадцатью вратами своими Ниневия, грозная столица великого ассирийского воинства. Сейчас город лежал, придавленный прахом своей же кровавой судьбы. Но он был здесь, он незримо витал в воздухе — тот самый Нечеловек, что так любил истязать его когда-то в опустошающих, диких кошмарах.

Курдский охранник увидел его из-за угла, скинул винтовку и побежал было, но — узнал, остановился с ухмылкой, повернулся и пошел продолжать обход.

Человек в хаки медленно, крадучись, обошел развалины — храм Набу, храм Иштар, — прислушиваясь к тишине, впитывая флюиды. У дворца Ашурбанипала он остановился, опасливо покосился в сторону, на известковую статую, будто затаившуюся в тени. Длинные крылья с зазубренными краями, когтистые лапы, нагло торчащий толстым обрубком пенис, рот, растянутый в дикую усмешку. Демон Пазузу.

Внезапно старик будто поник всем телом. Теперь он все понял. Неминуемое приближается.

Мертвая пыль. Оживающие тени. Лай бездомных псов донесся с окраин. Солнечный диск стал опускаться за горизонт. Старик опустил рукава, застегнулся. Ветер дул с юго-запада.

Он быстро зашагал прочь, в Мосул, к своему поезду. Ледяной обруч предчувствия все еще сжимал сердце. Скоро он встретится лицом к лицу со старым, древним врагом.

Часть первая

НАЧАЛО

Глава первая

В тусклом мире незрячего человека вспышка тысячи солнц — лишь слабый, неясный блик; так и в нашей истории — первые сигналы приближающейся катастрофы остались никем не замеченными, в круговерти последовавших за ними страшных событий забылись и с ними никогда уже больше не связывались. Ужас надвигался, но не было человека, который бы мог его распознать.

Крис сняла себе дом в джорджтаунском районе Вашингтона. Это был мрачноватый кирпичный особнячок, увитый плющом и словно сжавшийся весь в тисках буйной зелени, — типичный образец колониального стиля. С противоположной стороны улицы начинался университетский городок, а позади крутая набережная спускалась к оживленной М-стрит и мутному Потомаку.

Ранним утром первого апреля в доме было тихо. Крис Мак-Нил, лежа в постели, просматривала текст завтрашней роли; ее дочь Риган спала в комнатке за холлом, а внизу, в спальне по соседству с кладовой, находились Уилли и Карл, супружеская пара средних лет, занимавшаяся всем домашним хозяйством. Было около половины первого, когда Крис вдруг оторвалась от сценария и удивленно нахмурилась. В доме раздавался стук — приглушенными, ритмичными сериями. Будто мертвец вздумал выбить пальцами какой-то космический код.

Странно.

Минуту Крис прислушивалась, затем решила не обращать внимания, но стук назойливо продолжался — сосредоточиться было совершенно невозможно.

Боже, это меня сведет с ума. Она поднялась посмотреть, в чем дело. Вышла в коридор, огляделась. Звуки доносились, похоже, из комнаты Риган. Чем это она там занимается?

Пока Крис шла через холл, стук резко усилился и участился. Но стоило ей толкнуть дверь и переступить через порог, как он прекратился.

Черт побери, что происходит?

Ее дочь, миловидная одиннадцатилетняя девчушка, крепко спала, прижавшись к плюшевому панде; за все эти годы он уже полинял от бесконечного тисканья и поцелуев. Стараясь ступать помягче, Крис пробралась к кровати, нагнулась и прошептала:

— Рэгс? Не спишь, что ли?

Ответом ей было ровное, глубокое дыхание. Крис оглядела комнату. Тусклый свет, проникавший из холла, пятнами вырывал кусочки детского мира: рисунки Риган, пластилиновые фигурки и целый плюшевый зоопарк.

Ну ладно, Рэгс, мамочка попалась. Теперь скажи: “Первое апреля!”

Но нет: Риган — девочка тихая, очень застенчивая: на нее это совсем непохоже. Кто же тогда? Кто-нибудь решил спросонок проверить отопление или канализацию? Когда-то в горах Бутана Крис несколько часов кряду глядела на буддийского монаха: сидел он себе, сидел на корточках, медитировал — да и воспарил! Вроде бы… Позже, всякий раз, рассказывая об этом, она не забывала добавлять эти два слова. Может быть, и сейчас всего лишь мозг ее, неистощимый мастер всяких фокусов, взял и отстучал… вроде бы, дробь?

Ерунда! Я же слышала!

Крис бросила резкий взгляд на потолок. Ага! Какое-то слабое царапанье. Крысы на чердаке, этого только и не хватало! Крысы! Она перевела дух. Они, конечно. Длинными своими хвостами. Шлеп-шлеп. Как ни странно, мысль эта Крис успокоила. Но тут она впервые заметила, какой в комнате адский холод. Тихо подошла к окну; проверила — закрыто. Потрогала батареи. Горячие. Вот как?

Несколько озадаченная, Крис вернулась к кровати и прикоснулась к детскому лицу: щека была нежно-гладкая, чуть влажная.

Наверное, я заболела!

Она поглядела на дочь: на мило вздернутый носик, веснушчатое лицо — растрогалась и, быстро нагнувшись, поцеловала теплую щеку. Шепнула: “Я люблю тебя!” — и снова отправилась к себе в спальню. Забралась в постель и опять взялась за сценарий.

Это был комедийный мюзикл; новое прочтение пьесы “Мистер Смит едет в Вашингтон”. В дополнительно вставленной сюжетной линии — речь там шла о бунте в студенческом городке — Крис была отведена главная роль: она должна была сыграть преподавательницу психологии, вставшую на сторону мятежников. С самого начала все это очень ей не понравилось. Идиотизм! Боже, какая тупость! Крис любила и умела в свою роль зарыться с головой, как птица клювиком, разворошить словесную мишуру, найти драгоценное зернышко мысли в ворохе пустой фразы. Но здесь все было не то. В чем же тут дело? Разрыв поколений? Глупости, мне тридцать два. Просто такая уж роль дрянная…

Ну ничего. Еще недельку продержаться. В голливудских интерьерах отработали, слава Богу. Остались лишь несколько сцен в Джорджтауне, на открытом воздухе — завтра начало. Городок пустует: студенты разъехались на пасхальные каникулы.

Не в силах уже бороться со сном, она перевернула-таки страницу, аккуратно надорванную с внешней стороны. Невольно улыбнулась: этот ее режиссер-англичанин — чуть разнервничается, тотчас хватает дрожащими пальцами лист, срывает тонкую полоску и начинает жевать ее, превращая в мокрый комочек… Милый Бэрк.

Крис зевнула, взглянула любовно на полуобъеденный сценарий. Тут же вспомнила о крысах. У этих тварей, несомненно, есть чувство ритма. Не забыть бы утром сказать Карлу, чтобы расставил там мышеловки.

Пальцы разжались, сценарий выпал. Глупо. Все глупо. Рука потянулась к выключателю. Наконец-то. Крис вздохнула. Полежала неподвижно, затем, засыпая уже, взбрыкнула-таки, ленивым движением ноги сбросив покрывало. Ну и жара. Мутно-белесая пелена незаметно затянула стекла.

Крис спала. Ей снилась смерть, в мельчайших подробностях; снилась так, будто только что явилась в этот мир, и открыться впервые решилась именно ей, во сне. Что-то звенело вдали, а она, задыхаясь и растворяясь, скользила в бездну и все повторяла мысленно: меня не будет, я умру, меня не будет уже никогда, о, папа, помоги, не дай им сделать это со мною, не дай мне уйти навсегда. Снова и снова таяла и растворялась, а где-то звенело, звенело… Телефон!

Она подскочила; сердце готово было выскочить из груди, но рука уже лежала на трубке. Какая легкая пустота внутри, будто все вынули из груди, и — снова этот звонок.

— К шести в полном гриме, дорогая. — Звонил помощник режиссера.

— Ладно.

— Как самочувствие?

— Если доберусь до ванной и окончательно там не сварюсь, значит — жива.

— Ну, до встречи, — усмехнулся он.

— Пока. И спасибо за звонок.

Крис повесила трубку. Посидела немного, раздумывая над сном. Сон? Скорее, мысль, странно ожившая в полусне. Необычайная ясность. Белизна черепа. Ощущение небытия. Необратимость. В это нельзя поверить. Боже, такого просто не может быть! Она снова задумалась; обреченно склонила голову. Но так оно и есть!

Крис пошла в ванную, набросила халатик и быстренько сбежала по лестнице вниз, на кухню; здесь уже отчаянно плевался бекон на сковородке, а значит — начиналась реальная жизнь.

— Доброе утро, миссис Мак-Нил!

Рано поникшая, поседевшая Уилли выжимала из апельсинов сок. Синеватые мешки под глазами. Легкий швейцарский акцент, как у Карла. Закончив, она вытерла руки салфеткой и направилась было к плите.

— Ничего, Уилли, я сама, — поспешила опередить ее Крис. Экономка выглядела странно усталой. Хмыкнув что-то под нос, она вернулась к раковине, а хозяйка, налив себе кофе, расположилась завтракать в привычном своем уголке. У тарелки — алая роза. Крис улыбнулась: сразу как-то теплей стало на душе. Риган. Мой ангел. В дни, когда мать снималась, дочь ее каждое утро спускалась в кухню с цветком, тут же возвращалась к себе, не в силах разомкнуть слипающиеся веки, и засыпала снова. Крис покачала головой, вспомнив: она ведь едва не назвала девочку Гонерильей. Точно. Именно так. Теперь готовься к худшему. Крис усмехнулась, вспомнив те дни, отхлебнула кофе из чашки. Вновь взглянула она на розу, но теперь огромные зеленые глаза наполнились вдруг печалью, беспомощно-сиротливое выражение появилось на лице. Еще один цветок ее жизни. Сын, Джейми. Умер в три года, когда она была еще совсем юной, безвестной певичкой на Бродвее. Все — никогда и никому не отдаст она больше столько любви своей, и столько жизни, сколько отобрали у нее Джейми и его отец, Ховард Мак-Нил. Крис поспешно отвела взгляд от цветка и закурила, сбив дымок от свежего кофе: на мгновение ей показалось, будто в нем оживает, вновь заполняя пространство, этот ужасный сон… Уилли подала сок, и Крис вспомнила о крысах.

— Где Карл? — спросила она служанку.

— Я здесь, мадам!

По-кошачьи ловко он проскользнул из кладовки в кухню. Решителен и вежлив; деловая сметка — и очень вкрадчивые манеры. На подбородке — аккуратный квадратик салфетки: порезался бритвой.

— Слушаю вас.

Он подошел к столу; ровное дыхание, живой блеск в глазах. Мощная мускулатура — и ослепительно лысая голова, украшенная орлиным носом.

— Слушай, Карл, у нас крысы появились на чердаке. Неплохо бы накупить капканов.

— Там — крысы?

— Я же сказала.

— Но на чердаке чисто.

— Ну что ж, значит, у нас чистоплотные крысы!

— Крыс нет.

— Карл, я этой ночью сама их слышала, — Крис старалась говорить как можно спокойнее.

— Может быть, трубы? — предположил Карл, — или паркет?

— А может быть, все-таки крысы! Купишь ты или нет эти чертовы ловушки и перестанешь ли наконец спорить?

— Да, мадам! — он бросился к двери, — уже иду!

— Ну не сейчас же, Карл! Все магазины закрыты.

— Конечно, закрыты, — заворчала Уилли.

— Я проверю. — Он вышел.

Крис и Уилли переглянулись; служанка покачала головой и вернулась к бекону. Крис вспомнила о своем кофе. Странный тип. Трудолюбив, как и Уилли, преданно-почтителен. Но что в нем так раздражает? Едва заметное высокомерие? Слегка вызывающие манеры? Да нет же. Сразу и не объяснишь. Шесть лет супруги жили с ней под одной крышей, и все это время Карл оставался для Крис очень живой и одновременно безжизненной маской; куклой на ходулях, безукоризненно выполняющей поручения. Крис чувствовала: что-то живет, движется под этим панцирем; но что?.. Она затушила окурок. Входная дверь открылась и захлопнулась снова.

— Сказали ему — все закрыто, — все еще бормотала себе под нос Уилли.

Покончив с завтраком, Крис поднялась в комнату и облачилась в свой сценический костюм — свитер и юбку. Затем уставилась на себя в зеркало: критически оглядела будто специально взъерошенную копну рыжих волос, россыпь веснушек на белой коже — смешно скосила глаза к переносице, да сама же и прыснула со смеху. “Ах, чудная ты моя соседушка. Нельзя ли поговорить мне с твоим муженьком? Ну тогда с любовником? Или с сутенером хотя бы? Ах, сутенер твой уже в богадельне? Кто спрашивает? Эйвон.” Крис показала язык собственному отражению. И вдруг как-то сникла, Боже, что за жизнь! Прихватив парик в футляре, она спустилась вниз и вышла на милую зеленую улочку.

Здесь Крис остановилась на минуту и полной грудью вдохнула свежий утренний воздух. Затем взглянула направо. Старые каменные ступеньки круто спускались к М-Стрит. Чуть поодаль виднелась черепичная крыша автоамбара, некогда служившего автомобильной стоянкой, Псевдо-итальянский стиль, башенки “под рококо”, старая кирпичная кладка — почему-то от всего этого Крис стало совсем уж тошно. Смех один. Пародия какая-то, а не улица. Черт, остаться бы, а? Ну а дом? Начать жить наконец. Откуда-то донеслись удары колокола. Ну да, часы на башне Джорджтауна. Печаль эхом отозвалась за рекой, задрожала, рассеялась — просочилась в ее усталое сердце. Крис повернулась и зашагала прочь, на работу — в дурацкий свой балаган, туда, где кривляньем пытаются передразнить непостижимую смерть.

Как только Крис вошла в главные ворота университетского городка, настроение ее сразу улучшилось; при виде знакомого ряда фургонов вдоль южной стены, где размещались гримерные, она и вовсе повеселела. К восьми утра Крис пришла в себя окончательно и тут же бросилась в атаку на режиссера.

— Эй, Бэрк, взгляни-ка: ну что за бред, а?

— О, так у тебя сценарий с собой? Вот и прекрасно!

Режиссер Бэрк Дэннингс, легкий и прыгучий, как пружина на взводе, озорно подмигнул и без того дергающимся веком, взял лист и дрожащими пальцами аккуратно сорвал новую тоненькую полоску.

— Пора и пожевать!

Они стояли на площадке перед административным зданием университета среди актеров, статистов, технического персонала. Тут и там мелькали зрители: в основном дети и священники местного корпуса иезуитов. Оператор, всем видом своим выражая смертельную скуку, развернул “Дэйли Варьете”; Дэннингс сунул бумагу в рот, хохотнул и невольно обдал Крис ароматом первого утреннего джина.

— Ты и не представляешь, как я рад, что тебе дали сценарий.

Режиссеру было за пятьдесят; он выделялся мальчишески гибкой фигурой, очаровательным британским акцентом, но главное — удивительно четким, правильным произношением. Дэннингс часто пользовался им не в лучших целях: он обожал сквернословить и делал это с неподражаемым изяществом. Алкоголь действовал на англичанина своеобразно: он веселел на глазах, и потом каждую минуту, казалось, сдерживал себя, чтобы не расхохотаться.

— Слушаю тебя, радость моя. Что такое? Что не так?

По сценарию происходило следующее: студенты угрожали устроить сидячую забастовку, а ректор выходил на эту площадку и обращался к ним с проникновенной речью. Но не тут-то было: Крис подбегала к нему, вырывала рог и громогласно вопила, указывая на административное здание: “Снесем его!”

— Это просто ни в какие ворота не лезет, — заявила она.

— А что? Все вроде бы ясно, — соврал Дэннингс.

— Но зачем им, скажи на милость, сносить все здание?

— Издеваешься?

— Да нет же; просто спрашиваю: за-чем?

— Ну а зачем оно, по-твоему, тут поставлено?

— Где, в тексте?

— Нет, на земле!

— Слушай, Бэрк, это же полная бессмыслица. Не должна она говорить таких слов!

— Ну что, пошлем за автором? Он, кажется, в Париже!

— Скрылся?

— Съе..! — безукоризненно отпечатанное словечко, казалось, взмыло с шипением к самым верхушкам готических шпилей.

— Бэрк, черт бы тебя побрал, ты невозможен! — Крис уронила ему голову на плечо и расхохоталась.

— О да, — согласился он скромно и сдержанно, совсем как самодержец, в третий раз отрекающийся от короны. — В таком случае, может быть, начнем?

Крис не расслышала вопроса; украдкой она взглянула на иезуита, стоящего неподалеку, — слышал или нет? Темное, резко очерченное лицо; похож на боксера. Лет где-то так за сорок. Затаенная грусть в глазах; или, может быть, боль? Священник взглянул на нее тепло и нежно, будто пытаясь приободрить, — ну конечно, он слышал! — затем улыбнулся, посмотрел на часы и медленно двинулся прочь.

— Ну так начнем мы или нет?

— Ну конечно же, Бэрк, — встрепенулась она, забыв уже, о чем шла речь.

— Слава богу.

— Нет, погоди-ка.

Сцена была явно затянута: кульминационным ее моментом был призыв, обращенный к студентам, но потом героиня еще и мчалась к дверям, зачем — непонятно.

— Что за ход такой, он ведь к сцене этой ровно ничего не добавляет! — воскликнула Крис. — Полнейшая бессмыслица!

— Радость моя, ты как всегда права. Именно бессмыслица, — честно признался Бэрк. — Но Главный мой страшно этого хочет, так что — никуда не денешься. Понятно? Правильно, нормальному человеку этого не понять. Видишь ли, — усмехнулся Дэннингс, — Главный рассудил так: поскольку Джед затем входит в эту дверь, то если ты из нее же и выйдешь, награды ему за это не миновать.

— Идиотизм.

— Ну наконец-то, доперла: именно идиотизм, тупость и чистой воды блевотворчество. Поэтому мы сейчас эту сценку снимем, а из окончательного варианта, честное слово, я ее как-нибудь потихоньку вырежу. Вот тогда она мне будет по вкусу — если, конечно, разжевать хорошо!

Крис рассмеялась и спорить больше не стала. Бэрк опасливо покосился на Главного — такого же, как сам, любителя пререкаться по пустякам — увидел, что тот занялся операторами, вздохнул облегченно и принялся за работу.

Дожидаясь, пока нагреются юпитеры, Крис стояла на лужайке у основания каменных ступеней и наблюдала за Дэннингсом, ругавшим на чем свет стоит незадачливого ассистента. В этот момент он наслаждался, похоже, собственной эксцентричностью. Крис знала, конечно: веселье рано или поздно иссякнет, сменится бешеной яростью, и снова этот болван начнет в три часа ночи названивать кому-нибудь из начальства ради того только, чтобы поупражняться в сквернословии. А наутро с самым невинным видом изобразит полный провал памяти. Разумеется, когда нужно, он мигом все вспоминает. Крис невольно улыбнулась. Разгромив как-то ночью в припадке пьяного бешенства собственную студию, Бэрк через несколько часов заявил примчавшимся корреспондентам: “Да нет же, тут все подстроено. Я-то разбил намного больше!” Крис была совершенно убеждена в том, что он никакой не алкоголик, а пьет только потому, что такую уж роль выбрал для себя в жизни. “Что ж, — подумала она, — таков, наверное, путь в бессмертие.”

Она обернулась, взглянула назад через плечо, пытаясь найти иезуита, что ей тогда улыбнулся. Понурив голову, он уныло брел в отдалении — эдакая тучка на сияющем людском небосклоне. К священникам она всегда относилась скептически: самоуверенные все как один, ничего не боятся. Но этот…

— Все готово, Крис? — это был Дэннингс.

— Да, готово.

— Отлично, полная тишина! — подал голос помощник режиссера.

— Камеры! — приказал Бэрк. — Начинаем!

Крис бежала вверх по ступенькам под дружный вопль массовки, а Дэннингс глядел на актрису и все не мог понять, что у нее на уме: почему она так быстро прекратила спор. Но к нему уже приближался один из сценаристов: почтительно и торжественно он нес перед собой открытый сценарий — как священное писание к алтарю.

Пока шли съемки, солнце то и дело скрывалось за облаками, но к четырем часам тучи сгустились, и помощник режиссера распустил труппу до завтра.

Крис устало поплелась к дому. На углу Тридцать Шестой из дверей своей бакалеи ее окликнул итальянец; она поставила подпись на коричневом бумажном пакете и дописала: “С наилучшими пожеланиями”.

Стоя у светофора, она невольно засмотрелась на католическую церковь, еще одно логово иезуитов. Именно здесь, вроде бы, Джон Ф. Кеннеди обвенчался с Джекки; сюда же не раз приходил потом помолиться. Крис попыталась представить его себе в полумраке, при свечах, среди сморщенных набожных физиономий. Джона Кеннеди в молитвенном поклоне: Верую… улучшение отношений с русскими. Верую… “Аполло-4”, журчанье перебираемых четок; верую в воскресение и жизнь вечную…

Ах, вот оно что. Понятно. Как привязалось-то, а?

Она пропустила грузовик, судя по аппетитному мягкому клацанью, груженный пивом, и перешла дорогу. У здания начальной школы ее стремительно обогнал небритый молодой священник в нейлоновой куртке; он прошел еще немного вперед, свернул вправо и с тылу вошел в церковный дворик.

Крис от нечего делать остановилась у входа и стала наблюдать: молодой человек направлялся к небольшому белому коттеджу. Скрипнула старая дверь, и оттуда появился еще один священник, совсем уж мрачного вида; он поздоровался с коллегой нервным, резким кивком и, опустив голову, поспешил в церковь. Вслед за ним из коттеджа вышел еще один; этот был очень похож на… Э, да ведь это он! Тот самый, что улыбнулся, когда Бэрг выругался! Только теперь иезуит был необычайно серьезен; мягким, покровительственным жестом обняв парня в куртке за плечи, он ввел его в дом. Дверь закрылась за ними с протяжным скрипом.

Крис молча разглядывала носки собственных туфель. Ей не давал покоя один странный вопрос. Ну теперь-то что за ерунда такая? Интересно, а исповедуются ли иезуиты?

Послышался отдаленный раскат грома. Крис подняла голову: дождь будет или нет?.. воскресение для жизни… Да. Да, точно. В следующий вторник. Где-то вдали сверкнула молния. Не звони нам, детка, мы сами найдем тебя.

Она подняла воротник и медленно пошла к дому. Больше всего на свете ей хотелось сейчас, чтобы хлынул ливень.

Через минуту Крис была у себя. Первым делом она бросилась в ванную, оттуда зашла на кухню.

— Привет, Крис, как поработали?

Симпатичная блондинка лет двадцати с небольшим восседала за столом. Шэрон Спенсер из Орегона три последних года успешно совмещала две роли: домашней учительницы Риган и личного секретаря Крис.

— А, все как обычно, — Крис лениво подошла к столу и принялась перебирать почту. — Есть что-нибудь интересное?

— Не желаете ли отобедать на следующей неделе в Белом Доме?

— О, даже не знаю; а ты-то чем займешься?

— Усосусь леденцами до тошноты.

Крис рассмеялась.

— А где Рэгс, кстати?

— Внизу, в детской.

— Чем занимается?

— Лепит. Птицу, кажется. Для тебя.

— Которой мне только и не хватает для полного счастья.

Крис подошла к плите и налила себе кофе.

— Насчет обеда ты, конечно, пошутила?

— Ну нет же. Состоится в четверг.

— И много ли там будет народу?

— Не думаю: человек пять-шесть.

— Серьезно?

Крис почувствовала себя польщенной, хотя не очень-то удивилась. Ее компанией наслаждались все: таксисты и поэты, профессора и монархи. Чем она так привлекала их? Может быть, жизнерадостностью? Крис села за стол.

— Как прошел урок?

Шэрон зажгла сигарету, нахмурилась.

— С математикой снова плохи дела.

— Да ну? Очень странно.

— Вот именно: ведь это ее любимый предмет.

— Ах, у них же теперь эта “новая математика”. Я бы, наверное, и мелочь в автобусе сосчитать не смогла, если бы…

— Мам, приветик! — едва вписавшись в дверной проем, дочь уже неслась к ней во весь опор, широко расставив руки. Рыжие хвостики. Нежное, сияющее личико — и созвездие веснушек.

— Здорово, пыхтелка! — Крис поймала девочку, крепко прижала к груди и, не пытаясь сдержаться, обрушила на нее град поцелуев. Затем мягко отстранила ее от себя и испытующе заглянула в глаза.

— Рассказывай, чем занималась. Чем-то очень, наверное, интересным.

— Да так, ерундой всякой.

— Ну а все-таки?

— Дай-ка вспомнить. — Опираясь ногами о мамины коленки, Риган стала медленно раскачиваться взад-вперед. — Ну, во-первых, уроками.

— Ага.

— Еще рисовала.

— И что же ты такое нарисовала?

— Ну, цветы такие, как их… маргаритки? Только розовые. Еще… Ой, чуть не забыла, лошадь! — широко распахнув реснички, девочка защебетала, захлебываясь от восхищения. — Мам, мы гуляли, там, у реки, и вдруг — навстречу всадник! Ой, какая у него была лошадь красивая, мам, ты бы видела! Он мне на ней посидеть разрешил. Правда! Ну, конечно, только минуточку.

— Так сам взял и разрешил? — Крис украдкой бросила насмешливый взгляд на Шэрон. С того момента, как она переехала сниматься в Вашингтон, ослепительная блондинка окончательно поселилась в доме и, заняв одну из спален второго этажа, постепенно превратилась в полноправного члена семьи. А потом повстречала этого своего “всадника”, причем чуть ли не на конюшне. Крис решила, что теперь ей необходима еще и собственная комната, сняла для девушки “люкс” в дорогом отеле и настояла на том, чтобы взять на себя все расходы.

— Так вот и разрешил, — ответила Шэрон улыбкой.

— Лошадь была серая! — не унималась Риган. — Мама, а мы ведь можем купить себе лошадь? Ну, можем ведь?

— Посмотрим, детка.

— Ну когда же наконец у меня будет лошадь?

— Посмотрим. А где птица, которую ты слепила?

На какой-то миг Риган замерла, попыталась сделать вид, что ничего не понимает, потом с укоризненной ухмылкой обернулась к Шэрон, обнажив металлические скобки на зубах.

— Разболтала, значит… Это ведь был сюрприз!

— Ты хочешь сказать…

— Ну да, с длинным дурацким носом — как заказывали!

— Ой, Рэгс, какая прелесть. Можно посмотреть?

— Нет, ее еще раскрасить надо. Мам, когда будем обедать?

— Проголодалась?

— Помираю.

— Вот те на, еще и пяти-то нет. Когда у вас был ленч? — спросила Крис у Шэрон.

— Где-то около двенадцати.

— Когда возвращаются Уилли и Карл? — Крис отпустила их на вечер.

— Часов в семь.

— Мам, а не сходить ли нам в “Хот Шоп”? — заканючила Риган. — Ну давай сходим!

Крис улыбнулась, взяла в руки детскую ладошку, нежно поцеловала.

— Бегом наверх: одевайся, и пойдем.

— Ой, как я люблю тебя! — Риган выбежала в дверь.

— Малыш, надень свое новое платье! — бросила Крис вдогонку.

— А тебе не хотелось бы снова стать одиннадцатилетней? — спросила Шэрон мечтательно.

— Это что, предложение? — Крис, добравшись наконец до корреспонденции, с рассеянным видом принялась перебирать корявые приветы восторженных почитателей.

— Ну что, принимаешь его?

— Перенестись в прошлое, оставшись взрослой, — со всеми своими мыслями, воспоминаниями?

— Ну да.

— Нет уж, увольте.

— Подумай хорошенько.

— Чем я сейчас и занимаюсь. — Крис взяла со стола сценарий с письмом, скрепкой прикрепленным к обложке. Почерк ее агента. — Я же просила пока мне сценариев не присылать.

— Ты почитай сначала, — сказала Шэрон.

— Да ну?

— Я прочла его сегодня утром.

— И как, неплохо?

— Великолепно.

— Мне, конечно же, предлагается роль монахини, которая узнает вдруг, что она лесбиянка?

— Да не предлагается тебе никакой роли.

— Экран наш все голубеет, черт бы его побрал. Ну, так и что ты этим хочешь сказать, Шэрон? Что за интригующая усмешка?

— Фильм этот тебе предлагают поставить, — хитро шепнула Шэрон, выпуская дым изо рта игривой струйкой.

— Что?!

— Прочти письмо.

— Боже мой, Шэр, ты не шутишь?

Крис вцепилась в письмо, жадно пробежала его глазами, выхватывая отдельные фразы: “…новый сценарий… представляет собой триптих… студия просит сэра Стивена Мура… в случае согласия…”

— Ему дают серию, и он берет меня режиссером! — воздев руки к небесам, она издала счастливый вопль; потом прижала письмо к груди. — Стив, ангел мой, ты не забыл!

Как-то раз в Африке, после съемок, они сидели в легком подпитии на походных стульчиках и любовались кровавым безмолвием финальной сцены уходящего дня. “Дело наше — дрянь, Стив. Актеру в наше время просто не на что надеяться.” — “Да? А мне дело наше нравится.” — “Тошно уже сниматься. Режиссура — вот что движет киноискусство, вот где настоящая работа.” — “А, ну да.” — “Вот ты, например; ты сделал уже что-то свое; создал вещи, которые будут жить.” — “Ну, сделай и ты что-нибудь.” — Пыталась. Бесполезно.” — “Да почему же?” — “Сам знаешь, почему: не верят они, что я осилю монтаж…”

Чудесное воспоминание. Дружеская улыбка. Милый Стив…

— Мам, платье никак не найду! — донеслось с лестничной площадки.

— В стенном шкафу! — крикнула Крис.

— Уже смотрела!

— Погоди секунду! — Крис поглядела еще на сценарий; как-то вдруг погрустнела. — Наверное, все-таки ерунда какая-нибудь.

— Ну вот еще! Говорю тебе, вещь что надо.

— Вот-вот; помню, ты говорила — из “Психо” бы сделать комедию — вещь была бы что надо.

Шэрон рассмеялась.

— Мамочка!

— Иду! — Крис медленно поднялась. — У тебя сегодня свидание, Шэр?

— Да.

— Тогда иди, — Крис жестом указала на груду писем, — со всем этим разберемся завтра утром.

Шэрон встала.

— Хотя подожди, — Крис остановилась, о чем-то вспомнив. — Одно письмо нужно отправить сегодня же.

— О’кей, — секретарша взяла блокнот и приготовилась записывать.

— Мамм-ма-а! — это был уже настоящий вой.

— Подожди, спущусь сейчас, — Крис двинулась было из кухни, но остановилась, увидев, что Шэрон взглянула на часы.

— Ты знаешь, Крис, — вздохнула она, — мне пора заняться медитацией.

Крис поглядела на нее пристально, но подавила в себе раздражение. За последние полгода секретарша ее окончательно свихнулась на пути к обретению “внутренней гармонии”. Началось все в Лос-Анджелесе с самогипноза, а закончилось — буддийскими песнопениями: последние несколько недель дом был наполнен ароматом курений и безжизненным гулом заклинаний: “Нам мьохо ренге кьо” (“Нужно просто повторить эту фразу, Крис, только ее одну, и все твои желания сбудутся, все будет, как ты захочешь…”). Они неслись из комнаты Шэрон в самое неожиданное, а главное, неподходящее время, — чаще всего, когда Крис работала над ролью. “Можешь включать телевизор в любое время, — не так давно милостиво разрешила ей секретарша. — Не страшно. Он мне не мешает. Меня вообще никакой шум не отвлекает во время занятий.” Теперь настал черед трансцендентальной медитации.

— Ты действительно полагаешь, что это все принесет тебе пользу, Шэр? — спросила Крис нарочито бесстрастно.

— Я нахожу в этом успокоение.

— Отлично, — сухо бросила Крис; затем развернулась, пожелала Шэрон спокойной ночи и, уже выходя из кухни, пробубнила под нос: — “Нам мьохо ренге кьо”.

— Продолжай повторять это минут пятнадцать-двадцать, — напомнила та вдогонку. — Глядишь, и у тебя получится.

Крис чуть задержалась в дверях, чтобы как-нибудь с большим достоинством огрызнуться, но тут же передумала. Поднявшись в спальню дочери, она первым делом направилась к стенному шкафу. Риган стояла среди комнаты и глядела в потолок.

— Что там такое? — спросила Крис, роясь в одежде. Бледно-голубое, хлопчатобумажное. Она купила его неделю назад и повесила вот сюда.

— Какие-то странные звуки, — заметила Риган.

— А, знаю, что это. У нас там друзья появились.

— Хм? — девочка удивленно взглянула на нее.

— Белочки, крошка моя. На чердаке у нас появились белочки.

Дочь была брезглива, страшно боялась крыс, да и мышей тоже терпеть не могла. Между тем, платья действительно не было.

— Видишь, мама, его там нет.

— Вижу, вижу. Может быть, Уилли куда-то сунула его, когда прибиралась.

— В общем, нет его.

— Н-да; в таком случае, надевай “матросское”. Тоже очень красивое.

Они отправились в “Хот Шоп”. Крис заказала себе салат, но Риган мелочиться не стала: она съела суп, четыре булочки, жареного цыпленка и запила все это шоколадным коктейлем. А закончила пирогом с черникой и кофе с мороженым. “И куда, интересно, это все идет, — думала Крис, нежно поглядывая на своего тоненького, как тростиночка, ребенка, — в кости, что ли?”

Она закурила, склонившись над кофе; поглядела в окно. Темный, неподвижный Потомак будто застыл в ожидании.

— Спасибо, мам; было очень вкусно.

Крис обернулась к дочери и чуть не вскрикнула: все черты Ховарда явственно проступили вдруг на любимом лице. Такое случалось и прежде: может быть, когда свет падал под каким-то особым углом. Она перевела взгляд на тарелку.

— Пирог так и не доела?

Риган, похоже, смутилась.

— Еще ведь и конфеты были.

Крис затушила сигарету и улыбнулась:

— Тогда пошли.

Около семи они были дома. Карл с Уилли к тому времени тоже вернулись. Риган тут же бросилась в детскую заканчивать свое произведение, а Крис направилась за сценарием в кухню. Уилли заварила крутой кофе в открытой кастрюльке; вид у нее был озлобленно-мрачный.

— Привет, Уилли, как кино? Развлеклись немного?

— И не спрашивайте. — Та бросила в кипящее варево щепотку соли и чуть-чуть яичной скорлупы. Она, оказывается, хотела сходить на фильм с участием “Битлс”, а Карлу приспичило, как назло, увидеть что-то такое про Моцарта.

— Ужас! — она сама чуть не вскипела, уменьшая огонь. — И все этот болван!

— Что ж, очень тебе сочувствую. — Крис сунула сценарий под мышку. — Кстати, Уилли, ты не видела платье, которое я купила Риган на прошлой неделе? Голубой хлопчатник?

— Видела у нее в стенном шкафу. Сегодня утром.

— И куда ты его положила?

— Оно там.

— Ты его, случайно, не прихватила с грязным бельем?

— Оно там.

— С грязным бельем?

— В стенном шкафу.

— Его там нет. Я смотрела.

Уилли вперилась в свой кофе, поджала губы и готовилась уже что-то сказать, но тут вошел Карл.

— Добрый вечер, мадам, — он направился к раковине за стаканом воды.

— Расставил капканы? — спросила Крис.

— Крыс нет.

— Но ты их расставил?

— Я их расставил, конечно, но на чердаке чисто.

— Ну а как тебе фильм, Карл, понравился?

— Фильм потрясающий, — спина его, как и лицо, ровно ничего не выражала.

Крис направилась было к двери, напевая песенку “Битлс”, но в последний момент остановилась. Последняя попытка!

— Долго тебе, наверное, пришлось искать эти капканы, Карл.

— Нет, сразу нашел.

— В шесть утра?

— В ночном универмаге.

Боже!

Крис долго наслаждалась ванной, а когда пошла к себе в спальню за халатом, то обнаружила в стенном шкафу пропавшее платье Риган. Оно лежало смятое на полу. Что это оно здесь делает?

Этикетки не были сорваны. Крис задумалась на секунду, потом вспомнила: она ведь и для себя в тот день что-то купила. Все, наверное, вместе сюда и бросила.

Она отнесла платье в спальню Риган, расправила его на вешалке, убрала в шкаф. Взглянула мельком на детский гардероб. А ничего. Все очень мило. Смотри сюда, Рэгс, сюда, а не на папу, который ни разу даже не написал.

Крис закрыла шкаф, повернулась и ударилась ногой об основание письменного стола. Черт, больно же! Она потерла ушибленный палец и тут только заметила, что стол сдвинут со своего обычного места примерно на метр. Еще бы на него не наткнуться. Это, наверное, Уилли, когда пылесосила. Прихватив сценарий, присланный агентом, она спустилась в кабинет.

По сравнению с просторной, светлой гостиной, огромные окна которой ясно глядели в солнечный мир, кабинет казался тесной кельей: в самой атмосфере его было что-то заговорщическое. Кирпичный камин, чуть приподнятый над полом, стены, обитые дубом; если что-то и напоминало здесь о суетной жизни, так только бар, несколько ярких подушек и леопардовая шкура, раскинутая у самого огня на сосновом паркете. На ней-то и разлеглась Крис, привалившись плечом к основанию низенького дивана.

Она вновь просмотрела письмо, присланное агентом. “Вера, Надежда и Благотворительность”: три серии, в каждой свой режиссер и актерский состав. Ей предлагали “Надежду”. Идея ей понравилась; название тоже. Звучит, пожалуй, пресновато, но зато просто и ясно. Потом, конечно, его изменят, и все превратится в что-нибудь вроде “Роком — По Циферблату Добродетелей”[4].

Звонок в дверь. Бэрк Дэннингс, одинокий и заброшенный. Он к ней частенько заглядывал. Из прихожей донесся град непристойностей; Крис скорбно скривила рот. Опять он терзает несчастного Карла; и за что только так ненавидит беднягу?

— Ага, привет, где там мой стаканчик? — не глядя на хозяйку и даже не вынув рук из карманов мятого плаща, Бэрк прошел через всю комнату к бару, взгромоздился на круглый стул. Чем-то раздражен и расстроен, заметила Крис; ишь, глазки как бегают.

— Рыщем в поисках очередной жертвы?

— Черт побери, что ты хочешь этим сказать? — Бэрк шмыгнул носом.

— Больно вид у тебя странный.

Однажды она уже видела его таким: как-то раз они снимали фильм о Лозанне и остановились в тихом отеле у Женевского озера. Первой ночью Крис не спалось. В пять утра она вскочила, наконец, с кровати, оделась и спустилась вниз, чтобы выпить кофе или просто с кем-нибудь поболтать. Дожидаясь лифта в холле, она случайно выглянула в окно и увидела Дэннингса: он нетвердым шагом пробирался вдоль берега, спрятав руки от холода глубоко в карманах пальто. В тот самый момент, как она спустилась в фойе, Дэннингс вошел в отель. “Ни одной шлюхи на горизонте”, — буркнул он, глядя куда-то в сторону, и прошмыгнул в лифт. Позже смеха ради Крис напомнила режиссеру об этой предрассветной встрече; он страшно разъярился, заявил, что она страдает галлюцинациями да вдобавок ко всему еще и распространяет о нем всякие выдумки, — а им, “конечно же, верят: еще бы — такая звезда!” Позже, правда, как бы извиняясь за грубость, Бэрк предположил, что она спутала его с кем-то: “Я вообще похож тут на всех понемногу: моя пра-пра-прабабка была из Швейцарии”.

Крис зашла за стойку бара и напомнила ему об этом случае.

— Какая глупость! — рявкнул Дэннингс. — Если хочешь знать, я сегодня весь вечер проторчал на факультетском чаепитии, пил, представь себе, этот чертов чай!

— И нализался чаем, — заметила она сухо, — с какими-нибудь, наверное, иезуитами.

— Иезуиты как раз ушли трезвыми.

— Они не пьют?

— Да ты рехнулась! — заорал Бэрк. — Они не пьют, а глушат! Удивляюсь, как в них влезло столько.

— Слушай, Бэрк, потише! Тут Риган.

— Ах да, Риган, — зашептал он, — ну, дай же мне тогда выпить скорей.

— Каким же это ветром тебя занесло на факультетское чаепитие?

— А — встреча с общественностью; как раз то, чем тебе неплохо было бы заняться. — Крис приготовила джин со льдом; режиссер с благоговением поднес стакан к губам. — Особенно после того, как мы испоганили их территорию. Ну же, смейся — у тебя это здорово получается: хихикать да задницей вилять.

— Я всего лишь улыбнулась.

— Что делать — кому-то нужно же было их ублажить.

— Ну, и ты ублажил, конечно, всех; скажи-ка мне, Бэрк, сколько раз ты употребил там слово “е…”?

— Радость моя, не будь ты ко мне так сурова. Расскажи лучше, как у тебя дела.

Крис в ответ лишь уныло пожала плечами.

— Что так грустно? Ну-ка, выкладывай, в чем дело?

— Сама не знаю. Выпью и я, пожалуй, — она потянулась за стаканом.

— И правильно, для желудка полезно. Ну, так в чем дело?

— Ты задумывался когда-нибудь о смерти? — Крис медленно налила себе водки.

— Извини, но…

— Да, о смерти, — перебила она, — думал когда-нибудь, а Бэрк? Что это значит? В действительности, что это значит?

— Я не знаю, — в голосе его послышалось легкое раздражение. — О таких вещах я не думаю вообще. Просто умираю постепенно, и все. Что это ты об этом заговорила?

Крис пожала плечами.

— Не знаю, — произнесла она тихо. Затем бросила в стакан кусочек льда, поглядела на него задумчиво. — Хотя… знаю, конечно. Видишь ли, сегодня утром… меня осенило вдруг. Это было как… сон в момент пробуждения. Не знаю. Понимаешь, до меня дошло вдруг, что это. Бэрк, это конец, конец! — я в ту минуту представила себе его необычайно ясно. — Крис покачала головой. — Боже, как я перепугалась. Ощущение такое, будто срываешься с планеты и летишь в какую-то пропасть со скоростью света.

— Полнейшая чепуха, — хмыкнул Бэрк. — Смерть приносит успокоение.

— Кому угодно, только не мне.

— Ну, и кроме того, ты как бы продолжишь жить в своих детях.

— Э, брось. Дети мои — это уже не я.

— И слава богу. Одной такой на белом свете предостаточно.

— Нет, Бэрк, ты только вдумайся! Перестать существовать — навсегда. Это же…

— О, ради всего святого! Лучше приходи на чаепитие через неделю; глядишь, священники наши тебя и успокоят. — Бэрк грохнул стаканом о стойку. — Давай-ка еще.

— Ты знаешь, а я ведь думала, они не пьют.

— Ну и дура.

Опасный огонек зажегся в его глазах. Что это он — подходит к своей черте? Или она попала случайно на болевую точку?

— А они исповедуются?

— Мне-то откуда об этом знать?! — взревел Бэрк.

— Разве ты не учился на…

— Где мой джин, я тебя спрашиваю?

— А кофе не хочешь?

— Хватит болтать, в конце концов. Мне выпить нужно.

— Выпей кофе.

— Ну пожалуйста: чуть-чуть еще вдогонку — и я ухожу.

— “Линкольн Хайвэй”?

— Гадость. Не пью такого. Ну наливай же наконец.

Бэрк подпихнул ей стакан, и она плеснула туда джину.

— Не знаю, может быть, действительно пригласить кого-нибудь из них к себе? — задумчиво проговорила Крис.

— Кого?

— Ну, не знаю, — она пожала плечами, — из этих священников — только кого-нибудь поважней.

— Потом не отвяжешься. Грабители, одно слово, — просипел Бэрк и залпом осушил стакан.

Вот-вот взорвется. Крис поспешила переменить тему: рассказала ему о сценарии, о возможности впервые в жизни снять собственный фильм.

— Так это здорово, — язык у Дэннингса стал заплетаться.

— Но это меня и пугает.

— А, ерунда. Самое трудное в работе режиссера, детка, это заставить других поверить в то, что это работа трудная. Сначала я и сам этого не понимал, ну а теперь — сама видишь: все элементарно.

— Бэрк, если б ты знал, как я мечтала об этом, но вот предложили — и я уже сама в себя не верю. Трудно мне будет, в техническом отношении особенно.

— А ты предоставь это другим: редакторам, операторам, сценаристам. Найди хороших ребят, и они тебя вытянут. Главное в нашем деле — это работа с актерами, а тут ты всем дашь сто очков вперед. Ты ведь не только рассказать им все сможешь, но и — показать тоже. Вспомни Пола Ньюмана, “Рэйчел, Рэйчел” — и давай-ка успокаивайся.

Но Крис никак не могла успокоиться.

— И все же — об этой самой технической стороне. — Пьяный ли, трезвый, Дэннингс был великолепным режиссером и мог оказать ей неоценимую помощь.

— Ну например? — спросил он.

Битый час вгрызалась она в гранит режиссерской науки. Разумеется, все, о чем говорил сейчас Дэннингс, можно было найти и в литературе, но Крис уставала от книг; прочитать человека от корки до корки — вот это другое дело. От природы цепкая и любознательная, она научилась овладевать собеседником и — выжимать его до последней животворной капли. Ну а книгу не выжмешь, не кольнешь словом, не рассечешь вопросами до самой сердцевины. Там всегда все “следовательно”, “совершенно ясно, что” и “как известно”; а откуда известно и почему все так ясно — Бог его знает. Книги — они как Карл: непроницаемы и непостижимы.

— Главное для тебя, дорогая, найти отличного специалиста по монтажу. — К Дэннингсу постепенно вернулось привычное добродушие; кажется, опасный момент миновал. — Такого человека, с которым ничего не страшно.

Коротким смешком режиссер дал понять, что урок окончен.

— Прошу прощения, мадам. Вы что-то хотели? — Карл стоял в дверях; вид у него был самый что ни на есть предупредительный.

— Привет, Торндайк, — хихикнул Дэннингс, — или как тебя — Хайнрих? Никак не могу запомнить.

— Меня зовут Карл.

— Ах да, конечно. Запамятовал, черт меня подери. Слушай, Карл, ты там у себя в гестапо чем занимался — общественными отношениями или общественными организациями? Есть тут, вроде бы, разница — не понимаю, какая.

— Ни тем, ни другим, сэр. Я швейцарец.

— Да, как же, — захохотал Дэннингс. — Скажешь еще, с Геббельсом ни разу не играл в кегли? И не летал с Рудольфом Гессом?!

Карл с непроницаемым видом повернулся к Крис.

— Мадам желает чего-нибудь?

— Я уже и сама не знаю. Бэрк, ты не хочешь кофе?

— Шли бы вы все со своим кофе!..

Режиссер вскочил, прошествовал по комнате с воинственным видом и вышел из дома. Крис покачала головой; повернулась к Карлу.

— Отключи все телефоны, — проговорила она бесцветным голосом.

— Хорошо, мадам. Что-нибудь еще?

— Где Рэгс?

— Внизу, в детской. Позвать ее?

— Да, уже спать пора. Хотя погоди, не надо. Лучше я сама спущусь, на птицу посмотрю. И в который раз уже, за Бэрка — прошу прощения.

— Я не обращаю внимания.

— Знаю. Это его и бесит.

Крис спустилась в прихожую, открыла дверь на лестницу в подвальный этаж и крикнула со ступенек:

— Эй ты, пыхтелка, не пора ли наверх? Птица готова?

— Ага, иди смотреть. Спускайся, все готово!

В детской было уютно и нарядно. Мольберты и картины; столики для игр и специально оборудованное место для лепки. Лоскуты красной и белой материи напоминали о недавнем детском празднестве — именинах мальчика, чьи родители снимали этот дом прежде.

— Ой, какая прелесть! — воскликнула Крис, принимая фигурку из рук дочери. Это был своего рода антипод “птицы счастья”; оранжевое существо с бело-зеленым клювом. Оно не совсем еще высохло, но выглядело уже как-то очень обеспокоенно. На головке, в довершение всего, красовался хохолок из перьев.

— Нравится? — спросила Риган.

— Очень, крошка моя, очень нравится. Назовем ее как-нибудь?

— Угу.

— А как?

— Не знаю, — Риган пожала плечами.

— Ну-ка, ну-ка, поразмыслим. — Крис кончиками пальцев побарабанила по губам. — Ну, не знаю. Ты как думаешь? Что, если… Птица-тупица? А? Вот так — Птица-тупица!

Риган прыснула и прикрыла рот ладонью, стесняясь скобочек. Закивала радостно.

— Птица-тупица, принято единогласно. Давай пока оставим ее досыхать здесь, а потом уже я отнесу ее к себе.

Крис нагнулась, чтобы поставить птицу, и тут заметила на столе уиджа-борд. Вот чудеса, она и забыла о ней совсем. Когда-то купила из любопытства — хватит только других изучать, пора бы проникнуть и к себе в подсознание! — но у нее под рукой планшетка почему-то не двигалась. Пару раз она привлекала к игре Шэрон, однажды — Дэннингса, но тот быстро наловчился получать в виде “посланий” всякие гадости, ну и, конечно, сваливать все это потом на “долбаных духов”.

— И ты играешь с планшеткой?

— Ага.

— Неужели умеешь?

— Конечно, давай покажу. — Девочка подошла и присела к инструменту.

— Слушай, крошка, по-моему, играть должны двое.

— Нет, мам, совсем не обязательно; я всегда обхожусь одна.

— А давай все-таки вдвоем сыграем. — Крис подвинула стул.

— Ну… хорошо, давай, — согласилась Риган после секундного раздумья. Затем положила пальцы на белый пластик. Не успела Крис поднести руку, как планшетка вдруг сорвалась с места и в тот же момент остановилась у отметки “нет”.

— Это значит: “Мамочка, я хочу поиграть одна”. Так, что ли? — Крис хитро улыбнулась. — Ты не хочешь, чтобы я играла?

— Нет, я-то хочу. Это капитан Гауди сказал “нет”.

— Какой еще такой капитан?

— Капитан Гауди.

— Крошка моя, и кто же такой этот капитан Гауди?

— Ну… это тот, кто отвечает, когда я задаю вопросы.

— Вот как?

— Да ты не бойся, он добрый.

Крис изо всех сил попыталась сохранить на лице улыбку; странное признание девочки ее вдруг обеспокоило. Риган очень любила отца, но внешне на их развод никак не отреагировала. Это сразу вызвало у матери беспокойство. Может быть, она и плакала тайком у себя в спальне; этого Крис точно не знала. Скорее всего, ребенок подавил в себе эту боль, и она осталась жить у нее где-то внутри, угрожая в любой момент вырваться наружу в какой-нибудь извращенной форме. Итак, начинается. Появился выдуманный друг. Почему “Гауди”? По какой-то ассоциации с Ховардом? Очень похоже.

— Как же так: для птички своей имени не смогла придумать, а тут — на тебе: откуда ни возьмись, аж целый капитан. А почему ты назвала его “капитан Гауди”?

— Да потому что его так зовут, — хмыкнула Риган.

— И кто это тебе сказал?

— Ну, он, конечно.

— Конечно…

— Да, конечно!

— И что же он тебе еще сказал?

— Так, ерунду.

— Какую еще ерунду?

— Ну… всякую. — Риган пожала плечами.

— Например.

— Сейчас сама увидишь. Давай я спрошу у него кое-что.

Девочка уперлась в планшетку кончиками пальцев и остановила на ней сосредоточенный взгляд.

— Капитан Гауди, как по-твоему, моя мама красивая?

Секунда… пять секунд… десять… двадцать…

— Капитан Гауди?

Время шло. Этого Крис не ожидала. Она нисколько не сомневалась в том, что дочь сама сдвинет планшетку к отметке “да”. Боже мой, что теперь? Бессознательная неприязнь? Сумасшествие какое-то.

— Капитан Гауди, это невежливо, — обиделась Риган.

— Крошка моя, вдруг он уже спит?

— Ты думаешь?

— Думаю, что и тебе пора спать.

— Уже?

— Подъем, детка! — Крис встала со стула. — И отбой!

— Ну и балда этот капитан, — проворчала девочка, направляясь вслед за матерью наверх.

Уложив ее в постель, Крис присела на краешек кровати.

— Детка, в воскресенье я свободна. Хочешь, придумаем что-нибудь.

— А что?

Как только они переехали в Вашингтон, Крис принялась искать для Риган подруг. Нашлась лишь одна — двенадцатилетняя Джуди. Но сейчас она на пасхальные каникулы уехала куда-то вместе с семьей, и Крис стало казаться, что дочь заскучала.

— Даже не знаю. Что-нибудь этакое. Хочешь, посмотрим город. Или, слушай! — сходим в вишневый сад. Вишни расцветают рано. Как ты на это смотришь?

— Мамочка, чудесно!

— А завтра вечером — в кино. Что на это скажешь?

— Ой, как же я тебя обожаю! — воскликнула Риган и заключила мать в объятия; та крепко прижала дочь к груди.

— Рэгс, крошка, это я тебя страшно люблю!

— Хочешь, возьмем с собой мистера Дэннингса.

Крис отпрянула от неожиданности.

— Мистера Дэннингса?

— Ну, то есть если захочешь — пожалуйста. Будет даже отлично.

— Не вижу в этом ничего отличного, — фыркнула Крис. — Почему ты решила, что я захочу его пригласить?

— Ну он же тебе нравится.

— Вообще-то да. А тебе разве нет?

Ответа не последовало.

— Давай-ка, выкладывай, детка, в чем тут дело, — поднажала Крис.

— Ты ведь, мамочка, собираешься за него выйти замуж, да?

Вопрос прозвучал так обреченно, что Крис расхохоталась.

— Деточка моя, ну нет, конечно! О чем ты говоришь? Мистер Дэннингс? Откуда у тебя и мысли-то взялись такие?

— Но ведь он тебе нравится.

— Пицца мне тоже нравится, ну и что? Он мой друг, дочка, старый и смешной друг!

— Он нравится тебе меньше, чем папа?

— Папу твоего я люблю, киска, и буду любить всегда. А мистер Дэннингс — хороший приятель: ему скучно, одиноко, вот он частенько сюда и заходит.

— А я слышала…

— Что ты слышала? И от кого?

Девочка глянула недоверчиво; подумала немного и пожала плечами.

— Не знаю. Так — сама подумала.

— Ну и напрасно. Забудь об этом.

— Ладно.

— А теперь спать.

— А можно я почитаю? Спать совсем не хочется.

— Ну конечно. Возьми свою новую книжку — глаза сами собой слипнутся.

— Спасибо, мама.

— Спокойной ночи, детка.

— Спокойной ночи.

Послав на прощанье дочери воздушный поцелуй с порога, Крис закрыла дверь и стала спускаться вниз. Ох, уж эти дети! Откуда у них и мысли такие берутся? Может быть, девочка возомнила, будто бы Дэннингс — причина разрыва? Ну уж это было бы совсем глупо. Дочь знала, что именно Крис подала на развод; она не знала, как жаждал этого Ховард. Сначала его мучали долгие разлуки, потом — комплекс “мужа кинозвезды”; наконец он нашел себе кого-то на стороне. Но Риган-то обо всем этом и не подозревала! Хватит играть в психоанализ, займись-ка лучше дочерью!

Вернувшись в кабинет, Крис взялась за сценарий. Внезапно к ней подбежала Риган.

— Приветик. Что такое опять стряслось?

— Мам, там какие-то странные звуки.

— В твоей комнате?

— Будто стучит кто-то. Я заснуть не могу.

Где же, черт побери, эти его капканы?

— Ложись в моей спальне, детка, а я пойду взгляну.

Через минуту девочка уже была в постели.

— А можно я, пока не засну, телевизор немного посмотрю?

— А где твоя книга?

— Так и не нашла. Можно?

— Конечно. — Крис щелкнула кнопкой. — Громче не нужно?

— Нет, мам.

— Постарайся заснуть.

Крис выключила свет, вышла из спальни и, миновав холл, по узкой лестнице поднялась на чердак. Там она открыла дверь, нашла на ощупь выключатель и, пригнувшись, прошла вперед.

Картонные коробки на сосновом полу; в них — газетные вырезки и старая корреспонденция. Ничего больше — если не считать мышеловок. Шесть штук, и каждая с приманкой. Вокруг ни пылинки. Свежесть и чистота. Ни батарей, ни труб; ни каких-либо пробоин в крыше.

— Здесь ничего нет.

Сердце у Крис чуть не выскочило из груди.

— О господи! — она резко обернулась; с трудом перевела дух. — Карл, Бог с тобой, напугал до смерти!

Он стоял на ступеньках у самого входа.

— Мне очень жаль. Но вы видите сами. Тут чисто.

— Вижу. Спасибо тебе.

— Может быть, лучше кошку?

— Что?

— Чтобы ловила крыс.

Он отвесил легкий поклон, повернулся, не дожидаясь ответа, и быстро спустился вниз. Несколько секунд Крис стояла в оцепенении. Вот уж действительно тонкое чувство юмора: попробуй его улови.

Она снова вспомнила о стуке: подняла голову, осмотрела крышу. Улица обступала дом плотной зеленой стеной: ветви яростно бились с плющом, оспаривая жизненное пространство. Добрая треть особняка была скрыта под кроной гигантской липы. Может быть, белки, в самом деле? А что же еще? Или ветви. Точно. Наверное, ветви. Последние ночи были ветреными.

“Может быть, лучше кошку?”

Крис бросила взгляд на дверь. Ишь, умник нашелся! Она улыбнулась вдруг каким-то шальным своим мыслям; быстро спустилась в детскую, взяла что-то оттуда и отнесла на чердак. Затем вернулась к Риган, перенесла спящую девочку в ее спальню. Наконец, поднялась к себе и, выключив телевизор, легла спать.

До утра в доме было тихо.

За завтраком Крис заметила, как бы между прочим, что слышала ночью звук захлопнувшейся мышеловки.

— Не хочешь взглянуть? — спросила она Карла, делая вид, что поглощена своим кофе и утренней газетой. Тот молча вышел.

Они столкнулись в холле второго этажа: Карл с совершенно невозмутимым видом нес в руке большого плюшевого мышонка. Крис замерла с удивленно поднятой бровью.

— Кто-то шутит, — буркнул он и удалился с игрушкой в спальню Риган.

— В доме у нас не соскучишься. — Крис покачала головой и направилась в спальню. Здесь она бросила халатик и стала одеваться на работу. “Ты прав, дружок: кошку — оно куда лучше.” Крис взглянула украдкой в зеркало. Нет, сарказм определенно ей не идет: от усмешки личико сморщивается, как печеное яблоко.

Съемки в тот день проходили гладко. Ближе к полудню появилась Шэрон, и в перерывах между эпизодами женщины, сидя в гримерной, разрешили массу вопросов: сообщили агенту в письме о том, что Крис собирается подумать над предложением, известили Белый Дом о принятии приглашения, сочинили телеграмму Ховарду с напоминанием об именинах дочери, составили обращение к менеджеру с просьбой об отдыхе, а также план домашней вечеринки, намеченной на двадцать третье апреля.

Вечером Крис повела Риган в кино, а на следующий день отправилась с ней в своем “ягуаре” на осмотр столичных достопримечательностей. От мемориала Линкольна они проехали к Капитолию; из лагуны цветущих вишен завернули в закусочную. На Арлингтонском кладбище, перед памятником Неизвестному Солдату девочка примолкла и посерьезнела; у могилы Джона Ф. Кеннеди ей стало совсем грустно. Несколько минут она не отрываясь глядела на пламя вечного огня, затем взяла Крис за руку.

— Мам, а почему люди обязательно должны умирать?

Вопрос этот ранил Крис в самое сердце. “О, Рэгс, и ты туда же? Давай о чем угодно, только не об этом!” Она внимательно взглянула дочери в лицо; в глазах у той стояли слезы. Неужели прочла ее собственные мысли? Раньше такое случалось нередко.

— Доченька моя, люди устают жить.

— Но почему Бог разрешает им уставать?

Крис растерялась. Сама она была атеисткой и никогда прежде о Боге с дочерью не говорила; с ее стороны это было бы лицемерно.

— От кого же ты узнала про Бога?

— От Шэрон.

— Понятно.

Придется поговорить об этом с секретаршей, решила про себя Крис.

— Мам, ну почему, все-таки, Бог разрешает нам уставать?

И вновь Крис вгляделась в эти нежные глаза. Сколько в них было боли! Нет, сегодня она не скажет Риган всей правды.

— Видишь ли, Рэгс, Бог ведь тоже скучает по нас. Ему хочется, чтобы мы вернулись к нему скорее.

Девочка умолкла, и очень надолго. Она не раскрыла рта по дороге домой и в том же подавленном настроении провела не только остаток дня, но и весь понедельник.

Но наступил наконец вторник, день рождения Риган, и тучи, кажется, стали рассеиваться. Крис взяла дочь на съемочную площадку, а когда работа была закончена, все вместе — от рабочего до режиссера — спели хором “С днем рождения” и вынесли торт. Дэннингс был в этот вечер трезв, а потому нежен и заботлив; включив юпитеры, он запечатлел торжественный момент расправы с тортом, веселил девочку по мере сил, а в конце концов пообещал, что обязательно сделает ее кинозвездой. Риган как будто бы пришла в себя.

Но после ужина, когда позади осталась волнующая процедура распаковывания подарков, настроение ее снова ухудшилось. Отец не позвонил, и Крис самой пришлось набрать его римский номер. Трубку поднял кто-то из сотрудников: Ховард вот уже несколько дней как вышел на яхте в море, и связаться с ним не было никакой возможности. Крис извинилась за беспокойство.

Риган вежливо все это выслушала и, отказавшись жестом от шоколадного коктейля в “Хот Шопе”, тут же спустилась в детскую, где и провела остаток вечера.

На следующее утро Крис, проснувшись, вздрогнула от неожиданности: дочь лежала рядом с ней в какой-то полудреме.

— Эй, какого… Детка моя, ты что здесь делаешь?

— У меня кровать трясется.

…Ей было не по себе.

Что-то необычное чувствовалось во всем доме. Какое-то странное спокойствие.

Как пыль, застывшая в бликах света.

К полночи все в доме спали.

Это была последняя спокойная ночь.

— Да ты спятила, малышка? — Крис успокоила дочь ласковым поцелуем и накрыла ее одеялом. — Ну ладно, засыпай. Рано еще совсем.

Наступал новый день, и вряд ли кто-нибудь мог предположить, что он станет началом долгой, почти бесконечной ночи.

Глава вторая

Священник стоял в метро, на краю безлюдной платформы, и ждал, когда же придет, наконец, поезд и шумом своим хотя бы на минуту заглушит боль, которая не отпускала его ни на миг и, подобно биению сердца, особенно сильно чувствовалась в тишине. Он переложил портфель из руки в руку, вгляделся в тоннель. Линии огоньков убегали во мрак, мертвым пунктиром отмечая путь в безнадежность.

Слева послышался кашель; священник осторожно покосился, увидел желтоватые мутные глазки. Опустившийся бездомный бродяга, поросший седоватой щетиной, отчаянно пытался выбрался из лужи собственной мочи.

Священник отвернулся. Он знал уже: сейчас этот несчастный подойдет к нему и заноет: “Помоги, святой отец, рабу божьему, помоги, а?” Рука перепачкана блевотиной, ощупывает плечо: медаль ищет, что ли? Все громче икота, все невыносимее вонь — вонь чеснока и перегара, ненужных исповедей и тысячи застарелых, скисших грехов. Она обволакивает, заполняя пространство, и душит… душит…

Послышалось хлюпанье: бродяга приподнялся. Не подходи! Сделал первый шаг. Господи, не оставь!

— Эй, святой отец!

Священник вздрогнул, поник головой, но не нашел в себе сил обернуться. Нет, сейчас он не мог заставить себя снова искать Христа в пустых глазах, в зловонном гное и кровавом поносе — там, где нет и не может быть ему места. Неосознанным жестом священник поднял руку и притронулся к рукаву, словно поправляя невидимую траурную повязку. В душе своей он все еще хранил иного Христа…

— Эй, святой отец!

Откуда-то издалека уже приближался, нарастая, металлический перестук. Но тут какой-то странный звук за спиной заставил священника обернуться. Старик поднялся и теперь раскачивался на слабых ногах, готовый в любой момент рухнуть без чувств. Не раздумывая ни секунды, священник бросился к несчастному, подхватил его под руки и подтащил к скамейке.

— Католик я, — едва слышно бормотал тот. — Я католик…

Он уложил старика, вытянул ему ноги. Увидев, что подходит поезд, поспешно вынул из бумажника доллар, сунул его в карман грязного пиджака. В самый последний момент достал банкнот и сунул его в мокрые, вонючие брюки. Так-то надежнее.

Священник поднял портфель и вошел в вагон. Он сел в углу и до конечной остановки притворялся спящим. А потом сошел и остаток пути до Фордэмовского университета проделал пешком: тот доллар, что достался нищему, был отложен у него на такси.

Священник вошел в вестибюль Уигель-Холла и записался в регистрационный журнал. Дэмиен Каррас. Поглядел на подпись, будто не узнавая, вспомнил и дописал: SJ[5]. Затем он поднялся в номер и через час уже спал.

Следующий день для Карраса оказался необычайно насыщенным. Сначала он выступил на заседании Американской Ассоциации Психиатров с основным докладом, который назывался “Психологические аспекты духовного развития”. Затем побывал на импровизированной вечеринке, устроенной коллегами. Но ушел рано: нужно было еще успеть к матери.

На Двадцать первую улицу в восточной части Манхэттена Каррас пришел пешком. У крыльца старого, полуразвалившегося жилого дома он остановился, поглядел задумчиво на возню маленьких оборванцев, вспомнил собственное несчастливое детство, полное горестей и унижений. Все эти выселения… А однажды, возвращаясь домой из школы с девочкой из седьмого класса, в которую был влюблен, он встретил у одного из помойных ящиков женщину, которая рылась в объедках… Это была его мать.

Каррас поднялся по ступенькам. Дверь открылась перед ним с мучительным скрипом — старой незаживающей раной. Пахнуло приторной гнилью: жильцы готовили каждый себе что-то на ужин. Он вспомнил вдруг о недавнем своем визите к миссис Корелли, в одной комнатушке с которой жили восемнадцать кошек, и ощутил резкую слабость в ногах. Затем, подавив отвращение, крепко ухватился за перила и стал подниматься по лестнице. Слабость — она от чувства вины… Нельзя было ни в коем случае оставлять ее одну.

Увидев сына, мать страшно обрадовалась: вскрикнув от неожиданности, тут же бросилась в кухню заваривать кофе. А потом он долго сидел, слушая нескончаемые рассказы, поглядывая украдкой на смуглое лицо, узловатые ноги, и все не мог отделаться от ощущения, что ядовитые испарения от стен и грязного пола липнут к коже, просачиваются внутрь, пробирают до костей. Мать жила в трущобах на крошечное пособие; еще несколько долларов в месяц присылал брат. Она сидела за столом, продолжая, все еще с сильным акцентом, рассказывать что-то о здешних своих знакомых, а он думал лишь об одном: как бы не встретиться с ней взглядом, не утонуть в бездонных колодцах печали, потемневших от давней привычки непрерывно смотреть в окно.

Нельзя было оставлять ее здесь.

Позже Каррас написал для нее несколько писем — ни читать, ни писать по-английски мать так и не научилась, — а остаток вечера провозился над тюнером старого радиоприемника, склеивая ее треснувший мир. Мир последних известий; мир новых решений мэра Линдсея.

Он зашел в ванную; увидал пожелтевшую газету, расстеленную на кафеле, следы ржавчины на раковине и ванне, на полу — старый корсет. Первые семена будущего призвания. Отсюда вышел он — и воспарил к любви. Теперь любовь остыла. Лишь по ночам завывала она в пустых коридорах его истощенного сердца, как одинокий порыв заблудшего ветра.

В четверть одиннадцатого он поцеловал мать и попрощался; пообещал вернуться, как только появится такая возможность. Когда Каррас закрывал за собой дверь, старый приемник был настроен на волну последних известий.

Вернувшись к себе в номер, он стал обдумывать текст письма архиепископу штата Мэриленд. Именно к нему в свое время Каррас обратился с просьбой о переводе в Нью-йоркский приход, чтобы находиться поближе к матери, а также об освобождении от церковных обязанностей и переходе на преподавательскую должность. В качестве основания для отставки он указал “профессиональную непригодность”.

Архиепископ лично поговорил с Каррасом, когда в ходе своей ежегодной инспекции — процедуры, во многом напоминающей генеральский вояж по подразделениям для бесед с личным составом, — заехал в Джорджтаунский университет. В отношении первой просьбы проблем, вроде бы, не возникло: архиепископ лишь кивнул, выразив попутно сочувствие. Однако мотивы отставки отверг с ходу; счел их неприемлемыми, противоречивыми по сути. Каррас продолжал настаивать на своем.

— Ведь это не просто консультации психиатра, Том, это нечто большее, и вы прекрасно об этом знаете. Черт побери, людей волнует не только сексуальная неудовлетворенность: они размышляют о смысле жизни и о религиозном призвании, мучаются вопросами веры как таковой. А у меня свои сомнения; чем я могу им помочь? Нет, мне просто нужно уйти…

— Покажите мне мыслящего человека, Дэмиен, который бы жил без сомнений!

В тот раз архиепископ был слишком занят, чтобы тратить время на расспросы, и Каррас мысленно лишь поблагодарил его за это. Он знал: все, что он сможет сказать о причинах своего решения, покажется смехотворным. “…Постыдная необходимость рвать пищу зубами, и тут же ей испражняться. Вонючие носки. Дети-уроды. Сообщение в газете о юном священнослужителе, которого на остановке совершенно незнакомые люди облили бензином и подожгли…” Все слишком эмоционально и неубедительно. Экзистенциализм какой-то. Молчание Господа — вот что, пожалуй, ближе к истине. Мир гибнет во власти Зла — отчасти из-за сомнений, растерянности хороших, добрых людей. Неужто истинный Бог, во всем величии разума своего, не захотел бы раз и навсегда решить спор в свою пользу? Зачем прячется он, почему не хочет произнести хоть слово? Боже, подай же знак нам!

Воскрешение Лазаря — оно вспыхнуло и угасло в толще веков. Никто из ныне живущих не услышал отзвуков его смеха.

Почему не подать нам хотя бы знак?

Дэмиена давно уже преследовала одна странная мечта. Как хорошо было бы жить в те годы, быть рядом с Христом. Увидеть его, прикоснуться, прочесть все ответы в глазах. Бог мой, дай же мне увидеть тебя, дай мне узнать тебя, явись ко мне хотя бы во сне! Мысль эта испепеляла душу.

Каррас сидел за столом, склонившись над чистым листом бумаги. Что если вовсе не чрезмерная занятость заставила тогда архиепископа так быстро умолкнуть? Быть может, и он вспомнил о том, что вера — всего лишь одно из проявлений любви?

Архиепископ все же пообещал рассмотреть просьбу, но до сих пор так ничего и не сделал. Закончив письмо, Каррас лег спать.

В пять утра он проснулся, поднялся с трудом, сходил за гостией в часовню Уигель-Холла. Затем, вернувшись к себе, произнес мессу.

— Et clamor meus ad et veniat, — с болезненной страстью прошептал он слова молитвы. “Услышь же вопль мой…”

Каррас поднял гостию и вздрогнул от укола острой, невыносимой тоски. Какое великое счастье испытывал он когда-то от этого ритуала!.. Теперь оно лишь каждое утро являлось ему воспоминанием, подобно лучику давно угасшего солнца; солнца юношеской любви.

— В мире я оставляю вас. — Он разломил гостию над потиром. — Мир я несу вам…

Каррас затолкал хлеб в рот и стал поспешно глотать его, надеясь протолкнуть наконец куда-то вглубь комок отчаяния, застрявший в горле.

Закончив мессу, Каррас тщательно вытер потир и положил его в чемоданчик. Затем наскоро собрался и поспешил на станцию: поезд на Вашингтон отходил в семь десять. В чемоданчике своем он увозил отсюда невыразимую боль.

Глава третья

Ранним утром 11 апреля Крис позвонила своему доктору в Лос-Анджелес и попросила его дать Риган направление к известному психиатру.

— А что с ней?

Крис стала рассказывать. Вскоре после дня рождения, с которым Ховард поздравить дочь так и не удосужился, в состоянии и настроении девочки произошли резкие перемены. Появились бессонница и раздражительность, а главное — какой-то странный избыток энергии: девочка постоянно двигалась, что-нибудь трогала, опрокидывала или пинала; бегала, прыгала или топала ногами. Ухудшилась успеваемость, и появился вдруг, откуда ни возьмись, какой-то выдуманный приятель. Были и попытки совершенно нелепыми способами привлечь к себе внимание.

— Например? — поинтересовался доктор.

Крис рассказала о стуке. После того, как она обследовала чердак, подобное повторялось дважды. Причем оба раза Риган находилась у себя в спальне, и как только мать заходила к ней, стук прекращался. Девочка начала “терять” в собственной комнате все подряд — книги, зубную щетку, платье и туфли, — а потом стала вдруг жаловаться на то, что кто-то постоянно передвигает у нее мебель. На следующее утро после ужина в Белом Доме Крис застала Карла за странным занятием: почти с середины комнаты он двигал на прежнее место письменный стол. На ее вопрос слуга ответил своим излюбленным: “Кто-то шутит…”; ничего более путного от него она так и не услышала. А позже в кухне Риган пожаловалась: пока она спала, ночью в комнате опять кто-то все переставил. Тут-то Крис окончательно утвердилась в подозрении, что все это дочь, очевидно, проделывает сама.

— Вы хотите сказать, во сне? Как сомнамбула?

— Нет, Марк, наяву: опять же, чтобы привлечь к себе внимание.

Она рассказала ему о том, как дважды у Риган начинала, видите ли, “трястись” кровать: оба раза, конечно же, она оказывалась в постели у матери.

— Может быть, это были какие-то внешние сотрясения?

— А я и не сказала, Марк, что кровать тряслась. Это она говорит, что кровать трясется. Что вовсе не одно и то же.

— А вы уверены в том, что кровать не тряслась?

— Нет.

— Не исключено, что это клонические судороги.

— Что это… кло?..

— Температура нормальная?

— Да. Ну так что, все-таки, вы мне посоветуете? Вести ее к психиатру?

— Крис, вы говорили что-то об успеваемости. А как у нее с математикой?

— Почему вы об этом спросили?

— Ну все-таки, как?

— Отвратительно. Просто внезапный какой-то провал.

Он хмыкнул.

— И все же, почему вы спросили именно об этом?

— Это одно из проявлений синдрома.

— Какого?

— Вы, главное, не волнуйтесь. Меньше всего мне хотелось бы строить догадки по телефону. У вас ручка есть поблизости?

Оказалось, он решил для начала направить девочку к хорошему терапевту в Вашингтоне.

— Марк, вы не могли бы приехать, сюда, а? Сами бы ее осмотрели…

Крис вспомнила о Джейми. Заражение, затем затяжная болезнь. Врач, у которого она лечилась тогда, прописал новый универсальный антибиотик. Засомневался лишь фармацевт в местной аптеке: “Не хотелось бы зря тревожить вас, мэм, но лекарство это… оно только что появилось на рынке и, похоже, вызывает побочный эффект. В штате Джорджия были отмечены случаи апластической анемии…” Джейми… Джейми умер. С тех пор Крис больше не доверяла врачам. Единственным исключением стал Марк, да и то по прошествии многих лет.

— Марк, ну может быть, как-то удастся вам вырваться? — взмолилась Крис.

— Увы, не удастся. Да вы не беспокойтесь так. Это великолепный специалист. Берите скорей карандаш.

Крис молчала секунду, наконец сдалась.

— О’кей. — Она записала координаты.

— Попросите его, пожалуйста, после того, как он осмотрит девочку, связаться со мной, — добавил терапевт. — А о психиатре пока что забудьте.

— Точно?

Тут Марк не выдержал и произнес бурную речь на любимую тему: о том, как люди почему-то страстно желают верить в психосоматическую природу собственных болезней, хотя чаще бывает все наоборот: причиной психического отклонения оказывается телесный недуг.

— Представьте себе, — продолжал он, — что вы — мой терапевт, — боже упаси, конечно! А я прихожу к вам с жалобами на головные боли, постоянные ночные кошмары, тошноту, бессонницу и ухудшение зрения. При этом, конечно же, я ощущаю разбитость, у меня все валится из рук. Наконец, меня преследует навязчивый страх, касающийся, в основном, работы. Ваш диагноз? Знаю, знаю: непременно, какой-нибудь невроз.

— Нашли кого спрашивать, Марк, я-то и без всяких примеров знаю, что вы сумасшедший.

— Так вот, Крис, я только что перечислил вам симптомы опухоли мозга. Так что проверим сначала органику. А дальше будет видно.

Крис тут же позвонила терапевту и договорилась о встрече вечером того же дня. Что ж, времени у нее было теперь предостаточно. Съемки закончились, по крайней мере, для ведущих актеров. Хотя Бэрк Дэннингс все еще продолжал работать со вторым составом, дополняя уже отснятый материал панорамными кадрами с вертолета, каскадерскими трюками и множеством мелких сценок. В его фильме все должно было сиять идеальной точностью, вплоть до мельчайших деталей.

Доктор Самюэл Кляйн практиковал в Арлингтоне. Пока Риган хмуро ожидала своей участи в смотровой, он усадил Крис у себя в кабинете и попросил рассказать обо всем по порядку. Та стала рассказывать о своих бедах; он очень внимательно слушал, покачивал головой и делал в своем блокноте многочисленные пометки. При упоминании о трясущейся кровати Кляйн нахмурился.

— Еще у нее с математикой стало вдруг совсем худо, — продолжала Крис. — И Марк, похоже, придал этому какое-то особое значение. Почему, как вы думаете?

— То есть, вообще стало хуже с учебой?

— С учебой вообще, но с математикой в особенности. Что бы это, интересно, значило?

— Пока я не осмотрел девочку, миссис Мак-Нил, давайте не будем спешить с выводами.

Кляйн, извинившись, вышел и тут же приступил к обследованию, взяв первым делом анализы мочи и крови. Первый призван был дать информацию о функциональном состоянии печени и почек; второй — о целом ряде возможных нарушений: диабете, заболеваниях щитовидной железы, анемии и различных редких болезнях крови. Затем он побеседовал немного с девочкой, понаблюдал за ее поведением и, наконец, вернулся к Крис, тут же присев выписывать рецепт.

— Все это очень похоже на гиперкинезию.

— На что?

— Нервное расстройство неясного происхождения, встречается, в основном, у подростков. Так, по крайней мере, принято считать. Тут все симптомы налицо: гиперактивность, раздражительность, отставание в математике…

— Ну вот, опять. Почему, все-таки, именно в математике?

— Это связано с ослаблением концентрации внимания. — Кляйн вырвал из голубого блокнотика листок с рецептом и протянул его Крис. — Я прописываю ей риталин.

— А что это?

— Метилфенидат.

— Понятно.

— Принимать по десять миллиграммов дважды в день. Лучше в восемь утра и затем в два часа дня.

— Транквилизатор? — Крис попыталась вглядеться в закорючки.

— Стимулятор.

— Стимулятор? Да она и без того скачет по дому как угорелая!

— Видите ли, это всего лишь поверхностное впечатление: своего рода форма сверхкомпенсации. Таким образом организм реагирует на скрытую депрессию.

— Депрессию? — Кляйн кивнул. — Депрессию… — тихо повторила Крис и задумалась.

— Вы мне, помнится, говорили что-то об отце, — напомнил Кляйн. Крис подняла на него глаза.

— И все-таки, как вы считаете, вести мне ее к психиатру?

— О нет, с этим я бы повременил. Пусть сначала начнет действовать риталин. Думаю, тут мы с вами и попадем в точку. Давайте подождем две-три недели.

— Значит, нервное заболевание, говорите.

— Думаю, что да.

— А все эти выдумки?.. Когда же она, наконец, врать прекратит?

Вместо ответа Кляйн поинтересовался, не приходилось ли Крис слышать, как ее дочь ругается.

— Нет, никогда. — Вопрос терапевта сильно ее озадачил.

— Видите ли, тут та же история, что и с этим самым “враньем”. И то, и другое, судя по вашему рассказу, прежде было для девочки нехарактерно. Между тем, при некоторых нервных расстройствах…

— Погодите-ка, — перебила Крис, пораженная неожиданным поворотом беседы. — С чего вообще вы взяли, что она ругается? Если, конечно, я правильно вас поняла…

Секунду Кляйн глядел на нее с каким-то странным любопытством.

— Ваша девочка… употребляет нецензурные выражения, — проговорил он наконец, тщательно подбирая слова. — Вы хотите сказать, что об этом не знали?

— Да я и сейчас об этом не знаю! О чем, вообще, идет речь?

— Ну признаться, пока я ее обследовал, она мне… выдала по первое число.

— Да вы смеетесь! Что еще такого она вам выдала?

Доктор слегка замялся.

— Видите ли, лексикон у нее в этом смысле богатый…

— Ну приведите хотя бы пример!

Доктор нерешительно пожал плечами.

— Что, что она вам сказала — shit, fuck?[6]

— О да, без этого не обошлось. — Кляйн заметно расслабился.

— Ну а еще что? Только точно.

— Если уж вы так настаиваете на точности, миссис Мак-Нил, то… скажем, дочь ваша посоветовала мне держать руки подальше от ее п…

Крис замерла в ужасе.

— О боже, она знает и это…

— Тут нет ничего особенного, миссис Мак-Нил, и я на вашем месте не стал бы придавать этому большого значения. Сквернословие в нашем случае — не более чем симптом.

Крис покачала головой, не поднимая глаз.

— Трудно даже поверить в такое.

— Видите ли, судя по всему, девочка и не подозревает об истинном значении всего, что срывается у нее с языка, — попытался успокоить ее Кляйн.

— Да-да, вероятно… Может быть, и так.

— Одним словом, давайте ей пока что риталин, а там будет видно. Я хотел бы, чтобы вы с дочерью зашли ко мне недели через две. Скажем… — Он сверился с настольным календарем. — Двадцать седьмого, в среду. Вас устроит?

— Вполне. — Она встала, автоматически смяв в кармане рецепт. — Двадцать седьмого… что ж, прекрасно.

Кляйн заулыбался, вставая.

— Я большой поклонник вашего таланта… — Открыл перед ней двери в холл.

Крис задумчиво остановилась у порога, приложив палец к губам.

— Итак, вы считаете, что к психиатру я ее вести не должна.

— Пока что еще я этого не знаю. Но очень часто самое простое объяснение оказывается и самым правильным. Подождем немного. — Он бодренько улыбнулся ей. — А пока что — постарайтесь не волноваться.

— Не волноваться. — Крис вышла в холл. — Но как?..

По пути домой Риган полюбопытствовала, что сказал доктор.

— Сказал, что очень уж ты у нас стала нервная. — О ругательствах Крис решила пока что с дочерью не говорить. “Бэрк! — пронеслось у нее в голове. — Вот еще от кого она могла все это услышать!”

В доме она первым делом решила расспросить об этом Шэрон.

— Никогда не слыхала от нее ничего подобного, — удивилась девушка, — даже в последние дни. Правда, вспоминаю, художница ее о чем-то таком говорила…

Учительница рисования приходила к девочке на дом.

— Недавно? — спросила Крис.

— На прошлой неделе. Но я тогда и внимания на это не обратила. Потому что… ну, ты сама ее знаешь. Я подумала, Риган ляпнула там какую-нибудь свою “фигню” или чертыхнулась слегка — ну а с той, как обычно, истерика.

— Кстати, Шэр, не слишком ли вы увлеклись с ней беседами на религиозные темы?

Шэрон вспыхнула.

— Вовсе нет. Я рассказала ей кое-что, но совсем немного. Понимаешь, без этого не обойтись. Она задает так много вопросов, и… ну, не могу я учить ее тому, во что сама не верю!

— Уж лучше ты ей предоставь право выбора…

Все последующие дни Крис тщательно следила за тем, чтобы дочь принимала риталин регулярно. Перемен к лучшему, правда, заметно не было, скорее, наоборот: участились провалы памяти, прежде аккуратная девочка превратилась в законченную неряху, и самочувствие стало хуже — один раз она пожаловалась на тошноту. На смену прежним трюкам пришли новые: теперь Риган постоянно чудилось, будто в спальне у нее дурно пахнет. Однажды Крис, дабы успокоить дочь, попыталась принюхаться, но никакого запаха, конечно же, не почувствовала.

— Неужели не замечаешь?

— Все еще пахнет, значит… а чем?

— Ну, горелым чем-то. — Риган наморщила носик.

— Да? — Крис шмыгнула пару раз.

— Опять ничего?

— Да, пожалуй, есть чуть-чуть, — солгала Крис. — Давай-ка, детка, приоткроем окно и проветрим тут у тебя немножко.

До следующего визита к доктору она решила потакать девочке во всех ее капризах. Впрочем, и других забот у нее было более чем достаточно. Во-первых, предстояло подготовиться к приему гостей. Во-вторых, решить что-то насчет сценария. О режиссерском дебюте Крис мечтала всю жизнь, но теперь природная осмотрительность мешала ей с головой броситься в этот омут. Между тем, агент названивал ежедневно. Крис объяснила: сценарий она отдала Дэннингсу, хочет узнать его мнение и очень надеется, что тот проглотит его очень быстро и, боже упаси, не в самом прямом смысле.

В-третьих же — и это была самая неприятная из всех забот — Крис потерпела два поражения подряд на финансовом фронте. Некоторое время назад они с менеджером решились на участие в двух крупных сделках: они произвели покупку обратимых облигаций на сумму заранее выплаченных процентов и вложили определенную часть капитала в южноливийский нефтедобывающий комплекс. И то и другое имело целью поглотить излишки доходов с тем, чтобы избавить Крис от огромных налогов. Но произошло непредвиденное: скважины вдруг иссякли, а процентный рост спровоцировал массовую распродажу акций.

В четверг для обсуждения создавшегося положения менеджер явился к ней собственной персоной. Всю пятницу он занимался разъяснениями, настроил кучу диаграмм и, наконец, во всем ее убедив, расплылся в довольной улыбке. Тут, однако, Крис вспомнила о покупке “феррари”, и все самодовольство его как ветром сдуло.

— Вы хотите… новую машину?

— А почему бы нет? Помните, я в одном фильме разъезжала на “феррари”? Вот бы направить специальное письмо на предприятие; напомнить им об этом… Как вы думаете, помогут? По-моему, неплохая идея.

Менеджер придерживался мнения прямо противоположного: он считал, что покупка нового автомобиля — это преступная расточительность.

— Послушайте, Бен, в прошлом году я заработала восемьсот тысяч, а в этом, оказывается, я не могу себе позволить новую машину. Ну не смешно, а? Куда все деньги, в конце концов, подевались?

Бен охотно напомнил: большая их часть вложена в бизнес. Ну а остальное так и растеклось по всем статьям расходов. Федеральный налог — раз. Предстоящий федеральный налог — два. Налог штата. Налог на недвижимость. Десять процентов — агенту. Пять — ему, еще пять — издателю. Один и четыре десятых — в Фонд развития кинематографа. Энная сумма — на сверхмодные туалеты. Все остальное — на зарплату Уилли и Карлу, Шэрон и лос-анджелесскому управляющему, а также на поездки и мелкие расходы.

— Вы не собираетесь больше сниматься в этом году? — спросил он.

— Не знаю. — Она пожала плечами. — А нужно?

— Да, было бы неплохо.

Крис подперла подбородок ладошкой, покачала сокрушенно головкой:

— Ну а если “хонду”?

Менеджер не ответил.

Забыв ненадолго о прочих заботах, Крис решила посвятить этот вечер подготовке к завтрашнему ужину.

— Итак, тушеное мясо; в гостиной, а-ля фуршет, — обратилась она к Уилли и Карлу, — стол накроем у дальней стены. Как вы думаете?

— Отлично, мадам! — поспешил согласиться Карл.

— Как ты думаешь, что подадим на десерт, Уилли? Предлагаю салат из свежих фруктов.

— Превосходно! — снова отозвался Карл.

— Спасибо, Уилли.

Компания приглашенных обещала быть довольно-таки интересной. Кроме Бэрка (“Прийди же хоть раз трезвым, черт бы тебя побрал!”) и молодого режиссера второго состава, ожидались еще сенатор и астронавт “Аполло” с женами, двое священников-иезуитов из Джорджтауна — ближайших соседей Крис, — а также Мэри Джо Перрин и Эллен Клири.

С седовласой и пухленькой Мэри Джо Перрин, известной ясновидящей из Вашингтона, Крис встретилась на приеме в Белом Доме и тут же пришла от нее в полный восторг.

— Вы совсем не такая, как мне раньше казалось! — призналась ей Крис в порыве откровенности. И верно: Мэри Джо, представлявшаяся ей прежде этакой чопорной дамочкой, в жизни оказалась женщиной необычайно милой, общительной и простодушной.

Эллен Клири, служащая Госдепартамента, работала в американском посольстве в Москве, когда Крис прибыла туда с творческим визитом. Не однажды приходилось Клири с риском для собственной карьеры помогать слишком уж откровенной и разговорчивой рыжеволосой актрисе выпутываться из неприятностей. Та не раз ее потом с благодарностью вспоминала, а перебравшись в Вашингтон, тут же наладила дружеские контакты.

— Слушай, Шэр, — спросила Крис, — а кто именно будет у нас из священников?

— Сама пока точно не знаю. Я пригласила президента колледжа и отца-настоятеля, но президент, как сообщил мне сегодня утром его секретарь, вроде бы собирается уехать из города и прислать к нам кого-то вместо себя.

— Кого же? — Крис попыталась скрыть искорку внезапного интереса.

— Сейчас поглядим. — Шэрон порылась в каких-то своих бумажках. — Вот, нашла. Своего помощника, отца Джозефа Дайера.

— Из университетского городка?

— Даже не знаю точно.

— Ну и отлично. — Похоже, Крис осталась разочарованной ответом. — Только ради всего святого, не спускай завтра глаз с Бэрка.

— Обязательно.

— А где Рэгс?

— У себя, внизу.

— Слушай, а почему бы тебе не перенести туда машинку? Попечатаешь там, а заодно и за ней присмотришь. Не нравится мне, что она все время одна.

— Здорово придумано.

— Ну да ладно, это потом. Пока что отправляйся-ка домой. Помедитируй. Поиграй с лошадками…

По мере того, как приготовления подходили к концу, Крис все чаще с тревогой вспоминала о Риган. Она села у телевизора, но поймала себя на том, что совершенно неспособна сосредоточиться. Что-то странное произошло с домом. Будто невидимое облако опустилось на него и осело — тяжелой, мертвой пылью. К полуночи все уже спали. Этой ночью в доме было тихо.

Глава четвертая

Крис встречала гостей в костюме мятно-зеленого цвета с рукавами-колокольчиками. И туфли она выбрала себе самые мягкие и уютные: очень уж хотелось, чтобы и вечер был таким же.

Первой прибыла Мэри Джо Перрин с Робертом, сыном-подростком. Последним — отец Дайер, молодой и розовощекий коротышка со смешливо-обреченным взглядом задумчивых глаз за стеклами очков в стальной оправе. Уже с порога он стал извиняться за опоздание.

— Понимаете, никак не мог подобрать галстук, — объяснил он совершенно серьезно. Крис уставилась на него в изумлении; потом расхохоталась. Груз тяжелой депрессии, давивший на нее весь день, стал понемногу ослабевать.

Вино быстро сделало свое дело. К десяти часам гости разбились на группки и, не забывая об ужине, занялись оживленной беседой.

Крис подошла к столику, источавшему горячие ароматы, и наполнила себе тарелку. Затем стала искать взглядом Мэри Джо Перрин; вашингтонская ясновидящая сидела на диванчике с университетским настоятелем отцом Вагнером, поблескивавшим лысым, чуть рябоватым черепом. Крис обменялась с этим священником лишь парой слов, но он своими сдержанно-мягкими манерами успел произвести на нее самое приятное впечатление.

Хозяйка подошла к диванчику и присела на полу у кофейного столика, напротив развеселившейся не на шутку миссис Перрин.

— Бог с вами, Мэри Джо!.. — Отец-настоятель с улыбкой насадил на вилку кусок мяса, отправил его в рот и повернулся к Крис. — А рагу у вас превосходное!

— Не слишком горячее?

— Что вы, в самый раз. Мэри Джо только что пыталась убедить меня в том, что жил некогда иезуит, по совместительству подвизавшийся медиумом.

— И он мне, представьте, не верит! — хихикнула ясновидящая.

— О, distinguo[7], — возразил настоятель. — Я сказал всего лишь, что трудно в это поверить.

— Должно быть, очень медиумный был медиум, — вставила Крис.

— Еще бы! — воскликнула Мэри Джо. — И левитировал вовсю.

— Ну, этим-то я занимаюсь каждое утро, — заметил священник.

— Он действительно принимал участие в сеансах? — спросила Крис у миссис Перрин.

— Ну конечно же. В девятнадцатом веке он пользовался популярностью. Более того, был единственным, по всей видимости, спиритом, которому удалось избежать прямых обвинений в мошенничестве.

— Все так, за исключением одной детали: никаким он не был иезуитом, — заметил отец-настоятель.

— Бог с вами, был же! — рассмеялась Мэри Джо. — В двадцать два года он вступил в иезуитский орден, поклялся порвать раз и навсегда со своим спиритическим прошлым, но вот же — не удержался да и провел сеанс в Тюильри, после чего его из Франции попросту вышвырнули. Знаете, что он там отмочил? Предупредил императрицу в самый разгар сеанса, что вызвал дух ребенка, и как только он материализуется, она тут же почувствует его прикосновение. Представьте себе, в самый решающий момент кто-то вдруг включает свет, и что же видит изумленная публика? — Мэри Джо расхохоталась. — Иезуит наш сидит, положив на руку августейшей особы свою голую ступню!

Священник с улыбкой отставил тарелку.

— Ну дождетесь вы у меня отпущения грехов!

— И что вы так расстраиваетесь, прямо не знаю. Ну что это было бы за стадо такое, без одной хотя бы паршивой овцы?

— Увы, мы квоту свою давно использовали: чего стоят одни только Папы из рода Медичи.

— А вы знаете, что я однажды видела? — начала рассказывать Крис.

— Кажется, мы переходим к исповедям? — улыбнулся отец-настоятель.

— А я, кстати, не католичка.

— Вы полагаете, иезуиты — католики? — хохотнула Мэри Джо.

— Опять эта доминиканская ересь!.. Простите, я вас, кажется, перебил. О чем вы говорили? — Священник вновь повернулся к Крис.

— А, ерунда. Хотела сказать, что сама видела левитирующего монаха в Бутане. — Крис пересказала им свою историю. — Как вы думаете, такое возможно? То есть на самом деле?

— Трудно сказать. — Отец-настоятель пожал плечами. — Что есть гравитация? Что есть материя, если на то пошло… Кто знает?

— Хотите знать мое мнение? — вмешалась Мэри Джо.

— Что вы, это такая роскошь. А я принял обет бедности.

— Я, кажется, тоже, — тихо проговорила Крис.

— В смысле? — Священник перегнулся к ней всем телом.

— А, так… Знаете, я бы хотела спросить вас кое о чем. Там, за церковью, есть такой маленький коттеджик… — Она указала примерно направление взмахом руки.

— За Святой Троицей?

— Вот именно. Что там такое у вас происходит?

— Говорят, черная месса, — ответила за священника миссис Перрин.

— Что?

— Мадам шутит. Не будем же к ней слишком строги, — вздохнул отец-настоятель.

— Понятно. Но знаете, я ведь совсем в этом не разбираюсь. Что же такое эта черная месса?

— В сущности, всего лишь пародия на католическую святую мессу. Акт черной магии и дьяволопоклонства.

— Да что вы? Неужели такие вещи происходят на самом деле?

— Трудно утверждать наверняка. Хотя, говорят, согласно статистике, ежегодно в одном только Париже черную мессу служат около пятидесяти тысяч раз.

— И это в наши дни?

— Передаю, что слышал.

— Ага, от агентов иезуитской тайной полиции, — чирикнула миссис Перрин.

— Ну что вы, — возразил отец-настоятель, — я, знаете ли, “слышу голоса”.

— А у нас в Лос-Анджелесе столько разговоров ходит о всяких сатанинских культах. — Крис продолжала гнуть свое. — Я все удивлялась: неужели возможно такое?

— Опять-таки, не берусь судить об этом наверняка, — повторил священник, — но могу свести вас с действительно знающим человеком — с Джо Дайером. — Он огляделся. — Где там наш Джо?.. Ах да, ну где же еще.

Молодой священник стоял спиной к ним у столика и щедро добавлял себе чего-то в тарелку. Услышав свое имя, он с большим достоинством обернулся.

— Вы звали меня, святой отец?.. Ага, минутку, — бросил он и с удвоенной энергией возобновил наступление на мясо с салатом.

— Полномочный представитель секты лепреконов[8] в нашем приходе, — заметил отец-настоятель с отеческой нежностью и пригубил вино. — Я уже говорил вам, что на прошлой неделе в Святой Троице дважды были произведены осквернения. Так вот, именно Джо и усмотрел в них некие намеки на ритуальную сторону черной мессы. Из чего я и заключил, что в этом вопросе он — большой специалист.

— Что же все-таки произошло в этой церкви? — спросила Мэри Джо Перрин.

— Нечто слишком омерзительное, чтобы можно было рассказать об этом подробно.

— Ну пожалуйста; видите, мы уже поели.

— И все же это не тема для застольной беседы, — продолжал упорствовать отец-настоятель.

— Но мы вас умоляем!

— Послушайте, Мэри Джо, почему бы вам не прочесть обо всем у меня в мыслях?

— Ну что вы, как можно вторгаться в святая святых…

— История, и правда, тошнотворная. — Священник начал рассказывать. — Сначала на ткани у алтаря, неподалеку от молитвенного места старый ризничий обнаружил кучу человеческих испражнений.

— Какая гадость. — Миссис Перрин состроила гримаску.

— Но это ерунда по сравнению с тем, что случилось позже.

С помощью иносказаний и опуская подробности, он рассказал о том, что к статуе Христа, стоящей слева у алтаря, кто-то прочно прилепил огромный фаллос.

— Ну как, довольны теперь? — закончил он.

— Более чем, — ответила ясновидящая, явно расстроенная услышанным, — простите, что вынудила вас заговорить об этом. Давайте сменим тему.

— А мне ужасно интересно, — заявила Крис.

— Еще бы: интереснейшие люди вокруг — вот я, например. — Это подошел отец Дайер; тарелка его парила теперь над самой головой хозяйки. — Только договоримся так: сейчас я заканчиваю с астронавтом и тут же бегу к вам, ладно?

— Что же вы с ним начали такое? — спросил настоятель. Отец Дайер поднял брови.

— Обсуждаем вопрос о первом миссионере на Луне, — заявил он без тени улыбки. Все рассмеялись.

— Вы очень подходите по размерам, — заметила миссис Перрин. — Как раз поместитесь в носовом отсеке.

— Зачем же; я об Эмори хлопочу. — Дайер повернулся к настоятелю. — Это наш отец-дисциплинарий, главный страж всех здешних порядков, — добавил он, обращаясь к женщинам. — Редкий ценитель тишины и спокойствия: там для него будет сущий рай.

— И кого же он станет там обращать в вашу веру? — спросила миссис Перрин.

— Ну как же, астронавтов, конечно, — очень серьезно ответил ей молодой священник. — Только чтоб являлись поодиночке: он не переносит скоплений народа. Больше двух при нем не соберешься. Простите…

Дайер с очень загадочным видом вгляделся куда-то в противоположный конец комнаты и тут же отошел.

— А что, он мне нравится, — усмехнулась миссис Перрин.

— Мне тоже. — Крис повернулась к настоятелю. — Но вы мне так и не рассказали, что же у вас происходит в том коттеджике. Или это секрет? Кто этот смуглый священник, что постоянно попадается мне на глаза?

— Отец Каррас. — Голос иезуита прозвучал печально и тихо.

— И кто он у вас?

— Консультант. — Настоятель опустил бокал, задумчиво повертел его в пальцах. — Страшный удар постиг его прошлой ночью.

— Что случилось? — В голосе своем Крис с удивлением услышала тревогу.

— У него умерла мать.

Необъяснимая обжигающая печаль разлилась у нее в душе.

— Какое несчастье…

— Похоже, он переживает утрату очень болезненно, — продолжал настоятель. — Дело в том, что женщина жила одна, и нашли ее, как говорят, лишь на третий день после смерти.

— Ужас-то какой, — прошептала миссис Перрин.

— И кто нашел ее? — спросила Крис.

— Инспектор жилищной службы. Наверное, она и по сей день лежала бы там, если… если бы соседи не пожаловались на то, что радио в комнате у старушки играет день и ночь.

— Как все это печально, — прошептала Крис.

— Прошу прощения, мадам. — Она подняла глаза. Над ней с подносом возвышался Карл.

— Конечно, Карл, ставь сюда, спасибо. Дальше я сама все сделаю. — Крис любила сама разносить напитки гостям. — Такая миссия, — заметила она, — сближает с людьми, как ничто другое. Начнем с вас, пожалуй. — Она предложила бокалы священнику и миссис Перрин и пошла затем с подносом по кругу, заодно принимая новые заказы. Через минуту все присутствующие перегруппировались, как стеклышки калейдоскопа; лишь астронавт с Дайером, похоже, сплотились еще крепче.

— Я, доложу вам по секрету, никакой не иезуит, — гудел голос маленького священника где-то у нее за спиной. — Я всего лишь раввин, трагически опередивший свое время…

Крис заметила краем глаза, что рука его лежит на плече у астронавта и это плечо сотрясается от едва сдерживаемого смеха.

— Что есть пространство? — донеслось из того же угла через минуту; собеседник его недоуменно пожал плечами. — Кому же и знать тогда, если не вам, в нем побывавшим?..

Крис стояла с Эллен Клири, вспоминая о днях, проведенных в Москве, когда из кухни донесся вдруг знакомый звенящий голосок.

О боже, Бэрк!

Режиссер ругал кого-то на чем свет стоит. Извинившись, Крис бросилась на кухню: здесь Дэннингс злобной моськой наскакивал на Карла, а Шэрон тщетно пыталась его утихомирить.

— Бэрк! — воскликнула Крис, — прекрати сейчас же!

Он не обратил на нее ни малейшего внимания. В уголках рта его уже пузырилась пена. Карл с каменным лицом, сложив на груди руки, стоял у раковины и не сводил с обидчика немигающих глаз.

— Карл! — крикнула Крис. — Выйди же ты, наконец, отсюда! Ну что стал — не видишь, что ли, в каком он состоянии?

Швейцарец не тронулся с места. Через минуту Крис кое-как вытолкнула его силой.

— Нацистская свинья! — дико завопил вслед ему Дэннингс; затем повернулся к хозяйке дома и, радостно потирая руки, добавил вдруг: — Ну и что у нас на десерт сегодня?

— О боже! — Крис хлопнула себя ладошкой по лбу. — Еще и десерт!

— Ну а что, я ведь голодный, — заныл пьяный режиссер.

— Накорми его, что ли. — Крис повернулась к Шэрон. — Мне еще Рэгс нужно укладывать… И Бэрк, ради бога, постарайся вести себя прилично. У нас, между прочим, сегодня священники. — Она указала на дверь гостиной.

Дэннингс хитро наморщил лоб, взглянул на Крис с интересом.

— Гляди-ка, — бросил он совершенно серьезно, — и ты тоже это заметила!

Она вышла из кухни и спустилась в детскую. Риган провела здесь весь день. Сейчас она сидела с тенью какого-то мрачного отчуждения на лице и возилась с планшеткой. Не буянит хотя бы, и на том спасибо. Чтобы как-то развлечь дочь, Крис повела ее в гостиную и начала представлять гостям.

Риган вела себя на удивление кротко. Внезапно перед миссис Перрин она насупилась, не подала руки и не издала ни звука. Та, впрочем, попыталась все это обратить в шутку.

— Ну вот, сразу меня и раскусила! — Мэри Джо весело подмигнула Крис и в ту же секунду, вытянув руку, мягко ухватила девочку за ладонь, будто намереваясь измерить ей пульс. Риган резко выдернула пальцы и смерила женщину злобным взглядом.

— Ой, ой, ой, устала, наверное, — добродушно вздохнула миссис Перрин. Но Крис показалось, что в пристальном взгляде ее, по-прежнему устремленном на девочку, мелькнуло что-то тревожное.

— Она у нас приболела чуть-чуть, — стала извиняться Крис; затем опустила глаза. — Правда, малышка?

Риган глядела в пол и не отвечала.

Решив не представлять ее двум оставшимся гостям, сенатору и Роберту, сыну миссис Перрин, она поспешно увела девочку в спальню и уложила в постель.

— Ну что, заснешь, как ты думаешь?

— Не знаю, — вяло процедила Риган сквозь зубы, потом повернулась на бок и тупо уставилась в стену.

— Хочешь, почитаю немного?

Девочка отрицательно покачала головой.

— Ну и ладно. Ты уж постарайся заснуть.

Крис нагнулась и поцеловала дочь; затем направилась к двери и щелкнула выключателем. Уже на пороге ее остановил вдруг голосок, тихо донесшийся из темноты:

— Мама, что со мной?

Сколько же было в нем ужаса и отчаяния; как не похожи были эти слова на все то, к чему Крис стала уже привыкать за последние дни!.. На секунду она замерла в растерянности. Затем быстро взяла себя в руки.

— Я же говорила тебе, крошка: все это — нервы. Ты ведь принимаешь таблетки: вот увидишь, через пару недель все пройдет. А теперь попробуй уснуть, ладно, малышка?

Ответа не последовало.

— Хорошо? — переспросила она через несколько секунд.

— Хорошо, — прошептала дочь.

У Крис вдруг мурашки пробежали по коже. “Бог ты мой, какая холодина тут. И откуда только дует так?..” Она зябко потерла руки. Затем подошла к окну и проверила щели; ничего не обнаружив, вернулась к Ригак.

— Ты не замерзла, малышка? — Ответа не последовало. Крис подошла к кровати поближе. — Риган? Спишь?

Глаза у девочки были закрыты, она дышала глубоко и ровно. Крис на цыпочках вышла из спальни.

Уже проходя по холлу, она услышала пение, а сойдя по ступенькам вниз, в гостиную, увидела не без удовольствия, что отец Дайер расположился за фортепиано, а вокруг него собрался небольшой импровизированный хор. Когда она вошла в комнату, компания допевала последний куплет “До скорой встречи”.

Крис хотела было присоединиться к этой группе, но в этот момент увидела сенатора с супругой: они пробирались к выходу, перекинув через локти пальто, причем с довольно-таки раздраженным видом.

— Что же это вы, уже меня покидаете? — опечалилась Крис.

— О, если б вы знали, как не хочется уходить, дорогая, вечер был просто чудесный, — рассыпался в любезностях сенатор, — но у бедной Марты разболелась вдруг голова.

— Мне ужасно жаль, но я действительно чувствую себя отвратительно, — в тон ему простонала супруга. — Простите нас, Крис, ради бога; мы очень вам благодарны: время провели просто чудесно.

— Как жаль, что вы уходите… — Крис проводила их до дверей.

— А кто знает слова “Теперь ты страдаешь, токийская роза?” — гудел за спиной голос Дайера.

Распрощавшись с супругами, Крис по пути в гостиную столкнулась с Шэрон, только что выскользнувшей из кабинета.

— Где Бэрк?

— Здесь, отсыпается. — Секретарша кивнула на дверь. — Слушай, они тебе ничего не говорили?

— То есть?.. Нет, просто ушли, и все.

— Ну естественно. Как же иначе.

— Шэрон, выкладывай все сразу, не томи душу.

— Опять этот Бэрк. — Девушка вздохнула. Затем подозрительно подрагивающим голосом начала рассказывать о том, как Дэннингс, проходя мимо группы гостей, заметил невзначай и очень кстати, что в джине у него плавает “чей-то лобковый волос”. После чего повернулся к сенатору и бросил обвиняющим тоном:

— Нет, я в жизни такого не видел. А вы — не узнаете?

Крис не удержалась от смеха. Сенатор, конечно, смешался, а Дэннингс, окрыленный успехом, пустился донкихотствовать и произнес на редкость вздорную речь о том, как должны мы все благодарить политиков за то, что те являют нам одним только видом своим истинное лицо государственного чиновничества, ну и все такое прочее.

— Слышала? Я ему и слова грубого не сказал! — повернулся Дэннингс к Шэрон после того, как оскорбленный сенатор удалился. — Вообще, сегодня я — сама сдержанность…

— Ну хорошо, пусть спит, — решила Крис, отсмеявшись. — Только ты бы еще с ним посидела, а? Вдруг проснется… Не возражаешь?

— Нисколько. — Шэрон вернулась в кабинет.

Мэри Джо Перрин одиноко сидела в углу гостиной и была, казалось, чем-то встревожена. Крис тут же направилась к ней, но увидев, что кому-то из гостей пришла в голову та же мысль, изменила курс и присоединилась к компании у пианино.

— Ну-с, юная леди, что мы имеем сегодня вам предложить? — Дайер опустил пальцы на клавиши и приветливо взглянул на хозяйку. — Специально для вас — новый курс лекций о новине[9]…

Крис посмеялась вместе со всеми.

— Я предпочла бы какие-нибудь сплетни о черной мессе. Вы же большой специалист по этому делу; не отпирайтесь только — отец Вагнер вас выдал.

Заинтригованные гости у пианино притихли.

— Ну что вы, какой специалист… — Отец Дайер взял мягкий аккорд. — А что это вы с ним заговорили о черной мессе? — спросил он, трезвея на глазах.

— Он рассказал нам о… о том, что было обнаружено у вас в Святой Троице…

— А, об осквернениях, — перебил Дайер.

— Слушайте, объясните мне кто-нибудь наконец, о чем у нас тут идет речь, — потребовал астронавт.

— Я тоже ничего не понимаю, — поддержала его Эллен Клири.

— Видите ли, кто-то осквернил святыни в церкви, что стоит на этой улице.

— Каким образом? — спросил астронавт.

— Настолько неприличным, что уточнять не хотелось бы.

— И вы в разговоре с отцом Вагнером заметили, что все это очень похоже на следы черной мессы, — поспешила напомнить Крис. — Так вот, страшно все-таки любопытно, чем они на этих своих сборищах занимаются.

— Ну что вы, этого я не знаю, — запротестовал священник. — Я вообще слышал об этом немного, да и то от другого джеба.

— Какого такого “джеба”? — удивилась Крис.

— Иезуит — сокращенно. А рассказывал мне об этом отец Каррас: вот уж кто в этом деле действительно специалист.

И вновь Крис почувствовала, как ее охватывает странная тревога.

— О, тот смуглый священник из Святой Троицы?

— Ну, так вы знакомы, — заметил Дайер.

— Нет, но я слышала о нем кое-что.

— Кажется, он даже статью написал когда-то о дьяволопоклонстве. Взглянул на проблему, так сказать, с позиции психиатра.

— То есть? — не поняла Крис.

— Что есть ваше “то есть”?

— Вы хотите сказать, он — психиатр?

— Ну конечно! Ах да, простите. Я почему-то не сомневался в том, что вам должно быть это известно.

— Послушайте же наконец, — воскликнул астронавт, снова теряя терпение, — кто-нибудь расскажет мне сегодня о том, что же такое эта черная месса?

— Извращение, богохульство, хулиганство — называйте как хотите. В сущности же это — издевательская пародия на святую мессу: все молитвы здесь обращены к Сатане. И человеческие жертвы здесь приносят ему же.

— Ой, мне уже страшно. — Эллен Клири, слабо улыбнувшись, отошла в сторонку. Зато сзади к группе пристроился отец-настоятель. Ничего этого Крис уже не замечала.

— Но откуда вам известно все это? Даже если черная месса существует в действительности, разве кто-нибудь может знать, что во время нее происходит?

— Думаю, все эти сведения, в основном, почерпнуты из показаний самих же сатанистов — сначала разоблаченных, затем раскаявшихся.

— Э, бросьте, Джо. Таким признаниям — грош цена: добывали-то их под пытками, — заметил отец-настоятель.

— Не всех же пытали, а только самых упрямых, — вежливо возразил Дайер, вызвав к жизни новый ручеек нервного теперь уже, недружного смеха. Пожилой иезуит взглянул на часы.

— Ну, мне пора. — Он повернулся к Крис. — Нужно еще успеть в часовню Дальгрен на шестичасовую мессу.

— А мне — успеть исполнить вам мессу на банджо! — просиял Дайер. Внезапно выражение лица его резко изменилось; он умолк и странно как-то заглянул за спину Крис. — Если не ошибаюсь, миссис Мак-Нил, в нашем полку прибыло.

Крис обернулась и застыла на месте, не в силах ни вздохнуть, ни пошевелиться. Риган стояла перед гостями в одной ночной рубашке и шумно мочилась на коврик. Внезапно она пристально взглянула на астронавта и протянула безжизненно:

— Там наверху ты и умрешь.

— О Господи! — судорожно вскрикнула Крис и бросилась к ребенку. — О боже, о моя крошка! Пойдем со мной, пойдем скорее!.. Простите ее ради бога, — успела она на ходу извиниться дрожащим голосом перед несчастным астронавтом, чье лицо стало вдруг пепельно-серым. — Она у нас болеет последние дни… Пришла сюда во сне, наверное… Сама не понимает, о чем говорит…

— Ну что ж, пожалуй, и нам пора, — донесся сзади приглушенный голос Дайера.

— Нет-нет, прошу вас, останьтесь! — воскликнула Крис, оборачиваясь на ходу. — Умоляю вас, ничего страшного. Я вернусь буквально через минуту.

У дверей кухни она остановилась и попросила Уилли заняться ковриком пока еще, может быть, не поздно. Затем отвела Риган в ванную, вымыла ее, сменила на ней ночную рубашку.

— Девочка моя, ну как ты могла сказать такое? — тщетно повторяла она один и тот же вопрос. Но та, похоже, ее просто не понимала: она стояла, глядя прямо перед собой пустыми, затуманенными глазами, и несла какую-то околесицу.

Оказавшись в постели, Риган заснула почти мгновенно. Крис постояла немного рядом с ней, слушая ровное, спокойное дыхание, затем повернулась и вышла из комнаты.

У лестницы она столкнулась с живописной группой: Шэрон и молодой режиссер второго состава, заранее вызвавшие такси, теперь волокли Дэннингса к выходу, надеясь доставить его теперь без особых эксцессов на квартиру в Шератон-Парк.

— Всего хорошего! — насмешливо бросила Крис, когда полубезжизненное тело наконец переступило порог.

— Fuck it! — собравшись с последними силами, гаркнул режиссер из ночного тумана и тут же в нем растворился — а может быть, просто исчез в дверях автомобиля.

Крис вернулась в гостиную, рассказала вкратце оставшимся гостям о болезни дочери, выслушала выражения самого искреннего сочувствия. При упоминании о стуках и прочих “шумовых эффектах” миссис Перрин подняла голову и очень внимательно взглянула на Крис; та выдержала паузу, но реплики не дождалась.

— И часто она у вас так вот ходит во сне? — поинтересовался Дайер.

— Нет, сегодня вечером это произошло впервые. Я, во всяком случае, раньше за ней подобного не замечала. Может быть, и это — проявление все той же гиперактивности, как вы думаете?

— Честное слово, не знаю, — ответил священник. — Лунатизм, насколько мне известно, в подростковом возрасте явление нередкое, хотя… — Он пожал плечами. — Не знаю. Будет лучше, если вам обо всем этом расскажет доктор.

В продолжение вечера миссис Перрин тихо сидела у камина и глядела задумчиво на пляшущие огоньки. Астронавт, которому в этом году только еще предстоял полет на Луну, находился в столь же подавленном состоянии: угрюмо разглядывал дно стакана да хмыкал время от времени, очевидно пытаясь таким образом заявить о своем участии в общей беседе. Будто по молчаливому согласию, о странном предсказании девочки никто не обмолвился ни словом.

— Ну что ж, все-таки я должен идти. Иначе опоздаю на мессу. — Настоятель поднялся. Вслед за ним, будто опомнившись, засобирались и остальные. Друг за другом гости вставали, хвалили ужин, благодарили хозяйку за вечер. У самой двери отец Дайер очень солидно пожал Крис руку.

— Как вы думаете, — спросил он, задумчиво заглядывая ей в глаза, — в каком-нибудь вашем будущем фильме не найдется ли маленькой роли для столь же маленького священника, играющего на пианино?

— Даже если и не найдется, святой отец, — рассмеялась Крис, — я позабочусь о том, чтобы для вас ее дополнительно написали.

— Ну уж, сразу так и для меня, — надулся Дайер. — А я, между прочим, хлопочу за брата.

— Ох, вы неисправимы! — Очень тепло и нежно Крис пожелала священнику спокойной ночи.

Мэри Джо Перрин с сыном уходили последними: Крис умышленно задержала ясновидящую какой-то пустячной болтовней. Ее не покидало ощущение недоговоренности: Мэри Джо будто хотела что-то сказать и никак не решалась. Чтобы отсрочить прощание, Крис спросила, что она думает об увлечении девочки планшеткой с каким-то еще капитаном Гауди в придачу.

— Как вы думаете, это не вредно?

Она ожидала, конечно же, что миссис Перрин отделается парой ничего не значащих фраз, и очень удивилась, когда та вдруг нахмурилась и уставилась вниз. С тем же задумчивым видом женщина сделала шаг назад, за порог и вышла на крыльцо, где стоял в ожидании Роберт. Когда она подняла голову, на лицо ее уже падала тень.

— На вашем месте я бы отобрала у нее эту штуку, — произнесла она тихо, протягивая сыну ключи от машины. — Заводи, Бобби, становится холодно.

Мальчик уверил Крис в том, что по уши влюблен во всех ее героинь, и робко засеменил к старому, видавшему виды “мустангу”, припаркованному у тротуара. Миссис Перрин все так же загадочно поглядывала на Крис из темноты.

— Право, не знаю, что вы думаете обо мне, — медленно начала она. — Многие связывают мое имя со спиритизмом, и совершенно напрасно. Дар ясновидения у меня, безусловно, есть, и я знаю об этом. Как, впрочем, знаю и то, что он не имеет абсолютно никакого отношения к оккультизму. Более того, сама я воспринимаю его как нечто вполне естественное. Видите ли, я — католичка, верю в Бога и убеждена в том, что человек живет в двух совершенно разных мирах. Окружающий нас материальный мир существует во времени. Мир иной, лишь изредка являющийся в видениях избранным — уродцам вроде меня, — живет в вечности. Там будущее есть в настоящем. Когда я отсюда заглядываю в него, мне кажется, все, что я вижу там, ждет нас где-то впереди. Но нет: там все это есть одновременно — всегда. Впрочем, кто знает. Может быть, я ошибаюсь, и мне просто везет на какие-то удивительные совпадения. — Миссис Перрин пожала плечами. — Но мне кажется, повторяю, что в этой способности моей нет ничего сверхъестественного. Что же касается мира оккультного… — Она умолкла, затем заговорила, тщательно подбирая слова, — то это совсем другое дело. Я всегда старалась держаться подальше от таких вещей и по сей день считаю, что баловство с необъяснимыми явлениями — дело крайне неблагоразумное. К таким вот опасным играм я отношу и игру с планшеткой.

До сих пор Крис считала Мэри Джо женщиной несгибаемой воли. Но теперь та вся вдруг как-то тревожно съежилась.

— Ну что вы, — улыбнулась Крис, подбадривая ее, а в основном — себя. — Вы разве не знаете, почему движется планшетка? Рука управляется подсознанием, только и всего.

— Вполне возможно, — тихо ответила миссис Перрин. — Не исключено, что вы правы, и все тут — результат внушения. Но в общей массе бесчисленных этих историй о сеансах, планшетках и так далее неизменно проглядывает намек на некую потайную дверь, которую приоткрывает для себя человек. Нет, не в мир духов, конечно, — в это нам с вами верить не обязательно, — а хотя бы именно в то, что вы именуете подсознанием. Не знаю. Могу сказать только одно: происходят при этом странные вещи. И психиатрические больницы мира переполнены энтузиастами оккультных явлений.

— Вы это серьезно?

Наступила тишина. И вновь из темноты мерно и монотонно зажурчал голосок.

— Вы знаете, Крис, было это в 1921 году. Жила в Баварии одна семья — фамилии не помню, хотя при желании детали можно было бы восстановить по газетам. Их было одиннадцать человек. Так вот все они — одновременно! — сошли с ума при попытке провести у себя сеанс. Безумцы устроили в доме оргию, принялись поджигать мебель и добрались уже до трехмесячного младенца одной из младших дочерей, когда в дом ворвались соседи и предотвратили убийство. Все семейство кончило жизнь свою в сумасшедшем доме.

— О боже! — выдохнула Крис. Фигура капитана Гауди в воображении ее стала приобретать зловещий оттенок. “Значит, все-таки, психическое заболевание… Да-да, что-то в этом есть.” — Я так и знала — сразу нужно было вести ее к психиатру!

— Да что вы, бог с вами! — Миссис Перрин шагнула наконец из темноты на свет. — Не обращайте вы на меня внимания, не слушайте никого, кроме своих врачей. Это с будущим у меня все в порядке; в настоящем же — брожу как в потемках! — Мэри Джо бодро улыбнулась и принялась шарить у себя в сумочке. — Ну и где же мои очки, хотела бы я знать?.. Вот видите, опять я их куда-то засунула… Вот где они, оказывается. — Она вынула очки из кармана пальто, нацепила их на нос и устремила взгляд куда-то под самую крышу. — Какой же все-таки дом у вас милый. Тепло от него так и исходит.

— Ну слава богу. Я уж думала, вы скажете, в нем завелась нечистая сила.

Мэри Джо пристально на нее посмотрела.

— Зачем же стала бы я говорить вам такое?

Крис вспомнила о своей подруге, известной актрисе, которая продала дом в Беверли Хиллз потому лишь, что возомнила, будто в нем поселился полтергейст.

— А что еще ждать от людей вашей профессии? Ну, не обижайтесь, я пошутила. Дом действительно очень милый, — продолжала миссис Перрин как ни в чем не бывало. — Мне, кстати, не раз приходилось бывать здесь и раньше.

— Да что вы?!

— В добрые старые времена тут жил один мой знакомый адмирал. Мы с ним до сих пор переписываемся. Беднягу опять, кажется, спустили на воду. Даже не знаю, представьте, по ком я скучаю больше; наверное, все же по дому. Что ж, остается надеяться на то, что вы меня еще сюда пригласите.

— С огромным удовольствием, Мэри Джо, правда! Вы — удивительная женщина!..

— Во всяком случае, не из пугливых, это уж точно.

— Послушайте, позвоните мне, а? Очень вас прошу. На следующей неделе, ладно?

— Обязательно. Мне бы очень хотелось знать, как пойдут дела у вашей дочери.

— Номер мой у вас есть?

— Да, дома где-то, в записной книжке.

“Что-то не так… Что же?” — лихорадочно соображала Крис. В голосе миссис Перрин определенно прозвучали странные нотки.

— Ну что ж, спокойной ночи. И еще раз спасибо за чудесный вечер. — Не успела Крис рта раскрыть, как миссис Перрин быстро повернулась и зашагала к машине.

Несколько секунд Крис глядела ей вслед, наконец закрыла парадную дверь. Тяжелая усталость навалилась на нее в ту же секунду. “Да уж, вечер чудесный был… не то слово…”

Крис вернулась в гостиную и склонилась над ковриком; Уилли, стоя на коленях, пыталась начесать ворс на большом мокром пятне.

— Уксусом свожу, — буркнула она, — второй раз уже.

— И сводится?

— Может быть, сейчас… Посмотрим.

— Сейчас все равно не поймешь. Нужно ждать пока высохнет. — Крис внутренне рассмеялась: “Ценное замечание. Глубокая мысль… Слушай, давай-ка спать, а?…” — Ладно, Уилли, оставь так пока. Спать давно пора.

— Нет, я закончу.

— Ну, как знаешь. Спасибо тебе за все. И спокойной ночи.

— Спокойной ночи, мадам.

Пошатываясь, Крис стала подниматься по лестнице.

— Кстати, мясо получилось чудесное. Все были в восторге.

— Благодарю вас, мадам.

Крис заглянула к Риган: девочка крепко спала. Она вспомнила о планшетке: выбросить? Или спрятать? “Перрин-то, Перрин как темнить начала…” В любом случае, от вымышленных приятелей добра ждать не стоит: в этом Крис теперь не сомневалась. “Явное отклонение. Надо бы выбросить…”

Но сделать этого она так и не решилась. Потому что вспомнила вдруг, стоя у кровати, как давным-давно Ховард решил, что трехлетнему ребенку пора расставаться с детской бутылочкой… В ту ночь девочка вопила до четырех утра, еще несколько дней постоянно находилась на грани истерики. Сейчас могло повториться то же самое. “Сходим к психиатру сначала, а там видно будет…” Она вспомнила про риталин: нет, конечно, лекарство еще не успело подействовать. “Что ж, придется повременить…”

Крис вернулась в свою комнату, едва добралась в изнеможении до постели и почти мгновенно уснула. Ее разбудил дикий вопль: он несся будто издалека, с самых границ измученного сознания.

— Мама, иди сюда, иди сюда, я боюсь!

— Иду, девочка моя! Бегу уже! — Крис вскочила с постели и кинулась к Риган в спальню. Оттуда неслись крики, всхлипы и нечто, похожее на скрип пружин. — Доченька моя, что случилось? — Крис включила свет. О боже, боже милостивый!

С искаженным от ужаса лицом девочка распласталась на своей узкой кроватке, вцепившись в края побелевшими пальцами.

— Мама, почему она трясется? — кричала она. — Останови ее! Мне страшно! Мамочка, пожалуйста, останови!

Матрац под ней яростно дергался взад-вперед.

Часть вторая

НА КРАЮ ПРОПАСТИ

Пока мы спим, неуемная боль редкими толчками будет биться в сердце, покуда в отчаяньи и помимо воли нашей не снизойдет к нам мудрость, посланная богом.

Эсхил

Глава первая

Ее снесли на маленькое кладбище и похоронили у дальней стены, там, где каждый могильный камень, казалось, кричал, изнывая от тесноты.

Месса была такой же немноголюдной и одинокой, как сама ее жизнь. Братья из Бруклина да бакалейщик из углового магазина, кормивший старушку на продленном кредите, — вот и все, кто пришел попрощаться с ней. Дэмиен Каррас глядел, как спускают гроб с телом в темный мир без оконных просветов, и тихо всхлипывал под натиском подступившей скорби. Страшное горе этого дня было с ним уже очень давно, просто теперь уже не было смысла снова загонять его внутрь.

— Ах, Димми, Димми… — Это был дядя. Его рука легла на плечо. — Ничего, ничего, Димми, ты успокойся. Она на небесах, она счастлива…

“О Боже, если бы так! О Боже! Прошу тебя! О Бог мой, прошу тебя, пусть будет так!”

Карраса уже ждали в машине, а он все не мог отойти от могилы, смириться с мыслью о том, что снова она остается одна. Всю дорогу до Пенсильвания Стэйшн он слушал приглушенные голоса: это родственники его все с тем же невыносимым акцентом обменивались последними новостями о своих бесконечных недугах: “…Эмфизема… Пора курить бросать… В том году едва, знаешь, Богу душу не отдал…”

Спазм боли душил его; вновь и вновь загонял он обратно в себя вопль ярости, готовый сорваться с губ. Каррас отвернулся, стал смотреть в окно. Вот позади остался Центр помощи бедным; сюда по субботам суровыми зимами ходила она получать молоко и картофельные пакетики, оставляя его лежать дома, в кроватке. Показался фасад Центрального зоопарка: здесь в летние месяцы она оставляла его в коляске, отправляясь нищенствовать к фонтану у Плацы. Когда они проезжали отель, ему снова пришлось сдержаться, загасить в себе вздымающийся вал воспоминаний, смахнуть со щек жалящие, невысыхающие слезы отчаяния. Зачем нужно было любви ждать так долго, ждать сегодняшнего момента, когда само долгожданное прикосновение ее бессмысленно? Что толку от всех этих чувств, если границы их навсегда теперь сузились до размеров четырехугольничка, что лежал у него в кошельке: “In memoriam…”

Каррас прибыл в Джорджтаун к ужину, но есть не пошел и некоторое время безо всякой цели слонялся по своему коттеджу. Один за другим приходили друзья-священники приносить соболезнования. Посидев немного, обещали молиться за нее, потом уходили. В начале одиннадцатого заявился Джо Дайер.

— “Шивас Ригал”! — гордо воскликнул он, вынимая бутыль шотландского виски.

— Откуда деньги — из фондов для бедных?

— Еще чего! Стану я ради этого свой обет бедности нарушать.

— Ну так откуда она у тебя?

— Украл, разумеется.

Каррас покачал головой с улыбкой; достал стакан, потянулся за кофейной чашкой.

— Охотно верю, — бросил он, направляясь в ванную, чтобы в крохотной раковине ополоснуть посуду.

— Сильна же вера твоя, сын мой.

И вновь укол знакомой боли; Каррас отмахнулся от невольного напоминания, вернулся к другу и сел рядом. Дайер сорвал печать.

— Отпустишь грехи мне сейчас или позже?

— Ты лей, главное, — ответил Каррас, — а там уж сразу все и отпустим друг другу.

Стакан с чашкой Дайер наполнил до краев.

— Президенту колледжа разве позволительно пить? — бормотал Дайер. — Дурной пример, тем паче. Ах, от какого же я избавил его искушения!..

Каррас выпил; выдумке не поверил — слишком хорошо знал президента. Человек большого такта, всегда остро чувствующий чужую боль, он не любил действовать прямолинейно. Дайер пришел сейчас, конечно, просто как друг, но в том, что президент дал ему пару напутствий, сомнений быть не могло. Когда приятель упомянул как бы невзначай, что Каррасу “пора отдохнуть”, тот мигом расслабился с облегчением: это был хороший знак.

Дайер развлекал его всеми силами: смешил как мог, описал вечер у Крис Мак-Нил, выдал кучу новых анекдотов об отце-дисциплинарии. Не забывая и стакан Карраса наполнять регулярно. Наконец, трезво оценив обстановку, поднялся с кровати, уложил на нее друга, а сам пересел за стол и продолжал говорить до тех пор, пока глаза у того не закрылись окончательно.

Тогда Дайер встал, подошел к Каррасу и расшнуровал ему ботинки. Затем сбросил их на пол.

— Опять чего-то воруешь? — пролепетал тот сквозь сон.

— Нет, погадать тебе хочу по подошвам. Молчи и спи себе.

— Среди иезуитов ты у нас — первый взломщик…

Дайер рассмеялся негромко, снял пальто с вешалки и накрыл им друга.

— Это уж — кому как выпадает. Одним — платить по счетам. Другим — четками тарахтеть да за хиппарей с М-стрит молиться… Это я всех вас имею в виду, вместе взятых…

Каррас не ответил. Он дышал теперь глубоко и ровно. Дайер бесшумно проскользнул к двери и потушил свет.

— Воровство — грех, — донеслось из темноты.

— Mea culpa[10], — мягко ответил молодой священник. Он выждал немного, убедился в том, что сон свалил Карраса окончательно, и вышел наконец из коттеджа.

Каррас проснулся в слезах среди ночи. Ему снилась мать. Он стоял у окна какого-то манхеттэнского здания и увидел ее: она вышла из подземного перехода с бумажным пакетом в руке, перешла улицу, остановилась у тротуара и стала взглядом искать сына. Он помахал ей рукой, но мать, не подняв головы, побрела куда-то по улице мимо автобусов и грузовиков, в мутном мельканье недобрых лиц. Каррас в отчаянии выскочил из дверей, стал звать ее, представляя себе, как стоит она где-то, потерянная, в каменных подземных джунглях… Но нет, найти ее он так и не смог.

Каррас дал собственным рыданиям утихнуть, затем пошарил по столу, нашел бутылку. Некоторое время он сидел на кровати и пил, ничего перед собой не видя, чувствуя лишь теплый поток нескончаемых слез на лице. Да, это горе всегда было с ним: оно не умирало в душе — как детство… Однажды в комнате его раздался звонок. Он поднял трубку — звонил дядя:

— Димми, знаешь, э’дэмма эта, или как там ее, она ей как-то в голову стукнула. Врачей к себе не пускает, что-то кричит такое… Вроде как с приемником своим талдычит. Как бы не пришлось в Беллвью нам ее свезти, а, Димми? В нормальную больницу такую не примут. А там — отлежится пару месяцев, как огурчик будет! Тогда, глядишь, мы ее и обратно, а? Слышь, Димми, ладно, сразу тебе скажу: свезли мы ее уже. Этим утром: укол сделали — и туда. Не хотел я тебя беспокоить, да видно не обойтись: чего-то подписать там такое нужно. Так что уж… А? В частную клинику, говоришь? А у кого деньги, Димми, у тебя, что ли?..

Каррас не заметил, как снова заснул.

Он проснулся в холодном оцепенении, будто вся кровь высохла вдруг от воспоминаний. Пошатываясь, добрался до ванной и принял душ, затем побрился и надел рясу. В пять тридцать пять Каррас вышел, открыл ключом двери Святой Троицы и, приготовив все необходимое для молитвы, стал слева от алтаря.

— Memento etiam… — шептал он в тихом отчаянии. — Помни рабу твою, Мэри Каррас…

Он глядел в закрытую дверь, а перед глазами оживало уже, шевелилось чье-то лицо. Это была медсестра из Беллвью: из изолятора за ее спиной доносились вопли.

— Вы ее сын? — Да, я Дэмиен Каррас. — Вам туда лучше пока не заходить. У нее приступ…

Оттуда, где он стоял, видна была часть комнатушки без окон, с одинокой лампой, свисавшей с потолка. Стены были пусты, там не было ничего, кроме одной-единственной койки. На койке этой лежала его мать и билась в безумном бреду.

— Прошу тебя, дай обрести ей мир и спокойствие, найти себе отдых, последний и вечный…

…Мать увидела его и вдруг смолкла. Затем подалась всем телом к двери — непонимающе, удивленно.

— Зачем ты сделал это, Димми, зачем? — Она глядела на него кротко, как ягненок…

— Agnus Dei, — прошептал он, поклонился и ударил себя в грудь, — Агнец Божий, с собою уносящий грехи наши, дай же ей вечный покой…

Он взял гостию, закрыл глаза; новая картина ожила перед мысленным взором. Мать, покорная и растерянная, сидит в зале; пальцы сцеплены на коленях. Судья только что зачитал диагноз психиатра из Беллвью.

— Вы меня поняли, Мэри? — Она кивнула, не раскрывая рта: вставные челюсти ей вынули сразу.

— Хотите ли вы сказать что-нибудь, Мэри?

— Вот мой мальчик. Он будет говорить за меня, — ответила она с достоинством…

…Каррас склонился над гостией, застонал от невыносимой боли и ударил себя в грудь, будто вырывая один шаг из хода тяжелого маятника.

— Domine no sum dignus, — прошептал он. — Я недостоин. Произнеси лишь слово, и душа моя исцелится…

Он страстно взмолился, вопреки голосу разума, о том, чтобы хоть кто-нибудь где-нибудь услышал эти его слова… Нет, сам он в это не верил. Закончив мессу, Каррас вернулся к себе в коттедж, лег и тщетно попытался уснуть.

Вскоре, однако, раздался стук в дверь: заглянул молодой священник, видеть которого прежде Дэмиену не приходилось.

— Вы не заняты? Можно к вам ненадолго?

Тяжесть неутолимой тоски в глазах; в приспущенных струнах голоса — тягостная мольба. Секунду Каррас стоял, ослепленный внезапной вспышкой ненависти.

— Входите, пожалуйста, — сказал он мягко. А внутренне взорвался, обрушился всей страшной силой немых проклятий на самую никчемную часть существа своего, на тот предательский комок, что лежит в душе, свернувшись веревкой, готовый стремительно распрямиться от каждого крика, каждой просьбы, хлестнуть наотмашь — и лишить всяких сил. Эта злобная плеть в душе ни на минуту не давала покоя. Часто во сне, где-то на дальнем рубеже тускло мерцающего сознания, вдруг раздавался слабый, отчаянный, почему-то всегда одинаковый крик. Каррас просыпался тут же и долго лежал потом, не в силах сбросить груз безотчетной тревоги, избавиться от странного ощущения, будто его только что грубо вырвали из какой-то далекой, неведомой жизни, не дав исполнить очень важный долг.

Молодой священник мялся застенчиво, заикался, все не мог начать. Каррас не стал торопить его; предложил кофе и сигареты. Затем попытался изобразить участие и интерес: мрачный гость его собрался, наконец, с мыслями и принялся старательно разворачивать перед ним до боли знакомую, унылую панораму безысходного одиночества, которое суждено познать каждому, кто жизнь свою посвящает служению Господу.

Из всех проблем, с которыми пришлось столкнуться Каррасу в Обществе Иисуса, эта стояла наиболее остро; более того, в последние годы масштабы ее пугающе возросли. В отрыве от семьи, лишенный общения с женщинами, каждый священник рано или поздно обнаруживает вдруг невидимый барьер между собой и внешним миром, осознавая в ужасе, что ему трудно выразить самые простые человеческие чувства, не говоря уже о том, чтобы завязать прочную, близкую дружбу.

— Ну например, мне хочется положить приятелю руку на плечо: казалось бы, что такого? Но нет, мешает страх: вдруг он подумает, что я гомик? Тем более, теории сейчас всякие появились, знаете ли; дескать, скрытые гомосексуалисты уж очень повадились сюда, в лоно церкви… Ну и вот… не могу я, оказывается, обнять человека за плечи! Не могу даже к друзьям пойти в комнату: послушать музыку, покурить, просто поболтать… Поймите, не его самого я стесняюсь; а боюсь, как бы он не подумал, что со мной… что-то не так.

Каррас молча слушал, чувствуя, как груз чужих проблем переползает постепенно на его плечи, металлом вливается в душу. Нет, он не противился, не перебивал своего молодого гостя. Он знал: парень будет ходить сюда до тех пор, пока именно тут не найдет своего первого друга, а потом, поняв, что произошло это естественно, без страхов и подозрений, может быть, сумеет с кем-нибудь подружиться и за пределами этих стен.

Но сегодня психиатр чувствовал невыносимую усталость: пучина собственной боли затягивала его, медленно и неумолимо. Взгляд его упал случайно на медальон, прошлогодний рождественский подарок. “Когда плохо брату моему, я разделю с ним боль, и в нем встречу Бога”, — гласила надпись. Почему же раз за разом встречи этой не происходит? Во всем, наверное, виноват он сам: всего лишь вычерчивает мысленно схемы людских страданий, никогда сам не спускается в их лабиринты. Каррас и мысли не мог допустить, что та самая боль, которой он так стыдится, которую считает своей, ежеминутно стекается в сердце его извне.

Молодой человек взглянул на часы — пора уже было идти обедать в студенческую столовую, — поднялся и уже собирался уйти, но остановился, заметив роман, лежавший у Карраса на столе.

— Не читали? — спросил психиатр.

— Нет. — Гость покачал головой. — А стоит?

— Даже не знаю. Сам только что закончил, и не уверен, честно говоря, что все понял там до конца, — солгал Каррас; затем взял книгу и протянул ее парню. — Возьмите, если хотите. Интересно было бы узнать ваше мнение.

— Конечно, хочу. — Несколько секунд тот разглядывал обложку, придерживая ее подолом куртки. — Постараюсь вернуть через пару дней.

Молодой священник ушел заметно повеселевший. Дверь со скрипом закрылась. На секунду Каррас расслабился: тихое умиротворение наполнило его душу. Затем он достал требник, вышел в церковный двор и стал медленно прохаживаться по дорожкам, мысленно проговаривая молитвенный текст.

Второй гость, пожилой пастор из Святой Троицы, зашел к нему после обеда. Он придвинул стул к письменному столу, сел и первым делом принес соболезнования.

— Я дважды уже помолился за нее, Дэмиен. И однажды — за вас, — просипел пастор; говорил он с едва заметным ирландским акцентом.

— Вы так добры ко мне, святой отец; очень вам благодарен.

— Сколько ей было?

— Семьдесят.

— Что ж, возраст почтенный.

Каррас неотрывно глядел на молитвенную карточку, которую зачем-то прихватил с собой пастор; одну из тех — с отпечатанными фрагментами текстов под прозрачным пластиком, — использовавшихся во время мессы, у алтаря.

— Увы, Дэмиен, принес вам еще одну неприятную новость. В церкви нашей — снова осквернение.

Пастор стал рассказывать о том, как статуя Святой Девы Марии у дальней стены оказалась грубо раскрашенной под уличную девку. Затем протянул Каррасу молитвенную карточку.

— А вот это было найдено там на следующее утро после вашего отъезда в Нью-Йорк. Когда это было? Ну да, в субботу. Я только что имел беседу с сержантом полиции, и он… впрочем, взгляните сами.

Пока Каррас вертел карточку в руках, пастор объявил, что злоумышленник отпечатал богохульный листок на машинке и сунул его между истинными текстами и прозрачной обложкой. Лжемолитва, при всех своих опечатках и помарках, была составлена на грамотном и достаточно выразительном церковном латинском и представляла собою необычайно яркое эротическое описание вымышленного акта лесбийской любви с участием святой Девы Марии и Марии Магдалины.

— Ну, давайте. Это не обязательно дочитывать до конца. — Пастор вырвал карточку у него из рук, как бы опасаясь, что сам совершает грех, вводя в искушение собеседника. — Итак, мы имеем дело с сочинением на превосходной церковной латыни, выдержанном, помимо всего прочего, в достаточно индивидуальном литературном стиле. Так вот, сержант побеседовал с каким-то психиатром, и тот навел его на мысль о том, что сделать такое вполне мог и священнослужитель. Разумеется, серьезно больной человек. Что вы об этом думаете?

Каррас после минутного раздумья кивнул.

— Что ж, вполне вероятно. Подсознательный бунт, может быть, в состоянии глубокого сомнамбулического сна. Трудно что-либо утверждать наверняка, но исключить такую возможность тоже никак нельзя.

— А нет ли у вас кого-нибудь на примете, Дэмиен?

— Не понимаю.

— Ну, рано или поздно все они приходят к вам, разве не так? Каждый священник, едва почувствовав, что с ним что-то неладно, тут же идет сюда. Ну так не встречался ли вам среди них человек, который мог бы совершить такое? Больной с отклонениями… в таком духе.

— В таком духе — нет, не встречался.

— Ну конечно, я и не надеялся, что вы мне скажете.

— Святой отец, в любом случае я бы не смог догадаться. Сомнамбулизм — своеобразная внешняя форма разрешения внутренних конфликтов, причем форма всегда символическая. Кроме того, сомнамбула страдает, как правило, постсомнамбулической амнезией. Такой больной при всем желании не способен сознаться в содеянном. Он просто ничего не помнит.

— Ну а если бы вы ему напомнили? — Пастор ущипнул себя слегка за мочку уха; Каррасу был знаком этот жест — старик всегда делал так, когда пытался схитрить.

— Честное слово, просто ума не приложу, кто бы это мог быть, — вновь повторил психиатр.

— Я вовсе не настаиваю на том, что вы непременно должны мне его выдать. — Пастор поднялся и шагнул к двери. — Ох, все вы тут одинаковы. Ведете себя, как… знаете кто? Как священники! — Каррас улыбнулся; старик вернулся и бросил карточку на стол. — Пожалуй, не мешает вам ознакомиться с этим творением поближе. Глядишь, что-нибудь и придет в голову. — Он снова двинулся к выходу.

— Отпечатки пальцев сняты?

— Не думаю. — Пастор остановился в пол-оборота. — В конце концов, мы же не преступника ищем, верно? Скорее всего, какой-нибудь чокнутый прихожанин. Как вы полагаете, Каррас, кто-нибудь из нашего прихода мог выкинуть такую штуку? Я, знаете ли, постепенно склоняюсь именно к этому. Конечно же, никакой это не священник. — Он снова потянул себя за ухо. — Правильно я говорю?

— Поверьте, не имею об этом ни малейшего представления.

— Ну еще бы. А имели бы — все равно бы не сказали.

В тот же день отец Каррас был освобожден от обязанностей психолога-консультанта и переведен на преподавательскую должность в медицинский колледж Джорджтаунского университета. “Нуждается в отдыхе”, — так было сказано в приказе.

Глава вторая

Риган лежала на смотровом столе в кабинете доктора Кляйна, широко раскинув руки и ноги. Доктор взял обеими руками стопу, прижал ее до упора вверх, пальцами к лодыжке, затем через несколько секунд резко разжал пальцы. Стопа плавно вернулась в прежнее положение.

Он повторил эту процедуру несколько раз, но результат был тот же. Такая реакция, похоже, сильно озадачила доктора. После того, как Риган, наконец, села и плюнула ему в лицо, Кляйн попросил медсестру присмотреть за пациенткой, а сам направился к себе в кабинет, где его дожидалась Крис.

Было 26 апреля. В воскресенье и понедельник Кляйна не было, он уезжал из города, и лишь этим утром Крис смогла попасть к нему, чтобы рассказать о том, что девочка сделала на виду у гостей, и о трясущейся кровати.

— “Вы сами видели, как она двигалась?” — “Да”. — “И долго это продолжалось?” — “Не знаю. С того момента, как я вошла, секунд пятнадцать-двадцать. Потом она дернулась, напряглась всем телом и помочилась под себя. Хотя, опять-таки, может быть, там уже было мокро. После этого она мгновенно отключилась и проспала мертвым сном до следующего вечера…”

Доктор Кляйн с задумчивым видом вошел в кабинет.

— Ну что? — подскочила Крис.

Основная гипотеза терапевта, которую изложил он еще при первой встрече, состояла в том, что причиной странных движений кровати являются клонические судороги — заболевание, основным симптомом которого служит резкое и частое сокращение мышц. Хроническое состояние такого рода, именуемое клонусом, бывает, как правило, обусловлено физическим повреждением ткани мозга.

— Результат отрицательный, — сообщил ей Кляйн. Затем пояснил: попеременное сжимание стопы — своего рода физический тест на клонус: оно обязательно вызвало бы серию судорог. Доктор сел за стол. На лице его застыло выражение крайней обеспокоенности.

— Она в детстве не падала?

— В смысле… на голову? — уточнила Крис.

— Ну… да.

— Нет. Во всяком случае, не припомню такого.

— Чем болела?

— Да чем и все: свинка, ветрянка, корь.

— Лунатизмом не страдала?

— До недавних пор — нет.

— То есть? Вы полагаете, в комнату к гостям она явилась во сне?

— По-моему, да. Во всяком случае, сама она до сих пор об этом даже не подозревает. Кроме того, в эти дни с ней произошло еще одно маленькое событие, и оно начисто вылетело у нее из головы.

— Это случилось недавно?..

…В воскресенье. Риган еще спала, когда прерывисто зазвонил телефон. Крис подняла трубку: это был Ховард.

— Слушай, как там Рэгс?

— Тепло благодарит тебя за своевременные поздравления.

— Отстань ты от меня Бога ради! Ну, застрял на яхте. Вернулся — сразу же и позвонил из отеля.

— Ну да, рассказывай.

— Она что же, тебе ничего не говорила?

— Ты, никак, пытаешься меня убедить в том, что беседовал с ней лично?

— Именно: потому-то и звоню тебе сейчас. Что там с ней творится, черт побери?

— А что такое?

— Да как что: она мне сказала одно слово: — “cocksucker!”[11] и положила трубку!..

Обо всем этом Крис сейчас рассказывала Кляйну, повторив в заключение: девочка по-прежнему не помнит ни о звонке отца, ни о происшествии на вечеринке.

— Что ж, приходится предположить, что она не врала вам, когда жаловалась на перемещения мебели.

— То есть?

— То есть двигала-то она ее сама, конечно, но находилась при этом в таком же бессознательном состоянии. Это нечто вроде транса — называется автоматизмом. Пациент при этом не отдает себе отчета в поступках, а позже ни о чем не может вспомнить.

— Кстати, док… странно, что только сейчас мне пришло это в голову. Этот письменный стол в ее комнате — он ведь весит добрых полтонны. Как бы она смогла его сдвинуть?

— В патологической медицине проявления сверхъестественной физической силы встречаются нередко.

— Вот как? Это почему же?

Доктор пожал плечами.

— Никто не знает. Других странностей, кроме тех, о которых вы мне уже рассказали, у девочки не наблюдалось?

— Она стала вдруг ужасной грязнулей.

— Странностей, — повторил он.

— Но для нее это куда как странно. Впрочем, погодите… вот еще что. Помните, я рассказывала вам о капитане Гауди — с ним она общается через планшетку?

— Ну да, этот самый ее вымышленный приятель, — терапевт кивнул.

— Так вот, теперь она уже и слышит его голос.

Кляйн подался всем телом, скрестил на столе руки и прищурился. По мере того, как Крис говорила, глазки его суживались, пока не превратились в две задумчиво-тревожные щелочки.

— Вчера вечером иду я к ней, останавливаюсь у двери и слышу голос: это она с ним беседует. Скажет что-то — и ждет ответа, как при игре с планшеткой. Я заглянула, док: Рэгс сидит одна, без всякой планшетки, и — скажет что-то — кивнет, будто слушает кого-то и соглашается.

— Может быть, она его еще и видит?

— Не думаю. Голова при этом склонена была слегка набок: так обычно она сидит, когда слушает пластинки.

— Так-так, понятно, — доктор кивнул. — Ну, а что-нибудь еще в том же роде? Галлюцинации — зрительные, обонятельные?

— Вот-вот, обонятельные, — вспомнила Крис. — Ей постоянно кажется, будто в спальне у нее дурно пахнет.

— Чем-то горелым?

— Точно! — воскликнула Крис. — Как вы догадались?

— Иногда мозг именно таким образом сигнализирует о нарушении химико-электрической функции. В случае с вашей дочерью изъян, видимо, следует искать где-то в височной доле. — Он положил себе ладонь на лоб. — Вот тут, в верхней части мозга. Нарушение редкое, но оно действительно вызывает странные галлюцинации, причем, как правило, перед началом судорог. Нередко его принимают за шизофренический симптом, но это ошибка: тут мы имеем дело всего лишь с незначительным повреждением ткани мозга. Что ж, поскольку тест на клонус не дал результата, думаю, следует снять ЭЭГ.

— Это еще что такое?

— Электроэнцефалограмма. Кривая работы мозга. Отражает обычно любые функциональные нарушения.

— Значит, вы думаете, тут вот изъян — в височной доле?

— Все симптомы сходятся, миссис Мак-Нил: неряшливость, драчливость, склонность к антиобщественным поступкам, да, кстати, и автоматизм тоже. Не говоря уже о судорогах, из-за которых, по-видимому, кровать и тряслась. Приступ обычно заканчивается рвотой или мочеиспусканием — часто и тем, и другим, — после чего больной немедленно погружается в глубокий сон.

— Вы хотите снять показания прямо сейчас?

— Да, чем быстрее мы это сделаем, тем будет лучше, хотя, боюсь, без успокоительного укола не обойтись. Стоит ей только дернуться или даже пошевелиться, и все наши усилия пойдут насмарку. Я введу ей двадцать пять миллиграммов либриума, вы не станете возражать?

— Боже, делайте все, что считаете нужным, — прошептала Крис; сказанное доктором совершенно ее ошеломило.

Вслед за Кляйном она отправилась в смотровую. Увидев шприц в его руке, Риган взвизгнула и огласила кабинет потоком ругательств.

— Ну потерпи же, крошка! — взмолилась Крис. — Тебе же от этого будет лучше.

Она ухватила дочь и крепко держала ее в руках, пока доктор делал укол.

— Сейчас вернусь. — Кляйн кивнул медсестре, которая ввозила уже тележку с аппаратурой, и вышел к следующему своему пациенту. Вернувшись, он обнаружил, к изумлению своему, что либриум не подействовал.

— Странно, доза была приличная. — Он вколол еще столько же и вышел опять. Через несколько минут Риган была уже вялой и послушной.

— Что это вы делаете? — спросила Крис, когда Кляйн принялся закреплять на голове у девочки электроды.

— Ставлю по четыре на каждую сторону, — объяснил он. — Снимая таким образом показания с обоих полушарий, мы получаем впоследствии возможность их сравнивать.

— А зачем?

— Видите ли, расхождения могут быть весьма значительные. Один мой пациент страдал от галлюцинаций — как зрительных, так и слуховых. Что бы вы думали? В двух кривых обнаружились такие расхождения, что стало ясно: галлюцинации носят односторонний характер.

— С ума сойти.

— Представьте себе: левый глаз и ухо функционируют совершенно нормально, а правые видят и слышат вовсе не то, что следует!.. Ну-ка, посмотрим… — Он включил аппарат и на засветившемся экране появилась бегущая волна. — Итак, перед нами общая кривая, суммарные показания обоих полушарий. Главное, что нас может интересовать здесь, это пики. — Он резко взмахнул указательным пальцем. — Волны очень большой амплитуды с частотой от четырех до восьми колебаний в секунду. Они-то и сигнализируют о повреждении в височной доле.

Но как ни вглядывался Кляйн в бегущую волну, не было на ней ни пиков, ни аритмических перепадов, ни сглаженных “куполов”. Он переключил несколько раз режим, сравнивая кривые двух полушарий, но не нашел ровно ничего, заслуживающего внимания. Вызвав, наконец, медсестру к девочке, доктор вернулся к себе в кабинет.

— Ну, что теперь скажете? — спросила Крис.

— Что ж, ЭЭГ могла бы лишь подтвердить мои предположения. — Кляйн присел в задумчивости на край стола. — Она не может их опровергнуть. Подозрения на истерию, во всяком случае, отпадают: до и после конвульсии графики слишком идентичны.

— Вы все время употребляете это слово — “конвульсия”. — Крис сморщила лоб. — Как в точности называется эта болезнь?

— Ну, во-первых, это даже и не болезнь.

— Но как-то же она называется? Ответьте мне термином.

— Вам, должно быть, знаком термин “эпилепсия”, миссис Мак-Нил?

— О Боже! — Крис опустилась на стул.

— Ну что уж вы так сразу расстраиваетесь, — принялся успокаивать ее Кляйн. — Существует множество предрассудков относительно эпилепсии, и вы, как я вижу теперь, явно им подвержены.

— Кажется, она передается по наследству? — Крис сжалась от ужаса.

— Миф номер один, — констатировал Кляйн. — Во всяком случае, подавляющее большинство специалистов в это не верят. Видите ли, в принципе эпилептический припадок, что называется, доступен каждому. Просто большинство из нас рождается с достаточно высоким порогом сопротивляемости конвульсиям, а единицы — с очень низким, только и всего. Между вами, скажем, и эпилептиком разница чисто количественная. Так что эпилепсия — не болезнь.

— Ну да, это, наверное, галлюцинация.

— Нет, почему же; отклонение, которое может быть устранено. И которое, кстати, имеет множество промежуточных проявлений. Вот вы, допустим, сидите здесь, слушаете меня и вдруг ловите себя на том, что пропустили что-то мимо ушей. Раз так — поздравляю вас, миссис Мак-Нил, вы перенесли нормальный эпилептический припадок.

— Ну, с Риган, знаете ли, происходят вещи более серьезные, — возразила она. — И потом, все это у нее бывает так внезапно…

— Э, погодите: начнем с того, что мы до сих пор в точности не знаем, что с ней. Вполне допускаю, что ваше первоначальное предположение — о психосоматическом характере заболевания — в конечном итоге окажется верным. Хоть я и по-прежнему в этом очень сомневаюсь. Что касается ответа на ваш вопрос, миссис Мак-Нил, то спровоцировать эпилептический припадок может практически все, что сколько-нибудь влияет на работу мозга: тревога, усталость, эмоциональный стресс, даже нота, взятая на определенном музыкальном инструменте. Был у меня пациент, у которого припадок начинался всегда только в автобусе одного маршрута, на расстоянии одного квартала от дома. В конце концов мы выяснили, что провоцирующим сигналом был солнечный зайчик, прыгающий на белых блестящих панелях оградительной решетки и отражающийся в автобусном стекле. Время дня, облачность, скорость автобуса — все здесь, оказывается, имело значение! Ну а главным виновником оказался крошечный шрамик на ткани мозга, оставшийся после какой-то болезни, перенесенной в детстве. И у дочери вашей мы попытаемся найти такой же, но только в височной доле. Воздействие на него некоего электрического импульса определенной частоты и вызывает, по-видимому, цепь болезненных реакций откуда-то именно из глубины именно этого мозгового отсека. Понимаете?

— Кажется, да, — Крис с совершенно убитым видом вздохнула. — Хотя, доктор, по правде говоря, я никак не пойму: при чем тут полное перерождение личности?

— Именно оно чаще всего и наблюдается при поражении височной доли; иногда все это продолжается несколько дней, иногда — несколько недель. Нередко у пациента появляется склонность к разрушению, а то и к насилию. Личность при этом меняется разительно: каких-нибудь двести-триста лет тому назад больного, страдающего поражением височной доли, вполне могли бы принять за одержимого дьяволом.

— Кем-кем?

— Не дьяволом, а демоном — так будет точнее. Назовем это суеверно-невежественным вариантом определения того, что принято считать сегодня раздвоением личности.

Крис прикрыла глаза, опустилась лбом на сжатый кулак.

— Послушайте, напоследок — порадуйте хоть чем-то.

— Не тревожьтесь вы так, ради Бога. Да если мы действительно обнаружим у вашей дочери поражение височной доли, считайте, ей крупно повезло: только и остается, что удалить шрамик.

— О как я счастлива!

— Впрочем, не исключено еще, что мы имеем тут дело с повышенным внутричерепным давлением. Знаете, я бы не отказался взглянуть на снимки черепа. Рентгенолог находится у нас в этом же здании, так что, может быть, я уговорю его принять вас немедленно. Ну что, звоню?

— Конечно, давайте.

Очень быстро договорившись о приеме, Кляйн сел выписывать рецепт.

— Двадцать первая комната на втором этаже. Я позвоню вам завтра или в четверг. Было бы неплохо нам еще и невропатолога подключить к этому делу. А пока что я отменяю риталин. Переводим на либриум.

Он выдернул из блокнота листок и протянул его Крис.

— Будьте поближе к дочери, миссис Мак-Нил. В состоянии подвижного транса, если, конечно, мы с вами не обманываемся на этот счет, больной всегда подвержен серьезной опасности. Спальни ваши рядом?

— Да.

— Отлично. Этаж — первый?

— Нет, второй.

— В спальне у нее большие окна?

— Там всего одно окно. А что?

— Держите его постоянно закрытым. Неплохо даже поставить замок, В состоянии транса девочка легко может оттуда выпасть. У меня был один…

— Пациент, — Крис устало усмехнулась.

— Кажется, их набирается уже слишком много?

— Да нет, пока всего парочка. — Она задумалась, подалась вперед, подперев лицо ладонью. — Вы знаете, только сейчас до меня дошло…

— Что же?

— Вы сказали, сразу же после приступа она должна падать и засыпать мертвым сном. Я правильно вас поняла?

— Да, — кивнул Кляйн, — совершенно верно.

— Но пару раз она приходила ко мне, жаловалась на кровать, а засыпать и не думала.

— Вы мне об этих случаях не рассказывали.

— Тем не менее, это так. Она заходит — в самом обычном своем состоянии — и просится ко мне в постель.

— Ну а мочеиспускание, рвота — это было?

— Нет же. — Крис качнула головой. — Говорю вам, она вела себя совершенно как обычно.

Кляйн нахмурился, мягко прикусил губу.

— Что ж, сначала давайте все-таки посмотрим на снимки.

Тупо и вяло, почти утратив уже ощущение собственного тела, Крис повела дочь к рентгенологу; посидела с ней до конца процедуры, затем повела ее домой. После второго укола Риган как-то странно примолкла, и Крис пришло в голову, что неплохо было бы чем-то ее занять.

— Хочешь, сыграем в “Монополи”, или еще что-нибудь придумаем? — спросила она, входя в дом.

Риган покачала головой; невидящий взгляд ее был устремлен, казалось, глубоко внутрь, в какую-то скрытую бесконечность.

— Спать хочется, — проговорила она все так же мертво и сонно; затем повернулась и стала подниматься по лестнице.

“Либриум, должно быть, подействовал”, — подумала Крис и, проводив дочь взглядом, с глубоким вздохом пошла на кухню. Она налила себе кофе и присела за стол рядом с Шэрон.

— Ну и как?

— О Боже, не спрашивай, — Крис расправила рецепт на столе. — Придется тебе позвонить в аптеку, достать все это. — Она вкратце пересказала все, что наговорил ей доктор. — Если мне нужно будет куда-то выйти или срочно заняться чем-то, ты уж не забывай о ней, ладно, Шэр? Да, кстати…

Она вышла из-за стола и поднялась в спальню: девочка, кажется, уже спала; по крайней мере, очень тихо лежала под одеялом.

Крис подошла к окну, задвинула до упора защелку. Взглянула вниз. Каменная лестница из-под самого дома круто обрывалась вниз, к тротуарам М-стрит. “Ничего себе! Сейчас бы сразу и послать за мастером…” Крис вернулась на кухню и к перечню заданий для Шэрон добавила еще один пункт. Затем составила для Уилли меню к обеду и набрала номер агента.

— Как насчет сценария? — спросил он с ходу.

— Все отлично, Эд. Пожалуй, возьмусь. Когда начинать?

— Ваша серия снимается в июле. Так что к подготовке лучше приступить немедленно.

— Как… прямо сейчас?

— Это ведь не актерская работа, Крис. Вам предстоит поработать с дизайнером, декоратором, костюмером, гримером, продюсером. Выбрать операторов, редакторов, начать ограждение съемочных площадок. Одним словом, не мне вам рассказывать.

— О черт…

— В чем дело?

— Риган серьезно больна.

— Какое несчастье. Что с ней?

— Не знает пока никто. Ждем результатов обследования. Слушайте, Эд, я просто не могу ее оставить одну.

— Ну а кто говорит, что вы должны ее оставлять?

— Нет, вы меня не поняли. Я должна находиться с ней дома, ей постоянно требуется мой уход. Понимаете, Эд, я вам не смогу так сразу все объяснить по телефону — слишком сложно все это. Но разве нельзя немного повременить, а?

— Нельзя. Потом они займутся рождественским мюзик-холлом, потому-то так и спешат сейчас.

— Боже мой, Эд, но две недели-то они могут подождать?

— Давно ли вы сгорали от нетерпения? И вот на тебе…

— Да, да, Эд, я все понимаю, — оборвала его Крис. — Я безумно хочу поставить свой фильм, но… Сейчас к работе я приступить не смогу, придется вам так им и сказать.

— Этим мы подпишем себе приговор, Крис. Разумеется, это мое личное мнение. Но ведь и вам должно быть известно, что они вовсе не пришли в восторг от вашей кандидатуры, просто пошли Муру навстречу. Теперь ему скажут, что вы так до сих пор и не дали согласия. Он просто вынужден будет им уступить. Крис, будьте же благоразумны. Впрочем, дело ваше, поступайте, как вздумается. Мне все равно: деньгами тут все равно пока что не пахнет. Если настаиваете, я попрошу их об отсрочке и поставлю тем самым на всем этом деле жирный крест. Итак, решайте: что я им должен сказать?

— О Боже, — выдохнула Крис.

— Я понимаю. Такие решения даются нелегко.

— Вот именно… В таком случае… — Она задумалась, потом покачала головой. — Все-таки, Эд, придется им подождать, — закончила она устало.

— Как скажете.

— О’кей, Эд, держите меня в курсе.

— Хорошо, я позвоню вам. Не расстраивайтесь.

— Вы тоже. Пока.

Она повесила трубку, закурила в мрачном раздумье.

— Я, кстати, тебе не рассказывала о своем разговоре с Ховардом? — Она повернулась к Шэрон.

— Нет, и когда это было? Ты говорила ему про Рэгс?

— Да, и предложила приехать.

— Ну и как? Приедет?

— Не знаю… Не думаю, — ответила Крис.

— Мог бы, знаешь, и пересилить себя.

— Ну да, вообще-то… Хотя и его тоже можно понять, Шэр. Есть вещи, которые мешают ему это сделать.

— Какие же?

— Синдром под названием “муж Крис Мак-Нил”, например. Рэгс-то всегда была при мне, довеском к общественной роли. Мама и дочь, всюду рядом — на обложках, в рекламных буклетах… Он же вечно выпадал из игры. — Ленивым движением пальца она стряхнула пепел с кончика сигареты. — Впрочем, кто прав, кто виноват, теперь уж не разберешь, так все запуталось. Трудно мне с ним порвать, Шэр; просто не могу я этого сделать.

Крис потянулась к книге; она лежала на столе у самого локтя девушки.

— Что это ты читаешь такое?

— Я читаю? Ах, это? Я и забыла совсем: это же миссис Перрин просила тебе передать.

— Она заходила?

— Да, утром. Очень сожалела, что тебя не застала дома. Сказала, что уезжает из города, но позвонит, как только вернется.

Крис кивнула и прочла название: “Исследование дьяволопоклонства и родственных оккультных явлений”. Из-под обложки торчала записка:

“Дорогая Крис. Случайно наткнулась на эту книгу в библиотеке Джорджтаунского университета и решила взять ее для вас. Есть тут и глава о черной мессе. Но вы прочтите все, думаю, многое здесь покажется вам интересным. До скорой встречи. Мэри Джо”.

— До чего же милая женщина, — вздохнула Крис и зашелестела страницами; Шэрон согласно кивнула. — Ну и что там за глава о черной мессе? Жуть какая-нибудь?

— Не знаю, не читала.

— Еще бы; серьезные девушки такой литературой брезгуют.

Шэрон потянулась и зевнула.

— Все это меня, знаешь, как-то не соблазняет.

— Странно: при твоем увлечении Иисусом…

— Ой, отстань.

Крис подтолкнула ей книгу по столу.

— Давай-ка прочти, потом мне расскажешь.

— А потом мучайся кошмарами?

— За что же тебе, по-твоему, деньги платят?

— За рвотный рефлекс, не иначе.

— Ладно, без тебя обойдусь. — Крис взяла вечернюю газету. — Что ты будешь делать! Стоит только попросить о чем-то — ее рвет потом кровью всю неделю. — Она в запальчивости отбросила газету в сторону. — Включи, что ли, радио. Новости послушаем.

Поужинав с Крис, Шэрон отправилась на свидание и книгу, конечно, забыла. Крис заметила ее на столе, вспомнила, что неплохо бы почитать, но почувствовала, что от усталости валится с ног. Она поднялась наверх.

Риган тихо лежала под одеялом — по-видимому, все еще спала. Крис еще раз проверила окно. Уходя, широко распахнула дверь, затем то же сделала и у себя в спальне. Посмотрела немного какой-то телефильм и, наконец, уснула.

Наутро книги о дьяволопоклонстве уже не было на столе. Впрочем, никто этого не заметил.

Глава третья

Невропатолог внимательно рассматривал снимки черепа, пытаясь разыскать на внутренней его поверхности хоть что-нибудь, напоминающее вмятинки от ударов крошечного молоточка. За спиной у него, сложив руки, стоял доктор Кляйн. Они надеялись обнаружить хотя бы намек на повреждение, трещинку, на впадины Люкеншадля или места возможного скопления жидкости, но не могли найти ничего.

Был четверг, 28 апреля. Невропатолог снял очки и осторожно вложил их в левый нагрудный карман пиджака.

— Ничего не нахожу, Сэм. Абсолютно ничего.

— Не понимаю. — Кляйн хмуро покачал головой, глядя в пол.

— Хотите, еще пройдемся?

— Пожалуй, нет смысла. Возьму-ка я лучше пункцию спинного мозга.

— Неплохая мысль.

— Между прочим, я хотел бы, чтобы вы сами на нее взглянули.

— Может быть, сегодня?

— Ну что ж, я… — Зазвонил телефон. — Простите. — Он поднял трубку. — Слушаю?

— Миссис Мак-Нил на проводе. Что-то очень срочное.

— Код?

— Один-два.

Он нажал кнопку коммутационной связи.

— Миссис Мак-Нил, это доктор Кляйн. Что случилось?

— О, док, с Риган что-то ужасное! — Голос на другом конце провода срывался на истерический крик. — Нельзя ли вам прийти прямо сейчас?

— Но что все-таки произошло?

— Я не знаю, док. Все это невозможно описать словами. Приходите же, ради всего святого!

— Иду.

Он повесил трубку и связался с секретаршей.

— Сюзан, попросите Дреснера принять моих больных. — Затем стал снимать пиджак. — Это она. Пройтись не хотите? Тут недалеко, сразу за мостом.

— В моем распоряжении час.

— Тогда пойдемте.

Через несколько минут врачи были на месте; у порога их встретила Шэрон. Откуда-то сверху доносились стоны и вопли.

— Меня зовут Шэрон Спенсер. — Вид у девушки был испуганный. — Давайте я провожу вас наверх.

Она провела их к детской спальне и распахнула дверь.

— Крис, врачи пришли!

— Ради бога, заходите скорее! — Крис бросилась им навстречу; голос ее дрожал, лицо исказилось от ужаса. — Взгляните сами, что с ней творится.

— Позвольте представить вам доктора…

Кляйн не договорил — в этот момент он увидел девочку. С истошным визгом, нелепо взмахивая руками, она взлетала над кроватью, на какую-то долю секунды зависала горизонтально, затем со страшной силой обрушивалась вниз и почти мгновенно подскакивала снова.

— Мамочка, останови его! — вопила Риган. — Останови его! Он хочет убить меня! Останови! Останови-и-и ее-егго-оо-о мам-мм-аа-а-а!..

— Доченька моя… — Крис плакала беззвучно, прикусив кулак. — Док, что это? Что с ней происходит? — Она обратила на Кляйна умоляющий взгляд.

Тот лишь покачал головой, не в силах оторваться от удивительного, невероятного зрелища. Девочка каждый раз поднималась примерно на фут; вниз же падала стремительно и резко, с жутким каким-то придыханием, так, будто какая-то невидимая сила швыряла ее обратно.

— Боже, Боже, — прохрипела Крис, прикрывая глаза ладонью. — Что это такое, док?

Внезапно невероятные прыжки прекратились. Девочка закатила глаза и, поблескивая белками, стала быстро и яростно перекатываться всем телом из стороны в сторону.

— Он жжет меня… жжет меня! — стонала она. — Я сгораю, я сгораю!

Она вдруг скрестила ноги, тут же выпрямила, стала повторять это движение вновь и вновь. Врачи подошли и остановились по обе стороны кровати. Риган откинула назад голову, выставив напоказ толстую, распухшую шею.

— Откинъя, откинъя, — гортанно заквакала она вдруг со странными переливами. Кляйн протянул руку и попытался нащупать пульс.

— Ну-ка, давай, моя девочка, посмотрим, что с тобой такое…

В то же мгновение Риган села с искаженным от злобы лицом, стремительно размахнулась и нанесла Кляйну удар такой силы, что он пулей отлетел к противоположной стене.

— Свинка моя! — взревела она вдруг грубым, звучным басом. — Она моя! Нечего совать сюда лапы! Моя она!

С мелким тявкающим хохотком девочка резко, будто от толчка, упала на спину, задрала ночную рубашку и обнажила гениталии.

— Вы… меня! — завопила она, повернувшись к врачам, и тут же принялась лихорадочно мастурбировать обеими руками. В тот момент, когда дочь подняла пальцы ко рту и стала смачно их облизывать, Крис не выдержала и со сдавленным всхлипом выбежала из комнаты.

Кляйн осторожно приблизился к кровати; Риган лежала теперь, закрыв глаза, и обнимала себя, лаская плечи и руки.

— О моя жемчужинка, — зарокотала она с наслаждением. — Деточка моя… мой цветочек… моя жемчужинка…

Потом снова вдруг завертелась из стороны в сторону, выплевывая бессмысленные, бессвязные звуки, и наконец села, широко раскрыв обезумевшие, диким ужасом наполненные глаза.

Риган замяукала по-кошачьи. Заржала. Наконец, согнувшись в талии пополам, принялась быстро и энергично вращать верхней частью туловища, едва успевая заглатывать воздух.

— Остановите его! — рыдала она. — Пожалуйста, остановите его, мне больно! Остановите его! Я задыхаюсь!

Кляйн решил, что пора приступать к решительным действиям. Он подошел со своим чемоданчиком к окну и стал готовить инъекцию. Невропатолог остался у кровати. Он увидал, как снова, будто от сильного толчка, Риган упала на спину, закатила глаза и, все так же перекатываясь с боку на бок, начала сдавленно что-то выкрикивать. Врач склонился, чтобы прислушаться, но тут Кляйн жестом подозвал его к окну.

— Я введу ей либриум, — сообщил он негромко, поднимая шприц к свету, — а вас попросил бы попридержать ее.

Невропатолог кивнул. Краем уха он все еще пытался уловить то, что доносилось с кровати.

— Что она там бормочет? — шепнул Кляйн.

— Не понимаю. Бессмыслица какая-то. Набор звуков. — Похоже, собственный ответ не удовлетворил невропатолога, и он добавил: — Но она именно говорит: тут ясно прослушивается ритм речи.

Кляйн кивком указал на кровать. Они подошли к ней и стали с обеих сторон; затем многозначительно переглянулись. На секунду девочка застыла, будто в каком-то мышечном пароксизме. Затем туловище ее стало приподниматься и вдруг выгнулось вверх немыслимой дугой, так что ступни коснулись лба. Все это время она не переставая визжала от боли. Кляйн подал сигнал, но невропатолог не успел подхватить детское тело: Риган обессиленно рухнула вниз и, будучи, кажется, уже без сознания, помочилась в постель.

Кляйн поднял ей веко, проверил пульс.

— Отключилась надолго, — прошептал он. — По-моему, это был эпилептический припадок. Как вы считаете?

— В любом случае, лучше перестраховаться. — Он ловко ввел иглу. — Ну и что скажете? — спросил он невропатолога, накладывая на ранку стерильный пластырь.

— Височная доля. Можно было бы заподозрить шизофрению, Сэм, но уж очень внезапно начался приступ. Раньше подобного не наблюдалось?

— Нет.

— Неврастения? — предположил консультант, но Кляйн лишь покачал головой. — Или истерия?

— Я уже думал об этом.

— Не сомневаюсь. Нет, добровольно насиловать собственное тело таким вот образом — это уж слишком. — Он покачал головой. — Патология налицо. Необычайная физическая сила, паранойя, галлюцинации — все указывает на шизофрению, но конвульсии… Нет, что-то с височной долей. Но меня другое тут беспокоит. — Он умолк, сдвинув к переносице брови.

— Что именно?

— Не могу утверждать с полной уверенностью, но… разве вы не заметили признаков личностной диссоциации? “Моя жемчужинка…”, “моя деточка…”, “моя свинка…” Вам не показалось, что она обращалась так к самой себе?

Кляйн постоял в раздумье, покусывая губу.

— В первый момент, признаться, мне это в голову не пришло, но сейчас, когда вы сказали об этом… — Он растерянно хмыкнул. — Я вижу, что такое вполне возможно. — Затем передернул плечами, будто пытаясь отмахнуться от этой мысли. — Так или иначе, самое время сделать пункцию. Глядишь, что-то и прояснится.

Невропатолог кивнул. Кляйн пошарил у себя в саквояже, вынул какую-то таблетку и положил ее себе в карман.

— Как у вас со временем?

Невропатолог взглянул на часы.

— Есть еще около получаса.

— Пойдемте тогда поговорим с матерью.

Они вышли из спальни и направились по коридору к двум женщинам, уныло стоявшим у лестничной балюстрады.

— Она уснула, — сказал Кляйн.

— Слава богу, — вздохнула Крис и утерла нос мокрым комочком платка; глаза ее покраснели от слез.

— Мы ввели ей большую дозу успокоительного. Так что, возможно, она проспит до завтрашнего дня.

— Ну и хорошо, — слабо проговорила она. — Вы уж меня простите, док, расквасилась, как ребенок.

— Напротив, вы держитесь превосходно, — попытался приободрить ее Кляйн. — Нелегкое вам выпало испытание. Познакомьтесь, кстати: доктор Дэвид, невропатолог.

Крис выдавила из себя некое подобие улыбки.

— Хэлло… Ну и что вы теперь об этом скажете?

— Я все-таки по-прежнему считаю, что мы имеем дело с поражением височной доли, — начал Кляйн.

— Боже, ну о чем вы тут мне толкуете?! — взорвалась она. — Тут помешательство какое-то, раздвоение личности, а вы… — Она опомнилась вдруг, опустила голову и выдохнула устало. — Простите, нервы уже сдают. Ну так о чем вы начали говорить? — Она подняла на Кляйна измученный взгляд.

— На сегодняшний день медициной официально признано не более сотни случаев истинного раздвоения личности, — ответил за него доктор Дэвид. — Это редчайшее заболевание, миссис Мак-Нил. Я понимаю, насколько велик для вас сейчас соблазн обратиться к психиатру, но поверьте, каждый сколько нибудь уважающий себя специалист в первую очередь постарается убедиться в отсутствии соматических расстройств. Такой путь самый надежный.

— О’кей, ну и что у нас на очереди?

— Укол в поясницу, — ответил доктор Дэвид.

— Пункция?

Он кивнул.

— Возможно, здесь мы получим то, что не смогли дать нам рентген с ЭЭГ, — заметил доктор Кляйн, — а кое-что вообще исключим из рассмотрения. Хорошо бы сделать это сейчас, пока девочка спит. Местное обезболивание я, конечно же, проведу в любом случае, но важно еще и исключить возможность случайного движения.

— И все же объясните мне: ну как могла она так вот подпрыгивать на кровати? — Крис тревожно прищурилась.

— По-моему, мы с вами это уже обсуждали, — отрезал Кляйн. — Для патологических состояний такого рода характерны и резкое увеличение мышечного потенциала, и ускоренная моторная реакция.

— Но почему — этого-то вы мне сказать не можете! — не унималась она.

— Кажется, это имеет какое-то отношение к нарушению функции двигательного аппарата, — ответил доктор Дэвид. — Большего вам сказать не могу.

— Ну и как насчет пункции? — напомнил Кляйн. — Вы не возражаете?

Крис шумно выдохнула, поникла головой.

— Давайте, — произнесла она наконец. — Делайте все, что необходимо. Только вылечите ее ради Бога.

— Постараемся, — заверил ее Кляйн. — Вашим телефоном можно воспользоваться?

— Ну конечно. Он в кабинете.

— Да, кстати, — вспомнил терапевт, когда она повернулась, чтобы проводить их в свою комнату. — Было бы неплохо сменить ей белье.

— Сейчас же это сделаю. — Шэрон направилась к детской спальне.

— Приготовить вам кофе? — спросила Крис, когда врачи вслед за ней стали спускаться по лестнице. — Придется, правда, довольствоваться растворимым: я на сегодня отпустила слуг.

Они поблагодарили и отказались.

— С окном вы, я вижу, так ничего пока и не сделали, — заметил Кляйн.

— Почему же, я позвонила. Завтра же установят ставни с замочками.

Кляйн удовлетворенно кивнул. В кабинете он набрал номер и попросил своего ассистента доставить из больницы необходимые препараты и аппаратуру.

— И приготовьте в лаборатории все необходимое для анализа спинномозговой жидкости, — закончил он. — Сейчас возьму пункцию и займусь этим сам.

Кляйн положил трубку и попросил Крис рассказать по порядку обо всем, что происходило с девочкой в последние дни, начиная с того момента, как они распрощались.

— Итак, вторник. — Крис задумалась. — Вторник прошел без особых происшествий: она тут же заснула и проспала до следующего дня. Потом… Впрочем, постойте, — не совсем так. Уилли говорила мне, что рано утром слышала, как Риган возится на кухне. Помню, я даже обрадовалась: подумала, вдруг к ней аппетит наконец-то вернулся. Ну а потом, видимо, она поднялась к себе, потому что остаток дня провела в постели.

— Она спала?

— Нет, по-моему, читала. Понимаете, я как-то начала успокаиваться: такое было впечатление, будто с либриумом мы попали в самую точку. Меня беспокоило, конечно, это ее постоянное оцепенение, но улучшение было явным. Прошлой ночью тоже все было тихо. Ну а сегодняшним утром все и началось. — Она набрала воздуху в легкие. — Да как еще началось!..

…Крис сидела на кухне. Неожиданно вниз по лестнице с дикими воплями сбежала Риган; она бросилась сначала к матери, затем спряталась почему-то за стул. Стала кричать: за ней гонится капитан Гауди, он пинает ее, ругается, грозится убить! “Вот же он!” — вскрикнула дочь и указала на дверь. Через секунду Риган была уже на полу. Некоторое время она извивалась в конвульсиях, не переставая визжать и кричать, задыхаясь, о том, что капитан Гауди бьет ее ногами, затем вдруг подскочила, выпрыгнула на середину кухни и, расставив руки в стороны, с невообразимой скоростью завертелась волчком. Через несколько минут она в изнеможении рухнула на пол.

— Я склонилась над ней и увидела… ненависть в ее глазах! — воскликнула Крис, заканчивая свой рассказ. — Да какую еще ненависть! Она сказала, что я… Она назвала меня… о Боже!

Она закрыла лицо руками и зарыдала, сотрясаясь всем телом. Кляйн тихо прошел к бару и вернулся со стаканом воды.

— Черт возьми, где мои сигареты? — выдохнула Крис, все еще не в силах побороть дрожь, и смахнула подушечкой пальца слезу со щеки.

— Примите лучше вот это. — Кляйн протянул ей зеленую таблетку.

— Успокаивающее? — Он кивнул. — Тогда давайте сразу две.

— Одной будет вполне достаточно.

— Ну вы и щедры, — слабо усмехнулась она. — Спасибо. — Затем коснулась лба дрожащими пальцами, качнула слегка головой. — Ну так вот. Тут-то и началось это… перерождение. Риган вдруг стала другим… совершенно чужим человеком.

— Может быть, капитаном Гауди?

Крис подняла глаза и встретилась с цепким взглядом доктора Дэвида.

— Что вы хотите этим сказать?

— Не знаю, — пожал он плечами, — просто так спросил.

Она отвернулась и уставилась в камин отсутствующим, затравленным взглядом. Затем повторила вяло:

— Не знаю. Просто другим человеком.

Наступило молчание. Наконец доктор Дэвид поднялся, объяснив, что ему пора возвращаться к своим больным, и вышел, бросив на прощанье несколько подбадривающих фраз. Кляйн проводил его до дверей.

— Сахар проверить не забудете?

— Ну, вы совсем уж обо мне плохо думаете.

— По правде говоря, никак не приду в себя, — признался Дэвид со слабой улыбкой. — Очень странный случай. — Он постоял в задумчивости, поглаживая подбородок. — Позвоните мне, когда что-нибудь прояснится.

— Вы будете дома?

— Да. Так что звоните.

Он помахал Кляйну и вышел из дома.

Прошло совсем немного времени, прежде чем терапевт, получив из клиники необходимое оборудование, сделал Риган обезболивающий укол и на глазах у Крис с Шэрон вытянул порцию спинномозговой жидкости.

— Давление нормальное, — заметил он, не сводя глаз с манометра. Затем подошел к окну и поднял пробирку, втайне надеясь на худшее. Но жидкость была прозрачна. Взятую пробу он осторожно поместил себе в саквояж.

— Если она проснется ночью и начнет вдруг буянить, что, впрочем, сегодня маловероятно, вызывайте сестру — пусть сделает ей успокоительный укол.

— А можно мне самой? — Голос Крис странно дрогнул от волнения.

— Но почему бы не вызвать сестру?

Крис не верила в душе ни сестрам, ни докторам, но могла ли она сейчас в этом признаться?

— Хотелось бы самой. Может быть, разрешите?

— Укол — дело нешуточное, — заметил врач. — Можно впустить, например, кубик воздуха…

— Я умею делать уколы! — вмешалась Шэрон. — Моя мама преподавала когда-то на курсах медицинских сестер в Орегоне.

— Ой, отлично, Шэр! — воскликнула Крис. — Ты ведь сегодня у нас останешься на ночь?

— Ну, одной ночью тут, может быть, не обойтись, — предупредил Кляйн. — Не исключено, что придется прибегнуть к внутривенному кормлению — все тут будет зависеть, конечно, от того, как у девочки дальше пойдут дела.

— А вы не могли бы меня этому научить? — Крис глядела на него умоляюще.

— Мог бы, наверное, — кивнул доктор. Он протянул Крис рецепт: торазин в растворе и одноразовые шприцы.

— Постарайтесь получить все это как можно быстрее.

— Девочка моя, сделаешь, а? — она передала бумажку Шэрон. — Ты позвони только, они сами все пришлют. А я с доктором побуду, пока он будет исследовать анализы… Вы ведь не станете возражать?

Кляйн вгляделся внимательно в растерянное, беспомощное лицо, увидел круги под глазами и желваки на скулах; наконец, кивнул.

— Что ж, понимаю вас, — сказал он с мягкой улыбкой. — Так же и я себя чувствую, когда спорю с механиками о своей машине.

Ровно в шесть восемнадцать они вышли из дома. Вскоре в своей росслинской лаборатории Кляйн приступил к работе.

Сначала он проверял содержание белка; отклонении не обнаружил. Затем провел анализ кровяных телец.

— Избыток красных — кровоизлияние, — пояснил он. — Избыток белых означает, что в организме инфекция.

Кляйн знал и другое: аналогичные личностные изменения может вызвать и грибковое заражение… Впрочем, и здесь он вытянул пустой номер. Оставалось лишь исследовать пробу на сахар.

— Содержание сахара в спинномозговой жидкости обычно составляет две трети от содержания его в крови, — объяснял Кляйн. — Снижение его вполне может быть обусловлено деятельностью бактерий; при этом и симптомы наблюдаются сходные. Кто знает, вдруг это именно то, что мы ищем?…

Но и сахар оказался в норме.

— Кажется, приехали, — скорбно покачала головой Крис.

Кляйн надолго задумался. Взглянул на нее внимательно.

— У вас в доме есть наркотики?

— Что?!

— Амфетамины, ЛСД?

— Что вы, нет, конечно. Честное слово, я бы не стала от вас скрывать. Нет, ничего подобного.

Терапевт кивнул, поглядел на носки ботинок, снова поднял голову.

— Ну что ж, полагаю, самое время проконсультироваться у психиатра, миссис Мак-Нил.

В семь часов двадцать одну минуту Крис была дома.

— Шэрон! — крикнула она с порога. Похоже, секретарши не было дома.

Крис поднялась в спальню Риган; та по-прежнему крепко спала, одеяло не было даже сдвинуто. Окно в комнате было распахнуто настежь. Чувствовался резкий запах мочи. “Значит, Шэрон решила проветрить. Но куда сама-то она могла деться?…” Крис закрыла окно и спустилась по лестнице в тот самый момент, когда в дом входила Уилли.

— Привет, Уилли. Как сегодня отдохнули?

— Сначала по магазинам прошлась. Потом была в кино.

— А где Карл?

Уилли небрежно махнула рукой.

— Наконец-то на “Битлс” меня отпустил. Одну!

— Поздравляю!

Уилли победоносно подняла два пальца. На часах было семь тридцать пять.

В восемь часов одну минуту появилась Шэрон с пакетами. Она вошла в кабинет, устало рухнула в кресло и стала ждать, пока Крис не закончит очередную телефонную беседу с агентом.

— Где ты была? — Та, наконец, опустила трубку.

— Он ничего тебе не сказал?

— Кто ничего мне не сказал?

— Бэрк. Его нет, что ли? Где же он, в таком случае?

— Он был здесь?

— Ты хочешь сказать, его уже не было, когда ты пришла?

— Слушай, начни все сначала.

— О, этот ненормальный, — простонала Шэрон, сокрушенно качая головой. — Понимаешь, звоню в аптеку, мне говорят там: доставить не можем, нужно идти к ним самой. Тут заявляется Бэрк; я решила — ну и прекрасно: пусть он побудет в доме с Риган, а я пока сбегаю за этим самым торазином. — Она пожала плечами. — Можно было, конечно, предположить…

— Вот именно. И что же еще ты там накупила?

— Ну, я подумала: времени, вроде бы, достаточно — зайду-ка за резиновой простыней. — Она вынула из пакета покупку.

— Ты что-нибудь ела?

— Нет. От бутерброда не откажусь. А ты?

— Тоже. Пошли перекусим.

— Что показали анализы? — спросила Шэрон, когда они медленно вошли в кухню.

— Ровно ничего. Все в норме. Теперь поведу ее к психиатру, — вяло бросила Крис.

Покончив с кофе и сэндвичами, Шэрон взялась обучать Крис искусству укола.

— Главное здесь, — объясняла она, — во-первых, обязательно выпустить воздух, а во-вторых — попасть в вену. Гляди, как это делается: втыкаешь слегка, втягиваешь чуть-чуть — и смотришь, есть ли капелька крови в шприце.

Первые упражнения на грейпфруте прошли вполне успешно. В девять двадцать восемь раздался звонок в дверь. Уилли пошла открывать. Это был Карл. Проходя мимо кухни, он вежливо поздоровался со всеми и извинился: оказывается, ключи забыл дома.

— С ума сойти, — шепнула Крис на ухо Шэрон, — впервые в жизни он признается, что был в чем-то неправ.

Остаток вечера женщины провели у телевизора в кабинете.

В одиннадцать сорок шесть раздался звонок; Крис подняла трубку. Звонил молодой режиссер второго состава.

— Вы уже, наверное, обо всем знаете, Крис? — Голос его звучал необычайно серьезно.

— Нет, о чем?

— В таком случае, мне придется сообщить вам очень печальную новость.

— Что такое?

— Бэрк мертв.

Он споткнулся, спускаясь пьяным по крутой лестнице, ведущей к М-стрит. Оступился, упал и покатился вниз, к самому ее подножию. Один пешеход видел, как он летел, кувыркаясь, во мрак — в непроглядный мрак последней своей, бесконечной ночи, к финалу безобразной, кровавой сцены — последней в его жизни.

Крис стояла, не заметив, что трубка выпала у нее из рук; стояла, пошатываясь, и глотала беззвучные слезы. Подбежала Шэрон; подхватила ее под руки, отвела на диван.

— Бэрк погиб, — всхлипнула Крис.

— О Боже! — Шэрон задохнулась от ужаса. — Как?

Крис не смогла ей ответить: ее душили слезы. А потом так же бурно выплеснулись слова: они говорили и говорили, несколько часов кряду, не в силах остановиться. “Боже мой… Бедный, бедный Бэрк…” Крис непрерывно плакала, вспоминая что-нибудь, вдруг начинала смеяться и тщетно, тщетно пыталась напиться. Смерть, явившаяся ей в недавнем ночном кошмаре, этим вечером впервые ворвалась в ее жизнь.

Было пять часов утра; Крис уныло стояла, облокотившись о стойку бара, и ждала Шэрон — та пошла на кухню за льдом. Наконец в коридоре послышались шаги.

— Знаешь, до сих пор не могу в это поверить… — Шэрон с подносом вошла в кабинет.

Крис подняла глаза и застыла в оцепенении. Странное паукообразное существо скользнуло вслед за девушкой через порог. Это была Риган: выгнувшись назад невообразимой дугой, она стояла вверх животом, у самого пола высунув голову меж ступней, и шипела по-змеиному, зловеще поигрывая у губ извивающимся языком.

— Шэрон? — едва вымолвила Крис, не в силах оторвать взгляда от дочери. Девушка остановилась; Риган замерла тоже. Затем Шэрон обернулась, все еще ничего не замечая, и вдруг дико вскрикнула: это по ее лодыжке скользнул влажный язык. Крис побледнела.

— Вызывай доктора! Буди его, поднимай с постели! Сейчас же!

Куда бы ни шла Шэрон этим утром, Риган не отступала от нее ни на шаг.

Глава четвертая

Наступила пятница, 29 апреля. Крис стояла в холле и ждала, пока Кляйн и еще один доктор, очень известный специалист в области нейропсихиатрии, не закончат осмотр.

Врачи наблюдали Риган уже полчаса. Все это время она металась из стороны в сторону, вертелась волчком, корчила гримасы и рвала на себе волосы, затыкала вдруг уши, будто спасаясь от внезапного грохота, и страшно ругалась; иногда вдруг начинала визжать от боли. Наконец девочка упала лицом вниз на кровать, поджала к животу колени и застонала, то и дело издавая странные нечленораздельные звуки.

Психиатр жестом отозвал Кляйна в сторону.

— Введем ей транквилизатор, — прошептал он, — и я попробую с ней поговорить.

Терапевт кивнул и подготовил 50-миллиграммовый раствор торазина. Они осторожно приблизились к кровати, но Риган резко обернулась, словно почувствовав опасность, злобно взвизгнула и с яростными воплями стала отбиваться от психиатра, пытавшегося ее придержать. Лишь с помощью подоспевшего Карла извивающееся тело удалось прижать к кровати, и Кляйн, наконец, сделал укол.

Первой дозы оказалось недостаточно, и лишь через несколько минут после повторной инъекции девочка стала постепенно успокаиваться и расслабляться. Внезапно она подняла глаза и удивленно оглядела всех.

— Где моя мама? — спросила она и вдруг расплакалась. — Я хочу видеть маму!

Психиатр молча подал сигнал — Кляйн быстро вышел за Крис.

— Подожди секундочку, мама сейчас придет. — Доктор присел на край кровати, ласково поглаживая девочку по волосам. — Ну, ну, не плачь, моя милая, все хорошо; видишь — я врач…

— Я хочу видеть маму! — не унималась Риган.

— Мама уже идет. Что-нибудь болит, детка?

Девочка кивнула. Слезы ручьями текли по щекам.

— А где у тебя болит?

— Везде! — зарыдала она. — Все тело болит!

— О моя доченька!

— Мама!

Крис бросилась к кровати; она обняла девочку и, осыпая ее поцелуями, стала успокаивать и ласкать. А потом сама разрыдалась.

— Рэгс, ты вернулась! Наконец-то — это снова ты!

— Мамочка, он мучает меня, — захлюпала носом Риган. — Защити меня от него, хоть как-нибудь! Ладно?

Крис смутилась на секунду, оглянулась растерянно на врачей.

— Только что она получила большую дозу успокоительного, — мягко объяснил психиатр.

— Вы хотите сказать, что…

— Не знаю… посмотрим. — Он не дал ей договорить и повернулся к Риган. — Что с тобой, деточка, скажи мне?

— Я не знаю! — воскликнула девочка. — Не знаю, зачем он меня так мучит. — Ручейки слез текли не переставая. — Мы всегда с ним так дружили!

— С кем?

— С капитаном Гауди! А теперь во мне — будто кто-то чужой. Он… заставляет делать всякие вещи.

— Это капитан Гауди?

— Не знаю.

— Но он — человек? — Девочка кивнула. — И кто же он?

— Я не знаю!

— Ну хорошо. Слушай, Риган, давай-ка сыграем с тобой в одну игру. — Доктор вынул из кармана блестящий шарик, закрепленный на серебряной цепочке. — Ты, может быть, видела в кино, как людей гипнотизируют? — Она кивнула. — Так вот я, представь себе, гипнотизер! Правда! Гипнотизирую всех подряд — ну, тех, во всяком случае, кто хорошо попросит. И вот, Риган, думается мне, что если я тебя сейчас загипнотизирую, тебе это очень поможет. Тот, кто сидит там и мучает тебя, он просто возьмет да и выйдет наружу. Ну что, хочешь побывать в гипнотическом трансе? Только не бойся: видишь, и мама тут с тобой рядом.

Риган вопросительно взглянула на Крис.

— Соглашайся, крошка, — кивнула та. — Кто знает, вдруг, правда, поможет.

Риган подвинулась к психиатру и чуть заметно кивнула.

— Ну ладно, — сказала она очень тихо. — Только чуть-чуть.

Доктор улыбнулся и в то же мгновение вздрогнул от грохота за спиной: это упала с письменного стола изящная вазочка, еще секунду назад стоявшая у самого локтя доктора Кляйна. Терапевт перевел несколько раз изумленный взгляд со своей руки на осколки, затем нагнулся и начал их подбирать.

— Не беспокойтесь вы ради Бога, — поспешила остановить его Крис. — Потом Уилли все сделает.

— Сэм, будьте добры, закройте ставни и задерните шторы, — попросил психиатр. Комната погрузилась в полумрак. Он взял двумя пальцами кончик цепочки и поймал шариком солнечный блик. Маятник начал медленно раскачиваться.

— А теперь, Риган, смотри на этот шарик внимательно, — загудел монотонный голос гипнотизера. — Не отрывай от него взгляда. Очень скоро ты почувствуешь, как веки твои тяжелеют…

Через несколько секунд девочка уже пребывала в трансе.

— Поразительно гипнабельна, — шепнул психиатр в сторону; затем спросил, обращаясь теперь к пациентке: — Тебе сейчас удобно, Риган?

— Да. — Голос ее тихим шелестом будто донесся откуда-то издалека.

— Сколько тебе лет, Риган?

— Двенадцать.

— Внутри тебя кто-то есть?

— Иногда.

— Когда?

— В разное время.

— Это человек?

— Да.

— Но кто это? — Я не знаю.

— Капитан Гауди? — Я не знаю.

— Это мужчина? — Я не знаю.

— Но он находится в тебе? — Да, иногда.

— И сейчас тоже? — Я не знаю.

— Если я захочу его самого спросить об этом, ты позволишь ему ответить? — Нет.

— Почему нет? — Я боюсь.

— Чего? — Я не знаю.

— Ты знаешь, Риган, мне кажется, если я поговорю с ним, он уйдет из тебя. Ты хочешь избавиться от него? — Да.

— Тогда пусть он поговорит со мной. Как, разрешаешь?

— Да, — ответила девочка после долгой паузы.

— Итак, сейчас я обращаюсь к тому, кто живет в Риган, — твердо отчеканил гипнотизер. — Если это действительно так, то ты тоже сейчас находишься под гипнозом и должен отвечать на все мои вопросы. — Он помолчал, давая внушению время проникнуть в подсознание, повторил его еще раз и добавил: — Итак, отвечай мне: ты — в ней?

Наступила тишина. Затем произошло нечто странное. Дыхание Риган резко изменилось; оно стало густым и смрадным, пошло по комнате волнами зловонного пара. Психиатр, сидевший в полуметре от девочки, невольно отпрянул, затем взял себя в руки и направил блик маятника ей в лицо.

Крис беззвучно вскрикнула. Лицо дочери медленно пришло в движение, черты его исказились, стали утолщаться и растягиваться, превращаясь в злобную маску, губы судорожно перекосились, распухший темный язык вывалился наружу.

— О Боже! — выдохнула Крис.

— Ты — тот, кто живет в Риган? — спросил доктор. Девочка кивнула.

— Кто ты?

— Откинъя, — с трудом выдавила она из себя.

— Это твое имя? — Риган кивнула.

— Ты человек?

— Ад.

— Если это утвердительный ответ, кивни головой. — Она кивнула.

— Ты говоришь на незнакомом мне языке?

— Ад.

— Откуда ты?

— Агоб’то.

— Ты… робот?

— Агоб’тоятен, — ответила Риган.

Над следующим своим ходом психиатр раздумывал несколько секунд.

— А теперь на все мои вопросы я попрошу тебя отвечать движениями головы: да — сверху вниз, нет — слева направо. Ты меня понял? — Риган кивнула.

— Твои предыдущие ответы имели какой-то смысл? — Да.

— Риган была с тобой знакома раньше? — Нет.

— Знает ли она о тебе сейчас? — Нет.

— Ты — ее выдумка? — Нет.

— Ты действительно существуешь? — Да.

— Как часть Риган? — Нет.

— Ты когда-нибудь был ее частью? — Нет.

— Ты ее любишь? — Нет.

— Ты ее ненавидишь? — Да.

— Ты ненавидишь ее за что-то конкретное? — Да.

— Ты обвиняешь ее в родительском разводе? — Нет.

— Имеет ли твое появление какое-то отношение к ее родителям? — Нет.

— К ее друзьям? — Нет.

— Но ты ненавидишь Риган? — Да.

— Ты за что-то наказываешь ее? — Да.

— Ты хочешь причинить ей зло? — Да.

— Убить ее? — Да.

— Если она умрет, ты умрешь вместе с ней? — Нет.

Последний ответ, похоже, обеспокоил психиатра: скрипнув пружинами, он уселся поудобнее, опустил глаза и задумался. В мертвой тишине притихшей комнаты слышно было лишь хриплое дыхание Риган; оно вырывалось наружу с шумом и скрипом, как из старых, насквозь прогнивших мехов, — отвратительно близкое, но вместе с тем бесконечно далекое дыхание странного, зловещего мира.

Психиатр заглянул в злобное, уродливо перекошенное лицо; новая мысль искоркой мелькнула в его глазах.

— Может ли она как-то заставить тебя уйти? — Да.

— Ты мне можешь сказать, что она должна сделать для этого? — Да.

— И скажешь? — Нет.

— Но…

Психиатр осекся, вскрикнув от резкой боли, дернулся всем телом, все еще отказываясь разумом поверить в происшедшее. Вытянутой рукой девочка влезла ему между ног; в то же мгновение на мошонке его защелкнулись железные когти. Несколько секунд он извивался, молча пытаясь освободиться от мертвой хватки.

— Сэм! — наконец прохрипел он, выпучив глаза. — Сэм, помоги мне!

Началось нечто невообразимое. Крис встрепенулась и бросилась к выключателю. Кляйн рванулся на помощь. Риган запрокинула голову, залилась дьявольским кудахтаньем, потом вдруг завыла по-волчьи.

Крис наугад шлепнула по стене ладонью. Будто замедленные кадры плохо отснятого кошмара поплыли у нее перед глазами. Риган с двумя мужчинами на кровати; руки, ноги и головы в одном извивающемся клубке; водоворот гримас, воплей и страшных проклятий. Риган ржала, хрюкала, хохотала, а кошмар раскручивался, убыстрялся, будто пытаясь угнаться за ритмом трясущейся, дергающейся из стороны в сторону кровати. Крис стояла у стены, не в силах пошевелиться. Наконец, дочь ее закатила глаза, разинула рот и — горячей волной боли и крови из самых недр истерзанного детского существа поднялся и вырвался наружу душераздирающий вопль ужаса.

Риган без чувств рухнула на кровать. Комната будто осела вдруг, освободившись на какое-то время от невидимого, невыразимого кошмара.

На несколько секунд все застыли, будто в оцепенении. Затем психиатр с Кляйном высвободились из взаимных объятий, медленно поднялись. Некоторое время они молча смотрели на девочку. Наконец терапевт проверил пульс, натянул на нее одеяло и кивнул остальным на дверь. Все вышли из спальни и направились в кабинет.

Крис села на диван, врачи расположились в креслах, лицом друг к другу. Минуту все трое сидели молча; психиатр покусывал губу, уставившись в одну точку на кофейном столике.

— Ну и что бы все это значило, черт побери? — прошептала Крис, поднимая на него измученный взгляд посветлевших, будто выжженных горем глаз.

— Вам не знаком язык, на котором она говорила?

Крис молча покачала головой.

— Вы исповедуете какую-либо религию?

— Нет.

— А ваша дочь?

— Нет.

Психиатр задал еще несколько вопросов, — все они касались так или иначе психического здоровья девочки в прошлом — но, похоже, ответы матери его нисколько не успокоили.

— Так что же с ней все-таки? — снова спросила Крис; ее побелевшие от напряжения пальцы беспрестанно мяли носовой платок. — Что происходит с моей дочерью, в конце-то концов?

— Этого мы пока не знаем, — ответил психиатр уклончиво. — Впрочем, в любом случае было бы крайне неразумно с моей стороны пытаться поставить диагноз после столь поверхностного знакомства с болезнью.

— Но, наверное, у вас есть какие-то соображения?

— Мне вполне понятно ваше нетерпение. — Он вздохнул и почесал лоб. — Поэтому поделюсь, так сказать, первыми впечатлениями.

Крис кивнула и подалась вперед; пальцы ее заскользили по вышитому краю платочка, перебирая стежки так, будто это были крошечные монашеские четки.

— Ну, во-первых, все это меньше всего похоже на симуляцию, — начал он. Кляйн согласно кивнул. — К такому выводу приводит нас целый ряд факторов: в частности, необычные, очень болезненные конвульсии, а главное, резкое изменение черт лица — помните, в тот момент, когда я вызвал того, кто якобы в ней “поселился”. Дело в том, что физический эффект такого рода возможен лишь в том случае, если человек в свою “вторую личность” искренне верит. Вы следите за ходом моих рассуждений?

— Вроде бы да, — покосилась на него Крис недоверчиво. — Неясно мне только, откуда вообще берется эта самая “вторая личность”. О раздвоении личности толкует каждый кому не лень. Но я ни разу не слышала человека, который попытался бы как-то это явление объяснить.

— И, боюсь, не услышите, миссис Мак-Нил. Заметьте: понятиями “сознание”, “разум”, “личность” мы тоже оперируем более чем свободно, а ведь очень смутно представляем себе, что за всем этим кроется. Так что “раздвоение личности” — не диагноз, скорее, лишь предположение, порождающее лишь новые вопросы. Фрейд считал так: болезненные идеи и переживания, подавленные сознанием, загоняются в глубь подсознания; тут они дозревают, начинают искать себе выход — и находят его в форме самых разнообразных психических заболеваний. Если такая вот подавленная или, говоря точнее, “диссоциированная” идея (диссоциация в данном случае — не более чем отделенность от основного потока сознания) обладает достаточно мощным потенциалом, а сам этот основной поток ослаблен или дезориентирован, возникает опасность шизофренического психоза. Шизофрения, кстати, — никакое не “раздвоение” личности: это, скорее, уже ее распад. Так вот, в тех лишь редчайших случаях, когда диссоциированный поток обладает не только достаточной силой, но и тенденцией к самоорганизации, когда он стремится выделиться в самостоятельную единицу разума, разговоры о “второй личности” имеют какой-то смысл: она действительно иногда принимает на себя отдельные, в частности, физиологические функции.

Все это Крис выслушала, не проронив ни слова. Переведя дух, психиатр продолжал:

— Впрочем, это всего лишь одна из теорий. Есть и другие: они касаются, в основном, понятия “бегства в бессознательное” — речь тут идет о “бегстве” от личностного конфликта или эмоционального стресса. Так или иначе, Риган, судя по всему, к шизофрении не предрасположена, да и ЭЭГ соответствующих отклонений не показала. Что же у нас остается? Обширнейшая территория психиатрического ландшафта, известная под общим названием “истерия”.

— В которой я пребываю с прошлой недели, — заметила Крис тусклым голосом.

Психиатр едва заметно улыбнулся.

— Истерия, — продолжал он, — есть форма невроза, при которой эмоциональные расстройства переходят в органические заболевания. Диссоциация, кстати, и здесь в отдельных случаях имеет место. Например, при психастении больной перестает осознавать сам себя: он видит себя будто со стороны и поступки свои приписывает кому-то другому. Собственное его представление, однако, об этой самой “второй личности” более чем неопределенно, чего о вашей дочери не скажешь. Тут-то мы и подошли с вами к форме “перемещенной” истерии, которую Фрейд назвал “трансфером”. Ее основные источники — чувство вины и жажда самонаказания. Присутствует и диссоциация; нередко она переходит во множественное раздвоение личности. При этом наблюдаются эпилептоидные конвульсии, галлюцинации, нездоровое мышечное возбуждение.

— Все почти как у Риган, — тоскливо протянула Крис, — кроме, конечно, чувства вины. В чем она может чувствовать себя виноватой?

— Во-первых, в том, что ее родители развелись: это очевидный и весьма банальный в психиатрии ответ. Ребенку в подобных случаях нередко кажется, будто он всему причина; всю ответственность за разрыв при этом он берет на себя. Для данного случая объяснение это выглядит более чем правдоподобно. Сюда же часто вплетается и синдром танатофобии — он развивается на почве депрессии, связанной с мыслями о смерти. Соединяясь в детском подсознании с чувствами вины и страхом потерять любимого человека, они порождают озлобленность, вспыльчивость и фрустрации. Между тем, вина в таких случаях может и не осознаваться: часто мы имеем тут дело с так называемым “блуждающим чувством вины”, которое не имеет под собой никакой реальной почвы.

— Совсем, кажется, я запуталась, — тихо проговорила Крис, сокрушенно покачивая головой. — Где же она обитает, эта новая личность?

— Напомню, мы с вами все еще остаемся в области предположений, — ответил доктор. — Если мы действительно имеем в данном случае дело с “перемещенной” истерией на почве вины, то вторая личность здесь — не более чем посредник, осуществляющий наказание. Риган не может истязать себя сама: это означало бы осознание вины, чего ребенок как раз и пытается избежать. Ради этого и призывает он “на помощь” вторую личность.

— Значит, вы считаете, это — тот самый случай?

— Говорю вам, ничего пока нельзя утверждать наверняка, — психиатр заговорил медленно, словно ощупывая каждое слово, как путник, по мшистым валунам перебирающийся через ручей. — Детям такого возраста совершенно не свойственна способность к организации диссоциированного потока сознания в отдельную личность. Удивительно и другое. Увлеченность девочки планшеткой указывает на завидную внушаемость. Но, судя по всему, мне так и не удалось ввести ее в полноценный гипнотический транс. — Он пожал плечами. — Что ж, допустим, это объясняется внутренним сопротивлением. Но чем объяснить тогда необычайный уровень развития этой новой личности? Это уже не двенадцатилетний подросток. И потом, этот странный язык… — Доктор уставился на коврик перед камином, прикусив губу. — Есть, правда, сходное сомнамбулическое состояние, о природе которого по-прежнему ничего не известно. При этом человек демонстрирует знания или навыки, которые он явно не мог получить в этой жизни. В таких случаях вторая личность, как правило, пытается разрушить первую. Однако… — Психиатр запнулся отчего-то и умолк; затем быстро взглянул на Крис. — Все это слишком сложно. А я и так очень уж все упростил.

— Ну и каков же ваш вывод?

— Давайте пока что вместо вывода оставим знак вопроса. Девочке необходимо пройти полное клиническое обследование под наблюдением группы специалистов. Например, в клинике Барринджера в Дейтоне.

Крис неловко отвела взгляд.

— У вас есть какие-то сомнения?

— Никаких сомнений… — Она вздохнула. — Просто я потеряла “Надежду”…

— Не понял.

— А, так… Трагедия местного масштаба.

Психиатр связался с клиникой Барринджера тут же, в кабинете. Девочку согласились принять на следующий день.

Врачи ушли, и вновь Крис вспомнила о Дэннингсе, проглотив жесткий комок боли. Она представила последний его приют: неподвижный подземный мрак — царство пустоты и одиночества, смерти и трупных червей. Поплакала немножко: “Как все, все сразу вдруг навалилось…” — встряхнулась и занялась сборами.

Крис стояла у себя в спальне, раздумывая, какой из париков лучше всего подойдет для поездки в Дейтон, когда в дверях появился Карл и сообщил о прибытии гостя.

— Кто это?

— Инспектор полиции.

— И он пришел ко мне?

Карл кивнул и протянул ей визитную карточку. УИЛЬЯМ Ф. КИНДЕРМАН, прочла Крис, ЛЕЙТЕНАНТ. “Отдел по расследованию убийств”, — скромно значилось в уголке. Высокая готическая вязь, которой была выполнена надпись, выдавала в хозяине большого ценителя старины.

— А нет у него случайно под мышкой большого конверта, — подозрительно сощурилась Крис. — Или чего-нибудь такого, где мог бы поместиться… ну, скажем, сценарий?

Крис давно свыклась с мыслью о том, что нет в мире человека, который не прятал бы сценарий, роман, наброски какие-нибудь, на худой конец, в письменном столе, а то и в больничной тумбочке. Привыкла уже, что для графоманов она — что священник для алкоголиков.

Но Карл отрицательно качнул головой. “Бэрк? Что-нибудь, наверное, связанное с Бэрком…” Она встревоженно сбежала по лестнице вниз.

В прихожей, нервно сжимая пухлыми наманикюренными пальчиками изломанную шляпу, мешковато сутулился толстячок средних лет. Щеки его лоснились, явно от чрезмерного увлечения дорогим мылом. Мятые, полупротертые брюки разительно контрастировали с холеным лицом: представления лейтенанта Киндермана о чистоте и ухоженности явно не распространялись дальше собственной кожи. Серо и неопрятно болталось на нем и старомодное твидовое пальто. Подернутые влагой, чуть приспущенные в уголках карие глаза смотрели задумчиво и печально — будто куда-то назад, в глубь давно минувших дней. Он дышал шумно и сипло, как старый астматик.

Крис подошла, и детектив мягким отеческим жестом протянул руку.

— Ах, ваше лицо, миссис Мак-Нил — я узнал бы его в любой группе подозреваемых!

— Вот я у вас уже где, — очень серьезно отозвалась Крис, пожимая ладонь.

— Нет, что вы, что вы. — Детектив замахал рукой, будто отгоняя назойливую муху. Он стоял теперь с полузакрытыми глазами, чуть свесив голову набок, и вторая его рука очень удобно покоилась на вершине животика. Крис такой ответ не удовлетворил: как это он обошелся без “Боже упаси?”…

— Зашел к вам, можно сказать, просто так, с чисто рабочим визитом. Послушайте, вы, может быть, заняты? Тогда давайте-ка я зайду лучше завтра.

Он уже повернулся, чтобы уйти.

— И все-таки, в чем дело? — не вытерпела Крис. — Что-то насчет Бэрка? Бэрка Дэннингса? — Уж очень вся эта обвислая расслабленность странного полицейского подействовала ей на нервы.

— Ужасно. — Детектив опустил глаза и покачал головой. — Это просто ужасно.

— Его убили? — Крис вздрогнула от страшной догадки. — Вот, значит, почему вы пришли? Его убили? Да?

— Нет, нет. Давайте договоримся: мой к вам визит — чистая формальность. Понимаете, уж больно человек был известный: ну разве мы можем просто так пройти мимо? Как вы думаете? — Он взглянул на Крис очень жалобно. — Нас всего-то тут интересуют два вопроса. Он упал? Или его столкнули? — Детектив синхронно качнул головой и рукой. — Хотя кто это может знать, — тут же просипел он сам себе в ответ и пожал плечами.

— Его ограбили?

— Нет, нет, миссис Мак-Нил, ограблен он не был, но помилуйте, в наши-то дни — разве нужна причина, чтобы убить человека? Да для убийцы сегодня мотив — скорее, помеха: стоит ли ему этим голову забивать? — Руки Киндермана находились в непрерывном движении, будто откуда-то сверху ими лениво управлял какой-нибудь зевающий кукольник. — А все наркотики эти, ЛСД всякие, — простонал он. Затем поглядел задумчиво на Крис и побарабанил пальцами по груди. — Поверьте, миссис Мак-Нил, я, как отец, когда вижу, что у нас творится вокруг, просто впадаю в отчаяние. У вас есть дети?

— Есть, дочь.

— Ну, в таком случае…

— Послушайте, пройдемте в кабинет, — перебила его Крис, потеряв, наконец, терпение, и повернулась, чтобы указать путь.

— Миссис Мак-Нил, нельзя ли вас попросить об одном одолжении? — Она обернулась со смутным подозрением: кажется, все-таки, попросит автограф для детей. И удивительно — никогда для себя не попросят: заботятся всегда исключительно о грядущих поколениях…

— Да, конечно.

— Понимаете, желудок у меня… — Он помахал перед собой рукой с гримасой легкого отвращения. — Не найдется ли у вас в доме случайно минеральной воды — только кальциевой? Если не трудно. Так не хотелось бы вам надоедать.

— Ну что вы, — вздохнула она, — располагайтесь пока в кабинете. — Указала рукой на дверь и повернулась к кухне. — Кажется, была бутылочка в холодильнике.

— Нет, нет, я уж лучше с вами. — Киндерман поплелся следом. — Ужасно не хочется доставлять вам хлопоты.

— Ничего вы мне такого не доставляете.

— Нет, но я же знаю, вы заняты. У вас, наверное, и дети есть… Ах да, вы же мне говорили. Одна дочь у вас…

— Именно. Одна, и не более.

— И сколько ей?

— Недавно исполнилось двенадцать.

— Ну, вам тогда бояться нечего… Пока, — шумно выдохнул детектив. — А вот через несколько лет — глядите в оба. — Он шел вразвалочку, по-утиному, в такт покачивая головой. — Да-да, перед вами тот самый человек, перед глазами у которого день за днем разворачивается вся история болезни человечества. Это невероятно, непостижимо, безумно! Я жене своей так и говорю: “Знаешь, Мэри, а ведь у всего мира нашего, у всего мира — массовый нервный припадок!” — Он сделал широкий жест.

Они вошли в кухню. Карл, чистивший изнутри плиту, не обернулся: похоже, решил сделать вид, что никого не заметил. Крис открыла холодильник.

— Так, право, неудобно, — просипел детектив, не сводя глаз с Карла; несколько секунд взгляд его легко и резво скользил по спине, шее, локтям. — Кто бы мог подумать! Являюсь к кинозвезде, и что же прошу у нее? Минеральную воду! Бог ты мой!

Крис нашла бутылку и искала теперь, чем бы ее открыть.

— Вам со льдом?

— Что вы, без ничего — будет то, что надо. Помните, у вас фильм был такой, “Ангел”? — спросил он, когда Крис наконец разделалась с пробкой. — Так вот, я посмотрел его шесть раз.

— Если вы и тут ищете убийц, — Крис наполнила стакан шипящим напитком, — можете смело арестовывать продюсера и редактора.

— Да что вы, фильм потрясающий, я был от него без ума.

— Присаживайтесь. — Она кивнула на стул.

— О, благодарю вас. — Киндерман сел. — Фильм был чудесный. Трогательный такой. Вот только одно маленькое “но”… Ага, спасибо. — Крис поставила перед ним стакан и села напротив, сцепив перед собой пальцы. — Один крошечный нюансик, — продолжал детектив извиняющимся тоном. — Совершенно незначительный. Вы уж меня простите, я рассуждаю как дилетант. А действительно, кто я такой — маленький зритель, полный профан в таких вещах. И все-таки — как дилетанту, разумеется, музыкальное оформление в некоторых эпизодах показалось мне уж очень навязчивым. Мешающим восприятию. — Он заговорил вдруг очень вдумчиво и увлеченно. — Понимаете, такая музыка, она каждую минуту напоминает тебе о том, что ты сидишь в кинозале и смотришь фильм. И позже, когда оператор начинает вдруг увлекаться необычными ракурсами, — ведь та же история. Очень, очень отвлекает… Кстати, о музыке, миссис Мак-Нил; вам не показалось, что композитор не обошелся без помощи Мендельсона?

“Н-да, странный сыщик. — Крис задумчиво барабанила по столу кончиками пальцев. — И что это он с Карла не сводит глаз?”

— Понятия не имею, — ответила она. — Но рада, что фильм вам понравился. Пейте-ка лучше. — Она указала на стакан, шипящий прозрачным фейерверком искр. — Выдыхается же.

— Да-да, конечно. Совсем заболтался. А у вас свои дела. Простите вы меня ради Бога. — Киндерман торжественно поднял стакан, будто намереваясь произнести тост, а затем осушил его, игриво оттопырив мизинчик. — Ах, хорошо, как хорошо! — выдохнул он радостно; потом отставил стакан в сторону и тут же заинтересовался ригановской птичкой, которая украшала теперь центр стола, насмешливо свесив клюв над солонкой и перечницей. — Ой, как забавно. Прелестно просто! — заулыбался детектив. — Кто это у вас тут скульптор такой?

— Дочь.

— Ну до чего симпатичная…

— Послушайте. Мне страшно не хочется показаться…

— Все, все, понимаю — надоел. Пара вопросов — и на этом кончаем. Даже всего один вопрос, и я немедленно ухожу. — Он взглянул на часы с таким видом, будто только что вспомнил о каком-то важном деле. — Поскольку несчастный мистер Дэннингс проводил съемки именно в этом районе, у нас возник вот какой вопрос: не заходил ли он к кому-нибудь в тот вечер, когда с ним произошло несчастье? Дружил ли он с кем-нибудь в этих местах — кроме вас, разумеется?

— Ну так, в тот вечер он был здесь, — сказала Крис.

— Вот как? — Киндерман изумленно поднял брови. — Незадолго до своей кончины?

— А когда это случилось?

— В семь ноль пять.

— Да, незадолго до этого.

— Что ж, в таком случае все становится на свои места. — Киндерман кивнул и развернулся на стуле, будто собираясь подняться. — Был пьян, вышел из дома, упал с лестницы. Это проясняет дело. Только вот еще что — так, для протокола: не могли бы вы вспомнить точно, в какое время он от вас ушел?

“Тычется носом в такие очевидные вещи, — усмехнулась про себя Крис, — точно холостяк на рынке. И дослужился же до лейтенанта”.

— Не знаю, — ответила она, — я его не видела.

— Я вас не понял.

— Видите ли, он пришел, и не застав меня дома, тут же ушел. Я же в это время была у своего врача в Росслине.

— Ах, вот в чем дело. — Киндерман кивнул. — Тогда конечно. Но в таком случае, откуда вам известно, что он вообще был здесь?

— Мне Шэрон об этом сказала…

— Шэрон?

— Шэрон Спенсер, моя секретарша. Она одна была дома, когда зашел Бэрк. Она…

— Он приходил к ней?

— Нет, ко мне.

— Да-да, конечно. Простите, что перебил.

— Понимаете, у меня заболела дочь. Шэрон пошла в аптеку, его оставила здесь, а когда вернулась, Бэрк уже ушел.

— А когда примерно она вернулась?

— Где-то в семь пятнадцать, может быть, в половине восьмого.

— А в котором часу вышли из дома вы?

— В четверть седьмого, где-то так.

— Во сколько ушла мисс Спенсер?

— Не знаю.

— В промежутке между ее уходом и вашим возвращением, кто-нибудь, кроме вашей дочери, находился в доме с мистером Дэннингсом?

— Нет, никого не было.

— Никого? Он оставил девочку одну?

Она кивнула.

— Уилли с Карлом ушли…

— А это кто такие?

Крис почувствовала, как почва начинает уходить у нее из-под ног. Нудная беседа в какой-то момент превратилась вдруг в жесткий допрос.

— Карл — вот он. — Крис кивнула в сторону, затем выразительно уставилась в мощную спину. Швейцарец не повернулся. — Ну а Уилли — это его жена. Они ведут у меня все хозяйство в доме. В тот вечер они были свободны. Когда я пришла, их еще не было дома. Уилли… — Она вдруг умолкла.

— Что Уилли?

— Да… ничего, в общем.

Крис заставила себя оторвать взгляд от вызывающе неприступной спины. “Чем он там занимается? Даже отсюда видно, что в плите все блестит!..” Она потянулась за сигаретой. Киндерман чиркнул спичкой.

— Итак, единственный человек, который может совершенно точно сказать нам, когда ушел Дэннингс, это ваша дочь.

— И все-таки: это был несчастный случай?

— Ну конечно же, миссис Мак-Нил. Уверяю вас, у меня интерес к этому делу чисто формальный. Мистера Дэннингса не ограбили; насколько нам известно, врагов у него не было, и вряд ли в нашем районе имеется человек, который питал бы к нему личную неприязнь…

Крис невольно стрельнула глазами в Карла; спохватилась и перевела взгляд на Киндермана. “Заметил? Вряд ли…” Детектив рассеянно мусолил птичью фигурку пальцем.

— У такой птички непременно должно быть имя. Этакое… А какое — так сразу и не придумаешь. — Он смутился, поймав на себе ее пристальный взгляд. — Ах, простите, у вас дела, а я… Еще минута — и все, кончаем. Итак, может быть, ваша дочь знает, во сколько вышел из дома мистер Дэннингс?

— Нет, этого она знать не может. Моя дочь в тот момент крепко спала после сильной дозы успокоительного.

…Лет двести или триста назад таких больных считали одержимыми дьяволом.

— Что-что?

— Считали, что мозгом таких людей управляет бес.

— Ай-яй-яй. Очень, очень жаль. — В его печально скошенных, по бокам будто слегка оттянутых книзу глазах засветилось участие. — С ней что-нибудь серьезное?

— Мы сами пока ничего не знаем.

— Берегитесь сквозняков, — предупредил он многозначительно. Крис взглянула на него недоуменно. — Сквозняк зимой, в натопленном доме — что волшебный ковер для микробов. Моя мама любила так говорить. Может быть, все это и сказки, выдумки простых людей. — Он пожал плечами. — Да только сказка, мне кажется, это как меню во французском экзотическом ресторане: яркая, красивая словесная оболочка на банальнейшем, неприглядном факте, который в голом виде — просто так, без этикетки, — понимаете, не проглотишь.

Крис постепенно расслабилась: снова перед ней сидел прежний Киндерман — полицейская дворняжка, продирающаяся сквозь заросли зеленых фактов.

— Ее комната там? — Детектив указал большим пальцем на потолок. — С широким окном; оно, кажется, как раз выходит на лестницу? — Крис кивнула. — Главное, держите его закрытым, и все будет хорошо. — Он нырнул пухленькой ручкой в карман пиджака.

— Оно у нас всегда закрыто. И даже ставни замкнуты.

— Главное — осторожность и благоразумие, — важно вымолвил детектив. — А дочь ваша непременно поправится. — Крис отбила пальцами на столе барабанную дробь. — Ах да, у вас же дела. Ну а мы, собственно, уже и закончили. Одну секунду только: запишу кое-что — так, для отчета.

Киндерман вынул из кармана пиджака смятую программку школьной постановки “Сирано де Бержерака”, затем порылся в пальто и откуда-то извлек желтый карандашный огрызок, заточенный, похоже, лезвием ножниц, с многочисленными вмятинами от зубов. Затем развернул программку на столе и попытался ее разгладить.

— Так только, пару имен, — пропыхтел он. — Спенсер у нас через “е”?

— Через “е”.

— Через “е”, — повторил Киндерман, записывая имя на полях программки. — Теперь ваши слуги: Джон и Уилли…

— Карл и Уилли Энгстремы.

— Карл. Ну конечно же, Карл, Карл Энгстрем, — он вывел имена толстыми закорючками и принялся вращать программку в поисках чистого места. — Знаете, я вспоминаю времена, когда… Простите, запамятовал: слуги ваши — когда, говорите, они вернулись домой?

— А я вам об этом ничего и не говорила. Карл, — обернулась Крис, — в котором часу ты вернулся домой вчера вечером?

— Ровно в девять тридцать, мадам, — отчеканил швейцарец с каменным лицом.

— Ну конечно, вспомнила: ты еще ключи забыл, поэтому вынужден был позвонить, а я в тот момент как раз взглянула на часы.

— Ну и как фильм был, хороший? — обратился детектив к Карлу. — Я, знаете ли, статьям всем этим не верю, — сипло выдохнул он в сторону Крис. — Главное для меня — что люди думают…

— “Король Лир” с Полом Скофилдом, — ответил слуга.

— Как же, видел. Фильм превосходный.

— Да, в “Кресте”, шестичасовой сеанс, — продолжал Карл. — Потом сразу сел в автобус. На остановке перед кинотеатром. Потом…

— Позвольте, да вам не обязательно мне об этом рассказывать, честное слово… — Детектив жестом попытался его остановить.

— Но я могу рассказать!

— А, ну если настаиваете, то пожалуйста.

— Сошел на углу Висконсин-авеню и М-стрит. Было девять двадцать. Домой пришел пешком.

— Вы не обязаны были так подробно передо мной отчитываться, — мягко объяснил детектив, — но я, разумеется, очень вам благодарен. Фильм-то понравился?

— Великолепный фильм.

— Совершенно с вами согласен. Исключительная постановка. Ну что ж, а теперь… — Он повернулся к Крис, затем снова заглянул в свои каракули. — Отнял у вас кучу времени, но — что поделаешь, работа такая. Еще секундочку, и закончим на этом. Трагическое… трагическое происшествие. — Снова Киндерман застрочил что-то между строк. — Талантище… Тонкий знаток человеческой натуры… Уж он-то умел, должно быть, к каждому подобрать свой ключик: к оператору, композитору, звукооператору, кому там еще… Ко всем, от кого, в конечном итоге, и зависит, каким он будет — результат режиссерского труда. Можете соглашаться со мной или не соглашаться, но мне кажется, настоящий режиссер должен сегодня обладать всеми качествами Дэйла Карнеги. Или я не прав?

— Что вы, характер у Бэрка был отвратительный, — вздохнула Крис.

— А великие люди — они все такие. — Вернув программку в прежнее положение, детектив исхитрился-таки что-то на ней нацарапать. — Оно и простительно — звездам такой величины. Но последнее слово всегда остается за челядью, если можно так выразиться, за маленьким человеком. Делает-то он свое маленькое дело незаметно, исподволь, а сделает что не так — глядишь, и крупная получается неприятность.

Крис грустно покачала головой, разглядывая ногти.

— Бэрк, знаете ли, не очень-то разбирал, маленький человек перед ним или большой, — всем одинаково доставалось. Хотя такое нечасто на него находило, только когда напивался.

— Ну вот и все, теперь уже точно, конец. — Киндерман вывел на своей программке жирное “и” и теперь размусоливал над ним огромную точку. — Ан нет, виноват, не все еще. Миссис Энгстрем. Она вышла и ушла вместе с ним? — Он кивнул в сторону Карла.

— Нет, она была на каком-то битловском фильме. — Крис успела опередить слугу, раскрывшего было рот. — А в дом вошла через несколько минут после меня.

— Вот и гадай теперь: зачем я только спросил об этом? Ну какое это может иметь значение? — Пожав плечами, он сложил программку и сунул ее вместе с карандашом в карман пиджака. — А ведь вернусь к себе, тут же и вспомню, о чем забыл спросить. У меня всегда так. Ну, да я и позвонить вам могу в случае чего. — Он поднялся с шумным вздохом. Встала и Крис.

— Мне на пару недель придется уехать из города, имейте в виду.

— А тут не может быть ничего срочного, ровно ничего… Нет, до чего все-таки симпатичная! — Детектив с умильной улыбкой поднял птичку и поскреб у нее под клювиком ногтем большого пальца. — Доктор-то у вас хороший? То есть у вашей дочери, я хотел сказать.

Он поставил фигурку на место и двинулся наконец к двери. Крис уныло последовала за ним.

— Доктор-то хороший, да и не один, к тому же, — пробормотала она. — Но теперь я ее в клинику кладу, а уж там — не врачи, а сыщики, только ловят, должно быть, вирусы.

— Будем надеяться, что они в своем деле смыслят побольше моего. Она, значит, за городом, эта клиника?

— Да.

— А хорошая клиника?

— Посмотрим.

— Главное, берегитесь сквозняков. — Они подошли к парадной двери. Киндерман взялся за ручку. — При иных обстоятельствах я бы сказал — приятно было познакомиться. Ну а сейчас… — Он склонил голову. — Мне искренне жаль. Простите.

Крис поспешно кивнула; она стояла, скрестив руки на груди, и мрачно глядела на коврик. Детектив открыл дверь и шагнул за порог. Натянув шляпу, снова к ней повернулся.

— Ну что ж, желаю вашей дочери скорейшего выздоровления.

— Спасибо, — кисло улыбнулась Крис, — а я “всему миру” вашему, припадок у которого, желаю того же.

Он печально кивнул и вразвалочку поковылял к автомобилю, припаркованному почти на углу перед пожарным гидрантом. Придержал шляпу рукой, спасая ее от порыва южного ветра. Широкие полы его пальто с шумом взвились вверх. Крис вошла в дом и закрыла за собой дверь.

Киндерман расположился в пассажирском отсеке патрульной машины, затем обернулся и еще раз окинул взглядом дом. Какое-то неуловимое движение почудилось ему в окне детской спальни: будто гибкая фигурка метнулась вглубь комнаты. Впрочем, могло и показаться: он ведь заметил это краешком глаза, когда поворачивал голову. “А ставни распахнуты… Странно.” Детектив выждал еще немного, но больше ничего подозрительного не заметил. Все с тем же слегка удивленным выражением на хмуром лице он вынул из отсека в дверце перочинный ножик с конвертиком, раскрыл самое крошечное из лезвий и, сунув большой палец в бумажную щель, хирургически точным движением извлек из-под ногтя крупинки краски — все, что успел соскрести с птичьей фигурки. Затем заклеил конверт и кивнул сержанту, сидевшему за рулем. Машина тронулась.

Они вынеслись на М-стрит; впереди замаячил хвост автомобильного затора.

— Не спешил бы ты так, — бросил Киндерман водителю, засовывая конвертик в карман. — Не на прогулке ведь, как-никак на работу едем. Эх, что за жизнь такая! — Он устало потер глаза. — Ну что за жизнь, в самом деле.

Несколько часов спустя, тем же вечером, примерно в то самое время, когда доктор Кляйн вводил Риган 50-миллиграммовую дозу спарина, надеясь обеспечить себе таким образом спокойствие по пути в Дейтон, лейтенант Киндерман стоял, склонившись над столом в своем кабинете, и пытался охватить взглядом и как-то свести воедино рассыпанные по столу, разбегающиеся в сознании обрывки очень странных фактов.

В комнате царил полумрак, и только яркий столбик света от старой настольной лампы падал на бумажный коллаж, составленный из больших и малых разноцветных кусочков.

Киндерману казалось, что такое освещение помогает сосредоточиться.

Некоторое время он стоял, тяжело и шумно дыша, скользя взглядом по столу, от одной бумажки к другой. Наконец закрыл глаза и мысленно приказал себе: “Вольно!.. Разойдись!” Разум его давно уже привык отдыхать по таким вот шутливым командам: они помогали встряхнуться, вымести прочь ненужный мысленный хлам, перегруппировать умственную энергию для решающего наступления на поставленную задачу. “Полный сброс! Чисто в голове! Все ушло!”

Он открыл глаза и еще раз пробежался взглядом по заключению патологоанатома: “…Переломы позвоночника и шеи, трещины в черепе, многочисленные порезы, ушибы и ссадины; на шее — разрывы кожи и кровоподтеки; растяжение стерномастоидных, трапециевидной и других, мелких групп мышц; переломы позвонков, разрыв передней и задней систем позвонковых связок…”

Киндерман взглянул в окно, на капитолийский купол — единственное светлое пятно в черной яме спящего города. Затем крепко сжал веки и мысленным усилием восстановил в памяти разговор с патологоанатомом. Это было в двадцать три пятьдесят пять, через несколько часов после гибели Дэннингса…

“— Могло ли произойти такое в результате падения?

— Маловероятно. Очень странно, что стерномастоидные и трапециевидные мышцы не смягчили удар, не говоря уже о шейных и позвонковых связках…

— Значит, вы считаете, что это невозможно?

— Ну, вообще-то, человек был пьян, мышцы находились в расслабленном состоянии. Если принять во внимание силу начального импульса…

— А также то, что прежде чем упасть, он пролетел двадцать или тридцать футов…

— Вот-вот. И если предположить, что еще и голова в момент удара натолкнулась на что-то, другими словами, что некое препятствие в конечной точке траектории нарушило синхронность движения головы и тела как единой системы… Что ж, стечение целого ряда случайных обстоятельств могло дать такой результат. Но только могло — не более того.

— А человек мог бы сделать такое?

— Ну, разве что человек необычайной физической силы…”

Киндерман тщательно проверил все, что касалось местопребывания Карла Энгстрема в момент гибели режиссера. Расписание сеансов, график движения автобусов на маршруте “Ди-Си Транзит” — все, казалось бы, подтверждало алиби швейцарца. Более того, водитель того самого автобуса, в который Карл, по его словам, сел у самого кинотеатра, закончил работу как раз на остановке у пересечения Висконсин-авеню и М-стрит, в том самом месте, где Карл и сошел, якобы, в девять двадцать; точное время пересменки значилось в водительском журнале: 21 час 18 минут.

Но на столе перед Киндерманом лежал документ, датированный 27 августа 1963 года. Это было судебное заключение, согласно которому Энгстрем обвинялся в регулярном хищении наркотиков из дома врача в Беверли Хиллз, где он работал тогда вместе с Уилли.

“Родился 20 апреля 1921 года в Цюрихе, Швейцария. Сочетался браком с Уилли Браун 7 сентября 1941 года. Дочь Эльвира: родилась 11 января 1943 года в Нью-Йорке; местопребывание в данный момент не установлено. Обвиняемый…”

Но странные вещи произошли затем в этой судебной истории. Врач, чьи свидетельские показания сами по себе могли бы легко решить исход дела, внезапно и без всяких объяснений снял обвинения.

Почему он сделал это?

Уже через два месяца после этого Энгстремы оказались у Крис Мак-Нил; это могло означать лишь, что от предыдущего своего хозяина они получили самую лучшую рекомендацию.

Как такое могло произойти?

В том, что Энгстрем действительно на протяжении нескольких месяцев воровал наркотики, сомнений быть не могло. Но проведенное тогда же медицинское обследование не выявило ни намека на то, что он когда-либо их употреблял.

Что бы это значило?

Детектив крепко зажмурился, продекламировал мысленно кэрроловского “Бармаглота” — очередное свое упражнение для умственного расслабления, — затем открыл глаза и попытался сфокусировать взгляд на капитолийской ротонде, чтобы сбросить напряжение окончательно. В который раз уже ничего из этого не вышло. Он вздохнул и пробежал взглядом отчет полицейского психолога об осквернениях в Святой Троице, обращая внимание на отдельные слова, подчеркнутые красным карандашом статуя… фаллос… человеческие испражнения… Дэмиен Каррас…” Затем достал с полки научный трактат о черной магии и колдовстве, открыл его на странице с закладкой и стал читать:

“Черная месса… один из ритуалов дьяволопоклонства. Основные его элементы: 1. Так называемая “проповедь” — воззвание к силам Зла; 2. Совокупление с демоном, по описаниям необычайно болезненное (пенис его сравнивается с “ледышкой”); 3. Осквернения, как правило, эротического характера. Типичный пример: “жрецы” черной магии, используя муку, испражнения, менструальную кровь и гной, приготавливают гостию в форме влагалища и, вступая затем в половое “сношение” с ним, громогласно пытаются убедить себя и окружающих в том, что насилуют святую Деву Марию или самого Христа. Другой пример: девушке во влагалище вставляется статуэтка в форме распятия; в анус же заталкивается гостия, которую “жрец” в процессе содомического акта разминает концом полового члена. Существенную роль в проведении ритуалов играют статуи Христа и Девы Марии в натуральную величину. Фигура Девы, раскрашенная как правило “под шлюху”, имеет большие груди (служители культа обсасывают их во время ритуала), а также влагалище, приспособленное для введения пениса. К статуе Христа присоединяется фаллос — как для орального “совокупления”, так и для введения в анус мужчине или во влагалище женщине. Иногда в тех же целях к кресту привязывают живого человека; семя его после извержения собирается в сосуд, заранее “освященный” разного рода богохульными действиями, и впоследствии используется для приготовления причастия, которое “освящается” на алтаре, измазанном экскрементами. Все это…”

Киндерман пролистнул страницы, нашел заранее отчеркнутый абзац о ритуальных убийствах и стал медленно водить по странице указательным пальцем. Он прочитал его, нахмурился, покачал головой. Несколько секунд он стоял, глядя задумчиво на настольную лампу, затем щелкнул выключателем и вышел из комнаты.

Через минуту детектив сидел уже за рулем автомобиля; он направлялся в морг.

Юный дежурный сидел за стойкой и безмятежно жевал ржаной бутерброд с ветчиной и сыром; увидев Киндермана, он лишь смахнул лениво крошки с газетного кроссворда.

— Дэннингс, — хрипло произнес детектив.

Молодой человек кивнул, заполнил в кроссворде еще пять клеточек, поднялся и пошел по холлу, легким движением головы предложив посетителю следовать за собой. Киндерман двинулся вперед, ориентируясь уже в основном по запаху тмина с горчицей, вдоль морозильных камер по коридору гигантской общей спальни, среди сотен невидимых и невидящих глаз. У дверцы с номером “32” они остановились. Дежурный жадно вцепился зубами в бутерброд; на воротник халата упала крошка с капелькой майонеза.

Несколько секунд Киндерман не мог заставить себя поднять глаза; затем собрался с силами и откинул простыню. И вновь, во второй раз уже, он увидел это. Увидел то, во что до сих пор отказывался верить разум.

Голова Бэрка Дэннингса была вывернута на 180 градусов и лежала затылком вверх.

Глава пятая

По глинистой дорожке, вдоль границ зеленой низины университетского городка, бежал трусцой Дэмиен Каррас. На нем были шорты цвета хаки и майка, насквозь пропитанная клейким, целебным потом.

Впереди, на невысоком холме, ритмично мигал ему солнечным зайчиком белый купол астрономической обсерватории; сзади территория медицинского колледжа хмурилась темными пятнами вскопанной земли. С того момента, как его освободили от обязанностей консультанта, Дэмиен приходил сюда каждый день: становился на старт и принимался накручивать долгие мили в своей настойчивой погоне за спокойным и здоровым сном. Иногда ему начинало казаться, что еще чуть-чуть, и он своего добьется: разожмутся острые когти горя, растворится печаль, кровавой татуировкой жгущая сердце… Сейчас, сейчас отпустит…

Двадцать кругов.

Сейчас отпустит.

Два! Еще два!

Ну вот, уже отпускает…

Каррас бежал мощно и пружинисто, как молодой леопард, наслаждаясь горячим покалыванием в мышцах, радуясь шумной игре здоровой крови. Он прошел поворот, бросил взгляд на скамейку: неподалеку от того места, где лежали полотенце, свитер и брюки, расположился мужчина средних лет в мешковатом плаще и мятой фетровой шляпе. Похоже, человечек наблюдал за ним… Да, голова его медленно поворачивалась, когда Каррас пробегал мимо.

Сделав ускорение, священник вышел на последний круг и устремился к финишу; затем перешел на быстрый шаг и, все еще прижимая локти к бурно вздымающимся бокам, стремительно проскочил мимо скамейки. Трафаретная надпись “Философы”, потускневшая от многих стирок, растянулась и деформировалась на мускулистой груди.

Человек в плаще поднялся и стал его догонять.

— Отец Каррас?

Священник оглянулся, щурясь от солнца, кивнул и, подождав, пока Киндерман с ним поравняется, жестом предложил ему пройтись рядом.

— Не возражаете? Иначе меня, пожалуй, судорога схватит, — с трудом выговорил он, все еще задыхаясь после долгого бега.

— Нет, конечно, — согласился детектив без особого энтузиазма и сунул руки в карманы. Он успел порядком устать еще по пути сюда от автостоянки.

— Мы… разве с вами знакомы? — спросил иезуит.

— Нет, святой отец. Но мне один священник там, в резиденции, так здорово вас описал, что можно уже и не знакомиться. На боксера, говорит, похож… — Лейтенант полез в карман за бумажником. — Как же его зовут-то? Забыл. Совсем нет памяти на имена.

— Свое имя, надеюсь, помните?

— Уильям Киндерман, святой отец. — Он вынул удостоверение. — Из отдела по расследованию убийств.

— Да ну? — Каррас уставился в документ с восторженным, почти мальчишеским любопытством; затем повернул к детективу раскрасневшееся, изумленное лицо. — А что случилось?

— Знаете, святой отец, — заметил Киндерман, разглядывая грубовато заостренные черты и смуглую кожу, — вы ведь и правда на боксера похожи. Серьезно: вот этот шрамик у самого глаза… — Он поднял палец. — Ну точно как у Марлона Брандо в “Портовом районе”. Э-э, да вы же вылитый Марлон Брандо! Помните, они ему там шрамик такой наложили. — С этими словами детектив чуть оттянул вбок нижнее веко. — От которого глаз оказался как бы полузакрыт; ну он и проходил весь фильм с таким видом: то ли грустным, то ли сонным, не поймешь. Вот и вы такой же. Ей-богу, второй Брандо. Поди уж, устали об этом слышать.

— Нет, от вас слышу впервые.

— Боксировать приходилось?

— Совсем немного.

— А откуда сами-то, из Дистрикта?

— Из Нью-Йорка.

— Значит, “Золотые перчатки”. Угадал?

— Ну, я бы вам сразу дал капитана, — улыбнулся Каррас. — Итак, чем могу быть полезен?

— Для начала шли бы чуть помедленнее, а? Знаете, эмфизема. — Он указал на горло.

— О, простите. — Каррас замедлил шаг.

— Да ничего. Вы курите?

— Да.

— А вот и напрасно.

— Ну, допустим. Так в чем все-таки дело?

— Ах да, слегка отвлекся. Я не помешал вам, кстати? Вы, может быть, заняты были?

— Да чем же я мог быть занят?

— Молитвой, например.

— Нет, звания капитана вам, все-таки, не миновать, — загадочно улыбнулся Каррас.

— Я в чем-то ошибся?

— Боюсь, вы не из тех, кто способен ошибаться. — Каррас взглянул на собеседника искоса: хитро, но дружелюбно.

Киндерман остановился, попробовал было сделать непонимающие глаза, но поймал на себе смеющийся взгляд, опустил голову, не выдержал и сам ухмыльнулся.

— Ах, ну конечно: вы же психиатр… и кого надумал провести? — Он пожал плечами. — Вы уж, святой отец, простите меня за всю эту болтовню: это я липну так — по привычке… Прилипчивость — фирменный метод Киндермана: подпускаешь сиропчику — и приклеиваешься потихоньку. Все, прекращаю вас утомлять и перехожу к делу. Итак, что меня к вам привело…

— Осквернения?

— Эх, сколько сиропчику вылилось зря, — пожалел детектив сам себя.

— Очень вам сочувствую.

— Не стоит, святой отец: сам виноват. Да, вы правы, меня очень заинтересовали эти происшествия в церкви. Но и кое-что еще, более серьезное.

— Убийство?

— О, какой садист. Пните же меня еще, мне это нравится.

— Что я могу поделать — такой уж отдел у вас. — Иезуит пожал плечами.

— Э-э, нет, Марлон Брандо, не в этом дело. Уж больно вы хитры для священника. Впрочем, вам и без меня об этом, наверное, все уши прожужжали.

— Mea culpa[12], — улыбнулся Каррас. — И все же, я так ничего и не понял. Что за убийство? И при чем тут осквернения? — Он искренне сожалел о том, что уязвил слегка самолюбие лейтенанта, и теперь рад был возможности поднять брови и наморщить лоб.

— Скажите, святой отец, могу я рассчитывать на то, что все это останется между нами? Давайте поговорим строго конфиденциально. Как на исповеди.

— Согласен. — Каррас серьезно взглянул на детектива. — Итак, в чем дело?

— Вы знали режиссера, который снимал здесь фильм? Бэрка Дэннингса?

— Да, я видел его.

— И видели даже. — Детектив кивнул. — Наверное, и об обстоятельствах его смерти вам тоже что-то известно?

— Только то, что было в газетах. — Каррас пожал плечами.

— А ведь была там не вся правда. Нет, только частичка. Скажите, знакомо ли вам такое явление, как дьяволопоклонство?

— Что?!

— Минуточку терпения. Сейчас, сейчас мы с вами подойдем к главному. Итак, известно ли вам что-нибудь о поклонении дьяволу: о колдунах, о ведьмах? Только не об охоте на них, Боже упаси.

— Очень немного. Хотя когда-то я написал об этом статью. — Священник улыбнулся. — Правда, не столько о самих ведьмах, сколько именно об охоте; психиатрической, я бы сказал, на них охоте.

— В самом деле? Превосходно. Великолепно! Это для нас очень важно. Значит, вы сможете мне помочь в гораздо большей степени, чем я даже осмеливался предположить. Так вот, это самое дьяволопоклонство, святой отец… — Они вышли из-за поворота и вновь стали приближаться к скамейке; детектив взял иезуита за руку. — Во-первых, должен сразу предупредить вас, святой отец: перед вами — самый что ни на есть необразованнейший невежда. Во всяком случае, высшего образования я так и не получил. Зато много читал. Согласен, согласен: самообучение — худший вид неквалифицированного труда. И все-таки я этого не стыжусь. Нисколько. Я вам больше того скажу, я… — Киндерман оборвал себя на полуслове и покачал головой. — Сиропчик. Вот что значит привычка. Капает — не остановишь. Простите меня ради Бога, я ведь знаю, как вы заняты.

— Ну да. Молитвой, — сухо заметил иезуит. Детектив уставился на него во все глаза.

— Серьезно, что ли?

— Ну конечно же, нет. — Они двинулись дальше.

— Итак, я подхожу к главному своему вопросу. Осквернения в церкви: могли ли они иметь какое-то отношение к дьяволопоклонству?

— Могли. Такие ритуалы используются в черной мессе.

— Ага, ставим первый плюс. А теперь Дэннингс: вам известно что-нибудь о причине его смерти?

— Он, кажется, упал?

— Хорошо, я скажу вам, но только — это должно остаться между нами!

— Разумеется.

Лицо детектива исказилось болезненной гримасой: он понял, к ужасу своему, что Каррас не собирается останавливаться у скамейки.

— А вы бы не хотели…

— Что такое?

— Остановимся, может быть, — жалобно протянул Киндерман, — посидим, а?

— Ну конечно же. — Они развернулись.

— А как же судорога?

— Ничего. Все уже в норме.

— Точно? Ну смотрите. Тогда присядем, если вы так на этом настаиваете.

— Итак, с чего вы начали?

— Секундочку, прошу вас, одну секундочку. — Детектив водрузил на скамейку свое тяжелое, ноющее тело и испустил вздох облегчения. — Ну вот, теперь совсем другое дело. Ах, годы, годы… И что за жизнь пошла такая!

Иезуит поднял полотенце и вытер взмокшее лицо.

— Бэрк Дэннингс?..

— Дэннингс… Дэннингс… Дэннингс… — Несколько секунд Киндерман сидел как будто в забытьи, глядя в землю и кивая в такт собственным мыслям. Затем поднял взгляд на Карраса; тот вытирал шею. — Бэрк Дэннингс, святой отец, был обнаружен у подножия хорошо известной вам лестницы со свернутой шеей. Голова его была вывернута назад, лицом к спине.

С бейсбольной площадки, где тренировалась университетская команда, донеслись веселые крики. Каррас замер с полотенцем в руках, заглянул лейтенанту в глаза.

— Значит, смерть наступила не в результате падения? — вымолвил он наконец.

— В принципе это не исключено… — Киндерман пожал плечами.

— Но маловероятно, — закончил за него Каррас.

— Вам это ни о чем не говорит — в связи с моим предыдущим вопросом?

Иезуит медленно сел и задумался.

— Вообще-то, именно таким образом бесы и ломают шеи неугодным слугам. Если, конечно, верить легендам.

— Легендам?

— В основном, да. — Он повернулся к детективу. — Хотя, действительно, такие трупы обнаруживались не раз. Принято считать, что так погибают служители культа, либо в чем-то изменившие своей вере, либо предавшие разглашению тайну. Впрочем, о причинах можно только догадываться. Но что демоны-убийцы предпочитают именно такой способ расправы, несомненно.

Киндерман кивнул.

— Вот-вот. И мне пришла в голову та же мысль. Потому что я сразу же вспомнил об одном убийстве в Лондоне; точнее, о том, как года три-четыре тому назад прочитал об этом в газетах.

— Припоминаю тот случай. Но все это, вроде бы, оказалось обычной “уткой”… Или я ошибаюсь?

— Нет-нет, все так, святой отец, вы совершенно правы. Но в нашем случае, согласитесь, между смертью Дэннингса и следами осквернений в церкви прослеживается определенная связь. Не исключено, что мы имеем дело с патологией, сумасшествием, подсознательным бунтом. Вполне возможно, что это какой-нибудь…

— Больной священник, — тихо проговорил Каррас. — Так что ли?

— Вы психиатр, а не я, святой отец. Вот и ответьте-ка мне на свой вопрос.

— Сам по себе акт осквернения, безусловно, патологический симптом. — Каррас принялся натягивать свитер. — И я не удивлюсь, если узнаю, что Дэннингс стал жертвой психически больного человека.

— Знающего кое-что о черной магии.

— Возможно.

— А возможно, еще и живущего где-то поблизости, — хмыкнул детектив, — да к тому же имеющего по ночам доступ в церковь.

— Значит, все-таки больной священник, — мрачно повторил иезуит; затем потянулся к своим выцветшим брюкам.

— Я понимаю, как вам нелегко, святой отец. Но для всех священников, проживающих на территории городка, вы — психиатр, а значит…

— Уже нет. Меня перевели на другую должность.

— Вот как? В самом разгаре года?

— Согласно постановлению. — Каррас пожал плечами и стал натягивать брюки.

— И все же, кому как не вам знать их, пусть даже бывших своих больных? Тем более, такое отклонение; вы-то его не могли не заметить.

— Напротив, лейтенант, если я и мог бы узнать о такого рода болезни, то лишь по чистой случайности. Поймите, я ведь всего лишь консультант, а не специалист по психоанализу. Хотя, как бы то ни было, — закончил он, застегивая брюки, — человека, который хотя бы отдаленно соответствовал вашему случаю, я среди своих пациентов не встречал.

— Ну да, как же, врачебная этика. Мол, знал бы, все равно бы не сказал.

— Вы правы, наверное, не сказал бы.

— Очень благородно. Вот только должен заметить — так, мимоходом, — что эта ваша этика в последнее время все чаще вступает в конфликт с действующим законодательством. Не хотелось бы перегружать вашу светлую голову ненужными фактами, но не так давно в солнечной Калифорнии один психиатр был осужден за то лишь, что не сообщил полиции всего, что ему было известно о пациенте.

— Это угроза?

— Больше всего на свете, святой отец, бойтесь мании преследования. Это — замечание мимоходом.

— Я бы сказал так: господин судья, а у нас с ним все было “строго конфиденциально. Как на исповеди”, — усмехнулся иезуит, заправляя рубашку. — Одним словом, “между нами”.

— По вас, святой отец, большой бизнес давно плачет, — мрачно покосился на него детектив; затем устремил куда-то вдаль свой печальный взгляд. — Хотя… какой вы “отец”? Вы же еврей, как я сразу-то не догадался… Смейтесь, смейтесь. — Киндерман взглянул на Карраса очень лукаво, а потом вдруг просиял: — Слушайте, что я вспомнил. Когда я сдавал вступительные экзамены, там был такой вопрос: “Кто такие “рэйбиз”[13]? Ваши действия при встрече”. Знаете, что один кретин написал? “Рэйбиз — это священники-евреи. При встрече буду оказывать им всяческое содействие”. Сам видел, честное слово! — Он торжественно поднял ладонь.

Каррас посмеялся.

— Пойдемте, провожу вас; вы на стоянке оставили машину?

Детектив поднял на него глаза.

— То есть мы с вами, получается, закончили? — Подниматься ему явно не хотелось.

— Послушайте, но я от вас действительно ничего не скрываю. — Священник поставил ногу на скамейку и уперся ладонью в колено. — Предположим, в поле зрения у меня действительно оказался бы такой тип. Конечно, вам я о своих подозрениях — так вот, не называя имени, — сообщать бы не стал, а вот рапорт на имя архиепископа, пожалуй, составил бы. Но в любом случае, я просто не встречал здесь человека, который мог бы вас заинтересовать.

— Ну ладно, — вздохнул детектив. — Собственно говоря, в то, что такое мог сделать священник, я не верил с самого начала. Да, я оставил машину там. — Он кивнул головой в сторону, и они пошли к стоянке. — Есть у меня подозреваемый на примете, — продолжал Киндерман, — но если бы я стал о нем рассказывать, вы бы просто сочли меня сумасшедшим. Не знаю, не знаю. — Он шел, покачивая головой. — Все эти клубы и культы, где культивируется презрение к человеческой жизни… Все это, знаете, наводит на странные мысли. Я думаю так: хочешь поспеть за временем — сдвигай себе мозги набекрень, и вперед!

Каррас кивнул.

— Что это у вас там на майке?

— Где? А… Я преподавал один год в Вудстокской семинарии, в штате Мэриленд. Ну и выступал за бейсбольную сборную младших курсов: она-то и называлась — “Философы”.

— А старшие курсы как себя называли?

— “Богословы”.

— Понятно. — Киндерман улыбнулся и покачал головой. — “Богословы — Философы: три — два”.

— Два — три.

— Ну да, как же иначе… Странно все это. Очень странно. Послушайте, святой отец. — Детектив заговорил вдруг очень вкрадчивым тоном. — Послушайте, доктор. Это что же получается — у нас в Дистрикт Коламбиа, и вдруг — культ дьяволопоклонников? С ума сойти. В наши дни? Сегодня?

— А что такого? — Каррас вздохнул.

— Значит, вы считаете, такое возможно.

— Считайте, что я вашего вопроса не понял.

— В таком случае, считайте, что я — доктор, а вы — пациент, и я вам ставлю диагноз. — Детектив рассек воздух указательным пальцем. — “Нет” вы мне не сказали: опять предпочли схитрить. Почему? А потому что боитесь, святой отец. Чего — я вам скажу: боитесь показаться этаким доверчивым простачком пред светлым ликом рационалиста Киндермана, героя нашего времени; островком суеверия в луже местного практицизма. Что, скажете, я не прав?

— Тонко подмечено. — Иезуит взглянул на собеседника изумленно и с каким-то новым оттенком искреннего уважения.

— Прекрасно. Тогда позволю себе повторить вопрос: возможно ли, чтобы в наше время в Вашингтоне завелась община сатанистов?

— Конечно, точно я этого знать не могу, — ответил Каррас, задумчиво скрестив на груди руки, — но говорят, кое-где в Европе черные мессы — не такая уж редкость.

— И это в наши дни?

— В наши дни.

— И они проводятся так же, как раньше? Я читал об этом: секс, статуи и еще Бог весть что. Не хотелось бы своими вопросами портить вам настроение, но все же, скажите: они по-прежнему этим занимаются?

— Этого я не знаю.

— Ну хотя бы личным мнением своим поделитесь, отец Неприступность.

— Ну хорошо, — усмехнулся иезуит. — Да, я думаю — подозреваю, во всяком случае, — что такие вещи происходят на самом деле. С другой стороны, по-моему, за ними ровно ничего не кроется, кроме банальнейшей патологии. Черная месса — явление реальное, в этом не может быть сомнений; но участвовать в ней способен лишь тот, у кого с реальностью этой сложились весьма своеобразные отношения — другими словами, психически тяжело больной человек. В медицине существует и специальный термин, описывающий такое состояние: сатанизм — неспособность достичь полового удовлетворения обычным способом, без совершения каких-либо богохульных действий. Болезнь эта достаточно распространена и в наши дни, а черная месса для нее — всего лишь маскировка, прикрытие.

— Простите меня опять-таки, но — все эти проделки со статуями Иисуса, Марии?..

— И что?

— Вы хотите сказать, это тоже правда?

— Вот, например, случай, который вас как полицейского может заинтересовать. — Каррас заметно оживился; похоже, Киндерману удалось-таки задеть в нем какую-то ученую жилку. — В архивах парижской полиции все еще хранится, должно быть, документ о происшествии с двумя монахами из монастыря… кажется в Крепи, точно не помню. Так вот, эти двое зашли в местную гостиницу и с очень воинственным видом стали требовать себе номер с трехместной кроватью. “Третьего” они несли с собой: это была статуя Богоматери в натуральную величину.

— Бог ты мой, — выдохнул детектив, — ужас-то какой.

— И тем не менее, это факт, подтверждающий, что все, о чем вы читали, — не выдумка.

— Ну, секс — допустим: в это я поверить еще как-то могу. Но у нас с вами дело несколько другое. Скажите, а то, что пишут о ритуальных убийствах, — тоже правда? Я, например, слышал, что они берут кровь новорожденного…

Детектив пересказал Каррасу прочитанную историю о том, как жрецы-чернокнижники рассекают младенцу запястье, сцеживают кровь в специальный сосуд, а затем, осквернив соответствующим образом, употребляют ее в качестве причастия.

— Так ведь и о евреях рассказывали примерно то же: мол, похищают христианских младенцев, пьют невинную кровь… Вы уж простите, святой отец, но распространяли по миру эту ложь ваши люди.

— В таком случае, вынужден перед вами извиниться — за всех своих людей сразу.

— Ладно, отпускаю вам этот грех…

Смутная тень пробежала по лицу священника; он будто вспомнил о чем-то болезненно-неприятном.

— О ритуальных убийствах мне действительно ничего не известно, — заговорил наконец Каррас, пристально глядя куда-то вдаль, — но как-то раз в Швейцарии акушерка призналась в убийстве — то ли тридцати младенцев, то ли сорока… Вы мне возразите: ее же пытали. Возможно. Но рассказ этой женщины выглядел более чем убедительно. Она принимала роды с длинной тонкой иглой, спрятанной в рукаве; в какой-то момент незаметно вынимала ее, втыкала в “родничок”… — Каррас в упор взглянул на детектива. — Следов не оставалось; ребенок выглядел мертворожденным. Вы знаете, наверное, о том, что католическая церковь в Европе относится к акушеркам с большим предубеждением. Именно этот случай и послужил тому причиной.

— Но это ужасно.

— Увы, болезнь разума и в нашем двадцатом веке осталась в числе непобежденных.

— Нет, погодите, прошу прощения еще раз. Все-таки, вы ссылаетесь на ненадежные свидетельства: в конце концов, обвиняемых пытали. Человека заставляли подписывать пустой лист, а потом какой-нибудь maher его заполнял. Акт Хабеас Корпус[14] тогда еще принят не был, о презумпции невиновности никто и слыхом не слыхивал. Разве я не прав? Не прав, скажите?

— Вы правы. Но и добровольные признания тоже были.

— Да кто же станет сознаваться в таких вещах добровольно?

— Ну, скажем, человек с неустойчивой психикой.

— Ага! К ним у нас, конечно, доверие особое…

— Вы, лейтенант, во всем совершенно правы. Я действительно беру на себя роль адвоката дьявола. Но не будем забывать одну очевидную вещь: психическая неустойчивость, заставляющая человека сознаться в злодеянии, с тем же успехом может заставить его это злодеяние и совершить. Возьмем, к примеру, все эти сказки про оборотней. Казалось бы, заведомая нелепость: не может же человек, в самом деле, взять да и превратиться в волка. Но дело в том, что стоит какому-то безумцу действительно возомнить себя волком, и он будет вести себя по-волчьи!

— Ужасно. Но это ваша собственная теория, святой отец, или доказанный факт?

— В XVI веке в Германии жил такой Вильям Стампф. Или Петер… впрочем, неважно. Главное, что человек этот, будучи искренне убежден в том, что он — оборотень, загрыз два или три десятка детей.

— Вы хотите сказать, признался в том, что загрыз?

— Да, но признание его выглядело вполне правдоподобно.

— Это почему же?

— Потому что в тот момент, когда Стампфа поймали, он пожирал мозги двух своих юных невесток.

Тонким шелестом в прозрачном апрельском воздухе со спортивной площадки донеслось: “В отрыв, Маллинз, в отрыв, выходи вперед!” Остаток пути к стоянке они прошли молча. Наконец Киндерман протянул руку к дверце; на мгновение замер.

— Итак, кого же мы ищем, святой отец? — спросил он, поднимая на Карраса тяжелый взгляд.

— Сумасшедшего, — мягко ответил тот. — Может быть, наркомана.

После минутного раздумья детектив кивнул.

— Хотите подброшу? — Он открыл дверцу машины.

— Спасибо, пройдусь: здесь рядом совсем.

— Ну не откажите же себе в таком удовольствии. — Он снова нетерпеливым жестом пригласил Карраса внутрь. — Расскажете потом друзьям, как катались в полицейской машине.

Иезуит усмехнулся и ловко скользнул на заднее сиденье.

— Ну вот и хорошо, вот и хорошо, — прохрипел детектив, протискиваясь вслед за ним. — В мире нашем нет коротких путей. Просто не существует.

Каррас объяснил, как проехать к резиденции иезуитов, и машина тронулась. Да, теперь он обживал свою комнату тут: остаться в коттедже означало бы дать бывшим клиентам повод для новых визитов.

— Кино любите, отец Каррас?

— Очень.

— “Короля Лира” смотрели?

— Мне такое не по карману.

— А я смотрел. У меня контрамарки.

— Вот здорово.

— На лучшие фильмы хожу бесплатно. Жаль только, миссис Киндерман из дому не вытащишь: устает очень.

— И верно, жаль.

— Серьезно, терпеть не могу ходить в кино один. Мне поговорить хочется, поспорить, разобрать все по косточкам. — Он отвернулся и поглядел куда-то в окно. Затем проговорил с какой-то тоскливой застенчивостью: — Может быть, вместе как-нибудь сходим, святой отец? Бесплатно… У меня же контрамарки, — добавил он поспешно.

Священник взглянул на него и усмехнулся.

— “Когда?” — как говаривал в “Гарвее” Элвуд П. Дауд?

— Так я позвоню вам, непременно же позвоню! — просиял детектив. Машина подкатила к зданию и остановилась у тротуара.

— Звоните обязательно. — Каррас щелкнул ручкой дверцы. — Жаль, что ничем не смог вам помочь.

— Ну что вы, я очень вам благодарен, — вяло отмахнулся Киндерман. — Для ренегата-иудея парень вы вполне сносный.

Каррас хлопнул дверцей и просунул голову в окошко.

— А вам часто говорят о том, как вы похожи на Пола Ньюмана?

— Постоянно только о том и твердят. Вот только мистеру Ньюману здесь тесновато. С ним приходится уживаться еще и Кларку Гэйблу.

Каррас усмехнулся, помахал рукой на прощанье и направился к дому.

— Эй, погодите-ка! — раздалось за спиной. Он оглянулся: Киндерман неуклюже выбирался из машины. — Совсем забыл, святой отец! Просто из головы вылетело! — Отчаянно пыхтя, он проковылял еще несколько шагов. — Помните ту открытку с богохульным текстом — ну, которую в церкви нашли?

— Молитвенную карточку, вы хотите сказать?

— Ну пусть будет молитвенную. Она еще у вас?

— Да, в комнате. Проверял латынь. Принести?

— Будьте добры. Глядишь, найдется на ней что-нибудь этакое. Кто знает…

— Секунду. Сейчас вернусь.

Киндерман остался ждать у машины, а иезуит вошел в здание и быстро направился к своей комнатке на первом этаже с видом на Проспект-стрит. Через минуту он уже шел обратно с карточкой в руке.

— Вдруг отпечатки какие найдутся… — Детектив повертел ее в руках, потом спохватился: — Э-э, погодите, вы же ее держали в руках! Быстро я соображаю, а? Побыстрее вашего, мистер Мото[15] из Иудеи! — Он повозился с прозрачной обложкой. — Глядите-ка, вынимается, вынимается, вынимается!.. — Киндерман умолк и медленно поднял на Карраса взгляд, полный ужаса. — И конечно же, вы, Кирк Дуглас, своими шаловливыми пальчиками внутри уже побывали? — Тот печально кивнул. — Ну ничего. Может быть, все-таки найдем что-нибудь. Кстати, сами вы этот текст читали?

— Да.

— И что скажете?

Каррас пожал плечами.

— На розыгрыш непохоже. Были у меня подозрения, что все это насочинял какой-нибудь школяр, но теперь они отпали. Такое написать мог только тяжелобольной.

— В чем мы его с вами не раз уже уличали.

— Что же до латыни… — Каррас собрался с мыслями. — Текст, лейтенант, составлен не просто на безупречном литературном языке, он отличается еще и совершенно особым, индивидуальным стилем. Создается впечатление, что автор привык не только писать, но и думать по-латыни.

— Ну, то есть как священник?

— Опять вы за свое.

— Отвечайте-ка на вопрос, отец Всеподозревающий!

— Такое, конечно, происходит и со священниками, но только на определенной стадии изучения языка. Кроме того, скажем, в Вудстокской семинарии некоторые философские дисциплины читаются исключительно на латыни.

— Зачем?

— Это тренирует интеллект, помогает мыслить четко и ясно. Так же, кстати, преподается и юриспруденция.

— Понятно.

Каррас вдруг посерьезнел.

— Сказать вам, лейтенант, кто действительно на такое способен?

— Нет, не надо… А кто?

— Доминиканцы. Советую искать среди них. — Каррас улыбнулся, помахал рукой и зашагал к дверям.

— Ничего подобного! — послышалось за спиной. — Если вы и похожи на кого, так только на Саль Минео!

Киндерман вернулся в машину. Некоторое время он сидел без движения, уставившись в пол.

— Как он гудит-колеблется, этот парень, — наконец пробормотал он себе под нос. — Совсем как камертон под водой. — Затем повернулся к водителю. — Ну а теперь — летим к себе. Да побыстрее. Гони что есть мочи. О правилах можешь пока забыть.

Машина рванулась с места.

Новая комната Карраса была обставлена просто: узкая кровать, удобное кресло, встроенные в стену книжные полки и письменный стол с фотографией совсем молодой еще матери. У изголовья кровати молчаливым упреком висело металлическое распятие.

Тесная комната эта легко вместила в себя его мир. Вещам здесь отводилось немного места, и требовал от них Каррас самую малость: быть постоянно чистыми — только и всего.

Он принял душ и энергично растерся. Затем надел майку и брюки цвета хаки и направился бодрым шагом в столовую. Дайер сидел за угловым столиком один.

— Привет, Дэмиен! — На молодом священнике был выцветший свитерок с картинкой храброго Снупи. Каррас остановился у стула, склонив голову, наскоро произнес молитву с благословением и лишь затем сел, обменявшись с приятелем парой приветствий.

— Как дела у господ праздношатающихся? — поинтересовался Дайер.

— Ну почему “шатающихся”? — Каррас расстелил на коленях салфетку. — Я работаю.

— Лекция в неделю — это, по-твоему, работа?

— В нашем деле все решает качество. Что у нас сегодня на обед?

— По запаху еще не догадался?

— Как всегда, собачатина? — Пахло колбасой и кислой капустой.

— А у нас главное — количество! — Каррас лишь покачал головой в ответ и потянулся к кувшину с молоком, но Дайер не унимался. — Вот тут я бы на твоем месте призадумался хорошенько. Видишь, пузыри? Это селитра.

Сам он тем временем отрезал себе добрых полбатона и теперь тщательно намазывал его маслом.

— Будем считать, что как раз ее-то мне и не хватает. — Каррас наклонил стакан, чтобы налить молока, и в то же мгновение замер, заслышав шаги за спиной.

— Ну вот, прочитал наконец-то! — раздался над головой веселый голос.

Каррас поднял взгляд, чувствуя, как свинцовой тяжестью наливается все его тело. Это был он — тот самый, кто ни с кем не мог подружиться.

— И как она вам? — Он с внезапным отвращением отставил кувшин. Молодой священник стал рассказывать. Через полчаса вся столовая уже сотрясалась от дайеровского хохота.

Каррас взглянул на часы.

— Возьмите пиджак, — сказал он парню. — Пойдемте закатом полюбуемся. Тут недалеко совсем — через улицу перейти.

Через минуту они стояли, облокотившись о перила, над ступеньками длинной лестницы, спускавшейся к М-стрит. День подходил к концу. Пламенно-алые лучи заходящего солнца сказочным светящимся веером разлетались по облачным просторам западной части неба и мириадом искр разбивались о темную гладь реки.

Когда-то, давным-давно, в этом сияющем откровении Каррас впервые узрел лик Господа своего и с тех пор, как отвергнутый и забытый любовник, свято хранил память о месте счастливой встречи.

— Да, зрелище грандиозное, — восхищенно прошептал молодой человек.

— Я стараюсь приходить сюда каждый вечер…

Часы на университетской башне пробили семь.

В 19 часов 23 минуты лейтенант Киндерман склонился над данными спектрографического анализа. Сомнений не оставалось: птичка Риган и статуя Девы Марии были раскрашены одной краской.

В 20 часов 47 минут Карл Энгстрем с самым невозмутимым видом вышел из подъезда полуразвалившегося дома в трущобах северо-восточной части города и прошел пешком три квартала на юг, к автобусной остановке. С минуту он стоял непроницаемым каменным истуканом, затем вдруг согнулся пополам и зарыдал, ухватившись рукой за фонарный столб.

Лейтенант Киндерман в это время уже сидел в кинотеатре.

Глава шестая

В среду, 11 мая Крис Мак-Нил с дочерью вернулись домой. Риган тут же уложили в постель, повесили замок на ставни, сняли зеркала со стен спальни и ванной.

“…В сознание она уже почти не приходит; в минуты приступа умопомрачение полное. Это уже серьезно. Боюсь, все подозрения на истерию отпадают сами собой. Более того, появились некоторые симптомы того, что мы называем парапсихическим феноменом…”

Зашел доктор Кляйн, установил насогастрическую трубку и стал объяснять женщинам, как вводить девочке сустаген, пока она пребывает в состоянии комы. Крис глядела на лицо дочери и старалась не видеть его; ловила каждое слово доктора, пытаясь выбросить из головы все, что услышала в клинике. Голоса эти слабо, но неумолимо, словно туман сквозь густые ветви, просачивались в сознание, затягивая его густой пеленой.

“— Вы говорили, что не исповедуете никакой религии, миссис Мак-Нил. Это правда? Девочка действительно не получила религиозного образования?

— Нет. Ну, разве что о Боге ей объяснили что-то такое… в общих чертах. А что?

— Дело в том, что бред ее — я не имею в виду, конечно же, тот бессмысленный набор звуков — так вот, бред ее имеет ярко выраженную религиозную направленность. Как вы думаете, откуда она все это могла почерпнуть?

— Что именно?

— Ну, вот, например: “Иисус и Мария, шестьдесят девять…”

Кляйн протолкнул трубку в пищевод.

— Во-первых, нужно проверить, не попала ли жидкость в легкие… — Он защипнул трубку, перекрывая поток сустагена. — Если она…

“…Некоторые признаки состояния, которое наблюдается в наше время лишь у представителей самых отсталых народностей. Это так называемая сомнамбулиформная одержимость; болезнь, о которой известно нам, по правде говоря, совсем немного. Лишь одно можно утверждать наверняка: в силу каких-то внутренних факторов больной начинает искренне верить, будто в него вселился посторонний разум… дух, если хотите. В давние времена, когда вера в дьявола была еще очень сильна, вторгающуюся сущность называли демоном или бесом. В последнее время “захватчиком” при сомнамбулиформной одержимости все чаще становится душа умершего. Обычно это человек, которого больной прежде знал или видел и которому он может подражать голосом, жестами, мимикой; черты лица его при этом иногда полностью изменяются…”

Кляйн в этот день выглядел необычно мрачным. Как только он ушел, Крис тут же позвонила в Беверли Хиллз и вяло проинформировала своего агента о том, что взяться за работу над своей серией она уже не сможет. Потом набрала номер миссис Перрин, но той не оказалось дома. Крис повесила трубку с таким ощущением, будто нависшая глыба вот-вот оборвется и раздавит ее окончательно. “Кто-нибудь… Хоть кто-то же должен помочь…”

“…Вселение духа умершего особой опасности для физического здоровья пациента не представляет: в поведении его не наблюдается ни агрессивности, ни гиперактивности, отсутствуют признаки моторного возбуждения. Однако при бесовской одержимости сомнамбулиформного характера вторая личность по отношению к первой всегда настроена крайне враждебно и в конечном итоге, похоже, стремится ее разрушить.”

В дом доставили комплект смирительных ремней. Пока Карл привязывал запястья Риган к краям кровати, Крис стояла рядом и глядела вниз, устало и опустошенно. Затем нагнулась и стала поправлять подушку под головой ребенка. Швейцарец выпрямился; какое-то странное, жалкое выражение застыло на его неподвижном лице.

— Она ведь поправится? — Крис показалось, в тоне его впервые прозвучало нечто похожее на отзвук человеческого чувства. Но ответить она не успела, потому что нащупала в этот момент под подушкой у девочки что-то твердое.

— Кто засунул сюда распятие? — строго спросила она…

“Синдром этот — всего лишь внешнее проявление некоего внутреннего конфликта, так что первоочередная наша задача — докопаться до его причин. Лучшее средство для этого — гипнотерапия, но полностью загипнотизировать ее нам, похоже, так и не удалось. Тогда мы сделали ставку на наркосинтез — метод, предусматривающий использование наркотиков, но и тут, по правде говоря, кажется, зашли в тупик.

— И что теперь будем делать?

— Ждать. Боюсь, ничего больше не остается. Ждать и надеяться на лучшее. Ну, а пока что придется девочку госпитализировать, чтобы…”

Крис нашла Шэрон на кухне: она только что принесла из детской машинку и теперь устанавливала ее на столе. Уилли стояла у раковины и тонкими ломтиками нарезала морковь.

— Шэр, это ты положила ей под подушку распятие? — Голос Крис зазвенел от напряжения.

— Ты о чем это? — изумилась девушка.

— Не ты, значит.

— Крис, я даже не понимаю, о чем ты спрашиваешь. Во всем, в чем только можно было, я тебе уже созналась: да, я говорила Рэгс о том, что “мир создан Богом”… может быть, еще кое-что…

— Хорошо, Шэрон, я тебе верю, но тогда…

— Я ничего никуда не клала! — заранее взъерепенилась Уилли.

— Но кто-то же положил его туда, черт возьми! — Карл, только что вошедший в кухню, открыл холодильник, и Крис набросилась на него. — Слушай, последний раз спрашиваю: ты сунул распятие ей под подушку? — голос ее сорвался на визг.

— Нет, мадам, — ответил он совершенно невозмутимо и завернул в полотенце кучку ледовых кубиков. — Распятие — нет.

— Но не могло же оно само там оказаться, черт бы его побрал?! — взвизгнула Крис, да так пронзительно, что все присутствующие на миг остолбенели. — Ну-ка отвечайте, кто его туда сунул, кто… — она вдруг рухнула в кресло, закрыла лицо руками и затряслась от рыданий… О Боже, Боже, совсем перестала соображать…

Уилли с Карлом глядели на нее молча. Шэрон подошла, мягко опустила ей ладонь на затылок, нежно помассировала шею.

— Ну ничего… ничего.

Крис утерла слезы рукавом.

— Ну конечно, я понимаю… Тот, кто положил туда распятие, хотел, как лучше…

— Слушайте, повторяю еще раз: я не позволю вам засунуть мою дочь в дурдом!

— Но это…

— Мне плевать на ваше “это”. Она должна быть все время у меня на виду!

— Что ж, мне очень жаль.

— Вам жаль! Бог ты мой! Сотня докторов, обложились тоннами всякой дряни, и все, что они могут сказать мне, это…”

Крис затянулась последний раз, нервным движением затушила окурок и поднялась в спальню, чтобы взглянуть на дочь. Она открыла дверь и вошла в полумрак. На стуле с очень высокой и прямой спинкой у самой кровати сидел Карл. “Чем это он там занимается?..”

Крис тихо приблизилась, но он даже не взглянул на нее. Рука швейцарца была вытянута, пальцы касались детского лица. “Да что это такое там у него в руке?..”

Крис подошла еще ближе. Карл охлаждал девочке лоб импровизированным компрессом, который только что соорудил на кухне. Она постояла над ним немного, пристыженная, глубоко тронутая. Затем поняла, что он решил не замечать ее до конца, повернулась и вышла из комнаты.

Она спустилась в кухню, налила себе черного кофе, еще покурила; затем сорвалась с места и стремительно направилась в кабинет. “А что если?.. что если…”

“…Но это, конечно, крайний случай. Дело в том, что одержимость и истерия — явления в каком-то смысле родственные: в основе их лежит самовнушение. Если об одержимости и ее симптомах дочери вашей было известно и раньше, то не исключено, что теперь подсознание просто воспроизводит синдром искусственно. Знать бы это наверняка… Тогда я бы порекомендовал вам, пожалуй, один действенный метод — он как раз на самовнушении и основывается. Я рассматриваю его как своего рода шоковую терапию, хотя большинство специалистов в этом со мной, наверное, не согласятся. Это, повторяю, уже крайняя мера, но, поскольку вы возражаете против госпитализации, я бы…

— Что же это за метод, назовите же его наконец!

— Вам приходилось слышать об экзорсизме, миссис Мак-Нил?..”

До сих пор книги в кабинете у Крис служили, в основном, бутафорией. Сейчас впервые в жизни она отчаянно вглядывалась в незнакомые названия…

“…давно вышедший из религиозной практики стилизованный ритуал, посредством которого священники и раввины изгоняли вселившегося духа. Не отказались от этого метода окончательно только католики, но они и сами его, похоже, стыдятся — считают, должно быть, чем-то вроде религиозного пережитка. Между тем, для человека, искренне убежденного в собственной одержимости, ритуал этот — верное средство. Священники, должен заметить, всегда применяли его достаточно успешно, хоть и достигали нужного эффекта, по-видимому, в силу совсем не тех причин, на которые уповали. Видите ли, тут клин вышибается клином: поскольку истинная причина одержимости — сама по себе вера в нее, постольку и вера в изгнание — надежная гарантия излечения. Ага, вы, я вижу, уже нахмурились. Тогда вот вам реальный факт из жизни австралийских аборигенов. Каждый абориген и сегодня знает твердо: если колдун на расстоянии нашлет на него ”луч смерти”, то он непременно умрет. И умирает же! Представьте себе, ложится, начинает чахнуть, и если что-то спасает его иногда, так только контрвнушение — встречный “луч” от другого, “доброго” колдуна.

— Значит, вы мне к колдуну предлагаете обратиться?

— Пусть будет так, если хотите. Для начала — лучше к священнику. Я понимаю, это довольно-таки странный совет, и даже опасный, поскольку мы с вами до сих пор не уверены в том, что Риган действительно что-то раньше слышала об одержимости, а главное, об экзорсизме. Как по-вашему, прочитать она об этом нигде не могла?

— Нет.

— Может быть, в кино видела нечто подобное? Или по телевизору?

— Нет.

— В Евангелии? В Новом Завете?

— А… почему вы спрашиваете?

— Там много говорится об одержимости, об изгнании бесов Христом. Причем, симптомы в евангельском описании, надо сказать, мало чем отличаются от тех, что мы встречаем сегодня. Если вы…

— Слушайте, нет, этот номер не пройдет. Спасибо, что предложили, но лучше забудем об этом. Не хватало только еще, чтобы ее отец узнал о том, что я привела к ней сборище…”

Крис медленно скользнула указательным пальцем по переплетам. Ни Библии, ни Нового Завета, ничего… Ну-ка?

Взгляд ее упал на нижнюю полку: вот же она, та самая книга о черной магии и дьяволопоклонстве, которую принесла ей Мэри Джо Перрин! Крис вынула ее из общего ряда, раскрыла и медленно повела ногтем по оглавлению… Вот!

“Состояние одержимости”. Название главы гулким ударом пульса отдалось в висках. Она захлопнула книгу, сомкнула веки. “Что если?..” Затем медленно поднялась и вернулась на кухню.

Шэрон сидела за машинкой.

— Ты прочла это? — Крис подняла книгу перед собой.

— Прочла что? — переспросила Шэрон, не поднимая взгляда.

— Книгу о черной магии.

— Нет.

— А в кабинет ты ее отнесла?

— Я к ней вообще не прикасалась.

— Где Уилли?

— На рынке.

Крис кивнула и задумалась; затем вышла, поднялась по ступенькам и вошла в спальню Риган.

— Карл, это ты отнес книгу в кабинет? — Она показала ему обложку. — Ты поставил ее на полку?

— Нет, мадам.

— Значит, Уилли, наверное, — пробормотала Крис. Взгляд ее снова упал на книгу. Ужас смутного подозрения холодными мурашками пополз по коже. Значит, врачи из Барринджера были правы? В этом все дело? Неужели симптомы своего расстройства Риган вычитала отсюда? Тогда нужно искать: вдруг попадется что-нибудь похожее, какая-нибудь одна специфическая деталь…

Крис села за стол, нашла главу об одержимости и принялась торопливо читать:

“Прямым следствием преобладавшей тогда в обществе веры в бесов стал феномен так называемой “одержимости” — состояния, при котором больному начинало казаться, будто всеми его действиями управляет либо демон (что в прежние времена случалось чаще), либо дух умершего человека. Явление это, существовавшее постоянно, повсеместно и во все времена, все еще ждет своего объяснения.

Между тем, начиная с 1921 года, когда впервые увидел свет фундаментальный труд Траготта Остеррайха, исследования в этой области почти не проводились, что может показаться удивительным, если учесть, насколько далеко за эти годы шагнула вперед психиатрия”.

“Ждет своего объяснения”?.. Крис нахмурилась: из бесед со специалистами клиники она вынесла несколько иное впечатление.

“Со всей определенностью можно утверждать лишь одно: в разные времена у разных народов наблюдался один и тот же феномен. С человеком начинали происходить разительные перемены: у него менялся голос, манеры, черты лица. Больного переставали узнавать окружающие, и сам он начинал осознавать себя иной личностью с новым именем (человеческим или бесовским) и новым прошлым.”

“Симптомы… где же симптомы, в конце концов?” — нервничала Крис.

“…На Малайском архипелаге одержимость и сегодня считается явлением вполне обыденным. Рассказывают, что одержимый здесь преображается настолько, что родственники человека, в котором прежде обитал вселившийся дух, впадают в истерику. Исключая из рассмотрения случаи квазиодержимости (все они, в конечном итоге, сводятся к притворству, мошенничеству, а также к разного рода параноическим и истерическим проявлениям), мы приходим к следующему выводу: суть вопроса состоит не в оценке феномена, а исключительно в толковании его. Первоначально явление одержимости рассматривалось в русле спиритических воззрений: связь эта представлялась вполне логичной, поскольку новая личность нередко демонстрирует качества и способности, о которых прежде человек и не догадывался. Например, при бесовской форме одержимости демон мог изъясняться на незнакомом языке или…”

“Вот! Это уже кое-что! Нечленораздельный бред — не попытка ли это заговорить на каком-то языке?..” — Крис продолжала жадно проглатывать один абзац за другим.

“…или демонстрировать разного рода парапсихические явления, в частности, телекинез — способность передвигать предметы без видимого приложения материальных сил…”

Стуки? Эти ее умопомрачительные прыжки по кровати?

“При одержимости духом умершего могут наблюдаться явления, сходные с теми, что описывает Остеррайх; в одном из приведенных им случаев одержимости монах, который прежде не способен был сделать в такт музыке ни шагу, стал вдруг великолепным танцором. Все это производит на исследователя неизгладимое впечатление: даже великий Юнг, наблюдавший один из таких случаев, признал в нем “что угодно, только не симуляцию” и смог предложить лишь частичное объяснения происходящему…”

Крис продолжала читать с нарастающим ощущением безотчетной тревоги.

“…а замечательный американский психиатр Уильям Джеймс, внимательно исследовавший так называемое “вацекское чудо”, заявил, что “есть, по-видимому, достаточно веские основания считать одержимость явлением, родственным спиритизму.” Речь идет здесь о происшествии в городе Вацека, штат Иллинойс, когда девочка-подросток стала превращаться в другую девочку, Мэри Рофф, умершую за 12 лет до этого в психиатрической больнице…”

Крис так зачиталась, что не услышала, как прозвенел звонок, как Шэрон, перестав печатать, пошла открывать дверь.

“Принято считать, что первые сообщения о бесовской одержимости относятся к эпохе раннего христианства, но в действительности случаи вселения и изгнания духов были известны задолго до пришествия Христа. В Древнем Египте, а также в Месопотамии считалось, что все человеческие болезни суть проявления бесовской деятельности. Вот, например, как звучало древнеегипетское заклинание против детских болезней: “Уйди прочь, ты, являющийся во тьме, чей нос загнут вверх, а лицо вывернуто назад. Не позволю тебе целовать дитя мое…”

— Крис? — Она продолжала читать, не поднимая головы.

— Шэр, я занята.

— Тут тебя хочет видеть один человек из какого-то совершенно убийственного отдела.

— Боже мой, Шэрон, ну скажи ему… — Она осеклась на полуслове, по-прежнему не в силах оторвать взгляд от страницы. — Впрочем, погоди. Пусть войдет. Пригласи его.

Звук шагов. Секунды томительного ожидания.

“Чего я так жду?” Крис застыла в предчувствии; вот-вот что-то должно было появиться, вспыхнуть — как яркий сон, вечно ускользающий от медлительной мысли…

Киндерман вошел в комнату вместе с Шэрон, комкая свою и без того мятую шляпу, проковылял вразвалочку несколько шагов и остановился на почтительном расстоянии.

— Прошу прощения, — заговорил он со свистящим придыханием. — Вы очень заняты, знаю. И я совсем уже вам надоел.

— Как там наш мир поживает?

— Очень, очень плохо. А ваша дочь?

— Все по-прежнему.

— Ах, какая печаль. — Детектив навис над столом, всем своим бесформенным видом выражая сочувствие. — Видит Бог, ни за что не стал бы вас беспокоить: больная дочь, столько всяких забот… Когда моя Руффи слегла с… Или нет, это была Шейла, моя младшенькая…

— Садитесь, прошу вас, — перебила его Крис.

— О, благодарю вас. — Он шумно выдохнул и с наслаждением опустился на стул рядом с Шэрон; та вновь углубилась в письма и через несколько секунд огласила комнату треском машинки.

— Простите, вы, кажется, о чем-то начали говорить?

— Да, о том, как моя дочь… хотя зачем это вам. — Он махнул рукой. — И без того столько своих дел… А мне дай только волю — всю жизнь свою перескажу, хоть фильм по ней ставь. Точно! Вы не поверите. Знали бы вы хоть малую долю того, что творилось в нашей безумной семейке, вы бы… Вот, например… Ну да вы, конечно… И все равно послушайте: одну историю просто не могу вам не рассказать. Представьте себе: моя мама — она каждую пятницу готовит для всей семьи рыбный салат, так? И вот всю неделю у нас никто не может помыться, потому что мама запускает в ванну карпа, и он плавает там: туда-сюда, туда-сюда, день за днем. И зачем, вы спросите, он там плавает? А затем, оказывается, чтобы вывести себе все яды из организма. Каково, а? Я бы еще… Ну все, кажется, совсем вас доконал. — Он улыбнулся устало и движением головы будто отмахнулся от какой-то невеселой мысли. — Иногда, знаете, смех только и спасает… от слез.

Крис все еще ждала чего-то, не сводя с него глаз.

— А, вы тут что-то читаете. — Он покосился на книгу. — Для фильма?

— Нет, для себя.

— Что-нибудь интересное?

— Только начала.

— “Черная магия…” — прочитал он вслух, склонив голову набок.

— И все-таки, скажите, пожалуйста, что у вас за дело ко мне?

— Ах, простите, вы так заняты. Уже кончаем. Повторяю, ни за что не стал бы вас беспокоить, если бы…

— Если бы не что?

Детектив вдруг посерьезнел, положил руки на стол и сцепил пальцы.

— Дело в том, миссис Мак-Нил, что мистер Дэннингс…

— Ах, черт! — Шэрон резким движением вырвала испорченный лист из машинки, смяла его с досады и швырнула мимо корзинки, стоявшей у самых ног Киндермана. — Простите, — добавила она, заметив, что в комнате воцарилась тишина.

— Мисс Фенстер, если не ошибаюсь? — нарушил молчание детектив.

— Спенсер. — Крис отставила стул, чтобы поднять смятый лист.

— Ничего, не беспокойтесь. — Киндерман поспешил сам нагнуться за бумажным комочком.

— Спасибо.

— Не за что. Вы — секретарша?

— Шэрон, это…

— Киндерман, — представился детектив. — Уильям Киндерман.

— Вот именно. А это Шэрон Спенсер.

— Очень приятно, — раскланялся детектив. Блондинка сидела, сложив руки поверх машинки и разглядывала гостя с нескрываемым любопытством. — Может быть, вы-то как раз и поможете. Если не ошибаюсь, в тот вечер, когда погиб мистер Дэннингс, вы уходили в аптеку. Он оставался в доме один, не так ли?

— Не совсем так: здесь была еще Риган.

— Так зовут мою дочь, — вставила Крис.

— Он приходил к миссис Мак-Нил? — Киндерман по-прежнему обращался исключительно к секретарше.

— Да.

— И рассчитывал, очевидно, на ее скорое возвращение?

— Я, во всяком случае, сказала ему, что жду ее очень скоро.

— Очень хорошо. А ушли вы в котором часу, не помните?

— Погодите-ка. Я досмотрела новости, значит… Ну конечно. Я страшно разозлилась, когда аптекарь заявил мне, что уже отпустил домой рассыльного. “Да вы что? — говорю. — Времени-то всего шесть тридцать!..” Ну а Бэрк пришел минут десять, может быть, двадцать спустя.

— Возьмем среднюю цифру, — подытожил детектив, — и будем считать, что он был здесь в шесть сорок пять.

— И что из этого следует? — Крис сжалась от какого-то предчувствия.

— Возникает закономерный вопрос, миссис Мак-Нил, — Киндерман шумно выдохнул и обернулся. — Человек приходит в дом без четверти шесть и уже через двадцать минут уходит.

— Ну и что? С Бэрком частенько такое случалось.

— А частенько ли случалось мистеру Дэннингсу посещать бары на М-стрит?

— Нет.

— Я так и думал. Потому что навел об этом справки. С другой стороны, мистер Дэннингс, как будто бы привык пользоваться услугами такси? Разве перед уходом он бы не вызвал машину?

— Пожалуй, вызвал бы.

— В таком случае, неясно, что вообще заставило его выйти на верхнюю лестничную площадку. И почему в диспетчерских города нет сведений о вызовах из вашего дома. Не считая, разумеется, вызова той машины, которая увезла отсюда мисс Спенсер ровно в шесть сорок семь.

— Не знаю, — проговорила Крис безжизненным, тусклым голосом. Ожидание становилось нестерпимым.

— Так вы все знали заранее! — вскрикнула Шэрон.

— Да, и, пожалуйста, простите меня за это, — повернулся к ней Киндерман. — Но дело принимает серьезный оборот.

Крис почувствовала, что дыхание у нее становится шумным и мелким.

— В каком смысле? — спросила она и сама испугалась своего слабого голоска.

Детектив склонился над комочком бумаги: тем самым, что за минуту до этого поднял с пола.

— Согласно заключению патологоанатома, миссис Мак-Нил, вероятность того, что мистер Дэннингс погиб в результате несчастного случая… существует, конечно, но…

— Вы хотите сказать… его убили? — Крис замерла в напряжении.

— Положение, в котором… Вынужден предупредить вас заранее: подробности могут вас шокировать…

— Продолжайте.

— Так вот, положение, в котором оказалась голова Дэннингса, а также разрывы мышц груди и шеи указывают на то…

— О Боже! — Крис передернуло.

— Простите меня; я понимаю, как больно вам все это слышать. Одним словом, в таком состоянии — опускаю лишь детали — тело могло оказаться в том случае, если до того, как упасть и покатиться по ступенькам, оно пролетело бы некоторое расстояние по воздуху, футов, скажем, двадцать или тридцать. Так что не исключено… Нет, сначала позвольте вас спросить, — он повернулся к Шэрон, — когда вы выходили из дому, мистер Дэннингс находился с ребенком?

— Нет, в кабинете. — Секретарша нахмурилась. — Что-то наливал там себе.

— Сможет ли ваша дочь вспомнить, — обернулся он к Крис, — был ли вообще у нее в комнате мистер Дэннингс в тот вечер?

“Была ли она с ним когда-нибудь наедине?”

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Ваша дочь вспомнит об этом или нет?

— Нет. Потому что — я ведь вам говорила уже — в тот вечер она спала после сильной дозы успокоительного.

— Да-да, говорили, теперь вспоминаю. И все же, кто знает, вдруг она случайно проснулась… Нет? Проснулась и…

— Нет, проснуться случайно она не могла. Кроме того…

— В день нашей с вами первой встречи, — перебил ее детектив, — она, кажется, тоже спала после сильной дозы?

— Ну… да, спала, — вспомнила Крис. — И что же?

— Мне показалось, я видел ее у окна.

— Вы могли ошибиться.

— Мог, конечно, мог. — Он пожал плечами. — Я в этом и сам не уверен.

— Послушайте, но почему вы так об этом меня расспрашиваете? — начала Крис решительным тоном.

— Видите ли, не исключена и такая возможность: покойный в тот вечер был так пьян, что случайно споткнулся и выпал из окна спальни вашей дочери.

Крис покачала головой.

— Совершенно исключено. Во-первых, окно там никогда не открывалось, а во-вторых, Бэрк был всегда пьян, и ни разу еще ниоткуда не падал. Правда, Шэр?

— Это точно.

— Он и работал всегда в полуотключке. Нет, не мог он просто так взять да и выпасть.

— Скажите, в тот вечер вы никого не ждали? — спросил он.

— Нет.

— Нет ли у вас друзей, которые могли бы зайти так вот, без предупреждения?

— Так только Бэрк заходил. А что?

— Странно все это… и непонятно, — выдохнул он устало. — Совершенно непонятно. Дэннингс заходит к вам в гости. Через двадцать минут уходит, оставляя очень больную девочку одну в доме. Сам он из окна выпасть не мог, как вы сами, миссис Мак-Нил, только что заметили. Впрочем, когда человек просто падает, с шеей у него такого не происходит… Ну, разве только в каком-нибудь одном случае из тысячи. Вы вот здесь, — он кивнул на книгу, — случайно не читали о ритуальных убийствах?

Крис нашла в себе силы лишь покачать головой. Предчувствие ледяным обручем сдавило ей горло.

— Тогда, может быть, где-то еще? Прошу еще раз прощения, но мне, видимо, все же придется сказать об этом — исключительно в интересах дела: возможно, это поможет вам яснее восстановить в памяти события того дня… Дело в том, что несчастный мистер Дэннингс был найден с головой, свернутой назад, лицом к спине. Принято считать, что таким образом расправляются со своими жертвами так называемые “бесы”.

Крис побелела как полотно.

— Мистер Дэннингс стал жертвой маньяка, — продолжал детектив, не спуская с нее глаз. — Не хотелось говорить вам об этом, чтобы не причинять лишней боли; да и вероятность несчастного случая теоретически не исключена. Впрочем, только теоретически. Я в такое не верю. Увы, интуиция подсказывает, что все было иначе. Во-первых, я полагаю, мистера Дэннингса убил человек необычайной физической силы. Во-вторых, переломы черепа и некоторые другие детали, о которых я уже упоминал, свидетельствуют о том, что, скорее всего — разумеется, до конца в этом мы уверены быть не можем — несчастный был сначала убит и лишь затем выброшен из окна спальни. Но как могло такое случиться, ведь кроме вашей дочери там никого не было? Остается предположить, что в промежутке между уходом мисс Спенсер и вашим возвращением в дом кто-то зашел. Это маловероятно? И тем не менее, возможно. Вот почему я снова прошу вас вспомнить и ответить мне: кто мог прийти к вам в тот вечер?

— О Боже, погодите секунду! — хрипло шепнула Крис. Все услышанное потрясло ее до глубины души.

— Еще раз прошу прощения. Все это ужасно. И потом, я ведь могу и ошибаться. Но подумайте все-таки — кто? Кто мог прийти?

Крис задумалась, понурив голову. Наконец подняла глаза.

— Нет. Никто не мог.

— А к вам, мисс Спенсер? — развернулся на стуле детектив. — У вас здесь вообще бывают гости?

— Нет, никогда, — проговорила Шэрон, широко раскрыв глаза.

— “Всадник” твой знает, где ты работаешь? — спросила Крис.

— Всадник? — удивился Киндерман.

— Ее приятель.

— Он ни разу здесь не был, — покачала головой девушка. — Кроме того, в тот вечер он уезжал в Бостон, на конвенцию какую-то.

— Он коммивояжер?

— Адвокат.

Детектив вновь повернулся к Крис.

— А слуги? К ним кто-нибудь приходит?

— Нет, никогда не бывало такого.

— Может быть, в тот день вам должны были принести посылку или письмо?

— Нет, вроде бы. А что?

— Видите ли, о мертвых, конечно, плохо не говорят, но мистер Дэннингс, царство ему небесное, будучи, скажем так, “под газом”, мог сильно вспылить, придраться к чему-нибудь, ввязаться в драку — допустим, с посыльным. Вам что-нибудь должны были принести в тот день — белье из чистки, продукты, пакеты, письма?

— Понятия не имею, — призналась Крис. — У нас Карл всем этим занимается.

— Понятно.

— Может быть, тогда его спросите?

Детектив глубоко вздохнул, откинулся на спинку стула и сунул руки в карманы. Затем вновь бросил мрачный взгляд на книгу о колдовстве.

— Не стоит пока — дело не срочное. Тем более, у вас дочь больная, и… в общем, не нужно. — Он поставил точку взмахом руки. — Мисс Спенсер, приятно было с вами познакомиться.

— Взаимно, — рассеянно кивнула Шэрон.

— Странно все это. — Киндерман покачал головой. — И невероятно. — Он взглянул на Крис; та уже поднималась со стула. — Что ж, простите. Зря вас побеспокоил. Очень жаль.

— Я провожу вас к двери, — задумчиво отозвалась Крис.

— Не стоит беспокоиться.

— Ну что вы, пойдемте.

— Если вы так настаиваете… Да, кстати, — спросил он, когда они вышли из кухни, — я понимаю, у нас тут, может быть, один шанс из миллиона, и все-таки… Может быть, вы спросите у дочери, не видела ли она в тот вечер мистера Дэннингса в своей комнате?

Крис шла, сложив на груди руки.

— Послушайте, но зачем бы он вообще стал туда подниматься?

— Все правильно. Но согласитесь, если бы британские медики в свое время не задались дурацким вопросом: “А что это за грибок такой?” — у нас с вами сегодня не было бы пенициллина, верно? Спросите ее, очень вас прошу. Хорошо?

— Когда поправится — хорошо, спрошу.

— Вреда не будет, честное слово. А сейчас… — Киндерман остановился у дверей, засмущался вдруг и даже сунул палец в рот. — Ужасно не хочется просить вас об этом, и все-таки…

Крис сжалась, приготовившись к новому удару.

— Просить… о чем?

— Не могли бы вы оставить автограф… для дочери? — Он залился ярким румянцем. Крис захотелось вдруг от души рассмеяться: над странностями непостижимой натуры человеческой… ну и просто от облегчения.

— Конечно. Где ваш карандаш?

— А вот! — Он мигом нырнул обеими руками под пиджак и одновременно вынул замусоленный огрызок и визитную карточку. — Сколько радости-то будет!..

— Как ее зовут? — Крис прижала белый четырехугольник к плоскости двери и подняла карандаш. Наступило замешательство; некоторое время до нее доносилось лишь тяжелое сопение. Крис обернулась. В душе у Киндермана происходила какая-то жестокая борьба.

— Я солгал вам, — бросил он наконец с каким-то отчаянным вызовом. — Это не для дочери, а для меня. Напишите: Уильяму… Уильяму Киндерману. Там на обороте указано. — Детектив густо покраснел.

Крис взглянула на него с неожиданной нежностью. Затем перевернула визитку, написала: “Уильям Ф. Киндерман, я люблю вас!” — и поставила подпись. Он сунул карточку в карман, не решившись на нее даже взглянуть.

— Вы такая милая женщина, — кротко проговорил наконец детектив.

— Вы тоже милый мужчина.

— Ну что вы, какой же я милый. Я зануда. — Он открыл дверь. — Прошу вас, забудьте обо всем, что я наговорил вам сегодня. Выкиньте из головы. Думайте только о вашей дочери. Только о ней!

Крис кивнула, чувствуя, как новая волна горя и безысходности подкатывает к самому горлу. Киндерман вышел на крыльцо и нахлобучил шляпу.

— Ну так спросите?

— Спрошу обязательно, — прошептала Крис. — Обещаю вам, что спрошу.

— До свидания. Держитесь.

Крис кивнула.

— Вы тоже.

Она осторожно прикрыла дверь. В ту же секунду раздался стук.

— Как же я надоел вам, как надоел… Теперь вот еще и карандаш забыл.

Крис опустила взгляд и слабо улыбнулась: она все еще держала в руке обмусоленный огрызок.

— И еще… — Он помедлил. — Я понимаю, это совершенно бессмысленно и снова оторвет вас от дел, да и глупо просто… Но я просто ночью не засну сегодня от мысли, что где-то поблизости разгуливает этот, я уж не знаю, наркоман или сумасшедший, а мне не удалось проверить все до единой детали. Как вы полагаете, нельзя ли мне было бы… Ах, глупость, конечно, и все же: как бы мне обмолвиться парой слов с мистером Энгстремом, а? Понимаете, о посылках, о письмах… это очень, очень мне нужно!

— Ну понятно. Заходите, — устало произнесла Крис.

— Нет, вы заняты. И я заходить не буду. Мы с ним на свежем воздухе побеседуем. Смотрите, как тут отлично. Просто то, что нужно.

Он облокотился о перила.

— Пожалуйста, если вы так на этом настаиваете, — с усилием улыбнулась Крис. — Он наверху с Риган. Сейчас я его вам пришлю.

— Премного благодарен.

Крис быстро закрыла дверь. Карл отворил ее минуту спустя; затем ступил на крыльцо и остановился, все еще держась за дверную ручку, — высокий и статный, совершенно прямой.

— Да? — спросил он наконец, смерив Киндермана ясным, холодным взглядом.

— Вы имеете право не отвечать мне. — Детектив взглянул на него жестко и цепко. — Отказываясь использовать это свое право, вы должны иметь в виду, что все, сказанное вами, может быть и, возможно, будет использовано против вас в суде. — Он продолжал говорить очень быстро и совершенно бесстрастно. — Вы имеете также право связаться со своим адвокатом и пригласить его на нашу беседу. Если вы хотите и не имеете возможности сделать это, адвокат будет вам предоставлен бесплатно. Отдаете ли вы себе отчет в собственных правах — тех, что только что были мною изложены?

Птичий щебет в зарослях бузины неуловимо смешался с автомобильным шумом: казалось, это пчелы гудят где-то на дальнем лугу.

— Да, — ответил Карл. Ни один мускул на лице его не дрогнул.

— Намерены ли вы отказаться от права не отвечать на мои вопросы?

— Да.

— Отказываетесь ли вы также от права переговорить с адвокатом и заручиться его присутствием при нашей беседе?

— Да.

— В таком случае, начнем. Итак, вы утверждали, что 28 апреля, в ночь гибели мистера Дэннингса, вы смотрели кинофильм в “Кресте”?

— Да.

— В котором часу вы вошли в кинотеатр?

— Не помню.

— Я постараюсь помочь вам вспомнить. Вы говорили мне, что купили билет на шестичасовой сеанс.

— Да, вспомнил. В шесть часов.

— Вы находились в зале с самого начала сеанса?

— Да.

— И ушли после его окончания?

— Да.

— Ни минутой раньше?

— Нет, я досмотрел фильм.

— Вы вышли из кинотеатра, сели в автобус маршрута “Ди Си Транзит” и вышли на остановке у пересечения Висконсин-авеню и М-стрит примерно в девять часов двадцать минут?

— Да.

— И остаток пути прошли пешком?

— Прошел пешком.

— И дома были примерно в девять тридцать?

— Ровно в девять тридцать, — подчеркнул Карл.

— Вы уверены в этом?

— Да, уверен. Я посмотрел на часы.

— Значит, вы досмотрели фильм до конца?

— Да, я уже сказал.

— Ваши ответы записываются, мистер Энгстрем; я хотел бы, чтобы вы, зная об этом, были в них абсолютно точны.

— Я точен.

— Припоминаете ли вы конфликт, возникший между билетером и пьяным зрителем за пять минут до окончания сеанса?

— Да.

— Что явилось причиной его, не могли бы мне сказать?

— Тот человек — он был пьян и мешал другим.

— И как с ним поступили в конце концов?

— Вон! Вышвырнули вон.

— Никаких конфликтов в зале в тот вечер не возникало. Второй вопрос. Помните ли вы остановку по техническим причинам и паузу в ходе шестичасового сеанса, которая продолжалась минут пятнадцать?

— Нет.

— Зрители кричали, свистели?

— Нет, не было никакой паузы.

— Точно?

— Ничего такого не было.

— Пауза была, и она зафиксирована в журнале киномеханика. Из-за нее сеанс закончился не в 8.40, как обычно, а примерно в 8.55, и первый автобус, который мог довезти вас до пересечения М-стрит и Висконсин-авеню, прибыл не в 9.20, а где-то в 9.45. Таким образом, домой вы могли вернуться не ранее, чем без пяти десять, и уж никак не в половине десятого. Не угодно ли объяснить столь странное несоответствие?

Карл выслушал все это с полнейшим равнодушием.

— Нет, — только и сказал он.

Детектив смерил его долгим взглядом, затем отвел глаза, щелкнул чем-то под пальто и некоторое время глядел себе под ноги.

— Мистер Энгстрем, — начал он слегка усталым, доверительным тоном, — совершено, по-видимому, серьезное преступление. Вы — под подозрением. Из независимых источников мне стало известно, что мистер Дэннингс беспрестанно вас оскорблял. И вот теперь, насколько я понимаю, вы не в состоянии указать свое местопребывание в момент его смерти. Послушайте, все мы нормальные, живые люди. И женатому мужчине случается оказаться в таком месте, о котором распространяться ему нет никакого резона. Вы заметили, может быть: я устроил все так, чтобы мы смогли поговорить с вами наедине, без свидетелей. Я не записываю. Магнитофон выключен. И мне вы можете полностью доверять. Если в тот вечер, мистер Энгстрем, вы действительно были с женщиной, признавайтесь в этом без малейших колебаний: я проверю факты, сниму с вас все подозрения, и жена ваша ни о чем не узнает. Итак, скажите мне: где вы находились в момент гибели Дэннингса?

На секунду Киндерману показалось, будто что-то вспыхнуло в глазах швейцарца и… тут же угасло.

— Я был в кино, — упрямо процедил он сквозь зубы.

Детектив поглядел на него в упор. Некоторое время слышны были лишь его тяжелое дыхание да мучительно равномерное секундное тиканье. Первым нарушил молчание Карл.

— Вы меня арестуете? — Голос его слегка дрожал.

Киндерман не ответил. Еще несколько секунд он глядел на швейцарца пристальным, немигающим взглядом; в тот самый момент, когда тот, казалось, собрался было сказать что-то, резким движением оттолкнулся от поручней, сунул руки в карманы пальто и неспешной походочкой, беспечно поглядывая по сторонам, направился к машине.

Карл провожал его взглядом, стоя на крыльце с непроницаемым, каменным лицом. Детектив открыл дверцу, вынул откуда-то пачку бумажных салфеток, высморкался и с самым беззаботным видом устремил взор свой куда-то вдаль, к реке, будто размышляя над тем, где бы можно было сейчас пообедать. Затем, не оглянувшись, влез на сиденье. Машина скрылась за углом; тут только Карл заметил, что его дрожащие пальцы уже не сжимают дверную ручку…

Хлопнула входная дверь. Крис с задумчивым видом сидела в кабинете за стойкой бара и тонкой струйкой вливала водку в стакан со льдом. Раздались шаги; Карл поднялся по лестнице. Помешивая указательным пальцем в стакане и рассеянно поглядывая себе под ноги, она медленно направилась в кухню. Что-то было не так. Какой-то далекий, неясный ужас словно тонкой полоской света из-под двери тихо струился в одинокую темную комнату ее сознания. Что там, за дверью? Что там?

Не поднимай глаз!

Крис зашла в кухню, села за стол и пригубила стакан. “…Убил человек необычайной физической силы…” Снова взгляд ее упал на книгу о колдовстве.

Что-то…

Послышались шаги: это Шэрон возвращалась из спальни Риган. Она вошла в кухню, села за машинку и заправила в нее чистый лист.

Что-то…

— Ужас просто, — пробормотала девушка; держа пальцы на клавишах, она скользила взглядом по закорючкам своей стенограммы. Наступила неловкая пауза. Крис с отсутствующим видом поцеживала водку из своего стакана. Шэрон вновь попыталась с ней заговорить. — Сколько этих хиппи у нас тут развелось — на М-стрит, да и на Висконсине. Наркоманы. Оккультисты. “Гончие ада” — это их так полиция называет, — начала она тихим, дрожащим голосом. Затем умолкла в ожидании ответа, все еще глядя к себе в листок. — Может быть, и Бэрка…

— О Боже, Шэр! Давай наконец забудем об этом! — взорвалась Крис. — Мне, знаешь, и с Рэгс проблем хватает. Так что извини уж… — Она закрыла глаза и вцепилась пальцами в переплет.

Шэрон решительно уставилась в клавиши, разразилась оглушительной минутной очередью, потом вскочила и выбежала из кухни.

— Пойду пройдусь! — бросила она в дверях ледяным тоном.

— Держись подальше от М-стрит, — мрачно посоветовала ей Крис.

— Всенепременно.

Дважды хлопнула входная дверь. Крис вздохнула, на секунду устыдилась своей вспышки. “Что ж, выпустила пар… Нет, не весь. Осталась дверь, и под ней — полоска света… Слабого, тусклого света.”

Отключись!

Крис набрала побольше воздуху в легкие и попыталась сосредоточиться. Затем раскрыла книгу, нашла место, на котором остановилась, и принялась лихорадочно перелистывать страницы, перепрыгивая взглядом с абзаца на абзац. Нужно было найти хоть что-то, хоть один знакомый симптом…

“Бесовская одержимость… синдром… случай с восьмилетней девочкой… противоестественная… четверо сильных мужчин едва удерживали ее от…”

Крис перевернула страницу, замерла, заслышав шум. Это Уилли вернулась с продуктами.

— Уилли?.. Уилли? — Собственный голос показался Крис безжизненным и тусклым.

— Да, мадам, — отозвалась женщина и поставила сумки на пол. По-прежнему глядя вниз, Крис подняла перед собой книгу.

— Это ты принесла ее в кабинет, Уилли?

Та обернулась, кивнула и стала вынимать покупки.

— Где ты ее нашла?

— Наверху, в спальне, — буркнула Уилли и, открыв холодильник, начала засовывать в мясное отделение ветчину.

— В чьей спальне, Уилли?

— Мисс Риган. Убирала и нашла ее под кроватью.

— Когда ты нашла ее там? — проговорила Крис, уже не в силах оторвать взгляда от первой страницы.

— Когда все уехали в больницу, мадам. Чистила пылесосом, вот и нашла.

— Ты в этом уверена?

— Уверена, мадам. О, я уверена.

Крис замерла, не в силах ни вздохнуть, ни пошевелиться: с необычайной ясностью в памяти ее вспыхнула картина: спальня Риган… распахнутое настежь окно… вечер… тот самый вечер. А глаза ее все отказывались поверить необъяснимому, ужасному знаку…

От первой страницы, по всей ее длине, была аккуратно оторвана тонкая полоска бумаги.

Крис вздрогнула и подняла голову: сверху послышались шум и какая-то возня. Раздался кошмарный, оглушительный стук — будто очень частые удары огромного молота в пустой гробнице, — закричала Риган, с болью, ужасом и мольбой, и тут же ей ответил отвратительный злой бас: это Карл зарычал на ее несчастного ребенка!.. Крис пулей вылетела из кухни.

Боже милостивый, что там происходит?

Вне себя от ужаса она взлетела по ступенькам и через холл бросилась к двери. Раздался страшный треск: что-то тяжелое прогрохотало по полу, ударилось о стену и рухнуло вниз. Вслед за тем раздался детский крик:

— О нет, не надо! Пожалуйста, не надо!

Карл что-то прогремел ей в ответ; но нет, это был не Карл! Кто-то чужой ревел на ее дочь угрожающе-злобным басом!

Крис ворвалась в спальню и замерла. На полу у письменного стола без сознания лежал Карл. Стены комнаты сотрясались под ударами невероятной силы. Чуть согнув и раздвинув ноги, Риган сидела на мелко вибрирующей кровати и сжимала в руках белое костяное распятие. Трубка искусственного кормления была выдернута, и кровь тонкой струйкой стекала из носа. Глаза у девочки вылезли из орбит: казалось, она не могла оторвать взгляда от длинного конца креста, которым нацелилась себе между ног.

— Пожалуйста! Не надо, прошу тебя! — визжала Риган, будто пытаясь оттолкнуть от себя распятие, неумолимо приближавшееся к ней плавными толчками. — Ты сделаешь так, как я говорю, дрянь такая! — злобным басом рявкнула она же. В это мгновение лицо девочки словно растаяло: черты расплылись, а затем стянулись в свирепую, дьявольскую маску — ту самую, что возникала уже под гипнозом. Крис стояла в оцепенении, обескураженная молниеносной сменой лиц и голосов.

— Нет!

— Ты сделаешь это!

— Ну пожалуйста!

— Ну-ка, пихай его, стерва, или я тут же тебя и прикончу!

— Прошу тебя!..

— Давай-ка впихни, впихни в себя Иисуса!

Риган попыталась было отпрянуть от какой-то ужасной, надвинувшейся на нее неизбежности; она широко раскрыла обезумевшие глаза, страшно разинула рот. Вопль нечеловеческого ужаса вырвался у нее из груди. Дьявольская маска наползла на лицо, и комната наполнилась вонью. Ледяной холод хлынул из самых стен. Стук прекратился, и вопль перешел в лающе-сдавленный злорадный хохот. Резким движением Риган ввела конец распятия во влагалище и принялась мастурбировать им, приговаривая все тем же низким, гулким голосом:

— Теперь ты моя, теперь ты моя, вонючая тварь! Ты, мерзость! Пускай, пускай же Иисус пропихнется с тобой хорошенько!

Мать стояла, не в силах пошевелиться, сжимая в ладонях щеки. Дочь вдруг зашлась дьявольским хохотом и протолкнула рукоятку вглубь: простыня под ней окрасилась алой кровью. Крис испустила животный крик, бросилась к кровати, вцепилась в крест и рванула его к себе. Секунду Риган глядела на нее, изумленно и злобно; затем ухватила за волосы, резко нагнула голову, ткнула ее лицом себе между ног и яростно задвигала бедрами.

— Аааххх! Наша маленькая свиноматка, — вновь зарокотала она чувственным басом. — Лижи меня! Лижи меня! Лижи меня! Аааххх!

В следующую секунду Риган резко дернула ее за волосы вверх и с размаху свободной рукой ударила в грудь. Крис пролетела через всю комнату, грохнулась о стену и упала на пол почти без чувств.

Комната вновь сотряслась от оглушительного хохота.

Какие-то пятна и блики, невыносимый звон в ушах и визгливые, искаженные звуки — все это слилось и закружилось, заполнило сознание одним туманно-расплывчатым водоворотом. Крис попыталась встать, но смогла лишь поднять голову: кровать, детская фигурка на ней — все поплыло перед ее невидящими глазами. Риган сидела теперь спиной к ней и, ритмично орудуя распятием, нежно напевала себе хриплым басом:

— Вот так-то, моя свинка, вот так-то, мой сладенький поросеночек, моя свиночка…

Широко раскрыв глаза, ничего уже не слыша и не соображая, Крис, с лицом, вымазанным кровью, поползла к кровати мимо распластавшегося Карла. В ту же секунду из пелены вращающегося тумана выплыл новый ужас, нахлынул волной и отбросил ее назад, к стене. Медленно и постепенно голова дочери на неподвижном туловище стала приходить в движение. С чудовищной неумолимостью, дюйм за дюймом лицо стало поворачиваться — дальше и дальше, сначала в сторону, потом назад — и наконец уставилось прямо на нее, свесив подбородок к спине.

— Ты знаешь, что она со мной сделала, эта твоя паршивая девчонка? — хихикнул знакомый голосок.

Крис взглянула на безумную ухмылку, рассохшиеся губы, на эти лисьи глазки. Дико взвизгнула. И продолжала кричать, пока сознание наконец не оставило ее.

Часть третья

БЕЗДНА

“Они сказали: какой знак даешь ты нам, чтобы мы поверили тебе?”

Евангелие от Иоанна

“Однажды во Вьетнаме бригадный командир провел конкурс: тому, кто убьет десятитысячного вьетконговца, обещался недельный отпуск в роскошных апартаментах полковника…”

Ньюсуик, 1969

“Вы видели, и все же не верите.”

Евангелие от Иоанна

Глава первая

Крис стояла, опершись о парапет набережной Кейбриджа, пытаясь не слышать безумного автомобильного гвалта, а за спиной ее водители с одуряющим безразличием все сигналили друг другу, каждый в надежде прошмыгнуть быстрее других затор и устремиться, наконец, к срочным своим делам.

Накануне она связалась с Мэри Джо, но не решалась сказать ей правду: “…С Риган? Да ничего, в порядке все.

Я, кстати, подумываю, не собраться ли нам снова той же компанией. Кстати, как зовут того психиатра-иезуита? Я бы и его включила в наш…”

Снизу донесся смех: это юная джинсовая парочка проплыла под мостом во взятом напрокат каноэ. Быстрым, нервным жестом Крис стряхнула пепел в воду и скользнула взглядом по тротуару, убегавшему вдаль, к городским постройкам. Сбоку кто-то направлялся к ней торопливым шагом: синий свитер, брюки цвета хаки — нет, на священника не похоже. И вновь она опустила взгляд, пытаясь в мелкой ряби, поднятой суденышком, поймать собственное мелькающее отражение. Крис успела даже разглядеть название: “Каприз”…

Шаги раздались совсем близко: уголком глаза она увидела, как мужчина в свитере подошел, замедлил шаг и остановился рядом, у парапета. Крис поспешно устремила взгляд вдаль.

— Двигай дальше, приятель, — бросила она хрипло и щелчком запустила окурок в воду, — или, клянусь Богом, сейчас позову полицию!

— Миссис Мак-Нил? Я отец Каррас.

Она вздрогнула, резко обернулась и покраснела. Угловатое, будто выщербленное лицо…

— О Боже, я… Боже праведный!

В полной растерянности, не зная, куда деть руки, она сняла очки, но тут же, встретив взгляд темных, печальных глаз, надела их снова.

— Конечно же, нужно было мне сразу предупредить вас, что я приду в обычной одежде.

Голос звучал ласково, убаюкивающе; Крис показалось, от одного только его звука тяжесть стыда стала вдруг растворяться, сползать с усталых плеч. Она поймала себя на том, что не может оторвать взгляда от его тонких, мускулистых рук.

“Как у Микеланджело, только очень уж вены вздувшиеся…”

— Мне казалось, так будет надежнее, — продолжал он. — Вас, по-моему, больше всего беспокоила именно опасность огласки.

— Мне бы лучше о другом побеспокоиться… ну какая дура, а? — воскликнула Крис и принялась лихорадочно шарить у себя в сумочке. — Конечно же, я не сомневалась в том, что вы придете ко мне, как самый обычный…

— Человек? — вставил он, улыбнувшись.

— Ну, о том, что вы человек, я догадалась еще тогда, в студенческом городке. Потому-то и обратилась именно к вам. — Она поискала что-то в карманах жакета; затем подняла взгляд и увидела, что он наблюдает за ее пальцами. — У вас нет сигареты, святой отец?

— Ничего, что без фильтра? — Каррас потянулся к нагрудному карману.

— Я сейчас искурю и веревку.

— Что мне с моей зарплатой чаще всего и приходится делать. — Он вынул пачку “Кэмела” и щелкнул ее по донышку.

— Обет бедности, — заметила Крис с натянутой улыбкой и вытянула себе сигарету.

— Есть и в нем своя прелесть. — Теперь он полез в карман за спичками.

— Какая же?

— Веревка начинает казаться вкуснее. — Каррас еще раз взглянул на ее трясущиеся руки и едва заметно улыбнулся; наконец выхватил сигарету, сунул ее в рот и, сложив ладони чашечкой, чиркнул спичкой. Затем выпустил дым, протянул сигарету Крис, а сам повернулся к шоссе. — Тут всегда прикрываться от ветра приходится. Из-за машин, наверное.

— Спасибо, святой отец. — Она поглядела на него с симпатией и благодарностью, почти что с надеждой. Конечно же, закуривая сам, он забыл укрыть спичку в ладонях. Они склонились над парапетом.

— Откуда вы родом, отец Каррас?

— Из Нью-Йорка.

— Я тоже. И, знаете, возвращаться туда ни за что бы не стала. А вы?

Каррас усилием воли подавил подступивший к горлу комок.

— Я тоже, — заставил он себя улыбнуться, — но, к счастью, такие вопросы решаются без моего участия.

— Боже, какая я глупая. Вы же священник. Куда пошлют, там и живете.

— Точно.

— А как вообще психиатр становится вдруг священником?

…Что за срочное дело заставило женщину позвонить ему? К чему-то очень, наверное, важному она пробиралась сейчас робко, будто на ощупь. Каррас решил ее не торопить.

— В моем случае дело обстояло как раз наоборот, — стал мягко объяснять он. — Наше Общество…

— Ваше… что?

— Общество Иисуса. Иезуит — это же сокращение.

— Ах да, понятно.

— Так вот, Общество Иисуса направило меня в медицинский колледж; я закончил его и некоторое время работал психиатром…

— А где?

— В Гарварде, у Джона Хопкинса, в Беллвью.

Каррас вдруг поймал себя на мысли, что зачем-то пытается произвести на нее впечатление. Светлым бликом из глубин памяти тут же выплыл ответ: он увидел себя в трущобах далекого детства, на балконе кинотеатра в нижнем Ист-Сайде… Маленький Димми и кинозвезда.

— Неплохо, — она одобрительно кивнула.

— К интеллектуальному воздержанию религия нас не обязывает.

В его ответе Крис послышалось раздражение; она пожала плечами и повернулась к реке.

— Понимаете, я совсем вас не знаю, и поэтому… — Она в последний раз глубоко затянулась, выпустила дым и затушила окурок о парапет. — Вы друзья с отцом Дайером, правда же?

— Да.

— И достаточно близкие?

— Достаточно близкие.

— Он вам рассказал о том вечере?

— У вас в доме? Да. И вас охарактеризовал очень своеобразно: это, говорит, человек!..

Крис не заметила шутки или специально пропустила ее мимо ушей.

— Он вам рассказывал о моей дочери?

— Нет. Впервые вообще о ней слышу.

— Ей двенадцать. Он ничего о ней не говорил?

— Абсолютно.

— О том, что она там натворила?

— Ни слова.

— Похоже, священники умеют держать язык за зубами.

— Ну, это зависит…

— От чего?

— От того, что за человек этот самый священник.

Каррас внутренне насторожился. Откуда-то с задворков сознания выплыла странная мысль: есть ведь женщины, питающие невротическую тягу к священникам, тщащиеся сорвать непременно запретный плод. Под разными предлогами они пытаются завязать знакомство и…

— Ну вот, к примеру, тайну исповеди вам же нельзя нарушить?

— Нет, нельзя.

— А если просто тайну… без всякой исповеди? Если, допустим… — Руки ее снова заволновались, затрепетали пальцы. — Просто любопытно… Вернее, наоборот, мне очень важно об этом знать. Предположим, за помощью к вам обращается преступник, скажем, убийца. Неужели вы его выдадите?

“Что это она, уже ищет совета? Готовится в чем-то сознаться и начинает издалека?” Каррасу хорошо был знаком такой тип людей. Для них путь к спасению — что тонкий мостик над бездной.

— Если бы он обратился ко мне за духовной помощью, то, наверное, нет.

— Не выдали бы.

— Нет. Однако попытался бы уговорить его явиться с повинной.

— А если бы человек попросил вас провести ритуал экзорсизма?

— Прошу прощения?

— Ну хорошо; допустим, в кого-то вселился бес. Как вы его изгоняете?

— Первым делом, помещаем в машину времени и отправляем в шестнадцатый век.

— Что вы этим хотите сказать? Теперь уже я вас не понимаю.

— В нас давно уже никто не вселяется, миссис Мак-Нил.

— С каких же это пор?

— С тех пор, как мы узнали о психических заболеваниях, о паронойе и раздвоении личности, одним словом, обо всем, чему учили меня в Гарварде.

— Да вы смеетесь? — Голос ее беспомощно дрогнул.

Каррас мысленно обругал себя за несдержанность. “С чего это я наговорил ей такого? Надо же, понесло меня…”

— Видите ли, миссис Мак-Нил, — заговорил он гораздо мягче, — образованные католики, в большинстве своем, больше не верят в дьявола. Что же до одержимости, то с момента вступления в Общество я до сих пор так и не встретил священника, который хотя бы однажды провел ритуал экзорсизма. Ни одного.

— И тем не менее, вы священник!.. Или вы чиновник дурдомовский? — воскликнула она с горечью. — О том, как Христос изгонял бесов, надеюсь, не мне вам рассказывать?

— Если бы ту болезнь, которой страдали одержимые, Христос назвал шизофренией, его бы распяли на три года раньше.

И снова, снова он поспешил с ответом.

— Вот как? — Крис подняла дрожащие пальцы к ободкам очков. — Дело в том, отец Каррас, — заговорила она низким голосом, будто пытаясь подавить крик, — что один очень близкий мне человек страдает, по-видимому, одержимостью и нуждается в экзорсизме. Сможете ли вы провести ритуал?

Каррасу показалось вдруг, что все это с ним происходит во сне: Кей-Бридж и “Хот Шоп”, вереницы автомобилей за спиной и рядом — кинозвезда Крис Мак-Нил. Он уставился на нее, не зная, что ответить; вздрогнул, когда она сняла вдруг очки. “Да, похоже, ей не до шуток…” Измученные, покрасневшие от слез глаза до краев были наполнены отчаянием и болью.

— Этот человек, отец Каррас, — моя дочь, — выкрикнула она хрипло. — Моя дочь!

— Тем более следовало бы забыть об экзорсизме, — проговорил он тихо.

— Но почему? Боже, я этого не понимаю! — выкрикнула Крис слабым, надтреснутым голосом. Каррас нежно прикоснулся пальцами к ее запястью.

— Во-первых, потому, — начал он ласково, будто успокаивая ребенка, — что этим можно только ухудшить дело.

— Как?

— Ритуал экзорсизма опасен тем, что эффект его, по сути дела, достигается самовнушением. Больной, никогда в жизни не слыхавший о вселении духа, может легко подхватить эту идею. Тот, кто успел уже внушить себе одержимость, часто лишь утверждается в собственном заблуждении. Кроме того, прежде чем дать разрешение на проведение экзорсизма, церковь должна проверить саму правомочность обращения к столь крайнему средству. Для этого требуется специальное исследование, на которое уйдет масса времени. Между тем, ваша дочь…

— А сами вы разве провести экзорсизм не можете? — Нижняя губа ее задрожала, глаза наполнились слезами.

— Видите ли, каждый священник обладает таким правом. Но при этом он обязан получить разрешение от церковной администрации, а его дают всегда неохотно. Поэтому…

— Но можете вы хотя бы взглянуть на нее?

— Как психиатр — безусловно, но…

— Ей нужен священник! — вскричала Крис с лицом, перекошенным от страха и гнева. — Я обошла с ней всю эту ораву психиатров, в конце концов они направили меня к вам, и вот теперь вы гоните меня к ним!

— Но вы…

— Господи Иисусе! Неужели мне никто не поможет?! — Душераздирающий крик ее поднялся над рекой и спугнул птиц с насиженных мест. — Помогите же мне хоть кто-нибудь! — стонала Крис уже на груди у Карраса, не пытаясь сдерживать рыданий. — Пожалуйста, помогите мне! Помогите, прошу вас!

Иезуит стоял, нежно глядя на нее сверху вниз и поглаживал ее волосы, а водители и пассажиры, застрявшие в пробке, с равнодушным любопытством взирали на них из окошек.

— Ну хорошо, хорошо, — шептал Каррас, гладя ее по плечу в надежде как-то успокоить. “Дочь? — думал он, — да это ей как никому другому нужна психиатрическая помощь!..” — Хорошо, я осмотрю ее. Осмотрю непременно.

Они молча шли к дому, и Каррас все никак не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего. Не давала покоя ему и завтрашняя лекция в медицинском колледже: сегодня вечером предстояло еще подготовить конспекты.

Когда они поднялись на крыльцо, было без десяти шесть. Каррас бросил взгляд на здание резиденции и понял, что сегодня он остается без ужина. Крис сунула ключ в замочную скважину; на секунду замешкалась и обернулась.

— Послушайте, святой отец… Может быть, сюда вам лучше было бы зайти в церковной одежде?

“Какой детский голос, — подумал он, — и какой наивный…”

— Это было бы несколько рискованно.

Она кивнула.

Дверь открылась, и в эту секунду Каррас замер, будто в дурном предчувствии. Откуда-то из глубины поднялся страх и оцарапал сердце: казалось, поток крошечных льдинок пронесся по кровеносным сосудам.

— Отец Каррас?

Он поднял глаза. Крис вошла в дом и теперь придерживала перед ним дверь.

Несколько секунд он стоял неподвижно, затем резко шагнул вперед и с каким-то странным ощущением обреченности переступил через порог.

В доме было шумно. Наверху кто-то злобно ругался глуховатым, ухающим басом: сыпал угрозами, оскорблениями — яростно, грубо и желчно.

Они молча переглянулись. Крис стала подниматься по лестнице, и Каррас последовал за ней. Напротив двери детской спальни, скрестив руки, понуро стоял Карл; во взгляде его Каррас прочел смятение и испуг. Бас за стеной громыхал гулко и мощно, как из усилителя.

— Просит снять ремни, — прошептал швейцарец, обращаясь к Крис.

— Подождите секунду здесь, святой отец, — бросила она через плечо и зашагала по холлу к своей комнате. Каррас поймал на себе пристальный взгляд слуги.

— Вы священник? — спросил Карл.

Каррас кивнул и невольно вздрогнул: громыхающий бас за дверью сменился протяжным буйволовым воем. Что-то острое ткнулось ему в ладонь.

— Это она, Риган. — Крис протянула фотографию. Очень миловидная девочка улыбалась со снимка. — Такой она была четыре месяца назад, — произнесла Крис ровным голосом, затем взяла фотографию и кивком головы указала на дверь. — Пройдите же и взгляните, что стало с ней сейчас. Я подожду вас тут. — Она устало прислонилась к стене.

— Кто там с ней?

— Никого.

Каррас выдержал ее тяжелый взгляд и шагнул вперед. В тот момент, когда пальцы его коснулись дверной ручки, в комнате вдруг все стихло. Он постоял немного, привыкая к оглушительной, пульсирующей в висках тишине, затем распахнул дверь, ступил за порог и тут же отшатнулся от почти физического удара терпкой вони разлагающихся испражнений.

Каррас быстро подавил в себе отвращение и закрыл за собой дверь. На кровати полулежало то, что еще совсем недавно было очень милой девочкой по имени Риган. Тощее личико исказилось гримасой нечеловеческой злобы; широко раскрытые, почти вылезшие из орбит глаза словно копошились в глазницах двумя маленькими, необычайно сообразительными зверьками. Существо глядело на него умно, хитро и очень презрительно.

Каррас оглядел слежавшиеся волосы, костлявые руки и ноги, нелепо торчащий, вздувшийся живот и вновь встретился с изучающим, пронизывающим насквозь взглядом. Пока он шел к письменному столу у окна, существо пристально за ним наблюдало.

— Здравствуй, Риган, — начал Каррас дружелюбным тоном и придвинул стул поближе к кровати. — Я друг твоей мамы. Она рассказала мне, как плохо ты себя чувствуешь. Давай ты мне расскажешь, что случилось. А я постараюсь помочь тебе.

Огромные немигающие глаза светились холодной яростью; струйки желтоватой слюны стекали на подбородок из уголков рта. Наконец губы медленно растянулись в хищную кривую усмешку.

— Так, так, так — зарокотала вдруг Риган насмешливо-угрожающим басом; в голосе этом было столько нечеловеческой силы, что у Карраса мурашки побежали по коже. — Вот кого они к нам прислали! Ну, тебя-то нам бояться нечего.

— Вот именно. Я твой друг. Я пришел, чтобы помочь тебе.

— Ну так и помогай; можешь, например, ремни развязать, — прокряхтела Риган и с большим усилием приподняла запястья; тут только Каррас заметил, что руки ее привязаны к краям кровати двойным узлом.

— Они тебе очень мешают?

— Они мешают мне адски! — Глаза девочки сверкнули каким-то тайным азартом. Лицо ее было исцарапано, искусанные губы высохли и растрескались.

— Боюсь, Риган, ты можешь пораниться.

— Я не Риган! — громыхнул бас. Злобная ухмылка приклеилась к детскому лицу. “А эти скобочки на зубах, — подумал священник, — как же нелепо выглядят они сейчас…”

— Ах, вот как. В таком случае, наверное, нам нужно познакомиться. Меня зовут Дэмиен Каррас. А тебя?

— Я — дьявол.

— Ну что ж, прекрасно. — Каррас одобрительно кивнул. — Думаю, теперь мы можем и поговорить.

— Поболтать немножко, да?

— Ну, пусть будет так.

— Как это мило. И, главное, полезно для души! Впрочем, очень скоро ты убедишься в том, что связанные руки мешают мне выражаться достаточно свободно. Сказывается давняя привычка к жестикуляции. — Струйка слюны снова потекла из перекошенного рта. — Тебе, наверное, известно, дорогой мой Каррас, что большую часть долгой своей жизни я провел в Риме. Ну развяжи меня, будь так добр!

“Какая развитая речь, и как легко выражает она свои мысли”, — поразился священник. Он придвинул стул еще ближе и взглянул на пациентку уже с профессиональным интересом.

— Так ты — сам дьявол?

— Поверь мне, это так.

— Тогда ремни должны исчезнуть от одной лишь твоей мысли.

— Не признаю грубой демонстрации силы; такая пошлость мне претит. Я Князь, в конце концов! — Девочка издала визгливый смешок. — Предпочитаю действовать убеждением, дорогой Каррас: взывать к сочувствию, уповая на идеалы братства человеческого. Кроме того, развязав узлы самостоятельно, я лишил бы тебя, друг мой, прекрасной возможности совершить благодеяние.

— Но благодеяние есть добродетель, — возразил священник, — которой дьявол должен всячески препятствовать. Значит, именно оставив ремни, я и окажу тебе самую нужную помощь. Впрочем, это в том лишь случае, если ты — действительно дьявол. Но если нет, тогда, пожалуй, я бы тебя развязал.

— Ах, эта лисица Каррас! Как жаль, что доброго Ирода нет с нами: уж он-то бы порадовался от души.

— Какого из двух? — Каррас насторожился. Он помнил о словах Христа “Эта лисица Ирод…” — но могла ли девочка действительно намекать на такое? — Ты говоришь об Ироде, Царе Иудейском?

— Об Ироде, Галилейском тетрархе! — Риган обожгла его презрительным взглядом, но тут же сменила тон. — Ну вот, теперь ты убедился в том, как раздражают меня эти ремни, — проговорила она зловеще-вкрадчиво. — Развяжи их. Развяжи, и я предскажу тебе будущее.

— Как соблазнительно.

— Мой конек.

— Вот только почему я должен буду верить твоим предсказаниям?

— Потому что я — дьявол.

— Но это говоришь ты сам. А доказательств нет как нет.

— Веры в тебе — вот этого нет действительно.

— Веры во что? — Каррас похолодел.

— В меня, милый Каррас, в меня! — В глазах Риган заплясали насмешливо-злобные огоньки. — Ох уж эта пагубная страсть к доказательствам, к знамениям небесным!

— Мне подошло бы что-нибудь попроще, — сказал иезуит. — Ведь дьявол знает все, не так ли?

— Почти все, но только почти. Вот видишь, в вину мне ставят непомерную гордыню — и напрасно! А что же ты еще задумал, а, лисица? — Желтоватые, налившиеся кровью глазки взглянули на Карраса с хитрецой.

— Неплохо было бы проверить широту твоих познаний.

— О да! Крупнейшее озеро в Южной Америке — Титикака в Перу! — рявкнула Риган. — Этого достаточно? — Глаза ее задорно заблестели.

— Конечно, нет. Я буду спрашивать лишь то, что может быть известно только самому дьяволу. Например, где Риган? Это ты знаешь?

— Здесь.

— Где “здесь”?

— В свинке.

— Покажи мне ее.

— Зачем?

— Я должен убедиться в том, что ты не лжешь.

— Ты захотел ее? Развяжи ремни, и она доставит тебе массу удовольствий!

— Дай мне только увидеть ее.

— Внутри она у нас сочненькая. — Риган плотоядно усмехнулась и слизала белесым языком слюну с потрескавшихся губ. — Но в роли собеседницы малоинтересна. И я бы тебе, друг мой, очень не рекомендовал со мною расставаться.

— Итак, похоже, ты не знаешь, где она, — пожал плечами Каррас, — а значит, никакой ты не дьявол.

В ту же секунду Риган с искаженным от ярости лицом стремительно рванулась вперед.

— Я дьявол! — Стены комнаты, казалось, затряслись от оглушительного баса. — Я дьявол!

— Дай мне увидеть Риган, — повторил Каррас, — только тогда я тебе поверю.

— Я докажу тебе! Я прочту твои мысли! — Существо всем телом извивалось на кровати. — Задумай любое число между единицей и десятью!

— Это не убедит меня. Мне нужно видеть Риган.

— И ты умрешь неубежденным, Каррас! Это замечательно! Великолепно! — Она захохотала вдруг, откинувшись к спинке кровати. — Впрочем, пока что наша задача — развлекать тебя по мере сил. Уж очень не хотелось бы нам тебя потерять.

— Кому это “нам”? — быстро переспросил Каррас; в тоне его прозвучала тревога.

— Той милой компании, что собралась в нашей свинке. — Существо кивнуло. — О да, у нас тут такой симпатичный ансамбль! Чуть позже, быть может, мне удастся всех представить по очереди. А пока что я изнываю от невыносимого зуда в таком месте, до которого, ну никак не дотянуться. Слушай, Каррас, развяжи хотя бы ремешок на секундочку!

— Лучше скажи, где почесать.

— Ах, хитрец, каков хитрец!

— Давай ты мне покажешь Риган, а я развяжу один ремешок, только если ты…

Он замер, не договорив: глаза девочки наполнились вдруг невыразимым ужасом, рот широко раскрылся в немом вопле. В ту же секунду лицо снова пришло в движение и черты его мгновенно сложились в незнакомую маску.

— Может быть, все-таки расстегнешь эти ремни? — заискивающе проблеяла Риган; не успел Каррас удивиться необычайно чистому британскому произношению, как на смену этой физиономии явилась бесовская личина.

— Помоги, святой отец, рабу божьему, — затянула она скрипуче; тут же расхохоталась и откинулась на подушку.

Внезапно Каррас ощутил прикосновение на затылке: словно ледяные пальцы обручем сжали шею. Существо умолкло и теперь глядело на него с насмешкой.

— Кстати, твоя мамаша, Каррас, тут же, с нами. Ничего не желаешь ей сказать? Передам слово в слово, об этом можешь не беспокоиться!

Каррас как ужаленный вскочил со стула, но не успел уклониться от бурной и мощной рвотной струи. Риган залилась противным смехом. Несколько секунд священник стоял с белым, как мел, лицом, не замечая, что вязкая жидкость стекает с его пальцев на ковер.

— Если это так, — проговорил он безжизненным голосом, — то ты должен знать имя моей матери. Назови его.

Существо зашипело вдруг, сверкнув диким, безумным взглядом, выгнуло по-змеиному шею и плавно, как кобра, задвигало головой.

— Скажи мне, как ее зовут.

В ответ раздался оглушительный вой, и Каррас услышал, как за ставнями задребезжали стекла. Глаза у девочки закатились. Он постоял немного, затем взглянул на свои липкие пальцы, повернулся и вышел из комнаты.

Крис оттолкнулась от стены; бросила быстрый взгляд на перепачканный свитер.

— Что случилось? Ее вырвало?

— Есть у вас какое-нибудь полотенце?

— Вон там у нас ванная. — Крис поспешно указала на дверь, затем бросила через плечо: — Карл, ты пока присмотри за ней! — и повела Карраса по коридору.

— Простите вы меня ради Бога! — Она распахнула дверь и нервным движением сорвала с вешалки полотенце. Священник подошел к раковине.

— Вы держите ее на транквилизаторах?

— Да, вводим либриум. — Крис открыла краны. — Снимите свитер и вымойте руки.

— Какую дозу? — Он потянул за край чистой левой рукой.

— Давайте, я помогу вам. — Крис потянула свитер вверх. — Сегодня, святой отец, мы ввели ей четыреста миллиграммов.

— Четыреста?!

— Иначе не удалось бы надеть на нее эти ремни. Так что пришлось всем нам, вчетвером…

— Вы хотите сказать, что ввели дочери четыреста миллиграммов либриума единовременно?

— Поднимите-ка руки, святой отец. — Мягким движением она потянула свитер и сняла его через голову. — Да в ней столько силы, что… вы не поверите. Я попрошу Уилли, и она его выстирает. Еще раз прошу прощения, святой отец.

— Да ничего страшного. — Он расстегнул пуговицу и закатал накрахмаленный рукав, обнажив тонкую поросль на мускулистом предплечье.

— Мне очень жаль, — повторила она тихо и совсем уж без сил присела на край ванной.

— Она получает хоть какое-нибудь питание? — Каррас подставил ладонь под струю теплой воды. Крис судорожно мяла полотенце; голубым по розовому на нем было вышито: “Риган”.

— Нет, святой отец, только сустаген во время сна. Но сегодня она выдернула трубку.

— Выдернула? — Священник намылил руки и снова подставил их под кран. Вид у него был обеспокоенный. — Следовало бы ее, пожалуй, госпитализировать.

— Именно этого сделать я и не могу.

— Почему?

— Не могу, и все, — повторила Крис слабым, дрожащим голосом. — Нельзя, чтобы кто-то еще узнал об этом… — Она уронила голову; набрала воздуху в легкие и шумно выдохнула. — Святой отец, она… совершила нечто ужасное. Никто не должен знать об этом. Ни медсестра, ни врач. — Крис подняла взгляд. — Я не могу позволить себе так рисковать.

Каррас закрутил краны и, опустив голову, хмуро уставился в раковину. “Что если кто-нибудь, скажем, преступник…”

— Кто вводит ей сустаген, либриум и прочее?

— Мы сами. Нас врачи научили.

— Но вам будут нужны рецепты.

— Я думаю, в этом хотя бы вы нам поможете, святой отец?

Каррас повернулся к ней, держа руки над раковиной, как хирург, только что закончивший операцию. На секунду глаза их встретились; во взгляде ее он прочел ужас. Крис сидела в оцепенении, глядя прямо перед собой на что-то темное и страшное, видимое ей одной.

— Полотенце, будьте добры, — мягко напомнил ей священник.

— О, простите. — Она протянула его поспешно, но так и осталась сидеть с выражением напряженного ожидания на лице. — И все-таки, на что это похоже, святой отец? На одержимость, как вы считаете?

— А вы?

— Я не знаю. Мне казалось, вы специалист в этом деле.

— Что вам известно об одержимости?

— Совсем немного: о чем-то сама прочла, кое-что врачи рассказали.

— Какие врачи?

— Из Барринджера.

Он тщательно расправил полотенце на вешалке.

— Вы католичка?

— Нет.

— А ваша дочь?

— Нет.

— Вы верующая?

— Нет, но я…

— Почему тогда вы обратились ко мне? Кто вам посоветовал?

— Мне никто ничего не советовал! — выпалила Крис. — Я пришла, потому что мне некуда больше идти!

Священник стоял к ней спиной, теребя пальцами мягкую бахрому.

— Только что вы говорили, будто бы какие-то психиатры направили вас ко мне.

— Не знаю уже, что я вам наговорила. Я давно перестала соображать…

— Послушайте, сами по себе мотивы вашего решения интересуют меня меньше всего, — заговорил Каррас со сдержанной настороженностью. — Здоровье вашей дочери — вот то единственное, что в данный момент имеет значение. Но должен предупредить вас сразу: если вам посоветовали прибегнуть к экзорсизму как к своего рода шоковой терапии самовнушением, мисс Мак-Нил, лучше вызывайте без промедления “Сентрал Кастинг”: церковь на это не пойдет, и вы лишь зря потратите драгоценное время.

Он стоял, вцепившись в стойку, пытаясь унять дрожь в руках. “Что со мной? Что случилось?”

— Я, к вашему сведению, миссис Мак-Нил, — сухо заметила Крис.

— Послушайте. — Каррас опустил голову и смягчил тон. — Бесовская одержимость ли это, или психическое заболевание, я сделаю все, что только в моих силах. Но мне нужно знать всю правду. Это важно для Риган. Пока что я блуждаю в потемках; впрочем, не привыкать. Давайте-ка выйдем наконец из ванной и поговорим обо всем внизу, обстоятельно и спокойно. — Он повернулся к ней с бледной улыбкой и ободряюще протянул руку. — Я бы не отказался от чашечки кофе.

— А я — от чего-нибудь покрепче…

Внизу никого не было: Карл и Шэрон сидели у Риган. Они вошли в кабинет: Каррас сел в кресло у камина, а Крис расположилась на диване и тут же начала рассказывать обо всем по порядку, стараясь опускать все, что касалось так или иначе странного происшествия с Дэннингсом. Священник, в основном, слушал, сам говорил очень мало: лишь изредка задавал вопрос или отвечал кивком. Крис призналась в том, что сначала действительно рассчитывала на экзорсизм как на вариант шоковой терапии.

— Но теперь уже я не знаю. — Она покачала головой. — Ничего не знаю… — Она подняла взгляд на иезуита; веснушчатые пальцы ее, стиснутые на коленях, мелко дрожали. — Что вы обо всем этом думаете, святой отец?

— Компульсия на почве чувства вины; возможно, в сочетании с раздвоением личности.

— Слушайте, я этим сыта по горло! Как можете вы говорить такое после всего, что увидели?

— Походили бы вы по психиатрическим палатам, еще не то бы увидели. Ну хорошо, предположим даже, бесовская одержимость существует на самом деле. Но ведь девочка называет себя самим дьяволом — это все равно, что я объявил бы себя Наполеоном Бонапартом!

— Тогда как объяснить все эти стуки, передвижения?

— Я ничего такого не слышал.

— Но это происходило и в Барринджере, святой отец.

— Что ж, вполне вероятно. Но вряд ли есть необходимость призывать на помощь дьявола, чтобы найти всему этому объяснение.

— Тогда объясните мне это сами.

— Психокинез.

— Что?

— Вы слышали, наверное, о феномене полтергейста?

— Это духи, что ли, которые тарелки швыряют?

Каррас кивнул.

— Это явление, достаточно, кстати, распространенное, обычно наблюдается в доме, где живет подросток с неуравновешенной психикой. Похоже, некие запредельные напряжения высвобождают потоки неизвестной нам внутренней энергии — она-то и приводит предметы в движение. Считайте это победой разума над материей, если угодно.

— А я считаю это чертовщиной.

— Как бы то ни было, явления такого рода характерны отнюдь не только для одержимости.

— Боже мой, ну и картинка. Вот мы сидим тут: я, атеистка, и вы, священник…

— Независимо от того, какой феномен мы рассматриваем, — перебил ее Каррас, — истинным его объяснением всегда считается самое простое из тех, что учитывают все входящие данные…

— Может быть, я чего-то не понимаю, но когда вы начинаете рассказывать о том, что в башке у кого-то сидит нечто и метает блюдца, я это не воспринимаю как объяснение. Почему это происходит, можете вы мне сказать?

— Нет. При существующем…

— Что такое раздвоение личности, святой отец? Говорите, я слушаю. Неужели я такая дура? Способны вы, наконец, объяснить все так, чтобы до меня дошло? — Ее красные от слез глаза глядели с мольбой и отчаянием.

— В мире нет, наверное, человека, который бы взялся объяснить такое, — мягко заговорил священник. — Мы знаем одно: феномен существует, а все остальное — чистой воды спекуляция. Попробую объяснить вам все это на простенькой схеме. Итак, человеческий мозг состоит, предположим, из семнадцати миллиардов клеток. — Крис всем телом подалась вперед и слушала его теперь с напряженным вниманием. — Они принимают в среднем сто миллионов сигналов в секунду: таков примерно общий объем информации, непрерывно обрушивающейся на нас извне. Клетки мозга не просто принимают сигналы: они еще и эффективно их обрабатывают, действуя безошибочно и согласованно. Возможно ли такое без существования какой-то системы внутреннего общения? Вряд ли. Мозг наш в целом ведет себя так, будто каждая его клеточка — разумное существо. Теперь представьте себе, что в океане плывет гигантский лайнер: это — наше тело, и клетки мозга — его команда. Руководит ей с капитанского мостика клеточка-капитан. Что в точности происходит под палубой, он не знает: главное, корабль идет точно по курсу, а приказы выполняются точно и в срок. Капитан этот — ваше бодрствующее сознание. А теперь вообразите такую картину: некая клеточка из команды вдруг поднимается на мостик и объявляет капитаном себя. Мятеж? Да — иначе говоря, раздвоение личности. Ну как, понятнее стало?

Крис глядела на него немигающим взглядом.

— Картина, которую вы нарисовали, святой отец, настолько невероятна, что легче поверить в дьявола!

— Ну что ж…

— Слушайте, ничего я не смыслю в этих ваших теориях и схемах, — заговорила Крис напряженным полушепотом. — Зато я знаю другое. Приведите мне сюда точную копию моей девочки, святой отец. Пусть у нее будут те же лицо, голос, запахи, почерк — все то же. Я сразу скажу вам: нет, это не она — пойму в ту же секунду, почую нутром! Так вот, поверьте мне: то, что лежит сейчас там, наверху — не моя дочь! Я знаю это, знаю! — Она откинулась в изнеможении на подушку дивана. — Ну а теперь говорите, что мне делать. Итак, вы абсолютно убеждены: у моей дочери все нормально, — так, клеточка какая-то взбунтовалась в мозгу! — экзорсизм ей не нужен и ничего, кроме вреда не принесет. Ну хорошо, и как мне дальше быть? Говорите же, говорите!

На несколько секунд воцарилось тягостное молчание.

— Нет в этом мире ничего, в чем бы я был убежден, — тихо произнес Каррас. Некоторое время он сидел в задумчивости, утонув в своем кресле, наконец спросил: — Голос у Риган раньше был такой же низкий?

— Я бы сказала, наоборот, высокий.

— Как вы считаете, ваша дочь опережала сверстников в развитии?

— Вовсе нет.

— IQ[16]?

— Где-то около среднего.

— Любимые книги?

— Нэнси Дрю[17], ну и комиксы, в основном.

— Нынешний стиль ее речи сильно отличается от прежнего?

— Просто ничего общего. Она раньше и половины таких слов не знала!

— Нет, меня интересует не столько содержание, сколько именно стиль, фразеология, культура речи.

— Боюсь, я вас не совсем понимаю.

— Не осталось ли у вас каких-то ее старых писем, сочинений? Может быть, где-то голос был случайно записан на пленку?

— Есть одна кассета: она наговаривала звуковое письмо для отца, да так его и не закончила. Хотите послушать?

— Да. Еще я хотел бы взглянуть на данные медицинских обследований, особенно тех, что проводились в Барринджере.

— Послушайте, святой отец, я ведь через все это уже прошла…

— Да-да, я понимаю, но мне все нужно увидеть своими глазами.

— Значит, вы все-таки против экзорсизма.

— Нет, я всего лишь против того, чтобы нанести вашей дочери ненужный вред.

— Но вы говорите это как психиатр.

— И как священник тоже. Прежде чем отправиться к администрации за разрешением на экзорсизм, мне придется заручиться всеми возможными доказательствами того, что девочка страдает не просто обычным психическим расстройством, и уж затем представить данные, свидетельствующие о том, что у нее наблюдаются все признаки одержимости.

— Какие, например?

— Я сам пока не знаю. Придется порыться в литературе.

— Да ну? Я-то думала, вы тут знаете все назубок.

— Боюсь, во всем, что касается одержимости, вы теперь любому священнику дадите фору. Кстати, когда вы смогли бы предоставить мне данные обследований из Барринджера?

— Если нужно, могу хоть сейчас вылететь к ним самолетом!

— А пленку?

— Пойду поищу. — Она поднялась.

— И еще, — вспомнил Каррас; Крис замерла над его креслом. — Вы упоминали о книге, в которой есть глава об одержимости. Постарайтесь припомнить, могла ли Риган прочесть ее до начала болезни?

Крис в задумчивости постучала ноготком по зубам.

— Кажется, за день до того, как все это началось, что-то она читала такое… Не могу сказать точно, что именно. Но, несомненно, книга побывала у нее в руках. В этом я более чем уверена.

— Неплохо бы взглянуть на нее. Можно?

— Ну разумеется, тем более, она из вашей библиотеки. — Крис пошла к двери. — А пленка, наверное, где-то в подвале. Сейчас вернусь, подождите секунду.

Каррас кивнул рассеянно и, опустив голову, стал изучать рисунок на коврике. Одна за другой потянулись бесконечные минуты. В какой-то момент он понял вдруг, что потерял счет времени; поднялся, вышел в прихожую и остановился, глядя в черное пространство без границ и ориентиров. Сверху доносилось хрюканье и тявканье, икание и шипение.

— Ах, вот вы где! А я искала вас в кабинете. — Каррас обернулся; Крис зажгла свет. — Уже уходите? — Она подошла к нему с книгой и кассетой в руках.

— Боюсь, мне пора. Нужно подготовиться еще к завтрашней лекции.

— Да? А где?

— В медицинском колледже. Постараюсь зайти к вам где-то после обеда, может быть, вечером. Но если что, звоните не раздумывая: я попрошу на коммутаторе, чтобы вас немедленно со мной соединили. — Она кивнула. Каррас открыл дверь. — Как у вас с лекарствами?

— Ничего пока. Все выписано на многоразовом рецепте.

— Своего врача больше вызывать не хотите?

Крис прикрыла глаза, качнула головой едва заметно.

— Нельзя мне… просто нельзя.

Каррас почувствовал вдруг, как глухо и мучительно — будто неутихающий шторм у далекого берега, бьется в ней тревога.

— Видите ли, рано или поздно я просто вынужден буду рассказать обо всем своему церковному начальству, тем более, что мне, возможно, придется бывать здесь и в ночные часы.

— Без этого никак не обойтись? — Она тревожно сдвинула брови.

— Иначе мои визиты к вам будут выглядеть, согласитесь, несколько странно.

Крис опустила глаза.

— Да, конечно, я понимаю, — прошептала она.

— Значит, будем считать, вы не против. Поверьте, я расскажу лишь самое необходимое. И уж, конечно, позабочусь о том, чтобы знали об этом немногие.

Крис подняла свое беспомощное, измученное лицо; в тяжелом взгляде его ощутила боль — и несокрушимую силу. Шепнула чуть слышно:

— О’кей. — Чужой боли она теперь верила как своей.

Каррас кивнул.

— Ну что ж, у нас еще будет время поговорить. — Уже собираясь выходить, он вдруг замер на пороге. Задумался, приложив палец к губам. — Ваша дочь знала заранее о том, что к ней идет священник?

— Нет. Никто не знал об этом, кроме меня.

— На днях умерла моя мать… вы слышали?

— Да, поверьте, я глубоко соболезную вам…

— А Риган знала об этом?

— Почему вы спрашиваете?

— Знала или нет?

— Ну откуда же она могла знать об этом? — Он кивнул. — Почему вы все-таки спросили об этом?

— Неважно. — Каррас пожал плечами. — Будем считать, из любопытства. — Затем с тревогой заглянул ей в глаза. — Вы сами-то хоть немного спите?

— Немного сплю.

— Пейте снотворное. Либриум принимаете?

— Да.

— По скольку?

— По десять миллиграммов, дважды в день.

— Можно по двадцать, тоже дважды. Старайтесь меньше бывать с ней. Чем чаще вы будете видеть дочь в таком состоянии, тем труднее вам будет как матери относиться к ней по-прежнему. Держитесь чуть в стороне. И, главное, постарайтесь успокоиться. Не хватало еще только вам слечь с каким-нибудь нервным срывом. — Она печально кивнула и опустила глаза. — А сейчас, пожалуйста, сразу ложитесь в постель. Пообещайте мне, что вы сию минуту пойдете спать.

— Ладно, — прошептала Крис и попыталась улыбнуться. — Спокойной ночи, отец Каррас. И спасибо. Спасибо вам большое.

Несколько секунд он стоял с совершенно непроницаемым лицом, глядя ей прямо в глаза, затем развернулся и быстро зашагал прочь.

Крис осталась стоять на крыльце. Она проследила за тем, как он перешел улицу, и тут только вспомнила об ужине; заметила, как отвернул Каррас рукава рубашки, и сердце ее сжалось: конечно же, он замерз.

На самом углу 36-й и Проспект-стрит священник уронил книгу; нагнулся, поднял ее и почти в ту же секунду исчез из виду. Крис ощутила необъяснимое облегчение.

Никем не замеченный, лейтенант Киндерман так и остался сидеть за рулем припаркованного неподалеку автомобиля.

Крис вошла в дом и закрыла за собой дверь.

Полчаса спустя Дэмиен Каррас быстрым шагом вошел к себе в комнату. Он ссыпал на стол кучу книг и журналов, только что взятых в Джорджтаунской библиотеке, и принялся шарить по ящикам. Нашел, наконец, полупустую пачку пересохшего “Кэмела”. Сделал глубокую затяжку и, задержав дым в легких, задумался.

“Истерия. Истерия, иначе и быть не может…” Каррас медленно выдохнул и, лихо поддев большими пальцами ремень, окинул взглядом книжную добычу. На столе в живописном беспорядке лежали перед ним: “Одержимость” Остеррайха, “Дьяволы из Лондона” Хакси и его же “Парапраксис во фрейдовском исследовании случая Хайцмана”, “Бесовская одержимость и экзорсизм эпохи раннего христианства в свете открытий современной психиатрии” Мак-Касланда, а также отдельные журналы по психиатрии, в которых печатались некоторые важные работы — в частности, фрейдовские “Невроз бесовской одержимости в семнадцатом веке” и “Современная психиатрия и демонология”.

“Помоги рабу божьему, святой отец…”

Иезуит провел рукой по лбу, растер капельку пота; встал, вспомнив, что оставил открытой дверь. Затем подошел к книжной полке, разыскал красный переплет “Римского ритуала” и, окончательно сплющив сигарету губами, стал вглядываться сквозь дымную пелену в строки, быстро пролистывая страницу за страницей.

“…Свидетельства об одержимости не должны приниматься экзорсистом на веру. Долг его состоит в том, чтобы найти признаки, отличающие истинную одержимость от обычного психического заболевания. Основные признаки одержимости, как то: способность изъясняться на незнакомом прежде языке, ясновидение и пророческий дар, демонстрация возможностей и качеств, заведомо несоответствующих возрасту индивидуума или его природным данным, — в совокупности с рядом мелких симптомов и составляют необходимую сумму свидетельств…”

Поразмыслив над этим, Каррас стал читать дальше. Через некоторое время он поймал себя на том, что то и дело возвращается мысленно к пункту 8:

“Одержимые могут иногда оказать неожиданную помощь в раскрытии преступлений и даже разоблачить преступника…”

Раздался стук в дверь. Каррас поднял голову.

— Дэмиен? — Это был Дайер.

— Входи.

— Слушай, Крис Мак-Нил все пыталась с тобой связаться. Встретились вы с ней?

— Когда? Сейчас уже, вечером?

— Нет, днем еще.

— Да, я поговорил с ней.

— Ну и отлично. Вот я и зашел — проверить на всякий случай.

Дайер пошел по комнате, заглядывая в каждый уголок, хватая и тут же отбрасывая все, что попадется под руку, — ни дать ни взять, гномик в волшебной лавке.

— Скажи сразу, Джо, что тебе тут нужно?

— У тебя случайно леденцов не найдется?

— Чего?

— Всех обошел — нет ни у кого. — Дайер продолжал шарить по всей комнате. — Понимаешь, я как-то целый год исповедовал ребятишек — ну, к леденцам и пристрастился. Эти негодяи — они просто-таки заражают своим грехом. Там у них леденцоман — каждый третий. — Он открыл табачную коробку, в которой Каррас хранил фисташки. — А это еще что за фрукт? Боб сушеный, мексиканский — угадал?

Каррас вновь подошел к полке.

— Слушай, Джо, честное слово, у меня нет ни…

— А правда, Крис эта ужасно мила? — Дайер плюхнулся на кровать, подложил руки под голову и растянулся во весь свой малый рост. — Очаровательная женщина. Так говоришь, виделся с ней?

— Да, мы поговорили. — Каррас нашел наконец то, что искал: сборник религиозных статей и предписаний, составленный французскими богословами, под общим названием “Сатана”. Он вынул зеленый томик из общего ряда и направился с ним к столу. — Слушай, я правда должен…

— Проста, контактна и никакого притворства, — продолжал разглагольствовать Дайер. — Но главное, она может сыграть решающую роль в дальнейшей моей карьере. Когда мы с тобой сложим наконец свои полномочия…

— Кто это у нас тут полномочия складывает?

— Гомики в первую очередь. Паршивые овцы бегут с пастбищ первыми. Только я один и остался…

— Хватит болтать, Джо. Мне к завтрашней лекции нужно готовиться. — Каррас стал раскладывать перед собой книги на столе.

— Готовься, конечно, о чем разговор. Так вот, являемся мы с тобой, значит, к Крис Мак-Нил, а в руках у нас — мой набросок сценария. Фильм повествует о жизни и деятельности святого Игнатия Лойолы; рабочее название — “Иезуиты на марше”. Мы, конечно…

— Слушай, Джо, ты уберешься наконец сегодня отсюда? — Каррас в сердцах ткнул сигаретой в пепельницу.

— Что, идея не впечатляет?

— У меня работы уйма.

— Так начинай же, черт бы тебя побрал!

— Слушай, я вполне серьезно. — Каррас стал расстегивать рубашку. — Сначала под душ — потом за работу.

— Что-то тебя за ужином не видно было. — Дайер неохотно сполз с постели. — И где это ты ел?

— Нигде не ел.

— Ну и болван. Тому, кто в рясе — какой смысл блюсти диету? — Он подошел к столу и принюхался к сигарете. — Залежались они тут у тебя.

— Слушай, у нас тут есть магнитофон у кого-нибудь?

— Тут леденцов-то днем с огнем не сыщешь. А ты — магнитофон… Зайди в лингафонный кабинет, так будет надежнее.

— А ключ у кого? У президента?

— У дежурного. Тебе он нужен сегодня вечером?

— Да. — Каррас развесил рубашку на стуле. — Где же его теперь искать-то?

— Могу принести.

— Серьезно? Слушай, как я был бы тебе благодарен…

— Ладно, ладно, ваше колдовское преосвященство, пошел я.

Дайер открыл дверь и вышел из комнаты.

Каррас принял душ, переоделся и подошел к столу: рядом с новой пачкой “Кэмела” здесь уже лежали два ключа с бирочками: “Лингафонный кабинет” и “Холодильник столовой”. Под вторым торчала записка: “Пусть ты, лишь бы не крысы”. Каррас невольно улыбнулся, увидев подпись: “Леденюшкин”, — быстро сдвинул все это в сторону и положил перед собой часы. Без двух минут одиннадцать он сел за чтение, в пятом часу утра встал из-за стола. Фрейд и Мак-Касланд, “Сатана” и Остеррайх… В глазах саднило от дыма, пепельница была наполнена до краев. Он растер лицо ладонями, подошел, пошатываясь, к окну и, распахнув ставни, жадно втянул в себя влажную утреннюю свежесть. В том, что у Риган был синдром одержимости, сомнений теперь не оставалось. В каждой из книг описания повторялись: во все времена и у всех народов симптомы были одни и те же. Некоторые из них у Риган еще не проявились: стигматические знаки, тяга к несъедобной, омерзительной “пище”, нечувствительность к боли, частая, неодолимая икота. В остальном был полный комплект: непроизвольное мышечное возбуждение, зловонное дыхание и обложенный язык, общее истощение организма, вздутый живот, раздражение кожи и слизистых оболочек.

Налицо были и два основных, по Остеррайху, признака одержимости: резкие изменения внешности и голоса, а также стремление “новой” личности к независимости и самостоятельности.

Каррас поднял голову, вгляделся в предрассветный пейзаж: даже отсюда, сквозь густую паутину ветвей, можно было увидеть широкое окно спальни Риган… “Новая” личность ведет себя доброжелательно лишь при “добровольной” одержимости, как у медиумов. Он вспомнил историю о Тие, женском духе, ежедневно вселявшемся примерно на один час в тело мужчины, скульптора. Все было очень мило до тех пор, пока друг его не влюбился в Тию и не стал умолять скульптора отдать ей свое тело навеки… “Нам бы такую Тию…” — подумал Каррас. Но нет, существо, вселившееся в Риган, вело себя злобно и агрессивно; похоже, это был типичный пример бесовской одержимости, когда “новая” личность, подавляя “старую”, пытается разрушить тело и, как правило, добивается своего.

Каррас закурил, хмуро остановился у стола. “Итак, все признаки, кажется, разыскали. Вопрос в том, что теперь с ними делать…” Он задул огонек спички, присел в задумчивости на край стола. “…Выбор средств во многом определяется причинами одержимости.”

…Франция, XVII век. Эпидемия массовой одержимости в лилльском женском монастыре. Позже монахини рассказывают экзорсисту о своеобразном “расписании” сатанинских оргий на неделю: по понедельникам и вторникам — гетеросексуальные половые сношения, по четвергам — содомические акты; феллацио и куннилингус. Суббота — день скотоложества: женщины отдавались животным и драконам… И драконам! Каррас усмехнулся, покачал головой. Несомненно, в основе многих случаев бесовской одержимости прослеживалась патологическая мифомания. Часто оказывалось, что расстройство вызвано психическим заболеванием: паранойей, шизофренией, неврастенией, психастенией. Поэтому церковь издавна рекомендует священникам-экзорсистам работать в тесном контакте с медиками: психиатрами и невропатологами.

Но имели место и совершенно необъяснимые случаи: они-то и заставили Остеррайха выделить бесовскую одержимость в самостоятельный класс психического расстройства и отказаться от термина “раздвоение личности”, столь же декларативного, по мнению ученого, как и оккультные его синонимы.

Каррас сидел в глубокой задумчивости. Судя по тому, что рассказала Крис, специалисты в Барринджере заподозрили в случае с Риган истерию на почве самовнушения. Теперь и он начинал склоняться к тому же мнению. Мало того, подавляющее большинство случаев бесовской одержимости, о которых он только что прочитал, было явно того же происхождения.

“Ну конечно!.. Во-первых, жертвами ее становятся, как правило, женщины. Во-вторых, эпидемические вспышки очень уж подозрительны. Даже сами экзорсисты…”

Священник нахмурился. Да, иногда жертвами одержимости становились и экзорсисты… Лоудан, Франция. Урсулинский женский монастырь. Четверо священников, направленных в очаг массовой эпидемии, сами становятся одержимыми бесами; трое из них — отец Лукас, отец Лактанс и отец Транквиль — умирают на месте, судя по всему, от страшного нервного потрясения, а четвертый, отец Сурин, сходит с ума…

Каррас кивнул, как бы себе же в ответ. Если заболевание девочки — действительно всего лишь разновидность истерии, то очевидный источник самовнушения — книга о черной магии и колдовстве. Глава об одержимости. Прочла ли она ее?

И вновь он стал листать страницы. “Найти бы какие-нибудь совпадения… Они и могли бы служить доказательством… могли бы…”

В некоторых случаях параллели напрашивались сами собой.

…Одержимая восьми лет: “мычала оглушительным басом, как буйвол”. (“Нечто подобное издавала и Риган…”)

…Случай с Хэлен Смит, которая, по описанию работавшего с ней Флорнуа, очень известного психиатра, “с молниеносной быстротой меняла голос и облик”. (“И это я видел. Тот тип, с британским произношением… Моментальное изменение всех черт лица”.)

…Сообщение о происшествии в Южной Африке, полученное от Юнода, знаменитого ученого-этнолога. Женщина, исчезнувшая ночью из жилища, утром оказалась привязанной тонкими лианами к самой верхушке дерева. Через некоторое время она “сползла по стволу вниз головой, шипя и извиваясь, по-змеиному поигрывая языком, повисла вниз головой на ветви и заговорила вдруг на непонятном языке”. (“Так же странно передвигалась и Риган, преследуя Шэрон. И, кто знает, может быть, эта ее тарабарщина — тоже попытка выразиться на каком-нибудь языке?..”)

…Случай с братьями Джозефом и Тиботом Бернерами, восьми и десяти лет соответственно, которые “лежа на спине, вдруг подскакивали и принимались вертеться волчком”. (“Нечто подобное было и с ней”.)

Новые и новые совпадения постепенно утверждали Карраса в той же мысли: похоже, все дело тут действительно в самовнушении. В этой же главе он встретил упоминание о проявлениях необычайной физической силы и болезненной тяге к сквернословию; в качестве возможного источника самовнушения указывалось Евангелие. Не тут ли следует искать объяснение религиозному бреду в клинике Барринджера?

Каррас нашел и описание двух начальных стадий одержимости. Для первой из них (так называемой “стадии заражения”) характерно появление разнообразных шумов, стуков и неприятных запахов, а также самопроизвольное передвижение предметов: “злой дух” таким образом “атакует” окружающую среду. Во второй стадии он переключает внимание непосредственно на человека, пытаясь его “затравить и напугать до смерти ударами и пинками”. Странные стуки, трясущаяся кровать. Нападение капитана Гауди.

Может быть… может быть, действительно, обо всем этом Риган всего лишь прочла в этой книге. Но как узнать точно? Нет, все тут не так просто… Да и Крис ничего не смогла вспомнить наверняка.

Каррас вернулся к окну. Итак, каков будет вывод? Истинная одержимость? Вселение демона? Он опустил глаза и покачал головой. Не может такого быть. Парапсихический феномен? Несомненно, почему бы нет. Сообщения такого рода встречались в работах многих специалистов, причем не только психиатров — вспомнить, хотя бы, того же Юнода. “…Суть вопроса состоит не в оценке феномена, а в толковании его…”

Об одном из случаев “добровольной” одержимости рассказал Остеррайх: дальневосточный шаман, находившийся под наблюдением специалистов в клинике, продемонстрировал левитацию, явно паранормальный феномен.

За несколько секунд до воспарения пульс его участился, достиг ста ударов в минуту, затем вдруг подскочил до двухсот. Резко изменились температура тела и режим дыхания. “…Судя по всему, феномен, наблюдавшийся в клинике, был вызван какими-то физиологическими факторами, возможно, выбросом какой-то внутренней энергии”. Но ведь церковь в качестве доказательства требует указать внешнее проявление… Каррас заглянул в книгу и нашел точную формулировку: “…достоверные свидетельства, указывающие на то, что в основе наблюдаемого явления находится действительно вторжение некой внешней силы, но никак не скрытые свойства человеческого организма”. В случае с шаманом таких свидетельств не было. А в случае с Риган?

И вновь Каррас вернулся чуть назад и нашел абзац, отчеркнутый карандашом: “Первое, что должен сделать экзорсист, — это внимательно изучить каждый симптом и попытаться найти ему естественное объяснение”.

“Ну что ж, начнем.” Каррас зашагал из угла в угол, перебирая мысленно пункт за пунктом.

Разительные перемены во внешности.

Возможные объяснения: болезненное состояние всего организма, отчасти недоедание. А главное, “психико-физиономическая взаимосвязь”. “Хотя, — Каррас мысленно усмехнулся, — что это такое, одному Богу известно.”

Резкое изменение голоса.

Настоящего голоса Риган он пока не слышал. Пусть даже он был действительно тонким, как утверждает мать; огрубление голосовых связок могло ведь произойти и вследствие непрекращающегося крика. Правда, это не объясняет сверхъестественную громкость ее баса. Но с другой стороны, известно, что странные всплески физической энергии, во много раз увеличивающие мышечный потенциал, — явление в патологии вполне обыденное. Может быть, оно и стало причиной каких-то изменений в акустической системе организма, вызвав столь необычный эффект?

Резкое увеличение словарного запаса и объема знаний.

Криптомнезия: подсознательный выброс залежей информации, копившейся с первых дней жизни. При сомнамбулизме и часто при смерти давно забытые картины всплывают в сознании яркими, удивительно живыми образами.

“Как она узнала во мне священника?”

Могла и догадаться, тем более если действительно прочла что-то об одержимости. Кроме того, по наблюдению Юнга, интуиция и провидческие способности у истерических личностей резко возрастают, в 50 раз и более превышая норму. В этом кроется и объяснение сверхъестественного, на первый взгляд, явления “чтения мыслей” на сеансах столоверчения. На самом деле сверхчувствительный мозг медиума считывает лишь вибрационное поле, создаваемое ладонями в столе-проводнике, переводя его затем в обычные мысли посредством, очевидно, буквенно-числового кода, известного подсознанию. Риган могла без труда “разоблачить” его по манерам, по движению рук, по запаху церковного вина, наконец.

“Как она узнала о смерти матери?”

Догадалась, опять-таки. Ему, кстати, сорок шесть…

“Помоги рабу божьему, святой отец…”

Телепатия; явление обыденное и совершенно естественное — об этом Каррас знал еще из семинарских учебников.

Демонстрация высокоразвитого интеллекта.

Исследуя случай “множественного” раздвоения личности и сопровождающие его псевдооккультные явления, Юнг пришел к выводу, что при истерическом сомнамбулизме не только резко обостряется подсознательная составляющая умственного восприятия, но и возрастает функция интеллекта: “новые” личности его пациента в “умственном развитии” намного опережали “первую”.

Но сомнения не оставляли Карраса. “Ведь констатация факта сама по себе еще не есть его объяснение!”

Священник остановился вдруг, тяжело навис над столом. Только сейчас дошло до него, что намек на Ирода был не так прост, как показалось вначале: когда фарисеи рассказали Иисусу об угрозах Ирода, тот ответил им: “Идите и скажите этой лисице, что я изгоняю бесов…”

Он постоял, задумчиво поглядел на пленку, затем, опустившись устало на стул, закурил и жадно, глубоко затянулся. Братья Бернеры, и потом эта восьмилетняя девочка, страдавшая истинной одержимостью… их-то какая книга заставила усвоить те же симптомы? А бесноватые в Китае, в Сибири — они что же, по подсознательным каналам получали друг от друга команды? Почему и германские одержимые, и африканские ведут себя в точности одинаково?

“Кстати, твоя мамаша, Каррас, тут же, с нами…”

Он сидел, незряче уставившись в пустоту, в сигаретном дыму, среди зыбких колечек воспоминаний. Наконец перевел взгляд на нижний левый ящик письменного стола, нагнулся и вынул оттуда потрепанную школьную тетрадку. Когда-то она училась на курсах английского языка для взрослых… Каррас склонился над столом. Стал осторожно листать дорогие сердцу страницы. Сначала — бесконечные алфавитные столбцы. Затем — простенькое упражнение: УРОК ШЕСТОЙ. МОЙ ПОЛНЫЙ АДРЕС… И тут же листок — попытка самостоятельно написать свое первое письмо: “Дорогой Димми, я ждала тебя…” Другая попытка, снова неудачная…

Он отвел взгляд, но из оконной пустоты на него взглянули глаза матери… Глаза, наполненные болью вечного ожидания.

“Domine, non sum dignus…”[18]

Теперь лицо Риган глядело на него из темноты. В глазах ее стоял крик… и все то же ожидание.

“Скажи хоть слово…”

Каррас взял пленку, вышел из комнаты и направился в лингафонный кабинет. Здесь он нашел свободный магнитофон, заправил ленту, надел наушники и, щелкнув ручкой, стал слушать — все еще напряженно, но уже почти без всяких сил.

Послышалось шипение, механический гул. Затем раздался щелчок: это включился микрофон. “Папа, привет…” — в уши ударил визгливый вой искаженного звука. “Не так близко к микрофону, дочка, — послышался голос Крис Мак-Нил. — Держи его чуть подальше.” — “Так?” — “Еще дальше” — “Так?” — “Ну вот, говори теперь.”

Детский смешок. Стук микрофона по столу. И наконец, голосок — чистый и мелодичный.

“Папа, привет, это я… Хммм”, — еще смешок, потом шепот в сторону: “Никак не могу придумать, что же такое сказать…” — “А ты просто расскажи ему о своих делах, дочка, обо всем, чем ты занимаешься…” — И снова смех. — “Хммм, папа… Э-э… Как ты меня слышишь?.. Сейчас, погоди. Значит, так… Во-первых, мы теперь живем в Вашингтоне. Это, знаешь, где Президент в этом своем доме. Здесь… слушай, давай я лучше начну сначала. Знаешь, папа, здесь…”

Тонкий, мелодичный голос звенел где-то вдали: Каррас не слышал уже ничего, кроме шума крови в ушах. Из самого сердца, гулким эхом отдаваясь в висках, поднялась, пульсируя, грозная мысль: “Нет, то, что лежит в комнате — не Риган!”

Он вернулся в резиденцию, нашел свободную кабинку и до наступления “часа пик” успел произнести мессу. В тот момент, когда дрожащие пальцы разламывали хлеб, вновь в душе его мелькнула надежда, против которой издавна каждой клеточкой своей восставал разум. “…Потому что это тело мое…”

Нет же, хлеб, это только хлеб!

Мог ли он вновь позволить себе обмануться в любви? Забыть о тяжести первой утраты, о давней боли, все еще мучительно острой? Каррас склонил голову и проглотил гостию вместе с новыми слезами о старой мечте. На какое-то мгновение комок застрял в пересохшем горле.

Закончив мессу, Каррас наскоро позавтракал, тут же сел и набросал конспект. Через час он уже заканчивал лекцию в медицинском колледже, с трудом продираясь сквозь дебри сырых, необкатанных фраз: “…Рассматривая симптомы маниакальных состояний, вы…”

“Папа, привет, это я…”

Но “я” — кто это?

Распустив пораньше свой класс, Каррас вернулся к себе и еще раз перечитал все, что касалось так или иначе отношения церкви к паранормальным симптомам бесовской одержимости. “Не слишком ли формальный я выбрал подход?..” Он вновь обратился к сборнику под общим названием “Сатана”, просмотрел основные пункты: “телепатия… вполне естественное явление… передвижение предметов, как сейчас предполагается… по-видимому, тело источает флюиды… наши далекие предки… наука… сегодня следует относиться с особой осторожностью. В самом существовании паранормальных явлений не может быть никаких сомнений, однако…” — Каррас стал читать помедленнее. — “…Необходимо провести тщательный анализ устных бесед. Если речь пациента сохраняет все лексико-грамматические характеристики и прежний стиль, предположение об одержимости должно быть поставлено под сомнение.”

“Нет, все не то…” — Он уронил голову, выдохнул обессиленно. Поглядел на изображение какого-то беса; скользнул равнодушно взглядом по строчке внизу: “Демон Пазузу”. Сомкнул веки.

Транквиль… Перед глазами его яркой, живой картиной прошли вдруг последние минуты жизни французского экзорсиста. Начало агонии и оглушительный вой… змеиное шипение, предсмертная рвота. Вот разъяренные бесы сбрасывают тело с кровати на пол: теперь они истязают жертву только за то, что она скоро умрет и обретет, наконец, свободу. Лукас! Стоя на коленях у кровати, он произносит молитву. Транквиль испускает дух, и в то же мгновение бесы, оставив мертвеца, вселяются в еще живущего. Лукас набрасывается на еще теплый труп, начинает пинать истерзанное, разбитое и загаженное тело. Шестеро сильных мужчин с большим трудом выволакивают его прочь. Каррас видел все это, видел так ясно, как если бы стоял рядом… Итак, экзорсизм — единственная надежда для Риган? И, значит, ему судьбою доверено вновь отомкнуть этот древний сундук, наполненный прахом?

Но тут нужна уверенность. Главное, знать все до конца. Но как это можно узнать? Каррас открыл глаза. “…Тщательный анализ устных бесед…” Ну а почему бы нет? Если структура речи “старой” и “новой” Риган окажется одинаковой, об одержимости нужно будет забыть раз и навсегда, независимо от того, какие еще паранормальные явления будут у нее наблюдаться. Ну а явные различия укажут на то, что мы, возможно, имеем дело с истинной одержимостью. Опять-таки, только возможно!

Он снова зашагал по комнате. “Что-то еще. Что-то еще. Быстро, быстро!.. Ну-ка, ну-ка…” — Каррас застыл на месте и уставился в пол, сцепив пальцы за спиной. — “В этой главе упоминалось, кажется… Ну конечно! Особую ярость у демонов вызывают гостия, церковные святыни, святая вода… Вот именно! Объявить, что пришел со святой водой, а обрызгать ее простой, водопроводной. Если она отреагирует, значит, никакая это не одержимость, все вычитано из книги и подсознательно воспроизведено… А если нет — достаточно ли веским будет такое доказательство?”

Каррас бросился на поиск флакона.

Дверь ему открыла Уилли. Каррас вошел в дом и невольно поднял голову: в спальне теперь скрипуче бранился некто с британским акцентом… Ну да, тот самый, что появился ненадолго в самый последний раз.

Каррас поймал на себе удивленный взгляд женщины: одеяние его, похоже, произвело на нее сильное впечатление.

— Где миссис Мак-Нил, вы не скажете?

Она жестом указала наверх.

— Спасибо.

Каррас поднялся по лестнице. Он увидел Крис в кресле, невдалеке от спальни: она сидела, скрестив руки на груди и опустив голову. Услышав шорох его одежд, тут же стремительно поднялась.

— Здравствуйте, святой отец.

Каррас заметил синеватые мешки у нее под глазами.

— Вы что же, опять не спали?

— Спала немного.

Он укоризненно покачал головой.

— Спать все равно невозможно. — Она кивнула со вздохом в сторону двери. — Вот такое всю ночь творилось.

— Ее не рвало больше?

— Нет. — Крис потянула его в сторону за рукав. — Спустимся вниз, там и поговорим обо всем.

— Нет, я хочу зайти к ней прямо сейчас. — Он мягко отстранился.

— Сейчас?..

“Что-то не так… Как напряжена она и напугана!..”

— А почему бы нет?

Крис украдкой взглянула на дверь.

— Нацистская сволочь! Вонючий фашист! — неслось оттуда.

— Ну хорошо. Входите. — Крис неохотно кивнула.

— У вас в доме есть магнитофон? — Он твердо выдержал ее тревожный, испытующий взгляд. — Будьте добры, попросите, чтобы его принесли в комнату. И чистую пленку тоже.

— Зачем?.. Вы никак записывать что-то собрались?

— Да, потому что мне…

— Святой отец, я не позволю…

— Я должен провести структурный анализ речи, — заявил он твердо. — Очень прошу вас, доверьтесь же мне во всем!

Дверь распахнулась; из спальни с охапкой грязного белья выскочил Карл, сопровождаемый потоком отборных ругательств.

— Чистое уже застлано? — спросила Крис, когда дверь за его спиной закрылась. Швейцарец быстро взглянул на священника, затем перевел взгляд на хозяйку.

— Да, — ответил он очень кратко и быстро направился по коридору к лестнице. Крис проводила его взглядом.

— Хорошо, — тихо проговорила она, — я попрошу, чтобы принесли. — Затем повернулась и вышла в холл.

“Что с ней?..” — Несколько секунд Каррас озадаченно глядел ей вслед. Тут только он обратил внимание на непривычную тишину, воцарившуюся за дверью. Впрочем, передышка продолжалась недолго: стены дома сотряслись вдруг от дьявольского хохота. Нащупав в кармане флакон с водой, священник распахнул дверь и переступил порог.

Вонь в комнате стояла невыносимая. Существо глядело на него изучающе-нагло; хитрые глаза горели ненавистью и осознанием собственной силы. Он подошел к кровати.

— Привет, Каррас. — В пластиковых панталонах зажурчала струя жидкого поноса.

— Привет, дьявол, — спокойно ответил иезуит. — Как поживаешь?

— В настоящий момент испытываю ни с чем не сравнимое удовольствие от встречи с тобой. Счастлив неимоверно. — Существо уставилось на него с нахальным самодовольством; язык вывалился изо рта. — Да ты, я вижу, сегодня при полном параде. И правильно, молодец. — Вновь мерзкое бульканье донеслось откуда-то снизу. — Ничего, что мы тут слегка навоняли?

— Очень хорошо.

— Врешь ведь.

— А ты не рад? Дьявол обожает лжецов.

— Только честных лжецов, Каррас, — хихикнуло существо. — Только лжецов настоящих. Кстати, с чего это ты взял, что я — дьявол? Кто это тебе наплел про меня такое?

— Разве не ты сам?

— Что ж, и такое вполне возможно. Как ты заметил, я у вас тут нахожусь слегка не в себе. А ты и поверил?

— Конечно.

— Прошу прощения, в таком случае.

— Так значит, ты не дьявол? Я правильно тебя понял?

— Ну что ты. Всего лишь бедный, трудолюбивый демон. А может быть, чуточку все-таки дьявол? Не будем вдаваться в тонкости. Будем считать, что я — некто, не напрочь еще забытый нашим добрым папашей, заправляющим всеми делами в Аду. Кстати, Каррас, когда увидишься с ним, не выдавай меня, ладно? Ну оговорился, с кем не бывает.

— Я — с ним? Он тоже здесь?

— В нашей свинке-то? Что ты! Тут только мы — семейка бездомных душонок, мой друг. Ведь ты не винишь нас за то, что мы забрались сюда? В конце концов, нам некуда больше податься. Нет у нас другого дома.

— И надолго вы тут?

Голова вскинулась, рявкнула злобно:

— Пока свинка не сдохнет! — но тут же снова физиономия перекосилась толстогубой ухмылкой. — Кстати, сегодня чудный день для экзорсизма, Каррас!

“И все-таки она прочла об этом в книге!..” Насмешливый взгляд, казалось, прожег его насквозь.

— Так начинай же, и чем скорей, тем лучше!

“Это странно… Тут что-то не так…”

— И ты действительно этого хочешь?

— Жду с величайшим нетерпением! — Голова откинулась на подушку в пароксизме безумного хохота. — Если б ты знал, как это объединит нас!

— Вас с Риган?

— Нас с тобой, мой милый друг! Нас с тобой! — гаркнул демон и снова сдавленно закудахтал.

Каррас замер, в который раз уже ощутив холодное прикосновение на затылке. И тут же все прошло. “Страх, наверное… Но страх перед чем?”

— Да, Каррас, и ты сольешься с нашим очень милым коллективом. Видишь ли, знамения наши все, хоть и хороши, а все-таки имеют одно пренеприятнейшее свойство: узревший их на снисхождение уже не имеет права. Согласись, маловато чудес происходит в последнее время в мире. И в этом нет нашей вины, Каррас. Уж мы-то стараемся, как стараемся!

Сзади что-то грохнуло, священник быстро обернулся: это ящик стола выпрыгнул на всю длину и так же резво заскочил внутрь. Вот оно! Мгновенное возбуждение спало, рассыпалось, как спадает кора со старого дерева… Психокинез.

— Ах, до чего же приятны беседы с тобою, мой милый Каррас, — осклабился демон. — Чувствуешь себя таким свободным, таким распущенным — хоть расправляй крылья и лети на все четыре стороны! Кстати, я б на твоем месте не радовался таким комплиментам с моей стороны: они ведь лишь усугубят твою вину, утяжелят проклятие, что так удобно легло тебе на плечи… Мой добрый доктор, мой бесславный лекарь!

— Это ты сделал? Ты выдвинул ящик?

Бес не слушал: он повернулся к двери — в коридоре послышались шаги. Черты лица Риган разом перегруппировались.

— Проклятый мясник! — завопил британец. — Подлый гунн!

Не поднимая глаз, Карл поставил магнитофон у кровати и поспешно ретировался.

— Вон, Гиммлер! С глаз долой! Шлепай отсюда к своей безногой дочурке! Снеси ей капустки! Да с героинчиком, Торндайк! Уж как она будет рада! Она…

Карл выскочил, как ошпаренный. Существо мигом состроило самую добродушную физиономию и стало наблюдать за тем, как Каррас устанавливает магнитофон, ищет розетку, заправляет пленку.

— Алло, алло, алло! И что у нас на очереди? — радостно заворковало оно. — Что-то записывать собираемся, святой отец? Как интересно! Обожаю участвовать в радиоспектаклях! Одно наслаждение!

Каррас заметил следы царапин на лице и раны на губах девочки. Наверное, она кусала их.

— Боюсь, что ты можешь сделать себе больно, Регана.

— Я не Регана, — басом откликнулся голос.

На лице оставалась все та же злобная усмешка, и Каррасу вдруг показалось, что таким оно было всегда.

Как нелепо это выглядит со стороны.

— Да, я понимаю. Тогда, наверное, нам надо познакомиться. Я — Дэмьен Каррас. А ты кто?

— А я — дьявол.

— Меня зовут Дэмиен Каррас, — не поднимая головы, проговорил священник, — а тебя?

— Не ждешь ли ты от меня еще и каких-нибудь верительных грамот? Нет, вы видали такого? Обнаглел совсем. — Существо хихикнуло. — В первом классе дети звали меня Паком. — Оно огляделось. — А где мой стаканчик? Внутри все пересохло.

Каррас осторожно установил на ночном столике микрофон.

— Ты назови мне имя, а я налью тебе стаканчик.

— Ну да, как же! — крякнул веселый британец. — Тут же сам и выдуешь!

— Скажи мне, как тебя зовут, — повторил Каррас, нажимая кнопку записи.

— Кровопийцы чертовы, — проскрипело существо. Хитроватая физиономия исчезла, уступив место бесу.

— И чем это мы тут занимаемся, а, Каррас? Записываем наш милый разговор?

Священник выпрямился, взглянул на него пристально и подтянул стул к кровати.

— Ты не против?

— Конечно, нет! Всегда обожал адские машины!

Внезапно новый запах ударил в ноздри. “Да это же…”

— Кислая капуста, Каррас! Чуешь?

“И верно, капуста”, — изумился иезуит. Запах шел от кровати, он, казалось, исходил из самого тела девочки. Внезапно наваждение исчезло, и в комнату вернулась прежняя вонь. “Иллюзия? Или и тут самовнушение? — Каррас нахмурился. Вспомнил о флаконе. — Сейчас? Нет, придется подождать. Главное, записать побольше связной речи.”

— С кем я говорил до тебя?

— С одним из членов нашей маленькой семейки, Каррас.

— Он тоже демон?

— Ты ему льстишь.

— То есть?

— “Демон” означает “мудрый”. А он глуп.

Иезуит насторожился.

— На каком языке “демон” означает “мудрый”?

— На греческом.

— Ты говоришь по-гречески?

— И очень неплохо.

“Вот он, признак!” — У Карраса перехватило дыхание. На такую удачу трудно было и рассчитывать.

— Pos Egnokas hoti Presbiteros eimi? — обратился он к бесу на древнегреческом.

— Я, знаешь, как-то сегодня не в духе.

— Значит, не говоришь.

— Я не в духе!

Каррас поник разочарованно, погрузился в раздумья.

— Это ты выдвинул ящик? — спросил он наконец.

— Как мог ты в этом усомниться?

— Весьма эффектно. Ты всемогущ, должно быть…

— О да.

— Почему бы, в таком случае, тебе не повторить свой подвиг?

— Повторим непременно. Но чуть попозже.

— Ну пожалуйста. Не терпится увидеть это своими глазами.

— Всему свое время.

— Но почему, все-таки, не сейчас?

— Должны же мы оставить в тебе место для сомнений, — квакнул бес, — чтоб ты привел нас всех к достойному финалу… — Он откинул голову и злобно расхохотался. — Как это необычно для меня, как ново — сражаться с истиной в одном ряду! До чего приятно быть с ней в союзе!

И вновь прикосновение к затылку; Каррас застыл: “Опять страх? Но страх ли это?”

— Какой там страх, — ухмыльнулся бес, — опять всего лишь я.

Ощущение пропало. “Очередное чудо? Или телепатия? Узнать. Узнать сейчас же.”

— А не мог бы ты прочесть мои мысли?

— Слишком скучны мысли твои, чтобы их читать.

— Значит, и этого ты не умеешь.

— Что ж, будь по-твоему. Будь по-твоему.

“Вынуть святую воду? Сейчас?” В тишине слышно было лишь гудение магнитофона. “Нет, пошли дальше. Побольше речевых фрагментов.”

— И все же ты очаровательное существо, — начал Каррас. Риган ухмыльнулась. — Нет, я вполне серьезно. Хотелось бы узнать о тебе чуточку больше. Ты, например, так и не признался мне до сих пор в том, кто же ты на самом деле.

— Я демон.

— Да, но какой? Как тебя зовут?

— Что есть имя, Каррас? Да и зачем оно тебе. Зови меня пока что, если хочешь, капитаном Гауди.

— Ах да, капитан Гауди, — кивнул священник, — друг Риган.

— Притом необычайно близкий.

— Неужели?

— Без всякого сомнения.

— Тогда почему ты мучаешь ее?

— Потому что — друг. Свинке это нравится.

— Нравится?

— Она в восторге.

— Но почему?

— Спроси у нее.

— И ты позволишь ей ответить?

— Нет.

— Тогда какой смысл спрашивать?

— Никакого! — Демон злобно сверкнул глазами.

— С кем я беседовал до тебя? — спросил Каррас.

— Ты уже спрашивал.

— Да, но ответа так и не услышал.

— Еще один дружок нашей очаровательной свиночки, досточтимый Каррас.

— Могу я с ним поговорить?

— Нет. Он занят. С твоей мамашей. Она сосет его, обсасывает до корешка! — причмокнул демон и добавил весело: — Какой прелестный язычок у нее! И ротик тоже ничего…

Волна мгновенной, удушающей боли лишила Карраса дара речи. Но в тот же миг он осознал, что ненавидит демона, не девочку. “Демона?! Черт возьми, Каррас, что с тобой происходит?..” Иглы вспыхнувшей боли пронзили каждую клеточку его тела.

Иезуит встал, глубоко вздохнул и достал из кармана рубашки флакончик.

— Что это там у тебя? — спросил демон и настороженно притих.

— А ты не знаешь? — Каррас полуприкрыл большим пальцем горлышко и окропил Риган водой. — Это, дьявол ты мой, святая вода.

Существо скорчилось вдруг и стало яростно извиваться.

— Она жжет меня, жжет меня, — заревело оно. — Прекрати! Прекрати сейчас же, гнусный святоша! Отстань от меня!

“Истерия. Она действительно прочла обо всем этом в книге.” Каррас закрыл флакон пробкой. Взгляд его упал на работающий магнитофон. “Стоит ли зря тратить время?”

В комнате вдруг стало тихо. Он пригляделся. “Это еще что такое? Что с ней происходит?”

Бесовская личина незаметно сменилась новой маской, очень похожей, но совсем другой. Глаза закатились, сверкнув белками. До него донеслось какое-то тихое, медленное бормотание. Каррас подошел к кровати и, нагнувшись, прислушался. “Что это? Ерунда какая-то. И тем не менее… Слышен ритм речи. Похоже на язык.” Возможно ли такое? Откуда-то из глубины поднялась волна тошноты, забилась, затрепетала под ложечкой. Усилием воли он подавил в себе дрожь. “Ну же, не будь идиотом!..” И все же…

Каррас взглянул на индикатор: стрелка уровня записи стояла на нуле. Он добавил уровень и стал слушать, почти прижавшись ухом к губам. Бормотание продолжалось, прерываясь ежесекундно глубокими хриплыми вздохами.

Каррас выпрямился.

— Кто ты?

— Откинъя — ответило существо тихим, мучительным стоном. Он поднял взгляд: над пустыми белками слабо подрагивали веки. — Откинъя.

Ломкий, надтреснутый шелест этот доносился будто издалека, из темного небытия где-то за границами времени.

— Это твое имя? — Каррас сосредоточенно сдвинул брови.

Губы вновь шевельнулись. До него донеслись какие-то отдельные слоги, тягуче-прерывистое звуковое месиво. Затем все смолкло.

— Ты слышишь меня? — Наступила тишина; в ней слышно было лишь странно приглушенное, сдавленное дыхание — дыхание спящего в кислородной камере. Иезуит ждал, в надежде услышать что-то еще. Но губы остались неподвижными.

Он перемотал кассету, снял ее и закрыл магнитофон; в последний раз взглянул на Риган. Затем повернулся, вышел из спальни нерешительным шагом и спустился вниз.

Крис и Шэрон сидели в кухне и пили кофе. Обе встрепенулись одновременно, с ожиданием и надеждой.

— Пойди присмотри за ней, ладно? — шепнула в сторону Крис. Девушка в последний раз глотнула из чашки, едва заметно кивнула Каррасу и вышла. Он устало опустился на стул.

— Ну что? Как там? — Крис отчаянно пыталась прочесть ответ в его взгляде.

Иезуит не успел ответить: в кухню из кладовки прошмыгнул Карл и, став у раковины, принялся чистить кастрюлю.

— Ничего, — мягко проговорила она, проследив за направлением его взгляда, — говорите. Что там на этот раз произошло?

— Появились еще двое. Впрочем, одного, с британским произношением, я, кажется, и до этого видел недолго. Он ваш знакомый?

— Это важно? — И вновь Каррас увидел, как напрягся каждый мускул ее лица.

— Это важно.

Она кивнула, уставившись куда-то вниз.

— Да, я знала этого человека.

— Кто он?

— Бэрк Дэннингс. — Крис подняла глаза.

— Тот самый режиссер, который…

— Да. — Она не дала ему договорить. Иезуит задумался. Потом заметил, как нервно подрагивает ее указательный палец.

— Не хотите кофе, святой отец?

Каррас покачал головой.

— Нет, спасибо. — Он уперся локтями в край стола. — Риган была с ним знакома?

— Да.

— И…

За спиной у него раздался грохот. Крис подскочила, как ужаленная: это Карл сзади уронил сковородку. Затем нагнулся, попытался поднять ее и уронил снова.

— О Боже, Карл!

— Простите, мадам.

— Слушай, Карл, иди-ка ты отсюда. Сходи в кино или еще куда-нибудь. Нельзя же всем нам так вот и сидеть в этом доме взаперти! — Она хлопнула сигаретной пачкой об стол и снова повернулась к Каррасу.

— Нет-нет, я должен за ней смотреть, — запротестовал было швейцарец.

— Карл, я не шучу! — взвизгнула Крис истерически, не повернув головы. — Убирайся! Выйди хоть ты ненадолго из этого дома. Нам всем давно пора уже отсюда сматываться. Ну-ка, марш!

— Марш, марш! — эхом отозвалась Уилли, откуда ни возьмись появившаяся в кухне; она вырвала из рук у мужа сковородку и вытолкала его за дверь.

— Вы уж простите, святой отец, — уныло извинилась Крис, пытаясь выловить сигарету из пачки. — В последние дни ему тоже пришлось несладко.

— Вы совершенно правы, — мягко заметил Каррас и взял спичечный коробок. — Всем нужно начинать выбираться из этого дома. И вам в том числе. — Он чиркнул спичкой.

— Ну и что говорил Бэрк?

— Ничего. Сплошным потоком — одни ругательства.

— И больше ничего?

В тоне ее он уловил пульсирующую ниточку страха.

— По мне так и этого вполне достаточно. — Каррас перешел на шепот. — Кстати, у Карла что, есть дочь?

— Дочь? Нет, насколько мне известно. Я, во всяком случае, впервые об этом слышу.

— Вы уверены в этом?

— У вас ведь нет дочери, Уилли?

— Она умерла, мадам, — ответила женщина, глядя куда-то в раковину. — Очень, очень давно.

— О, простите меня ради Бога… Я и не подозревала об этом, — прошептала Крис, повернувшись к Каррасу. — Откуда вам стало о ней известно?

— От Риган. — Она уставилась на него ошеломленно. — Скажите, вы раньше не наблюдали у дочери экстрасенсорных способностей? Ну, то есть до того, как все это началось.

Крис задумалась.

— Ну… не могу утверждать со всей уверенностью… Но я часто ловила себя на том, что у нас с ней мысли сходятся. Хотя у очень близких людей всегда так, наверное, бывает.

Священник кивнул, задумался на минуту.

— Теперь о втором существе… Помните, что появилось вдруг под гипнозом?

— Которое несет всякую околесицу?

— Да. Кто это?

— Не знаю.

— Оно вообще вам не знакомо?

— Абсолютно.

— Вы запросили документы из Барринджера?

— Прибудут сегодня вечером, причем сразу к вам. Только на таком условии мне и удалось это оформить. — Она отпила из чашечки. — И то пришлось перевернуть у них там все вверх дном.

— Я предвидел трудности.

— И ваше предвидение сбылось. Впрочем, бумаги уже в пути. — Крис сделала еще глоток. — Ну и как насчет экзорсизма, святой отец?

Каррас опустил глаза и глубоко вздохнул.

— Вы знаете, я не уверен, что смогу убедить епископа.

— Что значит “не уверен”? — Крис опустила чашку. Он запустил руку в карман и вынул пузырек.

— Видите? — Она кивнула. — Я сказал ей, что это святая вода. Стал брызгать, и она среагировала, притом очень бурно!

— Ну и что?

— На самом деле это обычная вода, из-под крана.

— Ну, может быть, не все бесы такие уж разборчивые.

— Вы все-таки верите в этого беса?

— Я знаю лишь одно: в Риган вселилось нечто, и оно, это нечто, хочет ее убить, святой отец. А уж научилось ли оно при этом отличать мочу от воды, меня, знаете ли, меньше всего волнует. Простите за резкость, но вы, кажется, хотели знать мое мнение. — Крис затушила сигарету. — Так чем же эта ваша святая вода отличается от водопроводной?

— Она освящена.

— Mazel tov[19], святой отец. С чем я ее и поздравляю. Короче говоря, на экзорсизм можно не рассчитывать?

— Послушайте, я только-только начал вникать в это дело, — горячо возразил Каррас. — А Церковь в подходе к таким вещам выработала целую систему критериев, и этого нельзя не учитывать. Не от хорошей жизни, заметьте, выставлены тут барьеры: она пытается защититься таким образом от разного рода нелепостей и предрассудков, которых и без того за сотни лет нависло здесь предостаточно. Все эти летающие монахи да плачущие Девы… Мне, знаете ли, не хотелось бы вносить свой вклад в эту позорную кунсткамеру.

— Вас либриумом не попоить, святой отец?

— Простите, вы, кажется, хотели знать мое мнение.

— Спасибо, желание мое вы удовлетворили.

Он потянулся к пачке.

— Мне тоже, — попросила Крис. Они закурили, одновременно выпустили по струйке дыма и расслабленно обмякли по обе стороны стола.

— Не обижайтесь на меня, — мягко попросил Каррас.

— Эта солома вас когда-нибудь погубит.

Он пошелестел целлофановой оберткой.

— Мы имеем в своем распоряжении и признаки, которые Церковь сочтет вполне убедительными. Во-первых, девочка явно говорит на каком-то странном языке. Мне предстоит еще поработать с пленками, так что спешить с этим не будем. Во-вторых, ясновидение. Впрочем, сегодня каждый кому не лень толкует о телепатии да ЭСП[20], так что вряд ли мы поразим тут чье-то воображение.

— Вы действительно верите во всю эту чепуху?

Каррас очень внимательно взглянул Крис в глаза, понял, что она не шутит, и продолжал:

— Недостает третьего: демонстрации способностей, заведомо не соответствующих возрасту и природным данным. Это ключевой пункт. Вот тут бы не помешало нам что-нибудь этакое… оккультное.

— Грохот в стене?

— Сам по себе ни о чем еще не говорит.

— Прыжки на кровати?

— Недостаточно.

— Ну ладно. А эти штуки у нее на коже?

— Какие штуки?

— Я вам не рассказывала?

— О чем?

— Это произошло в клинике. У нее стали вдруг появляться… — Крис прочертила что-то пальцем у груди. — Такие письмена… только не письмена, а буквы. Они возникали на коже, а потом исчезали. Вот так.

Каррас задумался.

— Только буквы, значит? — спросил он. — Не слова?

— Нет. Дважды возникала буква “М”, один раз — “Л”.

— Вы сами это видели?

— Нет, мне рассказали врачи из клиники. Да вы и сами обо всем этом прочтете в их записях. Я вас не обманываю.

— Не сомневаюсь. Но опять-таки, явление это вполне естественное.

— Где же это, в Трансильвании? — Крис воззрилась на него в изумлении.

— Почему же, сообщения о таких вещах появлялись в научных журналах, — очень серьезно ответил Каррас. — Один тюремный психиатр, например, рассказывает о своем пациенте-заключенном, умудрявшемся впадать в такой транс, при котором на теле у него проступали все знаки Зодиака. При этом кожа на самой линии рисунка как бы приподнималась и наливалась кровью.

— Да, чудесами, я гляжу, вас не проймешь.

— Известен и такой эксперимент, — мягко продолжал он. — Загипнотизированному объекту сделали на каждой руке по надрезу, заранее внушив, что на правой руке рана кровоточить не будет. Так и произошло: мозг остановил кровь именно в указанном месте. Каким образом, сказать трудно, но подобные вещи происходят, и это факт. Стигмат — так называется феномен, при котором подсознание принимает на себя функцию контроля за кровообращением и “рисует” на коже знаки, увеличивая приток крови к воображаемым линиям будущей “картины”. Явление загадочное, но сверхъестественным его никак не назовешь.

— Сами вы, святой отец, явление загадочное.

— Ну хорошо, может быть, вас убедит в чем-то такой факт. Церковь — заметьте, сама Церковь, не кто-нибудь, — выпустила однажды специальное предупреждение для экзорсистов, в котором указывалось, что подавляющему большинству так называемых “одержимых”, цитирую, “требуется не столько священник, сколько хороший врач”. Угадайте, в каком году оно было опубликовано?

— В каком?

— В тысяча пятьсот восемьдесят третьем.

— Ничего себе, — удивленно протянула Крис и задумалась. Священник поднялся со стула.

— С окончательными выводами давайте все-таки повременим, по крайней мере, до тех пор, пока не придут бумаги из клиники. — Она молча кивнула. — А я займусь пока что пленками: выпишу фрагменты, отнесу в Институт языков и лингвистики. Вдруг они действительно распознают какой-нибудь язык в этой абракадабре? Сомневаюсь, конечно, но все может быть. И потом, структурный анализ… Не будем забегать вперед, но все-таки, если рисунок в обоих случаях окажется одинаковым, значит, ни о какой одержимости не может быть и речи.

— И что тогда? — спросила Крис. Он заглянул ей в глаза и поразился тому, что увидел. “Подумать только, боится — и чего! — что ее дочь, возможно, не одержима!..” Но Дэннингс, Дэннингс…

Тут что-то было не так.

— Не хотелось бы просить вас, и все-таки: может быть, одолжите мне ненадолго свою машину?

— Ненадолго я одолжу вам и собственную жизнь, — уныло усмехнулась она, глядя в пол. — К четвергу только верните — вдруг пригодится.

С болью в сердце Каррас глядел на эту беззащитную, понурую женщину. Как бы хотел он сейчас взять ее за руку, попытаться утешить, пообещать, что все будет хорошо… Но имел ли он на это право?

— Подождите, сейчас принесу ключи… — Она растворилась в пространстве тихо и незаметно, будто одинокая, случайная молитва, произнесенная безо всякой надежды и цели.

Взяв ключи, Каррас вернулся к себе, оставил в комнате магнитофон и, прихватив пленку с записью голоса Риган, направился через дорогу к автомобилю, стоявшему у обочины. Он садился уже за руль, когда с крыльца вдруг донесся крик:

— Отец Каррас! — Карл бежал к нему, размахивая рукой и на ходу натягивая пиджак. — Отец Каррас, одну секунду! Вы куда едете? — Он добежал наконец и сунул голову в заднее окошко.

— На кольцевую Дю Понт.

— О, прекрасно! Подбросите, святой отец?

— С удовольствием. Садитесь.

— Благодарю вас, — закивал швейцарец. Священник завел мотор.

— И правильно сделали, что решили выбраться.

— О да, иду на фильм. Хороший фильм.

Каррас выжал сцепление. Некоторое время они ехали, думая каждый о своем. “Одержимость? Не может быть… Но святая вода…”

— Скажите, Карл, вы ведь неплохо знали мистера Дэннингса?

Несколько секунд тот глядел прямо перед собой, затем неохотно кивнул.

— Да. Я его знал.

— Когда Риган… когда она превращается в Дэннингса, не возникает ли у вас ощущения, будто… перед вами он сам?

Наступила долгая пауза.

— Да. Возникает, — прозвучал наконец сухой, безжизненный ответ.

Каррас почувствовал, будто какая-то пружина начинает сжиматься у него внутри. Больше они не говорили. Выехав на Кольцо, автомобиль остановился у светофора.

— Сойду здесь, отец Каррас. — Карл открыл дверцу. — Пересяду на автобус. — Он выбрался из машины и тут же сунул голову в окошко. — Большое спасибо, святой отец. Очень вам благодарен. Спасибо.

Карл постоял на островке безопасности, подождал, пока сменятся огни светофора. Улыбнулся и помахал отъезжающему автомобилю, подождал, пока он не свернул за угол у самого начала Массачусетс-авеню. Затем повернулся, подбежал к остановке, вскочил в автобус. Он сделал пересадку, доехал до остановки в северо-восточном жилом районе и зашагал к запущенному, полуразрушенному дому.

У подножия мрачной лестницы Карл замер и некоторое время простоял здесь, вдыхая кислые кухонные запахи, слушая доносящийся откуда-то детский плач. Проворный таракан, выскочив из-под плинтуса, острым зигзагом проворно засеменил по ступеньке. Карл пошатнулся, ухватился за перила, но тут же взял себя в руки и, покачав головой, стал подниматься по лестнице.

Он свернул в темный угол площадки второго этажа и с минуту стоял, опершись о дверь, рассматривая карандашную надпись на стене: “Никки и Элен” с сердечком, в самом центре которого начала отваливаться штукатурка. Затем нажал на звонок, опустил голову и стал ждать. Из глубины комнаты донесся скрип пружин, послышалось раздраженное ворчание; наконец раздались шаги, неровные и с подшаркиванием, будто от плохого протеза. Дверь резко приоткрылась, натянув до предела цепочку, и в просвете выглянула женщина с сигаретой, свисающей из уголка рта.

— А, это ты, — прохрипела она, и дверь распахнулась.

Карл поднял глаза, встретил жесткий и неуверенный, бегающий взгляд. Он заглянул глубже в два бездонных колодца невысказанной обиды и содрогнулся от злого изгиба порочных губ. Из полумрака на него глядело лицо погубленной юности, будто искаженное одним непрекращающимся криком, криком ночного ужаса перед светлым, негасимым воспоминанием о невинности и красоте.

— Эй, скажи — пусть идут ко всем чертям! — рявкнул кто-то из квартиры заплетающимся языком.

— Заткнись там, — огрызнулась девушка через плечо. — Тут мой папаша пришел… Он пьяный, папа. Ты лучше уж не входи.

Карл кивнул и полез в задний карман брюк за бумажником; затем раскрыл его, чувствуя, как липнет к пальцам пустой и бессмысленный, но цепкий взгляд.

— Как мама? — Она затянулась сигаретой, по-прежнему не сводя глаз с веера десятидолларовых купюр.

— Хорошо, — ответил он. — У мамы все хорошо.

Она протянула руку и тут же зашлась рваным кашлем.

— Проклятые сигареты!.. Спасибо тебе, папа.

Карл не ответил: он глядел на темные шрамы от многочисленных уколов. Деньги выскользнули у него из рук.

— Эй, побыстрей там можно? — донесся из квартиры пьяный рев.

— Слушай, папа, давай закругляться. А то… ты же его знаешь.

— Эльвира! — Карл вытянул вдруг руку, сжал ей запястье и зашептал умоляюще: — В Нью-Йорке есть клиника…

— Да ладно тебе!.. — Девушка скорчила гримасу и начала вырываться.

— Я сам отвезу тебя! Они вылечат! Ты не сядешь в тюрьму!..

— Папа, оставь же наконец! — Она высвободилась из железных тисков.

— Нет, нет, пожалуйста! Это…

Дверь с треском захлопнулась у него перед носом. Карл постоял немного на темной площадке, горестно свесив голову. Послушал приглушенные голоса за дверью. Циничный смех. Душераздирающий кашель. Затем повернулся, собираясь уйти, и вздрогнул: на пути его стоял лейтенант Киндерман.

— Давайте все-таки поговорим, мистер Энгстрем. — Глаза его глядели печально; руки были в карманах. — По-моему, настало время нам поговорить, наконец, откровенно.

Глава вторая

Каррас стоял в кабинете директора Института языка и лингвистики, заправляя пленку с первым набором фрагментов, который он подготовил заранее. Наконец он щелкнул ручкой и отступил от стола на шаг. Сдавленно квакающий, возбужденный голос понес полную звуковую ахинею. Некоторое время они слушали запись молча.

— Что это, Фрэнк, язык? — Священник повернулся к директору.

— Чертовщина какая-то, — проговорил тот с хмурым изумлением, не слезая с краешка стола. — Откуда это у вас?

— Занимался когда-то одним случаем раздвоения личности. — Каррас остановил магнитофон. — С тех пор пленка и осталась. А сейчас вспомнил: статью собираюсь писать.

— Понятно.

— И что вы об этом скажете?

Директор стянул с носа очки, закусив ободок.

— Мне, во всяком случае, ничего подобного слышать раньше не приходилось. Хотя… — Он хмуро взглянул на Карраса исподлобья. — Не могли бы вы поставить сначала?

Священник перемотал пленку и запустил ее снова.

— Ну что?

— Вообще-то речевой ритм явно прослушивается.

Каррас быстро подавил шевельнувшуюся было надежду в груди.

— Мне тоже так показалось.

— Но вот языка — нет, не узнаю. Древний он хотя бы или современный, не знаете?

— Ничего не могу об этом сказать.

— Почему бы вам не оставить пленку у меня? Мы бы тут и занялись ей с ребятами.

— Может быть, перепишете, Фрэнк? Мне очень хотелось бы оставить оригинал у себя.

— Ну разумеется.

— Есть тут у меня для вас и кое-что еще. Вы не торопитесь?

— Нет-нет, выкладывайте, в чем там дело.

— Скажите, если я предложу вам речевые фрагменты с голосами двух, судя по всему, разных людей, сможете ли вы на основе семантического анализа установить наверняка, двое все-таки говорят или личность одна и та же?

— Думаю, что смогу.

— Каким образом?

— Есть у нас, например, метод знакотипового подсчета, с помощью которого определяется частота употребления тех или иных частей речи. Для этого требуется, правда, образец объемом не менее тысячи слов.

— И вывод ваш будет окончательным?

— Ну, в основном, да. Видите ли, такой подход позволяет нам обойти стороной лексиконный барьер: нас ведь интересует здесь не то, какие слова употребляет субъект, а то, как он эти слова связывает между собой. Основным критерием служит так называемый “индекс разнообразия”. Простому смертному так сразу и не понять, а нам только того и нужно! — Директор усмехнулся, затем движением головы указал на пленку, которую Каррас держал в руках. — Если я правильно вас понял, тут записаны голоса двух разных людей, так?

— Нет. Наговорил-то все это один человек, просто мы имеем тут дело с раздвоением личности. Голоса совершенно непохожи, да и речь как будто бы разная, но источник — один. Так вот, я и хотел бы попросить вас об одолжении…

— Протестировать? С удовольствием. Сейчас же отнесу пленку одному своему сотруднику…

— Нет, Фрэнк, я прошу вас о действительно большом одолжении: не могли бы вы все это сделать сами, причем как можно скорее?

Директор заглянул священнику в глаза, понял, что дело серьезное.

— О’кей, о’кей, — кивнул он, — тогда займусь этим сейчас же.

Оставив в институте копии, Каррас с оригиналом вернулся в резиденцию. На полу его комнаты перед самой дверью лежало извещение: бумаги из клиники прибыли.

Он бросился в приемную, расписался за пакет. Тут же вернулся в комнату, начал читать и уже через несколько минут понял, что зря побеспокоил лингвиста.

“…имеются все указания на навязчивую идею, в основе которой — чувство вины; следствием этого и стал, по-видимому, истерико-сомнамбулический…”

Но это злосчастное место для сомнений… Всегда-то оно остается. “Суть вопроса лишь в толковании феномена… но стигмат…” Каррас спрятал в ладонях измученное лицо. Да, в отчетах упоминалось появление стигматических знаков. Там же отмечалось, однако, что кожа девочки отличается необычайной раздражительностью, и что Риган вполне могла рисовать сама, просто водя пальцами по груди. Дерматография.

“Ну конечно, так оно и было!” — Каррас больше в этом не сомневался. Потому что стоило лишь стянуть ей руку ремнями, как загадочное явление прекратилось раз и навсегда.

“Итак, все-таки симуляция, пусть бессознательная — это не меняет дела.”

Несколько секунд он стоял в задумчивости и глядел на телефон. Позвонить Фрэнку и извиниться? Каррас поднял трубку. Выслушав гудки, надиктовал автоответчику просьбу об ответном звонке и медленно поплелся в ванную.

Ледяная вода обожгла лицо. “…Экзорсист должен быть абсолютно уверен в том, что ни один из признаков…” Каррас поднял взгляд на зеркало. “Что-то упущено? Но что? Запах кислой капусты…” Он повернулся, сорвал полотенце с вешалки и вытер лицо. “…Ах да, самовнушение. Больное подсознание способно иногда заставлять организм воспроизводить определенные запахи.”

Каррас вытер руки. “Стуки… ящик, выпрыгнувший из стола… Психокинез. Так ли? Вы что же, действительно верите во всю эту чепуху?..” Расправляя полотенце, он поймал себя на том, что просто не способен сейчас мыслить ясно. “Слишком устал… Все эти мнения и сомнения, беспрестанные маневры разбегающихся догадок — можно ли в зависимость от них ставить судьбу ребенка?”

Каррас вышел из здания и направился в университетскую библиотеку. У каталога периодической литературы он остановился. “По… Пол… Полте…” Нашел наконец журнал с работами немецкого ученого, доктора Ханса Бендера, специалиста по полтергейсту.

Он закончил читать и глубоко задумался. Итак, психокинез существует; он хорошо изучен, документирован, заснят на пленку. В статьях не содержалось ни единого намека на бесовскую одержимость. Напротив, вывод ученого состоял в том, что феномен полтергейста обусловлен выбросами внутренней энергии, высвобождаемой подсознанием (как правило, подростковым — это Каррас выделил для себя особо), вследствие, по-видимому, “необычайно высокого нервного напряжения, скопления негативных эмоций и фрустраций”.

Каррас потер измученные глаза. Он буквально валился с ног от усталости. Снова и снова, как мальчик, бегущий вдоль забора, чтобы еще раз пересчитать планки, возвращался он мысленно к началу своего списка. “Что упущено? Что?.. Ничего.” Другого ответа не было.

Он оставил журналы на стойке, вышел из библиотеки и направился к дому Мак-Нил. Уилли встретила его у порога, провела к кабинету и постучала.

— Отец Каррас! — громко объявила она.

— Входите.

Крис сидела за стойкой бара, тяжело подперев лоб ладонью.

— Здравствуйте, святой отец, — шепнула она хрипло, с каким-то затаенным отчаянием. Он бросил на нее тревожный взгляд.

— Как вы?

— Ничего. — Голос ее дрожал от напряжения, рука, прикрывшая часть лица, ходила ходуном. — Какие у вас новости?

— Бумаги из клиники я просмотрел. — Он помолчал немного, затем продолжал, ничего не услышав в ответ: — И пришел к выводу… Поверьте, я говорю совершенно искренне: лучшее, что мы можем сделать сейчас для Риган, это поместить ее в психиатрическую больницу и провести интенсивный курс лечения… — Крис сидела молча и только медленно раскачивала из стороны в сторону головой.

— Где сейчас ее отец?

— В Европе.

— Вы рассказали ему о том, что произошло?

Крис хотела сделать это, уже собиралась несколько раз позвонить… Общее несчастье могло бы их снова сблизить. Но Ховард и священники?.. Ради самой же дочери она решила молчать.

— Нет, — ответила Крис едва слышно.

— Вы знаете, его присутствие здесь, думаю, очень бы помогло.

— Слушайте, ну почему мы всегда ждем помощи откуда-то из-за семи морей? — Она обратила к священнику заплаканное лицо. — Обязательно там, где нас нет?

— И все же следовало бы его вызвать.

— Зачем?

— Это бы…

— Я обратилась к вам затем, чтобы вы изгнали беса, а не пригоняли сюда еще одного! — взвизгнула Крис, и лицо ее исказилось гримасой боли. — Это, что ли, называется у вас теперь экзорсизмом?

— Ну…

— На кой черт мне нужен здесь Ховард?

— Мы могли бы поговорить об этом позже…

— Говорите об этом сейчас, черт побери! Какой толк сейчас от Ховарда? Зачем он здесь нужен?

— Есть основания полагать, что в основе всего лежат чувства вины…

— Какой вины? — вскричала Крис, и зрачки ее сверкнули лихорадочным блеском.

— Вполне возможно…

— За наш развод? Опять вы с вашей психиатрической болтовней?

— Но послушайте…

— Она убила Бэрка Дэннингса — в этом ее вина! — завопила Крис, сжав пальцами виски. — Она убила его! И ее заберут отсюда… увезут… О боже!

Каррас вовремя подхватил ее и усадил на диван.

— Ну будет, будет, — стал успокаивать ее потихоньку. — Все хорошо…

— Они увезут ее, заберут отсюда! — зарыдала Крис. — Они упрячут мою девочку… Господи!..

— Ну ничего. Успокойтесь же. — Каррас помог ей лечь и присел рядом, на краю, обеими руками сжимая ее ладонь. Киндерман. Дэннингс. Эти слезы… И снова ощущение полной нереальности происходящего.

— Ну успокойтесь, прошу вас. Все в порядке, все нормально…

Рыдания понемногу стихли. Крис села с его помощью и, кажется, начала приходить в себя. Священник принес ей стакан воды и пачку салфеток из бара; снова присел рядом.

— Я так рада… — Крис шмыгнула носом, шумно высморкалась. — Я так рада, что скинула, наконец, с души этот камень.

Некоторое время она еще всхлипывала едва слышно, пытаясь побороть мелкие судороги, сжимавшие горло. Чем больше успокаивалась женщина, тем страшнее и глубже раздвигалась в сознании Карраса бездна внезапно открывшейся истины. Все будто онемело у него внутри. Новая глыба чужой боли навалилась на плечи, сдавила его, прижала к земле. “Хватит! Ни слова больше!”

— Может быть, вы о чем-то еще хотите мне рассказать? — нежно спросил он.

Крис кивнула. Смахнула слезу, выдохнула с шумом и заговорила — о Киндермане и о книге, о том, что Дэннингс в тот вечер, несомненно, был в комнате у Риган, о невероятной ее силе и о лице режиссера, вывернувшемся подбородком к самым лопаткам…

Теперь она умолкла, ожидая реакции. С минуту Каррас молчал, пытаясь осмыслить услышанное.

— Но вы так и не знаете наверняка, что это сделала именно она, — выговорил он наконец.

— Но если бы вы видели, как повернулась эта голова! — воскликнула Крис.

— Вы сами были потрясены, сильно ударились о стену, — заметил Каррас, — так что могло и показаться.

— Она ведь сама мне в этом призналась, — вяло возразила Крис.

Наступило молчание.

— Она рассказала, как именно это случилось? — спросил священник.

— Нет… нет.

— Тогда все это ровно ничего не значит. Вот если бы она сообщила о каких-нибудь деталях, известных заведомо одному только убийце…

— Не знаю. — Крис задумчиво покачала головой. — Думаю, его убила она. И может убить кого-то еще. Не знаю… Скажите, что мне делать, святой отец? — Вопрос ее прозвучал тускло и безысходно.

Тяжесть прочно вцепилась теперь ему в плечи, как гора быстро засыхающего, тяжелеющего цемента. Каррас закрыл глаза и согнулся, опершись локтем о колено.

— Ну что ж, вы сбросили этот груз, — тихо сказал он. — И поступили совершенно правильно. Теперь о нем забудьте. Оставьте все это мне. — Он поймал на себе ее взгляд и поднял голову. — Сейчас вам лучше?

Крис кивнула.

— Могу я попросить вас об одном большом одолжении?

— О каком?

— Сходите на какой-нибудь фильм, а?

Она смахнула что-то под глазом тыльной стороной ладони и улыбнулась.

— Фильмы эти — терпеть не могу.

— Тогда в гости сходите, к друзьям.

Крис опустила руки на колени и взглянула на него в упор.

— Единственный друг мой сейчас со мной, — ласково проговорила она.

Каррас улыбнулся.

— Тогда просто отдохните.

— Хорошо.

— Как вы думаете, книгу наверх принес Дэннингс или она до него была там?

— Думаю, что была, — ответила Крис.

Каррас подумал немного, затем поднялся.

— О’кей. Машина вам пока не нужна?

— Нет, она в вашем распоряжении.

— Хорошо. Позже я еще вернусь.

— Ну — пока, святой отец.

— Пока.

Он вышел на улицу в полном смятении. “Риган и Дэннингс. Нет, невозможно! Но уверенность Крис… И эта ее истерика… Да в том-то все и дело! Истерические фантазии. И все же…”

У вершины длинной лестницы неподалеку от дома Каррас остановился, услышав знакомую мелодию. Внизу, на набережной кто-то наигрывал на гармонике “Долину Красной Реки”, любимую песню его детства. В ту же секунду автомобильный грохот грубо ворвался в сознание и вернул его в сегодняшний растерзанный, кровоточащий мир. Крис и Риган. Лукас и Транквиль. Нужно что-то делать, но что? Во всяком случае, не состязаться в эрудиции с врачами из Барринджера… Что ж, выход пожалуй, один! Каррас вспомнил случай с бесноватым Эйкиллем. И тут причиной одержимости были чувства вины, правда, связаны они были с супружеской изменой. Гипнотическим внушением психиатр Джанет вызвал в сознании больного образ супруги — та явилась перед Эйкиллем и торжественно объявила о том, что прощает его. “Да, да, и с Риган это может сработать! Вот только не в гипнотическом варианте — в Барринджере через это уже прошли. Нет. Экзорсизм — вот для нее лучшее контрвнушение. Она читала о нем, знает об ожидаемом эффекте… Как на святую воду — она среагирует и на это! Может! Может сработать!”

Но нужно еще получить разрешение. А как дать полную картину, не упоминая происшествия с Дэннингсом? Ни солгать епископу, ни подтасовать как-то факты Каррас не мог… “Набрать одних только фактов, вот и пусть говорят сами за себя!” Каких фактов?

Он провел ладонью по лбу. Поспать бы… Нет, невозможно. Боль молотобойным грохотом взрывалась в висках. “Привет, папа…”

Каких фактов?

“Пленки, что в институте. Нашел ли Фрэнк в них хоть что-нибудь? Можно ли там вообще что-то найти?.. Вряд ли. Вряд ли. Впрочем, кто знает. Риган спутала святую воду с водопроводной. Но почему, ведь она все могла прочесть в моих мыслях?” Боль и смятение… Он прижал ладонь ко лбу. “Боже, Каррас, проснись наконец, человек умирает! Проснись!”

Вернувшись к себе, он сразу же позвонил в институт. Фрэнка не было. “Простая вода… святая вода. Тут что-то не то!”

Каррас открыл “Ритуал”, нашел “Инструкцию для экзорсистов”: “…Злые духи… ложные ответы… пытаясь создать неверное впечатление и замаскировать одержимость…” Он задумался. Вдруг в этом все дело? “О чем речь, черт побери, какие еще злые духи?!”…

Захлопнув книгу, Каррас снова вернулся к медицинским отчетам: предстояло теперь выбрать отсюда все необходимое для встречи с епископом. “Никакой предрасположенности к истерии в прошлом. Это раз. Пойдет…” Но что-то мешало ему сосредоточиться. Какое-то странное несоответствие. Что, что? Он попытался окинуть мысленным взором гигантскую гору фактов, вспомнить все, о чем прочитал в последние часы… Вспомнил. “Не бог весть что. Но все же.”

Каррас поднял трубку и набрал номер Крис.

— А, святой отец, здравствуйте, — раздался в трубку сонный, развинченный голос.

— Неужели разбудил вас? Как жаль.

— Ничего страшного.

— Скажите, Крис, где работает доктор… — Он пробежал пальцем по строкам отчета. — Доктор Кляйн?

— В Росслине.

— В больничном корпусе?

— Да.

— У меня к вам просьба: позвоните ему, пожалуйста, и предупредите, что скоро заедет доктор Каррас, чтобы взглянуть на ЭЭГ. Только — доктор, подчеркните это, ладно? Вы меня поняли?

— Поняла.

— Позже еще поговорим.

Повесив трубку, Каррас сорвал воротничок и сбросил церковное одеяние. Он сменил брюки, натянул свитер и поверх всего надел черный плащ, застегнув его на все пуговицы. Поглядел на себя в зеркало, усмехнулся мысленно и стал расстегиваться. “Что полицейский, что священник — сама одежда у нас пропитывается профессиональным духом. Никуда от него не денешься.” Каррас сбросил туфли и надел поношенные тенниски: другой обуви нечерного цвета у него не было.

По пути в Росслин, у светофора на М-стрит, перед самым въездом на мост, он остановился, случайно взглянул в сторону и замер. У винного магазина Дикси на 35-й улице стоял черный седан лейтенанта Киндермана. Из него выходил Карл Энгстрем.

Загорелся зеленый. Каррас рванул с ходу, быстро свернул на мост и лишь затем украдкой взглянул в зеркальце. Заметили? Не похоже. Что свело их вместе? Случайность или… Риган? Риган и… “А, к черту, выбросить все из головы! И так слишком много всего сразу!”

Каррас остановил машину у входа в больничный корпус, вышел и поднялся по лестнице на этаж, где находились кабинеты доктора Кляйна. Сам врач в этот момент был занят, но сестра очень быстро принесла график электроэнцефалограммы, и через минуту священник уже стоял в кабинете, быстро пропуская меж пальцев тонкую струйку бумажной ленты.

Вбежал Кляйн и на какое-то мгновение замер в изумлении, уставившись на одежду посетителя.

— Доктор Каррас?

— Да, добрый день.

Они пожали друг другу руки.

— Я — Кляйн. Какие дела у девочки?

— Определенный прогресс наметился.

— Рад слышать.

Каррас снова взглянул на ленту; терапевт подошел к нему, стал рядом и тоже начал рассматривать график, ногтем прослеживая ход волны.

— Видите? Идеальная кривая. Ни малейшего отклонения.

— Вижу, — хмуро кивнул священник. — Это как раз и странно.

— Странно?

— Для истерической больной — очень.

— Я вас не понимаю.

— Видите ли, факт этот, не слишком широко известен, но Итека в Бельгии обнаружил, что у истерических больных на ЭЭГ наблюдаются характерные флуктуации — незначительные, но всегда одинаковые. Я их ищу и не нахожу.

— Вот как, — хмыкнул Кляйн неопределенно.

Каррас стрельнул в него взглядом.

— Когда вы снимали ЭЭГ, девочка была уже больна?

— Да… да, она была определенно не в себе.

— В таком случае, разве не удивительно, что мозг ее выдал столь идеальную кривую? Даже для совершенно здорового человека мелкие отклонения считаются нормой, а уж у девочки в таком состоянии… Должно же это было проявиться здесь хоть как-то! Если, конечно…

Открылась дверь, заглянула медсестра.

— Доктор, миссис Симмонс ожидает вас с большим нетерпением.

— Да-да, иду. — У порога Кляйн остановился. — Сплошная истерия повсюду, — заметил он сухо. — Прошу прощения. Должен бежать.

Закончив работать с графиком, Каррас свернул ленту, перевязал ее и вернул медсестре за стойкой. “Это уже кое-что! Серьезный довод для епископа… Довод против истерии.”

Остановившись у дорожного знака на углу 36-й улицы и Проспект-стрит, Каррас вновь увидел Киндермана. Тот сидел за рулем своего автомобиля, высунув локоть из окошка и глядя прямо перед собой. Вывернув руль резко вправо, иезуит объехал здание резиденции, быстро нашел свободное место у тротуара, вышел и, обогнув угол, как ни в чем не бывало направился к дверям. “…Что, уже следит за домом?.. Призрак Дэннингса: прямо-таки следует по пятам! Неужели и Киндерман пришел к выводу, что Риган…”

“Спокойно. Без торопливости. Полное спокойствие.”

Он подошел к машине и просунул голову в окошко.

— Приветствую вас, лейтенант.

Детектив резко обернулся и сделал удивленный вид.

— Отец Каррас?

“Сфальшивил ведь!..” — Каррас почувствовал вдруг, что ладони у него стали влажными и холодными. “Повеселей! Не выдавать волнения… Повеселей!”

— Считайте, вы уже оштрафованы. В будни, с четырех до шести стоянка в этом месте запрещена.

— Ну, это нам не страшно, — прозудел Киндерман с присвистом. — Тут в Округе у нас что ни “коп”, то католик. Или новообращенный, на худой конец.

— Как ваши делишки?

— Сказать по правде, отец Каррас, так себе. А ваши?

— Жаловаться не приходится. Дело-то свое раскрыли?

— Какое еще дело?

— Режиссерское.

— А, не спрашивайте, — отмахнулся детектив. — Слушайте, какие у вас планы на вечер? Дел особых нет? У меня контрамарки в “Крест”. А там сегодня “Отелло”.

— Кто в главных ролях?

— Молли Пайкон — Дездемона, Лео Фукс — Отелло. Вы счастливы? Бесплатно же, вы, отец Марлон Привередливый! И потом, сам Уильям Ф. Шекспир. Какая разница, кто там играет? Ну как, идем?

— Пожалуй, я пас. Дел по горло.

— Да и по вас, кстати, заметно. Выглядите вы, святой отец, просто отвратительно. По ночам, что ли, стали работать?

— Да я, в общем-то, всегда так и выгляжу.

— Сегодня — еще хуже, чем всегда. Ну же, соглашайтесь. Отвлечетесь хотя бы ненадолго. Да и какое удовольствие!

Каррас решил рискнуть.

— Вы уверены, что там “Отелло”? — Он пристально взглянул лейтенанту в глаза. — Я, например, готов поспорить, что в “Кресте” сегодня — фильм с участием Крис Мак-Нил!

— Нет же, точно “Отелло”.

— А кстати, здесь вы какими судьбами?

— Все из-за вас. Специально и заехал, чтобы пригласить в кино.

— Ну да. Приехать, конечно, куда легче, чем набрать номер.

Детектив поднял брови с чуть наигранным удивлением.

— Так у вас же занято было! — сипло прошептал он и воздел руки к небу.

Иезуит не спускал с него холодного взгляда.

— В чем дело? — через секунду спросил Киндерман. Вместо ответа Каррас вытянул руку, приподнял ему веко и осмотрел глаз.

— Вас нужно спросить. Выглядите вы отвратительно. Не слечь бы вам с приступом мифомании.

— Это еще что такое? — спросил тот, когда Каррас убрал руку. — Серьезная угроза для здоровья?

— Во всяком случае, не смертельная.

— И все-таки? Говорите же, не действуйте на нервы.

— Все равно потом прочтете в справочниках.

— Слушайте, не задирайте вы так нос. Научитесь же, наконец, кесарево отдавать кесарю, хотя бы местному. Не забывайте, я тут власть: могу и наказать.

— За что же?

— За то, что — психиатр, а беспокоите почем зря ближнего своего. Да и масонская ваша ложа за это мне только спасибо скажет. Как же вы им надоели, святой отец. Серьезно, вы у них — просто бельмо на глазу. Ну кому, скажите, нужен священник в белых тапочках?

Каррас выдавил из себя подобие улыбки.

— Всего хорошего. Пора мне. — На прощание он хлопнул по стеклу и медленно направился к дверям.

— Святой отец, вам непременно нужно проконсультироваться у психиатра! — Некоторое время Киндерман глядел ему вслед почти ласково, потом вдруг в глазах его мелькнуло беспокойство. Бросив последний взгляд на резиденцию, он включил зажигание и тронулся с места, затем посигналил иезуиту, нагнав его почти уже у входа.

Каррас махнул в ответ, проводил глазами автомобиль, свернувший наконец на 36-ю улицу и остановился в задумчивости на тротуаре. Могла ли она сделать такое? Могла ли Риган так страшно расправиться с Бэрком Дэннингсом?

Он поднял взгляд на широкое окно детской спальни. “Бог мой, что поселилось в этом доме?” И сколько дней пройдет, прежде чем Киндерман не потребует, наконец, чтобы ему показали девочку? И не столкнется лицом к лицу с живой физиономией Дэннингса? И не отправит Риган “куда следует”?

И сколько ей вообще осталось дней?

Каррас решил, что пора готовиться к встрече с Администрацией. Он быстро наискосок перешел улицу и позвонил в дверь. Уилли встретила его на пороге.

— Мадам прилегла поспать.

Каррас кивнул.

— Хорошо. Очень хорошо. — Он прошел мимо нее и стал подниматься по лестнице. Требовалось найти последний, решающий довод.

Сложив руки, Карл восседал безмолвным изваянием у окна и не сводил с девочки глаз. Каррас подошел к кровати. С подушки непрекращающимся потоком каких-то потусторонних заклинаний неслось слабое бормотание. Белки закатившихся глаз двумя мутно-молочными каплями поблескивали в полумраке. Священник взглянул украдкой на Карла, затем наклонился и сделал вид, будто растегивает ремешок.

— О нет, святой отец, нет!

Швейцарец вдруг подпрыгнул к кровати и одним стремительным взмахом отшвырнул его руку в сторону.

— Это очень плохо! Он сильный, очень сильный! Оставьте ремни!

Одного взгляда на него было достаточно. Теперь Каррас поверил. Да, она могла это сделать. Она действительно могла свернуть шею Бэрку Дэннингсу. “Боже мой, Каррас, спеши! Думай! Ищи его, это решающее доказательство! Спеши, или…”

— Ich Mochte Sie Etwas fragen, Engstrom!

Иезуит вскинулся, как ужаленный, и с новой надеждой обернулся к кровати. Бес глядел на Карла и ухмылялся.

— Tanzt Ihre Tochter gern?

Это был немецкий! Существо по-немецки спрашивало Карла, любит ли его дочь танцевать! У Карраса тяжело забилось сердце. Слуга побагровел: глаза его засветились холодной яростью.

— Лучше будет, если вы уйдете, — шепнул священник.

— Нет, я останусь! — Швейцарец угрожающе стиснул кулаки.

— Выйдите, я вас очень прошу, — повторил иезуит твердо и неумолимо. Еще несколько секунд Карл упрямился, затем выскочил из комнаты.

Смех оборвался. Каррас оглянулся. Демон разглядывал его с очень самодовольным видом.

— Итак, ты снова здесь, — квакнул он гулко. — Я удивлен. Почему-то мне казалось, что, опозорившись со своей святой водой, ты сюда больше не сунешь носа. Ан нет, ошибся. Совсем забыл, ведь у святош нет совести.

Каррас попытался взять себя в руки. Нельзя было расслабляться ни на минуту. Лингвистический тест продолжается: он требует полноценной, содержательной беседы. Испытуемый может пользоваться информацией из глубин собственной бессознательной памяти; важно полностью исключить для него такую возможность.

“Спокойно! И не спеши… Вспомни о той девочке!” Юная служанка впала в одержимость. Специалисты выяснили, что она бредит на древнесирийском. Как оказалось позже, девочка работала некогда в доме, где жил, среди прочих квартирантов, студент-богослов. Перед экзаменами он расхаживал по комнате, а иногда и по лестнице, проговаривая свои тексты вслух: они-то и запали каким-то образом в память девочке. “Спокойно! Только не обожгись…”

— Spechen Sie Deutch? — осторожно спросил Каррас.

— Вот как, мы продолжаем наши игры?

— Sprechen Sie Deutch? — повторил он все еще со слабой надеждой.

— Natúrlich, — осклабился демон. — Mirabile dictu[21], не правда ли?

Священник остолбенел; сердце его едва не выпрыгнуло из груди. Немецкий плюс еще и разговорный латинский!

— Quod nomen mihi est? — быстро спросил он. — Как меня зовут?

— Каррас.

С быстро нарастающим возбуждением иезуит бросился в словесный бой.

— Ubi sum? Где я?

— In cubiculo. В комнате.

— Et ubi est cubiculum? А где комната?

— In domo. В доме.

— Ubi est Burke Dennings? Где Бэрк Дэннингс?

— Mortuus. Он мертв.

— Quomodo mortuus est? Как он умер?

— Inventus est capite reverso. Его нашли с головой, свернутой назад.

— Quis occidit eum? Кто убил его?

— Regan. Риган.

— Quomodo ea occidit ilium? Dio mihi exacte! Как именно она убила его? Расскажи подробно!

— Для начала и этого достаточно, — усмехнулся демон, — даже более, чем достаточно. Хотя, разумеется, ты догадался бы, рано или поздно, что, задавая мне вопросы, сам же мысленно на латыни и отвечал на них. — Он рассмеялся. — Подсознательно, конечно. И что бы делали мы без этого вашего подсознания? Догадываешься, Каррас, к чему я клоню? Вот-вот, не говорю я ни на какой латыни. А попросту читаю твои мысли и изымаю из них все ответы!

Каррас уныло глядел на него. Зернышко сомнения проросло мгновенно, и карточный домик надежды рассыпался.

— Ну вот, ты наконец и догадался, — хихикнул демон. — Как видим, я был прав. Люблю я тебя, Каррас! Обожаю сообразительных людей!

Он откинул голову на подушку и затрясся от хохота. Священник задумался: нужен был такой вопрос, который не имел бы однозначного ответа. “Но что если я мысленно переберу все варианты?.. О’кей, тогда вопрос, ответа на который я не знаю сам. Проверим правильность позже.” Он подождал, пока утихнет смех.

— Quam profundus est imus Oceanus Indicus? Какова глубина Индийского Океана в самом глубоком месте?

— La plume de ma tante![22] — рявкнул демон, и глаза его злобно сверкнули.

— Responde Latine.

— Bon jour! Bonne nuit![23]

— Quam…

Kappac не договорил: глаза у Риган закатились и чертами лица вновь овладел загадочный “бормотун”.

— Дай мне договорить с демоном! — воскликнул Каррас. Ответа не было. Слышалось лишь дыхание — как шум прибоя у дальних берегов.

— Quis es tu?[24] — спросил он дрожащим, хриплым голосом. И снова — лишь дыхание в ответ.

— Дай мне поговорить с Бэрком Дэннингсом! — Икота. Шумный вздох. И снова икота.

— Дай мне поговорить с Бэрком Дэннингсом! — Мучительная, ритмичная икота не прекращалась. Каррас сгорбился на краю стула в напряженном ожидании. Прошло еще несколько минут. Он клюнул носом; рывком поднял голову. “Не спать!..” Риган лежала безмолвно и неподвижно. Икота прекратилась. “Спит?”

Он подошел к кровати. Глаза у девочки были закрыты. Она тяжело дышала.

Каррас нагнулся и измерил пульс, затем взглянул на сухие, растрескавшиеся губы. Он выпрямился, постоял еще немного, наконец, вышел из комнаты и спустился в кухню. За столом сидела Шэрон и заедала суп сэндвичами.

— Перекусить не хотите, отец Каррас? Проголодались ведь.

— Нет, спасибо. — Он присел и взял со стола блокнот с карандашом. — Только что у девочки была сильная икота. Вам прописывали компазин?

— Да, и немного еще осталось.

Он записал что-то на листке.

— Дайте ей на ночь двадцать пять миллиграммов в суппозитории.

— Хорошо.

— Начался процесс обезвоживания организма, поэтому я перевожу ее на внутривенное питание. Завтра с утра позвоните в магазин медицинского оборудования, и пусть они все это срочно доставят в дом. — Он подтолкнул по столу блокнот в ее направлении. — Сейчас девочка заснула. Можете начинать вводить сустаген.

— Ладно, сейчас. — Шэрон кивнула и заглянула в блокнот, не прекращая орудовать ложкой. Несколько секунд Каррас молча наблюдал за ней. Потом нахмурился.

— Вы ведь ее учительница?

— Да.

— Латыни вы ее случайно не учили?

— Нет, — удивилась Шэрон.

— А немецкому?

— Только французскому.

— В каком объеме? “La plume de ma Tante?”

— Да, в общем-то.

— Но ни латыни, ни немецкому.

— Ну что вы, нет, конечно.

— А Энгстремы, между собой они, очевидно, говорят по-немецки?

— Конечно.

— Должно быть, и в присутствии Риган говорили?

— Наверное. — Девушка пожала плечами и поднялась, чтобы отнести в раковину тарелки. — То есть наверняка говорили.

— А вы сами латынь изучали когда-нибудь?

— Нет, никогда.

— Но на слух ее распознали бы?

— Конечно. — Она ополоснула тарелку и поставила ее сушиться на стойку.

— Как она говорит на латыни, вам не приходилось слышать?

— Риган?

— Да. Уже после начала болезни.

— Никогда такого не было.

— А на каком-нибудь другом языке?

Шэрон задумалась, медленно закрутила кран.

— Не знаю, может быть, мне это и показалось, но… Кажется, я слышала, как она говорила по-русски.

В горле у Карраса пересохло.

— А сами вы по-русски говорите?

— Кое-как, — пожала плечами девушка и сложила кухонное полотенце. — Немного в колледже изучала.

Каррас расслабленно обмяк на стуле. “Ну конечно, она и мои мысли так же читала…” Подперев лоб ладонью, он тускло уставился в пустоту. Телепатия вообще характерна для лиц, находящихся в состоянии крайнего нервного напряжения; такие люди нередко изъясняются на незнакомом языке, однако всегда лишь на том, который известен кому-нибудь из присутствующих. “…Мысли сходятся… Bon jour… La plume de ma tante… Bonne nuit… Н-да. С такими сомнениями как бы собственную кровь не превратить в вино…”

Итак, что делать? “Сначала — спать. Потом — сюда. Не оставлять попыток, снова и снова.”

Он поднялся, задумчиво поглядел на Шэрон. Девушка стояла у раковины и задумчиво наблюдала за ним, скрестив руки на груди.

— Я возвращаюсь к себе. Позвоните, как только проснется Риган.

— Хорошо, позвоню.

— Про компазин не забудете?

— Нет-нет, займусь этим сейчас же.

Каррас кивнул; сунув руки в карманы, постоял еще немного, пытаясь вспомнить, не забыл ли чего-то важного. “Всегда так. Что-то обязательно ускользнет от внимания, когда, казалось бы, сделано уже все…”

— Скажите, святой отец, что же все-таки случилось? — услышал он печальный голос. — Что с нашей Рэгс?

Каррас поднял взгляд; в глазах ее застыл мучительный вопрос.

— Я не знаю, — произнес он тихо и опустошенно, повернулся и вышел из кухни. Уже в прихожей он услышал за спиной быстрые шаги.

— Отец Каррас!

Священник обернулся: Карл протягивал ему свитер, чистый и чем-то надушенный.

— Простите. Хотел раньше. Все забывал.

— Вы очень заботливы, — проговорил Каррас растроганно. — Большое спасибо.

— Вам спасибо, отец Каррас. — Голос у швейцарца дрожал, в глазах стояли слезы. — Спасибо за все, что вы делаете для мисс Риган.

Он отвел смущенно взгляд, затем отвернулся и быстро вышел из прихожей. Несколько секунд Каррас стоял, глядя ему вслед. “Карл и Киндерман… Еще одна загадка. Как все здесь запутано…” Он бессильно толкнул дверь; шагнул — из одного мрака в другой; пошатываясь, побрел через дорогу в предвкушении долгожданного сна.

На полу комнаты, у самой двери, лежала розовая бумажка. Записка от Фрэнка. Домашний номер. “Просьба позвонить…”

Каррас поднял трубку, назвал цифры и стал ждать. Руки его дрожали — то ли от отчаяния, то ли от обнадеживающего предчувствия.

— Алло? — мелодично пропел на другом конце провода звонкий мальчишеский голос.

— Папу позови, пожалуйста.

— Одну минуту, — раздался стук, — трубку положили на стол. Потом еще один. — Простите, а кто спрашивает? — снова пискнуло в ухе.

— Отец Каррас.

— Отец Каритц?

— Каррас, — ровным тоном повторил священник, слыша уже лишь гулкие удары собственного сердца. — Отец Каррас.

Снова шум. Напрягшиеся пальцы сдавили лоб. Трубку подняли.

— Отец Каррас?

— Привет, Фрэнк. Так и не смог до вас дозвониться.

— Да, простите, я дома сидел — работал с вашими пленками.

— Закончили?

— Да. Случай, скажу я вам, очень странный.

— Не сомневаюсь. — Каррас попытался унять дрожь в голосе. — Ну и что же, Фрэнк, к какому выводу вы пришли?

— Ну, во-первых, этот наш метод знакотипового подсчета…

— Да?

— Для ответа со стопроцентной точностью материала у меня, как вы сами понимаете, было недостаточно, но в целом вывод ясен. Голоса эти, по-видимому, принадлежат двум разным людям.

— По-видимому?

— Ну, под присягой я бы этого утверждать не стал. Кроме того, расхождение в конечном итоге оказалось минимальным.

— Минимальным, — механически повторил Каррас. “Туда-сюда, как мячиком в игре…” — Ну а бормотание? — спросил он безо всякой надежды. — Это язык или нет?

В трубке хмыкнули.

— Что смешного? — мрачно отозвался священник.

— Это у вас, случайно, не какой-нибудь мудреный психологический тест, а, святой отец?

— Фрэнк, я вас не понимаю.

— Нет, конечно. Скорее всего, пленку не так заправили.

— Фрэнк, язык это или не язык?

— Ну, в конечном счете, — да, язык.

Каррас остолбенел.

— Вы шутите?.. И что это за язык? — спросил он, все еще не веря собственным ушам.

— Английский.

Несколько секунд священник молчал.

— Фрэнк, у нас тут, может быть, что-то со связью, — проговорил он колючим голосом. — Или вы действительно шутить вздумали?

— У вас магнитофона нет поблизости? — спросил Фрэнк.

— Есть. — Магнитофон стоял на столе.

— В режиме обратного воспроизведения работает?

— При чем тут…

— Работает или нет?

— Погодите. — Поборов раздражение, Каррас снял крышку. — Да, Фрэнк. Ну, так в чем дело?

— Поставьте пленку и послушайте ее в обратном направлении.

— Что?

— Домовых, что ли, своих случайно записали? — рассмеялся лингвист. — В общем, послушайте сами, а завтра мы все это с вами обсудим. Спокойной ночи, святой отец.

— Счастливо, Фрэнк.

— Не скучайте.

Каррас повесил трубку в полной растерянности, нашел кассету и запустил ее в обычном режиме. Ничего нового. Полный звуковой абсурд.

Он промотал пленку до конца и нажал кнопку обратного воспроизведения. Сначала раздался его искаженный голос — несколько квакающих, вывернутых наизнанку фраз. Внезапно кто-то… заговорил по-английски!

— Мэрин, Мэрин, Каррас, жить, нам, дай…

“Несомненно, английский! Довольно-таки бессмысленный, но английский!.. Но как ей удалось такое?”

Каррас прослушал этот набор слов до конца, вернулся к началу и запустил пленку вновь. Лишь после третьего раза он догадался, что нужно изменить еще и порядок слов в каждом предложении. Остановил магнитофон, перемотал пленку, взял карандаш с бумагой и скрупулезно, ежесекундно щелкая ручкой, начал выписывать слова, одно за другим. Затем, меняя порядок слов, перенес все это на другой лист и, наконец, откинувшись на спинку стула, прочел следующее:

“…Опасность. Нет еще. (неразборчиво) умрет. Мало времени. Сейчас (…) пусть умирает. Нет, нет, в теле приятно. Я чувствую здесь (…) лучше (…) чем в пустоте. Я боюсь священника. Дай нам время. Боюсь священника. Он (…) Нет, не этот (…) а тот (…) тот, который (…) Он болен. Ах, кровь, чувствуешь кровь, как она (поет?..)”

На вопрос Карраса: “Кто ты?” — последовал ответ: “Я никто. Я никто.” “Это твое имя?” — спросил он. И теперь только увидел ответ:

“У меня нет имени. Я никто. Много. Дай нам жить. Дай нам. Тепло в теле. Не (…) из тела в пустоту, в (…) Оставь нас здесь. Дай нам жить, Каррас (Мэрин, Мэрин?)”

Снова и снова священник перечитывал написанное, а странные голоса все еще звучали в ушах. Они явно принадлежали разным существам, и мысль эта не давала ему покоя. От бесконечного перечитывания у Карраса зарябило в глазах, выписанные слова окончательно утратили всякий смысл. Он отложил листок в сторону, растер лицо и попытался собраться с мыслями. Феномен “обратного письма” не считается даже паранормальным, но вот обратная речь… Эта головокружительная фонетическая акробатика — разве не находится она далеко за пределами возможностей даже сверхвозбужденного интеллекта? Что это, ускоренная реакция подсознания, о которой, кажется, писал что-то Юнг? Нет. Что-то другое…

Он вспомнил; снял с полки юнговскую “Психологию и патологию так называемых оккультных явлений”. Что-то было тут в том же духе… Ну вот же: отчет об эксперименте с автоматическим письмом, в ходе которого подсознание испытуемого стало вдруг отвечать на вопросы психиатра анаграммами.

“Анаграммы?”

Он склонился над книгой и стал читать:

“— Что есть человек?

— Ензи ееанс сво посенвж.

— Это анаграмма? — Да.

— Сколько в ней слов? — Четыре.

— Выпиши первое слово. — Смотри.

— Выпиши второе слово. — Ииии.

— Смотри? Ты предлагаешь мне самому разгадать анаграмму?

— Попробуй.”

Анаграмма, как выяснилось, расшифровывалась так: “Жизнь все менее способна.” Испытуемый, сам же ее разгадавший, был поражен. Столь странная мысль, по его твердому убеждению, могла исходить лишь от постороннего, независимого от его разума источника. Он продолжал задавать себе вопросы:

“— Кто ты? — Клелия.

— Ты женщина? — Да.

— Ты жила когда-нибудь на Земле? — Нет.

— Но будешь жить? — Да.

— Когда? — Через шесть лет.

— Почему ты решила заговорить со мной? — Я в стуч Клелия Твую.”

Испытуемый расшифровал анаграмму так: “Я, Клелия, чувствую”. На четвертый день произошел следующий диалог:

“— Кто отвечает сейчас на мои вопросы, я? — Да.

— Клелия здесь? — Нет.

— Тогда кто же здесь? — Никого.

— Клелия существует? — Нет.

— Тогда с кем я говорил вчера? — С никем.”

Дальше Каррас читать не стал. Абсолютно ничего сверхъестественного — всего лишь разум человеческий с его поистине неограниченными возможностями. Он достал сигарету, закурил. “Я никто. Много… Что, все-таки, могло подсказать ей столь ненормальную, жуткую мысль?.. С никем. Может быть, и это существо оттуда же, откуда Клелия? Из мира сущностей, время от времени выныривающих здесь, в нас?.. Мэрин, Мэрин… Ах, эта кровь… Он болен…”

Взгляд Карраса упал на обложку “Сатаны” и он открыл первую страницу: “Не дай дракону увести меня за собой…” Затем выдохнул дым и закашлялся, закрыл глаза. В горле саднило, глаза слезились, каждая косточка, казалось, налились свинцом. Сил больше не было. Вывесив табличку “Просьба не беспокоить”, он включил свет, задернул шторы, сбросил ботинки и как подкошенный рухнул на кровать. С бешеной скоростью в голове закружились обрывки мыслей. “Риган. Дэннингс. Киндерман. Нужно что-то делать. Но что? Как помочь? Явиться к епископу с тем, что есть? Нет, мало и неубедительно… Раздеться бы, да под простыню… Нет, слишком устал… И этот груз. Как вырваться из-под него? Дай нам жить… Мне, мне дайте жить!..”

Он оторвался от земли и незаметно вплыл в безмолвную гранитную крепость сна.

Разбудил Карраса телефонный звонок. Он долго бил ладонью по выключателю, затем неловко потянулся к трубке. Было начало четвертого. Звонила Шэрон, просила прийти немедленно.

— Сейчас буду. — И снова вокруг тесная и жесткая, безвоздушная ловушка…

Он плеснул холодной водой на лицо и вытерся; натянул свитер и вышел в предрассветный прозрачно-неподвижный мрак; перешел через дорогу, спугнув по пути кошек у мусорного ящика, и направился к дому.

Ему открыла Шэрон. Девушка была в свитере, но куталась зачем-то в плед.

— Простите, святой отец. — Голос ее прозвучал как-то изумленно и испуганно. — Я решила, что вам нужно это видеть.

— Что?

— Пойдемте. Только тихо. А Крис пусть лучше спит. Она не должна этого видеть. — Шэрон жестом предложила ему следовать за собой.

Они поднялись на цыпочках по лестнице и вошли в спальню. Иезуит съежился от ледяного холода.

— Отопление работает, — прошептала девушка, встретив его взгляд; затем обернулась к кровати. Похоже, Риган находилась в состоянии комы. Тускло поблескивали белки при свете ночника. Насогастрическая трубка была на месте, сустаген медленно вливался в тело.

Дрожа от холода, Каррас подошел поближе. Запястья девочки все еще были крепко привязаны ремнями к краям кровати. На лбу мелким бисером поблескивал пот.

Шэрон нагнулась и осторожно раздвинула воротник пижамы. Каррас содрогнулся от боли и жалости: по выпяченным ребрам несчастного ребенка, казалось, можно было сосчитать остаток дней его на этой земле. Он поймал на себе тревожный взгляд.

— Не знаю, может быть, все уже прошло, — прошептала девушка. — Но все равно, смотрите на грудь, только внимательно.

Она отвернулась. Некоторое время они сидели молча. Вдруг с кожей стало происходить что-то странное: на ней проступили какие-то красноватые крючочки. Каррас придвинулся ближе.

— Начинается, — шепнула Шэрон.

По телу священника прошел озноб, но не от холода уже, а от того, что увидел он на костлявой детской груди. Под его взглядом, наливаясь кровью, алым барельефом выступили буквы, связанные в слово: “Помогите”.

— Это ее почерк, — тихо проговорила Шэрон.

В девять часов того же дня Каррас явился к Президенту Джорджтаунского университета с просьбой о предварительном разрешении на проведение экзорсизма. Он получил его очень быстро и тут же направился к главе епархии.

— Вы убеждены в том, что это — случай истинной одержимости? — спросил епископ, внимательно выслушав рассказ священника.

— Я тщательно сверил признаки по “Ритуалу”, — ответил Каррас несколько уклончиво. Он сам все еще отказывался верить в тот вывод, к какому пытался склонить наставника. Не разум привел его сюда, но сердце; жалость и отчаяние; наконец, последняя надежда на крайний шаг — шоковую терапию самовнушением.

— Вы хотели бы сами осуществить экзорсизм? — спросил Епископ.

Каррас почувствовал вдруг неизъяснимое облегчение: будто какая-то дверь распахнулась перед ним, указав выход к бескрайним просторам свободы; вот-вот он выберется отсюда, из-под невыносимо тяжелого груза, ускользнет навсегда от воспоминаний о чистой своей юношеской вере — этого унылого призрака, являющегося каждый раз с наступлением сумерек…

— Да, конечно, — ответил он.

— Со здоровьем как?

— В порядке.

— Раньше вам ничего подобного делать не приходилось?

— Никогда.

— Ну что ж, подумаем. Лучше бы, конечно, поручить это человеку с опытом. Выбор у нас невелик, но, может быть, кто-нибудь вернулся из зарубежной миссии. Я узнаю и о своем решении сразу вам сообщу.

Каррас ушел, а епископ набрал номер Президента Джорджтаунского университета. О Каррасе они этим утром уже говорили.

— Что ж, по крайней мере, он находился рядом с девочкой все это время, — заметил Президент. — Назначим помощником — думаю, особого вреда от него не будет. В любом случае, присутствие психиатра необходимо.

— А как насчет самого экзорсиста? Есть кто-нибудь на примете? Мне лично никто на ум не приходит.

— В нашем распоряжении Ланкастер Мэррин.

— Мэррин? Разве он не в Ираке? Он, вроде бы, работал на раскопках в Ниневии — помнится, я что-то читал об этом.

— Да, под Мосулом, все верно. Но месяца три назад он вернулся, Майк, и сейчас находится в Вудстоке.

— Преподает?

— Работает над новой книгой.

— Что ж, сам Бог решил нам помочь. Но не слишком ли он стар для такого дела? Как у него со здоровьем?

— Думаю, человек, у которого хватает сил разъезжать по белу свету, да еще и копаться в песках, под развалинами, не вправе жаловаться на здоровье.

— Да, вы, пожалуй, правы.

— Кроме того, Майк, у него был подобный опыт.

— Вот как? Я не знал об этом.

— По крайней мере, такие ходят слухи.

— И давно?

— Лет десять-двенадцать тому назад, если не ошибаюсь, где-то в Африке. Ритуал, говорят, длился несколько месяцев и едва его не доконал.

— Тогда он вряд ли с нетерпением ждет новой встречи.

— У нас тут, Майк, принято слушаться старших. Инакомыслящие — они давно сбежали к вам, в суетный мир.

— Спасибо за напоминание.

— Ну и что вы об этом думаете?

— Решайте вы с настоятелем округа. Как скажете, так и будет.

…Чуть позже тем же вечером по территории Вудстокской семинарии штата Мэриленд долго расхаживал юный послушник. В роще, на тропинке, он встретил наконец высокого, сухощавого старика-иезуита и вручил ему телеграмму.

Старый священник окинул мальчика благосклонным взглядом и поблагодарил очень серьезно. Затем повернулся и продолжил свою неспешную прогулку.

Старик шел и любовался природой, время от времени останавливаясь, чтобы насладиться пением малиновки, полюбоваться яркой бабочкой на стебельке. Он не стал вскрывать телеграмму. Старик знал, что в ней, и знал уже давно. Будущий смысл ее он прочел еще у древних стен Ниневии.

Сегодня вызов не застал его врасплох. Поэтому он просто шел и продолжал свое прощание с природой.

Часть четвертая

“ДА ПРИИДЕТ ВОПЛЬ МОЙ ПРЕД ЛИЦЕ ТВОЕ…”

“Тот, кто остается верным любви, остается верным Богу, а Бог — ему…”

Святой Павел

Глава первая

Лейтенант Киндерман чуть поправил настольную лампу. Он сидел, склонившись, над столом, в зыбком сумраке своего кабинета и разглядывал сложную наглядную композицию из множества документов. Здесь были отчеты, сообщения, разного рода вещественные доказательства, несколько папок из полицейского архива, данные лабораторных исследований и россыпь мелких, испещренных каракулями обрывков. Бумажный коллаж этот составлен был в форме розочки; возможно, хотя бы изящной формой детектив надеялся скрасить как-то ужасную, уродливую его суть.

Итак, Энгстрем был невиновен. В момент гибели Дэннингса он находился у дочери: в очередной раз принес ей деньги на наркотики. Он лгал ради того, чтобы не выдать Эльвиру и пощадить жену: все эти годы Уилли была убеждена, что дочери давно нет в живых и что позор ее ужасного падения навсегда остался в далеком прошлом. Киндерман узнал об этом не от Карла: тем вечером, когда они лицом к лицу столкнулись на темной лестничной площадке, упрямый швейцарец так и не заговорил. Сама Эльвира и призналась во всем — когда узнала, в чем подозревается ее отец. Нашлись свидетели, которые подтвердили истинность ее слов. Итак, Энгстрем был невиновен. И упорно молчал — в том числе и обо всем, что происходило за стенами дома Крис Мак-Нил.

Киндерман был недоволен своей “розой”. Что-то в его композиции уж очень раздражало глаз. Он сдвинул чуть вниз кончик правого опущенного “лепестка”.

Розы… Эльвира… Он предупредил девушку о том, что замучает ее повестками и добьется-таки ареста, если она не явится в клинику добровольно. Ни в то, ни в другое сам Киндерман, по правде говоря, не верил. Иногда ему нравилось взирать на его величество закон пустым, ослепленным взглядом — так охотник глядит на солнце в надежде расслабиться на секунду и дать уйти из-под выстрела хилому зверю. Энгстрем был невиновен. Что из этого следовало?

Киндерман поудобнее расселся на стуле, закрыл глаза и представил себя в теплой ванне. “Вольно, отбой! — приказал он себе. — Мысли на вынос! Прочь, прочь! Все ушло! Все!” Секунду он будто осмысливал собственный приказ. “Решительно все!”

Детектив открыл глаза и свежим взглядом окинул живой расклад обескураживающе странных фактов.

Первое. Смерть режиссера Бэрка Дэннингса, несомненно, имела отношение к осквернениям в Святой Троице. В обоих случаях прослеживалась связь с практикой дьяволопоклонства: таинственный осквернитель вполне мог оказаться убийцей.

Второе. В дом Крис Мак-Нил, как было замечено, зачастил священник-иезуит, авторитет в области изучения черной магии.

Третье. Двое оставили отпечатки пальцев на молитвенной карточке с машинописным богохульным текстом, найденной в Святой Троице: Дэмиен Каррас и некто с очень маленькими пальцами, возможно, ребенок.

Четвертое. Сравнительный анализ шрифтов показал, что молитвенная карточка и испорченное письмо, которое Шэрон Спенсер, к счастью для лейтенанта Киндермана, недошвырнула до корзины, были отпечатаны на одной машинке. Зато стиль печатания в обоих случаях был, согласно заключению эксперта, совершенно разным. Если Шэрон работала легким, “скорострельным” методом, то неизвестный автор лжемолитвенного текста подолгу разыскивал каждую клавишу и, судя по мощи удара, обладал огромной физической силой.

Пятое. Бэрк Дэннингс — если, конечно, считать доказанным тот факт, что смерть его наступила не вследствие несчастного случая, — был убит именно человеком огромной физической силы.

Шестое. Энгстрем теперь был вне подозрений.

Седьмое. Как показала проверка, проведенная в кассах местных авиалиний, Крис Мак-Нил с дочерью летали в Дейтон, штат Огайо. За несколько дней до этого сама актриса призналась Киндерману в том, что собирается везти больную дочь в клинику. Но в Дейтоне находилась клиника Барринджера, и только она одна. Соответствующий запрос подтвердил подозрения детектива. Там, разумеется, отказались сообщить какие-либо детали, но и без них было ясно: девочка страдает тяжелым психическим заболеванием.

Восьмое. Следствием нарушений такого рода нередко оказывается резкое увеличение мышечного потенциала.

Киндерман глубоко вздохнул и закрыл глаза. Ну вот, опять; как ни переставляй факты, вывод тот же. Он покачал головой и уставился в сердцевину бумажной “розы”. С выцветшей обложки старого журнала ему улыбалась Крис Мак-Нил и ее дочь, Риган, очаровательнейший ребенок с веснушками, с хвостиками и без одного переднего зуба. Детектив отвернулся и погрузился взглядом в кромешный оконный мрак. Начинал накрапывать дождь.

Через несколько минут черный седан Киндермана выехал из гаража и зашуршал по мокрым, ослепительно сияющим от дождя улочкам Джорджтауна. На восточной стороне Проспект-стрит машина остановилась. Четверть часа лейтенант сидел за рулем, то и дело поглядывая на окно второго этажа. Но так и не решился выйти, позвонить и потребовать, чтобы ему показали больную дочь. Наконец он сдался; уронил голову, устало потер лоб. “Уильям Ф. Киндерман, вы больны! Езжайте домой! Примите лекарство — и сразу в постель!”

Детектив выглянул из окошка и покачал головой. Нет, он здесь не случайно; тоненькая, но очень прочная ниточка логических размышлений привела его к этому дому…

К парадному крыльцу подкатило такси. Лейтенант поспешно включил зажигание; на лобовом стекле замелькали дворники. Из автомобиля вышел высокий, очень худой старик в черном пальто и в шляпе, с потрепанным чемоданчиком в руке. Расплатившись с водителем, он повернулся, поднял голову, да так и остался стоять неподвижно, глядя на дом. Такси скрылось за углом Тридцать шестой улицы; в ту же секунду тронулся с места и Киндерман. Уже заворачивая, он успел заметить, что старик не вошел в дом, а так и остался стоять под фонарем, одиноко и растерянно, словно печальный путешественник во времени, застрявший случайно в ловушке пропащего века…

Тем временем в доме Шэрон вводила девочке либриум, а Карл с Каррасом изо всех сил пытались прижать исхудалые руки к кровати. Суммарная доза за последние два часа достигла фантастической цифры — четырехсот миллиграммов. Мера была вынужденной: в противном случае ослабленный организм ребенка мог бы не вынести истязаний демона, после нескольких часов спячки впавшего в приступ бешенства.

Каррас уже едва держался на ногах. После утреннего визита в Администрацию он вернулся в дом, чтобы поделиться новостью с Крис, установил систему внутреннего питания и ушел к себе. С трудом добравшись до постели, он рухнул в нее без чувств. Через полтора часа позвонила Шэрон: Риган все еще без сознания, пульс непрерывно падает. Прихватив чемоданчик с медицинским набором, Каррас бросился в дом. Он уколол девочке ахиллесово сухожилие, надавил на ноготь — реакции не было. Он знал: нечувствительность к боли наблюдается иногда при истерии и в некоторых видах транса; но что если девочка впала в состояние комы? Отсюда до смерти всего один шаг.

Каррас измерил давление: девяносто на шестьдесят; пульс — шестьдесят ударов в минуту. Он остался с Риган и продолжал делать измерения каждые пятнадцать минут на протяжении полутора часов, пока окончательно не убедился в том, что пульс стабилизировался: это означало, что ребенок находится в тяжелом ступоре. Место у постели заняла Шэрон: попросив ее проверять пульс каждый час, священник вернулся к себе. И снова долго спать ему не пришлось: из Администрации сообщили, что экзорсистом назначен Ланкастер Мэррин, а он будет помощником. Новость эта поразила Карраса.

Мэррин, философ и палеонтолог; выдающийся ученый, чьи книги неизменно производят фурор в церковных кругах! Исследуя многообразные философские аспекты веры, он рассматривал их с позиций чистого разума, пользуясь исключительно критериями строгой науки. Основной темой ученого была живая материя и законы ее развития; материя, рождающаяся из Духа и умирающая лишь для того, чтобы вновь, в обновленной форме вознестись к Творцу.

Каррас тут же позвонил Крис, но оказалось, что новость эту успел уже сообщить ей сам епископ. Ожидалось, что Мэррин прибудет завтра.

— Я сказала, что он может остановиться у нас в доме. Потому что… ну сколько это может продлиться? День, может быть, два.

Каррас ответил не сразу.

— Не знаю. — Подумав, добавил: — Не ждите очень многого сразу.

— Я хотела сказать… если получится, — проговорила Крис упавшим голосом.

— Я вовсе не собираюсь убеждать вас в противоположном. Но ритуал изгнания может продолжаться долго.

— Сколько, например?

— В зависимости от обстоятельств…

Каррас знал: экзорсизм может длиться неделю, месяц, а может и вообще закончиться ничем. Этого он больше всего и боялся. Тогда — конец: гранитная глыба вины и боли — та самая, что, может быть, и испортит все дело, — навалится на него и придавит уже навсегда.

— …От нескольких дней до нескольких недель.

— Как вы думаете, отец Каррас, сколько ей осталось?..

Усталый, смертельно измученный, он повесил трубку, вытянулся на кровати и задумался. Мэррин! Первое радостное возбуждение схлынуло, уступив место трусливому беспокойству. Почему, все-таки, его, совершенно очевидного кандидата, предпочли другому? Только ли из-за отсутствия опыта?

Каррас сомкнул веки. Набожность и “высокий моральный дух” — вот два основных критерия в выборе экзорсиста. В Евангелие от Матфея, отвечая ученикам, спрашивавшим его, почему им не удается изгонять бесов, Иисус отвечал: “Потому что мало в вас веры”.

Настоятель округа и Президент знали о религиозных сомнениях Карраса; мог ли кто-нибудь из них поделиться своими наблюдениями с высшим начальством?

Слабый и никчемный, всеми отвергнутый, он ворочался во влажной своей, удушливой постели, изнывая от бессмысленных обид. Наконец пришел сон; влился в него мертвой влагой и тяжелым мраком заполнил каждую трещинку израненного сердца.

И вновь Карраса разбудил телефонный звонок: Крис сообщила о том, что у девочки начался новый приступ. Каррас бросился в дом; первым делом измерил пульс. Сердце билось сильно и часто. Он ввел девочке либриум, затем еще раз — двойную дозу. Наконец вышел ненадолго, спустился в кухню и присел, чтобы выпить чашку кофе. Крис заранее попросила разыскать для себя какие-нибудь книги Мэррина и сидела теперь за столом с одной из них.

— Наверное, все это слишком для меня умно, — тихо проговорила она, но Каррасу показалось, что голос ее прозвучал как-то растроганно. — И все-таки есть тут такие красивые места… просто удивительные.

Она пролистнула несколько страниц назад, нашла отчеркнутый карандашом абзац и протянула Каррасу книгу.

“…У нас на глазах, постоянно и непрерывно, материальный мир обновляется, сохраняя преемственность и строгий внутренний порядок. Какой бы хрупкой и переменчивой ни казалась бы каждая его частичка, как бы ни был подвижен и неуравновешен каждый его элемент, мир этот стоит, как сотни веков назад. Связанный в каждой клеточке своей универсальным законом постоянства, он, умирая ежеминутно, тотчас же и возвращается к жизни. Распад живых структур порождает лишь великое множество новообразованний, и любая смерть здесь — животворящий оплот для тысячи новых рождений. Каждый стремительно убегающий час существования нашего может служить подтверждением тому, как преходяще и, вместе с тем, вечно все сущее в мироздании. Само оно подобно отражению на глади быстротекущих вод, отражению не меняющемуся и вечному. Солнце опускается за горизонт для того лишь, чтобы подняться вновь; день погибает в объятиях ночи, чтобы наутро опять родиться в первозданной своей свежести, так, будто смерти не было и в помине. Весна расцветает, превращаясь в лето, потом увядает и умирает, но снова рождается в торжестве над смертью, к которой стремится с первого часа своей жизни. И оплакивая майские цветы, заведомо обреченные на гибель, мы оставляем и радость в сердце своем, потому что знаем: наступит день, и май вновь возьмет верх над ноябрем, в силу закона вращения всемирного Круга, гигантской карусели, не останавливающейся ни на секунду. Закон этот учит нас на самой вершине сиюминутного счастья сохранять мысли и хладнокровие, а на дне отчаянья и безысходности лелеять в сердце надежду.”

— Да, это красиво, — проговорил Каррас, с трудом отрывая взгляд от страницы.

— Ублюдок!.. подонок!.. Лицемерный святоша! — все более неистовствовал демон над потолком.

— Вы знаете, она всегда подкладывала мне на тарелку розу… по утрам, до того, как мне уйти на работу… Риган, — пояснила Крис, поймав на себе вопросительный взгляд священника; затем опустила глаза. — Ну конечно. Я и забыла совсем: вы же ее не знали… — Она высморкалась, промокнув ресницы платком. — Вам бренди в кофе не добавить, отец Каррас?

— Нет, спасибо.

— А меня кофе как-то уже не бодрит, — прошептала она дрожащим голосом. — Схожу принесу бутылку. Извините. — Она вышла из кухни.

Несколько минут Каррас сидел один, уныло попивая свой кофе. Ему было тепло в свитере, надетом под рясу: тепло и тоскливо — оттого, что слаб он и немощен, что не может дать этой женщине успокоение. Как-то сама собой на память ему пришла давняя история, маленькая трагедия его детства. Когда-то в комнате у них жила дворняжка по имени Джинджер. Вдруг с ней что-то случилось: она начала худеть, совсем перестала подниматься из своей коробочки. Дэмиен укрывал собачку полотенцем, заставлял пить теплое молоко, но ничего не помогало: ее рвало и знобило. А потом пришел сосед и сказал: “Чумка у нее. Сразу нужно было делать уколы”. Однажды после школы, когда класс отпустили пораньше, на углу его неожиданно встретила мать; подошла и вложила в ладонь ему полдоллара. Как он обрадовался в тот момент… в жизни не держал таких денег! А потом… “Джинджи умерла”, — произнесла мать печально и нежно.

Каррас заглянул в дымящийся мрак своей чашки, затем посмотрел себе на руки и с болью почувствовал, что нет в ладонях его исцеляющей силы.

— …Ты, замолившийся в доску ублюдок! — вопил наверху демон.

“Сразу нужно было делать уколы…”

Каррас вернулся в спальню, и пока Шэрон вводила либриум, с трудом удерживал на кровати бешено дергающееся тело. Суммарная доза составила теперь 500 миллиграммов. В тот момент, когда девушка зажала место укола ватным тампоном, Каррас удивленно поднял глаза: только сейчас до него дошло, что бесовские тирады явно относятся к кому-то за пределами этой комнаты. Впрочем, думать еще и об этом просто не было сил.

— Сейчас вернусь, — бросил он Шэрон.

Когда священник вошел в кухню, Крис как раз подливала себе бренди в кофе.

— Святой отец, вы точно отказываетесь?

Он покачал головой, тяжело опустился на стул и некоторое время сидел, уставившись в пол и тупо слушая металлическое позвякивание о фарфор.

— Вы говорили с ее отцом?

— Да. Да, он сам позвонил и… хотел поговорить с Рэгс.

— Что же вы ему сказали? — Наступила долгая пауза.

— Что она ушла в гости.

И вновь оба умолкли. Позвякивание вдруг прекратилось. Каррас поднял голову: Крис удивленно глядела на потолок. Наверху в спальне воцарилась тишина.

— Кажется, либриум наконец подействовал, — облегченно вздохнул священник.

В дверь позвонили. Каррас стремительно оглянулся на звук. Крис смотрела на него тревожно и удивленно.

Киндерман?

Секунды шли. Уилли отдыхала; Карл и Шэрон находились в спальне. Никто не шел открывать. Крис встала, вся сжавшись, будто взведенная пружина, прошла в гостиную и, став коленом на диван, осторожно задвинула занавески. Слава Богу! Не он. У дверей, покорно подставив голову дождевым струям, стоял со старомодным потертым саквояжем в руке высокий пожилой мужчина в старом плаще.

Кто это?

Крис в полном недоумении поднялась с дивана и вышла в прихожую. Затем приотворила дверь чуть-чуть, выглянула в темноту и тут же отпрянула от ворвавшегося вместе с ветром фонтана водяной пыли. Лицо незнакомца было скрыто под полями шляпы.

— Да, слушаю вас?

— Миссис Мак-Нил? — голос из темноты прозвучал чисто и мягко; каждый звук его был наполнен свежестью и жизненной силой.

Крис кивнула и в ту же секунду вздрогнула, пораженная взглядом старика. Необычайно умные и живые глаза его струили тепло и свет: энергия эта, казалось, низвергалась с неведомых, непостижимых высот, вливалась в мир сдержанным, но стремительным целебным потоком.

— Меня зовут отец Мэррин.

Несколько секунд Крис остолбенело глядела в худое, аскетическое лицо. Наконец, скользнув взглядом по гладким, будто вылепленным из талька скулам, она резким движением распахнула дверь.

— О Боже, входите, прошу вас. Входите же скорее, честное слово, я… Не знаю, куда подевались мои… — Старик переступил порог, и она щелкнула за его спиной замком. — Понимаете, я ждала вас только завтра.

— Я знаю.

Крис обернулась; гость стоял и прислушивался, не столько к звукам, сколько, казалось, к собственным чувствам, будто улавливая существом своим какие-то очень знакомые флюиды.

Она уставилась на него в изумлении, невольно разглядывая сухую кожу, опаленную солнцем каких-то иных миров. Что это с ним?

— Давайте чемоданчик, святой отец. У вас, наверное, рука уже отваливается.

— Нет, что вы. — Он все еще словно прислушивался к чему-то. — Она у меня — как бы его естественное продолжение: такая же старая и изношенная. — Старик улыбнулся ей, тепло и устало. — Отец Каррас здесь?

— Да, он в кухне. Вы сами-то ужинали, святой отец?

— Перекусил в поезде. — Наверху в спальне открылась дверь, и старик тут же бросил быстрый взгляд на потолок.

— По-вашему, этого достаточно?

— Да, благодарю вас. — Дверь снова хлопнула; он опустил глаза.

— Надо же, еще и дождь такой, — нервничала Крис, не зная, чем замять свою оплошность. — Знать бы заранее, что вы сегодня приедете. Непременно встретила бы вас на станции.

— Ну, что вы.

— Такси, наверное, долго пришлось ловить?

— Каких-нибудь пару минут.

— Давайте мне, святой отец! — Стремительно сбежав вниз по лестнице, Карл мягко выхватил саквояж из расслабленных пальцев и направился с ним через холл.

— Мы постелили вам в кабинете, святой отец. — Крис все не знала, куда деть руки. — Немножко вдали от всех… думаю, вам там будет удобно. Пойдемте, покажу. — Она шагнула вперед, но тут же остановилась. — Или вы хотели бы сначала увидеть отца Карраса?

— Сначала я хотел бы увидеть вашу дочь, — очень просто ответил Мэррин.

— Прямо сейчас? — Этого Крис не ожидала.

Он вновь поднял голову, будто прислушиваясь к далекому звуку.

— Да. Наверное, лучше сейчас.

— Вы знаете, по-моему, она спит.

— По-моему, нет.

— Ну, если вы…

Крис не договорила.

— Мэр-р-и-и-и-нн! — донеслось сверху оглушительно-гулко, как из пустой гробницы. Затем стены сотряслись от мощного и в то же время какого-то пустого хлопка.

— Боже милостивый! — Крис оглянулась на старого священника, прижав бледную, как воск, руку к груди. Мэррин не шевельнулся. Напряженно, даже чуть надменно он смотрел вверх; казалось, он узнал этот голос.

И вновь дом задрожал от гулкого разрыва.

— Мэр-р-и-и-и-и-н-нн!

Не взглянув на Крис, раскрывшую рот от изумления, на Карла, по-кошачьи выскользнувшего из кабинета, на Карраса, появившегося в дверях кухни, иезуит медленно двинулся наверх. Кошмарные взрывы вперемежку с издевательским кваканьем не утихали. Мэррин поднимался спокойно и легко, скользя по перилам белой точеной кистью.

Каррас подошел к Крис, и они вместе теперь следили за удаляющейся фигурой. Мэррин вошел в спальню Риган и закрыл за собой дверь. Несколько секунд в доме стояла зловещая тишина. Затем раздался оглушительный злобный хохот; дверь тут же открылась, старик вышел из спальни и зашагал по холлу. Через секунду выглянула Шэрон и очень странно поглядела ему вслед.

Старый священник быстро спустился по лестнице и протянул руку более молодому.

— Отец Каррас?

— Здравствуйте, святой отец.

Обеими руками Мэррин крепко стиснул ладонь Карраса и, будто не замечая несшихся сверху оскорблений в свой адрес, несколько секунд очень серьезно и обеспокоенно вглядывался ему в лицо.

— Вид у вас утомленный, — проговорил он наконец. — Вы устали?

— Нет. Почему вы это спросили?

— Плащ у вас с собой?

— Нет. — Каррас отрицательно покачал головой.

— Тогда возьмите мой. — Старик стал расстегивать пуговицы. — Я хотел бы, чтобы вы сходили в резиденцию, Дэмиен, и принесли мне рясу. А кроме того, два стихаря, орарь[25], немного святой воды и два экземпляра “Римского Ритуала”. По-моему, самое время начинать, — добавил он, протягивая Каррасу плащ.

— Как, сейчас? — пробормотал тот изумленно.

— Боюсь, что да.

— Разве вы не хотели бы услышать историю болезни, святой отец?

— Зачем? — Мэррин пристально взглянул на него. Каррас не выдержал этого чистого, обезоруживающего взгляда. Он понял, что ему нечего ответить на такой вопрос.

— Хорошо, — повернулся он, застегиваясь на ходу. — Сейчас все принесу.

Быстро переглянувшись с Карлом, который очень проворно подскочил к двери, Каррас вышел в дождливый мрак. Мэррин повернулся к Крис.

— Вы не станете возражать, если мы начнем прямо сейчас?

— Напротив. Я была бы этому очень рада, — произнесла она благодарно, чувствуя, как по всему телу ее разливается живительное тепло, как легко и спокойно становится ей под этим твердым и властным взглядом. — Вот только вы очень устали, святой отец… — Она невольно подняла глаза к потолку, за которым не утихал будущий океан ненависти. — Хотите чашечку кофе? Свежий! — В голосе Крис звучала мольба. — И горячий. Ну пожалуйста, святой отец!

Одним быстрым взглядом Мэррин окинул нервные руки, ни на секунду не успокаивающиеся пальцы, темные впадины выплаканных глаз.

— Да, пожалуй, хочу, — ответил он с улыбкой в голосе, будто оттолкнув от себя на время какую-то тяжелую, неотступную мысль. — Если это вас не затруднит, конечно…

Крис проводила его на кухню. Через минуту священник уже стоял у плиты с чашкой в руке.

— Капнуть бренди? — Она поднесла бутылку.

— Вообще-то, врачи не велят. — Старик склонил голову набок, бесстрастно глядя в свой кофе. — Но, слава Богу, воля у меня слабая.

Крис на секунду замерла в замешательстве, но увидела смешливые искорки в его глазах, вздохнула с облегчением и наклонила бутыль.

— Какое чудесное имя у вас — Крис Мак-Нил. Это не псевдоним?

— Увы, я в самом деле не Эсмеральда Глютц.

— Слава Богу, — пробормотал Мэррин. Крис улыбнулась и присела за стол.

— Святой отец, а Ланкастер — что за имя? Такое необычное. В честь кого, интересно, вас назвали?

— В честь грузового судна, должно быть. — Он поднес чашку к губам, глядя прямо перед собой. — Или моста. Да, кажется, был такой мост… — По лицу его пробежала печальная тень. — Вот Дэмиен… Мне бы хотелось иметь такое имя — Дэмиен. Очень красивое.

— И это имя, святой отец, откуда оно возникло?

— Дэмиен? — Старик поглядел в чашку. — Был такой священник: он всю свою жизнь посвятил прокаженным острова Молокай. А потом заразился сам… — Он помолчал. — Пожалуй, если бы меня звали Дэмиен, я примирился бы и с фамилией Глютц.

Крис рассмеялась. Еще одна пружина легко распрямилась внутри, чуть-чуть сняв напряжение. С минуту они поболтали о том, о сем, а потом в кухню зашла Шэрон, и Мэррин вдруг спохватился, допил кофе и ополоснул чашку.

— Ну, спасибо, — вздохнул он, возвращая ее на полку. — Именно это мне сейчас и было нужно.

— Пойдемте, я покажу вам вашу комнату. — Крис поднялась. Он поблагодарил ее, и они вместе направились к двери кабинета. — Если что-то понадобится, святой отец, сразу дайте мне знать.

Он положил ей ладонь на плечо, и одновременно с этим крепким, ободряющим пожатием Крис почувствовала новый прилив уверенности и силы. И еще одно давно забытое ощущение вдруг проснулось в ее душе, ощущение спокойствия и умиротворения.

— Благодарю вас. — Мэррин улыбнулся одними глазами. — Вы очень добры ко мне. — Он опустил руку и несколько секунд провожал ее взглядом. Как только Крис исчезла из виду, боль словно острыми когтями впилась в его лицо и исказила черты. Он вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Затем вынул из кармана брюк пузырек с аспириновой этикеткой, вытряхнул нитроглицериновый шарик и положил под язык.

Крис вошла в кухню и остановилась в дверях; Шэрон стояла у плиты, опустив ладонь на крышку кофейника. Она подошла поближе.

— Эй, радость моя… Не мешало бы тебе отдохнуть, а?

Несколько секунд девушка стояла, напряженно размышляя о чем-то, затем быстро вскинула голову.

— А? Прости, пожалуйста. Ты что-то сказала? — Лицо ее вытянулось и застыло, мыслями она была где-то далеко.

— Слушай, что там у вас произошло? — вспомнила Крис.

— Где?

— Ну, отец Мэррин поднялся, вошел туда…

— Ах да. — Шэрон хмуро уставилась в одну точку, будто вспомнив о чем-то, не укладывающемся в голове. — Мне показалось это очень странным…

— Странным?

— Да. Они просто… — Она умолкла на секунду. — Просто уставились друг на друга, а потом Риган… ну, то есть это существо, говорит…

— Что?

— Говорит: “На этот раз ты проиграешь!”

— Ну а потом? — Крис не спускала с нее глаз, ожидая чего-то еще.

— И все. Отец Мэррин тут же повернулся и вышел из комнаты.

— Как он при этом выглядел?

— Странно.

— Боже мой, Шэрон, вспомни другое слово, а? — воскликнула Крис, явно собираясь добавить что-то еще, но вдруг осеклась. Девушка стояла, чуть приподняв голову, будто к чему-то прислушиваясь. Только сейчас Крис сообразила, что в доме воцарилась гнетущая тишина. Казалось, сам воздух в нем сгустился, и стены задышали неслышным пульсом каких-то медленно накапливающихся энергий.

Раздавшийся звонок в дверь вывел их из оцепенения.

— Я открою. — Шэрон пошла в прихожую. За порогом стоял отец Каррас с большой картонной коробкой из-под белья.

— Спасибо, Шэрон.

— Отец Мэррин у себя в кабинете.

Каррас быстро прошел по коридору, легонько постучал и распахнул дверь.

— Простите, святой отец, я немного… — Он осекся на полуслове. Сжав ладони и опустив их на голову, отец Мэррин, в брюках и майке, сосредоточенно молился у кровати. На какое-то мгновение Каррас застыл: ощущение было такое, будто он шел по улице, свернул за угол и увидел самого себя, еще совсем мальчика, бегущего куда-то с рясой, перекинутой через локоть.

Он смущенно отвел взгляд в сторону, поглядел на коробку, на белую накрахмаленную ткань с капельками дождя, затем повернулся к дивану и, стараясь не поворачивать головы, стал раскладывать вещи. Наконец, тщательно развесив плащ на стуле, взглянул украдкой на старика, тут же отвернулся поспешно, увидев, как тот шепчет слова благословения, и, выбрав себе больший из двух стихарей, стал надевать его поверх рясы.

— Спасибо, Дэмиен, — послышалось за спиной. Мэррин подошел сзади и любовным взглядом окинул все, что было разложено на диване.

— Я подумал, святой отец, может быть, вам стоило бы надеть под рясу вот это. — Каррас поднял свитер. — В комнате иногда становится холодно.

Старик легонько погладил шерстяную ткань.

— Спасибо, Дэмиен, вы очень заботливы.

Мэррин начал натягивать через голову свитер, а Каррас подал ему с дивана рясу. Только сейчас вдруг, в этом простом, обыденном жесте, открылись ему величие и значимость этого человека, глубина и драматизм приближающегося момента. Мертвая тишина навалилась на него давящей, вязкой массой.

Каррас опомнился, лишь когда материя мягко выскользнула у него из пальцев; в следующую секунду Мэррин уже надевал рясу.

— Вы знакомы, Дэмиен, с основными правилами экзорсизма?

— Да, знаком.

— Особенно важно не слушать демона и не отвечать ему… — “Демона…”; слово это больно кольнуло слух — Мэррин произнес его так буднично.

— …Спрашивать его можно лишь о чем-то самом необходимом, и лишь в крайнем случае, — продолжал старый иезуит, застегивая воротник. — Преступить грань здесь смерти подобно. — Он взял из рук Карраса стихарь и стал надевать его поверх рясы. — Но главное — не слушать его речей. Демон — великий лжец, и задача его — смутить нас ложью. Но ко лжи его всегда подмешана истина; поверьте мне, она — грозное оружие в его устах. Вас, Дэмиен, ждет психическая атака сокрушительной силы. Главное — не слушать; запомните: не слушать… Может быть, вы о чем-то еще хотите меня спросить?

— Нет, — покачал головой Каррас. — Разве что вы захотите услышать подробнее о каждом из тех существ, что вселились в Риган. Я, вроде бы, видел пока троих.

— Нет. Все трое — это он один, — мягко ответил Мэррин, набрасывая орарь на плечи. Пальцы его вдруг судорожно сжали алый шарф, мучительное выражение застыло на лице. В ту же секунду он, будто поборов что-то в себе, протянул руку за книжками “Ритуала” и одну из них тут же вернул Каррасу.

— Литанию Святым пропускаем. Святая вода у нас есть?

Каррас вынул из кармана флакончик, закрытый пробкой. Старик взял его и величественным кивком головы указал на дверь.

— Будьте добры, Дэмиен, следуйте первым.

Крис и Шэрон, в теплых свитерах и куртках, стояли наверху, у двери спальни и ждали. Услышав, как отворилась дверь кабинета, они одновременно повернули головы и стали следить за тем, как Каррас и Мэррин торжественной процессией шествуют по холлу.

“Высокие… какие они высокие, — думала Крис. — А лицо у Карраса будто высечено из камня и таким темным кажется над этой невинной белизной одежд…” Она глядела на двух мужчин, медленно поднимавшихся по ступенькам, и какое-то новое, возвышенное чувство поднималось у нее в груди: “Вот мой старший брат. Он идет мне на помощь. Берегись теперь, проклятое чудовище!..” Сердце ее бешено заколотилось.

Священники подошли к двери и остановились. Увидев, как одета Крис, Каррас нахмурился.

— Вы что же, собираетесь войти с нами?

— Да… я хотела…

— Очень прошу вас, останьтесь. Поверьте мне, так будет лучше.

Она бросила на Мэррина вопросительный взгляд.

— Отцу Каррасу, безусловно, виднее, — тихо ответил экзорсист.

— Ну хорошо, — уныло проговорила Крис и уронила голову. — Я буду ждать здесь. — Она стала у стены.

— Второе имя вашей дочери? — спросил Мэррин.

— Тереза.

— Красивое имя. — Он ободряюще заглянул ей в глаза и повернулся. За дверью затаилась какая-то злобная, черная сила; исходящую оттуда угрозу Крис ощущала теперь всем своим существом. Кажется, Каррас и Шэрон чувствовали то же.

— Итак… — Мэррин указал головой на дверь.

Каррас открыл ее и в первую секунду невольно отпрянул от ледяного зловонного сквозняка.

Сбоку у окна на стуле, в выцветшей охотничьей куртке, сгорбившись, сидел Карл. Он вопросительно повернулся к Каррасу. Тот взглянул на кровать. Существо, в свою очередь, смотрело куда-то в дверной проем.

Каррас остановился в ногах кровати; сбоку к ней подошел Мэррин и заглянул вниз, в бездну ненависти. Он держался очень прямо и сохранял полное спокойствие.

В воздухе повисла тяжелая, мучительная тишина. Риган провела почерневшим своим языком по сухим, распухшим губам. Звук был такой, будто рука разгладила смятый жесткий пергамент.

— Ага, надутый индюк, — гаркнул демон, — наконец-то ты здесь!

Старый священник поднял руку, перекрестил кровать и затем всех присутствующих. Затем отвернулся и вынул из пузырька пробку.

— Ах да, на первое у нас, как всегда, святая моча! — злобно проскрипел демон. — Она же — семя наших святош!.. Ты что это делаешь, а, поганец? — Мэррин поднял флакон и брызнул водой на кровать. — Ах, вот ты как? Вот ты как?

Существо вскинуло голову; мышцы шеи и лица его задрожали от ярости.

— Ну-ну, окропи нас, Мэррин, помочись на нас! Утопи всех нас в своем поту! У тебя ведь и пот освящен, святой ты наш Мэррин! А теперь нагнись, подпусти нам под нос благовоний! Дай узреть нам, недостойным, вожделенную твою задницу, объект молитв и обожаний! О, мы станем лобзать ее, мы вылижем тебе всю ее, всю твою священную…

— Молчи! — Звонкий возглас этот сверкнул в комнате разрядом молнии. Каррас вздрогнул от неожиданности и обернулся: старый иезуит глядел на демона властно и твердо. Тот замигал вдруг настороженно, почти испуганно… и умолк.

Мэррин будничным жестом заткнул горлышко пробкой, вернул флакон Каррасу, который тотчас сунул его в карман, и опустился на колени.

— Отче наш, — начал он.

Риган поразила его смачным плевком в лицо; желтоватая слюна медленно потекла вниз по щеке.

— …Да приидет царствие твое… — Не прекращая чтение молитвы, Мэррин, по-прежнему стоя на коленях, вынул из кармана платок и, чуть склонив голову набок, неспешно вытер плевок. — Не введи нас во искушение…

— Но избави нас от лукавого, — закончил Каррас, затем поднял взгляд и замер от необъяснимо странного ощущения. Риган слепо глядела на него одними белками. В комнате постепенно сгущался какой-то невидимый мрак. Священник вернулся к тексту и продолжал следить за молитвой.

— …Творец наш и Отец Господа Бога нашего, Иисуса Христа, обращаясь к Имени твоему, молю о милосердии твоем. Укрепи же дух мой в сражении с нечистью, истязающей дитя твое. Помоги мне, Боже, обрести силу духа сына твоего и Господа нашего, Иисуса Христа.

— Аминь, — откликнулся Каррас. Мэррин продолжал теперь молиться стоя.

— Бог мой, создатель и защитник рода человеческого, смилуйся над рабой твоей, Риган Терезой Мак-Нил, погибающей в когтях злейшего врага твоего и врага рода человеческого…

Послышалось шипение; Каррас поднял глаза. Риган сидела, выпрямившись; белки невидящих глаз ее вылезли из орбит, черной змейкой во рту извивался язык, голова, как у кобры, медленно двигалась взад-вперед на плавно изгибающейся волнами шее.

Вновь Каррас почувствовал неясное беспокойство; вновь через силу вернулся к тексту.

— Спаси же от гибели рабу твою, — читал Мэррин строки молитвы из “Ритуала”.

— Ибо верует она в тебя, Господи, — вторил Каррас.

— Позволь обрести ей надежный оплот в лице твоем…

— Пред общим врагом нашим.

Вдруг Шэрон испуганно вскрикнула; Мэррин не прекратил чтение, но Каррас не удержался и поднял голову. Девушка в ужасе смотрела куда-то вниз; он проследил за ее взглядом и замер, будто пораженный электрическим разрядом. Изголовье кровати приподнялось над полом!

Каррас глядел и не верил собственным глазам. Четыре дюйма. Пол-фута. Фут. Теперь и задние ножки оторвались от пола.

— Gott In Himmel![26] — прошептал Карл и перекрестился. Каррас не видел этого: как зачарованный он глядел на кровать, медленно выравнивающуюся в воздухе. “Вот же оно, чудо — и у меня на глазах!..”

Кровать всплыла еще на один фут и зависла, плавно покачиваясь, будто лодка на поверхности тихого озера.

— Отец Каррас?

Риган шипела и извивалась.

— Отец Каррас?

Экзорсист кивком указал на книжку “Ритуала”; взор старика был спокоен и светел.

— Прошу вас, Дэмиен, ответьте.

Каррас уставился на него пустым, бессмысленным взглядом. Шэрон стремглав выскочила из комнаты.

— Не позволь же врагу нашему возыметь власть над ней, — мягко повторил Мэррин.

Каррас торопливо заглянул в текст.

— Да будет бессилен сын Зла причинить ей зло, — выдохнул он, замирая от тяжелых ударов собственного сердца.

— Боже, услышь мою молитву, — продолжал Мэррин.

— Услышь же вопль мой.

— Да пребудет Господь с тобой…

— С тобой и душой твоей.

Мэррин принялся читать новую длинную молитву, а Каррас невольно поднял глаза на парящее чудо. Новая надежда ожила в его душе, острой радостью захолонуло сердце: “Вот же оно, здесь; перед моими глазами!” Он обернулся: за спиной стукнула дверь.

В комнату вбежали женщины.

— Господи Иисусе! — Крис замерла у порога.

— Всемогущий Творец наш, бессмертный и вечный… — Экзорсист не спеша, обыденным жестом перекрестил лоб Риган. — Единственного сына своего приславший в мир наш, дабы сокрушить зверя…

Шипение прекратилось. Риган широко, до предела разинула рот и огласила комнату протяжным мычанием.

— …Вырви же из когтей его, спаси от гибели невинное дитя свое, созданное по образу и подобию твоему…

Вой нарастал; безумный звук этот, казалось, въедался в кожу, мучительной дрожью отдаваясь в каждой клеточке тела.

— …Господь Бог наш, властелин всего сущего… — Мэррин протянул руку и прижал орарь к шее девочки. — Чьей властью Сатана был низвергнут с небес и подобно молнии рухнул в мир наш, где принялся опустошать пастбища твои…

Мычание прекратилось. В комнате воцарилась звенящая тишина. Из широко раскрытого рта девочки мерными толчками, будто лава из жерла вулкана, стала извергаться зловонная зеленоватая рвота; густые волны ее медленно поползли вниз по вытянутой руке священника. Он не сдвинул ее ни на дюйм.

— …Изгони же дланью своей всемогущей беса из рабы твоей, Риган Терезы Мак-Нил… — Краем уха Каррас услышал, как хлопнула дверь: это Крис выбежала из спальни. — Изгони его, преследующего невинных…

Кровать начала ритмично раскачиваться из стороны в сторону, время от времени “ныряя” вниз одним из концов и тут же выравниваясь вновь, однако священник сумел приспособиться к ритму качки, и пальцы его по-прежнему прочно прижимали орарь к шее.

— …Дай же мужество рабам твоим сразиться с драконом поганым, презирающим каждого, кто верует в тебя…

Внезапно кровать замерла в воздухе, затем стала медленно, плавно опускаться и наконец с гулким стуком встала на ковер.

— …Так пусть же свершится это, Господи…

С огромным трудом, будто освобождаясь от гипноза, Каррас оторвал взгляд от ножек кровати. Кисти Мэррина уже совсем не было видно; от рвотной массы валили клубы пара.

— Дэмиен?

Каррас поднял глаза.

— Услышь же мою молитву, Господи, — мягко проговорил экзорсист.

— Услышь же вопль мой, — ответил Каррас и медленно повернулся к кровати.

Мэррин отвел руку от шеи девочки, отступил на шаг и огласил комнату хлестким возгласом:

— Я изгоняю тебя, нечистый дух, вместе со всей сатанинской силой врага нашего, со всем порождением ада, всей нечистью, что рядом с тобой! — Рвота вязкими струйками стекала теперь с его руки на ковер. — Я приказываю тебе это именем Христа, усмирившего некогда ветер, и море, и бурю! Христа, которого…

Рвота прекратилась. Риган сидела неподвижно, злобно поблескивая белками глаз. Каррас по-прежнему стоял в ногах у нее, пристально вглядываясь во все, что происходит перед ним; по мере того, как спадало возбуждение, беспокойная мысль его оживала, начиная вновь однообразный бег свой по закоулкам памяти в поиске логических объяснений. “Полтергейст… психокинез… нервное перенапряжение; особенно характерно для подросткового возраста… внутренняя энергия мозга…” — все это новым вихрем сомнений закружилось в его голове. В ту же минуту он вспомнил: подошел сбоку, нагнулся к кровати и сжал пальцами тоненькое запястье. Началось то, чего он более всего опасался: сердце Риган колотилось сейчас — как у того дальневосточного шамана — с фантастической частотой. У Карраса потемнело в глазах. Он поймал взглядом секундную стрелку и попытался считать удары; ему пришло в голову вдруг, что каждый удар — это очко, которое он уже успел проиграть в борьбе за собственную жизнь.

— Это приказывает тебе он — тот, кто свергнул тебя с небес!..

Громогласные заклинания Мэррина пульсировали в мозгу его гулким, болезненным эхом, рассыпались тут же мелкой дробью лихорадочного пульса. Каррас поднял взгляд: он увидел Риган, сидящую без движения в липком рвотном саване, и вдруг почувствовал, что волоски у него на руках поднялись дыбом. Умопомрачительно медленно, как в кошмарном сне, голова девочки, хрустя позвонками, начала мелкими рывками поворачиваться на неподвижной шее. Наконец, пустые белые глазницы уставились прямо на него.

— …И посему, Сатана, трепещи же в страхе!.. — Голова так же медленно стала поворачиваться к Мэррину. — Ты, извративший истину, породивший смерть, предающий человека и отнимающий жизнь! Ты…

Каррас огляделся в растерянности: лампочки в комнате замигали, свет померк и вся спальня погрузилась в желтоватый пульсирующий полумрак. Крупная дрожь сотрясла все его тело. Стало заметно холоднее.

— …Ты, наставник убийц и прародитель всей мерзости; ты, враг рода человеческого и…

…Очень медленно, как в кошмарном сне, сантиметр за сантиметром, голова Реганы начала поворачиваться, вращаться как у куклы, шея при этом хрустела, как старый, несмазанный механизм, и ее страшные, сверкающие глаза уставились прямо на него.

Внезапно комнату сотряс глухой взрыв. Затем еще один. Наконец стены, пол и потолок наполнились гулким и тяжелым, ритмичным боем — будто в доме заработало вдруг чье-то огромное большое сердце.

— …Убирайся прочь, чудовище! В мире этом нет тебе места! Дом твой — змеиное гнездо: спускайся же к гадам и ползай с ними! Господь Бог повелевает тебе!.. — Грохот резко усилился; удары участились. — …Заклинаю тебя, древний змей… — Еще, еще быстрее! — Именем Великого Судии всего мертвого и живого, именем того, кто создал и тебя, и Вселенную…

Шэрон вскрикнула и заткнула уши. Дом сотрясался от невыносимой пульсирующей канонады. Пульс Риган уже невозможно было сосчитать.

Мэррин вытянул руку и очень спокойно кончиком большого пальца вычертил крест на измазанной рвотой груди. Слова молитвы потонули в несусветном шуме. Вдруг Каррас почувствовал, что сердце девочки стало биться заметно медленнее. В тот самый момент, когда Мэррин с молитвой начертил крест у нее на лбу, грохот прекратился.

— О Господь тверди земной и небесной, повелитель ангелов… — голос Мэррина прозвучал отчетливо и чисто. Между тем пульс Риган становился все реже.

— Ты, Мэррин, ублюдок, возгордившаяся мразь! Ты все равно проиграешь! Свинка сдохнет! — Мигающий свет становился все ярче; демон окончательно возвратился в тело. — Вшивый павлин! Старый еретик! А ну-ка, взгляни на меня! Заклинаю тебя, смотри сюда, ты, дрянь! Вот как твой Бог излечивал слепоту! — С этими словами он дернулся всем телом вперед и плюнул старику в лицо.

— …Господь Бог, Творец всего сущего… — Тот невозмутимо достал платок и вытерся.

— А теперь, Мэррин, действуй, как сказано в вашем Писании. Сунь свой преосвященный член свинке в ротик, прополощи там все хорошенько! Прочисть ей горлышко своею сморщенной реликвией, и — вот увидишь — свершится чудо! Она исцелится!

— Освободи рабу свою…

— Ты лицемер! Тебе свинку совсем не жаль! Тебе не жаль никого! Она для тебя — лишь карта в нашей игре!

— …Я смиренно…

— Лжец! Лживый подонок! Ты где посеял свое смирение, Мэррин? В пустыне? В руинах? В древних гробницах, где прятался от людей? От тех, кто ниже тебя, кто слабее волей и разумом? Способен ли ты вообще говорить с людьми, ты, блевотный святоша?

— …И пусть…

— Твой дом, Мэррин, в павлиньем гнезде. И мир твой — это ты сам! Так убирайся же на вершину самой высокой горы и сиди там с самим собой, единственным тебе равным! — Мэррин невозмутимо читал молитву, а демон все распалялся. — Ты не голоден, а, святой Мэррин? Накормить тебя нектаром с амброзией? Отведай же божественный деликатес! — В кровати послышалось жидкое бульканье. — Ибо это мое тело! Вот бы что тебе освятить, святой Мэррин!

Пытаясь подавить отвращение, Каррас сосредоточился на тексте молитвы; старик читал сейчас отрывок Евангелия от Луки:

— …“имя мое — легион”, — сказал человек, ибо много бесов вошло в него. И стали они умолять Иисуса, чтобы не выгонял он их в никуда. Тут же, на горе, паслось большое стадо свиней. И бесы стали просить Иисуса, чтобы он позволил им вселиться в них. И Иисус отпустил их. Бесы оставили человека, вошли в свиней, все стадо бросилось с обрыва в озеро и утонуло…”

— А тебе, Уилли, я припас самую большую радость! — каркнул демон. Каррас поднял глаза: женщина застыла в дверях с ворохом простыней и полотенец. — Я принес тебе долгожданную весть! Эльвира жива!.. — Уилли остолбенела. — …И она наркоманка, Уилли, безнадежная наркоманка!..

— Уилли, не слушай! — закричал Карл.

— Сказать тебе, где она живет?..

— Не слушай, не слушай! — швейцарец стал выталкивать жену из комнаты.

— В день Матери, Уилли, сходи к ней в гости! Вот это будет сюрприз! Сходи и…

Внезапно демон умолк и воззрился на Карраса: тот как раз подошел к Шэрон, чтобы попросить ее ввести девочке либриум — пульс был еще достаточно частым.

— Ну вот, кажется, ты наконец-то и захотел ее! — плотоядно осклабилось существо. — Так знай же, она — твоя! Да-да, эта конская шлюха — твоя! Влезай на нее и гони во весь опор! Что ты, Каррас, она просто бредит тобой, особенно по ночам! Мастурбирует как угорелая — только представит твой толстенный священный…

Шэрон густо покраснела и все дальнейшие указания Карраса выслушала, глядя куда-то в сторону.

— …И компазин в суппозитории, если снова начнется рвота. — Шэрон кивнула и пошла к двери, глядя в пол и вжав голову в плечи.

— Шлюха! — взвыла Риган, когда девушка поравнялась с кроватью, а затем выгнулась всем телом и выстрелила ей в лицо рвотной струей. Шэрон замерла в оцепенении; вонючая липкая жидкость потекла вниз, на одежду. Существо, между тем, успело уже принять облик Дэннингса. — Дырка корявая! Конская подстилка!

Она стремглав вылетела из комнаты. Личина Дэннингса скорчилась от отвращения.

— Может быть, все-таки кто-нибудь откроет окно? Будьте так добры! В комнате у нас такая вонь, что… Ой, нет, нет, нет, — тут же заверещала она, спохватившись, — не то, не дай бог, снова кто-нибудь отпадет в аут! — Физиономия хихикнула и исчезла, мерзко подмигнув Каррасу напоследок.

— …Это он, изгоняющий тебя…

— Как, Мэррин, уже изгоняющий? — вынырнул демон. Священник снова теперь прижимал орарь к горлу девочки и очень громко выкрикивал молитвенные заклинания, пытаясь перекричать поток ругательств. “Как долго, — мучался Каррас, — как долго он продолжается, этот приступ.”

— Кто к нам пришел! Да это же свиноматка — мамаша нашей свинки! — хохотнул демон.

Каррас обернулся: к нему шла Крис со шприцем и ватным тампоном, шла, не решаясь поднять голову, обескураженная внезапным выпадом.

— Понимаете, Шэрон меняет белье, а Карл…

— Ничего, ничего, — остановил ее священник, и они вдвоем подошли к кровати.

— Ну конечно, иди к нам, свиноматушка, взгляни на свое творение!

Каррас прижал слабые, безвольные руки девочки к кровати; Крис подняла шприц, стараясь ничего не видеть и не слышать.

— Вот она, твоя блевотинушка! Вот эта тварь, убившая человека! — заорал демон. — Довольна? Это твоя работа! Это ты сделала, ты со своей карьерой, которая всегда была превыше всего!.. Всегда была важнее и мужа, и дочери…

Каррас оглянулся. Крис замерла, будто парализованная.

— Ну же! — воскликнул он. — Не слушайте его, колите!

— …твой развод! А теперь, значит, подалась к святошам? Нет, они тебе не помогут! — Руки у нее затряслись. — Она сошла с ума! Спятила! Вот-вот, свинка спятила! А довела ее до этого ты!.. И до безумия, и до убийства, и…

— Я не могу! — Лицо Крис исказилось от боли; она в ужасе глядела на дрожащую иглу. — Я не могу сделать это…

Священник выхватил шприц у нее из рук.

— Тогда протрите — вот здесь! — приказал он.

— …ее в гроб! А все из-за тебя, поганая стерва, все из-за твоей…

— Не слушайте, — повторил Каррас. Но демон в этот момент дернулся, и выпучив безумные, пылающие яростью глаза, повернулся к нему.

— И ты, Каррас!..

Крис протерла ваткой место укола.

— Теперь уходите, — бросил священник через плечо и ввел иглу в истощенную плоть. Она не заставила себя долго упрашивать.

— …Как ты заботлив к мамашам! Уж как заботлив — это мы знаем! — Лицо иезуита стало белым, как мел. Огромным усилием воли он заставил себя вынуть иглу и взглянуть в пустые белесые глазницы. Внезапно Риган раскрыла рот и запела:

— Tantum ergo sacramentum veneremur cernui… — тоненько и чисто, звенящим голоском мальчика из церковного хора. Каррас стоял с обескровленным, серым лицом, слушал небесные звуки католического гимна, и казалось ему, будто жуткое это пение разъедает пространство, раздвигает края ужасной бездны и засасывает в бескрайний холодный мрак и эту комнату, и всех, кто в ней оказался.

Когда он вновь поднял глаза, Мэррин устало и нежно вытирал лицо и шею девочки полотенцем. Пенис продолжалось.

— …et quticuum documentum…

“Что за голос, чей он? — мучился Каррас. — И потом еще: Дэннингс… окно…” Вернулась Шэрон и взяла из рук старика полотенце; преследуемый смутными, неясными видениями, он едва различал их в мутном тумане.

— Давайте, святой отец, я все закончу. Ничего, уже пришла в себя. Нужно будет дать ей компазин, а до этого — переодеть, умыть чуть-чуть. Можно? Ну и давайте; постойте оба пока в коридоре.

Священники вышли в теплый полумрак холла и обессиленно привалились к стене. Из-за двери по-прежнему доносилось приглушенное детское пение. Каррас слушал его, как завороженный.

— Вы говорили… вы говорили, что в ней живет одно существо, — наконец тихо вымолвил он.

— Да, это так, — спокойным, доверительным тоном заговорил старик. — Все остальное — лишь вариация форм и методов нападения. Он, демон, здесь один… Я понимаю ваши сомнения, — продолжал он после короткой паузы, — но мне вы можете верить: с ним я встречался и раньше. Он очень, очень опасен.

Наступила тишина. Вновь первым ее прервал Каррас.

— Считается, что злой дух не способен погубить душу своей жертвы.

— Да, это так, вы правы… тут нет человеческого греха.

— В таком случае, какова цель вторжения? — Каррас напряженно сдвинул брови. — Что ему нужно здесь?

— Кто знает… Кто вообще может знать такое? — Мэррин немного подумал, потом заговорил, будто размышляя вслух. — Наверное, все-таки, нападает демон не столько на жертву, сколько на нас, ее окружающих… Да, на всех, кто сейчас находится в этом доме. А цель его, мне кажется, — убить в нас надежду, заставить отчаяться, отречься от всего человеческого и признать в себе мерзкое животное, порочную и никчемную тварь. Убедить человека в никчемности его — вот в чем главная его задача. Видите ли, вера — не функция разума: любовь — вот основа, из которой она вырастает. Но мало любить, важно еще и знать, что ты достоин любви, поверить в то, что и Бог способен полюбить тебя… — Мэррин умолк. Затем вновь заговорил, будто о чем-то вспомнив. — Он, демон… он знает, куда нанести удар. Когда-то, очень давно в жизни моей произошел надлом: я вдруг понял, что не способен полюбить ближнего своего. Некоторые люди… вызывали во мне отвращение. Ну как, как я могу полюбить их? Мысль эта, Дэмиен, доводила меня до исступления. Она-то и подвела меня к краю пропасти: я постепенно отчаялся в себе… сначала в себе, а потом и в Боге. Вера моя пошатнулась.

Каррас глядел на Мэррина во все глаза.

— Ну, а дальше?..

— А дальше произошло вот что: я вдруг понял в какой-то момент, что Бог никогда не требует от человека невозможного. Что он вовсе не просит меня делать то, что противно самой натуре моей. Он ждет любви в душе, ему безразличны проявления этого чувства. И хочет он лишь одного: чтобы в поступках моих не умирала любовь — в том числе и к тем, кто внушает мне омерзение. Такая любовь для него намного ценнее внешних эмоций. — Он покачал головой. — Конечно, сейчас все это звучит так банально, Дэмиен, но ведь тогда я этого не понимал. Странная слепота; впрочем, и очень распространенная. Как много в мире нашем мужей и жен, например, которые искренне полагают, будто их любовь умерла, — потому лишь, что более не ощущают трепета при виде друг друга. Боже мой! — Он покачал головой. — Вот ведь в чем корень зла, живущего в нас: не в войнах, как полагают многие, и уж конечно же не в таких вот необычайных его проявлениях, одно из которых пришлось испытать на себе этой несчастной девочке. Нет, Дэмиен, мне кажется, чаще всего Дьявол побеждает нас в мелочах; бессмысленная, мелочная злоба, элементарное человеческое взаимонепонимание, жестокое, ранящее слово, срывающееся с языка друга, — вот самые страшные его достижения. Ну а миру, который погряз во всем этом, — прошептал Мэррин, — для разжигания войн Сатана не нужен: такой мир уже находится в состоянии войны, вечной войны с самим собой.

Из спальни все еще доносилось ритмичное пение. Секунду старик слушал, глядя на дверь.

— И все-таки, именно здесь, в этой бездне Зла рано или поздно вспыхнет божественный свет. Как произойдет это, и почему — нам не понять и не увидеть. — Мэррин помолчал. — Кто знает, может быть, Зло и есть тот волшебный чан, что порождает Добро — в огне, кипении, муках? А Сатана, в каком-то смысле, не более, чем игрушка в руках Господа?

И вновь он умолк, теперь надолго. Молчал и Каррас, погруженный в раздумья. Затем в голову ему пришла новая мысль.

— Что же мешает изгнанному бесу вернуться обратно?

— Не знаю, — ответил Мэррин, — не знаю. Одно можно сказать наверняка: такого не происходит… Дэмиен, — прошептал он вдруг, потянув пальцами уголок века. — Какое красивое имя…

Усталость послышалась Каррасу в его голосе; усталость — и что-то еще: то ли тревога, то ли острое раздражение от какой-то назойливой боли, которую ежесекундно приходится отгонять… Мэррин вдруг резким движением оттолкнулся от стены и, не отнимая руки от лица, быстро зашагал по холлу в ванную. “Что это с ним?” — Каррас замер в недоумении. Чистая, сильная и очень простая вера этого удивительного человека возбуждала в нем зависть и восхищение.

Священник повернулся к двери. Детский голосок умолк. Неужели закончилась, наконец, эта ночь?

Прошло еще несколько минут, затем из спальни вышла Шэрон с вонючей охапкой постельного и нижнего белья.

— Заснула, — бросила она в его сторону и выбежала в холл.

Каррас вдохнул поглубже, распахнул дверь и вошел, тут же съежившись от холода и вони. Затем, осторожно ступая, приблизился к кровати; Риган, похоже, действительно, спала. “Неужели можно отдохнуть?..” Он сжал пальцами тоненькое запястье и стал следить за секундной стрелкой.

— Ну почему ты так поступил со мной, Димми? — В сердце его будто оборвалась какая-то нить. — Зачем ты это сделал?

Каррас сидел, не в силах пошевелиться, поднять взгляд, встретиться с печальными и потерянными, обиженными и обвиняющими глазами… глазами его матери!

— Ты бросил меня, чтобы стать священником, Дэмиен, отправил меня в больницу…

“Не смотри!”

— А теперь выгоняешь меня отсюда?..

“Это не она!”

— Зачем ты делаешь это?

У Карраса вдруг застучало в висках, сердце будто подпрыгнуло к самому горлу; он крепко сжал веки и попытался не слышать этот напуганный голос, это умоляющее, слезливое бормотание.

— Ты всегда был таким хорошим мальчиком, Димми. Ну пожалуйста, мне страшно. Димми, не выгоняй меня отсюда, пожалуйста!

— …не моя мать!

— Там нет ничего! Одна темнота! Там страшно, Димми! И тоскливо!

— Ты не моя мать! — выплюнул Каррас яростным шепотом.

— Димми, пожалуйста!

— Ты не моя…

— Ради всего святого, Каррас, — взмолился появившийся внезапно Дэннингс, — не выгоняй нас отсюда, это просто нечестно. Именно так! Я, например, имею на нее полное право; на эту стерву — ведь это она лишила меня тела. В кого еще мне прикажешь вселяться? Ради Бога, Каррас, ты только не отворачивайся от меня, а? Ну же! Мне тут не так уж часто дают слово. Обернись-ка.

Священник открыл глаза и увидел перед собой лицо режиссера.

— Ну, вот так-то лучше. Слушай, ведь это она меня убила. Не этот наш домохозяин, Каррас, нет, она! Точно тебе говорю! — существо усердно закивало головой. — Она! Представляешь, стою себе у бара, тихо делаю свое дело, вдруг слышу — стон наверху. Ну, думаю, нужно подняться, взглянуть, в чем там дело, может быть, нужна моя помощь. Подхожу — что ты думаешь? Эта стерва — хвать меня за горло! Боже, в жизни своей не встречал такой силы! — заблеял Дэннингс жалобно и протяжно. — Провизжала она мне что-то такое насчет мамаши — будто бы у меня с ней дела какие-то были, из-за чего, дескать, она с мужем и разошлась… что-то в этом роде, я, б общем-то, до конца так и не понял. Ну уж зато в остальном она не оставила мне сомнений: схватила и вышвырнула в это вот чертово окно. Она убила меня! — завопил Дэннингс скандальным фальцетом. — И после этого, ты считаешь, самое правильное будет — выгнать меня отсюда? Нет, Каррас, ты мне ответь: это по-честному? Где справедливость, я спрашиваю? — Каррас проглотил застрявший в горле комок. — Ну так что, по-честному? Да или нет?

— Как… как голова оказалась вывернутой к спине лицом? — прохрипел священник.

— О, по чистой случайности. — У Дэннингса забегали глазки. — Ударился о ступеньку… Черт его знает, как получилось… Так уж у меня вышло.

Каррас постоял в задумчивости, затем отмахнулся от наваждения и, опять взявшись за запястье, уставился на циферблат.

— Димми, прошу тебя, не оставляй меня одну! — И снова мать… — Вот бы ты стал доктором, Димми, а не священником! Я бы жила в хорошем доме, не там, с тараканами. Тогда бы… — Он изо всех сил пытался подавить, выключить себе на время слух, но дребезжащий, плачущий голосок не унимался. — Димми, пожалуйста…

— Ты не моя…

— Что, подонок, страшно правде в глаза взглянуть? — загрохотал вдруг демон. — Легче верить тому, что болтает Мэррин? Думаешь, он и правда такой вот, благостно-пресвятейший? Так вот, ты ошибаешься. Он надутое ничтожество. И я это тебе докажу, Каррас! Я докажу тебе это, прикончив свинку!

Священник открыл глаза, все еще не осмеливаясь повернуть голову.

— Да-да, она умрет, и бог, которому молится твой Мэррин, ее не спасет. И не спасешь ее ты! Она умрет, и причиной смерти ее будут его гордыня и твое невежество. Болван! Нельзя было давать ей либриум!

Каррас поднял взгляд. Глаза демона сияли пронизывающе-радостной злобой.

— Ну а пульс можешь щупать сколько угодно, — ухмыльнулся он. — Давай уж, нащупайся вдоволь!

Каррас не убрал пальцев. Но что-то тревожное слышалось ему теперь в ударах пульса. Сердце девочки билось часто и…

— Слабо? — квакнул демон. — Ну ничего, это у нас не надолго.

Священник вынул из чемоданчика стетоскоп.

— Слушай, Каррас, — проскрипел демон, — слушай внимательно! — Сердечко билось вяло и бессильно, будто откуда-то издалека. — Я не дам ей спать!

Каррас похолодел; бросил на демона быстрый взгляд.

— Да, слышишь, больше она не уснет! Я не дам свинке заснуть! — Тот разразился злорадным хохотом.

Как-то незаметно в комнате появился Мэррин; вышел из-за спины и стал у кровати.

— Что тут произошло?

— Он сказал, что не даст ей спать. — Каррас обратил на старика измученный взгляд. — С сердцем у нее все хуже, святой отец. Так вот, без отдыха, долго она не протянет.

— А лекарства? — Мэррин нахмурился. — Можете вы ей дать какое-нибудь снотворное?

— Это опасно, — покачал головой Каррас, — может впасть в кому… — Он бросил на Риган быстрый взгляд; существо теперь принялось кудахтать, как курица. — Стоит только давлению упасть еще чуть-чуть…

— И что мы с вами можем сделать в такой ситуации?

— Ничего… ровным счетом ничего… Впрочем, не знаю, может быть, есть какие-то новые средства. — Каррас резко развернулся. — Давайте я вызову сюда кардиолога.

Старик кивнул.

Крис дежурила на кухне, а из комнаты за кладовкой доносились рыдания Уилли и голос Карла, пытавшегося как-то утешить жену. Не вдаваясь в особенно мрачные подробности, Каррас вкратце объяснил Крис, почему необходима срочная консультация, а получив согласие, тут же поднял звонком с постели своего друга, известного специалиста из медицинского колледжа Джорджтаунского университета.

— Сейчас буду, — пообещал тот, когда священник ввел его в курс дела.

Кардиолог приехал через полчаса; он пришел в ужас от вони и холода, но более всего поразился состоянию девочки. Существо некоторое время несло околесицу, а затем принялось петь, издавая время от времени животные звуки. Потом появилась личина Дэннингса.

— О, какое несчастье! — заныл он, обращаясь к доктору. — Просто-таки тихий ужас. Только на вас вся и надежда. Как вы думаете, спасете девчонку? А иначе нам просто некуда будет деться. И все из-за этого… Черт бы побрал этого упрямого беса! — Кардиолог остолбенело уставился на Риган, не прекращая, впрочем, измерять давление. Дэннингс тем временем повернулся к Каррасу. — Ну а ты что себе думаешь? Девчонку нужно госпитализировать, дураку же понятно. Место ей — в дурдоме, Каррас, и ты это знаешь! Ну давайте же, наконец, прекратим эту дурацкую возню. Все равно ведь ты будешь виноват в ее смерти, только ты! Ну хорошо, он — твердолобый осел, и это как-то понятно. Но почему тебе, Каррас, нужно ему уподобляться? Ты же доктор, должен быть умнее. И потом, с жильем в наши дни так стало трудно, что если мы… — Но тут появился демон и завыл по-волчьи.

Доктор невозмутимо стянул с исхудалой детской руки черное тряпичное кольцо сфигмоманометра и кивнул, давая понять, что осмотр закончен.

— Что у вас тут за чертовщина происходит, а, святой отец? — спросил он в коридоре, невольно оглянувшись на дверь. Иезуит отвел глаза.

— Об этом я вам сейчас рассказать не могу, — мягко ответил он.

— О’кей.

— Что скажете?

— Ей необходим полный покой, — мрачно бросил специалист. — Покой и сон. Заснуть просто необходимо, пока давление не упало до такого уровня, что…

— Что же мне делать, Билл?

— Молиться. — Доктор взглянул Каррасу прямо в глаза и пожелал ему спокойной ночи. Священник стоял, смотрел ему вслед и молил Бога о том же: об отдыхе, о передышке, о какой-нибудь надежде или о чуде… Он знал: чуда не будет. “Нельзя было давать ей либриум!”

Отяжелевшей рукой он толкнул дверь спальни. Риган теперь ржала по-лошадиному. Мэррин все понял, молча кивнул. Затем с мрачной решимостью опустился перед кроватью на колени.

— Отче наш… — начал он. В лицо ему брызнула темная желчь.

— Ты проиграешь! — взвыла Риган. — Она умрет! Она умрет!

Каррас открыл свой томик “Ритуала” и поднял взгляд.

— Спаси же рабу твою… — читал Мэррин.

— Пред лицом врага твоего…

Сердце Карраса ныло неутихающей болью. “Усни же! Усни!” — кричала каждая клеточка его тела.

Но Риган не засыпала.

Она не сомкнула глаз до рассвета. До полудня. До следующего вечера.

Девочка не заснула и в воскресенье: приступы следовали один за другим, пульс был сто сорок и едва прослушивался. Оба священника, не прерываясь, читали тексты молитв. Каррас все еще пускался на всевозможные уловки: смирительным одеялом он обеспечил девочке почти полную неподвижность, потом запретил посторонним заходить в спальню вообще, надеясь таким образом снять влияние внешних раздражителей. Но ничего не помогало. Девочка беспрестанно кричала, и сил это отнимало у нее ничуть не меньше, чем возня в постели. Давление по-прежнему удерживалось на минимально допустимом уровне. Но долго продолжаться так не могло.

Каррас и сам уже был на грани нервного срыва. “Боже, не дай ей умереть! Не дай умереть! Помоги заснуть!” — повторял он, не замечая, что сами мысли его давно уже превратились в молитвы. Молитв этих никто не слышал.

В то воскресенье, в семь часов вечера, Каррас, вконец измученный бесконечными нападками демона, сидел рядом с Мэррином в спальне. И верно, тяжкой была вина его: вина за слабость веры и недостаток знаний, за то, что предал мать и погубил Риган. Ну конечно же, он тут во всем виноват: “Нельзя было давать ей либриум!”

Священники только что закончили очередной цикл молитв и теперь отдыхали, рассеянно слушая, как Риган напевает Panis Angelicus. Из комнаты оба они почти не выходили, лишь однажды Каррас забежал к себе, чтобы переодеться и принять душ. Ледяной холод, по крайней мере, хорошо помогал в борьбе со сном. А запах… запах с воскресного утра как-то странно переменился: теперь в спальне стояла густая вонь разлагающейся плоти.

Каррас сидел, неотрывно глядя на девочку. Внезапно послышался слабый хруст; он сморгнул, и снова хрустнула… сухая корочка на воспаленных веках! Мэррин сидел, прикрыв глаза и свесив подбородок на грудь. Все это время экзорсист говорил очень мало: так, вспомнил что-то о детстве, о ручной уточке, которая жила у них в доме, по имени Клэнси. Состояние старика беспокоило Карраса все больше: в таком возрасте, и несколько ночей без сна, под непрерывными атаками нечистой силы… Каррас медленно поднялся, измерил пульс; закрепляя сфигмоманометр, несколько раз напряженно моргнул, пытаясь разогнать мутные круги перед глазами.

— А сегодня День Матери, Димми…

Он не нашел в себе сил шевельнуться; казалось, невидимые когти вцепились в сердце его и стали выдирать из груди. Затем невольно поднял глаза, покорно встретил печальный, обиженный взгляд матери.

— Мальчик мой, ты вспомни, как я тебя жалела! Почему ты оставляешь меня умирать одну, Димми? Почему? Ну почему ты…

— Дэмиен! — Старик крепко сжал ему руку. — Пожалуйста, Дэмиен, пойдите и хоть немного отдохните.

— Димми, прошу тебя, почему ты…

В спальню вошла Шэрон, чтобы сменить постель.

— Ступайте, Дэмиен, отдохните, — повторил Мэррин.

Каррас вышел; в горле у него пересохло. Он постоял немного в холле; затем, собравшись с силами, спустился по ступенькам; внизу снова в нерешительности остановился. Как бы хотелось кофе… Нет — переодеться, побриться, принять душ.

Он сошел с крыльца и пересек улицу, с трудом добрался до резиденции и едва ли не на ощупь отыскал свою дверь. “О ванне — забыть. Поспать… чуть-чуть хотя бы…” В тот самый момент, когда Каррас протянул уже руку, чтобы снять трубку и попросить дежурного разбудить его через полчаса, зазвонил телефон.

— Алло, — хрипло шепнул он в трубку.

— Вас ждут, отец Каррас. Некто мистер Киндерман.

На какой-то миг у него перехватило дух.

— Будьте добры, — наконец вымолвил он едва слышно, — передайте ему, что я выйду через минуту.

Только повесив трубку, Каррас заметил на столе нераскрытую пачку сигарет с торчащей из-под нее запиской Дайера: “В часовне нашли ключ от Плэйбой-клуба. Можешь взять его в приемной”. Он переоделся и вышел из комнаты, так и забыв прихватить с собой сигареты.

Киндерман расположился в приемной неподалеку от коммутатора и занимался улучшением цветочной композиции в вазочке на столе.

— А, святой отец! Отец Каррас! — просиял он, но увидев лицо иезуита, нахмурился, вернул розовую камелию на место и поднялся навстречу. — Да что это за вид такой, в конце концов? И ради этого вы трясетесь по своим дорожкам? Вы это дело бросьте. Пойдемте! — Он взял Карраса под локоть и потащил к дверям. — Есть у вас минутка?

— Минутка — да, но никак не больше, — буркнул тот. — Что у вас стряслось?

— Разговор у меня к вам небольшой. Посоветоваться хотел бы.

— Что, интересно, я мог бы посоветовать вам?

— Не спешите вы, — отмахнулся Киндерман. — Пройдемся лучше. Подышим воздухом. Природой полюбуемся. — Он повел иезуита через дорогу. — Вы взгляните только, красота-то какая! — Детектив указал рукой на горизонт; солнце уже садилось, будто погружаясь в темные воды Потомака, воздух был тих и неподвижен — слышно было лишь, как студенты резвятся у входа в пивную на углу Тридцать шестой.

— Ах, эти университеты, — печально покачал головой Киндерман. — Так мне пройти их и не пришлось. А хотелось… — Он повернул голову; Каррас завороженно глядел на закат. — Да что такое, на вас просто лица нет. Вы не больны, в самом деле?

“Когда же, когда он начнет, наконец?..”

— Нет, просто дел много очень спешных.

— А вы со спешкой-то притормозите, — просипел детектив. — Не суетитесь. Мне, что ли, вам объяснять? В Уотергейте, на гастролях Большого театра не были?

— Нет.

— И я. О чем ужасно жалею. Какая прелесть, какое изящество!

Они остановились у стены автоамбара; сцепив пальцы на парапете, Киндерман устремил задумчивый взгляд куда-то поверх реки.

— Выкладывайте же, лейтенант, что вы еще такое надумали.

— Ах, святой отец, — вздохнул тот, — хочу вам признаться: попал я в переплет.

— Неужто в профессиональный? — Каррас стрельнул взглядом в сторону дома; ставни на окне спальни Риган были закрыты.

— Да, в какой-то степени… но лишь в какой-то.

— Так в чем же дело?

— Видите ли, проблема тут в основном… — Киндерман замялся и бросил на священника косой взгляд. — В основном этического, что ли, порядка. Дело в том, что… — Он привалился плечом к стене, поглядел на тротуар и хмуро пожал плечами. — Нет у меня, кроме вас, человека, с которым я мог бы этим поделиться. Во всяком случае, капитану своему признаваться в таких сомнениях мне бы хотелось меньше всего. И вот я подумал… — Лицо детектива мигом оживилось. — Была у меня тетя. Нет, вы послушайте, это смешно. Тетя эта страшно боялась дядю — пикнуть при нем не смела. Чтобы повысить голос при дяде — ни-ни! И вы знаете, что она делала, моя тетушка? Заберется, бывало, в стенной шкаф и начинает орать там — ругаться на него минут двадцать, пока не полегчает. Потом выходит, и дядю — чмок в щечку! Как это называется, а? Нет, вы мне скажите, отец Каррас, как, по-вашему, это называется? А вот как: самотерапия.

— Да, действительно, — слабо улыбнулся священник. — Ну, и вы хотите сказать, что ваш стенной шкаф — это я?

— В каком-то смысле. — Киндерман глядел теперь куда-то вниз. — То есть, в том смысле, отец Каррас, что вы — говорящий шкаф, — добавил он после некоторой паузы.

— Сигареты у вас не найдется? — Каррас изо всех сил пытался унять дрожь в руках. Детектив воззрился на него с изумлением.

— Да чтоб я стал еще и курить — на вашем месте, в таком состоянии?..

— О нет, вы бы, конечно, не стали, — усмехнулся иезуит, взглядом надеясь усмирить взбесившиеся пальцы.

— Ох и славный же вы доктор, святой отец! Не дай бог заболеть где-нибудь в джунглях, а вместо Альберта Швейцера вы подвернетесь… Признайтесь, бородавки все еще лягушками сводите?

— А вы все еще путаете лягушек с жабами?

— Какой вы, все-таки, сегодня несмешливый, — нервно заерзал Киндерман. — Нет, правда, у вас ничего не случилось?

Каррас покачал головой.

— Начинайте же наконец, — тихо произнес он.

Детектив вздохнул и устремил взгляд на реку.

— Да, вот только с чего бы… — Он потер лоб. — Ну хорошо. Начнем с того, отец Каррас, что я занимаюсь сейчас одним делом: расследую убийство.

— Убийство Дэннингса?

— Нет, давайте рассуждать чисто теоретически. Будем считать, что все участники этой истории вам не знакомы.

Каррас кивнул.

— Итак, что нам известно наверняка? Во-первых, что убийство это во всех отношениях очень напоминает ритуальное, — медленно, тщательно выбирая слова, заговорил Киндерман. — Во-вторых, что преступника нужно искать среди пяти человек, живущих в доме… в некоем совершенно абстрактном доме. — Он расставил ударения резкими, рубящими взмахами ладони. — Ни то, ни другое сомнений не вызывает: будем считать факты эти неопровержимыми… — Детектив помолчал немного и выдохнул с присвистом. — Но вот в чем дело, отец Каррас: все имеющиеся у нас улики, все умозаключения приводят нас к странному выводу: Дэннингса убил… ребенок, девочка десяти-двенадцати лет! Совсем еще малышка, мне в дочери, пожалуй, годится. — Он все еще пристально глядел вниз, на набережную. — Да, подозрение нелепое, совершенно сумасбродное, но — увы, оно имеет под собой все основания. Пойдем дальше: в один прекрасный день в дом этот приезжает священник; очень известный человек, в своем роде, я бы сказал, светило. И что, вы думаете, узнаю я благодаря своему, опять-таки, чисто теоретическому чутью? Да то, что священник этот в свое время исцелил одного больного от весьма и весьма специфического недуга, психической, кстати, природы — но это так, к слову, чтобы развлечь вас хоть чем-то.

Каррас почувствовал, что лицо его начинает принимать землистый оттенок.

— Так вот; заболевание это, как мы уже с вами отметили, более чем своеобразное: оно имеет некоторое отношение к сатанизму — раз, и характеризуется резким ростом физических сил у больного — два. Что из этого следует? Да то, что эта наша выдуманная девчушка, действительно, вполне способна была свернуть шею взрослому мужчине. Вполне. — Киндерман кивнул. — И тут возникает дилемма. С одной стороны, девочка не несет никакой ответственности за содеянное: она больна. Да и ребенок еще, к тому же! — Он покачал головой. — С другой, такая болезнь представляет собой огромную опасность для окружающих. А вдруг девочке вздумается прикончить кого-то еще, кто знает? — Детектив покосился на реку. — Вот в чем моя проблема… чисто теоретическая, разумеется. Как быть? Закрыть на все это глаза? Забыть, и надеяться на то, что ребенок рано или поздно выздоровеет? Не знаю, святой отец, не знаю. Согласитесь, нелегкий выбор. И я страшно не завидую тому человеку, которому придется принимать это решение. Скажите, как вы бы поступили в таком вот, чисто теоретическом, случае? Какое из двух решений вы бы выбрали?

Иезуит помолчал немного, выждал, пока не схлынет первая волна тупого раздражения от этого невыносимого уже чувства растущего груза. Затем взглянул Киндерману в глаза и спокойно ответил:

— Я возложил бы всю ответственность на посланника истинно высшей власти.

— Который, насколько я понимаю, ее на себя уже принял?

— Да… и пусть бы она оставалась на нем и впредь.

Они встретились взглядами.

— Что ж… признаться, от вас я и не ждал ничего другого. — Киндерман кивнул и последний раз окинул взором грандиозную панораму заката. — Какая красота… восхитительное зрелище! — Затем посмотрел на часы. — Что ж, мне пора. Иначе снова придется выслушивать от нашей миссис что-нибудь такое об остывшем ужине. — Он повернулся к священнику. — Спасибо вам, святой отец. Мне стало легче. Намного легче. Кстати, могу я вас попросить об одном одолжении? Если встретите случайно человека по фамилии Энгстрем, передайте ему буквально следующее: “Эльвира в клинике. У нее все хорошо.” Он сам все поймет. Ладно? Если увидите, конечно.

— Конечно… — остолбенело проговорил Каррас. — Конечно.

— Слушайте, когда мы, наконец, выберем вечерок и сходим с вами в кино, а, святой отец?

Иезуит опустил глаза.

— Скоро.

— “Скоро”… Вы как тот раввин, у которого Мессия приходит всегда только “скоро” — ни раньше, ни позже. Еще у меня к вам, святой отец, огромная просьба. — Детектив сделал серьезное лицо. — Не бегайте вы больше так. Походите немного. Просто не спеша походите. Ладно?

— Ладно.

Детектив сунул руки в карманы, уронил голову.

— Ну да, скоро… когда же еще? — Уже поворачиваясь, чтобы уйти, он вспомнил вдруг, вытянул руку, крепко пожал иезуиту плечо. — Элиа Казан шлет вам свой привет.

Несколько секунд Каррас провожал взглядом ковыляющую фигурку; он глядел ей вслед с удивлением и благодарностью, с мыслью о том, как сложны, как непостижимы лабиринты сердца человеческого. Затем возвел глаза к нежно-розовым облакам над рекой, скользнул взглядом на запад, к самому краю света. “Как светятся они — тихо, ясно… будто обещание в душе, обещание, о котором приятно помнить…”

Каррас поднял сжатый кулак к губам и заглянул внутрь себя, в опрокинутое черное небо бездонной печали. Из глубин его что-то подкатило к горлу, поднялось к уголкам глаз. Он постоял еще немного, не осмеливаясь больше взглянуть на закат, затем поднял глаза к окну детской спальни и пошел к дому.

Дверь открыла Шэрон с кучей грязного белья в руках; она быстро сообщила ему о том, что в доме все по-прежнему, и поспешила извиниться:

— Вот… несу все в стирку.

Священник поглядел ей вслед, подумал о том, что неплохо было бы, все-таки, выпить кофе, но услышал, как демон осыпает Мэррина бранью, и повернулся к лестнице. Затем вспомнил о Карле: “Где он сейчас?” Каррас обернулся, но Шэрон уже спускалась в подвал: мелькнул лишь краешек одежды.

Не было Карла и в кухне. За столом сидела Крис и рассматривала нечто, напоминавшее семейный альбом: большую книгу со вклеенными фотографиями, листочками, обрывками. Она склонилась над столом, прикрывая от него лицо ладонью.

— Простите, — тихо спросил Каррас, — Карл у себя?

— Нет. Вышел по делам, — хрипло выдавила из себя Крис; покачала головой; всхлипнула. — Кофе, святой отец. Через минуту будет готов.

Каррас взглянул на огонек перколятора. Внезапно Крис рывком поднялась из-за стола и, не взглянув на него, вышла из кухни.

Взгляд священника вновь упал на альбом: он подошел и стал рассматривать фотоснимки — очень простые и искренние сценки из детской жизни. Не сразу дошло до него, что в центре всех этих милых, наивных событий — Риган… Вот она задувает свечи на праздничном торте; вот в шортах и маечке сидит на озерном причале, весело помахивая фотографу ладошкой. Что-то такое было написано на маечке: “Лаг…” — дальше он разобрать не смог.

К следующей странице был приклеен разлинованный тетрадный листок; детской рукой здесь были выведены такие строки:

“Если бы вместо обычной глины

Я смогла бы взять все самое красивое, что есть на свете,

Например, облака, радугу, песенку птицы,

И все это перемешать.

Может быть, тогда, милая мамочка,

Я бы смогла вылепить тебя.”

Под стихотворением стояла надпись: “Я люблю тебя! С праздником! Рэгс.”

Каррас крепко сомкнул веки. “Боже нас упаси от таких вот случайных встреч с прошлым…” Пока закипал кофе, он стоял, вцепившись пальцами в край стойки, отчаянно пытаясь забыться, расслабиться, отключиться. Но одновременно с первыми глухими толчками поднимающейся кофейной массы он ощутил, как острая жалость закипает в груди, как, разливаясь, превращается она в слепую ненависть — к боли, к болезни и к детскому страданию; к хрупкости тела человеческого и к мерзкой личине проклятой смерти.

“Если бы вместо обычной глины…”

В то же мгновение ярость вдруг выдохлась, иссякла, растеклась в душе неясной печалью и глухим раздражением.

“…Все самое красивое, что есть на свете…”

Нет, ждать больше было нельзя. Нужно было идти… делать что-то… пытаться, пытаться помочь…

Каррас вышел из кухни и, проходя мимо гостиной, краем глаза заметил, что Крис бьется в рыданиях на диване, а рядом сидит Шэрон и как-то пытается ее успокоить. Он поднял взгляд: сверху беспрерывным потоком неслась злобная брань:

— …И все равно бы ты проиграл! Все равно проиграл бы — и знал ведь об этом! Ты — ничтожный, паршивый ублюдок, Мэррин! Ну-ка, вернись! Вернись, и мы тут с тобой…

Каррас заставил себя дальше не слушать.

“…или песенку птицы…”

Он распахнул дверь спальни и тут только вспомнил, что не надел свитер. Демон продолжал бушевать, повернув голову куда-то в сторону.

“…все самое красивое…”

Каррас медленно подошел к окну и поднял плед. “Странно… Мэррина нет…” — мигнуло слабой искоркой в истощенном мозгу. Он подошел к кровати, чтобы в очередной раз измерить давление, и чуть не споткнулся о распростертое на полу тело. Беспомощно раскинув в стороны руки, старик лежал у самой кровати. Каррас упал на колени, перевернул его и содрогнулся при виде безжизненного, посиневшего лица. Он попытался нащупать пульс… и отпрянул, будто от обжигающего удара. Мэррин был мертв.

— …Святой пузырь, раздутый и самодовольный! Сдохнуть, значит, надумал, да? Каррас, исцели его! Верни его сюда, и мы закончим! Дай нам…

Разрыв аорты. Внезапная остановка сердца.

— О Боже! — бессильно прошептал Каррас. — Боже, только не это! — Он закрыл глаза, словно все еще отказываясь до конца поверить в случившееся. Затем вдруг схватил вялую руку и с новой силой вцепился в запястье, будто надеясь выдавить из мертвых сухожилий последний удар ушедшей жизни.

— …Ты, набожный…

Каррас отпрянул, перевел дух. Увидел мелкую россыпь таблеток на полу. Поднял одну… Нитроглицерин. Да, Мэррин обо всем знал заранее. К этому он готовился. Каррас в последний раз взглянул старику в лицо. “…Ступайте, Дэмиен, и отдохните немного.”

— …Да черви могильные откажутся жрать твои гнилые останки, ты…

Внезапно от этих слов в груди его вновь вспыхнула неутолимая, смертельная ярость. Он затрясся всем телом.

“Не слушай!”

— …Ты, гомо…

“Не слушай, не слушай!”

Темная пульсирующая вена вздулась у Карраса на лбу. Он осторожно приподнял вялые руки старика и скрестил их на груди.

— Теперь вложи еще член в ладошки! — грохнул бас, и в ту же секунду вонючий плевок угодил мертвецу в глаз. — Последний обряд! — Демон откинулся на подушку и разразился диким хохотом.

Каррас стоял на коленях, глядя на скользкую расползающуюся слюну, и глаза его стали постепенно вылезать из орбит. Не слыша уже ничего, кроме шума крови в ушах, он поднял неузнаваемое, искаженное жутким оскалом лицо и медленно встал.

— Ах ты, сукин сын! — Слова эти прошили воздух шипением расплавленной стали. — Ах ты, подонок!

Священник все еще стоял неподвижно, но живая плеть какой-то неведомой силы неумолимо разворачивалась внутри. Жилы у него на шее натянулись, как струны. Смех оборвался. Демон вперился в него злобным взглядом.

— Ошибаешься, проиграл ты! Ты проигрывал всегда! — Риган окатила Карраса струей рвоты, но он, казалось, этого не заметил. — Все это очень неплохо получается у тебя с детьми! С маленькими девочками — особенно! — Он расставил руки огромными крючьями в стороны и поманил к себе существо. — Эй ты, ничтожество! Ну-ка, оставь ребенка, попробуй меня! Давай же! Войди…

Минуту спустя женщины услышали сверху странные звуки. Крис в это время с просохшими уже глазами сидела на высоком крутящемся стуле, а Шэрон готовила напитки за стойкой. Она поставила стаканы с водкой и тоником; в ту же секунду обе взглянули на потолок. До них донеслись звуки быстрых, спотыкающихся шагов, грохот упавшего тела, затем глухие удары — о мебель и стены. И — голос… кажется, голос демона: он изрыгал все тот же поток ругательств. Но тут же заговорил кто-то еще. Каррас?.. Да, это был он. Вот только голос его звучал теперь совсем иначе: глубоко и сильно.

— Нет, я не дам их в обиду! Ты больше не причинишь им зла! Ты уйдешь со…

Крис вздрогнула, опрокинув стакан: наверху что-то страшно треснуло, затем послышался оглушительный звон стекла. В следующую секунду обе женщины уже бежали по лестнице на второй этаж. Наконец они ворвались в спальню. Стекло было высажено начисто, ставни грудой обломков валялись на полу. Они ринулись к окну, и в этот момент Крис вскрикнула от ужаса: она увидела распростертое тело. Остолбенела на секунду, затем подбежала и опустилась на колени.

— О Боже! — В голосе ее звенели слезы. — Шэрон! Шэр, иди сюда, скорее!

Девушка выглянула из окна, страшно, пронзительно вскрикнула и бросилась назад, к двери.

— Шэр, что там? — воскликнула Крис, белая, как полотно.

— Отец Каррас! Отец Каррас!

Сотрясаясь от рыданий, она выскочила из спальни. Крис кинулась к окну, заглянула вниз и почувствовала, как сердце ее обрывается и несется в пропасть. На нижних ступеньках лестницы, почти у самой М-стрит бесформенной грудой лежало человеческое тело, а вокруг него уже собралась небольшая толпа зевак.

Крис застыла у окна, будто парализованная.

— Мама? — послышался сзади тоненький, дрожащий от слез голосок. — Мама, что тут происходит такое? Мама, иди ко мне, иди пожалуйста, я боюсь! Я…

Крис обернулась, все еще отказываясь верить собственным ушам, увидела растерянное и заплаканное родное личико и, рыдая, бросилась к кровати.

— Рэгс! Доченька моя! Моя малышка!

…Шэрон ворвалась в резиденцию и попросила срочно вызвать Дайера. Он выбежал в приемную. Смертельно побледнел.

— Скорую вызвали?

— О Боже, я совсем забыла!

Тут же дав распоряжения дежурному, он выбежал из здания; Шэрон поспешила за ним. Они пересекли улицу и по ступенькам каменной лестницы бросились вниз.

— Пропустите, прошу вас! Расступитесь! — Дайер пробился, наконец, сквозь толпу, оставив позади гул напуганного равнодушия: “…Что тут произошло?.. Какой-то парень упал с лестницы… Вы видели?.. Пьяный, наверное. Видите, рвало его… Пошли, не то опоздаем…”

Священник замер; на секунду чувства оставили его — будто само время провалилось вдруг в бездну горя и мрака. Казалось, боль, покинув несчастное тело, разлилась в пространстве: Дайер попробовал сделать вдох и понял, что не в силах вобрать в себя этот воздух.

Разбитое, изломанное тело Карраса лежало на спине; под головой растеклась лужа крови. Внезапно глаза, до этого пусто глядевшие в небо, увидели Дайера, воспрянули к жизни, наполнились радостью и мольбой.

— Ну-ка, назад! Все назад! — Сзади сквозь толпу уже продирался полицейский. Дайер опустился на колени, очень легко и нежно погладил истерзанное лицо. Кровь сочилась из многих порезов и ссадин. Алая ленточка стекала из уголка рта.

— Дэмиен… — Дайер сглотнул дрожащий комок. В глазах огоньком слабой надежды все еще теплилась немая просьба. Он придвинулся ближе. — Ты можешь говорить?

Каррас медленно вытянул руку, прикоснулся к запястью Дайера и сжал его вдруг неожиданным рывком. Молодой священник вновь подавил в себе слезы. Он шепнул, нагнувшись к самому уху:

— Хочешь исповедаться, Дэмиен?

Пальцы на запястье сжались.

— Ты раскаиваешься во всех грехах жизни своей, коими огорчил ты Господа Бога нашего?

Дайер вновь ощутил пожатие. Чуть отстранился, перекрестил умирающего. Произнес слова отпущения:

— Ego te absolvo[27]… — Крупная слеза выкатилась из уголка глаза и замерла на окровавленной щеке. — …In Nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, Amen, — закончил Дайер, чувствуя, как все сильнее сжимается обруч на его руке. Затем снова нагнулся к самому уху, выждал, пока не спадет волна подкативших рыданий.

— Ты… — начал Дайер и тут же умолк. Пальцы разжались. Он выпрямился, заглянул вниз и встретил навеки застывший, последний взгляд. Мир и покой были в этих глазах, и что-то еще, что-то радостно-непостижимое — может быть, счастье духа человеческого, вырвавшегося наконец из тисков страданий и боли. Глаза Карраса глядели вверх. Но видели они перед собой уже иное небо.

Дайер мягким движением опустил веки. Издалека донесся вой приближающейся сирены. Молодой священник начал произносить какие-то слова прощания, но не договорил, уронил голову и разрыдался.

Подъехала скорая. Когда носилки с мертвым телом стали задвигать в задний отсек фургона, Дайер взобрался вдруг по ступенькам и подсел к санитару.

— Вы ничем уже не поможете ему, святой отец, — ласково проговорил тот. — Не рвите сердце себе. Оставайтесь здесь.

Не спуская глаз с заострившегося лица, священник молча покачал головой. Санитар кивнул шоферу, ожидавшему сзади. Дверца захлопнулась.

Шэрон стояла на тротуаре, ошеломленным, непонимающим взглядом провожая машину.

— А что случилось-то? — послышалось рядом.

— Кто знает, кто знает… — раздалось в ответ. — Что мы, приятель, с тобой вообще можем знать?..

Взвыла сирена, рассекла острым криком ночь и тут же затихла: водитель вспомнил, что можно уже не спешить. Рваные края тишины сомкнулись над темной гладью реки, и воды ее в мертвом безмолвии продолжали неспешный путь свой к какому-то далекому, тихому берегу.

Эпилог

Теплое июньское солнце ярко светило в окно. Крис сложила блузку, бросила ее поверх остальной одежды и закрыла крышку чемодана. Затем быстро подошла к двери.

— О’кей, теперь, кажется, все.

Карл вошел в спальню и тут же принялся орудовать ключиком в замочках. Крис быстро миновала холл и направилась к спальне Риган.

— Эй, Рэгс, как ты там?..

Прошло полтора месяца со дня гибели двух священников, с момента страшного, неизгладимого потрясения. Киндерман закрыл дело. Но вопросы оставались, и по-прежнему не было на них ответов. Разве что неясные догадки и подозрения да ночные слезы при внезапном пробуждении… От чего-то странного, необъяснимого… Причиной гибели Мэррина оказалась давняя болезнь сердца. Но Каррас…

— Ничего не понимаю! — сопел Киндерман в долгих беседах с самим собой. На этот раз девочка явно была ни при чем: на ней были ремни и смирительное одеяло. Очевидно, сам священник сорвал ставни, выпрыгнул из окна и встретил смерть свою у подножия лестницы. Но что подтолкнуло его? Страх? Что это было — паническое бегство от какого-то нового ужаса? Киндерман отверг эту мысль. Для спасения Каррас выбрал бы другой путь: не из тех он был, кто в минуту опасности мчатся, потеряв голову, куда глаза глядят.

К более или менее определенному выводу лейтенант начал склоняться, лишь получив показания отца Дайера. Молодой священник рассказал ему обо всем, что мучило Карраса в последние месяцы: о сыновьем чувстве вины, о том, каким страшным ударом явилась для него смерть матери, о страхе перед слабостью веры своей. Что ж, если к этому психологическому грузу присоединить еще несколько бессонных ночей, ответственность за ребенка, бесконечные издевательства демона и гибель Мэррина… Детектив знал теперь почти наверняка: у священника просто не выдержала психика, сломалась под страшным грузом, который был ей уже не под силу. Более того, расследуя обстоятельства убийства Дэннингса, он узнал из множества прочитанных книг, что жертвами одержимости нередко становятся и сами экзорсисты, причем опасными катализаторами оказываются, как правило, чувство вины, жажда самонаказания и хорошая внушаемость. Одним словом, Каррас подошел к черте и остановиться перед ней не смог. Свидетельства Крис и Шэрон, которые слышали снизу звуки борьбы и новый, изменившийся голос священника, такое предположение, похоже, только подтверждали.

Но Дайер отказывался верить в это. Навещая выздоравливающую девочку, он спрашивал ее раз за разом, не вспомнит ли она все-таки, что же произошло в спальне в тот вечер. Но Риган лишь качала головой в ответ…

Крис заглянула в детскую спальню: дочь с двумя своими плюшевыми зверюшками сидела перед доверху набитым чемоданом.

— Ну как, собралась, крошка?

— Да тут не помещается ничего! — мрачно пискнула та.

— Слушай, детка, зачем пытаться забрать все сразу? Оставь их, Уилли потом привезет. И поспеши-ка, радость моя, иначе мы опоздаем на самолет.

Сегодня вечерним рейсом они летели в Лос-Анджелес. Шэрон с Энгстремами оставалась в доме: позже Карлу предстояло сесть за руль “ягуара” и, вместе с остатками багажа, провезти их через всю страну.

— Ну ладно. — Риган чуть-чуть надулась.

— Вот и умница. — Крис оставила ее заканчивать приготовления, а сама сбежала по лестнице вниз. Раздался звонок.

— Привет, Крис. — На пороге стоял отец Дайер. — Вот, зашел попрощаться.

— Ой как хорошо! Я как раз сама собиралась вам звонить. Заходите скорее.

— Может быть, не нужно, Крис? Вы же спешите.

Она втащила его за руку через порог.

— Ну пожалуйста! Я как раз собиралась выпить чашечку кофе.

— Если вы так настаиваете…

Они прошли на кухню, и пока Шэрон с Энгстремами сновали туда-сюда как угорелые, посидели немного, обменялись любезностями, повспоминали о разном. Крис заговорила о Мэррине, о том, как поражена и даже напугана была она присутствием на похоронах такого созвездия знаменитостей, в том числе и иностранных. Затем они помолчали. Дайер печально глядел в чашку — черный колодец скорбных воспоминаний. Кажется, Крис прочла его мысли.

— Она так ничего и не помнит. Мне очень жаль…

Иезуит кивнул, не поднимая глаз. Крис взглянула на свой нетронутый завтрак, подняла розочку с тарелки, повертела в пальцах стебелек.

— А он ее так и не увидел… — задумчиво проговорила она, будто отвечая каким-то своим мыслям, и подняла глаза на Дайера. Взгляды их встретились.

— Как вы думаете, что все-таки произошло? — мягко спросил он. — Обращаюсь к вам, как к человеку неверующему. Вы считаете, это была одержимость?

Крис помолчала.

— Я неверующая, вы правы, — заговорила она наконец, поигрывая розочкой и глядя куда-то вниз. — Я не верю в Бога. Да-да, не верю в него до сих пор. Но вот Дьявол — дело другое: пожалуй, в него бы я поверить смогла… если уже не верю. Нет, не только из-за того, что случилось с Рэгс. Вообще. — Она пожала плечами. — Представьте себе человека, который обращается к Богу: через столько сомнений приходится ему пройти!.. Есть ли он вообще, этот Бог?.. Не отсыпается ли, устав от этой нашей назойливости? Вы понимаете? Всегда мы к нему пытаемся обратиться, никогда он не заговорит с нами первым. Дьявол же себя рекламировать не устает. Куда ни глянь, вся жизнь — сплошной его рекламный ролик.

Секунду Дайер глядел на нее молча. Потом тихо произнес:

— Если все зло нашей жизни заставило вас поверить в Дьявола, то чем объясните вы тогда добро, которого так много в нашем мире?

Крис сощурилась задумчиво, опустила глаза.

— Да… пожалуй, — прошептала она. — Пожалуй, в этом что-то есть.

И вновь мутным, удушливым облаком опустилось на нее воспоминание о том страшном дне. Но все-таки одна яркая искорка неутомимо мерцала в стене непроглядного мрака; усилием воли Крис заставила себя сосредоточить свое внимание только на ней.

…Этот маленький разговор произошел у них с Дайером по пути с кладбища, когда тот пошел провожать ее к машине.

“— Не хотите зайти ко мне ненадолго?

— С радостью бы, но не могу: опоздаю на празднество. — Он поймал ее недоуменный взгляд. — Смерть для иезуита — всего лишь рождение в новой жизни. И мы спешим порадоваться за усопшего. Для нас это всегда праздник…”

В голове у нее промелькнула новая мысль.

— Вы говорили, отец Каррас мучился сомнениями, его смущала слабость собственной веры?

Дайер кивнул.

— Невероятно. В жизни не встречала человека, чья вера была бы столь сильна!..

— Мадам, такси подано.

Крис встрепенулась.

— О’кей, Карл, спасибо.

Дайер поднялся вместе с ней.

— Нет-нет, вы останьтесь, святой отец. Я сейчас — только за Рэгс поднимусь.

Иезуит рассеянно кивнул и проводил ее взглядом. Ему все еще не давали покоя странные предсмертные слова Карраса, те слова, что слышали Шэрон и Крис. Что-то важное было в них, какой-то скрытый смысл… Впрочем, женщины помнили обо всем очень смутно.

И вновь перед мысленным взором его возникли глаза умирающего друга. Что за странная радость вдруг вспыхнула в них? И как пробился сюда лучик… триумфа?

Как ни странно, воспоминание это принесло сейчас Дайеру облегчение. Почему? В мыслях своих он не нашел ответа.

Священник вышел в прихожую, остановился в дверях и стал наблюдать, как Карл загружает вещи в багажник такси. Дайер отер лоб: было жарко и влажно. Затем обернулся на звук шагов.

Мать с дочерью рука об руку спустилась по ступенькам. Крис подошла и поцеловала его в щеку, затем прикоснулась пальцами к лицу, испытующе заглянула в глаза.

— Все хорошо. — Он пожал плечами. — Да, мне кажется… все хорошо.

Она кивнула.

— Я позвоню вам из Лос-Анджелеса. Ну… пока!

Дайер опустил взгляд: будто пораженная каким-то болезненным воспоминанием, девочка хмуро глядела на него исподлобья. Потом, опомнившись, вытянула руки и поцеловала подставленную щеку. Вновь замерла и поглядела на него очень странно… Впрочем, не на него — на круглый иезуитский воротничок.

— Ну, пошли, — выдохнула Крис и взяла дочь за руку. — Не то опоздаем. Пойдем-ка.

Дайер проводил их взглядом и помахал рукой; увидел, как Крис скользнула вслед за Риган на сиденье, послала ему воздушный поцелуй и еще раз махнула из окна. Наконец, свое место рядом с водителем занял Карл; автомобиль тронулся с места и через несколько секунд исчез за поворотом.

Некоторое время Дайер стоял у обочины; из оцепенения его вывел визг тормозов у дальнего тротуара. Киндерман вышел из полицейской машины, обошел ее и вразвалочку двинулся к священнику. Издалека помахал ладошкой.

— Иду прощаться!

— Опоздали. На минуту буквально.

Киндерман застыл на месте, удрученно склонил голову.

— Как девочка? — спросил он, наконец поднимая глаза.

— По-моему, неплохо.

— Ну и прекрасно. Прекрасно. В конце концов, это самое главное. — Он поглядел куда-то вбок. — Что ж, в таком случае — за работу! Опять за нее, родимую… Всего хорошего, святой отец. — Он сделал шаг по направлению к автомобилю, затем как-то нерешительно оглянулся. — Вы в кино ходите, святой отец? Любите вообще кино?

— О да, конечно.

— А у меня контрамарки есть… — Он на секунду замялся. — Собственно говоря, как раз на завтрашний вечер, в “Крест”. Как вы на это смотрите?

— А что там идет?

— “Грозовой перевал”.

— И кто в главных ролях?

— Хатклифф — Джекки Глисон, Катрин Эрншоу — Люси Болл. Что, довольны?

— Видел уже, — бросил Дайер небрежно.

Киндерман поглядел на него как-то тускло и отвернулся.

— Еще один… — Он шагнул на тротуар, взял священника под руку и повел по улице. — Знаете, вспомнил одну фразу из “Касабланки”. Там, помните, Хамфри Богарт в самом конце говорит Клоду Рэйнсу: “Луи, мне кажется, это начало красивой дружбы”.

— А знаете, вы похожи немного на Богарта.

— Ага, заметили наконец!..

…Они шли, пытаясь забыть сейчас обо всем. Чтобы память эту пронести сквозь годы.

От автора

В описании территории Джорджтаунского университета и его окрестностей я позволил себе некоторые географические неточности. Это касается, в частности, Института языков и лингвистики. Дома на Проспект-стрит не существует, равно как и приемной в резиденции Ордена иезуитов — по крайней мере, в том виде, в каком она представлена в романе.

Фрагмент прозы, приписанный Ланкастеру Мэррину, заимствован из проповеди Генри Ньюмана “Вторая весна.”

Примечания

1

Глиптика — изделие из драгоценного или полудрагоценного камня с резьбой по нему.

2

Еще чаю, парень? (араб.)

3

Аллах с тобой, парень (араб.)

4

Обыгрывается название известного шлягера 50-х “Рок по часовой стрелке”.

5

Society of Jesus — Общество Иисуса.

6

Нецензурные выражения (англ.).

7

Прошу прощения (лат.).

8

Лепрекон — старичок-гномик в ирландском фольклоре.

9

Novena — девятидневная молитва у католиков.

10

Виноват (лат.).

11

Нецензурное выражение.

12

Mea culpa — см. сноску № 10.

13

Rabies — животные, больные бешенством; rabbies — раввины.

14

Конституционный акт, принятый в Великобритании в 1679 году; устанавливал правила ареста и привлечения обвиняемого к суду.

15

Мистер Мото — персонаж детективных романов Джона П. Маркоуда (1893–1960); японский тайный агент, чье имя стало синонимом скрытности и сдержанности.

16

IQ — коэффициент умственного развития — intelligence quotient.

17

Нэнси Дрю — главная героиня детских романов-триллеров Кэролайн Кин (литературный псевдоним Эдварда Л. Стратмайера, 1862–1930).

18

Отец наш, я недостоин… (лат.).

19

Mazel tov (иврит) — Поздравляю (иронич.).

20

ESP — экстрасенсорное восприятие (extrasensory perception) — (англ.).

21

Естественно (нем.) — Прекрасное произношение (лат.).

22

Ручка моей тетушки (фр.)

23

Отвечай по-латински (лат.) — Добрый день. Спокойной ночи (фр.)

24

Кто ты? (лат.)

25

Стихарь — длинное церковное одеяние с широкими рукавами, надеваемое поверх рясы. Орарь — длинная и узкая перевязь священнослужителя, которую набрасывают на плечи, как шарф.

26

Боже праведный! (нем.).

27

Я отпускаю тебе… Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь. (лат.)

Content

Уильям Питер Блэтти
Экзорсист

Пролог

Часть первая НАЧАЛО

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть вторая НА КРАЮ ПРОПАСТИ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть третья БЕЗДНА

Глава первая

Глава вторая

Часть четвертая “ДА ПРИИДЕТ ВОПЛЬ МОЙ ПРЕД ЛИЦЕ ТВОЕ…”

Глава первая

Эпилог

От автора

Примечания