Наталья Павлищева

Авантюристка. Возлюбленная из будущего

Когда любопытство порождает проблемы

– Решились?

– Да. Я только посмотрю, как там Луи, только одним глазком, и обратно.

– Анна, смотрите на меня внимательно. Вы мне доверяете?

– Да.

– Я стал вашим другом, вашим советчиком?

– Нет.

– Почему? Я же столько для вас сделал. Что вы за неблагодарная, воспользоваться моими возможностями…

Чем больше он говорил, тем сильней я злилась.

– Арман, вам было нужно сорвать заговор Сен-Мара, вы для этого отправляли меня в Париж трехсотпятидесятилетней давности к этой чертовой мегере Мари, я сорвала. Я выполнила все ваши условия, теперь вы не хотите что-то сделать для меня?

Он возражал, говорил, что ничего особенного я не сделала, можно сказать, пожила в свое удовольствие, даже роман покрутила, а теперь вот хочу, чтобы он открыл дверь перехода просто из моего каприза.

Мы уже почти орали друг на друга, я ненавидела Армана больше, чем ненавидела его тогда. Точно знала, что придушу, вот только схожу еще раз, чтобы посмотреть на Луи, вернусь и убью этого мерзавца, который так играет судьбами людей!

Взбешенная, я остановилась перед дверью:

– Или вы откроете, или я это сделаю сама!

– Да, пожалуйста! Только не забудьте, что в вашем распоряжении всего год, не больше. И можете проклинать там меня сколько угодно.

С этим смехом за спиной я и шагнула в комнату в прошлом. Конечно, не ту, что была в предыдущий раз в Малом Люксембурге. Мне еще предстояло понять, в какую и в чьем обличье.

Но это было неважно. Главное – найти Луи и убедиться, что у него все в порядке.

Конечно, из Интернета я знала, что он женился на старшей племяннице кардинала Мазарини, очень красивой девушке, по любви… Я должна увидеть любовь своего любимого, должна…

Я не собиралась быть там год, всего лишь найти Луи и порадоваться его счастью…

Это очень больно – счастье твоего любимого с другой, но я верила, что справлюсь.

За две недели до этого, в первый день своего давно ожидаемого отпуска на парижском блошином рынке Ле Пюс, я получила в дар от странного человека запечатанное письмо, адресованное мне, Анне Плесси… кардиналом Ришелье! Посчитав это розыгрышем приятелей, отправилась возвращать письмо согласно обратному адресу, где в небольшом особнячке меня ждал этот самый Арман де Ла Порт, умеющий открывать дверь в прошлое.

Обычная дверь в обычном флигельке позволила попасть во дворец Малый Люксембург в Париже XVII века к племяннице кардинала де Ришелье Марии, герцогине д’Эгийон мадам де Комбале, которая оказалась «своим человеком», перешедшим туда много раньше меня.

В предыдущий раз я практически выполняла задание Армана в обмен на возможность взглянуть на голубые плащи с крестами. Но это не все, я умудрилась поссориться со своей наставницей, влюбиться в Людовика герцога де Меркера, брата знаменитого Франсуа герцога де Бофора, и стать фавориткой короля Людовика XIII незадолго до его смерти. Фавориткой, но не любовницей. Чтобы не стать последней, пришлось уносить ноги через эту самую дверь обратно.

Мне можно перейти еще раз туда и обратно, чем я и воспользовалась сейчас. Зачем? Хотелось убедиться, что из-за моего внезапного исчезновения Людовик герцог де Меркер не пострадал.

Вру, мне очень хотелось еще раз хоть одним глазком посмотреть на своего возлюбленного, втайне надеясь, что он меня не забыл.

Где я ожидала оказаться?

Почему-то совершенно об этом не задумывалась, зная только одно: это будет Франция середины XVII века где-то недалеко от моего Людовика герцога де Меркера, а значит, где-нибудь в Провансе, ведь он сам в Эксе.

Дверь, которая только что закрылась за моей спиной, в течение следующего года (года во Франции времен Людовика XIV) для меня доступна. В прошлый раз условием ее открытия было выполнение задания – срыва заговора Сен-Мара против кардинала Ришелье, теперь я почти вольная птица, могу в любую минуту потянуть за массивную ручку и уйти обратно в Париж своего XXI века.

Я даже не поняла, хорошо это или плохо, старалась не вспоминать, как во время предыдущего возвращения дверь поддалась не сразу и пришлось пережить несколько очень даже неприятных мгновений, перед тем как унести ноги. Моя тогдашняя наставница в мушкетерском Париже (я и мушкетеров-то не увидела толком) Мари предупреждала, что до последнего дня дотягивать не стоит, нужно возвращаться обратно чуть раньше. Она сама когда-то допустила такую ошибку и осталась там навсегда.

Вспомнила, что не расспросила у Армана, что же будет с Мари, если в той жизни она бессмертна. Жаль, но я еще успею спросить, вот посмотрю на своего возлюбленного Людовика де Меркера, узнаю, что у него все хорошо, и вернусь. Мне во Франции Короля-Солнце делать нечего, если, конечно, у Луи все хорошо и он счастлив. А если нет? Все равно надо возвращаться, счастья ему я добавить не могу, в той Франции я не просто бессмертна, но и не меняюсь с возрастом, потому что год там равен одному дню в моем Париже. Арман пустил меня через дверь на тамошний год, то есть всего на сутки в моей обычной жизни.

Тамошний… здешний… стало смешно от мысли, где для меня теперь эти «там» и «тут».

Арман де Ла Порт… Кто он? Не знаю, я была настолько занята мыслями о возможности еще раз сходить в прошлое, чтобы посмотреть на своего Луи, что так и не схватила этого самого Армана за горло, заставляя признаться честно, что за фокусы с перемещением он показывает. Кстати, находясь в прошлый раз в Париже XVII века, не раз сама себе обещала уничтожить Армана. Надеясь воспользоваться его возможностями еще раз, угрозу не исполнила, хотя он заслужил.

Ладно, еще успею. Вот вернусь и придушу!

Думала ли я об этом, пересекая линию заветной двери? Конечно, нет! Я думала об одном: где мой Луи, Людовик герцог де Меркер, и помнит ли он меня? Ну, хоть чуть-чуть?

О том, узнает или нет, почему-то не размышляла. Если помнит, значит, узнает.

И только снова оказавшись в прошлом, почувствовав запахи, от которых еще не успела отвыкнуть, вдруг подумала, что показываться на глаза Луи не стоит. На что я рассчитываю? Что будет, если он вспомнит и пожелает возобновления нашей связи? Как я объясню свое многолетнее отсутствие и то, что я за эти годы не изменилась внешне?

Ой-ой, кажется, Арман был прав, снова лезть во все это не стоило…

Но теперь уже поздно жалеть, я во Франции XVII века, нужно найти герцога де Меркера, посмотреть на него и быстренько обратно, причем так, чтобы он меня не заметил.

Едва успела принять разумное решение, заскрипела входная дверь. Пока она открывалась, быстрым взглядом окинула комнату, в которой оказалась. Опля! Она немногим отличалась от той, в которой я оказалась в прошлый раз. Если сейчас войдет та же служанка Бьянка и сообщит, что мадам де Комбале ждет меня, значит, это дежавю. Ладно, я согласна, потому что это означало бы новую встречу с Людовиком в салоне мадам де Рамбуйе и все остальное тоже. Я даже на рану, полученную тогда в лесу, согласна, лишь бы Луи был со мной.

Вошла не Бьянка, но девушка очень на нее похожая.

– Мадам, к вам мадам Мария…

Началось! Кто такая эта Мария? И кто я сама? В прошлый раз Арман хотя бы сообщил мое имя.

В следующие несколько мгновений я беззвучно открывала рот, вернее, смогла лишь выдавить из себя:

– Мари…

Она начала от двери:

– Сестра, нам нужно поговорить! Люсинда, оставьте нас и проследите, чтобы не мешали. Даже наш дядюшка-кардинал!

Дверь за служанкой быстро закрылась.

– Сестра?! – ахнула я, потому что во время предыдущего моего визита в прошлое Мари была племянницей всемогущего кардинала де Ришелье, а я ее бедной родственницей из провинции, какой-то троюродной племянницей, но никак не сестрой.

Она рассмеялась:

– Узнала?

– Мари, куда я попала, какой сейчас год? И кто я?

– Ну, куда, думаю, долго гадать не стоит, не из-за меня же ты вернулась? Хочешь еще раз встретиться со своим Людовиком? Значит, это все тот же век и тот же Париж.

Мари пожала плечами и уселась в кресло у камина, сделав жест, чтобы я села напротив. В прошлый раз она была моей практически хозяйкой… Сейчас я подчинилась не потому – ноги плохо держали. К концу предыдущего пребывания Мари превратилась в мою главную врагиню, именно она меня предала и продала. Чего ожидать теперь?

И все же я поймала себя на том, что… рада ее видеть. Ведь все то время, что я пыталась обуздать свою страсть в Париже XXI века, Мари была здесь и все знает, кроме того, в чужом мире вдвоем легче…

– Мы с тобой сестры и племянницы кардинала Мазарини. Я Мария Манчини, ты – Гортензия.

Я быстро соображала. Людовик де Меркер был женат на старшей из сестер Манчини Лауре, значит, теперь мы с ним родственники?

Мари, видно, заметила мои сомнения, усмехнулась:

– Если ты думаешь о герцоге де Меркере, то сомневаюсь, что известия о нем доставят тебе удовольствие. Герцог был женат на нашей старшей сестричке, которая умерла при родах их третьего сына. Счастливо и по любви женат. Арман мог бы показать тебе это все без перехода. Нет желания, – она сделала жест в сторону двери, – открыть ее обратно? Обругай Армана и возвращайся.

Если бы не насмешка в глазах Мари, я могла бы поступить именно так, но что-то заставило фыркнуть:

– У меня есть время, побуду здесь немного.

Мария кивнула:

– Хорошо. Я рада тебя видеть, правда, рада.

Я невольно улыбнулась:

– Знаешь, я тоже. Если бы Арман сказал, что мы встретимся, принесла бы что-нибудь оттуда…

– Не стоит. Для меня ваш XXI век тоже не родной, мне все равно.

Я ахнула:

– Ты не из моего времени?!

– Нет, но пока об этом не стоит. Давай поговорим о том, что происходит сейчас. Мы сестры, я старше на семь лет. Мне двадцать первый год, тебе четырнадцатый…

– Ка… какой?!

– Тебе тринадцать. Ты Гортензия, самая красивая из сестер Манчини. Думаю, Арман нарочно это устроил, чтобы ты не повисла на шее у герцога де Меркера.

– Но как мне может быть тринадцать, я же взрослая женщина?!

– А я какая?

Только тут я сообразила приглядеться к самой Марии. В первые мгновения встречи видела только ее глаза, нутром понимала, что это она, а теперь осознала, что нынешняя Мария выглядит куда моложе той, которую я видела в прошлый раз.

– Но как такое возможно?

– Посмотри, – она встала и поманила меня к большому зеркалу.

Шорох шелков, колыхание пламени свечей, потрескивание поленьев в камине… Я в Париже XVII века.

По ту сторону волшебного стекла стояли две красавицы. Настоящие, без натяжки в веках. Большущие глаза – у старшей чуть светлей, у младшей почти черные, нежный овал лиц, брови вразлет, черные ресницы безо всякой туши, точеные шеи…

Бог мой! В своей нормальной жизни, считаясь весьма и весьма симпатичной, я не имела и подобия этой ослепительной внешности.

Боясь спугнуть изображение, сделала неопределенный жест рукой, младшая красавица в зеркале сделала его одновременно со мной.

Конечно, читая о Людовике герцоге де Меркере в Интернете, я интересовалась и сестрами Манчини, все же старшая Лаура была его супругой, видела портреты, но что портреты! Они не могли передать и сотой доли той прелести, которую отразило зеркало. Не было у Марии и Гортензии Манчини (если мы – это они) никаких двойных подбородков. За остальных сестер ручаться не могу…

Мария рассмеялась:

– Я вижу, ты сама себе понравилась… Но не надейся понравиться герцогу де Меркеру.

– Почему? – спросила раньше, чем сообразила, что именно говорю.

– Он тяжело пережил смерть Лауры, увлекся религией и мечтает стать кардиналом.

– Какой сейчас год?

– 1658-й. И у меня к тебе разговор.

Но поговорить толком не успели, Мария лишь вкратце объяснила, что у нее бурный роман с королем, который готов жениться, но кардинал всячески этому препятствует.

Я затрясла головой:

– Подожди… Как жениться? Какой король, какой кардинал?

Мария рассмеялась.

– Понятно, тебе нужно время, чтобы осознать, что после твоего предыдущего пребывания здесь прошло почти семнадцать лет. За это время маленький король Людовик превратился в настоящего красавца, кардинал Мазарини успел не только заменить нашего Ришелье, но и побывать в ссылке, вернуться, привезти сюда нас, даже подержать меня в монастыре, и теперь вот болен и долго не протянет…

– О, господи! Тебя-то за что в монастыре?

– Это наша мамочка виновата, гороскоп предсказал, что я принесу много волнений и горя окружающим. Она решила, что пусть этими окружающими будут монахини.

– А я?

Мария махнула рукой, весело блестя глазами.

– Ты не лучше! Крутишь романы напропалую, любишь ездить верхом, носить мужскую одежду и даже владеешь шпагой.

Мне тоже стало весело.

– Я не забыла то, чему меня учил герцог де Меркер?

Веселье буквально слетело с моей нынешней сестры, брови сурово сдвинулись:

– Герцог ничему тебя не учил. Постарайся забыть всю жизнь во время предыдущего пребывания здесь или немедленно переходи обратно. Если ты спутаешь что-то из событий или отношений шестнадцатилетней давности, будет беда.

Я подумала, что Мария права, но почему-то покачала головой:

– Не перепутаю.

– Гортензия, мне правда не хочется, чтобы ты уходила, но оставаться опасно, ты слишком живо все помнишь…

Чтобы сообразить, что Мария обращается ко мне, пришлось сделать усилие, ведь в прошлый раз я бывала в Париже времен кардинала Ришелье под своим собственным именем – Анной Плесси, теперь я Гортензия Манчини… Это явный прогресс, в прошлый раз Арман забросил меня сюда в качестве бедной родственницы из провинции к Марии мадам де Комбале, и моя подруга по несчастью отыгралась всласть. Сейчас она явно рада моему возвращению и обеспокоена им.

И тут я сообразила еще одно:

– Король хочет на тебе жениться?

– Да. Знаешь, Людовик XIV превратился в настоящего красавца. Таким увлечься ничего не стоит. Он хорош собой, внимателен, добродушен, очень неглуп. Конечно, королева-мать Анна Австрийская и наш с тобой дядюшка кардинал Мазарини сделали все, чтобы отодвинуть его от власти, а его учителя не слишком старались внушить тягу к знаниям, но я уже многое исправила.

– Ты?

– Я. Ладно, пора ужинать, сейчас постарайся не запутаться, а потом я тебе все подробно расскажу. Дядюшка у королевы, ужинать будем втроем с младшей сестрой Марией-Анной, она еще маленькая, ей десять, потому не бойся, хотя будь осторожна, эта язвочка весьма проницательна. Я сказала, что у тебя болит голова, но, думаю, выйти тебе стоит, меньше будет вопросов.

Я рассмеялась:

– Снова я у тебя в обучении. Но я рада, правда, Мари, рада.

– Я тоже.

Мы уже шли по коридору большого, явно больше Малого Люксембурга, в котором я жила в прошлый раз, дворца.

– Как тут все изменилось… Мы в Люксембургском дворце?

– Нет, у нашего дядюшки свой дворец Тюбеф по соседству с Пале-Кардиналь. Кстати, королеве Анне понравился дворец моего предыдущего дядюшки кардинала Ришелье настолько, что она перебралась туда. А потом еще и нашего нынешнего дядю-кардинала к себе перетянула. Но теперь формально Мазарини живет в Тюбефе, в действительности с королевой в Лувре. После того как Его Величество дважды серьезно напугали в его собственной спальне, королева решила перебраться в Лувр, прихватив с собой и кардинала. Конечно, это совсем рядом, но все же…

– А Версаль?

– Версаль? – удивилась Мари. – В Версале симпатичный, как говорят, охотничий домик. А почему ты спрашиваешь?

– А дворца еще нет? – шепотом поинтересовалась я, радуясь, что успела задать этот вопрос сейчас и не попала в неловкое положение где-то в обществе придворных. Я не помнила год начала строительства Версальского дворца, но искренне полагала, что он бы уже должен стоять.

– А будет дворец? И большой?

Я изумленно уставилась на Мари. Что значит «будет», как она может не знать о Версале?

– Ну да…

Я вдруг осознала, что за много лет она могла попросту забыть слишком многое из той жизни, откуда пришла. Бедная Мари, надо постепенно ей напоминать.

– Ну, а мы, несчастные, ютимся здесь, – Мари повела рукой, показывая на роскошную лестницу, достойную королевских апартаментов. – Привыкай, ты в самом центре Парижа и событий. Между прочим, дядюшка намерен оставить эту хижинку тебе.

– Почему мне?

– Ты у него любимая племянница. Если будешь вести себя хорошо, получишь все – дядин дворец, немыслимое приданое и его титул.

Я чуть натянуто рассмеялась:

– Что значит «хорошо», Мари?

– О… это интересно, но расскажу позже. Если коротко, то нужно просто выйти замуж за того, кого выберет кардинал.

– Ты сказала, что мне тринадцать…

– И что? Повторяю: у тебя три соискателя руки, которые почему-либо не устраивают дядюшку, и еще десяток воздыхателей, которых он вообще в расчет не принимает.

– Боже, зачем мне все это?! Арман не мог придумать что-нибудь попроще?

– Мог, но не захотел. Ты еще не знаешь, на что он способен. Думаешь, почему я осталась?

– Ну, и почему?

Мари тихонько рассмеялась:

– Расскажу… Время будет, мы с тобой дружные сестренки. Арман хитер, продержал тебя там все время Фронды и опалы кардинала, а теперь вот вернул.

Я вдруг сообразила:

– Мари, а где все это время была ты?

– В монастыре, – пожала плечами красавица. – Кстати, у тебя целых три бурных романа с Карлами – с королем Англии Карлом II, герцогом Савойским и герцогом Лотарингским. Все недурны собой, умны и вполне достойны твоей руки. Кого еще дядюшке нужно, не пойму. Меня выдавать за Людовика не желает, тебя за Карла тоже, а ведь был бы тестем двух королей. Скромник, чтоб ему! Да, учти, что Гортензия родилась через четыре года после твоего тогдашнего исчезновения, не забудь об этом и не пытайся сказать что-то вроде «мы с Сен-Маром…», посчитают идиоткой.

– А что тут было?

Сестра предостерегающе подняла руку:

– Потом расскажу, когда ты будешь в состоянии держать себя в руках. Пока просто выброси все из головы. Слышишь?

Я только кивнула. Мари права, я могу забыться.

Во время обеда я сидела, словно глухонемая, пытаясь понять, что изменилось в правилах этикета с тех пор, как я бывала здесь, кто вокруг меня, каковы взаимоотношения сестер, кто есть кто. Это оказалось не так трудно, правила не изменились, разве что мода немного, сестры между собой недружны, Марианна, которой всего девятый год, мнит себя взрослой и сует свой нос не в свои дела, гувернантка мадам Венель крайне занудная особа, от которой следует держаться подальше, как и от младшей сестрицы, ввиду их крайней прозорливости…

Остальное еще не забылось – те же запахи, звуки, привычки, глупости…

«Выживу», – решила я. Конечно, больше всего хотелось увидеть Людовика де Меркера и поговорить с Мари наедине и обстоятельно. Первое удалось не скоро, второе сразу после обеда. Мари попросту прогнала Марианну, и мы остались вдвоем. Я услышала еще немало интересного и удивительного, прежде всего о планируемом браке короля Людовика XIV и матримониальных планах Мари.

– Да, идут разговоры о том, что Луи должен жениться на испанке, Анна Австрийская спит и видит будущей королевой свою племянницу, испанскую инфанту. Но им этого не видать. Король влюблен, и я его страстью воспользуюсь.

– То есть?

– Его Величество влюблен в меня, я верчу им, как пожелаю. И женится он на мне. Так что перед тобой будущая королева Франции, будь добра приседать пониже и быть повежливей.

Услышав столь самонадеянные рассуждения, я ахнула:

– Ты с ума сошла?! Людовик был женат на испанской инфанте Марии-Терезии Габсбургской.

Она усмехнулась:

– Это в твоем мире.

– А… в твоем? – в мое сердце заполз неприятный холодок. Арман говорил, что ничего менять нельзя, иначе возвращаться будет некуда.

– А в моем такого короля не было вообще, потому лично мне позволительно крутить с ним роман и даже женить на себе. Ты мне поможешь?

– Нет! Тогда я не смогу вернуться.

– Не бойся, ты уйдешь раньше. Когда там должна состояться свадьба с этой испанской толстухой?

– Кажется, в середине 1660 года. Я точно не помню дату. Мари, разве обязательно расстраивать эту свадьбу, король вполне может иметь фаворитку, ты же являешься ею? К чему тебе эти королевские обязанности?

– Анна Австрийская не посмела бы и слова сказать против меня, будь я королевой или официальной невестой короля.

– Мари… если в твоем мире не было Короля-Солнце, то что же было?

– Король-Солнце? Это…

– Это Людовик. Он станет сиятельным королем, будет править очень долго – семьдесят два года, превратив Францию в блистательное государство, будет законодателем моды во всем мире.

– Ух ты! А Мария Манчини?

– Я, конечно, помню не очень хорошо, но Мария Манчини вышла замуж за герцога Колонна́, потом, – я тихонько хихикнула, – сбежала от мужа и прожила много лет в испанском монастыре и, кажется, в Италии после смерти супруга. А у короля Людовика было множество фавориток, его жена Мария-Терезия жила на задворках Лувра. Кстати, королевской резиденцией станет Версаль.

– Там же лес и болото!

И снова я хихикнула:

– Помню, я бывала там с Людовиком XIII в его охотничьем домике. Но наш Луи превратит этот домик и окрестности в блистательнейший дворец, введет огромное количество правил этикета и станет абсолютным монархом. А еще у него будет много фавориток и внебрачных детей. Наследует ему правнук, потому что и сын, и даже внуки долго не проживут. Следующий король – Людовик XV – будет так же красив и любвеобилен. А вот его внуку Людовику XVI не повезет – отрубят голову во время Великой Французской революции.

Мы впервые разговаривали с Мари о том, что будет впереди, если не вмешиваться. По проявленному ею интересу я поняла, что в ее мире история и впрямь развивалась иначе.

Я рассказывала и рассказывала все, что помнила, заметив, что при упоминании о Соединенных Штатах Америки брови Мари чуть приподнялись.

– Ты… Мари, в твоем мире не было Соединенных Штатов Америки?

– Что такое Соединенные Штаты Америки?

– Северная и Южная Америка – огромные континенты в Западном полушарии…

Я была растеряна. О, Господи! Неужели возможно, чтобы история человечества развивалась по совсем иному пути?!

– А, Новый Свет… У нас это территория Большой Испании и Свении.

– К-как?!

Она рассмеялась:

– Какая разница?

Но я уже не могла остановиться:

– Мари, в твоем мире что за страны в Западном полушарии, они сильны?

– Да, очень. Большая Испания и Свения. Пиренейский полуостров всего лишь провинция Большой Испании.

– А Свения?

– Там испанцев мало, там больше людей севера, потому что совсем холодно.

– Англичан?

– Нет, Англии хватает своих забот, она занимается Европой.

– О, Боже! В каком веке произошла эта развилка? Ты не знаешь?

– Думаю, таких развилок бесконечное множество, никто не знает, к чему приведет каждая, даже самая маленькая. В моем мире не было вашей Жанны д’Арк, а значит, Франция оказалась разделенной на три, даже на четыре части – северную забрали себе англичане, Бургундия расширила владения и осталась самостоятельной, юг отошел к Испании, которая, впрочем, прирастала совсем иным – новым континентом. А Франция… Буржскому королю Карлу осталась территории Южной Луары, не очень много, но он большего не стоил. Вот тебе и развилка между моим и твоим миром.

– А когда ты не сумела вернуться?

– Вот тогда и не сумела. Пожалела юную девчонку, которую потом все равно сожгли на костре. – Она невесело рассмеялась. – А ведь должна была заманить ее в ловушку, чтобы не лезла к королю. Видишь, как опасно даже просто жалеть деревенских дурочек, которые могут оказаться национальными героинями.

– Мари, – усомнилась я, – в прошлый раз ты сказала, что за сто лет многих, присланных Арманом, повидала. Это я хорошо помню.

– Да, Арман стал прибегать к моей помощи лет сто назад, вернее, теперь уже больше. До тебя были трое, все благополучно вернулись, хотя мне помогали.

– Они все из моего мира?

– Нет, все из разных. Потому я и расспрашиваю тебя об истории твоего мира. Это один из вариантов дальнейшего развития.

– Множественность миров…

Даже дух захватило от этой мысли. Но тут я сообразила:

– А Арман, он может бывать во всех этих мирах? Я встретилась с ним на улице Вожирар в Париже моего мира.

Мари отрицательно покачала головой:

– На вопросы об Армане не отвечаю. Могу сказать одно: он Страж перехода, сильный Страж. Но мне даже он не смог помешать изменить мир, в который я попала, – Мари усмехнулась, – а вот теперь мешает менять дальше. Будь осторожна, я не знаю его целей и пределов его возможностей.

– Ты уверена, что все остальные мои предшественницы возвращались обратно?

– Нет, две ушли куда-то в прошлое. А одна, кажется, вернулась к себе, но в тот мир я бы не хотела попасть даже принудительно.

– Почему?

– Там катастрофа мирового масштаба. Не спрашивай какая, я могу говорить только о своем мире.

– А кем они были при тебе?

– Как и ты – родственницами. Хватит уже об этом. Я не могу вернуться в свое время, но ты можешь немного помочь мне в этом до того, как уйдешь. Ты уйдешь, а я останусь. Не знаю, лучше твой мир или нет, но мне предстоит жить в этом, и мне совсем не нравится перспектива выходить замуж за какого-то герцога Колонна и сбегать от мужа. Я хочу стать королевой. Помоги мне переиграть королеву и кардинала и уходи, а я останусь в этом новом мире, который не твой и не мой.

Потом я не раз пыталась завести разговор о ее мире и о мирах тех, с кем она общалась до меня.

Мари очень неохотно рассказывала, но выяснились просто потрясающие вещи. Сама моя соратница попала в этот мир в самом начале пятнадцатого века, до того у них было все, как у нас, но потом… Я не могла поверить, что может не быть Колумба, президента Вашингтона, Гитлера, в Париже нет Эйфелевой башни, что Европа совсем иная, но главное – может не быть нашего Людовика, Короля-Солнце.

Постепенно поняла, что Мари права, и об этом лучше не задумываться, иначе можно попросту свихнуться от сознания, что малейший твой собственный шаг может все изменить в будущем. Бывали минуты, когда я жалела о том, что не послушала Армана и шагнула через дверь в третий раз. С другой стороны, в прошлый раз я отнюдь не была паинькой, хотя выполняла задание Армана – сорвать заговор Сен-Мара. Но ведь помимо заговора у меня был бурный роман с Людовиком герцогом де Меркером. Это не помешало нужному течению истории. Я и сейчас не намерена ничего менять, вот увижусь с Луи де Меркером и немедленно обратно, пока не натворила чего-нибудь, что приведет к радикальным изменениям, пока я еще в том прошлом, которое соответствует моему будущему.

– Мари, мне нужно увидеться с Людовиком де Меркером, ты же знаешь. Он может уехать в свой Прованс, гоняйся потом!

Она кивнула:

– Завтра. Герцог де Меркер обычно обедает у нас по четвергам, кстати, для тебя удобно, потому что кардинала всю неделю не будет дома, он занят испанцами. Не хочу тебя разочаровывать, – она поправила роскошное кружево на плечах, вернее, вокруг них, повернувшись к зеркалу боком, – но герцог явно не в себе и строго блюдет траур по нашей старшей сестрице, несмотря на то, что прошло уже много времени. Зачем он тебе?

Я только пожала плечами, не зная, что ответить. И правда, зачем мне Людовик герцог де Меркер? Убедиться, что он жив-здоров? Но это Мари мне уже подтвердила. Что он меня забыл? Стоило ли ради такого переходить из своего века в этот? А если не забыл и узнает в новом обличье сердцем или просто будет очарован? Не об этом ли спрашивал меня Арман? Теперь я спрашивала сама себя и ответа не находила.

Мари поинтересовалась тем же:

– Ты надеешься, что он тебя узнает вот в таком виде или что влюбится просто так? Зачем тебе? Герцог де Меркер не самая завидная партия, один наш племянничек Луи, его старший сын, чего стоит!

– Почему?

– Потому что поросенок. Пока поросенок, но обещает стать настоящей свиньей. Слушай, в твоем мире свиньи есть?

– Конечно.

Постепенно у нас с ней входило в привычку интересоваться, есть ли что-то в моем или ее мире. Вообще-то, опасная привычка, наша собственная сестрица Марианна могла что-то заподозрить. Ох и противная особа!

Я пожала плечами:

– Мари, я же не собираюсь за него замуж и не намерена воспитывать этого поросенка. Кстати, свиньей он действительно станет. Как и выдающимся полководцем.

– Что?

– Да, и они будут воевать с сыном Олимпии Евгением. Если, конечно, я ничего не путаю.

– Путаешь! У Олимпии нет такого сына, а если будет, то он никогда не пойдет против Франции.

Я не стала говорить, что пойдет, потому что Евгению Савойскому во Франции не найдется дела, но нас это не касалось, к тому же это дело не ближайшего будущего. Да, пожалуй, мне стоит одним глазком взглянуть на теперь уже не моего Луи, и сразу обратно.

Ну почему я не выполнила данного себе обещания? Все сложилось бы иначе. Хотя сейчас я не жалею ни в малейшей степени, потому что тогда не было бы нашей страстной любви с… Нет, надо все по порядку, потому что следующие события нескольких десятков лет вполне достойны многотомного романа.

Людовик герцог де Меркер и впрямь посетил наше далеко не скромное жилище на следующий день.

Мари кивнула на окно, откуда доносился стук подъезжающего экипажа:

– Твой герцог.

Я почувствовала, как перехватило дыхание. Неужели я сейчас увижу Луи?! Узнает ли он меня, подскажет ли сердце, что под оболочкой красивой юной брюнетки, его родственницы, та самая блондинка Анна де Плесси, которую он спасал от посланников Марии Гонзага, а потом ночью жарко ласкал в дорожной таверне? Как я объясню, куда исчезла больше чем через полтора десятилетия и почему сейчас выгляжу не просто иначе, но куда моложе, чем тогда?

Арман прав, нельзя было совать нос сюда, но отказать себе в возможности снова поймать взгляд насмешливых серо-голубых глаз, услышать волнующий голос, случайно оказавшись рядом, попросту вдохнуть его запах…

Сама себе не признавалась, но в глубине души понимала, что если он отзовется, даже не вспомнит Анну де Плесси, а влюбится в сестру своей умершей жены Лауры Гортензию, то есть меня нынешнюю, я нарушу все запреты, забуду все предупреждения и останусь. Мари же выжила, выживу и я тоже.

Дело за малым – услышать слова любви от герцога де Меркера.

У меня буквально дрожали колени, когда я смотрела, как герцог поднимается по ступеням дворца, трудно было не выдать свое волнение внешне. Удивительно, но положение спасла… противная Марианна, которая ехидно прошипела рядом:

– Чего это ты на него уставилась?

Ее ехидство помогло мне встряхнуться и взять себя в руки.

– Пытаюсь понять, что такого нашла в нем сестра…

Девятилетняя ехидина дернула плечиком:

– Говорят, раньше он был куда симпатичней.

А еще считается, что Мари ведет себя слишком вольно, а я ей подражаю. Послушали бы эту! Насколько я помню, она будет замешана в деле об отравлениях. Весьма похоже, такая вполне сможет отравить собственного супруга, и не одного его.

Но в следующее мгновение я забыла не только о будущем младшей сестры, но и о самом ее существовании. Хотя с замечанием Марианны была согласна – раньше герцог де Меркер выглядел несколько иначе.

Это для меня прошла пара недель, которые мало что меняют в облике, конечно, если человек не вываливается из самолета без парашюта, не попадает в дикую аварию и не испытывает другого смертельного потрясения. Для Людовика герцога де Меркера прошли шестнадцать лет, за время которых он был счастлив с моей тутошней сестрой, произвел на свет троих мальчишек и пережил смерть любимой супруги. Эта смерть полтора года назад по местному времени и подкосила красавца, вдруг устремившегося в лоно церкви и решившего стать кардиналом. Пока он прелат при французском дворе. Однако…

В тот момент время попросту остановилось. Я смотрела во все глаза и видела перед собой страшно уставшего, смирившегося с судьбой пожилого (какой кошмар!) человека в седом парике и с сеткой морщин вокруг глаз. Где насмешливый блеск в них?! Где легкость движений человека, который учил меня фехтовать, время от времени протягивая руку, чтобы поднять с пола, когда я шлепалась на свой зад, набивая синяки?

Нет, он не отяжелел, не растолстел, даже не сгорбился, Людовик как-то потух…

Мелькнула шальная мысль, что смогу его разбудить, вернуть к жизни. Кардинал… глупости, какой из Меркера кардинал, вот любовник что надо, а прелат… Надежда дает силы любому, моя надежда придала мне уверенности, я была готова броситься на шею герцогу, но меня опередила Мари:

– Герцог, мы рады вас видеть!

– Мадам…

Он просто поклонился нам, никого не выделяя и не взглянув! Я испытала второй шок за несколько минут. И снова прийти в себя помогла младшая сестра, прошипевшая:

– Вечно она лезет вперед! Ей-то что?

Машинально еще раз отметив, что сестрицы не дружат, я поинтересовалась:

– А тебе?

– Словно ты не знаешь, что я хочу выйти за него замуж! Если он, конечно, не наденет кардинальскую шапку.

– С ума сошла? Ты ему во внучки годишься.

– Лаура говорила, что он потрясающий любовник. Такое с годами не теряют.

Я могла бы и сама это подтвердить, но сейчас фыркнула:

– Тебе говорила?

– Нет, Олимпии, а я слышала.

– Сколько тебе было лет? – я просто ужаснулась, сообразив, что Лаура умерла полтора года назад, а Марианне сейчас девять.

– У тебя память отшибло? Я же рассказывала.

Сестренка рванула вперед следом за Марией и Людовиком де Меркером, которые обсуждали планы обучения сыновей герцога. Мари что, намерена участвовать в их воспитании? А как же любовь короля и намерение стать королевой? О, женская непостоянность… На мгновение мне показалось, что она готова очаровать и герцога тоже. Назло мне?

Но это все было неважно, главное – Луи меня попросту не заметил. Пока не заметил. А как же иначе, ведь Гортензия Манчини, в оболочке которой я теперь находилась, родилась через семь лет после нашей прошлой встречи. Я для Людовика де Меркера просто малышка, нечто вроде вон Марианны, которая старательно лезет ему на глаза.

И снова сестричка мне помогла очухаться и понять, что так же мельтешить не стоит, эффект будет обратным тому, на который я надеюсь.

А Марианну уже одергивала наша гувернантка мадам Венель. Как хорошо, что я не повторила ошибку Марианны. Заработать снисходительный взгляд герцога было бы слишком обидно. Ладно, я привлеку его внимание постепенно, только бы это постепенно не растянулось на месяцы, а то и впрямь слиняет в свой Прованс.

И все же наступило мгновение, когда наши взгляды встретились. Не представляю, что было в моих глазах, но взгляд Луи стал чуть удивленным. Боже мой! В то мгновение мне показалось, что удивление из-за того, что он меня узнал! Даже в облике очень красивой черноглазой девочки узнал ту голубоглазую блондинку, которую обнимал в лесу и в Малом Люксембургском дворце.

Но уже в следующее мгновение я осознала, что изумление герцога вызвано моей реакцией на его фразу о кардинальской шапке. Полагаю, Мари нарочно завела об этом разговор, он что-то сказал, а я воскликнула:

– Зачем вам шапка кардинала? Это так скучно.

– Дитя мое, годы, когда мне требовалось веселье, уже прошли. Пора подумать и о вечном.

Я попросту прикусила язык, чтобы не заорать во все горло:

– Луи, вы с ума сошли, мысли о вечном в сорок шесть лет?!

Но в то мгновение осознала другое: он воспринимает меня как маленькую девочку сродни Марианне, посмотреть на которую как на женщину ему попросту не приходит в голову.

Пришлось считать до двадцати, незаметно поглубже вдыхать и выдыхать, и уговаривать себя, что все еще впереди, что Луи еще поймет, чего я стою.

Скучный чинный обед, который не скрашивали даже попытки этой нимфетки Марианны выглядеть взрослой дамой. Из-за претензии на взрослость сестрица была смешна.

– Герцог, вы будете завтра на танцевальном вечере? – Мари сама любезность, собственно, она тут за старшую, ей положено вести никчемные светские диалоги. Я пока помолчу.

– Я не танцую, мадам, вы же знаете.

Голос герцога мягок, от этого еще более волнующ, с младшими родственницами своей умершей супруги он обращается как с несмышленышами. Возможно, мы с Марианной таковыми и являемся, но Мари-то уже девятнадцать, она фаворитка короля, почему с ней покровительственный тон? Потом я поняла – он уже мысленно примерял на себя кардинальскую шапку и полагающееся к ней покровительственное отношение ко всем, особенно к юным прекрасным дамам.

– Но разве обязательно танцевать?

К окончанию обеда, за время которого герцог де Меркер так и не проявил к моей персоне ни малейшего интереса (хвалю себя, что не старалась привлечь его титаническими усилиями), Мари все же выбила из родственника обещание побывать на танцевальном вечере, который король устраивал для своей фаворитки, то есть моей сестры Марии Манчини.

– Ну, и как тебе новый герцог?

– Мари, он теперь всегда такой?

– Какой? – глаза Мари лукаво сверкнули. – Скучный? Я тебя предупреждала. Кстати, в его излишнем смирении есть и твоя вина. Подкосило герцога твое тогдашнее исчезновение.

– А что ты ему тогда сказала?

Мари пожала плечами, явно пряча от меня глаза.

– Что ты уехала к своему мужу в Испанию, от которого попросту скрывалась в моем доме.

Я не успела отреагировать, она начала защищаться:

– А что я, по-твоему, должна была всем объяснять?!

Пришлось поднимать руки в знак примирения:

– Я тебя не виню. Ладно, герцога разбудим…

– А это тебе зачем?! Оставь Меркера вон Марианне, спит и видит себя в его постели, тебе он вовсе ни к чему.

– А Марианне он зачем? Как ты себе это представляешь? Слушай, ей всего девять, не рановато ли о постелях герцогов думать?

– Ревнуешь? В твоем мире девять – это слишком рано?

– А в твоем? – я ответила вопросом на вопрос.

– В моем в самый раз. Замуж выходят в тринадцать, как и сейчас. Ну, а мечтать об этом начинают, когда грудь еще только появляется. Что в этом плохого?

– А в тридцать старуха?

– Не старуха, но матрона с первыми внуками. Замужество в пятнадцать вполне нормально.

– Неважно, расскажи лучше о предстоящем вечере. Я должна там быть?

– А как же?! Чего ради я добивалась от твоего Луи обещания быть у Месье? Пойдем, посмотрим, что ты наденешь.

– Обойдемся без твоих советов! – это было сказано надоедливой Марианне, когда та попыталась влезть с замечаниями по поводу наших нарядов.

Пока выбирали платья и украшения к ним, Мари объяснила, что предстоит вечер в Большом Люксембурге у Месье и Великой Мадемуазель, которые не так уж давно вернулись из ссылки в Париж. Вечер считается скромным и почти домашним, это означает присутствие всего-то сотни (!) гостей, мы благодаря дядюшке-кардиналу в их числе. Будут Его Величество и Ее Величество. Это накладывает определенный отпечаток, прежде всего, резко повышает ценность приглашения. Герцог де Меркер будет, обещал.

– Посмотришь, каков теперь Людовик.

– Я же его видела?

– Кого?

– Луи.

Мари рассмеялась:

– Я не о Меркере речь веду, а о короле. Ты же его видела ребенком, а теперь это рослый красавец, от которого не оторвать глаз.

Двор или задворки?

Дворец ярко освещен тысячами свечей от крыши до подвала, слуги в ливреях пурпурного цвета в честь Их Величеств, одна за другой подъезжали кареты приглашенных придворных. Гастон Орлеанский, праздновавший свой день рожденья, утверждал, что намерен устроить «небольшую почти семейную пирушку», что придавало дополнительный вес каждому приглашению. Каждый следующий гость или гостья придирчиво оглядывали уже прибывших и вновь прибывающих. Смешно, но мне казалось, что о виновнике торжества практически забыли, его приветствовали мимоходом, для гостей понять, кто приглашен, а кто нет, – это поважней самого хозяина.

Несомненно, Гастон Орлеанский очень похож на своего старшего брата – короля Людовика XIII, у меня даже сердце защемило, так живо он напомнил мне Луи XIII. Разве что старый…

– Мари, сколько лет Месье?

– Сейчас посчитаем… Он родился в апреле 1608-го, значит, пятьдесят один.

– Сколько?!

Нет, разные заговоры и Фронда не пошли на пользу дядюшке нашего нынешнего Людовика, Гастон Орлеанский в свои полсотни лет выглядел сущей развалиной.

Старший Месье (это брат короля Гастон Орлеанский) решил показать, что и он чего-то стоит, и устроил праздник в Люксембургском дворце.

О бедном Месье стоит сказать отдельно. Если бывают невезучие люди, то это именно Гастон. Быть всю жизнь вторым очень тяжело, это значит всю жизнь ждать и надеяться, но так ничего и не получить. Второй сын Генриха IV и Марии Медичи (еще один умер в детстве) всегда был крепче своего брата Луи, но братец, обладавший букетом болячек и имевший крайне слабое здоровье, стал королем Людовиком XIII. Гастон же всю жизнь бунтовал, устраивал совершенно бездарные заговоры или просто участвовал в таковых, всегда сдавал своих соратников, за что бывал братом-королем прощен. Один из таких нелепых заговоров против кардинала Ришелье – заговор Сен-Мара – разваливала лично я во время своего предыдущего визита в XVII век.

Но еще больше Месье не везло в личной жизни, первый его брак с Марией де Бурбон, герцогиней де Монпансье, заключенный по воле кардинала Ришелье, принес Гастону только дочь и огромное состояние, жена умерла при родах. Второй брак с Маргаритой де Лоррен он заключал дважды – первый раз тайно вопреки воле короля, второй уже с его разрешения. Но главное, у Гастона Орлеанского не было сыновей, вернее, первая супруга родила дочь Анну Марию Луизу, вторая – четырех дочерей и сына, умершего сразу после рождения. Правда, у его старшего брата Людовика XIII их не было тоже слишком долго, целых двадцать три года брака. Это питало надежды Месье, ведь в отсутствие у короля наследников-сыновей именно он, брат короля, становился наследником трона. А потом королева одного за другим родила Людовика и Филиппа. Гастон Орлеанский потерял всякую надежду на трон, кроме одной – стать тестем нового короля.

Именно срыв заговора Сен-Мара не позволил ему стать регентом при маленьком короле Людовике XIV после смерти его отца Людовика XIII, а потом рухнули и надежды женить племянника на одной из своих дочерей.

Дочери Гастона Орлеанского не просто не дружили между собой, но были способны перегрызть друг дружке горло. Заправляла всей этой дамской камарильей дома Месье Великая Мадемуазель – старшая из дочерей королевского дяди. Наверняка сам Месье именно с ней и связывал свои надежды на будущее, ведь Великая Мадемуазель когда-то твердо решила выйти замуж за своего кузена Людовика, ставшего королем в пять лет. Кузина была гораздо старше братца Луи, но это в расчет не принималось, как и чаяния самого Людовика. Дородная принцесса, давно вошедшая в зрелый возраст, воспринимала юного Луи как свое обязательное приложение, а себя мнила королевой. Ее не смущало фрондерское прошлое и то, что ее саму вернули ко двору всего пару лет назад, Анна Мария Луиза относилась к изменам и заговорам так же легко, как ее отец, не считая их препятствием для семейной идиллии.

Потому разговоры о возможной женитьбе Людовика на испанской инфанте Марии-Терезии, племяннице королевы Анны Австрийской (ее брат Филипп правил в Испании), приводили в ярость и Великую Мадемуазель, и Гастона Орлеанского. Сам Гастон уже стар и немощен, но Мадемуазель… О, она вовсе не была готова так просто отказаться от мечты стать королевой.

Невольно Великая Мадемуазель играла эту роль хотя бы в своем дворце, забыв о том, что принимает у себя не только двоюродного брата Луи, но прежде всего его мать – королеву Анну Австрийскую. Крайне опасная забывчивость, из тех, что Ее Величество не прощает. Играть королеву перед слугами одно, но играть королеву перед королевой – совсем иное.

Предупредить бы Великую Мадемуазель об ошибке, ведь мне было даже жаль толстуху, она не со зла, она просто забылась, но Мари так зашипела, что я прикусила язык. Верно, какое мне дело, если я завтра возвращаюсь домой?

Я приняла твердое решение вернуться, ведь герцог де Меркер так и не узнал меня, надеяться просто понравиться ему не стоило, к тому же глупо, ведь будущего у нас с ним просто не могло быть. Да, вот только побуду на сегодняшнем празднике, и домой.

Что было бы, не отправься я в Люксембургский дворец? Вся моя жизнь сложилась бы иначе, но… История не терпит сослагательного наклонения, уж в этом-то я смогла убедиться сполна. Я поехала вместе с Мари в Люксембург.

Во время прошлого моего пребывания мы жили в Малом Люксембурге, а Великая Мадемуазель правила бал в Большом, правильно, дородной принцессе была бы просто мала, например, моя спальня Малого Люксембурга, да и вообще у нее размах королевский.

XVII век в Европе насквозь пронизан, пропитан и пропах пылью и фальшью. Во Франции уж определенно. Хорошо, что я не страдаю от аллергии на пыль – погибла бы от отека легких. Притом что у них нет асфальтированных дорог и выхлопных газов автомобилей, пылью пропахло все – одежда, гобелены, многочисленные ткани драпировок, занавеси, шляпы и перья на них, парики, подушки, матрасы… Пылью и потом – людским, конским, псиным.

А фальшь в первую очередь при дворе. Нет, я не об отношениях, где улыбка с сомкнутыми губами, за которыми прячутся не только гнилые пеньки зубов, но куда больше зависти и даже ненависти. Я о дурацком стремлении заменить роскошную, еще не испорченную деятельностью человечества природу ее жалкой копией, нарисованной на пыльном холсте.

Имея прямо в замке очаровательный пейзаж с рекой и лугом на другом берегу, освещенный закатным солнцем, подкрашивающим края небольших облаков, зачем, спрашивается, рисовать на заднике сцены убогое подобие этой же реки и заставлять двух слуг старательно махать полотнищем голубой ткани для создания иллюзии волн на воде?

Таких примеров множество. В клетках золотые заводные соловьи даже в мае, когда настоящие выводят свои трели за каждым окном. В кадках позолоченные деревья, даже если эти кадки выставлены на лестнице, ведущей в сад. Конечно, регулярные сады хороши, хотя их пока немного, Людовик не отстроил свой Версаль, да и Во-ле-Виконт Фуке еще возводит, эпоха выровненных по нитке садов впереди.

Декорации королевских балетов изображают ту же природу, что за окном, но страшно фальшиво. А им нравится…

Как нравятся бальные танцы с нелепыми подскоками. «Ах, как ловок маркиз, вы только посмотрите!» Это означает, что при смене позиции маркиз скакнул как настоящий козел, перепуганный чем-то до смерти. «Герцогиня N так изящно движется в танце и так мила…» Значит, затянутая в корсет дебелая тумба сделала полтора поклона и повела красивой ручкой, не меняя выражения лица, на которое еще при входе была надета маска удовольствия.

Приветливы? О да, как кобры, поднявшиеся в стойку перед броском. Милы? Да! «Убью как собаку!» – прошипят сквозь губы, раздвинутые в улыбке. У изящных пальчиков способны выдвигаться стальные когти, а гнилые пеньки зубов мгновенно превращаться в смертоносные клыки. Паноптикум!

Конечно, все это образно, но суть такова. Верить нельзя ни улыбкам, ни словам, ни взглядам. Нельзя верить нарисованной на холсте жизни, заводным золотым соловьям, фазанам из марципана и всему, что видишь вокруг. Мужчины в кружевах, побрякушках, с пудреными лицами, помадой на губах и мушками, прикрывающими прыщи. Мушек пока немного, мода на них еще не поголовная, но они есть, главное – у мужчин.

Брат короля Младший Месье Филипп женственен настолько, что даже если бы не знала о его связи с нашим братцем, тоже Филиппом, герцогом де Невером, все равно заподозрила бы содомию. Мне все равно, пусть спит (или не спит) с кем угодно, хотя однополые браки для этих мест понятие неведомое. Но у всех поголовно мужчин наряды более женственные, чем у самих женщин.

У женщин главное – декольте (тут я могу дать фору всем остальным, вернее, не я, а Гортензия Манчини), то есть шея, плечи, грудь. Грудь круглый год видна в декольте почти полностью, от этого знобко, но дамы терпят. А еще руки, тут фору всем даст королева. У Анны Австрийской действительно очень красивые руки, за которыми Ее Величество ухаживает куда больше, чем за всем остальным, вместе взятым. Ходят слухи, что на ночь надевает тонкие перчатки, пропитанные маслами.

Что тут возразишь? Правильно делает.

На балах танцы начинает король, обычно он идет в первой паре с хозяйкой либо самой влиятельной дамой, а уж потом остальные. Иметь честь пройти в первой десятке – это блеск и надежда многих. Но если вечер вот такой – «семейный» – и Его Величества пока нет, можно потанцевать с тем, кто симпатичен или необходим в данный момент.

Я крутила головой, впитывая впечатления и пытаясь понять, кто есть кто. Казалось, все на одно лицо, да и лица терялись среди париков.

Мари, прикрыв нижнюю половину лица веером, прошептала:

– К нам приближается твой поклонник Карл Эммануил герцог Савойский. Не делай слишком больших авансов, дядюшка против этого романа, да и ты не слишком к нему расположена.

Я также прикрылась веером:

– Я ему ничего случайно не обещала?

Мария тихонько рассмеялась:

– Тебе лучше знать.

Я смотрела на длинноносого краснощекого молодого человека и судорожно пыталась вспомнить что-то о его персоне. Карл Эммануил Савойский как-то выпал из моего поля зрения в нормальном современном Париже. Как я буду общаться с ним здесь?

Выручила Мари: отвернувшись к герцогу вполоборота, она за веером (хвала веерам, подозреваю, что их придумали вовсе не из-за духоты, а ради возможности вот так укрыться от любопытных глаз) быстро давала мне наставления:

– За него в Турине правит мать – Кристина Французская, младшая сестра Людовика XIII, ты должна ее помнить.

Я не помнила, да и сейчас меня больше интересовал сынок. Мамаша далеко, а вот что я буду делать с этим краснощеким крепышом?

– Если хочешь стать герцогиней Савойской, то вперед, хотя Кристина Французская держит власть крепко, – успела усмехнуться Мари, уже протягивая руку для поцелуя.

Я не хотела, но не приветствовать герцога Савойского не могла. Карл принял мою руку как нечто бесценное:

– Мадам, я боялся не увидеть вас сегодня. Вы танцуете?

Выручила Мари, она заговорщически поведала моему поклоннику:

– Скажу по секрету: Гортензия подвернула ногу, потому сегодня постоит в сторонке.

Герцог выразил безграничное сожаление и уверенность, что мои страдания не продлятся долго. Я с ним согласилась, очень хотелось потанцевать, ведь в свой прошлый визит в Париж XVII века именно на балах я и не бывала, моя наставница Мари не позволила. Удалось, правда, блеснуть в салоне мадам Рамбуйе, но там без танцев, блеснула исключительно благодаря знанию произведений господина Шекспира.

В плотной толпе гостей легче затеряться, чем мы с Мари и воспользовались: она – чтобы дождаться появления короля, не привлекая к себе особого внимания, я – чтобы высмотреть Людовика де Меркера. Не могла же я уйти, не повидавшись с ним еще раз! Уверенности, что герцог будет на приеме, не было, но надежда была.

Я увидела Людовика де Меркера!

– Мари, смотри, герцог де Меркер?

Она насмешливо покосилась на меня:

– Ты еще на что-то надеешься?

– Нет, просто хочу посмотреть на него еще раз.

– Чтобы унести светлый образ с собой в будущее? Смотри, только недолго, приехала королева. Надеюсь, она не одна?

К величайшему сожалению Мари, Ее Величество прибыла без короля, у Его Величества оказался флюс, и он предпочел не пугать придворных распухшей щекой. Редкий случай, когда Мари, Месье и Великая Мадемуазель были солидарны в своих чувствах.

А мне наплевать, я осторожно следила взглядом за герцогом де Меркером. Только бы не ушел раньше времени, мне так хотелось поговорить с Людовиком, в последний раз услышать его волнующий голос… Но Мари уже тащила меня в сторону, да и сам герцог куда-то исчез.

Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы заметить неприязнь, которую питала королева к Месье, слишком эта неприязнь была откровенной. На вопрос почему Мари пожала плечами:

– У него дурной язык и неуместные шуточки. Умудрился пошутить, что видел, как Людовик появился из утробы Анны Австрийской, но не видел, как он туда попал. Шутка гуляла при дворе до тех пор, пока не родился Филипп. Остальные, может, и забыли, если бы об этой гадости не помнила сама королева. Она до сих пор сердита на все семейство Месье, потому что все помнят его грязную шутку, но Ее Величество думает, что все помнят просто потому, что помнят, и злится все сильней.

– Замкнутый круг…

– Для Месье и Мадемуазель это не круг, а петля. Кстати, она страстно желала выйти замуж за твоего Карла.

– Какого, у меня их трое?

– Английского.

Мне безразличен английский король в изгнании Карл (хотя он симпатичный), к тому же я завтра должна уйти, но после такого сообщения стала вдруг очень неприятна сама Великая Мадемуазель. Почему эта буйно активная толстуха считает себя вправе посягать на наших с Мари поклонников? Она – дочь Месье и богатенькой Монпансье? Это не все, нужно еще иметь голову на плечах, мозги в этой голове, внешность и приличные манеры.

Из всего перечисленного, на мой взгляд, у дочери Гастона Орлеанского не имелось ничего. Дородная тетка, годившаяся мне в мамаши (она старше Гортензии лет на девятнадцать), вела себя крайне самонадеянно и вульгарно, столь же вульгарно одета (обвешана драгоценностями от макушки до пят и разукрашена перьями куда больше, чем лошади парадной королевской кареты), а о ее уме я бы даже не взялась рассуждать, только крайне самонадеянная идиотка могла сначала приказать пушкам палить в сторону королевских войск, а потом мечтать о том, что король на ней женится. Вот и сейчас ей больше тридцати, но эта бой-баба все еще лелеет надежду понравиться кому-то живьем, а не деньгами.

– Почему она не дружит с остальными сестрами?

– Они ей сестры по отцу, Мадемуазель считает сводных сестер дурно воспитанными.

Я невольно фыркнула, поспешно спрятавшись за все тем же веером. Мари недовольно покосилась:

– Осторожней с веером. Ты выучила язык веера?

– Выучила, – вздохнула я, хотя это было не так. Надо и впрямь осторожно, не то можно невзначай объясниться в любви кому-нибудь вроде этого Месье, расхлебывай потом. Каждое движение веера, каждый жест означал что-то определенное, открыть-закрыть, прикоснуться закрытым веером к правой щеке или к левой, сделать отвращающий жест или, напротив, жест к себе… Нет, лучше его закрыть и забыть о существовании, а свои мысли держать при себе до возвращения домой. Не просто в наш дворец, а совсем домой.

Но что-то подсказывало мне, что этой ночью я не вернусь во флигелек на улице Вожирар. Почему? Не знаю, интуиция обещала какие-то значимые события.

К моему несчастью, за первым туром танцев последовал ужин, якобы легкий и почти семейный (человек на сто всего-то!). Одна мысль о том, что мне предстоит увидеть и услышать в следующие часы, вызывала тошноту.

– Не стоило приходить…

Мари поморщилась в ответ на мое замечание:

– Терпи, не то решат, что ты беременна.

Вообще-то, стол был роскошен: перепела и куропатки, тетерева и голуби, фазаны и цесарки, фаршированные зайцы, жаркое из козленка, оленина, кабаньи головы, телячьи ножки, приготовленные каким-то особым способом, самая разная рыба, устрицы, моллюски, немыслимое количество супов и закусок, огромные вазы с фруктами, пирожными, марципановыми фигурами, вино, компоты, мороженое, быстро начавшее таять…

Но, заметив, что слуга, подававший тарелку с супом сидевшему напротив кавалеру, умудрился окунуть в него палец, я быстро от блюда отказалась, хотя уверенности, что все остальное приготовлено с соблюдением санитарных норм (каких?!), у меня не было. Нет, лучше не думать и постараться, чтобы никто не заметил, что я не ем. А еще лучше просто взять виноград или кусочек дыни и жевать потихоньку.

Я так и поступила.

А вокруг меня разодетые и обвешанные драгоценностями придворные с шумом втягивали в себя устриц, спокойно вытирали руки о скатерть, разговаривали и даже смеялись с открытыми ртами, ковыряли вилками в зубах… Кроме того, во дворцах никакой вентиляции, а потому смесь запахов была просто ужасающей. Вино, рыба, устрицы, жаркое, соусы, чеснок, лук, многочисленные приправы и сладости и над всем этим запах пота, духов и анисовых пастилок, которыми активно зажевывали съеденное и выпитое.

Великая Мадемуазель что-то фамильярно говорила королеве почти на ухо. Неужели она не знает, что Ее Величество терпеть не может ни фамильярности, ни того, чтобы к ней прикасались? У Анны Австрийской страшная аллергия на все, что угодно, она не переносит трения о свою кожу даже тонких полотняных тканей, носит только шелковое белье и спит на шелковых простынях, а кружева на ее одежде всегда пришиты так, чтобы как можно меньше задевать нежное тело. Конечно, со временем даже она привыкла, но все равно я заметила, как поморщилась королева, когда жесткое кружево воротника племянницы задело ее оголенное плечо. Ох, несдобровать Мадемуазель, а заодно и ее папаше Месье!

Так и есть, не успели придворные проглотить всех устриц и запить тонну марципана цистерной компота, а Ее Величество вдруг отбросила свою салфетку в сторону:

– Благодарю за ужин. Вынуждена вас оставить, у меня сегодня мигрень.

Королевская мигрень привела всех в полное замешательство, в первую очередь, конечно, самого виновника торжества.

– Ваше Величество, мы хотели показать балет… и танцы будут…

– Достаточно того, что мы уже увидели и услышали.

Оставалось только гадать, что же такого сказала Великая Мадемуазель Ее Величеству, что королева вдруг прервала ужин.

Придворные с сожалением стали расходиться. Это была катастрофа, потому что Месье на многое надеялся, как и Великая Мадемуазель. Столь откровенное небрежение королевы означало настоящую опалу, ведь в опале можно быть не только в ссылке, вот такая, когда откровенно подчеркивают недовольство, еще хуже.

Наш дядюшка отсутствовал в Париже, потому мы с Мари приехали вдвоем, как ни напрашивалась Марианна, ее оставили дома с презрительным «мала еще!». А вот старшая из сестер Олимпия была со своим мужем герцогом Суассоном, который, впрочем, куда-то удалился. Олимпия мало интересовала меня, если бы рядом с ней не стоял… герцог де Меркер!

– Мари, смотри!

– Пойдем, попрощаешься.

Что было бы, не заметь я Людовика рядом с Олимпией или реши Мари, что нам вовсе ни к чему подходить к родственнику? Моя судьба сложилась бы совсем иначе, я бы просто вернулась в свой Париж… Но человеку не дано ни предугадать, что произойдет в следующую минуту, ни узнать, что было бы, если бы произошло иначе…

Олимпия тоже не слишком любила Великую Мадемуазель, а потому с готовностью принялась тихонько обсуждать с Мари ее провал. Мы с герцогом поневоле оказались почти наедине, если так можно сказать о толпе вокруг. Я решила воспользоваться представившейся возможностью пообщаться и не придумала ничего лучше, как… прочитать строчки из 66-го сонета Шекспира! Когда-то эти строчки мне читал сам герцог, только тогда я была Анной де Плесси, и Людовик де Меркер учил меня фехтовать.

– …мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеянье

И совершенству ложный приговор…

Людовик с изумлением вгляделся в мое лицо:

– Мадемуазель, вы знаете Шекспира?

Я усмехнулась:

– Шекспира – нет, но его произведения знаю. Это 66-й сонет. А вы знаете?

Герцог продолжал задумчиво изучать мою физиономию.

– Почему-то мне кажется, что вы на кого-то очень похожи… Словно мы с вами раньше встречались…

Мне пришлось глубоко вдохнуть, чтобы не закричать от восторга:

– Вспоминай же!!!

Вмешалась Мари:

– Герцог, Гортензия снова читает Шекспира? Это ее любимый поэт. Несколько мрачно для юной девушки, вы не находите?

Очарование узнавания было рассеяно. Мари болтала с Людовиком, а я старалась не допустить на глаза слезы злой досады. Впрочем, это длилось недолго, слуга доложил о нашей карете.

– Мадемуазель Мари… Мадемуазель Гортензия… вы прекрасно читаете стихи Шекспира, но ваша сестра права, найдите что-то более подходящее для вашего юного возраста.

Я не сдавалась:

– Что вы посоветуете, герцог?

Мари снова вмешалась:

– Я вам, сестра, подскажу. Герцог, когда вы намерены ехать в Экс?

– Через несколько дней, как только завершу еще одно срочное дело.

– Поцелуйте за нас племянников.

В карете я сидела мрачней тучи.

– Ну, и что ты бесишься?

– Он почти узнал меня, Мари!

– А если бы узнал без почти? Ну, объясни, на что ты рассчитывала, читая ему Шекспира, что он вспомнит Анну де Плесси? Вспомнил – и что? Как ты ему объяснишь, что это ты и есть, что это ты восемнадцать лет назад в облике блондинки лет двадцати крутила с ним роман?

Я сникла, Мари права, во всем права. А та продолжила возмущаться:

– Как могло Арману прийти в голову снова отправить тебя сюда, да еще и в облике Гортензии?!

– А если бы я снова была Анной де Плесси?

– Еще хуже. Ты знаешь, что такое не меняться с годами? Когда приходится каждые десять-пятнадцать лет исчезать и снова появляться в другом облике?

Она никогда не жаловалась на трудности жизни в своем качестве, но меня мало заботили эти трудности, зато вдруг осенило:

– А если я его очарую в этом облике?

– Анна, очнись! Ты сестра его умершей жены, племянница кардинала, ни дядюшка, ни король не допустят такого мезальянса. У кардинала на тебя, вернее на Гортензию, определенные виды, не думаешь же ты, что он позволит племяннице выйти замуж за Меркера?

– Но Лауре же позволил?

– Это был первый шаг, понимаешь, только из-за знатности рода. Теперь у Мазарини есть куда больше, чем было тогда, когда Лаура выходила за наследника Вандомов.

– Я не собираюсь за него замуж, – сердито буркнула я.

– Еще лучше. Намерена снова стать его любовницей? Но в прошлый раз ты была вольной птицей и взрослой девушкой. А сейчас кардинал слишком дорожит невинностью и репутацией любимой племянницы, чтобы не свернуть шею и Меркеру, и тебе, если вы что-то натворите.

– Я могу просто исчезнуть и стать его любовницей в Эксе.

Мари только отмахнулась:

– Герцог мечтает о кардинальской шапке, думаешь, он настолько безумен, чтобы променять все, что у него есть и на что надеется для своих сыновей, ради нескольких страстных ночей даже с очень красивой женщиной? Анна, не скажу, что он быстро забыл тебя тогда, но ведь забыл же. И на нашей Лауре по любви женился, понимаешь?

Она опускала и опускала меня с небес на землю, доказывая, что ничего хуже, чем закрутить новый роман с Людовиком де Меркером, я сделать не могу. Она была права, тысячу раз права, но как же мне хотелось вернуть блеск в голубые глаза, снова и снова слышать его волнующий голос!

И я упрямо объявила:

– Я останусь здесь, пока герцог не уедет в свой Экс!

Мари только вздохнула в ответ… Этот вздох означал, что разговаривать с глупой девчонкой – только терять время впустую. Я все прекрасно понимала, видела, что она понимает, что я понимаю, но ничего поделать с собой не могла. В конце концов сестрица пожала плечами:

– Хочешь разочароваться окончательно – пожалуйста.

Утром Мари вдруг пришла ко мне, когда я едва встала и оделась, жестом отправила Люсинду, плотно прикрыла за ней дверь и вдруг предложила:

– Послушай, у тебя еще много времени до перехода, так ведь? Я помогу тебе еще раз встретиться с герцогом, хотя предупреждаю: пожалеешь, он действительно изменился, и самое большее, на что можно рассчитывать, то, что было сегодня, – Шекспир и вздохи о прошедшей молодости. Но, – она подняла руки ладонями вверх, – я предупредила, твое дело, разочаровываться или нет. Взамен прошу помощи.

– Какой?

– Мне нужно добиться от Людовика обещания жениться.

– Что?!

– От моего Людовика, а не от твоего.

– Но твой Людовик – король? – я все равно не могла поверить в ее решительность. Мари кивнула. – Это же изменит историю!

Она уселась в кресло, немного помолчала, а потом тихо поинтересовалась:

– Как ты полагаешь, почему Арман тебя отправил вот в таком виде, а не в прежнем?

– Но как я могла через столько лет появиться перед Меркером в прежнем виде?

– А почему не дочкой Анны де Плесси, например? Вполне логично.

Я обомлела от таких слов. Действительно, зачем Арману понадобилось менять мне внешность, да еще и делать любимой племянницей кардинала Мазарини незадолго до его смерти?

– И почему? – спросила осторожно, словно боялась спугнуть ответ, хотя собственного у меня не было.

– Да потому что возвращать он тебя не собирается! Зачем? Держать дверь открытой столько времени требует слишком много энергии.

Я понимала, что логика в ее рассуждениях есть, Арман очень не хотел пускать меня сюда еще раз, всячески сопротивлялся этому. Но поверить в предположение Мари не могла. Вдруг мелькнула мысль, что если Арман не обманул и дверь открыта, то я смогу уйти прямо сейчас.

Я встала и направилась к стене с гобеленом. Мари поняла мои действия правильно.

– Ты помнишь, что можешь открыть ее только один раз, последний?

– Да.

Уже взялась за ручку, когда сзади раздался тихий голос:

– Герцог де Меркер сегодня будет у нас.

– Что?

– Ничего, – пожала плечами Мари. – Передавай привет Арману.

Она успела выйти в коридор раньше, чем я сообразила, что именно услышала. Дверь за гобеленом осталась закрытой.

Герцог де Меркер действительно обедал у нас, но, помимо него, за столом находились наш дядюшка кардинал Мазарини, которому все трудней вставать с постели даже для домашних посиделок (однако кардинал вознамерился отправиться на юг для переговоров с Испанией лично), два священника из Рима, приехавшие в Париж по делам и остановившиеся у Мазарини, а также Мишель Ле Телье, военный министр и протеже кардинала. Этот обед был мало похож на светское мероприятие, скорее деловой ленч, хотя на столе всякой всячины чуть меньше, чем на ужине у Месье. Отличие только в том, что не ждали короля или королеву и стол был постным ввиду пятницы. У меня не хватило бы пальцев обеих рук, чтобы перечислить только виды заливной рыбы на этом скромном постном столе. Кардинал вовсе не был чревоугодником, напротив, из-за плохого здоровья питался скромно и понемногу, но его повара… Поварам закон не писан, даже запрещающий роскошь. Разве это роскошь – десяток видов моллюсков? Ничуть, это дары природы.

Поскольку за столом собрались три священника и герцог де Меркер, стремившийся получить кардинальскую шапку, беседа шла больше на теософские темы, но я видела, как жаждет Ле Телье поговорить о другом, причем с кардиналом наедине. Мне тоже хотелось поговорить наедине с герцогом де Меркером, оказавшимся за столом рядом со мной благодаря хитрости Мари.

Но беседа шла общая, и мы терпели. Говорили, конечно, об испанцах и возможном окончании войны. Все сходились на том, что лучшим выходом было бы немедленное заключение мира и брака между Его Величеством Людовиком XIV и испанской инфантой Марией-Терезией.

И вдруг Жан Батист, управляющий кардинала, доложил, что приехал герцог де Мейере и просит Его Преосвященство уделить ему всего пару минут. К столу проследовать отказался, ждет внизу, потому что дорожная карета осталась у входа. Кардинал извинился и вышел, намереваясь поговорить с герцогом в кабинете.

Когда дядюшка вышел, Мари вдруг наклонилась ко мне через стол:

– Герцог Шарль де Мейере. Не желаете взглянуть?

Ее глаза при этом почему-то насмешливо блестели. Я решила, что она просто пытается сорвать мне возможность побеседовать с Людовиком, пока кардинал отсутствует. Глупо! Мы действительно побеседовали и даже продолжили после возвращения дядюшки, который отсутствовал дольше пары минут.

Это было ужасно! Разве может человек за пару десятков лет стать таким нудным?! Где насмешливое веселье голубых глаз моего Луи, с которым мы перебрасывались задиристыми фразами, начиная с салона маркизы де Рамбуйе? Похоже, задиристость там и осталась. Людовик потух! Если это все из-за моего тогдашнего исчезновения, то я преступница. Конечно, выбора тогда у меня не было – либо постель с умирающим от туберкулеза и прочих гадостей королем Людовиком XIII, либо срочное возвращение в свое время.

Я выбрала второе и отсутствовала восемнадцать лет (в моей жизни это всего восемнадцать дней), за это время Людовик умудрился превратиться в зануду и святошу. Черт побери! А кто обнимался со мной в дорожной таверне? Кто тайком пробирался в спальню в Малом Люксембурге по ночам? Кто страстно целовался при прощании на виду у капитана королевских мушкетеров д’Артаньяна, рискуя отправиться не просто в ссылку в Прованс, но и вообще в Бастилию?

Где тот Людовик?! Его не было, мой Луи исчез, уступив место спокойному, выдержанному прелату, мечтающему о красной кардинальской шапке.

Мне не хотелось не только проявлять любопытство и глазеть на герцога де Мейере, но и общаться с Людовиком де Меркером, моим Луи, сыном вечно опального герцога Цезаря де Вандома и братом беспокойного Франсуа де Вандома. В голове билась одна мысль: лучше бы не переходила! Жила бы себе, твердо веря, что Луи меня помнит, что женился на Лауре Манчини по необходимости, а после ее смерти не женился не из-за кардинальской шапки, а из-за памяти о нашей с ним страсти.

Я с трудом досидела до окончания обеда, не обратив никакого внимания на выразительный взгляд дяди, когда тот, вернувшись, сказал, что молодой герцог де Мейере уехал в Бретань, что он, несомненно, будет прекрасным губернатором там, каким был и его отец, что обязательно стоит посоветовать Его Величеству дать Шарлю это губернаторство…

Какой-то Шарль Мейере… губернаторство в Бретани… зачем мне все это, если мой Луи так разочаровал?

Почему я после этого не открыла дверь и не ушла, не знаю. Просто не ушла, и все тут…

И герцогом Мейере не поинтересовалась тоже зря. Дело в том, что полное имя герцога звучало весьма примечательно для меня: Арман-Шарль де Ла Порт герцог де Мейере, и именно ему наш дядюшка намеревался оставить свой титул герцога Мазарини и большую часть наследства. Для этого молодого герцога требовалось женить на какой-то из племянниц, подходили две – Мари и я. Но у Мари сумасшедший роман с королем, оставалась я.

Меня матримониальные планы дядюшки не волновали совершенно – как оказалось, зря. Но я ведь намеревалась уходить.

Людовик де Меркер пообещал мне прислать томик Шекспира и спокойно переключился на беседу с итальянцем. Сначала вознесенная обещанием в облака, я тут же обиженно надула губки и, чтобы не привлекать внимания своим испорченным настроением, уткнулась в тарелку, чуть развернувшись в сторону дядюшки. Но слушать там лично для меня было совершенно нечего, кардинал и Кольбер обсуждали очередную «подачку» всемогущего Фуке, он ссудил деньгами Ее Величество.

– Растет долг королевы, растет и ее зависимость от Фуке…

Я пыталась вспомнить, что знаю о Фуке, но вспомнила только одно – он очень богат, суперинтендант, безумно щедр (за счет казны), особенно для себя лично и для королевы. А еще что он построил роскошный дворец Во-ле-Виконт и покровительствовал французским поэтам. Королева зависит от Фуке? Это интересно… а почему? Мои ушки встали на макушку.

Но больше ничего интересного я не услышала, однако выбросить из головы услышанное уже не могла. Что я сделала бы дома? Попросту залезла в Интернет и все выяснила, но здесь придется ждать уединения с Мари, чтобы что-то спросить. Пока обед продолжался, я, рассеянно ковыряя вилкой в заливной рыбе, вспоминала все, что знала о Фуке. Почему-то меня вдруг заинтересовала эта личность.

Фуке построил роскошный дворец Во-ле-Виконт тогда, когда Версаля еще не было, это с него взял пример Людовик. В честь новоселья он устроил праздник, какого не видел двор.

Шекспира герцог де Меркер прислал, к томику была приложена записка с советом, на какие сонеты обратить внимание, и совет прочитать «Ромео и Джульетту», если я еще этого не сделала.

Простенькие несколько строк вдруг возродили во мне какие-то тайные надежды. Разговора о возвращении домой в свой век не было. Мари поморщилась, но согласилась:

– Помоги мне пока справиться с одной змеей.

– С кем?

– Сама увидишь. Кстати, запомни, что ты племянница кардинала и одна из богатейших невест Европы, а не бедная родственница из глухой провинции. Прошли те времена, когда мы скромничали, держи голову выше. Это во-первых. Во-вторых, Ее Величество наша с тобой тетка, пусть и тайная. И зовет нас племянницами.

Я не успела обрадоваться, как получила холодный душ:

– Но это вовсе не значит, что она нас любит. Меня так терпеть не может, хотя всем говорит, что любит. Любит Анна Австрийская только себя, Людовика и поменьше кардинала. Она себе внушила, что ее материнская любовь сильней всего на свете, а любовь к кардиналу вообще вечная.

– А это не так?

Я действительно удивилась, потому что во всех романах любовь Анны Австрийской к сыну и к Мазарини действительно Эверест в высоту и Тихий океан в ширину.

– Ничуть. То есть все так, но только пока не задеты лично ее интересы. Королева готова держать в узде сына, чтобы тот не зарился на ее власть, и кардинала тоже поэтому. Людовик любим, только пока не пытается поступать по-своему. А уж мы с тобой и вовсе маленькие негодницы, потому что смеем подавать голос, когда нас не спрашивают.

Стало смешно, особенно когда Мари посоветовала:

– При дворе шуточки в большинстве ниже пояса, потому не удивляйся, смейся, когда смеются все, держись в стороне, пока я не покажу тебе всех, к кому приближаться рискованно, и не красней при словах вроде «поссать» или прозвища вроде «старуха», «торговка требухой», «потаскуха»… Конечно, не на больших приемах, но на вечерах вроде «семейного» ужина на сотню гостей.

– Кого это зовут старухой?

Мари хитро прищурилась:

– Ее Величество.

– А толстой торговкой?

– Прекрасную Атенаис. Потаскуха – это мадам де Бове…

– А ты?

– Я чума двора. Между прочим, прозвище дано самой королевой.

– А я?

– Ты еще слишком мала, чтобы иметь почетное прозвище. Не заслужила. Ты мне поможешь высмеять одну уродину?

– Кого, случайно не Генриетту Анну Тюдор?

– Нет, испанку, увидишь сама.

При дворе проездом из Нидерландов в Испанию появился дон Хуан Австрийский, внебрачный сын короля Филиппа Испанского и какой-то актрисы. Главное, что я помнила о нем, – именно он был возлюбленным шведской королевы Христины, которую так замечательно сыграла в одноименном фильме Грета Гарбо. Сам дон Хуан Австрийский мне совершенно безразличен (кстати, не могла понять, что в нем нашла королева, сморчок и сморчок, на взгляд моего времени). Но он вез с собой толпу бездельников, среди которых нашлась шутиха, доставившая немало неприятных минут Мари, а значит, и мне.

Эта Капитора была сущим уродом внешне и якобы остроумна. Остроумием своим кичилась, хотя, на мой взгляд, оно не было даже примитивным, пошлые шуточки, юмор исключительно ниже пояса, голос визгливый, ужимки макаки. Придворным нравилось. Сначала я не могла понять почему, потом догадалась.

Во-первых, рядом с такой уродиной любая казалась красоткой, а ее гадкие шуточки выслушивали, чтобы убедиться, что о ком-то говорят еще хуже. Она же никогда не говорила гадости в лицо, обычно только за глаза, потому и пользовалась популярностью.

Осознав, что, кроме блох, от этой особы ничего не заработаешь, я старалась держаться подальше. Но не выдержала, потому что единственной, о ком Капитора говорила гадости в лицо, была, конечно, Мария. Гадкая дурочка, пользуясь своим положением (на дураков не обижаются), стала поносить мою Мари при всех, называя уродливой и всячески восхваляя инфанту.

Как бы я ни злилась на Мари, принцип «наших бьют» заставил встать на ее защиту. Я сразу поняла, что эта дура вовсе не глупа, но очень зла и коварна, потому с Капиторой следовало быть осторожной. Но все равно не удержалась и, в очередной раз услышав, как она поливает грязью мою сестру, а окружающие прячут смешки за веерами, ответила.

– Капитора, расскажите нам об инфанте. Любопытно, что за красавицы при испанском дворе. Если они столь же остроумны и хороши собой, как вы…

Договорить даже не дали, неприкрытый смех заставил шутиху позеленеть.

Она не успела ответить, потому что я просто засыпала вопросами:

– Правда ли, что инфанта так же мала ростом, как вы сами? Выше? Насколько, на два или даже на три пальца?

Я демонстрировала рост где-то себе по пояс и «наивно» интересовалась:

– У инфанты есть скамеечка, чтобы взбираться на трон, или следует заказать?

Теперь придворные против своей воли прятали усмешки по поводу инфанты.

– А ее челюсть не шире плеч? А инфанта способна к языкам или придется объясняться с двором жестами? Я слышала, что она плохо усваивает знания.

Инфанта Мария-Терезия и впрямь не знала французского, хотя прекрасно сознавала, что ее попытаются выдать замуж за Людовика. Могла бы и выучить.

Пока шутиха искала, что бы такое ответить наглой девчонке (то есть мне), я продолжила:

– Хотя для французских красавиц выучить испанский нетрудно… – И продолжила по-испански: – Извините мне мое любопытство, но интересно знать, кого же предлагают нашему красивому и умному королю в жены…

Королева, заметив, что придворные внимательно слушают мои пререкания с шутихой, попросила меня подойти.

Кажется, Капитора вздохнула с облегчением. Я понимала, что нажила врага, но остановиться уже не могла.

– О чем вы разговаривали с этим несчастным созданием?

– Расспрашивала ее об инфанте. Ходит столько слухов о том, что инфанта вовсе нехороша собой, не слишком способна, и многом другом… – Заметив, что Людовик внимательно прислушивается, а королева начала поджимать губки, я добавила с самым невинным видом: – Я просила уродину развеять эти слухи.

Анна Австрийская сумела сдержать ярость, холодно поинтересовавшись:

– Развеяла?

– Нет, Ваше Величество, не сумела. – Людовик смотрел уже мне почти в рот. Пришлось обезопасить себя новым уточнением: – Вероятно, не успела, вы позвали меня к себе. Может, спросить ее еще? Не может же быть инфанта столь же прекрасна, как Капитора…

Я балансировала на грани приличий и вполне представляла, что может последовать за таким выпадом. Королева сделала жест, из которого следовало, что мне можно уйти.

– Да, Ваше Величество… Простите, если своим любопытством чем-то не угодила вам…

Король отошел в сторону, не в силах сдержать смех. Я перехватила полный злости взгляд шутихи и усмехнулась: э, ты еще меня не знаешь!

Будь шутиха действительно остроумна или по-настоящему смешна, побороться с такой соперницей интересно, но молча терпеть оскорбления и глупые насмешки от откровенной дуры, для которой замечание вроде «у вас вся спина белая» предел сообразительности, унизительно. Мари поинтересовалась у королевы в присутствии Людовика:

– Ваше Величество, неужели вас забавляют оскорбления, которые Капитора наносит мне?

Королева умна, признаться, что ей забавны ужимки идиотки, значило признать и собственный невысокий уровень интеллекта, сказать, что шутиха глупа (хотя как может быть умна дурочка?), – обидеть дона Хуана.

– Мадам, я понимаю, что вам не нравятся все, кто привлекает хоть малейшее внимание Его Величества, но полагаю, что вам не стоит забываться. Знайте свое место и судите остальных, не забывая о нем.

Эта была настоящая пощечина, хорошо, что слышал только Людовик, который вступился за Мари. На этот раз вступился, но что будет дальше?

Почувствовав некоторую холодность Анны Австрийской к Марии, шутиха удвоила свои усилия ее оскорбить, нападки стали более яростными и оскорбительными.

Но не на тех напала! Мне удалось вопросами загнать ее в тупик, но это мелочи, посмотрим, что будет дальше.

Есть у меня один скромный талант (кроме умения вечно влипать в самые немыслимые истории, подобные той, в которой оказалась на этот раз) – я неплохо рисую, особенно дружеские шаржи. Вот им и решила воспользоваться.

Шаржи получились далеко не дружескими. Я никогда не видела воочию испанскую инфанту и смутно помнила портреты Марии-Терезии. У нее упитанная физиономия и фигура, габсбургская нижняя губа и слишком массивный подбородок, делающий лицо глуповатым.

Конечно, я преувеличила размеры челюсти и нос сделала длинноватым, губу слишком выпятила, а массивный двойной подбородок просто уложила на грудь, но одного взгляда на портрет достаточно, чтобы понять суть и посмеяться.

Но потом решила, что должна поплатиться и мерзкая шутиха тоже. О, шарж на ее бритую голову я рисовала с еще большим удовольствием! Кривоватая фигура, которую перетягивала вбок массивная шпага, уродливое глуповатое лицо, в одной руке… уменьшенный вариант шаржа на инфанту, словно это она, а не я, рисовала. Вторая рука пытается ухватить отсутствующие волосы на голове, видно чтобы вырвать клок.

Второй шарж и вовсе изображал уродину в виде макаки, выбирающейся из клетки. Зло, но она заслуживала такое отношение. Мари не сделала ей лично ничего плохого, как и ее хозяйке, однако эта мерзкая уродина открыто говорила о моей сестре гадости, высмеивала за то, что лично я считала достоинством, – не дебелые рыхлые телеса, втиснутые в шелка, а стройное тело, лицо без двойного подбородка и пухлой нижней губы и нормальный цвет кожи, не замазанной толстенным слоем белил с губками бантиком.

Тем более сама Капитора была полной противоположностью Мари (и мне тоже) – уродливая, изрыгающая фонтаны пошлых шуток, за любую из которых попросту исключали из приличного общества в мое время, кичащаяся своей безнаказанностью. Официальной дурочке при дворе разрешалось обливать грязью любого без права ответить, чем Капитора попросту пользовалась. Легко прослыть остроумной, если не ждешь ответа, а придворные всячески заигрывали с этой дрянью, объявляли ее смешной и остроумной, приглашали к себе, чтобы послушать ее шутки о других, и осыпали подарками в надежде, что их самих не коснется жало шутихи, что не станут объектами гадких шуток.

Так стараться не стоило, потому что у Капиторы был один объект – возлюбленная короля моя сестра Мари. Думаю, дурочку притащили ко двору именно с этой целью – поднять на смех Мари, доказать, что моя сестра (и я заодно) уродины по сравнению с этими дебелыми тумбами, подбородки которых не помещались на груди. Придворные дамы, ощущая свою ущербность из-за острого язычка и свободомыслия Мари, а также свою неуклюжесть рядом с живостью и гибкостью возлюбленной короля, с удовольствием поддерживали нападки мерзкой уродины. Ободренная всеобщей поддержкой, она удвоила нападки.

Я не могла не показать свои творения Мари. Та сначала ужаснулась:

– Ты попадешь в Бастилию!

– Никто не должен догадаться, что это рисовала я. Нужно подумать, как это сделать всеобщим достоянием.

– Я сделаю, давай, – протянула руку Мари.

У меня внутри шевельнулось сомнение, но кто сможет доказать, что это моих рук дело? Вот сейчас только смою сажу с пальцев, и я чиста. Никто никогда не видел, чтобы Гортензия Манчини рисовала. Иногда полезно скрывать свои таланты.

На следующий день двор гудел, как растревоженный улей, все пересмеивались, кося глазами то на шутиху, то на дона Хуана, то на короля. Дамы прятали смех за веерами, кавалерам было несколько сложней, в тот день они слишком часто покашливали в кулаки, словно двор охватила невиданная эпидемия острого респираторного заболевания.

Мы с Мари вовремя сообразили, что тоже нужно прятаться за веерами, чтобы не возбудить подозрения.

Когда шутиха подошла к королеве, дабы сделать очередной нелепый комплимент, по залу пробежал уже не смешок, а настоящий смех и легкие возгласы:

– Похоже!

Королева возмутилась:

– Что происходит? Что смешного?!

Прошло немало времени, пока ей, наконец, удалось добиться, чтобы показали шаржи на Капитору. Рисунка, изображающего инфанту, не видно. Мари шепотом пояснила:

– Он у короля…

Анна Австрийская разглядывала шарж, разрываясь между яростью и желанием залиться смехом. Я постаралась, рисунок получился не только едким, но и смешным, особенно тот, где Капитора в виде макаки.

И все же королевский гнев взял верх:

– Кто позволил себе нарисовать эту гадость?!

Я с трудом удержалась, чтобы не присесть в реверансе:

– Я, Ваше Величество. Еще хотите? Я могу.

Пришлось, как и остальным, опускать взгляд в пол и прятать улыбку за заходившим ходуном веером.

– Еще есть?

– Нет, Ваше Величество, – услужливых подлецов при дворе всегда было много.

Возмущенная королева поспешила покинуть зал, отговорившись внезапной мигренью. И снова я с трудом сдержалась, чтобы не наговорить гадостей уродине, это выдало бы меня с головой. Напротив, постаралась остаться как можно незаметней.

А моя сестрица использовала ситуацию сполна, я услышала, как она прошептала королю:

– Ваше Величество, неужели вы оставите эту… эту… фи! при дворе? Неужели ее глупость и уродство не оскорбляют ваш взор? Если вы ее оставите, предупредите меня, чтобы я могла уберечься от ее нападок, не появляясь, пока она здесь.

В голосе Мари были почти слезы. Конечно, между моей сестрой и дурочкой король выбрал возлюбленную.

Едва не разразился дипломатический скандал, потому что шутиха не сразу выполнила требование короля покинуть двор. На следующий день мы с Мари разыграли целый спектакль. Завидев это нелепое существо ковыляющим на прогулке в парке и понимая, что сейчас последуют новые нападки, мы, не сговариваясь, повернули обратно.

Король заметил удалявшуюся пассию, окликнул:

– Мадемуазель Манчини, куда вы?

– Ваше Величество, – в голосе и глазах Мари стояли слезы, – там эта…

Я не упустила возможности внести свою лепту, зашептала:

– Ваше Величество, у нее пена изо рта. Вдруг она кусается?

Пены, конечно, не было, но чудовище не чистило зубы, и постоянный белесый налет в углах рта имелся.

– Что?! – Людовик оглянулся на шутиху, сегодня разодетую во все красное, видимо, ради нанесения нам какого-то удара, рассмеялся:

– Что вы, право, она безобидна.

В голосе короля раздражение, но я уверена, что не против Мари, а против дурочки.

Мари поддержала мои старания:

– Возможно, она и безопасна, но мы лучше удалимся. Простите, Ваше Величество…

Прогулка короля была испорчена, и на следующее утро шутиху при дворе уже не видели.

Кардинал попытался внушить нам с Мари, что мы едва не вызвали дипломатический скандал:

– Вы понимаете, какой отклик при испанском дворе вызовет ваше поведение?!

Я старательно хлопала глазами:

– Сначала привозят гадких уродцев, оскорбляющих приличных дам, а потом обижаются, когда мы избегаем общества этих уродин.

Дядюшка внимательно посмотрел на меня:

– Мадам, мне совсем не нравится вольность вашего поведения и ваших высказываний.

– Простите, Ваше Преосвященство, других не имею.

– Что?! Что вы себе позволяете?

В моих глазах задрожали старательно выдавливаемые слезы, голосу тоже удалось придать нужный тембр:

– Ваше Преосвященство, эта уродина говорила гадости и угрожала мне, удивительно ли, что я постаралась ее избегать? А Мари она и вовсе поносила при всех. Если таков весь испанский двор…

Мазарини устало вздохнул:

– Одна женская глупость способна разрушить тысячу часов кропотливых дипломатических усилий. Постарайтесь не появляться при дворе, пока дон Хуан со своей шутихой здесь.

Мы с Мари, не сговариваясь, залились слезами. Дядя, как и большинство мужчин, не переносил женские слезы, он буквально взвыл:

– Ну, что еще?!

Мы заверещали наперебой:

– Вместо того чтобы удалить уродину, вы удаляете своих собственных племянниц!

– Если бы была жива наша мать, она бы такого не допустила!

Кардинал откровенно смутился. Капитора и впрямь оскорбляла Мари при всех, никто не знал, что шаржи – наших рук дело, обвинить нас не в чем, получалось, что нас наказывали несправедливо.

– Ну, ладно, ладно. Его Величество уже распорядился, чтобы шутиха уехала.

– Когда?!

– Кажется, сегодня, сейчас.

– Дядюшка, позвольте удалиться? – слезы мгновенно высохли. Упустить возможность поерничать над Капиторой в последний раз мы не могли.

Получив разрешение удалиться, поспешили во двор Пале-Рояля.

Вовремя, успели застать отъезжающую Капитору.

– О, мадам, куда же вы?

Она только зло сверкнула глазами из-под сдвинутых бровей.

Я поддержала Мари:

– Вы же не рассказали об инфанте. И нам будет не хватать вашего приятного общества.

– От кого еще услышишь столько глупостей за один вечер?

– Не только нам, всему двору…

– Мы надолго сохраним в памяти ваш безобразный облик…

– Да, мадам, рядом с вами так легко казаться умной даже самой большой дуре…

Пока шутиха забиралась в карету, мы с Мари верещали наперебой, Капитора не удостаивала ответом. И все же не выдержала, прошипев сквозь зубы:

– Я еще вернусь с инфантой! А вы отправитесь в ссылку или в Бастилию.

Стало не по себе, но я ответила:

– Только после вас, красотка, только после вас! – И «по секрету» сообщила: – Там вас дожидаются крысы, вполне подходящая вам компания.

Нам бы поостеречься, слишком заметно всему двору наше противостояние с Капиторой, чтобы не догадались, чьих рук дело шаржи. Но Людовик был так влюблен в Мари, что шел в угоду ей даже против собственной матери, под каблуком которой находился уже столько лет.

Попытка оказалась неудачной, король поссорился с матерью по поводу танцев, которые пожелал организовать вопреки посту. И тут вмешался наш дядюшка, он отругал Мари за столь нелепое пожелание – танцевать в пост, и сумел помирить королеву с сыном. Мария осталась виноватой, между ней и Анной Австрийской пробежала уже не черная кошка, а целая киплинговская пантера Багира собственной персоной. Несомненно, это могло плохо закончиться, однако Мари, почувствовав свою полную власть над королем после его отказа жениться на Маргарите Савойской, закусила удила, она была уверена, что Людовик женится только на ней самой, а все разговоры об испанской инфанте и согласие с кардиналом и королевой лишь для отвода глаз.

– Мари, но почему же он не женится?

– Ждет заключения договора с испанцами.

– Но договора не будет без договора о браке короля.

Мари хитро заблестела глазами:

– Мы кое-что придумали. Позже увидишь.

Мне очень не нравился этот хитрый блеск, он мог означать грядущие неприятности лично для меня. Я не забыла наставления Армана о невозможности что-то изменить, но Мари снова успокоила, что я успею уйти, прежде чем что-то произойдет. Оставалось надеяться…

Зря она надеялась, что Людовику позволят жениться на племяннице кардинала. Любить Мари ему разрешали, но жениться?!

Людовик еще не стал настоящим королем, а потому во всем слушался мать и кардинала, своего крестного отца (и отчима? вполне возможно). И все же Луи попытался поговорить с матерью. И вот тут стало ясно, насколько права Мари, твердя, что для Ее Величества прежде всего ее собственные интересы, пусть выдаваемые за интересы государства, а сын на втором плане. Племянница вообще на десятом.

Мазарини давно это понял, на что он надеялся, не препятствуя влюбленности короля и своей племянницы, непонятно, неужели на то, что королева вспомнит о том, что существует любовь? Во множестве книг и фильмов твердят, что именно кардинал настоял на браке короля и испанской инфанты, что это он фактически вынудил Анну Австрийскую сделать выбор не в пользу сына, чтобы заключить договор с испанцами и закончить Тридцатилетнюю войну. Но ведь на инфанте можно было женить младшего сына Анны Австрийской Филиппа, а Тридцатилетняя война закончилась десять лет назад, и испанцам мир был нужен не меньше, чем французам…

Просто одно дело называть Мари племянницей и совсем иное – невесткой и королевой. Анна Австрийская прекрасно понимала, что строптивая и активная Мари станет настоящей правительницей, следовательно, сама Анна власть потеряет.

Но пока власть была в руках Анны Австрийской, она ею воспользовалась, и отнюдь не в пользу моей сестрицы.

– Ваше Величество, почему вы не желаете выслушать меня и понять мое сердце? Вам хорошо известно, что такое сердечная привязанность и брак без любви. Почему вы обрекаете меня на такое? – в голосе Людовика настоящее отчаянье.

Королева холодно посмотрела на сына, от ее взгляда у несчастного Луи все внутри заледенело. Голос королевы также был холоден и непривычно звонок.

– Сын мой, ваши сердечные пристрастия не столь постоянны, как государственные интересы Франции. К тому же не стоит путать любовный пыл с интересами страны, а любовь с браком. Вам прекрасно известно, что издревле короли Франции заключали браки, исходя из государственной необходимости, а не из собственных желаний.

Анна Австрийская поднялась и прошлась по комнате, не глядя на сына, зато бросив раздраженный взгляд на присутствующего кардинала, в котором явно боролись два желания – стать тестем короля и пойти на поводу у королевы. Мазарини не заметил этот недовольный взгляд, он задумчиво покусывал губу, глядя на пламя свечи. Королева, не получив открытой поддержки кардинала, с трудом удержалась от резкого выпада в его адрес и продолжила внушать сыну:

– Вы, видимо, забыли об ответственности перед страной, королем которой являетесь. А ее интересы требуют, чтобы ваш брак с испанской инфантой состоялся, и как можно скорее!

– Но я люблю другую! – это был скорее крик отчаянья, чем серьезное возражение, Людовик понял, что проигрывает матери, ему нечего противопоставить ее требованию блюсти интересы Франции.

– Да любите вы кого угодно! Но если бы мужчина женился на всех женщинах, которых любит за свою жизнь, что творилось бы на свете? К тому же позвольте напомнить, что еще недавно вы любили старшую из сестер Манчини, не так ли?

Людовик опустил голову.

В это мгновение кардинал, видно, осознал, что король готов уступить матери и лично для него промедление смерти подобно, потому встрепенулся:

– Ваше Величество, Вы просили у меня руки моей племянницы Марии Манчини?

Анна Австрийская замерла, в немом возмущении глядя на своего возлюбленного, но тот словно не замечал этого гневного монаршего взора.

– Простите, Ваше Величество, но я, как ее опекун, исполняющий обязанности ее отца, отказываю вам в руке Марии ради блага Франции. Я уважаю ваши чувства к моей племяннице, был бы счастлив видеть вас своим зятем, но ставлю интересы Франции выше собственных и, простите, Ваше Величество, ваших личных интересов. Поверьте, мне больно произносить такие слова, я счастлив вашей любовью к Марии, но обстоятельства вынуждают меня ответить довольно резко. Надеюсь, пройдет время, и вы поймете, что именно двигало мной…

Королева уже сделала нетерпеливый жест, чтобы остановить слишком разговорившегося кардинала, но тот снова сделал вид, что видит только несчастного короля. До сих пор голос Мазарини почти дрожал от слез и сожаления, но теперь вдруг стал твердым:

– Ваше Величество, я понимаю, что говорю страшные слова, но если придется распоряжаться судьбой племянницы, то я скорее сам заколю ее кинжалом, чем позволю разрушить вашу жизнь. Еще раз простите мне мою резкость, а молить Господа о прощении мне придется всю оставшуюся жизнь.

Людовик смотрел на своего наставника во все глаза. Неужели кардинал готов скорее убить Марию, чем позволить им соединиться вопреки нуждам Франции? Мазарини в ответ смотрел в глаза монарха прямо, а по его щеке текла слеза. Она не была фальшивой, кардинал только что попрощался с возможностью стать тестем короля и с благосклонностью королевы, которая ни за что не простит и мгновенного замешательства в отказе.

Мазарини лучше кого бы то ни было, даже лучше самой Анны Австрийской, понимал, что для него это начало конца. Теперь предстояло только завершить начатые дела, прежде всего именно женитьбу короля, и как можно скорей пристроить племянниц. Собственно, оставались две – несчастная Мария и Гортензия.

В следующее мгновение Мазарини сделал еще один жест, которого от него не ожидали ни Людовик, ни Анна Австрийская, он поклонился королеве со словами:

– Ваше Величество, я принес в жертву интересам Франции свою семью. Позвольте мне удалиться.

Королева растерянно кивнула:

– Конечно, Ваше Преосвященство…

Кардинал быстро кивнул королю и поспешил прочь. Только многолетняя привычка не выдавать своих мыслей и чувств позволила Мазарини сдерживать клокотавшую внутри ярость. Он быстро, несмотря на болезнь, шагал к переходу в свой дворец, размышляя, как теперь быть и что последует за отказом в руке Марии самому королю.

Нет, кардинал вовсе не переживал за чувства племянницы, пожалуй, стоило раньше предвидеть такой поворот событий и предостеречь ее от слишком сильного увлечения и больших надежд. Мазарини ругал себя за то, что в надеждах невольно вознесся слишком высоко. Как он мог хотя бы на миг допустить, что Анна Австрийская допустит женитьбу Людовика на какой-то Марии Манчини!

На это наивно могла надеяться сама Мария, но только не он, столь опытный политик, прекрасно знающий Анну Австрийскую и понимающий, что для нее племянница кардинала никто!

Кардинала душила досада на самого себя за недальновидность, за то, что позволил случиться такому положению. Нет, он не мечтал о женитьбе короля на Марии, но что скрывать, королевское увлечение было кардиналу весьма приятно. Мазарини просто не ожидал от Людовика такой решительности, ведь Его Величество не противился встрече с предыдущей кандидаткой в королевы Маргаритой Савойской.

Мари просто возненавидела королеву, и это становилось опасным. Сдерживать сестрицу могла только я, потому что кардинал спешно отбыл на юг договариваться с испанцами, заторопившимися с заключением брачного договора. Мазарини требовалось сначала заключить мир и выбить значительные уступки. Он писал письма, в которых пытался вразумить племянницу и оправдать жестокость королевы, но помогало мало.

Кардинал в каждом письме уверял, что сочувствует Мари, понимает и даже разделяет ее страдания, что их разделяет и королева, но настаивал, чтобы Мари сама прекратила общение с Людовиком.

– Эта толстая корова мне сочувствует?! – бесилась Мари. – Она смеет говорить о каких-то чувствах, эта испанка из рода Габсбургов?! Почему дядя и остальные не видят, что королева просто делает все, что угодно испанцам?!

Никакие попытки вразумить Мари, доказывая, что мир с испанцами и брак Людовика с инфантой дело рук не королевы, а кардинала, не помогали. Я понимала сестру и была полностью на ее стороне. В конце концов, чем Мари хуже?! Если эти толстые коровы не считают нас с ней (стройняшек) красавицами из-за отсутствия двойных подбородков и выпирающих отовсюду жирных телес, тем хуже для них.

Однажды услышав, что королева отзывается о нас с Мари как о страшненьких худышках, я возмутилась так, что больше не желала не только помогать Ее Величеству, но и поклялась распустить слух о ее похождениях в молодости и о тайном браке с нашим дядей. Поделом ей!

Успокаивать Мари можно только одним: Людовик в будущем наставит такие рога своей супруге, что остается лишь дивиться крепости ее толстой шеи, выдерживающей вес этих «украшений», свидетельствующих об изменах короля. Позже я не раз задумывалась, стал бы Людовик столь несдержан в своих пристрастиях к дамскому телу, женись он на Мари? Наверное, нет. Марию Манчини он не просто желал, он ее любил, собственно, короля Людовика из увальня Луи сделала она, но ни наш дядюшка, ни королева Анна Австрийская не оценили заслуг моей Мари.

Ссылка по-королевски

Мария рыдала второй день. Королева, которую мы обе уже ненавидели всей душой (каждая своей, а значит, вдвойне), решила во что бы то ни стало избавиться от пассии сына. Анна Австрийская заявила кардиналу, что если тот согласится на брак короля с племянницей, то она лично встанет во главе восставшей против Мазарини Франции и приведет с собой Месье, своего младшего сына.

Я скрипела зубами:

– Толстая корова! Зря я тогда ездила к ней и помогала выжить, надо было позволить Людовику XIII развестись с этой кобылой и загнать ее в монастырь!

Но не могли же мы с Мари сказать, что это мы в свое время, будучи, правда, в несколько ином обличье, помогли удержаться на троне Анне Австрийской. Теперь я жалела об этом, хотя прекрасно понимала, что, не сорви мы тогда заговор Сен-Мара, едва ли Людовик XIV был сейчас королем.

И все равно, мы дружно ненавидели Анну Австрийскую. Уж она-то должна бы понимать, что такое любовь. Сама тайно обвенчалась с Мазарини, а сыну не позволяет жениться по любви.

Но это оказались не все неприятности.

Мадам Невель, раньше бывшую нашей гувернанткой, а теперь просто наставницу, вернее шпионку королевы, мы ненавидели не меньше, чем Анну Австрийскую. Старая зануда, над которой Людовик издевался от души, не отставала от Мари ни на шаг, не позволяя влюбленным даже просто поцеловаться. Думаю, такое невольное воздержание только разжигало у Людовика, привыкшего получать от дам все и сразу, его страсть.

Так вот эта мадам Невель и принесла оглушающую своей жестокостью новость: Марию отправляют в ссылку!

– Нет! – ахнула бедолага.

– Мадемуазель Мария, кардинал ваш дядюшка требует немедленно прийти к нему, – поджала губы мадам Венель. Я никогда не понимала, как она умудряется поджимать то, чего просто нет. Но две ее узенькие ниточки синего цвета вместо красного, как у нормальных людей, по какому-то недоразумению именуемые губами, становились еще тоньше, сливаясь в одну.

Мари вернулась от кардинала не скоро. Я бросилась к ней:

– Что, Мари?!

Та выдавила из себя только одно слово:

– Ненавижу!

Не стоило спрашивать, кого именно, ясно, что королеву. Небось нажаловалась кардиналу.

Но все оказалось куда хуже. Кардинал вызвал Мари к себе для того, чтобы объявить, что мы все трое – Мари, я и Марианна – отправляемся в Бруаж к самому побережью, в Шаранте! Это неподалеку от Ла-Рошели. С нами едет мадам Венель в качестве надзирательницы.

Конечно, мне нужно было немедленно возвращаться в свое время, но как бросить Мари? Получалось, что, пока мы танцевали на балах и любезничали с кавалерами, я была рядом с ней, наслаждаясь каждой минутой, а когда Мари в беде, бросаю? Я не знала, как помочь, но, по крайней мере, могла поговорить с ней, потому что ни Марианна, эта маленькая дрянная девчонка, ни наша ненавистная шпионка королевы мадам Венель в собеседницы несчастной Мари не годились.

И я решила пока побыть с сестрой. Время у меня пока было, Арман обещал держать переход открытым год, следовательно, до сентября. Решив, что успею вернуться до нужного срока, я сделала вид, что подчиняюсь жестокой воле дяди.

Кардинал вызвал для разговора и меня тоже.

– Гортензия, я не понимаю вашего молчания. Вы весьма дружны с сестрой и могли бы попытаться вразумить Мари. Несмотря на свой юный возраст, вы достаточно благоразумны для наставлений.

Да уж, конечно. Мерзкий червяк, думающий только о своей выгоде рядом с этой толстой коровой! Сначала развалил наш с Карлом возможный брак, а потом униженно просил короля Англии на мне жениться. Мне стало смешно, знал бы наш дядюшка, что не соглашаться Карлу посоветовала я сама! Представив бешенство, в которое пришел бы дражайший кардинал, я с трудом сдержалась, чтобы не хихикнуть.

А вот теперь пусть попробует выдать меня замуж! Я буду противиться любому его решению.

Черт, о чем это я, ведь мне скоро уходить! Но я уже точно знала, что перед своим переходом устрою гораздо более действенную пакость Анне Австрийской и дражайшему дядюшке. Я сделаю десятки портретов двух королей и оставлю их Мари. Не один и не два обнаружат не только во дворце, но и по всему Парижу, найдется немало людей, которые поймут, в чем дело, и постараются скопировать и распространить. Это будет бомба замедленного действия.

Но в ту минуту следовало отвечать на призыв кардинала. Я ответила, но совсем не то, что ожидал дядюшка.

– Какого совета Марии от меня вы ждете? Я должна посоветовать отказаться от своей любви, как это сделала я в отношении короля Карла? Но не вы ли, Ваше Преосвященство, пожалели об отказе? Не кажется ли вам, что, не послушай я ваши советы по этому поводу, была бы сейчас королевой Англии, обожаемой своим супругом и коронованной?

Кардинал только зубами заскрипел.

– Я вижу, вы сговорились. И я прав, что не позволил вам стать королевой Англии, вы не годитесь для такой роли. Королева должна думать о благе того государства, на троне которого восседает, а не о своих чувствах.

– Почему же вы, Ваше Преосвященство, не напомните об этом своей хозяйке? – Черт с ним, я скоро покину этот сумасшедший дом, а потому могу говорить, что угодно. – Ее Величество куда больше думает о том, чтобы угодить своему брату, королю Испании, чем Франции, а уж свои сердечные дела всегда ставила превыше королевских обязанностей.

Кардинал даже побледнел от моей наглости.

– Вы забываетесь! Немедленно замолчите, наглая девчонка!

– Ваше Преосвященство, бросьте меня в Бастилию, так будет проще со мной справиться. – Боже, что я говорю, он же и впрямь может вызвать гвардейцев прямо сейчас, даже до своей комнаты добежать не успею! Но язык чесался наговорить гадостей, остановиться я уже не могла. – Зачем вы забрали нас сюда, в Париж? Я лучше жила бы скромно в монастыре, чем терпела унижения при дворе!

– Какие унижения? – кардинал, кажется, обомлел. Он дал нам все – богатство, положение при дворе, королева называла нас племянницами, король и того больше…

– А как это можно назвать, когда весь двор показывает на тебя пальцем, насмехаясь из-за отказа короля Англии жениться на мне?

Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе! Чтобы знал, что мы тоже умеем огрызаться.

– Я нашел вам достойного супруга, но пока вы слишком юны, чтобы становиться женой кого бы то ни было, в следующем году состоится ваша свадьба. – Тон у кардинала примирительный, но я фыркнула:

– Выдайте за этого достойного, по вашему мнению, жениха Марианну, она жаждет выскочить замуж поскорей. А мы с Мари лучше уйдем в монастырь!

– Вы даже не спрашиваете, кто это? – Он все еще пытался обуздать мой капризный нрав.

– Лучше в монастырь, Ваше Преосвященство.

Глупец! Мне и впрямь все равно, ты даже не подозреваешь почему. Я могу делать любые заявления, потому что просто исчезну, вот тогда вы побегаете… Представляю панику во дворце: бесследно исчезла любимая племянница кардинала Мазарини. О, я же могу оставить записку о нежелании связывать свою жизнь с кем попало, о том, что лучше мутные воды Сены, чем брак поневоле… Да, и добавить, что несчастная Мари вполне может повторить эту трагедию.

Умом понимала, что ничего этого не сделаю, потому что тогда Мари запрут не в Бруаже, а в Бастилии, и воду будут давать по половине кружки, чтобы в полной не утопилась. Но тайное письмо можно оставить лично кардиналу, чтоб его совесть заела не только на этом, но и на том свете.

Решено, напишу гадость и исчезну.

Вернуться в свою комнату не удалось, меня уже ждала с новым известием мадам Венель (если честно, за ее спиной я частенько корчила наставнице рожи и высовывала язык, ну до чего же противная особа!): королева приглашала меня для беседы перед нашим отъездом. Я уже знала, что у нее только что побывал король. Говорят (при дворе слухи распространяются каким-то неведомым образом быстрее звука и даже света), Его Величество вышел от матери с припухшими от слез глазами. Довела сыночка до слез, толстая корова!

Впрочем, ее глаза тоже припухли. Так ей и надо!

Я присела в реверансе не слишком низком и уважительном. Не за что мне ее уважать.

– Ваше Величество…

– Пройдите, дитя мое, я хочу поговорить с вами.

Я уже знала, что выйду отсюда либо прямо в Бастилию, либо сразу к своей двери. Меня несло потоком возмущения, и остановиться не представлялось возможным.

– Я понимаю, дитя мое, что ваша сестра, с которой вы, как рассказывает кардинал, ваш дядя, весьма дружны, испытывает страдания. Поверьте, я тоже…

Я широко распахнула и без того большие глаза:

– Вас тоже разлучают с человеком, которого вы любите больше жизни?! Кто может это сделать, Ваше Величество? – Воспользовавшись ее мгновенным замешательством, я быстро и горячо продолжила: – Ваше Величество, тогда вы должны понять чувства несчастных влюбленных, они умрут друг без друга!

– Помолчите! – приказала мне королева, явно раздраженная таким наскоком. Мне терять нечего, кроме своей свободы, но я скромно потупилась. Игра в такие кошки-мышки пришлась по душе. Только кошка я, и я тебя погоняю, потому что знаю о тебе многое, чего не знают даже придворные.

– Вы еще слишком молоды, чтобы судить о страданиях любви. Я надеялась с вашей помощью объясниться с вашей сестрой, но теперь вижу, что надеялась напрасно.

– В чем объясниться, Ваше Величество, и с какой из сестер, у меня их две.

– Ну, не с графиней же Суассон! С Мари, конечно.

Теперь я ждала молча. Иногда молчание действует даже сильней самых горячих и хлестких слов. Подействовало, королева раздраженно защелкала костяшками своих красивых пальцев. У нее изумительной красоты руки, но… с заусеницами, которые почему-то при дворе не замечают (или делают вид, что не замечают, ведь королевские заусеницы дело святое).

Она заметила мой взгляд, посмотрела на свои пальцы, потом на мои… Женщина есть женщина, что прислуга на кухне, что королева на троне, вдруг осторожно поинтересовалась:

– Как вам удается избегать вот этого? – осторожно показала на обрезанную кутикулу.

Я могла бы сказать, чтобы ничего не обрезала, а кутикулу смазывала несколько раз в день миндальным или оливковым маслом и отодвигала деревянной палочкой. Удивительно, почему ее камеристки этого не знают?

Могла сказать, но промолчала, вернее, глядя прямо в глаза, пожала плечами:

– Это дано природой.

У королевы подагрический румянец на щеках, краснота в уголках глаз и морщины на шее. А еще красные уши, из-за чего она вынуждена прикрывать их прической до самых мочек. Я знаю, как все это исправить, но ни за что не скажу, потому что она обижает мою подругу по несчастью Мари и своего красавца-сына. Так ей и нужно! А еще нужно рассказать, наконец, Людовику о шашнях его мамаши, намекнув, что он сам едва ли сын предыдущего короля…

Анна Австрийская опустила глаза, видимо, сдерживая раздражение против наглой девчонки, как меня сегодня уже назвал кардинал. Ей удалось справиться. А вот я глаз не опустила, с любопытством и насмешкой наблюдая за мучениями Ее Величества.

– Я вас больше не задерживаю. Вы еще слишком юны, чтобы с вами беседовать серьезно.

Она пытается указать мне мое место? А вот это зря…

Я театрально вздохнула:

– Ваше Величество, к сожалению, молодость – это недостаток, который с годами проходит. Можно задать вопрос? Конечно, это простое любопытство, но вы сами сказали, что я слишком юна и…

Я не стала договаривать, позволяя ей самой додумать это «и».

Глаза королевы сузились, в голосе настороженность:

– Спрашивайте.

– А правда ли, что у инфанты челюсть, как у мужчины, – половина лица?

– Инфанта красива!

– Я рада. Мы с сестрой будем переживать, если Его Величество женится на уродине.

– Инфанта красива! – повторила королева, и мне показалось, что пора уносить ноги, иначе последует взрыв, в результате которого я могу пострадать.

– Благодарю вас, Ваше Величество. Я так и передам сестре… Мы завтра уезжаем…

– Очень на это надеюсь, – прошипела королева.

Я возвращалась к себе и думала, что записку нужно оставить не только кардиналу, но и королеве. Хотя одной записки мало, ее сожгут. Надо написать несколько писем и отправить их…

Уже не успею. Может, завтра разыграть болезнь, чтобы задержаться на пару дней?

Я решила поговорить с Мари, предложив ей такую пакость, но услышала то, чего не ожидала:

– Людовик просил меня сделать вид, что мы подчинились. Он вернет нас через месяц, а пока нужно успокоить всех, чтобы мирный договор был подписан. Пусть дядюшка поторопится.

– Мари, я хотела исчезнуть сегодня… И оставить записку, укоряющую королеву, мол, она со мной так поговорила, что я не вынесла и…

– Нет! Поехали лучше со мной, через месяц вернешься, напишешь что угодно. Но сейчас ты нужна мне. За мной будут следить, не спуская глаз, а ты окажешься чуть свободней.

– Попроси помочь Марианну… – оживления в моем голосе заметно убавилось. Душа чувствовала, что уезжать не стоит, но я не могла бросить Мари одну в такую минуту.

Какая Марианна, она совсем девчонка, к тому же страшно противная. Под укоризненным взглядом сестры я кивнула:

– Хорошо, но только на месяц, Мари. Через месяц я просто сбегу в мужском платье, если нас не вернут.

– Вернут, только мы должны делать вид, что послушны и страдаем.

Насчет второго можно и безо всякого вида, я действительно страдала, Мари тоже. Но я знала, что ни королева, ни дядя мне сегодняшнего разговора не простят. После такого откровенного хамства надо исчезать, а приходилось скромно опускать глаза и ехать с Мари. Ехать далеко от Парижа, дворца и моей комнаты с таинственной дверью в другой мир, спрятанной за большим гобеленом на стене.

На следующий день двор с превеликим удовольствием наблюдал спектакль: Его Величество прощался со своей возлюбленной!

Карету нам предоставили отменную – большую и с неким подобием рессор (кто-то уже начал соображать, что изогнутые металлические дуги пружинят, сглаживая тряску на колдобинах). Вообще-то, приличные кареты обязательно снабжались кожаными ремнями, на которых кузов болтался из стороны в сторону, вызывая у кого-то сонливость из-за укачивания, а у кого-то приступы тошноты. Как до приличных экипажей, так и до приличных дорог Европе было еще очень далеко.

Места было достаточно, но, обнаружив, что мне придется делить скамью с младшей сестрой (они с мадам Венель уже уселись друг напротив друга), я зашипела на нее:

– Немедленно отодвинься в свой угол и не смей ко мне прикасаться. Дыши в свое окно, у тебя… воняет изо рта!

Не ожидавшая такого наскока Марианна едва не залилась слезами, на что я снова отреагировала слишком бурно:

– Перестань реветь! Тебе-то что, тебя ничем не обидели, не то что нас с Мари.

– А вас чем, мадемуазель? – поинтересовалась мадам Невель, подавая свежий платок все же залившейся слезами Марианне. Я не смогла этим не воспользоваться, снова фыркнув во всеуслышание:

– У тебя даже платка чистого никогда нет, небось рукавом нос вытираешь!

Марианна вытирала не нос, а глаза, но это неважно. Мадам Венель попыталась возмутиться, на что получила ответ:

– Я лучше поеду верхом, чем слышать это нытье всю дорогу!

– Кто вам позволит?

– Его Величество!

Я не сомневалась, что в такой малой просьбе король не мог бы сейчас отказать, уж слишком трогательно они с Мари прощались.

Я была так возмущена, что согласна пробыть в Бруаже с Мари сколько угодно, то есть весь обещанный королем месяц (после того у меня в запасе остались бы еще пара недель, чтобы вернуться в свою спальню к двери за гобеленом). Они еще увидят, как обижать гостий из будущего, они поймут!.. Что? Неважно, главное, чтобы пожалели. Мы им покажем! Что? Тоже неважно.

Я не попросила Его Величество разрешить путешествие в мужской одежде, но все видели, что произнесла несколько слов, а король мне ответил согласным кивком. В действительности я обещала не покидать Мари, Людовик поблагодарил за поддержку.

Из Парижа мы отправились в карете, при прощании Мари разыграла настоящий спектакль, она рыдала по-настоящему, плакал и король. Сестра с чувством произнесла:

– Вы король, и вы… плачете. Я уезжаю…

Я знала, что королева разрешила влюбленным тайно переписываться, письма должен доставлять Кольбер. Ясно, что бедолаге придется следующий месяц провести в дороге, Мари намерена завалить короля очаровательными посланиями.

Жизнь в Бруаже была просто никакой – скучной, однообразной, прерываемой только препирательствами с Марианной, что удовлетворения не приносило, зато страшно действовало на нервы.

Я была в ужасе, шли неделя за неделей, а мы все жили в Бруаже, и никаких намеков на возвращение в Париж!

– Мари, где твой Луи, что, если нас не выпустят отсюда до конца жизни?

– Чьей? – усмехнулась она. – Мы же с тобой практически вечны.

– Мне не до шуток, не стоило уезжать из Парижа!

– Надо просто придумать, как тебе удрать из Бруажа.

– Мари, – я едва не плакала, – как это сделать, если мадам Венель с нас глаз не спускает? У меня времени в обрез.

Больше всего я жалела, что не перешла тогда, узнав о ссылке. Но я не могла бросить Мари в таком состоянии, в каком она была, это выглядело предательством. Честно говоря, просто надеялась под каким-нибудь предлогом вернуться с дороги.

– Да не трясись. Луи прислал сообщение, что нам разрешили встретиться в Сен-Жан-де-Анжели. Королева разрешила. Поедем туда вдвоем, даже мадам Венель можно не брать, Луи ее терпеть не может.

– Когда?!

– Через неделю, не переживай. Успеешь добраться до Парижа.

Да уж, это почти на грани, нельзя же дотягивать до последнего. Но возможность хоть на денек увильнуть от бдительного ока мадам Венель вдохновила меня.

Эту неделю я провела в страшном беспокойстве, впрочем, Мари тоже. Она действительно очень ждала встречи со своим Луи. Но мне показалось, что она готовила еще что-то, во всяком случае, моя сестра-подруга переписывалась не с одним королем. На вопрос она лишь коротко бросила:

– Готовлю и твой побег тоже. Успокойся.

Успокоиться не получилось, когда наступил день отъезда в Сен-Жан-де-Анжели, я была сама не своя. Время тянулось страшно медленно. Я заметила, что и Мари тоже страшно нервничала, то и дело интересуясь, не приехал ли гонец.

Но вот мы в Сен-Жан-де-Анжели.

Что случилось, почему Ее Величество вдруг снизошла до разрешения на встречу? Мари сказала, что король и спрашивать не стал, объявил, что отправится прямиком в Бруаж, пришлось срочно придумывать задержку Его Величества в Сен-Жан-де-Анжели. Все все поняли, но сделали вид, что не догадываются.

– На сей раз нам не мешали. Все же какая-то совесть у них осталась, – усмехнулась Мари.

– Ты стала его любовницей?

– Нет. Физически нет, мы договорились о другом.

На мгновение Мари, кажется, усомнилась в том, стоит ли мне рассказывать, но потом словно решилась. Позже я поняла, что все было продумано – ее сомнение и внезапная доверчивость тоже.

– Гортензия, мы договорились… я могу тебе доверить страшную тайну?

– Да, конечно, можешь. К тому же я совсем скоро уйду, так что даже не смогу ее никому выдать! – рассмеялась я.

– Мы договорились с Луи тайно обвенчаться.

– Но ведь он уехал, и мы завтра уедем тоже.

– Вот потому и решили поступить хитрей. Пусть все думают, что мы смирились. Нам позволили эту встречу, рассчитывая, что она последняя, потому что Луи едет в Сен-Жан-де-Люс для подписания мирного договора. Как только договор будет подписан, мы тайно обвенчаемся. Мое письмо ты отвезешь завтра и передашь его в Бордо лично Людовику, король задержится там со свитой на несколько дней нарочно, чтобы я успела прислать сообщение.

– Почему бы не договориться сразу? – изумилась я.

– Да потому что я только сегодня получила нужное письмо из Байонны.

– Откуда?!

– Да, как только договор будет подписан, я тоже сбегу. Меня спрячут в Байонне, Луи приедет туда буквально на день, нас обвенчают в соборе Сен-Эспри, и все! – глаза Мари блестели. – Луи согласен, нужно было лишь получить согласие семьи Грамон, владельцев Старого замка в Байонне.

Она вдруг тихонько рассмеялась.

– Ты не представляешь, кто мне помог…

– Кто?

Господи, не королева же! Нет, она назвала другое имя, но столь же неожиданное:

– Мадам Венель. Грамоны ее дальние родственники или что-то в этом роде. Потому она нас с тобой и отпустила, и сделает вид, что не сразу заметит твое отсутствие.

Наверное, в другое время я бы визжала от восторга, но сейчас меня заботило другое:

– Но, Мари, что будет, если меня увидят в Бордо?! Да дядюшка сгноит меня в монастыре!

– Тебя сгноить невозможно, откроешь некую дверцу и исчезнешь, и пусть монахини ломают голову над тем, куда ты подевалась.

Если честно, у меня закрались сомнения, которые пришлось высказать вслух:

– Мари, но ведь тем самым история изменится.

– И что? Тебя-то уже здесь не будет, а мне все равно в свое время не вернуться. Сколько у тебя времени осталось?

– Немного, где-то полмесяца.

– Вот и поспеши. Поедешь следом за королем и его свитой в мужском платье, тебе не привыкать. Передашь письмо, он будет ждать. Чтобы пропустили к королю, произнесешь два слова: «Во имя вечной любви»…

– Три, – машинально поправила я подругу-сестру.

– Что?

– Три слова. Извини, я нечаянно. Где я его найду?

– Проберись к его камердинеру Ла Порту, скажи слова и отдай письмо. Сразу возвращайся и переходи.

– Но дверь в комнате в Париже.

– Вот и езжай из Бордо сразу в Париж. Во дворец тебя пустят, там остался сторожить Жильбер, он на нашей стороне. И уходи, не тяни.

Нельзя сказать, что я восприняла все с восторгом, но Мари убедила одним напоминанием:

– Тебе же все равно нельзя возвращаться в Бруаж, оттуда не уедешь, а сейчас самое время… Вот деньги, чтобы ни в чем не нуждаться.

Кошелек был увесистым…

Наверняка не меньше получили и наши сопровождающие, потому что мне никто не препятствовал, напротив, Люсинда молча помогла переодеться в мужское платье и стояла на страже, пока я удирала. Было решено, что она сама наденет мое платье и будет под вуалью. Мы похожи фигурами, к тому же под глухой накидкой не слишком заметно.

Мари только крепко сжала мою руку на прощанье:

– Удачи тебе в твоем, но сначала в моем деле.

Почему-то у меня не было ощущения, что мы больше не увидимся. Услышав об этом, Мари покачала головой:

– Даже если у тебя не получится в Бордо, сразу езжай в Париж, времени мало.

Королевский кортеж и впрямь задержался в Бордо. Это было непонятно, потому что до Сен-Жан-де-Люса километров двадцать, не больше. Людовик тянул время, чтобы получить послание от Мари, а все думали, что просто дожидается короля Испании, своего дядюшку Филиппа.

Но осуществить задуманное нами оказалось не так просто. Вернее, это было бы проще, будь я со слугами и в собственном платье, а я выглядела, как парнишка-сорванец. Однако не попытаться нельзя, пришлось идти. Решила перехватить Его Величество на площади Сен-Пьер у собора, о том, что он там будет, мне за монету сообщил стражник.

Зря я думала, что увидеть короля желаю только я, таких глупцов оказалось множество. Во Франции просто увидеть короля со стороны вдруг стало наградой. Да, Людовик сумел преподнести себя подданным, лицезреть его уже собирались блеющие от восторга толпы, а ведь это лишь начало…

С трудом справляясь с желанием поработать локтями и попросту расшвырять притиснутых со всех сторон, удушливо пахнущих потом и чесноком любопытных, я старательно приподнималась на цыпочки, чтобы увидеть короля. Даже мой немалый рост не помогал, желающих разглядеть Людовика XIV оказалось так много, что в простой толпе это едва ли возможно. О том, чтобы передать ему тайное послание в этой давке, не могло быть и речи, я находилась к королю не ближе, чем сама Мария.

Констатировав сей печальный факт, я стала выбираться прочь, получить перелом ребра или синяки и отдавленные ноги вовсе не хотелось. Размышляя о достоинствах электронной переписки и проклиная любопытные толпы всех времен и народов, я буквально продиралась сквозь сплошное людское море. Никогда не думала, что в Аквитании столько люда! Или они со всей Франции съехались в Бордо, побросав собственные дела? Бездельники! Тунеядцы! А еще говорят, что плохо живут! Так работать надо, а не на королей глазеть!

Уже почти выбралась из толпы, как вдруг почувствовала, что мой локоть с силой сжала чья-то рука. Выдернуть его из цепких пальцев с первой попытки не удалось, и я уже начала разворачиваться, чтобы ответить на насилие насилием, не думая о последствиях, но…

Исчезли звуки, даже сама толпа вокруг, хотя меня продолжали немилосердно толкать. Замерла потому, что локоть стискивал… Арман собственной персоной!

Кажется, я даже начала заикаться:

– В-вы?!.. Что в-вы з-здесь д-делаете?!

А он уже крайне невежливо тащил меня в сторону, шипя:

– Нет, это что вы здесь делаете?!

Буквально затолкав меня в стоявшую в стороне карету и закрыв, кроме дверцы, занавески окна, Арман стукнул по передней стенке, давая кучеру знак, что можно ехать, и повернулся, сердито блестя глазами.

– Ну, и как вы сюда попали?

Я уже чуть очухалась, постаралась как можно независимей пожать плечами:

– Приехала посмотреть на короля…

– Одна?

– Да.

А вот фиг ты меня смутишь! Имею право.

Хотя, конечно, никакого права я не имела, но это его не касалось. И вообще, какого черта он здесь, когда ему положено караулить дверь с той стороны?! Она же может захлопнуться?!

Кажется, это я выпалила вслух. Арман вдруг крайне обидно расхохотался:

– Значит, вы все же намереваетесь вернуться в свою жизнь?

– Конечно.

Его глаза насмешливо блестели, я уже поняла, что не все так просто, а потому заняла оборону. Как известно, лучшая оборона – это нападение, в которое я и перешла, не теряя времени:

– У меня еще есть время, я пока решила помочь Мари. У нее роман с королем, а наш дядюшка, старый дурак, задался целью испортить жизнь и ей, и мне.

– Старый дурак, значит?

– Ну, пусть не дурак, но зануда. У самого любовь с Анной Австрийской, а племянницам жить не дает.

Уверенности в моем голосе уже поубавилось, кардинала я ни дураком, ни старым не считала, а резкие обидные слова произносила лишь для того, чтобы распалить себя и не смущаться перед Арманом. Правда, откуда он здесь взялся?

– Если бы не занудство этого «старого дурака», где бы вы сейчас были?

Я пожала плечами. Где? В Англии королевой… или в Турине герцогиней…

Арман, видно, понял ход моих мыслей, вернее, я подумала то, на что он рассчитывал, усмехнулся:

– Вот именно… Замужем за королем Карлом или за герцогом Савойским. А дверь, между прочим, в Париже, и держать ее ради вас еще пяток лет я не могу и не хочу.

– А вы и не держите. Вы-то тоже не в Париже?

Ехидство в моем голосе просто зашкаливало, однако Армана это ничуть не задело.

– Зачем вы переходили сюда, посмотреть на своего драгоценного Людовика де Меркера, который о вас и думать забыл?

Это была правда, крайне обидная, но правда. Сколько я ни вертелась перед Луи, он продолжал думать о своей Лауре. Чем она лучше меня прежней или меня же нынешней? Да ничем! Я не могла сказать это Людовику в лицо, а долго намекать не получилось, он просто смылся в свой Прованс, забыв и думать о… кем я ему довожусь сейчас? Сестра жены.

Додумать о сути родственных отношений с предателем Луи не дал Арман.

– Посмотрели? Почему бы не отправиться обратно?

– У меня еще есть время. Прошло одиннадцать из тех двенадцати месяцев, что вы сами мне отвели, – упрямо фыркнула я, хотя упрямство было просто бессмысленным. Он прав, какого черта я тут торчу?

– На что я отвел? Чтобы вы морочили голову королю Англии или герцогу Савойскому? Вы хоть понимаете, к чему это могло привести? Хорошо, что у вашего «старого дурака» дядюшки ума побольше вашего, он не поддался на глупые уловки. К тому же вы плохо умеете считать, вам остались всего десять дней. Я надеялся, что вы уехали в Париж, а вы вместо этого двинулись в Бордо.

Я обиженно надула губы и, чтобы не встречаться взглядом с Арманом, принялась подглядывать в щелку, слегка отведя ткань занавески кареты.

– Откройте, если желаете наглотаться дорожной пыли.

И снова он прав, а мне тошно от этой правоты.

– Анна, – примирительно окликнул Арман, – вы ведь не хотите, чтобы я называл вас Гортензией, так, кажется? Анна, поймите, у вас с Мари разное положение, ей все равно, она нарушила все правила и законы и больше никогда не вернется в свое время, что бы теперь ни натворила. Но вы-то можете.

Он впервые открыто заговорил со мной о возможном развитии событий и о Мари. А когда нам было беседовать, если перед моим первым переходом мы общались чуть больше часа, и я вообще не представляла, что меня ждет, а в этот раз и вовсе не удосужились поговорить. Просто я шла напропалую, словно весь смысл моей жизни заключался в новой встрече с Людовиком де Меркером.

– Зачем вы здесь? – прошептала я почти беспомощно и услышала в ответ:

– Чтобы вы не натворили глупостей.

Арман произнес это мягко, но с нажимом. Я впервые за все время общения (очень короткое) посмотрела на него внимательно. Умное, интеллигентное лицо, большие внимательные глаза неопределенного цвета, похож на кардинала Ришелье, но только молодой… Когда-то я заметила это сходство и поинтересовалась, Арман только отмахнулся.

Сколько ему лет? С равным успехом можно дать и тридцать, и пятьдесят… Нет, пожалуй, тридцать… Мне всегда нравились мужчины такого типа, исключение составил мой парень из нормальной жизни, который погиб над Женевским озером, он был голубоглазым блондином, так похожим на герцога де Меркера… Или это герцог на него похож? Нет, герцог жил раньше.

А Арман хорош, в него запросто можно влюбиться… И любовник наверняка классный. Интересно, Мари не пыталась его соблазнить?

Боже, о чем я думаю?! Совсем помешалась на амурных приключениях в этом Париже XVII века. Пора домой, там я ответственная девушка безо всяких амурных глупостей, не синий чулок, конечно, но и не распутница.

– Налюбовались? – голос, как и взгляд, у Армана полон насмешки. Забывшись, я разглядывала его вполне откровенно. – Ну и как?

Смутившись в первое мгновенье, ответила скорее по привычке, чем сознательно:

– Для пугала сойдете.

– Могу только заметить, что вы выглядите не лучше.

Он принялся критиковать мой немудреный камуфляж, делая крайне обидные, хотя и справедливые замечания. Я вынуждена отметить у него отменное чувство юмора. Если бы его слова не касались меня, даже посмеялась бы, но, увы, сей насмешник выставлял в нелепом виде именно мою персону.

Закончил он довольно неожиданно:

– Но я вовсе не ради критики вашего нелепого вида прибыл сюда. Дайте мне то, что вы должны передать королю.

– Что?! – я очень постаралась, чтобы в голосе было как можно больше изумления, и брови картинно вскинула, но Армана обмануть не получилось. Его взгляд стал ледяным.

– Только не говорите, что вы пробрались в этаком, – он сделал жест рукой, обрисовывая мою персону, – виде в Бордо, чтобы увидеть короля. Вы его три дня назад видели. Уже соскучились или все же привезли ему послание? Давайте письмо. Давайте, давайте, иначе я возьму сам.

– Только попробуйте, я просто выброшусь из кареты!

– Анна, я сейчас кое-что скажу, а вы послушаете. Никакое письмо я передать не позволю. Мы едем обратно в Бруаж, пока вас там не хватились. – Он жестом остановил мои возражения и продолжил: – Я догадываюсь, что именно вы задумали с Мари, но, что бы это ни было, вы ничего не предпримете.

– Мария и Людовик любят друг друга, вам этого не понять! Вы способны только ломать судьбы другим, вы бесчувственный и ледяной, не умеющий ничем пожертвовать во имя любви, даже не подозревающий, что это такое!

Мой голос срывался от возмущения, от отчаянья, от понимания, что Арман и впрямь не допустит реализации задуманного нами, что волен над моей судьбой. Вот возьмет и не вернет меня обратно в мое время!

Осеклась оттого, что он молчал, причем как-то странно. Арман сидел, не глядя на меня, выражение его лица было не насмешливым, не злым, а каким-то совершенно мне неясным, словно он усилием воли не позволял пробиться наружу сильной душевной боли.

Когда мой собеседник поднял глаза, я поразилась этой самой боли, в них присутствующей, и еще… их красоте. Второй раз за нынешний день я невольно замечала красоту Армана, которая, впрочем, для Парижа этого времени красотой не считалась.

– Вы ошибаетесь. И что такое любовь, я знаю, и пожертвовать ради нее способен всем, уже жертвую. Но речь сейчас не обо мне и даже не о вас с Мари, а о тех тысячах француженок и испанок, которые не дождутся своих мужей с войны или встретят их искалеченными в случае, если ваш план удастся.

– При чем здесь это?!

Он уже не смотрел на меня, отдернув занавеску, Арман смотрел в окно.

– Если Людовик не женится на испанской инфанте, мирного договора не будет. Это означает продолжение многолетней войны между Францией и Испанией, причем ожесточенной из-за обмана и унижения испанской стороны. Северные соседи тоже не упустят возможности урвать свой кусок, видя бедственное положение Франции. Вы этого хотите?

Я молчала, понимая, что он прав. И я бы согласилась со всем сказанным, не произнеси он следующую тираду:

– К тому же как вы представляете не стареющую с годами королеву? Это не простая провинциалка, которая может вдруг исчезнуть в Париже по пути из спальни короля.

В голосе звучала привычная насмешка, которая так злила меня. Арман намекал на мое предыдущее исчезновение, когда я, не желая превращаться из тайной фаворитки предыдущего короля Людовика XIII в его любовницу, попросту перешла обратно в свой век. Хотя переходить было пора и без того, я тогда слишком задержалась, еще чуть, и осталась бы в прошлом навсегда.

Он прав, но не возразить я просто не могла.

– Но ведь сейчас я не простая пастушка из провинции, а племянница кардинала, которая тоже не может просто раствориться в небытии.

– Может. Сейчас вы же исчезли, и никто пока не хватился. Пока вы в изгнании, исчезновение не будет выглядеть слишком странным. Кардиналу осталось жить совсем недолго, его племянницы Мария и Гортензия сейчас не в чести. К тому времени, когда все успокоится, вас уже заменят.

– Кем?!

Он пожал плечами:

– Найдется…

– А как же Мари?

– Мари сделала свой выбор очень давно и также давно натворила дел. Она из другого времени и почти другого мира. В ее мире многое было не так, как в вашем, потому не стоило рассказывать о парижских новостях, у Мари Париж совсем иной…

– А… какой?

– Не задавайте ей таких вопросов. Анна, помните, я предупреждал о невозможности что-то менять, чтобы будущее у измененного вами мира не оказалось иным, чем то, из которого вы перешли? С Мари это и случилось. И это то, от чего я сейчас пытаюсь уберечь вас. Если вы что-то серьезно измените, дверь в ваше время останется закрытой навсегда.

– А как и почему перешли вы? Вы же должны ждать меня там.

Арман вздохнул:

– Это очень долго и трудно объяснять. Если пройдете мой путь, поймете. Но я бы вам такого не пожелал. Лучшее, что вы можете сделать, – поговорив с Мари, немедленно вернуться в свое время. Не тяните дальше, становится опасно.

Он говорил мягко, заботливо, я расслабилась. Но не сдаваться же вот просто так сразу.

– Я подумаю.

В ответ раздался хохот Армана:

– Как я мог ожидать иного?! Кажется, мне придется перетаскивать вас силой.

– У меня есть время.

– Очень мало. Слишком мало. А вы вместо того, чтобы возвращаться, вмешиваетесь во всякие авантюры. В Париж вы уже не успеете, дороги забиты, а путешествующая в одиночестве девушка может стать легкой добычей разбойников.

– Я же бессмертна в этом мире.

– Как ребенок! Пребывание в облике тринадцатилетней девочки явно идет вам на пользу. – Арман продолжал веселиться. – Вы бессмертны, но уязвимы. Вы же бывали ранены в прошлый раз. Захотелось быть еще и изнасилованной? Или вы полагаете, что, вырядившись в тряпье сельского мальчишки, станете неузнаваемы?

Почему-то о том, как буду добираться в Париж, не подумала.

– Я не буду больше вас уговаривать. Добраться до своей комнаты в Париже вы уже не в состоянии, все, чем могу помочь, – позволить перейти в Бруаже. Помните, как выглядит дверь?

Я молча кивнула. Он делал мне поистине бесценный подарок.

– Найдете в замке комнату с гобеленом. За гобеленом удобно прятать никуда не ведущую дверь. Она будет открыта для вас неделю. Анна, не натворите глупостей, поверьте, это не так забавно, как кажется. Остаться здесь значит остаться в прошлом практически навечно. Вы меня поняли?

Я снова кивнула. Что можно ответить?

– Давайте письмо, а Мари передадите вот это, – протянул другой листок, старательно скрученный и запечатанный. – Просто отдайте, она все поймет. И еще: поменьше слушайте Мари, она уже погубила двух моих посланниц, я не хочу, чтобы вы повторили ее судьбу.

– Что значит погубила?

Но Арман уже постучал в переднюю стенку, и карета остановилась. Глаза снова весело блестели:

– Вот вернетесь в современный вам Париж, тогда расскажу. Кстати, ничего из услышанного от меня не пересказывайте Мари, она вам не друг, поймите, наконец! Вас отвезут в Бруаж, Мари отдадите мое послание и переходите как можно скорей. Дверь за гобеленом. Жду вас по ту сторону.

Когда он легко соскочил с подножки кареты и исчез, махнув мне рукой, сердце тоскливо сжалось. Я была готова заколотить руками в стенку, чтобы кучер остановил, и броситься за Арманом вслед, но, выглянув из окна кареты, его самого не обнаружила. Конечно, тот, кто легко переходит из одного века в другой, способен так же легко исчезать и в пространстве.

Интересно, кто же он такой?

Карета мчалась в Бруаж, подскакивая на ухабах, которых на сельской дороге предостаточно. Я смотрела в окно, не обращая внимания на дорожную пыль, и вспоминала Армана. Нет, когда перейду, не стану задавать никаких вопросов, и вообще, сделаю все, чтобы даже по улице Вожирар не ходить, район сменю, округ сменю, из Парижа уеду, только бы не встречаться с этими глазами непонятного цвета!

Где-то в глубине души понимала, что почти влюбилась. А в таких людей (человек ли он вообще?) влюбляться категорически противопоказано. Господи, как меня угораздило влипнуть в эту историю? Ну, даже если влипла, даже когда перешла сюда в этот раз, нужно было убедиться в том, что Людовик де Меркер ко мне равнодушен, и уходить обратно. Арман прав, не появись он сегодня, я могла натворить глупостей.

Интересно, а как он узнал, где я? О чем это я, разве это проблема для того, кто может открыть дверь, по одну сторону которой XXI век, а по другую XVII?

Карета мчалась так, словно за нами гнались, только мастерство возницы помогало избегать ям и держаться на четырех колесах, впрочем, не всегда, временами мы ехали на двух. Он что, решил добраться до Бруажа уже сегодня?

Спросить не успела, остановившись возле какого-то постоялого двора на окраине деревушки, возница помог мне выйти и кивнул на встречавших людей:

– Дальше поедете верхом, там карете не пробраться. Это ваши сопровождающие.

Один из тех, кого возница назвал моим попутчиком, шагнул вперед и подмел пером своей шляпы, впрочем, не слишком длинным, пыль на дороге:

– Мадам, нам приказано сопроводить вас в Бруаж. В таверне вы найдете подходящую одежду и сможете поесть.

Я обернулась к вознице, чтобы спросить об оплате, но карета уже разворачивалась. Честно говоря, мне не слишком понравилось положение, в котором оказалась. Бог весть где в компании двух мужчин, пусть и приличного вида (зато я в неприличном), куда они меня повезут, кто знает…

– Господа, кто поручил вам сопровождать меня?

– Арман де Ла Порт.

– Откуда вы его знаете?

– Мадам, нам понятно ваше беспокойство, но оно излишне. Мы встречались в Париже в отеле кардинала, вы просто не помните. И мы умеем хранить чужие тайны. Впрочем, свои тоже. Поторопитесь переодеться и пообедать, хотя кухня здесь оставляет желать лучшего. Нам еще далеко ехать.

– Где мы находимся?

– Это Мирамбо. Дальше поедем через Сожон и Марен, так будет быстрей и менее заметно.

Я могла бы отказаться от сопровождения.

Нет, не могла, ведь я даже не представляла, где нахожусь. Мирамбо… Ну, Арман, погоди, вернусь – убью! Я обещала это себе в который раз, не подозревая, что моя злость, как сильная эмоция, облегчает Арману возможность держать переход открытым.

Быстро переодевшись с помощью служанки, на ходу перекусив, я резво вскочила в седло. Ездить верхом мне нравилось куда больше, чем трястись по дорожным ухабам в карете.

– Вперед, господа, нам действительно нужно добраться до Бруажа.

Конечно, не ночевать же с чужими людьми бог весть где в бог знает каком веке.

Ехала в совершенно растрепанных чувствах, зато переживания заставили не думать о самом Армане и его непостижимых глазах. Нет худа без добра. Успокоиться удалось только к самому Бруажу.

В замке изумились, увидев меня в мужском платье и верхом в мужском же седле. Мои сопровождающие отказались провести ночь в замке, объяснив, что их самих ждут в Марене, в чем лично я сильно усомнилась. Но размышлять было некогда, Мари не могла дождаться возможности задать мне тысячу и один вопрос, вернее, без тысячи, всего один: какого черта я в Бруаже?!

Так и есть:

– Что случилось?!

Вместо ответа я протянула ей листок, переданный Арманом.

Один взгляд на меня, потом на текст на листке… Она постаралась, чтобы я ничего не увидела из написанного, но мне показалось, что текст там был вовсе не французский, даже вообще не буквы, а непонятные значки. Что это, как они с Арманом связаны между собой?

Мари побледнела, покусала губу, пробормотав ругательство. И снова мне показалось, что язык незнаком. Но размышлять некогда, она кивнула в сторону моей комнаты:

– Иди отдыхать, завтра расскажешь, что произошло.

Я пожала плечами:

– И рассказывать нечего. К королю не подступиться, Арман как-то узнал, где я, перехватил, передал вот это. Сказал, что ты сама все знаешь.

– Почему ты не в Париже? – устало поинтересовалась Мари. – Тебе же возвращаться пора.

– Арман обещал сделать переход здесь. Где-то на стене с гобеленом. У нас есть такая?

Мари чуть прищурила глаза, потом так же устало кивнула:

– Найдем… Иди спать, завтра поговорим.

Неимоверно устав от всего – множества непонятных событий, дальней дороги и треволнений, я заснула довольно быстро и проснулась поздно.

Утром меня ждала Марианна, чтобы сообщить, что Мария уехала вместе с мадам Венель, куда не сказала.

– А еще она написала письмо дядюшке о том, что отказывается от короля!

– Что?!

– Да, рыдала, заливая письмо слезами, но отправила его в Сен-Жан-де-Люс. Я не пойму, что заставило сестрицу так поступить?

– Откуда тебе известно содержание письма?

– Я успела прочитать, когда она выходила из комнаты.

Ах ты ж маленькая дрянь! Вот кто шпионил за нами по поручению дядюшки или королевы. Как же мы не догадались?

– Тебя не учили, что читать чужие письма некрасиво?

Но сестрицу это не смутило, Марианна только плечиком дернула и продолжила гнуть свое:

– А куда ты уезжала?

– Мария-Анна, ты знаешь, что бывает с носами, которые суют не в свое дело?

– Это мое дело, – обиженно возразила девочка, – потому что меня тоже отправили в Бруаж из-за Марии.

Вообще-то, она права, мы с ней пострадали из-за Марии, но я все равно возразила:

– Когда-нибудь ты поймешь, что такое любовь. А пока не болтай лишнего. Если в письме действительно то, что ты говоришь, то Мари пожертвовала собой ради спокойствия Франции.

– Могу пересказать письмо слово в слово.

– Обойдусь.

– Что?

– Не стоит читать чужие письма, а уж пересказывать их кому-то…

– Я же тебе, а не кому-то.

Борясь с желанием отхлестать маленькую дрянь по щекам, я фыркнула:

– Неважно кому!

Продолжать разговор не хотелось, я поспешила прочь.

Милена большего сообщить не смогла, на вопрос, где Мария, пожала плечами:

– Мадемуазель с мадам уехали в монастырь.

– Когда вернется госпожа?

– Завтра, она поехала только исповедаться.

Мне не хотелось возвращаться в свой Париж, не попрощавшись с Марией, в прошлый раз я вынуждена была так поступить и чувствовала себя перед ней виноватой. Вина словно тяжким грузом лежала на мне и теперь, ведь я не выполнила ее просьбу, не передала письмо королю, к тому же привезла какое-то расстроившее мою сестру-подругу послание от Армана.

Но и оставаться в замке тоже не хотелось, я понимала, что Марианна немедленно пристанет с расспросами, ответить на которые я не смогу. Решила покататься верхом, чем немало удивила и конюха, и Милену. Их удивление понятно, приехать посреди ночи в довольно измученном состоянии, а утром снова отправляться гулять по округе…

Но мне плевать на удивление, только бы поскорей приехала Мари, может даже не объяснять, что такого было в письме Армана, что заставило ее саму вдруг отказаться от короля. Я просто попрощаюсь с ней и ночью, когда все улягутся спать, пойду искать комнату с гобеленом. Арман сказал, что такая есть в замке. Мари должна знать.

Ездила довольно долго, но, вернувшись, услышала, что мадемуазель и мадам еще не вернулись.

Пришлось отправиться к себе. Вообще-то, чем раньше я перейду, тем лучше, но уйти, не попрощавшись со своей подругой по несчастью, как бы к ней ни относилась, не хотелось. Кроме того, мне еще предстояло найти дверь…

В комнате меня ждал сюрприз: на стене появился большой гобелен. Он был очень старый, потрепанный, но мне все равно. Милена сказала, что распорядилась повесить Мари, мол, меня удручает вид серого камня. Я поняла, зачем, и была Мари безмерно благодарна. Она потратила те немногие средства, которые у нас были, чтобы обеспечить мне переход. Я решила в качестве благодарности поведать ей содержание письма, которое получила от кардинала Ришелье после его смерти.

О, это было особенное письмо, кардинал почему-то решил доверить секрет своего большого клада мне – своей якобы дальней родственнице. Мари об этом даже не догадывалась, хотя мне она сказала, что кардинал Ришелье считал меня своей незаконнорожденной дочерью. Бывал у него грешок, мол, в наших краях.

Как бы то ни было, я знала тайну клада, который помог бы Мари финансово.

И вдруг пришло в голову, что Мари сама сбежала к Людовику! Да, она вполне могла так поступить, ей наплевать на то, что мир изменится. Что тогда буду делать я?

Задушив на корню начавшуюся панику, я принялась рассуждать здраво. Во-первых, зачем ей это, могла бы дать мне перейти и потом творить что угодно, даже если слова Армана ее не убедили. Это раз. Во-вторых, не зря же она повесила гобелен? И уехала тоже нарочно, не желая со мной прощаться. К тому же с Марией уехала наша ненавистная мадам де Венель, а она скорее даст себя убить, чем пойдет против воли тех, кто ее приставил. Значит, Мари не желает со мной прощаться.

Вечером, отослав Милену и убедившись, что все спят, а младшая сестрица не подсматривает, я осторожно заглянула за гобелен. Стена была чиста и пуста. А как же переходить? Снова начала расти паника.

– Так, спокойно! Ничего страшного пока не случилось.

Уговорив себя подождать еще день, я уснула беспокойным сном.

Мари вернулась на следующий день к вечеру, когда я была готова просто биться головой о пустую стену за гобеленом.

Нам удалось спровадить Марианну не скоро, еще чуть, и я просто выставила бы ее за дверь за плечи, да еще и пинком под зад помогла. Младшая сестрица, словно что-то чувствовала, расспрашивала и расспрашивала Мари о монастыре, пыталась советоваться, не уйти ли ей в монастырь, болтала без умолка…

Когда за ней, наконец, закрылась дверь, я была готова взвыть. На цыпочках бросилась к гобелену, отвернула его, но… И эта стена была пустой!

– Мари, где дверь? Неужели нужно было ехать в Париж?! Но ведь Арман сказал, что все сделает здесь.

Я была по-настоящему растеряна. Сестра невесело усмехнулась:

– Значит, у него что-то не получилось. Или рассчитали неправильно.

– Мари, как ты можешь говорить так спокойно?! Я же могу тут остаться навсегда!

Она снова невесело усмехнулась:

– Прости, дорогая, но мне не до тебя. Хочешь уйти – уходи, хочешь остаться – пожалуйста. Только не приставайте ко мне, то Марианна, то ты терзаете. Мне и без вас плохо.

Она разрыдалась, бросившись на постель. Я принялась уговаривать:

– Мари, ну, перестань. У тебя еще все наладится. Станешь любовницей своего Людовика, это же так просто.

Она зашипела на меня, как разъяренная кошка:

– Я люблю его, понимаешь, люблю! И он меня. Но он ненадолго, его быстро отвлекут, если мы будем врозь.

Я попыталась успокоить, присев рядом:

– Мари, но представь, что было бы, стань ты королевой. Дети – наследники престола…

– Что в этом плохого?

Я и сама вдруг подумала, что если уж ей не суждено вернуться в свое время, то почему бы не жить в этом счастливо? Может, все дело во мне? Вот я уйду, и она останется свободной. Я так и сказала, Мари усмехнулась:

– При чем здесь ты! Арман мне никогда не даст жить так, как хочу я.

– Почему, Мари, что за отношения у вас с Арманом?

– Тебе ни к чему это знать. Нет никаких отношений, просто он меня также оставил здесь. Кстати, он просил тебе помочь. Заботливый…

Я вдруг сообразила:

– А ты всегда выглядела вот так?

– Как? – Она довольно звучно хлюпнула носом.

– Одного возраста.

– Да, немного моложе и немного старше, но не старилась.

– Тогда Арман прав, тебе нельзя замуж за короля.

В комнату заглянула Марианна:

– У меня там…

– Да уйди ты! – вдруг заорала на нее Мари. Покосившись на быстро захлопнувшуюся дверь, сестра замотала головой. – До чего надоела шпионка. Все мадам Венель докладывает и королеве пишет. Ненавижу!

– Я тоже.

– Куда бы ее отправить, чтобы не мешала, не то сунется в последний момент, объясняй потом.

Я подумала, что сестра права, эта любопытная вредина способна увязаться со мной, при ней и не перейдешь.

– Знаешь, Мари, она тут все про монастырь спрашивала. Отправь ее завтра туда, пусть в своих грехах исповедуется.

– Ты права, я даже сама ее увезу. Поездим по окрестностям вместе с мадам Венель недельку. А ты время не тяни, чтобы не опоздать.

Мари позвала Милену, чтобы распорядиться, и приказала передать Марианне и мадам Венель, что они завтра уезжают в монастырь.

Не в силах слышать все эти разговоры, я ушла к себе. Все-таки зря я думала о Мари плохо, она исправилась, по сравнению с прошлым разом Мари стала много мягче и человечней. Все же любовь облагораживает людей.

Почти всю ночь я не спала, размышляя. Конечно, Арман только что перешел сам, здесь проходит неделя, а там всего лишь полчаса. А за здешние сутки он там небось и повернуться к самой двери не успел. Зря я нервничаю. Лучше представить, каково будет дома.

Я принялась вспоминать свою жизнь в Париже XXI века с душем, компьютером, телевизором, трезвонящим телефоном и прочими благами цивилизации. Стало немного смешно, оказывается, кроме сантехнических удобств, мне ничего и не нужно. К одежде я уже привыкла, к еде тоже. Без телевизора вполне можно обойтись, без компьютера тоже прожила год…

И даже буду скучать по свежему воздуху Бруажа.

Долго пыталась понять, по чему еще буду скучать. Нашлось не слишком много причин. Стало смешно при мысли, что скучать по Людовику герцогу де Меркеру, ради голубых глаз которого я, собственно, переходила в этот раз, скучать не буду. Он меня забыл, я его. У нас взаимная забывчивость, вот так! Мелькнула шальная мысль написать ему письмо, но я ее отогнала. Ни к чему осложнять жизнь тем, кто здесь остается. Мари права, что увозит даже Марианну и мадам Венель.

У меня остались шесть дней. При мысли о том, что по ту сторону это минут двадцать пять, стало не по себе. А вдруг Армана кто-то или что-то отвлечет?!

День начинался и заканчивался заглядыванием за гобелен, преспокойно висевший на пустой стене. Осталось два дня, я понимала, что домчаться в Париж не успею даже верхом. Даже истерить было бесполезно. Мари вдруг посочувствовала:

– Бедная девочка, поверила Арману и застряла в XVII веке. Ну, подожди еще чуть, может, что-то изменится.

Я разозлилась, ведь если бы не пришлось сидеть с ней в Бруаже или ехать в Бордо, я вполне успела бы. Видеть даже Мари не хотелось, я еще надеялась, на что-то надеялась. Завтра ровно год, как я в этом веке, но стена пуста и чиста…

Не в силах больше выносить этого ожидания, я с самого утра уехала верхом, когда вернулась, меня ждало потрясающее известие: Марии разрешили вернуться в Париж, и она поспешила этим воспользоваться! Вот просто так бросила меня и в одночасье укатила, оставив только Люсинду.

В последний день двери тоже не было. Умом я понимала, что это настоящая катастрофа, что я осталась на веки вечные в прошлом, не смогу вернуться, но и жить тоже не смогу, что Мари мне не помогла, да и не собиралась этого делать. Арман тоже не помог, а ведь обещал. Значит, помощи ждать не от кого, я одна, на несколько столетий или даже навсегда одна. Умом понимала, но сердце все равно на что-то надеялось.

Вечная жизнь и другие радости

На сей раз я не поехала кататься, ушла на крепостную стену и стояла, бездумно глядя вдаль. О чем думать, если все свершилось?

– Зачем вы остались? – раздался позади столь знакомый голос. Он не был насмешлив и даже зол не был. В голосе только усталость. – Неужели новая всеобъемлющая страсть?

Я круто повернулась и почти вцепилась в Армана:

– Где дверь?!

Тот недоуменно пожал плечами:

– Там, где и должна быть, – за гобеленом.

– Там пустая стена!

Видя, что он не понимает моих слов, объяснила:

– В моей комнате за гобеленом пустая стена.

– В вашей комнате? Когда мы с вами договаривались в Бордо, в замке была всего одна комната с гобеленом, он висит на месте, я там и перешел. Почему вы не воспользовались дверью?

Я сидела, все еще не в силах поверить в произошедшее.

– Мари сказала, что вы просили ее мне помочь. Она повесила гобелен в моей комнате. Пойдемте скорей, мне уже надоело трястись здесь. Дома поговорим.

– Где дома, Анна?

– Я хочу перейти домой.

– Для вас все закрыто. Ваше время закончилось, я предупреждал.

Я не понимала, не желала понимать то, что он говорил. Сам Арман здесь, значит, все еще открыто.

– Но вы же здесь?

– Я могу быть где угодно.

У меня началась истерика, я рыдала, что-то требовала, о чем-то умоляла… Собственно, что я могла требовать или о чем просить? Только вернуть меня обратно, потому что я не вернулась не по своей вине.

– А по чьей?

– По вашей! Это вы обещали мне создать возможность перехода здесь, в Бруаже. Я могла успеть в Париж! – я почти трясла Армана за полы камзола.

– Анна, хватит обвинять меня. Я вам советовал не доверять Мари, предупреждал, что она опасна. Просил поискать гобелен. Неужели это так трудно – обойти комнату за комнатой и обнаружить в соседней давным-давно висящий на стене гобелен и дверь за ним? Тем более в замке, кроме вас и служанки, никого.

– Я проверяла, больше нигде ничего не было.

– Зачем вы рассказали Мари о предстоящем переходе и о гобелене? Хотя что теперь говорить…

Я держалась из последних сил, не желая поверить, что самое страшное уже произошло и теперь ничего не изменишь.

– Что теперь делать?

– Пока жить.

– Как?!

– Как жили, но стараясь ни с кем не ссориться, даже с королевой и кардиналом. Я попытаюсь что-нибудь сделать. Все равно выбора у вас нет, на ближайшие триста пятьдесят лет здесь вы бессмертны, потому, даже бросившись вниз с этой стены, только кости переломаете, но жить будете. Не дурите, попробуйте привыкнуть к этой жизни, она не так уж плоха, быстро я вам помочь не смогу.

Я успокоилась очень не скоро. Долго еще сидела, хлюпая носом. Но все проходит, прошло и мое отчаянье, нет, не прошло, но как-то перестало захлестывать, что ли. Арман все же не такой мерзавец, может, поможет вернуться? Но почему же он не помог Мари?

– Что такое вы написали Марии, что она вдруг решила отказаться от Людовика? Или мне этого знать не положено?

Он усмехнулся:

– Да ради бога! Показал, какой будет ее жизнь в случае замужества за Людовиком.

– Ну и какой?

– Чем отличался Король-Солнце? Правильно, любвеобильностью, – не дожидаясь моего ответа, кивнул Арман. – Думаете, став супругом Мари, он изменился бы? Королева-мать – это одно, а королева-супруга – несколько иное. Будучи беременной, терпеть рядом фавориток, да и потом тоже… Анна Австрийская была права, утверждая, что амурные интересы Его Величества куда менее постоянны, чем интересы Франции. Лучше не быть королевой вовсе, чем быть рогатой королевой. И это притом, что Людовик не смог бы править никаких семь десятков лет.

– А это почему?

– Да потому что любое изменение ситуации имеет свои последствия. Но одно дело женитьба простого пастуха или текстильщика, гвардейца или даже богатого купца, и совсем иное – короля. Тридцатилетняя война превратилась бы в Пятидесятилетнюю, началась новая Фронда, ваш дядюшка потерял все, что имел, а королю было бы не до этикета и придворных балов. Никакого Короля-Солнце, Анна, потеря территорий на юге и на севере, потеря Бургундии и вообще множество проблем, из-за которых Людовик быстро возненавидел бы свою пассию.

Арман внимательно наблюдал за моей реакцией. Что я могла возразить? Но я поинтересовалась:

– Почему же такие потери, ведь Испания тоже обескровлена и ослаблена войной?

– Анна, я понимаю, что историю Англии вы знаете хуже, чем историю своей страны. Позволю напомнить: ваш поклонник Карл стал королем Англии, но он до сих пор не женат.

– Да, дядюшка кусает локти из-за своего просчета.

– Почему бы ему не жениться на Марии-Терезии? Вполне достойный брак, тем более обиженные испанцы в пику Франции вполне могли бы на него согласиться.

– Не могли, – я хмыкнула довольно демонстративно, – она католичка!

– На ком довольно скоро женится Карл II, не помните? На португальской инфанте Екатерине Брагансе. Она не мусульманка и не иудейка, она тоже католичка, это не препятствие. Кстати, и она, и испанская инфанта были очень несчастны со своими супругами. Король Англии Карл и король Франции Людовик обеспечили своих жен такими развесистыми рогами, каких мир до того не видывал. Зачем Мари такое счастье?

– Вы это же могли бы сказать и Марии-Терезии?

– Помните историю? Она была счастлива? Отнюдь, пережила столько унижений, все время была на заднем плане и терпела выходки королевских фавориток. Но у нее не было выбора, инфанта должна выходить замуж только за короля или принца. Либо в монастырь. А у Мари выбор есть, она может выйти замуж по расчету и быть любовницей своего Луи.

Если честно, я смутилась, пробормотав:

– Вы так легко об этом говорите…

Арман рассмеялся:

– Анна, и это говорите вы, на чьей совести разбитые сердца сразу трех Карлов?

– Во-первых, разбитое сердце вовсе не означает постель, во-вторых, что мне оставалось делать?

Пока я говорила, Арман разглядывал меня с откровенным веселым любопытством:

– Неужели не стали любовницей?

– Нет, я дорожу собой и свою близость просто так не дарю!

– Рад слышать.

Теперь бормотал уже он. Арман смущен? Такое редко бывает…

– А можно узнать условия, на которых вы эту самую близость дарите?

Я вдруг сообразила, что вообще ни с кем не переспала в этом XVII веке ни в прошлый раз, ни в этот. Кроме разве своей любви Людовика де Меркера, но это действительно любовь.

Я так Арману и ответила. Он посмотрел как-то странно, но не съязвил.

– Значит, любовь… Я это учту.

Где это он учтет?

Глядя вслед лошади, уносившей Армана от Бруажа, я уже не так горевала.

Следом за Мари я вернулась в Париж. Все равно ничего не исправишь, Арман прав, следовало привыкать к той жизни, которая вокруг, и находить в ней свое наиболее удобное место. Очень хотелось поговорить с Мари, расспросить, как ей удавалось столько лет устраиваться, как она выходила из положения, когда поняла, что вернуться невозможно.

Я бы даже не стала интересоваться, почему она предала меня, завесив гобеленом стену в моей комнате, знала, что она скажет, мол, хотела как лучше. Может, и правда хотела, Арману же все равно, на какой стене эту самую дверь открывать?

Париж встретил мокрым снегом и пронизывающим ветром. Зима и в XVII веке зима. Снег быстро таял, превращаясь в грязные лужи, без портшеза и шагу не сделаешь, чтобы не намочить ноги и не испачкать весь подол платья. Во дворце в такую погоду даже перед камином неуютно. Не умели эти древние делать окна и двери без щелей, а на сырых сквозняках уютно не бывает.

В городе заметно убавилось населения, многие лавки закрыты, даже на улицах тише. Это неудивительно, потому что короля нет в Париже, двора нет в Париже, всех, кто обслуживает королевскую семью и двор, а также множество прихлебателей или просто жаждущих получить должность или награду, тоже нет в Париже. Все двинулись за королем на юг.

Его Величество и Ее Величество вдовствующая королева решили не возвращаться в столицу от границ Испании, а пережить зиму в тепле, посетив в том числе Прованс. Мы с Мари были персонами при дворе ныне нежелательными, а потому вынуждены торчать в мокром и холодном Париже, в пустом дворце дядюшки, который отапливался только наполовину, только чтобы не разводить сырость вокруг бесчисленных предметов искусства и дорогущей мебели.

Сыро, холодно, неуютно, домой не вернуться, как жить здесь, непонятно, на душе мрак.

Настроение у Мари не лучше, ей наплевать на мои проблемы, своих достаточно. Она переживала по-настоящему, на лице одни глаза остались, а в них боль. Может, лучше было бы позволить ей соблазнить короля до конца и тайно с ним обвенчаться? Но я вспоминала слова Армана о тысячах жертв войны, которая продолжится, и понимала, что он прав.

С трудом избавившись от любопытной младшей сестрицы, отправилась к Мари поговорить.

– Мари, это я. Тошно сидеть одной, пусти погреться в своей комнате.

У меня были основания проситься к ней, ее комната уже обжита и прогрета, а в моей пока камин лишь с трудом разгонял сырость, спасибо хоть пар изо рта не шел.

Опасения, что сестра не впустит к себе, отговорившись поздним временем или еще чем-то, оказались напрасными. Но и разговор долго не клеился, мы просто сидели, глядя на огонь и думая каждая о своем. Первой все же не выдержала я, понимая, каково несчастной Мари, которая все же искренне полюбила Людовика, я попыталась успокоить ее:

– Мари, Людовик едва ли был бы тебе верен. Он любвеобилен, стоит ли переживать о том, что не удалось выйти за него замуж, ведь его нрав не переменится…

– Я знаю, – усмехнулась Мари и протянула мне письмо.

Неужели они до сих пор переписываются?! К чему такое самоистязание? Рвать сердечные связи нужно сразу, а не по частям, как нерадивый хозяин хвост своей собаке.

Но письмо оказалось не от короля, а от… нашей старшей сестры Олимпии, графини де Суассон. Казалось бы, получить послание от сестры, пусть и не очень близкой к ней (Олимпия дружила с Лаурой, но с Мари кое-что общее имела – она была фавориткой короля, а когда ему надоела, была выдана замуж за графа де Суассона), но находившейся в данное время в свите Ее Величества, даже полезно. Однако содержание этого письма даже меня шокировало.

Чьих это рук дело – королевы или кардинала? Или вдвоем постарались? Скорее второе.

Дядюшка снова подложил королю в постель Олимпию, которая красоту не потеряла, зато приобрела большой опыт в любовных делах. Наша старшая сестрица свое дело знала – король с удовольствием вспомнил былые шалости и развлекался вовсю! И сообщила об этом Мари сама Олимпия.

Что на это можно было ответить, чем утешить несчастную Мари? Ее не просто предал любимый, а предал дважды, потому что быстро забылся в объятьях нашей сестры.

– Мари, может, это неправда, Олимпия написала нарочно, чтобы тебя позлить?

– Нет, это так, я уже знала. Но знать от других – это одно, а от Олимпии – другое. Я как раз писала ответ дяде…

Она протянула руку к секретеру и подала мне незаконченное письмо. Я приняла лист с волнением, Мари имела право проклинать и дядю, и королеву, и сестру, ведь ради спокойствия Франции она отказалась от своей любви, а ее тут же предали.

«…умоляю вас о двух вещах: во-первых, пресечь их насмешки надо мной, во-вторых, оградить меня от злоязычия, выдав замуж, о чем прошу со смирением.

Разумеется, я не высказывала свою обиду графине, напротив, написала ей самое любезное письмо, поскольку мне хотелось показать, что я сохраняю силу духа в любых обстоятельствах. Только вам признаюсь я в слабости, так как от вас жду защиты…».

– Мари, мы с тобой можем уехать куда-нибудь на край земли?

– Земля круглая, у нее нет края. Нет, не можем, да и зачем? Нет, я решила выйти замуж, завести свой салон, как мадам Рамбуйе, и отбить самых умных и знаменитых людей от двора. Только некоторых туда даже на порог не пущу.

Я кивнула:

– Так и будет, Мари, только в Италии. Марию Манчини выдали замуж за Колонна́, неаполитанского вице-короля. Он молод, красив и безумно богат. А блистала она в Риме. Правда… – я не договорила, хихикнув.

– Это в твоем мире, а здесь возможно все, что угодно. Там что там «правда…»?

– Тебя же не интересует, что происходило в моем мире.

– Расскажи, вдруг понравится? – невесело усмехнулась сестра.

Я помнила судьбы сестер Манчини, но не вспоминала о них, потому что не намеревалась оставаться. Стоило ли сейчас об этом говорить, ведь Мари права – здесь возможно совсем иное развитие событий.

– В моем мире Мария Манчини жила в Риме, была блестящей светской дамой, родила мужу трех сыновей и… сбежала от него. Между прочим, вместе с сестрой Гортензией, которая тоже сбежала от своего мужа.

– Куда? – глаза Мари просто вылезли на лоб.

– Сначала они сбежали во Францию, но потом пришлось удирать дальше. Марии во Фландрию и в Испанию, а Гортензии в Савойю, а потом и вовсе в Англию.

– А мне нравится! Тем более выхода у нас с тобой все равно нет. Остается только замужество. – Сестра немного повеселела.

Даже в далеком прошлом легче вдвоем, пусть и с той, которая пришла туда из совсем иного мира.

– Мари, а как ты завершала любую судьбу, ведь нельзя же вечно находиться в одном образе?

– Как умерла Мария Манчини, не знаешь?

– О Марии не помню, знаю только, что она пробыла несколько лет в монастыре в Испании, дожидаясь, пока в Риме умрет муж. А у Гортензии судьба странная и смерть тоже…

Но Мари мало интересовала судьба моей героини, она усмехнулась:

– Вот тебе и ответ – в монастырь уйду я, а в Рим вернется другая.

– А… я?

– А за тобой есть кому приглядывать, у тебя есть Арман.

Кажется, я покраснела, но храбро возразила:

– При чем здесь Арман?

– Он допустил, чтобы ты осталась, значит, будет оберегать, пока не вернешься.

– Правда?! – ахнула я. Если честно, то меня такой вариант вполне устраивал.

Мари проворчала:

– Я не знаю ни границ его возможностей, ни того, зачем он все делает. Будь осторожна, я вот уже столько лет подопытный кролик. Это не самое лучшее времяпровождения, поверь.

Я сникла, она права, но что мы могли поделать?

Как ни оттягивал король Людовик, свадьба с испанской инфантой состоялась. Я с сомнением и горечью слушала сплетни о том, что Его Величеству понравилась Мария-Терезия, он нашел ее приятной и вполне подходящей для роли супруги. Оставалось только утешаться, что вечная королевская любовь длится недолго, и довольно скоро Марию-Терезию постигнет та же участь, что и остальных, кем увлекался Людовик. Конечно, Мари от этого легче не было.

– Мари, а что, если инфанта привезет с собой Капитору?

– Ты же сама сказала, что меня выдадут замуж за коннетабля Неаполитанского королевства герцога Лоренцо Колонна, по крайней мере, буду подальше от Парижа и короля с его увлечениями.

– А я?

Немного подумав, я объявила, что уйду в монастырь.

– Ты в монастырь? А как же побег от мужа в Англию?

– Это в моей жизни, там, куда мне больше не вернуться, а здесь, ты сама сказала, возможно все.

Его Величество женился и теперь возвращался с молодой супругой в Париж, где отсутствовал почти год. Это ли не повод устроить грандиозный праздник?

Как-то сам собой быстро сошел на нет траур из-за смерти дяди Его Величества Месье Гастона Орлеанского, впрочем, и без того не слишком глубокий. Теперь титул Месье был только у брата короля, вернее, он был и раньше, но с приставкой «младший». Эта приставка действовала младшему сыну Анны Австрийской на нервы, теперь можно вздохнуть с облегчением.

В Европе происходили серьезные изменения – в Англии умер Кромвель, а потому мой бывший поклонник Карл (он уже успел обзавестись новой любовницей, особой столь же жадной до власти, сколь и худородной), хотя и не без борьбы, становился королем Англии под именем Карла II. Его мать, сестра короля Людовика XIII Генриетта-Мария пока оставалась на родине в Париже, питая вовсе не бесплодные надежды заметно укрепить свое влияние при помощи еще одного брака – своей младшей доверии Генриетты и Месье. Все дружно сомневались в возможности счастливого брака живой, как шарик ртути, Генриетты и известного своей любовью к фаворитам (вроде нашего братца Филиппа герцога де Невера) брата короля. Но короли и их ближайшие родственники не имеют права на счастливые браки, их семейные союзы заключаются из политического расчета, а не из сердечных привязанностей.

Если бы было не так, то сейчас (а то и раньше) в Париж въезжала бы не королева Мария-Терезия с выдвинутой вперед челюстью Габсбургов, а моя сестра красавица Мари.

Но пока все было так, как было – счастливая Мария-Терезия сидела в черном платье, богато расшитом жемчугом, рядом с ней гарцевал на коне супруг, тоже в черном и бриллиантах даже на сбруе у лошади, а мы с Мари смотрели на все это великолепие из окна отеля.

Процессии, казалось, не будет конца, по улице Сен-Антуан черепашьим шагом, вернее, со скоростью перестановки подагрических ног многочисленных придворных, двигалась раззолоченная и разукрашенная бриллиантами кавалькада. Шестерка лошадей тянула карету молодой королевы. Мария усмехнулась:

– Лошадиные плюмажи ничуть не уступают тому, что на шляпе Его Величества.

Опасное замечание, но услышала только я, остальным было не до Мари, ее время прошло, ее место в окне отеля, а не в карете новобрачной. Да и как услышать, если смешались сотни разных звуков – восторженный рев толпы, которую привела в веселое состояние не только возможность поглазеть на королевскую чету, но и замена воды в фонтанах на вино, грохот множества колес и цоканье множества копыт, а также буханье пушек, рассыпавших в небе огни фейерверков…

Каждый занимался в этой праздничной толпе своим – одни красовались, другие глазели, разинув рот и не замечая ловких рук, обчищающих карманы ротозеев, мальчишки клянчили монетки и дрались между собой за очередную упавшую в пыль (сегодня их день, потому что взрослых нищих поглазеть на королевскую процессию не пустили), молодые особы рыдали из-за того, что самый завидный жених Европы более не являлся женихом (хотя никто из присутствующих красавиц, кроме сестры английского короля Карла Генриетты и моей Мари, не имел права надеяться быть на месте счастливой новобрачной в расписанной золочеными купидонами карете), женщины постарше прикладывали платочки к глазам от понимания, что если для этой пары и возможно счастье, то оно продлится не дольше самого праздника, слишком заметной черной вороной среди стайки веселых разноцветных попугайчиков казалась молодая королева рядом с придворными дамами…

Это уловила и Мари, кротко вздохнув:

– Она не будет счастлива, слишком она испанская для Парижа…

Я помнила, что Мария-Терезия и впрямь не была счастлива, оказавшись на задворках французского двора. Некоторое время юную королеву поддерживала ее тетка королева Анна Австрийская, видно помнившая, каково было ей самой после строгого Мадрида оказаться в веселом Париже. Но королеве властвовать осталось совсем недолго.

Я поймала себя на том, что невольно ищу глазами среди сопровождающих Марию-Терезию испанцев ненавистную нам шутиху Капитору. Карлицы не было: то ли у инфанты хватило ума не брать уродливую острословку с собой, то ли не позволил король, то ли сама Капитора предпочла спокойствие мадридского двора.

– И то легче, – вздохнула я.

– Ты о чем?

– Капиторы нет.

– Дядюшкина заслуга. Я дала понять, что попросту изведу уродину, если та хоть раз покажется при дворе, мне терять нечего.

– Ты думаешь, нас допустят ко двору? – усомнилась я.

Ответ Мари я просто не услышала, в очередной раз бухнула фейерверком пушка, внизу взвыла восторженная толпа, приветствуя появление колоритной Великой Мадемуазель – старшей дочери умершего Старшего Месье – Гастона Орлеанского, дяди короля. Великая Мадемуазель была велика в прямом смысле этого слова. Она старше Людовика лет на десять-одиннадцать, но всегда была уверена, что станет супругой своего двоюродного братца, и вела себя соответственно. Кроме того, дородная красавица (по местным меркам, но никак не на мой вкус) обожала пышные яркие наряды с множеством перьев и огромными шлейфами. Терпеливая благосклонность королевы Анны позволяла Великой Мадемуазель иметь шлейф длиной с королевский, но столь пышный, что затмевал собой все остальное.

Ее Величество королева-мать старалась не замечать явное нарушение этикета племянницей, и та старалась вовсю. Народу было все равно, и каждое вот такое появление Великой Мадемуазель перед парижанами становилось само по себе событием. Восторженные вопли заглушили даже звуки фейерверка.

Остальные дочери Гастона Орлеанского тоже втайне надеялись стать королевой Франции, но это были пустые мечты, победить Мари могла только одна – та, что и победила. Не красотой, не умом, не стремлением помочь королю стать настоящим королем, а просто тем, что появилась на свет у брата королевы Анны Австрийской испанского короля Филиппа. Блистательному французскому двору Людовика XIV в королевы досталась черная испанская ворона.

А может, так и лучше? Если бы новая королева оказалась чуть более эффектной и живой, даже как Великая Мадемуазель, Людовик не имел бы такое количество фавориток, сильно повлиявших на вкусы двора. О том, как изменила бы двор Мария Манчини, я старалась не думать. Ну почему мирные договоры обязательно нужно скреплять брачными? Нелепость истории, не иначе.

Праздники длились долго, очень долго, но в конце концов у Ее Величества королевы-матери появился повод для расстройства, и веселье успокоилось. Этим поводом стала болезнь нашего дядюшки кардинала Мазарини. Собственно, кардинал болел давно, но стойко держался, считая себя не вправе умирать, не завершив самый важный свой проект – мир с Испанией и женитьбу короля.

Мир был заключен, король женат, но кардинал счел себя обязанным решить и наши судьбы. Олимпия была уже замужем, Марианна слишком юна, чтобы становиться замужней дамой, Мари в самый раз, а с ней за компанию кардинал решил сыграть и мою свадьбу.

По поводу Мари уже шли переговоры с коннетаблем (командующим войсками) Неаполитанского королевства герцогом Лоренцо Колонна, безумно богатым, молодым, красивым и умным. В Италии этот брак подготовила наша двоюродная сестра, еще одна племянница кардинала Лаура Мартиноцци. Контракт готовился к подписанию.

Оставалось пристроить меня. Удивительно, но моя собственная судьба меня почему-то волновала мало, была твердая уверенность, что все как-то само собой образуется.

Когда меня вызвали к кардиналу для беседы, я почти не сомневалась, о чем пойдет речь, но волнения все равно не было.

В покоях кардинала неприятно пахло лекарствами, было душно и полутемно. Ох, только бы эта беседа не затянулась надолго…

– Гортензия… – голос дядюшки слаб, он серьезно болен, я-то знаю, что ему осталось совсем немного, – я должен выполнить завещание твоих родителей. Я обещал сестре заботиться о вас, как о собственных детях. Так и есть, вы мои любимые племянницы, вы мне словно дочери…

Ну, завел… Только бы хватило сил договорить, а то сейчас закашляется, и пиши пропало. Но зря я переживала, у кардинала хватило сил произнести длиннющую речь о достоинстве и скромности, которые он так старался в нас воспитывать, о необходимости послушания для супруги, особенно такой молодой, как я, своего супруга, о том, какая семья может считаться угодной Господу…

– Хочу сообщить, что ваша сестра Мария только что согласилась стать супругой коннетабля Неаполитанского королевства герцога Колонна.

Мари станет герцогиней Колонна? Да, все идет путем, то есть как и должно для моего мира. Если это и есть помощь Армана, то я не против.

– Я рада, что вы нашли для Мари достойную замену ее прежней любви.

Мазарини вздохнул, мысленно констатируя, что без пинка я никак не могу, но, видно, твердо решил решить вопрос со мной по-хорошему. Неужели хочет отправить в Рим вместе с Мари и меня тоже? Глупец! Это будет забавно, две беспокойные неуничтожимые натуры способны серьезно осложнить жизнь папскому престолу.

Но услышала нечто иное.

– Я скоро покину этот мир, но надеюсь до того устроить ваши браки. Марианна слишком юна, но вам вполне пора обрести супруга.

Так, так… с этого места, пожалуйста, подробней. Кардинал явно вознамерился выдать меня замуж при своей жизни. Интересно, за кого же? Двух Карлов – короля и герцога – мы уже отвергли. Кто же показался кардиналу Мазарини более достойным руки его любимой племянницы, чем король Англии?

Но дядюшка принялся рассуждать о том, что узы брака священны, что не всегда он бывает заключен по взаимной страсти, скорее по расчету, который, впрочем, оправдан. В браке лучше уважительные и доверительные отношения между супругами, чем страсть, которая может погаснуть, как искры от костра…

Я едва дождалась сообщения о его выборе, слушая и слушая жизненные наставления (кто собирался их выполнять?), уже подумывала, а не разыграть ли обморок, чтобы прервать поток его красноречия. Но вовремя сообразила, что дядюшка хоть и кардинал, но о причинах женских недомоганий кое-что слышал, а потому обморок может вызвать ненужные подозрения и расследования. Нет уж, лучше потерплю. Только бы не зевнуть…

Стоило подумать, как челюсти сами по себе поехали в разные стороны. Зевота страшная штука, она безумно заразительна (стоит только представить себе, что кто-то зевает, – обязательно зевнешь сама) и нападает не вовремя, а бороться с ней невозможно.

Не зевнуть удалось, чем я возгордилась бы, не отвлеки меня от столь важной вещи произнесенное, наконец, имя:

– Арман-Шарль де Ла Порт граф Ля Мейере.

Сосредоточившись на борьбе с зевотой, я сначала все же умудрилась пропустить имя если не мимо ушей, то мимо сознания, но оно зацепилось краешком и заставило буквально подскочить:

– Кто?!

Кардинал не понял моей излишне бурной реакции:

– Граф Ля Мейере. Красив, молод, богат… Чего вам еще?

– Богат? – я произнесла это машинально, хотелось потрясти головой от услышанного.

– Да, он, пожалуй, самый богатый человек во Франции. К тому же он согласился взять мою фамилию и стать моим наследником. Основным, конечно, я оставлю вам с Арманом основные мои богатства, но и остальных родственников не могу забыть.

Он внушал и внушал, что мое приданое плюс его богатство сделают нас самой богатой парой всей Франции, а моя и его красота – самой блестящей парой двора. А я все еще не могла поверить услышанному. Так не бывает…

– Арман де Ла Порт?

– Да, Арман-Шарль.

Так… это сон или еще какая-то выходка Армана? Пообещав себе, проснувшись, все же придушить его, я согласно закивала:

– Да, да, конечно, Ваше Преосвященство, я подчинюсь вашей воле, как отцовской.

– Я рад, я рад…

Похоже, кардинал обрадовался искренне, я вполне понимала его, ведь домашняя война со строптивыми племянницами, которых он искренне любил, выматывала нервы немногим меньше, чем испанцы.

Нет, это не сон, но происки Армана. Он и впрямь оказался Арманом-Шарлем де Ла Порт графом Ля Мейере, который согласился (он согласился!) взять меня в жены и принять огромнейшее наследство Мазарини вместе с титулом герцога Мазарини.

Мари смеялась надо мной до колик в животе:

– Я тебя поздравляю! Теперь до конца жизни ты будешь под строгим присмотром Армана. Знаешь, чем знаменит Арман-Шарль де Ла Порт?

– Чем? – я уже подозревала нечто…

– Своими пуританскими взглядами и строгостью поведения. Никакого распутства и вольностей.

– Ха! Он не знает, с кем связался. Еще посмотрим, кто кого.

– Он тебя, ручаюсь. И не при помощи разных дверей или угроз. Лучшего любовника не только при французском дворе, но и вообще не найти. Я не о тутошнем Ла Порте, ханже и святоше, а о нашем Армане.

– Откуда ты знаешь? Имела опыт?

Мы была неприятна осведомленность Мари. Конечно, я постаралась это скрыть, но, думаю, она все поняла.

– Анна, не страдай. Я не была любовницей Армана, если ты об этом. Смешно ревновать к тому, что было столетия назад.

– Да не ревную я! – я как можно равнодушней пожала плечами. – Просто интересуюсь, откуда такие сведения. Чьим это любовником был Арман? Неприятно вдруг осознать, что твой муж был любовником, например, Олимпии.

– А ты ему уже жена?

– Какая разница?!

– В этом Париже он ничьим не был. Во всяком случае, я такого не знаю. А в другом мире…

До меня вдруг дошло:

– Он не раз оставался жить в прошлом?

Мари пожала плечами:

– Думаю, да. Но ненадолго. Живи, дорогая, у нас тобой все будет хорошо. Мне кардинал тоже организовал хорошего мужа – молод, красив, богат. Все в порядке.

Легко сказать «все в порядке», если мои мысли никак не могли остановиться, мечась от страстного желания категорически отказаться от этого брака и посмотреть, что после такой выходки будет делать Арман, до сладкого повторения слов Мари о том, что наш Арман лучший любовник Франции и не только ее.

Постепенно осознав, что желание объявить об отказе становиться супругой графа Ля Мейере продиктовано просто страхом… не соответствовать лучшему любовнику, я решила внешне изобразить само послушание воле дядюшки, но Арману дать понять, чтобы держался от меня подальше. В крайнем случае настолько, насколько позволит расстояние между нашими спальнями… ну, или на самый крайний – расстояние на супружеской кровати. Да, вот такая я недоступная! Между прочим, я перешла сюда не ради замужества с Арманом, а чтобы посмотреть на Людовика герцога де Меркера.

Если честно, то теперь вовсе не была уверена, что очень хочу видеть герцога де Меркера, и в том, что осталась, тоже не слишком раскаивалась.

Арман… он куда красивей Луи, но это красота совсем иная. Насмешник, богач, красавец да еще и лучший любовник Франции… Ох я и влипла!

Вдруг меня буквально обожгла мысль: а вдруг он мне будет наставлять рога?! Правда, это не слишком сочеталось с ханжеством графа Ля Мейере, но ведь это настоящий граф, а Арману позволительно все. Да уж… носить рога от такого человека вполне возможно и вовсе не так весело.

А вот я ему сразу поставлю условия: буду верной супругой (или буду делать вид, что это так), только если он будет соблюдать правила приличия! Подумала и тут же представила, как заразительно смеется Арман.

Вот черт, влипла!

Никакие условия я ему не поставила, вернее, получилось несколько иначе, чем замышляла. Когда дядюшка позвал меня к себе, чтобы соединить наши с Арманом руки и судьбы, я была готова сразу после выхода из дядюшкиной спальни отозвать Армана в сторону и выложить все! То есть сказать, что понимаю, чего ради он организовал этот спектакль, что он намерен держать меня в ежовых рукавицах, понимаю, что завишу от него, но!..

Вот этого «но» и не получилось.

Для начала его пальцы ласково, но твердо захватили в плен мои, и это вовсе не было дежурное прикосновение придворного к дамской ручке, я сразу почувствовала, что меня коснулась рука хозяина, и испытала… страстное желание подчиниться его воле!

Но сдаться без боя не могла. Арман изобразил радость при соединении наших рук, пришлось и мне выдавить улыбку, но это была улыбка аспида. Пусть с самого начала знает, что его ждет. Граф склонился над моим запястьем:

– Вы сегодня невероятно хороши, впрочем, как всегда, и очень любезны, особенно очаровательна улыбка.

И в сторону в коридоре Венсенна со мной поговорить тоже отошел, и все мои измышления по поводу нашего брака выслушал. Но когда дело дошло до обещаний, выяснилось, что дальше требования соблюдать правила приличия я ничего не успела придумать. Дело в том, что я ожидала какой-то бурной реакции от Армана, а он просто слушал. Дав мне выговориться и подождав еще пару мгновений, пока я уже беззвучно открывала рот, пытаясь на ходу придумать нечто этакое, он спокойно кивнул:

– Мадам, клянусь не нарушать супружеский обет, который принесу вам, жду этого же от вас.

А дальше он просто опустился передо мной на колено и приник к руке. В Венсенне так же невозможно уединиться, как и в Лувре, многочисленные придворные уже давно наблюдали за нашей парой, и жест Армана вызвал не просто восхищенные возгласы со стороны разряженной толпы, но даже аплодисменты.

Поднимаясь с колен, Арман вдруг поинтересовался:

– А брака по любви вы не допускаете?

И, не дожидаясь ответа, громко возвестил в сторону толпы любопытствующих:

– Мадам Гортензия Манчини согласилась стать моей супругой, чему я очень рад. Кардинал Мазарини одобрил наш брак, господа.

Последовали новые аплодисменты и восхищенные возгласы. Я невольно гадала, сколько из них фальшивых. Наверняка больше половины.

Герцог предложил мне руку:

– Вы позволите проводить вас домой на правах жениха?

В карете он продолжил разговор, словно тот и не прерывался:

– Так вы считаете брак по любви невозможным?

Я невольно напряглась, что за вопросы?

– О чьей любви вы говорите, герцог?

– Например, о моей к вам. Или вашей ко мне. – Глаза не отрываясь смотрели в мои, и я чувствовала себя в плену, но в центре вулкана. Щеки уже начали полыхать.

Понадобилось усилие, чтобы взять себя в руки.

– Зачем вам моя любовь, Арман?

– Странный вопрос. Зачем любовь юной красивой женщины с характером мужчине, который на ней женится?

Меня поразило это «с характером», ну и «красивой», конечно.

– Согласно нынешним правилам приличия для брака вовсе необязательно любить супруга, необязательно даже дружить, достаточно не наставлять рогов.

В следующее мгновение Арман пересел ко мне (и зачем я позволила сопровождавшей меня Люсинде ехать в карете герцога вместе с Рене?) и приблизил губы к моему уху, его взгляд совершенно недвусмысленно нырнул в мое декольте. О, эти декольте XVII века! Они и на расстоянии позволяют видеть слишком много, а уж если вблизи и чуть сверху… Конечно, я могла гордиться грудью и плечами, но все же с трудом сдержалась, чтобы не сгрести платье на груди.

– Я старомоден, предпочитаю, чтобы вы сгорали от страсти в моих объятьях по ночам, а не холодно кланялись за завтраком после бурной ночи с другим. Вам говорили, что у вас восхитительная грудь?

– Арман!

– Да, дорогая? – он уже успел вернуться на свое место и насмешливо разглядывал мое полыхающее лицо. – Думаю, в моем нынешнем статусе наедине с вами мне позволительно делать вам комплименты, даже очень нескромные. То ли еще будет после венчания…

– Арман!

– Если пожелаете, я научу вас искусству любви и тайнам, о которых вы и не подозревали даже в своем ХХ веке. Столь красивая женщина просто создана для любви…

Ответить не успела, карета уже подъехала к нашему дворцу, слуги открывали дверцу и опускали подножку. И все же, опираясь на предложенную руку Армана при выходе из кареты, я прошипела:

– Вот еще!

– Не желаете? Зря, – улыбнулся он, глядя в глаза.

Такая словесная перепалка с многообещающими взглядами иногда действенней самых горячих объятий. От взгляда Армана (боже, никогда у него такого не замечала!) у меня попросту перехватывало дыхание и сводило желудок. А что будет, когда он перейдет к делу? Я чувствовала, что если Арман вдруг решит заняться со мной сексом немедленно, я против не буду.

Конечно, не решил, проводил по ступенькам дворца, сдал с рук на руки Мари и, раскланявшись, поспешил по своим делам.

– Ты что это вся полыхаешь?

– Это мой жених, чтоб ты знала. Дядюшка торжественно вручил судьбу своей племянницы Арману.

– Ну и как он целуется?

– Кто? – я просто вытаращила глаза на сестру.

– Арман. Вы же с ним ехали в карете вдвоем.

– Это вовсе не означает, что между нами что-то было!

– И ты красная как рак, – ехидно уточнила Мари.

– Арман сказал, что у меня восхитительная грудь, и он ждет, что я буду сгорать от страсти в его объятьях!

Я постаралась произнести все самым саркастическим тоном, на какой была способна, но Мари все поняла и расхохоталась:

– Началось! Почему ты против?

– Я не против. А что началось?

– Я не помню, чтобы Арман на ком-то когда-то женился. Наверное, все не зря. М-мм… представляю тебя с ним в постели!

– Перестань.

У меня просто голова шла кругом. Теперь главным казалось устоять перед его обаянием и напором. Ну уж нет, я стойкая, я снежная королева, просто ледяная статуя, и в груди у меня лед!..

Но стоило приложить ладони к полыхающим щекам или вспомнить об откровенном взгляде Армана на мое декольте, как уверенность в своем ледяном спокойствии пропадала. Как пережила немногие дни подготовки к свадьбе, не знаю сама. Помогла занятость, ведь предстояло сшить потрясающее платье, и не одно, дядюшка заявил, что у любимой племянницы должно все быть по высшему разряду. С трудом удалось убедить, что свадьба роскошней королевской вовсе ни к чему, напротив, может обернуться неприятностями.

Арман больше не заводил со мной вгоняющих в краску разговоров (что меня радовало, потому что полыхать у всех на виду смешно) и не заглядывал в мое декольте, напротив, держась чинно и даже отстраненно (что, наоборот, слегка задевало). Он тоже был за скромную свадьбу в узком кругу, чтобы не иметь необходимости приглашать королевскую семью, для чего предложил провести венчание в замке Бриссак. Мне объяснил коротко:

– Это шато моего отца, моя мачеха Мария де Коссе-Бриссак. Вам там понравится.

Что-то было во взгляде Армана такое, от чего я не очень поверила в обещание, вернее, поверила, но поняла, что меня ждет сюрприз.

Странная свадьба

Арман постарался, чтобы, кроме нас, в замке оказался минимум гостей. Расчет верный – кардинал слишком болен, чтобы тащиться в Анжер, королевская семья не приедет, поскольку Ее Величество обеспокоена здоровьем кардинала, значит, двор останется в Париже. Только свои, которых, правда, набралось тоже немало, несмотря на весеннюю непогоду (самое начало марта не лучшее время для путешествий, ветер гнал по небу хмурые облака и то и дело посыпал дождем), за нашей с Мари каретой тащился еще десяток других. И чего им дома не сидится у теплого камина?

Терпеть не могу ездить в карете, особенно за пределами городских улиц! Страшно трясет, потому что никакого намека на дорогу, сплошные ухабы, а хорошие рессоры еще не придумали. Внутрь набивается дорожная пыль, отчего хочется кашлять и чихать. Стекол в окнах пока тоже нет, чтобы не допустить попадания пыли внутрь, нужно закрыть окна занавесками, лучше кожаными. От этого внутри темно, как в погребе, либо зажжены светильники, что опасно и не слишком удобно.

Лучше верхом, но дамское седло лично для меня вещь неудобная настолько, насколько и карета, долго сидеть боком не могу, кажется, что позвоночник перекрутится раз и навсегда. А для мужского седла нужна мужская одежда.

Мари, напротив, терпеть не может езду верхом, ей лучше гора подушек под боком. Сестрица даже спать умудряется при сумасшедшей тряске. Я спать не могла не только в пути, казалось, не засну и ночью. Еще один день такой езды, и невеста будет перед алтарем стонать, ничего не слыша и никого не замечая.

До Ле-Мана я терпела, но там вдруг взбрыкнула.

– Мари, я пересяду в седло!

– Армана спроси, теперь он хозяин.

– Чего хозяин?

– Не чего, а кого. Твой хозяин.

Вот еще, хозяин он! Захочу и пересяду на лошадь. Надо только найти на какую. И седла у меня нет, и костюма для верховой езды тоже. Интересно, здесь можно все это купить?

Покупать не пришлось, Арман, заметив мои размышления, поинтересовался сам (надо же, какой внимательный у меня будет супруг!):

– Вас что-то беспокоит, мадам?

– Да, я хочу дальше ехать верхом. Не знаете, можно ли в Ле-Мане купить лошадь и дамский костюм для верховой езды?

Кажется, мой вопрос его вовсе не удивил.

– И то, и другое едва ли. Но лошадь я вам предоставлю, а костюм можно надеть мужской, вам пойдет.

– Вы согласны, чтобы я дальше путешествовала верхом и в мужском костюме?

– Если вы не будете кричать об этом на всю округу и уедете со мной завтра утром пораньше, то согласен.

Верхом мы ехали не одни, сопровождающие герцога не удивились моему появлению, сделав вид, что это нормально – невеста в мужском платье и верхом. Какой-то багаж и посыльных Арман явно отправил вперед.

От Шартра до Ле-Мана километров сто, от Ле-Мана до Анжера примерно столько же.

– Вы хорошо держитесь в седле. Вижу, старания герцога де Меркера в прошлый ваш приход сюда не прошли даром.

Я едва не начала улыбаться, комплимент и явно слышимая в голосе Армана ревность были приятны, но не успела.

– Только сидите чуть прямей, чтобы не отклячивать… м-м-м… то, что находится в седле.

В следующее мгновение мой супруг уже был впереди, наказывая Бертрану не перепутать дороги на развилке. От злости я чуть не подняла лошадь на дыбы и не развернулась обратно. Наглец!

Обидней всего, что он прав, есть у меня такой минус – наклоняясь вперед, я прогибаюсь и выпячиваю зад. А он сам? Да у него… у него… Я искала и не могла найти недостатка в осанке герцога Мазарини, Арман держался в седле так, словно был кентавром, причем безо всякого сколиоза или сутулости (у кентавров бывал сколиоз?).

Не найдя, к чему бы придраться, я в раздражении пришпорила коня, немедленно вырвавшись вперед. Бертран что-то закричал вслед, но я была так раздосадована, что не стала даже слушать. Лошади, видно, тоже надоело плестись позади, она взяла почти в галоп. Я люблю быструю езду и не стала думать о тех, кто отстал, наслаждаясь свежим ветром, который, правда, был влажным. Небо словно не могло решиться на сильный дождь, временами ветер приносил морось, а это не слишком приятно, но иногда из туч вдруг выглядывало солнышко.

И вдруг впереди развилка, причем из нескольких дорог. И никакого знака… Я остановила лошадь, пытаясь сообразить, куда двигаться. Проще было бы подождать герцога со спутниками, но у меня взыграло. Две дороги уходили на северо-запад и запад, одна на восток и одна на юг. Перед тем как я оторвалась от сопровождающих, Бертран кричал что-то о второй дороге. Легко сказать «второй», если их четыре. На юг! – решила я и дернула поводья. В любом случае на юг – это к Луаре, если ошиблась, то выберусь вдоль реки, там дорог много.

Уже через четверть часа поняла, что сделала ошибку, потому что топота копыт позади не слышно… Нет, был, но одной лошади. Обернувшись на скаку, я увидела, что это герцог. О своих упражнениях в вольтижировке тут же пожалела, не настолько я блестящая наездница, чтобы на полном скаку делать развороты в седле, я невольно дернула поводья в сторону, лошадь послушалась и… О, только не это! Моя кобыла резко сбавила ход, основательно прихрамывая, видно ногой попала в какую-то яму.

Черт, черт, черт! А герцог уже догонял. Подъезжая, он закричал:

– Мадам, вы решили ехать через Боже? Поверьте, так дальше. Нам нужно в Анжер, чтобы переправиться на левый берег Луары.

Не обращая внимания на насмешливую тираду, я остановилась и спрыгнула на землю, чтобы посмотреть, что с ногой у лошади. Герцог тут же оказался рядом, легко отодвинул меня, поднял ногу кобылы, оглядел копыто, вынул какой-то камень.

– Ничего страшного, но придется перековать. Здесь недалеко Клеф, но до него придется ехать в одном седле со мной. Ваша лошадь пойдет в поводу без нагрузки. Прошу, – он сделал жест, приглашая на своего коня.

Я засомневалась, тогда Арман легко подсадил меня в седло и птицей взлетел в него следом. Моя лошадь осталась сама по себе.

– Не беспокойтесь, она умница, пойдет за нами.

Меня беспокоило вовсе не это, а то, что оказалась вплотную прижата к самому Арману. Соприкасалось все – спина, плечи, ноги, у своего виска я чувствовала его дыхание, а его руки обнимали мое тело, держа поводья.

– Может, я лучше позади?

– Вас что-то не устраивает? Потерпите немного и выпрямитесь, не то и вторая лошадь пострадает, тогда нам грозит идти пешком под дождем. Прижиматься к собственному мужу хотя и мещанство, но простительное. Кроме того, нас никто не видит, вздумай мы даже заняться любовью…

От одной мысли, что с Арманом можно заняться любовью, меня обдало жаром. А он уже искушал:

– Но это впереди, на лоне природы мы еще успеем. К тому же погода не располагает. О, вы без корсета… – рука Армана крепко обхватила мое туловище.

Я действительно была без корсета, потому что его невозможно надеть под мужскую одежду. Попыталась освободиться от крепких объятий со словами:

– Я хорошо держусь в седле, не стоит меня так крепко поддерживать.

– А я вас вовсе не поддерживаю, мадам, я вас обнимаю. Неужели не чувствуете разницу?

Я не знала, что ответить, потому промолчала, но объятья Армана не ослабли. Господи, где там этот Клеф?!

Деревушка оказалась недалеко, но и дальше пришлось ехать так же. Мою лошадь быстро перековали, однако кузнец сказал, что ее стоит поберечь пару дней, иначе останется хромой.

– Может, здесь можно купить другую лошадь?

Арман в ответ заглянул мне в глаза:

– Вам так неприятна моя близость? Приличную лошадь здесь не купишь, придется потерпеть до Боже, по крайней мере. Обещаю не обниматься больше.

– Я просто беспокоюсь о вашей лошади, ей тяжело нести двоих.

– Благодарю вас от имени моей лошади. Позвольте помочь…

Он снова легко посадил меня в седло, сел сам, стараясь не касаться моей спины.

– Держитесь крепче за луку седла, если не желаете, чтобы вас поддерживал я.

Это было очень неудобно, немного погодя Арман снова крепко обнял меня:

– Анна, прекратите вести себя, как маленькая девочка. В конце концов, я ваш муж!

Я не сопротивлялась, потому что болтаться в седле, выискивая положение, чтобы не соприкоснуться с тем, кто тебя везет, крайне сложно и опасно, можно попросту вылететь из него.

В Боже, помогая мне спуститься на землю, Арман на мгновение замер:

– Ну, ничего страшного не произошло оттого, что я обнимал вас достаточно крепко?

Я невольно смутилась:

– Я вовсе не была против…

– Даже так?

Подходящей мне лошади не нашлось, и герцог снова сделал приглашающий жест в сторону седла на своей. Я подчинилась, действительно глупо вести себя, как наивная маленькая девочка. Он мой муж, наш контракт подписан, осталось только обвенчаться. К тому же, кроме Мари, он единственный, кто знает обо мне правду, а моя сестра скоро уедет в Рим. С кем я останусь? С Арманом…

У меня появилось горячее желание попросту спрятаться в его объятьях. Арман, видно, почувствовал это, склонился к моему уху:

– О чем вы размышляли?

– О том, что Мари скоро уедет, и вы останетесь единственной моей защитой в этом мире.

– О!.. Сколь похвальная мысль, мадам. Вы поэтому решили стать моей супругой?

– А что было бы, не согласись я? Если бы я сумела убедить кардинала выдать меня за Карла Савойского?

Арман прижал меня к себе сильней, рассмеялся над ухом:

– Мне пришлось бы стать Карлом Савойским.

Я замерла, пытаясь сообразить, что бы это значило.

– Стать Карлом Савойским? Как это?

– Мы поговорим об этом позже. Держитесь ровней.

– И все же?

– Запомните одно: что бы вы ни делали, в вашей постели буду только я, а в чьем обличье?.. Обещаю, что вы не пожалеете.

Я смогла пролепетать только:

– Зачем вам это?

В ответ раздался смех, знаменитый смех Армана де Ла Порта из флигелька на улице Вожирар.

– А где ваши спутники? – Я умудрилась ехать молча до самого Анжера.

– Вам скучно со мной?

– Что за привычка отвечать вопросом на вопрос!

– Они уже наверняка в замке. Теперь отвечайте на мой: вам скучно со мной?

– А должно быть весело?

– Вы страдаете тем же – отвечаете вопросом. Необязательно веселиться, но желать вы должны только меня. Остальных мужчин можно вообще не замечать.

Он смеялся надо мной, откровенно смеялся. Я фыркнула в ответ:

– Поживем – увидим.

– Ну уж нет! Я муж ревнивый, будете кокетничать с другими – посажу под замок.

И снова его глаза смеялись, заставляя мои ноздри возмущенно раздуваться. Он явно на это и рассчитывал.

– Это не Бриссак!

В своей нормальной жизни я не бывала внутри замка Бриссак, туда можно попасть только с экскурсией, но внешне эта махина производила большое впечатление, недаром его еще называют Великаном Луары. Замок великолепен, я вообще люблю замки вдоль Луары, но Бриссак еще и величественен. Кажется, его задумывали вообще восьмиэтажным на огромном цоколе, но не достроили, остановившись на четырех (семь этажей только у одного флигеля).

То, что я видела перед собой по другую сторону мостика через речку, мало напоминало виденное мной в нормальной жизни. Герцог рассмеялся:

– Посмотрите внимательней. Не хватает только большого архитектурного фонаря посередине, видите? И башенки более острые. И речки в вашем времени практически нет.

Пока мы проезжали по дорожке, ведущей к входу, я пыталась мысленно «вернуть» на место то, о чем говорил Арман.

Арман помог мне сойти с лошади, передал поводья своего коня подскочившему конюху, кивнул ему на мою лошадь, которая послушно стояла рядом:

– Посмотрите ее левое переднее копыто. Она перекована, но нужно подлечить.

– Да, Ваша Светлость.

Здесь уже знают, что он герцог? Быстро, хотя мог сказать и Бертран, его лошадь стояла чуть поодаль.

Арман позволил оглядеться и поинтересовался:

– Знаете, чем знаменит замок?

– Тем, что король Людовик XIII здесь помирился со своей матерью королевой Марией Медичи.

– Да, и этим тоже, но он мирился столько раз, что едва ли стоило запоминать. А вот в окрестностях замок Бриссак знаменит своими привидениями. Не смейтесь, они существуют и даже бродят по ночам. Прошу вас, – Арман помог мне подняться по ступеням к входу в дом.

– Что за привидения?

– Жак де Брезе, вернувшись с охоты раньше обычного, застал свою молодую супругу Шарлотту в объятьях любовника. Два трупа… Замок быстро продал, болтают, что они по ночам продолжали заниматься любовью прямо у него в спальне.

– И до сих пор занимаются?

– Не знаю, увидите, эта спальня отведена вам.

Я чуть не взвыла, но вовремя вспомнила, что большего мистификатора, чем Арман (кто еще умеет ходить через стены в будущее и прошлое?), не сыщешь.

– Сами не рискнули?

– Дорогая, – он сделал круглые глаза, – я рассчитывал на правах супруга проводить ночи в вашей постели.

Глаза смеялись. Я вызов приняла.

– Разве это столь обязательно?

– А как же моя любовь к вам?

Договорить нам не дали, чему я была весьма рада. Подошел священник с сообщением, что для венчания все готово.

– Хорошо, мы с мадам поспешим. – Обернувшись ко мне, Арман спокойно поинтересовался: – Вам часа достаточно, чтобы привести себя в порядок?

– Часа?! – ужаснулась я.

– Да, боюсь, через пару часов вся камарилья, которая намерена присутствовать на нашей свадьбе, уже доберется до Бриссака.

– Тогда полчаса.

Арман заглянул мне в лицо с интересом:

– Так торопитесь стать герцогиней Мазарини? Что ж, я согласен. Пойдемте, провожу вас до вашей спальни.

– Здесь нет слуг?

– Есть, но мне так хочется сделать вам приятное, а вы все время отстраняетесь.

Слова правильные, все уважительно и согласно этикету, но почему же у него получается так насмешливо?! И в глазах что-то такое, что в ответ хочется бросить вызов, даже если он ведет речь о своей ко мне любви. Почему я не верю ни слову Армана?

Я не успела оглядеть спальню в поисках следов привидений, герцог жестом отправил двух служанок, которые должны помочь мне переодеться, и вдруг… Буквально за мгновение я оказалась прижата к стене, мои руки слегка разведены в стороны, а лицо Армана совсем близко к моему. Я растерялась и уловила только, что его дыхание пахнет фиалками.

В следующее мгновение мои губы оказались во власти его губ. Откидывать голову, уходя от поцелуя, просто некуда, позади стена, да мне и не хотелось. Губы оказались властными, и я подчинилась этой власти. Но поцелуй был непродолжительным, почти сразу Арман отпустил и мои губы, и мои руки.

– Как приятно получать то, на что пока не имеешь права!

Я едва успела перевести дыхание, а муж уже открывал дверь, чтобы удалиться, напомнив, что ждет меня внизу.

Вместе с теми двумя девушками, что находились в комнате раньше, вошла и Люсинда. Все завертелось без остановки. Принесли платье, служанки помогли мне быстро вымыться, заново уложить волосы и надеть платье…

Я смотрела в зеркало и не могла поверить, что это я. По ту сторону волшебного стекла стояла невозможная красавица – большеглазая, стройная, с восхитительной шеей, плечами и грудью, что подчеркивало декольте платья. Люсинда подала коробку с драгоценностями, которые мне как невесте преподнес Арман. Открыв ее, я ахнула. Бриллианты роскошного колье и сережек осветили своими лучиками, кажется, все углы в комнате. Лучшее для моего свадебного наряда придумать было бы невозможно. Это подтверждало, что у Армана хороший вкус.

Конечно, ни в какие полчаса и даже час я не уложилась, к тому времени, когда вышла из комнаты, от момента поцелуя прошло часа два. Но это было оправдано, в конце концов, я же не каждый день венчаюсь!

Я спускалась по лестнице к ожидающему внизу Арману, а казалось – иду прямо в его широко распахнутые глаза. Он протянул вперед руки, встречая, еще мгновение и… не знаю, наверное, мы бы просто слились в новом поцелуе, но снаружи послышался шум – подъезжали первые гости, от которых мы хотели бы скрыться.

Арман вздохнул:

– Придется удирать через тайный ход. Или вы предпочитаете подождать и венчаться у всех на виду?

Волшебство мгновения рассеялось как дым. Передо мной снова был насмешник, в глазах которого почти вызов. Я его приняла.

– Спасаться бегством куда?

– В часовню. Пойдемте, я знаю, как пройти. Если вы, конечно, не передумали становиться моей супругой пред Богом.

Я начала злиться. Все же было так хорошо, ну зачем он разрушает романтику своей насмешкой?

В часовне нас уже ждали, я поняла, что герцог торопился не зря, венчание и впрямь получалось камерным, гостям здесь не поместиться. Передо мной склонили голову Бертран и молодой секретарь Армана Рене, присели Люсинда и еще одна девушка, чуть в стороне двое сопровождавших нас от Ле-Мана и двое незнакомых мне людей. Вот и все.

Заметив, как я огляделась, Арман усмехнулся:

– Вас что-то не устраивает?

– Все в порядке.

Хотелось сказать, что не мешало подождать хотя бы Мари, но я решила не заводиться и терпеливо вынести все.

– Мы готовы, – обратился мой жених к священнику, показывая мне, что следует встать на подушку перед алтарем. – Предпочли бы более многолюдную церемонию? Мы можем остановить все, если вам хочется внимания. Хотя вспышек фото– и кинокамер все равно не могу обещать.

– Обойдусь.

– А зря, вы прекрасны в этом наряде, – зашептал мой почти муж. Его взгляд вполне откровенно скользнул по моей фигуре и задержался на декольте. – Но без него наверняка еще прекрасней. Не могу дождаться, чтобы убедиться в этом.

Почему-то этот раздевающий взгляд просто взбесил, и я буквально зашипела:

– Вы тысячу раз пожалеете, что взяли меня в жены!

Бровь Армана чуть приподнялась:

– Всего-то? Это я успел сделать уже за сегодняшний день, а что дальше?

– Вы будете жалеть тысячу раз каждый день, – улыбка аспида, в голосе обещание адовых мук.

– Вот это больше похоже на правду. Так бы сразу и сказали.

– Что, уже передумали? – я едва не заорала это в полный голос и заметила встревоженный взгляд священника, проводившего обряд. Он уловил слово «передумали».

Арман спокойно стоял на коленях, с невинным видом глядя прямо перед собой, пришлось и мне замолчать. Но стоило священнику отвернуться, как милая перебранка прямо у алтаря продолжилась.

– Не дождетесь, – коротко бросил муж, лицо которого при этом оставалось безмятежно спокойным.

– Я отравлю вам жизнь!

Арман едва сдержал улыбку:

– Вот в этом не сомневаюсь, но я знаю противоядие.

– Какое?

– Ночью покажу.

Мои щеки невольно полыхнули, вызвав веселую реакцию мужа:

– Не то, о чем вы подумали, но это тоже возможно. Если вы, конечно, настаиваете.

Я едва не взвыла:

– На чем?!

Однако пришлось сдержаться. Ничего, я ему потом покажу! Тысячу раз не только за день, но и за час пожалеет, что вынудил меня стоять вот здесь рядом с ним на коленях и произносить дурацкие слова о согласии стать его женой.

Конечно, гости пронюхали, что мы уже венчаемся, при выходе из часовни нас ожидала толпа в дорожных нарядах.

– Господа, мы с герцогиней просим прощения за нетерпение, думаю, вы нас поймете…

Весьма двусмысленная фраза, гости поняли ее именно так, как подсказывал второй смысл, но Армана это ничуть не смутило. Кажется, мой муж обожает вгонять в краску не только меня и насмешничает по любому поводу. Арман поцеловал мою руку и продолжил:

– В восемь вечера прошу всех в большой зал на ужин. Надеюсь, времени достаточно, чтобы разобрать вещи. Ваши комнаты готовы, прошу вас.

Следом он предложил руку мне и под радостные возгласы присутствующих повел в мои покои.

У меня в голове билась единственная мысль: чем будем заниматься до восьми вечера мы сами?

Ничем мы не занимались, разве что слегка выяснили отношения…

Когда Арман уверенно направился вместе со мной в спальню, я колебалась между желанием броситься в его объятья или вырвать руку из его пальцев и вообще сбежать из замка. Но мой супруг держал крепко.

– Чего вы так боитесь?

– Я?! Я никогда и ничего не боюсь.

– Это плохо. Бояться надо, только осмысленно.

Стоило закрыться двери, как его пальцы приподняли мое лицо за подбородок. Если честно, мне хотелось, до смерти хотелось не просто подчиниться, а раствориться в его ласке, нежности, прижаться к нему, почувствовать сильное тело, погладить атласную кожу, забыться в его объятьях… Еще мгновение и я просто прильнула бы к Арману, но…

– Запомните, я никогда и никого силой не брал. Вы придете ко мне сами, когда того пожелаете, но не ранее.

– А… а если я пожелаю кого-то другого? – не могла же я не возразить?!

Он чуть приподнял бровь, насмешливо изучил мое лицо, фигуру, удовлетворенно кивнул, улыбка чуть тронула губы:

– А как же близость, которую вы просто так не дарите?

– Но я могу подарить ее другому.

– Это беспредметный разговор, тем более я, как ваш супруг, сделаю все, чтобы такая возможность у вас не появилась.

– Как? Увезете меня на необитаемый остров?

– Прекрасная мысль. Именно так мы и поступим завтра с утра.

– Я стану любовницей капитана судна, которое доставит нас на остров.

– Еще одна прекрасная мысль, потому что я отвезу вас туда на утлой лодчонке, взяв в руки весла лично. Другого капитана, кроме меня, рядом с вами просто не будет.

– Арман, но это же нелепо!

– Что именно, дорогая?

– Вы и я муж и жена!

Почему он отпустил мой подбородок, даже сделал шаг назад? Мужчины глупцы все и во все века, даже такие, которые умеют проходить через стены и века. Приложи он еще чуть настойчивости, совсем чуть, и я была бы в его объятьях. Мелькнула мысль, что это ему совсем не нужно. Зачем тогда фарс со свадьбой?

Наверное, размышления отразились на моем лице, хотя уже привыкла не выдавать мысли (в этом XVII веке чему угодно научишься), Арман усмехнулся:

– Ну почему же? Кого из нас двоих вы считаете недостойным супруга?

– Себя. Вы умеете ходить через стены и века, а я всего лишь жалкая племянница кардинала.

Он кивнул:

– Если вы будете себя хорошо вести, обещаю научить ходить через стены и через века тоже.

– Это возможно?!

– Я же сказал: если будете хорошо учиться и вести себя.

– А если не буду? – во мне попросту взыграл строптивый нрав.

Арман спокойно пожал плечами:

– Тогда необитаемый остров. Просто позволить вам делать что угодно и менять историю я не могу. У вас и без того ничтожные шансы вернуться в свое время.

– Значит, они есть?!

– Конечно. Проживете еще три с половиной сотни лет тихо, как мышка, и окажетесь в Париже 2008 года.

– Как можно прожить триста пятьдесят лет?! Да еще и ничего не изменив в этом мире?

– Вы же бессмертны. А вот по поводу изменений… Я вам все время твержу, что жить надо скромно и незаметно, но вы все время вмешиваетесь не в свои дела и влипаете в разные авантюрные истории.

Я поскучнела. Триста пятьдесят лет… Вернее, уже триста сорок восемь, но это все равно. Бессильно опустилась в кресло перед камином.

– Эй, не все так плохо, – окликнул меня супруг. Арман присел передо мной на корточки, взял мои руки в свои, участливо вгляделся в лицо. – Анна, у вас есть шанс все исправить, только слушайте мои советы, мои, а не Мари, например.

– За триста пятьдесят лет я научусь послушанию.

Он резко поднялся, отошел к окну, несколько мгновений стоял молча, потом тихо произнес:

– Если научитесь раньше, то триста пятьдесят лет не понадобятся. И поймете, что послушание нужно вовсе не из моей прихоти, а чтобы вы ничего не изменили в прошлом своего мира.

– Я могу вернуться раньше?

– Это будет зависеть от вас, а не от меня. И не пытайтесь от меня скрыться или меня избегать.

– А вы обещайте не входить в мою спальню без моего согласия.

Арман рассмеялся:

– Вообще-то, я имею на это право, но обещаю. В то же время моя спальня будет для вас всегда открыта. Мадам… – он наклонился, чтобы поцеловать мою руку, – не переживайте, но запомните – я муж очень ревнивый.

Если честно, внутри у меня что-то шевельнулось. Ревнивый… Но он тут же умудрился все испортить.

– Я не могу позволить вам натворить глупостей и родить детей от какого-нибудь недостойного любовника.

Я просто задохнулась от возмущения.

– А от вас можно?!

– От меня – да, даже нужно. И вы сделаете это не раз.

– Вы достойны?

Глаза Армана смеялись, когда он оглянулся перед дверью:

– Вы позже это поймете. В вашем распоряжении три часа, потом нас ждут гости.

Я не успела сказать гадость вслед, он скрылся слишком быстро. Душила злость, но что я могла? Ничего, он прав. Лучше быть его супругой, чем чьей-либо еще. Если до конца честно, в этом «лучше» присутствовало не только понимание, что лишь Арман может без потерь провести меня через эти три с половиной столетия, но и еще что-то. Оглянувшись мысленно вокруг, я могла честно констатировать, что имей я возможность выбирать, пожалуй, выбрала бы именно его.

Вот черт, я что, влюбилась?! Ну уж нет, этого Арман от меня не дождется! Я сама приду к нему в спальню? Не приду, вот все триста пятьдесят лет просижу в этой спальне одна, приросту паутиной к креслу, но не приду. И пусть он тоже порог не переступает.

Но остаток ночи я провела в размышлениях об Армане. Кто же он такой, что умеет свободно передвигаться во времени и пространстве? Вдруг озарило понимание, что от такого человека родить детей невозможно. Наверное, именно потому он и женился на мне, иначе как? Мария ведь за столько лет пребывания ни разу не была замужем, и детей у нее не было.

Меня охватили противоречивые чувства – успокоения и легкой досады, словно невозможность иметь детей от Армана была благом и потерей одновременно.

За окнами уже зарозовело утро, когда я, наконец, решила для себя, что поживем – увидим. На этом сон меня и сморил.

Утром я едва не закричала, увидев перед собой герцога. Он был одет в рубашку, расстегнутую на груди, и тонкие домашние лосины, не скрывающие ни одной детали фигуры. Рывком натянув на себя покрывало, я зашипела:

– Вы?! Вы же обещали не ходить ко мне в спальню!

– И вам доброе утро, герцогиня. Я сделал это, не подумав. По утрам мне все же придется выходить из ваших покоев, чтобы не вызвать ненужных сплетен, вы не находите? Кстати, как вам спалось в одиночестве?

– Прекрасно!

– А мне без вас плохо. Но я послушен.

В дверь постучали, Арман объяснил:

– Я приказал принести завтрак сюда, так будет лучше.

В мгновение ока он оказался рядом со мной на краю постели и крикнул, чтобы входили. Нам действительно принесли завтрак на серебряном подносе. Показав, чтобы поставили на стол, Арман поблагодарил и жестом отпустил служанку:

– Милена, я поухаживаю за герцогиней сам.

Он действительно налил мне шоколад:

– Дорогая, вы любите шоколад? Возьмите миндальные пирожные, мой повар хорошо их готовит…

– Как долго мы проживем в Бриссаке?

– До тех пор пока вы не забеременеете.

Я едва не подавилась кусочком пирожного, но что ответить на такое заявление, просто не знала. Арман смотрел с веселым любопытством.

– Постучать по спине?

– Нет, спасибо.

Его реакция заставила взять себя в руки и ответить в том же духе:

– Значит, надолго…

Он кивнул:

– Вы меня успокоили, я боялся, что скажете «навсегда».

– Арман!

– Да, дорогая? – Лицо близко к моему, в глазах все те же смешинки. – Вы полагаете, что я не сумею вас соблазнить? – Кончик языка плотоядно облизал верхнюю губу, взгляд при этом просто впился в мои губы.

В состоянии тихой паники я поинтересовалась:

– Зачем вам это?

– Во-первых, – Арман уже перешел к столу, и я невольно залюбовалась стройными ногами, обтянутыми тонкой кожей панталон, – я предпочитаю, чтобы вы рожали от меня детей по любви, такие дети красивей и счастливей. – Перехватив мой взгляд, он усмехнулся. – Чем это вы так заинтересовались, моими ногами? Я же говорил, что соблазню и даже совращу вас.

Я поспешно нырнула под простыню по подбородок и выдавила:

– А во-вторых?

– Во-вторых… во-вторых, я действительно хочу этого и постараюсь, чтобы вы захотели тоже. И довольно скоро.

Вот тут он несколько ошибся, но не потому что не мог соблазнить меня, если честно, я была готова сдаться на милость победителя немедленно, просто из Парижа пришло срочное сообщение, что кардинал Мазарини совсем плох, и нам следует немедленно вернуться.

– Вот вам и медовый месяц, – вздохнул Арман. – Придется продолжить в Париже.

Хорошо хоть не в Венсеннском замке, куда удалился наш дядюшка, я этот замок не любила, он больше похож на тюрьму, чем на дворец.

Двор следом за умирающим кардиналом перебрался в Венсенн. Несмотря на тяжелое состояние дядюшки, мы с Арманом и Мари остались дома во дворце Мазарини. Никто не интересовался почему, все прекрасно понимали, что Его и Ее Величествам (причем королевам сразу двум) не будет приятно видеть Марию Манчини подле королевских особ.

Могу заметить, что Мари лицезреть подагрические отечные физиономии королев тоже. Меня «выручило» замужество, Мари старалась держаться подле меня, буквально считая дни, когда можно будет уехать в Рим к своему мужу. Ее свадьба по доверенности назначена на следующий месяц – дядюшка расстарался.

Да и в сам Венсенн ехать не было никакого желания. У кардинала явно извращенный вкус, или он страшно боялся своих последних минут, во всяком случае, без испуга до дрожи в коленях или легкого умопомрачения добровольно в Венсенн жить не переедешь. Да, там начали строительство дворцов, но и замок, и дворцы в его стенах больше подходили для того, ради чего возводились, – быть защитой. С одной стороны, защитой от внешних врагов, ведь Венсенн практически невозможно захватить, с другой – защитой от свободы тех, кто попадал во внутреннюю башню.

Из Венсенна бежать невозможно. Конечно, ходили нелепые слухи, что Франсуа де Бофор спустился по лестнице, которую ему передали в пироге, но, чтобы понять, что это пустая болтовня, достаточно посмотреть на башни и рвы вокруг. Чтобы пронести даже тонкую шелковую лестницу, достаточную для спуска из донжона без риска свернуть шею и не утонуть во рву, понадобился бы пирог, который едва ли можно поместить в камеру заключенного. Почему-то никому не пришло в голову, что де Бофору просто позволили бежать, он порядком надоел в качестве заключенного и стал почти безопасен как бунтарь. Конечно, Бофор не перестал бузить, но времена Фронды прошли, и теперь в Венсенне умирал главный противник фрондеров и любовник королевы кардинал Мазарини.

Было ясно, что кончина всесильного кардинала случится вот-вот, потому в Венсенне в толпе жаждущих получить последние милости от кардинала дежурил наш секретарь Рене, но не ради милостей, а чтобы немедленно сообщить, если придет последний час Мазарини.

Последний час пришел в ночь на 9 марта 1661 года. Великого Мазарини не стало.

В замке находились Анна Австрийская и Кольбер, Его Величество предпочел теплую постель под боком у своей супруги Марии-Терезии. Король вообще умудрялся частенько проводить ночи в постели королевы, хотя остальное время развлекался с новыми пассиями, в число которых Мари теперь не входила. Вечная любовь со стороны Короля-Солнце оказалась очень недолгой.

Я поверила, что Людовик женился на испанской инфанте из политических соображений, что он занимался любовью с нашей старшей сестрицей Олимпией от отчаянья, но сейчас-то что?! Мари не замужем, королева беременна, а Его Величество завел одну за другой новых любовниц. Главное – король влюблен в Луизу де Лавальер! Луиза, конечно, особа приятная во многих отношениях, но она хромоножка, и со всеми ее достоинствами до Мари ей бесконечно далеко. Если честно, мне кажется, что Лавальер просто блаженная дурочка или таковую умело разыгрывает, чтобы отличаться от остальных. Скорее второе, ведь, насколько я помню, ей удалось выглядеть наивно невинной девять лет, родив при этом королю троих детей. Пусть, это ее дело.

Мари уже осознала, от какой опасности убереглась, послушав Армана. Может, он не так и плох? Не король Людовик, а наш Арман, кудесник-чародей.

Гонец примчался перед самым рассветом. Мари побледнела, услышав новость, я знала почему. Нет, к смерти дяди мы были готовы, о его завещании, которым он оставлял практически все мне, вернее, Арману, наслышаны. Не смерть кардинала ужаснула Мари, а необходимость увидеться с королем. Его Величество непременно будет подле умершего крестного, да и с королевой, которую мы старательно избегали в последние месяцы, тоже видеться не слишком хотелось.

Не хотелось, но пришлось. Мы смиренно приняли все полагающиеся выражения фальшивой скорби, причем удивительно, но куда больше их выражали не нам, племянницам кардинала, а королеве Анне и Его Величеству, словно они были более близкими родственниками Мазарини. Но это даже к лучшему, потому что без конца делать скорбное лицо в ответ на откровенную фальшь тяжело. Пусть лучше Ее Величество потрудится.

Королева тоже высказала нам свои соболезнования, а мы ей. Мари держалась молодцом, а ее слезы были вполне уместны. Я отметила для себя две вещи: во-первых, то, что королева вдруг постарела, словно потухла, наверное, она действительно сильно переживала из-за смерти своего любовника-наставника.

Во-вторых, король смотрел на Мари совсем не только сочувственно, во взгляде Его Величества сквозил откровенный мужской интерес. Теперь не было в живых кардинала, столь противящегося их с Мари браку, а главная наша врагиня королева явно не в состоянии сказать что-то против.

Ой-ой…

Но ведь король женат, кардинал успел завершить свое последнее мероприятие – брак короля и мир с Испанией. Мало того, Ее Величество в положении. Я представляла, каково Мари, но чем ей помочь? Конечно, я рассказывала, сколько у Людовика XIV любовниц, какой он непостоянный и как трудно рядом с ним будет королеве, но, думаю, это мою сестру не слишком утешало.

Траур не лучшее время для соблазнения даже законной супруги, Арман вел себя исключительно прилично, он так искренне переживал из-за смерти кардинала, что я заподозрила неладное.

– Арман, не был ли Мазарини «нашим»?

– Вашим?

– Вы по-настоящему переживаете из-за его смерти, хотя прекрасно знали даже ее дату.

В глазах Армана мелькнуло что-то неодобрительное, он невесело усмехнулся:

– Что вас удивляет, что я переживаю из-за смерти очень полезного для Франции человека или что я вообще способен переживать?

– Вы были так близки с кардиналом?

– Разве обязательно быть близким с человеком, чтобы хорошо к нему относиться?

– Я тоже жалею о смерти кардинала…

– Вы? Не заметил. Но это ваше дело, герцогиня.

Голос холоден, взгляд тоже. Я видела перед собой совсем иного Армана, не насмешника или светского красавчика, а серьезного, переживающего человека. А ведь именно ему выгодна смерть кардинала, по завещанию которого герцог вступал во владение огромным наследством. Только я знала тайную часть завещания: чтобы получить эти права в полной мере, у нас с мужем должен быть наследник мужского пола.

Сомнительно, чтобы всемогущему Арману было так необходимо это наследство, если в его власти проходить сквозь время, к чему ему какие-то богатства, но он отнесся к завещанию очень серьезно.

После этого разговора я серьезно задумалась над тем, что принес Франции итальянец Мазарини, и поняла, что очень многое, не меньше, чем Ришелье. Да, Людовик еще не стал абсолютным монархом, но, не будь Мазарини, не стал бы им вообще. Если Ришелье сумел вообще удержать у власти Анну Австрийскую и ее сына, то Мазарини сохранил эту власть на время взросления короля.

Что будет теперь, кого кардинал оставил после себя? Когда-то на смертном одре Ришелье посоветовал Анне Австрийской своего преемника Мазарини, кого предложил вместо себя Мазарини?

С этим вопросом я обратилась к Арману. Герцог посмотрел на меня своим обычным внимательным взглядом, какой бывал, когда он пытался что-то во мне понять.

– Что именно вас беспокоит, герцогиня?

– Дядюшка действительно старался для Франции, будет обидно, если это пойдет прахом.

– Боже мой, какая трогательная забота о Франции! С чего бы это?

– Арман!

– Да, дорогая? – но в глазах не насмешка, а что-то холодное. Восприняла это как вызов.

– Не хотите говорить – не надо, сама соображу! – Я прошлась по кабинету, размышляя, а в действительности просто вспоминая. После Мазарини у Людовика не было премьер-министра, он правил сам. Как же я могла забыть?! Да, эта знаменитая фраза «Государство – это я!».

Я подняла указательный палец вверх и, меряя шагами кабинет от окна до камина, принялась рассуждать сама с собой:

– Чаще всего подле кардинала и короля были два человека, если не считать, конечно, врачей, – Фуке и Кольбер. Фуке… Фуке… Фуке… Нет, он слишком богат и всемогущ, чтобы допускать такого до власти окончательно, тогда сам король превратится в игрушку. Кроме того, – я почти забыла о том, что Арман наблюдает, размышлять о тайных политических страстях оказалось интересно, – Фуке любимец королевы-матери, потому что ссужает ее деньгами.

Резко повернувшись на каблуках, ткнула пальцем в сторону Армана, совершенно не думая, что делаю:

– А королю важно избавиться не только от влияния советника, но от власти Ее Величества. Значит, не Фуке! Тогда Кольбер. Но у Кольбера влияния и средств куда меньше, чем у Фуке, значит… Вскоре предстоит свержение Фуке!

Арман вдруг сделал несколько хлопков в ладони:

– Браво! Если, конечно, это не просто демонстрация своих знаний истории.

Я вздрогнула, очнувшись. Погрузившись в рассуждения, совсем забыла, что муж внимательно слушает.

– Что?

– Нет, ничего, – пробормотал Арман. – Вы рассуждали верно, но не стоит этого делать ни перед кем другим, даже перед Мари. Договорились?

– Я не собираюсь…

Я действительно была чуть растеряна, только что решала сложную задачу расстановки политических сил, которая сродни шахматной, это было увлекательно, мне понравилось. Арман наблюдал за мной, чуть прищурив глаза, почему-то это смутило, словно меня застали за чем-то тайным, не предназначенным для чужих глаз.

Зато теперь взгляд Армана стал иным – заинтересованным и чуть удивленным. Он что, не ожидал от меня способности рассуждать? Именно это я и спросила. Муж улыбнулся:

– Чем больше я вас узнаю, тем больше вы мне нравитесь.

Почему-то такое заявление меня попросту смутило и заставило поспешно ретироваться.

– Вот еще!

Вслед мне из кабинета несся смех Армана. Ну и что тут смешного? Нравлюсь я ему! Ишь какой!

Почему меня это задело (пусть даже по-хорошему), не знала сама. По пути в свою комнату встретила Мари, которая подозрительно вгляделась в мое лицо:

– Что случилось?

– А? Ничего.

– А почему ты улыбаешься?

– Разве?

Она была права, стоило чуть расслабиться, и мои губы прямо-таки разъезжались в дурацкой улыбке. Верхнюю пришлось даже прикусить.

Я вздрогнула, услышав… нет, этого не могло быть, такого никогда не бывало! Из кабинета Армана доносился его хохот. Герцог Мазарини смеялся так громко и от души, что я не выдержала и, подхватив юбки, бросилась туда.

Конечно, к кабинету подошла уже спокойным шагом, не хватало, чтобы герцогиню видели прыгающей через ступеньки. Перед приемной и вовсе остановилась, сделала несколько вдохов, чтобы успокоить сердцебиение, и вошла как ни в чем не бывало.

– У Его Светлости кто-то есть?

В ответ на вопрос секретарь Рене отрицательно покачал головой:

– Нет, он один.

– А над чем смеется?

– Получил послание Ее Величества королевы Анны.

Вот это уже интересно, что же могло так рассмешить Армана в письме королевы-матери?

Он сидел, опершись подбородком на сцепленные кисти рук, в глазах веселье.

– Проходите, Ваша Светлость.

– Чему вы так радуетесь, герцог?

Дождавшись, когда я закрою дверь, Арман жестом показал мне на кресло у стола. Все наше поведение выходило за рамки местных приличий, но наедине мы такое себе позволяли. Иногда я задавалась вопросом, каковы правила приличия для самого Армана, однако спросить его об этом почему-то не решалась.

Я не стала садиться в кресло, устроилась на стуле, так удобней, если затянута множеством тканей и жестким корсетом.

– Ее Величество королева Анна Австрийская только что сообщила, что для меня быть ее наместником в Бретани слишком много чести.

Я знала, что Людовик просто хотел выполнить одно из последних пожеланий кардинала Мазарини и назначить губернатором Бретани моего супруга (когда-то таковым был его отец, и губернаторство в Бретани переходило у Мейере по наследству). Почему это вызвало столь резкий протест королевы? Но поинтересовалась я другим:

– Арман, а почему, собственно, вы так рветесь в Бретань?

– Рвусь? – поднял бровь мой фальшивый супруг (и как ему удается так красиво насмешничать?). – Отнюдь, дорогая, я предпочел бы теплый климат Прованса, но в Прованс вас везти никак нельзя, это вотчина вашего прежнего любовника. Однако и держать в Париже тоже опасно, ваша несравненная красота привлекает слишком большое внимание желающих сорвать сей цветок. Вы сами понимаете, что позволить кому-то сделать это я не могу. Потому, – он картинно развел руками, – Бретань. Как только ваша сестра, то бишь Мари, отправится в Рим к своему Колонна, мы с вами уедем в другую сторону – на западное побережье.

– Но почему?! – я буквально взвыла. Что он себе позволяет?!

– Чтобы у вас было как можно меньше соблазнов и возможностей, во-первых, что-то изменить там, где вы менять не имеете права, во-вторых… я ревнивый супруг и не люблю рогов. Детей вы будете рожать только от меня.

– Рожать детей? – насмешливо уточнила я.

Арман кивнул:

– Совершенно обязательно. Если вы забыли или не знали: у Гортензии Мазарини были три очаровательных дочки и симпатичный сын. Не переживайте, дорогая, они все похожи на меня, но и ваши черты лица наследуют тоже.

Он уже оказался рядом, я невольно поднялась и оказалась практически в объятьях супруга. Арман вкусно пах свежестью и едва уловимо мускусом. Его руки времени даром не теряли, одна крепко обхватила меня за талию, а вторая… декольте в этом XVII веке столь откровенны…

Через мгновение губы Армана уже приникли к вызволенной из плена ткани груди. Моей груди очень понравилось то, как над ней хозяйничали.

– Арман!

Сопротивлялась я, если честно, совсем слабо, мысленно успокаивая себя, что нелепо звать на помощь, когда тебя ласкает муж.

– У вас очень чувствительные соски. Мы обсудим это вечером, герцогиня, – он уже целовал мою руку, и губы были горячей, чем обычно. И шепотом: – Вы не пожалеете, я опытный любовник.

Низ живота просто свело. Уже больше года я была одна, позволяя себе в этой Франции XVII века вольности только в мечтах. А взгляд Армана обещал такое…

Герцог позвонил в колокольчик, и в кабинет вошел секретарь. Мне ничего не оставалось, как поторопиться привести себя в порядок, то есть водворить на место едва прикрывающую грудь ткань и отвернуться, чтобы заливший лицо румянец не выдал волнения. Супруг заслонил меня собой.

– Рене, распорядитесь заложить карету, мне нужно нанести визит королю.

– Большую? Герцогиня тоже едет?

– Нет, малую, я один. Это деловой визит. Выражу сожаление, что остаюсь в Париже вопреки воле Его Величества и покойного кардинала…

Стоило за секретарем закрыться двери, мой искуситель повернулся и зашептал снова:

– Должен же я убедиться, что вы хороши и без роскошных нарядов. Обещаю бурную незабываемую ночь, если вы, конечно, не струсите и придете ко мне.

– Вот еще!

– Я же говорил – боитесь.

– Я?!

– Ночью посмотрим, – язык Армана облизал губы с таким плотоядным выражением, что отпустивший было спазм внизу живота вернулся. Похоже, меня действительно ждет незабываемая ночь…

Но я стойко пыталась сопротивляться:

– Вы к королеве?

Мне очень хотелось бы посмотреть, как ехидный Арман будет высказывать свое сожаление, но он, словно понимая, о чем я думаю, покачал головой:

– Я вам вечером все расскажу. Постараюсь помочь Ее Величеству осознать ошибку. Но основной урон будет нанесен чуть позже. Вам с Мари понравится, обещаю.

Он вернулся от короля поздно, к тому времени я успела передумать и пережить столько… Смешно, современная женщина переживала из-за возможного секса с красивым мужчиной. Да нет, не из-за секса, а из-за предстоящей близости и вовсе не потому, что была от него зависима (вдруг не вернет обратно в мое время?), а потому, что мне не все равно, есть ли у него любовница, и эта самая близость уже одной своей возможностью заставляла все замирать внутри.

Притом что мы были обвенчаны в этом XVII веке, Арман оставался для меня таинственным незнакомцем, надежным и опасным одновременно. Опасность придавала ему особую привлекательность. Думаю, любой женщине больше нравятся мужчины под маской. У Армана не было маски на лице, но я ничегошеньки не знала о мужчине, возможности которого по сравнению с моими собственными практически безграничны (кто еще умеет переходить из мира в мир и из века в век?) и который обещал мне незабываемую ночь.

Стук подъехавшей кареты, голоса внизу и тишина…

Я не могла заснуть и сидела в кресле перед камином, делая вид, что читаю. Я и правда читала, только едва ли поняла хоть строчку или слово из тех, что были перед моими глазами.

Арман двигался бесшумно и в комнате появился так же – не скрипнув дверью, просто возник прямо передо мной, заставив вздрогнуть.

– Задумались? Я обещал рассказать, как прошел визит к королеве.

Я не стала говорить, что уже поздно, но все же фыркнула:

– Это могло подождать до утра.

– Вы правы, беседа о вздорном характере Ее Величества подождет до завтра. Сейчас у нас есть куда более интересное занятие, – голос вкрадчив, а руки уже действовали.

Он поднял меня с кресла, отобрал книгу, спустил с плеч халат и принялся развязывать бантики пеньюара.

– Арман…

– Помолчите.

Да, действительно, в такой ситуации лучше помолчать. Вести какие-то речи, оказавшись полностью обнаженной (а это все отсутствие нижнего белья у дам!), нелепо.

В следующую минуту я уже лежала на постели, а Арман расстегивал свою рубашку. И все же я взбрыкнула:

– Вы же говорили, что я сама к вам приду?

Он склонился надо мной:

– Придете, обязательно придете, и еще не раз. Чтобы многократно повторить то, что испытаете сегодня…

О… он умел возбуждать! Губы прошлись по моему телу, не пропуская ни клеточки, дразня и играя, разжигая безумное желание и обещая немыслимый восторг. К тому моменту, когда взял меня, я готова была кричать, требуя этого сама. Арман прав, я приду к нему, миллионы раз приду, чтобы снова и снова испытать это всепоглощающее чувство вознесения к небесам. Неправда, что соитие грех, не может быть грешным то, что вызывает такие чувства.

– Арман…

– Да, дорогая?

– Я…

Он не стал спрашивать о том, чего я не договорила, за меня объяснило тело, сгоравшее в его объятьях.

Я не сравнивала Армана ни с кем из тех, кого познала раньше (их и было-то трое – первая еще школьная любовь, мой парень, погибший над Женевским озером, и Людовик Меркер, так на него похожий). Нет, ничего из того, что я испытала раньше, ничего из пережитого не было даже слабой копией восторга, который принесла близость с… законным мужем (?).

Не знаю, сколько это длилось, сколько раз мы были близки, я стремилась к нему, как мотылек к огню, сливалась с ним воедино, испытывала оргазм раз за разом, а потом попросту заснула в объятьях Армана, забыв обо всем.

Проснувшись, обнаружила вместо мужа на постели рядом красивую розу и коробочку с роскошным колье. Почему-то мне это не понравилось.

Люсинда, которая помогала вымыться и одеться, лукаво усмехнулась:

– Его Светлость был горяч сегодня? Вы так сладко стонали всю ночь.

Я покраснела до корней волос.

– Было слышно на весь дворец?

– Нет, Его Светлость попросил постеречь, чтобы никто не подходил к двери спальни, потому я слышала. Нужно сделать задвижку на двери в предыдущей комнате, и все.

– А герцог встал?

– Конечно, он уже съездил верхом и сидит в кабинете.

В это утро я одевалась особенно тщательно. Придирчиво оглядела себя в зеркало, пытаясь понять, нет ли следов ночных ласк.

Немного посомневалась, стоит ли идти в кабинет, но потом нашла повод.

Секретаря на месте не было, дверь в кабинет чуть приоткрыта.

– Арман…

– Доброе утро, герцогиня.

И ни малейших намеков на ночные безумства, словно он хорошо выспался и озабочен только делами. Ах, ты так?! Я тоже могу.

– Герцог, вы обещали рассказать, как прошел визит к королеве.

– Если вы не против, когда вернется с прогулки мадам Мария. Она тоже хотела бы послушать.

– Да, конечно. Один вопрос: мы не едем в Бретань?

Спросила неожиданно для себя, вдруг осознав, что сама вовсе не была бы против, потому что в Бретани повторение таких ночных безумств более вероятно.

– Нет, не едем, Ее Величество не доверяет мне столь важный пост. – Арман уже подошел ко мне и вдруг крепко обхватил за талию. – Вам плохо со мной здесь?

Голос проникновенный, глубокий, голос змея-искусителя, не иначе. Если бы он вдруг решил взять меня прямо посреди кабинета, я не сопротивлялась бы, но Арман лишь заглянул в глаза:

– Вам понравился цветок?

– Да, конечно, роза хороша.

Губы у моего уха, зубы чуть прикусили мочку.

– А то, за что он подарен?

– Арман! – кажется, я научилась говорить на вдохе.

– Значит, понравилось. Продолжим этой ночью? Я надеюсь, что вы уже беременны, но все же…

Мгновение, и я уже сама по себе, а змий-искуситель на расстоянии шага, и чтобы удержаться на ногах, пришлось даже опереться о спинку кресла. С трудом сглотнула, судорожно подыскивая слова, чтобы с достоинством удалиться.

Герцог, казалось, забыл о моем существовании, разбирая бумаги на столе. Но стоило развернуться, чтобы выйти, услышала тихое и взволнованное:

– Анна, вы восхитительная любовница. Неопытная, но подающая надежды.

Я снова замерла, понимая, что нужно ответить. Что положено по правилам этикета? Ответила то, что подсказало сердце:

– А вы любовник.

– Благодарю. Обещаю развратить вас совершенно и научить всему, что умею сам…

Как на это реагировать? Что он умеет сам?

Выручила меня Мари, которая уже спешила в кабинет, требуя и ей рассказать о том, почему королева не удостоила назначением герцога Мазарини. Арман рассмеялся, как мне показалось, с облегчением:

– Хорошо, хорошо, мадам, расскажу немедленно.

Он передал содержание своего разговора с королевой, картинно сокрушаясь, что совершенно потерял расположение Ее Величества, потому что… – Арман лукаво покосился на меня, – умудрился сказать при королеве, что его брак куда выгодней того, что заключил король, мол, он женат на самой красивой и богатой женщине королевства.

– Так вы женились на мне по расчету, герцог?

– Конечно, дорогая. Я все верно рассчитал, получив не просто самую красивую и богатую женщину королевства, но и самую роскошную любовницу Франции, – его губы легко касались моей руки, а Мари старательно делала вид, что не слышит слов Армана.

Я снова полыхнула, как девчонка, до корней волос. И заработала еще одно замечание:

– Как мне нравится, когда вы краснеете… Знать бы еще, что это только для меня.

Нужно ли говорить, как я ждала вечера?

Сидеть с книгой у камина не стала, но дверь не заперла. Минуты ожидания показались часами, но Арман все равно появился неожиданно. С усмешкой склонился ко мне:

– Я не дождусь, когда вы придете ко мне? Но согласен приходить сам. Вы не против продолжения?

Я с трудом смогла проглотить вставший в горле ком. Отвечать не стала, чтобы хриплым голосом не выдать свое возбуждение.

– Продолжим вашу учебу? Забудьте все, что знали прежде, даже в своем ХХ веке. Перевернитесь на живот, я хочу посмотреть вашу спину.

Спину он хочет посмотреть! Но ведь под рубашкой ничего…

И рубашка тоже оказалась снята.

– Так лучше, красивую спину и то, что пониже, вовсе ни к чему скрывать от мужа. Я сделаю массаж…

Я млела и таяла, как мороженое на горячей сковороде, растекаясь сладкой лужей.

– Эй, не спать, нам еще многое предстоит.

Это замечание привело меня в чувство, я и впрямь едва не заснула под его ласковыми и сильными руками.

– Герцогиня, вы сзади и обнаженная даже красивей, чем в роскошных нарядах. Вам никто этого не говорил?

– Нет, знаете ли, не доводилось.

– И не скажут!

– Это почему?!

– Да потому что я никому не позволю лицезреть ваш очаровательный зад в таком виде! – рассмеялся Арман.

Нет, вообще-то, я против не была, но не оставлять же столь уверенное заявление без ответа!

– Ну, это мы еще посмотрим.

Он резко перевернул меня на спину, навис сверху, в глазах никакой усмешки, они больше похожи на два клинка.

– Если я только почувствую угрозу измены, то просто запру вас в монастырь!

– Боже, герцог, какой вы ревнивец…

– Это не шутка.

Он снова перевернул меня на живот и подтянул нижнюю часть туловища вверх. Снова я уснула только к утру, обессиленная и счастливая, причем не только от безумного удовольствия, но и из-за ревности Армана. Он готов отправить меня в монастырь, чтобы не отдать кому-то другому! Когда великолепный любовник еще и ревнив, это обещает немало таких вот сумасшедших ночей.

Пожалуй, даже неплохо, что я осталась в XVII веке, едва ли Арман стал бы моим любовником, не говоря уже о замужестве, там, в Париже XXI века. Во всем есть свои плюсы, даже в вечной жизни не в своем времени. Плюсы замужества с Арманом нравились мне настолько, что я готова была не замечать минусов.

В чем эти минусы? В том, что не могу вернуться в свой мир? Но мне и здесь неплохо, особенно в спальне по ночам.

Едва успели снять траур по кардиналу Мазарини, как состоялась свадьба Месье. После смерти в предыдущем году дяди короля Гастона Орлеанского этот титул перешел к младшему брату Его Величества принцу Филиппу. Женой Филиппа Орлеанского становилась Генриетта-Анна, сестра английского короля Карла (как хорошо, что кардинал не выдал меня за него замуж!).

Напомню, что ее мать вдовствующая королева Англии Генриетта-Мария была сестрой короля Людовика XIII, то есть сама Генриетта-Анна приходилась нынешнему королю Людовику XIV и своему мужу его брату Филиппу герцогу Орлеанскому двоюродной сестрой. Во Францию Генриетта попала совсем крошкой, своего отца английского короля Карла I, казненного по приказу Кромвеля, она видела совсем ребенком. Несчастная семья много натерпелась за время Фронды, да и позже, когда у королевы Генриетты-Марии не было средств даже на оплату дров для каминов и на еду, не говоря уж о нарядах.

Королева Анна Австрийская не слишком жаловала свою золовку, ее мало заботило бедственное положение английской королевской семьи, сказывалась застарелая вражда, когда-то родственники короля Людовика XIII не слишком жаловали саму Анну Австрийскую, испанскую инфанту.

Пока Кромвель был у власти, Карл II по-настоящему бедствовал во Франции, а мать ничем не могла помочь сыну, потому что бедствовала тоже. За Карла даже меня, то есть Гортензию Манчини, замуж не выдали, посчитав, что это негодная партия и отдавать королю без трона огромные богатства Мазарини не стоит. Дядюшка быстро пожалел о таком решении, но было поздно.

Стоило Карлу вернуть себе корону, как он стал желанным женихом, однако предпочитавшим теперь иную партию – португальскую инфанту Екатерину Брагансу. Но желанной партией стала и сестра нового короля Генриетта-Анна, ее тут же выдали замуж за Месье, принца Филиппа Орлеанского. Не будь женат сам Людовик, Генриетта стала бы королевой Франции. Подозреваю, что в страстном желании Анны Австрийской поскорей женить сына на Марии-Терезии Испанской не последнюю роль сыграло и возвращение Карлом английского трона. Испанка Анна Австрийская предпочла брак своего сына Французского короля со своей испанской племянницей Марией-Терезией браку с английской племянницей Генриеттой-Анной.

Не сомневаюсь, что и сам король, и двор предпочли бы иное. Генриетта-Анна, воспитанная при французском дворе, пусть и в настоящей бедности, была яркой штучкой, рядом с которой Мария-Терезия выглядела серой мышкой.

Увлекался ли Людовик своей двоюродной сестрой? Он увлекался всеми красивыми и живыми женщинами при дворе, хотя не все становились его любовницами. Людовик просто не мог не отдать предпочтение хорошенькой и умной Генриетте перед серенькой Марией-Терезией, как бы это ни бесило королеву-мать. Анна Австрийская, после смерти нашего дядюшки кардинала Мазарини вмиг потерявшая власть в государстве, теперь теряла власть вообще, поскольку сын больше не только не приглашал ее на заседания Совета, но и не обращал внимания на недовольство своими увлечениями.

Последней уступкой короля оказалось согласие не делать губернатором Бретани моего супруга герцога Мазарини. Арман смеялся, мол, он знаменует собой окончание власти королевы Анны Австрийской.

Мне не хотелось присутствовать на свадьбе Месье и Генриетты-Анны, но Арман настоял:

– Герцогиня, вы просто обязаны.

Некоторые обязательства начинали меня угнетать. Хочешь не хочешь, наряжайся и езжай в душный дворец глазеть на скучнейшие мероприятия или, напротив, в совершенно неподходящую погоду езжай верхом охотиться.

Как не поссориться с мужем

Скоро должна состояться заочная свадьба Мари. Наша Мари выбывала из моей жизни, надолго или навсегда, я не знала, но теперь не боялась, рядом со мной был Арман.

Брачный контракт между Марией и князем Лоренцо Колонна, коннетаблем Неаполитанского королевства, был подписан еще дядюшкой в конце февраля, теперь в середине апреля должны заключить брак по доверенности, чтобы Мари могла уехать в Рим. Совершенно неожиданно этому стал противиться король.

Людовик явно решил, что теперь ему можно все. Его советчик и воспитатель кардинал Мазарини умер, королеву Анну он попросту отодвинул в сторону, а супруга Мария-Терезия не могла возразить Людовику ничего. И без того не слишком стройная и красивая, беременная королева Мария-Терезия подурнела окончательно. Она не из тех, кого будущее материнство красит, живот едва заметен, но королева передвигалась, как уточка, не танцевала и, уж конечно, не ездила верхом. Да она вообще плохо держалась в седле, для испанской инфанты верховая езда в мужском седле немыслима. Для Людовика, обожавшего охоту, это было большим минусом.

Король еще не начал встречаться с Лавальер, зато вовсю любезничал с невесткой – Генриеттой-Анной, супругой Месье. Филипп Орлеанский не ревновал, медовый месяц с Генриеттой закончился для него уже через две недели, потом Месье вернулся к своим любовникам, в том числе моему собственному братцу Филиппу, получившему титул герцога де Невер. Мадам, которая позже много натерпелась от мужа (вплоть до побоев), вознамерилась наградить его рогами, причем с его же фаворитами, но для начала решила наставить рога с королем.

Однако Людовик попытался вернуть свою большую любовь – нашу Мари. Что бы кто потом ни говорил о его страсти к Лавальер, Монтеспан или Ментенон, могу точно сказать: Людовик всю жизнь любил Мари, любил по-настоящему. Именно она сделала из тюфяка короля, ее этот король уважал настолько, что не переспал с ней (вернее, уважала себя Мари, не позволив королю использовать ее для удовлетворения минутного желания), и уважал тем сильней, что получил от красавицы отпор и теперь.

Для начала Людовик стал противиться замужеству Мари, препятствуя окончательному оформлению брака. На что он надеялся? Решил подыскать для своей любви другого мужа, который будет уныло носить ветвистые рога, наставленные Его Величеством? Таких мужей и до Людовика, и после него во Франции нашлось немало, за должности, щедрые вознаграждения и даже просто из благодарности за приветливый взгляд короля рогатые супруги старательно не замечали близости своих жен к Его Величеству и безропотно признавали рожденных от него детей своими.

Найти красивой (пусть эти раскрашенные толстухи считают, что это не так!), умной и богатой Мари покладистого супруга из числа именитых, но безденежных не проблема, но сама Мари не желала становиться игрушкой для короля. Любимую женщину не делают любовницей, женившись на другой.

В тот день Мари оделась несколько странно – словно снова была в трауре, но как же этот траур ей шел!

– Мари, куда ты собралась? – в моем голосе тревога, тревога и во взгляде Армана.

– К Его Величеству.

Я почти ахнула, неужели она решилась стать любовницей короля? Но слух быстро дойдет до Рима, супруг не простит ей такого ветреного поведения. И к чему траур?

– Но ведь у тебя скоро свадьба?..

– Вот потому и намерена просить Его Величество не чинить более препятствий. Надоело ловить насмешливые взгляды и терпеть издевательства. Арман…

– Я провожу вас, мадам, – кивнул мой муж.

Почему-то я почувствовала укол в сердце. Нет, это не ревность, но то, что он так охотно помогает Мари, вообще-то виноватой передо мной, было неприятно.

Мари действительно попросила короля не препятствовать ее браку и отъезду в Рим. Людовик заметил, что теперь, после смерти кардинала, она свободна и вольна вести себя, как пожелает, намекнул, что найдет ей достаточно сговорчивого супруга в Париже, осыплет подарками… Людовик считал, что таким образом может вернуть свою любовь, вернее, наконец, заполучить ее в постель. Мари оказалась на высоте, она холодно заявила королю, что не желает быть его любовницей, в то время как могла бы быть его супругой:

– Я любила Людовика Бурбона независимо от короны на голове, а мне предпочли другую, более родовитую. Мне не нужно место в ряду ваших фавориток, Ваше Величество. В любви либо все, либо ничего. Позвольте мне подарить свою верность моему будущему супругу и быть счастливой в браке.

– Но вы не любите его! – буквально закричал король. – Не можете любить, потому что никогда не видели!

– Полюблю. Во всяком случае, буду ему верной и доброй супругой.

Поведение Мари впечатлило не только короля, но и Армана, он обращался с Мари как с героиней, очень уважительно. Меня это задело, хотя я тоже уважала свою «сестру» за проявленную твердость, но ревность противная штука, она словно ржа разъедает изнутри. Мне казалось, что Арман слишком печется о Мари, постоянно предпочитая ей меня.

Это отвратительно – ревновать одного близкого человека к другому! Если у вас есть любимый или любящий вас человек, никогда не давайте повода для ревности, она способна испортить, уничтожить самые лучшие отношения. Даже мудрые и спокойные люди, ревнуя, становятся глупыми. Вернуть утерянное доверие очень трудно, душа никогда не простит нанесенных ревностью обид. У стрел ревности ядовитые наконечники, они оставляют этот яд в незаживающих ранах, единожды приревновав, человек будет поражен навсегда.

Я ревновала Армана к Мари, понимала, что между ними ничего нет, что Мари по-прежнему любит Людовика, но теперь я сомневалась в искренности чувств Армана ко мне самой. На это наслоилась моя собственная беременность, Арман оказался прав, надеясь, что я буду в положении после первой же бурной ночи. К моменту разбирательств между Мари и королем я уже была уверена, что стану матерью, а первая беременность всегда самая трудная. Представляя, что буду такой же некрасивой, какой стала Мария-Терезия, что муж будет смотреть (да уже смотрит!) в сторону, лелеяла свою обиду. Понимала, что это глупо, что неправа, что Арман просто помогает Мари сохранить лицо, что относится к ней как брат к сестре, но все равно ревновала – Армана к Мари, а Мари к Арману. Казалось, что они вдвоем меня предали и готовы вообще бросить, а я беременна и одинока.

Это привело к тому, что я попросту стала избегать мужа. Придумывала себе поездки к Генриетте-Анне, много танцевала и флиртовала, стараясь круговертью светских забав занять все время, чтобы не оставалось мыслей об Армане.

Не получалось, но я очень старалась.

Король согласился с выбором своей первой настоящей любви и перестал вставлять палки в колеса Фортуны, готовящей брак Мари и коннетабля Неаполитанского королевства герцога Колонна. В середине апреля состоялась свадьба по доверенности – скромная церемония в церкви, после чего Мари отправилась в Рим, чтобы обвенчаться уже лично.

В тот день меня впервые вытошнило. Я не стала поверять свои догадки герцогу (вот тебе!), сделав вид, что просто в церкви слишком душно, но Арман все равно подозрительно косился.

– Вам дурно, герцогиня?

Конечно, он мог не заметить моих стараний избегать его общества.

– Здесь слишком душно. На свежем воздухе полегчает. Не люблю церемонии с большим количеством благовоний, от них перехватывает дыхание.

– Я отвезу вас домой.

Я как можно независимей пожала плечами:

– Не стоит утруждать себя, вы нужней Мари. Меня отвезет кучер.

Но Арман твердо взял меня за локоть и увлек в карету.

– Вы беременны?

Его глаза изучали мое лицо слишком пристально, чтобы я могла ответить на вопрос ложью, но я все равно постаралась.

– Не знаю, пока не уверена.

Он кивнул:

– Будем считать, что да. Анна…

– Я Гортензия, герцог. Вы забыли имя собственной супруги из-за излишней занятости другими?

– Хорошо, Гортензия, если вам так угодно. Гортензия, в вашем положении не стоит слишком много времени проводить в душных помещениях, где проходят танцы. И за карточным столом не стоит просиживать.

– Как вы заботливы, герцог! Вы со всеми так? С Мари тоже?

Ему достаточно было бы просто сказать, что любит меня или хотя бы дать понять, что Мари для него просто подруга по несчастью, но мудрый Арман, как все мужчины в мире, исключительно глуп в том, что касается понимания женской натуры и логики. Даже самые внимательные особи мужского пола абсолютно недогадливы и бестолковы в том, что касается женской ревности. Кто же лечит женскую ревность логикой, тем более мужской?!

– Вы моя супруга, конечно, меня заботит ваше здоровье.

С трудом удержавшись, чтобы не обозвать его дураком, я пожала плечами:

– Мое здоровье в порядке. Мне стало дурно из-за духоты, но сейчас уже все прошло. Благодарю вас. Вы можете вернуться к своим родственным обязанностям, я доеду домой сама.

– Мы уже приехали. Позвольте проводить вас в вашу спальню.

– О, в этом нет необходимости, уверяю вас. Не отвлекайтесь на мою скромную персону.

Подавая мне руку, чтобы помочь выйти из кареты, Арман смотрел на меня холодно. Хотелось плакать, но я сдержалась и обдала его ответным ледяным потоком. Мы квиты.

Уже перед дверью моих покоев он вдруг поцеловал руку со словами:

– Временами вы бываете мудры, но временами невыносимо похожи на остальных куриц вокруг.

Я выдернула руку из его пальцев, фыркнув:

– Сожалею, что разочаровала вас, герцог. Следовало жениться на другой.

Подхватив юбки, поспешила в комнату, категорически запретив себе оборачиваться. Удалось, до самой спальни дотерпела, но там слезы просто брызнули из глаз. Разочаровала я его, видите ли! А он меня? Я беременна, а он любезничает с моей сестрой, тем более Мари мне вовсе не сестра.

Душила обида на Армана и Мари и злость на себя, что послушала Мари и взялась ей помогать в отношениях с королем, вместо того чтобы вернуться в свое время. Мелькнула мысль, что тогда не было бы сумасшедших ночей с Арманом, в современном мне Париже я ни за что не стала бы заводить с ним роман. Нет, он хорош собой, умен, очень обаятелен, но он… словно на другом берегу бурной реки или даже непреодолимой пропасти. А здесь вдруг оказалось, что готов эту пропасть между собой и мной преодолеть. Почему, из каприза? А что, если да?

Я и раньше не раз задумывалась над тем, почему Арман помогает мне.

Перед своим отъездом Мари успела основательно испортить мне жизнь, она воспользовалась отсутствием Армана и наговорила мне о нем столько всякого, что я почувствовала себя снова в ловушке.

– Мари, но он помог мне.

– Чем? Почему, ты думаешь, он вообще тебе помогает? Он ошибся и, чтобы не пострадать, как я, вынужден свою ошибку с тобой исправлять. Ему нужна не ты, а твое возвращение.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я допустила ошибку, как и он, только исправлять не стала, потому не могу больше открывать эти волшебные дверцы. Все остальное могу – внешность менять, деньги из ничего делать, фокусы с перемещением двери показывать.

Я вдруг осознала, кто мешал мне найти дверь!

– Ты?!

Мари рассмеялась с вызовом:

– А что тебя не устраивает? Разве тебе плохо в объятьях нашего Армана? Мне нужна была его помощь, вот и сделала так, чтобы он остался. Поможет тебе – поможет мне. Я вернусь, а с тобой он разберется.

– Мари, как ты могла?!

– Что могла? Арман поможет тебе вернуться, он сильней меня. Только будь с ним осторожна, чтобы не оттолкнуть.

Я ненавидела Мари, а вот ненавидеть Армана не получалось, тем более носила под сердцем нашего ребенка…

Август выдался немыслимо душным, нагретый безжалостным солнцем воздух висел, не желая двигаться и превращая все вокруг в подобие печи. Королевская семья жила в Фонтенбло, королева Мария-Терезия уже была беременна, переносила состояние тяжело, и Его Величество старался разнообразить ее жизнь. Все мужчины полные ослы в том, что касается понимания женщин, независимо от того, королевских они кровей или простолюдины. Даже философы и психологи. Чтобы убедиться в этом, достаточно родиться женщиной и пообщаться хотя бы с одним мужчиной.

Людовик XIV не исключение, разнообразить жизнь беременной супруги тем, что в страшную жару тащить ее из Фонтенбло в Во-ле-Виконт, возможно, нормально с мужской точки зрения, но с точки зрения женщины, плохо переносящей первую беременность, просто убийственно. С моей тоже, мне тоже было душно, тяжело и вовсе не хотелось тащиться в это Во, однако мой супруг недалеко ушел от Его Величества по части тактичности. Нет, Арман выполнял любые мои прихоти, даже самые идиотские, но почему-то на поездке на праздник в Во настоял.

– Вы же желали увидеть падение Фуке?

Я твердо решила для себя, что ни за что не пожалуюсь, и приглашение приняла. Мои мучения на жаре были не самым страшным преступлением Армана. Куда глупее с его стороны то, что он прекратил ходить в мою спальню, как только стало ясно, что я в положении. Все это ради будущего ребенка. В результате у нас уже больше месяца не было никаких бурных ночей. Утягиваться в корсет или тащиться куда-то в такую жару мне можно, а просто обнять меня и поцеловать в спальне опасно! Вот скажите, кто он после этого?! Такой же дурак, как все остальные. Могла я не злиться?

Сначала его «родственная» забота о Мари (нет, я ничего не подозревала, но неприятно было), теперь не менее глупая забота о моем здоровье… Он просто не желает со мной жить? Так бы и сказал, зачем отговариваться беременностью? Я обиделась и старалась общаться с мужем как можно меньше. Он воспринял это как очередной каприз, но терпел.

Во-ле-Виконт Фуке построил как пример всем остальным, в том числе пример для короля. Несомненно, Версаль стал Версалем под влиянием великолепия имения Фуке.

Никола Фуке личность настолько примечательная, что если бы его не существовало, его следовало бы выдумать. Блестящий ум финансиста и придворного принадлежал столь же блестящему прохвосту. У них с нашим дядюшкой кардиналом Мазарини была одна общая черта – страстное желание обогащения.

У кардинала к концу жизни она превратилась в гобсековское желание сгрести под себя все мало-мальски ценное, что только попадало на глаза. Абсолютно большая часть накопленного отошла к королю в казну, оставалось только гадать, сколько же там, если оставшегося нам с сестрами хватило, чтобы сделать богачами своих супругов (особенно моего, которому все эти богатства совершенно не нужны). Кардинал копил и копил, а Фуке, напротив, тратил с шиком, часто излишним, как вот этот праздник.

Если кардинал, во многом обогащаясь за счет казны, в нее же накопленное и вернул, то суперинтендант финансов использовал казну, чтобы держать в руках всех. Он подкупал тех, кто мог о чем-то донести, кто мог повлиять особенно на короля, кто мог сделать его, Фуке, жизнь красивой и изящной. Любитель прекрасного, суперинтендант славился тем, что щедро меценатствовал, содержал на свои (читай: казенные) средства поэтов и художников, ставил спектакли и оплачивал музыкантов…

С блестящим умом у Фуке соседствовали необузданная гордыня и немыслимый снобизм. Он выбился в главные финансисты Франции из низов благодаря собственным достоинствам и покровительству Мазарини, помогал его обогащению, но прислушиваться к советам нашего дядюшки знать свое место не желал. Девиз Фуке, начертанный на его гербе, гласил: «Куда я только не взберусь!» Никола забыл, что взобраться мало, нужно еще и удержаться наверху.

Пока всеми делами заправлял кардинал Мазарини, король вел себя, словно послушный мальчик, он даже женился по указке, но стоило Мазарини отойти в мир иной, его ученик Людовик словно проснулся. Он уже взял власть в свои руки, категорически отказавшись назначать первого министра (это был совет кардинала) и приблизив к себе Кольбера. Кольбер был рядом с королем еще при жизни кардинала, но держался столь незаметно, что мало кто обращал внимание на этого финансиста. Считается, что Мазарини посоветовал Его Величеству опереться на Кольбера. Думаю, это был излишний совет, Кольбер и без того был главным помощником молодого короля.

Но Кольберу до богатства Фуке не просто далеко, они словно стояли на разных ступенях. Никола Фуке и относился к помощнику короля так же – как к нищему. И у великих проходимцев бывают просчеты.

Но главными просчетами были у Фуке не его отношения с Кольбером, а желание продемонстрировать всем, вплоть до короля, свое богатство и способность подкупить любого. В чем-то он был прав, богатство суперинтенданта заметно превосходило богатство самой короны, то есть того, у кого он воровал. И подкупить Фуке мог многих, например, он давно поступил так с королевой.

Анна Австрийская, вечно нуждавшаяся в деньгах и никогда не имевшая нужных сумм, теперь щедро получала от суперинтенданта столько, сколько просила. Это ли не зависимость короны от его власти (хочу – дам деньги, не захочу – откажу). В обмен на влияние на короля Фуке снабжал королеву-мать средствами. Пока был жив кардинал, помогал ему набивать закрома в обмен на поддержку. А Кольбер? Этот неумеха так и будет сидеть на мешках с деньгами, не решаясь их развязать!

Но Фуке просчитался, Кольбер давным-давно собирал на него компрометирующие материалы и показывал королю. Дни безграничной власти суперинтенданта-вора (даже меценаты бывают обыкновенными ворами, легко меценатствовать за счет казны) были сочтены, но ослепленный самомнением Фуке не желал этого замечать. Изысканный вкус и блестящий ум не всегда направляют поведение человека в нужное русло, а щедрое меценатство не спасает от виселицы. Нет, Фуке никто не собирался вешать (кроме разве короля), но под ним качался пол, а ослепленный собственным величием суперинтендант не замечал этого.

Неизвестно, когда король расправился бы с зарвавшимся покровителем искусств, не допусти тот две последние ошибки.

Во-первых, он умудрился предложить 200 000 франков фаворитке короля Луизе де Лавальер. Мари уже была забыта, Его Величество нашел новую «вечную» любовь. И вот этой новой любви короля Фуке умудрился предложить деньги. Нет, не за то, чтобы хромоножка стала и его любовницей по совместительству, у Фуке бывали такие любовницы, какие королю и не снились, суперинтендант мог позволить себе купить самых красивых женщин Франции и не только. За такие деньги Луизе было предложено… шпионить за Его Величеством, то есть докладывать Фуке о пристрастиях, настроениях и пожеланиях короля.

Я не знаю, была ли это глупость со стороны Луизы де Лавальер или тончайший расчет женщины, предвидящей падение суперинтенданта (думаю, что второе, не столь наивна эта козочка, наивно хлопавшая глазами и рожавшая одного за другим детей королю), но Лавальер «сдала» Фуке, рассказав Людовику о предложении. Считается, что из большой любви к своему венценосному поклоннику и от бескорыстия, но я знала, что она легко принимала подарки от других за те же услуги. Бог ей судья, возможно, Лавальер действительно любила короля, я ее не любила за то, что Его Величество слишком легко забыл в ее объятьях мою сестру Мари.

Второй последней ошибкой Фуке была как раз демонстрация своего богатства. Зачем ему это, непонятно, но суперинтендант сделал то, чего никогда бы не сделал кардинал, – он показал, что гораздо богаче короля, у которого воровал, и что этого богатства не стесняется. Что может быть глупее, чем показать хозяину, что его слуга, возвышенный из милости, безмерно богаче и могущественней! Где был знаменитый ум Фуке? Вероятно, его легко перевесила самонадеянность, а ум, который теряется из-за превосходства таких черт, как самоуверенность или наглость, не ум вовсе.

Я ехала в Во-ле-Виконт в карете с Генриеттой Английской, сестрой «моего» Карла, ныне английского короля, ставшей недавно супругой Месье. Прошедший год моего «постоянного» пребывания в этом мире богат на события – король женился на испанской инфанте, умер кардинал Мазарини, умер Месье Гастон Орлеанский, дядя Его Величества, после чего Месье стал брат Людовика Филипп, Карл получил-таки корону Англии, а его сестра Генриетта вышла замуж за Месье. На этом фоне наши с Мари свадьбы как-то затерялись.

Рыжеволосая красавица Генриетта предпочла бы выйти замуж за Людовика, но смирилась и с замужеством с Филиппом. Честно говоря, ей не позавидуешь. Медовый месяц продлился не больше двух недель, после чего Филипп просто вернулся к своим пристрастиям, он предпочитал молодых людей. Живая, очаровательная Генриетта оказалась в дурацком положении: с одной стороны, Месье открыто предпочитал ей своих друзей даже в постели, с другой – немыслимо ревновал к каждому, кто не носил женское платье.

Я могла бы поступить в придворные дамы Генриетты, супруга Месье была бы рада, но такой необходимости не было, и я не слишком желала обременять себя обязанностями при дворе. Нет уж, куда лучше делать то, что хочешь. А бывать рядом с Генриеттой или королевой Марией-Терезией я могла и без обязанностей, положение герцогини Мазарини это вполне позволяло.

Генриетта привычно много смеялась, шутила и в лицах изображала некоторых придворных. В наглухо закрытой карете нечем было дышать, пыль все равно проникала в щели и стояла столбом внутри, мы задыхались, хотя руки с веерами работали, как вентиляторы. Все-таки жизнь без кондиционера ужасна.

– Заставлять беременных женщин куда-то ездить в такую жару! Сами небось либо в первой карете, где нет пыли, как мой супруг, либо верхом, как ваш, – фыркнула Генриетта, обмахиваясь с остервенением.

Она была права, и Филипп Орлеанский, и Арман Мазарини не глотали пыль из-под колес в задраенных каретах, Месье ехал в первой с Его Величеством и королевой-матерью, а герцог Мазарини гарцевал верхом. Но меня поразило другое.

– Мадам, вы…

– Конечно, беременна, как и вы. Не отрицайте, я же вижу.

Я не отрицала. Ехавшая с нами придворная дама Генриетты скромно молчала, пока мы щебетали, сравнивая свои ощущения и прихоти. Теперь дорога уже не казалась столь ужасной. Когда мы уже подъезжали к Во, Генриетта со вздохом спросила:

– Вы не сердитесь на меня за Лавальер? Все же король был влюблен в вашу сестру.

Я только махнула рукой, вспомнив, в скольких еще будет влюблен король.

– Мари счастлива со своим мужем. Иметь богатого, красивого и любящего супруга куда лучше, чем быть фавориткой непостоянного короля.

– Вы полагаете, он непостоянен?

– Его Величество был влюблен в одну мою сестру, потом во вторую, теперь в Лавальер…

– Да, вы правы. А вы влюблены в своего супруга?

Я могла бы сказать, что по уши, но предпочла промолчать. Как хорошо, что мы уже приехали, и мне не пришлось отвечать! Карета остановилась, и герцог Мазарини собственной персоной помог выйти из нее… Генриетте. Мне предложил помощь Арман де Грамон, граф де Гиш. Мы так и направились по центральной аллее Во-ле-Виконта, где сотня фонтанов по обе стороны образовывала прохладные водяные стены – впереди мой супруг об руку с Мадам, а я с графом де Гишем, знаменитым насмешником и развратником. Я не сомневалась, что такое сопровождение мне организовал мой Арман, а потому была зла на мужа вдвойне. Уберечься от колкостей и грубости графа чрезвычайно трудно, это известно всем, а потому поступок моего супруга можно было истолковать как намеренное оскорбление.

Ну, я тебе покажу!

К моему удивлению, граф де Гиш в этот раз не имел намерения оскорбить даму или посмеяться надо мной. Он был вежлив и предупредителен. Некоторое время я держалась настороженно, понимая, что, расслабившись, можно оказаться в глупом положении, но потом успокоилась. Я заметила, как раздраженно смотрел на моего сопровождающего Месье, любовные отношения с графом де Гишем у Филиппа Орлеанского еще не закончились, я помнила, что разрыв произойдет после романа графа и Генриетты, так Мадам попросту отомстит супругу за небрежение. Может, так и надо поступать?

Мы обошли большую часть парка, полюбовались на скульптуры, отдохнули у фонтанов, подышали влажным воздухом с водяными брызгами… Это было так приятно после духоты и пыли дороги.

– За каким столом вы сидите, мадам?

– С Мадам, мы сегодня с ней рядом.

Граф проводил меня к столу, где Генриетта уже разглядывала яства, выбирая себе по вкусу. Улыбнувшись мне, она заговорщически сообщила:

– Ваш муж в вас влюблен!

Я кивнула:

– О, да, настолько, что забыл о моем существовании.

– Неправда, он не отрываясь следит за вами даже сейчас.

Мне не хотелось обсуждать эту тему, я была обижена на Армана и не стала разыскивать его глазами. Не хотелось вообще ничего, кроме одного – отправиться домой. Возможно ли это, не нарушая этикет? Решив немного погодя именно так и поступить, я взяла себе грушу и впилась в нее зубами.

Генриетта поняла мои гастрономические предпочтения по-своему:

– Не можете ничего есть? У меня сначала тоже так было, но потом прошло.

Она спокойно набирала на свою тарелку все подряд – куропатку, запеченный паштет, фазанье крылышко… Попросила налить вина… Оставалось только вздохнуть, она умела не расстраиваться из-за любовных неурядиц. Муж предпочел миньонов, любовник (король Людовик) сменил ее на ее же фрейлину, а ей хоть бы что. Или Генриетта просто умела не показывать свои переживания? В таком случае она молодец, аппетитно уписывает перепелку, наплевав на мужчин.

Стол был не просто роскошен, то, что я видела у Гастона Орлеанского, казалось легким завтраком по сравнению с изобилием, продемонстрированным Фуке. Все, что только могла предложить Франция и соседние страны, все, что можно купить за деньги и чего купить нельзя, предлагалось трем тысячам гостей. Стол, за которым расположился король и Ее Величество королева-мать, отмечен золотым сервизом. И это в то время, что свой золотой сервиз королевская семья была вынуждена переплавить ради выплат армии! Суперинтендант ничего не боялся.

Краем глаза я все же заметила Армана, он действительно наблюдал за мной. В это время к нам подошел Месье:

– Мадам… Как вы находите дворец и праздник?

Что за мерзавцы местные мужчины?! Разговаривает со мной так, словно его собственной беременной супруги нет рядом. Генриетта только стрельнула в мужа глазами и отвернулась беседовать с вовремя подвернувшимся Кольбером.

– Дворец великолепен, полагаю, что Его Величество найдет применение способностям архитектора Лево, художника Лебрена, садовника Ленорта и прочих при строительстве собственных дворцов.

Филипп Орлеанский с интересом присмотрелся ко мне. А чего он ожидал, что я, как овца, похлопаю глазами и промычу нечто маловразумительное? Не дождетесь! Месье, конечно, неимоверно избалован, но оказался интересным собеседником, он не хамил и даже был остроумен.

Я еще много с кем общалась, беседовала, любезничала, даже кокетничала (а что еще делать красивой женщине, муж которой неизвестно чем и с кем занимается?). Все это время я не видела Армана и даже не представляла, где он может быть. Неприятно, что и говорить, если учесть, что при нынешних нравах уединиться за ближайшим кустом считается вполне допустимым.

Улучив минутку, я оглянулась и обнаружила мужа совсем рядом. Он стоял, прислонившись плечом к колонне, и внимательно наблюдал за мной. Интересно, как давно он это делает? Возможно, давно, потому что его укрытие надежно и оттуда прекрасно все видно. Но я не совершила ничего предосудительного, светская беседа не может быть поводом для ревности или осуждения.

Это я так считала, Арман думал иначе. Поняв, что я его увидела, герцог подошел ко мне:

– Мадам, вы не желаете отправиться домой?

– Очень желаю. И давно, с того самого момента, как села в карету, чтобы ехать сюда.

Он жестом пригласил меня идти и предложил руку. Карета с гербом Мазарини стояла наготове. Это означало, что Арман давно намеревался меня увезти? К чему тогда столько ждать?

Герцог тоже сел со мной, хотя сюда приехал верхом. Ого!

– Вы не скучали, герцогиня. Приятный вечер?

– А у вас?

– Я весь вечер простоял у колонны, любуясь супругой, которая любезничала со всеми подряд.

– А что мне оставалось делать, если мой муж стоял у колонны вместо того, чтобы меня сопровождать?

– Едва ли вы нуждались в моем сопровождении, мадам. – Голос просто холоден. Да что это такое?!

– Арман, я ношу нашего ребенка!

– Это не мешает вам развлекаться. Я уже говорил, что при дворе очень легко заработать репутацию доступной женщины, но крайне сложно от такого мнения о себе избавиться. Дадите повод считать вас ведущей вольный образ жизни, и потом не докажете, что вы не кокотка.

– Герцог, вам не кажется, что вы несколько путаете века, слишком часто их меняя? При дворе Короля-Солнце не иметь любовниц или любовников просто неприлично. – Я пыталась свести все к шутке, прекрасно видя, что Арман говорит серьезно. Но как ему объяснить, что изменять я не собираюсь, тем более будучи беременной? Что для меня важней всего его ночные ласки, которых я теперь лишена, а не чьи-то комплименты днем? Но если я не буду кокетничать с кавалерами на балах и приемах, то заслужу репутацию серой мыши и деревенщины!

Он все понял сам, усмехнулся:

– Герцогиня, лучше слывите монахиней, чем распутницей. А если вас так беспокоит осуждение ветреных распутниц, я готов увезти вас от их осуждающих взглядов.

Меня все же прорвало:

– Герцог, вы оставили меня одну во время праздника, вернее, подстроив так, чтобы моим кавалером оказался человек с дурной репутацией, а теперь выговариваете за некое недостойное поведение? Почему бы вам после этого не вызвать графа де Гиша на дуэль?

– При чем здесь де Гиш? – нахмурился Арман. – Я говорю о Месье. Лучшего поклонника трудно найти, поздравляю вас.

Я обиделась окончательно.

– По-вашему, я должна была нахамить Месье и отправиться по темным аллеям искать герцога Мазарини?!

– Темных аллей в парке сегодня не было совсем. Иначе я нашел бы способ увлечь туда вас.

Я не стала отвечать. Отвернувшись к окну, за которым было темно, отчаянно старалась не расплакаться. После свадьбы Мари наши отношения разладились, я ревновала Армана сначала к сестре, потом ко всем подряд, а он насмехался надо мной. Как иначе расценить сегодняшний поступок?

– Анна, неужели вы не видите, что я ревную, как осел?

И все равно я не стала отвечать. Человек, который ревнует свою жену, мог бы прийти к ней в спальню вечером. Но мы уже давно не были вместе, а днем герцог вечно занят. Обойдусь…

Внутри что-то зашевелилось. Это было так неожиданно, что я ойкнула. Арман перепугался:

– Что?!

– Нет, ничего.

У меня началась иная жизнь, потому что внутри уже не просто присутствовала пока невидимая, неощутимая жизнь, эта жизнь дала о себе знать движением. Женщины поймут мое состояние – восторг и страх одновременно, радость от того, что ребенок показал свое присутствие, и боязнь каким-то образом причинить ему вред.

Моя жизнь, все мои мысли сосредоточились на этом чуде внутри и на том, как растет животик. Арман отошел на второй план, ни ссориться с ним, ни доказывать что-то, ни даже просто обижаться не хотелось. Во мне жил ребенок – это главное. До тех пор пока он не пошевелится, ты этого не понимаешь.

Герцог со своим новым положением смирился, тем более я больше не капризничала, ничего не требовала, словно забыв о существовании мужа. Он сам по себе, а мы с маленьким сами. И пусть делает, что хочет, следит за кем хочет, ходит в свое будущее сколько угодно, я вот рожу своего малыша и буду счастлива здесь с ребенком. Оказывается, дитя может сделать женщину счастливой в любые века и в любом положении. А муж?.. «Пусть себе, не приходит по ночам, и не надо. Обойдемся», – твердила я, поглаживая свой растущий животик.

Мария-Шарлотта родилась здоровенькой и хорошенькой. У нее были папины черты лица и довольно спокойный нрав. У меня сразу пропало молоко, но Арман нашел для малышки кормилицу с огромной грудью. Наблюдая, как чужая женщина кормит мою дочь, я обливалась слезами. Мария изумлялась:

– Мадам, ну что вы! У меня много молока, вашей девочке вполне хватает…

К дочери приставили воспитательницу – строгую мадам Жанну, которая попыталась заменить меня и в укачивании. Арман решил совсем лишить меня возможности возиться с дочерью?! Я была бы рада заменить все свои светские обязанности простым пением колыбельной, сама бы кормила и тетешкала свою Шарлотту, но меня вежливо и настойчиво отодвигали:

– Мадам, ваше дело рожать детей, а ухаживать будем мы.

Хотелось кричать, что я не машина по производству младенцев, что сама способна справиться, но вокруг меня такие же дамы так же рожали детей и отдавали их кормилицам и воспитательницам, получая уже умеющими ходить и говорить. Как при этом дети умудрялись любить матерей, непонятно.

Постепенно я тоже окунулась в вихрь светских занятий и развлечений. Гортензии, то есть мне, едва исполнилось шестнадцать, все вокруг твердили, закатывая глаза, что я безумно похорошела после родов, что стала первой красавицей, что мои плечи, грудь, шея, округлившись, приобрели божественные формы. Глядя в зеркало, я соглашалась со всеобщим мнением. Двойного подбородка не было, но остальное… Да, Арман выбрал для меня великолепную оболочку. Для себя старался? Тогда почему не интересуется мной как супруг?

Идиотское положение: толпа мужчин у моих ног умоляла о взаимности, а я с волнением ожидала, осчастливит ли меня своим вниманием законный супруг хотя бы со временем. Неужели Арман надеялся, что я буду много лет ждать, когда он выйдет из тени той самой колонны, у которой стоял в Во-ле-Виконте, и предложит мне руку, чтобы проводить… куда, в замкнутый мир дворца?

Я была молода и хотела жить, хотела не только спокойного, сдержанного внимания за обедом или пожелания спокойной ночи перед сном, я хотела любви. Десятки красавиц спокойно развлекались при дворе, подавая мне пример легкомысленного поведения. Что мне оставалось – сидеть в своей комнате и чего-то ждать?

В конце концов обида взяла свое. Красивая юная женщина, привлекающая всеобщее внимание, не могла не ответить пусть не взаимностью, но хотя бы кокетством на бесконечные комплименты. Нет, я никому не давала никаких обещаний, не намекала на взаимность, мое сердце не откликалось на страстные призывы поклонников, а такое отношение обычно распаляет влюбленных еще сильней. У меня не было любовника, но и муж не посещал мою спальню. Конечно, повитуха просила пока быть осторожной, да я и сама понимала, что пару месяцев нужно подождать, но уверенности, что что-то изменится по истечении этого срока, тоже не было.

Муж спокойно наблюдал за моими метаниями, не мешал развлекаться, не возражал, хотя всегда и везде сопровождал меня. Ему все равно, нравлюсь ли я другим? Все сильней хотелось натворить что-нибудь, чтобы вывести Армана из этого доброжелательного равнодушия.

Дождалась. Приглашение на беседу со стороны герцога выглядело странновато, он пришел в мою спальню и отправил прочь Люсинду. Неужели Арман решил возобновить наши отношения? Или…

– Что-то с Шарлоттой?!

– Нет, с девочкой все хорошо. Видите ли, дорогая, мне нужно на время уехать. Не просто на время – довольно надолго, дела в Париже XXI века, знаете ли.

Он не успел сказать еще что-то, я буквально взвыла:

– Вы хотите сказать, что можете уйти туда?!

Последовал долгий внимательный взгляд, потом Арман усмехнулся:

– Я – да.

– А… я?

– А вы нет. И я вас об этом предупреждал сотню раз, но вы не слушали.

Я фыркнула, демонстративно усевшись в кресло и вытянув ноги к огню. Никакой необходимости греть их не было, напротив, было жарко, но я терпела, борясь с желанием убрать ступни подальше. Арман, видно, заметил, усмехнулся и подбросил полено в огонь со словами:

– Замерзли? Подать меха?

– Вы лжете, чтобы заставить меня подчиняться! Демонстрируете свою власть надо мной?

Я могла наговорить еще кучу гадостей, возможно, пожалев об этом, но он протянул мне руку, чтобы поднять из кресла:

– Пойдемте, покажу кое-что.

Полено начало разгораться, мне было невыносимо жарко у камина, это вынудило принять руку мужа и встать. Ладно, посмотрим, что там у него.

У Армана была дверь за гобеленом. Я точно знала, что на этой стене никаких дверей раньше не наблюдалось. Он мог и не объяснять, я слишком хорошо помнила, как выглядит дверь перехода – это была именно она.

В недоумении покосившись на мужа, замерла, не зная, чего ждать.

– Знакомая дверь?

– Конечно. Вы хотите сказать, что ее можно открыть и уйти?

Вместо ответа Арман задал встречный вопрос:

– Вы согласились бы перейти прямо сейчас, зная, что уже не вернетесь?

Я могла бы, перешла и не оглянулась, если бы… Если бы здесь не оставалась моя малышка Шарлотта.

– А как же Шарлотта?

– Наконец-то первое разумное высказывание за столько месяцев! Дочь рождена здесь и перейти не может. Впрочем, вы тоже. А я схожу и вернусь, надеюсь, вы не наделаете за это время глупостей.

– Я тоже схожу и вернусь!

Он рассмеялся тем самым обидным смехом, за который так хотелось ударить наотмашь. Последовал приглашающий жест в сторону стены с дверью:

– Попробуйте.

Я подошла и повернула ручку. Она подалась, мало того, подалась и дверь! Не решаясь открыть полностью, оглянулась на мужа:

– Арман, а я смогу вернуться? Я не могу бросить малышку.

– Вы не сможете перейти. Открывайте.

Дверь открылась. За ней была каменная стена!

– Что вы видите?

– Стену, – упавшим голосом удрученно констатировала я.

– А я свою комнату во флигеле. Вот разница между нами – для вас дверь закрыта.

– Ну, так откройте!

– Это зависит не от меня.

Я просто разозлилась:

– Вы тоже видите стену, но мне внушаете, что там ничего нет. Вы лжете!

Он даже не удостоил ответом, просто протянул к стене руку. Я видела, как кисть руки исчезает в камне, его рука действительно проходила на ту сторону. Однажды такое было и со мной, когда Арман в первый раз мне показывал, как можно запросто попасть в прошлое, я тоже протянула руку, локоть которой остался в XXI веке, а кисть оказалась в XVII-м.

Может, и сейчас получится? Я вытянула свою руку и уперлась ладонью в каменную кладку. Нет, для меня это была стена, а для Армана совсем рядом просто открытая дверь.

– А если, пока вы будете там, я прикажу попросту заложить дверь камнем?

Что, съел?! Да, я вполне способна оставить его там!

Арман снова ничего не ответил, только шагнул назад, потом вытянул руку ладонью вперед и чуть провел в сторону. За его рукой послушно переместилась по стене дверь!

Но я не сдавалась:

– Я прикажу всю стену повторить в кирпиче.

– Если мне понадобится перейти, дверь окажется на другой стене, в другом особняке или замке. Неужели вы забыли, что она бывала в старом замке в Бруаже? А чтобы вы не попытались натворить глупостей, отправитесь подальше от Парижа и от соблазнителей тоже.

– Куда?

– В Бретань, и завтра же!

Ого, далеко меня выпроваживает дорогой супруг.

– И где я буду там жить?

– В замке Тонкедек, вернее, в том, что от него осталось.

Почему осталось? Я нахмурилась, пытаясь вспомнить что-нибудь об этом замке.

– Где это?

– Бретань, возле Ланьона, – он смотрел насмешливо, дожидаясь, пока я вспомню.

Вспомнила и взвыла:

– Но там же развалины?!

– Не совсем, но почти. Вы большего не заслуживаете.

Мне хотелось его убить, но останавливало понимание, что, поссорившись, я вообще навечно останусь в этой Франции невесть какого века. Мари вон осталась. Нет, я решила наступить себе на горло и не спорить. Арман обожает дочку, надо этим воспользоваться.

– Но каково там будет маленькой девочке? Или вы вознамерились вырастить из своей дочери пастушку?

– Из нашей с вами дочери я намерен вырастить достойную девушку, которую возьмет замуж лучший жених Европы. Надеюсь, она будет любить своего мужа, и взаимно. Поэтому о Шарлотте позаботится мадам Жанна.

Я ахнула:

– Что?! Вы отдаете дочь на воспитание этой старой мымре?!

– Когда вы, наконец, станете серьезной, сможете воспитывать нашу дочь сами, но пока вам едва ли стоит доверять столь ответственное дело.

– Арман, нет!

– Не будем спорить, завтра на рассвете мы отправляемся в Бретань, где вы немного поживете в глуши, подумаете, может, что-то поймете, а потом я за вами приеду. Спокойной ночи…

– Я не поеду! – это все, что я смогла выкрикнуть ему в спину. Обычно в таком случае Арман просто пожимал плечами, сейчас не последовало даже этого.

В сердцах запустила вслед подушкой и попала во входившую Люсинду. Та с трудом сумела увернуться от снаряда, подхватила подушку с пола и осторожно поинтересовалась:

– Госпожа герцогиня будет ложиться спать? Герцог сказал, что вы завтра выезжаете до рассвета.

– А что еще сказал господин герцог?

Люсинда не обратила внимания на поток желчи в моем голосе.

– Еще он приказал собрать ваши вещи в дорогу. Вы надолго уезжаете, госпожа герцогиня?

– А ты никак остаешься?

– Мне приказано остаться.

– А кому из слуг приказано ехать?

– Милене, Жаку и Августу.

Милене?! Ну уж нет! Эту невозмутимую статую мне и здесь-то хотелось прибить, а там я просто исполню свое желание. Конечно, получу удовольствие, но я не настолько кровожадна, чтобы радоваться гибели неприятной служанки.

– Скажи герцогу, что я желаю с ним поговорить. Немедленно!

Я сидела в кресле, пытаясь придумать, как бы побольней задеть Армана, а он все не шел. Наконец, явилась Люсинда, присела и, не поднимая глаз, сообщила:

– Господин герцог уже принимает ванну. Сказал, что поговорить можно будет завтра во время поездки.

– Завтра я никуда не поеду! Не смей складывать мои вещи без моего приказа.

Она снова присела, с некоторым любопытством стрельнув в меня глазами:

– Да, госпожа герцогиня.

Меня бесило ее сочетание «госпожа» и «герцогиня», она упорно не желала называть меня «Ваша Светлость», но расплескивать злость на Люсинду не хотелось, я должна ее скопить и даже развить, чтобы все высказать завтра Арману.

– Помоги мне раздеться.

Лежала с открытыми глазами, глядя в темный потолок, и пыталась «поговорить» с Арманом жестко. Почему-то подумала, что никогда мысленно не называю его мужем, просто Арман. Но положения дел это не меняло.

Что он себе позволяет?! Этот наглец считает, что меня можно вот так запросто отправить жить в развалины замка где-то на краю обитаемой земли? Между прочим, герцогом он стал только благодаря женитьбе на мне. Это я герцогиня и любимая племянница кардинала. Если уж я не смогу вернуться в свое время, то лучше было бы выйти замуж за короля Англии и сейчас быть королевой, а не униженной супругой этого сноба, умеющего протыкать руками каменные стены.

Не удержавшись, встала и на цыпочках подошла к гобелену. Прислушалась, словно за той дверью можно что-то расслышать. Нет, тихо…

Отогнула гобелен – дверь на месте. А что, если ее открыть? Может, стена – это фокус Армана, а там и впрямь его комната во флигеле на улице Вожирар в XXI веке? Рука, которую я протягивала к ручке, немного дрожала. Ручка подалась, не скрипнув, дверь тоже…

Я стояла перед стеной и плакала горькими слезами бессилия.

– Убедились?

Голос за спиной заставил буквально подпрыгнуть. Вечно он входит неслышно и через потайной ход!

– Вы же легли спать?!

– Но вы так настоятельно требовали новой встречи, что я решил – соскучились.

– Вы ошиблись, – я прошипела сквозь зубы. – Спешу сообщить, что вы зря распорядились сложить мои вещи, я никуда не поеду.

– Это все, что вы хотели сообщить? Не стоило вызывать меня, могли бы передать через Люсинду, она бы объяснила, что вещи уже собраны. Попробуйте заснуть, дорога предстоит дальняя.

Я буквально зашипела:

– Вы не можете отправить меня в Бретань, не поставив себя в смешное положение!

– Мне абсолютно безразлично, как к этому отнесутся ваши поклонники. И осуждение двора тоже безразлично, могли бы уже понять. Но мне важно, чтобы за время моего отсутствия вы не натворили глупостей и не испортили свою репутацию. Репутация матери несравнимо более ценна для дочери, чем отцовская. Вы будете ждать меня в Тонкедеке.

– А если не буду?

– То есть?

– Вы приставите ко мне охрану? Вдруг я решу удрать?

– Куда это вы удерете, в Париж?

– К Мари, например, в Рим.

– Потрясающая мысль. Послушайте меня внимательно: вы никогда не воспринимаете мои слова всерьез и потому попадаете в трудное положение. Анна, Мари вам не друг, осознайте это, наконец!

– Почему? – немного растерялась я.

– Попробуйте вспомнить, она хоть раз в чем-либо помогла вам, что в прошлый раз, что сейчас? Нет, только использовала в своих интересах. Мари не та, кем себя перед вами изображала, она не невинная овечка, моей прихотью занесенная в этот век. Вы спрашивали, что такого я написал ей, чтобы отказалась от короля? Пригрозил применить санкции. Мари хочет власти над временем, власти, на которую не имеет права. Не стоило позволять ей себя использовать.

– Но ведь вы сами помогали ей.

– Выйти замуж? Это не для нее, а для настоящей Марии Манчини, которая действительно счастлива со своим Лоренцо Колонна.

Я не сдавалась:

– Не вы ли оба раза собственноручно отправляли меня к Мари?

– В первый раз намеренно, она просила помощи. А второй вы напросились сами.

– Могли бы к кому-нибудь другому. Или предупредить, что я не должна быть здесь больше месяца, например.

Арман усмехнулся:

– Снова речь о Людовике де Меркере, только посмотреть, и все? Да, я допустил ошибку, дав вам обличье Гортензии Манчини и позволив остаться надолго. Это по моей вине вы не ушли вовремя. Но я исправляю, потому я здесь с вами. Потому мне нужно уйти на время.

Я не услышала последнюю фразу, все закончилось на предпоследней: «…потому я здесь с вами…» Вот и все, вот почему были эти страстные объятья, эти безумства, якобы любовь. А я-то думала! Размечталась, надеялась… Арман просто исправлял свою ошибку.

Гортензия Манчини должна была выйти замуж за Армана-Шарля де Ла Порта, ставшего герцогом Мазарини, и родить от него детей. Чтобы я не натворила чего-нибудь не того, Арман на мне женился, и у меня уже родилась дочь. Сколько там еще детей у Гортензии? Кажется, еще трое. Он будет стараться выполнить программу, и ему все равно, что при этом чувствую я сама? Просто исправляет ошибку…

Арман что-то говорил, но я уже не слышала.

– Эй, о чем вы задумались?

– Я поеду в ваш Тонкедек. Если бы вы еще привезли туда Шарлотту, то могли вовсе не возвращаться.

Он лишь вздохнул, но мне было все равно.

Я покорилась судьбе, просто не оставалось ничего другого. Конечно, Шарлотту никто не привез, даже спрашивать об этом не стала, ехала молча, словно сонная.

– Герцогиня, вы так расстроены тем, что вынуждены покинуть Париж?

– Нет, Ваша Светлость, только тем, что со мной нет дочери, и тем, то ничего не могу изменить или повернуть вспять.

– Что именно вы бы изменили?

– Не вышла бы за вас замуж… не задержалась бы и на день… не стала бы переходить в этот мир в этот раз… не стала бы делать этого и в первый раз… не пришла бы на улицу Вожирар… не пошла бы на рынок Ле Пюс…

– То есть не сделали бы ничего, что имеет отношение ко мне?

Я невесело усмехнулась:

– К вам? А кто вы и зачем вам я? Игрушка, опыт с которой оказался неудачным настолько, что пришлось отвлекаться, чтобы что-то исправить? Кстати, зачем вообще исправлять, оставьте меня в покое, я буду доживать как-нибудь.

Он взял мои руки в свои и не выпустил, когда я попыталась освободить.

– Анна, вы для меня вовсе не игрушка, и когда-нибудь, надеюсь, скоро, я вам многое расскажу.

– Не стоит открывать вселенские тайны недостойной. Главное, скажите, где моя дочь и как я могу ее забрать, и возвращайтесь в свой мир, Арман.

– Анна, меня не будет три месяца. Я вас очень прошу прожить их в Тонкедеке тихо, не привлекая внимания. Не осложняйте все больше, чем уже есть. Тонкедек не лучшее место, замок разрушен кардиналом Ришелье, кстати, там сохранился фехтовальный зал, сможете потренироваться…

– Угу, с Люсиндой. Благодарю вас за любезность, герцог. Вести себя тихо, незаметно и даже прилично не обещаю. Не привыкла, чтоб меня держали в разрушенных замках даже временно.

Он только вздохнул и мои пальцы выпустил. Больше разговоров о моем поведении и сроках пребывания не было. Может, передумал уходить сам?

Нет, не передумал, мало того, герцог пересел в седло, а когда я потребовала себе это же, покачал головой:

– Не стоит появляться в Тонкедеке в мужском платье. Вы должны произвести благоприятное впечатление.

Ну, это мы еще посмотрим! Я уже была готова устроить бунт, если не на корабле, так в Тонкедеке. Ничего, разрушенные замки тоже можно доразрушить. Мелькнула мысль, что, узнав о моем бунте, Арман вернется раньше. Как узнает и вернется ли – не задумывалась. Поживем – увидим.

Вдали вырастали донжоны замка Тонкедек. Да, разрушенные, это видно даже издали, но я уже не желала ни о чем спрашивать Армана, вообще не желала с ним разговаривать. Он просто бессовестно пользовался своим положением и моей от него зависимостью.

Арман прав, в Тонкедеке в самом замке сохранился прекрасный фехтовальный зал. Но жилых помещений просто не было.

– Где мы будем жить?

– Мы? – удивленно приподнял бровь герцог. – Я не намерен оставаться, а вы…

Он не успел договорить, я фыркнула, как кошка:

– Я ни в коем случае не имею в виду вас, Ваша Светлость, вы, понятно, будете жить в лучших условиях в Париже. Я говорила о нас с Люсиндой.

Армана этот выпад ничуть не смутил, он холодно кивнул:

– Вы с Миленой, герцогиня, вон там.

Он намерен забрать Люсинду с собой?

– Герцог, вы очень любезны, предоставив своей супруге не стойло в конюшне, а дом для прислуги.

– Конюшня занята, здесь четыре весьма недурные лошади, что, несомненно, придется вам по вкусу. И дом для прислуги, как вы его называете, весьма недурен, разве что в нем нет бальной залы и гобеленов. Бальная зала вам ни к чему, гобелены и еще кое-что привезут завтра.

– Теперь мне это не требуется. Благодарю вас. Извольте сообщить, какое содержание вы выделите мне из моих же средств, полученных по наследству от дяди?

– Небольшое, чтобы вам не пришло в голову оплачивать карточные долги ваших поклонников, разоряя своих детей. Но вы не будете знать ни в чем нужды, все ваши желания будут исполняться, кроме одного – получения наличных.

Казалось, его ничем не пробьешь. Черт побери, Арман, ты меня еще плохо знаешь, если уж я не могу вернуться, то натворю здесь такого, что поведение Мари покажется тебе просто образцовым!

– Детей? – приподняла бровь теперь уже я (научилась у него же). – У нас одна дочь, герцог, или у вас есть еще дети?

Он просто поднял мое лицо за подбородок, глаза твердо глянули в мои глаза.

– У нас с вами, герцогиня, будут еще две дочери и сын. А если вы не будете себя прилично вести даже в этой, как изволили выразиться, конюшне, то в соседнем Ланьоне есть монастырь урсулинок, где присмотр будет куда более строгим. Пойдемте посмотрим ваши апартаменты.

Не обращая внимания на мое недовольство, Арман отправился к дому. Мне ничего не оставалось, как последовать за мужем, потому что накрапывавший с утра дождь усилился и грозил перейти в ливень.

Дом невелик, вернее, их два – один действительно для прислуги, которой будет явно немного (мне и не нужно много, легче сбежать), второй для нас со служанкой. В нашем четыре комнаты – две совсем небольшие прихожая и спальня служанки и две побольше, являвшие собой столовую-гостиную и мою спальню-кабинет. Все очень чисто и прилично, хотя не слишком богато. Но так даже лучше, потому что позолоченные виньетки и слишком много ткани вокруг уже надоели. Однако признаваться в этом супругу я вовсе не собиралась. На вопрос, есть ли пожелания по поводу обстановки, только пожала плечами:

– Мне все равно, я здесь долго не задержусь.

Арман только вздохнул, словно услышав слова неразумной девчонки.

– Прошу об одном: некоторое время не предпринимать ничего и, уж конечно, не возвращаться в Париж к мужу.

– А это почему?

– Просто послушайте меня хоть раз. Поживите здесь тихо до моего возвращения. Чем незаметней будет ваша жизнь, тем меньше дурных последствий вы на себе испытаете.

Я была столь раздражена своей от него зависимостью, его холодностью и решительным тоном, что не обратила внимания на этот совет. Вообще не заметила слова о возвращении в Париж к мужу. Как потом оказалось – зря.

Герцог вознамерился уехать, чтобы до темноты успеть куда-то там… Ко мне заглянула Милена:

– Ваша Светлость, я понимаю, что вы недовольны моим присутствием. Я тоже предпочла бы остаться в Париже, но Его Светлость распорядился так. Вы будете пользоваться моими услугами либо не пользоваться ничьими.

Я уже слышала такое же заявление Армана, потому почти весело усмехнулась:

– Предпочту второе. Можете возвращаться в Париж, я обойдусь без горничной. Зато избавлюсь от шпионки и сэкономлю скудные средства, которые герцог намерен выдавать мне из моих же средств.

Зря я все это высказала Милене вслух. А может, и не зря, пусть передаст Арману.

– Поторопитесь, чтобы уехать с Его Светлостью, иначе придется добираться до Парижа самой.

Во взгляде, который бросила на меня Милена, особой приязни не было, она и впрямь выскочила во двор. Стараясь не думать о последствиях, я принялась разбирать свои вещи. Конечно, без горничной даме трудно, можно сказать, очень трудно, но есть выход – я попросту буду носить мужскую одежду, с ней легче справиться!

Довольная найденным выходом, я даже принялась напевать, причем… «Марсельезу».

– Герцогиня, эта мелодия пока не в чести, хотя должен заметить, слух и голос у вас хороши. – Герцог на пороге комнаты, как и следовало ожидать, но меня это ничуть не смутило. Если нет обратного хода, меня лишили возможности воспитывать дочь и даже моего собственного дворца в Париже, то я вольна делать все, что захочу. Ты еще пожалеешь, Арман де Ла Порт, я тебе это обещала во время венчания.

– Благодарю за комплимент, Ваша Светлость, но я в них более не нуждаюсь.

– Вы намерены отказаться от услуг горничной?

– Не просто горничной, а той, что навязываете вы. Я не желаю ютиться в двух крошечных комнатках с Миленой, лучше без нее. Благодарю вас за заботу, Ваша Светлость, и более не удерживаю.

Он вздохнул:

– Анна, мне нужно некоторое время отсутствовать, это ради вашего же возвращения обратно в свое время. Оставить вас во дворце Мазарини я не могу, вы действительно натворите глупостей, исправить которые потом будет невозможно.

Я смотрела на мужа насмешливо, теперь я знала себе цену, теперь он ничего не сможет со мной сделать!

– Ваша Светлость, меня зовут Гортензией, и глупости я могу натворить где угодно. Надежней было бы посадить меня в каменный мешок, подавать воду и кусок хлеба через решетку, а на лицо надеть железную маску, вы не находите? К тому же без своей дочери я никуда не вернусь. Отправляйтесь в свой флигель на улице Вожирар, а я буду делать здесь то, что посчитаю нужным.

Он процедил сквозь зубы:

– С вами останется Люсинда.

– Ее можете тоже забрать. Я родилась и выросла не в королевском дворце и вполне способна умыться без посторонней помощи.

Глядя вслед круто развернувшемуся на каблуках мужу, вздохнула. А ведь все так хорошо начиналось…

Он уехал, а я осталась сидеть перед холодным камином (не мешало бы растопить, вечером довольно прохладно) без свечей в сгущавшихся сумерках. Где брать свечи и дрова? Это забота слуг, но я от горничной отказалась, оставалось лишь терпеть.

Камин все же решила растопить, потому что дрова подле него нашлись, а за свечами не пошла. Ладно, завтра разберемся. Арман сказал, что мои пожелания выполняются? Завтра пожелаю, чтобы мне приносили еду трижды в день, а также дрова и свечи. Посмотрю лошадей, посмотрю, кто из слуг остался… Интересно, кто будет организовывать исполнение моих желаний? У кого-то же должны для этого иметься нужные суммы.

Огонь охватил пару поленьев, весело запрыгав по ним, в комнате стало светлей и уютней. Я шевелила дрова, чтобы скорей разгорелись, когда в комнату заглянула Люсинда:

– Госпожа герцогиня, зачем же вы сами?! Позвали бы меня.

– Разве ты не уехала с герцогом?

– Нет, он сказал, что вы пожелали оставить меня. Госпожа герцогиня, герцог передал вам вот это, – Люсинда протянула письмо.

Пока я срывала печать, она успела зажечь от камина три свечи и поставила на стол. Все скромно, но удобно – стол, рабочие стулья и кресло подле него, кровать под балдахином, камин, от которого тепло и светло… И все равно я не понимала, зачем нужно загонять супругу в далекую Бретань в полуразрушенный замок, даже если сам собрался уезжать надолго.

В письме Арман повторял, что постарается скоро вернуться, и заклинал послушать его совет: во-первых, вести себя все это время как можно тише («вы найдете много приятного в конных прогулках, в здешней природе, в спокойной деревенской жизни; если будут нужны книги – Рене все привезет»), во-вторых, ни в коем случае (он даже особо это подчеркнул: «ни в коем случае») не возвращаться до его приезда в Париж.

Я чуть не отправила письмо в огонь, не дочитав. Нельзя же быть столь ревнивым, чтобы запрещать жене жить нормальной жизнью только потому, что он сам отсутствует в Париже! Но что-то заставило руку замереть, не донеся лист до огня. Взгляд зацепился за следующую фразу:

«В Париже НАСТОЯЩИЙ Арман-Шарль де Ла Порт. Как бы я ни был вам неприятен, поверьте, ваш настоящий супруг много хуже».

То есть?! Я смотрела на текст, пытаясь осознать, что это означает. Что такое «настоящий»? А Арман какой?

Мозг пытался уловить какой-то подвох, какую-то зацепку, которая объяснила бы все происходящее, но не мог. Казалось, что-то очень важное прямо передо мной, но я этого не вижу, и от того, смогу ли понять, зависит само мое существование.

Постепенно росло ощущение, что я в ловушке, в клетке, как мышонок, неловко сунувшийся за кусочком сыра. Но самым страшным было чувство одиночества. Если бы Арман сказал мне эту фразу раньше, я вцепилась бы в него мертвой хваткой и не отпустила от себя ни в будущее, ни в прошлое.

Хотя он что-то говорил, да, Арман ведь просил не возвращаться в Париж к мужу. К какому мужу, а он тогда кто?! У меня голова шла кругом. Позже я не раз задумывалась над тем, почему бы просто не послушать Армана и прожить тихо, как мышка в норке, когда усатый котище рядом?

Веселая ссылка

Перевоспитание началось уже через день. Нет, условия были вполне приличные, конечно, в рамках местных возможностей. Отказа я ни в чем не знала, а что было просить? Лошадь, седло, одежда – все было. О еде и тех же свечах и говорить не стоит. Даже оружие для фехтования, только фехтовать не с кем.

А моим воспитанием занялся священник из Ланьона. Он решил взять шефство над молодой особой, которую супруг поселил в заброшенном замке. Подозреваю, что супруг что-то наговорил священнику, потому что святой отец вопросов о причине моей столь странной жизни не спрашивал. Он был вполне добродушным и даже приятным, но лучше бы не появлялся.

Я уже нашла себе занятия по интересам, обнаружив, что Арман привез приличные книги и шахматы, в конюшне действительно хорошие лошади, а окрестности весьма живописны. Но меня так и подмывало что-нибудь устроить в пику Арману. Я не желала шокировать святого отца, священник просто подвернулся под руку.

– Мадам, полагаю, вы желаете вернуться в Париж?

Пришлось сделать паузу, чтобы не поинтересоваться в ответ, мол, а вам-то какое дело? Ответила уклончиво:

– Прежде всего, я желаю обнять свою дочь.

– А… супруга?

– Материнское чувство сильней любого другого даже у такой ветреной особы, как я.

Ему не удалось полностью скрыть свои сомнения. Что же такое святому отцу наговорил Арман?

– Все в руках господа…

– Вы не верите в мои лучшие чувства, святой отец?

И это вместо нормального «аминь».

– Верю, верю, – безо всякого энтузиазма заверил священник. Меня в ответ понесло.

– Мамой клянусь!

– Чем?! – обомлел святой отец.

Я быстро поправилась:

– Папой, – и на всякий случай уточнила, – римским.

– Кто… научил вас… так клясться?

– Моя наставница, – мои глаза смотрели честно-пречестно.

Он немного похватал ртом воздух и осторожно поинтересовался:

– Его Высокопреосвященство слышал подобные клятвы?

Врать так врать, пусть попробует доказать, что нет.

– Кардинал всегда говорил, что клясться можно чем угодно, Господь сам разберется в том, принять клятву или нет и нарушила ли ты ее.

На некоторое время у святого отца пропал голос и всякое желание меня перевоспитывать, но я зря надеялась, что надолго, упорный священник попался. Видно, рассудив, что это и есть его задание свыше, он принялся посещать замок дважды в неделю и подолгу беседовать со мной.

Это оказалось очень трудным заданием – во время бесед сохранять серьезный тон и не выболтать чего не нужно. Со вторым я справилась, а вот с первым не очень, бедолаге пришлось не раз креститься, отгоняя от меня витавших вокруг чертенят. Задание свыше выпало на долю святого отца нелегкое, пожалуй, если бы ему удалось перевоспитать меня, его назначили бы святым.

Тем более у меня появилась подруга, куда более беспокойная, чем я сама. Сидони де Курсель герцогиня де Ленонкур была так же молода, как я, так же беззаботна и так же находилась в опале у мужа, который грозил упечь супругу, если не исправится, в монастырь. О, это было то, что мне нужно, чтобы не сдохнуть от тоски в Тонкедеке!

Сидони тоже предпочла мое общество обществу кузины, старой девы, под начало которой ее отправили осознать неправильность поведения. Она без колебаний приняла мое предложение перебраться в замок, вернее в маленький домик, и составить мне компанию в моих занятиях и развлечениях.

Сидони, конечно, не Мари, но кое о чем с ней поговорить можно. Нет, не о временных переходах или жизни в будущем, а о… фехтовании, например. Она, как и я, обожала мужскую одежду, верховую езду и оружие. Не мушкеты, а клинки.

Вполне подходящая подруга для моего положения. Что ж, скучать тоже можно весело. Мы часами с гиканьем и смехом носились по округе, вызывая то ненужный интерес, то возмущение крестьян и жителей близлежащего Ланьона. Но нам наплевать, если нас загнали так далеко от парижских развлечений, нужно устроить их здесь!

Но все время ездить не будешь, мы отправлялись в уцелевшие помещения замка и разыгрывали настоящие спектакли, декламируя стихи (пригодилось мое знание Шекспира), под свое «ля-ля» выплясывали бальные танцы, сражались с деревянным оружием в руках. Однажды я не выдержала и… показала Сидони движения танго! «Кумпарсита» ей безумно понравилась, пришлось врать, что это испанский танец, который под запретом церковников.

Несколько дней мы танцевали танго, дурачась вовсю. О, это было восхитительно – выделывать па под мое «та-ри-да-ри-да пам-пам-пам-пам… та-ра-да-тарарам пам-пам!». Кто бы посмотрел…

Посмотрели и послушали. Не знаю, что именно «сработало», то ли проклятая Милена увидела и донесла, то ли сама Сидони проболталась, но…

В тот вечер мы решили фехтовать при факелах, так эффектней. В мужской одежде с дикими воплями носились по чудом уцелевшему фехтовальному залу Тонкедека, впрочем, используя не только сам зал, но и остатки лестниц, ведущих обычно в никуда. В очередной раз возопив: «Сдавайтесь, сударь!», я вдруг увидела у двери Люсинду, которая в отчаянье размахивала руками, о чем-то предупреждая.

Небось опять священник из Ланьона, он уже приезжал вразумлять беспокойных соседок. Но почему ночью, ведь на улице уже темно.

– Что случилось, Люсинда?

Та сообщила театральным шепотом:

– Герцог!..

Арман вернулся? Ур-р-ра!

Оказалось, что радуюсь я зря, служанка таким же шепотом, делая страшное лицо, добавила:

– Он какой-то…

– Какой? – я начала беспокоиться. С Арманом что-то случилось при переходе?

– Не такой, как всегда. Приехал злой как черт, – скороговоркой информировала меня Люсинда, семеня следом за мной в дом. – Вы бы переоделись сначала.

– Вот еще!

Мы с Сидони так и предстали перед герцогом Мазарини – в мужской одежде с оружием в руках и с растрепанными волосами.

Герцог резко обернулся и окинул меня взглядом с головы до ног, презрительно поморщившись:

– Мне сообщали, что вы ведете себя неподобающе, но я не ожидал, что настолько!

Внешне передо мной стоял мой супруг Арман-Шарль герцог Мазарини, но только внешне. Те же черты лица, фигура, волосы, только глаза… они были другие – чужие и жесткие. Нет, это не Арман… Пронзило воспоминание: Арман предостерегал, что в Париже НАСТОЯЩИЙ Шарль герцог Мазарини, а еще – чтобы я не совалась к нему.

Сидони еще не поняла угрозы, она весело рассмеялась, откидывая прилипшую ко лбу прядь волос:

– Ваша Светлость, вы не слишком учтивы, не приветствовали дам для начала.

– Я не вижу здесь дам! – отрезал Шарль (я решила называть его этой частью имени, чтобы не путать с моим Арманом).

С трудом взяв себя в руки, чтобы не допустить паники, я усмехнулась как можно независимей:

– Что вас не устраивает, герцог? Если уж вы загнали меня в такую глушь, где меня некому развлечь, так позвольте делать это самой…

Зря я надеялась сбить этим злой настрой герцога Мазарини или смутить его, Шарль рассвирепел еще сильней, даже щека задергалась.

– Не позволю! Моя супруга в таком виде… Вы немедленно отправитесь либо со мной в имение под жесткую охрану, либо в монастырь!

А вот это он зря. Лицезреть его рожу ежедневно, мысленно сравнивая с моим Арманом, да еще и спать с ним небось?.. Нет уж.

– В монастырь, герцог!

– Правильно вашу сестрицу держали в монастыре!

Я улыбнулась так широко, как только смогла, и прошипела сквозь сомкнутые зубы:

– А вас где держали?

Резкое движение клинком (мы бились уже не учебными), и портьера расползлась надвое.

– Сидони, а вы что предпочтете? – я обращалась к подруге так, словно герцога вовсе не было в комнате. Та поддержала:

– Я тоже в монастырь.

– Вперед!

Мы смеясь бросились в спальню, чтобы переодеться. Сзади послышалось:

– Завтра же!

Ванну пришлось принимать вдвоем, иначе второй досталась бы совершенно холодная вода. Сунувшийся в спальню герцог был встречен таким визгом, что немедленно ретировался. Нам понравилось, мы смеялись до упаду и расплескали из ванны половину воды на пол. Потом также хохоча, улеглись на кровать и встретили вторую попытку моего мужа вторгнуться в пространство спальни новыми голосовыми руладами такой силы, что он вылетел, зажав уши. Больше супруг попыток провести ночь со мной в одной не то что постели, но комнате не делал.

– Так ему и надо!

– Долой мужей!

– Свободу рабыням этикета!

Мы скакали на кровати, как на батуте, и визжали еще полночи.

Но вопрос, что теперь делать, остался. Как себя дальше вести, не визжать же каждый вечер? Немного поломав над этим голову, я махнула рукой:

– Как говорила Скарлетт О’Хара, я подумаю об этом завтра.

– Кто сказал? – удивилась Сидони.

– Знакомая одна.

– Правильно сказала, давай спать, сегодня нас точно в монастырь не отправят.

– А могут?

– Наши с тобой мужья? Эти могут.

– В монастырь так в монастырь. Будем замаливать свои грехи. Детей разрешили бы взять с собой, а муж мне сто лет не нужен.

– Детей не разрешат, – вздохнула Сидони. – Тем более мы с тобой плохо себя ведем…

Так ничего и не придумав, кроме того, что надо вести еще хуже, мы заснули.

Утром супруг был мрачней тучи, едва буркнув что-то в ответ на пожелание доброго утра, он уткнулся в счета, видно, пытаясь осознать, сколько мы потратили. А пусть попробует выказать недовольство, я тут же напомню, что принесла с собой такие деньги, что имею право выстилать золотом полы в комнате.

Но спорить не хотелось, я была настроена миролюбиво, готова отправиться в монастырь, только бы туда разрешили забрать моих малышек. И подальше от этого надутого индюка. Вот поразительно, как можно при совершенно одинаковой внешности быть такими разными?

– Чем вы тут занимались?

Этот вопрос, конечно, означал явное превышение суммы на скромное содержание. А кто обещал, что любые мои пожелания будут исполняться? Вдруг у меня мелькнула мысль, что это Арман дурачится. Конечно, это он таким образом пытается меня проучить. Ах, так? Ну, погоди! Я вытянулась точно ученица перед строгим учителем и бодрым голосом юного скаута доложила:

– Читали! Учились стихи декламировать! Верхом ездили! Учились танцевать…

Сидони за моей спиной уже вовсю прыскала, Шарль поднял изумленные глаза (черт, кажется, это все-таки не Арман!):

– Что?

Я продолжила спектакль:

– Танцевать… учились. Танго. Можем показать.

Я подхватила Сидони, и под мою бодрую «Кумпарситу» (еще в годы учебы я делала пародию на Мирей Матье, очень люблю эту певицу, потому получалось неплохо) мы принялись танцевать танго, причем в самом пошлом его варианте – с проходом щекой к щеке, вытянув сцепленные руки вперед. Именно в таком виде пошли прямо на герцога, которому пришлось поспешно отступить в сторону, освобождая нам пространство.

Крутой разворот, и мы снова идем на Шарля.

– Что это такое?!

Заканчивая куплет, я перевернула Сидони на руке, запрокинув головой прямо к герцогу. При этом ее рассыпавшиеся волосы ковром покрыли его ноги, а лицо оказалось как раз у … гульфика. Шарль стоял, беззвучно разевая рот, дождаться, когда он, наконец, очухается, не удалось, у нас уже дрожали от напряжения руки. Я резким движением подняла свою партнершу.

– Это танго. «Кумпарсита». Конечно, исполнение оставляет желать лучшего, вы правы, но мы репетируем.

– Что?!

У него иссяк словарный запас? Но я остановиться уже не могла, снова встала, как скаут, и отрапортовала:

– Научимся.

Может, ему «Марсельезу» спеть? Я могу.

– Немедленно в монастырь!

Я могла бы сказать еще какую-нибудь гадость, но решила не рисковать, а то отправят в разные монастыри или детей с собой не позволят взять. И все же ляпнула:

– Яволь, майне герцог!

Пожалуй, хватит…

Шарль все-таки задал интересующий его вопрос (и тем подтвердил, что он действительно не Арман):

– Как вам удалось практически ничего не потратить за все время?

Ух ты! Арман содержал меня в Тонкедеке на свои кровные? Какая щедрость… вернется – придушу, но скажу спасибо. Нет, сначала скажу спасибо, потом придушу.

Шарлю я сообщила проникновенным тоном:

– Мы оч-чень экономные, герцог, ну, о-о-ч-чень!

В монастырь нас отправили в один, чем немало порадовали. А вот детей взять с собой не позволили, как я ни просила. Собственно, я слишком не настаивала по одной причине – в какой-то момент вдруг осознала, что герцог сам не очень хорошо знает, где наша малышка и что с ней, следовательно, Арман сумел спрятать Шарлотту. Если я буду настаивать, то ее попросту разыщут, и будет только хуже. Сидони последовала моему примеру.

Аббатисой в монастыре была сестра Шарля, с виду добродушная молодая дама. То, что нужно!

Но я ошиблась, под маской добродушия скрывалась упивающаяся своей властью ханжа. При первой же попытке договориться, она отреагировала, на мой взгляд, неадекватно.

– Вы поможете нам бежать?

– Бежать? Ни в коем случае. Вы должны осознать пагубность вашего поведения для вашей же души. Это ради вашего спасения.

Черт возьми, откуда эта святоша взялась на мою голову?! Герцог Мазарини знал, к кому нас отправлять. Оставалась, правда, надежда, что аббатиса прикидывается. Ладно, завтра разберемся.

На наше счастье, нас с Сидони поместили вместе да еще и в каморке под крышей. Потом я поняла, что аббатиса просто опасалась нашего дурного влияния на остальных монахинь и в качестве особой меры поселила отдельно от всех. А еще, что крошечная, холодная и пыльная каморка, насквозь продуваемая сквознякам и, видно служившая чуланом для ненужного хлама, была выбрана в качестве дополнительного воспитательного средства.

Обнаружив такой факт, мы развеселились и полночи вспоминали, как танцевали и фехтовали в Тонкедеке, за что и попали в клетушку под монастырской крышей. Правда, существенные недостатки нашей каморки прочувствовали уже этой ночью. В ней было холодно, гуляли сквозняки, а крошечное оконце, больше похожее на кошачий лаз, не имело стекла. Кровати представляли собой простые деревянные короба, тонкие продавленные за много лет матрасы казались простыми подстилками. Серое от многолетнего использования белье, плоские, чуть толще носовых платков подушки и такие же одеяла не создавали даже намека на комфорт.

Все это больше походило на тюрьму, чем на монастырь. Впрочем, я не жила в монастырях и не знала, на чем спят и чем укрываются настоящие монахини. Все равно понятно, что нам уготовано серьезное испытание.

Утром нас еще до рассвета разбудила монахиня:

– Сестры, пора на молитву.

– Что?! – я чуть не запустила в нее хилой подушкой, под которую всю ночь пришлось подкладывать собственный кулак, чтобы голова не оказывалась ниже туловища. Я сплю на боку, а потому для меня тощая подушка равносильна ее отсутствию.

Сидони и вовсе не проснулась.

В тот день мы остались не только без завтрака, который проспали, ведь завтракали сестры сразу после молитвы, то есть на рассвете, но и без обеда. Этого мы лишили себя сами. Скептически осмотрев баланду с кусочком плавающего в ней сала, я отодвинула миску от себя:

– Это кушать невозможно.

Сидони уже и без моей подсказки сидела, ожидая жаркое.

Сестры, шустро работая ложками, не обращали на нас ни малейшего внимания. Потом мы узнали, что это тоже была тактика нашего перевоспитания.

Второго мы не получили, поскольку его накладывали в ту же миску, а наши остались полными. Но, увидев месиво из овощей, которое одна из монахинь раскладывала по опустошенным мискам из большого котла, я не пожалела, что не стала вылизывать свою посуду, чтобы получить после супа второе.

Я встала, демонстративно взяла со стола кусок хлеба, темный и довольно сухой, и направилась к двери. Сидони поступила так же. Путь нам преградила помощница аббатисы:

– Еду нельзя выносить.

Ах так?! Я сунула кусок ей в руки и довольно громко объявила:

– Я сообщу Его Величеству, что герцогиню Мазарини морят голодом.

Сидони хлеб вынести не помешали, но я от предложенной половины куска отказалась. Лучше не есть совсем. Чтобы заглушить чувство голода, попила воды и легла на постель, закинув руки за голову. Разглядывая паутину на потолке, я размышляла. Конечно, никто мое письмо отсюда во дворец не доставит, герцог не настолько дурак, чтобы позволить жаловаться на него. Сидони изложила мне это же, но обсудить наше положение мы не успели, за мной пришла монахиня с приглашением к аббатисе на беседу.

«Молодая, а хваткая», – мысленно отметила я. Аббатиса вовсе не собиралась нам потакать, она коротко объяснила, что правила для всех одинаковы, мы должны есть вместе с сестрами и то, что дают, должны присутствовать на всех мессах, молитвах и просто во время занятий рукоделием, когда сестры вышивают, собравшись вместе и ведя духовные беседы…

Я резко прервала:

– Нет!

– Что нет?

– Я не намерена портить желудок, потребляя то, что видела сегодня в качестве трапезы. Это раз! Никакой вышивки, у меня к ней идиосинкразия. Это два!

Аббатиса поднялась в полный рост, я осталась сидеть, в конце концов, я не стриглась в монахини, чтобы ей подчиняться.

– Вы будете подчиняться правилам монастыря! И не надейтесь, что вас отсюда скоро заберут, вас поместил в обитель ваш супруг, мадам, не забывайте об этом. – Ноздри аббатисы дрожали от гнева, незаметно она перекрестилась, видно, сама себя за этот гнев осуждая.

Мои глаза, напротив, смотрели спокойно, даже без вызова.

– Мадам, вы слишком разволновались, разве это позволительно при вашей должности?

– Я не мадам!

– Мне все равно. Кроме моего супруга, у меня еще есть брат и сестры, кстати, одна из них в Риме. Если она не получит в определенное время мое письмо, то немедленно примется меня разыскивать. Но еще важней то, что я нужна вашему брату, моему, к несчастью, супругу. Только я могу обеспечить ему полное получение наследства кардинала. Возможно, вы не знаете, но он-то знает. Передайте моему мужу, что я ведь могу потребовать расторжения брака. А для начала объявляю голодовку!

Я уже была у двери, когда вслед раздался тихий, спокойный голос:

– Никто не знает, что вы здесь, мадам…

Ах, вот оно что! Я даже не обернулась, это хорошо, она не увидела мою реакцию, двух секунд хватило, чтобы прийти в себя, а голос не подвел, сказалась практика общения с Арманом:

– Вы так полагаете? Я не настолько глупа, чтобы позволить заточить себя в монастырь, не поставив об этом в известность нужных людей. Герцогине де Суассон, герцогине де Колонна и герцогу де Невер сообщат о моем местонахождении.

Дверь в кабинет аббатисы грохнула от души, я постаралась. Стоявшие неподалеку три монахини дружно вздрогнули. Поравнявшись с ними, я вдруг сочувственно произнесла:

– Бедняжки… вас каждый день кормят такой дрянью? Я сообщу об этом Ее Величеству и своему зятю кардиналу де Меркеру…

Меркер не кардинал, но в данном случае это было неважно. Одна из молоденьких монахинь не выдержала, замотала головой:

– Нет-нет, обычно мы едим совсем другое, это только сегодня.

Две другие зашипели на нее, как гусыни, но я уже не обращала внимания. Все ясно, аббатиса, желая нас проучить, вынудила монахинь есть баланду, чтобы мы прониклись, так сказать, с первых минут? Ну, ты у меня получишь!

Сидони тревожно заглядывала мне в лицо, пытаясь понять, что такое я услышала.

Пришлось объяснить, что ничего хорошего. Мой супруг загнал нас сюда не с целью перевоспитания, а в наказание, потому меры будут приняты самые жесткие.

– А вас действительно будут искать?

– Будут, обязательно будут, – кивнула я, имея в виду вовсе не брата Филиппа, не Олимпию и даже не Мари, а Армана. Должен он когда-нибудь появиться в этом мире и вызволить меня отсюда? Однако это может случиться очень не скоро, что делать до тех пор?

Так ничего и не придумав, я заснула.

Потом оказалось, что, пока я спала, Сидони ходила к аббатисе сообщить, что я беременна (!) и мое плохое содержание угрожает моему состоянию. В результате ужин нам принесли прямо в каморку, причем на нормальных тарелках и довольно приличный. Но есть мне и впрямь не хотелось, потому ужин остался нетронутым. Сидони из солидарности со мной ужинать не стала тоже.

Выставленную за порог нетронутой еду забрала монахиня, но утром нас все равно пришли будить на молитву.

Проснувшись посреди ночи, я долго лежала, глядя в темноту и размышляя, как себя вести. Выбор невелик – либо подчиниться, либо действительно погибнуть. Никто меня искать в ближайшее время не будет, Мари если и вспомнит, то не скоро, Филипп занят своими делами, Олимпии и вовсе все равно, никто не поинтересовался, почему герцог увез меня в Бретань и жива ли я вообще. Арман рисковал появиться слишком поздно, если вообще намерен это делать.

О том, где я нахожусь, могла догадаться только Люсинда, она ловко «потерялась» по дороге в монастырь, но надеяться на Люсинду бессмысленно, она могла просто удрать, чтобы не поступать под начало мерзкой Милены. Да и что могла против крепких монастырских стен Люсинда?

Но становиться послушной овечкой, чтобы порадовать эту… Ни за что! Сидони сказала, что я беременна, это хорошо, будут со мной осторожней, тем более Шарлю действительно нужна эта беременность, поскольку нужен наследник. Этим надо воспользоваться.

Однако через пару дней станет ясно, что никакой беременности нет, и тогда условия содержания ужесточатся. Значит, за эти дни нужно довести весь монастырь и особенно аббатису до белого каления. А потом?.. Видно будет.

Сидони не собиралась вставать на молитву. Вообще-то, пропускать молитву никому не рекомендовалось не только в монастыре. Король выслушивал все положенные мессы, часами выстаивал на коленях, беседуя с Богом, отказ от молитвы мог дорого обойтись. Но нужно было придумать, как сделать так, чтобы не молиться вместе с остальными.

В каменном мешке без отопления прохладно даже под самой крышей и в теплое время года, а наши одеяла были меньше всего похожи на то, чем обычно укрываются. Погреться бы у камина, но в нашей каморке он не предусмотрен. Видно, подхватив простуду, я кашляла, Сидони тоже. Совсем немного, но это подсказало тему первой выходки.

Я разбудила подругу и успела шепнуть ей:

– Делай как я.

Мы смиренно прошли в часовню и присоединились к остальным. Краем глаза я заметила, как торжествующе переглянулись между собой аббатиса и ее помощница. Рано радуетесь…

После первых же слов священника я кашлянула. Потом еще… Сидони стрельнула в меня глазами и кашлянула тоже. Теперь мы кашляли по очереди. Вроде старались сдержаться, но кашель прорывался. В конце концов нам пришлось буквально выскочить из часовни, чтобы откашляться снаружи.

Конечно, в часовню не вернулись, отправившись прямиком в свою каморку. Сидони явно хотелось попрыгать от радости, но я приложила палец к губам – за нами вполне могли следить. Так и есть, снаружи скрипнула доска деревянной лестницы, ведущей на наш получердак.

По моему знаку мы легли на кровати, укрывшись почти с головой, и притихли.

Аббатиса явилась сама. Я даже головы не повернула в ее сторону.

– Мадам, я решила перевести вас в другую комнату.

– В подвал или сразу в тюремную камеру? Не стесняйтесь, используйте свою власть, недолго осталось.

Под этим «недолго» можно было подразумевать что угодно. Аббатиса сдержалась, чтобы не сказать что-то резкое в ответ.

– Я сообщила вашему супругу о вашем состоянии.

– Вам-то что за дело?!

– У нас есть свободная комната с камином. Вам нужен врач?

– Чтобы отравить меня пилюлями? Нет, мне достаточно отравленной еды.

Все же аббатиса взвилась:

– Кто вам сказал, что еда отравлена?!

Я не ответила. Много чести беседовать с ней. И потом, мне действительно было себя жалко. Что, если Арман не появится или не найдет меня? Или появится слишком поздно? Что мне-то делать? Невеселые мысли, потому, не обращая внимания на стоящую аббатису, я свернулась калачиком и постаралась укрыться куцым одеялом.

– Никто вашу еду не травил, для вас готова неплохая комната на этом же этаже. Там тепло и светло.

Вот словочь! Неужели нельзя было поместить нас туда сразу? А я вот теперь не пойду! Ты меня попросишь…

Я осталась лежать скрючившись, как живой укор ее жестокости. Постояв в нерешительности еще немного, аббатиса ушла. Вместо нее пришла та молодая разговорчивая монахиня и попросила перейти в новую комнату. Я не повернула головы. Надоели все вместе взятые, надо поскорей найти способ выбраться отсюда.

Монахине удалось убедить Сидони хотя бы посмотреть предложенные нам апартаменты. Подруга по несчастью вернулась возбужденная:

– Гортензия, там просторно, два окна со стеклами и камин. Это прямо над спальней монахинь. Давайте перейдем туда, здесь слишком темно и холодно.

Оставаться в этой конуре было и впрямь глупо, можно разболеться по-настоящему, а голодать можно в более комфортных условиях.

В нашей новой комнате, вернее даже двух (!), были две вполне приличные кровати с ремнями в качестве подложки под матрасы, не потерявшие своей формы, небольшой стол и два стула, действительно два окна, которые, правда, не открывались, но застеклены, и камин. Что еще нужно, чтобы чувствовать себя вполне удовлетворенными? Лично мне совсем «немного» – возможность выйти отсюда, когда пожелаю, отсутствие рядом и даже на горизонте супруга, хорошо бы сюда Люсинду… кое-какие книги… хорошую лошадь для прогулок верхом… Но главное – мою малышку, по которой я страшно скучала. Даже если бы не было всего остального, но мне привезли Шарлотту, я сумела бы справиться с бедой.

Однако на это не стоило надеяться и настаивать тоже, могло обернуться хуже.

На столе у помощницы аббатисы, где та записывала привезенное в монастырь, помимо большой книги учета, четок и подставки с перьями, стояла склянка с чернилами. Это было подобие солонки, но с плотно закрывающейся крышечкой.

Что меня заставило стащить эту чернильницу? Наверное, надежда как-то переправить письмо на волю. Но чернила пригодились в другом деле (каюсь, не слишком праведном). Склянка жгла руки, было ясно, что до своей комнаты я ее не донесу, либо чернила разольются, либо кто-то увидит.

И тут на глаза попался большой сосуд со святой водой. Решение созрело мгновенно, я показала Сидони глазами на сосуд и за спиной осторожно передала свою добычу. Та сообразила быстро, мгновение и… чернильница оказалась в воде. Мы продолжили путь как ни в чем не бывало.

Ох и крик стоял!.. Но никто не смог обвинить именно нас, ведь никто не видел ни того, как я прибрала к рукам чернильницу, ни того, как она попала в святую воду. На укоризненный взгляд аббатисы нам наплевать. А вот удержаться, чтобы не ответить ехидным своим, оказалось трудно.

Все же это были странные комнаты, в первый же вечер мы подумали, что тут водятся привидения, хотя какие привидения могут быть в монастыре?! Просто откуда-то доносились едва слышные голоса.

– Что это?!

Я в ответ прижала палец к губам, не похоже на завывания теней покойников, скорее голоса живых женщин, только читающих молитвы. Неужели здесь привидения монахинь?

Заупокойный речитатив монахинь, вымаливающий прощение грехов, которых у них не было, начал действовать на нервы. Сначала было забавно, потом стало раздражать, и вскоре мы были готовы лезть на стену или выть в два голоса.

Пытались занавесить камин – не помогло. Мне показалось, что голоса слышны не столько из камина, сколько прямо из пола внешней комнатки. Ну и слышимость у этих средневековых замков! Кто бы мог подумать? Походив по комнате, вдруг сообразила, что могут подслушивать и нас самих.

Показав Сидони, чтобы молчала, я присела и даже поползала по полу на карачках. Смешно, но уже через пять минут стало ясно, что звук снизу идет через щель в полу. Мох, когда-то забитый между плахами в месте их стыка, выкрошился (или был выкрошен нарочно), а щель в полу комнаты прикрыта двумя слоями старого гобелена. Если его отвернуть, то слышно прекрасно, но ничего не видно – снизу щель закрывает балка, над которой в потолке настоящая дыра.

Наверняка аббатиса просто подслушивала своих сестер, потому нас сразу в эту комнату и не пустили. Этим стоило воспользоваться, я не знала как, но обязательно стоило. Подслушивать? Но меня меньше всего интересовало, что могут поведать друг дружке эти девушки, запершие себя в монастырских стенах. И все же щель в полу не давала покоя.

Мы нашли ей применение, вернее, не самой щели, но идее. Если плахи пола не стыкуются на своих срезах, то они могут не прилегать и по длине. Старательно обследовав пол, я нашла прореху. За много лет существования здания часть бывших сучков в плахах почти выкрошилась, два из них удалось даже вынуть, словно затычки из бочки, а потом вставить обратно. Отверстия совсем небольшие, сквозь них едва видна комната монахинь, не то что сбежать, но и руку не просунешь.

Но в тот же вечер Сидони случайно опрокинула на столе кружку с водой, которая пролилась мне на колени сквозь такое же отверстие в столе. Мы понимающе переглянулись.

На следующий день, дождавшись, когда никого из монахинь не будет в их спальне, щедро полили через отверстие их постели. Мы не виноваты, что внизу оказались именно кровати, просто так расположена щель. Намокшие одеяла обнаружили только вечером, обвинить нас ни в чем не смогли, аббатиса на расследовании почему-то не настаивала. Мы-то понимали почему – чтобы не раскрыть секрет связи верхней и нижней комнат.

Но мелкие пакости положения не спасали, мы по-прежнему оставались в монастыре безо всякой надежды скоро выбраться.

Шел всего пятый день нашего пребывания в этой тюрьме, а казалось, что прошла половина жизни.

Размышляя, как вырваться из этого кладбища надежд, я вдруг подумала, что аббатиса обязательно даст понять герцогу, что я в положении. Но мы с мужем (даже с Арманом) не спали после рождения Шарлотты, значит, моя беременность, если бы она была, могла быть только от кого-то другого. Эта мысль заставила даже сесть на постели. Сидони испугалась:

– Что, Гортензия, что случилось?

– Сидони, я же не спала с мужем после рождения дочери, какая беременность?!

– Конечно, смешно будет, когда убедятся, что это не так.

– Кому смешно? Разве поверят, что ничего не было? Напротив, решат, что я тайком избавилась от ребенка, обвинят в детоубийстве или в лучшем случае будут относиться, как к неверной жене.

– А при дворе есть верные? – попыталась отшутиться Сидони.

– При дворе верных нет, но одно дело быть неверной, и другое слыть ею. У меня дочь, ей ни к чему испорченная репутация матери. Можно сколько угодно изменять, даже тайком родить, но никто не должен сплетничать об этом. К тому же такие сплетни будут на руку моему мужу, Шарль только и ждет, чтобы меня опорочить и с шумом развестись, чтобы ему досталось все наследство.

– Да ну? – усомнилась Сидони.

Она была права в своих сомнениях, потому что Арман в образе Шарля ничего подобного себе не позволял, но я знала содержание завещания кардинала и понимала, что настоящему Шарлю выгодно мое «падение» и развод на почве неверности. Он мог получить все наследство только в случае рождения у нас наследника и тогда, когда мальчику исполнится пять лет, во-вторых, если бы я оказалась неверной супругой и моя неверность была бы доказана.

Вот черт, как же я об этом не подумала?! Шарль приставил ко мне Милену ради шпионажа, а я не просто вела себя вольно вопреки совету Армана, но и дала повод для самых грязных подозрений. Сидони оказала мне медвежью услугу.

Что же теперь делать?

К утру созрело решение, я сама попросилась на разговор с аббатисой, тем более критические дни начались раньше обычного.

– Мадам, я привыкла ездить верхом, для хорошего самочувствия мне не хватает движения. Могу ли я попросить предоставить хоть какую-то клячу даже без седла, чтобы иметь возможность пару раз в неделю совершать верховые прогулки?

Глаза аббатисы стали круглыми, я поспешила добавить:

– Если вы переживаете, чтобы я не сбежала, то приставьте охрану на время прогулок.

Просьба была нелепой в принципе, во-первых, в монастыре не имелось верховых лошадей, во-вторых, здесь никто из дам никогда верхом не ездил, следовательно, дамского седла не могло быть, а в мужской одежде мне ездить не позволили бы ни за что. В-третьих, я действительно могла удрать во время прогулки.

Но сейчас меня заботило совсем не это. Аббатиса попалась в ловушку, она горячо возразила:

– Но разве в вашем положении, мадам, позволительно ездить верхом?

– В каком положении? – я широко раскрыла глаза в ответ. – Вы имеете в виду пребывание в монастыре?

– Я имею в виду вашу беременность.

– Что?! Мою… что?

Кажется, она засомневалась, повторила уже менее уверенно:

– Вашу беременность.

– О ней вам тоже сказал мой супруг? Тогда он себе льстит, на расстоянии забеременеть невозможно даже от него. К тому же ничего подобного у меня нет, наоборот, у меня критические дни.

Она быстро взяла себя в руки, очень быстро. Конечно, верховую езду мне не разрешили, мало того, эта ханжа прислала ко мне повитуху для обследования. Я готова была спустить повитуху с лестницы и так и сделала бы, но заставила себя вытерпеть все, чтобы она объявила, что ничего нет, что у меня после рождения ребенка не было мужчины.

Если честно, за такое заявление я была готова повитуху расцеловать, чего, конечно, не сделала, но с оскорбленным видом потребовала, чтобы все это зафиксировали на бумаге:

– Мадам, я не доверяю ни вам, ни своему супругу. Вы с ним сговорились меня опорочить или вообще отравить.

Аббатиса снова выказывала возмущение, но бумагу подписала (поджав губы). Заполучив этакий, с позволения сказать, «документ», я решила, что достаточно разыгрывать из себя бедную овечку, пора показать острые зубки. Вытребовав себе бумагу и чернила, написала несколько писем – Шарлю с выражением крайнего возмущения поведением его самого и его сестрицы, Мари и Олимпии с жалобами на безобразное ко мне отношение со всех сторон, Филиппу с просьбой повлиять на моего супруга и даже герцогу де Меркеру, умоляя заступиться за родственницу и помочь покинуть ненавистную обитель, чтобы заняться воспитанием племянников.

– Мадам, рано или поздно я выйду из монастыря, но если хотя бы одно из писем не дойдет до адресата, пеняйте на себя.

Аббатиса поморщилась:

– Я не отвечаю за доставку почты, тем более вашей.

– Так ответите.

Помощь пришла совершенно нежданно.

– Госпожа герцогиня…

Кто еще мог меня так называть, кроме Люсинды? Да, это она пришла в монастырь с корзиной фруктов в руках. У меня умная служанка, она не стала заявляться прямо, сделала это не слишком заметно и теперь шептала, чтобы не услышали.

– Люсинда, осторожно, за мной следят.

– Я знаю. Вам надо сбежать.

– Как?! Нам и шагу за ворота сделать не дают.

– Вы живете в комнате на самом верху? Выберетесь на крышу сегодня ночью, там вас встретят.

– Кто?

– Неважно, главное – сбежать.

– У нас окна заколочены.

– А камин есть?

– Да.

– Мы спустим веревку через дымоход.

Она уже отвернулась, чтобы не привлекать внимание. Уходя, успела шепнуть:

– В полночь.

Оставшуюся часть дня я размышляла над тем, как быть. Провокация? Нет, Люсинда не Милена, она мне верна. Бежать через дымоход, но как? Даже если удастся выбраться на крышу, где гарантия, что нас не поймают?

И все же к вечеру я была готова сбежать даже через дымоход камина. А Сидони, как она? Моя подруга по несчастью горячо поддержала:

– Конечно, бежим! Как вы можете сомневаться?!

Легко сказать, но трудно сделать. Нет, я не о том, чтобы пролезть через каминную трубу, но следовало как-то отвлечь монахинь, да и монастырскую охрану, иначе нас могли схватить прямо на крыше.

Некоторое время мы размышляли, что бы такое натворить, чтобы все были заняты чем угодно, только не нами. У Сидони возникла идея:

– А давайте им мышей подсунем?

Три мышки у нас были, они каждую ночь попадали в ловушку, но мы пожалели бедняжек, потому что сами сидели в мышеловке, и не стали убивать, посадив в ведро и подкармливая хлебом. В ловушке обнаружилась и четвертая. Но как их подсунуть?

– Через дырки! – пожала плечами Сидони.

К полуночи у нас было готово все: четыре мышки, открытые отверстия, дверь подперта столом… Веревка спустилась из дымохода ровно в полночь – Люсинда не обманула. Я легонько дернула за нее и тихо позвала наверх:

– Люсинда?

Служанка отозвалась немедленно:

– Да…

– Мы сейчас, только отвлечем всех…

Никогда не могла заставить себя взять в руки мышку, даже белую и ручную, но сейчас спокойно сунула пальцы в ведро, вытащила одну и быстро протолкнула ее вниз в отверстие. Глядя на меня, героический поступок совершила и Сидони. За первой парой последовала вторая.

А что, если переполоха не будет? Мало ли куда угодили наши мышата?

Потянулись томительные секунды… Потом я сообразила, что было их совсем немного, едва мы успели протолкнуть четвертого мышонка, как внизу раздался дикий визг. Я не знаю женщин, которые не завизжали бы на месте несчастных монахинь.

– Давай, – подтолкнула я Сидони.

Та схватилась за веревку, которую тут же потянули наверх. И в этот момент я сообразила, что одного визга мало, немного погодя поймут, в чем дело, а нас самих заметят на крыше. Надо отвлечь чем-то другим…

Решение пришло мгновенно.

– Сидони, я сейчас. Подождите меня немного, я быстро.

Метнулась к запертой двери, потом по коридору к нашей бывшей каморке. Там тряпья полно, оно загорелось от свечи мгновенно, я еще не успела добежать до своей двери и закрыть ее, а по этажу уже пополз запах гари.

Закрыла дверь, подтащила к ней стол, метнулась к камину, но… веревки не было! С трудом справившись с приступом паники, позвала наверх:

– Люсинда?

– Да, сейчас…

Потом оказалось, что они перепугались переполоха и поспешили спустить Сидони с крыши вниз, не дожидаясь меня.

Время, пока отвязывали веревку, опускали ее мне, а потом тащили меня саму по темному дымоходу, показалось бесконечным. Как удачно я придумала трюк с пожаром! Каморка в другом конце коридора за поворотом, занявшись пожаром в той части здания, на наш дымоход внимания не обратили, это позволило спуститься вниз и пролезть в дыру в заборе, проделанную сообщниками Люсинды нарочно для нашего побега.

Очень хотелось посмотреть, как будут тушить то, что я подожгла, но это опасно, мы поспешили прочь, следовало уйти как можно дальше.

Нам удалось не только сбежать, но и добраться до Парижа (хвала нашей привычке ездить верхом по-мужски). Но тут встал вопрос: куда идти. Сидони решила домой, я понимала другое: если появлюсь во дворце Мазарини под очи ненавистного супруга, то вернусь обратно в монастырь.

– Во дворец герцогини де Суассон!

Как бы ни была равнодушна к моей судьбе Олимпия, все же я сестра, не может же она меня просто выгнать?

На мое счастье, герцогиня возвращалась после бала на рассвете, иначе перепачканную сажей, в разорванном платье меня во дворец никто не пустил бы.

– Олимпия!

Сестра обомлела:

– Гортензия? Откуда ты в таком виде? Что случилось?!

– Помогите сначала привести себя в порядок.

Вымыться и переодеться и впрямь не мешало, никому не удавалось выглядеть прилично, одолев те препятствия, которые прошла я. Люсинда не сообразила, что нас будет двое, и приготовила всего одно платье, которое я великодушно отдала Сидони. Мне пришлось довольствоваться только тем, что отряхнуть сажу со своего. Но сажа на то и сажа, чтобы просто так не отряхиваться и с кожи не смываться, она въедается так, что без хорошего моющего средства и горячей воды не обойтись.

И того, и другого у сестры было в избытке, ей всегда готовили ванну при возвращении домой. На сей раз все захватила я. Стоило посмотреть на то, с каким презрением ее служанка Луиза выносила прочь мое грязное платье. Сестра не стала донимать меня расспросами, пока я мылась, зато распорядилась принести горячий шоколад и пирожные. Если честно, я была голодна и предпочла бы нормальный обед, но выбирать не приходилось.

Олимпия вернулась в комнату, когда я уже вытиралась после ванны.

– Но у вас же…

Я проследила за взглядом сестры и усмехнулась:

– Да, у меня критические дни, а что?

– При дворе ходят слухи, что вы беременны…

С какой скоростью распространяются слухи при дворе? Несколько дней назад Сидони тайно поведала аббатисе о моей якобы беременности, а при дворе уже вовсю ходят слухи!

– Герцог распустил? Повезло же мне с мужем. А какие еще слухи ходят при дворе?

– Что вы с Сидони де Курсель вели себя в Бретани крайне неприлично, из-за чего мужья были вынуждены поместить вас в монастырь.

– Олимпия, я ваша сестра, как бы вы ко мне ни относились, выслушайте хотя бы. Мой супруг сумасшедший ревнивец, который запрещал даже садиться за стол с мужчинами вплоть до герцога де Меркера. Он отправил меня в Бретань, поселив в полуразрушенном дворце в доме для прислуги…

Олимпия слушала недоверчиво, я поняла, что мерзавец Шарль уже постарался настроить общество против меня.

– Но я согласна была жить и там, лишь бы не видеть его, однако супруг примчался в Тонкедек, устроил там скандал из-за того, что мы с Сидони были одеты в мужской костюм, вы же знаете, что я люблю ездить верхом именно так… И заточил нас в монастырь. Вам рассказать о нищенском существовании и голоде, который я испытала?

– Вы действительно похудели… – покачала головой сестра.

Ну, положим, похудела я не из-за трехдневной голодовки, которую выдержала в монастыре, а из-за верховой езды и фехтования, но факт потери веса можно использовать.

Я махнула рукой:

– О, сестра, это не самые страшные мучения, которые мне пришлось вытерпеть. Тряпье вместо постели, неприглядное месиво вместо еды…

– Мне говорили, что монахини питаются вполне сносно…

– Монахини – да, но нас с Сидони держали в черном теле, я написала вам и Мари письма, а также написала Филиппу и герцогу де Меркеру, умоляя о спасении. Вы разве не получили?

– Нет.

Конечно, не получили, ведь я написала их только вчера. На письмах нет даты, потому их тоже можно использовать как доказательство моих мучений.

– Ах, – я снова махнула рукой, – чего ожидать, если по комнатам бегают мыши (а где их нет?), а этой ночью нам пришлось удирать через дымоход, чтобы не сгореть!

– Что?!

– А почему, вы полагаете, я вся в саже? Да, на нашем этаже пожар, а мы заперты. Это такой ужас! Внизу визг и крики, все мечутся, по полу стелется дым, а нам некуда деваться…

Я живописала кошмар пожара, утаивая только одно: что я сама все и устроила.

И все же Олимпия сомневалась:

– Но ваш супруг рассказывал совсем иное…

– Что именно, если он не был в монастыре? Он видел, какую мерзость нам предложили в качестве обеда в первый же день? Я не смогла есть это.

– Я не о том, – передернула плечами сестра. – Он утверждал, что вы танцевали неприличные танцы и вообще вели себя вульгарно.

Ах ты ж!.. Я залилась слезами, давая волю накопившимся эмоциям.

– Как это ужасно, когда все верят сумасшедшему мужчине, а не невинной женщине! Он оболгал меня, объявив, что я беременна! Заточил в монастырскую тюрьму… А все ради чего? Чтобы получить наследство нашего дядюшки! – Заметив, как округлились глаза Олимпии, я продолжила «истерику». – Разве можно верить человеку, который все делает ради денег?!

– Но совсем недавно вы были без ума от своего супруга.

Я снова принялась всхлипывать, давая выход настоящим эмоциям, которые, впрочем, были далеки от изображаемых. Но это неважно, главное – впечатление произведено. Я же страдала? Страдала. А причина… какая разница?

Мелькнула мысль, что мы с Сидони зря не договорились о совместных жалобах, не то станет показывать па танго или скорбеть, что мы больше не можем фехтовать, вырядившись с мужские штаны.

– Мой супруг… Я пыталась быть хорошей женой, а разве хорошие жены обсуждают с кем бы то ни было недостатки своих мужей?

Это замечание вызвало обиду Олимпии:

– Даже с сестрами?

– Это и есть моя главная ошибка! Я не желала расстраивать вас суровой действительностью, надеясь, что Шарль убедится в моей невиновности и добром к нему отношении и прекратит меня терзать. Тогда можно было бы рассказать обо всем со смехом, вы бы меня пожурили, но не больше. Но я так жестоко ошиблась! Этот монстр отправил меня в монастырскую тюрьму, лишив возможности не только видеться, но и переписываться с родными.

И снова Олимпия сомневалась (ну надо же какая въедливая, неужели трудно поверить сестре на слово?):

– Но герцог сказал, что вы сами выбрали между имением и монастырем.

Чертов правдолюбец! Доберусь до его шеи – придушу, причем независимо от того, Шарль там или даже Арман.

– Олимпия, вы никогда не были в Тонкедеке? Знаю, что не были, поскольку замок разрушен еще кардиналом Ришелье, поскольку там был оплот еретиков. От замка остался только фехтовальный зал и несколько лестниц без крыши. Еще дом для прислуги и конюшня. Но если и этого для меня оказалось много… Что же должно представлять собой пребывание в имении под замком? Я решила, что в монастыре хотя бы отдохну душой, аскетичные условия меня не пугают. Но …

Я не стала заново живописать ужасные условия каморки, в которой мы провели всего одну ночь, оставила сестре самой додумывать. Она подумала и спросила вовсе не то, чего я желала бы:

– За что герцог отправил вас в Тонкедек?

– Повторяю: он сумасшедший ревнивец. – Черт, это не объяснение, требовалось что-то более конкретное. Я придумала. – Ревновал меня ко всем от короля до прислуги.

– Короля? – ушки у Олимпии встали на макушку, свой роман с Его Величеством она не забыла, как и мою помощь Мари.

– Да, – я невинно таращила на сестру глаза, – герцог посмел сказать гадость о моих сестрах, упомянув при этом Его Величество. Я ответила, что король хорош не только тем, что король, но и как мужчина. И вот поплатилась.

– А вы откуда знаете?

Да что ж это такое?! Угомонится она или нет? Помощница, тоже мне, не лучше самого Шарля!

– Я полагала, что моя сестра не будет иметь роман с неинтересным мужчиной, будь даже дважды королем.

Про роман надо бы осторожней, но сказанного не вернешь. К тому же я не уточнила, какая именно сестра, если припечет, скажу, что имела в виду Мари.

– И Шарль приревновал вас к Его Величеству на основании такой мелочи?

– Дорогая, он готов ревновать к скульптуре Аполлона или даже к амурчикам, нарисованным на потолке, ведь им сверху можно заглядывать в мое декольте.

Если и такая шутка не поможет, то лучше бы я сюда не являлась. Помогла, Олимпия рассмеялась, причем я заметила, что она явно старается запомнить шутку, чтобы где-то блеснуть. Да, ради бога, я тебе еще нашучу на целый год вперед, только помоги.

Не знаю, что именно повлияло на мою недоверчивую сестрицу, но она решила помочь мне, но на всякий случай уточнила:

– Вы не намерены возвращаться домой к мужу?

А вот это вопрос… Куда мне деваться дальше, заводить с Шарлем развод? Но он найдет свидетелей моего «распутного» поведения в Тонкедеке, тот же священник с удовольствием подтвердит, что я клялась папой римским и не посещала мессы.

– Я… не знаю… Приютите меня хотя бы на сегодня и позвольте отдохнуть, чтобы потом воспользоваться вашими советами?

Никаких советов Олимпия мне не давала, но я хорошо помнила, как она старалась делать это раньше на правах старшей сестры, а мы с Мари всячески этих поучений избегали. Можно попенять на свою недальновидность, но я решила, что пока достаточно. На всякий случай все же заверила, что желаю все решить с мужем мирно.

На мое счастье, Олимпия устала, ведь она вернулась домой после бессонной ночи, когда обнаружила меня перед дверью своего отеля. А потом мы еще так долго беседовали… Сестра была не против отложить решение моего вопроса до того времени, когда отдохнет.

У меня было подозрение, что она просто намерена с кем-то посоветоваться или попросту сообщить о моем присутствии герцогу Мазарини. Что делать в таком случае? Что мне вообще делать? Сбегая из монастыря, я не задумывалась, что буду делать дальше, самым важным казалось просто удрать из этого каменного мешка, а там все должно разрешиться само собой. Но само собой не решалось, единственная, к кому я могла обратиться, сестра сомневалась в том, стоит ли мне помогать. Я злилась на Олимпию, но понимала ее положение. Давая мне приют в своем доме, она рисковала навлечь гнев короля и, что хуже всего, королев, причем обеих. Эти две ханжи могли превратить не только мою, но и жизнь моей сестры в сплошные неприятности.

Но меня это беспокоило куда меньше, чем неизвестность о дочери. Где Шарлотта и как мне быть с дочерью? Главное не то, примут ли меня снова при дворе или как отнесется ко мне чертов дурак Шарль, а то, как найти дочь и сбежать с ней подальше. Но вытребовать у Шарля сведения о ее нахождении я не могла, все козыри в его руках. На помощь Армана рассчитывать нельзя, кто знает, когда он вернется, да и вернется ли вообще? Мари далеко, времени на то, чтобы связаться с ней и посоветоваться, нет. Я осталась в этом мире одна безо всякой помощи и надежды, и как долго продлится такое положение – неизвестно.

В голове неотступно билась одна мысль: Шарлотта, я должна разыскать и забрать дочь. Я сумею вырастить ее сама, если у Шарлотты не будет блестящего будущего при дворе, неважно, главное, чтобы ее не воспитывал придурок вроде Шарля, чтобы ее не могли загнать в монастырскую келью с унижениями и невозможностью распоряжаться своей судьбой. И ради того, чтобы моя девочка не знала таких проблем, я должна пожертвовать собой, сейчас пожертвовать. Я не добьюсь даже встречи с дочерью, если буду бегать, как бездомная шавка. Как ни ужасно, но стоило признать, что муж сделал все, чтобы поставить меня вне закона и организовать осуждение общества. И у меня не было ни единого шанса пойти против него с открытым забралом.

Если не можешь ничего противопоставить немедленно, сделай вид, что подчиняешься, накопи силы и ответь – эту немудреную истину мне внушала бабушка. Что ж, самое время последовать этому совету, как бы ни было противно и унизительно.

Конечно, я не сомкнула глаз, пока сестра отдыхала, передумала тысячу вариантов, но ни один из них, кроме того самого – сделать вид, что подчинилась, – не подходил. Оказалось, что унижения в монастыре таковыми вовсе не были, если их сравнивать с тем, что предстояло вытерпеть сейчас. Ладно, я вынесу, я все вынесу, но тем страшней будет моя месть, герцог Мазарини. Если уж мне некому помочь, я справлюсь сама, я сделаю вид, что покорна, беспомощна и беззащитна, но укушу исподтишка, прикинусь овечкой, но при этом буду копить яд и ужалю. Главное – найти дочь, забрать мою малышку Шарлотту.

К тому времени, когда сестра прислала за мной свою служанку, я продумала свое поведение основательно. Когда меня загоняют в угол, я могу не только огрызаться и давать сдачи, я умею и юлить тоже. А еще размышлять без эмоций, с ледяным спокойствием и не жалея себя. Кто виноват в том, что я оказалась в такой ситуации? Сама. Разве можно было валять дурака перед Шарлем, думая только о себе, но не о дочери? Меня оправдывало только то, что я не знала об истинной сущности мужа, ведь общалась-то с Арманом. Мысль о том, что Арман меня предупреждал и даже настаивал, старалась от себя гнать. Мне предстояла тайная война с Шарлем, значит, об Армане и вспоминать нельзя.

– Что вы решили? – Олимпия все еще насторожена.

Я распахнула глаза:

– Что я могу решить? Я полностью в вашей власти.

Вот уж чего ей хотелось меньше всего, так это подобной власти, вернее, ответственности за меня в данный момент. Но я не стала напрягать сестру дальше, быстро добавив:

– Я очень скучаю по дочери и хотела бы вернуться домой. Но только домой, а не в полуразрушенный Тонкедек или в монастырскую тюрьму. Разве я заслужила такое обращение? Принеся супругу столь большое приданое и титул герцога, разве я могу жить в доме для прислуги, больше похожем на конюшню, или в келье, окно которой вовсе не закрывается? Разве можно морить голодом супругу, если ее любишь? Разве можно распускать о ней гадкие слухи, не соответствующие действительности, если не желаешь ее унизить? И все же я готова вернуться к мужу, если мне хоть кто-то гарантирует, что меня не отправят куда-нибудь в тюремный подвал или на галеры.

Какие галеры, какой подвал? Но сейчас это было неважно, в моем голосе звучали слезы, они стояли и в глазах. Плакать действительно хотелось, но не от горя, а от бессилия.

Олимпия была впечатлена, она сообщила, что на моей стороне, верит в мое раскаянье. Какое раскаянье, почему я вообще должна каяться?! Но сейчас приходилось завязывать себя в узел и каяться, иного выхода у меня просто не было.

– Я сообщила вашему супругу, что вы в моем доме, что вы в ужасном состоянии, и если он желает поговорить, то должен приехать сам. Кажется, это его экипаж…

Ну что ж, супруг так супруг.

– Только не оставляйте меня с ним наедине, умоляю вас! Мне кажется, что герцог схватит меня и снова потащит в какое-нибудь подземелье.

– Хорошо, хорошо, не беспокойтесь, я не уйду из комнаты.

Надо отдать должное Шарлю, выглядел он здорово, но теперь внешний вид герцога меня не обманул, я видела, что это Шарль, а не Арман, и чудить не стала. Зато разыграла бедную перепуганную овечку, схватив за руку Олимпию и не выпуская ее пальцы, как та ни старалась их освободить:

– Сестра, умоляю, не отдавайте меня обратно в тюрьму!

Герцог возмутился:

– Какую тюрьму, мадам?

– Ту, где я была, герцог. – Кажется, пора переходить в наступление. Я залилась слезами, сквозь всхлипывания снова и снова твердя, что нас едва не сожгли заживо, рассказывая, как это ужасно, когда по полу стелется дым, вокруг крики паники и ужаса, а мы заперты, как страшно лезть через дымоход, а потом сползать с крыши, когда от голода дрожат руки…

Нельзя, чтобы он вспомнил то, что видел в Тонкедеке, для этого все внимание должно быть переключено на наши монастырские страдания – невольную голодовку и пожар с вынужденным побегом. Пусть попробуют доказать, что нас не травили, что пожар не был устроен нарочно и что мы не были заперты!

Мне удалось. Конечно, Шарль усомнился, что нас морили голодом. Пришлось закатить еще один раунд истерики. Я умоляла сестру приютить меня, не отдавая на растерзание тем, кто желает мне смерти, причем смерти жестокой.

Закончилась истерика тем, что герцог на коленях умолял меня его простить и клялся более не оставлять без своего внимания и заботы (идиот, нужно мне его внимание!). А я все не верила и не верила.

Как довести супруга до сумасшествия

Но не ради примирения с мужем я устраивала все эти спектакли, мне вовсе не был нужен Шарль Мазарини, тем более если он не знал, где Шарлотта. Кроме того, герцогу следовало испортить репутацию, иначе как объяснить мое собственное поведение? Не могла же я вечно рыдать, а когда все успокоится, снова встанет вопрос о моем собственном поведении в том же Тонкедеке. У меня был только один шанс исправить собственную репутацию – убедить всех, что у Шарля не просто странности, а прогрессирующий идиотизм.

Конечно, кое-что у мужа и впрямь было, но не в той степени, чтобы от него начали шарахаться при дворе, а меня оправдали, если бы я задумала развестись. Женщина всегда более виновата, чем мужчина, даже если вина полностью на нем. При дворе позволительно обманывать мужа, наставляя ему рога, это даже почетно, но только не проявлять самостоятельность. Жена должна быть послушна мужу. Если она рожала детей от кого-то другого, следовало вымолить у супруга согласие признать ребенка своим, этого было вполне достаточно для того, чтобы репутация не оказывалась испорченной.

Невозможно представить, насколько женщины зависели от своих часто ненавистных им мужей. Репутация жены полностью была в воле мужа, только королевские фаворитки могли позволить себе не слишком беспокоиться о своей репутации, но только до той минуты, пока они были фаворитками. Стоило Его Величеству приглядеть себе другую, как прежняя теряла репутацию раз и навсегда.

А что говорить о таких, как я, вернее, Гортензия Мазарини? Принеся супругу огромнейшее приданое и титул герцога Мазарини, я была против него совершенно бесправна. Реши герцог со мной развестись, и церковь, и двор встали бы на его сторону. Мне наплевать, но была Шарлотта. Дочь, чья мать опозорена, не имела при дворе будущего. Можно жить и без двора и королевского внимания, но Шарль никогда бы этого не позволил.

У меня не было другого выхода, кроме попытки доказать, что герцог ненормален, значит, я имею право развестись, забрав дочь и вернув свое приданое.

Я начала действовать.

При дворе самое сильное средство – слухи. Конечно, они легко рождались, но так же легко могли заглохнуть, стоило кому-то заподозрить, что слухи о муже распространяю я сама. Следовательно, нужно, чтобы это сделали другие, причем не моя сестра или кто-то из близких. И времени у меня было немного, пока удавалось разыгрывать недомогание после пережитых потрясений и по этому поводу не допускать в спальню супруга, но долго ли это продлится? Шарль уже не раз выказывал беспокойство по поводу отсутствия у нас сына. Я понимала, что сын ему нужен ради получения наследства, вернее, закрепления полученного за собой навсегда. За время моего отсутствия он уже умудрился большую часть наследства кардинала перевести на себя, если так пойдет дальше, то, даже родив ему сына, я рисковала остаться либо нищей на улице, либо его рабыней без права иметь второе платье даже для дома.

Вместо рождения сына я задумала убедить всех, что Шарль ненормален, а его странности просто опасны для семейной жизни. Сказано – сделано…

Днем я была под постоянным присмотром, что страшно нервировало, но хотя бы ночью меня не трогали. Этим следовало воспользоваться, и как можно скорей. Хорошо, что Люсинда помогала мне, не задавая никаких вопросов, в противостоянии с герцогом моя служанка была всегда на моей стороне, заявив, что с тех пор, как хозяин сошел с ума в Тонкедеке, перестала ему доверять и готова помогать в чем угодно. Жаль, что к словам Люсинды двор и король не прислушивались…

У Шарля гипертрофированное ханжество, бедолагу просто трясло от одного вида обнаженного сверх правил приличия тела, причем даже на картинах и скульптурах. Этим следовало воспользоваться, что мы и сделали.

Я была больше часа занята «делом» – наращивала гипсом причинные места двум скульптурам Аполлона в галерее. Осуществить это следовало быстро за то короткое время, которое наш бдительный управляющий господин Оме проводил у аппетитной блондинки мадам Фюваль, нашей камеристки. Два часа в неделю, словно по расписанию… Люсинда стояла на страже, готовая дать знак, если из комнаты мадам донесутся голоса, свидетельствующие о скором расставании голубков.

Мы воспользовались пунктуальностью господина Оме, фаллосы получились что надо, до утра высохнут, а там…

Но полюбоваться на свою работу я не успела, в галерее раздались шаги, причем вовсе не с той стороны, откуда ожидалось, – это не господин Оме покидал свою возлюбленную, а мой супруг шел по направлению к моим комнатам! Непроизвольно я вжалась в стену за статуей со свежей «доработкой». Герцог прошествовал мимо, не заметив, но что дальше?! Сейчас обнаружит, что меня нет в спальне и…

– Господин герцог, господин герцог!

Какая все-таки у меня сообразительная Люсинда, мгновенно осознав опасность, она бросилась навстречу Шарлю и вцепилась в него, как клещ. Тот поморщился:

– Тише! Что случилось?

Я не стала дожидаться, пока мой супруг отшвырнет служанку в сторону и продолжит свой путь, метнулась к двери, ведущей в каморку под лестницей, откуда был потайной ход. И все же успела услышать, как Люсинда почти кричит:

– У нас привидения. Да, вон там! Одно прошло в комнату мадам Фюваль.

Герцог, видно, все же попытался от нее отделаться, но не тут-то было, Люсинда уже орала почти на весь дворец:

– А если оно съест мадам Фюваль?! Кстати, оно очень похоже на господина Оме.

Потом Люсинда рассказала, что принялась убеждать Шарля в опасности такого привидения («Не может же настоящий господин Оме ходить в комнату к госпоже Фюваль?»). Привлеченный шумом, из комнаты мадам действительно вышел Оме, тут Люсинда возопила уже так, что герцогу пришлось ее урезонивать по-настоящему. Все закончилось полным конфузом господина Оме, мадам Фюваль и нашего святоши, обнаружившего у себя под носом грубое нарушение морали.

За это время я успела не только скользнуть в свою спальню, по пути расшнуровывая платье и вытаскивая шпильки из волос, но и разворошить постель. Но теперь следовало сделать вид, что меня разбудил шум, и выйти из спальни, чтобы герцог не успел в нее войти.

Я быстро сбросила платье и накинула пеньюар, готовясь разыграть еще один акт комедии, как вдруг дверь в потайной ход, которым я сама вернулась в спальню, открылась и… По ту сторону основной двери слышался голос моего супруга, урезонивавшего Люсинду, но здесь передо мной стоял…

– Арман?!

Он приложил палец к губам, приказывая молчать. В следующее мгновение он шагнул к столику у камина и поставил на него два бокала и бутылку вина, потом сделал жест, показывающий, чтобы я налила вино в бокалы и тот, что больше, дала мужу, а второй взяла себе. Арман повторил указание про бокалы, мол, не перепутай. Я кивала, прижав пальцы к губам.

Легкое прикосновение губ к моему виску, и он исчез за дверью, словно и не было. Но на столике остались стоять вино и бокалы. Мне с трудом удалось взять себя в руки, чтобы не блестеть глазами.

– Люсинда… герцог, вы? Что случилось?

– Ничего страшного, мадам, возвращайтесь в спальню. Идите к себе, я сказал!

– Ваша Светлость, что вы себе позволяете?! – Истерику закатить, что ли? Это я могу. Но, вспомнив об Армане и принесенном им вине, я передумала. Истерику еще успею.

Мне не нужно объяснять, что приготовил Арман своему двойнику – крепкий здоровый сон до утра. Я такое уже проходила с королем Людовиком XIII, когда, не пожелав ложиться с ним в постель, попросту напоила короля снотворным.

Герцоги не крепче королей, этот тоже заснул довольно быстро. Чтобы быть уверенной, что он и впрямь спит, я даже серьезно потеребила мужа, чем вызвала смех появившегося из потайного хода Армана:

– Вас так расстраивает тот факт, что герцог сладко спит?

Я бросилась к нему:

– Арман, где вы были до сих пор?!

– Где и обещал. И вернулся, как обещал. Просто вы, мадам, не умеете себя прилично вести. Ваш супруг прав, запирая вас в монастыре.

Я обиделась, он что, вернулся, чтобы читать мне лекции о приличном поведении?

– Я столько пережила за это время!

– Потом расскажете. Помогите мне перетащить вашего супруга в постель. Возьмите его ноги.

– Я не собираюсь с ним спать!

– Я разве сказал спать? Спать будет он на своем законном месте. Помогайте.

Мы перенесли герцога на кровать, уложили и даже бережно укрыли. А что дальше?

А дальше я оказалась в объятьях Армана, прижимая меня к себе, он шептал на ухо (во дворцах и стены имеют уши):

– Вы сорвали мои планы. Все, что я делал для вашего возвращения в ваш мир, полетело прахом, нужно начинать сначала. А пока придется выполнить супружеский долг за этого соню, – он кивнул на спящего Шарля.

– Придется?! – я с трудом удержалась, чтобы не закричать в полный голос. Но добавить, что обойдусь, не успела. Арман закрыл мне рот поцелуем, а потом прижал лицо к своей груди:

– Тихо, тихо. Слушайте меня внимательно. Позволить вам рожать вот от этого я не могу, давно об этом говорил. Завтра он не будет ничего помнить, а вы скажете, что провели бурную ночь, и постараетесь больше Шарля к себе не подпускать. Скажете, что беременны. Если, конечно, не желаете стать его супругой в действительности.

– Вот еще!

– Договорились. Вы хоть чуть скучали обо мне?

– Если бы вы знали, что я пережила!

– Это не ответ. Я спросил о том, ждали вы меня или нет.

– Ждала…

– Попробую поверить.

Ночь действительно была бурной и волшебной. Конечно, не такой, как раньше, все же мы в спальне не одни, но все равно…

Оставляя меня в спальне с мужем, Арман ревниво отодвинул подальше от спящего Шарля:

– Вам кровати мало, что ли?

Я тихонько рассмеялась.

До самого рассвета лежала, вспоминая объятья… чьи? Кем Арман мне теперь приходится? Раньше вроде был мужем, но теперь муж сладко похрапывал рядом.

И вдруг меня пронзило понимание: Шарль спит почти одетым, рубашка ладно, но то, что ниже пояса, должно быть хоть отчасти обнажено, иначе не поверит в свои ночные подвиги. Стараясь не делать резких движений, чтобы не проснулся и не потребовал продолжения банкета, осторожно развязала гульфик и высвободила предмет мужской гордости. Не удержалась, чтобы не посмотреть.

Так себе… ничего героического. У Аполлонов в галерее после моих ночных трудов в качестве скульптора получилось куда больше…

Спала недолго, но проснулась первой и постаралась одеться, чтобы супругу не пришло в голову ничего героического. Меньше обнаженного тела – меньше соблазна. Проснувшемуся Шарлю капризно выговорила, что так не поступают, мол, налетел, как орел, а потом сразу заснул, забыв обо мне.

Бедолага подозрительно оглядел себя, потом меня… У меня был вид довольной кошечки, ну откуда же Шарлю знать, что это вовсе не его заслуга? Герцог смутился:

– Я ничего не помню…

– Вот и я твержу это же. Вам не пора в свою спальню, чтобы не давать повода слугам переглядываться?

Муж отправился к себе, но едва я успела вздохнуть с облегчением и поднести к губам чашку с горячим шоколадом, как услышала звериный рык из галереи.

О, боже, я же совсем забыла о гипсовых «украшениях» двух Аполлонов! Понятно, что Шарль их обнаружил. Теперь главное не расхохотаться.

Я выскочила в галерею с ответным воплем:

– Что случилось?!

Мой супруг стоял, схватившись за сердце одной рукой, а второй тыча в гигантские фаллосы скульптур. В темноте я явно перестаралась, члены получились гигантскими.

– Герцог, что это?

Он топал ногами и кричал:

– Кто это сделал?! Кто, я спрашиваю?!

А что, если затопать в ответ и заорать, что я? Нет, я уже однажды устроила танцевальный раут перед супругом, за что поплатилась пребыванием в монастыре. Потерплю…

Он метнулся куда-то в свои покои, а я поспешила к себе, а потом вниз, потому что приехала маркиза де Рошешуар, которая еще не стала фавориткой короля, а потому вела себя довольно демократично, если так можно вообще назвать поведение придворной дамы. Я похвалила себя за точный расчет, лучше маркизы мало кто сумеет донести до двора странности в поведении моего супруга, который снова бушевал в галерее.

Я вовсе не дружила с прекрасной Атенаис, будущей Монтеспан, но сейчас была искренне рада ей, а потому расцеловалась от души. Вернее, это были легкие прикосновения щек и чмоки в воздухе. Никто не обнимался и не целовался по-настоящему, все помнили о пудре и кремах, о помаде и мушках.

– Ах, дорогая маркиза, как я рада вас видеть!

Маркиза, услышав какой-то странный шум, напряглась:

– Вы затеяли ремонт во дворце?

Я тоже прислушалась. Так, кажется, мой супруг портит результаты моего ночного творчества.

– Н-нет, ремонта нет. Это в галерее…

Я жестом пригласила Атенаис с собой. В галерее Шарль молотком отбивал фаллос уже у второго Аполлона. Быстро он справился. Впрочем, гипс не мрамор, разрушается легко.

– Что делает герцог?! – в ужасе пролепетала маркиза.

Я изобразила смущение:

– Пойдемте отсюда. Герцог не выносит вида обнаженного тела, даже если оно из мрамора. Теперь ему мешают… ну, вы понимаете что…

Мы поспешили прочь, вслед неслись удары молотка по мрамору, Шарль решил не останавливаться на том, что добавила я, а отсечь смущающие его детали целиком.

– И… часто он так?! – глаза прекрасной Атенаис просто вылезли на лоб.

Я развела руками:

– Что я могу поделать?

Через пару часов после поспешного отъезда маркизы из нашего дома (она вдруг вспомнила о срочной необходимости посетить… я не стала уточнять кого именно) при дворе разнеслась сплетня о сумасшедшем поведении герцога Мазарини, который молотком отбивал причинные места у скульптур.

Первой отреагировала моя собственная сестрица. Олимпия примчалась к нам с требованием доказать или опровергнуть слух. Я пожала плечами:

– Что я должна доказывать или опровергать? Если у вас есть желание – осмотрите скульптуры сами… Я в галерею не заходила.

Я-то нет, но там побывала Люсинда, которая подтвердила кастрацию ни в чем не повинных Аполлонов. Олимпия убедилась, вернулась из галереи, прижимая руки к полыхающим щекам. И надо же, чтобы как раз в ту минуту присланное от портного платье мне принесла Матильда. Ее вид оставлял желать лучшего, передних зубов у девушки просто не было.

Матильда промычала что-то сквозь сомкнутые губы, делая немыслимые знаки руками. Я кивнула, чтобы положила платье на кровать, мол, потом рассмотрю.

– Где вы берете таких слуг? Что это с ней? – поморщилась Олимпия.

Я поспешила жестом отпустить Матильду, у которой и без того не имелось желания позировать перед кем бы то ни было, и шепотом объяснила:

– У бедолаги выбиты передние зубы.

– Это я понимаю. У вас драки между слугами?

Я распахнула глаза как можно шире:

– Драки? Нет, – шепот был театральным, как и мои оглядки на дверь, дабы герцог не услышал моих откровений. Я могла не беспокоиться, потому что знала, что Шарль в бешенстве уехал из Парижа и пару дней будет отсутствовать, – зубы бедолаге выбил герцог.

– За что?!

Я вспомнила нелепое объяснение поведения герцога Мазарини, которое читала в свое время, не только не веря ему, но и считая просто глупым. Однако сейчас эта глупость вполне пригодилась.

– Чтобы она не привлекала внимание мужчин.

Вообще-то, Шарль выбил два зуба Матильде со злости из-за ее нытья, у бедолаги страшно ныли черные пеньки, оставшиеся вместо зубов, а вырывать не решалась. Битье по зубам проблемы не решило, потому что теперь болели корни, тогда герцог позвал зубодера, и Матильде и еще двум служанкам самым варварским образом были изуродованы рты. Хотя что поделаешь, если впереди одна гниль?

Верно, в таком виде страдалицы привлечь внимание мужчин не могли никак, у всех троих теперь провалены рты, невнятная дикция и невозможность не только говорить, но и кушать.

– Вы шутите?

– Ничуть. Таких еще две. Можете сами убедиться.

– Боже мой, ваш муж сумасшедший!

Я пробормотала в сторону, но так, чтобы Олимпия услышала:

– Не об этом ли я вам все время твержу?..

Не помогло! При дворе шушукались, посмеивались, отпускали шуточки, обсуждали моего супруга, но никто не считал, что с таким монстром нужно разводиться.

Но главное – я оказалась беременна! Вернувшийся из своей поездки Шарль в мою спальню больше не приходил, он шарахался от всех, а потом и вовсе объявил, что нам надлежит уехать в имение.

– Какое?!

– Я подумаю, у нас их много.

Это верно, имений у Шарля Мазарини теперь было предостаточно, поскольку к его собственным добавились принесенные мной.

– Но, герцог, я, кажется, беременна!

– Что?!

– Что вас возмущает? Не хотите же вы сказать, что не имеете к этому отношения? – в моих глазах снова стояли слезы.

Если он попробует что-то возразить, закачу такую истерику, что не только у Аполлонов фаллосы поотбивает, но и собственный откусит. Я продолжила наступление:

– Где Шарлотта?! Я надеялась, что вы поехали за ней, как обещали мне, а вы… Где вы были, у любовницы?!

– Я обещал? Не помню.

– Вы слишком многое не помните, герцог. Может, и то, как уродовали скульптуры, тоже не помните? И как выбивали зубы той же Матильде? О да, конечно, теперь она не может никому приглянуться, вы правы, но вам не кажется, что это не вполне адекватное поведение?

Наверное, это было нечестно по отношению к Шарлю, но он сам напросился, не сажал бы меня в монастырь, я бы не пакостила в ответ.

– А теперь, заперев меня в стенах этого дома, не выпуская за его пределы и окружив только служанками, вы будете сомневаться в своем отцовстве?! Или Шарлотта мало похожа на вас?!

Я могла такое говорить, дочь была копией Армана, следовательно, и Шарля. Надо знать, от кого рожать.

Все закончилось истерикой и его извинениями.

– Мне не нужны ваши извинения, герцог, вы произносите слова, которые ничего для вас не значат, как им можно верить. Не приближайтесь ко мне!

Этой ночью мы с Арманом придумали еще одну шутку с герцогом. Следовало убедить его самого, что с головой не все в порядке, может, тогда он от меня отстанет. Удивительно, но Арман был против развода.

– Почему?! Вы желаете, чтобы я спала с мужем?

– Ни в коем случае, но вам предстоит родить еще двоих детей, кроме той, что вы уже носите под сердцем, а делать это, будучи разведенной, не слишком прилично, вы не находите?

– Я могу удалиться в провинцию, мне этот тухлый двор вовсе ни к чему.

– Вы – да, а наши дети? Нет, они должны получить наследство Мазарини и все вытекающие из этого преимущества.

– Арман, где Шарлотта?

– Я вам сказал, что с девочкой все в порядке.

– Вы по-прежнему считаете, что я недостойна воспитывать дочь?

Он рассмеялся:

– Пожалуй, уже достойны.

– Ну так верните мне мою малышку, иначе не будет никаких других детей!

Вечером, когда слуги уже улеглись спать, в галерею вышел герцог с подсвечником в руках. Шарль предпочитал пересекать галерею от своей комнаты в сторону моей без помощи слуг, считая, что об отношениях супругов никто не должен знать, кроме них самих.

У нас все было готово. Буквально через минуту после того, как герцог сделал первые шаги в галерее, раздался его вопль. По дворцу забегали слуги, раздался голос его Жана:

– Ваша Светлость, что случилось?!

Тот только лепетал:

– Там… там… привидение!

Слуги, никогда не замечавшие в наших коридорах ничего подобного, усомнились:

– Чье?

– М… м… мое!

– Вам показалось, Ваша Светлость, это небось ваше отражение в стекле. Куда вы шли?

– К герцогине.

– Я провожу.

Еще через минуту новый вопль Шарля огласил дворец, потому что, оставив Жана в первой комнате, он заглянул в мою спальню и увидел… себя! И снова герцог объяснял сочувственно вздыхавшим слугам, что он видел собственное привидение. Я сделала вид, что проснулась, вышла из спальни:

– Ваша Светлость, что случилось, что за крики?

– В вашей спальне привидение!

– Что?! Никогда не видела. Чье?!

– Мое.

– Боже мой, у вас жар.

Неделю несчастный Шарль пролежал в постели, пытаясь очухаться от увиденного. А «привидение» – Арман спокойно посещал мою спальню по ночам.

У нас началась странная жизнь. Шарль больше не мог жить во дворце Мазарини – боялся встретить собственное привидение. Поэтому он принялся возить меня из замка в замок, невзирая на погоду и мое состояние. Он бывал в моей спальне крайне редко, при этом, каждый раз пробуя наркотик (не заниматься же с ним любовью по-настоящему!), свято верил, что результатом его потрясающих разовых побед являются мои беременности.

Для меня куда тяжелей оказывались длительные отлучки Армана.

Арман бывал со мной в том мире по полгода, пока мой живот не начинал округляться в очередной раз, потом исчезал и появлялся снова через несколько месяцев. Все произошло, как он и говорил: я родила еще двух дочерей и, наконец, сына. Теперь у меня было четверо детей – Мария-Шарлотта, Мария-Анна, Мария-Олимпия и Поль-Жюль. Мы меняли имение за имением, без конца находясь в дороге, дети при этом жили с кормилицей и все той же строгой мадам Жанной, которая успевала следить за всеми.

Встречаясь со своими малышками, я всякий раз орошала их платьица слезами, это невыносимо знать, что твоих девочек воспитывают чужие люди. Мадам Жанна уже не была им чужой, относилась, как к своим, но ведь я же мать! Арман на вопрос когда же мне будет можно забрать своих малышей, отводил глаза и хмурился. Я понимала, что не скоро, если вообще когда-нибудь. Что-то шло не так, что-то не получалось исправить. Иногда я спрашивала себя, возможно ли мое возвращение вообще, ведь у меня здесь дети. Ответа не было, не давал его и Арман.

Больше никаких детей – решила я для себя. Рожать и отдавать кому-то ужасно.

Так прошли три года, последним в конце января 1666 года родился Поль-Жюль, долгожданный наследник после трех девочек. Шарль ходил гордый, словно рожал лично, но почти сразу потребовал еще одного. Первое время я и разговаривать с ним об этом не желала, я была счастлива, насколько это вообще возможно в моем положении. Объяснение простое – все четверо малышей жили со мной! Пусть у Поля и Олимпии кормилицы, пусть за детьми присматривала мадам Жанна, но я была рядом! Иметь возможность спеть колыбельную, поцеловать на ночь, ночью заглянуть, чтобы убедиться, что они спокойно спят, раскинув ручки, наблюдать, как они едят, как болтают, как чему-то учатся… Я была самой счастливой матерью в Париже. Да что там Париж – во всей Франции, на всей планете!

Если бы еще не их отец, вернее, тот, кто себя таковым считал. Как же мне мешал Шарль! А уж когда он, поверив в свою мужскую силу, потребовал родить еще одного сына, мол, один – это ненадежно, я просто растерялась. Пришлось прибегнуть к оставленному Арманом наркотическому средству, чтобы он заснул на ночь. Помогло, но прошло некоторое время, и мой супруг вдруг потребовал исполнения супружеского долга снова. Средства у меня больше не было, а ложиться с ним в постель не могла. Пришлось врать:

– Я уже беременна!

– Я в этом не уверен, герцогиня, а потому хочу повторить нашу с вами, как вы выразились, бурную ночь днем. Понимаете, я не помню ни единой ночи, после которой вы оказывались в положении.

Я буквально отскочила от него в сторону.

– Вы сомневаетесь в своем отцовстве, Ваша Светлость?!

– Нет, дети слишком похожи на меня, чтобы в этом сомневаться, но я не желаю ограничиваться теми редкими ночами, когда вы допускали меня в свою спальню. Исполните свой супружеский долг сегодня, утолите мою страсть.

– Я устала…

– Я не заставлю вас работать, справлюсь сам, – он спокойно развязывал завязки своей рубашки, явно не собираясь отступать. – Достаточно просто быть послушной. Еще один сын, герцогиня, ведь единственного мало.

Заниматься сексом с этим идиотом?! Только не это!

Но Армана нет, он вернется только через пару месяцев, не раньше.

Я пыталась урезонить Шарля, как могла:

– Герцог, но я уже вам сказала, что беременна. Если вы сейчас попытаетесь… это может закончиться выкидышем и никаких сыновей больше не будет!

– Нет, герцогиня, вы не беременны. Мои служанки более проворны, чем ваши, мне уже доложили, что у вас только что прошли критические дни.

– Это… это как раз опасность выкидыша.

– Полноте, – Шарль начал злиться, – идите ко мне и не выдумывайте. Подарите мне днем то, что дарили ночью. Я прошу так мало – всего лишь исполнить супружеский долг. Вы будете его исполнять ежедневно, пока я не буду убежден, что вы и впрямь беременны. От меня!

Его тон не оставлял никаких надежд. Что-то произошло, кто-то помог Шарлю сообразить, что не все так просто…

– Если вы будете меня насиловать, то никакой беременности не будет вообще. Я подарила вам четверых детей, неужели даже после этого не могу рассчитывать на ваше достойное ко мне отношение?

Он вдруг остановился, зло глядя на меня.

– Я подозревал, что что-то не так, слишком вы старались выглядеть приветливой на расстоянии. Милена верно предупреждала меня…

Договорить он не успел, я буквально задохнулась от возмущения, причем оно не было наигранным или нарочно раздуваемым.

– Милена?! Вы… вы обсуждаете наши интимные отношения с прислугой?!

Он попытался оправдаться:

– Я ничего не обсуждаю…

Но меня уже по-настоящему понесло:

– Вон! Никогда, вы слышите, никогда вы больше не переступите порог моей спальни!

– Мадам, вы не вправе…

– Во-он!!! – от моего вопля задребезжали стекла даже на первом этаже.

В спальню влетела Люсинда:

– Госпожа герцогиня…

Попавшая под руку статуэтка (довольно увесистый бронзовый пес, которым я прижимала развернутые бумаги) полетела в сторону Шарля. Конечно, я не попала, но он поспешно скрылся за дверью.

– Госпожа герцогиня, что случилось?

– Люсинда, никого в комнату не пускать! Никого, ты меня поняла?

– Да.

Я бросилась на кровать ничком и разрыдалась. Неужели мне придется спать с этим чудовищем, да еще и под приглядом мерзкой твари Милены? Нет, нужно найти способ раздуть этот скандал, чтобы иметь повод не общаться с мужем, пока не вернется Арман. Да, пожалуй, ссора на руку. Но Милена?.. Видно, эта тварь и впрямь следила за мной, Люсинда, предупреждая об опасности, была права.

– А обедать вы не будете?

– Нет. Я вообще объявляю голодовку.

– Что делаете?

Вот черт!

– Отказываюсь от еды, так и передай, если будут звать на обед.

Пару часов я лежала, жалея себя и злясь на Армана за то, что оставил без помощи с этим монстром. Размышляла о том, как бы увезти детей куда-нибудь подальше, хотя понимала, что Шарль этого не позволит сделать. Если честно, то только это меня и удерживало, без помощи Армана мне детей не увезти. Скорей бы уж он решил свои вопросы там, в будущем.

Я плакала совершенно искренне, понимая, что бессильна что-либо изменить, но и становиться послушной овечкой при муже-идиоте тоже не желала. Пока Армана нет, мне нужно хотя бы не допустить Шарля в спальню, значит, сегодняшний скандал полезен.

Конечно, за мной прислали напомнить об обеде (у нас гости). Я ответила, что не только не выйду к обеду, но и вообще не стану ничего есть и не выйду из комнаты, пока не узнаю, что эта тварь Милена вышвырнута из дворца!

Голодовка!

Шарль, видно, решил, что это нелепый каприз, и на усиленном питании супруги настаивать не стал.

Ах так?! Требовалось срочно разыграть выкидыш. Я попыталась вспомнить, какая из вен или артерий кровит посильней, но наименее опасна и заметна, ведь есть такие, что вскроешь и потом не остановишь поток крови. На помощь пришла Люсинда:

– Госпожа герцогиня, так зачем же вам? Вас могут осмотреть… Давайте я сделаю. Кто узнает, что это моя кровь, а не ваша?

Окровавленные простыни произвели впечатление, Шарль пытался прорваться в спальню, но не был допущен. Хорошо, что у меня смугловатая кожа и нет румянца, иначе умирающую разыграть трудно было бы. А так все получилось прекрасно – я страдала натурально, но не из-за разлада с мужем, а из-за опасений за судьбу детей, а бедолага Люсинда из-за потери крови.

Шел третий день моей голодовки, я не позволила осмотреть себя никаким врачам, заявив мужу, топтавшемуся под дверью спальни:

– Идите к черту! Если мне будет суждено умереть из-за вашего предательства, грех ляжет на вас!

Окровавленные простыни убедили нашего врача, тот посоветовал герцогу выполнить все мои требовании, но меня уже было не остановить. Идиот, у меня есть практика двадцатидневной голодовки, что мне неделя?

Конечно, есть хотелось очень, но я старалась побольше спать и думать только о том, как выбраться из этого дома и забрать детей. Пришло в голову написать письмо, только вот кому? Мари далеко, королева умерла, королю писать нелепо, да и не состою я в переписке с Его Величеством. Выход нашелся: я написала Олимпии.

Ханжески попрощалась и попросила позаботиться о своих детях после моей смерти. Написала, что жить с таким мужем нет больше никаких сил, но убить себя просто не могу, потому являюсь ревностной католичкой. Надеюсь, что Господь, увидев мои мучения, придет на помощь. Попросила ее заступиться за моих крошек перед королем.

Не сомневалась, что Шарль нашел способ сунуть нос в письмо, но не переслать его Олимпии он не мог, я слезно просила сестру прийти попрощаться, чтобы отдать ей кое-что на память. Я была уверена, что сестрица придет, не потому, что ей так жалко меня, она придет за побрякушками, которые дядюшка оставил мне. Пусть, я без них обойдусь, зато смогу при помощи Олимпии повлиять на мнение света в отношении Шарля.

Олимпия приехала тотчас, ее в мою спальню пустили. После трех дней голода и рыданий я действительно была слаба, хотя чувствовала себя прекрасно. Но сестре об этом знать необязательно. Я, рыдая от обиды (все честно, без обмана), объяснила Олимпии, мой ненормальный супруг докатился до того, что обсуждает с прислугой наши с ним постельные отношения!

Та прижала руки к щекам, скорее, чтобы ощутить приятную тяжесть браслетов, которые я ей якобы насильно надела на запястья: «Умоляю взять на память обо мне!», с возгласом:

– Боже мой!

Умоляла не оставлять их всех, напоминала о крошках, я снова вполне искренне рыдала, твердя, что легче умереть, чем жить так, как живу я.

Я рассказала Олимпии (под большим секретом, не сомневаясь, что завтра станет известно всему двору) о вывертах Шарля, о том, как он отбивал молотком фаллосы у скульптур и замазывал «срамные» места на картинах, как не позволяет находиться рядом со мной даже секретарю и слугам-мужчинам, что унижает на каждом шагу, обсуждая мои достоинства с прислугой… Умоляла не доверять воспитание детей этому монстру:

– Олимпия, прошу тебя, заступись перед королем за моих детей, если они останутся во власти Шарля, он попросту прикажет выбить девочкам передние зубы.

– Зачем?!

– Как сделал это прислуге, чтобы не привлекали внимания мужчин.

– Что?!

– Да, можешь убедиться сама. Только у моей Люсинды зубы целы, я не позволила изуродовать.

Я снова залилась слезами, кажется, растрогав сестру не на шутку. Но мне и впрямь было жалко своих очаровательных малышек, если они достанутся этому уроду.

Между Олимпией и Шарлем состоялся какой-то очень жесткий разговор, тот был рад выполнить любые мои условия, потому что при дворе уже поползли слухи, что герцог морит свою супругу голодом. Шарль воспользовался присутствием Олимпии и пришел ко мне, не догадываясь, что я на это и рассчитывала.

При сестре я повторила все свои обвинения, снова рыдала и обещала умереть вскоре. Страстно жалела о «выкидыше», просила Олимпию забрать детей к себе, потому что без матери их ждет ужасное будущее из-за склонности герцога к служанкам-шлюхам.

– Каким шлюхам? – обомлел Шарль.

Я сделала круглые глаза:

– Вы не знали, что в Тонкедеке Милена переспала со всеми конюхами и охранниками?

Я была не очень далека от истины, не со всеми, но с теми, кто не отказался от такой чести, точно.

– Представляете, сестра, если вот такая женщина, с которой мой супруг советуется по всякому поводу, будет воспитывать моих девочек? Мне непозволительно общаться даже со слугами-мужчинами, зато за моими дочерьми будет присматривать та, что доступна любому на конюшне.

Я снова залилась слезами, прекрасно зная, что возразить супругу нечего. Вряд ли Шарль намеревался поручить воспитание детей Милене, для этого она не годилась совсем, поскольку сама никакого образования не имела и едва ли могла чему-то поучить девочек, но мне было нужно добиться согласия супруга на передачу детей Олимпии.

– Я слишком слаба, чтобы могла сама заботиться о своих детях, а вскоре и вообще не смогу этого делать. Прошу вас взять эту обязанность на себя, дядюшка с небес одобрит такой поступок и будет вам помогать.

Я умоляла Олимпию, не обращая внимания на присутствующего мужа, словно его не существовало. Он сам переступал с ноги на ногу, не зная, что делать, как возражать, да и что тут можно возразить? Речь о том, чтобы открыть ему дорогу в спальню, не шла вообще, о нашей с ним дальнейшей жизни тоже, я твердила одно:

– Олимпия, позаботьтесь о моих детях!

Ей просто пришлось поклясться, что девочки и маленький Поль будут немедленно перевезены в ее отель, что за ними будет надлежащий присмотр, что мадам Жанна будет воспитательницей всех четверых и сама подберет помощниц из числа слуг Олимпии… Я многое вытребовала, а потом попросту сделала вид, что обессилена долгими разговорами. Сестра тоже была рада вернуться домой, принимая на себя обязательства по воспитанию моих малышей, Олимпия вовсе не обременяла ни себя, ни свою совесть, ей не пришлось бы заниматься малышами, они просто переехали к тете вместе с мадам Жанной.

И все же это не было выходом из положения. Арман, ну где же Арман?! Что мне делать, отказать супругу в посещении спальни совсем? С Шарлем это немыслимо. Развестись? Но тогда он обязательно заберет детей.

Женщинами в XVII веке восхищались, приравнивали к богиням, возносили до небес, но насколько же бесправными и беспомощными были эти богини. Супруг, имеющий любовницу и регулярно посещающий проституток, не считался распутным. Но женщина, посмевшая вести себя вольно, немедленно подвергалась осуждению. Вернее, если она осмеливалась себя так вести изредка. Придворные дамы, наставляющие мужьям рога регулярно, не осуждались. Общество не замечало свободы их действий. Удивительно, но чтобы распутной не слыть, надо было таковой быть.

Я не желала быть распутной, какие бы романы мне ни приписывали, все прекрасно понимали, что дальше кокетства дело не шло, к тому же я то в разъездах с мужем, то в положении и рожала детей, похожих на него как две капли воды. Именно поэтому я распутной слыла. Если не распутной, то особой легкого поведения.

Это было тем удивительней, что моя сестрица Олимпия меняла любовников не реже бальных нарядов, сделала несколько попыток еще раз соблазнить короля и стать его официальной фавориткой, «невинная» Лавальер родила Людовику троих детей и ушла в монастырь после того, как король прилюдно объявил о ее отставке, вернее, замене на Атенаис, ставшую герцогиней де Монтеспан. Изменяла мужу Генриетта, изменял жене Месье, не изменяла разве только королева, терпеливо носившая ветвистые рога и делавшая вид, что это нормально.

Неожиданный выход предложил мой брат Филипп. Навестив меня, он посоветовал … сбежать от мужа!

– Филипп, куда?!

Брат внимательно посмотрел на меня и покачал головой:

– Гортензия, ты можешь обмануть своего Шарля, обмануть Олимпию, но не меня. Ты не от него родила своих детей. Не знаю, почему они похожи на герцога, как говорят, но не от него. Я никому ничего не расскажу, жить с таким идиотом не каждая выдержит. Беги к тому, от кого рожала. А потом будешь думать, что делать с детьми.

– Но Шарль не даст развод.

– Беги к Марии, пусть поможет встретиться с нужными людьми в Риме. Умоли там разрешить развод и отдать детей.

В его словах был резон, но мне совсем не хотелось прибегать к помощи Мари, как бы я ни была зла на Армана, исчезнувшего так не вовремя, слова его не забыла. Едва ли что-то сдвинулось бы с места, не скажи Филипп еще одну фразу:

– Все совершают ошибки. Вон наш герцог де Меркер не знает, что ему выбрать – любовь или все же кардинальскую шапку.

– Что значит «любовь»?

Филипп рассказал, что у герцога любовница, говорят, красотка. Кстати, теперь он Вандом, поскольку его отец герцог Цезарь де Вандом умер.

Меня мало интересовали титулы Луи и куда больше его семейное положение. Герцог проснулся и завел любовницу? Заглянув в свою душу, я признала, что и сам Луи меня интересовал мало, но он мог помочь. Если Людовику де Меркеру готовы дать кардинальский сан, значит, вес имеет, он может помочь развестись и отобрать детей.

«Мой» Луи обязательно поможет!

Я согласилась принять помощь брата и сбежать.

– Как ты поедешь в Италию?

– Сначала в Экс. – Я не стала скрывать, что попрошу о помощи Людовика де Меркера, все же он родственник.

Филипп покачал головой:

– Только время потеряешь, не в его интересах портить отношения с королем и папой ради тебя.

– Я буду воспитывать племянников вместе со своими малышами.

– Воспитывать племянников со своими малышами? Ты хоть представляешь, сколько им лет? Взрослые мальчики, младшему девять лет.

Теперь я ничего не боюсь

В Экс я, конечно, все равно поехала.

Филипп помог мне выбраться из дома, не привлекая внимания, только с верной Люсиндой. Денег на дорогу дал, кучу наставлений. Что он еще мог? Ничего.

Еще не доехав до Немура, я пожалела, что покинула Париж, оставив малышей. Но ни взять их с собой, ни вернуться уже не могла. Муж, несомненно, сделал бы все, чтобы лишить меня возможности жить нормально после побега. Оставалось только поспешить в Экс, чтобы умолить Луи помочь. Где-то глубоко в сердце затеплилась надежда вернуть былое…

Люсинда научилась ездить быстро и в мужском седле, до Экса мы добрались без больших неприятностей, мелкие я уже давно научилась не замечать. Мое сердце безнадежно раздваивалось между особняком герцогов Суассон, где жили мои малыши, и надеждами на будущее, связанными с Людовиком де Меркером в Эксе.

На вопрос Люсинды: «Госпожа герцогиня, а что будет, если герцог нам не поможет?» я предпочитала не отвечать. Она задала другой, не менее резонный:

– А вы не боитесь, что нас догонят?

Что я могла ответить?

Экс встретил хмурым небом и дождичком. Это хорошо, это к счастью – убеждала я себя, но сердце упорно не желало верить в грядущее счастье. Отель герцога де Меркера, вернее уже герцога де Вандома, нашли легко, не так много в Эксе людей такого полета. Сам Луи несказанно удивился, увидев меня в мужском наряде:

– Мадам? Что случилось? – Людовик постарел, заметно прибавил в весе, но зато стали живыми глаза. Я видела не морщинки вокруг, а живой блеск, легкую насмешку, лукавинку. Людовик был снова тем Луи, который… Нет, мне все равно, что было между нами в прошлой жизни двадцать пять лет назад! Но этот Людовик мог помочь.

– Герцог, умоляю, защитите.

– От кого?

Я с трудом сумела сосредоточиться, чтобы ответить. Мир рухнул в тот момент, когда в комнату вошла красивая молодая женщина и Луи представил:

– Лукреция.

Передо мной стояла точная моя копия прежней жизни, Лукреция была удивительно похожа на то, что я видела в зеркале в своей прошлой жизни в Париже XXI века и какой я когда-то появилась в Малом Люксембурге, совершив переход сквозь века впервые. Луи влюбился в копию той, которую когда-то учил фехтовать, спасал от нападавших на лесной дороге, обнимал в таверне и за связь с которой был отправлен прежним королем подальше от Парижа. Он не забыл Анну де Плесси, но поможет ли Луи Гортензии Мазарини?

Выслушав мой сбивчивый рассказ о ненормальном муже, о побеге и о том, что мне нужно развестись и забрать у герцога детей, Людовик покачал головой:

– Вы совершили крайне неразумный поступок, покинув дом. Вам не дадут развод, если того не пожелает ваш супруг, а о том, чтобы забрать детей, и вовсе забудьте.

Я смотрела на Луи и не могла поверить в этот отказ.

– Вы должны мне помочь!

– Как? – И вдруг показал за окно. – Это не за вами ли следят?

Да, у дерева, стараясь остаться незамеченным, кто-то стоял. Выследили, теперь осталось только привести полицию…

– Все, что я могу, Гортензия, это посоветовать вернуться к супругу и детям и дать вам денег на обратный путь.

– Благодарю, Ваша Светлость, деньги у меня есть. Помогите выйти из вашего отеля незаметно. В кухне вашего особняка есть вторая дверь?

Он сомневался, правильный почти кардинал сомневался в том, должен ли помогать беглой мамаше. Выручила Лукреция:

– Пойдемте, я проведу.

Выпуская нас с Люсиндой на другую улицу, она шепнула:

– Он хороший, не подумайте ничего. Только вам и правда стоит вернуться.

– Я знаю, какой герцог. Будьте счастливы.

Мы вернулись в гостиницу, в которой остановились по прибытии, и Люсинда строго распорядилась:

– Сидите здесь, никуда не выходя, я что-нибудь придумаю!

Смешно, словно я могла куда-нибудь выйти. Я сидела, но не потому что послушала служанку, просто не знала, как быть. Так прошел день, Люсинда разведывала все вокруг, кажется, уже завела парочку романов (она умудрялась заводить поклонников всюду, причем таких, которые помогали ей не задумываясь).

На второй день с утра Люсинда снова исчезла, ее не было долго, где-то на башне часы пробили полдень, а служанка все не возвращалась. Я невесело усмехнулась: что, если Люсинду задержали? Следующая очередь моя.

Больший ужас представить трудно. «Мой» Луи совсем не мой, у него другая, и то, что она как две капли воды похожа на меня прежнюю, ту, с которой у Людовика Меркера был бурный роман четверть века назад, меня радовало мало. Мне-то что делать?!

Людовику не нужна, надежда с его помощью вернуть себе детей провалилась. Филипп помочь мне уже не в состоянии, сбежавшая жена, к тому же бросившая детей, не в чести ни у кого, и это верно. Но не могла же я оставаться рядом с этим чудовищем герцогом Мазарини?

Я не могла не только вернуться в Париж, где муж упек бы меня не в монастырь, а куда похуже, но и вообще оставаться во Франции. Нужно уезжать, причем скоро, только вот куда? И главное, как, если за мной уже второй день неотступно следят. Несомненно, это Милена, она ищет любую возможность навредить, не нужно долго раздумывать, чтобы понять, что через пару часов она приведет сюда людей герцога, если уже не привела.

Я сидела у камина, глядя на огонь и пытаясь понять, как быть. Где Арман, почему он меня бросил после рождения сына? Почему он нас бросил?!

Наконец, в комнату скользнула Люсинда:

– Ваша Светлость, это просили передать вам.

Боже, не прошло и десяти лет, а Люсинда, наконец, стала называть меня как положено вместо дурацкого «госпожа герцогиня». У нее в руках письмо.

– Что это? Кто принес?

– Что – не знаю, а принес мальчишка, сказал, что передал какой-то незнакомец в черном плаще.

С тревожно бьющимся сердцем я взяла письмо. Что делать, если это предложение Шарля немедленно спуститься вниз и сдаться страже? Люсинда не вышла, осталась, делая вид, что возится с дровами в камине, при этом искоса наблюдая за мной.

От кого письмо, я поняла, не успев распечатать, – лист пах Арманом, моим Арманом из флигелька на улице Вожирар. Руки дрожали, пока срывала печать, строчки прыгали перед глазами. Справиться со своим волнением удалось не сразу.

Арман писал, чтобы я срочно отправлялась в Марсель и оттуда в Рим:

«Поспешите в Марсель к судну “Лаура”, там знают об Анне Плесси (безо всяких титулов) и ее служанке. Рене встретит вас в порту и поможет добраться до Рима. Будьте осторожны, в Риме НАСТОЯЩАЯ Мари, она все помнит о вашей с ней жизни, но ничего не знает ни о нашей Мари, ни о вас настоящей. Прошу не повторить ошибки, совершенные в Париже. Ни слова о Людовике де Меркере и обо мне тоже. Я с вами свяжусь и помогу жить дальше, но ведите себя пока тихо».

И самое для меня главное:

«О детях не беспокойтесь, они в надежном месте, здоровы и веселы. Скучают по маме».

Стараясь побороть нахлынувшие слезы, я распорядилась:

– Люсинда, мы срочно уезжаем.

– Куда это?

– В Марсель и дальше плывем в Рим. Только никому об этом ни слова.

– Ну, ладно…

Я поняла, что нужно кое-что добавить.

– Люсинда, в Марселе нас будет ждать Рене, но если кто-то о нас узнает, то никакого Марселя не получится.

Служанка явно повеселела, но моя Люсинда девушка обстоятельная, тут же уточнила:

– А в Рим мы с вами одни поедем?

Я не сдержала улыбку:

– Рене поручено сопроводить нас до Рима. Собери самые дорогие вещи и найди наемный экипаж.

Рене для Люсинды волшебное имя, ради нашего секретаря, вернее уже бывшего секретаря, она готова рисковать жизнью, хотя рогов Рене наставила за последние годы…

– Экипаж можно не искать, он стоит через две улицы, это сказал мальчик, но как вы уйдете, если за вами следят? Госпожа герцогиня, а это не ловушка?

– Нет, письмо от… – я чуть не сказала «Армана», – от человека, которому я полностью доверяю. А вот мальчишка…

– А я доверяю мальчишке, это сынишка соседского пекаря.

Опля! Амурные приключения любвеобильной Люсинды начали приносить дивиденды. Пекарь, насколько я помню, вдовец, и Люсинда успела с ним спеться.

Пекарь же помог нам выйти через его пекарню прямиком на другую улицу, он все жалел, что Люсинда так быстро уезжает, а она обещала вернуться.

До Марселя добрались быстро, и Рене увидели на причале тоже сразу. Мне очень хотелось спросить, где Арман, но я подумала, что он мог сменить внешность и представиться бывшему секретарю другим именем.

Рене помог нам подняться на судно, но устраивать в каюте почему-то не стал. Уже вечерело, еще чуть, и на Марсель опустится ночная тьма.

– Когда мы отправляемся? Нельзя ли сегодня? Боюсь, нас до завтра просто найдут, те, кто следят, вовсе не глупы.

– Судно отплывает завтра, а вы сейчас спуститесь с другого борта и пересядете в лодку.

– В лодке через море?! – ахнула Люсинда.

– Тсс! Нет, до другого судна, которое уже ждет подальше.

Приключение за приключением, теперь нам предстояло в полутьме выбраться через небольшой иллюминатор и спуститься по веревочной лестнице в лодку. Но это не все, Рене скомандовал, чтобы мы переоделись в приготовленную мужскую одежду, и как можно быстрее. Люсинда попробовала протестовать, на нее пришлось прикрикнуть.

– Поторопитесь, ваши преследователи не заставят себя ждать.

Мы переоделись, а наши платья Рене зачем-то забрал.

– А это зачем?

– Немного погодя сюда явятся с досмотром.

– И вы сделаете вид, что мы утопились, предварительно раздевшись?

– Я ценю ваше чувство юмора, герцогиня, но все проще. Ваша одежда будет лежать в каюте, где спят две женщины из борделя, их сюда привезли заранее.

– Разумно, – пробормотала я, примеряясь к небольшому иллюминатору. Корабельные иллюминаторы явно не предназначены для бегства через них, но Рене подтвердил мои мысли:

– Другого выхода все равно нет. С палубы вас не спустить. Поторопитесь.

Я полезла первой, нащупывая ступеньку веревочной лестницы, услышала, как Люсинда уточняет у Рене:

– А госпожа герцогиня говорила, что вы доставите нас в Рим…

– Встретимся чуть позже, и не говорите лишнего. Вообще, помолчите.

Внизу у самого борта небольшая лодка с двумя гребцами, на дне куча тряпья явно ради камуфляжа. Я предусмотрительно не стала опускаться дальше трех ступенек, не прогадала, потому что Люсинда, почувствовав, что лестница качается, ойкнула. Пришлось приказать:

– Тихо! Не бойся, я же здесь. И молчи!

– Да, гос…

Она не успела договорить, я сильно сжала щиколотку.

– Тихо!

Незнакомцы в плащах в темноте и молчании помогли спуститься на дно лодки, быстро накрыли каким-то тряпьем, и лодка бесшумно отвалила от борта. Я лежала на мокрых досках, накрытая пыльной тканью, слушала плеск воды совсем близко и пыталась понять, что не так во всем этом сумасшедшем приключении. То есть была опасность, даже смертельная, было странное положение и неизвестно что впереди, но я почему-то озабочена не этим, а чем-то неуловимым, что ускользало, точно ветерок.

Додумать не дала Люсинда:

– Госпожа герцогиня, куда нас везут?

– Тсс! Прекрати называть меня герцогиней и вообще помолчи.

– А вдруг нас продадут в рабство? Я про такое слышала.

Интересно, что она вообще знает о рабстве? Но уточнила я другое:

– Хочешь вернуться к герцогу и Милене?

– Не-ет…

– Тогда помолчи.

Сколько плыли, не знаю, но потом нам так же бесшумно помогли подняться по веревочной лестнице на борт другого судна. Теперь Люсинда полезла первой. А сверху уже тянули руки, чтобы поскорей подхватить. В рабство? Но выбора все равно не было – либо вверх, либо на корм рыбам.

Кажется, я пробормотала это вслух, потому что один из доставлявших нас незнакомцев усмехнулся, что-то в его усмешке меня насторожило. Но меня торопили, пришлось подниматься. Когда я была уже на палубе, ветерок вдруг принес запах… фиалок! Да, вот что не давало мне покоя на дне лодки под пыльным тряпьем – запах фиалок!

– Арман!

В ответ на мой шепот человек внизу снова усмехнулся и помахал мне рукой.

Теперь я ничего не боялась, даже если это рабство, на такое рабство я согласна.

– Кого это вы звали, госпо… ой, простите, а как вас называть? – Люсинда тут как тут.

– Просто мадам… пусть будет Анна. Пока не приедем в Рим, а там договоримся.

– Мадам, кто это? – Люсинда кивнула на бесшумно удалявшуюся лодку.

– Я тебе потом объясню. Это хороший человек. Мы в безопасности.

А нас уже торопились увести с палубы, на сей раз в каюту. Небольшую, но достаточно уютную и чистенькую. Мы так устали, что предпочли умыться и лечь спать.

Утром меня разбудила Люсинда, глаза которой, кажется, стали вдвое больше:

– Госпожа герцогиня, там…

– Что?!

– Там… герцог. Он идет сюда!

Я замерла, пытаясь понять, о ком она говорит, о Шарле или об Армане. Потом сообразила, что Шарль едва ли сунулся бы за нами в море. Люсинда поразилась резвости, с которой я вскочила на ноги:

– Арман!

Люсинда буквально шарахнулась в сторону, с полнейшим изумлением наблюдая, как я бросаюсь на шею мужу, от которого только что удирала. Я поняла, что нужно как-то разрядить обстановку, пока моя бдительная служанка не грохнула Армана сзади чем-нибудь по голове. Она может. Позже я узнала, что так и было бы, не скажи я:

– Люсинда, это Арман, не Шарль Мазарини. Просто они безумно похожи.

Люсинда тут же продемонстрировала, что ее мозги работают со скоростью хорошего процессора:

– А… детей вы от него…

Ответом был наш смех.

– Ну, тогда ладно… Я пошла… меня ждут…

Я догадывалась, кто именно ждет – с палубы доносился голос Рене.

– Арман, когда вы вернулись?

– Через час после того, как вы удрали от мужа. Здешний час. Смелая женщина…

– Мари…

– Забудем пока про Мари, ладно? Я потом все расскажу.

– Арман, что вообще происходит? Почему я встречаюсь то с реальными людьми, то…

Его глаза блеснули лукавым весельем:

– То?..

– Где наша Мари? – вопросом на вопрос ответила я. – Что с ней произошло и почему вы тогда сказали, что она враг? Что значит НАСТОЯЩАЯ Мари? Она мне столько непонятного наговорила, когда прощалась. Почему она ничего не знает о моем времени?

– Никакой нашей Мари нет, она закончила роль. Она не враг, просто не может быть вашим другом. И вообще, она с вами из разного времени, вы просто на некоторое время пересеклись. А в вашем мире она жила и, кстати, натворила дел. Все она знает, даже больше, чем нужно.

– Так, стоп! Что такое роль и что она закончила? Арман, я с ума сойду от всех этих перевертышей. Никогда не знаешь, кто перед тобой, можно ли с человеком о чем-то говорить или нет.

Он на некоторое время задумался, я чувствовала, что ни торопить, ни требовать что-то нельзя, просто замкнется или посмеется. Но должен же Арман понять, что мне слишком трудно жить, не понимая, что происходит, где зыбкая граница реальности! Кажется, понял, внимательно посмотрел на меня, словно изучая мое лицо, уголки губ чуть тронула улыбка, которую я так любила.

– Анна, вспомните театр. На сцене жизнь, так ведь? Внешне реальная, иногда очень даже. Чем она отличается от той, что за стенами зрительного зала? Одним – каждый играет свою роль, предназначенную именно ему, роль, в которой уже расписано все: что говорить, как двигаться, отношения с партнерами, появление, поступки и даже гибель героя… Так?

Я кивнула, с чем тут спорить?

– Но что произойдет, если вдруг кто-то из актеров во время действия выйдет из роли и начнет разговаривать не с тем, с кем должен по тексту, а с кем-то в зрительном зале? Если вдруг изменит не игру, а сами события, перестанет подчиняться не только режиссерскому замыслу, но и автору пьесы? Он окажется вне игры, в реальности. Это понятно?

Я снова кивнула:

– Да, понятно.

– Вот так вы, Мари и… ладно, неважно кто, помещены в такую игру. Вы пожелали побывать в прошлом даже не единожды, но никак не желаете понять, что рисунок вашей роли очень жесткий. Пока вы в игре, встречаетесь с тем, что должно быть по сценарию, но стоит начать ходить на голове или разговаривать со зрительным залом – выпадаете из игры в реальность. И эта реальность, как видно, не слишком устраивает.

– То есть, как только я начинаю делать не то, что должна, – сталкиваюсь с настоящими людьми? – ошеломленная пониманием услышанного, я буквально прошептала эту фразу.

Арман присел передо мной, оседлав стул, снова внимательно посмотрел в лицо.

– Умница. Я даже не ожидал, что вы все так быстро схватите.

– Кто еще в игре?

– Этого вам знать не нужно, тем более сами они об этом не догадываются. Мари не в счет.

– А… вы?

– Я тоже.

– Но почему тогда вы мне рассказали? Или здесь все вокруг играют, но каждый делает вид, что ничего не знает?

Его губы снова чуть тронула улыбка:

– Нет, в игре только вы. И должны доиграть по правилам, иначе будет жестко. Анна, скажу честно: вы уже имели возможность выйти из игры, я готов был вам помочь, но стоило исчезнуть на некоторое время, натворили дел и столкнулись с реальностью. Но даже после этого я могу помочь уйти. Сейчас. У вас есть возможность вернуться в свою реальность, понимаете? Дальше за вас будет проживать эту жизнь настоящая Гортензия Манчини. Но если вы останетесь, то будете должны играть свою роль без вольностей, по сценарию.

У меня был только один вопрос:

– А дети?

В лице Армана что-то изменилось, словно какие-то пружины отпустило, напряжение спало. Улыбка была совсем иной, не насмешливой, он улыбнулся явно с облегчением, но брови все же сурово сдвинул:

– Дети рождены в этом мире, ему и принадлежат. Вы не можете умереть в этом мире, они не могут родиться в другом. Дети останутся здесь.

– Тогда и я тоже.

И снова выражение его глаз изменилось, только теперь стало тревожным.

– Я рад, что вы спросили о детях, но остаться… Анна, есть одна сложность – вы не сможете быть рядом с детьми. Нет, их не отберет отец, я давно удалил их от этого идиота, но будут идти годы, а вы не будете стариться, даже просто меняться, понимаете? Это любовнику можно объяснить все успехами аптекарей и прекрасным здоровьем, а как детям? Мать не может выглядеть моложе своего ребенка, а если и выглядит, то не должна находиться рядом с ним.

Я ответила не сразу. Передо мной стоял выбор – бросить своих детей совсем и, вернувшись в свое время, постараться о них забыть либо…

– Я буду наблюдать за ними со стороны, помогать им издалека. Это возможно?

Снова Арман изучал меня долгим внимательным взглядом. Странная у нас получалась беседа. Мало того, что говорили о настоящей ереси, так еще и с огромными паузами.

– Возможно.

Неожиданно он рассмеялся:

– А ведь я мог просто вернуть вас обратно, ничего не объясняя, разбудить на диване в своем флигеле и внушить, что все, связанное с Гортензией Манчини, вам приснилось.

– Почему же не сделали этого?

Он вдруг опустился передо мной на колени, взял руки в свои.

– Анна, от кого вы родили трех дочерей и сына? Не от Шарля же. – Губы коснулись моей ладони. – Вы не пожалели об этом?

Вторая рука при этом скользнула под юбку и погладила мое колено. Еще чуть, и она отправится выше… Ой… пальцы Армана легко добрались до бедра. Тонкие панталоны не слишком надежная защита от бушующей страсти и горячих рук.

От одного воспоминания о наших ночах я привычно полыхнула до корней волос. Арман тихонько рассмеялся, ему очень нравилось вгонять меня в краску и наблюдать, как я смущаюсь.

– Вот и ответ, почему я вам рассказал о ролях и игре. Я буду рядом все это время, чтобы… неважно…

– Нет уж, что за «чтобы»?

Он рассмеялся, поднимаясь с колен и поднимая меня из кресла.

– Не думаете же вы, что я позволю вам стать любовницей кого-то другого? Кстати, это притом, что вы будете фавориткой герцога Савойского и короля Англии Карла.

– Вот еще!

– Начинается… Напоминаю: если вы остаетесь, то проживаете роль пошагово, пофразно безо всяких отступлений.

– А дети? – я была готова снова и снова задавать тот же вопрос.

– С ними будет все в порядке. Все четверо проживут хорошие, достаточно долгие по здешним меркам жизни, Олимпия вообще доживет до середины следующего века.

– А я сколько должна здесь прожить?

– Еще почти тридцать лет. Заметьте, не изменившись внешне! Я постараюсь сделать эти годы весьма приятными. – Он словно между прочим спустил платье с одного плеча и явно намеревался сделать это со вторым. Грудь обнажилась почти полностью.

– А… вы?

– Я же сказал: все время буду рядом в буквальном смысле. У ветреной красавицы бывают преданные слуги. Я вам подхожу в качестве слуги? – Его руки времени не теряли, избавляя меня от тугой шнуровки платья.

На таких условиях я согласна оставаться в прошлом навечно. Окинула его скептическим взглядом, поморщилась:

– Ничего, сойдете.

– Благодарю вас за доверие, герцогиня. Значит, вы остаетесь в игре?

– Да, но хочу получить ответ еще на один вопрос.

– Ну? – Арман почувствовал подвох, потому тон настороженный.

– Наши с вами отношения тоже игра?

Он нахмурился, притянул меня к себе, довольно ловко расправляясь с завязками кружевных панталон.

– Перестаньте говорить глупости! Кроме того, я же обещал научить вас всему, что умею сам, а не научил и десятой доле.

Голос уже насмешлив, я в объятьях своего Армана, того, кто заставлял меня летать, таять и возрождаться в его объятьях. И мне все равно, кто он в этой игре.

Нет, не все равно, но я это еще выясню, а пока…

– Утром я вам подробно расскажу все, что вы должны делать, говорить и даже чувствовать в ближайшие полгода. А сейчас не будем терять время, мы и так уже столько упустили…

– Свечи… – осторожно напомнила я, поскольку Арман уже оставил меня не только без платья, но и без панталон и взялся за тонкую сорочку.

– Э, нет! Надоело любить во тьме, я хочу видеть ваше восхитительное тело, видеть, как оно откликается на ласки. Привыкайте к свету, дорогая… И к моему нескромному поведению тоже. Я страшный развратник.

О… это я уже познала на своем опыте. Оставалось только вздохнуть, причем коротко, потому что от первых же ласк дыхание просто перехватило. Арман действительно великолепный любовник…

Утром следующего дня, когда судно уже готовилось войти в порт, я услышала, что должна некоторое время пожить в Риме у Мари и ее супруга.

Что там не все в порядке в семейных отношениях, брак на грани развала.

– Почему, Мари же влюбилась в своего мужа, а он отвечал взаимностью?

– Наша Мари, но не та, что есть сейчас. Если честно, мне жаль Колонна, крушение отношений – это всегда ужасно. Получить отказ от женщины, которую искренне любишь, да еще и узнать, на кого она тебя променяла…

– А на кого?

– Это еще впереди, потому потерпите немного, сами увидите.

Потом мы с сестрой должны сбежать из Рима сначала во Францию, потом я в Турин к герцогу Савойскому.

– Мне обязательно становиться его любовницей?

– Вовсе нет. Сумейте удержать его на расстоянии, но получить покровительство по старой памяти.

– А в Англии?

– О, в Англии Карл… Вы помните Карла II? Советую вспомнить все его достоинства и недостатки, пригодится, вам там жить и жить. – А в глазах такое… хотелось поинтересоваться: с кем жить?

– И…

– Ну, что «и»? Фавориткой стать придется, такова судьба. – Я не поверила, потому что глаза Армана смеялись. – А уж как вы сумеете его удержать… У вас же есть опыт общения с королями в спальне без последствий…

– Арман!

Бровь приподнялась.

– Да, дорогая… В спальне только я. А короля придумаем как нейтрализовать. Вы против?

Господи, ну, конечно же, нет!

Content

Наталья Павлищева
Авантюристка. Возлюбленная из будущего

Когда любопытство порождает проблемы

Двор или задворки?

Ссылка по-королевски

Вечная жизнь и другие радости

Странная свадьба

Как не поссориться с мужем

Веселая ссылка

Как довести супруга до сумасшествия

Теперь я ничего не боюсь