Маркиз де Сад Донасьен-Альфонс-Франсуа

Дорси, или Насмешка судьбы

Маркиз де Сад и его книги

Определения «безнравственно», «отвратительно», «ужасно» обычно сопровождают высказывания о творчестве французского писателя второй половины XVIII века маркиза де Сада. Созданная им разрушительная теория, согласно которой личности дозволяется во всем следовать своим самым низменным инстинктам, получать наслаждение от страданий других людей, убивать ради собственного удовольствия, стала называться «садизмом». Сочинения маркиза были вынесены за рамки большой литературы, а имя его предано забвению. В 1834 году в «Revue de Paris» впервые после смерти писателя были опубликованы о нем такие строки: «Это имя известно всем, но никто не осмеливается произнести его, рука дрожит, выводя его на бумаге, а звук его отдается в ушах мрачным ударом колокола».

Неодобрительные, мягко говоря, характеристики, даваемые де Саду и большинству его романов, небезосновательны. Однако сводить его творчество только к описаниям эротических извращений было бы неправильно, равно как и из случаев неблаговидного поведения писателя делать вывод о его личности в целом. Де Сад — сын своего бурного времени, очевидец и участник Великой французской революции, свидетель противоречивых послереволюционных событий, человек, проведший в заточении почти половину своей жизни. Его творчество во многом отражает кризис, постигший человечество на одном из поворотных этапов его истории, причем формы этого отражения созданы мрачной фантазией писателя, а концепция и тематика неотделимы от современных ему литературных и философско-политических воззрений.

Начавшийся в 80-х годах прошлого столетия процесс реабилитации писателя де Сада продолжается вплоть до наших дней и еще далек от своего завершения. Героев де Сада, живущих в поисках удовольствий, которые они находят в насилии и сексуальных извращениях, иногда отождествляют с личностью самого автора. Разумеется, жизнь «божественного маркиза», полная любовных приключений, отнюдь не являлась образцом добродетели, но и не была редким для своего времени явлением. Для сравнения можно вспомнить громкие процессы о нарушении норм нравственности и морали земляком де Сада, знаменитым оратором революции Мирабо.

Изощренный эротизм был в моде среди определенных кругов дворянского общества. Французские аристократы нередко развлекались фривольными картинами любви. Осуждая их эротические пристрастия, философы-просветители сами поддавались всеобщему увлечению. Пример тому — фривольный роман Дени Дидро «Нескромные сокровища», имеющий мало общего с возвышенными идеалами Просвещения. Философия гедонизма, исповедовавшаяся французской аристократией и превращавшая ее жизнь в сплошную погоню за мимолетными галантными наслаждениями, опосредованно отражала кризис феодального строя, рухнувшего и погребенного под обломками Бастилии 14 июля 1789 года.

Революционный взрыв был порожден не только всеобщим возмущением чересчур вызывающим поведением утопавших в роскоши всемогущих аристократов, не только стремлением буржуазии к уничтожению сословных привилегий, но и огромной работой просветителей, поставивших своей задачей обновление существующих порядков. Многие писатели-просветители стали властителями дум именно потому, что выступали как глашатаи смелых общественных идей. Блестящая плеяда философов, среди которых Монтескье, Вольтер, Дидро, д'Аламбер, Руссо, создала теоретические основы для построения нового, приходящего на смену феодализму общества. Материалистические воззрения Вольтера, эгалитаристские теории Руссо нашли свое отражение в революционной практике якобинцев и их вождя Робеспьера. Именно в этой богатой идеями и событиями обстановке были созданы программные сочинения де Сада. И именно в это время в общественном мнении начал формироваться мрачный облик личности писателя.

В 1989 году во всем мире отмечался 200-летний юбилей Великой французской революции, события, оказавшего огромное влияние не только на историю Франции, но и на развитие мирового сообщества в целом. Юбилейные торжества стали новым стимулом в исследованиях жизни и творчества маркиза де Сада, в стремлении осмыслить феномен Сада в контексте революции, разрушившей обветшалое здание французской монархии и провозгласившей Республику «единую и неделимую». Для защиты идей Свободы, Равенства и Братства республиканское правительство предприняло ряд чрезвычайных мер, приведших в результате к развязыванию в стране политики Террора: благородные устремления якобинцев обернулись кровавой трагедией. В результате переворота 9 термидора (27 июля 1794 года) Террор был отменен, однако лишь после того, как все якобинские вожди и их многочисленные сторонники сложили свои головы на гильотине.

Революционная трагедия не могла пройти бесследно для переживших ее участников. Де Сад был одним из немногих писателей, принимавших непосредственное участие в деятельности революционных институтов, наблюдал революционные механизмы изнутри. Ряд современных исследователей творчества де Сада считают, что в его сочинениях в мрачной гротескной форме нашли свое фантасмагорическое преломление кровавый период Террора и исповедуемая якобинцами теория всеобщего равенства. Противоречивые мнения о произведениях маркиза свидетельствуют о том, что творчество этого писателя еще не изучено в полной мере.

Донасьен-Альфонс-Франсуа маркиз де Сад родился 2 июня 1740 года в Париже. Его отец, Жан-Батист-Франсуа, принадлежал к старинному провансальскому дворянскому роду. Среди предков маркиза с отцовской стороны — Юг де Сад, ставший в 1327 году мужем Лауры ди Нови, чье имя обессмертил великий Петрарка. По линии матери, Мари-Элеоноры, урожденной де Майе де Карман, он был в родстве с младшей ветвью королевского дома Бурбонов. В романе «Алина и Валькур», герой которого наделен некоторыми автобиографическими чертами, де Сад набрасывает своего рода автопортрет: «Связанный материнскими узами со всем, что есть великого в королевстве, получив от отца все то изысканное, что может дать провинция Лангедок, увидев свет в Париже среди роскоши и изобилия, я, едва обретя способность размышлять, пришел к выводу, что природа и фортуна объединились лишь для того, чтобы осыпать меня своими дарами».

До четырех лет будущий писатель воспитывался в Париже вместе с малолетним принцем Луи-Жозефом де Бурбон, затем был отправлен в замок Соман и отдан на воспитание своему дяде, аббату д'Эбрей. Аббат принадлежал к просвещенным кругам общества, состоял в переписке с Вольтером, составил «Жизнеописание Франческо Петрарки». С 1750 по 1754 год де Сад обучался у иезуитов в коллеже Людовика Великого, по выходе из которого был отдан в офицерскую школу. В 17 лет молодой кавалерийский офицер принимал участие в последних сражениях Семилетней войны, а в 1763 году в чине капитана вышел в отставку и женился на дочери председателя налоговой палаты Парижа Рене-Пелажи де Монтрей. Брак этот был заключен на основе взаимовыгодных расчетов родителей обоих семейств. Сам де Сад не любил жену, ему гораздо больше нравилась ее младшая сестра, Луиза. Будучи живее и способнее старшей сестры, она, возможно, сумела бы понять противоречивый характер маркиза.

Впрочем, роман их был лишь отсрочен на несколько лет: в 1772 году де Сад уехал в Италию вместе с Луизой.

Не найдя счастья в браке, Сад начал вести беспорядочную жизнь и через полгода в первый раз попал в тюрьму по обвинению в богохульстве. Рождение в 1764 году первенца не вернуло маркиза в лоно семьи, он продолжал свою свободную и бурную жизнь либертена. Либертенами де Сад именовал главных героев своих жестоких эротических романов, которых по-другому можно назвать просвещенными распутниками. С именем де Сада связывали различные скандалы, оскорбляющие общественную нравственность и мораль. Так, например, известно, что в 1768 году на Пасху Сад заманил в свой маленький домик в Аркейе девицу по имени Роз Келлер и зверски избил ее. Девице удалось сбежать, она подала на маркиза в суд. По указу короля де Сада заключили в замок Сомюр, а затем перевели в крепость Пьер-Энсиз в Лионе. Дело Роз Келлер, точные обстоятельства которого теперь уже, вероятно, выяснить не удастся, явилось первым камнем, заложившим основу зловещей репутации маркиза.

Через полгода Сад вышел на свободу, но путь в Париж для него был закрыт. Ему предписали жить в своем замке Ла Кост на Юге Франции. Сад сделал попытку вернуться в армию, однако служба его не устроила, и он продал свой офицерский патент.

В 1772 году против маркиза было возбуждено новое уголовное дело: он и его лакей обвинялись в том, что в одном из веселых домов Марселя принуждали девиц к совершению богохульных развратных действий, а затем опаивали их наркотическими снадобьями, что якобы привело к смерти нескольких из них.

Доказательств у обвинения было еще меньше, чем в деле Роз Келлер, не было и жертв отравления, однако парламент города Экса заочно приговорил маркиза и его слугу к смертной казни. Небезынтересно отметить, что свидетелем со стороны обвинения на этом процессе выступал Ретиф де ла Бретон, ставший к этому времени автором нескольких получивших известность романов, будущий знаменитый писатель, летописец революционного Парижа и автор «Анти-Жюстины», романа столь же фривольного, как и программные сочинения маркиза. Оба писателя крайне отрицательно отзывались о сочинениях друг друга.

Спасаясь от судебного преследования, де Сад вместе с сестрой жены бежал в Италию, чем навлек на себя неумолимую ярость тещи, мадам де Монтрей. Обвинив зятя в измене и инцесте, она добилась у короля Сардинии разрешения на его арест. Маркиз был арестован и помещен в замок Мьолан, неподалеку от Шамбери. По его собственным словам, именно здесь началась для него жизнь «профессионального» узника. Через год он бежал из крепости и скрылся в своем замке Ла Кост, где в течение пяти лет продолжал вести весьма бурную жизнь.

Возникавшие периодически скандалы удавалось замять. Де Сад совершил путешествие в Рим, Флоренцию, Неаполь, где собирал предметы искусства. Несмотря на запрет, он часто приезжал в Париж. В одном из писем этого периода де Сад сам именовал себя либертеном и решительно отвергал определения «преступник» и «убийца». Однако обвинение в убийстве продолжало висеть над ним. Когда же наконец оно было снято, де Сад снова попал в тюрьму, на этот раз на основании «lettre de cachet», королевского указа о заключении в тюрьму без суда и следствия, полученного мадам де Монтрей. 14 января 1779 года, когда маркиз в очередной раз приехал в Париж, он был арестован и отправлен в Венсенский замок. В 1784 году его перевели в Бастилию, в камеру на втором этаже башни Свободы, где условия жизни узников были значительно хуже, чем в Венсенской крепости. Когда однажды де Саду было неожиданно отказано в прогулке, он с помощью железной трубы с воронкой на конце стал кричать из окна, что здесь, в тюрьме, «убивают узников», и, возможно, внес этим свою лепту в скорое разрушение крепости. На следующий день скандального узника по просьбе коменданта перевели в Шарантон, служивший в то время одновременно и тюрьмой, и приютом для умалишенных.

В Бастилии заключенный много читал, там же появились его первые литературные произведения: страстный антиклерикальный «Диалог между священником и умирающим» (1782), программное сочинение «120 дней Содома» (1785), где изложены главные постулаты садистской философии, роман в письмах «Алина и Валькур» (1786–1788), единодушно называемый в одном ряду с такими выдающимися произведениями эпохи, как «Жак-фаталист» Дидро и «Опасные связи» Шодерло де Лакло. Интересно, что роман Лакло вместе с собранием сочинений Вольтера был в списках книг, доставленных узнику в бастильскую камеру.

В 1787 году Сад написал поэму «Истина», посвятив ее философу-материалисту и атеисту Ламетри, а через год была начата повесть «Эжени де Франваль». Здесь же, в Бастилии, всего за две недели родилось еще одно знаменитое сочинение — «Жюстина, или Несчастная судьба добродетели» (1787). По замыслу автора оно должно было войти в состав предполагаемого сборника «Новеллы и фаблио XVIII века». Однако судьба «Жюстины» сложилась иначе. Увидев свет в 1791 году во второй редакции, отличающейся от первой только увеличением числа эпизодов, повествующих о несчастьях добродетельной Жюстины, в 1797 году роман, еще более увеличившийся в объеме — от 150 до 800 страниц — вышел уже под названием «Новая Жюстина, или Несчастная судьба добродетели». Его сопровождало своего рода дополнение — история Жюльетты, сестры Жюстины. Жизнеописание Жюльетты, как следует из его названия «Жюльетта, или Преуспеяния порока», — это вывернутый наизнанку рассказ о Жюстине: испытания, приносившие Жюстине лишь духовные и телесные страдания, стали для Жюльетты источником удовольствий и благополучия.

Первоначальный замысел «Новелл и фаблио XVIII века» также не был осуществлен. Короткие повествования, созданные писателем в разное время, были объединены в два сборника. Первым была книга из одиннадцати исторических и трагических новелл под названием «Преступления любви, или Безумства страстей» (1800) с предваряющей их статьей автора «Размышления о романах». Сборник под названием «Короткие истории, сказки и фаблио», объединивший в основном забавные истории, был издан лишь в 1926 году. Известно также, что в 1803–1804 годах де Сад собирался объединить два десятка трагических и веселых рассказов из этих сборников под названием «Французский Боккаччо», указывающим на следование автором вполне определенной литературной традиции. Но это произошло только в конце XX века: настоящее издание, представляя новеллы из обоих сборников, частично воплощает авторский замысел.

В апреле 1790 года, после принятия декрета об отмене «lettre de cachet», де Сад был освобожден. К этому времени его жена юридически оформила их разрыв, и де Сад остался практически без средств к существованию. Имя его по злосчастной оплошности было занесено в список эмигрантов, что лишило его возможности воспользоваться оставшейся ему частью имущества. Де Сад устроился суфлером в версальском театре, где получал два су в день, которых едва хватало на хлеб. В это время он познакомился с Констанс Кене, ставшей ему верной спутницей до конца жизни.

Маркиз постепенно возвращался к литературному труду, стремясь восстановить потерянную во время перевода из Бастилии в Шарантон рукопись «120 дней Содома», представлявшую собой рулон бумаги длиной 20 метров. Заново изложить содержание утраченного романа Сад попытался в «Жюльетте, или Преуспеяниях порока», что привело к значительному увеличению объема сочинения.

Но свиток с рукописью романа все же сохранился, и в 1900 году он был обнаружен немецким психиатром и сексопатологом Евгением Дюреном, который вскоре и опубликовал его, сопроводив собственным комментарием медицинского характера. Однако подлинно научное издание романа, подготовленное известным французским исследователем творчества де Сада — Морисом Эном, вышло только в начале 30-х годов.

На свободе гражданин Сад принял активное участие в революционных событиях. «Я обожаю короля, но ненавижу злоупотребления старого порядка», — писал маркиз де Сад. Не будучи в первых рядах творцов Революции, он тем не менее более года занимал значимые общественные посты и обращался к нации от имени народа. В 1792 году он нес службу в рядах национальной гвардии, участвовал в деятельности парижской секции Пик, лично занимался состоянием парижских больниц, добиваясь, чтобы у каждого больного была отдельная больничная койка. Составленное им «Размышление о способе принятия законов» было признано полезным и оригинальным, напечатано и разослано по всем секциям Парижа.

В 1793 году де Сад был избран председателем секции Пик. Поклявшись отомстить семейству де Монтрей, он тем не менее отказался внести эту фамилию в проскрипционные списки, спасая тем самым ее членов от преследований и, возможно, даже от гильотины. В сентябре того же года де Сад произнес пламенную речь, посвященную памяти народных мучеников Марата и Лепелетье. Выдержанная в духе революционной риторики, она призывала обрушить самые Суровые кары на головы убийц, предательски вонзающих нож в спину защитников народа. По постановлению секции речь была напечатана и разослана по всем департаментам и армиям революционной Франции, направлена в правительство — Национальный Конвент. В соответствии с духом времени де Сад внес предложение о переименовании парижских улиц. Так, улица Сент-Оноре должна была стать улицей Конвента, улица Нев-де-Матюрен — улицей Катона, улица Сен-Никола — улицей Свободного Человека.

За три недели до нового ареста де Сад, возглавлявший депутацию своей секции, зачитывает в Конвенте «Петицию», в которой предлагается введение нового культа — культа Добродетелей, в честь которых следует «распевать гимны и воскурять благовония на алтарях». Насмешки над добродетелью, отрицание религии, существования Бога или какой-либо иной сверхъестественной организующей силы были отличительной чертой мировоззрения де Сада, поэтому подобный демарш воспринят многими исследователями его творчества как очередное свидетельство склонности писателя к черному юмору, примеров которого так много в его романах. Однако подобная гипотеза вызывает сомнения, ибо после принятия 17 сентября 1793 года «закона о подозрительных», направленного в первую очередь против бывших дворян, эмигрантов и их семей, де Сад, все еще числившийся в эмигрантских списках, не мог чувствовать себя полностью в безопасности и поэтому не стал бы только ради ехидной усмешки привлекать к себе пристальное внимание властей. Тем более что в обстановке начавшегося Террора де Сад проявил себя решительным противником смертной казни, считая, что государство не имеет права распоряжаться жизнью своих граждан. С подобными взглядами его участие в революционных судебных процессах, происходивших в секции, было весьма сомнительным.

В результате в декабре 1793 года де Сада арестовали по обвинению в модерантизме и поместили в тюрьму Мадлонет. Затем его переводили из одной парижской тюрьмы в другую, и к лету 1794 года он оказался узником монастыря Пикпюс, превращенного в место содержания государственных преступников. Среди прочих заключенных там в это время находился и известный писатель Шодерло де Лакло. Неподалеку от монастыря, возле заставы дю Трон, стояла гильотина, и тела казненных хоронили в монастырском саду. Позднее, через год после освобождения, де Сад так описывал свои впечатления от тюрем революции: «Мой арест именем народа, неумолимо нависшая надо мной тень гильотины причинили мне больше зла, чем все бастилии, вместе взятые».

Приговоренного к смерти, его должны были гильотинировать вместе с двумя десятками других узников 8 термидора (26 июля). Счастливый случай спас де Сада: в неразберихе, царившей в переполненных тюрьмах, его просто потеряли. После переворота 9 термидора действие распоряжений якобинского правительства было приостановлено, и в октябре 1794 года по ходатайству депутата Ровера де Сад был освобожден.

В 1795–1800 годах во Франции и Голландии вышли основные произведения де Сада: «Алина и Валькур, или Философический роман» (1795), «Философия в будуаре» (1795), «Новая Жюстина, или Несчастная судьба добродетели» и «Жюльетта, или Преуспеяния порока» (1797), «Преступления любви, или Безумства страстей» (1800). В этом же году де Сад издал свой новый роман — «Золоэ и два ее приспешника», в персонажах которого публика сразу узнала Наполеона Бонапарта, недавно провозглашенного Первым Консулом, его жену Жозефину и их окружение. Разразился скандал. Наполеон не простил писателю этого памфлета, и вскоре де Сад как автор «безнравственных и аморальных сочинений» был заключен в тюрьму Сен-Пелажи.

В 1803 году маркиз был признан душевнобольным и переведен в психиатрическую клинику в парижском пригороде Шарантон. Там де Сад провел все оставшиеся годы жизни и умер 2 декабря 1814 года, в возрасте 75 лет. В своем завещании он просил не подвергать тело вскрытию и похоронить его в Мальмезоне, в принадлежавшем ему ранее имении. Исполнено было только первое пожелание писателя, местом же упокоения стало кладбище в Шарантоне. По просьбе родственников могила де Сада осталась безымянной.

За годы, проведенные в Шарантоне, писателем был создан ряд исторических произведений, опубликованных в основном уже после его смерти: роман «Маркиза де Ганж», полностью использующий арсенал готического романа; сентиментальная история под названием «Аделаида Брауншвейгская», отличающаяся глубиной проработки исторического материала; роман «Изабелла Баварская, королева Франции». Там же, при покровительстве директора клиники, маркиз имел возможность реализовать обуревавшую его с юношеских лет страсть к театру. На спектакли, поставленные де Садом и исполняемые пациентами клиники, съезжался весь парижский свет. Обширное драматическое наследие де Сада, состоящее из пьес, сочинявшихся автором на протяжении всей жизни, еще ждет своих исследователей и постановщиков.

Творчество маркиза де Сада находится в сложном соотношении со всем комплексом идей, настроений и художественных течений XVIII века. Эпоха Просвещения дала миру не только безграничную веру в мудрость разума, но и безмерный скептицизм, не только концепцию естественного, не испорченного обществом человека, но и философию «естественного права», в рамки которой свободно укладывалось право сильного помыкать слабым. Своим романом «Опасные связи» Шодерло де Лакло заложил традиции описания порока «без прикрас» с целью отвратить от него читателя. У де Сада показ извращенного эротизма, растления и преступлений становится своего рода художественным средством, способом познания действительности. Либертены, программные герои де Сада, живут в смоделированном автором мире, где убийство, каннибализм, смерть есть естественный переход материи из одного состояния в другое. Для природы же все состояния материи хороши и естественны, а то, что не материя, — ложь и иллюзия. Следовательно, и заповеди христианской морали, проповедуемые церковью, ложны; нарушая их, человек лишь следует законам природы. В этом мире, где нет ни Бога, ни веры в человека, автор присутствует лишь в качестве наблюдателя.

В новеллах (повестях) и коротких историях, представленных в настоящем сборнике, де Сад выступает прямым наследником традиций французской и европейской новеллистики. Нет сомнения, что при написании их он вспоминал не только о Боккаччо, чье имя даже хотел вынести в заглавие сборника, но и о Маргарите Наваррской и новеллистах прошлого, XVII века, когда короткие истории значительно потеснили толстый роман. Так, во Франции большим успехом пользовались любовные рассказы госпожи де Вильдье и исторические повести мадам де Лафайетт, чье творчество де Сад в «Размышлениях о романах» оценивает очень высоко.

Действие ряда повестей разворачивается на широком историческом фоне: в «Жюльетте и Ронэ» автор живописует положение Франции после мирного договора между французским королем Генрихом II и королем Испании Филиппом II, подписанного в 1559 году в Като-Камбрези; в «Лауренции и Антонио» описывает Флоренцию времен Карла V. Маркиз не обходит стороной и сказочные феерии — к ним относятся «Родриго, или Заколдованная башня», «Двойное испытание», где герой без колебаний нанимает целую армию актеров и строит роскошные декорации, дабы перенести возлюбленных своих в мир волшебных сказок и чудесных историй. Галантные празднества, описанные в этой новелле, напоминают пышные представления в Версале эпохи Людовика XIV, продолжавшиеся, хотя и с меньшим размахом, и во времена де Сада. Страсть маркиза к театру, сопровождавшая его на протяжении всей жизни, ярко проявляется здесь в описаниях поистине фантастических садов и хитроумных бутафорских трюков.

Многие персонажи де Сада вынуждены играть комедию или, напротив, трагедию, которой нередко заканчивается переодевание («Жена кастеляна де Лонжевиль», «Эрнестина»), или другое театральное действо, разыгранное перед взором героя («Эжени де Франваль»). Долгое сокрытие истины также приводит к плачевным результатам («Эмилия де Турвиль», «Флорвиль и Курваль»).

Повесть «Эжени де Франваль» занимает особое место среди новелл де Сада. Создаваемая одновременно со «120 днями Содома», она развивает многие идеи этого произведения. Герой ее, господин де Франваль, — либертен, и высшей формой любви для него является инцест. Со свойственным персонажам маркиза многословием Франваль теоретически обосновывает свою слепую страсть к собственной дочери и ненависть к жене, которую он успешно внушает дочери, прилежно внимающей поучениям распутного отца. Но трагическая страсть Франваля, как и жестокие удовольствия аристократов-либертенов из «120 дней», могут существовать лишь в замкнутом, отгороженном от внешнего мира пространстве. Вторжение извне разрушает выстроенную либертеном модель существования ради получения наслаждения, и преступные любовники гибнут.

«Преступления любви» — жестокие истории, но они жестоки прежде всего своими психологическими коллизиями, в них нет ни скабрезностей, ни описаний эротических оргий. Любовь становится в них всепоглощающей, разрушительной страстью, уничтожающей все на своем пути, сжигающей в своем пламени и самих любовников. В отличие от программных произведений автора, здесь мучения причиняются не телу, а душе, и искусство де Сада проявляется не в фантасмагорическом описании сцен насилия, но в создании поистине непереносимых, жестоких ситуаций для своих героев. При этом, разумеется, предполагается, что последние обладают чувством чести и стремлением к добродетели, то есть качествами, вызывающими наибольшее отвращение у либертенов. Так, например, в «Эрнестине» автор описывает не мучения гибнущего на эшафоте Германа, а страдания Эрнестины, которую заставляют смотреть на казнь возлюбленного, не смерть Эрнестины, а терзания ее отца, невольно убившего собственную дочь.

Современник готического романа, де Сад не чуждается романтических декораций, мрачных предзнаменований, нагнетания тревоги («Флорвиль и Курваль», «Дорси»). Наследник традиций смешных и поучительных средневековых фаблио, писатель выводит на сцену любвеобильных монахов и обманутых ими мужей («Муж-священник», «Долг платежом красен»).

Но какова бы ни была пружина интриги, раскручивающая действие новеллы, механика развития сюжета почти всегда одинакова: зло вступает в сговор против добродетели, последняя торжествует, хотя зачастую ценой собственной гибели, зло же свершается, хотя и терпит поражение. Однако, по словам самого писателя, породить отвращение к преступлению можно, лишь живописуя его, возбудить же жалость к добродетели можно, лишь описав все несчастия ее. Заметим, что именно за чрезмерное увлечение в описании пороков, превратившееся, по сути, в самоцель, книги де Сада были осуждены уже его современниками.

Страсть к заговорам, проявившуюся в повестях, некоторые исследователи творчества писателя объясняют комплексом узника, присущим де Саду. Действительно, проведя взаперти не одно десятилетие, он постоянно ощущал себя жертвой интриг, о чем свидетельствуют его письма, отправленные из Венсенского замка и из Бастилии. В глазах заключенного любая мелочь, любая деталь становится значимой, подозрительной, ибо он не может проверить, что имеет под собой основу, а что нет. Поэтому линейное развитие действия новелл обычно завершается логической развязкой, как в классической трагедии или детективном романе. Но если в хорошем детективе читатель зачастую попадает в ловушку вместе с его героями и с ними же идет к познанию истины, у де Сада читатель раньше догадывается или узнает о причинах происходящего и, в отличие от героя, для которого раскрытие истины всегда неожиданно, предполагает развязку.

Рассказы де Сада дидактичны, что, впрочем, характерно для многих сочинений эпохи. Вне зависимости от содержания, в них одним и тем же весьма выспренним слогом прославляется добродетель и отталкивающими красками расписывается порок, а на этом своеобразном монотонном фоне кипят бурные страсти, описанные эмоционально и выразительно. И в этой стройности, четкости построения сюжета, в сдержанности изображения страстей проявляется мастерство автора, крупного писателя XVIII века. Существует мнение, что де Сад неискренен в своих рассказах, что его прославление добродетели есть не более чем маска, за которой на время спряталось разнузданное воображение автора, посмеивающегося над теми, кто поверил в его возмущение пороком. Но как бы то ни было, знакомство с новеллистикой писателя, ранее неизвестной нашему читателю, представляется увлекательным и небезынтересным.

Е. Морозова

Маркиз де Сад Донасьен-Альфонс-Франсуа

Короткие истории, сказки и фаблио

Радости тебе, читатель, благополучия и здоровья, как говорили когда-то наши достойные предки, завершая свой рассказ. Так почему бы и нам не брать с них пример по части вежливости и искренности? И посему я следом за ними скажу: благополучия тебе, читатель, богатства и приятного времяпрепровождения. Если моя болтовня пришлась тебе по вкусу, помести мою книжечку на видном месте в своем кабинете. Если же я утомил тебя, прими мои извинения и брось ее в огонь.

Д. А. Ф. де Сад

Дорси, или Насмешка судьбы

Из всех добродетелей, коими природа одарила людей, благотворительность, бесспорно, является самой сладостной. Разве можно испытывать более трогательную радость, чем облегчение участи себе подобных? И разве не именно в тот миг, когда душа наша полностью охвачена этой радостью, приближается она более всего к Верховному Существу, создавшему нас? Нас уверяют, что за сим последуют несчастья. Неважно, мы получили удовольствие и доставили удовольствие другим: разве этого недостаточно для счастья?

Вот уже долго никому не доводилось наблюдать столь задушевной дружбы, как та, что царила между братьями де Дорси. Оба брата, граф и маркиз, были примерно одного возраста, то есть тридцати двух и тридцати лет, оба являлись офицерами одного и того же полка, оба были холостяками. Ничто никогда не разъединяло их, и, чтобы еще более укрепить связующие их узы, кои были им столь дороги, они, став после смерти отца полными хозяевами достояния своего, жили в одном доме, прислуживали им одни и те же слуги, и сами они решили связать себя узами брака лишь в том случае, если им приведется встретить двух женщин, чьи качества отвечали бы их душевному складу и которые согласились бы на этот вечный братский союз, составлявший счастье их жизни.

Однако вкусы братьев не были совершеннейше одинаковы. Старший, граф де Дорси, любил покой, уединенные прогулки и книги; несколько мрачноватый по характеру своему, он был тем не менее мягок, чувствителен и искренен. Наибольшим для себя удовольствием утонченная душа его почитала оказать помощь ближнему. Мало заботясь об успехе в обществе, он бывал чрезвычайно счастлив, когда обязанности позволяли ему оставить его и на несколько месяцев уехать в небольшое поместье близ Эгля, неподалеку от леса Перш, принадлежащее ему и его брату.

Маркиз де Дорси, обладая нравом бесконечно более живым, нежели брат его, был весьма привержен утехам света и не испытывал особой привязанности к деревне. Наделенный приятной внешностью и таким складом ума, какой обычно нравится женщинам, маркиз отчасти был рабом сих природных даров, и влечение к прекрасному полу, кое он никогда не мог превозмочь, в соединении со страстной душой и пылким умом стало источником жесточайших его несчастий.

Некая прехорошенькая особа, проживавшая неподалеку от поместья, о котором мы только что вели речь, так околдовала маркиза, что он, если можно так сказать, более себе не принадлежал. Он не присоединился к своему полку, разлучился с графом и обосновался в маленьком городке, где проживал предмет его поклонения. И там, занятый единственно обожаемым своим предметом, он забывал у ног ее весь мир, принося в жертву долг и чувства, кои когда-то привязывали его к дому любезного брата.

Говорят, уколы ревности лишь раздувают пламя любви; маркиз испытывал именно эти чувства. Но соперник, поставленный у него на пути самой судьбой, был, как говорили, человеком скорее трусливым, нежели опасным. Угождать своей возлюбленной, слепо подчиняясь страсти своей, и предупреждать козни коварного соперника — вот что поглощало все время молодого человека. Именно поэтому он этим летом совершеннейше удалился от боготворившего его брата, который горько оплакивал и отсутствие его, и охлаждение.

Окольными путями граф получал известия о маркизе. Писал ли тот ему? Ни ответа, ни единого слова. И укрепившись в мысли, что брату его вскружили голову, граф стал неприметно отдаляться от него. Он продолжал вести прежнюю размеренную жизнь в своем поместье. Книги, долгие прогулки, многочисленные благодеяния — таковы были его не слишком разнообразные занятия, и в этом он был более счастлив, нежели брат его, ибо находил удовольствие в собственном обществе, а вечная тревога, в которой пребывал маркиз, едва ли оставляла ему время для познания самого себя.

Положение вещей было именно таково, когда однажды граф, очарованный прекрасной погодой и увлекшись интересной книгой, настолько удалился от своего дома, что в час, когда пора было возвращаться, он обнаружил, что более чем на два лье отдалился от границ своих владений и более чем на шесть лье от замка и находится в глухом лесу, откуда он сам не в состоянии найти обратную дорогу. Оказавшись в столь затруднительном положении, он стал оглядываться по сторонам и, к счастью, заметил в ста шагах от себя крестьянскую хижину, куда он тотчас же и направился, дабы немного отдохнуть и попросить помощи.

Он подошел… открыл дверь… зашел в грязную кухню, являющую собой самую лучшую комнату убогого жилища, и там перед ним неожиданно предстала картина, способная взволновать душу и менее чувствительную, чем душа графа. Юная девушка шестнадцати лет от роду, прекрасная как ясный день, обнимала женщину лет сорока, лежащую в глубоком обмороке. Женщина эта была, по-видимому, ее матерью, и девушка горько рыдала, проливая потоки слез. Заметив графа, она испустила жалобный вопль.

— Кто вы? Зачем вы явились сюда? — сквозь слезы произнесла она. — Неужели вы хотите забрать ее у меня?.. Ах! Если вам надо, возьмите лучше мою жизнь, но не трогайте матушку.

С этими словами Аннета бросилась к ногам графа и молила его, воздев руки к небу и не давая приблизиться к несчастной.

— Воистину, дитя мое, — отвечал граф, столь же взволнованный, сколь и изумленный, — страхи ваши совершенно неуместны. Я не знаю, что с вами случилось, добрые мои друзья, но поверьте, что в моем лице Небо являет вам не врага, но защитника.

— Защитника! — восклицала Аннета, поднимаясь и подбегая к матери, которая, придя в сознание, в ужасе забилась в угол. — Защитника, матушка… он говорит, что само Небо послало его защитить нас!

И повернувшись к графу:

— Ах, сударь! Сколь прекрасный поступок совершите вы, оказав нам помощь: никогда еще не было на земле двух созданий Господних, более достойных жалости. Помогите нам, сударь… помогите… Эта бедная и достойная женщина… не ела уже три дня. Да и что бы она могла поесть? Чем смогла бы я поддержать ее силы, когда ее состояние позволило бы ей принять немного пищи? В доме нет ни куска хлеба… все покинули нас… Очевидно, хотят, чтобы мы сами умерли с голоду… Однако Господу известно, сколь мы невинны! Увы! Мой бедный отец… самый честный и самый несчастный из людей… Он не более виновен, чем мы. А завтра, быть может… О, сударь, сударь! Никогда еще вы не ступали под крышу жилища более жалкого, чем наше… Говорят, что Бог не забывает несчастных, однако нас он покинул…

По смятению девушки, по ее сбивчивым речам и ужасному состоянию ее матери граф догадался, что, видимо, в бедных этих стенах случилось нечто ужасное. Видя здесь прекрасную возможность для благотворительности, добродетели, столь ценимой его чувствительной душой, граф принялся умолять женщин успокоиться. Однако ему пришлось многократно повторить свою просьбу, прежде чем они смогли выполнить ее. Затем, заверив их в своем покровительстве, граф попросил женщин рассказать ему, что довело их до столь плачевного состояния. После очередного потока слез, пролитого вследствие столь неожиданного для них счастья, Аннета, упросив графа сесть, поведала ему историю страшных бед, обрушившихся на ее семью… мрачный рассказ, постоянно прерываемый стенаниями и слезами, кои девушка не могла сдержать.

— Мой отец, сударь, — беднейший и честнейший человек в округе; он занимается ремеслом дровосека, зовут его Кристоф Ален. Его бедная жена, кою видите вы перед собой, подарила ему всего лишь двоих детей: мальчика, которому сейчас девятнадцать лет, и меня, которой только что исполнилось шестнадцать. Несмотря на свою бедность, отец сделал все, чтобы дать нам хорошее воспитание. Более трех лет мы с братом провели в пансионе в Эгле, и оба умеем прекрасно писать и читать.

После первого причастия отец забрал нас домой, ибо у него больше не было возможности содержать нас. Бедный наш, любимый отец, равно как и мать наша, чтобы дать нам начатки образования, все это время питались только хлебом. Вернувшись, брат мой уже был достаточно силен, чтобы работать вместе с отцом; я помогала матери по хозяйству, и мы жили все лучше и лучше. Наконец-то, сударь, обстоятельства благоприятствовали нам, и казалось, что добросовестно исполняя долг свой, мы заслужим благословение Неба.

Но вот неделю назад с нами случилось самое ужасное несчастье, которое только может случиться с такими бедняками, как мы, у кого нет ни денег, ни влиятельных покровителей, ни защитников. Брат работал в двух лье отсюда; отец был совсем один, в трех лье от дома, в той части леса, которая ближе к Алансону, когда он заметил тело некоего человека, лежащего у подножия дерева… Он подошел с намерением помочь несчастному, если еще не поздно. Повернув тело, он смочил ему виски остатками вина, что было у него во фляге, и начал их растирать. Но тут вдруг галопом прискакали четверо жандармов, кинулись на отца, связали его и отвели в Руан, где бросили в темницу по обвинению в убийстве человека, которого тот, напротив, пытался вернуть к жизни.

Представьте себе наше волнение, сударь, когда мы увидели, что отец не вернулся в свой обычный час. Брат сразу же отправился на поиски; возвратился он только на следующий день и сообщил нам сию печальную новость.

Мы тотчас вручили ему ту малую толику денег, что была у нас в доме, и он помчался в Руан отнести сию помощь нашему бедному отцу. Через три дня брат написал нам, вчера мы получили это письмо… Вот, сударь, вот оно, это роковое письмо… — произнесла Аннета, заливаясь слезами. — Брат пишет, чтобы мы были осторожны, ибо в любой момент за нами могут прийти и увести в тюрьму, чтобы устроить очную ставку с отцом. Он утверждает, что, хотя отец наш и невиновен, нам ни за что не спасти его. Труп убитого еще не опознали, ведутся розыски, но по слухам известно, что это дворянин, живший неподалеку. Утверждают, что отец мой убил и обокрал его, а завидев приближающихся к нему жандармов, он выбросил деньги в кусты. Это предположение подтверждается тем, что в кармане убитого не нашли ни су…

Но, сударь, разве человек, убитый, быть может, еще накануне, не мог быть ограблен теми, кто убил его, или же теми, кто затем нашел труп его? О! Поверьте мне, сударь, мой несчастный отец не способен на такое, он скорее бы сам умер, нежели отнял жизнь у другого… И все-таки скоро мы его потеряем, и — Великий Боже! — какая страшная смерть ждет его!.. Теперь вы знаете все, сударь, все… Простите, что я не смогла скрыть свою скорбь, и помогите нам, если можете. Остаток наших дней мы проведем, моля Небо о продлении дней ваших… Вы знаете, сударь, что слезы обиженных смягчают Предвечного, порой он внимает их тихим мольбам, и — клянусь вам, сударь! — за вас будем мы возносить наши молитвы, за вас молить Господа, лишь за ваше благополучие взывать к нему.

Не без волнения слушал граф рассказ о сем происшествии, столь трагическом для этих достойных людей. Горя желанием быть им полезным, он поначалу спросил у них, на землях какого сеньора они проживали, ибо считал, что благоразумно было бы прежде всего заручиться его поддержкой.

— Увы, сударь! — вздохнула Аннета. — Земля эта принадлежит монахам, мы уже говорили с ними, но они сурово ответили, что ничем не могут нам помочь. Ах! Если бы дом наш стоял на два лье дальше, на землях господина графа де Дорси, мы были бы уверены, что найдем поддержку… Это самый справедливый сеньор во всей провинции… самый любезный… самый милосердный.

— А не знаете ли вы, Аннета, кого-нибудь, кто мог бы рассказать ему о вас?

— К сожалению, нет, сударь.

— Тогда я беру на себя этот труд; более того, я обещаю вам его покровительство… Даю вам слово от его имени, что он использует все свои возможности, чтобы помочь вам.

— О, сударь, как вы добры! — воскликнули несчастные женщины. — Как мы сможем отблагодарить вас за то, что вы для нас делаете?

— Забудьте об этом, как только дело будет сделано.

— Забыть, сударь? Ах, никогда! Память о благодеянии вашем угаснет только вместе с нами.

— Что ж, дети мои, — произнес граф, — итак, вы видите перед собой того самого человека, чьей поддержки вы так желали.

— Вы, сударь?.. Вы граф де Дорси?..

— Я самый, ваш друг, защитник и покровитель.

— О, матушка! Матушка, мы спасены! — воскликнула юная Аннета. — Мы спасены, матушка, ибо этот добрый сеньор обещает нам свою поддержку.

— Дети мои, — ответил граф, — уже поздно, мне еще предстоит долгий путь домой, я покидаю вас. Но, расставаясь, даю вам слово, что уже завтра вечером я буду в Руане и через несколько дней сообщу вам о предпринятых мною шагах… Более я вам ничего не обещаю заранее, но будьте уверены, что я сделаю все, что будет в моих силах. Вот пятнадцать луидоров, возьмите, Аннета, в эти трудные дни вам необходима поддержка; истратьте их на ваши домашние нужды, а я позабочусь о том, чтобы отец ваш и брат также ни в чем не нуждались.

— О, сударь, как вы добры!.. Матушка, могли ли мы надеяться?.. Боже праведный! Никогда еще душа ни единого смертного не источала столько доброты!.. Сударь, сударь, — продолжала Аннета, бросаясь на колени перед графом, — вы не человек, вы — само Божество, спустившееся на землю, чтобы утешить несчастных. Ах! Что можем мы для вас сделать?.. Приказывайте, сударь, приказывайте, позвольте нам стать вернейшими слугами вашими.

— Милая Аннета, я немедленно потребую от вас услугу, — сказал граф. — Я заблудился и не знаю, какая тропинка выведет меня к дому. Соблаговолите проводить меня одно-два лье, и тем самым вы рассчитаетесь за тот добрый поступок, которому ваша нежная и чувствительная душа придает больше значения, нежели он того заслуживает.

Легко представить себе, что Аннета мгновенно отозвалась на просьбу графа: она побежала вперед, вывела его на нужную дорогу и при этом не уставала возносить ему хвалу. Если она и останавливалась на секунду, то лишь затем, чтобы оросить слезами руки благодетеля, и граф, захваченный сладостными чувствами, дарованными нам очарованием быть любимым, испытывал поистине неземное наслаждение, чувствовал себя Божеством, спустившимся на землю.

О святое Милосердие! Если правда, что ты дитя Неба и повелитель рода человеческого, то как дозволяешь ты, чтобы приверженцы твои вознаграждены были лишь печалями и невзгодами, а хулители твои, кои беспрестанно тебя поносят, торжествовали, оскорбляя тебя на обломках алтарей твоих?

Пройдя около двух лье, граф наконец узнал местность.

— Уже поздно, милая, — сказал он Аннете. — Отсюда я сам найду дорогу. Возвращайтесь к себе, дитя мое, ваша матушка, должно быть, уже беспокоится. Поверьте, я сделаю все, что будет в моих силах. Так что передайте ей, что я обещаю вернуться из Руана только вместе с ее мужем.

Расставаясь с графом, Аннета залилась слезами; она готова была следовать за ним на край света… Она попросила дозволения припасть к ногам его…

— Нет, Аннета, напротив, разрешите мне поцеловать вас, — ответил граф, целомудренно заключив ее в объятия. — Идите, дитя мое, почитайте Бога, родителей и своего ближнего, оставайтесь честной девушкой, и благословение Неба всегда пребудет с вами…

Аннета сжала руки графа и зарыдала; слезы мешали ей выразить чувства, охватившие ее трепетную душу. Дорси, сам необычайно взволнованный, запечатлел на челе ее прощальный поцелуй, нежно отстранил девушку и удалился.

О современники мои, те, кто прочтет эти строки! Восчувствуйте, сколь сильна власть добродетели над душой чувствительной, и пусть пример сей, даже если вы не чувствуете себя в состоянии последовать ему, надолго вам запомнится: графу едва минуло тридцать два года… он находился в своих владениях… в глухом лесу… держал в объятиях очаровательную юную девушку, чья признательность отдавала ее в полное его распоряжение… Он пролил слезу о несчастьях сего многострадального создания и помышлял лишь о том, как бы помочь.

Граф возвратился в замок и стал готовиться к отъезду… Мрачное предчувствие… внутренний голос природы, коему человек обязан доверять… Одному из своих друзей, ожидавшему его, граф поведал свое приключение и признался, что никак не может избавиться от непонятного чувства, которое, казалось, уговаривало его вовсе не вмешиваться в это дело… Но наслаждение, испытываемое Дорси при совершении очередного благодеяния, не могло сравниться ни с какими иными удовольствиями, и он уехал.

Прибыв в Руан, граф посетил всех судей и заявил им, что в случае необходимости он выступит поручителем несчастного Кристофа, ибо уверен в его невиновности, настолько уверен, что готов поручиться собственной жизнью, лишь бы спасти этого несправедливо обвиненного человека. Он попросил разрешения увидеться с обвиняемым, расспросил его и был совершенно удовлетворен его ответами. Окончательно убедившись в том, что крестьянин был не способен на преступление, в котором его обвиняли, он заявил судьям, что открыто выступит в его защиту, а если, к несчастью, подзащитного его приговорят к смерти, то он подаст апелляцию в Верховный Суд, а также издаст памфлет и разошлет его по всей Франции, дабы устыдить неправедных судей, вынесших приговор человеку заведомо невиновному.

В Руане графа де Дорси знали и любили, его происхождение, его титул — все это помогло судьям раскрыть глаза. Стало ясно, что обвинение Кристофу было вынесено без достаточных на то оснований; следствие возобновилось, граф оплатил все дополнительные расходы по расследованию и розыскам; постепенно не осталось ни одной улики, которая была бы подтверждена доказательствами. Тогда граф де Дорси отправил брата Аннеты к матери и сестре, посоветовав ему успокоить их и заверить, что скоро тот, о ком они пролили столько слез, будет на свободе.

Все шло самым наилучшим образом, когда граф получил короткую анонимную записку следующего содержания:

«Скорее прекратите дело, за которое взялись, откажитесь от поисков убийцы человека в лесу; вы, роете яму, дабы самому провалиться в нее… Дорого же обойдутся вам ваши добродетели! Мне жаль вас, жестокосердный человек… Впрочем, может быть, уже поздно. Прощайте».

Жуткая дрожь пробежала по телу графа во время чтения сей записки, он едва не потерял сознание. Сопоставив содержание этого рокового письма с возникшим у него ранее предчувствием, он поистине уверился, что ему грозит нечто ужасное… Праведное Небо! Как были правы те, кто предупреждал его… Однако время ушло, он зашел слишком далеко, его благородный поступок прекрасно удался.

На пятнадцатый день пребывания графа в Руане, в восемь часов утра, знакомый судейский советник, испросив разрешения сообщить ему нечто важное, быстро приступил к делу:

— Уезжайте, мой дорогой граф, уезжайте немедленно, — взволнованно говорил он графу, — ибо вы стали несчастнейшим из людей. Пусть же злосчастное приключение ваше изгладится из памяти людской! Являя неоспоримые доказательства того, сколь опасна добродетель, оно побудит людей свернуть с ее стези. Ах! Если бы можно было поверить в несправедливость Провидения, то это случилось бы именно сегодня!

— Вы пугаете меня, сударь! Ради всего святого, объясните мне, что произошло?

— Ваш подопечный невиновен, двери тюрьмы распахнутся перед ним; благодаря же вашим поискам нашли виновного… Сейчас, когда я говорю с вами, он уже в тюрьме. Но не расспрашивайте меня более.

— Говорите, сударь, говорите! Вонзите кинжал в грудь мою… Кто же он, истинный преступник?

— Ваш брат.

— Мой брат, о Великий Боже!

И Дорси упал без чувств; более двух часов его не могли вернуть к жизни. Наконец он пришел в сознание. Друг, неотлучно при нем находившийся, был не из числа судей, и посему, когда граф открыл глаза, тот мог, не нарушая должностных своих обязательств, сообщить ему продолжение сей истории.

Убитый человек был соперником маркиза де Дорси; они вдвоем возвращались из Эгля; от неосторожного слова в пути возникла ссора. Соперник маркиза отказался драться, и разгневанный маркиз, убедившись, что тот не только мошенник, но еще и трус, в ярости сбросил его с лошади, а конь его наступил ему копытом на живот. Все кончено! Маркиз же, увидев своего противника бездыханным, совершенно потерял голову и, вместо того чтобы спасаться бегством, он довольствовался тем, что убил лошадь этого дворянина, спрятал ее труп в пруд, а затем как ни в чем не бывало возвратился в городок, где проживает его возлюбленная, хотя перед отъездом он предупредил всех, что будет отсутствовать целый месяц.

При встрече все расспрашивали его о сопернике; он отвечал, что они ехали вместе не более часа, затем каждый поехал своей дорогой. Когда в городке узнали о гибели его соперника и о дровосеке, обвиненном в этом убийстве, маркиз без смущения выслушал эту историю и сам, как и все прочие, пересказывал ужасное происшествие. Но благодаря тайным воздействиям графа было произведено более тщательное расследование, после которого все подозрения пали на маркиза. Он же даже не пытался оправдываться; вспыльчивый, но совершенно не созданный для преступления, маркиз во всем признался офицеру, посланному прево, дабы задать ему некоторые вопросы, и дал себя арестовать, заявив при этом, что полностью отдает себя в распоряжение властей. Не подозревая о том, какое участие принимал в этом деле его брат, и считая, что тот спокойно проводит дни свои в замке, куда он уже давно собирался отправиться повидать его, маркиз умолял ради всего святого по возможности скрыть злоключения его от обожаемого брата, кого ужасная эта история свела бы в могилу! Что же касается денег, взятых у покойника, то тот был, несомненно, обокраден каким-нибудь браконьером, который, разумеется, предпочел умолчать об этом. Наконец маркиза привезли в Руан, и когда граф обо всем узнал, он уже находился в городской тюрьме.

Дорси, едва оправившись от слабости, сделал все возможное, действуя сам и через своих друзей, чтобы спасти своего несчастного брата. Ему сочувствовали, но не более того. Ему даже отказали в свидании со злополучным братом. В состоянии, не поддающемся описанию, граф покинул Руан в тот самый день, когда приговор, вынесенный тому единственному смертному, чья жизнь была для него бесценна и священна, был приведен в исполнение. Графу казалось, что это его самого ведут на эшафот. Он вернулся в свои владения, но ненадолго; он возымел намерение покинуть их навсегда.

Аннета давно знала, какая жертва была принесена, дабы спасти того, за кого она просила. Вместе с отцом она осмелилась появиться в замке Дорси. Оба бросились к ногам своего благодетеля, бились головами о пол и умоляли графа немедля пролить их кровь, дабы возместить ту, что была пролита ради их спасения. Если же он не желает таким образом осуществить возмездие, то они заклинают его по крайней мере разрешить им провести остаток дней своих в бескорыстном служении ему.

Граф, столь же осмотрительный в своем несчастье, сколь благодетельный в своем процветании, с сердцем, окаменевшим от горя, уже не мог, как прежде, безоглядно отдаваться чувству, стоившему ему столь дорого. Он приказал дровосеку и его дочери убираться, пожелав им обоим по возможности вкушать плоды благодеяния, из-за которого он навсегда утратил честь и покой. Несчастные не осмелились возражать и исчезли.

Еще при жизни граф завещал все свое достояние своим самым близким наследникам, с единственным условием выплачивать ему пенсион в тысячу экю, которые он тратил, находясь в полнейшем уединении, скрытом от людских глаз, где он и умер через пятнадцать лет в тоске и печали. Каждая минута жизни его была пронизана отчаянием и мизантропией.

Content

Маркиз де Сад Донасьен-Альфонс-Франсуа
Дорси, или Насмешка судьбы

Маркиз де Сад и его книги

Маркиз де Сад Донасьен-Альфонс-Франсуа Короткие истории, сказки и фаблио

Дорси, или Насмешка судьбы