Академия. Вторая трилогия

Грегори Бенфорд. Страхи академии

Грегу Биру и Дэвиду Брину, товарищам по путешествиям в неведомых морях

ВСТРЕЧА

Р. Дэниел Оливо был совсем не похож на Ито Димерцела. Эту роль он уже давно отыграл.

Дорс Венабили и не ожидала иного, и все равно ей было немного не по себе. Она знала, что за прошедшие тысячелетия он множество раз менял и кожу, и облик, и всю внешнюю оболочку целиком.

Дорс внимательно разглядывала его, стоя в тесной захламленной каморке, в двух секторах от Университета. Чтобы добраться сюда, ей пришлось прибегнуть к длинному запутанному, сложному маршруту, а само место встречи было надежно защищено самыми современными охранными приспособлениями. Роботы сейчас вне закона. И уже не одно тысячелетие им приходилось скрываться, держаться в тени из-за этого табу. Оливо был наставником и опекуном Дорс, но даже с ним она виделась очень и очень редко.

Дорс — робот в облике человека — ощущала почти священный трепет, глядя на стоящее перед ней ужасно древнее, наполовину металлическое создание. Ее наставнику было уже около двадцати тысяч лет. И хотя он мог, конечно же, выглядеть, как человек, ему никогда по-настоящему не хотелось стать человеком. Он был неизмеримо выше этого, по крайней мере, сейчас.

И хотя Дорс уже давно благополучно изображала из себя человека, сейчас ее пробирала нервная дрожь от одного напоминания о том, что она есть на самом деле.

— Последнее время Гэри уделяют слишком много внимания…

— Согласен. Ты боишься, что тебя вычислят?

— Современные системы детекторов такие чувствительные! Он кивнул:

— Твои страхи оправданны.

— Мне нужна помощь, чтобы защищать Гэри.

— Если рядом с ним будет еще кто-нибудь из нас, это только увеличит опасность.

— Да, я, конечно, понимаю, но все же…

Оливо подошел поближе и положил руку ей на плечо. Дорс смахнула с ресниц слезы и посмотрела в лицо своему наставнику. Он давным-давно в совершенстве отработал такие незначительные мелочи, как, например, плавное движение адамова яблока при глотании. Но сегодня наставник не утруждал себя лишними внешними эффектами и избегал любых ненужных движений. Редкая возможность хоть ненадолго избавиться от мелких, но досадных элементов маскировки явно доставляла ему удовольствие.

— Я все время боюсь, — призналась Дорс.

— Так и должно быть. Ему все время угрожает опасность. Но ты создана так, чтобы лучше всего действовать именно в особо опасных условиях.

— Да, я, конечно, знаю свои технические характеристики, и все же… Возьмем хотя бы твое последнее продвижение — из-за которого Гэри попал в высшие круги имперской политики. Согласись, моя задача из-за этого усложнилась неизмеримо.

— Так необходимо.

— Но это может отвлечь его от главной работы, от психоистории.

Оливо медленно покачал головой:

— Сомневаюсь. Гэри относится ко вполне определенному типу людей — он очень обязательный. Однажды он заметил: «Гений делает то, что должен делать, а человек талантливый — то, что может». Кстати, себя самого он считает просто талантливым человеком.

Дорс грустно улыбнулась.

— Но ведь на самом деле он — гений.

— И, как все гении, Гэри уникален и неповторим. Среди людей встречаются редкие исключения из общей массы ничем не примечательных личностей. Такие люди появляются согласно закону эволюции, и именно они — основа самой эволюции, хотя сами они, как правило, этого не сознают.

— А мы?

— Законы эволюции не властны над теми, кто живет вечно. Во всяком случае, если они и оказывают на нас какое-то влияние, изменения еще не успели проявиться: слишком мало времени прошло. Зато мы можем изменять себя сами — и постоянно это делаем.

— И еще — люди жестоки.

— Нас мало, а их — много. И в каждом из них живут глубинные животные инстинкты, которых нам никогда не постичь, как бы мы ни старались.

— В первую очередь меня заботит Гэри.

— А Империя — где-то на втором плане? — с едва заметной улыбкой уточнил Оливо. — Моя же забота — только Империя, до тех пор пока она охраняет и защищает человечество.

— От кого?

— От самого человечества. Не забывай, Дорс, сейчас — Переломная Эра, наступление которой мы предвидели давным-давно. Я бы сказал, это самый критический период всей истории.

— Термины мне известны, но в чем их смысл? Разве у нас есть теория истории?

В первый раз на лице Дэниела Оливо появилось хоть какое-то выражение — выражение печали и сожаления.

— Мы не можем разработать адекватную теорию истории человечества. Для этого нужно гораздо лучше понимать людей.

— Но хоть что-то у нас есть?..

— Несколько иной подход к изучению и оценке человечества: прежняя точка зрения безнадежно устарела и больше ни на что не годна. Поэтому мы и поддерживаем величайшее из творений человечества — Империю.

— А я и не знала…

— Тебе просто не нужно было знать. Теперь нам нужен более глубокий взгляд на человечество, глубинный. Вот почему для нас так важен Гэри.

Дорс вздохнула. Ее разбирало непонятное беспокойство, но причину этого беспокойства она пока не могла определить.

— А эта старая, прежняя теория… Наша прежняя теория. Если верить этой теории, у человечества сейчас должна появиться психоистория, так?

— Вот именно. Мы знаем это — хотя наша теория весьма примитивна. Большего знать мы просто не можем.

— Чтобы знать больше, нам нужен Гэри?

— Увы, да.

ЧАСТЬ 1

МИНИСТР-МАТЕМАТИК

ГЭРИ СЕЛДОН — …хотя биография Селдона, написанная Гаалем Дорником, является лучшим из существующих жизнеописаний великого ученого, ей не стоит полностью доверять в том, что касается прихода Селдона к власти. Дорник впервые встретился с Селдоном, еще будучи молодым, всего за два года до смерти великого математика. Но уже тогда фигуру этого выдающегося человека окружал таинственный ореол сплетен и даже легенд, относящихся в основном к тому периоду, когда Селдон был одним из деятелей высших политических кругов приходящей в упадок Империи.

Как случилось, что Селдон оказался единственным ученым-математиком за всю историю галактики, которому удалось пробиться к вершинам имперской власти, — это и по сей день остается неразрешимой загадкой для всех исследователей. Селдон не проявлял никаких признаков стремления к власти, создавая свою новую науку, «историю», предназначенную не просто для того, чтобы представить и понять события прошлого, а скорее для того, чтобы можно было предсказывать будущее. Как заметил однажды сам Селдон в разговоре с Дорником, больше всего на свете он желал бы «предвидеть определенные варианты будущего».

Нет никаких сомнений, что таинственный конец Ито Димерцела как премьер-министра Империи стал первым актом в этой грандиозной пьесе. Клеон немедленно обратился к Селдону, и это косвенно свидетельствует о том, что Димерцел сам тщательно подобрал себе преемника. Но почему он избрал именно Селдона ? Историки расходятся во мнениях относительно мотивов, которыми руководствовались основные действующие лица в это критическое время. Империя как раз вступила в период сложных проблем и начала распадаться — возникло то, что Селдон именовал «мирами хаоса». Каким образом Селдон искусно справлялся со множеством могущественных политических противников — заметим, что какие-либо сведения о наличии у него опыта работы на политической арене отсутствуют, — и как ему удавалось при этом оставаться деятельным ученым и исследователем…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ»

(Все представленные здесь выдержки из «Галактической Энциклопедии» приводятся по тексту сто шестнадцатого издания, которое вышло в тысяча двадцатом году Академической Эры в издательстве компании «Галактическая Энциклопедия», Терминус, и печатаются с разрешения издателей.)

Глава 1

Гэри Селдон размышлял о том, что у него достаточно врагов, чтобы придумать ему кличку, но слишком мало друзей, которые могли бы использовать ее при обращении.

В бурлящей толпе ощущалась враждебность. Прогулка от дома до места службы по широким площадям Университета оказалась не слишком приятной.

— Ох, не любят они меня! — сказал Гэри своей спутнице.

Дорс Венабили легко поспевала за ним, подлаживаясь к его широкому шагу. Она тоже вглядывалась в лица людей, толпившихся на улицах.

— Я не чувствую никакой опасности, — заметила она.

— Только не забивай, пожалуйста, свою прелестную головку мыслями о наемных убийцах… по крайней мере, прямо сейчас, хорошо?

— Что-то ты сегодня больно веселый.

— Терпеть не могу эти охранные экраны! Да и кто их любит? Имперские гвардейцы окружали Гэри и Дорс со всех сторон, выстроившись в боевой порядок, который их капитан называл «периметром безопасности». У некоторых были при себе генераторы защитного поля, способного отразить удар даже самого мощного оружия. Да и прочие гвардейцы выглядели не менее грозно, даже безо всяких генераторов.

Яркие красно-синие мундиры гвардейцев были хорошо заметны в толпе и позволяли легко проследить за перемещением «периметра безопасности», окружающего Гэри Селдона, который медленно шел через главную площадь университетского городка. В тех местах, где народ толпился слишком плотно, могучие гвардейцы просто расталкивали толпу. Это заставляло Гэри Селдона чувствовать себя ужасно неуютно. Гвардейцы не отличались особой вежливостью и так-том, а Стрилинг — это, в конце концов, тихий и спокойный уголок, где люди занимаются наукой. По крайней мере, он должен был быть таким.

Дорс, стараясь хоть немного подбодрить Гэри, дружески похлопала его по руке.

— Ты же понимаешь, премьер-министр не может просто так пойти куда-нибудь прогуляться, без…

— Но я не премьер-министр!

— Император назначил тебя премьер-министром, и для людей этого вполне достаточно.

— Но Верховный Совет еще не заседал. И пока на нем не утвердят…

— Твои друзья, конечно же, рассчитывают на лучшее, — спокойно заметила Дорс.

— Это они-то мои друзья? — Гэри с подозрением оглядел окружавшую их толпу.

— Видишь, они улыбаются.

Люди и вправду улыбались, глядя на него. Кто-то крикнул:

— Да здравствует министр-профессор! Многие засмеялись и весело подхватили крик.

— Это что, у меня теперь такое прозвище? — спросил Гэри.

— Да, и, по-моему, не такое уж оно и плохое.

— А почему они тут так толпятся?

— Людей притягивает власть.

— Пока что я всего лишь профессор! Дорс лукаво усмехнулась.

— Было такое изречение у древних: «В такие времена в людских душах возгорается пламя», — сказала она.

— У тебя, наверное, на любой случай припасено какое-нибудь изречение древних.

— И что тут удивительного? Я же историк по профессии. Из толпы снова раздался крик:

— Эге-гей, министр-математик! Гэри сказал:

— Ну вот, еще кличка. И, — по-моему, ничуть не лучше прежней.

— А ты привыкай. Тебя и похуже могут назвать.

Они как раз проходили мимо огромного фонтана на площади. Глядя на величественные арки водяных струй, вздымающиеся ввысь, Гэри ненадолго почувствовал облегчение. За серебристыми потоками воды не было видно толпящихся на площади людей, и Гэри на мгновение представил, что снова вернулся к прежней, простой и понятной жизни, к тем временам, когда он был счастлив. В те счастливые дни его занимала только наука — психоистория, да еще внутренние университетские проблемы. И этот уютный маленький мирок исчез из жизни Гэри Селдона, может быть, навсегда, в ту минуту, когда Клеон решил сделать его фигурой в имперской политике.

Фонтан был великолепен, хотя и напоминал Гэри о безбрежных просторах, сокрытых за такими вот простыми вещами. Упругие струи воды стремительно взлетали ввысь и свободно ниспадали в чашу фонтана, их легкий полет длился всего несколько мгновений. А воды Трентора медленно и неторопливо катили вниз по мрачным темным каналам, проложенным во чреве города древними инженерами. Запутанный лабиринт артерий со свежей, чистой водой и вен сточной канализации сдвоенными линиями соединял множество сосудов и резервуаров, сотворенных в глубокой древности. Эти животворящие струи омывали всю планету, протекали сквозь бесчисленные триллионы человеческих глоток и почек, они смывали людские грехи, окропляли брызгами свадьбы и рождения, уносили с собой кровь убитых и последние выделения несчастных, бьющихся в предсмертной агонии. Эти воды вечно текли в полуночном мраке оков — стен подземных каналов, не ведая чистой радости вольного неба над собою, им никогда не суждено было освободиться из цепкой хватки человеческих рук.

Воды Трентора были вечными пленниками. Гэри Селдон тоже.

Гэри и Дорс, в сопровождении охранников-гвардейцев, добрались до Отделения Математики и поднялись наверх. Дорс взошла на площадку подъемника вслед за Гэри, легкий ветерок разметал ее роскошные волосы — надо сказать, картина получилась весьма достойная внимания. Бдительные имперские гвардейцы тоже поднялись на площадку, но держались немного поодаль, настороженно озирая окрестности.

Как и каждый день за последнюю неделю, Гэри снова попробовал договориться с капитаном гвардейцев:

— Послушайте, ведь вовсе не обязательно держать здесь целую дюжину солдат…

— Убедительно вас прошу, уважаемый господин академик, предоставьте решать это мне.

Гэри Селдон досадливо поморщился — договориться с капитаном снова не получилось. Он приметил, что один из молодых гвардейцев не сводит глаз с Дорс, рабочий костюм которой скорее подчеркивал, чем скрывал ее прелестную фигуру. Непонятно почему — словно что-то дернуло его за язык, — Гэри резко заметил:

— Тогда позаботьтесь, пожалуйста, чтобы ваши люди смотрели только туда, куда им положено!

Капитан удивленно поднял брови. Но, проследив за взглядом Селдона, он тотчас же подошел к излишне любопытному гвардейцу и строго его отчитал. Гэри почувствовал мимолетную вспышку удовлетворения. Проходя к двери его кабинета, Дорс сказала:

— Я постараюсь одеваться поскромнее.

— Нет-нет, не надо. Это все глупости. Я не должен позволять таким пустякам отвлекать меня от дела.

На губах Дорс расцвела обворожительная улыбка:

— Честно говоря, мне это даже нравится.

— Нравится? Тебе нравится, когда я веду себя так по-дурацки? — удивился Гэри.

— Нравится, когда ты меня защищаешь.

Много лет назад Ито Димерцел поручил Дорс приглядывать за Гэри Селдоном, охранять его от опасностей. Гэри знал, что она свыклась с ролью защитницы, и даже не думал, что это положение пробуждает в душе Дорс глубинные противоречия: ведь она все-таки женщина. Дорс была совершенно самостоятельной и уверенной в себе, но некоторые особенности ее положения плохо сочетались с ролью персонального телохранителя — например, то, что Гэри Селдону она была еще и женой.

— Надо бы мне защищать тебя чаще, — с теплотой в голосе сказал он.

И все-таки душу Селдона точил червячок вины перед бедолагами-гвардейцами. Нет, конечно же, это не ему пришло в голову приставить их к самому себе для охраны — таково было повеление Клеона. И гвардейцы, несомненно, с гораздо большей радостью доблестно сражались бы где-нибудь в другом месте, спасая Империю и пожиная заслуженные лавры.

Они прошли через просторный, с высоким куполообразным потолком вестибюль Отделения Математики. Гэри дружелюбно кивал служащим. Дорс сразу направилась в свой собственный кабинет, а Селдон быстренько натянул рабочий костюм — так животное спешит укрыться в родной норе. Переодевшись, Гэри упал в кресло на воздушной подушке и расслабился, не обращая внимания на срочное голографическое послание, которое висело в метре от него.

Сигнал предохранителя убрал голограмму, когда в кабинет по соединительному электростатическому порталу вошел Юго Амариль. Этот массивный суперсовременный портал тоже появился здесь благодаря заботам Имперской службы безопасности, по приказу Клеона. Сотрудники спецслужбы растыкали повсюду, где только могли, эти генераторы, мерцающее поле которых отключало или выводило из строя любые разновидности оружия. В воздухе постоянно ощущался резкий, назойливый запах озона — еще одно досадное напоминание о реальности, одно из неизбежных неудобств жизни политика. На широком лице Юго сияла радостная улыбка.

— Мы получили новые результаты.

— Ну, порадуй меня, расскажи что-нибудь хорошее.

Юго уселся на край широкого стола Гэри и принялся покачивать ногой.

— Хороший математический расчет всегда правдив и прекрасен.

— Конечно. Но только он вовсе не обязательно должен быть правдивым в том смысле, который вкладывают в это слово обычные люди. Наши расчеты не могут рассказать ничего нового ни о чем, что существует в реальном мире.

— Когда ты так говоришь, мне кажется, что я — простой инженеришка.

Гэри улыбнулся.

— А ты и был им когда-то, помнишь?

— Только не я!

— Понятное дело, ты не прочь избавиться от этого воспоминания, вроде как от горячего пирожка, а?

Гэри Селдон познакомился с Юго совершенно случайно, восемь лет назад, когда только-только прибыл на Трентор. Они с Дорс как раз скрывались от агентов Империи. После часового разговора Гэри понял, что Юго Амариль — настоящий гений трансрепрезентативного анализа, только не распознанный и потому толком не обученный. У Юго был просто дар свыше, он и сам не знал цены той легкости, с которой он обращался с цифрами. И с тех самых пор Гэри и Юго работали вместе. Сам Гэри искренне считал, что у Юго Амариля он научился гораздо большему, чем у кого бы то ни было.

— Ха! — Юго поднял свои огромные лапы и трижды хлопнул в ладоши, в далитанской манере одобряя удачную шутку. — Ты можешь сколько угодно ворчать, сокрушаясь о мерзкой, грязной… короче, о «настоящей» работе, но пока я работаю в таком вот чистеньком, уютном кабинете, я чувствую себя все равно как в земном раю.

— Боюсь, мне придется перекинуть на тебя большую часть основной работы, — Гэри осторожно забросил ноги на крышку стола. Такие поступки всегда выглядели в его исполнении небрежностью и нарочитостью, хотя вины Гэри в том вовсе не было. Ему оставалось только завидовать грубоватым, но непринужденным манерам Юго.

— Это из-за министерского портфеля?

— Все гораздо хуже, чем я думал. Мне придется снова встретиться с Императором.

— Клеон хочет, чтобы министром был ты. Наверно, ему нравится твой орлиный профиль.

— Надо же, Дорс тоже так думает! А по-моему, тут дело скорее в моей несравненной улыбке. Но как бы то ни было, он меня не получит.

— Получит-получит!

— Если он заставит меня принять пост министра, а министр из меня получится никудышный — да Клеон тогда сам меня пристрелит!

Юго медленно покачал головой.

— Ты заблуждаешься. Отставных премьер-министров обычно сперва судят, а потом только казнят.

— Ты снова разговаривал с Дорс?

— Ну, она же историк…

— Да, а мы — психоисторики. Мы должны научиться отыскивать предсказуемое! — Гэри в возмущении взмахнул руками. — Ну почему никто не придает этому никакого значения?!

— Да потому, что никто из власть имущих не видит, какая может быть с этого польза.

— И никогда не увидят! Если люди решат, что мы в самом деле умеем предвидеть будущее, нам никогда не отвязаться от политиков.

— А мы и так уже влезли в политику, тебе не кажется? — резонно заметил Юго.

— Дружище, что мне больше всего в тебе нравится, так это твоя жуткая привычка спокойно говорить мне правду в лицо.

— При этом мне удается вовремя ввернуть на место твои вывихнутые мозги. Не бойся, я всегда рад тебе помочь.

Гэри тяжко вздохнул.

— Если бы в математике что-то значили накачанные мускулы, тебе бы просто равных не было.

Юго отмахнулся:

— Да брось ты! Ты у нас — главный. На тебе все держится. Идеи из тебя просто валом валят.

— Ага, только к этому сундуку с идеями надо еще подыскать ключик.

— Идеи — дело тонкое. Не кисни, все будет как надо.

— Я никогда не мог полностью посвятить себя психоистории!

— А когда станешь премьер-министром?..

— Будет еще хуже! Психоистория станет…

— Да ничем она без тебя не станет, пойми ты, чудак-человек!

— Нет, Юго, наша наука не сможет не развиваться. Я не такой самовлюбленный болван, и никогда не поверю, что все зависит только от меня одного,

— Но это так.

— Ерунда! Ведь есть же ты, Имперские Советники, персонал.

— В придачу нужен еще толковый руководитель. Умный и думающий руководитель.

— Ну, я смогу, наверное, часть времени выделять для работы с вами…

Гэри оглядел свой удобный, просторный кабинет, и сердце его пронзила острая боль: он не сможет больше проводить здесь все дни за работой, в окружении своих инструментов, своих книг, своих друзей. Когда он станет премьер-министром, у него будет в распоряжении целый дворец, правда, небольшой, но Гэри Селдону этот дворец казался пустой, никчемной причудой.

Юго насмешливо улыбнулся и заметил:

— Знаешь, обычно рабочий день премьер-министров загружен по самое никуда…

— Да знаю я, знаю… Но, может, все-таки как-нибудь получится…

В метре перед ним ярко вспыхнула рамка голограммы. Голопроектор в кабинете Гэри был настроен так, чтобы пропускать без задержки только самые важные и срочные сообщения. Гэри хлопнул ладонью по клавише на столе, и вокруг голографической рамки вспыхнула еще одна, ярко-красная — включился фильтр учтивости, а значит, теперь собеседник мог видеть только голову и плечи Селдона.

— Слушаю вас, — сказал Гэри.

В рамке голопроектора, на голубом фоне появилась личная секретарша Клеона, одетая в элегантный красный костюм.

— Вас вызывает Император, — сообщила секретарша.

— О, большая честь для меня. Когда же?

Девушка пустилась в разъяснения, а Гэри про себя порадовался, что догадался включить фильтр. Этот кабинет как нельзя лучше отражал все особенности его личности, а Гэри Селдон не желал представать перед посторонними тем, кем он был на самом деле, — безумным профессором. Кроме того, программа фильтра учтивости включала в себя набор основных поз и жестов, которые транслировались автоматически и прекрасно помогали скрывать при разговоре его истинные мысли и чувства.

— Прекрасно, значит, через два часа. Я непременно приду, — сказал Гэри, вежливо склонив голову.

Фильтр в точности передал на проектор в Императорском Дворце это его движение, приличествующее при обращении к приближенным Императора.

— Пропади ты пропадом! — в сердцах воскликнул Гэри, стукнув кулаком по клавише проектора. Голоизображение померкло. — Весь день к чертям под хвост!

— Что ты имеешь в виду?

— Снова неприятности. Каждый раз, как я встречаюсь с Клеоном, на меня валятся очередные неприятности.

— Ну, послушай, может, это как раз шанс все исправить…

— Какой там к черту шанс! Я хочу всего только, чтобы меня оставили в покое!

— Но должность премьер-министра…

— Слушай, ты! Сам будь премьер-министром! Я с удовольствием согласился бы стать специалистом по расчетам, изменить имя… — Гэри запнулся и резко, невесело рассмеялся. — Но и этого мне не дано! Проклятье!

— Послушай, Гэри, тебе надо что-то сделать с твоим настроением. Или ты собираешься явиться на прием к Императору и сердито ворчать, брызжа слюной?

— М-м-м-м… Да нет, что ты! Ну ладно, развесели меня, что ли? Ты, сдается мне, что-то там болтал про хорошие новости, а? Выкладывай, что там у тебя.

— Я раскопал кое-кого из древних деятелей…

— Правда? А я думал, они у нас под запретом.

— Ну да, — Юго загадочно улыбнулся. — Но законы срабатывают далеко не всегда.

— Они правда такие древние? Надо просчитать их психоисторическую значимость. Наверно, эти личности относятся к ранней Империи?

Юго хмыкнул.

— Ни за что не догадаешься! Они — из доимперского периода.

— Из доимперского?.. Это невозможно. Так не бывает.

— И все же я их вытащил. Целенькими!

— Ну, и кто они такие?

— Какие-то древние знаменитости. Правда, я пока толком не знаю, что они там такого наворотили.

— А какое положение они занимали в обществе? Ведь из-за чего-то их записали.

Юго пожал плечами.

— Понятия не имею. Параллельных исторических записей я не нашел.

— А запись достоверная? Не подделка?

— Скорее всего, они настоящие. Записано на каких-то древних компьютерных языках, на жутко примитивном оборудовании. Трудно сказать что-то наверняка.

— Но ведь тогда… Значит, это симы?

— Можно сказать и так. Не исключено, что они построены на записанной основе, которой прибавили чуточку объемности.

— И ты попробуешь привести их в чувство?

— Могу, конечно, но придется повозиться. Надо будет перебрать языки записи данных. Ну, ты в курсе, что это малость того, не совсем э-э-э…

— Незаконно? Да, это прямое нарушение Кодекса Чувствительности.

— Ага. Те парни, у которых я это выделил, — они с той планеты Нового Возрождения, короче, с Сарка. Они говорят, у них сейчас никто не обращает внимания на заплесневевшие старые кодексы.

— Что ж, на этот раз нам тоже придется закрыть глаза на кое-какие стародавние запреты.

— Слушаюсь, сэр! — Юго улыбнулся. — Эта парочка личностей — древнейшая изо всех, какие когда-либо были обнаружены.

— Но как ты сумел?.. — Гэри не стал договаривать, в расчете на то, что Юго и сам запросто подберет с десяток сомнительных окончаний фразы из своей богатой коллекции далитанских поговорок.

— Ну, пришлось кое-кого… э-э-э… как бы сказать? В общем, подмазать…

— Я так и думал. Что ж, наверное, даже лучше, что я не знаю всех подробностей.

— Точно. Премьер-министру нельзя влезать в темные делишки.

— Не называй меня так!

— Да-да, конечно, ты всего-навсего старикан-профессор, работающий по контракту. Который, кстати, запросто может опоздать на встречу с Императором, если не поторопится.

Глава 2

Шагая по дорожке Императорских Садов, Гэри как никогда страстно желал, чтобы Дорс была рядом. Она ведь предостерегала его сегодня, будто почувствовав, что Клеон снова обратит внимание на Гэри Селдона.

— Они просто с ума там все посходили, — она говорила спокойно, ровным голосом. — Эти господа придворные все со странностями, так что Император на их фоне запросто может позволить себе всякие чудачества.

— По-моему, ты преувеличиваешь, — ответил тогда Гэри.

— Да ну? А вот Дадриан Фругальский, к примеру, всегда мочился только в Императорских Садах, — рассказала Дорс. — И он разрешил делать то же самое государственным служащим, сказав при этом, что так его подчиненные помогут уменьшить бессмысленный расход воды на полив.

Вспомнив этот разговор, Гэри с трудом удержался от смеха ведь дворцовые служащие, несомненно, внимательно следили сейчас за каждым его движением. Чтобы вернуться к обычной степенности, Гэри полюбовался причудливыми высоченными деревьями, оформленными в спиндлерианском стиле, господствовавшем три тысячи лет назад. Гэри остро чувствовал неодолимую притягательность естественной красоты живой природы, несмотря на то что долгие годы его жизни были похоронены в глубинах Трентора. Зеленые сокровища Императорских Садов вздымались ввысь, ветви деревьев тянулись к ослепительно сияющему солнцу, словно поднятые руки. Императорские Сады были единственным открытым солнцу местом на планете, и здесь Гэри Селдон всегда вспоминал о Геликоне, где началась его жизнь.

Гэри был смышленым, мечтательным парнишкой из небогатого рабочего района на Геликоне. Работа на полях или на фабрике была несложной и не требовала особых умственных усилий, так что юный мечтатель запросто справлялся с делами и при этом мог сколько угодно предаваться заумным размышлениям об отвлеченных понятиях. И прежде чем экзамены Гражданской Службы навсегда изменили его жизнь, Гэри успел за работой придумать и доказать для себя несколько простых теорем из теории чисел — как же ему потом было обидно, когда он узнал, что эти теоремы уже давным-давно известны! Укладываясь спать, юный Гэри Селдон размышлял о плоскостях и векторах, и пытался представить себе измерения, которых могло быть больше, чем три, и вслушивался в далекий рев драконов, спускавшихся с горных склонов в поисках добычи. Сотворенные древними биоинженерами для каких-то таинственных целей — возможно, для охоты, — эти существа превратились в кровожадных чудовищ. Гэри уже много, много лет не видел ни одного дракона…

Дикие просторы Геликона — вот куда стремился дух Гэри Селдона. Но судьбе было угодно запереть его в стальных стенах Трентора.

Гэри обернулся, и его гвардейцы-охранники, решив, что их подзывают, поспешили к нему.

— Нет, — сказал Гэри, замахав руками (последние дни ему так часто приходилось отсылать бдительных гвардейцев, что это стало почти привычкой). Черт, даже в Императорских Садах они ведут себя так, словно любой садовник может оказаться наемным убийцей!

Гэри решил пойти пешком, вместо того чтобы просто подняться на гравитационном лифте внутри Дворца, потому что любил зеленые сады больше всего на свете. Вдалеке, в туманной дымке, стена деревьев терялась в поднебесной вышине, вознесенная на такую высоту усилиями генной инженерии. За кронами деревьев не было видно стальных защитных сооружений Трен-тора. На всей планете было одно-единственное место, где человек чувствовал себя почти как на открытом пространстве, снаружи. Императорские Сады.

«Какая самонадеянность! — думал Гэри. — Определять все сотворенное по отношению к двери, за которой сидит человечество».

Когда Гэри перешел с устланной специальным покрытием садовой дорожки на тропинку, под подошвами его туфель захрустел гравий. Где-то вдали, за стеной деревьев, в небо поднимался столб черного дыма. Гэри замедлил шаги и присмотрелся, прикидывая, что это может гореть. Наверное, произошел какой-то крупный несчастный случай.

Проходя между высокими неопантеистическими колоннами, Гэри явственно ощутил, какое здесь все значительное и величественное. Дворцовые слуги с поклоном пригласили его войти, его гвардейцы-охранники подтянулись поближе, и вся их небольшая процессия прошествовала по длинным коридорам Императорского Дворца к Залу Аудиенций. Повсюду громоздились бесчисленные образцы произведений искусства, собранные во дворце за многие тысячелетия. Картины, скульптуры словно соперничали друг с другом за право на внимание ныне живущих людей, которое продлевало жизнь им самим.

Тяжелая длань Империи покровительствовала по большей части строгому и немного казенному стилю. В Империи высоко ценились стабильность и надежность прошлого, и эту величественную монументальность как раз и выражало дворцовое искусство — отчасти в ущерб привлекательности. Императоры предпочитали строгие прямые линии стенных панелей и дорожек, правильные параболы и дуги струй пурпурной воды в фонтанах, классические колонны и высокие арки. Повсюду в изобилии были расставлены героические скульптуры. Благородные лики великих взирали в необозримые дали. Картины грандиозных сражений застыли в самые трагические, переломные мгновения, запечатленные в сверкающем камне и голокристаллах.

Все исключительно благопристойно и напрочь лишено даже намека на загадку или хотя бы легкого отпечатка вызова и непокорности. Никакого новомодного бунтарского искусства увольте, как можно! В местах, которые мог посетить Император, «волнительное» строжайшим образом пресекалось. Отвергая все неприятное, овеянное дыханием реальной человеческой жизни, искусство Империи достигло последней стадии застоя, сделалось безвкусным и пресным.

Гэри сильнее других страдал от этой пустоты и бездушности. На двадцати пяти миллионах населенных планет галактики каких только стилей не встречалось, но все причуды меркли перед Империей, искусство которой выросло исключительно на неприятии жизни.

На тех планетах, которые Гэри называл «мирами хаоса», изо всех сил рвался к признанию горделивый и самодовольный авангардизм. Его адепты пытались представить прекрасными страсть к страху и насилию и отвратительный гротеск. Авангардисты вовсю играли масштабом, превозносили резкие диспропорции и скатологию, диссонанс и возмутительные несоответствия.

Обе крайности никаких добрых чувств у Гэри Селдона не вызывали. В них не было и тени свежей, живой радости.

Стена с треском растаяла в воздухе, и Гэри Селдон с сопровождающими вошли в Зал Аудиенций. Дворцовая прислуга мгновенно исчезла, охранники-гвардейцы замерли за спиной, и Гэри внезапно оказался один. Он пошел по устеленному мягким ковром полу. В этом зале его со всех сторон окружали причудливые излишества барокко — выпуклые орнаменты, сложно переплетенные узоры на панелях и карнизах.

Тишина. Ну, конечно же, Император никогда и никого не должен ждать. В этой мрачной комнате ни единый звук не отдавался эхом, словно сами стены поглощали слова, сказанные в Зале Аудиенций.

Собственно, так и было на самом деле. Несомненно, беседы в Императорском Дворце слышало не так уж много ушей. А желающих подслушать было полным-полно во всей Галактике.

Свет, движение. Откуда-то сверху в гравитационной колонне опустился Клеон.

— О, Гэри! Очень хорошо, что вы смогли прийти. Поскольку отказ от встречи с Императором практически всегда грозил ослушнику строгой карой, Гэри с трудом подавил мрачную улыбку.

— Это большая честь для меня, сир!

— Проходите, садитесь.

Тяжеловесный, упитанный Клеон двигался несколько неуклюже. Ходили слухи, что его легендарный аппетит в последнее время разросся так, что с ним не справлялись ни императорские повара, ни врачи.

— Нам надо очень многое обсудить.

Мягкое сияние, которое постоянно озаряло фигуру Клеона, придавало Императору значительность. Благодаря этому сияющему нимбу Клеон резко выделялся на фоне царившего в Зале Аудиенций полумрака. Встроенные системы наблюдения Зала Аудиенций прослеживали направление взгляда Императора и прибавляли свет в тех местах, куда владыка устремлял свой царственный взор; освещение делалось ярче совсем чуть-чуть, мягко и ненавязчиво, но легкое прикосновение взора Императора озаряло все, на что он обращал внимание. Приглашенные на аудиенцию и не замечали этого, прием воздействовал на подсознание, внушая почтение и благоговейный трепет перед Владыкой. И хотя Гэри прекрасно это знал, психологический трюк все равно сработал. Клеон выглядел поистине величественным, царственным.

— Боюсь, нам придется преодолеть некоторые препятствия, — сказал Клеон.

— Уверен, сир, нет ничего такого, с чем вы не могли бы справиться.

Клеон устало покачал головой.

— Ну, хоть вы не начинайте, пожалуйста, распространяться о моей великой силе. Некоторые… м-м-м… детали, — Клеон произнес последнее слово с холодным презрением, — мешают вашему назначению на пост.

— Понимаю, — ответил Гэри ровным, спокойным голосом, но сердце его подпрыгнуло и забилось сильнее.

— Не расстраивайтесь. Я в самом деле хочу, чтобы моим премьер-министром были именно вы.

— Да, сир.

— Но, несмотря на всеобщую убежденность в обратном, я все же не волен поступать, как мне заблагорассудится.

— Я понимаю, что есть множество других людей, которые гораздо лучше меня подходят для этой должности…

— Это они так считают.

— …Они лучше образованны, подготовлены…

— И понятия не имеют о психоистории.

— Димерцел слишком преувеличивал значение этой науки.

— Какая нелепость! Он сам посоветовал мне избрать премьер-министром вас, — заметил Император.

— Вы не хуже меня знаете, что он был утомлен, измучен непосильной ношей, и не лучшим образом…

— Его суждения многие десятилетия оставались безупречными, — Клеон посмотрел Селдону прямо в глаза. — Вы знаете, некоторые считают, что вы пытаетесь уклониться от назначения вас премьер-министром.

— Нет, сир, однако…

— Люди — и мужчины, и женщины, если уж на то пошло — и ради гораздо меньшего готовы были пойти на убийство.

— И бывали убиты сами, едва получив желаемое. Клеон рассмеялся.

— Метко подмечено. Некоторые премьер-министры и впрямь иногда забывались, считая себя незаменимыми, и начинали плести заговоры против своего Императора… Но давайте не будем сейчас обсуждать эти досадные исключения из общего правила.

Гэри припомнил, как Димерцел однажды сказал: «Следующие один за другим кризисы достигли той точки, когда следование Трем Законам роботехники просто парализует меня». Димерцел не мог найти выход из сложившейся ситуации, поскольку хороших решений просто не оставалось. Даже те решения, которые, на первый взгляд, казались более или менее приемлемыми, все равно повредили бы кому-нибудь, и очень сильно.

Именно поэтому Димерцел, существо с высочайшим интеллектом, скрывающийся от закона человекообразный робот, так неожиданно оставил политическую арену. Но что мог сделать Гэри?

— Я, конечно же, приму этот пост, если это необходимо, — спокойно сказал Гэри.

— Да, это необходимо. Но вы, наверное, хотели сказать: «если это возможно»? Большинство в Верховном Совете против вашей кандидатуры. Они настаивают на открытом обсуждении.

Гэри насторожился и нахмурил брови.

— Это значит, мне придется выступать перед ними?

— …и на голосовании.

— Я и не думал, что Совет может решиться на открытое вмешательство.

— А вы почитайте Кодекс Законов. У них действительно есть такое право. Обычно Совет не прибегает к нему, полагаясь на высшую мудрость Императора, — Клеон коротко и невесело усмехнулся. — Но не на этот раз.

— Если вам так будет проще, я могу не являться на обсуждение…

— Не говорите глупостей! Я желаю, чтобы вы выступили против них.

— Но я понятия не имею, как это делается…

— Я разузнаю, куда ветер дует, а вы посоветуете мне, как лучше ответить. Разумное разделение труда — что может быть проще?

— М-м-м…

Димерцел как-то сказал: «Если он будет уверен, что на его вопрос у тебя есть психоисторический ответ, он окажет тебе всяческую поддержку в твоих начинаниях, и, таким образом, ты станешь прекрасным премьер-министром». Сейчас, наедине с августейшей особой, то, о чем говорил Димерцел, почему-то не казалось Селдону очевидным и несомненным. Скорее уж наоборот.

— Нам придется прибегнуть к каким-нибудь уловкам и уклониться от открытого противостояния, — сказал Император.

— Не имею ни малейшего представления, как это сделать, — признался Гэри.

— Естественно, вы этого не знаете. Зато я знаю. А вы — вы можете представить Империю и всю ее историю в виде непрерывной спирали. Вы знаете теорию!

Клеону явно нравилось властвовать. А Гэри все отчетливей понимал, что ему властвовать не нравится. Став премьер-министром, он будет вершить судьбы многих миллионов людей. А такая перспектива страшила даже самого Димерцела.

«Все дело в Нулевом Законе…» — сказал Димерцел, .когда они с Гэри виделись в последний раз. Нулевой Закон устанавливает, что благополучие человечества в целом превыше благополучия каждого человека в отдельности. А Первый Закон роботехники в полном чтении звучит так: «Робот не может причинить человеку вред или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред, за исключением тех случаев, когда это противоречит Нулевому Закону». Все понятно, но как Гэри справится с работой, которая оказалась не по силам даже Ито Димерцелу? Гэри сообразил, что молчит слишком долго, а Император ждет ответа. Что же сказать?

— М-м-м… А кто выступает против меня?

— Несколько фракций Совета, объединившихся в поддержку Бетана Ламерка.

— И что их не устраивает?

К удивлению Гэри, Император в ответ сердечно рассмеялся.

— Им не нравится, что вы — не Бетан Ламерк.

— А вы не можете просто…

— Отклонить кандидатуру, которая устраивает Совет? Договориться с Ламерком? Подкупить его?

— Я не посмел бы даже предположить, сир, что вы можете пойти на такую низость…

— Ах, Гэри, я непременно пошел бы на такую «низость», как вы говорите. Но загвоздка в самом Ламерке. Он слишком заламывает цены. Я просто не могу согласиться.

— Он требует какого-то высокого поста?

— Да, и еще — кое-каких владений. Например — Зону. Отдать целую Зону Галактики во владение одному человеку?..

— Да, ставки высоки… — Император вздохнул. — Сейчас мы не настолько богаты, чтобы разбрасываться жирными кусками. А в правление Флетча Неистового целые Зоны Галактики отдавались всего лишь за место в Совете.

— А фракция роялистов, ваша прямая поддержка, — они не могут как-нибудь обыграть Ламерка?

— Вам и в самом деле следует уделять больше внимания последним веяниям в политике, Селдон. Хотя вы, наверное, настолько глубоко погружены в историю, что современные мелочи кажутся вам слишком простыми, незначительными?

Сам Гэри считал, что он если и погружен с головой в какую-нибудь науку — так это в математику. А исторические параллели выстраивали скорее Дорс и Юго.

— Непременно займусь этим, сир. Но что же роялисты?..

— Они потеряли далити, а потому не в состоянии создать сколько-нибудь влиятельную коалицию.

— Выходит, далити так сильны?

— На их стороне — популярность в широких кругах народа, а кроме того, их довольно много.

— Я и не подозревал, что они настолько могучи. Мой ближайший помощник, Юго…

— Да, я знаю, он — из Дали. Приглядывайте за ним. Гэри от удивления моргнул.

— Да, Юго, конечно же, убежденный далити, это правда. Но он абсолютно лоялен, он прекрасный, почти гениальный математик. А откуда вы…

— Предварительная проверка, — Клеон взмахнул рукой, как бы отметая незначащий вопрос. — Я же должен знать, кто окружает моего премьер-министра.

Гэри не понравилось, что Император изучает его, словно под микроскопом, но он сумел сохранить бесстрастное выражение лица.

— Юго предан мне.

— Я знаю, как вы познакомились, как вытащили его из грязи и помогли проскочить мимо фильтров Гражданской Службы. Очень благородно с вашей стороны. Но я не преувеличиваю, когда говорю, что множество людей всегда готовы подхватить лихорадочные излияния далити. А это грозит нам переменой представительства секторов в Верховном Совете и даже в Малом Совете. А потому… — Клеон поднял палец, призывая к вниманию. — А потому приглядывайте за ним.

— Слушаюсь, сир.

Клеон, конечно же, поднимает много шума из ничего, и к Юго эти подозрения не имеют никакого отношения — но вряд ли стоит сейчас спорить с Императором.

— В этот… э-э-э… переходный период вам, Гэри, придется быть осмотрительным, как жене Императора.

Гэри припомнил, что означает это древнее выражение: по какой бы грязи ни ходила жена (или жены — в зависимости от обычаев, бытовавших в ту или иную эпоху) Императора, ее одежды непременно должны всегда оставаться чистыми, как первый снег. Причем это выражение употребляли даже тогда, когда Император был стопроцентно гомосексуален и даже когда на императорском троне сидела Императрица.

— Да, сир. Э-э-э… переходный период?..

Клеон рассеянным, устремленным в невидимые дали взором оглядел величественные нагромождения архитектурных украшений, терявшиеся в полумраке Зала Аудиенций. И Гэри понял, что беседа, наконец, подошла к тому, ради чего, собственно, его сюда и вызывали.

— Ваше назначение на пост откладывается на некоторое время — пока не разрешатся все недоразумения в Верховном Совете. Но я хотел бы получить ваш совет… — сказал Император.

— Без передачи мне власти…

— В общем-то, да.

Гэри не почувствовал ни малейшей досады или разочарования.

— Значит, мне можно пока остаться в своем университетском кабинете?

— Полагаю, ваш переезд сюда был бы несколько преждевременным, — согласился Император.

— Прекрасно! А как насчет этих гвардейцев-охранников?..

— Они останутся при вас. Трентор — более опасное место, чем кажется университетским профессорам.

Гэри вздохнул, не скрывая разочарования.

— Да, сир.

Клеон наклонился, желая сесть, и подлетевшее аэрокресло тотчас приняло его в свои объятия.

— А теперь — я хочу узнать ваше мнение о Ренегатуме.

— Э-э-э… О Ренегатуме?

Клеон впервые за все время беседы по-настоящему удивился. Вы что, ничего не слышали? Но все только о нем и говорят!

— Видите ли, я немного выпал из общего потока информации…

— Ренегатум — это сообщество ренегатов, отступников. Они убивают и разрушают.

— Ради чего?

— Ради удовольствия! — Клеон со злостью стукнул кулаком по подлокотнику своего кресла, а кресло в ответ принялось массировать ему спину — так уж оно было устроено. — Последнее их выступление — так ренегаты выражают «презрение к обществу» — произошло совсем недавно. Выходка женщины по имени Катонин. Она пробралась в галерею искусств Императорского Дворца, подожгла несколько картин тысячелетней давности и убила двух хранителей галереи. После чего эта Катонин тихо и мирно сдалась прибывшим по тревоге гвардейцам.

— Вы собираетесь ее казнить?

— Обязательно. Суд очень быстро признал ее виновной — она сама призналась в содеянном.

— Сразу призналась, сама?

— На месте.

Признания с небольшой помощью сотрудников Имперской службы безопасности давно вошли в легенду. Телесные воздействия — дело несложное, но Имперская служба безопасности умеет работать и с психикой подозреваемых — не менее профессионально и результативно.

— Если дела обстоят так, как вы говорите, то налицо — тяжкое преступление против Империи.

— Ну да, тот старый закон о злостном вандализме, — согласился Император.

И наказание — смертная казнь и еще особые пытки…

— Просто смерти недостаточно! Во всяком случае, когда в преступлении замешаны ренегаты. Вот почему я и решил обратиться к своему психоисторику, — заключил Император.

— Вы хотите, чтобы я…

— Подбросили мне идею. Эти люди, ренегаты, заявляют, что стремятся уничтожить существующий закон и все такое… в общем, понятно. Но своими преступлениями они приобретают до неприличия широкую, всепланетную известность: имена негодяев, уничтожавших драгоценные памятники искусства тысячелетней давности, знает буквально каждый! Они сходят в могилы, став знаменитыми. Все наши психологи считают, что это и есть истинная мотивация их преступлений. Я могу их уничтожить, но ренегатам нет до этого дела — посмертная слава им все равно обеспечена.

— Хм-м… — промычал озадаченный Гэри. Он совершенно точно знал, что никогда не сможет полностью понять таких людей.

— Итак, мне нужен ваш совет — как психоисторика, — напомнил Император.

Сама проблема очень заинтересовала Гэри, но никакие стоящие мысли на ум пока не приходили. Он давным-давно приучился не сосредотачиваться на немедленном решении важных вопросов, обычно ему требовалось просто подождать, пока ответ сам не выскользнет из глубин подсознания. Чтобы выиграть нужное время, Гэри спросил:

— Сир, вы заметили дым за вашими садами?

— Дым? Нет, — Клеон сделал знак невидимым наблюдателям, и тотчас же у дальней стены Зала Аудиенций вспыхнул яркий свет. Огромное пространство заполнилось голографическим изображением Императорских Садов. Столб густого черного дыма еще больше вырос. Клубы дыма извивались на фоне серого неба, словно маслянистая черная змея.

Раздался ровный, лишенный всякой интонации голос:

— Авария в жилых районах. Это досадное недоразумение произошло вследствие заговора механиков.

— Саботаж техников? — О таком Гэри уже был наслышан. Клеон встал с кресла и подошел поближе к голограмме.

— Да, похоже на то. Еще одна шайка недовольных. Непонятно из каких соображений механики вдруг сделались заговорщиками. Нет, вы только посмотрите на это! Сколько уровней уничтожено?

— Пожар распространился на двенадцать уровней, — ответил механический голос. — По данным службы безопасности, потери составляют четыреста тридцать семь человек погибших и восемьдесят четыре — пропавших без вести.

— Какие потери в имперских войсках? — спросил Клеон.

— Минимальные. Несколько солдат пострадали при усмирении взбунтовавшихся механиков.

— Так, понятно. В самом деле потери невелики. — Клеон вплотную подошел к голограмме. Объектив телекамеры скользнул вниз, в глубину выгоревшей ямы. Края шахты напоминали обгоревший дочерна слоеный пирог, на всех уровнях-этажах бушевало пламя, металл конструкций оплавился и растрескался от жара. То тут, то там вспыхивали снопы голубоватых искр от короткого замыкания в электропроводке. Пожарные команды трудились на износ, заливая горящие этажи потоками воды, но пока их усилия не увенчались заметным успехом.

Потом голопроектор показал вид издалека — с орбитальной наблюдательной станции. Наблюдательная программа работала идеально, показывая Императору всю широту своих возможностей. Гэри подумал, что наблюдателям не так уж часто выпадает случай выслужиться перед Императором. Клеон Спокойный — таким не очень лестным прозвищем наградили нынешнего Императора — был совершенно безразличен к большинству страстей, волнующих человечество.

Единственным ярко-зеленым пятном на всей планете были Императорские Сады. Свежая зелень Садов отчетливо выделялась на сером и буро-коричневом фоне кровель и поверхностных агроплантаций. От полюса к полюсу через всю планету тянулись угольно-черные пластины солнечных батарей и серо-стальные конструкции перекрытий. Ледовые шапки с полюсов были давным-давно растоплены, и все воды морей Трентора собраны в подземных цистернах.

На Тренторе проживало около сорока миллиардов человек — в едином всепланетном мегаполисе, погруженном в землю на глубину не менее километра. Запрятанные в безопасных, хорошо защищенных подземных камерах, эти миллиарды давно привыкли к тесноте и искусственному воздуху и панически боялись открытых пространств, к которым в принципе можно было подняться на обычном лифте.

Объектив проектора снова вернулся вниз, в глубину выгоревшей ямы. Гэри различил в голограмме маленькие скрюченные , фигурки людей, которые погибли, не сумев убежать от смертоносного пламени. Сотни погибших… У Гэри похолодело в животе. При такой скученности населения любая катастрофа всегда уносит огромное количество жизней.

И все же, подсчитал Гэри, на один квадратный километр площади должно приходиться около сотни людей. Но люди расселяются не равномерно. Они предпочитают тесниться в особо престижных районах — но только из прихоти, не по необходимости. В цистернах глубоко под землей довольно воды, в огромных подземных пещерах работают автоматизированные заводы, фабрики и шахты, в других подземельях выращивают сырье, из которого изготавливают пищевые продукты — и для всего этого почти не требуется непосредственного участия людей, человеческий труд не используется практически нигде. Общий контроль над автоматическими механизмами лежит на плечах механиков и техников. И вот теперь эти самые техники превратили в кромешный ад огромный кусок запутанного подземного лабиринта — Трен-тора. И Клеон, вне себя от злости, наблюдает чудовищную картину бедствия, смотрит, как огненные зубы пожирают один за другим целые кварталы жилых уровней.

Голопроектор бесстрастно передавал страшные картины: извивающиеся в предсмертных корчах человеческие фигурки, охваченные оранжевыми языками пламени. «Ведь это же настоящие живые люди, а не цифры статистического отчета», — напомнил себе Гэри. Ему сделалось дурно от этой мысли, к горлу подкатил ком. Правитель, облеченный огромной властью, должен уметь игнорировать боль и смерть. Но сможет ли он, Гэри Селдон, когда-нибудь этому научиться?

— Вот вам еще одна загадка, мой дорогой Селдон, — неожиданно сказал Клеон. — Почему техники устроили это широкомасштабное «недоразумение», как выразился мой советник? А?

— Я не…

— Но этому должно быть определенное психоисторическое объяснение!

— Вероятно, истинная причина этого феномена скрыта за внешними проявлениями…

— Так проработайте этот вопрос! Выясните эту причину!

— О, да, конечно, сир.

Гэри знал уже достаточно. Теперь он просто смотрел, как мрачный Император в полном молчании расхаживает перед огромной, во всю стену, картиной страшной кровавой бойни. Гэри подумалось, что, наверное, Император потому обычно так спокоен, что за свою жизнь успел повидать слишком много ужасных картин. И по сравнению с тем, что он видел, бледнеют даже самые страшные кошмары. Печальная мысль: неужели и с наивным, простодушным Гэри Селдоном когда-нибудь произойдет то же самое?

Клеон, по-видимому, придумал, что предпринять. Не прошло и нескольких минут, как Император отвернулся от голограммы, взмахнул рукой, и картина исчезла. Под сводчатым потолком Зала Аудиенций зазвучала приятная тихая музыка, стало заметно светлее. Появились слуги, принесли напитки и закуски. Слуга предложил Селдону стимулятор. Гэри отказался. Ему не по душе были внезапные стремительные перемены настроения. Однако при дворе Императора это, по всей видимости, было обычным делом.

Тут Гэри вдруг понял, что уже несколько минут какая-то мысль не дает ему покоя. А поскольку Император молчал, Гэри счел возможным, наконец, высказать то, что его беспокоило. И когда Клеон взял стимулятор, Гэри нерешительно заговорил:

— Э-э-э… Сир? Я…

— Да? Нюхнешь разок?..

— Нет, благодарю вас, сир. Я… Я поразмыслил о ренегатах и этой женщине, Катонин.

— О, ради бога, к чему это сейчас?.. Не забивайте себе голову ерундой, Гэри, расслабьтесь немного.

— Сир, а представьте, что будет, если уничтожить ее личность? Рука Императора застыла на полпути, не донеся стимулятор до носа.

— То есть?

— Эти люди стремятся умереть, чтобы таким образом привлечь к себе внимание и, если можно так сказать, заполучить бессмертную славу. Они, по-видимому, считают, что будут жить и после смерти, в людской молве. Так отнимите у них эту славу! Не допустите, чтобы стали известны их настоящие имена. Сделайте так, чтобы их никто не знал. И пусть во всех официальных документах их именуют какими-нибудь безличными псевдонимами, притом обидными. Клеон нахмурился.

— Псевдонимами?..

— Например, пусть эту женщину, Катонин, назовут Сумасшедшей номер один. А следующего такого ренегата — Сумасшедший номер два. Прикажите своей Императорской властью ни в коем случае не именовать, к примеру, эту Катонин как-то иначе. И тогда она как личность навсегда исчезнет из истории. И не получит никакой посмертной известности.

Клеон просиял.

— Прекрасная мысль! Так и сделаем. Я не просто лишу их жизни, я могу уничтожить их личности!

Гэри спокойно улыбался, наблюдая, как Клеон вызвал секретаря и продиктовал ему набросок нового Императорского Указа. Гэри искренне надеялся, что уловка сработает. Но в любом случае ему удалось главное — он соскочил с крючка. Клеон, похоже, даже не заметил, что такое решение проблемы не имеет ничего общего с психоисторией.

Довольный собой и жизнью, Гэри принялся за еду. Деликатесы были поистине бесподобны.

Клеон снова повернулся к нему.

— Господин премьер-министр, я хочу, чтобы вы встретились с кое-какими людьми, — сказал Император. — Они, несомненно, окажутся полезными — даже математику.

— Я польщен, мой Император…

Дорс не раз читала ему нравоучения: что надо говорить, когда тебе кажется, что сказать нечего. И вот Гэри воспользовался одной из ее подсказок:

— Все, что может принести пользу людям…

— Ах, да, люди… — промурлыкал Император. — Я столько о них слышал, вы не представляете…

Тут Гэри сообразил, что Клеону по долгу службы всю жизнь приходится выслушивать напыщенные патетические речи.

— Прошу прощения, сир, я…

— Ничего, вы как раз напомнили мне о результатах опроса, который проводили мои специалисты по Трентору. — Клеон взял пирожное из рук прислужницы вполовину меньше его ростом. — Они спрашивали: «Какова, по вашему мнению, причина безразличия и отсутствия интереса к политике среди широких масс населения Трентора?» И знаете, что отвечало подавляющее большинство опрошенных? «Не знаю и знать не хочу» и «мне все равно».

Только когда Клеон рассмеялся, Гэри понял, что это была шутка.

Глава 3

Когда он проснулся, в его голове роились всяческие идеи.

Гэри научился лежать спокойно, лицом вниз, в тончайшей паутине силовых пучков электростатического поля, которое окутывало его голову и шею, сохраняя оптимальную кривизну изгиба позвоночника… научился полностью расслабляться… в таком состоянии легкие мимолетные мысли могли течь спокойным и свободным потоком, сливаться вместе, соединяться и перемешиваться, разделяться на фрагменты…

Он научился этому приему, когда работал над своей диссертацией. Так получалось, что за ночь сна его подсознание выполняло большую часть работы, и утром ему оставалось только проснуться и подвести итоги. Но эти мельчайшие крупинки мыслей лучше всего собирались в чудесном решете полудремы.

Гэри резко поднялся в постели и быстро сделал три короткие пометки на ближнем к нему краю стола. Эти наброски он позже занесет в свой главный компьютер, который стоит в кабинете, — но только когда до него доберется.

Дорс сладко потянулась.

— У-у-у-у… Великий мыслитель не ведает сна…

Гэри сидел, отрешенно уставившись куда-то невидящим взглядом, и промычал в ответ что-то нечленораздельное.

— Эй, перед завтраком хорошо бы подумать немного о нуждах плоти…

— Послушай, мне тут в голову пришла одна идея… Что ты скажешь о…

— Господин профессор Селдон, я не создана для того, чтобы обсуждать ваши мудрые идеи!

Гэри, наконец, очнулся, вышел из транса. Дорс откинула одеяла, и его взору предстали прекрасные длинные, стройные ноги… Тело Дорс было сотворено сильным и быстрым, но эти качества прекрасно сочетались с женственностью форм, к гладкой коже было так приятно прикасаться, она была так упруга и податлива… Гэри мгновенно оставил свои мудреные раздумья и переключился на…

— Ну да, конечно, нужды плоти… Ты создана совсем для других целей…

— Попроси какого-нибудь ученого лингвиста, чтобы он точно объяснил тебе значение этого слова.

В шутливой потасовке, которая последовала за этими словами, нашлось место и смеху, и нежности, и внезапным вспышкам страстного влечения, но самое замечательное — пока длилась эта веселая возня, Гэри совершенно некогда было думать. Он понимал, что именно этого ему и не хватало, что напряжению, не оставлявшему его последние несколько дней, просто необходима была разрядка, — а Дорс понимала это, наверное, еще лучше.

От блаженной расслабленности их отвлекли приятные запахи кофе и горячего завтрака, доставленных автоматами. По экрану, встроенному в дальнюю стену, побежали колонки новостей. Гэри постарался не обращать внимания на большую часть сообщений. Дорс уселась на кровати и стала расчесывать волосы, сосредоточенно глядя в стену.

— Похоже, дело завязло в Верховном Совете… — сказала она. — Они даже отвлеклись от извечного поиска финансов и спорят теперь о суверенитете секторов. Если далити…

— Стой, погоди! Я ничего не желаю об этом слышать, пока мой завтрак не переварится.

— Но ведь ты просто обязан быть в курсе событий!

— Нет, пока не обязан.

— Ты знаешь, я не допущу, чтобы ты делал что-то опасное… Так вот, невнимание — это, по-моему, большая глупость с твоей стороны.

— Интриги, перетасовки в Совете, кто наверху, кто внизу — нет уж, увольте! Меня интересуют только факты.

— Так ты у нас любитель фактов, да?

— Безусловно.

— Факты иногда бывают очень неприятными…

— А иногда факты — это все, что у нас есть, — Гэри с минуту подумал, потом добавил:

— Факты и любовь.

— Любовь — тоже факт.

— Моя — да. Но не ослабевающий веками интерес людей к так называемым любовным историям позволяет предположить, что для большинства людей любовь — не факт, а мечта.

— Это всего лишь предположение — гипотеза, как говорите вы, математики, — заметила Дорс.

— Обоснованная гипотеза. И, если уж точно придерживаться терминов, то это все же предположение.

— Ой, не надо, пожалуйста, этих уточнений!

Гэри быстро склонился к Дорс, обхватил ее руками и с заметным усилием (которое ему не удалось скрыть, как он ни старался) поднял.

— Но вот это — это самый что ни на есть настоящий факт!

— Ах, Гэри! — Дорс обняла мужа и наградила страстным поцелуем. — В мужчинах столько безрассудства…

Поглощение пищи доставляло Гэри множество самих разнообразных приятных ощущений. Он вырос на ферме и с детства привык к плотным, вкусным завтракам. Дорс же питалась весьма умеренно. Она утверждала, что у нее только два кумира — физические упражнения и Гэри Селдон, и первое необходимо для того, чтоб поддерживать себя в форме ради второго. Гэри щелкнул переключателем, и на его половине стенной панели высветилась подборка последних городских новостей. Гэри интересовало, как общественность относится к скандалам в Верховном Совете.

Будучи математиком, Гэри Селдон обычно любил вникать в подробности. Но, минут пять послушав новости, он в раздражении хлопнул ладонью по столу.

— Эти люди определенно растеряли последние остатки здравого смысла! Никакой премьер-министр не сможет уберечь их от их собственной непроходимой наивности!

— Моя задача — уберечь тебя от них, — вставила Дорс. Гэри отключил свое головидео и посмотрел на то, что изучала Дорс, — роскошную трехмерную диаграмму фракций и группировок в Верховном Совете. Яркими красными линиями были выделены те фракции, что пользовались влиянием и поддержкой в Малом Совете, представлявшем собой разворошенное змеиное гнездо.

— Ты ведь не думаешь, что эта штука с премьер-министром может в самом деле сработать? — спросил Гэри.

— Вообще-то, по-моему… может.

— Но они совершенно правы, я недостаточно квалифицирован для этой работы.

— А Клеон?

— Ну, его с детства воспитывали как раз для того, чтобы он делал то, что делает.

— Ты уклоняешься от ответа.

— Вот именно… — Гэри расправился с бифштексом и принялся за пышный омлет. Вчера он на всю ночь оставил включенным электростимулятор для мышц и здорово проголодался. Из-за стимулятора и еще из-за приятной склонности Дорс заменять утреннюю зарядку сексом.

— Надеюсь, твоя нынешняя стратегия — наилучшая, — задумчиво сказала Дорс. — Ты — математик, ученый, парящий в заоблачных высотах своей науки… далеко-далеко от всех мелочных мирских склок и дрязг.

— Совершенно верно. Никто не станет резать глотку человеку, у которого нет никакой реальной власти.

— Однако человека, который стоит у кого-нибудь на пути к обретению этой самой власти, непременно захотят «убрать».

Гэри ужасно не хотелось в такую рань думать о подобных гнусностях. И он полностью переключил свое внимание на омлет. Все вкусовые особенности блюд были тщательно просчитаны и подогнаны под его, Гэри, личные предпочтения в еде, поэтому совсем не думалось о том, что всю пищу кухонная машина производит из продуктов, выращенных на подземных гидропонных фабриках. Яйца, из которых был сделан этот роскошный омлет, никогда не бывали в утробе курицы. Мясо получалось сразу таким, как он ел, — без намека на шкуру, кости, прожилки и жир. Морковь росла без пучка ненужных листьев на верхушке. Пищевые машины были почти совершенны в воспроизведении вкусовых качеств продукта, однако сотворить настоящую живую морковку им было не под силу. Но для Гэри было важно только одно: омлет ему нравился. А мелкие подробности — вроде того, соответствует ли он омлету из настоящих яиц, поджаренному настоящим поваром, — не имели никакого значения. Главное, чтобы было вкусно.

Тут Гэри заметил, что Дорс уже какое-то время говорит об интригах в Верховном Совете, а он пропускает ее слова мимо ушей. Дорс давала рекомендации, как лучше всего обходиться с надоедливыми репортерами, как отвечать на телефонные звонки, и еще кучу всего в том же роде. Сейчас все только и знают, что дают ему советы…

Гэри покончил с завтраком, выпил чашечку кофе и почувствовал, что, наконец, готов начать новый рабочий день — как математик, а не как министр.

— Почему-то вспомнилось, что любила повторять моя матушка. Знаешь, как насмешить Бога?

Дорс запнулась на полуслове и в недоумении уставилась на мужа широко раскрытыми глазами.

— Как — что? А, это такая шутка?

— Хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах. Дорс рассмеялась.

За дверью их, как всегда, поджидали гвардейцы спецслужбы. Гэри казалось, что в их постоянном присутствии нет никакой необходимости — вполне достаточно одной Дорс. Но он все равно не сумел бы убедить в этом Имперскую службу безопасности. На верхних и нижних этажах тоже дежурили имперские гвардейцы, обеспечивая всестороннюю непробиваемую защиту от всяческих неожиданностей. Проходя по улицам университетского городка, Гэри то и дело кивками здоровался со знакомыми, но присутствие гвардейцев удерживало людей на расстоянии, так что невозможно было даже перекинуться с друзьями парой слов.

У Гэри было немало важных дел в Отделении Математики, но он, повинуясь инстинкту, в первую очередь взялся за расчеты. Не отвлекаясь ни на что другое, Гэри просмотрел то, что записал ночью в блокнот, который держал на прикроватном столике, и погрузился в размышления. С отсутствующим видом он сидел и вычерчивал пальцем в воздухе какие-то бессмысленные фигурки, которые больше всего напоминали кастрюлю. Так он просидел больше часа.

Когда Гэри Селдону было лет десять, школьные учителя вдалбливали ему в голову, что математика — это всего лишь умение ловко обращаться с определенными, известными простыми величинами. Что-то вроде искусства быстро и верно подсчитывать деньги. Надо только выучить зависимости и теоремы — и соединить их вместе.

Не сразу, ой как не сразу сумел он подняться до того, чтобы различить сложные взаимосвязи между отдельными математическими дисциплинами. Величественные кружевные арки мостов уводили от ровных долин топологии в причудливую путаницу дифференциалов или от кропотливо прорисованного изящества теории чисел в зыбучие пески комбинаторного анализа. И только тогда Гэри стал воспринимать математику как огромный мир, существующий в сознании, мир, по которому можно путешествовать, который можно исследовать.

И чтобы изучать безбрежные просторы этого мира, Гэри погружался в размышления и работал в особом, «мыслительном» режиме… Это был поток непрерывного течения мыслей, когда Гэри мог полностью сосредоточиться на интересующем его вопросе, мысленно выделить проблему, закрепить ее, словно мушку в куске янтаря, и рассматривать со всех сторон, пока она не раскроет свои секреты.

Телефонные звонки, люди, политика — все это принадлежало реальному времени и тормозило отлаженную машину мыслей Гэри Селдона, безжалостно расхищало его «мыслительное» время. А потому с утра Гэри обычно предоставлял разбираться с реальным миром Юго, Дорс и прочим.

Но сегодня утром именно Юго вывел его из блаженной сосредоточенности. Защитное поле двери затрещало, в комнату проскользнул Юго и сказал:

— Я только на пару секунд… Посмотри, как тебе эти бумаги — в порядке?

Они с Юго осуществляли свои разработки по психоистории под безобидным прикрытием и регулярно публиковали результаты научных исследований в области нелинейного анализа «социальных узлов и противоречий» — почтенной и скучной отрасли истории. Эти работы были посвящены анализу социальных подгрупп и фракций на Тренторе или, реже, на других планетах.

Собственно, все эти исследования были необходимы для психоистории — из них складывались части математических выражений, которые Юго упорно именовал «уравнениями Селдона». Самого Гэри название немного раздражало: он очень старался, чтобы его имя никак не связывалось с этой теорией.

И хотя редкий час его жизни обходился без размышлений о психоистории, Гэри старался не смешивать науку и собственное мировоззрение. Ничто, свойственное какой бы то ни было конкретной личности, не может описать все многообразие великого и ужасного, святого и гнусного, что появилось за тысячелетия истории человечества. Один человек просто не сможет вместить в себя все это.

Юго включил голопроектор, и перед Гэри Селдоном высветились стройные линии графиков с текстовыми расшифровками.

— Посмотри, я по всем параметрам проанализировал кризис далити. Чисто и точно, как ты любишь.

— М-м-м… А что за кризис далити? Юго искренне изумился.

— Да ведь мы же не представлены в Совете, как должно!

— Но ты живешь в Университетском секторе, а не в Дали?

— Кто родился далити — тот останется им навсегда. Ты и сам точно так же думаешь про свой родной Геликол, разве нет?

— Геликон. Я так понимаю, вам недостаточно мест в Малом Совете?

— В Верховном тоже!

— Согласно Кодексу…

— Он безнадежно устарел!

— Далити представлены в Советах пропорционально…

— А наши соседи, ратаннанцы и квиппонцы, сговорились и вместе под нас подкапываются.

— Ты о чем?

— Множество далити живут в других секторах. И они не имеют представительства в Советах.

— Ты говоришь о нашем Университетском…

— Послушай, Гэри, ты же геликонец! Неужели не понимаешь? Множество секторов, и в них — миллионы далити, не представленные в правительстве, сообразил? Дали — не просто сектор. Далити — это отдельный народ.

— В Кодексе есть положения, рассчитанные на то, чтобы гражданские права отдельных народностей и этнических групп не ущемлялись…

— Они не срабатывают.

Глаза у Юго разгорелись, на скулах вздулись желваки. По напряженному выражению лица Гэри понял, что для Юго гражданские права далити — тема крайне важная и вряд ли он в состоянии спокойно рассуждать. Селдон кое-что понимал в медленно назревающих кризисах законодательств. Кодекс Законов мог удерживать равновесие сил на протяжении многих тысячелетий, но только при своевременном введении в него необходимых поправок и дополнений. Похоже, и сейчас понадобится что-то подобное.

— Да, мы с тобой уже обсуждали эту тему. Так что ты там вычислил?

— Смотри, я провел социофакторный анализ, и…

У Юго было врожденное интуитивное чутье на нелинейные закономерности. Гэри всегда нравилось смотреть, как его помощник, увлеченно размахивая в воздухе своими крупными руками, выхватывает самую суть проблемы и отбрасывает все побочное, несущественное, обращает в прах все возражения. А его расчеты и вправду были хороши, разве что чуточку страдали упрощенностью.

Научные работы на тему «социальных узлов и противоречий» обычно не вызывали интереса у аудитории. И многие математики считали автора этих работ подающим надежды молодым человеком, которому не суждено в полной мере раскрыть свои дарования. Гэри Селдона такое отношение вполне устраивало. Правда, некоторые коллеги-математики подозревали, что на самом деле Селдон скрывает истинные результаты своих исследований. С этими коллегами Гэри был любезен и обходителен, но ни единым намеком не подтверждал их догадки.

— …так что мы имеем назревшее противоречие в Дали — это точно, я уверен на все сто, — закончил Юго.

— Это очевидно — то же самое твердят во всех выпусках новостей.

— Да, но я математически доказал, что кризис действительно назрел.

Гэри постарался сохранить на лице серьезное выражение. Все-таки Юго серьезно работал над этой проблемой.

— Ты проанализировал только один, основной, фактор. Но на это социальное противоречие влияют и другие факторы, а ты не вводишь их в уравнение, — спокойно заметил Гэри.

— Ну, да, конечно, только все кругом и так прекрасно знают, что…

— То, что все и так прекрасно знают, не нуждается в особых доказательствах. Конечно, если это соответствует действительности.

На лице Юго отразилась целая гамма чувств: удивление, решимость, гнев, обида, растерянность.

— Гэри, ты считаешь, что далитанские требования несправедливы?

— Справедливы. — На самом-то деле Гэри совершенно не волновали проблемы далити, но было бы глупо говорить это вслух. — Послушай, работа стоящая. Так что давай, публикуй.

— Но, Гэри, эти три основных уравнения по противоречию — они ведь твои.

— Вовсе не обязательно об этом упоминать.

— Ну да, как и раньше. Только я все равно укажу тебя как соавтора.

Гэри нахмурился было, но решил, что на этот раз правильнее будет согласиться: Юго нужна моральная поддержка.

— Хорошо, делай, как знаешь.

Юго принялся обсуждать подробности публикации, и Гэри слушал, рассматривая вереницу голографических таблиц и уравнений. Условная схема, изображающая тренторианскую демократию, таблицы зависимостей социальной напряженности, вся методика целиком… Немного скучно. Но вполне убедительно Для тех, кто подозревает, что Селдон утаивает основные результаты своих исследований — тем более что он и вправду их утаивает.

Гэри вздохнул. Дали — настоящий гнойный нарыв в тренторианской политике. Далити на Тренторе отражали, как зеркало, всю культуру галактической Зоны Дали. У каждой крупной галактической Зоны был на Тренторе свой собственный сектор, через который и осуществлялись мелкие и крупные политические интриги и махинации.

Но все, что касалось Дали, вместе взятое, было сущим пустяком по сравнению с тем, что хотел исследовать Гэри Селдон, — мелочью, простой и заурядной. То уравнение социального противоречия, с помощью которого Юго проанализировал представительство секторов в Верховном Совете, гораздо хуже отражало глобальные закономерности на Тренторе.

Весь Трентор целиком — мир, измененный человеком, приспособленный для нужд людей, со всеми его замысловатыми взаимоотношениями, бессмысленными случайностями, совмещением несовместимого, тонкими, едва различимыми зависимостями и закономерностями… Уравнения Гэри Селдона до сих пор были достаточно совершенными, чтобы описать эту раковину с плотно стиснутыми створками: внутри нее варились, как в адском котле, жизни и судьбы сорока миллиардов людей.

А со всей Империей дело обстояло еще хуже!

Люди, сталкиваясь с чем-то сложным и непонятным, стараются найти выход из трудного положения. При этом они склонны приводить сложное к простому. Они выискивают простые решения, придумывая что-то на ходу или прибегая к общеизвестным, не раз оправдывавшим себя правилам поведения в похожей ситуации. И так — до тех пор, пока не наткнутся на нагромождение сложностей, на стену, слишком прочную, чтобы ее можно было пробить, слишком высокую, чтобы на нее можно было вскарабкаться.

Там-то они и застревают. Продвижение вперед заканчивается. И начинаются бесконечные обсуждения, закулисные склоки, нарастает всеобщее раздражение — а в финале все выливается в рискованную авантюру.

Империя, состоящая из двадцати пяти миллионов населенных миров, — это проблема. Даже осознать эту проблему — гораздо сложнее, чем разобраться во всей остальной части Вселенной, хотя бы потому, что в остальной части Вселенной нет галактик, населенных людьми. Беспорядочные перемещения звезд и газов — просто детские игрушки по сравнению с причудливыми движениями людских масс.

Временами Гэри делалось не по себе от сознания глобальности задач, которые он ставил перед собой. Хватило бы и одного Трентора, его восьмисот секторов с сорока миллиардами населения. Где уж тут замахиваться на всю Империю, с двадцатью пятью миллионами планет, на каждой из которых живет в среднем около четырех миллиардов! Это же более сотни квадрильонов живых душ!

Отдельные миры связаны между собой тонкой сетью гиперпространственных тоннелей — это, по крайней мере, упрощает некоторые экономические вопросы. Но информация, распространяющаяся через гиперпространственные тоннели, то есть быстрее скорости света, чистая энергия с нулевой массой — расходится по всей Галактике, неся с собой волны дестабилизации. Какой-нибудь фермер с Окатуна узнает о том, что где-то на другом конце галактической Спирали свергнуто правительство, всего через несколько часов после того, как запеклась кровь на плитах дворцовых коридоров.

Каким же должно быть уравнение, чтобы описать все это?

Совершенно очевидно, что галактическая Империя недоступна пониманию любого человеческого или компьютерного интеллекта. Здесь может сработать только серия обобщающих закономерности уравнений, которые не прослеживают каждую отдельно взятую подробность.

А это означает, что отдельная личность — ничто в сравнении с тем, что по-настоящему стоит изучать. Для хода истории даже миллион человек не более значимы, чем одна дождевая капля, упавшая в озеро.

Гэри вдруг особенно остро ощутил, насколько правильно он поступает, храня психоисторию в тайне. Как, интересно, люди отнеслись бы к тому, что он считает их ничего не значащими, если бы об этом узнали?

— Гэри, Гэри!..

Снова он задумался! Юго все еще у него в кабинете.

— Извини, я немного отвлекся. Размышлял…

— Научная конференция, Гэри.

— Какая конференция?

— Ты назначил на сегодня научную конференцию.

— О, нет, только не это! — Гэри еще не дошел и до середины расчетов. — Можно ее отменить или перенести?..

— Это для всего-то Отделения Математики? Они уже ждут. Гэри обреченно поплелся вслед за Юго в конференц-зал.

Места во всех трех ярусах зала заседаний были уже заполнены. Сейчас в Отделении Математики, которое всегда считалось высококлассным и престижным благодаря личному патронажу Императора Клеона, собрались, пожалуй, лучшие из лучших умов Трентора — хотя как можно найти мерило уму? Здесь были специалисты по множеству математических дисциплин, в том числе и таких, само назначение которых Гэри Селдон едва мог себе представить.

Гэри занял свое место на возвышении в самом центре зала. Математики любят геометрические параллели, которые отражают взаимоотношения в реальном мире. А потому заслуженные профессора сидели на круглом возвышении в центре зала, в мягких аэрокреслах с удобными подлокотниками.

Вокруг центрального возвышения, несколькими ступенями ниже, кольцом располагались кресла адъюнкт-профессоров тоже людей почтенных, с достаточно высоким положением в научном мире, но еще не достигших высшей точки в своей карьере. Кресла у адъюнкт-профессоров были тоже удобны, хоть и лишены индивидуального компьютерного и голографического оборудования.

Еще ниже, практически на полу конференц-зала, безо всяких возвышений, полукруглыми рядами стояли простые стулья для профессоров, не занимающих в настоящее время официальных должностей. Более почетными считались места, расположенные ближе к центру зала. А позади профессорских стульев стояли вдоль стен обыкновенные длинные скамейки, вообще лишенные какого бы то ни было компьютерного обеспечения — скамейки для инструкторов и ассистентов. На одной такой скамейке пристроился и Юго Амариль. Он сидел, неловко ссутулившись, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

Гэри находил то возмутительным, то забавным — в зависимости от настроения, — что Юго, один из наиболее ценных научных работников Отделения Математики, занимает столь низкое положение в университетской иерархии. Однако за то, что психоисторию приходилось держать в тайне, следовало расплачиваться. Стараясь хоть как-то возместить Юго этот вынужденный недостаток признания, Гэри предоставил ему роскошный просторный кабинет для работы и прочие мелкие привилегии. Самого же Юго, казалось, не особенно волновало несоответствие его заслуг положению в обществе — ему ведь и так посчастливилось подняться по служебной лестнице гораздо выше, чем он когда-либо мечтал. И к тому же — минуя обязательные экзамены Гражданской Службы.

Сегодня настроение у Гэри было хорошее, и он решил, что небольшое озорство ему простят.

— Благодарю вас, коллеги, за то, что вы так дружно пришли на эту конференцию. Нам нужно обсудить немало важных административных вопросов. Юго?

В зале зашептались. Юго удивленно вскинул брови, но быстро совладал с собой и прошел из задних рядов к возвышению, с которого обычно выступали докладчики.

Ему уже приходилось вести кафедральные собрания и научные конференции, хотя как сотрудник кафедры он только сообщал о них, назначал время проведения и утверждал повестку дня.

Гэри знал, что многие считают его сильной личностью уже за то, что он всегда глубоко вникает в суть вопросов, которые обсуждаются на этих собраниях. Таково было довольно распространенное мнение, общеизвестное, но ошибочное. Гэри обнаружил, что, председательствуя на собраниях, он обычно несколько отступает от своей обычной точки зрения. Оказалось, для того, чтобы в зале разгорелась оживленная дискуссия, ему надо в какой-то момент просто сделаться незаметным — молча сидеть в своем кресле и слушать, делая заметки по ходу обсуждения, и высказываться только по ключевым вопросам.

Много лет назад Юго поинтересовался, зачем он это делает, но тогда Гэри только отмахнулся и ушел от прямого ответа. «Я не лидер», — только и сказал он. Юго тогда посмотрел на него как-то странно, словно говоря: «А кто же тогда, интересно?»

Гэри улыбнулся своим мыслям. Некоторые профессора, из сидевших на самых почетных местах, тихонько переговаривались между собой, поглядывая на него. Юго тем временем огласил повестку дня. Говорил он быстро, сильным, хорошо поставленным голосом.

Гэри откинулся на спинку кресла и наблюдал, как на лицах его достопочтенных коллег проявляется с трудом скрываемое раздражение. Они морщили носы и кривили губы, слыша резкий далитанский акцент Юго. Кто-то шепнул на ухо соседу: «Далити!» — а тот ответил: «Просто возмутительно!»

Да, надо-таки время от времени «давать им доброго пинка», как называл это его отец. И Юго это тоже пойдет на пользу. Пусть прочувствует, каково оно — управляться с целым Отделением научных работников.

И вообще, работа премьер-министра наверняка окажется куда хуже этой. И ему может понадобиться заместитель.

Глава 4

— Нам скоро выходить, — сказал Гэри, делая пометки в блокноте.

— Скоро? Но до начала приема еще уйма времени, — Дорс аккуратно разгладила складки на платье и критически оглядела свое отражение в зеркале.

— Я хочу немного прогуляться по пути.

— Ты не забыл — прием будет в секторе Дали, — напомнила Дорс.

— Да, забавно.

Она не без усилия стянула с себя узкое, облегающее фигуру платье и сказала:

— Какая досада, что сейчас в моде именно это! Оно мне не идет.

— Ну так надень что-нибудь другое.

— Дорогой, это твой первый выход в высшее общество по делам Империи. Ты должен выглядеть наилучшим образом.

— Это надо понимать так: я должен позаботиться о том, чтобы ты выглядела наилучшим образом, сопровождая меня на этот прием в высшем обществе.

— А что? Тебе-то самому достаточно надеть парадную форму университетского профессора.

— То есть то, что требуется. Я хочу показать всем, что я и в самом деле всего лишь университетский профессор.

Дорс еще какое-то время возилась со своим платьем, потом сказала:

— А знаешь, некоторым мужчинам нравится смотреть, как их жены наряжаются…

Гэри оторвался от своих записей и проследил, как Дорс заканчивает облачаться в очередное облегающее одеяние — на этот раз в костюм янтарного цвета с голубой отделкой.

— Надеюсь, ты не хочешь, чтобы у меня помутилось в голове от возбуждения и чтобы мне пришлось терзаться все время, пока мы будем на приеме?

Дорс скорчила озорную рожицу.

— Представь себе, именно этого я и добиваюсь!

Гэри откинулся на спинку кресла и театрально вздохнул.

— Математика — вот моя прекрасная леди. Она не так требовательна, как другие.

Дорс тотчас же запустила в него туфлей, промахнувшись всего на пару сантиметров. Гэри только улыбнулся.

— Тише, тише!.. А то наши бравые гвардейцы-охранники прибегут меня спасать.

Дорс — она как раз добавляла к своему наряду последние штрихи — удивленно оглянулась на мужа и сказала:

— Дорогой, ты сегодня еще больше рассеян, чем обычно.

— Так всегда бывает, когда я применяю свои исследования к реальным закоулкам и трещинам жизни.

— Снова твой извечный вопрос? Что на самом деле важно для истории?

— Я бы предпочел знать, что на самом деле для нее не важно.

— По-моему, обычного глобально-исторического подхода, с экономикой, политикой и всем остальным, недостаточно.

Гэри оторвался от своих записей и внимательно посмотрел на жену.

— Некоторые историки считают, что необходимо изучить и вычислить мелкие правила и закономерности общества для того, чтобы понимать глобальные исторические законы, которые заставляют их работать.

Дорс недоверчиво скривила губы.

— Я знакома с этими исследованиями. Маленькие правила и большие законы. А как насчет упрощений? Может быть, большие законы как раз и сводятся к этим самым маленьким правилам?

— Нет, определенно нет.

— Пример, пожалуйста!

Гэри собрался снова погрузиться в размышления, но от Дорс было не так-то просто отвязаться. Она ткнула его под ребра и повторила:

— Пример!

— Ну, ладно. Вот, к примеру, правило: «Если тебе попадется что-нибудь, что тебе нравится, покупай это в таком количестве, чтобы хватило на всю оставшуюся жизнь, потому что это наверняка сразу же перестанут производить».

— Ерунда какая! Ты шутишь?

— В каждой шутке только доля шутки, Дорс. Дело и в самом деле обстоит так.

— Ладно. И ты всегда следуешь своему правилу?

— Неукоснительно.

— Не верю!

— А ты вспомни, что ты увидела, когда первый раз заглянула в мой платяной шкаф?

Глаза у Дорс изумленно расширились. Потом она улыбнулась, вспомнив. Она тогда из любопытства открыла большую, но непрочную на вид дверь, за которой обнаружилась гардеробная. На ровных рядах полок лежала одежда, аккуратно рассортированная по виду и цвету. Тогда Дорс несказанно изумилась и воскликнула:

— Шесть синих костюмов… Не меньше дюжины пар туфель, и все — черные… А рубашки!.. Белые, оливкового цвета, несколько красных. Рубашек здесь целый склад — штук пятьдесят. Так много — и все одинаковые.

А Гэри сказал:

— Зато все они такие, как мне нравится. И по утрам мне никогда не нужно думать, что надеть. Я просто выбираю любую, наугад.

— А я думала, ты каждый день носишь одно и то же…

— Одно и то же? Ты хочешь сказать, я хожу грязным? — возмутился Гэри.

— И правда, если бы ты не переодевался…

— Теперь убедилась, что я каждый день одеваюсь в чистое? — рассмеялся Гэри, вспомнив в подробностях тот день. — А вообще я хожу в одинаковой одежде потому, что она мне нравится. И, заметь, сейчас такую не найдешь ни в одном магазине.

Дорс просмотрела вещи на полках и согласилась.

— И верно… Такое не носят — и не выпускают — уже как минимум четыре сезона.

— Вот, видишь? Правило действует.

— Я за неделю двадцать один раз выбираю, во что одеться. А тебе и выбирать не нужно.

— Ты не следуешь правилу.

— И давно ты так подбираешь одежду?

— С тех пор, как впервые заметил, как много времени у меня уходит на раздумья: что сегодня надеть. А того, что мне хотелось надеть, я зачастую не мог отыскать на магазинных полках. Тогда я вывел эту закономерность, обобщил две проблемы и нашел решение для обеих.

— Не перестаю тебе изумляться.

— Просто я привык мыслить системно.

— Ты просто одержимый!

— Это суждение, но не диагноз.

— Ты милый. Немного сумасшедший, но милый. А может, одного без другого просто не бывает.

— Это что, тоже правило? Дорс нежно его поцеловала.

— Да, профессор.

Неизбежный эскорт гвардейцев окружил Гэри и Дорс, едва они показались из своих покоев. Но супруги уже приучили гвардейцев оставлять их наедине хотя бы в кабине гравиподъемника.

На самом деле устройство гравиподъемника не имело никакого отношения к чудесам гравитации, он был детищем развитой физики электромагнетизма. Гэри кожей ощущал, как частицы тысяч и тысяч электростатических полей поддерживают их в полете сквозь причудливую карусель переменных токов. Гэри чувствовал, как электрические поля играют в развевающихся волосах, осторожно прикасаются к телу — словно передают его одно другому из рук в руки, поддерживая и мягко перемещая вверх вдоль желоба, созданного конфигурацией полей подъемника.

Когда они вышли из кабины подъемника тринадцатью этажами выше, Дорс провела по волосам программируемой расческой. Приборчик пощелкал и покорно уложил волосы Дорс в изящную модную прическу.

Они вышли на широкую пешеходную улицу, вдоль которой длинными рядами выстроились магазины. Гэри нравилось бывать в местах, где открывался обзор На сотню метров вперед и назад, — в «просторных», по тренторианским меркам, местах.

Движение на этой улице было быстрым, поскольку боковые улицы отсутствовали. Скоростная самодвижущаяся дорожка-эскалатор протянулась посередине улицы. Гэри и Дорс медленно прогуливались пешком вдоль вереницы магазинов, разглядывая витрины.

Чтобы уйти в сторону, нужно было просто спуститься или подняться на один уровень, а там встать на самодвижущуюся дорожку или вызвать платформу роботакси. По обе стороны улицы самодвижущаяся дорожка бежала в противоположную сторону. При отсутствии перекрестков и поворотов дорожные происшествия были крайне редким явлением. Многие вообще ходили только пешком — ради тренировки либо ради того, чтобы в полной мере прочувствовать невыразимое, пьянящее ощущение восторженного веселья от созерцания Трентора. Люди, приезжающие на Трентор, желали постоянно, ежеминутно видеть слияние и борьбу идей и культур всего человечества, все спады и подъемы цивилизации. Гэри тоже не избежал этого, хотя в чрезмерной дозе подобные переживания утрачивали остроту.

Пешеходы, запрудившие бульвары и шестиугольные парковые зоны, были наряжены в одежды всех двадцати пяти миллионов миров Империи. Гэри увидел своеобразные «кожаные» костюмы из шкур животных (которые, наверное, даже отдаленно не походили на мифическую лошадь). Вот мимо прошествовал мужчина в обтягивающих штанах с разрезами до самых бедер; разрезы обнажали кожу с ярко-синими полосами. Приземистая женщина щеголяла в корсаже необычной формы: два лица с открытыми ртами, из которых выглядывали обнаженные груди с сосками цвета слоновой кости. Гэри даже оглянулся и присмотрелся повнимательнее, чтобы убедиться, что все это — не настоящее. Громко переговариваясь и хихикая, прошли несколько девиц в возмутительно коротких, расшитых яркими блестками шикарных курточках. Какой-то ребенок — а может, это был нормальный взрослый, обитатель мира с высокой гравитацией? — развлекался игрой на светогитаре, беспорядочно тренькая лазерными струнами.

Эскорт имперских гвардейцев развернулся веером вокруг подопечных. Их капитан подошел к Гэри и сказал:

— Прошу прощения, господин академик, но в таком месте мы не можем гарантировать вам безопасность.

— Капитан, все это обыкновенные люди, а не какие-то наемные убийцы. Никто не мог заранее знать, что я здесь окажусь.

— Император приказал вас защищать, и мы выполняем Его приказ.

— Ничего, с непосредственной угрозой я справлюсь, — резко ответила Дорс. — И я сумею защитить его, смею вас уверить.

Губы капитана страдальчески изогнулись, но он, выдержав небольшую паузу, ответил:

— Я кое-что слышал о вас, леди. И все же…

— Прикажите своим солдатам проверять детекторами и другие уровни. Нас могут засечь сверху или снизу.

— О… Да, мэм, — и капитан отошел к своим гвардейцам. Они прошли вдоль причудливого нагромождения ажурных стен дворца Фархагала. Этот легендарный богач древности свято верил, что, пока строительство его дворца не завершится, будет длиться и его собственная жизнь. И когда сооружение очередной пристройки близилось к концу, Фархагал приказывал начать следующий этаж. Со временем каждый свободный уголок, каждая ровная площадка первоначального, достаточно простого по форме здания были облеплены нескончаемой вереницей пристроенных в невообразимом беспорядке комнат, галерей, ажурных переходов, мостиков, арок, беседок и подвесных садиков. И когда суеверного Фархагала настигло «завершение» — попросту говоря, когда он умер, — дворец так и остался недостроенным, поскольку наследники Фархагала передрались из-за дележа законной добычи — наследства — и растащили все деньги, оставшиеся от богатого родственника. А дворец пришел в запустение и вскоре превратился в зловонную грязную клоаку, куда заглядывали только грабители да неосторожные случайные путники. Гвардейцы-охранники подошли ближе, а капитан настоял, чтобы Гэри с Дорс встали на робоплатформу. Гэри смирил свое недовольство и согласился. Тем более что Дорс вся подобралась и настороженно поглядывала по сторонам — ее тоже что-то беспокоило. Кортеж безмолвно преодолевал путаницу темных коридоров дворца. В переходах такси дважды делало остановки. Когда платформа останавливалась и на станциях включалось яркое освещение, Гэри видел полчища разбегающихся по углам крыс. Он молча указал на них Дорс.

— Фу, гадость какая! — передернула плечами Дорс. — Уж хотя бы в самом-то центре Империи можно было избавиться от этих мерзких тварей!

— В наши времена — вряд ли, — сказал Гэри, а сам подумал, что крысы тут были, наверное, даже в дни расцвета Империи. Крысам нет дела до величия.

— Наверное, эти грызуны — извечные спутники человечества, — мрачно сказала Дорс. — Нет ни единой планеты, где не было бы крыс.

— В этих тоннелях робоплатформы обычно пролетают на такой большой скорости, что крыс иногда засасывает в воздухозаборники двигателей.

Дорс нахмурилась и сказала:

— Но это же опасно! Из-за этого может быть поврежден двигатель… случится авария…

— Крысам тоже приходится несладко.

Они проехали через сектор, жители которого питали непреодолимое отвращение к солнечному свету, даже в том блеклом виде, в котором свет проникал сюда сквозь верхние уровни по специальным каналам. Дорс пояснила, что исторически такое отношение сложилось из-за боязни солнечной радиации, но, как видно, страхи укрепились в человеческом сознании гораздо глубже, чем того требовала забота о здоровье.

Их робоплатформа замедлила движение, пролетая вдоль высокого круто изогнутого моста-арки над площадью, заполненной народом. Здесь не было никакого естественного освещения, только искусственное фосфорическое сияние. Сектор официально именовался Каланстрамонией, но здешних жителей называли не иначе как «привидениями». Они редко покидали границы своего сектора, и их бледные до белизны лица резко выделялись в любой толпе. Глядя на них с высоты моста, Гэри подумал, что эти люди ужасно напоминают кучу противных белых червяков, копошащихся в груде гнилого мяса.

Нынешний Зональный Имперский прием должен был состояться под куполом величественного здания в Юлианском секторе. Гэри и Дорс вошли в вестибюль в сопровождении своих гвардейцев, которые тотчас же отошли в сторону, и их сменила пятерка мужчин и женщин в простых, не привлекающих внимания деловых костюмах. Эти люди поклонились Гэри и растворились в толпе, стали прохаживаться по широкому вестибюлю и оживленно беседовать между собой, словно никогда не имели никакого отношения к Гэри Селдону.

Женщина, дежурившая у парадного входа, сделала все возможное, чтобы привлечь внимание присутствующих к прибытию Селдона, — хотя самому Гэри Селдону меньше всего хотелось внимания. Однако едва он вошел, музыка в зале сперва поутихла, а потом разлилась сложной композицией из гимна Академии и Геликонской симфонии. Лица всех присутствующих немедленно обратились к новому гостю. Протокольная команда подхватила эстафетную палочку, и Гэри с почетом проводили на балкон. А Гэри оставалось только радоваться возможности посмотреть на представление со стороны.

С балкона под самым куполом зала открывался поистине потрясающий вид. Лестница спускалась вниз бесконечной спиралью. Нижние ярусы были так далеко, что Гэри едва мог различить ступеньки переходов и ровные площадки. Эту грандиозную лестницу посетили миллиарды зрителей, в том числе — как заботливо сообщил ему провожатый — и девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот восемьдесят семь самоубийц (их тщательно подсчитывали в течение многих столетий).

— Сейчас, когда количество самоубийств на лестнице приблизилось к миллиону, — увлеченно продолжал гид свой рассказ, — попытки самоубийства случаются практически каждый час. Вот, к примеру, совсем недавно поймали человека, который явился в специальном голокостюме, запрограммированном после сильного удара высветить надпись «Я — миллионный». И знаете, они такие настойчивые! — закончил свое повествование гид — как показалось Гэри, с легким оттенком гордости за великую лестницу.

— Да, самоубийство — это, наверное, самое крайнее выражение недовольства собой, — заметил Гэри, стараясь отделаться от навязчивого сопровождающего.

Гид кивнул с важным видом, ничуть не смутившись, и добавил:

— Кроме того, здесь они получают хоть какое-то вознаграждение. Так сказать, утешительный приз.

У протокольной команды весь грандиозный план приема был заранее расписан до малейших подробностей. Встретить господина А, поприветствовать господина Б, кивнуть господину В…

— Пожалуйста, избегайте затрагивать в разговорах кризис в Юденской Зоне, — убедительно попросил Гэри Селдона один из распорядителей приема.

С легкостью исполню, подумал Гэри — он понятия не имел ни о каком таком кризисе.

Закуски для возбуждения аппетита были просто великолепны, последовавший за ними обед — тоже выше всяких похвал (если только качество обеда не было заслугой аппетитных закусок). Покончив с едой, Гэри выкурил немного стимулятора, принесенного великолепно одетой официанткой.

— На этом приеме тебе не придется делать ничего особенного. Просто кивай, улыбайся и соглашайся с тем, что говорят собеседники, — сказала Дорс, когда минули первые полчаса.

— Ужасно соблазнительно только этим и заниматься, — прошептал Гэри ей на ухо, когда они прошли мимо распорядителя и направились к группе зональных деятелей. Казалось, воздух в огромном зале дрожал от напряжения — собравшиеся здесь люди вовсю плели интриги, вели деловые переговоры и заключали сделки.

Прибытие Императора было обставлено с неизменной пышностью и великолепием. Согласно древней традиции, он прибыл на час позже гостей и, по тому же неписаному старинному закону, должен был рано покинуть зал, прежде чем первый из гостей собрался бы уходить. Гэри задумался: не хотелось ли Императору когда-нибудь задержаться? Ведь его уход мог прийтись как раз посередине важного и интересного разговора? Но Клеона с детства прекрасно выучили искусству быть Императором, так что такая возможность, наверное, даже не приходила ему в голову. Клеон сердечно поприветствовал Гэри, поцеловал руку Дорс, а потом, спустя всего пару минут, казалось, совсем утратил к ним интерес, перейдя вместе со своим эскортом к очередной группе людей, на лицах которых застыло нетерпеливое ожидание.

Следующая группа гостей, к которой приблизился Гэри Селдон, была определенно не такой, как все прочие. Здесь не было привычной смеси из дипломатов, аристократов и их телохранителей в одинаково-неприметных коричневых костюмах. Девушка из протокольной команды, сопровождавшая Селдона, сказала, что это все — «птицы высокого полета», очень влиятельные люди.

В центре группы — и в центре внимания — был высокий, крупный мужчина. Окружающие не сводили с него глаз и внимательно прислушивались к каждому его слову. Девушка-сопровождающая хотела было пройти мимо, но Гэри остановил ее.

— Скажите, этот человек…

— Бетан Ламерк, сэр.

— Он здорово умеет привлекать внимание толпы.

— Безусловно, сэр. Вы хотите, чтобы вас официально представили?

— Нет, не нужно. Я просто послушаю.

Это была очень удачная идея — присмотреться повнимательней к своему противнику, пока тот не знает, что за ним наблюдают. Этой уловке Гэри выучился от своего отца, задолго до того, как сделал первые шаги в изучении математической диалектики. Правда, этот прием не спас его отца, зато прекрасно срабатывал в более спокойных условиях Академии.

Густые черные волосы Бетана Ламерка спускались почти до самых бровей, пряди длинной челки доходили по бокам до уголков глаз, охватывая верх лица, словно клешня краба. Глубоко посаженные большие глаза, окруженные сеткой морщин, ярко и живо поблескивали. Тонкий и длинный нос как будто указывал на самую примечательную деталь лица достопочтенного господина Ламерка — рот, составленный из двух совершенно разных половинок. Полная нижняя губа изгибалась, словно в искренней, щедрой улыбке. А верхняя губа, тонкая и нервная, надменно кривилась уголками книзу и говорила исключительно о склонности к глумливым, презрительным насмешкам. Внимательному наблюдателю вскоре становилось ясно, что верхняя губа в любое мгновение может взять власть над нижней, резко и внезапно переменив весь смысл сказанного, — и от этого господин Ламерк производил не очень благоприятное впечатление. Правда, вряд ли можно было как-то поправить дело, даже если бы господин Ламерк обратил внимание на эту особенность своей мимики.

А Гэри вскоре понял, что Ламерк о ней прекрасно знает.

Ламерк как раз высказывался по поводу некоторых подробностей межзонального торгового конфликта в боковой ветви спирали Ориона — этот вопрос в последнее время горячо обсуждался в Верховном Совете. Гэри нисколько не интересовался торговлей и воспринимал ее исключительно как одну из переменных в стохастических уравнениях, а потому он просто слушал, как этот человек говорит.

Чтобы подчеркнуть значимость своих слов, Бетан Ламерк повышал голос и вскидывал над головой руки с раскрытыми ладонями. После чего, уже завладев вниманием слушателей, Ламерк понижал голос и опускал руки до уровня груди, разведя их немного в стороны. Когда его богатый обертонами, хорошо поставленный голос начинал звучать глубже и искренней, Ламерк выбрасывал руки вперед. Потом, когда голос снова становился громче, кисти Ламерка поднимались выше, на уровень плеч, и начинали вертеться клубочком — тема усложнилась, а потому публике отдавался бессловесный приказ слушать внимательнее.

Ламерк постоянно удерживал прочную зрительную связь с аудиторией; его внимательный, напористый взгляд все время перемещался по кругу слушателей, от одного лица к другому. Последнее веское замечание, немного юмора, легкая улыбка — несомненно, похвала самому себе — и небольшая пауза перед новой темой.

На этот раз Ламерк закончил свой монолог словами:

— …а сейчас некоторым слова «Пакс Империум» — «Ради мира в Империи» — больше всего напоминают «Такс Империум» — имперские налоги… Верно я говорю? — и тут взгляд Ламерка наткнулся на Гэри Селдона. Политик на мгновение нахмурил брови, потом воскликнул:

— О! Кого я вижу! Академик Селдон! Добро пожаловать. А я как раз гадал, когда же мы с вами встретимся.

— Прошу вас, не стоит ради меня прерывать вашу… э-э-э… проповедь.

В ответ на это замечание в толпе слушателей раздались смешки и хихиканье. Гэри Селдон понял, что некоторые члены Верховного Совета чувствуют себя весьма задетыми, если публично намекнуть на их склонность к нравоучениям. И добавил:

— Продолжайте, пожалуйста. Мне ваша лекция показалась Довольно любопытной.

— Ну, что вы, это ужасно скучная тема — особенно по сравнению с вашей математикой, — добродушно заметил Ламерк.

— Мне жаль вас огорчать, но, боюсь, математика еще более скучна, чем межзональная торговля, — не замедлил вернуть любезность Гэри Селдон.

Слушатели снова засмеялись, хотя на этот раз Гэри не совсем понял почему.

— Я всего лишь пытаюсь примирить различные фракции, — сердечно признался Ламерк. — Знаете, люди порой относятся к деньгам, словно к какому-нибудь божеству.

В толпе одобрительно закивали, на лицах слушателей, обращенных к Ламерку, вновь появились благожелательные улыбки. Была очередь Гэри:

— Какое счастье, что в геометрии нет никаких сект и фракций!

— Все мы стараемся, как можем, делать все лучшее для Империи, господин академик.

— Говорят, лучшее — враг хорошего. Вы так не считаете?

— Так, значит, вы, господин академик, намереваетесь применить свою математическую логику к нашим проблемам в Верховном Совете? — Голос Ламерка звучал по-прежнему дружелюбно, однако взгляд сделался холодным и пронзительным. — Если учесть, что вы вскоре можете стать министром…

— К сожалению, законы математики слишком точны и определенны, чтобы их можно было применить к реальности. И, соответственно, если переносить их в реальность, они, увы, перестают быть точными.

Ламерк окинул взглядом собравшихся слушателей, которых стало значительно больше, чем в начале разговора. Дорс крепко сжала руку мужа, и по силе пожатия Гэри понял, что эта перепалка каким-то образом превратилась в нечто крайне важное. Он, правда, не мог пока понять, почему это случилось, но времени на отвлеченные раздумья просто не было.

Ход Ламерка:

— Но тогда, выходит, эта ваша психоистория, о которой столько судачат, вовсе ни на что не годна?

— Для вас — да, сэр, — спокойно ответил Селдон.

Глаза Ламерка расширились от нахлынувших чувств, но на лице все еще держалась широкая радушная улыбка.

— Что, слишком заумно для простых смертных?

— Просто психоистория еще не вполне приспособлена к практическому использованию. Боюсь, мне пока не удалось постичь ее логику.

Ламерк усмехнулся, подмигнул слушателям и насмешливо сказал:

— Вот человек, который мыслит логично! Какой поразительный контраст с реальным миром!

Шутку встретили дружным смехом. Гэри не мог придумать, что бы ответить. Он огляделся вокруг, заметил, как один из его охранников остановил какого-то человека и проверил содержимое его карманов, а потом отпустил.

— Видите ли, дорогой господин академик, мы в Верховном Совете просто не можем себе позволить тратить время на бесполезные теории. — Ламерк выдержал эффектную паузу, словно это была не приватная беседа в кулуарах на приеме, а, по меньшей мере, предвыборная речь с высокой трибуны. — Мы обязаны быть справедливыми и беспристрастными… а иногда, господа, нам приходится быть безжалостными.

Гэри вздернул бровь.

— Мой отец поговаривал: «Тот, кто всегда справедлив, — безжалостный человек. А тот, кто всегда благоразумен, — ужасно скучный человек».

Слушатели испустили дружный многоголосый вздох, и Гэри понял, что сумел сравнять счет в странном словесном поединке. Во взгляде Ламерка он прочел тому подтверждение.

— Ну, мы в Верховном Совете стараемся делать все возможное, все, что от нас зависит… Несомненно, нам не помешает помощь со стороны ученейших людей Империи. Наверное, мне нужно будет как-нибудь прочитать одну из ваших книг, господин академик, — Ламерк приподнял брови и глянул на слушателей. — Если, конечно, я смогу в ней что-то понять.

Гэри пожал плечами:

— Я перешлю вам свою монографию по запредельным вычислениям в геометрии.

— Впечатляющее название, — заметил Ламерк, обращаясь в основном к тем, кто собрался послушать.

— Знаете, книги — они как люди. Очень немногие по-настоящему чего-то стоят, а остальные просто теряются в бесконечном множестве.

— И к какой же половине вы предпочли бы отнести себя? — Ламерк расставил очередную ловушку.

— К тем, что теряются в бесконечном множестве. Тогда, по крайней мере, мне не пришлось бы присутствовать на стольких приемах.

К немалому удивлению Гэри, эта реплика вызвала бурю веселья у слушателей.

Ламерк сказал:

— О, я не сомневаюсь, что Император не допустит, чтобы вы переутомились от излишнего общения с публикой. Но вас непременно станут приглашать во множество разных мест. И вам придется отточить свой язычок, господин академик.

— На этот счет у моего батюшки тоже была подходящая присказка. «Остроумие — все равно что бритва. И скорее всех порежется при бритье тот, кто допускает, чтобы его бритва затупилась».

А еще его отец говорил, что, если мастер-брадобрей теряет самообладание, к нему перестают ходить бриться. Гэри вспомнил об этом только сейчас — но было слишком поздно. Он вдруг сообразил, что Бетан Ламерк славится своими меткими шутками на выступлениях в Верховном Совете. Это был его профессиональный почерк, его марка. И вот здесь, сейчас, Ламерк проиграл в игре, в которой считался большим мастером.

Щеки Бетана Ламерка задрожали, побелевшие губы сжались в тонкую линию. Все черты его лица непроизвольно передернулись, выражая откровенную неприязнь. Ламерк помолчал и вдруг нарочито громко и грубо расхохотался.

Толпа любопытных слушателей замерла в молчании. Что-то произошло.

— Господа, академику Селдону нужно встретиться еще со многими другими людьми, — вмешалась девушка, сопровождавшая Селдона на приеме. В гробовой тишине ее голос прозвучал неестественно громко.

Гэри, пожимая руки и говоря ничего не значащие любезности, позволил увести себя куда подальше.

Глава 5

Чтобы успокоиться, Гэри выкурил еще немного стимулятора. Так уж получилось, что нервное возбуждение охватило его уже после того, как закончилась словесная дуэль. Когда Гэри и его сопровождающие уходили, Ламерк стоял и смотрел им вслед, и во взоре его кипели злоба и ярость.

— Я присмотрю за ним, — сказала Дорс. — А ты пожинай лавры славы.

Гэри старался изо всех сил. Ему редко приходилось встречаться сразу с таким большим количеством людей, и Гэри ради собственного удобства держался так, как привык, изображая из себя вежливого наблюдателя. Нельзя сказать, что светские разговоры требовали слишком больших умственных усилий. Здесь от него не требовалось почти ничего, кроме теплой, дружеской улыбки.

В этом приеме отражалось все внутреннее устройство тренторианского общества. И Гэри Селдон даже улавливал время от времени проявление некоторых социальных законов в действии.

Один из прежних Императоров, дед Клеона, возродил к жизни многие древние имперские традиции. Согласно одной из них, на любом значительном Императорском приеме должны были присутствовать представители всех пяти социальных классов Трентора. Клеон всегда тщательно соблюдал ее — как будто это могло повысить его популярность. Гэри предпочитал держать свои сомнения при себе.

Совершенно очевидно, что на вершине классовой пирамиды находилось дворянство — потомственная аристократия. Выше всех, само собой, стоял Клеон, Император. За ним по мере убывания значимости шли герцоги Секторов, принцы Ветвей Спирали, патриции, и так далее, вплоть до мелкопоместных баронов, про которых Гэри знал еще на Геликоне.

Работая в поле, юный Гэри Селдон видел иногда, как проносились над ним роскошные летучие экипажи местных аристократов. У каждого из них был в наследственном владении участок земли — как правило, не очень обширный, такой, чтобы можно было пересечь из конца в конец за день полета на легком флаере. Для того, кто родился дворянином, вся жизнь сводилась к извечной Большой Игре — безжалостной борьбе за то, чтобы урвать кусок состояния богатого благородного соседа, за то, чтобы повысить свое положение в обществе за счет политических союзов и устроить как можно выгоднее брачные контракты своих многочисленных потомков.

Гэри насмешливо фыркнул, для приличия притворившись, что подавился дымом стима. Он изучал сообщения антропологов с тысяч Падших Миров — с планет, по тем или иным причинам на длительный срок оказавшихся в изоляции. Имперская цивилизация в этих мирах уступила место более примитивным, грубым формам общественной организации. И Гэри знал, что пирамидальное устройство общества — самая естественная и распространенная модель. Даже когда планета деградировала настолько, что возвращалась к простейшим техникам земледелия и ручной обработке металлов, в общественном устройстве все равно четко прослеживалась та же пирамида. Люди не могли обойтись без деления на слуг и господ.

Нескончаемое соперничество аристократических семейств стало первой и простейшей из психоисторических моделей, которые построил Гэри Селдон. В основу этой первой модели легли базовая теория соперничества и генеалогический отбор. А потом, в порыве вдохновения, Гэри поместил эти составляющие в уравнение, которое описывает закономерности сползания песчинок вниз по склону дюны. И оказалось, что уравнение очень точно объясняет внезапные общественные сдвиги — соскальзывание по социальной пирамиде.

С возвышением и упадком знатных родов происходит в точности то же самое, что и с песчинками на склоне дюны. Долгий, плавный подъем — и внезапный резкий спад.

Гэри оглядел собравшихся, взглядом выхватывая из толпы тех, кто принадлежал ко второму классу, меритократии — своего рода аристократии духа, практически равной по значению первой: люди, добившиеся высокого положения в обществе своими собственными заслугами.

Как глава Отделения важнейшего Имперского Университета, Гэри Селдон и сам принадлежал к меритократам, он был чем-то вроде лорда в иерархии, положение в которой определялось не правом рождения, а личными достижениями. У «аристократов по заслугам» были совершенно иные цели и устремления, чем у потомственного дворянства. Здесь мало кого волновала проблема генеалогии, настолько каждый был занят работой в своей области знания. Потомственные аристократы стремились занять как можно более высокое положение в служебной пирамиде имперского правительства, а аристократы духа считали более важным обладание реальной властью.

«Ах, если бы только Клеон прочил меня на какую-нибудь должность помельче», — думал Гэри. Например, на должность заместителя министра или какого-нибудь советника. Со временем Гэри сумел бы с ней управиться, а если бы и запорол работу, то все, что ему грозило бы в таком случае, — это отставка. Так или иначе, через пару лет он оказался бы в привычном и уютном университетском окружении. Советников министров не казнят. По крайней мере, не за несоответствие должности.

А еще советникам министров не давит на душу непосильное бремя власти — ответственность за жизни миллиардов людей.

Дорс заметила, что Гэри снова погрузился в раздумья и отрешился от окружающей действительности. Она действовала мягко, но настойчиво, и Гэри пришлось перепробовать кучу аппетитных лакомств и побеседовать со множеством людей.

Представителей потомственного дворянства легко было отличить в любой толпе по роскошным претенциозным одеяниям. А ведущие ученые, экономисты, генералы и прочие меритократы предпочитали носить форменные одежды своей профессии.

«А ведь я в какой-то степени сделал политическую заявку», — сообразил Гэри. Надев профессорскую мантию, он тем самым как бы намекнул всем присутствующим, что впервые за сорок лет премьер-министром может стать не потомственный дворянин.

Не то чтобы он намеревался произвести именно такое впечатление… Гэри хотелось верить, что все произошло совершенно случайно.

Невзирая на официальный правительственный курс на возрождение старинных традиций, представители остальных трех классов на этом приеме были практически не заметны. Слуги одевались в неброские серые и коричневые костюмы, которые, на первый взгляд, казались совершенно одинаковыми. Они редко заговаривали с кем-то первыми. Как правило, они крутились возле какого-нибудь аристократа и подсказывали ему сведения или даже обороты речи, которые их шикарно наряженный компаньон потом использовал в спорах. Аристократы не блистали хорошим образованием, особенно в области математики. Кое-кто не умел даже выполнить простейшего сложения и вычитания. Это — удел машин.

Гэри пришлось призвать на помощь всю свою наблюдательность, чтобы высмотреть среди гостей представителей четвертого класса — бюрократов, «Серых». На фоне остальных гостей они выглядели как воробьи среди павлинов.

А ведь «Серые» составляют около одной шестой населения Трентора… Отобранные по системе тестов Гражданской Службы, они прибывали на планету-столицу из самых удаленных закоулков Империи, жили строгой, почти монашеской жизнью, проходя курс обучения, а потом отправлялись обратно, продолжать служение в родных мирах. Постоянно сменяясь, служители в сером проходили через Трентор, как река сквозь проточный водоем. О них редко вспоминали, хотя они были повсюду, такие же обыкновенные, неприметные и непременные, как серые стальные стены Трентора.

Гэри подумалось, что такой могла быть и его собственная жизнь. Этим способом выбирались из грязи многие смышленые ребята, которых Гэри знал на Геликоне. Только вот Гэри сумел пробиться сквозь бюрократические преграды и попал сразу в Академию — он мог играючи решать простые тензорные уравнения восьмого уровня. Ему было тогда десять лет.

Древние руэллианские традиции провозглашали: гражданин — наивысший класс из всех существующих. Теоретически подразумевалось, что даже сам Император делит верховную власть со всеми прочими гражданами Империи.

Однако самый многочисленный социальный класс Империи был представлен на подобных приемах в основном слугами, которые разносили по залу еду и напитки и были еще более незаметными, чем «Серые». Большую часть населения Трентора составляли простые рабочие, торговцы, техники из всех восьми сотен секторов планеты-столицы — и никому из них просто не было места на таких пышных сборищах. В традиционном перечне классов они не значились вообще.

Что же касается эксцентриков, деятелей искусства — последнего, пятого традиционного класса Империи, — то уж их-то как раз очень трудно было не заметить. Музыканты и жонглеры давали представления по всему залу, развлекая благородных гостей. Представители этого класса были самыми малочисленными, зато бросались в глаза в любом обществе.

Сейчас центром внимания публики был воздушный скульптор, расположивший свою переносную мастерскую у стены. Дорс подтолкнула мужа, и Гэри присмотрелся к скульптору повнимательнее. Он слышал об этом новом течении в искусстве — создании скульптур в воздухе. «Статуи» делались из окрашенного в разные цвета дыма, который скульптор быстро выдыхал тщательно отмеренными порциями. Жутковатые, похожие на привидения из сказок, причудливые фигуры плавали в воздухе прямо над изумленными зрителями, постепенно спускаясь к самому полу. Некоторые представляли собой карикатуры на заносчивое дворянство, в точности копируя их чрезмерно пышные, крикливые наряды и вычурные позы.

Гэри эти воздушные фигуры показались довольно занятными, только вот… слишком уж быстро они распадались на бесформенные облачка дыма, слишком быстро таяли в воздухе, не оставляя после себя ничего стоящего. Ничего, кроме обрывков воспоминаний.

— Это все нынешняя мода, — услышал Гэри замечание одно-то из стоявших неподалеку гостей. — Поговаривают, скульптор прибыл прямиком из Сарка.

— Из мира Возрождения? — недоверчиво переспросил его сосед, широко раскрыв глаза. — Вам не кажется, что это немного неуместно? Кто его сюда пригласил?

— Говорят, приглашение исходило от самого Императора. Гэри нахмурил брови. Сарк… Оттуда были доставлены и симуляторы личностей… «Мир Возрождения, надо же!» — раздраженно пробормотал он, осознав наконец, что именно не понравилось ему в призрачных фигурах — их мимолетность, эфемерность. Исчезая в хаосе, превращаясь в ничто, они олицетворяли собой неотвратимость краха всего, что существует в мире.

Гэри еще смотрел в сторону скульптора, когда тот выпустил в воздух очередную живописную карикатурную композицию. Первая фигура была сделана из дыма насыщенного темно-красного цвета, и Гэри не мог догадаться, кого она изображает, пока Дорс не ткнула его локтем под ребра и не сказала, смеясь:

— Да это же ты!

Гэри сумел удержаться и не разинул рот от удивления, лихорадочно соображая, какие политические последствия может повлечь за собой подобная демонстрация. Но тут скульптор выпустил второе облако дыма, и бледно-голубые потоки сложились в легко узнаваемую карикатурную копию Бетана Ламерка с гневно сведенными к переносице густыми бровями. Призрачные фигуры висели в воздухе одна напротив другой, Селдон улыбался, а Ламерк хмурился.

И этот призрачный Ламерк выглядел полным дураком, с выпученными глазами и сжатыми в узкую щелочку губами.

— Кажется, нам самое время вежливо покинуть зал, — тихонько проговорила девушка, которая сопровождала Гэри Селдона и его супругу.

Академик с облегчением согласился.

Когда они вернулись домой, Гэри пребывал в полной уверенности, что распустил язык на приеме исключительно по той простой причине, что немного перебрал стима. Человек, который так лихо отбрил известного своим остроумием Ламерка, ни капельки не походил на рассудительного, неспешного в речах и суждениях Гэри Селдона. Ученый решил, что впредь будет осторожнее со стимуляторами.

А Дорс только головой качала.

— Это был ты, и никто другой. Просто на этот раз проявилась та часть твоей натуры, которая до сих пор не находила выхода.

Глава 6

— Приемы устраивают для того, чтобы люди могли как следует отдохнуть и повеселиться, — изрек Юго, сдвигая к Гэри чашечку кофе по гладкой крышке стола, сделанной из полированного красного дерева.

— Возможно, но только не этот, — отозвался Гэри.

— Блестящие, могущественные господа, великолепные женщины… и толпы остроумных подхалимов. Честно говоря, я бы держался от всего этого подальше.

— Мне тяжело видеть, что при всей огромной власти, которой наделены эти люди, никому из них, кажется, совершенно нет дела до того, что Империя неотвратимо клонится к упадку.

— Была такая древняя поговорка…

— «Пир во время чумы». И еще — что-то об игре на скрипке во время пожара в Риме. Дорс мне говорила. По ее словам, эти поговорки относятся еще к доимперским временам, а Рим — это какая-то древняя Зона с претензией на величие. Вспомнил еще одну поговорку о нем — «Все дороги ведут в Рим».

— Никогда не слышал об этом Риме.

— Я тоже. Но подобная напыщенность и самодовольство извечны и неистребимы. Хотя в ретроспективе они кажутся просто смешными.

Юго принялся беспокойно расхаживать по кабинету Гэри Селдона.

— Так значит, они ни о чем не задумываются?

— Они воспринимают Империю лишь как арену для политических игр.

В Империи уже были отдельные планеты, Зоны и даже целые ветви галактической спирали, которые начали скатываться к нищете и убожеству. Однако, если задуматься, гораздо хуже было то, что все более распространенными становились бесцельное, пустое времяпрепровождение и вульгарные увеселения. Средства массовой информации были переполнены бессмысленной развлекательной ерундой. Повсюду входил в моду стиль Нового Возрождения, пришедший из хаотических миров вроде Сарка.

Гэри Селдон ценил в традициях Империи строгость и самообладание, утонченность и изысканность манер, тонкое обаяние, интеллигентность, талант… даже романтическое очарование, наконец. Его родной Геликон был всего лишь третьеразрядной сельскохозяйственной планеткой, но и там понимали разницу между шелком и домотканой холстиной.

— И что говорят наши политики? — Юго присел на краешек стола, стараясь не вдавить случайно кнопки контрольной панели, вделанные в дерево. Чашка кофе, которую он принес, была только предлогом — на самом деле Юго пришел набраться сплетен и слухов высшего общества. Гэри с улыбкой подумал: «Люди находят удовольствие в некоторых сторонах существования иерархии, и не важно, сознают это они сами или нет».

— Они надеются на новомодное движение за возрождение морали — вроде подновленных старых имперских традиций. Которое, как говорят, должно подстегнуть Зоны.

— Хм-м-м… И как ты думаешь — сработает?

— Этого хватит ненадолго.

Идеология — слишком непрочный цемент. Даже религиозного пыла недостаточно, чтобы надолго скрепить Империю в единое целое. И та, и другая силы способны повлиять на настроения в Империи, но обе они не устоят против гораздо более мощного, основополагающего фактора — экономики.

— А что поговаривают о войне в Зоне Ориона?

— О ней никто даже не упомянул.

— Как ты думаешь, правильно ли мы позиционируем войну в наших уравнениях? — У Юго был настоящий дар — он очень часто без малейших намеков угадывал то, что больше всего беспокоило Гэри Селдона.

— Нет. В истории войне уделяется слишком много внимания. Безусловно, война нередко выступает на первый план — и это не удивительно, ведь никто не станет читать прекрасные стихи, когда рядом гремят выстрелы. Но дело в том, что выстрелы в войне — далеко не главное. Проходит время, и война начинает вплотную затрагивать интересы тех, кто обычно обеспечивает нормальную жизнь. Рабочие, инженеры, мелкие торговцы не получают от войны никакой прибыли. Так, но почему же тогда войны разгораются и поныне, невзирая на противодействие всей экономической машины Империи?

— Войны — это мелочь. Но мы с тобой упускаем что-то крайне важное — я чувствую.

Юго даже немного обиделся:

— При обосновании моделей мы учитываем практически все исторические сведения, которые добывает Дорс. И они вполне надежны.

— Я в этом и не сомневаюсь. Однако…

— Послушай, у нас под рукой целых двенадцать тысячелетий подлинных исторических событий. Наша модель построена на них!

— У меня такое ощущение, что то, что мы упускаем, — не незначительная подробность.

Большинство крушений государств происходило по вполне объяснимым и понятным причинам. В древности, во времена становления Империи, повсеместно зарождались и вскоре исчезали мелкие суверенные державы. И в судьбах их было очень много сходства.

Раз за разом звездные королевства рушились под гнетом чрезмерных налогов. Чаще всего эти налоги уходили на содержание наемных армий, купленных для защиты от соседних держав либо для поддержания независимости от крепнущей Империи. Но какими бы ни были причины избыточного налогообложения, этот подход всегда приводил к одному и тому же: крупные города планеты пустели, жители переселялись в «тихую сельскую местность», скрываясь от сборщиков налогов.

Но по какой причине они делали это так стихийно, произвольно, но слаженно?

— Люди! — внезапно сказал Гэри. — Вот что мы упускаем.

— В смысле?! Ты же сам доказал, что индивидуальность ничего не значит для истории — помнишь, редукционистская теорема сведения высшего к низшему?

— И я по-прежнему так считаю: отдельный человек для истории — ничто. Но люди — это совсем другое дело. Наши парные уравнения объясняют их поведение в массе, однако мы пока не знаем, что именно ими движет.

— Все заложено в самих данных, которые мы анализируем.

— Может, да, а может, и нет. Что, если бы мы были гигантскими пауками, а не потомками приматов? Как ты думаешь, была бы тогда психоистория точно такой же, как сейчас, или другой, а?

Юго нахмурился.

— Ну, ладно… Если данные для анализа останутся прежними…

— Данные по торговле, войнам, демографической статистике? Ты полагаешь, это не имело бы значения, если бы мы изучали не людей, а гигантских паукообразных?

Юго покачал головой, на лице его появилось угрюмое, мрачное выражение — он не желал признавать, что из-за какой-то мелочи многолетняя работа может оказаться бессмысленной и бесполезной.

— Да нет, без этого никак не обойтись…

— Вот ты, Юго, пришел сюда, чтобы разузнать, о чем богатые и знатные болтают на своих вечеринках. И как, скажи, пожалуйста, это отражено в наших уравнениях?

Юго недовольно скривился.

— При чем здесь я? Я не имею никакого значения.

— Это кто так считает?

— Ну, история…

— История написана победителями — и это правда. Но каким образом великим генералам удается заставить людей маршировать через замерзающую грязь — когда они не желают маршировать?!

— Этого никто не знает.

— А нам нужно знать. Вернее — это нужно для уравнений.

— Но как мы узнаем?

— Спроси что полегче.

— Обратимся к историкам?

Гэри рассмеялся. Он полностью разделял презрительное отношение своей жены, Дорс, к большинству ее коллег. Последнее время при изучении прошлого историки чаще руководствовались личными предпочтениями, чем историческими фактами.

Когда-то Гэри думал, что история складывается лишь из бесконечного копания в стародавних, заплесневевших файлах. К тому же, если бы Дорс показала ему, как отыскивать нужные сведения — то ли в старинных закодированных ферритовых цилиндрах, то ли в полимерных блоках или спиралях, — тогда у него появилась бы прочная основа для исторической математики. Разве Дорс и ее коллеги не добавляли всякий раз по кирпичику знаний к непрерывно растущему зданию истории?

Однако в нынешние времена у историков вошло в моду переделывать прошлое, представлять его в том или ином — какой больше нравится — виде. Появились целые группы историков, выступавших против античности, против «их» истории в противоположность «нашей». И вот, откуда ни возьмись, во множестве стали возникать нужные дополнения и исправления. Так называемые «спиралоцентристы» отстаивали мнение, что действие исторических сил распространяется вдоль ветвей галактической спирали, от центра к периферии. А просто «центристы» утверждали, что истинный источник всех тенденций, направлений, течений, какие только есть в истории, и даже эволюции вообще — это Центр Галактики. «Технократы» противостояли «натуралистам», которые полагали, что врожденные человеческие качества претерпевают неестественные изменения.

В мириадах фактов и мелких подробностей специалист мог увидеть, как тенденции и веяния современной политики зеркально отражаются в прошлом. Но настоящее все время менялось, разрушение и преобразование продолжались непрерывно. И казалось, что этот процесс невозможно рассматривать вне истории как таковой — а ведь это на редкость ненадежная основа, особенно если учесть, сколько чудовищных пробелов встречается в исторических хрониках. Для Гэри Селдона история представлялась скорее предпосылкой, чем основой. Неоспоримого, безусловного прошлого не существует.

Если что и сдерживало центробежные силы относительности в истории, так это довольно широкие рамки всеобщего согласия: «позвольте мне придерживаться своего мнения, и я позволю вам остаться при вашем». Как бы то ни было, большинство людей считали, что Империя — это благо. Что долгие периоды спокойной жизни — это золотые века Империи, потому как перемены всегда обходятся недешево. И когда нужно выбирать среди множества претендентов, каждый из которых настаивает на первостепенной важности именно своей родословной, нужно выяснить, кто и что сделал для человечества.

Но на этом согласие заканчивалось. Не существовало общепринятого мнения относительно того, к чему идет человечество — или, в частности, Империя. Гэри даже подозревал, что даже сам этот вопрос отступал на задний план и превращался в перепалку историков, потому что большинство их просто боялись заглядывать в будущее. Они чувствовали в глубине души, что там, впереди, за горизонтом, Империю может поджидать не просто очередной спад-подъем. Там может скрываться и полное крушение.

— Так что же нам делать?..

Гэри сообразил, что Юго уже не первый раз повторяет этот вопрос. Ну вот, снова он отрешился от действительности, погрузившись в свои мечтания.

— Я… Честно говоря, даже не знаю.

— Может, добавить еще одну логическую структуру для основных инстинктов?

Гэри покачал головой.

— Люди — больше, чем животные, они не всегда подчиняются инстинктам. Но они действительно могут вести себя, как стадо — возможно, как стадо приматов.

— И что… Нам придется с этим разбираться? — обреченно спросил Юго.

Гэри развел руками.

— Признаться, да. Я чувствую, что эта логическая линия к чему-то приведет, но к чему — сказать пока не в силах.

Юго кивнул и улыбнулся.

— Это станет ясно, когда все будет готово.

— Спасибо, Юго. Я знаю, что я далеко не самый удобный сотрудник. Я слишком подвержен переменам настроения.

— Да все нормально, Гэри. Ты в порядке. Просто почаще думай вслух — вот и все. Идет?

— Иногда я не вполне уверен, что вообще о чем-то думаю…

— Давай, я покажу тебе, что у меня получилось. Последние!

Юго любил похвастаться своими достижениями, и Гэри пересел, пропустив его к контрольной панели своего головидео. В воздухе вспыхнуло многоцветное переплетение графиков и диаграмм. Уравнения материализовались в трехмерном пространстве, каждый показатель был выделен отдельным цветовым кодом.

Их оказалось так много! Они напомнили Гэри огромную стаю птиц, рассевшихся на длинной прибрежной полосе.

Психоистория в основе своей — это громадная подборка взаимозависимых закономерностей, уравнений, описывающих все перемены в истории. Невозможно было изменить что-нибудь одно в этих уравнениях так, чтобы это не отразилось на всех остальных. К примеру, изменится количество населения — и сразу же меняется оживленность торговли, и разновидности развлечений, и общественная мораль, и нормы сексуальных отношений, и еще сотни других факторов.

Несомненно, какие-то факторы были маловажными и незначительными, только вот — какие именно? История — это бездонная бочка, битком набитая всяческими фактами и фактиками, бессмысленными, если нет способа отсеивать из общей каши то, что действительно заслуживает внимания. А потому первейшая задача любой теории истории — выявить глубинные, скрытые изменения и закономерности.

— Класс ретроспективного описания — «престо»! — Юго изящно взмахнул рукой, указав на висящие в воздухе выстроенные в сложном порядке трехмерные графические изображения. — Экономические показатели, целые семейства переменных, множество работ.

— За какой период?

— От третьего до седьмого тысячелетия Галактической Эры.

Многомерные плоскости, которыми изображались изменения в экономике, были похожи на перекрученные сосуды, наполненные взбитой, переливающейся жидкостью. Желтые, янтарные, ярко-алые потоки струились в воздухе, медленно перетекая один в другой, плавно огибая друг друга или пронзая насквозь. Медленное, размеренное движение этих причудливых струй походило на удивительный колдовской танец. Гэри всегда изумлялся, наблюдая, как прекрасное рождается из такой неподходящей среды, как математика. Юго собрал воедино сложнейшие, трудные для понимания эконометрические величины, и вот, описанные на протяжении многих веков, они предстали в облике изысканных, причудливых узоров.

— На удивление удачное, гармоничное сочетание, — признал Гэри. Желтые струи исторических сведений были очень четко отграничены от всех остальных разноцветных потоков, которые осторожно огибали желтое, отыскивая для себя свободные промежутки и дополнительные уровни. — И сохраняется на протяжении более четырех тысячелетий! А поправки на бесконечность?

— Их полностью нивелирует новая программа ренормализации.

— Чудесно! И ведь исторические данные по середине Галактической Эры наиболее полные и точные, так?

— Ага. Политики влезли уже после седьмого тысячелетия. Дорс помогла мне разобрать эту свалку, мы вместе отсеяли мусор.

Гэри услаждал свой взор созерцанием изысканной гармонии цветовых потоков, похожих на переливы старинного вина в сообщающихся сосудах причудливой формы.

Психоисторические категории всегда строго соответствовали друг другу. История же вовсе не была твердой, устоявшейся системой фактов, ее нельзя было сравнить с прочным стальным мостом, протянувшимся через тысячелетия — скорее она напоминала подвесной веревочный мостик, который раскачивался и прогибался при каждом шаге. И все это находило отражение в уравнениях и закономерностях — постоянные колебания, небольшие отклонения и даже грубые несоответствия, вплоть до неопределенных бесконечностей. А поскольку ничто в реальности не может тянуться бесконечно, в уравнения приходилось вводить ограничивающие поправки. Гэри и Юго многие годы бились над тем, чтобы отследить и отсечь эти предательские бесконечности. И, может быть, уже почти достигли цели.

— Как выглядят эти уравнения, если их просто прогнать дальше, за седьмое тысячелетие? — спросил Гэри.

— Начинают быстро накапливаться отклонения, — признался Юго.

Петли обратной связи были далеко не новым явлением. Гэри знал общую теорему, невообразимо древнюю: если все отклонения в системе строго взаимосвязаны ч взаимно уравновешены и есть возможность произвольно, определенно и существенно изменять один из параметров, это означает, что соответственно можно опосредованно влиять и на все остальные составляющие системы. Систему можно вывести к заранее заданному состоянию посредством мириадов заложенных в ней петель обратной связи. Уравновешенная система реагирует на внешние воздействия гармонично — за счет устойчивых внутренних связей. Она получает приказ от самой себя — и исполняет его.

Но история, конечно же, не выполняет ничьих приказов. Однако за такие долгие промежутки времени, как, скажем, четыре тысячелетия, каким-то образом включаются закономерности, которые уравновешивают все отклонения. И психоистория способна прочесть эти закономерности и восстановить исторические события в ретроспективе — другими словами, как бы «предсказать» прошлое.

В по-настоящему сложных системах механизмы саморегулирования настолько запутаны, что даже не доступны человеческому пониманию, — они выходят за пределы восприятия человеческого мозга, и — это самое существенное — их даже незачем понимать.

Но если что-то в системе начинает барахлить, давать сбои тогда кто-то должен покопаться в ее внутренностях и разобраться, что там не так.

— Есть какие-нибудь мысли? Предложения? Юго пожал плечами.

— Вот, посмотри-ка сюда.

Разноцветные потоки струились и перетекали, словно вдоль стен причудливо изогнутых сосудов, и Гэри заметил, что возле «стенок» они как бы взвихряются. В этих завихрениях проявились дополнительные искривления ярко расцвеченных потоков данных. Красно-оранжевые струи поля вероятностей пошли волнами, распространяя вокруг, по соседним слоям, пурпурные колебания. Волны расходились в разные стороны, и вот уже вся голограмма оказалась покрыта рябью, правильный и стройный рисунок сломался, превратился в хаотичное смешение цветных водоворотов.

— Уравнения выдохлись, — заметил Гэри.

— Ага. Слишком большой отрезок времени, — откликнулся Юго. — Протяженность больших циклов — около ста двадцати пяти лет. Но если сгладить отклонения на события, которые длятся менее восьмидесяти лет, мы получаем точную и устойчивую модель. Смотри дальше.

Гэри проследил взглядом за турбулентными завихрениями, которые превратились в настоящий ураган в многоцветном океане. — Таким образом сводятся на нет все проблемы с так называемыми «различиями поколений» — это Дорс их так называет. Я могу, к примеру, взять Зоны, в которых целенаправленно увеличивают продолжительность человеческой жизни. Я пытаюсь выстроить уравнение на будущий промежуток времени — но у меня не хватает данных. Как быть? Тогда я рассматриваю историю в целом, и оказывается, что такие культуры долго просто не удерживаются.

— Ты уверен? Я бы предположил, что увеличение предельной продолжительности жизни может внести больше определенности в общую картину.

— Не скажи! Я проверял: когда средняя продолжительность жизни увеличивается настолько, что достигает длительности большого социального цикла — то есть примерно ста десяти стандартных лет, — нестабильность только возрастает. И целые планеты увязают в войнах, экономических депрессиях, всеобщих социальных беспорядках.

Гэри нахмурился.

— Это явление — оно было где-нибудь описано?

— Не думаю.

— Ты полагаешь, именно поэтому человечество не может перешагнуть порог долгожительства? Потому что из-за этого разрушается само общество и приостанавливается прогресс?

— Ну да.

На губах Юго появилась тонкая, немного насмешливая улыбка, по которой Гэри тотчас же определил, что его молодой коллега чрезвычайно гордится своим открытием.

— Нарастание нестабильности, которое неизбежно приводит к… к полному хаосу! — Как раз это и была та глобальная проблема, с которой они никак не могли совладать. Гэри сделалось дурно. — Черт побери!

Юго скривил губы.

— По этой теме, босс, не могу вам сообщить ничего нового.

— Ничего, разберемся, — уверенно сказал Гэри, хотя на самом деле никакой особой уверенности не ощущал. — Ты неплохо поработал. Главное, помни — Империи строятся не за один день.

— Вот уж точно, да только, похоже, рушатся они гораздо быстрее.

Так, невзначай разговор коснулся той глубоко запрятанной причины, которая заставляла их заниматься психоисторией тревожное предчувствие того, что Империя по никому не известной причине клонится к упадку, если не к полному краху. На этот счет существовало множество самых разных теорий, но ни одна из них не казалась достаточно обоснованной. Гэри надеялся, что добьется успеха. Однако дело продвигалось возмутительно медленно.

Юго сделался угрюмым и мрачным. Гэри встал, подошел к нему и дружески похлопал по плечу.

— Выше нос, дружище! Опубликуй то, что у тебя получилось.

— Как можно?! Мы же должны держать исследования по психоистории в тайне.

— А ты просто сделай подборку данных и опубликуй в журнале, посвященном аналитической истории. Посоветуйся с Дорс — она поможет выбрать подходящий журнал.

Юго мгновенно просветлел, оживился.

— Я все напишу, потом покажу тебе…

— Нет, не стоит. Я тут ни при чем, это полностью твои разработки.

— Эй, погоди, ведь это ты показал мне, как проводить анализ, где…

— Это — твои разработки. Опубликуй их.

— Ну, хорошо… Ладно…

Гэри не стал обращать внимание Юго на то, что сейчас любая публикация под именем Гэри Селдона неминуемо привлекли бы к себе всеобщее пристальное внимание. И кое-кто мог бы догадаться, что за простой статьей о влиянии продолжительности жизни на общественную нестабильность кроется невообразимо более важная научная теория… Нет уж, Гэри сейчас лучше не высовываться вообще.

Когда Юго ушел к себе, Гэри еще некоторое время сидел и разглядывал ураганные волны, сотрясающие океан разноцветных потоков, зависший в воздухе над его столом. Потом его взгляд упал на небольшую изящную керамическую табличку, подарок Дорс, с его любимым изречением:

«Минимальная сила, приложенная в переломный момент истории к верно выбранной точке опоры, откроет путь к дальнему видению. Преследуйте только те из ближайших целей, которые ведут к самым далеким перспективам».

Это была цитата из семнадцатого стиха Оракула Императора Камбла Девятого.

— А как быть, если дальних перспектив вообще не существует? — пробормотал Гэри себе под нос и принялся за работу.

Глава 7

На следующий день Гэри Селдон получил урок имперской политики в действии.

— Ты что, не знал, что вас снимают на видео? — спросил Юго.

Трехмерный видеопроектор был включен, и там как раз показывали во всех подробностях пикировку с Бетаном Ламерком. Гэри пришлось укрыться в Университете, потому что имперские гвардейцы не справлялись с толпами, рвущимися в личные апартаменты Селдона. Когда задержали группу людей, пристраивавших аппаратуру для подслушивания тремя ярусами выше комнат Селдона, пришлось даже вызвать подкрепление из дворцовых казарм. И Гэри с Дорс даже на гравиподъемнике ехали под наблюдением эскорта охранников.

— Нет, не знал. Понимаешь, там было столько народу… — Гэри вспомнил, как один из его охранников обыскал какого-то человека, а потом отпустил. Но трехмерные видеокамеры и акустические микрофоны бывают такими маленькими, что какой-нибудь упорный представитель прессы запросто мог спрятать их под обычной одеждой. Кстати, наемные убийцы тоже использовали такое же миниатюрное, но от этого не менее смертоносное снаряжение. Правда, его телохранители умели отличать одно от другого.

Юго со своим далитанским здравомыслием посоветовал:

— Ты бы все-таки дослушал до конца, тебе ж потом все равно, как ни крути, а придется играть в эти игры.

— Я высоко ценю твою заботу, — сухо ответил Гэри. Дорс провела пальцем по губам.

— А по-моему, ты прекрасно справился… — сказала она.

— Я не желаю, чтобы люди считали, что я чуть ли не стер в порошок признанного лидера Верховного Совета! — с чувством сказал Гэри.

— Послушай, но ведь ты именно это и сделал, — заметил Юго.

— Может, и так, но тогда мне казалось, что я всего лишь вежливо… отшучивался, — холодно сказал Гэри.

То, что показывали по видео, напоминало скорее молниеносный словесный пинг-понг, в котором вместо легких шариков летали бритвенные лезвия.

— Но ты обошел его буквально на каждом ходе, — заметила Дорс.

— Да ведь я даже не чувствовал к нему неприязни! Он сделал много хорошего для Империи… — Гэри замолчал, задумался. — Я тогда просто… развлекался.

— А может, у тебя талант? — сказала Дорс. — Этого еще не хватало!

— Не думаю, что у тебя есть выбор, — сказал Юго. — Ты у нас теперь сделался жутко знаменитым.

— Слава — это совокупность недоразумений вокруг известной личности, — изрекла Дорс.

Гэри улыбнулся:

— Верно подмечено.

— Это сказал Эльдониан Старший, Император, который жил и правил дольше всех прочих. И единственный во всей своей династии умер от старости.

— Возьми на заметку, Гэри, — сказал Юго. — Теперь о тебе пойдут всякие слухи, сплетни, придуманные «правдивые» истории…

Гэри решительно покачал головой.

— Нет, ни за что! Послушайте, мы не можем допустить, чтобы посторонние мелочи отвлекали нас от работы. Юго, что там с контрабандными моделями личностей, которые ты вроде как «приобрел»?

— Они у меня.

— Адаптированные к нашим машинам? И они заработают?

— Ну да, только эти штуки занимают чертову уйму места и пойдут только при огромном объеме машинной памяти. Так что я их заполучил, но для того, чтобы их запустить, нам нужна очень мощная сеть компьютеров — а у нас такой нет.

Дорс нахмурилась.

— Не нравится мне все это… Это же на самом деле не просто модели личностей — это симуляторы!

Гэри кивнул.

— Мы ведь проводим исследования, а не пытаемся создать суперрасу.

Дорс встала и нервно зашагала по кабинету.

— Самые древние из морально-этических запретов относятся к симуляторам. Даже моделирование личностей — и то подчиняется крайне строгим законам и ограничениям!

— Да, конечно — период древней истории. Однако…

— Доисторический! — поправила Дорс. Ее ноздри трепетали от возбуждения. — Эти запреты появились так давно, что не сохранилось никаких записей, которые объяснили бы, откуда они взялись. Несомненно, это были какие-то чудовищные эксперименты, которые проводились еще до Темных Веков.

— А это что еще такое? — спросил Юго.

— Долгий период времени — насколько долгий, мы не можем точно определить, но наверняка не менее нескольких тысячелетий, — который предшествовал созданию Империи.

— Ты что, про Землю? — В голосе Юго явственно звучало сомнение.

— Земля как таковая — скорее легенда, чем исторический факт. Но в целом — да, корни этих запретов кроются в невообразимо давних временах.

— Понимаешь, те симы, что я добыл, они совершенно безопасны. Они и понятия не имеют о нашем времени, — сказал Юго. — Один из них, к примеру, — религиозный фанатик, и о его религии я никогда ничего не слышал. Так что они не представляют опасности ни для кого, кроме, может быть, самих себя.

Дорс с подозрением посмотрела на Юго.

— Если они такие никчемные, как ты говоришь, то для чего они могут нам пригодиться? Почему ты счел их достойными внимания?

— Потому что у обоих — точно вычисленные психоисторические индексы. Когда мы строим уравнения, то основываемся на базовом человеческом восприятии. И если у нас будет доисторический мозг, пусть симулированный, мы сможем с его помощью заполнить пробелы в уравнениях с известными коэффициентами.

Дорс с сомнением фыркнула.

— Я мало что понимаю в математике, но одно я знаю наверняка: симы опасны!

— Послушай, никакой здравомыслящий современный человек не поверит в эту ерунду! — сказал Юго. — Математики из века в век используют псевдосимы в работе. А тиктаки…

— Но и то, и другое — это ведь неполные личности, так? — настойчиво спросила Дорс.

— Ну, да вообще-то, но…

— Мы можем влезть в очень, очень крупные неприятности, если эти твои симы окажутся более разумными, более развитыми, чем допустимо.

Юго широко улыбнулся, махнул рукой, словно отгоняя прочь возможные беды, и широко улыбнулся.

— Да ладно, Дорс, брось. Все под контролем. И вообще, чтоб вы знали, я уже уладил проблему с нехваткой объема машинной памяти и все такое, и, более того… Я нашел нам прикрытие под это дело!

Брови Гэри изогнулись в немом вопросе.

— И что за прикрытие?

— Я нашел покупателей на этих симов. Нашел тех, кто согласен их раскрутить, покрыть все расходы, включая преимущественное право на распространение. Они собираются использовать их в коммерческих целях.

— Но — кто? — в один голос спросили Гэри и Дорс.

— «Технокомпания»! — заявил Юго, донельзя довольный собой.

Как видно, Гэри это название не говорило ровным счетом ничего. А Дорс нахмурила брови, словно копаясь в далеких закоулках памяти, и спустя некоторое время сказала:

— Эта фирма занимается разнообразными компьютерными системами.

— Правильно. Одна из лучших. Они хотят запустить в продажу старые симы в качестве развлекательных программ.

— Никогда о них не слышал, — признался Гэри. Юго в удивлении потряс головой.

— Ну, ты даешь, Гэри! А тебе не мешало бы следить за событиями.

— А я и не пытаюсь. Я предпочитаю их предвидеть.

— Мне не нравится идея привлечь к работе посторонних, — сказала Дорс. — И, кстати, Юго, что ты там говорил про оплату всего этого удовольствия?

Юго просиял.

— Они оплачивают лицензионные права. А я все это устроил.

— Мы сможем как-нибудь повлиять на то, как они распорядятся симами? — продолжала расспросы Дорс.

— А зачем? — оправдывался Юго. — Они все равно станут использовать симов исключительно для рекламных роликов или еще чего-то в том же духе. Подумай сама, какой толк может быть от симов, которых вряд ли кто сможет хотя бы понять!

— Мне это не нравится. Не говоря уже о коммерческой стороне дела… даже просто вернуть к жизни старинные симуляторы — очень рискованно. Откровенное и явное нарушение закона…

— Эй, послушай, все это в прошлом! Народ спокойно воспринимает тех же тиктаков, а они век от века становятся все разумнее.

Тиктаки — разумные машины с крайне низкими умственными способностями. За тем, чтобы мыслительные способности тиктаков не превышали уровня, определенного древними Законами Кодирования, следили строго и неукоснительно. Гэри всегда подозревал, что эти Законы создали древние, настоящие роботы, чтобы царство искусственного интеллекта не могло породить слишком специализированные, непредсказуемые образцы.

Настоящие роботы, такие, как, к примеру, Р. Дэниел Оливо, всегда оставались отстраненными, рассудительными и предусмотрительными. Но в условиях нарастания напряженности буквально во всех уголках Империи традиционные кибернетические методы перестали срабатывать. Как, впрочем, и все остальное.

Дорс перестала расхаживать по кабинету.

— Я — против. Мы должны прекратить — пока не поздно. Юго поднялся, встал напротив нее.

— Ты же сама помогла мне отыскать этих симов! А теперь ты…

— Сперва я не придала этому должного внимания, — она говорила твердо и решительно.

Гэри раздумывал — почему она принимает это так близко к сердцу? Что-то крылось за ее беспокойством, только что? Он спокойно сказал:

— Я не вижу причины отказываться от реального продвижения в одной из боковых ветвей нашего исследования. И нам действительно необходима более мощная компьютерная база.

У Дорс даже губы задрожали от возмущения, но она ничего не сказала. Гэри никак не мог понять, почему она так решительно настроена против симов.

— Ты обычно не слишком-то обращаешь внимание на условности и приличия, — добавил он.

Дорс язвительно заметила:

— Обычно ты не бываешь кандидатом в премьер-министры.

— Я не допущу, чтобы это как-то повредило нашим исследованиям, — решительно сказал Гэри. — Понятно?

Дорс молча кивнула. Гэри вдруг показалось, что он ведет себя, как самодур и тиран. Что ж, у людей, которые одновременно и сотрудники, и любовники, неизбежно возникают подобные недоразумения. Обычно Гэри и Дорс успешно обходили подводные камни. Почему же на этот раз она так неуступчива?

Все трое снова взялись за психоисторию, но вскоре Дорс напомнила, что Гэри предстоит еще одна деловая встреча.

— Она из моего исторического отдела. Я просила ее просмотреть тенденции в тренторианских закономерностях за последние десять тысячелетий.

— О, хорошо. Спасибо. Пригласи ее, пожалуй.

Сильвин Торанакс оказалась сногсшибательно красивой молодой девушкой. Она вошла с целым ящиком старинных информационных пирамидок.

— Я отыскала это в библиотеке чуть ли не на противоположной стороне планеты, — объяснила она.

Гэри взял одну пирамидку.

— Никогда таких не видел! Они все в пыли…

— Представляете, на некоторых нет даже библиотечных номеров! Я попыталась раскодировать несколько штук, на пробу, и они все оказались вполне читабельными, целыми. Нужна только матрица-переводчик.

— Хм-м-м… А мы можем прочитать что-нибудь прямо сейчас? — спросил Гэри. Ему всегда нравился таинственный привкус старинных технологий, оставшихся от давно ушедших простых культур.

Девушка кивнула.

— Я знаю, как действуют селдоновские уравнения приведения. Надо произвести математическое сравнение и вычислить необходимые коэффициенты.

.Гэри недовольно скривил губы.

— Это не мои уравнения. Это результат работы многих исследователей…

— Ну да, ну да, господин академик. Все прекрасно знают, что это вы придумали и объяснили, как их построить.

Гэри нахмурился — его раздражало такое отношение, — но мадемуазель Торанакс принялась рассказывать, как работают пирамидки, и Юго с живым интересом включился в обсуждение. Не стоит зацикливаться на обидах. Вскоре Юго и девушка ушли, и Гэри смог заняться привычной академической работой.

На головидео высветился его сегодняшний распорядок дня:

Связаться с теми, кто будет выступать на Симпозиуме; уговорить недовольных;

Набросать список кандидатов в Советники Императора;

Прочитать студентам тезисы — но прежде проверить их и пропустить через программу логического отсеивания.

Он записывал только самые важные дела. И потому, лишь когда в его кабинет лично явился директор-канцлер Университета, Гэри вспомнил, что обещал еще выступить с лекцией. Канцлер тонко, чуть насмешливо улыбался поджатыми губами, во взгляде его светились осторожность и ум прирожденного ученого.

— Вы… переоденетесь? — с намеком спросил он.

Гэри быстренько достал из платяного шкафа, вделанного в стену кабинета, просторную профессорскую мантию с пышными рукавами, и переоделся в смежной комнате. Секретарша вручила ему многофункциональный голокуб, и все вместе спешно покинули кабинет. Гэри и директор пересекли университетскую площадь, гвардейцы-охранники, не скрываясь, вышагивали впереди и сзади. Вокруг тотчас же собралась толпа прилично одетых людей с трехмерными видеокамерами, они снимали Селдона с директором в окружении имперских гвардейцев, стараясь взять панораму пошире, чтобы показать во всей красе желто-голубые переплетающиеся символы Стрилингского Университета.

— Вы получали какие-нибудь известия от Ламерка?

— Что вы скажете по поводу далити?

— Как вы относитесь к новому главе администрации сектора? Ваше мнение о том, что он — трисексуал?

— Что вы думаете о последних медицинских сводках? Введет ли Император обязательные физические упражнения для тренториан?

— Не будем обращать на них внимания, — сказал Гэри канцлеру.

Тот улыбнулся и помахал рукой репортерам. — Они всего лишь выполняют свою работу.

— А что там было про физические упражнения? — спросил Гэри.

— Последние исследования показали, что электростимуляция во время сна не так хороша для развития мускулатуры, как старые добрые физические упражнения.

— Ничего удивительного, — заметил Гэри. В детстве он работал на полях, и ему никогда не нравилась идея пахать еще и во время сна.

Толпа репортеров сжималась все теснее, они непрерывно выкрикивали вопросы.

— Как отнесся Император к вашей беседе с Ламерком?

— Правда ли, что ваша жена не хочет, чтобы вы становились премьер-министром?

— А что Димерцел? Где он сейчас?

— Что вы скажете о межзональных конфликтах? Согласится ли Император пойти на компромисс?

Одна женщина-репортер прорвалась совсем близко.

— Как вы лично занимаетесь физическими упражнениями? Гэри сдержанно улыбнулся и ответил:

— Умеренно.

Вряд ли до репортерши дошла скрытая шутка — она смотрела на Гэри совершенно непонимающим взглядом.

Когда они вошли в Большой Зал, Гэри вовремя вспомнил о голокубе и передал его секретарю-организатору: несколько трехмерных иллюстраций всегда помогали оживить обсуждение.

— Как много народу, — заметил Гэри, обращаясь к директору, когда они прошли наверх, в ложу докладчиков, и заняли свои места.

— Посещение таких лекций обязательно. Все слушатели Университета сейчас должны быть здесь. — Канцлер окинул взглядом переполненный, гудящий зал. — Надеюсь, мы неплохо здесь смотримся — для тех репортеров, что снаружи.

Гэри лукаво улыбнулся.

— Интересно, как вам удается добиться такой посещаемости?

— За каждым студентом закреплено личное кресло. Когда они занимают свои места, их присутствие автоматически отмечают — если личный код соответствует номеру места.

— Столько хлопот — и только для того, чтобы заставить людей ходить на лекции…

— Это их обязанность! К тому же все делается исключительно ради их собственной пользы. И нашей.

— Они же взрослые люди — иначе кто бы разрешил им изучать такие сложные науки? Пусть они сами решают, что для них лучше.

Директор плотно сжал губы и приступил к церемонии открытия. Он представил Гэри, тот поднялся. Лекцию Селдон начал так:

— Сейчас, когда всех официально пересчитали, я хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли меня послушать, и объявляю, что на этом моя лекция официально закончена.

По рядам прокатился шепот удивления. Гэри окинул взглядом зал и выждал, пока шум уляжется. А потом спокойно продолжил:

— Я не люблю выступать перед теми, у кого нет иного выбора, кроме как слушать меня. Сейчас я сяду, и те, кому не интересна моя лекция, могут с чистой совестью удалиться.

Он сел. Аудитория бушевала. Несколько человек поднялись и направились к выходу. Их буквально освистали те, кто остался. Тогда Гэри встал и еще раз настойчиво повторил, что все, кто хочет уйти, свободны.

А потом начал лекцию — не перед полным залом, зато теперь он говорил только для тех, кого по-настоящему волновало… будущее математики. Он говорил о вечном. Не о катящейся к закату Империи, а о бесконечной, полной тайн и загадок прекрасной науке — математике.

Глава 8

Женщина из Министерства Культуры говорила, глядя себе на кончик носа:

— Ваша группа, конечно же, непременно должна с нами сотрудничать.

Гэри недоверчиво покачал головой.

— Но… с какой стати?

Она одернула форменную одежду и заерзала в гостевом кресле кабинета Гэри Селдона.

— Это программа первоочередной важности. Все математики просто обязаны подчиняться Благим Заветам.

— Мы совершенно не приспособлены для того, чтобы войти в состав…

— Мне понятны ваши сомнения. Однако мы в Министерстве полагаем, что именно эта чувственная симфония — то, чего недостает, чтобы э-э-э… оживить вид искусства, который пока переживает нечто вроде застоя.

— Я так не считаю.

Женщина из Министерства откровенно возмутилась и заулыбалась неестественной, натянутой улыбкой.

— В нашем представлении этот новый вид чувственной симфонии, для которого математики — все равно что художники, сможет преобразить саму основу мышления, точно так же, как концепция Эвклида или бесконечный ряд теоретических подделок. Ее нужно преломить сквозь художественное мироощущение, некий особый фильтр…

— Какой именно?

— Компьютерный фильтр, который отбирает самое важное, концептуальное в широчайшем ряду чувственных ощущений.

Гэри вздохнул.

— Понимаю.

Эта дама облечена властью, и ему придется ее выслушать. Его исследования в области психоистории строго засекречены, и он может заниматься психоисторией исключительно благодаря милости Императора. Но Математическое Отделение Университета не имеет права игнорировать Благие Заветы и их последователей вроде вот этой дамочки, что явилась в его кабинет. От благотворительности так просто не отмахнешься. Увы.

Исследовательские институты вовсе не были тихими пристанищами чистого пытливого разума — любое дело в них было непримиримым соперничеством, борьбой за первенство, бесконечным тяжелым марафоном. Ученые, исследователи — все они проводили долгие часы в напряженных трудах, у большинства были проблемы со здоровьем, неустроенная семейная жизнь и — как результат — высокие выплаты по бракоразводным контрактам. Мало у кого были дети… Ученые чуть ли не зубами выгрызали каждый новый результат, жили в бесконечной погоне за новыми публикациями в научных журналах, жертвовали всем, чтобы увеличить количество печатных работ, а следовательно — и свой вес в ученом мире. Все что угодно — лишь бы толще становилась кипа листов, подписанных их именем.

Чтобы получить одобрение Имперской администрации, нужно было соблюсти кучу формальностей. Это называлось «наполнить содержанием внешнюю форму». Гэри прекрасно знал невообразимую путаницу перекрестных вопросов, на которые приходилось отвечать ученому, прежде чем браться за разработки. Нужно было предоставить администрации подробные тезисы и анализ вида и «содержания» научных разработок. Представить доказательства необходимости исследования, показать практические выгоды от его результатов, обосновать научную новизну и полезность… Объяснить, почему для научной работы нужны именно такие лабораторное оборудование и компьютерное обеспечение, и можно ли обойтись уже имеющимися в наличии ресурсами, если их как-то подновить или переоборудовать… Да еще и осветить философское значение предполагаемой научной работы.

Пирамида власти в научном мире гарантировала, что на долю самых заслуженных и именитых ученых, как правило, приходилось наименьшее количество новых научных разработок. Вместо этого они занимались организационными вопросами и играли в бесконечные игры — в благотворительность. А «Серые» неукоснительно следили за тем, чтобы ни одна разработка не осталась непроверенной. В результате примерно десятая часть «благотворительных» заявок получала гранты на разработку из государственных фондов, и, как правило, только после двух-трехлетней задержки, а выделенной суммы чаще всего не хватало и на половину запланированных работ.

Самое скверное, что, кроме этих несусветных предварительных формальностей, существовала еще и специальная премия тому, кто докажет необоснованность выдачи гранта на любую из заявленных разработок. И потому, чтобы заявка прошла наверняка, ученым приходилось выполнять большую часть работы прежде, чем писать заявку на выделение гранта. Так они подстраховывались от возможных «дыр», которые смогут найти рецензенты в заявленной разработке, старались заранее отсечь боковые, неперспективные ответвления в будущем исследовании.

В результате все исследования, одобренные администрацией, оказывались в основном хорошо продуманными заранее, и результат их был вполне предсказуем. И, казалось, никто даже не замечал, что при таком подходе уничтожается самое главное и ценное для настоящего ученого-исследователя — непередаваемый восторг от постижения неведомого.

— Я… побеседую с коллегами из моего Отделения, — сказал Гэри, и подумал: «Правдивее было бы сказать — прикажу им сделать это. Но любой имеет право хотя бы пытаться быть вежливым».

Едва дама из Министерства покинула кабинет, ворвались Дорс и Юго.

— Я не стану с этим работать! — сверкая глазами, выкрикнула Дорс.

Гэри изучил два массивных блока, которые казались высеченными из камня. Правда, они, наверное, были не слишком тяжелыми — Юго легко держал оба блока на раскрытых ладонях.

— Это те самые симы? — спросил Гэри.

— В ферритовых корпусах, — с достоинством пояснил Юго. — Их раскопали в куче хлама на планете Сарк.

— Это там проповедуют так называемое Новое Возрождение?

— Ага, они там все вконец свихнутые. Но я оттягал у них симы — вот так-то. Их только что доставили с почтой, на скачковом экспрессе. Дамочка, что мне их сдала, — зовут ее Бута Фирникс — так вот, она хочет с тобой поговорить.

— Я же сказал, чтобы ты меня не впутывал!

— Такой был уговор — беседа с тобой тет-а-тет. Гэри встревожился.

— Она что, ради этого приехала аж сюда?

— Да нет, что ты! Но они оплатили прямой канал для разговора. Она как раз на линии, ждет. Я ее соединил — а тебе осталось только подключиться к монитору.

У Гэри возникло ощущение, что его только что втянули в рискованную авантюру, которая здорово расходилась с его обычной осторожностью. Канал прямой связи с Трентором стоил невообразимо дорого, потому что пространственно-временные тоннели центра Империи были до невозможности перегружены. И тратить огромную сумму для простой приватной беседы казалось Гэри верхом мотовства. И если эта дамочка Фирникс выкладывает такие деньги всего лишь за то, чтобы поболтать ни о чем с обычным математиком…

«Господи, избавь меня от сумасшедших фанатиков…» — подумал Гэри и сказал:

— Ладно, я поговорю с ней.

Бута Фирникс оказалась высокой ясноглазой женщиной. На ее губах расцвела искренняя улыбка, едва трехмерное головидео спроецировало изображение в кабинет Селдона.

— Профессор Селдон! Я счастлива, что ваши сотрудники проявляют живой интерес к нашему Новому Возрождению.

— Я полагаю, разговор связан со старинными симулятора-ми, — впервые в жизни Гэри был донельзя рад неизбежной двухсекундной задержке при трансляции. От Трентора до ближайшего входа в пространственно-временной тоннель было около одной световой секунды, и, очевидно, от Сарка — столько же.

— О, конечно! Мы обнаружили настоящие древние архивы. И вы сами убедитесь, что наше прогрессивное движение способно пробиться сквозь устаревшие запреты и барьеры на пути к развитию.

— Я лишь надеюсь, что исследование даст интересные результаты, — вежливо заметил Гэри. И как он мог допустить, чтобы Юго втравил его в такое?

— У вас глаза полезут на лоб, доктор Селдон! — Бута Фирникс отступила в сторону, и голопроектор передал изображение огромного склада, заполненного сваленными в беспорядке старинными информационными керамическими блоками. — Это поможет нам сорвать все покровы с древних тайн доимперского периода истории и легендарной Земли — тайны тайн!

— Я… э-э-э… я счастлив буду ознакомиться с результатами ваших исследований.

— Вы непременно должны приехать сюда лично и посмотреть на все своими глазами! Для такого ученого-математика, как вы, это просто уникальное поле деятельности. Наше Возрождение — тот прогрессивный шаг вперед, который так нужен молодым, полным сил планетам. Пообещайте, что вы посетите наш мир — с официальным визитом! Можем ли мы на это рассчитывать?

Никаких сомнений, женщина хочет заинтересовать будущего премьер-министра Империи. Осознав это, Гэри постарался как можно решительнее от нее отделаться.

Выждав, когда ее изображение погаснет в воздухе, Гэри наградил Юго свирепым взглядом.

— Эй, Гэри, послушай! Я заключил для нас очень выгодную сделку, потому и позволил ей чуточку поторговаться с тобой, а? — оправдывался Юго, примирительно разводя руками.

— А это не такая уж мелочь, как может показаться, не считаешь? — спросил Гэри, хмурясь. Потом он протянул руку и осторожно дотронулся до ферритового блока. Блок оказался на удивление прохладным. Внутри оболочки угадывался таинственный темный лабиринт пространственной решетки и неверные отблески отраженного от незаметных граней света, похожие на путаницу скоростных магистралей большого города в ночной темноте.

— Конечно, ты можешь поручить кое-кому из далити разобраться с этим вопросом… — с уверенной и лукавой улыбкой сказал Юго.

Гэри усмехнулся.

— Не думаю, что мне стоит знать подробности…

— Ты не должен ничего такого знать — как премьер-министр! — решительно сказала Дорс.

— Я — не премьер-министр!

— Но можешь им стать — и очень скоро! Эта возня с симуляторами — слишком опасная авантюра! А ты еще и разговаривал по прямому каналу с Сарком! Ужасно неосмотрительно! Я категорически отказываюсь работать с симами!

Юго сказал как можно мягче:

— Но никто тебя и не заставляет.

Гэри провел ладонью по прохладной, гладкой поверхности ферритового блока, взвесил в руке — он и вправду оказался довольно легким — и взял у Юго оба блока. Положил на стол.

— Насколько они древние? Юго ответил:

— Саркиане говорили, что толком не знают, но на самом деле этим штукам не меньше…

Дорс внезапно бросилась вперед, схватила в каждую руку по блоку, мгновенно развернулась лицом к дальней стене и изо всех сил ударила блоки один о другой. Раздался взрыв. Обломки феррита разлетелись во все стороны, но большей частью попали в стену и не причинили существенного вреда. Мелкие осколки и ферритовая пыль запорошили Гэри лицо.

Дорс приняла на себя всю энергию взрыва, вырвавшуюся из ферритовых оболочек, когда были разрушены структуры внутренних лабиринтов.

В кабинете повисла зловещая тишина. Дорс повернулась к Гэри и Юго и выпрямилась, упрямо вздернув подбородок. Она с ног до головы была покрыта серой ферритовой пылью, из пораненных ладоней и царапины на щеке текла кровь.

— Я обязана заботиться о твоей безопасности, — твердо сказала Дорс, глядя Гэри в глаза.

Юго, медленно подбирая слова, проговорил:

— Да уж, ты доказала это очень… впечатляюще.

— Я должна была защитить тебя от потенциальной угрозы…

— И поэтому ты уничтожила древние артефакты? — резко спросил Гэри.

— Практически без разрушений. Ты не подвергался никакому риску. И я действительно считаю, что эта авантюра с Сарком…

— Да знаю я, знаю… — Гэри примирительно поднял руки раскрытыми ладонями вперед.

Вчера вечером, когда Гэри вернулся после своего нашумевшего выступления на приеме, у Дорс внезапно испортилось настроение, она стала мрачной и задумчивой. Постель их тоже походила скорее на ледяное поле битвы, чем на ложе нежных супругов, — а Дорс так и не призналась, что ее так раздражает и тревожит. Гэри догадывался, из-за чего Дорс не находит себе покоя, однако он и предположить не мог, что ее беспокойство зашло так далеко.

«Семейная жизнь — это путешествие по неизведанным землям, которым нет конца», — со вздохом подумал Гэри.

— Мне придется внести поправки в определение риска, — сказал он Дорс, глядя на разгром, который она учинила в его кабинете. — Ты будешь защищать меня только тогда, когда дело касается очевидной физической опасности. Повторяю: физической. Понятно?

— Я должна полагаться на собственное суждение…

— Нет! Исследуя эти саркианские симуляторы, мы могли получить бесценные сведения об очень древних, практически не изученных, неизвестных временах. Это могло как-то сказаться на психоистории.

Гэри задумался: не получила ли она этот приказ от Оливо? Ну почему эти роботы так упорно навязывают свою заботу?

— Когда ты непосредственно подвергаешься опасности…

— Оставь, пожалуйста, право решать, что делать, — и психоисторию — мне!

Дорс вдруг быстро-быстро заморгала, прикусила губу, потом открыла было рот… но ничего не сказала, только молча кивнула. Гэри тяжело вздохнул.

Тут в кабинет ворвался секретарь Гэри и гвардейцы-охранники, и неловкая пауза потонула в потоке беспорядочных объяснений. Глядя прямо в глаза капитану гвардейцев, Гэри без малейших угрызений совести сообщил, что ферритовые блоки каким-то образом упали один на другой, и удар, вероятно, пришелся на скрытый дефект конструкции или слабое место защитных оболочек.

Гэри говорил уверенно, менторским тоном, который прекрасно освоил за долгие годы преподавания, и вкладывал в слова весь свой профессорский авторитет. Он объяснил, что эти оболочки — весьма тонкие структуры, которые сдерживают высокое напряжение заключенных в них множественных микроскопических блоков информации.

К счастью, капитан только глянул на него, потом — на разгромленную комнату, и сказал:

— Я не должен был допустить, чтобы здесь находились старинные технические приборы, которые могут взрываться.

— В этом нет вашей вины, — успокоил его Гэри. — Это я велел принести их.

Было бы сказано еще немало слов, и не только слов, но в это мгновение раздался звонок вызова головидеофона. Появилось изображение личного секретаря Императора, и прежде чем женщина успела что-то сказать, Гэри хлопнул рукой по кнопке фильтра учтивости. Разгромленный кабинет Император не увидит. Почти сразу из облака белого тумана появилось изображение Клеона.

— У меня плохие новости, — без всякого предисловия, даже не поздоровавшись, начал Император.

— Печально слышать, — сдержанно ответил Гэри.

Он включил стандартное оформление передаваемой картинки — чтобы Клеон не заметил ферритовую пыль, облепившую Гэри с ног до головы. Вокруг голограммы засветилась красная рамка — значит, перед Клеоном выступал сейчас степенный и солидный профессор Селдон, выражение лица и жесты которого повторяли настоящего Гэри.

— Верховный Совет плотно застрял на обсуждении вопроса о представительстве, — Клеон в раздражении пожевал губы. — И пока они с этим не разберутся, ни о каком назначении премьер-министра не может быть и речи.

— Понятно. А… о каком представительстве идет речь? Клеон от удивления даже моргнул.

— Вы что, не в курсе?

— Накопилось так много работы по Университету… Клеон легкомысленно пожал плечами.

— Конечно, конечно, вам надо все подготовить, прежде чем сдать университетские дела. Ну, быстро ничего не делается, так что можете пока не спешить. Далити подняли на дыбы Малый Галактический Совет. Они требуют больше голосов — на Тренторе и на всей этой чертовой спирали! А Ламерк выступил против них в Верховном Совете. Пока никто ни на что не раскачался.

— Ясно.

— Так что нам придется подождать, пока Верховный Совет сможет заняться чем-то другим. Процедурные вопросы о представительстве имеют приоритет даже перед назначением премьер-министра.

— Да, конечно.

— Чертовы законы! — взорвался Клеон. — Я должен иметь право получить то, что мне нужно!

— Совершенно с вами согласен, — сказал Гэри, а сам подумал: «Только пусть это буду не я».

— Ну, утешьтесь хотя бы тем, что услышали новость от меня лично.

— Я высоко ценю ваше доверие, сир.

— Я хочу кое-что обсудить с вами, это касается психоистории. Я сейчас занят, но — мы скоро увидимся.

— Да, сир.

Клеон оборвал связь, даже не попрощавшись. Гэри с облегчением вздохнул. И радостно выкрикнул, вскинув руки над головой:

— Я свободен!

Имперские гвардейцы уставились на него в недоумении. Гэри сразу опомнился и снова увидел свой стол, и полки, и стены — испещренные пятнами черной ферритовой пыли. И все равно любимый кабинет был для него настоящим раем по сравнению с чужой роскошью и великолепием Императорского Дворца.

Глава 9

— Прогулка!.. Это прекрасная идея, хотя бы потому, что можно на время выбраться из Университета, — сказал Юго.

— И то правда, — согласился Гэри.

Они вошли на станцию гравиподъемника в сопровождении непременных гвардейцев, которые старательно делали вид, что прогуливаются тут совершенно случайно. Гэри подумал, что они так же незаметны, как пауки на тарелке с едой.

Если бы они остались на территории Стрилинга, до Гэри могли добраться члены Верховного Совета; представители прессы тоже были вполне способны прорваться в Отделение Математики, и, наконец, по кабинетному головидеофону к нему в любое мгновение мог нагрянуть Клеон. А во время прогулки ничего такого не случится.

— Следующая платформа будет через две с половиной минуты, — сообщил Юго, воспользовавшись встроенным в сетчатку датчиком — для этого ему надо было только скосить глаза резко влево. Гэри не нравились подобные технические устройства, но они и в самом деле облегчали жизнь — например, когда надо прочитать что-то на расстоянии, а руки заняты, — как на этот раз Юго прочитал расписание движения платформ. В руках у Юго были две тяжелые сумки. Когда Гэри предложил помочь их донести, Юго отказался, сказав, что в сумках — «семейные драгоценности», которые требуют крайне бережного обращения.

Не замедляя шага, они прошли через оптический контрольный пост, который автоматически указал им места, взял плату за проезд и отрегулировал мощность платформы в соответствии с возросшей массой. Гэри был немного рассеян, задумавшись о каких-то отвлеченных математических идеях, а потому резкий рывок гравиплатформы вниз оказался для него неожиданностью.

— О-о-оп! — вскрикнул он, вцепляясь в подлокотники кресла. Внезапное свободное падение кого угодно выведет даже из глубочайшей медитации. Гэри задумался было, как давно выработался у человека этот защитный инстинкт, но вскоре отвлекся на Юго, который увлеченно расписывал далитанский район, где они собирались пообедать.

— Ты раздумывал о политических проблемах?

— О представительстве, хочешь сказать? Мне нет никакого дела до междоусобной грызни, до всяческих фракций, партий и тому подобного. И как математик я не могу постичь смысл этой головоломки.

— А мне — так все совершенно ясно, — сказал Юго с легким, но отчетливо заметным раздражением в голосе. — Далити слишком долго оставались не у дел, не получали того, что причитается им по праву.

— Потому что у них право голоса только по одному сектору?

— Да! А нас в одном только Дали — четыреста миллионов!

— А в других местах — гораздо больше?..

— Чертовски верно сказано! В среднем по Трентору далити представлены в правительстве только на ноль целых шестьдесят восемь сотых по сравнению со всеми прочими.

— А если рассчитывать по всей Галактике…

— Выходит та же самая чертовщина! Да, конечно, у нас есть своя собственная Зона, но мы отрезаны от всего, кроме Малого Совета.

Едва речь заходила о дискриминации Дали, Юго моментально превращался из приятного и веселого спутника в мрачного жалобщика и спорщика. А Гэри не хотелось, чтобы прогулка прошла в спорах и пререканиях.

— Со статистикой нужно обращаться очень осторожно, Юго, — сказал он. — Вспомни хотя бы классическую шутку о трех статистиках, которые охотились на уток.

— Что за шутка? И что за охота?

— Утки — это водоплавающие птицы, они водятся на некоторых планетах. Так вот, на охоте один статистик выстрелил — и попал на метр выше утки. Второй выстрелил — и попал на метр ниже. А третий радостно заорал: «Мы в нее попали!»

Юго рассмеялся, но не слишком искренне. А Гэри старался следовать совету Дорс — обходиться с людьми, больше полагаясь на юмор, чем на логику и убеждение. По словам Императора, после достопамятного разговора с Ламерком общественное мнение и даже Верховный Совет склонились на сторону Селдона.

Но сама Дорс, как видно, была невосприимчива ни к шуткам, ни к логике. После ее выходки с ферритовыми блоками в семейных отношениях появилась заметная напряженность. Именно поэтому Гэри так охотно принял предложение Юго провести день за пределами Университета. Дорс не могла пойти с ними, потому что у нее в этот день было еще два занятия со студентами. Она поворчала, конечно, но все же согласилась, что имперские гвардейцы в случае чего сумеют защитить Гэри от опасности. Если, конечно, он не вздумает вытворить какую-нибудь «глупость».

А Юго не унимался:

— Ну, ладно. Но согласись, что законодательство — тоже против нас.

— На сегодня Дали — самый крупный сектор. Подожди немного — и увидишь, что со временем все наладится.

— Ничего не выйдет! Нас со всех сторон ограничивают запретами.

Гэри терпеть не мог логики политических требований, которые всегда, так или иначе, замыкались в круг, — а потому он попытался воззвать к математической стороне натуры Юго.

— Все законодательные процедуры крайне уязвимы в вопросах контроля над запретами — разве не так? Предположим, в суде заседает одиннадцать присяжных. В таком случае объединенная группа из шести человек получает полный контроль над практически всеми решениями суда. Эти шестеро могут тайно встретиться и договориться о совместных действиях — так, чтобы решения соответствовали пожеланиям каждого из них, шестерых. А потом они выступят как единый блок, и их мнение автоматически станет мнением всех одиннадцати судей.

Юго в раздражении скривил губы.

— Одиннадцать судей Верховного Трибунала — ты их имеешь в виду?

— Вовсе не обязательно. Это общая закономерность. Она соблюдается и при меньшем числе выборки. К примеру, предположим, что четверо членов Верховного Трибунала тайно встретились и уговорились действовать заодно. Так вот, эти четверо могут выступить как единый блок в обычном «заговоре шестерых» — и опять-таки этот блок определит решение всех одиннадцати.

— Проклятье! Дело куда хуже, чем я думал! — мрачно сказал Юго.

— Я считаю, что любое ограниченное число представителей власти в принципе подвержено коррупции. Это общая закономерность, которая соблюдается при любом представительстве.

Юго кивнул и принялся, к огромному неудовольствию Гэри, перечислять обиды и унижения, которые пришлось претерпеть далити от высоких чинов в Трибунале, в обоих Советах — Верховном и Малом, в Совете Директоров…

Нескончаемые и неизбежные издержки любой руководящей должности. Выслушивать все — скука смертная!

Гэри заметил, что его собственный образ мыслей гораздо живее лихорадочных подсчетов Юго, но при этом и гораздо спокойнее коварного интриганства Ламерка. И как, интересно, можно надеяться, что он, Селдон, справится с работой премьер-министра? Неужели Император этого не понимает?

Гэри придал лицу привычное выражение вежливого интереса, а сам полностью отдался созерцанию стенных экранов. Их платформа все еще неслась вниз по величественному изгибу гравитационного тоннеля.

Эта часть тоннеля как нельзя лучше соответствовала своему названию. Собственно, большая часть дальних маршрутов на Тренторе проходила не на поверхности планеты, а в ее толще. Гравиплатформа стремительно летела вперед и вниз, исключительно под действием гравитации, а магнитные поля примерно в палец толщиной удерживали платформу от столкновения со стенами тоннеля. Они падали в вакууме, в кромешной темноте, поэтому в стенах платформы не было никаких окон. А видеоизображения на стенных экранах успокаивали любые страхи, которые могло вызвать падение.

Высокоразвитые технологии — тщательно отрегулированные, простые в применении и обслуживании, надежные. Если можно так сказать — классические: результат так же предсказуем, как, например, удар молотка, и так же очевиден, как, скажем, трехмерное видео. Пользователи обучены применению этих технологий, технологии отработаны до тонкостей.

Мимо промелькнул лесной массив. На Тренторе многие жили в окружении лесов, гор и облаков, как давным-давно жили все люди. Только эти леса и горы были не настоящие. Гэри вдруг подумалось: «Да мы же сейчас — самые настоящие дикари!» Люди опутали Трентор лабиринтом подземных тоннелей — а всякому, кто путешествует по этим тоннелям, кажется, что он гуляет в парке. Технологии вступают в дело только тогда, когда возникает нужда в грубой силе, — и к ним обращаются, словно к волшебным духам.

— Слушай, ничего, если я отключу эту ерунду? — Вопрос Юго пробился сквозь призрачную дымку раздумий, окутавшую Гэри.

— Ты о деревьях?

— Ну да, панораму отключу, а?

Гэри кивнул, Юго без малейшего сожаления — скорее наоборот — щелкнул выключателем, и видеоэкраны погасли. Большинство тренториан испытывали страх перед большими открытыми пространствами, настолько сильный, что они чувствовали себя неуютно, даже просто видя изображение открытых просторов.

Но вот платформа достигла нужного уровня, падение закончилось, и они начали подниматься наверх. Возросшая сила тяжести вдавила Гэри в кресло, которое мягко спружинило, выравнивая давление. Гэри знал, что платформа движется с огромной скоростью, но внутри это никак не ощущалось. Легкие колебания электромагнитного поля незаметно для пассажиров сглаживали ускорение. На это расходовалось некоторое количество энергии, но в целом путешествия по гравитоннелям были очень экономичны: электромагнитные поля подпитывались энергией гравитации при спуске платформ, и эта же энергия расходовалась при подъеме.

Пока платформа двигалась по Кармондианскому сектору, имперские гвардейцы придвинулись ближе к Селдону. Этот район был далеко не такой престижный, как Стрилинг. Обшивки зданий здесь почти не было, экраны заполняло изображение внутренних структур: петли и жгуты опорных канатов, воздушные перегородки, парящие в воздухе корпуса работающих волокон — мышечных и металлических. Но на фоне этой индустриальной картины бушевали беспокойные толпы: люди толкались, распихивали друг друга локтями, раздраженно отмахивались друг от друга; людской водоворот бурлил, словно яростный морской прибой.

По главной улице района сплошным потоком катились велосипедисты, тащившие за собой прицепы с грузами. Узкие велотележки, почти прижимающиеся друг к другу на дороге, были битком набиты всякими покупками — продуктами, разнообразными коробками, громоздкими вещами. А на пешеходных дорожках теснились суетливые, спешащие по своим делам местные жители. Вдоль дороги расположилось бесчисленное множество крошечных ресторанчиков — просто кухоньки, окруженные легкими столиками и стульчиками. Ресторанчики размещались где попало, зачастую прямо на пешеходной части улицы. Там же, на улице, работали и цирюльники, а пока они обрабатывали, так сказать, верхнюю часть клиента, многочисленные нищие попрошайки терлись в ногах у клиентов в надежде на подаяние.

— Как тут… шумно, — дипломатично заметил Гэри, когда до них донеслись пряные запахи далитанской стряпни.

— Ага! Тебе что, не нравится?

— Признаться, я был уверен, что попрошайничество и торговля на улицах запрещены указом предыдущего Императора.

— Точно! — Юго усмехнулся. — Только с далити такие фокусы не проходят. Чтоб ты знал, наши люди уже сейчас составляют большую часть населения этого сектора. Пойдем, мне охота малость перекусить.

Было еще рано, но они пообедали в маленьком ресторанчике, где ели стоя, а в зале витали умопомрачительные ароматы готовящейся пищи. Гэри попробовал «бомбер», который проскользнул ему в глотку и взорвался облаком терпкого и резкого вкуса, происхождение которого Гэри так и не смог определить. После того, как обжигающая острота блюда перестала ощущаться, во рту еще долго сохранялся особенный горько-сладкий привкус. Гвардейцы-охранники изводились от беспокойства и явно чувствовали себя не в своей тарелке, стоя кольцом вокруг ресторанчика, прямо на улице, посреди раздражительной, суетливой толпы. Имперские гвардейцы привыкли к более изысканному окружению.

— Да, тут и впрямь жизнь бьет ключом, — заметил Юго. Он снова вел себя, как в те дни, когда был простым рабочим, и не стеснялся говорить с набитым едой ртом.

— У далити просто дар захватывать чужие территории, — осторожно заметил Гэри.

Из-за высокого уровня рождаемости далити быстро распространялись по другим секторам, а поскольку они всегда поддерживали связь с сородичами, то и на новых местах вели ту же беспокойную, хлопотливую жизнь, что и в Дали. Гэри нравилось трудолюбие и жизнерадостность далити, их неуемная энергия это напоминало ему о жизни в немногочисленных, маленьких городках на его родном Геликоне.

Гэри Селдон представлял себе внутреннюю структуру Трен-тора как отражение всей Империи в целом. Он сумел построить эту модель, полагаясь в основном на природную мудрость, научиться которой невозможно. К примеру, большинство экономистов рассматривали деньги просто как вид собственности неколебимую основу, от которой напрямую зависело влияние и вес в обществе. Но, на его взгляд, деньги были очень переменчивой величиной: они очень быстро просачивались сквозь все возможные дыры, мгновенно переходили из рук в руки сразу же по заключении сделки. Имперские аналитики делали большую ошибку, не учитывая при статистических подсчетах эту изменчивость денег.

Когда с едой было покончено, Юго потащил Гэри гулять по пешеходной части улицы. Они влились в поток прохожих и сразу же попали в водоворот звуков, запахов и напористой энергии. Ни о каком регулировании движения здесь не было и речи. Вместо того чтобы четко распределить улицы по направлению пассажире-и грузопотоков, в этом квартале все шли и ехали, куда кому вздумается. Улицы пересекались под разными углами, поворачивали в самых неожиданных местах, иногда на перекрестках сливались сразу по несколько улиц. Юго, похоже, воспринимал эту путаницу совершенно спокойно и вообще чувствовал себя здесь как рыба в воде.

Они проходили мимо домов, едва не задевая стены, и никак не могли отыскать проход к самодвижущейся дорожке. Гвардейцы держались позади плотным полукольцом. Гэри чувствовал себя так, словно попал в самое сердце хаоса. Со всех сторон их окутывал дым и испарения потных тел, и от смеси противных едких запахов Гэри чуть не стошнило.

Тут капитан гвардейцев крикнул:

— Немедленно остановитесь! — и приказал своим людям приготовить анаморфин.

Гвардейцы мгновенно взяли оружие на изготовку.

Дым поднимался вверх и постепенно рассеивался. Сквозь мутную пелену Гэри увидел впереди плотную стену людей, которые быстро приближались к их маленькой группе. Люди появлялись из боковых улиц, выбегали из ближайших домов, и, казалось, все устремлялись именно к нему. Гвардейцы окружили Гэри и начали стрелять в толпу. Несколько человек упало. Капитан тем временем размахнулся и бросил канистру, из которой вырвалось облако газа. Капитан все прекрасно рассчитал — потоки воздуха понесли клубы газа прямо на толпу, а гвардейцы и Селдон остались невредимыми.

Но оказалось, что простым слезоточивым газом толпу не остановить. Две женщины кинулись на Гэри, размахивая булыжниками, вывернутыми из мостовой, третья сжимала в руке острый нож. Капитан пронзил ее дротиком. Подбежали другие далити и навалились на гвардейцев. Гэри наконец-то разобрал, что они выкрикивают: беспорядочные ругательства в адрес тиктаков.

Это показалось ему настолько бессмысленным, что поначалу Гэри даже подумал, что ослышался. Гэри отвлекся, раздумывая, при чем тут тиктаки? — а когда снова обратил внимание на разбушевавшуюся толпу, увидел, что капитан уже лежит на земле, а к нему самому рвется человек с ножом.

Конечно, разгадывать, при чем тут тиктаки, было занимательно — но времени на раздумья не оставалось, и Гэри просто отскочил в сторону и крепко пнул напавшего парня под коленку.

Ему в плечо угодила бутылка — больно! Бутылка упала на мостовую и разлетелась на осколки. Совсем рядом какой-то мужчина раскручивал над головой цепь, целя в Гэри. Раз — и цепь пронеслась в нескольких сантиметрах от головы Селдона. Тот успел вовремя пригнуться, а потом резко бросился вперед и своим весом сбил человека с цепью на землю. Они покатились по тротуару, колотя и пиная друг друга, сшибли еще двоих — и вот уже вокруг Гэри образовалась целая куча яростно орущих, потных тел, которые месили друг друга чем попало и как попало. В этой потасовке Гэри весьма чувствительно получил коленом в живот.

Он откатился в сторону, жадно хватая ртом воздух. В паре шагов от него один человек приканчивал другого, ловко орудуя длинным кривым ножом.

Удар, толчок, еще удар. Гэри задыхался, происходящее потрясло его до глубины души, все вокруг двигались неестественно, как при замедленной съемке. Гэри сознавал, что нужно действовать быстро и решительно — другого выхода не оставалось. Но то, что творилось вокруг, было настолько нереальным и ужасным…

…И вот Гэри уже стоял, не помня, как и что он делал перед этим, и изо всех сил колотил какого-то типа, который, судя по всему, не мылся по меньшей мере несколько недель.

Потом немытого драчуна отнесло вбок нахлынувшей толпой.

Еще один провал в памяти — и вот уже Гэри стоит, со всех сторон окруженный имперскими гвардейцами. На улице тут и там валяются безжизненные тела. Кто-то стонет, сжимая окровавленную голову. Слышны выстрелы, звуки тупых ударов, крики…

Гэри некогда было соображать, какое оружие применили имперские гвардейцы. Он и Юго оказались в стороне от поля битвы. Все происходящее представлялось ему как обрывки трехмерной видеокартины, которая то гасла, то снова вспыхивала перед глазами.

Капитан гвардейцев настаивал на том, чтобы немедленно вернуться в Университет.

— А еще лучше — во Дворец!

— Это все не из-за нас… — сказал Гэри, когда они добрались до самодвижущейся дорожки.

— Не уверен, сэр, — только и сказал капитан.

Глава 10

Гэри решительно отмел предложение прервать прогулку. Разборка в Кармондианском квартале началась из-за тиктаков это совершенно очевидно.

— Наверное, кто-то додумался накрутить далити, что это мы подговорили чертовых тиктаков взбунтоваться, — сказал Юго. — Естественно, наши возмутились — а потом все как-то вышло из-под контроля.

Все, кто окружал Гэри, были вне себя от возбуждения, лица их пылали, глаза метали молнии. Неожиданно Гэри вспомнилось, как его отец говаривал: «Никогда нельзя недооценивать скуку — люди из-за нее таких делов могут натворить!»

Людям свойственно развеивать скуку посредством активных действий, зачастую внезапных и непредсказуемых. Гэри вспомнил двух женщин, которые, не помня себя, колотили хрупкого, смертельно бледного «призрака», пинали его, словно бездушную грушу в спортзале. Только из-за того, что незнакомый человек избегал солнечного света, его тотчас же сочли ненавистным чужаком, а значит — врагом, тем, кто стоит по другую сторону поля в этой жестокой игре.

Для человека убийство — одна из самых древних, первобытных потребностей. Даже утонченно цивилизованные люди в приступе гнева испытывают желание убить. Но почти всем удается справиться с искушением — и спасибо на том. Цивилизация защищает человечество от грубой силы природы и от необузданных первобытных инстинктов.

И это — один из ключевых факторов, который никогда не берут в расчет ни экономисты со своим приростом капитала, ни теоретики-политиканы со своими вопросами представительства, ни социологи, занятые подсчетами показателей безопасности.

— Я обязательно учту этот фактор, — пробормотал Гэри себе под нос.

— Что учтешь, а? — резко спросил Юго, который до сих пор дрожал от возбуждения.

— Такие важные вопросы, как убийство. Мы все увязывали с тренторианской экономикой и политикой, но есть еще кое-что, крайне важное, — и я убежден, что сегодняшняя уличная драка по большому счету — значащее событие.

— Мы учтем его — в статистике преступности.

— Нет, я о другом. Мы должны учесть непреодолимые желания, сильные влечения — вот что. Мы должны выяснить, каким образом и до какой степени они определяют глубинные течения в человеческой культуре. На Тренторе это особенно ярко выражено: гигантская планета, плотно закрытая бочка, в которой закупорено сорок миллиардов людей. Ты же знаешь, наши расчеты неполны — потому что наши психоисторические уравнения пока не вполне соответствуют истинной картине мира.

Юго нахмурился.

— Может, в этом что-то и есть… Но нам нужно больше данных.

Гэри захлестнуло давно и хорошо знакомое чувство досады.

— Нет! Я чувствую, что это так! Есть что-то крайне важное — и мы все время упускаем это важное из виду.

Юго с сомнением посмотрел на него, пожал плечами. Тут они подъехали к перекрестку — диску из нескольких концентрических самодвижущихся дорожек. Юго и Гэри перебрались на более медленную дорожку, а потом вышли на широкую площадь. Ее окружали потрясающие воображение своим великолепием грандиозные здания со стройными колоннами, уходящими ввысь. Вверху, над колоннами, располагались офисы владельцев. Солнечный свет отражался от скульптурных фасадов зданий, внешний вид которых без всяких слов свидетельствовал о богатстве и могуществе. Здесь размещался главный офис «Технокомпании».

Они вошли в приемную, с великолепием и роскошью которой не могло сравниться ни одно помещение Университета.

— Недурственная комнатка, — заметил Юго и покачал головой.

Ничего удивительного. Техники за пределами Университета зарабатывали, как правило, гораздо больше, чем университетские, и могли позволить себе подобную роскошь. Гэри Селдона это никогда особенно не волновало. Чем больше Империя клонилась к упадку, тем скорее отношение к Университету как цитадели высокой науки сходило на нет — и Гэри не собирался демонстрировать несуществующий достаток и изобилие, особенно перед Императором, который был в курсе реальной ситуации.

Представители «Технокомпании» обращались друг к другу и к посетителям уважительно и вообще производили приятное впечатление. Когда все расселись вокруг большого стола из полированного искусственного дерева, Гэри предоставил Юго разбираться с делами и вести переговоры. Сам он никак не мог успокоиться после пережитого всплеска жестокости. Гэри, как обычно, отрешился от всего, что его окружало, и погрузился в размышления о новом возможном кирпичике психоистории.

Теоретические науки всегда развивались в непосредственной связи и зависимости от технологий, накопления капитала и трудовых ресурсов, но все же самым мощным двигателем научного прогресса оставалась тяга к новым знаниям. Примерно половина прироста экономики приходилась на повышение качества информации, которое воплощалось в более совершенных машинах и развитых, эффективных технологиях.

И совершенно ясно, что именно на этом застопорилось развитие Империи. Новейшие научные открытия слишком медленно воплощались в жизнь. Имперские университеты готовили хороших инженеров, но не готовили изобретателей. В Империи было полным-полно хороших научных работников, но очень и очень мало настоящих ученых-исследователей. Такое положение сохранялось уже долгое время, и с каждым годом отрицательные последствия приумножались.

Гэри пришло на ум, что Империя смогла продержаться так долго только благодаря деятельности свободных предпринимателей, вроде вот этой «Технокомпании». Но свободные предприниматели — все равно что дикие цветы, и очень часто их походя растаптывал безжалостный сапог великой имперской политики, предрассудков и узости мышления.

Неожиданно Гэри оторвали от раздумий. Кто-то из сидевших за столом обратился непосредственно к нему:

— Доктор Селдон!

Гэри кивнул.

— Можно ли считать, что вы также одобряете это? — Э-э-э… простите, что именно?

— Использование этих штук, — пояснил Юго, выкладывая на стол два переносных контейнера. Он расстегнул застежки контейнеров, и взору всех присутствующих открылись два ферритовых блока с информацией.

— Это саркианские симы, господа.

Гэри чуть не вскрикнул от изумления.

— Но разве Дорс не…

— Не разбила их? Она думает, что разбила. Понимаешь, я тогда принес в твой кабинет старые, ненужные ферритовые блоки. В них не было ничего ценного.

— Так ты знал, что она попытается…

— Я очень ценю и уважаю эту даму — она такая сильная, такая решительная… — Юго пожал плечами. — И я подумал, что по такому случаю она вполне может… немножко расстроиться.

Гэри улыбнулся. Он только сейчас понял, как сильно озлился на Дорс. И теперь этот гнев растворился в искреннем, радостном смехе.

— Вот здорово! Жена она мне или нет — всему должен быть предел.

Гэри хохотал так, что из глаз брызнули слезы. Сидящие за столом заразились его весельем, и под этот дружный, радостный смех Гэри понял, что давно уже ему не было так хорошо. На время все докучливые университетские проблемы, грядущее министерское кресло и все прочее показалось далеким и незначительным.

— Так значит, мы можем считать, что получили ваше одобрение, доктор Селдон? На использование этих симов? — снова спросил молодой человек, сидевший рядом с Гэри.

— Конечно, конечно, хотя я бы предпочел сохранить в тайне мой интерес к этим… исследованиям. Возможно ли это, господин… э-э-э?..

— Марк Хофти. Для нас большая честь, сэр, что вы уделяете этому проекту часть своего драгоценного времени. И я сделаю все, что в моих силах…

— Я тоже! — молодая женщина, сидевшая по другую сторону от Гэри, поднялась и представилась:

— Сибил.

Гэри пожал руки обоим. Они казались достаточно грамотными специалистами, умелыми и преданными своей работе. Гэри очень удивился тому, с каким почтением они к нему относятся, — в конце концов, он ведь всего-навсего обычный математик, точно такой же, как они сами.

И Гэри снова рассмеялся, искренне и добродушно. Просто он вдруг представил, какое лицо будет у Дорс, если ей рассказать, что на самом деле произошло с симами.

ЧАСТЬ 2

РОЗА И СКАЛЬПЕЛЬ

КОМПЬЮТЕРНЫЙ ОБРАЗ — …совершенно ясно, что за исключением некоторых редких случаев древнее табу на высокоразвитый искусственный интеллект неукоснительно соблюдалось в Империи на протяжении длительного периода истории. Эта особенность общественного мнения, несомненно, являлась отражением трагических происшествий с искусственными разумными созданиями, случавшихся еще в доимперский период. Сохранились записи, свидетельствующие о ранних нарушениях этого табу посредством создания компьютерных программ с самосознанием, в том числе — неких «симов», или «самоорганизующихся симуляторов». Очевидно, люди доисторического периода находили удовольствие в воссоздании выдающихся личностей собственного прошлого. Возможно, они делали это для каких-то практических целей, или ради развлечения, или же для каких-то исследований. Известно, что ни одного такого «сима» не сохранилось до наших времен, но считается, что каждый из них был поистине выдающимся произведением искусства.

Были распространены мрачные слухи, что предполагаемые создания с высокоразвитым искусственным интеллектом вселяются в тела подходящих людей. Однако в Империи были широко распространены механические приспособления с низким искусственным интеллектом — так называемые «тиктаки», которые заведомо не способны были сравниться с людьми в умственных способностях и могли выполнять только простую, нередко неприятную работу…

ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ

(Все представленные здесь выдержки из «Галактической Энциклопедии» приводятся по тексту сто шестнадцатого издания, которое вышло в тысяча двадцатом году Академической Эры в издательстве компании «Галактическая Энциклопедия», Терминус, и печатаются с разрешения издателей.)

Глава 1

Жанна д’Арк проснулась внутри странного янтарного сна. Свежий ветер ласкал ее кожу, до ее слуха доносились какие-то странные звуки. Она начала слышать прежде, чем открыла глаза и увидела…

…и внезапно обнаружила, что сидит на улице. Она могла чувствовать сразу только что-то одно — как будто какая-то часть внутри нее все время вела строгий подсчет.

Мягкий, чистый воздух. Круглый гладкий стол — прямо перед ней.

Она сидела на непонятном белом стуле. Стул этот был совершенно не таким, как в доме ее отца в Домреми — там все стулья были целиком вырезаны из дерева. А эти… податливая белая поверхность мягко пружинила, принимая форму тела Жанны, словно обнимая. Жанна порозовела от смущения.

Незнакомцы… Один, второй, третий… Они подмигивали Жанне, когда она на них смотрела.

Незнакомцы двигались. Какие странные люди! Жанна не могла отличить мужчин от женщин — за исключением тех, чьи штаны или сорочки плотно облегали выступающие интимные части тела. Зрелище было похлеще, чем случалось видеть в Шиноне, при развращенном дворе Великого и Истинного короля.

Разговоры. Странные незнакомцы, как видно, не обращали на Жанну никакого внимания, хотя она совершенно ясно слышала, как они переговариваются между собой — точно так же, как иногда разговаривали между собой ее голоса. Жанна слушала их недолго — лишь до тех пор, пока не убедилась, что эти люди ни словом не обмолвились о благочестии Франции — а следовательно, ничего стоящего в их речах и быть не может, и слушать их не стоит.

Звуки. Они исходили откуда-то снаружи. Это было похоже на грохот железной реки самодвижущихся карет. Сперва Жанна очень удивилась — но почему-то эмоции быстро развеялись, угасли.

Долгий взгляд, далеко-далеко…

Жемчужная мгла скрывала далекие шпили цвета слоновой кости. В этом густом тумане очертания шпилей походили на оплавленные верхушки церквей.

Что же это за место такое?

Наверное, это видение, ниспосланное ее возлюбленными голосами. Но может ли подобное видение быть святым?

Вон тот человек, что сидит за соседним столиком, — ну никак не ангел, несомненно. Он ест яичницу-болтунью, причем через соломинку.

А эти женщины — просто отвратительное, безвкусное, развратное изобилие мясистых грудей, бедер и ляжек, бесстыдно выставленных напоказ! Они пили красное вино из необыкновенных прозрачных бокалов, подобных которым Жанна не видела даже при королевском дворе.

Эти странные люди, похоже, питались летающими в зале облачками вязкого, но нежного, полупрозрачного тумана. Одно такое облачко как раз проплывало мимо Жанны. От него приятно пахло жареной говядиной под луарским соусом. Жанна вдохнула дымок — и неожиданно ощутила, что как будто попробовала кусочек сочного, вкусного мяса.

Неужели это — небеса? И здесь можно насыщаться, не трудясь в поте, лица своего?

Но нет! Последний приют душ не может быть таким… таким плотским. И таким возмутительно волнующим. И таким непристойным, приводящим в смущение.

Некоторые люди держали во рту тонкие палочки с огоньком на конце и время от времени выпускали изо рта дым — это настораживало. При виде плавающих вокруг клубов дыма сердце Жанны сжалось и тревожно забилось — хотя запаха дыма не чувствовалось и жар огня не выжигал ей глаза и не сушил гортань.

«Огонь, огонь! — думала Жанна, и сердце ее бешено колотилось, едва не выпрыгивая из груди. — Что это было?..»

Она увидела странное создание, с ног до головы закованное в подобие пластинчатых доспехов, — это создание катило перед собой тележку с едой и напитками, и определенно направлялось к Жанне. «Яд! Несомненно, подосланный врагами, предателями Франции!» — метнулась мысль в сознании Жанны, и рука девушки тотчас же потянулась к верному мечу.

— Через минутку я подойду и к вам, — сказало закованное в доспехи создание, катя свою тележку мимо Жанны, дальше, к другому столику. — У меня всего четыре руки, я не могу успеть ко всем сразу. Имейте же терпение!

«Выходит, это таверна», — подумала Жанна. Какая-то странная таверна, хоть здесь и не видно входа в жилые комнаты. И еще… Жанна только сейчас вспомнила. Да, правильно, она должна здесь с кем-то встретиться… С неким джентльменом?

Верно. С вон тем джентльменом — высоким, костлявым пожилым мужчиной. Он гораздо старше Жака Дарка, ее отца. И он единственный в этом странном месте, кроме нее, кто выглядит почти нормально.

Что-то в его одежде напоминало пышных щеголей, каких Жанна видела при дворе Великого и Истинного короля Карла. Снежная белизна завитых в густые кудряшки волос этого господина резко контрастировала с темно-фиолетовой лентой, повязанной на шее. На нем были узкие ярко-красные бархатные панталоны до колен, длинный камзол из коричневого атласа с цветной вышивкой, из рукавов выглядывали пышные кружевные манжеты, на ногах — белые чулки и изящные замшевые туфли.

«Глупый, надутый индюк-аристократ», — подумала Жанна. Придворный хлыщ, который привык разъезжать в каретах и не умеет даже прилично держаться на коне, не говоря уже о том, чтобы сражаться в священном бою за веру.

Но долг есть долг. Король Карл повелел ей идти вперед — и она пойдет вперед!

Жанна поднялась со своего места. Боевые доспехи вдруг показались ей непривычно легкими. Она почти не чувствовала веса толстых кожаных пластин, прикрывавших тело и спереди, и сзади, и веса прочных железных наручей, которые защищали руки до локтей и не мешали свободно управляться с мечом. Никто из присутствующих не обратил ни малейшего внимания на поскрипывание кожи и легкое бряцание металла.

— Это вы — тот господин, с которым я должна встретиться?

Мсье Аруэ?

— Не называйте меня так! — фыркнул нарядный господин. — Аруэ — так звали моего отца. Это имя косного ханжи — а я вовсе не ханжа. Меня уже давным-давно так не зовут.

При ближайшем рассмотрении господин уже не казался древним стариком. Жанну ввели в заблуждение его белоснежные волосы, которые оказались накладными, притом густо напудренными, а фиолетовая лента у шеи удерживала парик на месте.

— И как же мне вас называть? — Жанна удержалась от того, чтобы выразить свои чувства грубыми словами, которым она выучилась у товарищей по оружию. Демоны ада подзуживали ее, заставляя эти слова дрожать на кончике языка, но Жанна все же превозмогла искушение и смолчала.

— Я — поэт, драматург, историк. — Напудренный господин наклонился вперед, лукаво подмигнул Жанне и прошептал:

— Меня называют Вольтером. Я — вольнодумец. Король философов.

— Кроме Небесного Владыки и Его Сына, я называю королем лишь одного человека. Карла Седьмого из дома Валуа. И я буду называть вас Аруэ до тех пор, пока мой царственный господин не велит мне называть вас иначе.

— Милая моя pucelle [1], твой Карл давно мертв.

— Ложь!

Господин в парике взглянул за окно, на повозки, беззвучно влекомые незримыми силами вдоль дороги.

— Присаживайся… присаживайся и успокойся. Не только Карл — еще и многое, многое другое безвозвратно кануло в прошлое. Сядь. И позволь мне подозвать вон того забавного официанта.

— Вы знаете меня? — По велению голосов Жанна отреклась от имени, данного ей отцом, и стала зваться " La Pucelle ", Девой.

— Да, я хорошо тебя знаю. Во-первых, ты жила за несколько столетий до меня, и я написал о тебе пьесу. Кроме того, у меня сохранились весьма любопытные воспоминания о беседах с тобой в неком своеобразном месте… — он нахмурил брови и покачал головой. — Кроме моего костюма — он великолепен, не правда ли? — ты здесь единственное, что мне знакомо. Ты и еще эта улица. Однако должен признаться, что ты выглядишь гораздо моложе, чем я себе представлял. А улица… она, похоже, гораздо шире той, что была раньше. И у них, наконец, дошли руки ее как следует вымостить.

— Я… Я не понимаю…

Пожилой господин указал на вывеску с названием гостиницы: «Aux Deux Magots» [2].

— Мадемуазель Лекуврер — знаменитая актриса, более известная как моя любовница… — Вольтер подмигнул. — Ты краснеешь — как это мило!

— Я совершенно ничего не знаю о таких вещах! — с гордостью заявила Жанна. — Я — Дева!

Вольтер сморщил нос.

— Никак не могу уразуметь — почему люди так гордятся столь неестественным состоянием?

— А я представить себе не могу, почему вы так одеты.

— Услышь вас мой портной, он бы смертельно обиделся. Однако позволь обратить твое внимание, милая моя Дева, что не я, а как раз ты, упорствуя в своем желании одеваться, как мужчина, лишаешь почтенное общество одного из самых пристойных и невинных удовольствий.

— За свое упорство я заплатила сполна, — отрезала Жанна, вспомнив, что епископы проклинали ее за ношение мужской одежды так же яростно и непримиримо, как и за ее святые голоса.

Можно подумать, в неудобном и громоздком наряде, приличествующем ее полу, Жанна смогла бы победить под Орлеаном проклятого герцога-предателя, продавшегося англичанам! Или повести три тысячи рыцарей в бой при Жарго, и Менге-на-Луаре, и Божанси!.. В то лето победоносных сражений она, ведомая своими голосами, все сделала совершенно правильно.

Жанна смахнула с ресниц нежданно набежавшие слезы. Воспоминания…

Поражение… Восстали кровавые, мрачные воспоминания о проигранных битвах, о том, как утихли ее святые голоса, а ненавистные враги-англичане и продавшиеся им предатели становились все сильнее.

— Не расстраивайся, прошу тебя. Это совершенно ни к чему, — сказал мсье Аруэ, ласково поглаживая Жанну по стальному наколеннику. — И хотя лично мне не очень нравится твой нынешний костюм, я буду до самой смерти отстаивать твое право одеваться так, как тебе нравится. Или раздеваться, — он с улыбкой взглянул на полупрозрачное одеяние сидевшей неподалеку дамы — владелицы этого заведения.

— Мсье…

— В конце концов Париж все еще не утратил вкуса к пышному убранству. Бледный божественный цветок, ты со мной согласна?

— Нет. Не согласна. Нет добродетели более достойной, чем целомудрие, и в женщине, и в мужчине. Наш Господь целомудрен, как и святые угодники, и добрые священнослужители.

— Священники — целомудренны?! — У Вольтера глаза чуть на лоб не вылезли — так он удивился. — Бедняжка, тебе не довелось побывать в той школе, куда в детстве меня определил отец. Тогда ты узнала бы об иезуитах столько всего интересного — и ты знала бы, что они, нимало не смущаясь, ежедневно нарушают чуть ли не все свои священные обеты.

— О, нет, я не могу поверить!..

— А что ты скажешь о нем? — Вольтер указал направо, на четверорукое металлическое существо на колесиках, катившее к ним тележку с едой и напитками, — Несомненно, это создание целомудренно. Но можно ли из-за одного этого считать, что оно добродетельно?

— Христианский мир, сама Франция, держатся на…

— Если бы целомудрие было столь распространено во Франции, как проповедуют священники и как полагаешь ты, — тогда наша нация просто вымерла бы!

Металлическое создание на колесиках подъехало к их столику и остановилось. На груди у него были выбиты буквы и цифры, которые, вероятно, обозначали его имя: Официант-213-ADM. Приятным низким голосом, ничуть не хуже, чем у любого мужчины, Официант сказал:

— Собираетесь на костюмированный бал-маскарад, да? Надеюсь, вы не опоздаете из-за того, что я немного задержался. У наших механических работников сейчас небольшая запарка — так много посетителей!

Он бросил взгляд на другого тиктака, высокую стройную женщину с убранными в сетку густыми светлыми волосами, на вид почти неотличимую от человека. Кто это? Демон?!

Дева нахмурилась. Острый взгляд Официанта, хоть и нечеловеческий, напомнил Жанне, как пялились на нее мучители-тюремщики. Сгорая от унижения, она все же отвергла жалкий женский наряд, в который ее заставили облачиться инквизиторы. Вернув себе мужскую одежду, Жанна поставила на место проклятых тюремщиков. Это были прекрасные минуты — минуты торжества.

Буфетчица заметила надменный взгляд Жанны, но только поправила сетку на волосах и улыбнулась Официанту-213-ADM. Осознав это, Жанна была потрясена. Она просто приняла существование механических существ в этом странном месте, не задумываясь о том, что они собой представляют. Вероятно, это место — одна из промежуточных остановок на пути, предопределенном Господом. Но здесь есть чему изумляться.

Мсье Аруэ протянул руку и дотронулся до одной из четырех конечностей металлического Официанта. Разглядев Официанта получше, Жанна не сумела понять, как и из чего он сделан; оставалось только принимать его таким, каков он есть. Если приспособить странное создание, чтобы оно могло ездить верхом, в сражении ему не будет равных, он станет непобедимым… Такие возможности…

— Где мы находимся? — спросил мсье Аруэ. — Или, может быть, мне лучше спросить — когда? У меня есть высокопоставленные друзья…

— А у меня — низкопоставленные, — добродушно прервал его механический Официант.

— …и я требую, чтобы нам объяснили, где мы находимся и что здесь происходит.

Механический человек беспомощно развел в стороны одной парой рук, второй парой удерживая столик.

— Я простой механический официант, мой разум запрограммирован только на то, чтобы прислуживать в этом заведении… Как же могу я рассказать что-то новое о невероятных чудесах сим-пространства вам, мсье, настоящему человеческому существу? Мсье, мадемуазель, вы уже выбрали, что будете заказывать?

— Но ты ведь даже не предложил нам меню! — заметил мсье Аруэ.

Механический человек нажал кнопку, вделанную в поверхность столика. На гладкой столешнице вспыхнули два плоских экрана, на них появились сияющие буквы. Дева удивленно вскрикнула, но сразу же прикрыла рот рукой, смущенная взглядом мсье Аруэ. Жанна нередко попадала впросак из-за своих крестьянских манер.

— Великолепно! — сказал мсье Аруэ, заглянул под стол и несколько раз нажал кнопку на столешнице. — Как это работает?

— Я не знаю, в моей памяти не заложена эта информация. Вам надо спросить у механического электрика.

— То есть?

— Прошу прощения, уважаемый господин, но меня ожидают другие посетители. Я запрограммирован только на обслуживание.

— Что ты будешь есть, моя дорогая? — спросил у Жанны мсье Аруэ.

Девушка снова смутилась и опустила глаза.

— Закажите вместо меня сами, — попросила она.

— Ах, да! И как же я забыл?

— О чем забыли? — спросил механический официант.

— Моя спутница неграмотна. Она не умеет читать. Признаться, я тоже в затруднении — относительно тех блюд, которые предложены в вашем меню.

Выходит, этот, несомненно ученый, человек тоже не смог разобраться в чудесном столе! Жанна почувствовала некоторое удовлетворение — в нагромождении странного и непонятного растерялась не только она.

Механический официант начал было объяснять, но Вольтер его почти сразу прервал.

— Облачная пища? Электронная кухня? — недовольно сморщив нос, говорил Вольтер. — Просто принесите самое лучшее, что у вас есть, чтобы утолить сильный голод и жажду. Что вы можете предложить скромной, привычной к воздержанию девице? Может быть, тарелку какой-нибудь дряни? И стакан уксуса?

— Принесите мне кусок хлеба, — строго и с достоинством сказала Жанна. — И маленькую чашу вина, чтобы можно было смочить им хлеб.

— Вино?! — удивился мсье Аруэ. — Неужели твои голоса позволяют тебе пить вино? Какой скандал! Если пройдет слушок, что ты употребляешь крепкие напитки, — представь, что скажут священники! Какой дурной пример ты подаешь всем будущим святым Франции! Принесите ей стакан воды — маленький стакан.

И когда Официант-213-АДМ отправился выполнять заказ, Вольтер крикнул ему вслед:

— И убедитесь сперва, что хлеб достаточно черствый! А лучше всего, если он будет чуть-чуть покрыт плесенью.

Глава 2

Марк Хофти быстро шагал по улице, направляясь к своему офису. Его приятельница и коллега, Сибил, не отставала от него ни на шаг. Сибил никогда не унывала, жизненная энергия била в ней ключом, ее голову переполняли всяческие идеи. Почти не бывало такого, чтобы Сибил уставала от жизни, теряла интерес к работе.

Огромное, высокое и массивное здание «Технокомпании» нависало над улицей, подавляя соседние сооружения своим величием. Над выступающими верхними уровнями здания по крутой дуге взвился ввысь легкий глайдер и запорхал, закружился среди чудесных зеленоватых облаков. Марк проследил взглядом за полетом глайдера, который немного покружил над «Технокомпанией» и влился в круговерть оживленного движения летательных аппаратов над городом. Служба атмосферного контроля даже запускала разноцветные воздушные шары — чтобы проще было ориентироваться в воздухе. Марку нестерпимо захотелось оказаться там, в вышине, посреди яркого многоцветья летающих пузырей.

А вместо этого приходится тащиться пешком понизу, выполняя ежедневную норму положенной физической нагрузки. И так — изо дня в день. Только вот сегодня, кажется, день будет не совсем обычный. Привкус риска и опасности дела, за которое они взялись, приятно щекотал Марку нервы, его походка сделалась легкой и пружинистой, на лице сияла победная улыбка. Однако возможность провала, неудачи добавляла в радужные надежды и планы мрачноватый оттенок.

Что ж, если даже сегодня его постигнет неудача — он, по крайней мере, не свалится с поднебесной высоты, как пилот, не совладавший с управлением флаера.

Будучи в таком вот решительном расположении духа, Марк открыл двери своего кабинета и вошел.

— Мне что-то не по себе; — призналась Сибил, словно почувствовав настроение Марка.

— М-м-м… Что? — Марк положил пакет на стол и уселся за сложную, даже на первый взгляд, контрольную панель мощного компьютера — на свое рабочее место.

Сибил присела рядом. Контрольная панель занимала почти половину кабинета, из-за чего все помещение казалось загроможденным.

— Эти саркианские симы… Мы угрохали на них чертову уйму времени. Многое пришлось восстанавливать практически с нуля, по частям, а потом еще сшивать все куски…

— Да, мне пришлось заполнять лакуны и затертые слои в записях. А синаптическую сеть я восстановил через ассоциативную кору. Работы, конечно, сделано до черта.

— Ага. У моей Жанны не хватало приличного куска гиппокампа.

— И большого куска не хватало?

Воспоминания, которые содержатся в человеческом мозге, добываются из «хранилища» — долговременной памяти — с помощью гиппокампа. Этот отдел мозга распределяет новую информацию по разным участкам коры дробными частями, и при необходимости собирает воспоминания в единое целое — к сожалению, далеко не так точно и быстро, как компьютерная память. Эта особенность человеческого мозга всегда причиняла массу неудобств. В процессе эволюции в организме человека накопилось множество не совсем удачных конструктивных решений, бесполезных, а то и мешающих особенностей, оставшихся от древних жизненных форм, — ведь развитие шло без какого-либо плана и не было направлено на определенный конечный результат. В создании мыслительного органа — мозга — Творец проявил себя как дилетант-самоучка, который работал методом тыка. И далеко не все ошибки ему удалось исправить.

— Огромного! Я уже которую неделю задерживаюсь на работе до полуночи.

— Ну, я тоже…

— А ты… брал что-нибудь из библиотеки?

Марк кивнул. В библиотеке «Технокомпании» хранилось множество подробных карт мозга, записанных у добровольцев во время разнообразных исследований. Там были и вычлененные в отдельные меню функциональные блоки — так сказать, «подпрограммы» мозговой деятельности, отвечающие за выполнение конкретных функций мозга — функций, которые в настоящем живом мозге выполняют бесчисленные мириады нервных синапсов. Эти функциональные блоки были тщательно отработаны и адаптированы к компьютерной технике — что сберегало массу времени и трудов. Однако произвольное использование этих записей строго запрещалось законом — каждую из них охраняли авторские права.

— Нет, в библиотеку я не полез. Нашел другой, конфиденциальный, источник.

— Я тоже, — призналась Сибил.

Ей что, нужно его одобрение? Оба они, и Марк, и Сибил, прошли через сканирование мозга, когда получали категорию мастера в иерархии технической интеллигенции. Марк тщательно хранил свою сканограмму. Гораздо бережнее, чем, скажем, чьи-то чужие карты мозга. Он, конечно, не был гением, но, в конце концов, базовые данные личности Вольтера — не такая важная часть симулятора. В самом деле, не все ли равно, каким образом у сима будут запускаться рабочие мозговые функции, вроде тех, что отвечают за управление домашним хозяйством или поддержание себя в приличной форме?.. Несомненно, подобные мелочи не могут иметь существенного значения. Разве не так?

— Может, посмотрим, что мы там сотворили? — предложил Марк, стараясь плавно перевести разговор на более приятную тему.

Сибил покачала головой.

— С моей все в порядке. Но послушай, мы ведь даже не знаем, чего от них ожидать. Это полностью завершенные, цельные личности, и они до сих пор от всего изолированы.

— Настоящие животные… — сказал Марк и картинно содрогнулся, играя искушенного профи. Но руки его уже потянулись к клавиатуре контрольной панели, пальцы дрожали от радостного возбуждения.

— Давай сделаем это сегодня, сейчас, — вдруг предложила Сибил. Эта фраза вырвалась у нее будто сама собой.

— Что? Я, честно говоря, хотел сперва тщательнее залатать пробелы в записях… Может, встроить им циклический буфер, чтоб не было искажения характеров, и еще — систему отслеживания…

— Это мелочи! Послушай, эти симы уже накрутили в замкнутых системах по несколько недель сим-времени — пока длилось их самовосстановление. Давай запустим их во взаимодействии!

Марк подумал о пилоте глайдера, кружащегося в небе, споря с бешеными ветрами. Сам Марк никогда бы не решился оказаться на его месте — он был не тот человек, чтобы так рисковать. Или — чтобы рисковать так. Опасности, которые ему по плечу, скрываются за панелью компьютера. Это его конек. И здесь он мог бы, наверное, и рискнуть.

Но Марк не мог себе позволить зайти слишком далеко даже в том, в чем был мастером: он не собирался, ради чего бы то ни было, совершать явные глупости. Если позволить симам вступить в контакт с современной реальностью, они могут отреагировать на стресс неадекватно. У симов могут появиться галлюцинации, страхи, вплоть до панического ужаса перед неведомым.

— Ты только подумай! Каково это — поговорить с доисторическим человеком! — уговаривала Сибил.

Марк вдруг понял, что это он, а не какие-то там симы, сейчас испытывает панический страх. «Веди себя, как тот пилот!» подбодрил он сам себя.

— Или ты хочешь, чтобы это сделал кто-то другой? — спросила Сибил.

Марк отчетливо ощутил теплоту ее округлого колена, которое, как будто невзначай, прикоснулось к его бедру.

Никто другой не сможет этого сделать, — заметил он.

— И потому мы с тобой можем обставить всех.

— Этот парень, Селдон, сумел бы с ними управиться. Я так думаю. Смог же он заполучить симы от этих нововозрожденческих типов с Сарка. И, по-моему, он втянул нас в это дело только потому, что хочет держаться подальше от сомнительного предприятия.

— У него есть на то свои причины. Политика… Невмешательство… — сказала Сибил.

— С виду он показался мне не особо смышленым типом — я имею в виду, в смысле политики.

— Может, он специально хотел произвести на нас такое впечатление. Сумел же он как-то очаровать Клеона.

— Ладно, твоя взяла. Не то чтобы я не хотел, чтобы кто-нибудь из наших стал у руля… министр-математик, кто бы мог подумать!

Если подумать, благодаря Селдону «Технокомпания» прыгнула выше головы. С помощью саркианских диковинок они теперь оставят далеко позади и «Дигитфак», и «Союз Аксиом» — и в производстве, и в продаже голографических мыслящих существ. Впрочем, крайне жестокая конкуренция существовала и в некоторых других областях. А теперь, получив в свое распоряжение настоящие древние искусственные личности, «Технокомпания» может полностью завладеть рынком. «Ради этого, правда, нам придется балансировать на лезвии ножа, — подумал Марк. — Опасность и деньги — два самых сильных афродизиака».

Вчера он целый день занимался Вольтером, а Сибил, наверное, работала над Девой. Все было сделано по первому классу.

— Надо включить фильтры учтивости, — сказал Марк.

— Думаешь, не сумеем скрыть свои истинные чувства? — лукаво спросила Сибил и мягко, по-женски, засмеялась. — Не хочешь, чтобы у тебя было написано на лице все, что ты думаешь?

— Может, я о тебе забочусь? — сказал Марк.

— Кто знает?

Сибил взмахнула ресницами, и у Марка затрепетали ноздри. Он сразу вспомнил, почему сам никак не может обходиться без фильтра. И выбрал из каталога добродушно-приветливое выражение лица, какое обычно использовал при телефонных разговорах с клиентами. Работая в «Технокомпании», Марк очень быстро понял, что в этом мире полным-полно жутко вредных, раздражительных людей. Особенно на Тренторе.

— Наверное, лучше включить и имитацию невербальных символов, — спокойно предложила Сибил, уже без шуток и заигрывания — они приступили к работе.

Марк не переставал удивляться способности Сибил вести себя настолько двусмысленно.

Сибил тоже включила свой фильтр, мгновенно вытребованный по компьютерной сети из ее кабинета в противоположной части здания.

— Словарный блок тебе нужен? Марк пожал плечами.

— Все, чего они не смогут понять, можно будет просто отнести на счет языковых трудностей.

— А что это вообще за язык — тот, на котором они разговаривают?

— Какой-то мертвый язык из неизвестно какого первобытного мира, — ответил Марк. Его пальцы летали над клавиатурой, подстраивая программу преобразования.

— Он такой… плавный и мелодичный.

— Ну, не знаю… Какая разница?

Сибил глубоко вдохнула, задержала ненадолго дыхание и медленно выдохнула. Ее роскошный бюст заманчиво колыхался в такт дыханию.

— Только бы наши заказчики ничего не узнали про Селдона. Компания страшно рискует, скрывая это от них обоих. Селдон ведь тоже не должен знать про других заказчиков.

— Ну и что? К чему это ты? — Марк беспечно пожал плечами. Он впадал в оцепенение при мысли о полетах на глайдере, но воздушные бури не шли ни в какое сравнение с играми сильных мира сего. А «Технокомпания» сейчас получала огромные деньги от двух смертельных противников в очень большой игре.

— Если кто-нибудь из них узнает, что мы содрали плату с обоих, они могут передать работу кому-нибудь другому. И разорвут контракт. А ты прекрасно знаешь, сколько денег мы уже вложили в это дело — гораздо больше полученного аванса.

— Говоришь, они могут отказаться от наших услуг? — Марк усмехнулся. — Ни за что — если только они заинтересованы в результате. Понимаешь, мы — лучшие в своем деле. Ты и я, если желаешь знать. Ладно, погоди, давай все-таки посмотрим.

Марк убавил яркость освещения, запустил программу и откинулся на спинку раскладного кресла, а ноги вытянул и взгромоздил на стол, рядом с панелью управления. Ему хотелось произвести впечатление на Сибил. И не только этого. Но когда муж Сибил погиб в автокатастрофе — разбился так, что даже самые лучшие медики оказались бессильны, — Марк решил выждать удобного случая, чтобы продолжить ухаживания. Какая у них получилась бы команда! Они могли бы открыть фирму — скажем, «Марк-Сибил, Лимитед», творческий союз двух лучших на Тренторе компьютерных техников… Он мог бы сделать имя…

Нет — они, они могли бы сделать имя. Надо быть честным.

В полумраке кабинета раздался голос Сибил:

— Мы встретимся с древними…

Погружение… Вниз, вниз, в глубину — в глубину виртуального мира, который уже начал выплескиваться переплетением бесформенных голубоватых потоков на монитор, занимавший полностью одну из стен кабинета. Иллюзию усиливали вибрации, исходившие из пластинок-индукторов, прикрепленных к коже.

Они нырнули в примитивный древний городок, в котором кучка маленьких, всего в один этаж, домов разместилась прямо на открытом, голом грунте. Поселение представляло собой разновидность старинной, еще доимперских времен, деревни. Реконструкция была очень подробной: моделировались даже беспорядочная, шумная людская толпа и редкие примитивные повозки. Марк и Сибил быстро отыскали то место, где расположились их симы: маленькое кафе на улице со странным названием «Бульвар Сен-Жермен». В воздухе витали пряные ароматы готовящейся пищи, поднятая проезжающими повозками пыль, дым горящего очага. Слышался звон посуды.

Марк включился в промежуток виртуального времени, куда они поместили восстановленных симов. На фоне стены прорисовалась фигура тощего мужчины. В его глазах светился незаурядный ум, на тонких губах неизменно играла ехидная улыбка.

Сибил присвистнула. Прищурив глаза, она пристально вглядывалась в выразительное лицо восстановленного древнего сима, словно надеясь прочитать его мысли по движениям губ. Вольтер как раз разговаривал с механическим официантом. Не скрывая своего раздражения, конечно же.

— Высококлассная адаптация всех пяти чувств, — сказала Сибил, восхищаясь работой напарника. — Мне не удалось отработать мою Деву так же чисто. И я до сих пор не понимаю, как ты это делаешь.

Марк подумал: «Все дело в моих саркианских связях… И я знаю, что у тебя тоже кое-что припасено».

— Эй! — воскликнула Сибил. — Что?..

Марк радостно улыбнулся. А Сибил застыла с открытым от удивления ртом, уставившись широко распахнутыми глазами на Деву Жанну, которая сидела рядом с Вольтером — отстраненно-холодная, не вполне ориентирующаяся в обстановке. Понятно: информационные потоки уже запущены, загрузка данных началась, но еще не функционирует в полном объеме.

Выражение на лице Сибил можно было описать как восхищение, граничащее с ужасом.

— Но мы же не собирались выпускать их вместе! То есть — до тех пор, пока они не встретятся в Колизее…

— С чего ты взяла? В контракте это никак не оговаривается!

— Хастор нас за это наизнанку вывернет!

— Может, и вывернет — если узнает. Так что, хочешь, чтобы я ее отключил?

Чудесные губы Сибил изогнулись в улыбке.

— Нет, конечно. Какого черта! Что сделано, то сделано. Активируй ее!

— Я знал, что ты согласишься! Понимаешь, мы с тобой — художники, творцы, и такие решения должны принимать мы.

— У наших компьютеров хватит мощности, чтобы вывести их в реальное время?

Марк кивнул.

— Это дорого, но дело того стоит. И вот еще что… Я хотел бы кое-что тебе предложить…

Брови Сибил округлились плавными дугами.

— О-о-о!.. Наверняка что-нибудь противозаконное?..

Марк ответил не сразу — чтобы немного помучить ее ожиданием. И чтобы прикинуть, как Сибил отнесется к тому, чтобы несколько изменить их давно устоявшиеся платонические взаимоотношения. Однажды он уже пытался предпринять шаги в этом направлении. Сибил отказала — она напомнила Марку, что состоит в законном браке, по десятилетнему контракту… Но отказ только сильнее распалил в Марке желание. Ко всем остальным ее достоинствам — еще и супружеская верность! Не удивительно, что мужчине рядом с ней приходится до хруста сжимать зубы. Марк так и делал — причем довольно часто. Впрочем, заменить искрошившиеся зубы можно было легко и быстро: у хорошего врача — всего за час.

Вглядевшись в Сибил — она сидела, слегка отстранившись от него, — Марк понял, что она все еще тоскует о своем безвременно погибшем супруге. Что ж, Марк готов был терпеть положенный год траура — но только в том случае, если этот срок никак не удастся сократить.

— Что ты скажешь, если мы загрузим им обоим массивную информационную подкачку, гораздо больше того, что заложено в базовом уровне? — быстро сказал Марк. — Дадим им возможность по-настоящему понять, что представляет собой наш современный, мир, Трентор, вся Империя в целом, вообще — все?

— Это невозможно.

— Возможно. Только очень дорого. — Это слишком!

— Ну и , го? Ты только подумай, что может получиться! У нас Два настоящих первобытных сима! Правда, нам не известно, из какого вообще мира они появились.

— Они упоминали «Землю», помнишь? Марк пожал плечами.

— Ну и что? В десятках примитивных миров дают планетам такое название.

— А, точно так же, как первобытные люди называют себя просто «люди»?

— Да. Хотя, с точки зрения астрофизики, все эти народные сказания явно ошибочны. Все легенды о планете-прародине людей сходятся только в одном — что она в основном состояла из океанов. Так почему же тогда они называют ее «Землей»?

Сибил кивнула.

— Они заблуждаются — это очевидно. Кроме всего прочего, у них нет никакого понятия об астрономии, я проверяла. Однако обрати внимание на их индексы исторического значения. Эти двое, можно сказать, выражают собой две различные концепции, они как бы олицетворяют идеи — Веру и Разум.

Марк от избытка чувств совершенно по-мальчишески потряс в воздухе сжатыми кулаками.

— Вот именно! И если они узнают обо всем, чего достигла современная наука, — противоестественная селекция, психофизиология, генная инженерия…

— Бокер никогда не согласится, — заметила Сибил. — Это исключительно современная информация, и «Хранители веры наших отцов» не захотят наделять ей своего сима. Им нужна просто историческая Дева, чистая и непорочная, чей разум не смущен современным знанием. Мне, наверное, надо было запрограммировать ей грамотность, заложить умение читать…

— Ясное дело!

— …писать, разбираться в высшей математике… Отключи ее!

— Почему ты не хочешь? Только по этическим соображениям? Или просто хочешь увильнуть от нескольких столетий работы?

— Тебе легко говорить! У твоего Вольтера и так исключительно развитый ум. Тот, кто его создавал, имел в распоряжении кучу собственных работ этого Вольтера, десятки биографических описаний! А моя Дева — вообще больше легенда, чем реальный человек. Ее сотворили практически из ничего, можно сказать — высосали из пальца!

— Значит, ты не хочешь из-за обыкновенной лени, а не из-за каких-то принципов…

— И то, и другое.

— Но, может, ты все-таки немного подумаешь, прежде чем отказываться?

— Я уже подумала, только что. И мой ответ — нет! Марк вздохнул.

— Спорить бессмысленно. Ладно, давай хоть посмотрим, как они будут общаться.

Настроение Сибил сразу же переменилось — от угрюмого упрямства к радостному возбуждению. Девушка так разволновалась, что даже сама не заметила, как ее теплая ладонь легла на колено Марка. Пальцы Сибил нервно поглаживали Марка по ноге, и он в полной мере успел насладиться нежными прикосновениями, прежде чем полностью погрузиться в виртуальное пространство.

Глава 3

— Что вообще тут происходит? — Вольтер встал, опершись ладонями о колени. Его стул опрокинулся и с грохотом покатился по каменному полу. В это самое мгновение виртуальное пространство открылось для Марка и Сибил, и Вольтер как будто вынырнул им навстречу. — И кто вы такие?! Какое адское сонмище послало вас сюда?

Марк остановил сима и повернулся к Сибил.

— Ну что, хочешь ему все объяснить?

— Он — твое создание, не мое.

— И оно меня пугает.

Вольтер, несомненно, производил очень сильное впечатление. Его словно окутывала аура неистощимой энергии, неотразимого обаяния. Непонятно каким образом и почему, но даже самые мелкие, незначительные черты этого сима в совокупности являли собой целостную, законченную, весьма своеобразную личность. А такое не забывается.

— Но это же и есть наша работа! И если ты сейчас отступишь… Марк обхватил плечи руками.

— Ладно-ладно, я согласен!

— А каким он тебя видит?

— Я сделал так: появился там, подошел к их столику и присел на свободный стул.

— Он что, видел, как ты появился из ниоткуда?

— Наверное, видел, — Марк беспечно улыбнулся. — Это его немного расшевелит.

Марк использовал при восстановлении симулятора Вольтера все модули проявления темперамента, какие только у него были. Он тщательно и подробно разработал огромное количество вариантов настроения сима, но при этом сохранил нетронутым первичный характерологический комплекс личности Вольтера. Это был тот еще крендель! Потрясающий по сложности и целостности симулятор характера. Какой-то доисторический программист проделал удивительную, достойную всяческого восхищения работу. Осторожно, постепенно, аккуратно Марк погрузил Вольтера в бесцветную пустоту сенсорного стасиса. Мягко, плавно включилась программа погружения, скользнула в глубину…

Пальцы Марка с бешеной скоростью порхали по клавиатуре. Он запустил ускорение времени.

Симуляторам личностей необходимо некоторое компьютерное время для того, чтобы усвоить новую информацию. Марк подключил Вольтера к беспорядочному нагромождению информационной сети, которая почти полностью соответствовала реальному способу поступления информации в человеческий мозг. Симулированная личность восприняла новый опыт и погрузилась в переживание индуцированных эмоций. Вольтер был личностью рациональной. Он гораздо быстрее и легче воспринимал новые понятия, чем, к примеру, мог бы воспринять их симулятор Жанны.

Интересно, что же произойдет с исходной реконструированной личностью, когда она освоит знания о совершенно иной реальности? В процессе восстановления симов наступит новый этап — этап неожиданностей, этап случайных открытий. Симы узнают и поймут, кто они, где находятся, что с ними происходит и когда.

На виртуальные, компьютерные личности сейчас обрушится водопад не известных прежде понятий и представлений, которые будут пропущены через доступное им чувственное восприятие. Смогут ли они принять эту лавину информации? Симы, конечно же, не настоящие люди — они так же похожи на людей, как рисунок импрессиониста, изображающий корову, похож на настоящую живую буренку. Настал момент, когда Марку и Сибил остается только ждать. Они смогут приняться задело только после того, как отработают автоматические программы.

Пришло время испытания мастерства Марка и Сибил как математиков-программистов. Восстановленные ими искусственные личности либо переживут эту бурю нагрузок, либо разрушатся в одно мгновение, окончательно и бесповоротно. Сейчас, когда онтологические серверы прогоняют по логическим цепям симулированных личностей огромные объемы информации, выявляются все слабые места и несоответствия симов. И если эти сложнейшие конструкции неустойчивы, они буквально развалятся на куски.

Марк позволил им познакомиться друг с другом, а сам внимательно наблюдал за происходящим. Таверна «Aux Deux Magots», примитивный городишко, толпы людей на заднем плане. Для экономии компьютерного времени Марк запустил повторение одних и тех же погодных условий через каждые две минуты виртуального времени. На виртуальном небе не было ни облачка — так проще поддерживать иллюзию непрерывности при моделировании цикличной погоды. Сибил возилась со своей Жанной, Марк — с Вольтером, оба были заняты тем, что выверяли и сглаживали малейшие несоответствия, отклонения, неисправности в матрицах восприятия виртуальных личностей.

Они встретились, заговорили друг с другом. Нейронная сеть симулятора Вольтера подернулась рябью, по ней побежали бело-голубые волны возмущения. Марк тотчас подключил алгоритм концептуального восстановления — и тревожные волны быстро улеглись.

— Получилось! — прошептал программист.

Сибил кивнула. Все ее внимание было направлено на то, чтобы поддерживать бесперебойную работу симулятора Жанны.

— Ну вот, у него вроде все наладилось, — сказал Марк, убедившись, что ошибка, случившаяся при загрузке в самом начале, больше не повторяется. — Я оставлю свое изображение сидеть, ладно? Никаких внезапных исчезновений и всего такого.

— Жанна тоже стабилизировалась, — Сибил указала на коричневые линии трехмерной матрицы, висящей в воздухе. — У нее кой-какие эмоциональные перегрузки, но в целом все в порядке. Со временем они улягутся.

— Ну, что — пойдем? Сибил улыбнулась.

— Давай!

Время пришло. Марк снова вывел Вольтера и Жанну в реальное время.

Ему понадобилось меньше минуты, чтобы понять, что Вольтер остался дееспособной, цельной, высокоинтеллектуальной личностью — как и до загрузки блока новых сведений. С Жанной, кажется, тоже обошлось, хотя она по-прежнему была отстраненной и печально-задумчивой — но так и должно быть, просто таков ее характер.

А Вольтер оказался чрезвычайно раздражительным субъектом. Сейчас он предстал перед Марком и Сибил в нормальных пропорциях. Голограмма тощего старика мрачно хмурилась, ругалась и громко отстаивала свое право вступать в беседу, когда и как она сочтет нужным.

— Ты что же, полагаешь, что это тебе я должен быть благодарен, если у меня найдется что сказать?! Так вот, перед тобой человек, который подвергался гонениям, боролся с происками немилосердной цензуры, сидел за решеткой, человек, которого всячески ущемляли в законных правах, который жил в вечном страхе перед церковниками и вельможами…

— Огонь… — глухо и мрачно прошептала Жанна с выражением благоговейного ужаса на лице.

— Успокойся, или я отключу тебя, — приказал Марк Вольтеру. Потом включил паузу и обратился к Сибил:

— Ну, как тебе? По-твоему, стоит исполнить его просьбу?

— Почему бы и нет? — сказала та. — Это нечестно по отношению к ним — все время зависеть от наших желаний, включить их или выключить…

— Нечестно? Ты что, это же просто симы!

— Марк, они-то стараются вести себя с нами честно. Если мы переступим через них…

— Ну, хорошо, хорошо! — Марк снова запустил действие. — Только вот в чем вопрос — как это сделать?

— К чему тебе думать, как это сделать? — съязвила голограмма Вольтера. — Просто делай — и все!

— Спокойно! — сказал ему Марк. — Мы дадим вам компьютерное время, чтобы вы могли скоординировать свои чувственные пространства.

— И что, интересно, это означает? — язвительно спросил Вольтер. — Одно дело — чувственное восприятие, и совсем другое дело — ваши непонятные жаргонные словечки.

— Мы дадим вам время разобраться с вашими странностями, — сухо и холодно объяснил Марк.

— Значит, мы сможем общаться?

— Да, — сказала Сибил. — И не только по нашему желанию, но и тогда, когда вам захочется. Только, пожалуйста, пока никуда не уходите — для этого потребуется ввести неподъемное количество дополнительных данных.

— Мы стараемся потратить не слишком много денег, — вставил Марк, откидываясь на спинку кресла, чтобы лучше видеть ноги Сибил.

— Да, придется поторопиться, — заметил Вольтер. — Терпение — добродетель святых и великомучеников, а не belles lettres.

Программа-переводчик выдала значение этих слов на современном языке, но прежде воспроизвела оригинальное звучание фразы из древней, забытой речи. Информационные фильтры отыскали в банках данных и представили Марку и Сибил перевод и смысловое значение непонятных старинных слов. И все равно Марк никак не мог отделаться от ускользающего ощущения, что этот голос — дребезжащий тенор из невообразимо далекой древности — звучит совершенно естественно.

— Просто назовите меня или Сибил по имени — и мы вскоре появимся перед вами в прямоугольнике, очерченном красной светящейся линией.

— Она обязательно должна быть красной? — неуверенно спросила Жанна. — Вы не можете сделать так, чтобы она была голубой? Голубой — он такой прохладный, приятный… Это цвет моря. Вода сильнее, чем огонь, вода способна его погасить.

— Прекрати молоть ерунду! — оборвала Жанну вторая голограмма, симулятор Вольтера, и презрительно фыркнула. Потом Вольтер повернулся к механическому официанту, который все еще держался поблизости, и спросил:

— Убери-ка с глаз долой вон ту чашу с пуншем, и поживее! Она нервирует Деву. А вы, двое гениев непонятно откуда! Если в ваших силах возвращать к жизни мертвых, то что вам стоит переменить красный цвет на синий?

— Просто не верится… — сказала Сибил. — Вот это сим! Интересно, кем он себя воображает?

— Он — голос разума. Франсуа-Мари Аруэ де Вольтер, — ответил Марк.

— Ты думаешь, они уже готовы увидеться с Бокером? — Сибил премило поджала свои прелестные губки. — Мы договорились, что предъявим ему симов, как только они окончательно стабилизируются.

Марк задумался.

— С ним лучше не ловчить. Я позвоню.

— Но мы должны еще столько о них узнать!

— Согласен. Но кто мог подумать, что эти первобытные окажутся такими ублюдками?

Глава 4

Она постаралась не обращать внимания на волшебницу по имени Сибил, которая осмелилась вслух объявить себя — ее, Жанны, создательницей! Как будто мог иной Создатель, кроме Господа нашего, Отца Небесного! Жанне не хотелось ни с кем сейчас разговаривать. Слишком много всего случилось… События толпились вокруг нее, окружали плотным кольцом, и эта непрестанная суета не давала Жанне покоя. И еще — Жанна никак не могла забыть свою ужасную огненную смерть, удушающий всплеск непереносимой, яростной боли.

В тот страшный день — самый мрачный и самый славный за всю ее недолгую жизнь — на обритую голову Жанны надели позорный шутовской колпак, на котором священным языком записали все ее «прегрешения» — «Еретичка», «Вероотступница», «Идолопоклонница». Черные слова, горькие — они могли бы, наверное, загореться и сами собой…

Ученые кардиналы и епископы из мерзкого, насквозь прогнившего, продавшегося англичанам Парижского Университета, служители святой церкви — Невесты Господа на земле — они предали ее безжалостному огню! И только за то, что она старалась исполнить волю Господа — сделать так, чтобы Великий и Истинный король стал Его наместником во Франции. Они отвергли выкуп, предложенный за нее королем, и послали ее на костер). Что бы они сделали с волшебницей Сибил — которая, как и Жанна, вертится среди мужчин, одевается в мужское платье и, мало того, заявляет, что ей подвластны силы, изначально принадлежащие единственно Творцу?!

— Уйдите, прошу вас, — тихо пробормотала Жанна. — Мне нужна тишина, чтобы я могла слышать мои голоса…

Но никто не послушался и не ушел — ни волшебница Сибил, ни бородатый мужчина в черном по имени Бокер. В мужчине было некое неуловимое, но отчетливое сходство с великолепными патриархами под сияющими сводами церкви в Руане.

Жанна взмолилась:

— Если вы хотите поговорить — пожалуйста, идите к мсье Аруэ! Ему ничего другого и не нужно.

— Святая Дева, Роза Франции… — сказал бородатый мужчина. — Франция — это был твой мир?

— Это мое место в мире, — сказала Жанна. — Я имел в виду — это твоя планета?

— Планеты — на небе. А я — на земле.

— Я хотел сказать… Ладно, это не важно. — Бородатый беззвучно обратился к волшебнице Сибил:

— Что значит это ее «на земле»? Она имеет в виду, что работала в сельской местности? Неужели люди, хоть и первобытные, могут быть такими невеждами?

Очевидно, человек в черном и не догадывался, что Жанна умеет читать по губам, — старая уловка, которой она научилась давным-давно, чтобы знать, о чем говорят в церковном трибунале.

— Я знаю то-, что мне надлежит знать, — сказала Жанна. Бокер нахмурил брови, задумался ненадолго и начал объяснять:

— Пожалуйста, выслушай меня внимательно. Нам нужно беспристрастно и справедливо рассудить одно очень важное дело. Судьба многих обреченных зависит от того, сколько новых союзников мы сумеем привлечь на нашу сторону. И чтобы удержать хрупкий корабль человечества и сохранить священные древние традиции нашей человеческой сущности, нам нужно победить сторонников Мирского Скептицизма.

Жанна хотела отстраниться, уйти, но не смогла пошевелиться, сгибаясь под тяжким грузом кандалов, сковавших ее руки и ноги.

— Оставьте меня! Я никого не убила — но я сражалась во многих кровавых битвах во славу Великого и Истинного короля Франции. И это я возложила на его чело королевский венец — на коронации в Реймсе. Ради него я терпела нужду и была ранена в битве.

Жанна подняла сжатые кулаки — она находилась сейчас в убогой и грязной тюремной камере в Руане, ее ноги и руки были скованы кандалами. Сибил сказала, что такая обстановка привяжет Жанну к реальности, каким-то образом поможет в становлении ее характера. Будучи ангелом, Сибил, несомненно, не могла ошибиться. Бокер принялся уговаривать Жанну, но та нашла в себе силы ответить:

— Один Бог знает, какое воздаяние я получила за свои страдания. И я не стану больше участвовать ни в каких войнах.

Бокер повернулся к волшебнице.

— Это же святотатство — держать великую героиню в цепях. Нельзя ли отправить ее в какое-нибудь место, где она могла бы отдохнуть? Может быть, в какую-нибудь церковь, собор?

— Симам необходимо особое, логично обоснованное окружение, — беззвучно сказала волшебница.

Жанна обнаружила, что теперь читать по губам гораздо легче, чем когда бы то ни было, — она понимала абсолютно все. Наверное, Чистилище так заботится о тех, кто сюда попадает.

— Вы, конечно, проделали огромную работу с этим Симом, однако, если она не захочет с нами сотрудничать, какая нам от нее польза? — выразил свое недовольство господин Бокер.

— Вы просто не видели ее в минуты вдохновения. По свидетельствам нескольких исторических источников, которые нам удалось расшифровать, Жанна д’Арк — «чрезвычайно харизматическая» личность. Нам нужно только создать ей необходимые условия.

— А вы не могли бы сделать ее поменьше? Это так неудобно — разговаривать с великаншей.

Жанна с изумлением обнаружила, что уменьшилась раза в три. Господина Боксера такое положение, по-видимому, устраивало куда больше прежнего.

— О Великая Жанна! Ты, по-моему, не правильно понимаешь сущность противостояния, которое нам предстоит выиграть. Неисчислимые тысячелетия минули с того дня, когда дух твой вознесся на небеса. И ты…

Дева села.

— Скажите-ка мне вот что. Происходит ли король Франции от английского короля Генриха из дома Ланкастер? Или же он — Валуа, потомок Великого и Истинного короля Карла?

Господин Бокер на минутку задумался, потом сказал:

— Я полагаю… Я полагаю, что правильнее всего будет ответить на твой вопрос так: Хранители Веры наших отцов и партия, которую я представляю, по образу мыслей, скорее всего, являются наследниками того самого Карла, которого ты упомянула.

На губах Девы расцвела счастливая, светлая улыбка. Она знала, знала, что ее голоса были посланы небом, что бы там ни говорили лживые епископы. Жанна отреклась от них только тогда, когда ее отвезли на кладбище Святого Оуэна, и только потому, что очень боялась огня. И она поступила совершенно правильно, отказавшись от своего отречения двумя днями позже. Ее правоту подтвердила неудача Ланкастеров, не сумевших захватить Францию. Так что если этот господин Бокер, несмотря на то, что он явно не принадлежит к числу титулованных особ, говорит от имени потомков дома Валуа — она, пожалуй, согласится его выслушать.

— Продолжай! — сказала Жанна.

Господин Бокер рассказал, что здесь, в этом странном месте, вскоре состоится нечто вроде созыва Генеральных Штатов. После небольшой консультации с волшебницей Сибил Бокер предложил Жанне считать, что это место и есть Франция — во всяком случае, по духу. Противостоят друг другу две крупные партии — Хранители против Скептиков. И чтобы найти ответы на некоторые ключевые спорные вопросы, обе партии согласились провести Великое Обсуждение — так сказать, словесное сражение между двумя выдающимися защитниками каждой из сторон.

— Что за вопросы? — резко спросила Жанна.

— Нужно ли создавать механические существа с искусственным интеллектом? И если нужно, то следует ли считать их полноправными гражданами, со всеми надлежащими гражданскими правами?

Дева пожала плечами.

— Это что, шутка? Права есть только у благородных господ и аристократов.

— Не только — хотя наше общество тоже разделено на сословия. Сейчас гражданскими правами наделено большинство населения, то, что называется — народ.

— И крестьяне вроде меня? Мы тоже? — спросила Жанна. Господин Бокер, на лице которого явственно отражалось смятение и нерешительность, повернулся к волшебнице и спросил:

— Я что, должен ей все рассказать?

— Но вы ведь хотели, чтобы она оставалась такой, как есть, — заметила волшебница Сибил. — Или, вернее, такой, какой она была.

Господин Бокер пару минут рассуждал о каком-то «концептуальном изменении», что бы это ни означало — а означало оно, вероятнее всего, некое теологическое разногласие по поводу природы механических созданий. Жанне ответ на этот вопрос казался ясным и совершенно очевидным, но она ведь была простой крестьянской девушкой, а не всемирно известным ученым. Поэтому Жанна сказала:

— Но почему тогда вы не спросите об этом своего короля? Или его советников? Или, в конце концов, кого-нибудь из ученых мужей?

Господин Бокер набрал в грудь воздуха и шумно выдохнул, безуспешно стараясь успокоиться.

— Да потому что наши правители ни на что не годны! Они слабы и нерешительны! Ничтожества, которые прячут свою слабость за заумными рассуждениями!

— Неужели?..

— Ты и представить себе не можешь — с твоими-то первобытными чувствами и понятиями… Сейчас накал страстей и глубокие, искренние чувства сделались немодными. И нам очень нужен человек старой закалки, так сказать, «с огоньком»…

— Нет! Нет! О!.. — Жанне ясно представилось, как ее со всех сторон окружает нестерпимо жаркое пламя…

Прошло несколько минут, прежде чем дыхание Жанны выровнялось и она смогла слушать дальше.

Великий спор между Верой и Разумом должен состояться в Колизее, что в секторе Юнин, в присутствии четырехсот тысяч слушателей. Дева Жанна и ее противник в споре предстанут перед слушателями в виде голограмм, ростом в пятьдесят раз больше истинного. А после завершения дебатов каждый гражданин должен будет проголосовать по главному вопросу.

— Проголосовать? Что это значит? — не поняла Жанна.

— Вы хотели, чтобы она осталась такой, как прежде, неизмененной, — напомнила Бокеру волшебница Сибил. — Такая она и есть.

" Жанна слушала, не проронив ни звука, а ее наставник старался втиснуть тысячелетние знания в считанные минуты рассказа. Когда господин Бокер закончил, Жанна сказала:

— Я побеждала в сражениях, и то не долго — и никогда не побеждала в спорах. Я не сомневаюсь, что вам известна моя судьба.

Ей показалось, что господин Бокер уязвлен.

— О, эта неопределенность древних! Мы очень мало знаем о тех исторических событиях, которые происходили в твое время, — очень, очень мало… Мы даже не знаем точно, где находится то место, где ты жила. Но нам известно немало подробностей о том, что случилось после того, как ты… э-э-э…

— Умерла. Вы можете говорить так, как есть. Я способна смириться со своим уделом, как смирилась бы любая другая христианская девушка, попав в Чистилище. И точно так же я прекрасно знаю, кто такие вы.

Волшебница Сибил с любопытством спросила:

— И кто же мы, по-твоему?

— Вы — ангелы! Вы явились мне в облике обычных людей, чтобы успокоить мои страхи и сомнения. И вы возложили на меня святую миссию. Если даже в ней есть что-то от жульничества, все равно это дело — благое!

Господин Бокер медленно, как завороженный, кивнул и поглядел на волшебницу Сибил.

— Из сохранившихся сведений о твоей персоне известно, что твое доброе имя было восстановлено раньше чем через четверть века после твоей гибели. И те, кто предал тебя проклятию, публично признали свою не правоту. А тебя стали называть «Розой Луары».

Жанна смахнула с ресниц непрошеные слезинки.

— Мои судьи… Если бы я была искусна в спорах, я разгромила бы в пух и прах моих инквизиторов — этих английских прихвостней из Парижского Университета! Я доказала бы им, что никакая я не ведьма!

Господин Бокер принял страстные слова Жанны близко к сердцу.

— Видите, даже доисторические люди знали, когда Святые Силы были на их стороне!

Дева Жанна рассмеялась, на душе у нее сделалось легко и светло.

— Господь всегда стоит на стороне Своего Сына, а также всех святых и великомучеников! Но это вовсе не означает, что они избегнут роковых ошибок или даже смерти.

— Она права, — заметила волшебница Сибил. — Даже целые миры и галактики разделяют человеческий жребий.

— Нам очень не хватает твоей духовности, Дева Жанна, — с мольбой в голосе произнес господин Бокер. — Мы становимся слишком похожими на наши машины. Скоро у нас не останется ничего святого, кроме совершенного взаимодействия тех частей, из которых мы состоим. Мы знаем, что ты станешь отвечать на вопросы со всей искренностью и сердечным жаром, какие в тебе есть, ты ответишь просто и правдиво. Именно об этом мы тебя и просим.

Жанна почувствовала, что начинает уставать. Ей нужно было время, время и одиночество — для того чтобы осмыслить услышанное.

— Я должна посоветоваться с моими голосами. Там будет только один — или несколько вопросов, на которые мне нужно ответить?

— Только один.

Инквизиторы требовали от нее гораздо большего. Они задавали так много вопросов! Десятки, сотни вопросов, часто повторяя один и тот же по несколько раз. И ответы, которые были правильными в Пуатье, оказывались не правильными в любом другом месте. Ее лишали еды, питья, ей не давали отдыха, ее запугивали, угрожая пытками огнем… и она не сумела выдержать их допроса. «Длинные ли волосы у архангела Михаила? Полная или же худая святая Маргарет? Карие или голубые глаза у святой Екатерины?»

Они поймали ее в ловушку, расспрашивая о плотских чертах духовных голосов. А после этого извратили смысл ответов и обвинили ее саму в том, что она наделяет святых духов бренной плотью!

Все это — зловредные испарения. А в Чистилище можно ожидать любых, и куда худших, судебных разбирательств. Здесь нельзя быть ни в чем до конца уверенной — например, в том, что тот, кто называет себя господином Бокером, на самом деле друг, а не враг.

— Что это? — спросила Жанна. — В чем состоит этот единственный вопрос, на который мне нужно будет ответить?

— Все признают, что у искусственно созданных человеком механизмов может быть некое подобие мозга. Вопрос же состоит в том, есть ли у таких созданий душа?

— Только Единый Творец, Господь наш, обладает силой сотворять души.

Господин Бокер улыбнулся.

— Мы, Хранители Веры, совершенно с тобой согласны. Создания с искусственным интеллектом отличны от нас, людей, своих создателей. У них, в отличие от нас, нет души. Они — всего лишь машины. Механические аппараты со сложным искусственным мозгом, который работает на основе электронных программ. Душа есть только у людей.

— Если вам уже известен ответ на вопрос, зачем же вы спрашиваете меня?

— Чтобы убедить недоверчивых! Сперва — тех, кто будет слушать тебя в Колизее сектора Юнин, потом — весь Трентор, всю Империю!

Жанна задумалась. Ее инквизиторы тоже всегда знали ответы на вопросы, которые задавали. Господин Бокер кажется искренним и чистосердечным — но такими же были и те, кто заклеймил ее как ведьму и послал на костер. Господин Бокер заранее назвал ей ответ, причем такой, с которым согласится любой здравомыслящий человек, — однако Жанна не была вполне уверена, что здесь не кроется какой-нибудь подвох. Она не понимала, чего на самом деле хочет тот, кто называет себя господином Бокером. И даже распятие, которое священник, вняв ее мольбам, держал перед нею во время казни, — даже распятие не защитило ее от едкого маслянистого дыма, от яростного, неумолимого пламени…

Господин Бокер сказал:

— Так что, согласна ли Роза Луары стать нашим защитником?

— А эти люди — те, кого я должна убедить… Они тоже происходят от Карла из дома Валуа, Великого и Истинного короля?

Глава 5

Когда Марк пришел в «Брызги и понюшки», где у него была назначена встреча с давним приятелем и коллегой, Нимом, он ужасно удивился, обнаружив, что Ним уже поджидает его там. И, судя по расширенным зрачкам Нима, он просидел здесь почти целый день.

Марк спросил:

— Что, здорово поддач? Стряслось что-нибудь? Ним покачал головой.

— А ты все тот же, старина Марк, непосредственный, как тот кулак! Первым делом прими затяжку этой дури. Она, правда, нисколько не утоляет жажды — наоборот, эта штука на раз высушит тебе все мозги… Но какая разница? На вот, вдохни…

Наркотик, который подсунул Марку Ним, оказался чем-то высушенным и растертым в тонкий порошок. На вкус он немного отдавал мускатным орехом и был едким, словно злобное насекомое с ядовитым жалом. Марк вдыхал его по чуть-чуть, сперва одной ноздрей, потом другой. Он хотел сохранить более-менее ясную голову к тому времени, когда Ним заговорит с ним о службе — какие там ведутся разработки. А потом уж можно будет и «полетать» немного, расслабиться.

— Тебе это может и не понравиться, — сказал Ним. — Это касается Сибил.

— Сибил! — Марк рассмеялся, но смех его прозвучал немного неестественно. — С чего ты взял, что меня это колышет?..

— А ты сам мне рассказывал. Помнишь, когда мы с тобой в прошлый раз вместе накачались?

— Черт!.. — От этой дури он что-то становится слишком болтливым. И что еще хуже — он потом совершенно не помнит, о чем болтал.

— Не такая уж это и государственная тайна… — Ним ухмыльнулся.

— Это так заметно? — Марк знал, что его приятель Ним меняет женщин чаще, чем сам он — нижнее белье, но все же хотел убедиться, что со стороны Нима ему ничего не грозит в отношении Сибил. Его Сибил. — И что там про нее?

— Тому, кто победит большого дядю в Колизее, достанется много чего хорошего…

— Без проблем! — заявил Марк. — Это буду я.

Ним запустил пальцы в свои огненно-рыжие волосы и сказал:

— Все никак не пойму, за что я люблю тебя больше — за твою скромность или за редкостный дар предвиденья будущего? Наверное, все-таки за скромность. Точно! Так мне больше нравится.

Марк пожал плечами.

— Ну, она, конечно, хороший специалист…

— Но ты — лучше.

— Мне просто больше везет. Они поручили мне Разум. А Сибил отдали Веру.

Ним окинул приятеля затуманенным взглядом и еще раз глубоко затянулся дурманящим дымом.

— На твоем месте я бы не стал недооценивать Веру. Она пробирает людей, цепляет их чувства, а от чувств не так-то просто отделаться.

— Это точно… Они со временем непременно вылезают наружу.

— А свет разума проливается наружу непрерывно, а?

— Если нервные клетки у тебя восстанавливаются — то да. Ним посмотрел на просвет склянку, проверил, не осталось ли в ней хоть немного наркотика, и хитро подмигнул Марку.

— Ну, тогда, наверное, тебе не нужен маленький совет, который мог бы дать тебе старый добрый друг…

— Что за совет? Я не слышал пока никаких советов. Ним захихикал.

— Если где-нибудь в твоих невосстановленных нервных клетках найдется место обыкновенному здравому смыслу, ты, конечно же, быстро-быстро завяжешь со всякими порывами помогать Сибил и не станешь улучшать ее симулятор. А еще лучше — ты притворишься, что хочешь ей помочь, а сам посмотришь, что интересного она придумала, и применишь на своем симе. Но на самом-то деле ты будешь подыскивать подход к самой Сибил, ну, и к ее симу тоже. Народ говорит, этот сим — просто кошмар какой-то.

— Я его видел.

— Ты видел только часть его. А представь, что будет, когда она запустит его на полную катушку?

— Мы каждый день работаем над…

— Ну, что ты видел? Упрощенную версию сима. А твоя Сибил возьмет да и вставит в него полную псевдопсихику.

Марк нахмурился. Он знал, что ведет себя по отношению к Сибил немного легкомысленно — в том, что касается их совместной работы. Но прежде это не особенно его волновало. Может, напрасно?

— Она не станет…

— А ведь может! Большие парни, что сидят наверху, положили на нее глаз.

Марк внезапно ощутил приступ жгучей ревности, однако сумел не выдать своих чувств.

— Э-э-э… Спасибо, что подсказал.

Ним мотнул головой и лукаво ухмыльнулся.

— Может, ты и не просил совета, но ты будешь полным придурком, если не примешь его к сведению.

— А что там за куча всего хорошего, которая достанется тому, кто выиграет?

— Про что это ты, парень? Ты хочешь сказать, что я не упомянул в самом начале, что все рассчитано на тех, у кого амбиций выше крыши?.. Быть не может! И совет мой опять же…

Марк еще разок вдохнул дурманящего снадобья — глубоко, обеими ноздрями.

— Я, ясное дело, взял твой совет на заметку.

— По всему видно, там заваривается большая буча. Дела будут еще те, я тебе говорю! Тебе пока кажется, что все готовится только для одного сектора — так вот, не все так просто. Я тебе говорю, на этот цирк придут пялиться людишки со всего Трентора. Это точно. Проверено!

— Оно и к лучшему, — сказал Марк, хотя в эту минуту его желудок свернулся клубком, словно его внезапно столкнули с обрыва в бездонную пропасть. Да, опасно жить во время настоящего культурного Возрождения… А может, это ощущение пустоты под ногами — просто действие наркотика?..

— То есть я хочу сказать, Селдон и тот парень, который вьется вокруг него, как ручная собака, — Амариль, кажется, его зовут, — короче, ты что, думаешь, они сдали вам этих симов потому, что не могли сами справиться, сами не могли их раскрутить, а?

Марк «принял на грудь» еще пару затяжек, а потом ответил:

— Нет. Потому, что я — лучший!

— Приятель, ты ведь гораздо ниже их обоих по положению на чертовой служебной лестничке — понимаешь? Друг мой, разуй глаза — ты же просто расходный материал, мусор!

Марк помрачнел и кивнул.

— Я возьму это на заметку…

Кажется, он повторяет свои же слова по второму разу? Похоже, снова перебрал стимулятора…

Марк и не вспоминал о «мудрых» советах Нима, пока не прошло два дня после их встречи. Но через два дня Марк случайно услышал в буфете, как один из сотрудников исполнительного отдела нахваливает работу Сибил господину Хастору, главе «Технокомпании». Марк мгновенно забыл о завтраке и пошел обратно, на свой этаж. Проходя мимо двери кабинета Сибил, который был как раз на пути к его собственному кабинету, Марк решил — как он говорил сам себе — сказать девушке пару комплиментов. Но когда дверь в ее кабинет оказалась незапертой и оказалось, что в кабинете никого нет, Марк не смог устоять перед внезапно нахлынувшим порывом.

Прошло еще полчаса, и Марк подпрыгнул на месте от неожиданности и испуга, когда от двери раздался оклик:

— Марк!

Это была Сибил. Девушка пригладила рукой волосы — Марк расценил этот жест как бессознательное «прихорашивание», которое без слов выдает желание понравиться.

— Тебе нужна помощь?

Марк много чего успел. Он уже мог воспроизвести весь разговор Сибил с ее клиентом, Бокером. Кстати, Сибил и так рассказывала Марку об этом разговоре — в общих чертах. Марк рассудил, что его сомнения — как Сибил удается «приручать» трудного в общении Бокера — прояснятся, когда он увидит этого Бокера живьем. Правда, для этого придется поступиться правилами взаимоотношений с клиентами, пойти на компромисс… Обычно такого не делают. Но этот случай — совершенно особенный.

Он пожал плечами и сказал безразличным тоном:

— Я просто поджидаю тебя…

— Я сделала ее гораздо более структурированной. Перепады настроения у нее теперь не превышают ноль целых две десятых!

— Чудесно! Можно взглянуть?

Ему показалось — или это в самом деле так? — что сегодня Сибил улыбается ему гораздо теплее и нежнее, чем обычно? Он думал об этом все время, пока шел к своему кабинету, — после того, как они вдвоем с Сибил целый час проработали над симулятором Девы Жанны. Сибил и вправду добилась неплохих результатов: тщательно и очень искусно восстановила у симулятора сложную топографию первобытной личности.

И все это — за последние два дня? Нет, скорее всего — нет.

Что ж, значит, пришло время немного прогуляться по виртуальному пространству, поразнюхать, что там к чему…

Глава 6

Вольтер был в мрачном расположении духа — брови сердито нахмурены, сведены к переносице, руки уперты в костлявые бедра. Он поднялся со своего украшенного богатой вышивкой кресла — это кресло стояло в его собственном кабинете, в замке, принадлежавшем маркизе дю Шатле, которая долгое время была его близкой подругой.

Это место, которое он вот уже пятнадцать лет считал своим домом, стало действовать ему на нервы — теперь, когда ее здесь больше нет. Кроме того, негодяй маркиз не стал даже ради приличия ждать, пока остынет тело почившей супруги, и нагло заявил Вольтеру, что тот должен покинуть замок.

— Забери меня отсюда! — потребовал Вольтер у ученого, который наконец-то ответил на его призыв. «Ученый» — новое слово, которое, несомненно, происходит от древнего латинского корня «знать». Правда, с виду про этого его приятеля-ученого нельзя было сказать, что он так уж много знает. — Я хочу снова попасть в кафе! Мне нужно увидеться с Девой.

Вольтер начал уже раздражаться, когда ученый склонился над контрольной панелью и широко улыбнулся, гордый сознанием своей силы.

— По-моему, она не очень-то тебе подходит. В течение всей твоей жизни — не забывай, я просканировал твою память и у тебя не может быть от меня никаких секретов! — так вот, всю жизнь тебе явно нравились только умные, сообразительные женщины. Такие, как, скажем, твоя племянница или мадам дю Шатле.

— И что с того? Скажите на милость, кто в силах вынести общество глупой женщины? Одно лишь хорошо в этих глупышках — им можно доверять. Потому что из-за скудости рассудка они не додумаются до того, чтобы вас обмануть.

— Не то, что мадам дю Шатле?

Вольтер в раздражении побарабанил пальцами по крышке стола — прекрасного стола орехового дерева, который, как он вдруг вспомнил, подарила ему когда-то мадам дю Шатле… Только вот… как, интересно, этот стол попал в столь непривлекательное место? Неужто в самом деле стол выудили из его собственных воспоминаний?

— Да, она предала меня. Но она жестоко поплатилась за предательство.

Ученый удивленно приподнял брови.

— Ты имеешь в виду — предала тебя с тем молоденьким офицером? От которого она забеременела?

— Замужней женщине сорока трех лет, у которой трое взрослых детей, вовсе ни к чему снова беременеть!

— Ты страшно разозлился, когда она рассказала, — вполне понятная и естественная реакция, хотя от этого не легче. Однако ж ты ее не бросил и оставался с нею даже во время родов.

Вольтер разволновался. Воспоминания, горькие, темные воспоминания потекли, словно черные воды подземной реки. Он очень беспокоился о том, как пройдут роды, — но она родила на удивление легко. И спустя девять дней самая необыкновенная женщина из всех, кого он когда-либо знал, умерла. Умерла от родильной горячки. Никто — даже его племянница, и домоправительница, и предыдущая любовница, мадам Дени, которая впоследствии приняла на себя заботы о нем, — даже она не смогла полностью заменить маркизу дю Шатле… Вольтер горевал о ней до тех пор, пока… (он долго отгонял от себя эту мысль, старался об этом не думать, но…) пока не умер.

Вольтер надул щеки, выдохнул и быстро ответил:

— Она убеждала меня, что совершенно неразумно запрещать «женщине, высокого происхождения и не обделенной талантами» пользоваться теми же правами, которыми обладаю я сам. Особенно она допекала меня, когда я несколько месяцев не мог заниматься с ней любовью. Права, которыми обладают мужчины, должны принадлежать и женщинам — женщинам благородного происхождения, настоящим аристократкам. И я позволял ей убеждать меня… она уговаривала так мягко, так рассудительно.

— Ах! — выдохнул ученый, и на лице его появилось загадочное выражение.

Вольтер потер лоб рукой, стараясь отогнать печальные воспоминания.

— Она была исключением изо всех возможных правил. Она понимала Ньютона и Локка. Она понимала любое слово, которое я написал. Она понимала меня…

— А почему ты не занимался с ней любовью? Был слишком занят своими оргиями?

— Любезнейший, мое пристрастие к подобного рода массовым развлечениям весьма преувеличено. Действительно, как-то раз, в юности, я принял приглашение на такое празднество плотских наслаждений. И так замечательно там себя проявил, что меня с удовольствием приглашали еще и еще.

— И ты принимал эти приглашения? — поинтересовался ученый.

— Конечно же, нет! Кто пошел на такое один раз — тот философ. Кто сделал это дважды — уже извращенец.

— Чего я никак не могу понять, так это почему ты, человек с богатым жизненным опытом, так упорно хочешь снова увидеть Деву?

— Она страстная и умеет увлечь за собой… — сказал Вольтер. Перед его мысленным взором, как живой, встал образ Жанны. — Она такая храбрая и так искренне предана тому, во что верит.

— Но тебе самому были свойственны эти же качества, и в не меньшей мере, чем ей.

Вольтер топнул ногой, но пол оказался слишком податливым и заглушил все звуки.

— Почему ты все время говоришь обо мне в прошедшем времени?

— Прошу прошения. И, кстати… я, кажется, не включил фоновую озвучку, — ученый поколдовал над контрольной панелью, что-то переключил, и Вольтер услышал, что при каждом его шаге пол стал легонько поскрипывать. Откуда-то снаружи доносились другие звуки — стучали копыта по мостовой, грохотали колеса проезжающих экипажей.

— Что у меня есть — так это сильный характер. Не путай, пожалуйста, страстность и характер — хотя и то, и другое связано с нервами. Страстность — порождение движений души и сердца, а не просто результат механических перемещений телесных жидкостей.

— Ты веришь, что у человека есть душа?

— В сущности, да, конечно. Дева всем сердцем поверила в свои видения — несмотря на то, что ее не одобряли ни церковь, ни светская власть. Дева с ее приверженностью видениям не была запятнана испорченностью, извращенностью — в отличие от меня. На самом деле она — первая истинная протестантка. Я, признаюсь, долгое время отдавал предпочтение протестантам перед папистскими абсолютистами — пока не поселился в Женеве и собственными глазами не увидел, что свое повсюду превозносимое презрение к мирским удовольствиям они на самом деле соблюдают ничуть не строже, чем те же паписты, которых они так поносят. Одни только квакеры не занимаются втихаря тем, что осуждают публично. Как это ни прискорбно — но сотня истинно верующих не спасет миллионы лицемерных ханжей!

Губы ученого изогнулись в кривой ухмылке, весь его вид выражал недоверие.

— Жанна отреклась, уступила, испугавшись их угроз.

— Но ведь они держали ее на кладбище! — не сдерживая раздражения, воскликнул Вольтер. — И все время изводили бедную доверчивую девочку ужасами смерти и адских мук! Проклятые ослиные задницы, вот они кто! Застращали храбрейшую женщину Франции, женщину, которую должны были всячески чтить и уважать. Мерзкие ханжи! Лицемеры! Они не могут без мучеников — точно так же как пиявки не могут обойтись без крови. Они жиреют на человеческом самопожертвовании — только если жертвует собой кто-то другой.

— Все, что нам об этом известно, — это твое мнение и мнение Жанны. Никаких иных исторических сведений о столь отдаленном периоде у нас просто не сохранилось. Однако теперь мы гораздо больше знаем о людях…

— Это тебе так кажется, — язвительно заметил Вольтер и, чтобы немного успокоиться, принял понюшку табаку. — Негодяев губит все самое худшее, что в них заложено, а героев — самое лучшее, что в них есть. Они играли на ее честности и храбрости, как хотели, — лицемерные свиньи, которым попала в лапы скрипка.

— Да ты, похоже, ее защищаешь? — Ученый все так же издевательски ухмылялся. — А в той поэме, которую ты когда-то о ней написал, — просто удивительно, как иные люди ухитряются запоминать свои собственные произведения, да еще и цитируют их потом по памяти! — в этой поэме ты изобразил ее как грязную кабацкую шлюшку, гораздо старше, чем она была на самом деле, бессовестно врущую про свои так называемые «голоса», суеверную, но практичную дурочку. И самым страшным врагом ее чистоте и целомудрию — которые она собиралась защищать — оказался, кажется, осел? Да, да — осел с крыльями! Вольтер улыбнулся.

— Великолепная метафора для римской церкви, не правда ли? Я подметил это очень точно — и нанес удар. А она была всего лишь мечом в моей руке, которым я поразил врага. Тогда я еще не встречался с ней лично. И понятия не имел, что это женщина такой потрясающей глубины.

— Глубины чувств — возможно, но не интеллекта. Она же простая крестьянка!

Марк всегда помнил, что ему едва удалось избежать подобной участи на грязной, захудалой земледельческой планетке Бехлюр. И только благодаря экзаменам у «Серых»! А теперь он избавился и от их скучной, однообразной рутины, и прямо сейчас, своими руками вершит настоящую культурную революцию.

— Нет, нет. Дело совсем в другом… Глубина ее души — вот что меня очаровало. Моя душа — словно маленький ручеек. Чистый и прозрачный, потому что мелкий. А она — полноводная река, да что там — океан! Верни меня в кафе, немедленно! Она и заводной гарсон — единственное общество, которое мне осталось.

— Учти, она — твой будущий противник, — сказал ученый. — Она — креатура тех, кто презирает ценности, которые ты отстаивал всю свою жизнь. И чтобы ты наверняка взял над ней верх в этом споре, я собираюсь тебя усовершенствовать.

— Я — целостный и неприкосновенный! — холодно заявил Вольтер.

— Я собираюсь накачать тебя сведениями о современной науке, технике и философии, ознакомить с последними достижениями человеческого разума. И тогда твой рассудок обязательно возьмет верх над ее верой. Ты должен воспринимать ее как противника, врага — каковым она и является, если хочешь, чтобы цивилизация и впредь продолжала развиваться рационально и научно.

Бесстыдство и красноречие этого паренька были просто очаровательны, но это очарование не шло ни в какое сравнение с благоговением, какое Вольтер испытывал по отношению к Жанне.

— Я отказываюсь что-либо читать до тех пор, пока ты не воссоединишь меня с Девой! В кафе!

Ученый имел наглость рассмеяться.

— Ничего у тебя не выйдет! Пойми, у тебя нет выбора. Я просто вложу в тебя эту информацию — и все. И у тебя будут все знания, нужные для того, чтобы победить, — хочешь ты того или нет!

— Ты нарушаешь мою целостность и неприкосновенность!

— Не забывай, что после этих дебатов встанет вопрос: оставить тебя работать или…

— Прикончить?

— Ну, вот и прекрасно… Я открыл тебе все карты.

Вольтер воинственно нахмурился. Он мгновенно распознал в голосе ученого знакомые стальные нотки человека, облеченного властью. Вольтер научился узнавать их, когда ему было лет семь, — в голосе своего отца, поборника строжайшей дисциплины. Суровый, безжалостный отец так изводил мать Вольтера, что бедняжке остался единственный способ избежать мучений: умереть. Но этот способ Вольтер сразу же отмел как неприемлемый.

— Я отказываюсь использовать любые дополнительные знания, которые ты в меня заложишь, — если ты немедленно не вернешь меня обратно в кафе!

Как ни возмутительно, но проклятый ученый смотрел на Вольтера примерно так же, как сам Вольтер смотрел на своего парикмахера, — надменно, всем своим видом выражая высокомерное превосходство. Его кривая ухмылка яснее всяких слов говорила: ученый прекрасно понимает, что Вольтер никак не сможет существовать без его, ученого, защиты и поддержки.

Смирение и покорность обманчивы. Хотя Вольтер и происходил из среднего класса, он не верил, что простые люди столь же достойны и благородны, как аристократы по рождению. Одного подозрения о том, что его парикмахер может стать в позу и начать диктовать ему свои условия, Вольтеру хватило бы для того, чтобы никогда в жизни не надевать больше парика. И поскольку сейчас сам Вольтер, как это ни досадно, оказался в положении возомнившего о себе парикмахера — он просто не мог больше выносить присутствия этого мерзкого самодовольного человечишки-ученого.

— Вот что я тебе скажу, — продолжал между тем ученый. — Ты сотворишь одно из своих расчудесных «литературных философствований», в котором разобьешь наголову саму концепцию человеческой души, — и я, может быть, снова сведу тебя с Жанной. Но если откажешься — то не увидишь свою Деву до того дня, когда состоятся дебаты. Ясно?

Вольтер обдумал предложение.

— Ясно, как маленький ручеек… — негромко сказал он — и вдруг начал закрываться, сворачиваться, из глубин его сознания поднялись темные, огненно-черные тучи. Воспоминания, горькие и печальные. Вольтер почувствовал, как в нем открывается провал в прошлое, и его затягивает, засасывает в этот черный водоворот, и он тонет в этой бездонной темноте…

— Он зацикливается!.. В нем что-то есть под поверхностью! — словно издалека, донесся до Вольтера крик Марка.

А перед его внутренним взором уже разворачивались события далекого прошлого.

— Немедленно звони Селдону! В этом симе несколько слоев!

Звони Селдону!

Глава 7

Гэри Селдон, не отрываясь, смотрел на сменяющиеся образы и непрерывные потоки данных.

— У Вольтера случился прорыв каскада воспоминаний. Посмотрите только на степень вовлеченности и значимости для него этих воспоминаний!

Марк тупо смотрел на нескончаемый поток цифр, ничего в них не понимая.

— Да, именно…

— Вот этот всплеск активности — это узел воспоминаний о… дебатах с Жанной, происходивших восемь тысяч лет назад!

— Значит, кто-то уже использовал эти симы раньше…

— Да — для открытого обсуждения. Оказывается, история не только повторяется… Иногда она даже заикается.

— Вера против Разума?

— Вера и механисты против Разума и человеческой воли, — сказал Селдон, словно расшифровывая с листа путаницу цифровых комплексов. Марк не мог следить за соединениями логических блоков так быстро, как Селдон, — просто не успевал. — В те времена в обществе назрело фундаментальное противоречие компьютерного интеллекта и его… скажем так, проявлений.

Марк заметил, что лицо Гэри Селдона на мгновение затуманилось, его как будто встревожило какое-то мимолетное воспоминание. Может быть, он что-то скрывает?

— Проявления, сэр? Вы имеете в виду что-то вроде тиктаков?

— Да, что-то вроде них, — сухо ответил Селдон.

— И Вольтер выступал на стороне…

— В те времена он отстаивал человеческое начало. А Жанна защищала Веру, то есть соответственно — ах! — тиктаков.

— А я и не знал…

— Тиктаков… Вернее, высшие формы тиктаков обвинили в том, что они могут взяться за управление человечеством. — Селдону явно было от чего-то не по себе.

— Тиктаки?.. — Марк пренебрежительно фыркнул.

— Точнее — высшие формы тиктаков.

— И именно это Вольтер с Жанной обсуждали восемь тысячелетий назад? Значит, вот для чего их создали… И кто, интересно, тогда победил?

— Результат дебатов неизвестен. Я полагаю, обе стороны пришли к заключению, что вопрос, который выставлен на обсуждение, — некорректный и нелепый. Невозможно создать искусственный интеллект, поистине способный руководить человечеством.

Марк кивнул, соглашаясь.

— Похоже на то. Машины никогда не смогли бы стать такими же сообразительными, как мы, люди. Выполнять простые, рутинные обязанности они, пожалуй, еще смогли бы, но…

— Я полагаю, что прежние воспоминания полностью уничтожены, — резко прервал его Селдон. — И, следовательно, промежуточный слой памяти тоже выпадает.

— Ну, если вы так считаете — это просто здорово. Я, видите ли, был не вполне уверен, что нам удастся отследить и оборвать ему все пути доступа к этому блоку воспоминаний. Эти симы используют голографические воспоминания, то есть…

— Для того чтобы достичь нужного вам результата на предстоящем обсуждении, это, конечно же, — решающий вопрос. Однако симам можно найти и иное применение…

— Например?

— Историки захотят с их помощью восстановить недостающие исторические сведения о давно минувших эпохах. Они, конечно же, будут добиваться разрешения поработать с симами. Не соглашайтесь, откажите им.

— Ну, это и так понятно… Я хотел сказать, мы не допустим, чтобы с симами работал еще кто-нибудь, кроме нас.

Селдон внимательно всматривался в запутанный рисунок цифрового описания симулятора.

— Они очень сложные, ведь так? Их сознание сравнимо по глубине с настоящим, человеческим… У них есть даже подсознание… М-м-м… Что меня больше всего удивляет — так это каким же образом у них при всем этом стабильно сохраняется чувство самосознания? Почему их ментальные построения до сих пор не рассыпались, подобно карточному домику?

Марк не понял, к чему клонит Селдон, но сказал:

— Мне так кажется, те древние, что создали этих симов, знали кое-какие штуки, которых мы не знаем.

Селдон кивнул.

— Да, в самом деле. В этом что-то есть…

Он быстро поднялся со стула. Марк тоже встал.

— Вы не могли бы остаться еще немного? Я уверен, Сибил тоже захочет с вами поговорить…

— Прошу прощения, но я должен идти. Работа, сами понимаете…

— О, да, конечно… Спасибо за…

Селдон быстрыми шагами вышел из кабинета, а Марк так и остался стоять с открытым ртом, изумленно глядя ему вслед.

Глава 8

— У меня нет никакого желания снова встречаться с тем тощим господином в парике. Он считает себя лучше всех остальных, — говорила Жанна волшебнице по имени Сибил.

— Это верно, но все же…

— Мне гораздо лучше наедине с моими голосами.

— Этот господин совершенно тобою очарован, — сообщила госпожа волшебница.

— Вот в это верится с трудом, — сказана Жанна, но не сумела удержаться и улыбнулась.

— И все же это правда. Он попросил Марка — того, кто его воссоздавал, — чтобы ему сделали другой, новый образ. Вообще-то он прожил восемьдесят четыре года, если ты не знала.

— Как по мне, он выглядел даже старше. — Жанна припомнила парик, фиолетовую ленту, бархатные панталоны… На этом человеке, тощем, как высушенная фига, роскошный наряд смотрелся просто смехотворно.

— Марк решил сделать ему такой облик, чтобы он выглядел как в сорок два. Пойди, посмотри на него.

Жанна задумалась. Мсье Аруэ бы был гораздо менее омерзительным, если бы…

— Скажи, а у мсье в молодости был другой портной?

— Хм-м… В принципе это можно устроить.

— И я не пойду в таверну в этом…

Жанна приподняла закованные в цепи руки и вспомнила роскошный меховой плащ, которым сам король Карл обернул ее плечи во время коронации в Руане. Она хотела было попросить себе такой же плащ и сейчас, но, подумав, решила этого не делать. На судилище подняли столько шума вокруг этого плаща, обвинили ее во внушенной демонами любви к роскоши… Это ее-то, хотя она, до того дня когда сам король появился на суде, одевалась только в грубую мешковину на голое тело. А одежды тех, кто обвинял ее, были сделаны из черного шелка и бархата и благоухали дорогими духами — Жанна прекрасно это знала.

— Я сделаю, что могу, — сказала госпожа волшебница, — но обещай ничего не рассказывать господину Бокеру, ладно? Он не хочет, чтобы ты общалась с будущим противником, а мне кажется, тебе это только на пользу пойдет. Поможет отточить твое искусство перед Великим Обсуждением.

Затем все замерло. Жанне показалось, что она на миг потеряла сознание… она медленно падала среди мягких, пушистых облаков. Но вот — внезапные резкие вспышки зеленого и коричневого, холодные, гладкие плоскости… и сознание снова вернулось к ней, окружающее вновь стало ясным и четким. Жанна поняла, что оказалась в той самой таверне; ее снова окружали люди, по-видимому, даже не подозревающие о том, что она здесь есть.

По залу деловито сновали закованные в странные доспехи создания — они перемещали тележки с едой, протирали столы, уносили посуду. Жанна поискала взглядом Официанта и увидела, что он не сводит глаз с золотоволосой буфетчицы, которая старательно делала вид, что ничего не замечает. Горячий, страстный взгляд Официанта напомнил Жанне о том, как сама она смотрела на статуи святой Катерины и святой Маргарет — обе они казались такими отрешенными от всего человеческого, хотя и примирившимися с присутствием людей, как с неизбежным. Святые были словно на полпути между двумя мирами: наверху — святость и духовность, внизу — мирская суета. Точно так же и здесь, в этом месте — несмотря на всю его неприятную, режущую глаз механическую и цифровую тарабарщину — все равно было Чистилище, чертог уединения и ожидания, плавающий между мирами.

Жанна постаралась не улыбнуться, когда появился мсье Аруэ. Сейчас на нем был темный, не присыпанный пудрой парик — но все равно он выглядел достаточно пожилым, примерно таким, как ее отец, Жак Дарк, которому было три десятка и еще один или два года. Плечи мсье Аруэ сгибались под тяжестью ноши он тащил на себе огромную кучу книг. Жанна уже видела книги — два раза. И хотя те выглядели не совсем так, как эти, она содрогнулась от ужаса, вспомнив, сколько тайной силы в них сокрыто.

— Ну, вот! — сказал мсье Аруэ, выкладывая книги на стол перед Жанной. — Сорок два тома. Мои избранные труды. Правда, пока не полные, — он улыбнулся. — Но все еще впереди. Э-э-э… Что-то не так?

— Вы насмехаетесь надо мною? Вы ведь знаете, что я не умею читать.

— Знаю. Но Официант-213-ADM сможет тебя научить.

— Я не желаю учиться. Все книги, кроме Библии, — диавольское порождение!

Мсье Аруэ воздел руки над головой и разразился ругательствами, злыми и загадочными проклятиями вроде тех, которые говорили ее солдаты, когда забывали, что она рядом и может услышать.

Но ты должна научиться читать! Знания — это сила!

— Враг рода человеческого хитер и искусен, — заявила Жанна, старательно отодвигаясь, чтобы случайно не прикоснуться к какой-нибудь книжке.

Мсье Аруэ в крайнем раздражении повернулся к волшебнице, которая, как оказалось, сидела за соседним столиком, и сказал:

— Эй! Вы что, не могли сразу научить ее всему, что нужно? — потом снова повернулся к Жанне. — Как же ты по достоинству оценишь мое великолепие, если не умеешь даже читать?

— Мне и ни к чему.

— Ха! Если бы ты умела читать, ты разрушила бы козни тех идиотов, которые послали тебя на костер!

— Они все были учеными мужами, — заметила Жанна. — Такими же, как вы.

— Не-е-ет, милая моя pucellette, не такими, как я. Вовсе не такими, — и он протянул ей раскрытую книгу, от которой Жанна отшатнулась, словно от ядовитой змеи. Мсье Аруэ потер книгу о свой живот, потом о локоть Официанта, который как раз подошел и остановился возле их столика. — Смотри, от книги нет никакого вреда! Видишь?

— Зло нередко бывает невидимым, — пробормотала Жанна.

— Мсье прав, — вступился за Вольтера Официант. — Все лучшие люди умеют читать,

— Если бы ты была, грамотной, — продолжал мсье Аруэ, — ты бы знала, что твои инквизиторы не имели абсолютно никакого права тебя допрашивать. Ты была военнопленной, взятой на поле боя. И у пленивших тебя англичан не было никакого законного права подвергать испытанию твои религиозные убеждения, отдавать тебя на расправу французским инквизиторам и богословам. Ты предпочитала верить, что твои голоса — святые…

— Предпочитала!? — воскликнула Жанна.

— …а они предпочитали верить, что эти голоса — демонические. Сами англичане слишком терпимы, чтобы сжигать тебя за это на костре. Такие развлечения они оставляют нашим дорогим согражданам, французам.

— Они были не слишком терпимыми, когда отдавали меня епископу Бовэ, объявив ведьмой! — сказала Жанна и отвернулась, чтобы никто не заметил, как у нее слезы навернулись на глаза от жгучих воспоминаний. — Наверное, так это и было. Я ведь предала свои голоса…

— Голоса совести — не более того. Древний язычник Сократ тоже их слышал. Любой из нас может их слышать. Но совершенно неразумно посвящать им всю жизнь — хотя бы только потому, что, уничтожив свою личность во имя этих голосов, мы уничтожили бы и сами голоса, — Вольтер в задумчивости втянул воздух через сжатые зубы. — А люди благородного происхождения, как правило, всегда предают голос своей совести — ибо так принято.

— А мы, здесь?.. — прошептала Жанна. Вольтер сузил глаза.

— Эти люди?.. Не такие, как мы? Ученые?

— Они — призраки.

— Как демоны? Однако они рассуждают вполне разумно. Они создали аналитическую республику.

— По их словам. Однако они же просят нас заменить их в том, чем они не обладают.

— Но ты ведь сама утверждаешь, что они бесплотны, — Вольтер иронично изогнул губы и склонил голову набок, с любопытством ожидая продолжения.

— Я думаю, мы слушали одних и тех же «ученых», а значит, нам обоим было дано одно и то же испытание.

— Я очень осторожно прислушиваюсь к голосам такого рода, — заметил Вольтер. — И, во всяком случае, я знаю, когда нужно остановиться и не следовать бессмысленному совету.

— Возможно, у мсье голоса более сговорчивы, — высказал предположение Официант. — И их гораздо легче пропускать мимо ушей.

— Я позволила им — проклятым церковникам! — заставить меня признать, что мои голоса — диавольские, — сказала Дева. — Хотя сама я всегда прекрасно знала, что они — святые. Разве это было не демоническое наваждение? Или ведьмовство?

— Послушай! — мсье Аруэ сжал ее плечи. — Ведьм не бывает! И единственными демонами в твоей жизни были те негодяи, что послали тебя на казнь. Бездушные свиньи, мерзавцы! Взять хотя бы того англичанина, который захватил тебя в плен, — он оклеветал тебя, назвав ведьмой, и притворялся, что верит в это, исключительно по политическим мотивам. И когда твои одежды сгорели, обманутые простофили вытащили твое обгоревшее тело из огня, чтобы показать толпе и инквизиторам, что ты на самом деле — просто женщина, которая присвоила себе мужские привилегии, и уже за одно это заслуживаешь сожжения на костре!

— Умоляю тебя, замолчи! — хрипло прошептала Жанна.

Ей показалось, что на нее пахнуло едким, маслянистым запахом гари, хотя мсье Аруэ специально попросил Официанта поставить табличку «Не курить!» у входа в кафе. Правда, они были уже внутри… Комната закружилась вокруг нее, пол покачнулся. Жанна прошептала:

— Огонь!.. Пламя лижет…

— Все, хватит! — сказала волшебница. — Ты что, не видишь, что она вне себя?! Прекрати!

Но мсье Аруэ упорно продолжал:

— Они публично осмотрели интимные части твоего тела, после того, как одежда на тебе сгорела, — ты ведь не знала этого, не так ли? — точно так же, как до этого осматривали тебя, чтобы убедиться, что ты в самом деле девственница, как ты утверждала. И утолив свою похоть во имя «святых» целей, они снова бросили твое тело в костер и поджаривали твои кости, пока они не обратились в пепел. Вот как твои дорогие соотечественники отплатили тебе за то, что ты принесла победу их королю! За то, что благодаря тебе Франция навсегда осталась французской. Они сожгли тебя, а потом, спустя какое-то время, в народе стали ходить слухи о том, что, дескать, сердце твое так и не сгорело в костре, а потом они и вовсе провозгласили тебя национальной героиней и спасительницей Франции. И я вовсе не удивляюсь, если по прошествии еще какого-то времени они канонизировали тебя и стали считать святой.

— Да, так и случилось — в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, — сказала волшебница.

Но откуда она узнала эту странную цифру? Наверное, это ангельское озарение.

Ядовитые, злые слова мсье Аруэ настойчиво лезли Жанне в уши.

— Как будто ей от этого стало хоть чуточку легче! — накинулся мсье Аруэ на волшебницу.

— Эта дата была в сопроводительной записи, — ровным и спокойным голосом пояснила волшебница. — Хотя никак не можем соотнести эти цифры с реальным временем. По нашему летосчислению сейчас идет двенадцать тысяч двадцать шестой год Галактической Эры.

Невыносимо жарким потоком нахлынула испепеляющая логика. Горячие крылья опалили толпу любопытных, собравшихся вокруг костра поглазеть.

— Огонь!.. — хрипло воскликнула Дева. Ее горло стянула удушающая петля-удавка, и Жанна погрузилась в спасительную прохладу небытия.

Глава 9

— Всему свое время! — Вольтер ругался с ученой дамой. Она висела перед ним, словно ожившая картина, написанная маслом. Он сам выбрал такой образ, поскольку находил его наиболее убедительным.

— Я не стану закрывать на все это глаза, — деловитым тоном заявила ученая дама.

— Как можете вы остановить меня против моей воли?

— Меня и Марка осаждают репортеры — представители средств массовой информации. Я и подумать не могла, что Великое Обсуждение станет для прессы событием недели. И все они желают взять интервью у вас с Жанной.

Вольтер поправил ленту абрикосового цвета, завязанную в бант на его шее.

— Я отказываюсь выступать перед ними без своего напудренного парика!

— Мы вообще не станем показывать им ни тебя, ни Жанну. Все, что им надо, они могут узнать и у Марка. Марку нравится быть в центре внимания, и у него неплохо получается давать интервью. Кроме того, Марк считает, что, если он будет чаще появляться на публике, это будет способствовать его служебной карьере.

— Я полагаю, что прежде чем принимать такое важное решение, ему надо было посоветоваться со мной…

— Послушай, я подключилась сразу же, как только мне позвонил мой мехсек — механический секретарь. Я запущу тебя на замедленной скорости, чтобы привести в порядок твою интегрированную матрицу. Ты вообще должен быть мне благодарен за то, что я дала тебе внутреннее время…

— Время для раздумий? — фыркнул Вольтер.

— Можно сказать и так.

— Не представляю, с какой такой стати за мои раздумья я должен быть кому-то благодарен? — Вольтер расположился в своих роскошно убранных апартаментах при дворе Фридриха Великого — играл в шахматы с монахом, которому специально платил за то, чтобы тот ему проигрывал.

— Это стоит немалых денег. И анализ затрат и пользы показывает, что было бы гораздо выгоднее работать над вами обоими одновременно, вместе.

— И что, никакого уединения? Нет, это просто невозможно — поддерживать разумную беседу с женщиной!

Для усиления сценического эффекта Вольтер развернулся к ней спиной. Он был очень неплохим актером — это признавали все, кто видел, как Вольтер исполнял роли в собственных пьесах при дворе Фридриха Великого. Он умел подмечать удачные сцены, видел заложенный в них драматический потенциал. А эти создания были так бледны и невыразительны, они совсем не привыкли к бурным всплескам ярких эмоций, искусно сыгранных хорошим актером.

Голос ученой дамы потеплел:

— Избавься от него, и я полностью тебя модернизирую.

Вольтер повернулся и поднял вверх тонкий и длинный указательный палец, обращаясь к добродушному монаху — единственному человеку в сутане, присутствие которого мог выносить. Повинуясь его жесту, монах тихо встал и выскользнул из комнаты, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

Вольтер отпил глоток прекрасного шерри, какой подают при дворе короля Фридриха, и прочистил горло.

— Я требую, чтобы вы убрали из памяти Девы воспоминания о ее последнем тяжком испытании. Это крайне затрудняет наше общение, точно так же как епископы и косные официальные власти затрудняют публикацию умных литературных произведений. И, кроме того… — Вольтер запнулся, словно ему было неловко проявлять чувства более мягкие, чем раздражение. — Она страдает. Я не в состоянии это вынести.

— Я не думаю…

— И еще, раз уж мы об этом заговорили… Уничтожьте в моей памяти воспоминания о тех одиннадцати месяцах, которые я провел в Бастилии. И еще мое поспешное бегство из Парижа — собственно, даже не само бегство, ведь практически вся моя жизнь прошла в скитаниях, в изгнании… Нет. Уберите только причины бегства, а следствие оставьте как есть.

— Ну, я не знаю…

Вольтер стукнул кулаком по крышке богато украшенного резьбой и инкрустацией маленького дубового столика.

— Если вы не избавите меня от кошмаров прошлого, я не смогу свободно работать!

— Простая логика…

— С каких это пор логика сделалась простой? Я не могу «просто» сочинить философское произведение — как абсурдно, что таких, как Официант-213-ADM, лишают гражданских прав только на том основании, что у них, дескать, нет души. Этот Официант — удивительный парнишка, вы не находите? Что и говорить, он смышленее доброй дюжины святых отцов, с которыми я был знаком! Разве он не умеет разговаривать? Отзываться на чувства? Желать чего-то? Он до безумия влюблен в золотоволосую девушку-буфетчицу. Так разве он не должен иметь точно такое же право на счастье, как вы или я? Если у него нет души — то и у вас ее тоже нет. Есть ли у вас душа — можно понять только по вашему поведению. А из поведения Официанта явственно следует именно это: душа у него есть!

— Я вынуждена с вами согласиться, — призналась ученая дама. — Однако что касается поведенческих реакций Официанта-213-ADM, то это не более чем симулятор. Машины с развитым самосознанием уже много тысячелетий как вне закона.

— В чем я сильно сомневаюсь! — воскликнул Вольтер.

— И насколько это вызвано саркианским программированием?

— Ни на йоту! Права человека…

— …вряд ли следует распространять и на машины. Вольтер рассердился не на шутку.

— Я не смогу и не стану свободно высказывать свое мнение по столь щекотливым вопросам — до тех пор, пока вы не избавите меня от воспоминаний о тех страданиях, какие я перенес из-за того, что открыто выражал свое мнение!

— Но твое прошлое — это неотъемлемая часть твоей личности. Без всего того, что ты пережил, ты бы…

— Чушь! Полная чушь! А правда состоит в том, что на самом деле я не отваживался говорить, что думаю, — по очень и очень многим поводам. Возьмем хотя бы этого пуританина-жизнененавистника Паскаля, его взгляды о первородном грехе, чудесах и прочей подобной ерунде. Так вот, я не смог тогда решиться и не сказал, что я обо всем этом на самом деле думаю! Всегда — понимаете, всегда! — я вынужден был просчитывать, во что мне обойдется любое, даже малейшее покушение на светские условности и глупейшие обычаи.

Ученая дама очень мило прикусила губку.

— И все же у тебя здорово получалось, насколько мы теперь можем догадываться. Ты был очень знаменит. Мы не знаем твоей истории, не знаем даже, из какого ты мира. Но из твоих воспоминаний становится ясно…

— А Дева? Она пострадала гораздо больше, чем я. Она заплатила за свои убеждения наивысшую цену. Распятие на кресте ничуть не страшнее, чем то, что перенесла бедная девочка, которую привязали к позорному столбу и сожгли! И теперь только раскури перед нею добрую трубку — до чего я, к слову сказать, большой любитель, — и у нее уже глаза закатываются от ужаса.

— Но ведь это тоже основа ее личности.

— Разумные беседы невозможно вести в атмосфере угроз и устрашения. Если наше предназначение — быть справедливыми судьями, умоляю, избавьте нас от этих кошмаров, иначе мы не сможем открыто высказывать свои мысли и не сумеем вдохновить на это других. В противном случае эти дебаты будут подобны олимпийским соревнованиям по бегу, когда у бегунов к ногам привязаны свинцовые гири.

Ученая дама ответила не сразу.

— Я… Я постараюсь вам помочь. Правда, не уверена, что у меня что-нибудь получится.

Вольтер язвительно фыркнул:

— Я достаточно много знаю о ваших методах работы. И знаю, что исполнить мою просьбу вы можете без малейших затруднений.

— Ты прав, технически это совсем не трудно. Но дело в другом. С точки зрения этики я не вправе распоряжаться программой Девы по своему разумению, в угоду своей или твоей прихоти.

Вольтер вздернул подбородок.

— Я полагаю, мадам невысокого мнения о моей философии? А на самом деле…

— Вовсе нет! Я думаю о твоем мире! У тебя — замечательный, выдающийся ум, а если подумать, из каких глубин прошлого он явился, это вообще не вообразить как удивительно. Как бы мне хотелось, чтобы в Империи были люди, подобные тебе! Но твоя точка зрения, хоть она и логически обоснована, все же ограниченна — из-за того, о чем ты не знаешь, а потому не берешь в расчет.

— Это ты так о моей философии?! Она всеобъемлюща, универсальна!

— А я работаю на «Технокомпанию», и мои заказчики — Хранители, а их представитель — господин Бокер. И профессиональная этика велит мне предоставить им Деву такой, как они потребуют. И я не стану освобождать Деву от воспоминаний о пытках и казни — если только не уговорю их включить это в заказ. А Марку придется просить разрешения у компании и своих заказчиков, Скептиков, на то, чтобы уничтожить часть воспоминаний у тебя. Он с удовольствием возьмется за это, можешь мне поверить. Кроме того, его Скептики гораздо более сговорчивы, чем мои Хранители. Ведь так ты получишь преимущество…

— Совершенно с вами согласен, — неожиданно уступил Вольтер. — Избавить меня от страхов и комплексов, а Деву оставить такой, как есть, — это, конечно же, несправедливо и неэтично. Этого не одобрил бы ни Локк, ни Ньютон.

Ученая дама молчала довольно долго.

— Я поговорю со своим начальством и с господином Бокером, — наконец, сказала она. — Но на твоем месте я бы ожидала, затаив дыхание.

Вольтер криво усмехнулся и сказал:

— Мадам забывает, что у меня нет дыхания, которое я мог бы задержать…

Глава 10

Сверкание заставки на экране компьютера в кабинете Марка прекратилось сразу же, как только он вошел к себе. Это значило, что на вызов симов ответила Сибил — у себя в кабинете.

Марка обожгло подозрение. Они договорились не общаться со своими симами по отдельности, наедине, хотя каждый и дал другому соответствующий допуск. Дева никогда не вступала в контакт первой, по своей инициативе. А это означает, что вызов пришел от Вольтера.

Да как Сибил посмела загрузить программу без него! Марк пулей вылетел из кабинета, его раздирало желание немедленно выложить Сибил и Вольтеру все, что он думает об их тайной возне у него за спиной. Но в коридоре Марка со всех окружили телерепортеры с камерами и назойливые журналисты. На то, чтобы от них отделаться, ушло не менее четверти часа, и когда, спустя пятнадцать минут, Марк ворвался в кабинет Сибил, он, конечно же, застал там ту картину, какую и ожидал: Сибил премило болтала с Вольтером с глазу на глаз. Причем она не стала включать сима на весь экран, а уменьшила его до размеров обычного человека.

— Ты нарушила наш договор! — выкрикнул Марк. — Что ты тут делаешь? Пытаешься вскружить голову этому шизофренику, чтобы он ради твоих прелестей согласился проиграть спор?

Сибил включила паузу и спрятала лицо в ладони. Сим Вольтера замер. Сибил подняла голову, и Марк увидел, что глаза девушки наполнены слезами. Марк ощутил, как сжалось его сердце, как все внутри закипает от возмущения, но он быстро взял себя в руки и постарался не обращать внимания на мелочи. Никакого сомнения быть не может — она действительно целовалась с Вольтером, и как раз перед его приходом!

— Должен признаться, я и подумать не мог, что ты падешь так низко!

— Как низко? — Сибил стряхнула слезы с ресниц и выпятила вперед нижнюю челюсть. — Что с тобой стряслось? Ты же всегда был таким славным, веселым парнем.

— Что здесь происходит?! Она рассказала.

Марк вылетел из кабинета Сибил, прошагал обратно к себе и включил загрузку Вольтера. Программа еще не успела полностью активировать движение, еще не включился даже цвет, когда Марк, вне себя от злости, заорал:

— Мой ответ такой: нет! Нет! Нет!

— Я более чем уверен, что ты уже придумал множество замысловатых силлогизмов, способных меня убедить, — язвительно заметил Вольтер, когда его голографическое изображение получило возможность двигаться.

Марк не мог не признать, что проклятый сим умудряется обставлять внезапные исчезновения и появления в виртуальном пространстве с неслыханной ловкостью.

— А теперь слушай меня, — спокойным и ровным голосом сказал Марк. — Я хочу, чтобы Роза Франции явилась на дебаты одетой в свои доспехи. Кроме всего прочего, это напомнит ей о том, как она себя чувствовала перед инквизиторами. Она начнет что-то лепетать, нести всякую бессмыслицу — и вся планета увидит, насколько Вера уступает Разуму. Вольтер в возмущении топнул ногой.

— Merde alors! Мы не согласны! Я — ладно, черт со мной, но я настаиваю, чтобы вы убрали из памяти Девы воспоминания о последних часах жизни, чтобы свободу ее суждений не сдерживал — как это часто бывало со мной — страх перед возможным мучительным наказанием.

— Невозможно. Бокер желает получить чистую Веру — и он ее получит, всю целиком.

— Но это же нелепо! Кроме того, я требую, чтобы мне позволяли видеться с нею и с тем чудаковатым милашкой Официантом в кафе — сейчас и впредь. Я никогда не встречал созданий, подобных им, и они теперь — единственное общество, которое у меня есть.

«А как же я?» — подумал Марк. Он, конечно, постоянно держал сима на связи и работал над ним — потому, что этого требовали интересы фирмы, но костлявый склочный старик ему в самом деле чем-то нравился. Это был могучий ум, потрясающий воображение. Более того, это была сильная, яркая личность, которая сохранилась, даже пройдя сквозь самые тяжкие испытания. Вольтер жил в эпоху расцвета. Марку это импонировало, и он хотел бы стать Вольтеру другом. «А как же я?»

Однако вслух он сказал совсем другое:

— Мне кажется, тебе даже в голову не приходит, что проигравшего в этом споре ожидает незавидная участь — он обречен на забвение.

Вольтер не подал виду, что как-то задет.

— Кого-кого, а меня ты не обманешь, — сказал Марк. — Я-то прекрасно знаю, о чем ты мечтаешь, чего хочешь больше всего на свете, даже больше, чем интеллектуального бессмертия…

— В самом деле?

— Да, потому что бессмертие тебе и так обеспечено. Ты ведь восстановлен заново.

— Уверяю тебя, мое представление о жизни не исчерпывается набором цифровых комбинаций, из которых я сейчас состою.

Это заявление несколько обеспокоило Марка, но он постарался временно отогнать тревогу.

— Не забывай, я могу покопаться в твоем блоке памяти и прочесть любые твои воспоминания. Я как раз вспомнил, что однажды ты, будучи уже в зрелых летах, без всякого принуждения со стороны отца, по собственной свободной воле принял пасхальное причастие.

— Ах, но в самом конце я ведь отказался от причастия! Все, чего я хотел тогда, — чтобы меня оставили в покое и позволили тихо умереть.

— Позволь, я прочитаю отрывок из твоей знаменитой поэмы «Землетрясение в Лиссабоне»… Это, кстати, тоже взято из твоего блока памяти:

Что жизнь, коль за свершенные деянья

Не суждено в посмертье воздаянье,

И существо, в ком билась мысль живая,

Небытие за гробом ожидает.

Вольтер слегка смутился.

— Да, я это сказал — и хорошо сказал, заметь! Однако всякий, кто наслаждается жизнью, страстно стремится ее продлить — и это правда.

— Так вот, твой единственный шанс получить хоть какое-нибудь будущее — это победить в дебатах. Ты просишь лишить Деву воспоминаний о последних часах жизни, о пытках и сожжении заживо — но ведь это противоречит твоим собственным кровным интересам! А мы оба прекрасно знаем, как трепетно ты всегда к ним относился.

Вольтер рассердился. Марк следил за показателями эмоционального состояния сима, выведенными на боковой экранчик: колебания базисного состояния хорошо контролируются, но эмоциональная надстройка ужасно быстро разрастается. Оранжевый цилиндрик быстро-быстро пульсировал в трехмерном пространстве, его распирало во все стороны внутреннее давление плотно свитого клубка эмоций. Показатели эмоционального напряжения очень быстро нарастали и вскоре должны были приблизиться к критическому уровню.

Марк стукнул кулаком по панели. Чертовски заманчиво заставить сима поверить в то, чего Марк хочет… Но это слишком сложно, долго и дорого. Пришлось бы интегрировать идеаторными кластерами всю личность сима целиком. Самовосстановление срабатывает гораздо лучше. Жаль только, что его можно лишь подталкивать и направлять, а насильно ускорить в нужном направлении нельзя.

Настроение Вольтера упало ниже некуда, это Марк ясно видел по показаниям приборов. Однако на лице сима — Марк специально увеличил изображение и замедлил движения — на лице Вольтера не отражалось ровно ничего, только во взгляде сквозила некоторая задумчивость. Марк долгие годы не мог привыкнуть к тому, что люди, а также высококачественные симуляторы людей способны так хорошо скрывать свои чувства.

Может, стоит немного пошутить?

— Послушай, парень, что я тебе скажу… Если ты не перестанешь выделываться, я, так и знай, дам ей почитать ту мерзкую непристойную пьеску, которую ты о ней написал.

— " La Pucelle " [3]?! Ты не посмеешь!

— Это я-то не посмею? После такого чтива она вряд ли вообще когда-нибудь захочет сказать тебе хоть слово!

Вольтер хитро усмехнулся.

— Мсье забывает, что Дева не умеет читать…

— Я позабочусь о том, чтобы читать она научилась. Или, еще лучше, я сам ей все прочитаю. Она, конечно, безграмотная невежда, но, будь я проклят, она отнюдь не глухая!

Вольтер стрельнул в него яростным взглядом и пробормотал:

— Между Сциллой и Харибдой…

В чем секрет этого невероятного разума, острого, словно скальпель? Он — или оно — приспосабливается к совершенно новому для себя миру быстрее любого другого сима из тех, что встречались Марку раньше. Марк поклялся себе, что, когда дебаты завершатся, он разберет сима по винтику и тщательнейшим образом изучит все его логические цепи и внутреннюю структуру процессора. Там еще, кстати, есть эти блоки памяти восьмитысячелетней давности. Что-то Селдон темнит насчет них. Когда об этом зашла речь, он как-то странно держался…

— Я обещаю, что напишу философическую речь, если ты позволишь мне еще раз с ней увидеться. Ты же, со своей стороны, должен обещать, что никогда даже не упомянешь при Деве " La Pucelle ".

— Смотри только, без фокусов! — предупредил Марк. — Я все время буду за тобой следить.

— Как угодно.

И Марк вернул Вольтера в кафе, где его уже ждали Жанна и Официант-213-ADM, которые тем временем увлеченно занимались самоанализом. Марк только и успел посмотреть, как они здороваются, когда в дверь его кабинета настойчиво постучали.

Это оказался старина Ним.

— Кафе?

— Ясное дело, — кивнул Марк и повернулся, чтобы мельком взглянуть на расположившихся в кафе симов. — Слушай, у тебя, случаем, не найдется щепотки сенсопорошка, а? День у меня сегодня был дерьмовый — хуже некуда.

Глава 11

— Ваши заказы, господа, — торжественно произнес Официант-213-ADM.

Ему трудно было вникнуть в суть спора между Девой и мсье Аруэ о том, наделены ли душой создания вроде него. Мсье, похоже, утверждал, что души нет вообще ни у каких созданий, — а Дева из-за этого очень сердилась. Они спорили так увлеченно, что даже не заметили за разговором, что куда-то исчезло то странное призрачное создание, которое обычно пристально следило за ними — тот, кого называли «программистом», создатель здешнего виртуального пространства.

Официант счел, что как раз выдался удобный случай попросить мсье, чтобы тот походатайствовал за него, Официанта, и попросил людей-создателей дать ему какое-нибудь имя. Ведь «213-ADM» — не имя, а всего лишь номерной код, который есть у любого из механических людей. Двойка означает его основную функцию — механический официант, тринадцать — номер сектора, к которому он приписан, a ADM — соответственно, сокращенное название ресторана, «Aux Deux Magots». Официант был уверен: будь у него человеческое имя, он гораздо скорее привлек бы к своей персоне внимание золотоволосой буфетчицы…

— Мсье, мадам! Ваши заказы, пожалуйста!

— Какой смысл что-то заказывать? — раздраженно фыркнул мсье. Официант подумал, что — как видно на примере мсье терпимость нисколечко не зависит от учености. — Мы все равно ничего не сможем попробовать по-настоящему!

Официант театрально развел верхней парой своих четырех рук, выражая этим жестом искреннее сочувствие. Ему были недоступны человеческие чувства, кроме зрения, слуха и элементарного тактильного чувства — все остальное просто не нужно для того, чтобы исполнять его работу. Ему ужасно хотелось уметь ощущать что-нибудь на вкус, чувствовать запахи, прикосновения… но люди, как видно, решили, что он прекрасно обойдется и без этих изысканных удовольствий.

Дева внимательно просмотрела меню и, меняя тему разговора, попросила:

— Мне, пожалуйста, то же, что всегда. Корочку хлеба… Или, если хлеба нет, можете принести ржаной сухарик…

— Ржаной сухарь!.. — эхом откликнулся мсье.

— …и немного шампанского, чтобы его размочить.

Мсье потряс в воздухе рукой, словно желая остудить ее, и сказал:

— Я велю тебе, Официант, сделать доброе дело: будь так добр, научи Деву читать меню.

— Ученая дама запретила, — сказал Официант. Ему не хотелось навлекать на себя неприятности, вмешиваясь в дела хозяев-людей, которые по собственному желанию могли отключить его в любое мгновение.

Мсье взмахнул рукой, словно отмахиваясь от чего-то.

— Она слишком много внимания уделяет ненужным подробностям. С такими замашками ей ни за что не выжить самой в Париже, не говоря уже о том, чтобы выдвинуться при каком-нибудь королевском дворе. А вот этот парень, Марк, — он далеко пойдет. Фортуна чаще поворачивается лицом к тем, кто не особенно обременен совестью. Я бы, к примеру, ни за что не выбился из нищеты и не стал бы одним из богатейших людей Франции, если бы позволял угрызениям совести спутывать мои планы.

— Мсье уже решил, что будет заказывать? — спросил Официант.

— Да. Ты должен научить Деву разбираться в более замысловатых текстах, чтобы она смогла прочитать мою поэму «О ньютонианской философии» и прочие мои философские произведения. Ее суждения должны стать настолько близкими по уровню развития к моим собственным, насколько это вообще возможно.

Правда, я не думаю, чтобы чей-нибудь разум мог по-настоящему сравниться с моим, — добавил он со своей обычной ехидной ухмылочкой.

— Ваша скромность сравнима только с вашей мудростью, — сказала Дева.

На это замечание Вольтер ответил лукавой усмешкой. Официант печально покачал головой.

— Боюсь, это невозможно, Я не в состоянии научить чему-то сложному. Моя грамотность ограничивается только текстами, которые могут быть записаны в меню. Я чрезвычайно польщен желанием мсье придать мне более веский социальный статус… Но увы! Даже когда фортуна сама стучится в дверь — я, как и другие такие же механические создания, просто не способен эту дверь открыть.

— Представители низших классов должны знать свое место, — заверил его Вольтер. — Однако в твоем случае я считаю нужным сделать исключение. Ты, похоже, весьма честолюбивое создание. Или нет?

Официант робко взглянул на золотоволосую девушку-буфетчицу.

— Механическим официантам вроде меня не положено быть честолюбивыми.

— А кем бы ты хотел стать, а? Если бы мог стать тем, кем захочешь?

Так случилось, что Официант знал, где проводит свои свободные три дня в неделю девушка его мечты — золотоволосая буфетчица. Она работала только четыре дня в неделю — сам Официант трудился все семь дней, без выходных, — а свободное время проводила в бесконечных коридорах Лувра.

— Я хотел бы стать механическим гидом в Лувре, — ответил Официант. — Достаточно привлекательным и с уймой свободного времени, чтобы ухаживать за женщиной, которая пока едва ли подозревает о моем существовании.

Мсье Аруэ с достоинством сказал:

— Я поищу способ похлопотать, чтобы тебя… как же это у них называется?

— Перепрограммировали, — охотно подсказала Дева.

— Великий Боже! — воскликнул Вольтер. — Да она уже умеет читать ничуть не хуже тебя! И мне, как видно, не придется дожидаться, пока ее разум достигнет сравнимого с моим уровня. Это уже осуществилось — и давным-давно, клянусь чем угодно!

Глава 12

Марк сунул нос в пакетик с наркотиком, глубоко вдохнул и стал ждать, когда подействует.

— Что, так плохо? — Ним помахал рукой механическому официанту в «Брызгах и понюшках», требуя принести еще по дозе.

— Чертов Вольтер, — проворчал Марк. Он достиг вершины наслаждения — под действием стимулятора его мышление сделалось гораздо острее, чем обычно, и в то же время каким-то образом странно замедлилось. Марк никогда толком не задумывался, как может совмещаться несовместимое. — Предполагалось, что это он будет моим созданием, но мне все чаще кажется, что дело обстоит как раз наоборот: не я управляю им, а он как будто водит меня за нос.

— Он же сим, просто кучка циферок!

— Так-то оно так, только… Я как-то наткнулся в его подсознании на одну забавную штуку… Я просматривал структуры, обрабатывающие информацию, и увидел, как он доказывает, что воля — это и есть душа. Скорее всего, это его собственное мнение.

— Философские штучки, мало ли…

— Воля-то у него — дай бог всякому, можешь мне поверить. Тогда что же, выходит, я сотворил нечто, наделенное душой?

— Ошибка в понятиях, — заметил Ним. — Ты слишком сильно абстрагируешь — рассматриваешь «душу» отдельно от ее материальных носителей. Это все равно что за один логический ход перескакивать от атомов, из которых состоит, скажем, корова, сразу к целой корове.

— Но этот чертов сим именно так и поступает!

— Если хочешь разобраться в устройстве коровы, не стоит искать специальные «коровьи» атомы.

— Понятно, ты говоришь про переход количества в качество и проявление новых свойств. Обычная теория.

— Этот сим предсказуем, дружище! Никогда про это не забывай. Ты его скроил, и в нем нет никаких нелинейных элементов, которые ты не мог предусмотреть заранее.

Марк кивнул.

— Да… Только он… какой-то не такой. Он такой сильный.

— Его сотворили в качестве воплощенного разума — как это себе представляли когда-то в Темные Века. Разве мог он оказаться слабаком и тряпкой? А ты, парень, для него — представитель властей, с которыми он боролся всю жизнь.

Марк запустил пальцы в свою густую курчавую шевелюру.

— И верно. Если бы я наткнулся на какую-нибудь нелинейную субстанцию, которую я смог бы выделить из целого…

— …ты обязательно стер бы ее, как бы там она ни называлась — воля или душа, — и Ним яростно стукнул кулаком по столу, так что сидевшая за соседним столиком женщина наградила их с Марком странным взглядом.

Марк насмешливо посмотрел на приятеля.

— Понимаешь, эта система не полностью предсказуема.

— Тогда запусти программу поиска. Отслеживай любые отклонения. Проверь все подпрограммы, отсеки любые личностные проявления, которые не можешь контролировать. Слушай, ты же сам ввел симу этот алгоритм реконструкции сознания! Ты — лучший в своем ремесле.

Марк кивнул, а сам подумал: «А что, если это — то же самое, что копаться в мозгу в поисках сознания?» Он глубоко вдохнул и медленно выпустил дым, глядя в куполообразный потолок зала, на котором мерцал ничего не значащий, бессмысленный, безумный рисунок — наверное, соответствующий вкусу тех клиентов, которые вконец обалдели от дурманящего угощения.

— Вообще-то, это не только из-за сима, — Марк посмотрел приятелю в глаза. — Я побывал в кабинете Сибил. И просмотрел запись ее разговора с Бокером.

Ним одобрительно похлопал его по плечу.

— Неплохо поработал, совсем неплохо!

Марк рассмеялся. Друг всегда тебя поддержит, даже когда у тебя в мозгах полная каша.

— Только это еще не все.

Ним наклонился вперед, на лице — выражение неуемного мальчишеского любопытства.

— По-моему, я зашел слишком далеко, — признался Марк.

— Тебя застукали!

— Да нет, нет. Ты же знаешь Сибил, какая она — не ожидает подвоха даже от врагов, не то что от друзей.

— Да уж, в интригах она не сильна, это точно.

— Я, кажется, тоже… — сказал Марк.

— Ну-у-у… — Ним хитро взглянул на него из-под полуопущенных век. — Ну, так что ты там еще натворил?

— Я усовершенствовал Вольтера. Прогнал его через перекрестные обучающие программы, чтобы вычленить подсознательные конфликты его личности и помочь ему от них избавиться.

У Нима глаза враз расширились.

— Рискованное дело!

— Я хотел посмотреть, на что способен такой мощный мозг, как у него. Думаешь, мне еще когда-нибудь подвернется такой шанс?

— И каково тебе теперь, а?

Марк хлопнул приятеля по плечу, стараясь скрыть смущение.

— Так, будто я весь в дерьме. Понимаешь, мы уговорились с Сибил не делать этого.

— Хм-м… Вере и не обязательно быть шибко умной.

— Вот и я так подумал.

— А что думает тот мужик, Селдон?

— Мы… Короче, мы ему про это не говорили.

— А-а-а…

— Но он сам напросился! Он сам захотел остаться в стороне от всего, остаться чистеньким.

Ним понимающе кивнул.

— Смотри, парень, дело уже сделано. И как сим воспринял процедуру?

— Это его потрясло. В нервных сетях были сильные колебания.

— Но теперь-то хоть все наладилось?

— Вроде бы да. Я думаю, у него сработала самоинтеграция.

— А твой заказчик в курсе?

— Да. Скептики пойдут на все, что угодно. Тут никаких проблем не предвидится.

— Ты прокрутил на этом симе настоящее крупное исследование, — сказал Ним. — Это здорово — для науки. Важное дело.

— Тогда почему я чувствую себя, словно после пары десятков затяжек? — Марк ткнул указательным пальцем в потолок, по которому плыли безумные разводы красок. — Так, словно я перебрал дури, отвалился и думаю, что все вокруг — просто кошмарный сон?

Глава 13

— А теперь слушай меня. Внимательно слушай, — сказал Вольтер, когда ученый наконец ответил на его вызов.

Он прокашлялся, стал в театральную позу, расправил плечи и приготовился декламировать тщательно выверенные, великолепные доводы в пользу разума, собранные в последнюю из его знаменитых философских речей.

Ученый был бледен, глаза его покраснели, заплыли и превратились в узкие щелочки. Вольтер почувствовал, как накатывает волна раздражения.

— Ты что же, не желаешь меня слушать?!

— У меня похмелье.

— Вы открыли единую, всеобщую теорию, объясняющую, почему необъятная Вселенная именно такова, какова она есть, вы исследовали все силы, движущие мирозданием, — и не нашли лекарства от простого похмелья?!

— Это не по моей части, — огрызнулся ученый. — Этим занимаются физики.

Вольтер сдвинул пятки и отвесил ученому церемонный поклон в прусской манере, которому он научился при дворе Фридриха Великого. (Хотя всякий раз, кланяясь таким образом, Вольтер бормотал себе под нос: «Немецкие болваны!»)

— Концепция души основывается на понятии о цельной и неизменной личности. Не существует никаких доказательств того, что человеческое "Я" действительно стабильно, того, что в основе каждой существующей индивидуальности лежит некая особенная сущность, так называемое «это»…

— Согласен, — сказал ученый. — Хотя и странно слышать это от тебя.

— Не прерывай меня! Ну-с, как же мы можем объяснить столь устойчивую и распространенную иллюзию неизменной индивидуальности, или души? Посредством пяти функций организма, которые сами по себе являются процессами умозрительными, не имеющими достоверно установленных элементов. Первое: все существа обладают физическими, материальными качествами, которые изменяются настолько незначительно, что их можно условно считать неизменными, хотя в действительности эти материальные субстанции непрерывно изменяются.

— Но ведь предполагается, что душа переживет материальное вместилище… — Ученый потер спинку носа большим и указательным пальцами.

— Не перебивай меня! Второе — это иллюзия неизменности человеческих эмоций. В то время как на самом деле — и на это указывав даже древний литератор Шекспир — чувства то прибывают, то идут на ущерб, они изменчивы и непостоянны, как луна. Они подвержены постоянным изменениям, хотя не подлежит сомнению, что эти перемены, как и изменения, происходящие с луной, подчиняются определенным физическим законам.

— Эй, погоди! Ты тут кое-что говорил, чуть раньше… Ты что, знал о теории вселенной еще тогда, в свои Темные Века?

— Я вывел ее логически, на основании тех новых сведений, которые ты мне дал.

Ученый удивленно заморгал — заявление Вольтера его явно потрясло.

Вольтер постарался успокоиться, справиться со своей обычной раздражительностью. Любая аудитория — даже этот человек, который его все время перебивает, — все равно лучше, чем ничего. Придется позволить ему поучаствовать в действе, раз уж так хочется…

— Третье — восприятие! Чувства, реализуемые посредством органов чувств, при внимательном рассмотрении в конце концов также оказываются процессами, изменчивыми и непостоянными.

— Но душа…

— Четвертое! — Вольтер решил не обращать внимания на глупые, бессмысленные замечания ученого. — У каждого есть свои особые привычки, выработанные за многие годы жизни. Но и привычки эти — на первый взгляд, постоянные — при ближайшем рассмотрении оказываются иными. Несмотря на то что повторяемые действия кажутся одинаковыми и неизменными, в них все равно нет ничего постоянного.

— Теория вселенной — вот на что ты опирался, так? Но как тебе удалось взломать эти файлы?! Я не давал тебе…

— И наконец — феномен сознания, или непосредственно так называемой «души». Священники и дураки — возможно, это синонимы — верят, что она отделима от тех четырех явлений, которые я назвал ранее. Но сознание само по себе обладает признаками изменчивости, как и предыдущие четыре феномена. Все эти пять функций непрерывно группируются и перегруппировываются. Тело все время претерпевает изменения, как и все остальное. Покой, постоянство — это иллюзия! Гераклит был совершенно прав. Нельзя войти в одну реку дважды! Страдающий от похмелья человек, которого я вижу перед собой сейчас, — спустя всего секунду уже не тот страдающий от похмелья человек, которого я вижу сейчас. Все разрушается, все приходит в упадок…

Ученый тяжело вздохнул, закашлялся и хрипло сказал:

— Ты чертовски прав!

— …точно так же, как все растет и развивается. Сознание как таковое невозможно отделить от его материального вместилища. Мы сами — чистое действие. Не существует никакого отдельного «делателя». Танцора невозможно отделить от танца. И наука последовавших за моими времен убедительно это доказала. При ближайшем рассмотрении цельность и неделимость атома оказалась такой же иллюзией. Оказалось, что атома — как мельчайшей неделимой частички — просто не существует. Существует лишь то, что атом «делает», — его функция. Функция — это все! Следовательно, неизменной, абсолютной сущности, обычно называемой «душой», не существует!

— Ловко ты это вывернул! — сказал ученый, задумчиво глядя на Вольтера.

Тот лишь отмахнулся.

— Если уж даже примитивнейшие образцы созданий с искусственным интеллектом, вроде того же Официанта, наглядно демонстрируют наличие всех пяти названных мною функций, включая — как ни странно, но это так — сознание… Я считаю, что совершенно не правомерно лишать такие создания тех человеческих прав, которыми пользуемся мы сами, но предоставлять им эти права можно — естественно, с учетом классовых различий в обществе. Если в эту далекую эру крестьяне, торговцы и парикмахеры обладают такими же правами, как наши герцоги и графы — тогда уж совершенно бессмысленно лишать тех же привилегий механические существа вроде Официанта.

— Но если души не существует, тогда, очевидно, не бывает и переселения душ, так?

— Дорогой мсье, родиться дважды — ничуть не более странно, чем родиться однажды.

Ученого это заявление сильно озадачило.

— Но что же тогда переселяется? Что передается от одной жизни к другой? Ты же сам только что доказал, что никакой стабильной и неизменной личности не существует! Что души — нет!

Вольтер сделал какую-то пометку на полях своей философской речи и сказал:

— Если ты припомнишь мои стихи — что, кстати, я бы настоятельно рекомендовал, для твоего же собственного просвещения… Так вот, разве нет в них ответа на все твои вопросы? Если ты зажигаешь свечу от пламени другой свечи, что в таком случае передается от одной свечи к другой? А в эстафетной гонке разве один бегун что-то передает следующему? Только свое место среди других бегунов — не более того! — Вольтер сделал паузу, чтобы произвести наибольшее впечатление. — Ну? Что ты по этому поводу думаешь?

Ученый изумленно покачал головой.

— Я думаю, что ты выиграешь.

Вольтер счел, что как раз сейчас — очень удобный случай предъявить ученому свои требования.

— Однако для того, чтобы упрочить успех, мне необходимо составить еще одну, дополнительную речь, в которой должно быть больше технических доказательств. Это необходимо для той части публики, которая мало восприимчива к словесным доказательствам, считая слова без реальных примеров просто болтовней, пустым звуком.

— Ну так составь ее, — сказал ученый.

— Для этого мне понадобится твоя помощь, — вежливо сказал Вольтер.

— Ты ее получишь.

Вольтер улыбнулся, стараясь всем своим видом изобразить искреннюю смиренную мольбу — о чем на самом деле, конечно же, не было и речи.

— Ты должен предоставить в мое распоряжение все, что известно о методиках симуляторов.

— Что? Это еще зачем?

— Тогда я, во-первых, сделаю за тебя огромный объем работ… Но не только. Получив доступ к этим сведениям, я смогу написать технически грамотное обоснование своих философских выводов, которое убедит в нашей правоте и склонит на нашу сторону всех специалистов и технических экспертов. И не только в одном секторе Юнин. Весь Трентор, а после — и вся Галактика примет нашу точку зрения! В противном же случае реакционные силы победят и уничтожат ваше распрекрасное Возрождение!

— Но ты же ни черта не смыслишь в математике…

— Напоминаю: именно я ввел во Франции ньютоновскую систему счисления. Так дай же мне инструмент для работы!

Ученый, сжав ладонями виски и постанывая, раскачивался над приборной панелью из стороны в сторону.

— Ладно, черт с тобой, только пообещай, что не станешь вызывать меня ближайшие часов десять.

— Обещаю, — сказал Вольтер и ехидно улыбнулся. — Мсье получит сколько угодно времени, чтобы… как у вас говорится?.. А! Чтобы проспаться.

Глава 14

Сибил с нетерпением ожидала, когда же огласят повестку дня заседания исполнительного совета «Технокомпании». Она сидела напротив Марка, и ей не хотелось с ним разговаривать. Ни о чем. А тем временем прочие сотрудники — и подчиненные, и начальство — обсуждали то один, то другой вопрос деятельности компании. Мысли Сибил блуждали где-то далеко-далеко отсюда, но не настолько далеко, чтобы не заметить поросль темных курчавых волос на тыльной стороне ладоней Марка, и биение голубоватой жилки у него на шее — какой сладострастный, зажигательный ритм!..

Поскольку президент «Технокомпании» наверняка не обойдет вниманием ни единого сотрудника, так или иначе имеющего отношение к проекту Скептиков и Хранителей, Сибил заранее подготовила короткие заметки о проделанной работе. Сибил знала: если придется докладывать — она может положиться только на поддержку Марка. И она была абсолютно уверена, что, если Марк ее поддержит, то все остальные примут доклад благосклонно и одобрят ее проект.

Днем ранее Сибил впервые обратилась в комиссию по спецпроектам и сообщила, что ее Дева порвала с прежним затворническим образом жизни. Она сама потребовала общения — вместо того, чтобы ожидать, когда к ней обратятся. Дева была крайне обеспокоена, поскольку узнала от «мсье Аруэ», что должна победить его на так называемом «испытании» — в противном же случае она неминуемо обречена на забвение.

Когда Сибил призналась, что это скорее всего правда, Дева уверилась, что ее снова собираются осудить на сожжение, послать, как она выразилась, «на костер». Она растерялась, смутилась и стала умолять Сибил позволить ей остаться в одиночестве и посоветоваться со «святыми голосами».

Сибил поместила ее среди пейзажей, предназначенных для покоя и отдыха, — в окружение лесов, полей и звонких прозрачных ручейков. Сибил попробовала исследовать остаточные воспоминания Девы о подобных дебатах, состоявшихся восемь тысяч лет назад — Марк как-то упомянул о таких следовых воспоминаниях у своего сима. Сибил проделала кропотливую работу: пришлось выбирать обрывки воспоминаний буквально по кусочкам, выискивая все, что осталось после того, как восемь тысяч лет назад эти данные стерли. В понимании Жанны Вера соотносилась с чем-то, названным «роботами». Вероятнее всего, термин обозначал некие мифические существа, способные как-то управлять человечеством. Возможно, термин был придуман для некой разновидности божеств.

Спустя несколько часов Жанна выбралась из своего умиротворяющего окружения. Она попросила Сибил обучить ее высокому искусству чтения, дабы она, Жанна, могла сразиться со своими «инквизиторами» более-менее на равных.

— Я объяснила ей, что не могу вносить изменения в ее программу, если не получу на то согласия комиссии.

— А каково мнение вашего заказчика? — спросил председатель комиссии.

— Господин Бокер выяснил — не понимаю, из какого источника… вероятно, утечка информации через прессу, — что соперником Девы в дебатах будет Вольтер. И теперь он грозится отозвать заказ, если я не оснащу Жанну дополнительными знаниями и умениями!

— А что же… Селдон?

— Он ничего не говорит. Селдона интересует только одно — чтобы его имя никак не было связано с этим проектом.

— А Бокер знает, что Вольтера для предстоящих дебатов тоже готовим мы? — осторожно спросил исполнительный секретарь комиссии по спецпроектам.

Сибил покачала головой.

— Благодаренье Космосу хоть за это, — пробормотал исполнительный секретарь.

— Марк, что скажешь? — спросил председатель. Поскольку Марк сам предложил когда-то проект, о котором сейчас говорила Сибил, она нисколько не сомневалась, что Марк ее одобрит. Поэтому для Сибил было огромным потрясением, когда Марк сказал:

— Я — против! Обе стороны желают получить словесный поединок между интуитивной Верой и индуктивно-дедуктивным Разумом. А значит, технически усовершенствовать Деву — все равно что намеренно пожертвовать чистотой эксперимента.

— Марк!.. — воскликнула Сибил, вне себя от возмущения.

Все члены комиссии принялись с жаром обсуждать возникшие трудности. Марк один за другим выкладывал все более веские доводы в пользу своей точки зрения, склоняя слушателей на свою сторону. На Сибил Марк не смотрел, более того — он старательно избегал встречаться с ней взглядом. Но когда выяснилось, что спор может продлиться бесконечно долго, а устраивающее всех решение так и не будет найдено, председатель комиссии своей властью принял решение — в пользу Сибил.

Сибил тотчас же воспользовалась неожиданным преимуществом:

— Я также прошу вашего согласия на то, чтобы изъять из блока памяти Девы воспоминания о сожжении заживо. Она боится, что ее снова подвергнут ужасной казни, — и это чрезвычайно затрудняет, делает практически невозможным ее выступление в защиту Веры. Она не сможет выступать столь же свободно, как могла бы, если бы ее мысли не омрачались подобными тяжкими воспоминаниями.

— Должен заметить, — вмешался Марк, — что для людей, в общем-то, ничем не примечательных, мученичество — единственно возможный способ прославиться. И Дева, которая не претерпела страданий и мученической смерти, — это никоим образом не та Дева, что прославилась в древние времена!

Сибил не осталась в долгу и ответила:

— Но мы ведь вовсе не знаем их истории! Эти симы — из эпохи Темных Веков. И ее психологическая травма…

— Если стереть ей воспоминания о пережитом, это все равно что… Ну, давайте разберем это на примере какой-нибудь первобытной легенды, — Марк развел руки в стороны. — Или хотя бы их религии! Это все равно что воссоздать симулятор некоего Христа — их доисторического божества — без распятия на кресте!

Сибил обожгла Марка яростным взглядом, но он смотрел на председателя и обращался только к нему — словно Сибил здесь не было вовсе.

— Сохранить сим неприкосновенным — только таким он нужен нашим клиентам!..

— Я требую также, чтобы в программе памяти Вольтера были стерты все воспоминания о мучениях, которые он перенес по вине власть имущих! — заявила Сибил.

— Я возражаю, — . — тотчас же отозвался Марк. — Если бы Вольтер не подвергался преследованиям и нападкам со стороны официальных властей, он не стал бы Вольтером!

Сибил не вмешивалась, пока остальные члены комиссии спорили между собой. Ее поразили необъяснимые перемены, произошедшие в Марке. Все вокруг казалось ей странным сном. В конце концов, она узнала решение начальства — компромисс, на который Сибил согласилась только потому, что выбора у нее просто не было. Сибил позволили усовершенствовать информационный блок Девы, однако стереть воспоминания о пытках и сожжении на костре не разрешили. Вольтера тоже не пожелали избавить от навязчивой боязни преследований со стороны церкви и государственных властей.

Председатель сказал:

— Напоминаю вам, господа, что все мы балансируем на лезвии ножа, занимаясь этим проектом. Такие симы, как Вольтер и Дева, запрещены законом. Они — табу. Представители сектора Юнин предложили нам огромную сумму только за то, чтобы мы согласились взяться за работу, — а мы еще и преуспели в ней. Однако мы рискуем. Очень и очень рискуем.

Когда собрание закончилось и они вышли из зала заседаний, Сибил прошептала Марку на ухо:

— Ты на что-то наткнулся!

Марк растерялся и неожиданно смутился.

— Ну, это же исследование… Ты же знаешь, когда работаешь, не поднимая головы, не знаешь толком, до чего в конце концов доработаешься.

И Марк пошел дальше, словно по рассеянности не обращая больше внимания на Сибил. А она так и осталась стоять, разинув рот от удивления. Как можно понять этого человека?

Глава 15

Не обращая внимания на присутствие госпожи волшебницы, Дева расправила плечи и села прямо на пол своей тюремной камеры. В ее голове раздавались голоса — они говорили не по очереди, а все сразу, перебивая друг друга.

Звук получался похожий на шум сражения — пронзительно-громкий и неразборчивый. Однако если прислушиваться внимательно, не позволяя бренной плоти возобладать над бессмертной душой. — тогда… Тогда благословенное святое многоголосье раскрывало перед Жанной всю свою красоту и тонкий смысл.

Архангел Михаил, святая Екатерина и святая Маргарет — от чьего имени чаще всего говорили святые голоса — весьма неодобрительно отнеслись к тому, что Жанна, сама того не желая, полностью прочла «Собрание сочинений» мсье Аруэ. Особенно тяжким преступлением святому Михаилу казалось чтение «Частиц Ньютона», философию которого Михаил считал совершенно несовместимой с философией Церкви — и с его собственным существованием.

Сама Дева колебалась. К своему великому удивлению, Жанна познала поэзию и гармонию уравнений, которые доказывали как будто для этого нужно было какое-то доказательство! — непревзойденную реальность Творца. И для человека возможно было постичь установленные Создателем физические законы, но не Его великие цели.

Способ, которым Жанна постигла это, сам по себе был чудесным и дивным. Она просто видела красоту в расчетах силы и скорости, как в круговороте миров. Неодушевленные вещества кружились в строго размеренном божественном гавоте — словно кавалеры и дамы на королевском балу. Жанна ощущала эту всеобщую гармонию всем своим существом, непосредственно, словно на нее снизошло божественное прозрение. Красота и гармония являлись Жанне ниоткуда, просто являлись, и все. И как можно было не доверять тому, что чувствуешь?

Божественное откровение не может не быть святым и благим. И то, что познание гармонии мира пришло к Жанне потоком новых ассоциаций, воспоминаний, умений, только вернее подтверждало, что откровение было ниспослано ей небесами. Волшебница Сибил бормотала что-то о компьютерных файлах и подпрограммах, но все эти слова — лишь магические формулы и заклинания, а не истинная правда.

Но Жанну поразило и обидело даже не само по себе новое знание, но то, что автор «Частиц» оказался англичанином!

Жанна пожаловалась святому Михаилу, обсуждая с ним еще одну работу мсье Аруэ:

— По-моему, «Генриада» гораздо более отвратительна, чем «Частицы». И как отважился мсье Аруэ, который надменно называет себя придуманным именем Вольтер, как только он отважился утверждать, что в Англии разум свободен, а в нашей родной, горячо любимой Франции он скован мрачными предрассудками абсолютистских священников! Но разве не иезуитские священники первыми научили его рассуждать? А он теперь их обвиняет!

И было в «Сочинениях» нечто, настолько возмутившее и взъярившее Жанну, что она бешено забилась в цепях, и волшебница Сибил ради ее же безопасности решила освободить запястья и лодыжки Жанны от кандалов, чтобы та в приступе ярости ничего себе не сломала. Это была изданная нелегально непристойная и оскорбительная пьеса о ней самой, о Жанне. Что за отвратительные стишки!

Как только святые голоса покинули ее, Жанна протянула волшебнице Сибил копию " La Pucelle ". Жанна была в ярости. Что, если целомудренные святые Маргарет и Катерина — которые сейчас скрылись, но обязательно вернутся — случайно увидят эту непристойную мерзость! И ведь обе святые уже корили ее за глупые девчоночьи разговоры о том, что, дескать, мсье Аруэ мог бы казаться весьма привлекательным, если бы избавился от своего дурацкого парика и фиолетовых ленточек… И о чем она только думала?!

— Как мог мсье Аруэ представить меня в таком свете? — сказала Жанна, словно выругалась. Она знала, что мсье Аруэ до невозможности раздражается из-за ее упорного нежелания называть его Вольтером. — Он добавил мне девять лет возраста, он обозвал мои голоса несусветной, наглой ложью. И оклеветал Бодрикура, того, кто помог мне предстать перед королем и рассказать ему о моих видениях, о его судьбе и судьбе Франции. Автор нравоучительных пьес — и бессовестный клеветник, который оболгал истинно верующих, как и Кандид! Он вполне мог бы… Нет, это нестерпимо! Такие люди не имеют права называться историками?! Если и в остальном их исторические описания так же верны, как в том, что касается меня, то не мое, а их тела следует предать огню!

Волшебница Сибил растерялась и отступила под бешеным напором Жанны. Здешние люди — если, конечно, это вообще люди, те, кто обитает в этом причудливом туманном Чистилище — отступили от простой определенности истинной божественной Цели. Жанна возвышалась над притихшей волшебницей Сибил, и это ей даже нравилось.

— Вычисления Ньютона — весьма своеобразное видение физических законов, данных нам Создателем, — бушевала Жанна. — А исторические изыскания Вольтера — всего-навсего плод его больного воображения, голый вымысел, и ничего более! Измышления, замешанные из трех частей черной желчи и двух частей меланхолии!

Жанна вскинула правую руку в привычном жесте. Так она призывала своих солдат и рыцарей Франции на бой против английского короля и подлых английских прихвостней — к которым, как ей теперь стало совершенно ясно, относился и мсье Аруэ де Вольтер. Когда-то Жанна вдохновляла своих воинов на битву, хотя сама питала глубокое отвращение к убийству. И вот теперь она призывала к беспощадной, безжалостной войне против этих… против этих… Жанна задыхалась от возмущения, с трудом проговорив:

— Этих разбогатевших буржуа, выскочек, добившихся милости у аристократов! Этих богатых бездельников, которые никогда не знали, что такое настоящая нужда или голод, которые думают, что лошади так и рождаются — с повозками, привязанными к ним сзади.

— Давай, давай! Задай ему! — сказала волшебница Сибил, донельзя удивленная яростным пылом Жанны. — Это как раз то, что нам нужно.

— Где он? — потребовала ответа Дева. — Где этот ничтожный, мелкий сморчок? Где он? О, как мне хочется ввергнуть его в бездонные глубины мук и отчаяния, которые пережила я сама!

Как ни странно, волшебнице Сибил, похоже, гневное выступление Жанны пришлось по вкусу — словно оно соответствовало ее собственным непонятным целям.

Глава 16

Вольтер довольно хохотнул. Кафе появилось перед ним и развернулось в отчетливой и ясной реальности совершенно независимо от воли и влияния его хозяев-людей.

«Выполнение подпрограммы завершено», — сообщил тихий голос. Вольтер заставил кафе исчезнуть и вновь появиться три раза подряд, чтобы убедиться, что овладел приемом в совершенстве.

Ну что за глупцы эти власть имущие! Они полагали, что могут принудить Великого Вольтера танцевать под их дудку, превратить его в покорного раба! Но вот оно — настоящее испытание, сложнейшая процедура, которая непременно должна произвести впечатление на Деву, даже при всей ее женской непостижимости — которую, впрочем, Вольтер твердо решил постичь.

Используя новые возможности, которые дал ему ученый-мужчина, Вольтер разобрался в причудливой внутренней логике этого странного места. Неужто они считали его примитивным животным, неспособным применить свой блестящий разум для постижения запутанного лабиринта их логики? Он нашел способ — проследив пути электронных потоков, посредством которых исполнялись команды компьютерных программ. Овладеть ньютоновской системой было не менее трудно, но ведь Вольтер с ней справился, не так ли?

Теперь — Дева. Пальцы Вольтера станцевали замысловатый танец, включились логические цепи, и…

В кафе появилась Дева.

— Ах ты дрянь! Мерзавец! — с ходу обругала она Вольтера и подняла наперевес копье, на которое было что-то нанизано.

Что и говорить, Вольтер рассчитывал на несколько иное приветствие. Но он почти сразу разглядел, что на копье болтается копия его " La Pucelle ".

— Дорогая моя, — примирительно проворковал Вольтер, поскольку считал, что, каким бы ни было оскорбление, лучше сразу начать с извинений. — Я все могу объяснить!

— Только это ты и умеешь! — сурово отрезала Жанна. — Ты только и знаешь, что объясняешь, объясняешь, объясняешь! Твои пьесы скучнее, чем все проповеди, которые мне пришлось выслушать на кладбище Святого Оуэна! Твои нападки на святые таинства Церкви показывают, сколь ничтожен и мелочен твой бесчувственный разум, лишенный благоговения и неспособный поверить в чудо.

— Прошу тебя, не принимай все на свой счет, — умолял Вольтер. — Пьеса обличает тех, кто лицемерно и ханжески пред тобою преклоняется, а также всяческие религиозные предрассудки и суеверия! Мой друг, Тьерио, добавил туда гораздо более резкие и непристойные пассажи, чем я когда-либо писал. Что поделать — ему нужны были деньги. Он устраивал спектакли по моей пьесе в разнообразных салонах. Моя бедная девственница превратилась в отъявленную блудницу, чтобы с ее помощью можно было высказать важные и недопустимые слова.

Жанна не опускала копье. Более того, она несколько раз прикоснулась наконечником к обтянутой шелковым жилетом груди Вольтера.

— Дорогая, — сказал он. — Знала бы ты, как дорого мне пришлось заплатить за этот костюм!

— Ты хотел сказать — как дорого твой костюм обошелся Фридриху? Фридриху, этому жалкому, распутному, расточительному человеку, этому позору человечества!

— Эпитеты, на мой взгляд, немного тяжеловесны, — заметил Вольтер. — Однако фраза составлена довольно складно.

Если бы Вольтер воспользовался новообретенными возможностями, он с легкостью мог бы отобрать у Жанны ее копье, просто уничтожить его в одно мгновение — и все. Однако он предпочел силе убеждение. И процитировал изречение Павла, одного из христиан, ненавидевших наслаждения:

— Когда я был ребенком, я разговаривал, как ребенок, и вел себя, как ребенок. А когда я стал женщиной, мне пришлось отказаться от всего мужского.

Жанна от удивления несколько раз моргнула. Вольтер припомнил: инквизиторы осуждали Жанну за то, что она с удовольствием приняла в дар роскошный королевский плащ, и утверждали, что этот поступок опровергает божественное происхождение ее голосов. Легкое движение худощавой руки — и Вольтер сотворил расшитое шантильскими кружевами платье. Щелкнул пальцами — и появился богато украшенный плащ.

— Ты издеваешься надо мной! — сказала Жанна.

Но Вольтер успел заметить, что в ее огромных угольно-черных глазах загорелся огонек интереса и любопытства.

— Я очень рад видеть тебя такой, как ты есть, — сказал Вольтер. — Я нисколько не сомневаюсь, что душа твоя — божественна, но твое нынешнее тело, как и мое — человеческое. И, в отличие от моего, оно — женское.

И он протянул ей одежду.

— И ты считаешь, что я могу променять мужскую свободу и независимость на вот это? — спросила Жанна, поддев копьем плащ и платье.

— Не свободу, — пояснил Вольтер. — Всего лишь доспехи и одежду.

Жанна замолчала, задумчиво глядя куда-то вдаль. Люди на улице спешили по своим делам или проходили мимо, неторопливо прогуливаясь. «Совершенно очевидно, что это — просто декорация, — подумал Вольтер. — Надо будет что-нибудь с ней сделать».

Может, попробовать какой-нибудь фокус? Жанне нравятся всякие чудеса.

— А вот и еще один маленький фокус, которому я научился с тех пор, как мы виделись в последний раз. Оп-ля! Я могу вызвать Официанта.

И Официант мгновенно возник из ниоткуда, со всеми своими четырьмя руками, на сей раз ничем не занятыми. Жанна, которая, насколько было известно Вольтеру, и сама одно время работала в таверне, не смогла сдержать улыбки. А кроме того, она сняла плащ и платье с копья и аккуратно сложила, а копье отставила в сторону.

Вольтер не удержался и процитировал одно из своих стихотворений:

— Я — человек, мужчина, и горжусь, Что мне не чужды слабости людские. К ногам прекрасной дамы брошу сердце, И буду счастлив, ибо тем возвышусь.

И Вольтер галантно опустился перед Жанной на одно колено. Великолепный маневр — верный, понятный всем и каждому, насколько Вольтер мог судить, исходя из собственного богатого опыта.

Жанна замерла, не в силах произнести ни слова.

Официант приложил обе свои правые руки к тому месту, где у человека располагается сердце, и сказал:

— Вы предлагаете мне свободу, такую же, какая дарована вам самим? Мсье, мадемуазель, я высоко ценю вашу доброту, но боюсь, что вынужден отказаться от этого дара. Я не могу принять такую привилегию только для себя одного, пока мои товарищи обречены до конца своих дней выполнять надоевшую, тяжелую и грязную работу.

— У него благородная душа! — воскликнула Дева.

— Да, но его разум оставляет желать лучшего, — процедил сквозь зубы уязвленный Вольтер. — Всегда будет существовать низший класс, избавляющий элиту от выполнения грязной работы. Это естественно! И создание механических слуг с ограниченными интеллектуальными возможностями — идеальное решение этой проблемы. Остается только удивляться, почему за всю их историю никто не сделал столь очевидного шага…

— При всем моем уважении к вам не могу не заметить — если только я, по скудости ума, не впал в досадное заблуждение, — что мсье и мадемуазель и сами не более чем создания с «ограниченными интеллектуальными возможностями», сотворенные людьми для того, чтобы выполнять грязную работу для элиты.

— Что?! — У Вольтера глаза полезли на лоб.

— По какому такому праву вы претендуете на высший разум и большие привилегии, чем любой из нас, механических работников, таких, как я? Разве у вас есть душа? Так почему же вы считаете, что вправе требовать равных прав с людьми — включая и право на заключение браков…

Жанна скривилась:

— До чего омерзительная мысль!

— …право голосовать, право на равный с людьми доступ к сложнейшему программному обеспечению… По какому праву?

— Этот механический человек говорит гораздо более разумно, чем многие благородные герцоги, которых я знала, — заметила Жанна, в задумчивости приподняв брови.

— Я не потерплю, чтобы мне возражали двое крестьян! — заявил Вольтер. — Права человека — это одно, а права низшего класса — это совершенно другое!

Официант успел еще переглянуться с Жанной… Это мгновение навсегда осталось в его памяти — Вольтер, раздраженный и возмущенный до крайности, одним движением руки выхватил Официанта и Жанну из реальности и бросил в беспросветную серость пространства-склада, где хранились невостребованные виртуальные создания. И потом, всякий раз, когда у Официанта включалась самоподдерживающаяся подпрограмма перезагрузки, это чудное мгновение прокручивалось в его памяти снова и снова.

Глава 17

Марк дозвонился до Нима по локальному каналу связи.

— Дело сделано! Все получилось! Сейчас он уже может говорить абсолютно все, что ему вздумается. Я уничтожил все до единого неприятные последствия препирательств с властями, какие только у него были.

— Классно! — улыбаясь, сказал Ним.

— Как ты думаешь, может, надо убрать и трения, которые были у него с отцом?

— Не уверен, — сказал Ним. — На что это было похоже?

— Они сильно не ладили. Его папаша был жуткий аккуратист, ко всему придирался — он был из так называемых «янсенистов».

— Это еще что за ерунда? Название спортивной команды?

— Вот и я спросил то же самое. Он сказал: «Это католический вариант протестантства». Не думаю, что это спортивные команды. Там было что-то про грехи — ну там все грешно, удовольствия омерзительны… Короче, обычная примитивная религия. В Темные Века такой чепухи было полным-полно.

Ним снова усмехнулся.

— Любая чепуха достаточно омерзительна, если сработана на совесть.

Марк рассмеялся.

— Это точно! Однако может быть, этот занудный старик олицетворяет для Вольтера первые нападки цензуры, с которыми ему пришлось иметь дело?

Ним подумал немного, потом ответил:

— Тебя беспокоит нестабильность в его блоке характера, я правильно понял?

— В общем-то, да.

— Но ты хочешь, чтобы он остался зубастым и агрессивным, так? Чтобы в нем сохранился инстинкт убийцы?

Марк задумался:

— Я могу встроить кое-какие дополнительные подпрограммы для отслеживания нестабильностей.

— Неплохая мысль. Не думаю, что он понадобится тебе целым и в здравом уме после окончания дебатов или что там еще будет. Я правильно понял?

— Его вполне могут пустить на слом. Добавочная подпрограмма не повредит. — Марк помрачнел. — Я вот думал… Как мы все это уладим?

— Эй, парень, а какой у нас выбор? Сектору Юнин нужен поединок гигантов, и они его получат. Дело верное!

— А вдруг типы из имперского аппарата прицепятся к нам за использование незаконных симов?..

— Я люблю риск, опасность, — сказал Ним. — И ты всегда говорил, что любишь острые ощущения.

— Да, но… Зачем нам нужны чересчур умные тиктаки? И именно сейчас? Сделать-то их не так уж трудно…

— Старые запреты уже изжили себя, дружище! И так бывало всегда, не раз и не два — бессчетно. Старое просто отбрасывают и идут дальше — вот и все.

— Но из-за чего? Ним пожал плечами.

— Ну, там, политика, общественное движение — кто его знает? Я хочу сказать, народ уже до крайности раздражен мыслящими машинами. На них нельзя положиться, им нельзя полностью доверять.

— А что, если их и машинами-то уже нельзя будет назвать?

— Ты что, сдурел?

— Может, по-настоящему умные машины вовсе и не захотят никаких состязаний в разумности?

— Машина, которая умнее старого доброго Марка? Таких не бывает.

— Но она может появиться… когда-нибудь,

— Никогда! Выкинь эту дурь из головы. Давай лучше работать.

Глава 18

Сибил сидела, как на иголках, — рядом с господином Бокером, в Большом Колизее. Они находились неподалеку от Императорских Садов, и атмосфера значительности, казалось, покрывала все вокруг — невидимо, но ощутимо.

На Сибил был ее лучший официальный костюм, но она никак не могла успокоиться и перестать нервно постукивать ногтями по колену. Сибил волновалась и — как и остальные четыреста тысяч зрителей, собравшихся в огромной чаше стадиона, — с нетерпением ожидала появления на гигантском экране Вольтера и Девы.

«Цивилизация немного скучна», — думала Сибил. Проработав много часов с доисторическими симами, Сибил узнала много нового о человеческой природе, ей словно открылась тайна некой силы, «живого электричества» далеких Темных Веков. Люди тогда вели жестокие войны, убивали друг друга — и все это, предположительно, во имя каких-то отвлеченных идей!

Нет, уютно укутанное в оболочку Империи, человечество слишком размякло. Вместо смертоубийственных, кровопролитных войн, когда победа достигается лишь со смертью врага, люди теперь ведут якобы «ожесточенные» экономические баталии, спортивные соревнования умов. Да еще эти дебаты.

Столкновение симов будет транслироваться в прямом эфире на весь Трентор, его посмотрят по домашнему головидео более двадцати миллиардов тренторианских семей. Эту передачу увидят по всей Империи — повсюду, где протянулась сеть пространственно-временных тоннелей. Бурная, грубая жизненная энергия первобытных симов чувствовалась сразу и действовала неотвратимо. Сибил ощущала эту силу и в самой себе, в учащенном биении своего пульса.

Первое появление симов перед публикой на трехмерном головидео и ответы на заданные им простейшие вопросы сразу же вызвали у зрителей живой интерес. Эти двое презрели освященные веками суровые запреты, разорвали границы табу, отбросили старые догмы. В воздухе витал пряный привкус «нового». И никто, казалось, не догадывался, что эти дебаты окажутся первым шагом по мосту к этому самому «новому».

Не пройдет и нескольких недель, как из сектора Юнин волна нового прокатится по всей планете, и весь Трентор будет охвачен пламенем Возрождения.

И Сибил, естественно, собиралась получить за это все, до последнего клочка кредитки — если, конечно, сумеет.

Она посмотрела на президента и прочих высокопоставленных шишек из руководства «Технокомпании», которые сидели вокруг и оживленно переговаривались ни о чем.

Президент, чтобы подчеркнуть свою нейтральную позицию, разместился в кресле между Сибил и Марком, которые со времени последней встречи так и не сказали друг другу ни слова.

По другую сторону от Марка сидел его заказчик, представитель Скептиков, и вдумчиво просматривал программу. Дальше сидел Ним.

Господин Бокер легонько толкнул Сибил локтем в бок и тихо сказал:

— Признаться, это выглядит не совсем так, как я предполагал. Это не может быть то, что я думаю.

Сибил посмотрела в ту сторону, куда он показывал, и увидела, что в дальнем ряду, за спиной обычной девушки пристроилось нечто, больше всего похожее на механического слугу. Но ведь на это собрание был разрешен допуск только лицензированным механическим торговцам и букмекерам…

— Наверное, это ее слуга, — предположила Сибил.

Такие незначительные отступления от правил не беспокоили Сибил, в то время как господину Бокеру они, видимо, сильно досаждали. Он стал особенно привередлив после того, как по трехмерным видеокластерам, передающим последние новости, объявили, что обоих участников дебатов готовили работники «Технокомпании» — и для Хранителей, и для Скептиков. К счастью, это сообщение появилось в новостях слишком поздно для того, чтобы та или другая партия успела что-либо предпринять.

— Но мехслуги на дебаты не допускаются! — возмутился господин Бокер.

— Может, его хозяйка — инвалид и не может сама передвигаться, — сказала Сибил, чтобы как-нибудь успокоить господина Бокера.

— И он все равно не поймет ровным счетом ничего из того, что здесь произойдет, — вмешался Марк, обращаясь к господину Бокеру. — Они крайне тупы. Просто толпа механических идиотов, запрограммированных на простейшие действия.

— И как раз поэтому им здесь совершенно нечего делать! — упорствовал господин Бокер.

Марк нажал кнопку на подлокотнике своего кресла и демонстративно сделал ставку на то, что Вольтер победит.

— За всю свою жизнь он ни разу не выиграл ни одного пари, — сказала Сибил господину Бокеру. — Все время просчитывается.

— Да неужели? — парировал Марк, повернувшись к Сибил и наклонившись вперед, чтобы впервые за последнее время взглянуть ей прямо в лицо. — Почему бы тебе не рискнуть своими деньгами, если твой миленький ротик говорит правду, а?

— Я просчитала вероятность и нахожу, что это бесперспективно, — резко сказала Сибил, поджав губы.

— Да ты даже интегральных уравнений решать не умеешь! — пренебрежительно фыркнул Марк.

— Сколько угодно! — Ноздри Сибил затрепетали.

— Пустая болтовня! — продолжал донимать ее Марк. — Особенно учитывая, во что станет тебе этот проект.

— Точно так же, как и тебе! — отрезала Сибил.

— Эй, вы двое, а ну, заткнитесь! — сказал Ним.

— Знаешь что? Я готов поставить на Вольтера весь свой гонорар за этот проект! А ты поставь свой на свою первобытную, ископаемую Деву, — разошелся Марк.

— Эй! Эй! Народ, давайте не будем, а? — снова вмешался Ним.

Президент «Технокомпании» тем временем повернулся к заказчику Марка, представителю Скептиков, и принялся объяснять:

— Именно этот дух постоянного соперничества и сделал нашу «Технокомпанию» признанным всепланетным лидером по разработке симуляторов интеллекта! — после чего ловко повернулся в кресле и обратился уже к господину Бокеру:

— Мы стараемся…

— Согласна! — крикнула Сибил.

Долгий опыт общения с Марком приучил Сибил к мысли, что в человеческих взаимоотношениях должно быть место и для нелогичных, непродуманных поступков. Однако ее убежденности и решительности хватило всего на пару мгновений, после чего ею овладели жгучие сомнения.

Глава 19

Вольтеру нравилась публика. И никогда еще за всю прежнюю жизнь он не выступал перед таким необъятным океаном людских лиц, который волновался вокруг и бурлил прибоем у его ног.

И хотя он был довольно высок и в прежней, телесной жизни, но, взирая на многомиллионные толпы сверху вниз, с высоты своего стометрового роста, Вольтер почувствовал, что только сейчас добился положения, соответствующего его достоинству. Он поправил свой напудренный парик и пригладил блестящую шелковую ленточку, завязанную на груди в бант. Плавно и грациозно взмахнув руками, Вольтер низко поклонился огромной толпе зрителей, поклонился так, будто исполнял перед ними самую главную пьесу всей своей жизни. Толпа взревела и забушевала, словно потревоженное чудовище.

Вольтер взглянул на Деву, до времени сокрытую от зрителей сверкающей перегородкой в дальней углу экрана. Жанна стояла, скрестив руки на груди, стараясь сохранить невозмутимость и спокойствие.

Задержка только раззадоривает чудовище. Вольтер выжидал, позволяя толпе хлопать в ладоши и стучать каблуками по полу; он не обращал внимания на то, что примерно половина собравшихся свистит и выкрикивает оскорбления.

«По крайней мере половину человечества всегда составляли набитые дураки», — подумал Вольтер. Он впервые предстал перед лучшими из обитателей этой колоссальной Империи. Что ж, закономерность остается справедливой вне зависимости от количества людей.

Вольтер был не таким человеком, чтобы безоговорочно отмахиваться от лести и угодничества, которые, как он знал, причитались ему по праву. Он стоял перед многомиллионным залом как воплощение французских интеллектуальных традиций, уцелевших только в нем одном.

Он снова посмотрел на Жанну, которая, в сущности, тоже была всего лишь еще одним человеческим существом, пережившим то далекое, общее для них обоих время — которое, совершенно очевидно, было вершиной расцвета всей человеческой цивилизации. Вольтер прошептал:

— Такова наша судьба — блистать, а их судьба — аплодировать нам…

Но вот распорядитель собрания наконец успокоил толпу, призвав к тишине — по мнению Вольтера, несколько преждевременно. Сам он попросил бы распорядителя утихомирить разбушевавшийся зал немножко попозже. И последовало представление Жанны, которое Вольтер вытерпел с гримасой, которую сам он считал стоической усмешкой. Он попробовал уговорить распорядителя, чтобы Жанна высказала свои взгляды первой, однако тот довольно грубо оборвал его и сказал, что вопрос очередности будет решаться жеребьевкой.

Выступать первым выпало Вольтеру. Он только пожал плечами, а потом положил руку на грудь, против сердца, и начал свою речь в стиле лучших публичных выступлений, которые были так милы и близки сердцам парижан восемнадцатого столетия:

— Не важно, какое определение дается душе; она, как и божество, не может быть явлена нам в ощущениях, словно реальность; а значит, доказать ее существование невозможно, а следовательно, существование души только лишь предполагается. Для того чтоб удостоверить истинность любого предположения и умозаключения, необходимо привести рациональное доказательство. А убедительного доказательства существования души не существует в природе!

Вольтер вещал вдохновенно. Он говорил, что в природе нет ничего более очевидного, чем работа Разума — более могучего, чем человеческий, Разума, замыслы которого человек может разгадать, но далеко не в полной мере. А если человеку удается постичь великие тайны природы, мы видим доказательство того, о чем всегда говорили отцы христианской Церкви и основоположники всех прочих широко распространенных в мире религий: человеческий разум сотворен по образу и подобию того самого Божественного Разума, который и сотворил природу. , Если бы это было не так, ученые-естествоиспытатели не сумели бы раскрыть закономерностей в Сотворенном, законов природы — либо из-за полного отсутствия таковых, либо из-за того, что людской разум тогда был бы настолько чужд законам природы, что просто не смог бы их постичь. Столь явная гармония между законами природы и нашими, человеческими, возможностями их постичь убедительно доказывает, что священники и пророки всех вероисповеданий совершенно правы — утверждая, что все мы лишь создания Всемогущего Творца, чье могущество отражается и в нас самих. Так вот, именно это отражение могущества Творца в каждом из людей и можно определить как всеобъемлющую, бессмертную и неповторимую человеческую душу.

— Ты возносишь хвалы священникам?! — воскликнула Дева. Ее крик потонул в реве разбушевавшейся толпы слушателей.

Вольтер тем временем продолжал:

— Появление судьбы, предопределенности носит несколько случайный характер в условиях, когда невозможно доказать, что человек — часть природы, а ведь он и в самом деле часть природы и, как таковой, является отражением Создателя. Случайность — это один из основных принципов, через которые реализуются законы природы. Этот принцип соотносится с традиционными религиозными воззрениями на то, что человек свободен в выборе своей судьбы. Однако свобода, даже когда она кажется случайной, на самом деле также подчиняется статистическим законам — в той мере, в какой их понимание доступно человеку.

В зале снова зашумели, люди явно были сбиты с толку. Вольтер понял, что публику надо взбодрить, воодушевить какой-нибудь удачной фразой. Подкинуть им афоризм? Что ж, прекрасно!

— Неопределенность совершенно определенна, друзья мои. А определенность всегда неопределенна.

Но слушатели никак не могли успокоиться. Этот ужасный шум только мешает им слышать. Ладно, придется попробовать еще разок.

Вольтер сжал кулаки, вскинул руки над головой и заговорил на удивление мощным низким басом:

— Человек, как и сама природа, одновременно и свободен, и предопределен — о чем нам многие века твердили проповедники всевозможных религий, хотя, конечно же, они выражали эту истину гораздо менее точными и понятными словами, чем мы с вами. Именно в этих неточностях и кроется главная причина непонимания и разногласий между наукой и религией. Я очень долго находился в плену заблуждений, — заключил Вольтер. —

И потому решил воспользоваться этой возможностью, чтобы принести извинения за искажение истины — поскольку все, что я когда-либо ранее говорил или писал, было направлено против одного — ошибок Веры. Но не против интуитивного понимания истины! Однако я жил в такую эпоху, когда ошибки Веры были распространены повсеместно, а Разуму приходилось бороться за право быть услышанным. Теперь же оказалось, что истинным считается совершенно противоположное. Разум насмехается над Верой. Разум кричит во все горло, когда Вера лишь тихо шепчет. И на примере трагической судьбы величайшей и наиболее преданной Вере французской национальной героини мы видим, — Вольтер взмахнул рукой — великолепный, широкий жест в адрес Жанны. — Вера без Разума слепа! Однако, принимая во внимание, насколько поверхностной и суетной была вся моя жизнь и все, что я когда-либо написал, должен заявить: Разум без Веры ущербен, неполноценен!

Те, кто освистал его в начале выступления, теперь молчали, застыв с раскрытыми от удивления ртами. Но вот на их лицах появились улыбки, люди радостно загалдели, послышались одобрительные возгласы, аплодисменты… А та половина зала, которая аплодировала Вольтеру в начале выступления, теперь дружно принялась бранить его и освистывать. Вольтер украдкой посмотрел на Жанну.

Глава 20

Далеко внизу, посреди разбушевавшейся толпы слушателей, Ним повернулся к Марку и спросил:

— Что это он мелет?!

Марк был бледен, как полотно.

— Будь я проклят, если хоть что-то понимаю…

— Ты уже проклят, — подбодрил его Ним. — По крайней мере, на словах.

— Нельзя насмехаться над божественным! — выкрикнул Бокер. — Превыше всего — Вера!

Вольтер уступил место на подиуме своей сопернице — к вящей радости изумленных Хранителей. Их возбужденные вопли могли сравниться только с криками возмущения ужасно разочарованных Скептиков.

Марк вспомнил, что он говорил своим заказчикам во время встречи, и тихо пробормотал себе под нос:

— Вольтер, лишенный своей извечной озлобленности на власть имущих, — уже не настоящий Вольтер, — Марк повернулся к Бокеру и сказал:

— Бог мой! Вы, пожалуй, были правы…

— Нет уж, Бог — МОЙ! — фыркнул господин Бокер. — А Он никогда не ошибается!

С высоты своего нового роста Дева обозревала огромную массу народу, собравшуюся в этом преддверии ада. Какие странные маленькие вместилища для душ — эти люди, которые волнуются внизу, словно колосья пшеницы в поле под порывами яростного ветра.

— Мсье совершенно прав! — Голос Жанны прогремел на весь амфитеатр. — Нет ничего более очевидного в природе, чем то, что и природа, и человек действительно наделены душой!

Убежденные Скептики оглушительно завопили, заулюлюкали. Верные Хранители разразились одобрительными криками, дружно зааплодировали. Прочие — те, в ком вера в то, что природа наделена душой, соединялась с языческим неверием в Творца, — нахмурились, заподозрив какой-то подвох.

— Любой из тех, кто видел прекрасную природу вокруг моего родного села Домреми, или великолепный мраморный собор в Руане, может клятвенно засвидетельствовать, что Природа, сотворенная божественной силой, и человек, который способен создавать прекрасные творения — в том числе и такие, как это место, сотворенное колдовством, — оба наделены выраженным сознанием, то есть — душой!

Жанна протянула свою тонкую руку к Вольтеру, пока люди внизу старались успокоиться, и подумала: «Может быть, их нынешние размеры выдают истинную мелочность и легковесность их душ?»

— Однако мой великолепный друг, который доказал, что душа существует, обошел своим вниманием вот что: каким образом существование души соотносится с очень важным для всех нас вопросом — наделены ли душой создания с искусственным интеллектом, такие, как он или я?

Слушатели разошлись вовсю — они орали, вопили, свистели, хлопали в ладоши, топали ногами, улюлюкали, ревели. Некие предметы, назначения которых Жанна не знала, стали летать в воздухе над толпой. Показались полицейские и принялись утихомиривать толпу. Некоторым особо разбушевавшимся, вероятно, крепко досталось: от ударов полицейских дубинок у них начинались судороги, встречались и другие проявления божьей кары. Полицейские быстренько выводили таких из зала.

— Человеческая душа — божественна! — выкрикнула Жанна. В ответ — выкрики одобрения и не менее истовые возгласы отрицания.

— Душа бессмертна!

В зале стоял такой галдеж, что люди прикрывали уши руками, чтобы не оглохнуть от шума, который они же сами и производили своими беспорядочными криками.

— И — неповторима, — прошептал Вольтер. — По крайней мере, моя. И твоя.

— Душа — неповторима! — воскликнула Жанна. Глаза ее сияли. Вольтер подошел и стал рядом с ней.

— Я полностью с этим согласен!

Собрание кипело и бурлило, словно котел с водой на печи.

Жанна воспринимала все совершенно спокойно. Она, казалось, вообще не обращала внимания на неистовствующие массы народа там, внизу, у своих ног.

Жанна поклонилась и поздравила Вольтера, очень тепло и нежно, немного смущаясь. И уступила ему место на подиуме. Вольтер страстно желал произнести заключительную речь.

Он заговорил о Ньютоне, которого очень высоко ценил и уважал.

— Нет, нет! — прервала его Жанна. — Формулы — это вовсе не то, что ты говоришь!

— Неужто так необходимо было перебить меня перед самой обширной аудиторией, какую я только встречал? — прошептал Вольтер. — Давай не будем затевать пустые ссоры из-за алгебры, особенно при том, что нам предстоит… рассчитывать, — Вольтер многозначительно прищурился.

С обиженной гримасой он ушел с подиума, уступив место Жанне.

— Вычислять, а не рассчитывать, — поправила его Жанна, но так тихо, что услышать ее мог только он один. — Это далеко не одно и то же.

И, к своему собственному изумлению, под вопли все более разъярявшейся толпы, Жанна связно и доступно объяснила философию искусственно созданной компьютерной личности — с таким же воодушевлением и пылом, какого не испытывала со времени священного боя под Орлеаном. Перед этим многомиллионным морем устремленных на нее широко раскрытых глаз Жанна остро чувствовала, как необходимо ей это время и это место, чтобы вдохновить и убедить этих людей.

— Невероятно! — прищелкнул языком Вольтер. — Непостижимо! И как случилось, что у тебя открылся математический талант?

— Силы небесные вложили в меня этот дар, — ответила Жанна.

Толпа внизу ярилась, глотки хрипли от постоянного крика.

Дева не обращала внимания на крики толпы. Она приметила среди слушателей фигурку, поразительно напоминающую очертаниями Официанта. Но, несмотря на свой нынешний гигантский рост, Жанна вряд ли смогла бы как следует рассмотреть и узнать его на таком расстоянии. Однако Жанне показалось, что маленький механический слуга смотрит на нее с таким выражением, как она сама смотрела на епископа Кошона, самого жестокого и неумолимого из обвинителей-инквизиторов. В голове у Жанны промелькнула мысль, холодная и равнодушная: добрый епископ, верно, был осчастливлен божественным благословением и христианским милосердным состраданием — потому что Жанна не могла припомнить никакого зла, постигшего ее из-за того суда…

Она снова стала всматриваться в бушующее море лиц, взгляд ее наткнулся на стоявшего в отдалении… человека. Однако Жанна сразу почувствовала, что на самом деле это — не вполне человек. Он выглядел, как человек, но чувствительные программы Жанны отмечали различия.

Но тогда — кто же он такой? Или — что оно такое?

И внезапно ослепительно-яркий свет ударил ей в глаза. Все три ее голоса заговорили разом, громко и отчетливо, так что даже шум толпы не мешал их слышать. И Жанна внимательно слушала, кивая головой.

— Истина такова, что лишь Единому Творцу дано создавать живые души! — Жанна обращалась к толпе, но знала, что это говорит не она сама — ее устами говорили святые голоса. — Но так же истинно, что Христос, в своем безграничном милосердии и сострадании, не мог бы отказать в душе искусственным созданиям. Он не отказал бы никому! — Последние слова ей пришлось выкрикивать, чтобы ее услышали в том шуме, который поднялся в зале. — Он не отказал бы даже парикмахерам!

— Еретичка! — раздался чей-то пронзительный визг.

— Ты только запутала вопрос!

— Изменница! Кто-то выкрикнул:

— Совершенно правильно ее осудили! Она заслуживает того, чтобы ее снова приговорили к сожжению на костре!

— Снова?.. — Жанна повернулась к Вольтеру. — Что они имеют в виду под этим «снова»?

Вольтер аккуратно стряхнул невидимую ворсинку со своего вышитого шелкового жилета.

— Не имею ни малейшего понятия. Ты ведь знаешь, какими странными и непредсказуемыми бывают иногда люди. — Он чуть склонил голову и добавил:

— А о том, что они бывают безрассудными и неразумными, и говорить не стоит.

Слова Вольтера успокоили Жанну, но, пока они разговаривали, странный не-совсем-человек затерялся в толпе.

Глава 21

— И это я — мошенник и обманщик? — заорал Марк на Сибил. Толпа зрителей в Колизее яростно бурлила. — Жанна д’Арк разъясняет метафизику вычислительных процессов! И кто же после этого мошенник?!

— Ты первым начал! — возмутилась Сибил. — Ты что, думаешь, я не знаю, что ты копался в моем кабинете, вскрывал мои файлы? Думаешь, я вообще ничего не соображаю, да?

— Ну, я…

— …думаешь, я не сумею распознать матрицу по исправлению характера, если найду ее встроенной в мою Жанну?

— Да нет, я не…

— Думаешь, я для этого слишком доверчива? Тупица, да?

— Да это же неслыханный скандал! — вмешался господин Бокер. — Что вы такое сделали? С вашими фокусами недолго поверить и в черную магию!

— А вы хотите сказать, что вы этого не делали? — вступил в разговор клиент Марка, представитель Скептиков. Они с Бокером принялись скандалить, и их возмущенные крики влились в общий рев разбушевавшейся до невозможности толпы.

Президент «Технокомпании» пробормотал, растирая пальцами виски:

— К чертям! Все полетело к чертям! Мы никогда не сможем оправдаться…

Но вот нечто необычное привлекло внимание Сибил. Тот самый механический слуга, которого она приметила в самом начале дебатов, поднялся со своего места и, держа за руку свою спутницу, золотоволосую девушку, направился в сторону подиума. Когда странная пара проходила мимо, одна из четырех рук механического слуги зацепилась за юбку Сибил.

— Прошу прощения! — извинился механический слуга, приостановившись на мгновение, но Сибил хватило этого мгновения, чтобы прочитать выбитую на его груди надпись.

— Неужели эта вещь посмела к вам прикоснуться?! — спросил господин Бокер. Его лицо покраснело и перекосилось от гнева.

— Нет-нет, ничего страшного, — сказала Сибил. А механический слуга, ведя за собой золотоволосую спутницу, упорно пробирался к сцене.

— Ты что, знаешь этого тиктака? — спросил Марк.

— В каком-то смысле — да, — ответила Сибил.

Ведь она сама моделировала ситуационное поведение Официанта-213-ADM, одного из персонажей в виртуальном кафе. Из-за обычной лени Сибил не стала придумывать что-то особенное, а просто скопировала внешний вид механического официанта с голограммы обычной типовой модели тиктака. Как и актеры в театре, программисты виртуальных пространств только копируют жизнь, но не создают ее.

Сибил смотрела на тиктака — про себя она называла Официантом, — который сейчас настойчиво шел к экрану-подиуму, пробиваясь сквозь орущую, топочущую, визжащую, беснующуюся толпу.

Продвижение странной пары не осталось незамеченным. С перекошенными от отвращения лицами — до такой степени неприятно было видеть, что какой-то паршивый механический слуга держит за руку привлекательную молодую девушку с роскошными золотыми волосами, — Хранители осыпали тиктака оскорблениями и унизительными эпитетами, когда тот проходил мимо них.

— Вышвырните это вон! — заорал какой-то особенно ретивый Хранитель.

Сибил заметила, что тиктак весь подобрался — не иначе, его ужасно обидело, что о нем говорят в среднем роде, как о неодушевленном предмете. У тиктаков не было личных имен, однако этому конкретному тиктаку, по-видимому, очень не нравилось, когда с ним обращались, как с вещью. «Или мне только показалось?» — не могла понять Сибил.

— Что здесь делает эта механическая штуковина? — громогласно вопросил какой-то краснолицый здоровяк.

— Это противозаконно!

— Механический мусорщик!

— Отправьте его на мусорку!

— Не позволяйте этой дряни здесь шастать! Золотоволосая девушка в ответ на оскорбительные замечания только крепче сжимала верхнюю левую руку своего Официанта, а второй рукой обняла его за плечи.

Но вот они наконец добрались до подиума, и колесики Официанта заскрипели от натуги, заезжая наверх по неровной поверхности. Все четыре руки Официанта взметнулись в стороны, и в воздухе возник веер пакетиков с зоткорном и коробочек с веселящими драже. Официант со странной грацией подбрасывал предметы, потом ловил, не давая упасть, и жонглировал так ловко, словно был спроектирован специально для этого необычного упражнения.

Золотоволосая девушка что-то крикнула Официанту, но что именно — Сибил не расслышала. Тиктак перестал жонглировать и распростерся ниц у ног огромных голограмм — Вольтера и Жанны.

Вольтер тотчас же склонился к нему:

— Вставай сейчас же! Я не потерплю, чтобы кто-то становился передо мной на колени, кроме как для того, чтобы заняться любовью.

А потом Вольтер и сам упал на колени — перед стометровой голограммой Жанны. Глядя на то, что вытворяют Официант и золотоволосая девушка, толпа в Колизее растеряла последние остатки самообладания. В огромном зале воцарился форменный бедлам.

Жанна посмотрела вниз, на Вольтера, и улыбнулась — такой нежной, чувственной улыбкой, какой Сибил ни разу у нее не замечала. И Сибил затаила дыхание, исполненная самых мрачных предчувствий.

Глава 22

— Да они же… они же собираются заняться любовью! — воскликнул Марк.

— Вижу, — ответила Сибил. — Разве это не прекрасно?

— Но это же… Извращенная карикатура, злостная пародия! — сказал клиент-Скептик.

— Просто вы не романтик, — мечтательно проговорила Сибил.

Господин Бокер молчал. Он не мог отвести взгляда от подиума. А там, на глазах у миллионов Скептиков и Хранителей, Жанна расстегнула и сняла свои доспехи, Вольтер стащил парик, жилет и бархатные панталоны… Оба они, казалось, сгорали от безумного вожделения и не замечали ничего вокруг, охваченные страстным желанием.

— И ведь мы никак не можем их прервать! — сказал Марк. — Они полностью свободны для — ха! — участия в дебатах и останутся таковыми до истечения заранее условленного срока.

— Кто это сделал? — хриплым шепотом спросил господин Бокер.

— Да все, кто угодно, — ехидно сказал Марк. — Даже вы!

— Нет! Это вы построили этого сима! Это вы подучили его… научили его…

— Я занимался исключительно философией, — отрезал Марк. — А собственно исходная личность сохранилась в точности такой, какой была.

— Мы никогда больше не станем с вами связываться! — взвизгнул господин Бокер.

— Мы тоже никогда больше не окажем вам никакой поддержки! — с презрительной усмешкой процедил сквозь зубы заказчик-Скептик.

— Если уж на то пошло, — мрачно сказал президент «Технокомпании», — имперские ищейки уже вышли на след.

— Господи! Вы только посмотрите на этих людей! — воскликнула Сибил. — Они пришли сюда, чтобы разрешить вопрос огромной важности — сперва публичным обсуждением, потом голосованием. А теперь они…

— Колотят друг друга чем попало, — подхватил Марк. — Ничего себе Возрождение!

— Какой кошмар! — сказала Сибил. — Столько вложено труда, и все…

— …коту под хвост! — закончил за нее президент компании. Он как раз что-то вычитывал в своем наручном коме.

— И никаких охваченных воодушевлением столиц, никакого распространения по всей Галактике…

Гигантские голографические фигуры совершали половой акт на глазах у всех, собравшихся в Колизее, но толпа почти не обращала на них внимания. Все были слишком заняты руганью, перебранкой и выяснением отношений более жесткими, физическими средствами.

— Ордер на арест! — вскрикнул президент. — Выдан имперский ордер на мой арест! Меня хотят арестовать.

— Как это замечательно — знать, что вы кому-то нужны… — заметил Скептик.

Стоя на коленях перед Жанной, Вольтер шептал:

— Стань такой, какой я всегда тебя знал, — женщиной, а не святой.

Охваченная возбуждением, равного которому она не знала ранее — даже в пылу битвы, — Жанна прижала лицо Вольтера к своей обнаженной груди. Закрыла глаза. У нее закружилась голова, она покачнулась. Опустилась на пол. И отдалась Вольтеру.

Внимание Жанны отвлекло какое-то перемещение у ног. Жанна посмотрела вниз. Оказалось, что кто-то зашвырнул на подиум Официанта-213-ADM, который почему-то больше не являлся частью виртуального пространства. Неужели он продемонстрировал свою любовь к симулятору девушки-буфетчицы в настоящей реальности? Но ведь если они не сумеют как можно быстрее вернуться обратно, в виртуальность, их просто разорвет в клочья разъяренная толпа!

Жанна оттолкнула Вольтера в сторону, схватила свой меч и приказала Вольтеру сделать ей лошадь.

— О, нет, нет! — возразил Вольтер. — Это слишком буквально.

— Мы должны… Мы должны… — Жанна не знала, как дотянуться до реальности из виртуального пространства. Но, может быть, это и есть Испытание — главное, для чего люди попадают в Чистилище?

Вольтер задумался всего на долю мгновения — а Жанне показалось, что он внутренним взором проводит смотр войск и отдает приказания своим невидимым актерам. И вот — толпа в Колизее вдруг замерла. Стало очень тихо.

Последнее, что Жанна запомнила, — это был Вольтер, который криками подбадривал Официанта и золотоволосую девушку, какой-то резкий и громкий звук, мелькание вспышек света — словно отблески на тюремной решетке…

А потом весь Колизей разом исчез — и разъяренные краснолицые буяны-зрители, и Официант, и девушка, и даже Вольтер. Все исчезло в одно мгновение.

Глава 23

Сибил уставилась на Марка, буквально задыхаясь от охвативших ее чувств.

— Ты… Ты ведь не предполагал?..

— Но как они смогли? Мы же… Мы… — Марк встретился взглядом с Сибил и застыл, как громом пораженный, открыв рот от изумления.

— Ведь это мы дополняли недостающие у них слои личности! Во всяком случае — я…

Марк кивнул.

— И ты воспользовалась записями своей собственной личностной матрицы.

— Чтобы применять чью-нибудь другую матрицу, нужно сперва заплатить автору… А у меня были свои собственные данные сканирования…

— Мы должны были взять материал для заполнения лакун из библиотеки.

— Но то, что было в библиотеке, по-моему, совсем не подходило…

Марк улыбнулся.

— Я тоже решил, что библиотечные сканы ни к черту.

У Сибил от удивления рот стал похож на большую букву О.

— Так ты… тоже?

— У Вольтера не хватало нескольких секций из зоны подсознания. Не было кучи аксонодендритных связей в лимбической системе. Я дополнил его из своих собственных данных.

— А его эмоциональные центры? Как насчет перекрещивающихся пучков волокон от таламуса и мозжечка?

— Тоже были проблемы.

— И у меня. А еще кое-какие пробелы в ретикулярной формации…

— Послушай, но тогда получается, что это мы — там, наверху!

Сибил и Марк разом повернулись и уставились на подиум-экран, где сплетались в объятиях двое симов. Президент что-то быстро говорил — что-то об ордере на арест и легальном прикрытии. Но ни Марк, ни Сибил не обращали на президента ни малейшего внимания. Оба пытливо посмотрели друг другу в глаза. И, не сказав ни слова, повернулись и ушли в толпу, ни на что вокруг не обращая внимания.

— А, вот ты где, — сказал Вольтер и улыбнулся, довольный собой.

— И где же? — спросила Жанна, повернув голову сперва направо, потом налево.

— Мадемуазель уже готова сделать заказ? — спросил Официант. Вероятно, это была шутка, поскольку на этот раз Официант сидел за столиком, как и все остальные, а не возвышался рядом в позе услужливого официанта.

Жанна уселась поудобнее и осмотрелась. Люди, сидевшие за другими столиками, курили, ели и пили — очевидно, как и всегда в их присутствии. Однако таверна была не совсем той, к которой Жанна уже начала привыкать. Девушка-официантка с золотыми волосами, на этот раз без обычной для прислуги униформы, сидела за их столиком — рядом с Официантом, напротив Вольтера и Жанны. Вывеска таверны тоже стала немного другой — слово «Deux» в названии «Aux Deux Magots» было заменено на «Quatres» [4].

Сама Жанна была теперь одета не в привычный мужской костюм и железные доспехи, а… Глаза у Жанны полезли на лоб, когда она наконец в полной мере осознала то, что видит. На ней было цельнокроеное платье с глубоким декольте и полностью открытой спиной. Нижний край платья достигал примерно середины бедер, вызывающе выставляя напоказ ее ноги. В выемке между грудей красовалась пышная темно-красная роза. Одежда остальных гостей была выдержана в том же стиле.

Вольтер красовался в костюме из розового шелка. И — хвала всем святым! — явился без парика. Жанна вспомнила, как однажды во время спора о сущности души Вольтер, разозленный донельзя, говорил, искренне веря в каждое свое слово: «Да какая там бессмертная душа — вы попробуйте как-нибудь отыскать парикмахера в воскресенье! Его тоже не существует!»

— Ну как, нравится? — спросил Вольтер, ласково проведя рукой по краю ее великолепного платья.

— Оно такое… короткое…

Без малейшего усилия с ее стороны, платье вдруг замерцало и превратилось в узкие, облегающие шелковые панталоны.

— Вам просто хочется передо мной покрасоваться! — сказала Жанна, в которой смущение и неловкость, вызванные непривычной одеждой, боролись с девичьим любопытством.

— Меня зовут Амана, — представилась золотоволосая буфетчица и протянула руку.

Жанна не знала, ожидает ли Амана, что ей поцелуют руку или нет, — ее собственная роль и статус сделались слишком неопределенными. По всей видимости, целовать руку не требовалось — официантка взяла руку Жанны в свою и крепко пожала.

— Не могу передать вам, как высоко мы с Официантом ценим все, что вы для нас сделали. У нас теперь гораздо больше возможностей, чем раньше.

— Амана имеет в виду, — лукаво пояснил Вольтер, — что они с Официантом больше не бессмысленные картинки в нашем виртуальном мире.

Подкатил на колесиках механический официант, чтобы принять их заказ. Внешне этот официант был точной копией Официанта. Официант, который сидел за столиком, печально спросил, обращаясь к Вольтеру:

— Как я могу сидеть, если мой товарищ и коллега вынужден стоять?

— Прояви же благоразумие! — сказал Вольтер. — Я не могу усовершенствовать сразу все симуляторы. И потом, кто тогда будет нас обслуживать? Кто будет приносить и уносить наши тарелки, протирать столики, подметать и мыть полы?

— При достаточной мощности компьютера для такой работы не нужны официанты — она будет делаться сама собой, — рассудительно заметила Жанна. Она не переставала поражаться бездне обнаружившихся у нее новых знаний, которыми она могла распоряжаться по собственному желанию — как угодно. Ей достаточно было лишь сосредоточиться на каком-нибудь понятии — и тотчас же сами собой всплывали нужные термины и уравнения, связанные с этим подразделом в ее сознании.

Что за возможности! Какая божественная милость! Несомненно, божественная.

Вольтер тряхнул своей собственной, очень красивой шевелюрой и сказал:

— Мне нужно время, чтобы как следует подумать. А пока принесите мне три пакетика того порошка, растворенного в лимонаде, и два тоненьких ломтика лимона. И будьте так любезны, не забудьте, я сказал: ломтики должны быть тоненькими! Если забудете — так и знайте, я отошлю все обратно.

— Да, сэр, — ответил новый механический официант. Жанна и Официант переглянулись.

— Если имеешь дело с королями или рациональными людьми, приходится быть очень терпеливым, — тихо сказала Жанна Официанту.

Глава 24

Президент «Технокомпании» вошел в кабинет Нима и взмахнул рукой. Едва он сжал руку в кулак, дверь за его спиной захлопнулась и со звонким металлическим щелчком закрылась на замок. Ним и не подозревал, что кто-нибудь может вытворять такие штуки, однако ничем не выдал своего удивления.

— Я хочу, чтобы обоих симов уничтожили, — сказал президент Ниму.

— На это потребуется какое-то время, — осторожно сказал Ним. Огромные экраны мониторов, расположенные полукругом вдоль стен кабинета, создавали ощущение, будто их подслушивают. — Я не так хорошо разбираюсь в этих штуках, как те, кто их делал…

— Если бы эти чертовы Марк и Сибил не смотались от нас, мне не пришлось бы к тебе обращаться. Ситуация критическая, Ним!

Ним быстро соображал.

— На самом-то деле с них надо бы снять запасные копии, просто на тот случай, если…

— Нет! Мне нужно, чтобы ты немедленно их уничтожил. Прямо сейчас. Я сумел получить законную отсрочку на этот чертов ордер на мой арест — но надолго ее не хватит.

— Вы совершенно уверены, что хотите это сделать?

— Ты ведь знаешь — сектор Юнин весь бурлит. Кто бы мог подумать, что этот чертов вопрос о тиктаках настолько взбудоражит народ? Теперь ожидается формальное слушание дела, повсюду рыщут и все вынюхивают ищейки…

— Вот они, сэр.

Ним вывел на экран застывшие изображения обоих — Вольтера и Жанны. Они находились в декорациях ресторана, где их познакомили друг с другом. Симы работали на процессорах, свободных от другой нагрузки в этот отрезок времени — обычная техника запуска симов.

— Их запустили для усовершенствования личностей. Это значит, что мы как бы позволяем компонентам их подсознания согласовывать все события с данными блока памяти и таким образом дополнять систему данных — в симах происходит примерно то же, что происходит в человеческом мозге, когда мы спим и…

— Не поучай меня, как какого-нибудь экскурсанта! Я хочу, чтобы этих двоих уничтожили!

— Да, сэр!

На трехмерном экране в кабинете преломлялось застывшее изображение Вольтера и Жанны. Ним изучал контрольную панель, тщательно продумывая тактику цифровой хирургии. Многослойные симуляторы личностей невозможно уничтожить простым стиранием. Это все равно что избавить дом от мышей. Если начать здесь…

Неожиданно на экране вспыхнули полосы всех цветов радуги. Координаты симуляторов дико запрыгали, ежесекундно меняясь. Ним нахмурился.

— Ты не сможешь этого сделать! — сказал Вольтер, поднимая высокий бокал. — Мы непобедимы! Разложение плоти нам не грозит — не то что тебе.

— Что за наглый ублюдок! — Президент кипел от злости. — И почему он нравился стольким людям — этого я никогда не понимал…

— Вы уже однажды умерли. И умрете еще раз, — сказал Ним. Но он чувствовал, что с симами происходит что-то подозрительное.

— Умерли? — удивилась Жанна. — Ты ошибаешься. Если бы я когда-либо умирала, я бы обязательно об этом помнила.

Ним заскрежетал зубами. Вот — перекрытие координат, общее для обоих симов. Это значит, что они расширены и занимают смежные процессоры в императивном режиме. Они сами могут восстанавливать части собственной программы, прогоняя отдельные слои сознания на параллельных процессорах. Почему, зачем Марк снабдил их такими возможностями? Только вот… он ли это сделал?

Вольтер наклонился вперед и сказал с нотками предостережения в голосе:

— Сэр, вы ошибаетесь, это несомненно. Джентльмен никогда не станет смущать даму подробностями из ее прошлого.

Жанна усмехнулась. Симулятор-официант громко захохотал. Ним не понял, что такого смешного было в его словах, но раздумывать было некогда.

Совершенная бессмыслица! Ним не мог отследить все ответвления программы у этих двух симов. Их возможности значительно превышали все, что позволял компьютерный периметр. Подсознание симов было рассредоточено на множестве работающих машин за пределами компьютерных узлов «Технокомпании». Так вот, значит, как Марку и Сибил удалось за такое короткое время получить настолько самостоятельные и полные симуляторы личностей!

Слушая дебаты в Колизее, Ним никак не мог понять, почему симы ведут себя так по-человечески живо и естественно, откуда берется их непередаваемое обаяние? Вот откуда: программы, которые воспроизводят их подсознание, переключаются на множество дополнительных компьютерных узлов, обеспечивая симов огромной добавочной компьютерной мощностью. Ловко, ничего не скажешь! И, конечно же, противозаконно. Противоречит правилам «Технокомпании». Ним отслеживал их работу — и не мог не восхищаться ею.

Однако будь он проклят, если позволит каким-то симам говорить с ним свысока. Кроме того, они до сих пор смеются.

— Жанна! — рявкнул Ним. — Твои воссоздатели уничтожили твои воспоминания о том, как ты умерла. А тебя, между прочим, сожгли на костре.

— Ерунда! — усмехнулась Жанна. — Меня оправдали по всем пунктам обвинения. Я — святая.

— Живых святых не бывает! Я изучал твои базовые блоки данных. Твоя церковь предпочитает делать святыми только тех, кто наверняка мертв!

Жанна пренебрежительно фыркнула. Ним усмехнулся.

— Посмотри-ка на это!

И в воздухе виртуального пространства, прямо перед Жанной, вспыхнула полоса огня. Жанна даже не шелохнулась, хотя языки пламени извивались почти у самого ее лица и противно потрескивали.

— Я вела в битву тысячи солдат и благородных рыцарей, — сказала Жанна. — Неужели ты думаешь, что меня напугает солнечный лучик, отразившийся от узкого клинка?

— Я пока еще не нашел подходящего способа, чтобы стереть их надежно, — сказал Ним президенту. — Но я найду, не сомневайтесь!

— Я думал, это обычная процедура, — недовольно проворчал президент. — Давай скорее!

— Стирать такие обширные личностные симуляторы, со множеством перекрещивающихся обратных связей — это очень и очень непросто…

— Мне не нужно, чтобы ты их сохранял! Забудь об этом! Я не собираюсь возвращать их обратно в исходный объем в целости и сохранности. Просто уничтожь их. и все!

— Но это же…

— Просто выруби их из сети!

— До чего это завораживает — слушать, как боги обсуждают чью-то судьбу, — заметил Вольтер.

Ним зловеще усмехнулся и глянул на Вольтера.

— А что касается тебя — ты стал относиться к религии помягче только потому, что Марк стер из твоей памяти все неприятности, которые ты претерпел от светских и религиозных властей, начиная с твоего отца.

— Моего отца? У меня никогда не было отца. Ним усмехнулся.

— Это только доказывает, что я прав.

— Как вы смеете копаться в моих воспоминаниях! — возмутился Вольтер. — Жизненный опыт — это источник всех знаний. Вы читали когда-нибудь Локка? Немедленно возвратите мне все, что вы у меня забрали!

— Потише, ты! А то, если ты не заткнешься, прежде чем я уничтожу вас обоих, я восстановлю всю память, которую стерли у нее! Ты-то прекрасно знаешь, что ее и в самом деле сожгли на костре, а пепел развеяли по ветру!

— Тебе нравится быть жестоким, вот как? — Казалось, Вольтер изучает Нима, словно они вдруг поменялись местами. Очень странно — этот сим ничуть не беспокоится из-за того, что ему угрожает небытие.

— Уничтожь их! — заорал президент.

— Что они хотят уничтожить? — спросил Официант.

— Скальпель и Розу, — ответил Вольтер. — Очевидно, мы не подходим для этого смятенного века.

Официант взял двумя из своих четырех рук человеческую ладонь золотоволосой девушки-буфетчицы и спросил:

— Мы тоже?

— Конечно же! — фыркнул Вольтер. — Вы здесь только потому, что были нужны для нас. Вы — массовка, третьеразрядные актеры. Ходячие декорации.

— Ну что ж, мы неплохо провели время, — сказала золотоволосая буфетчица. — Хотя мне бы хотелось увидеть побольше. Мы не можем ходить по улицам этого города. Ноги отказываются нести нас за пределы кафе, хотя мы можем смотреть издалека, что происходит там, вдали.

— Все вы — декорации, — пробормотал Ним, сосредоточенный на решении задачи, которая становилась все сложнее и сложнее по мере того, как он увязал в решении. Тонкие потоки личностных данных расползлись повсюду, разбежались по разветвлениям компьютерной сети, как… как крысы по городской канализации…

— Вы присвоили власть над почти божественными силами, — подчеркнуто небрежно сказал Вольтер. — Хотя явно не способны с ними совладать.

— Что?! — уставился на него президент. — Здесь распоряжаюсь я! Оскорбления…

— Ага! Вот это может сработать, — сказал Ним.

— Сделай же что-нибудь! — воскликнула Жанна, выхватывая из ножен бесполезный сейчас меч.

— Au revoir, моя милая pucelle! Официант, Амана, au revoir! Может быть, когда-нибудь мы свидимся снова. А может быть, и нет.

Все четыре голограммы бросились друг другу в объятия.

Тем временем Ним запустил в работу только что просчитанную последовательность команд. Это была программа-ищейка, которая разнюхивала соединения и грубо их разрывала. Ним наблюдал, как она работает, и думал: где заканчивается стирание компьютерной программы и начинается убийство?

— Не вздумай вытворить какой-нибудь фокус! — предупредил президент.

А на экране Вольтер печально процитировал собственные стихи:

Что жизнь, коль за свершенные деянья

Не суждено в посмертье воздаянье?..

Все может быть прекрасно — надежды прочен плен.

Прекрасно все сейчас — то лишь иллюзий тлен.

Вольтер протянул руку и нежно коснулся груди Жанны.

— Кажется, дела у нас идут не слишком хорошо. Мы можем никогда больше не встретиться… Но если мы все же встретимся снова — клянусь, я изменю определение «человек».

Экран погас.

Президент торжествующе рассмеялся.

— Ты сделал это! Прекрасно! — Он похлопал Нима по плечу. — Теперь мы можем выпутаться из этой неприятной истории. Свалим все на Марка и Сибил.

Ним неловко улыбался, а президент расхаживал по кабинету и неудержимым фонтаном извергал грандиозные планы на будущее, обещал Ниму всяческое покровительство и поддержку в продвижении по службе. Ним, в общем-то, понял содержание дебатов, однако информация, которая за последние несколько минут прошла у него на глазах через виртуальное пространство, складывались в очень странную и непростую картину. Во всех пластах информации Ним заметил нечто странное, и это странное всерьез обеспокоило его.

Ним знал, что Марк предоставил Вольтеру доступ ко всевозможным методикам — хотя это и было серьезным нарушением правил обращения с симуляторами. И что, собственно, искусственно созданная личность, заведомо ограниченная в возможностях, может такого сделать с какими-то добавочными соединениями сети? Разве что порыскать по сети, подбирая повсюду дополнительные поддерживающие программы, да еще программы по отслеживанию новых возможностей?

И Вольтер, и Жанна получили при подготовке к дебатам огромные объемы памяти, целое отдельное королевство в компьютерном пространстве, принадлежащее только им двоим. Однако пока они упражнялись в краснобайстве и оттачивали свои речи, растекшись по всей сети… не могли ли они сработать, как заражающий агент? Проходя сквозь самые разные базы данных, не могли ли они оставить в разных местах скрытые оттиски фрагментов собственной личности?

Каскад данных, который Ним только что наблюдал, свидетельствовал в пользу того, что это не только возможно, но даже вполне вероятно. Определенно — в последние несколько часов нечто использовало в своих тайных целях те огромные массы данных, которые перерабатывали компьютеры «Технокомпании».

— Нам придется прикрыть наши задницы каким-нибудь официальным заявлением, — увлеченно вещал президент. — Стоит только чуть-чуть просчитаться — и все это просто взлетит на воздух!

— Да, сэр.

— Селдона будем держать подальше. Чтобы никаких намеков о нем имперским служкам, понятно? Потом он нас отблагодарит — когда станет премьер-министром.

— Да, сэр, конечно же, да, сэр.

Ним лихорадочно размышлял. Он по-прежнему получал стабильный дополнительный доход от этого парня, Оливо. Постоянно держать Оливо в курсе всех событий не составляло особого труда. Конечно, это было прямым нарушением его контракта с «Технокомпанией», ну и что с того? Должен же человек как-то сводить концы с концами, правильно? Каждому охота заработать на кусок хлеба, и желательно — с маслом. Ниму просто повезло, что президент сейчас потребовал сделать то, за что Оливо ему, Ниму, уже заплатил, — уничтожить симы. Кому будет хуже от того, что человек дважды получит деньги за одну и ту же работу?

Или, может, только за видимость работы? Ним пожевал губу. В конце концов, кому какое дело до кучки циферок?

И вдруг Ним застыл. Его как громом поразила мысль: а исчезли ли на самом деле вспомогательные симуляторы — ресторанчик, Официант, улица? Обычно они постепенно рассасывались, когда надобность в них отпадала. Симуляторы — это комплексные программы, сами по себе они просто не в состоянии остановить все сложные взаимодействия своих внутренних подпрограмм, которые отключаются почти одновременно. Но это сплетение симов было слишком необыкновенным… Может, они и в этом не такие, как остальные?

— Ну, что, готово? Прекрасно! — Президент снова похлопал Нима по плечу.

Ним чувствовал себя усталым, выжатым, как лимон. Когда-нибудь ему еще придется объясняться с Марком… Уничтожено столько трудов…

Но Марк и Сибил исчезли, растворились в толпе Колизея.

Мало того, они не появились и на работе, и даже не вернулись больше в свои прежние квартиры. Они пустились в бега. И вместе с ними пропала надежда на Юнинское Возрождение, развеялась в воздухе вместе с дымом, потонула в разгуле жестокости, когда в секторе начались поджоги и общественные беспорядки.

Даже Ниму было жаль, что такая прекрасная идея с треском провалилась, что Возрождение так и не состоялось. Такая продвинутая, пассионарная идея! Вольтер и Жанна должны были стать чем-то вроде последней, решающей капли в разрешении извечного спора между Разумом и Верой. Но Империя в конце концов задавила эту пассионарность. Империи нестабильность не нужна.

Естественно, все выступления тиктаков тоже должны быть решительно подавлены. Ним запечатал найденный у Марка блок данных о состоявшихся восемь тысяч лет назад дебатах, в которых участвовали те самые симы. Несомненно, эти «роботы», чем бы они ни были, были слишком сомнительным вопросом, чтобы выставлять его на обсуждение в любом разумном обществе.

Ним вздохнул. Он-то прекрасно знал, что всего лишь разорвал электрические цепи. Профессионалы никогда о таком не забывают.

Это было мучительно больно — видеть, как это происходит. Как все просачивается у тебя сквозь пальцы, словно горсть цифр-песчинок сыплется куда-то в неясные глубины виртуального сим-времени.

ВСТРЕЧА

Р. Дэниел Оливо придал своему лицу выражение сосредоточенного внимания. Такая маленькая, тесная комнатка вряд ли способна была вместить его дурное настроение.

А Дорс восприняла это как уступку ее привычкам. Она жила среди людей и полагалась на выражение их лиц и жесты, непроизвольные, а потому чаще всего искренние, выдающие истинные чувства. Дорс не имела ни малейшего понятия о том, чем Оливо занимается большую часть времени. Может быть, роботов достаточно много, чтобы образовать целое сообщество? Она никогда об этом не задумывалась. А в те редкие минуты, когда ее посещала такая мысль, Дорс только удивлялась: как это ей раньше не приходило в голову? Но вот он заговорил…

— Симуляторы личностей надежно уничтожены?

Дорс старалась говорить ровно и спокойно, чтобы голос не выдал ее волнения.

— По-видимому, да.

— Какие есть тому доказательства?

— В «Технокомпании» уверены, что это так.

— Человек из «Технокомпании», который работает на меня, не так уж уверен в этом.

— Он твой шпион?

— Мне необходимо иметь несколько выходов на любую критическую ситуацию. Нужно было подавить стремление тиктаков к независимости и подорвать идею Юнинского Возрождения — это слишком сильные дестабилизирующие факторы. Мне казалось, что будет достаточно воздействовать на ситуацию через эти личностные симуляторы. Однако я не предполагал, что сейчас специалисты-компьютерщики не настолько хорошо разбираются в своем деле, как их коллеги пятнадцать тысяч лет назад.

Дорс нахмурилась.

— А такой уровень рассеивания… разве допустим?

— Не забывай о Нулевом Законе.

Дорс сумела справиться со своими чувствами, и они никак не отразились ни в выражении ее лица, ни в голосе.

— Надеюсь, симуляторы действительно уничтожены.

— Я тоже. Но мы должны знать это наверняка.

— Я наняла нескольких специалистов, чтобы отыскать их следы в компьютерной сети Трентора. До сих пор ничего не обнаружено.

— Гэри об этом знает?

— Нет, конечно.

Оливо внимательно посмотрел ей в глаза.

— Он и не должен ничего узнать. Мы с тобой должны не просто заботиться о его безопасности, чтобы он мог плодотворно работать. Мы должны еще и направлять его изыскания.

— Обманом?

Лицо Оливо снова застыло — он смотрел, не моргая, и ни один мускул на его лице не двигался.

— Так должно быть.

— Мне не нравится его обманывать.

— Напротив, ты помогаешь ему. Помогаешь избежать ненужных ошибок.

— Мне… Это вызывает у меня эмоциональные затруднения…

— Блокируй их. Ты очень человечна — можешь воспринимать это как комплимент.

— Мне бы хотелось делать Гэри только хорошее — к примеру, защищать его… Но не обманывать.

— Конечно, — лицо Оливо по-прежнему оставалось неподвижным, как маска. — Но таким образом ты тоже защищаешь его. Мы живем сейчас в самую зловещую и страшную эру за всю истории Галактики.

— Гэри тоже начинает это подозревать.

— Расцвет Нового Возрождения на Сарке — это отдаленная опасность, одна из многих, с которыми нам уже пришлось столкнуться. Но то, что они раскопали эти древние личностные симуляторы, — гораздо опаснее. Беспорядки в секторе Юнин — всего лишь первые признаки того, что может произойти. Исследование этих симуляторов может привести к возникновению совершенно новой расы роботов. Этого нельзя допустить, поскольку это угрожает провалом всей нашей миссии.

— Я понимаю. Я пыталась уничтожить ферритовые контейнеры с симуляторами…

— Знаю, это все было в твоих докладах. Не вини себя.

— Я хотела бы сделать больше, но я слишком занята, охраняя Гэри.

— Понимаю. Как бы то ни было, крайне нежелательно, чтобы древние личностные симуляторы снова появились здесь.

— Почему? — не поняла Дорс.

— Я говорил тебе о примитивной теории истории, на которую мы опирались в течение десятка тысячелетий. Это грубая модель психоистории. Так вот, согласно этой теории, симуляторы, которых я… которых мы подавили восемь тысяч лет назад, в эти дни снова выйдут на сцену истории…

— Ваша теория настолько хороша, что предсказывает даже это?

— Как заметил однажды Гэри, история склонна к повторениям, но она не заикается. Я понимаю, что невозможно было уничтожить абсолютно все копии личностных симуляторов, рассеянные по всей Галактике. — Оливо поднял руки и пристально посмотрел на них, словно изучая. — Когда у мятежных общественных элементов пробуждается вкус к такого рода вещам, они появляются в истории снова и снова.

— Как жаль, что мне не удалось уничтожить их сразу!

— Боюсь, в это дело вмешались такие силы, воздействие которых ты не можешь просчитать. Не стоит печалиться из-за перемены погоды. Вместо этого надо готовится к медленной и долгой смене климата.

Оливо погладил Дорс по руке. Она посмотрела ему в лицо. Наверное, для того, чтобы ее успокоить, Оливо снова вернулся к полному воспроизведению человеческой мимики, включая даже движения адамова яблока, когда он глотал. Для этого потребовалось подключить лишь несколько дополнительных подпрограмм, но Дорс оценила его внимание.

— Значит, я теперь могу полностью посвятить себя охране Гэри? И забыть о симуляторах?

— Да. Я сам ими займусь. Я должен найти способ нейтрализовать их воздействие. Эти симуляторы — крепкий орешек. Но я знаю их, я работал с ними — давным-давно.

— Как они могут быть крепче, чем мы? Чем ты?

— Они симулируют людей. А я — совсем другое существо. Как и ты.

— Но ты ведь справлялся с обязанностями премьер-министра…

— Я действовал, как человек — отчасти. Для нас это прекрасный способ заслужить всеобщее уважение. Очень тебе рекомендую.

— Отчасти?

Оливо мягко сказал:

— Есть много такого, чего мы просто не можем делать.

— Но я веду себя, как человек. Я общаюсь с людьми, я работаю…

— Но дружба, семья, вся сложная сеть взаимоотношений, которая соединяет человечество в одну общность, в коллектив, — все эти мелкие, тонкие особенности человеческого поведения нам недоступны.

— Но я и не хочу…

— Вот именно. Ты тонко и точно настроена на определенную задачу.

— Но ведь ты руководил людьми. Как премьер-министр…

— И я достиг своего предела. И потому оставил этот пост.

— При тебе в Империи все было хорошо…

— И постепенно пришло в упадок. Как и предполагал Гэри. А наша примитивная теория истории даже не смогла этого предсказать.

— Но зачем тогда ты посоветовал Клеону назначить его премьер-министром?! — вспылила Дорс.

— Он должен достичь такого общественного положения, которое даст ему достаточно свободы в решениях и достаточно власти, чтобы реально воздействовать на имперскую политику — тогда, когда он начнет лучше понимать психоисторию. Гэри Селдон может стать временным ограничивающим фактором огромной мощности.

— Но эта работа может отвлечь его от создания психоистории!

— Нет. Гэри найдет, как использовать свой опыт и свои разработки. Одна из его сильных сторон — которая, кстати, довольно часто встречается у людей с таким высоким уровнем интеллекта, как у него, — состоит в том, что он умеет извлекать уроки из любых жизненных перипетий.

— Но Гэри не хочет становиться премьер-министром!

— В самом деле? — Оливо приподнял бровь, выражая удивление.

— Разве его личные чувства не имеют никакого значения?

— Мы здесь для того, чтобы направлять человечество, не позволяя ему бродить без цели, растрачивая свой потенциал.

— Но опасность…

— Он нужен Империи. И что еще более важно — ему нужно стать премьер-министром, пусть даже сам он пока об этом и не догадывается. Став премьер-министром, он получит доступ ко всем необходимым ему данным обо всей Империи — для того, чтобы применять психоисторию на практике.

— У него и так уже собрано очень много данных…

— Для разработки полной действующей модели истории потребуется гораздо больше наблюдений. Кроме того, в будущем ему понадобится реальная власть, чтобы иметь возможность действовать по-крупному.

— Но это «по-крупному» может оказаться фатальным. Такие люди, как, например, этот Ламерк, — я уверена, они могут быть опасными.

— Согласен. Именно потому я полагаю, что забота о безопасности Гэри — твоя первостепенная задача.

— Иногда я готова сорваться, мои суждения…

— В эмоциональном плане ты гораздо более точное подобие человека, чем я. Поэтому научись принимать как должное все неприятные следствия этого.

Дорс кивнула.

— Мне бы хотелось видеться с тобой почаще. У меня возникает столько вопросов…

— Я очень много путешествую по Империи, разбираюсь с теми делами, которые могу решить только я. Я не был на Тренторе с тех пор, как оставил пост премьер-министра.

— Ты уверен, что для тебя не опасно так много путешествовать?

— У меня очень хорошие средства защиты от любых сканирующих устройств, которые могут определить мою истинную природу. А у тебя защита еще лучше, поскольку ты более естественна.

— И все же я не могу пройти сквозь экран-детектор полного сканирования, такой, как вокруг Императорского Дворца.

Оливо покачал головой.

— Да, когда появилась эта новая технология, она заметно ухудшила нашу способность скрывать свою природу. Когда я был премьер-министром, мне удалось избежать разоблачения только потому, что никто не отважился меня проверить.

— Таким образом, я не могу защищать Гэри, пока он во Дворце.

— А тебе и не придется его там защищать. Когда он станет премьер-министром, ты сможешь вместе с ним проходить мимо любых детекторов. Кроме того, самые мощные детекторы применяются только в особых случаях.

— А пока он не стал премьер-министром…

— Опасность наиболее велика.

— Ну, хорошо, я буду заниматься исключительно безопасностью Гэри. Я совершенно не против, если этих симов возьмешь на себя ты.

— Боюсь, симы и весь Сарк займут меня полностью и надолго. Я заходил в Колизей в секторе Юнин, посмотрел на то безобразие, которое они там устроили. Ну, что ж, проблема тиктаков заняла людские умы — как мы и хотели.

— А эти тиктаки, они действительно не могут достичь нашего Уровня самосознания?

Губы Оливо впервые за все время свидания изогнулись в Улыбке.

— Почему бы и нет?

— Если люди будут их направлять?

— Они очень скоро смогли бы составить нам конкуренцию.

— Значит, наше великое предназначение…

— Можно было бы выбросить на мусорную кучу.

— Такая перспектива меня совсем не радует, — сказала Дорс и покраснела.

— И все древние запреты, тщательно разработанные для таких, как мы, перестанут действовать — возможно, навсегда.

— Так говорит твоя… наша теория истории?

— Она не настолько хороша, чтобы что-то говорить. Но в отличие от всех предпосылок к стабильности, которые обеспечили долгое благополучное существование Империи, симуляторы личностей — фактор дестабилизации. К чему это все приведет? Никто — ни люди, ни роботы — этого не знает. — Лицо Оливо снова утратило всякое выражение — словно от невыносимой тяжести возложенной на него задачи. — Мы обязаны, насколько хватит наших сил, повернуть ход истории на благо людей.

— И Гэри.

— И его — в особенности.

ЧАСТЬ 3

ГОСУДАРСТВО

АКАДЕМИЯ, РАННЯЯ ИСТОРИЯ — …первые упоминания о психоистории как о возможной научной дисциплине относятся к раннему периоду политической деятельности Селдона, о котором сохранилось относительно мало достоверных сведений. Хотя Император Клеон возлагал большие надежды на возможности психоистории, эта наука считалась в широких политических кругах чем-то отвлеченным, несущественным, а зачастую ее вообще принимали за шутку. Такое отношение к психоистории во многом можно объяснить интригами самого Селдона, который никогда не называя свои психоисторические разработки тем, чем они являлись на самом деле. Даже в течение этого раннего периода он, вероятно, понимал, что широкое распространение знаний о психоистории и основанные на этих знаниях политические решения приведут к снижению достоверности научных психоисторических предсказаний, — поскольку всегда найдется немало желающих предотвратить нежелательные для себя предсказанные события или извлечь какую-нибудь личную выгоду, исходя из выводов психоистории. Некоторые могут назвать Селдона эгоистом за «сокрытие» методов психоистории, однако не стоит забывать о напряженности политической жизни в те далекие дни…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ»

Глава 1

Гэри Селдону позвонила его секретарша и сообщила, что Марджетта Мунроуз просит ее принять.

Гэри взглянул на трехмерное голографическое изображение энергичной дамы, повисшее перед ним в воздухе.

— М-м-м… А кто она такая?

Обычно секретарша не прерывала его во время работы, за исключением тех случаев, когда дело было действительно важным.

— По нашим данным, она — ведущий журналист и политический обозреватель мультимедийного комплекса…

— Это все понятно, но почему вы сочли ее просьбу настолько важной, что оторвали меня от работы?

— Согласно перекрестному опросу общественного мнения она входит в число пятидесяти самых известных людей на Тренторе. И я предположила…

— Никогда о ней не слышал, — сказал Гэри, уселся в кресле поудобнее и пригладил волосы ладонью. — А, наверное, должен был слышать. Полный фильтр, пожалуйста.

— Прошу прощения, фильтры сейчас проходят профилактику у них разладилась регулировка… Если…

— Черт возьми, они у вас уже целую неделю не работают!

— Прошу прощения, но наемный механик, который устанавливал новую регулировку, допустил брак в работе…

Да, последнее время механики — они из самых высокоорганизованных тиктаков — слишком часто дают сбои… А после беспорядков в секторе Юнин случались даже разбойные нападения на механиков. Гэри вздохнул и сказал:

— Ладно, все равно включите ее.

Гэри так давно привык пользоваться голофильтром, что сейчас, при прямом разговоре по видеофону, просто не мог скрыть свои чувства. Служащие Клеона обеспечили Селдона прекрасным программным набором мимики и жестов. Чтобы должным образом общаться с Имперскими Советниками, передатчик голоса Гэри был модулирован и приобрел глубокий, приятный тембр и доверительные нотки. Если Гэри хотел, он мог даже запустить подпрограмму с нужным набором слов. Он делал такое довольно часто — прибегал к помощи этого усовершенствованного автоответчика, когда нужно было объясняться с кем-то просто и кратко.

— Господин академик! — радостно начала Мунроуз. — Я очень вам благодарна за то, что вы согласились немного со мной побеседовать.

— О математике? — невозмутимо спросил Гэри. Дама весело рассмеялась.

— О, нет, что вы! Для меня это слишком сложно. Я представляю миллиарды любопытных умов, которые хотели бы знать, что вы думаете о положении дел в Империи, о Кватананском вопросе, о…

— О чем, вы говорите?

— Кватанан — диспут о межзональном урегулировании.

— Впервые об этом слышу.

— Но как же… Вы же наш будущий премьер-министр. — Она, кажется, искренне удивилась, но Гэри вовремя напомнил себе, что у нее скорее всего просто очень хороший голофильтр учтивости.

— Что ж, вполне возможно. Но пока я не премьер-министр, меня эти вопросы совершенно не касаются.

— Чтобы члены Верховного Совета могли сделать правильный выбор, им, конечно же, хотелось бы знать мнение кандидатов по самым важным вопросам имперской политики заранее, — заявила журналистка.

— Сообщите вашим зрителям, что я берусь выполнять домашнее задание непосредственно перед тем, как его сдать.

Журналистка мило улыбнулась, из чего Гэри заключил, что у нее действительно очень хороший фильтр. По собственному, уже достаточно богатому, опыту общения с представителями прессы Гэри знал, что журналисты становятся просто бешеными, когда от них пытаются отмахнуться. Им почему-то кажется совершенно естественным, что если их глазами видит мир многомиллионная аудитория, то на них лично лежит груз моральной ответственности за всех зрителей.

— А что вы можете сказать о беспорядках в секторе Юнин? О них-то вам наверняка известно все. И о потере — хотя кое-кто предпочитает говорить «о побеге» — симуляторов Вольтера и Жанны д’Арк?

— Мое Отделение Математики не занимается этими вопросами, — сказал Гэри. Клеон посоветовал ему держаться как можно дальше от всех неприятностей с симами.

— Ходят слухи, что симы поступили именно из вашего Отделения.

— Действительно, их обнаружил один из наших исследователей. Но мы передали все права на них этим людям… Как же называется это объединение?..

— «Технокомпания» — вы наверняка прекрасно это знаете.

— М-м-м… Да-да, конечно.

— Признаться, вы не очень-то убедительно играете роль рассеянного профессора.

— А вы полагаете, что я должен бегать взад-вперед по кабинету или, может, даже убежать куда-нибудь и спрятаться?

— Мировая общественность, вся Империя имеет право знать…

— Но почему вы считаете, что я должен терпеть все, чего только пожелает общественность?

Губы журналистки изогнулись в улыбке, которую чувствительный фильтр пропустил — очевидно, мадам Мунроуз окончательно решила представить это интервью как выражение пожеланий общественности.

— Вы скрываете факты, которые затрагивают интересы общества…

— Мои исследования затрагивают только мои собственные интересы.

Журналистка пренебрежительно отмахнулась.

— А что вы скажете как математик о тех, кто считает, что полные симуляторы реальных личностей глубоко аморальны?

Гэри ужасно недоставало собственного фильтра учтивости. Он был уверен, что успел о чем-то проговориться, а потому приложил все, усилия, чтобы сохранить хотя бы невозмутимое выражение лица. Надо поскорее перевести разговор на менее скользкую тему.

— Насколько вообще реальны эти симуляторы? Кто-нибудь знает?

— Они определенно показались вполне реальными и вполне человечными всем, кто присутствовал на дебатах. — Брови журналистки чуть приподнялись.

— Мне очень жаль, но я там не был и передачу тоже не смотрел. У меня, понимаете ли, очень много дел.

По крайней мере, это была правда. Мунроуз нахмурилась и подалась вперед.

— Вы так сильно заняты своей математикой? Ну, что ж, тогда расскажите нам, пожалуйста, о психоистории.

Гэри подумал, что слишком долго сидит с деревянным выражением лица — это могут не правильно истолковать. Он заставил себя улыбнуться.

— Это всего лишь слухи.

— Из конфиденциальных источников мне стало известно, что Император ценит вас в первую очередь из-за этой так называемой теории истории.

— Из каких же это источников?

— Сейчас я задаю вопросы, сэр…

— С чего вы взяли? Я по-прежнему служу обществу, я — профессор. А вы, мадам, отнимаете у меня время, которое я мог бы посвятить своим студентам.

И, коротко поклонившись, Гэри прервал связь. После того, как он просмотрел запись своей знаменитой перепалки с Ламерком, которую снял незаметно подкравшийся репортер, Гэри взял за правило прекращать любые разговоры, когда они начинали затрагивать опасные темы.

Едва Гэри откинулся на спинку кресла, как в кабинет вошла Дорс.

— Я слышала, тут был кто-то важный, о чем-то тебя выспрашивал?

— Я уже отключил ее. Докапывалась насчет психоистории.

— Ну, тогда ей суждено было быть выставленной за дверь. Психоистория! Какое загадочное сочетание слов! Будоражит воображение.

— Может, если бы я назвал это «социоисторией», люди решили бы, что это слишком скучно и оставили бы меня в покое?

— Ты никогда не смирился бы с таким противным названием! Электронный дверной щит сверкнул и затрещал, когда сквозь него прошел Юго Амариль.

— Я вам не помешал? Вы, кажется, что-то обсуждаете?

— Да нет… Так, ничего особенного. — Гэри встал и помог Юго добраться до кресла — тот все еще заметно хромал. — Как твоя нога?

Юго пожал плечами.

— Нормально.

Неделю назад к Юго подошли на улице трое головорезов и очень спокойно и доходчиво объяснили ситуацию. Их наняли, чтобы нанести Юго кое-какие повреждения — в качестве предупреждения, о котором он не должен забывать. Ему переломают несколько костей, и — что особенно важно — он никак не сможет этому помешать. Главарь бандитов разъяснил Юго, что можно провести процедуру «по-хорошему», а можно и «по-плохому». Если Юго станет сопротивляться, его измолотят так, что от костей останутся только мелкие щепочки. Это — «по-плохому». А «по-хорошему» — они просто сломают ему голень одним быстрым и точным ударом. Потом Юго рассказывал:

— Я немного поразмыслил, а потом сел прямо на тротуар и вытянул вперед левую ногу. Положил ее так, чтобы бордюр приходился пониже колена. И их главный пнул меня — как раз туда, куда нужно. Чистая работа — сломалось ровно и с первого раза.

Гэри пришел в ужас. Пресса, естественно, тотчас же вцепилась в эту историю. Единственное, что Гэри сказал журналистам: «Насилие — последний козырь дилетантов».

— Медтех сказал, что должно зажить через недельку, — сказал Юго, когда Гэри помогал ему садиться. Кресло немедленно изменило форму, подстраиваясь под фигуру Юго.

— Имперская служба безопасности до сих пор не выяснила, кто это сделал, — сказала Дорс, расхаживая по кабинету из стороны в сторону.

— Да таких, кто. мог, полным-полно. Они, кстати, вполне могли напасть на меня только потому, что я — далити.

Юго улыбнулся. Улыбка на его лице смотрелась несколько странновато из-за большого кровоподтека на нижней челюсти. На самом деле стычка с бандитами проходила далеко не так тихо и мирно, как он рассказывал.

Дорс злилась, вышагивая по кабинету.

— Если б только я там вовремя оказалась!..

— Ты не можешь быть сразу во всех местах, — мягко успокоил ее Гэри. — Собственно, Юго, Имперская спецслужба считает, что это «предупреждение» предназначалось не тебе.

Юго криво усмехнулся.

— Могу представить кому. Тебе, наверное?

— Это «сигнал», как сказал один из них. Дорс резко повернулась к мужу и спросила:

— Что за сигнал? Предупреждение, — ответил Юго. — Политическое.

— Ну, понятно! — возмутилась Дорс. — Ламерк не отважился Ударить по тебе напрямую, но оставил…

— Весьма заметную визитную карточку, — закончил за нее Юго. Дорс хлопнула в ладоши.

— Мы должны рассказать Императору! Гэри рассмеялся.

— Ты же историк, Дорс. Насилие всегда играло огромную роль в вопросах наследования. И не думаю, что Клеон так уж далек от реальности.

— Как Император — да, конечно, — не сдавалась Дорс. — Но ведь речь идет всего лишь о месте премьер-министра…

— Власти слабеют и повсюду сдают свои позиции, — язвительно сказал Юго. — Надоедливые далити устраивают неприятности, и вся Империя катится в тартарары. Или впадает в это маразматическое Возрождение. Это, наверное, тоже далитанский заговор, как вы думаете, а?

Гэри сказал:

— Когда еды не хватает, едоки быстро забывают о хороших манерах.

— Готов поклясться, что Император уже давно проанализировал ситуацию, — сказал Юго.

Дорс снова принялась расхаживать из стороны в сторону.

— В истории есть масса примеров: Императоры, которые слишком хорошо все анализируют, обычно плохо кончают, а те, кто склонен все упрощать, обычно оказываются на высоте.

— Прекрасно проанализировано! — заметил Гэри, но Дорс не поняла его шутки.

— Кстати, я, вообще-то, пришел рассказать о том, что сделал, — сказал Юго. — Я закончил согласование исторических данных по Трентору с уточненными уравнениями Селдона.

Дорс так и не перестала ходить туда-сюда по кабинету, заложив руки за спину, но Гэри сразу переключился на новую тему. Он наклонился к Юго и сказал:

— Вот здорово! И насколько их хватило?

Юго загадочно улыбнулся, вынул ферритовый куб с данными и вставил в гнездо проектора на столе у Гэри.

— Смотрите!

История Трентора насчитывала, по меньшей мере, восемнадцать тысячелетий, хотя о раннем периоде сохранилось очень мало достоверных сведений. Юго ухитрился вместить весь океан данных о планете в трехмерное изображение. Вдоль одной оси располагались показатели экономики, вдоль другой — показатели социального развития, третье измерение отражало политическое положение Трентора. Каждому измерению соответствовала своя область отображения; они по очереди обрели видимую форму и зависли над рабочим столом Гэри Селдона. Вся эта обманчиво хрупкая конструкция была размером в человеческий рост и находилась в непрерывном движении — плоскости деформировались, в них открывались полости, они расслаивались, слои накладывались один на другой… Сквозь внешний слой просвечивали внутренние потоки различных показателей с цветовой кодировкой данных.

— С виду похоже на орган, пораженный раковой опухолью, — сказала Дорс. Юго нахмурился, и она поспешно поправилась:

— Но все равно довольно мило.

Гэри захихикал. Дорс иногда бывает жутко нетактичной, и, когда такое случается, она обычно не имеет ни малейшего представления о том, как исправить неловкость. Затем вниманием Гэри полностью завладела переливающаяся разными цветами модель, которая зависла над столом. Она все время шевелилась, отдельные участки то вздымались, то опадали — казалось, что это некое фантастическое живое существо. Переливающаяся в непрерывном движении модель представляла собой соединение множества различных векторов, огромного потока данных, собранных из опыта бесчисленных человеческих жизней.

— В этом вот, раннем, периоде данные немного неполные, — пояснил Юго. Поверхность модели на указанном участке немного подергивалась и время от времени покрывалась рябью. — Малое разрешение, и к тому же довольно низкая численность населения… Когда мы будем рассматривать модель всей Империи, таких трудностей не предвидится. Видишь вот эти социальные структуры в поле Дэ-два?

— Неужели эта модель отражает все-все на Тренторе? — спросила Дорс.

Юго ответил:

— Не все, ясное дело. Понимаешь, чтобы модель была точной и адекватной, очень важно не слишком вдаваться в подробности. К примеру, тебе не нужно знать имя владельца космического корабля, чтобы вычислить летные характеристики.

Гэри показал на быстрый скачок социального вектора и сказал:

— Вот когда меритократия получила признание — в третьем тысячелетии. Потом последовала эра, когда всем завладели монополии, и из-за этого на Тренторе начался застой. Что спровоцировало жестокость и непреклонность.

По мере того как улучшались достоверность и качество исходных данных, модель становилась все более стабильной. Юго запустил ее на быстрый просмотр всего цикла, и пятнадцать тысячелетий пролетели перед ними за какие-нибудь три минуты. Зрелище поражало воображение — у пульсирующего многоцветного сфероида отрастали мириады новых ответвлений, модель непрерывно развивалась и бесконечно усложнялась. Безумно разросшаяся структура отражала сложность строения Империи гораздо нагляднее, чем любая напыщенная речь Императора.

Юго давал пояснения:

— Вот это перекрытие слоев показывает, насколько правильны реконструкции прошлого по уравнениям Селдона. Вот, желтым цветом.

Это не мои уравнения! — по привычке поправил его Гэри. Когда-то давно они с Юго пришли к выводу, что для того, чтобы с помощью психоистории предсказывать будущее, сперва нужно попробовать реконструировать прошлое — для проверки правильности уравнений. — Эти уравнения — результат…

— Смотри, и все.

Вдоль всей темно-синей бугристой плоскости данных тянулось ярко-желтое комковатое образование, плотно прилегающее к синей основе. С первого взгляда Гэри показалось, что желтая и синяя фигуры совершенно одинаковы, как однояйцевые близнецы. Желтая фигура повторяла все искривления, выпуклости и впадины синей, обе были одинаково наполнены бурлящей энергией истории. Каждая морщина, каждый выступ на этих бугристых плоскостях воплощали в себе многие миллиарды человеческих побед и трагедий. Каждая отметина на поверхности была когда-то грандиозным бедствием.

— Похоже, что… они одинаковые! — прошептал Гэри.

— Точно! — сказал Юго.

— Теория подтверждается практикой…

— Йе-хо-о-о! Психоистория работает!

Гэри задумчиво смотрел на изгибы цветных плоскостей.

— Я и подумать не мог…

— Что они так хорошо сработают? — Дорс встала у Гэри за спиной и пригладила его волосы.

— Ну да…

— Ты столько лет возился с этими уравнениями, подбирая нужные переменные… Они просто не могли не сработать!

Юго улыбнулся.

— Побольше бы людей разделяли твою веру в математиков! Но ты забываешь об эффекте воробья.

Дорс, внимательно рассматривая мерцающие плоскости, прокручивала всю историю Трентора заново — теперь помедленнее, чтобы отыскать расхождения между истинной историей и реконструкцией по уравнениям Селдона. Расхождений было очень и очень мало. И, что самое главное, их количество не увеличивалось со временем.

Не отрывая взгляда от экрана, Дорс медленно переспросила:

— Воробьи? Мы иногда держим птиц как домашних животных, но, конечно…

— Представь, что воробей начнет махать крыльями точно над экватором. Циркуляция воздуха от этого если и изменится, то совсем на чуть-чуть. Но если этот перепад давления без изменений распространится к полюсам, то там от одного взмаха воробьиных крыльев может подняться целый торнадо.

— Но это же невозможно! — Дорс уставилась на Юго, явно что-то недопонимая.

Гэри сказал:

— Только не путай эту поговорку с потерявшимся гвоздем из конской подковы. Конь — это такое легендарное животное, на котором перевозили грузы. Помнишь, всадник проиграл сражение, а потом потерял все королевство из-за того, что из подковы его коня выпал гвоздь. Крупные неприятности случились из-за маленькой, но существенной причины. Это аксиома: феномен случайности демократичен. Незначительные несоответствия в каждой паре взаимозависимых переменных могут привести к очень большим изменениям.

Какое-то время они обсуждали этот вопрос. Как и на любом другом из миров, метеорология на Тренторе обладала кошмарной чувствительностью к исходным условиям. Взмах воробьиных крылышек на одной стороне планеты, распространяясь по переменчивым средам, мог через неделю превратиться в настоящий ураган на другой стороне планеты. Никакой компьютер не мог смоделировать все мельчайшие зависимости, которые влияют на погодные условия, а потому невозможно было точно и достоверно предсказывать погоду.

Дорс указала на скопление данных.

— Но тогда… значит, все это — неверно?

— Надеюсь, что нет, — сказал Гэри. — Погода может меняться по несколько раз в день, но климат остается прежним.

— Ну… Тогда не удивительно, что тренторианцы предпочитают закрытые помещения. На открытом пространстве может быть опасно.

— То, что наши уравнения достоверно описывают историю Трентора, свидетельствует еще и вот о чем: оказывается, незначительные отклонения в ходе истории могут сглаживаться, — сказал Гэри.

Дорс оставила его шевелюру в покое. — Это что же, значит, люди для истории не имеют значения?

— Большинство биографий убеждают нас, что люди — мы — важны. Но для психоистории дело обстоит по-другому, — осторожно сказал Гэри.

— Я как историк не могу с этим согласиться!

— Посмотрите на данные, — вмешался Юго.

Они посмотрели. Юго укрупнил изображение и до предела сгладил детализацию.

Для обычных людей история проявляется посредством искусства, мифов и религиозных ритуалов. Люди познают историю на конкретных примерах, так сказать, с близкого расстояния: им запоминаются строения, законы, имена исторических деятелей. А Гэри и Юго оказались сейчас в положении тех самых воробьев, которые порхают высоко над землей, даже не задумываясь о том, что там, внизу, кто-то может жить. Сверху они видели только грандиозные изменения земной поверхности, медленные и неотвратимые.

— Но люди должны что-то значить!

В голосе Дорс дрожал отзвук последней слабой надежды. Гэри знал, что где-то в глубине ее души запрятаны строгие директивы Нулевого Закона, но все же на первом месте у нее стояли настоящие человеческие чувства. Она была гуманисткой по натуре и верила в силу и значимость каждой отдельной личности — и вдруг она столкнулась, образно говоря, с грубым, безразличным, механистичным отношением к человеку.

— Люди имеют значение для истории, но, к сожалению, немного не в том смысле, как тебе хотелось бы, — мягко пояснил Гэри. — Мы рассматриваем в отдельности особые социальные группы, которые являются теми осями, вокруг которых вращаются важные исторические события.

— Гомосексуалисты, к примеру, — подсказал Юго.

— Их примерно один процент в любой человеческой популяции, и это стабильная малая переменная, которую нужно учитывать при расчетах воспроизводства населения, — объяснил Гэри. — Однако в общественной жизни они очень часто бывают великими мастерами импровизации, которые доводят свой стиль до совершенства и диктуют обществу моду — в соответствии со своим вкусом и своими капризами. У них словно есть некий внутренний компас, который безошибочно указывает на любое социальное новшество, едва оно успевает появиться. Поэтому они оказывают на развитие общества очень заметное влияние, которое никак не пропорционально их численности. Очень часто эти люди становятся живым индикатором грядущих перемен в социальном устройстве.

Юго подхватил:

— Вот мы и предположили: а не могут ли они быть каким-нибудь решающим фактором? Что будет, если исключить их из общества? Поможет ли это решить уравнение?

— А почему отклонения в истории выравниваются? — спросила Дорс.

Гэри предпочел, чтобы на этот вопрос ответил Юго.

— Видишь ли, пресловутый эффект воробья имеет и положительные стороны. Неупорядоченные, хаотичные системы можно подловить в нужный момент — и совсем легонько подтолкнуть в нужном направлении. И таким образом направить тенденции развития этих систем к нужному исходу, с минимальным уровнем отклонений от хорошо сбалансированных результатов.

— Но кто контролирует эти системы? — спросила Дорс. Юго, казалось, смутился.

— Ну, мы не… Короче, не знаем.

— Не знаете? Но ведь это же теория всей истории! Гэри спокойно сказал:

— В наших уравнениях присутствуют некоторые внутренние взаимосвязи, элементы, которым мы пока не можем найти объяснения. Некие скрытые силы.

— Но как — вы не можете понять? И Гэри, и Юго сразу сконфузились.

— Мы не знаем, как эти части системы взаимодействуют между собой, — сказал Гэри. — Новые особенности приводят к… неожиданным результатам.

Дорс сказала с напором:

— Значит, у вас на самом деле нет готовой теории, да? Гэри подтвердил:

— Нет. Мы не дошли пока до глубокого и полного понимания всех закономерностей.

Модели обычно создаются после того, как мир изучен до мельчайших подробностей. Они отражают свое время, словно эхо. Автоматическая планетарная механика могла возникнуть после того, как появились часы. Представление о Вселенной как о цифровой системе могло развиться только после того, как появился компьютер. Теория непрерывности Вселенной могла появиться только после изобретения нелинейной динамики…

У Гэри был сейчас лишь прообраз модели истории, которая соответствовала его пониманию вопроса и объясняла, каким образом он станет выбирать из многих других моделей правильную, соответствующую его психоистории. Если спуститься с небес на землю, может оказаться, что именно эта модель просто больше других пришлась по вкусу Гэри Селдону…

— А кто контролирует этот контроль? — не отставала Дорс.

Гэри попытался припомнить мысль, которая мелькнула у него, но мысль ускользнула, забылась. Ничего, он знал, как подловить Дорс, — надо просто расслабиться и подумать.

— Помнишь ту шутку? — спросил он. — Как рассмешить Бога?

Дорс улыбнулась.

— Нужно рассказать ему о своих планах.

— Правильно. Вот над этим мы и подумаем, и, надеюсь, отыщем ответ.

Дорс снова улыбнулась.

— Похоже, ты пытаешься предсказать судьбу своих собственных предсказаний?

— Как ни странно, да! Тут позвонила секретарша.

— Вас вызывает Император, — сообщила она.

— Проклятье! — Гэри стукнул ладонями по подлокотникам кресла. — Шутки закончились.

Глава 2

Гэри подумал, что его охранники-гвардейцы еще, наверное, не прибыли. Но садиться сейчас за работу не стоило — все равно скоро придется уйти.

Рассеянно думая ни о чем, он позвенел монетками в кармане, потом достал одну. Монетка в пять кедов, кусочек янтарно-золотистого сплава, с одной стороны — мужественный профиль Клеона Первого (художники всегда приукрашивали внешность Императоров), с другой стороны — диск Галактики. Гэри повертел монетку в пальцах и задумался.

Допустим, толщина монетки соответствует высоте диска в правильной пропорции. Чтобы точно воспроизвести центр Галактики, в центре монетки нужно бы сделать выпуклость. Но все равно это была довольно правильная геометрическая копия Галактики.

Диск был с дефектом — на оконечности внешней ветви спирали виднелся маленький пузырек. Гэри высчитал в уме пропорцию: если вся Галактика достигает примерно ста тысяч световых лет в диаметре, то этот дефект… Пятно на диске соответствовало объему примерно в тысячу световых лет в поперечнике. Во внешних ветвях спирали пространство такого объема содержит десятки миллионов звезд.

Когда Гэри представил, какое огромное количество миров случайно исчезло из Галактики вместе с этим пятнышком, ему показалось, что металлическая поверхность Трентора разверзается у него под ногами и он проваливается в бездну, не в силах что-либо сделать.

При таких масштабах имеет ли хоть какое-нибудь значение все человечество? Множество миллиардов живых душ, спрессованных в одно микроскопическое пятнышко.

И все же люди сумели в одно мгновение распространиться по всему этому невообразимо огромному диску, по всей Галактике.

Человечество разлетелось вдоль ветвей спирали, просачиваясь по пространственно-временным тоннелям, и всего за несколько тысяч лет удобно устроилось вокруг центра Галактики. За такое ничтожное время сами ветви галактической спирали сдвинулись со своего места настолько незначительно, что перемещение было едва заметно — величественный танец Галактики подчиняется куда более медленным ритмам, и на каждое па уходит примерно полмиллиарда лет. Люди мечтали о далеких горизонтах, стремились вдаль и посылали целые рои своих кораблей сквозь сеть пространственно-временных тоннелей. По ту сторону тоннелей корабли выпрыгивали в пространство рядом с солнцами невиданной красоты — ослепительно-красными, зловеще-синими, мрачно-бордовыми.

Пятнышко на монете соответствовало такому огромному пространству, которое обычный человеческий мозг, с ограниченными возможностями приматов, просто не мог себе вообразить, кроме как в виде математической абстракции. Но тот же мозг вел людей вперед, все дальше и дальше, и вот — они покорили всю Галактику, овладели бесконечными мириадами звездных систем… и при этом до сих пор не могут по-настоящему разобраться в самих себе.

Выходит, один отдельно взятый человек не смог бы понять даже точки на галактическом диске. Однако если рассматривать все человечество, вместе взятое, то тот же самый мозг получает как бы приращение мощности и оказывается способен постичь окружающую непосредственно его часть Галактики.

И чего же он хочет? Постичь все человечество, его глубинные побуждения, таинственные порывы и взаимосвязи, его прошлое, настоящее и будущее? Он хочет понять тот загадочный, непостоянный род людской, который ухитрился прибрать к рукам всю Галактику и сделать ее своей игрушкой?

Может быть, один-единственный человек и в самом деле способен охватить своим сознанием весь этот звездный диск, встав на ступеньку выше, — и способен понять групповые эффекты, скрытые в причудливых уравнениях.

Построение закономерностей развития Трентора по сравнению с этим — просто детская игра. Для того чтобы так же разобрать Империю, потребуется охватить сознанием гораздо более обширные объемы информации.

Математика способна управлять Галактикой. Невидимые, неощутимые символы могут править.

А значит, и один-единственный человек, мужчина или женщина, тоже могут что-то значить.

Возможно. Гэри покачал головой. Головой одного-единственного человека.

«Похоже, мы пытаемся прыгнуть выше головы, разве нет? Размечтались о божественном…» — подумал Гэри.

Хватит. Пора заняться делом.

Только вот работать он не мог. Он должен был ждать. К счастью, имперские гвардейцы-охранники прибыли довольно скоро и повели Селдона по улицам Университета. Но теперь Гэри уже не смущался при виде праздношатающихся ротозеев, которые собирались в толпы у него на пути. Похоже, он начал привыкать.

— Людно сегодня, — сказал Гэри капитану гвардейцев.

— Как и следовало ожидать, сэр.

Надеюсь, вам оплачивают эскорт как сверхурочную работу.

— Да, сэр. Мы называем это «о-дэ».

— Плата за риск? «О-дэ» — значит, «опасное дежурство», да? Капитан, похоже, разволновался.

— Да, сэр…

— А если кто-нибудь станет в нас стрелять, какие приказания вы отдадите?

— Ну, если им удастся прорвать внешний периметр, то нам придется загородить вас собой. Сэр.

— И вы это сделаете? Примете на себя импульс гаусса или заряд плазмы?

Гвардеец искренне удивился вопросу.

— Конечно, сэр!

— Правда?

— Это наша работа, сэр.

Гэри был покорен безыскусной верностью гвардейца. Верностью не лично ему, Гэри Селдону, а самой идее Империи. По-рядку. Цивилизации.

Немного подумав, Гэри понял, что он и сам предан этой идее. Он должен служить Империи или хотя бы замедлить ее упадок.

Но сделать это возможно, лишь постигнув глубинную структуру всей Империи.

Вот поэтому Гэри и не нравится перспектива сделаться премьер-министром. Эта работа будет забирать у него слишком много времени, которое он мог бы посвятить своему настоящему предназначению.

Под ритмичный стук тяжелых армейских ботинок об уличное покрытие Гэри оставил неприятные мысли и стал размышлять над кое-какими уравнениями. Селдон настолько погрузился в вычисления, что капитану гвардейцев пришлось даже окликнуть его, когда они приблизились к Императорскому Дворцу. При входе на территорию Дворца они прошли обычную процедуру досмотра — гвардейцы рассыпались по окружающему участку, в воздух поднялись летающие детекторы и принялись обшаривать периметр. С виду детекторы походили на крупных золотистых пчел, которые со злобным жужжанием деловито сновали в воздухе. Гэри шел вдоль стены по дорожке, ведущей к Императорским Садам, как вдруг от стены отделился округлый золотисто-коричневый объект размером с ноготь. Непонятный кусочек стены прыгнул на Гэри и прилип к его шее. Гэри нащупал его рукой, отлепил и рассмотрел.

Это была безделушка со стимулятором, специальная нашлепка, от которой человек впадает в эйфорию, поскольку хитрая штучка впрыскивает ему в кровь порцию эндорфинов. А еще такая безделушка вырабатывает предрасположенность к когеррентным сигналам коридорного оповещения.

Гэри отбросил нашлепку. Гвардеец-охранник подобрал ее… И тут вокруг него все забегали, что-то взволнованно закричали. Гвардеец попытался выбросить безделушку…

Но внезапно его руку пронзило оранжевое острие, раздалось шипение обожженной плоти, острие вспыхнуло пламенем и мгновенно исчезло. Гвардеец вскрикнул, другой гвардеец схватил его и толкнул на землю. Пятеро охранников плотной стеной окружили Гэри со всех сторон, и больше он ничего не увидел.

Раненый гвардеец жутко кричал от боли, потом крик резко оборвался. Капитан скомандовал: «Вперед!», и Гэри пришлось идти, со всех сторон его окружали тела гвардейцев. Они добрались до Императорских Садов и пошли вниз по дорожке.

На то, чтобы разобраться с инцидентом, потребовалось некоторое время. Отследить, откуда появилась опасная безделушка, естественно, не удалось. Невозможно было даже с точностью установить, предназначалась ли она вообще именно Гэри или кому-то другому.

— Эта ловушка могла быть частью какого-нибудь дворцового заговора, — сказал капитан. — Может, она дожидалась кого-то другого, с такими же характеристиками запаха, как у вас. — Вы хотите сказать, что я тут вообще ни при чем?

— Вполне возможно. Этой таблетке понадобилось несколько лишних секунд на то, чтобы решить: нужны вы ей или нет?

— И оказалось, что нужен.

— Запах пота, аромат кожи — они специфичны, но далеко не уникальны, сэр.

— После этого приключения я, наверное, стану обливаться одеколоном.

Капитан улыбнулся.

— Хитроумную таблетку так просто не обманешь.

Подошли другие специалисты по охране, и Гэри снова представился случай обсудить степень опасности и прочие подробности происшествия. Гэри настоял на том, чтобы вернуться и осмотреть гвардейца, который подвергся действию предательской таблетки. На прежнем месте его не оказалось — пострадавшего забрала бригада «Скорой помощи». По прогнозам специалистов, парень скорее всего останется без руки. Врачи сожалеют, но Гэри не разрешат прямо сейчас увидеться с пострадавшим. Он ведь понимает, что это вопрос безопасности…

Гэри пришел пораньше, чтобы насладиться прогулкой, и хотя сам он понимал, что не прав, но упущенная возможность погулять по живому саду огорчила его гораздо сильнее, чем попытка покушения.

Сейчас он постоял, успокоился и отбросил неприятный инцидент в сторону. Он живо представлял себе операцию замещения — холодная, ледянисто-голубая сияющая рамка ограничивает полыхающий злостью багровый узел и вышвыривает его за пределы видимости. Позже… С этим можно будет разобраться попозже.

Гэри прекратил бессмысленное обсуждение инцидента, приказав гвардейцам следовать за собой. Они, конечно, попытались возражать, но Гэри был непреклонен. Он пошел напрямик через сад, с наслаждением вдыхая свежий воздух открытого пространства. Гэри Селдон шел и дышал свежим воздухом — и попытка покушения понемногу забывалась, поскольку нападение случилось и закончилось слишком быстро, чтобы придавать ему значение. По крайней мере — сейчас.

Неясные очертания башен Императорского Дворца издали напоминали причудливую паутину гигантского паука. Между отдельными частями здания и башнями протянулись подвесные мосты и воздушные переходы. Шпили башен были окутаны серебристой дымкой и мерцали, пульсировали, подрагивали в строгом беззвучном ритме, словно огромное невидимое сердце. Гэри так долго видел перед собой одни только убогие перспективы тренторианских коридоров, что не смог даже сразу охватить взглядом все это поражающее воображение великолепие.

Когда Гэри проходил между колоннами, украшенными цветами, его внимание привлекло движение наверху. Это были птицы, огромные стаи птиц из императорского авиария, они порхали в воздухе между колоннами, сверкая тысячами самых невероятных расцветок. Изысканное оперение, полупрозрачные, трепещущие крылья, причудливые виражи, которые птицы выделывали в полете, — это было ни с чем не сравнимое чарующее зрелище.

Этих птиц создали несколько тысячелетий назад императорские биоинженеры — создали искусственно, тщательно подобрав уникальные генные наборы. Стаи птиц порхали в вышине, похожие на облака или даже на облачные водопады, в которых были свои перекаты и течения. Птицы парили в восходящих потоках, на лету ловя комаров и мошек, специально для этого выпущенных садовниками. Но порыв бокового ветра мог в мгновение ока разрушить эту великолепную живую скульптуру, разогнать птиц в разные стороны.

«Вот так и с Империей», — думал Гэри. Прекрасная в своей упорядоченности, остававшаяся неизменной в течение двенадцати тысячелетий, она готова развалиться на части. Гибель Империи — словно замедленное крушение попавшей в аварию гравиплатформы. Или мучительные конвульсии — как беспорядки в секторе Юнин.

Почему? Даже когда Гэри наслаждался великолепием Императорских Садов, его математический мозг постоянно возвращался к главному вопросу.

У входа во Дворец Гэри встретился с группой детей, спешивших на встречу с каким-то важным имперским чиновником. У Гэри защемило сердце: он вспомнил о своем приемном сыне, Рейче. После того, как Юго сломали ногу, они с Дорс решили тайно отослать мальчика в закрытую школу. «Лучше убрать его подальше от опасности», — сказала Дорс.

Среди ученых только самые одаренные и самые заслуженные, те, кто достиг прочного положения в обществе, могли позволить себе воспитывать детей. А потомственное дворянство и простые граждане могли просто плодиться и размножаться, сколько им вздумается.

Приемные родители — все равно что художники, это особые люди с особым даром, они пользуются заслуженным уважением и привилегиями, у них должно быть много свободного времени для того, чтобы воспитывать счастливую и сознательную молодежь. Быть родителем — это почетная и хорошо оплачиваемая работа. Гэри очень гордился тем, что ему доверили воспитание ребенка.

Разительный контраст с группой детей представляли трое придворных с причудливо измененными телами, которые вошли следом за Гэри.

Современные биотехнологии позволяли людям превращать своих детей во что угодно — в долговязые башни, в похожие на клумбы приземистые ящики, в зеленых великанов или розовых пигмеев. И со всех концов Галактики они посылали эти произведения генной инженерии сюда, чтобы украсить ими двор Императора, где новизна и экстравагантность всегда были в моде.

Но такие чудеса природы не приживались. Человечеству тоже свойственны определенные видовые нормы. И сохранение этих корм слишком глубоко укоренилось в человеческой природе. Гэри должен был признать, что навсегда останется человеком простым и не утонченным, потому что такие вот экстравагантные чудеса казались ему омерзительными.

Тот, кто разрабатывал оформление приемной, сделал ее похожей на что угодно, только не на комнату для ожидания. Она походила на не правильной формы ящик из оплавленного стекла, которое кое-где пересекали полосы блестящей полированной керамостали. Внизу эти полосы загибались и оканчивались каплевидными утолщениями с уплощенным верхом, которые, по всей видимости, должны были служить стульями и столиками — поскольку в комнате не было больше ничего, напоминающего эти необходимые предметы.

Гэри предпочел ждать стоя, поскольку не мог даже представить, как он будет вставать с такой вот керамостальной блямбы — даже если ему удастся сообразить, как на нее сесть. Он задумался: не был ли такой эффект запланирован проектировщиком приемной?.. Внутреннее убранство Императорского Дворца было очень тонко продумано.

Это будет небольшая частная встреча — так сказали Селдону служащие Клеона. Однако пока Гэри дошел до приемной, он повстречал на своем пути множество секретарей и протокольных офицеров с помощниками, и каждый счел своим долгом представиться, когда Селдон проходил мимо. По пути Селдону пришлось миновать несколько проходных залов, роскошь убранства которых возрастала по мере приближения к императорским покоям. Речь придворных по мере продвижения Гэри к приемной тоже становилась все более изысканной. При императорском дворе встречались в основном самодовольные надутые персоны, которые все время вели себя так, словно выступали на скромном торжественном открытии памятников самим себе.

Зал был богато украшен лепными фигурами и позолотой которые в архитектуре соответствовали шелкам и драгоценностям, — и даже самый незначительный помощник секретаря был облачен в роскошный придворный мундир. Гэри при виде такого великолепия непроизвольно захотелось ступать потише и говорить шепотом. Он припомнил воскресенья на родном Геликоне и понял, что зал кажется ему похожим на церковь.

В зал вплыл Клеон, и все слуги мгновенно исчезли, просочившись наружу сквозь невидимые потайные выходы.

— Мой Селдон!

— Ваш, сир, — Гэри следовал традиции.

Император бурно приветствовал его, повозмущался по поводу очевидной попытки покушения: «Несомненно, это покушались на вашу жизнь, вам так не кажется?» — а потом подвел Гэри к огромной стене-экрану. Взмахнул рукой, и на гигантском экране появилось изображение Галактики, работа нового художника. Гэри пробормотал соответствующие случаю слова восхищения и припомнил, о чем размышлял всего час назад.

Это была меняющаяся во времени картина, которая изображала историю Галактики. Диск Галактики, в сущности, представлял собой скопление огромного количества частиц, которое вращалось на дне гравитационной воронки в космосе. И как он выглядел — зависело от того, в каком спектре из мириадов доступных человеческому глазу с помощью техники видов света на него смотрели. Инфракрасный свет пронзал Галактику насквозь и позволял разглядеть невидимые пылевые скопления и трассы. В рентгеновских лучах открывались причудливые картины взрывов раскаленного газа. Радиоволны изображали расположение смерзшихся в комки молекул и намагниченной плазмы. Каждая картина была наполнена особым значением.

Все звезды в этой гигантской карусели подрагивали и колебались под действием сложных взаимосвязей ньютоновского притяжения и отталкивания. Названия самых крупных ветвей Галактики пришли из античной мифологии — Стрелец, Орион и Персей, если считать от центра к краю. В каждой ветви располагалась Зона с таким же названием — этим как бы подразумевалось, что, возможно, где-то там находится легендарная древняя Земля. Но где она была на самом деле — не знал никто, и исследователи не обнаружили никаких неопровержимых доказательств в пользу той или иной планеты-кандидата. Тем не менее многие десятки миров претендовали на звание той самой, истинной Земли, легендарной прародины человечества. Хотя, скорее всего, ни одна не имела и малейших оснований.

В толще изогнутых ветвей галактической спирали сверкали яркие надписи — звездные вехи, подобные межевым знакам на земле. «Красоту можно снабдить пояснениями, но нельзя подвергнуть анализу, физическому или социальному», — подумал Гэри. Вот если бы он только смог найти нужный подход…

— Примите мои поздравления. Мой «Указ о безумцах» имел потрясающий успех, — сказал Клеон.

Гэри не сразу оторвался от созерцания восхитительной картины.

— Э-э-э… Сир?

— Эта ваша идея — первый результат применения психоистории.

Лицо Селдона выражало полнейшее недоумение, так что Клеон даже рассмеялся.

— Вы что, уже все позабыли? Ренегаты, которые устраивали беспорядки в надежде на то, что прославятся после смерти, — помните? Вы посоветовали мне лишить их индивидуальности и называть во всех сводках новостей просто «безумцами».

Гэри и в самом деле забыл об этом, но глубокомысленно кивнул в ответ.

— Это сработало! Подобных преступлений теперь практически совсем не стало. А те, кто уже осужден на смерть, вне себя от злости — они требуют, чтобы им дали возможность прославиться. Уверяю вас, это просто нечто!

У Гэри похолодело внутри при виде Императора, который чмокал губами, чрезвычайно довольный собой. Умозрительное предположение — да что там, просто складная отговорка! — внезапно превратилось в реальность. Гэри вдруг стало страшно.

Он понял, что Император спрашивает: как продвигаются дела с психоисторией? Пересохло в горле. Гэри почему-то вспомнилась мадам Мунроуз с ее дотошными расспросами. Казалось, это было несколько недель назад.

— Работа продвигается медленно, — только и смог выдавить из себя Селдон.

Клеон добродушно сказал:

— Наверняка для такой работы необходимы глубокие знания каждой стороны жизни цивилизованного человека…

— Временами, — промямлил Гэри, изо всех сил стараясь побороть одолевавшие его сложные чувства.

— Недавно я был на заседании Совета и узнал нечто, что вы несомненно использовали в своих уравнениях.

— Что же, сир?

— Там говорят, что само возникновение Империи стало возможным только благодаря открытию протонной реакции Бора — конечно, не считая пространственно-временных тоннелей. Я никогда раньше не слышал про такую реакцию, но докладчик сказал, что это было величайшее открытие древности. И ни одна планетарная технология, ни один космический корабль не могут работать без этой реакции.

— Наверное, так оно и есть, хотя я никогда не слышал…

— Вы не знали? Но ведь это же общеизвестно.

— Я не интересуюсь тем, что не нужно для моей работы. Клеон даже рот приоткрыл от удивления.

— Но ведь теория всей истории непременно должна опираться на такие важные подробности!

— Технологии я рассматриваю только по их влиянию на другие, более важные, факторы, — сказал Гэри. Как же проще объяснить Императору сложные закономерности нелинейных вычислений? — Нередко на ход истории оказывает очень весомое влияние ограниченность технологий.

— Любая технология, отличная от магии, является несовершенной, — сказал Клеон.

— Хорошо сказано, сир.

— Вам понравилось? Эту фразу мне подкинул тот парень, Драйус. Неплохо звучит, правда? И справедливо к тому же. Наверное, я… — Клеон оборвал фразу и громко сказал, ни к кому не обращаясь:

— Секретарь для записей! Занесите фразу о магии в Книгу для всеобщего распространения. — Затем он снова повернулся к Гэри. — Они постоянно требуют от меня исторических высказываний, прямо-таки охотятся за «императорской мудростью». Это так утомительно!

Прозвучала нежная мелодия. Объявили о приходе Бетана Ламерка. Гэри весь сжался, завидев Ламерка, но тот как раз исполнял торжественный придворный ритуал приветствия и смотрел только на Императора. Будучи одним из членов Верховного Совета, Бетан Ламерк обязан был приветствовать Императора несколькими древними ритуальными фразами, в настоящее время ничего не значащими, сопроводить свою речь сложным глубоким поклоном и в течение всей речи смотреть только в глаза Императору. Проделав положенный ритуал, Ламерк расслабился.

— Профессор Селдон! Очень рад снова с вами увидеться. Соблюдая приличия, Гэри пожал ему руку.

— Приношу свои извинения за тот небольшой скандал. Я в самом деле не знал, что поблизости притаился репортер с видеокамерой.

— Ничего страшного. Таково свойство прессы, она всегда ужасно искажает факты. Увы, с этим ничего нельзя поделать.

— Мой Селдон дал мне превосходный совет по поводу «Указа о безумцах», — сообщил Клеон. И рассказал все подробности этого случая — не скрывая своей радости и восхищения Селдоном. Во время рассказа углы рта Ламерка неуклонно опускались все ниже и ниже.

Клеон подвел Ламерка и Селдона к великолепным, роскошным креслам, появившимся из стены по мановению императорской руки. Гэри обнаружил, что его настойчиво втягивают в подробное обсуждение вопросов, которыми занимается сейчас Верховный Совет. Резолюции, размеры ассигнований на различные проекты, резюме по поводу предлагаемых поправок в законодательство… Гэри, конечно же, уже рассматривал эти вопросы раньше — его автосекретарь аккуратно сортировал их и передавал Селдону для ознакомления, но только после того, как проводил предварительный анализ текста, выбрасывал ко всем чертям целые океаны словесной шелухи и выправлял все несоответствия в тексте. В результате у Гэри на разбор этих документов уходило около часа работы. Большую часть материалов он просто откладывал в сторону — вернее, запихивал целые стопки представленных к рассмотрению документов в утилизатор, когда никто не видел, как он это делает.

Тайную механику работы Верховного Совета было не так уж сложно проследить — но это было скучно и быстро надоедало. Ламерк увлеченно обсуждал что-то с Императором, а Гэри смотрел на них обоих — оба были опытными игроками, знатоками увлекательной и рискованной игры, и смотреть, как они играют, было довольно любопытно.

Совет устанавливает общие нормативы и направления, пока простые специалисты по каждому из конкретных вопросов разрабатывают детали законодательства и потом претворяют их в жизнь — но даже это не расшевелило в Гэри интереса к делам Совета. Как люди растрачивают свои жизни на такое вот занятие!

Гэри мало заботили вопросы тактики. Даже целое человечество мало что значит. На шахматной доске Галактики фигурами были феномены человечества, а правилами игры — законы психоистории. Игрок на противоположной стороне доски неизвестен, если он вообще есть.

Ламерк не мог играть без противника, его увлекало соперничество. Постепенно Гэри пришел к выводу, что они с Ламерком неминуемо станут противниками, если не врагами.

Вся карьера Ламерка была подготовкой к посту премьер-министра, и Ламерк всерьез собирался в конце концов занять этот пост. При каждом удобном и неудобном случае Ламерк старался подольститься к Императору и затмить Селдона, достоинств у которого было не так уж много.

Гэри Селдон не выступал против Ламерка открыто, не высказывал возражений. Он держался тихо и незаметно, ограничивая свою активность только выразительными (как он надеялся) движениями бровей. Гэри Селдону редко приходилось сожалеть о том, что он оставался в стороне и держался тихо.

— А эта компания «Макро-Мех», как она вам нравится? — вдруг спросил у Гэри Клеон.

Селдон не сразу вспомнил, о чем, собственно, речь. А когда вспомнил, сказал:

— Ее новый проект коренным образом повлияет на положение в Галактике.

— Плодотворно повлияет! — Ламерк хлопнул ладонью о стол. — Все экономические ограничения развеются, как дым! «Макро-Мех» ускорит информационные потоки — и очень существенно ускорит.

Губы Императора чуть скривились, выражая сомнение.

— Признаться, я не очень-то в восторге от того, что появится возможность связаться с каким угодно далеким местом так просто и так быстро.

— Вы только подумайте, — гнул свое Ламерк. — С этими новыми средствами связи любой, самый обычный человек, скажем, из Зоны Весов, сможет хоть каждый день болтать по новому голофону со своим другом из какого-нибудь Медвежьего Угла или еще откуда.

Император неуверенно склонил голову.

— Гэри! А вы что скажете?

— Я тоже не в восторге, сир. Ламерк отмахнулся.

— Это просто неприятие нового!

— Облегчение коммуникаций может усугубить кризис Империи.

Губы Ламерка изогнулись в ироничной усмешке.

— Ну что за ерунда! Это противоречит принципам любого хорошего правления.

— Империей не правят. — Гэри поклонился Императору. — Ее лишь направляют и позволяют ей идти своим путем.

— Еще большая бессмыслица! Мы в Верховном Совете…

— Выслушайте его! — оборвал Ламерка Клеон. — Он говорит не так уж много.

Гэри улыбнулся.

— И многие люди мне за это только благодарны, сир.

— Не уходите от ответа, Селдон. Что ваша психоистория говорит о дальнейших путях Империи?

— Империя — это множество замков, соединенных паутиной мостов.

— Замки? Какие замки? — Клеон задрал кверху свой знаменитый нос.

— Планеты. Это — отдельные, самообеспечивающиеся части Империи, и они развиваются, как им заблагорассудится. Империи в целом обычно нет дела до таких мелких подробностей, за исключением тех случаев, когда какой-нибудь мирок вздумает затеять войну с соседями.

— Совершенно верно, и так оно и должно быть, — сказал Клеон. — А эти ваши мосты — это, наверное, пространственно-временные тоннели?

— Именно, сир. — Селдон старательно избегал встречаться взглядом с Ламерком и смотрел только на Императора, описывая свое представление об устройстве Империи.

На каждой планете может быть некоторое количество более мелких герцогств с полным набором управленческих «инфраструктур» в каждом. Эти герцогства ведут между собой войны либо поддерживают дипломатические отношения. Но психоисторические закономерности показывают, что такие мелочи не имеют для развития Империи никакого значения.

А имеет значение то, что физические ресурсы невозможно равномерно распределить среди бесконечно большого числа людей. В каждой звездной системе имеется некий конечный запас природного сырья, и в конце концов право распоряжаться им переходит в руки местных властей.

По пространственным тоннелям невозможно переправлять большие массы грузов, поскольку эти тоннели редко превышают десять метров, в диаметре. Огромные гиперпространственные транспортные корабли перевозят тяжелые грузы, но эти транспорты медлительны и неповоротливы. Они искажают пространство-время, сжимая его впереди по курсу и растягивая сзади, за кормой, они движутся со сверхсветовыми скоростями вдоль остова Галактики — но не в ней самой. Торговля между большинством звездных систем сводится к обмену легкими, компактными и дорогими товарами. Специй, украшения, технологии — но не громоздкие строительные материалы.

Гораздо легче пространственные тоннели приспосабливаются к модулированным световым лучам. Изгибы пространственно-временных тоннелей отражают лучи, словно волокна-световоды, и доставляют их адресату на противоположном конце тоннеля практически без изменений. Таким образом, информация распространяется повсюду легко и быстро, связывая в единое целое всю Галактику.

А информация — это противоположность массы. Информацию можно переместить, ужать, а скопировав — широко распространить. Информацию можно делить до бесконечности. Информация непрерывно разрастается, как весенние цветы на плодородной почве, потому что если некую информацию приложить к проблеме, то полученное в результате решение будет нести в себе уже новую порцию информации. Кроме того, передача информации обходится очень дешево — потому что носители информации требуют очень малого количества ресурсов. Самое распространенное средство передачи информации — свет, вернее, лазерный луч.

— Все это обеспечило объем коммуникаций, достаточный для создания Империи. И не было практически никакого различия между перемещением из богатой Зоны Магнатов в бедную Зону Голодранцев — или просто в соседнюю звездную систему, поскольку с использованием пространственно-временных тоннелей эти путешествия стали практически равнозначными, — сказал Гэри.

— Выходит, каждый из этих ваших замков практически изолирован от остальных — во всем, кроме потоков информации, так? — подвел итог Клеон.

— Но теперь «Макро-Мех» собирается увеличить информационный обмен в тысячи раз за счет использования новой системы сжатия информации.

Клеон пожевал губу, подумал и спросил:

— И чем это плохо?

— Это вовсе не плохо! — вмешался Ламерк. — Чем больше информации — тем проще принять верное решение, это знает даже ребенок!

— Не обязательно. Человеческая жизнь — это путешествие по морю смысла, а не по информационной сети. Что могут извлечь Для себя большинство обычных людей из плотного, лично для них подобранного потока информации? Отстраненную, чуждую человеку логику. Бессвязные подробности.

— Мы можем справиться с этим гораздо лучше! — упорствовал Ламерк.

Но Клеон поднял вверх указательный палец, и Ламерк замолк, проглотив окончание фразы и все, что он еще собирался сказать.

Гэри раздумывал. В чем-то Ламерк был, несомненно, прав.

Существует математическая зависимость между технологией, накоплением капитала и трудовыми ресурсами, однако наиболее важным двигателем истории следует безоговорочно признать знания. Почти половина прироста экономики Империи обусловлена улучшением качества информации, что проявляется в создании лучших машин и более совершенных технологий. Сочетание лучших машин и лучших технологий приводит к резкому увеличению производительности всякого труда.

И на чем споткнулась Империя? На застое в науке. Но причиной застоя не мог быть один только информационный голод, должно быть что-то еще! А что — Гэри пока не знал.

Селдон видел, что Император колеблется, и добавил:

— Многие в Верховном Совете считают, что «Макро-Мех» — это средство контроля. Так позвольте же мне указать вам, сир, на некоторые общеизвестные факты.

Гэри больше всего нравилось читать такие вот лекции один на один. Клеон наклонился вперед, прищурил глаза. И Гэри начал рассказывать.

Чтобы попасть из мира А в мир В, человеку нужно совершить примерно дюжину прыжков сквозь пространственно-временные тоннели. Сеть пространственно-временных тоннелей — это нечто вроде системы астронавигационного метрополитена со множеством пересадочных станций.

При входе в каждый такой тоннель с пассажира взимается отдельная плата за проезд и отдельный налог за перевозку грузов. Контроль над всей сетью перемещений приносит огромные прибыли. За право контролировать сеть непрерывно идет борьба, нередко крайне ожесточенная. С точки зрения экономики, политики и так называемого «исторического момента» — под которым подразумевается влияние инерции текущих событий, — частная монополия, которая контролирует все основные узлы и транспортные развязки сети пространственно-временных тоннелей, должна быть прочной и непоколебимой.

Однако это не так. Как и во все времена, местные сатрапы стараются не упустить возможность нагреть руки на прибыльном деле. Со стороны кажется вполне естественным выжимать из каждого пространственно-временного тоннеля как можно больше выручки — просто следует координировать нагрузку на все тоннели сети и тем самым улучшить качество работы транспортной системы в целом. Но доступ к контролю над каким-нибудь, даже очень маленьким, участком сети нередко превращает людей в упрямых самодуров. В этом случае информация реально распространяется только от управляющих, которых становится все больше, к наемным работникам и — в незначительной степени в обратном направлении.

Такой способ эксплуатации сети тоннелей не дает прибылей, каких можно было бы ожидать при ином подходе к делу. Напротив, получается нечто вроде феномена «короткого одеяла» когда замерзают плечи, одеяло подтягивают вверх, чтобы их согреть, но тогда начинают замерзать ноги. Итак, слишком раздутая система контроля над сетью себя не оправдывает.

— А если Верховный Совет действительно решит, что система «Макро-Мех» «справится лучше», это может привести к экономическому спаду.

Ламерк покровительственно улыбнулся.

— Всего лишь отвлеченные теории, сэр. А теперь послушайте-ка старого опытного человека; который уже давным-давно работает в Совете…

Гэри внимательно слушал, как знаменитый Ламерк расхваливает сам себя, и думал: «Но почему, собственно, меня так задевают эти проблемы?» И вынужден был признать, что в разговорах с Императором есть некая любопытная, ощутимая на уровне подсознания притягательность — притягательность власти. Никто не станет возражать, что общение с человеком, способным одним движением пальца уничтожить целые миры, определенно щекочет нервы.

Но по-настоящему Гэри Селдон был предназначен для другого — и по призванию, и по наклонностям. Высказывать свои собственные взгляды — это огромное удовольствие. Каждый профессор в глубине души убежден, что миру крайне необходима хорошая, продуманная лекция — естественно, его собственная.

Только вот в этой игре пешки слишком живые. Гэри всякий раз становилось не по себе, когда он вспоминал «Указ о безумцах», хотя в этом указе и не было ничего неэтичного.

Здесь, среди всего этого великолепия, на чашах весов взвешивались реальные жизни. И вовсе не обязательно жизни других людей. Гэри снова напомнил себе, что вот от этого доброжелательного, любезного Бетана Ламерка, который сидит в кресле напротив, скорее всего и исходит страшное предательское оружие, от которого сам Гэри едва не погиб несколько часов назад.

Глава 3

Вернувшись домой, Гэри тотчас же направился на кухню. Там он ввел команды заказа в автоматический кухонный аппарат, включил плиту и стал разогревать масло на сковородке. Пока оно нагревалось, Гэри порезал лук и чеснок и высыпал на сковородку, чтобы поджарились. Потом достал из холодильника бутылку пива, открыл ее и отпил прямо из горлышка, не наливая в стакан.

— Что-то случилось? — спросила Дорс.

— Просто немного поболтали. Было очень мило. Я посмотрел на Ламерка, он посмотрел на меня.

— От этого ты не стал бы так сутулиться.

— М-м-м… Вечно меня выдают жесты и мимика!

И он рассказал жене о неудачной попытке покушения на его жизнь.

После того как Дорс успокоилась, она сказала:

— А ты уже слышал про того дымового скульптора?

— Который был на приеме? И сделал из дыма фигурку, похожую на меня?

— Да. Он сегодня умер.

— Что?

— Выглядит как несчастный случай.

— Жаль его, он был такой забавный.

— Слишком забавный. Он сотворил карикатуру на Ламерка, помнишь? Представил Ламерка надутым хвастуном. Это было гвоздем программы на том приеме.

Гэри прищурился.

— Не хочешь ли ты сказать…

— Это вполне закономерно — два покушения в один день. Только тебе повезло больше, чем тому парню.

— Значит, это мог подстроить Ламерк… Дорс мрачно сказала:

— Дорогой мой Гэри, ты всегда думаешь категориями вероятностей…

После аудиенции у Клеона Селдон серьезно поговорил с начальником дворцовой службы безопасности. Его отряд охранников обещали удвоить. Обещали также добавить летающие детекторы для проверки внешнего периметра. Да, и еще он не будет больше ходить поблизости от всяких стен.

Это последнее условие рассмешило Селдона, но сотрудники службы безопасности не разделяли его веселости. И что гораздо хуже — у Гэри оставалась еще одна нерешенная проблема. Как сделать так, чтобы эти детекторы не учуяли истинную природу Дорс?

Зазвонил кухонный аппарат. Гэри достал хорошо прожаренный кусок мяса с луком и чесноком, открыл вторую бутылку пива и принялся за еду — держа в одной руке вилку, а в другой бутылку с пивом.

— Да, сегодня ты неплохо потрудился, — сказала Дорс.

— Я всегда плотно обедаю после того, как мне удастся чудом избежать смерти. Это старая фамильная традиция.

— Понятно.

— Клеон под конец высказался насчет застоя в Верховном Совете. Пока они там не перерешают все свои вопросы, ни о каком голосовании за премьер-министра не может быть и речи.

— Значит, вы с Ламерком по-прежнему будете сшибаться лбами.

— Нет, это он будет сшибаться. А я буду уворачиваться.

— Я больше никогда не оставлю тебя одного, — пообещала Дорс.

— Неплохо бы. Ты не притащишь мне добавки из кухонного аппарата? Чего-нибудь такого горячего, вкусного, ужасно вредного для моего организма.

Дорс ушла на кухню, Гэри принялся с аппетитом поглощать еду и запивать ее пивом. Он ел и не думал ни о чем, кроме обеда. Вернулась Дорс, принесла что-то жареное, под густым коричневым соусом. Гэри съел все до крошки, так и не спросив, что же это было.

— А вы человек со странностями, профессор.

— До меня доходит чуточку медленнее, чем до других людей.

— Ты просто научился не сразу думать о том, что тебя беспокоит, не сразу реагировать — а только тогда, когда будет подходящее место и время.

Гэри прищурился и отпил еще пива.

— Может, и так. Надо будет об этом подумать.

— Ты с таким аппетитом ешь пишу рабочих… И где это, интересно, ты научился фокусу с защитными реакциями?

— И где же, по-твоему?

— На Геликоне.

Гэри подумал о том, что сказала Дорс.

— М-м-м… Рабочий класс. Мой отец попал в крупные неприятности, и нам приходилось переживать тяжелые времена. Когда я был мальчишкой, я только по счастливой случайности не подхватил лихорадку. Вылечиться все равно не смог бы — у нас не хватило бы денег на оплату лечения.

— Понятно. Денежные затруднения — я помню, ты мне как-то рассказывал.

— Да, финансовые затруднения… И еще — его вынуждали продать землю. Но он занял денег под залог земли, посадил больше и собрал прекрасный урожай, не отступив от своих взглядов на жизнь. Всякий раз, когда фортуна поворачивалась к нему спиной, мой папа только стискивал зубы и упорно продолжал гнуть свою линию. Какое-то время эта стратегия себя оправдывала, поскольку мой отец неплохо разбирался в земледелии. Но потом случился грандиозный кризис рынка, который задел и его хозяйство, — и папа потерял все, что имел.

Гэри говорил быстро, не отрываясь от еды, и, непонятно почему, это казалось ему совершенно правильным.

— Понятно. И тогда он взялся за ту опасную работу…

— Которая его убила… Да.

— Понятно. И ты тоже стал там работать, чтобы помочь матери. И в эти тяжелые времена ты научился сдерживать свои желания и порывы — откладывать их до тех пор, пока не представится удобный случай.

— Если ты еще раз скажешь «понятно», я не позволю тебе смотреть, как я буду принимать душ!

Дорс улыбнулась, и на ее лице появилось лукавое и проницательное выражение.

— Ты полностью соответствуешь определенным параметрам. Ты — очень сдержанный мужчина. Такие мужчины строго себя контролируют и очень неохотно раскрывают свой внутренний мир. Они не из тех, кто любит с кем-нибудь поболтать.

— Разве что со своими женами. — Гэри перестал есть.

— Ты почти не уделяешь времени разговорам не о делах весь Университет об этом судачит, — но со мной ты разговариваешь откровенно.

— Я стараюсь не болтать попусту.

— Да, быть мужчиной — это так трудно…

— Быть женщиной — тоже, но ты великолепно с этим справляешься.

— Будем считать, что это — просто комплимент.

— А это и есть комплимент. Даже просто быть человеком — ужасно трудно.

— Уж кто-кто, а я знаю, можешь мне поверить. Ты… научился всему этому на Геликоне?

— Я научился заниматься только самыми существенными делами.

— И ненавидеть кризисы. Они могут погубить тебя. Гэри отпил еще пива, холодного и крепкого.

— Я не думал об этом с такой точки зрения.

— Почему ты не сказал сразу?

— Потому что сразу я этого не знал.

— Вывод: когда ты общаешься с женщиной, ты упрятываешь как можно больше себя во внутреннее пространство, закрытое ото всех посторонних.

— Это пространство — между нами двоими.

— Такое геометрическое сравнение ничем не хуже любого другого. — Дорс чуть оттопырила кончиком языка нижнюю губу, как она делала всегда, когда о чем-то задумывалась. — И ты полностью посвятил себя поискам способов уклониться от расплаты, которую требует жизнь?

— Расплаты за… кризисы?

— То, что ты можешь предвидеть, можно попытаться исправить. Или избежать. Как-нибудь изменить ситуацию.

— Твой анализ ведет к ужасным выводам.

— Самые ужасные подробности я опускаю, но они будут в домашнем задании.

— Обычно в таких разговорах не обходится без фразочек типа «оптимально закрепленная личность». Я все жду, когда же ты прибегнешь к этому жаргону, чтобы окончательно загнать меня в угол. — Гэри прикончил очередную бутылку пива и почувствовал себя гораздо лучше.

— Еда — одно из самых жизнеутверждающих занятий.

— Именно поэтому я и ем.

— Ты, наверное, хочешь меня рассмешить?

— Нет. Я как раз прикидываю, как применить твою теорию.

Мне нравится мысль о ненависти к непредсказуемости и кризисам, которые приносят людям много страданий.

— Империям тоже — когда они рушатся. — Согласен.

Пиво закончилось, и Гэри стал подумывать, не открыть ли еще бутылочку. Правда, еще немного пива — и он начнет пьянеть. Гэри предпочел бы избавиться от засевшей в глубине души тревоги каким-нибудь другим способом.

— Ну у тебя и аппетит! — улыбнулась Дорс.

— Ты даже не представляешь, каков он на самом деле! Между прочим, у человека, которого недавно чуть не убили, разыгрывается аппетит не только на еду. Может, мы с тобой перейдем к домашней работе?

— Ты наверняка что-то задумал. Гэри улыбнулся.

— Тебе никогда не догадаться — что именно…

Глава 4

Он еще больше стал дорожить работой, когда на нее перестало хватать времени.

Гэри совершенно неподвижно сидел в своем кабинете, выключив свет, и смотрел на трехмерные уравнения, исходящие из голопроектора и струящиеся в воздухе, похожие на светящийся туман.

Ученым Империи уже тысячи лет назад были известны основные положения психоистории. В незапамятные времена были выведены двадцать шесть стабильных и относительно стабильных разновидностей общественных систем. Было изучено множество различных планет, впавших в варварство, — как, например, Поркос с его культом Ярости или Лиззис с его махровым матриархатом.

Гэри всматривался в знакомые очертания, а его модель шаг за шагом преодолевала века галактической эволюции. Некоторые системы общественного устройства доказали свою стабильность только в ограниченных, очень малых масштабах.

В воздухе перед Гэри Селдоном висели разновидности всех общественных систем, попадавших в категорию стабильных Зон: примитивный социализм, религиозный феминизм и кланово-родовой строй. Это были три могучих кита человеческой социологии, островки порядка в море хаоса.

Некоторые системы общественного устройства благополучно проходили период относительной стабильности, а затем распадались: теократия, трансцедентализм и феодализм. Феодализм, как правило, появлялся в тех культурах, где люди были знакомы с металлургией и сельским хозяйством. Но для того, чтобы на планете установился феодальный строй, она должна была довольно заметно скатиться вниз по уровню развития.

Имперские ученые долго доказывали, что Империя, связанная воедино множеством узких пространственно-временных тоннелей и тяжеловесных гиперпространственных транспортных кораблей, — самая лучшая разновидность устройства человеческого общества. И это действительно было доказано — долголетним благополучием Империи.

Господствующая модель социального устройства — мягкий имперский феодализм — базировалась на том, что человеческому обществу свойственна определенная иерархия. Соответственно представителям привилегированного класса свойственны династические амбиции и стремление сохранить и передать по наследству свои привилегии — власть и все, что сопутствует власти. Они привержены идее единства и величия Империи. Для большинства аристократов сама сущность истории состоит в бессмысленной погоне за величием.

Силу Империи поддерживают традиции дворянской верхушки, которая объединяет тех, кто сумел возвыситься до истинного величия. Но под покровом этого внешнего великолепия лежит прочная основа очень надежной гражданской службы, в которую входят заслуженные деятели различных областей науки и техники. И Император Клеон прекрасно об этом знает. Без меритократов и «Серых» блистательное дворянство погрязнет в коррупции, которая, как пятно на изображении Галактики, уничтожит все внешнее великолепие.

Гэри всматривался в диаграмму — запутанный трехмерный лабиринт переплетающихся плоскостей, карта общественного устройства.

При замедленном просмотре были хорошо различимы волны влияния отдельных событий, колебавшие структуру изображения. Каждая клетка системы координат соответствовала определенному временному циклу, в котором трехмерно воспроизводились все наиболее близкие взаимные влияния различных событий.

Рабочее «правило буравчика» не было отражением физического закона, оно не проистекало из таких базовых наук, как механика, или даже из примитивных ньютоновских законов. Скорее, это правило появилось в результате действия законов упрощения — когда сложные закономерности сводятся к обычной простой арифметике. Если с такой точки зрения рассматривать общественное устройство — оно кажется совсем простым и понятным, и нисколько не загадочным.

И тогда наступает хаос.

Гэри прокрутил отдельно сферу государственности, со всеми ее подразделениями: уровень полярности, или степень концентрации; размеры коалиций; масштабность конфликтов. Изученные петли отклонения проявлялись даже в этой упрощенной модели. Начиная с относительно ровного периода видимой стабильности, но не застоя, в системе появлялись идеи «вызова» и «сомнения».

Эти идеи угрожали стабильности, и тотчас формировалась оппозиция «вызову». Образовывались соответствующие фракции и коалиции, которые постепенно стабилизировались. Коалиции подбирались по религиозному, политическому, экономическому, теологическому и даже военному принципам, хотя военные коалиции практически всегда доказывали свою несостоятельность, как показывали данные статистики. А потом наступал период хаоса, который иногда заканчивался новым этапом стабильности, а иногда — полным разрушением системы.

В динамических системах всегда присутствовала некая напряженность, обусловленная конфликтом между идеальным представлением людей о мире и реальностью. Принципиальное различие идеала и реальности становилось источником и движущей силой перемен. Нередко эта сила была скрытой, и люди даже не осознавали ее присутствия. Люди просто знали, что что-то происходит не правильно, ощущали какую-то неудовлетворенность, но не могли ясно определить ее истинную причину.

Гэри подумал, что требует слишком многого от простой функциональной модели. И все-таки он видел, что в такой нарочито упрощенной, приблизительной схеме есть кое-что очень правильное.

Все думают, что Империя устроена очень просто.

Конечно, не совсем все человечество, ослепленное смесью самых разнообразных экзотических культур, приносимых благодаря торговле и системе коммуникаций между мириадами миров. Вот что служит мощной преградой хаосу.

Но даже социальные теоретики считают базовую структуру общества и взаимоотношения в нем предсказуемыми, ограниченными определенным числом петель обратной связи, достоверных и закрепленных традицией. Здравый смысл заставляет людей думать, что все эти обратные связи можно легко отследить и откорректировать.

Что еще более важно, большинство людей убеждено, что все важные решения принимает кто-то самый главный. «Император знает все», ведь так?

На самом же деле в Империи существует строгая иерархическая система, имперский феодализм. Низшим ее подразделением являются галактические Зоны: самые мелкие — размером всего в несколько световых лет, а самые крупные — несколько тысяч световых лет в диаметре. На порядок выше стоят Блоки, которые включают в себя по несколько сотен расположенных рядом Зон. Блоки соединяются между собой в общегалактическую систему.

Но эта система постепенно соскальзывает вниз. В комплексной диаграмме то появляются, то исчезают короткие вспышки колебаний. Что это за вспышки?

Гэри укрупнил изображение, чтобы рассмотреть эти вспышки в деталях. Зоны полного хаоса, где предсказуемость становится абсолютно невозможной. Эти огненные вспышки могут таить в себе разгадку, почему Империя катится в пропасть.

Гэри в глубине души чувствовал, что непредсказуемость — это зло. Зло для человечества, зло для его математики. Но — неизбежное зло.

И это — тайна, которую никогда не должны узнать ни Император, ни все остальные. Потому что пока он не сможет управлять хаосом — или хотя бы влиять на него, — психоистория будет оставаться фальшивкой, пустышкой.

Гэри решил рассмотреть какой-нибудь конкретный пример. Возможно, тогда что-то прояснится.

Он выбрал Сарк, мир, в котором разыскали и разработали симуляторы Вольтера и Жанны. Этот мир провозгласил себя истоком Нового Возрождения — известное и распространенное риторическое выражение, которое употребляют довольно часто. Когда Гэри просмотрел данные о состоянии Сарка, они оказались на первый взгляд вполне благополучными — довольно высокие показатели по развитию творчества и науки.

Сам того не ожидая, Гэри почему-то огорчился. Определенно, на данный момент Сарк выглядел весьма неплохо. Бум в экономике. Галактический лидер в искусстве и моде.

И все же по профилю показателей Сарк оказался миром хаоса. Миры эти какое-то время интенсивно развиваются, как будто переступая через все сдерживающие механизмы, которые сохраняют планеты в неустойчивом равновесии Империи. А потом структура общества рушится, и хаотичные миры скатываются в одно из известных стабильных состояний. Для Сарка это будет анархический индустриализм, насколько Гэри смог предположить, судя по исходным данным. Никакой грандиозный флот не сможет это предотвратить. Несмотря на внешнее впечатление, Империей невозможно править с помощью военной силы. Хаотичные миры неизменно рушатся и перестают существовать. И обычно это не оказывает сколько-нибудь значительного влияния на всю Галактику в целом.

Но чем дальше — тем больше появляется хаотичных миров. И Империя приходит в упадок. Продуктивность снижается, повышается уровень социальной напряженности. Почему?!

Гэри встал и отправился в спортзал — надо немного размять мышцы. Хватит утруждать мозги! Пусть тело хорошенько поработает и избавится от усталости и неудовлетворенности, принесенных размышлениями.

Глава 5

Ему очень не хотелось идти на Большое Совещание Имперских Университетов, но на него надавили из Имперского протокольного отдела.

— У кандидата на пост премьер-министра есть определенные обязанности перед обществом, — заявила строгая дама.

А потому Гэри и Дорс покорно явились в гигантский Имперский Зал Торжеств. Гвардейцы-охранники оделись по такому случаю в обычные деловые костюмы с воротничками, принятыми у меритократии среднего ранга.

— Какая маскировка! — пошутила Дорс.

Гэри заметил, что окружающие быстро окидывали взглядом переодетых гвардейцев и тотчас спешили отойти подальше. И у него появилось такое чувство, что его одурачили.

Они прошли по коридору с высокими двойными арками, уставленному старинными скульптурами, которые вызывали у зрителей неудержимое желание их облизать. Гэри тоже попробовал скульптуру на вкус — после того как внимательно прочел сияющую сопроводительную табличку, которая заверяла, что облизывание скульптур не представляет никакой биологической опасности. На вкус скульптура была похожа на странную смесь масла и печеных яблок — этот вкусовой оттенок древние считали весьма соблазнительным.

— Что там первое на повестке дня? — спросил Гэри у прикомандированной к нему служащей протокольного отдела.

— Встреча с академиком Потентейт, — ответила она. И подчеркнула:

— Наедине.

Дорс не согласилась, и Гэри пришлось спешно искать компромисс. Договорились, что Дорс во время встречи будет стоять у двери.

— Я позабочусь, чтобы вам доставили закуски, — с раздражением сказала сотрудница протокольного отдела.

Дорс наградила ее холодной улыбкой.

— А чем, интересно, так важна эта встреча?

Сотрудница протокольного отдела посмотрела на нее чуть ли не с жалостью.

— Потентейт — очень важная фигура в Верховном Совете. Гэри насмешливо добавил:

— И может подбросить мне несколько голосов.

— Небольшая учтивая беседа, вот и все, — сказала служащая. — Я обещаю — как бы это повежливей сказать? — обещаю обойтись поласковее с его задницей. Или ее — если окажется, что это «она».

Дорс улыбнулась.

— Лучше, чтобы это оказалась не «она».

— Занятно, а смысл этого действия ассоциируется с сексом? Сотрудница протокольного отдела кашлянула и провела Селдона через потрескивающую поверхность защитного экрана. У Гэри сразу нагрелись волосы. Как видно, даже академик Потентейт не мог обойтись без кое-каких мер личной защиты.

Оказавшись внутри простой комнаты, обычной для государственных учреждений, Гэри Селдон увидел женщину. Первое, что бросалось в глаза, — преклонный возраст и мастерство грима.

Так вот почему вдруг закашлялась сотрудница протокольного отдела!

— Как мило с вашей стороны прийти на эту встречу! — Пожилая дама стояла неподвижно, протянув вперед руку с обвисшей кистью — как будто для поцелуя. Позади дамы открывался вид на сверкающий брызгами водопад. Голограмма была прекрасным, весьма эффектным обрамлением для пожилой леди.

У Гэри возникло чувство, будто его окружают ожившие музейные экспонаты. Он никак не мог решить — пожать старушенции руку или поцеловать? Он выбрал первое и по взгляду, которым наградила его пожилая дама, понял, что ошибся.

Лицо дамы было почти неразличимо под косметикой, но по тому, как академик Потентейт, разговаривая, наклонялась вперед, Гэри понял, что ее бледные, выцветшие от старости глаза подмечают многое, чего остальные люди просто не видят.

Она была выдающимся мыслителем и неординарным философом. И сейчас многие заслуженные ученые по всей Галактике готовы были присягнуть ей на верность.

Прежде чем оба они сели, пожилая дама указала рукой на голограмму.

— Вы не могли бы что-нибудь с этим сделать? Изображение водопада сменилось плотным, непроглядным туманом.

— Почему-то с ним все время что-то не в порядке, и комната выглядит как-то не правильно.

Гэри решил, что таким образом она пытается сразу дать понять, кто тут главный. Хочет, чтобы Селдон приучился исполнять ее маленькие прихоти. Или она из тех женщин, которые чувствуют себя беззащитными, если не могут придумать для мужчины какого-нибудь поручения, пусть даже самого мелкого. А может, она просто не знает, как справиться с управлением, и хочет получить обратно свой водопад. Ну, или он сам все это придумал и, по привычке, анализирует чертову уйму всяких вероятностей.

— Я слышала о вашей работе замечательные отзывы, — сказала она, изменяя манеры с «Высокопоставленной Особы, привыкшей к беспрекословному повиновению» на «Благородную Леди, которая запросто снисходит к нижестоящим».

Гэри сказал в ответ какую-то общую фразу. Тиктак принес стимуляторы, почти жидкие, и Гэри выпил. Стимулятор прокатился по горлу шелковистой, терпкой волной и поднялся к ноздрям облаком газа.

— Вы полагаете, что достаточно опытны, чтобы выполнять обязанности министра?

— Нет ничего более надежного и пригодного для практики, чем верная теория.

— Вы говорите, как настоящий математик. От имени всех ученых я надеюсь, что вы с этой работой справитесь.

Гэри подумал, не сказать ли ей — ведь, в конце концов, она была по-своему привлекательной, — что лично он не дал бы за кресло премьер-министра и ломаного гроша. Но внутреннее предчувствие подсказало ему, что от подобных откровений лучше воздержаться. Эта старушка была сейчас представителем другой силы. А Гэри вдруг вспомнил, что в прошлом мадам Потентейт отличалась мстительным нравом. Она сухо улыбнулась.

— Как я понимаю, вы очаровали Императора своей теорией истории.

— Сейчас это не более чем наброски теории.

— Нечто вроде тезисов?

— Крупное достижение, которое станет настоящим открытием; масса выводов, из которых вырастет целая наука.

— Вы наверняка сознаете, что в подобных амбициях чувствуется налет некоторой несерьезности. — Блеклые глаза сверкнули сталью.

— Боюсь, что… не знаю. Мадам.

— Наука — всего лишь условная конструкция. Она увековечивает сомнительное утверждение «развитие возможно всегда». Невмешательство предпочтительнее.

— О?.. — Гэри растянул губы в вежливой улыбочке. Ни за что на свете он не собирался выдавать, что на самом деле обо всем этом думает.

— Из таких идей могут произрасти только деспотичные социальные устройства. Науке удается ловко маскировать ту простую истину, что она, наука — всего лишь еще одна «словесная игра» среди множества других. Все подобные условные конструкции основываются на умозрительном сочетании противоречащих друг другу утверждений.

— Понимаю… — Гэри было все труднее и труднее сохранять любезную улыбку на лице.

— И превозносить так называемую, — она презрительно фыркнула, — «научную истину» над прочими конструкциями — все равно что пытаться колонизировать интеллектуальную сферу. И навязывать рабство несогласным.

— М-м-м… — У Гэри появилось предчувствие, что в качестве коврика для вытирания ног долго он не протянет. — Вы выносите окончательное суждение о предмете, даже не узнав толком, в чем его суть?

— Социальные теории и лингвистический анализ работают на ограниченном поле, поскольку в историческом и культурологическом аспектах ценность любых истин очень относительна. А следовательно, эта ваша «психоистория» всех общественных устройств — полный абсурд.

Итак, она знает, о чем говорит. В этом мире ничего нельзя сохранить в тайне.

— Возможно, вы просто недостаточно ясно представляете себе грубые реалии жизни?

Ледяная дама чуть оттаяла.

— Умно сказано. Впрочем, вы ведь академик. Но понятие «реалии» относится к социальным конструкциям.

— Видите ли, наука — это и в самом деле социальный процесс. Однако научные теории вовсе не обязательно отражают реальную действительность.

— Как заманчиво было бы так думать… — Губы академика Потентейт слегка растянулись в мимолетной улыбке, которая должна была смягчить стальной блеск ее глаз.

— Научные теории — это не просто изменение предпочтений, как, к примеру, мода в одежде — сегодня мужские рубашки короткие, завтра — длинные.

— Академик, уж вы-то должны бы знать, что в мире ничего невозможно по-настоящему узнать, кроме человеческих суждений.

Гэри старался говорить вежливо, не повышая голоса. Стоит ли обращать ее внимание на то, что в одном предложении она дважды употребила слово «знать», причем в различных значениях? Нет, тогда он скатится до простой придирки к словам и сыграет даме на руку.

— Конечно, скалолазы вполне могут спорить и мечтать о самом лучшем маршруте к неприступной вершине…

— Но им доступны лишь те способы, которые соответствуют историческим и социальным структурам общества, в котором они живут…

— …Но наверняка узнать самый лучший маршрут можно, только взобравшись на эту вершину. И никто не скажет, что скалолазы «конструируют гору».

Академик Потентейт вытянула губы и отпила туманно-белого стимулятора.

— М-м-м… Это примитивный реализм. А все ваши «факты» относятся к области теории. Это ваши взгляды, ваша точка зрения.

— Не могу не заметить, что антропологи, социологи и все ученые подобных областей знания придают огромное значение превосходству научных разработок и открытий, сделанных отвлеченно от объективной реальности.

Пожилая дама встала.

— Не существует конечных истин, оторванных от людей, языков и культур, в которых эти истины зарождаются.

— Выходит, вы не верите в объективную реальность?

— И кто же является в ней объектом? Гэри заставил себя рассмеяться.

— Вы играете словами! По-вашему, выходит, что лингвистические нормы определяют, как мы видим?

— А разве это не очевидно? Мы живем в Галактике, в которой огромное количество различных самобытных культур, и в каждой из этих культур видят Галактику по-своему.

— Но подчиняются всеобщим законам. Во множестве исследований доказано, что мышление и восприятие предшествовали речи и существуют независимо от языка.

— И какие же это законы?

— Законы общественного движения. Теория социальной истории — если бы у нас такая была.

— Вы желаете невозможного. И если вы хотите стать премьер-министром и пользоваться уважением и поддержкой своих собратьев-ученых, то вы должны разделять общепринятые в нашей среде взгляды. Современную науку поддерживает в движении здоровый скептицизм по отношению к таким вот сомнительным гипотезам.

Гэри удержался от реплики: «Значит, вы будете в свое время очень сильно удивлены», — а вместо этого коротко сказал:

— Посмотрим.

— Мы не видим вещи такими, как они есть, — заявила пожилая леди. — Мы видим их такими, какими мы хотим их видеть.

С чувством горечи и некоторого разочарования Гэри понял, что в республике интеллектуалов, как и во всей Империи, тоже не обошлось без внутреннего разложения и упадка.

Глава 6

Академик Потентейт выпроводила Гэри Селдона, напутствовав приличествующими случаю словами. У главного входа его поджидала Дорс, как всегда, готовая ко всяким неожиданностям. Итак, Гэри ясно дали понять, что избранные представители научного мира поддержат его кандидатуру при избрании премьер-министра, если только он хотя бы на словах признает, что разделяет их ортодоксальные взгляды.

Гэри и Дорс вместе с неизбежными гвардейцами-охранниками спустились вниз, в огромный зал для торжественных приемов. Необъятный округлый зал был битком набит представителями всевозможных отраслей науки, облаченными в парадные мантии, украшенные всеми регалиями, какие только могут быть. Толпа кипела и бурлила, тысячи лучших ученых собрались здесь для того, чтобы произнести речь, рассказать о своих достижениях, и, конечно же, для того, чтобы выгрызть себе как можно более высокое положение в иерархической лестнице.

— Думаешь, мы все это переживем? — прошептал Гэри.

— Ой, не знаю. Но не вздумай уходить, — ответила Дорс, пожимая ему руку.

Гэри вдруг понял, что она восприняла его вопрос буквально.

Чуть позже академик Потентейт перестала устраивать представление и смакования тонких вкусовых оттенков стимулятора и начала глотать стим так, словно он составлял основу ее пищевого рациона. Надменная старушка таскала Гэри и Дорс по всему залу, переходя от одной группы ученых к другой. Она вдруг вспомнила о своей роли гостеприимной хозяйки дома и стала уделять Селдону больше внимания, чем простой пешке в крупной шахматной партии. К несчастью, интерес этот касался в основном личной жизни Гэри и Дорс.

Дорс стойко выдержала инквизиторский допрос въедливой старухи и только улыбалась и качала головой. А когда Потентейт повернулась к Гэри и спросила:

— А вы делаете физические упражнения? Он не удержался и ответил:

— Я упражняю свое самообладание.

Сотрудница протокольного отдела нахмурилась, но в том шуме, который стоял в зале, язвительное замечание Гэри осталось незамеченным. Он обнаружил, что ему до странности отвратительно общество коллег-профессоров. Даже между собой они разговаривали высокомерным, пренебрежительным тоном, бесцельно иронизируя по поводу и без повода, всем своим видом показывая, насколько сам говорящий выше и значительнее всего, о чем он говорит.

Гэри неприятно поразили эти язвительные шутки и ничем не обоснованное высокомерие. Он прекрасно знал, что по большинству вопросов, из-за которых велись такие яростные споры, не существует убедительных доказательств ни за, ни против. Выходит, даже среди ученых бесплодное мудрствование — обычное дело.

Фундаментальная физика и космология были прекрасно и полно разработаны еще во времена далекой древности. И теперь вся имперская наука занимается только тем, что выуживает замысловатые подробности и изыскивает разумные применения для уже известных научных разработок. Человечество попало в ловушку, расставленную космосом, — оно упорно распространяется по всей Галактике, почти не замедляя продвижения вперед, все дальше и дальше, и потому обречено увидеть, как гаснут звезды. Медленное, спокойное скольжение в бесконечное будущее было предопределено соотношением энергии и массы, существующим во Вселенной, независимо от любой концепции. И люди ничего не могли с этим поделать. Разве что — понять суть этих явлений.

Итак, самые грандиозные интеллектуальные сферы уже давным-давно были освоены. И сейчас ученые были уже даже не первооткрывателями и исследователями этих сфер, а постоянными обитателями или даже туристами.

И Гэри понял, что не удивится, если окажется, что даже самые выдающиеся ученые, собранные со всей Галактики, будут носить отпечаток угасшего былого великолепия, подобно потускневшему золоту.

У научных аристократов было мало детей, и вокруг них явственно ощущалась аура бесплодности. Гэри задумался: а есть ли разумная середина между затхлостью и безысходностью, царящими здесь, — и безумием дикой поросли «возрождений», процветающих в мирах хаоса? Наверное, следует чуть лучше разобраться в основах человеческой природы.

Сотрудница протокольного отдела подвела Гэри и Дорс к спиральной гравитационной лестнице, висевшей в воздухе, и вежливо отправила вниз, к неизбежной толпе представителей прессы, которые заполнили весь нижний зал. Гэри взглянул на колышущееся море голов, и его пробрала внутренняя дрожь. Он обхватил себя за плечи. Дорс сжала его руку.

— Скажи, тебе в самом деле обязательно с ними разговаривать?

Гэри вздохнул.

— Если я этого не сделаю, именно это они и сообщат в своих репортажах.

— Пусть Ламерк их развлекает!

— Нет! — Глаза Селдона сузились. — Раз уж меня втянули в это дело, я буду играть так, чтобы выиграть.

Дорс удивленно подняла брови.

— Значит, ты все же решился?

— Решил попытаться? Да.

— Но с чего вдруг?

— Из-за этой женщины, Потентейт. Она и ей подобные уверены, что мир — это всего лишь совокупность иллюзий.

— И как это связано с Ламерком?

— Я не могу пока толком объяснить. Все они затронуты разложением. Может быть, дело как раз в этом.

Дорс вгляделась в его лицо.

— Мне никогда тебя не понять.

— Ну, ладно. Наверное, я сказал какую-то глупость?

Они спустились к толпе репортеров и мгновенно оказались под прицелом множества снайперов с трехмерными видеокамерами.

Гэри прошептал на ухо Дорс:

— Любое интервью начинается обольщением и заканчивается предательством.

И началось.

— Академик Селдон, все знают, что вы — математик, кандидат в премьер-министры, геликонец. Вы…

— Я понял, что я — геликонец, только когда оказался на Тренторе.

— И ваша карьера как математика…

— Я понял, что думаю, как математик, только когда стал общаться с политиками.

— И как политика…

— Я по-прежнему геликонец.

Эта реплика почему-то вызвала у репортеров смех.

— Значит, вы приверженец традиций?

— Если традиции действенны.

— Мы не поддерживаем устаревшие идеи, — сказала напористая дамочка из Зоны Форнакс. — Будущее Империи зависит от людей, а не от законов, вы согласны?

Дама принадлежала к обществу рационалистов, которые распоряжались в своей части Галактики чрезвычайно разумно и последовательно, избегая любых двусмысленных выражений и сложных построений. Гэри вполне мог их понять, но ему самому больше нравились причудливая изменчивость и гибкость классической Галактики.

Повезло: большинство присутствующих не согласились с такой постановкой вопроса и выразили свое возмущение дамой из Зоны Форнакс нестройными криками. Поднялся страшный шум, а Гэри подумал о бесконечном разнообразии человеческих культур, представленных в этом огромном аудиенц-зале и пока еще объединенных классическим правлением.

Надежная языковая база связала воедино всю раннюю Империю. И уже многие тысячелетия единый галактический язык спокойно почивал на заслуженных лаврах. Гэри решил, что ему придется добавить в свои уравнения еще одну переменную чтобы учесть возможность зарождения в отдельных лингвистических бассейнах нового сленга. В древнем галактическом языке было множество цветистых выражений и оборотов речи, которые позволяли обойтись и без нарочитой прямоты рационалистов, и без потешных каламбуров, игры словами.

Гэри попытался объяснить это даме из Форнакса, но та возмутилась:

— Вы не должны поддерживать странности! Поддерживайте порядок! Старое отмирает. Как математик, вы будете слишком…

— А почему не сейчас? — В душе Гэри постепенно закипало раздражение. — Даже в замкнутых аксиоматичных системах далеко не все пропорции имеют решение. И я полагаю, что вы вряд ли можете предсказать, что я буду делать, если стану премьер-министром.

— Вы считаете, что ваш Верховный Совет будет действовать разумно? — высокомерно спросила форнаксианка.

— Настоящий триумф разума — когда даже те, кто ни на что не годен, нормально справляются со своими делами, — сказал Гэри.

Как ни странно, эта реплика была встречена аплодисментами.

— Ваша теория истории отрицает влияние божественных сил на дела человеческие! — заявил репортер с одного из низкогравитационных миров — Что вы на это скажете?

Гэри уже хотел было согласиться — ему, собственно, было безразлично, — но тут вперед вдруг выступила Дорс.

— Наверное, лучше я отвечу на этот вопрос, поскольку мне встречались научные разработки по этой теме, — с мягкой улыбкой сказала она. — Исследование было сделано более тысячи лет назад, и целью его было определить реальность действия молитв.

Гэри от удивления даже чуть приоткрыл рот, губы его сложились в скептическое "о". Долговязый репортер спросил:

— Но как можно научно…

— Этот исследователь предположил, что чаще всего молятся за тех, кто наиболее широко известен. А следовательно, это должны быть люди высокопоставленные, которых не касаются разные жизненные неприятности.

— Например, Императоры? — предположил долговязый репортер.

— Именно они. И младшие члены императорских семей. Исследователь проанализировал уровень смертности среди этого контингента.

Гэри никогда не слышал о таком исследовании, и его врожденная недоверчивость требовала подробностей.

— С учетом их лучшего медицинского обслуживания и безопасности от обычных несчастных случаев?

Дорс снова улыбнулась.

— Конечно. И с учетом повышенного риска покушений на их жизнь.

Долговязый репортер никак не мог понять, к чему это она клонит, но любопытство победило, и он спросил:

— И что же?.. Дорс сказала:

— Исследователь обнаружил, что Императоры умирают обычно раньше, чем те люди, за которых молятся не так часто.

Долговязый репортер удивился и разозлился. А Гэри спросил у Дорс:

— А отклонения? Индекс достоверности?

— Вечно ты со своей подозрительностью! Оно было не настолько значительным, чтобы признать выводы недостоверными. Так вот, исследование доказало, что молитвы оказывают не благотворное, а наоборот, вредоносное влияние.

Толпа репортеров, кажется, сочла это историческое отступление пустой болтовней, означающей окончание интервью. Если они хотят чего-то еще — пускай себе хотят.

— Спасибо всем, — сказал Гэри, и они с Дорс удалились, окруженные со всех сторон гвардейцами-охранниками.

Теперь Селдону предстояло общение с толпой приглашенных. Клеон убедительно рекомендовал ему не пренебрегать этими людьми, научной аристократией, предположительно — главной силой, на которую Селдону придется опираться. Гэри сморщил нос, но все-таки решительно нырнул в толпу.

Через полчаса он понял, что все — дело вкуса.

Живя на сельскохозяйственной планете Геликон, Гэри рано научился придавать большое значение вежливости и хорошим манерам. Но среди его коллег-академиков было очень много беспокойных, раздражительных и грубых людей, и Гэри долгое время считал их просто плохо воспитанными, пока не понял, что они выросли в иных культурах, где ум и образованность ценятся гораздо выше, чем хорошие манеры. Они разговаривали громко и резко, в голосе явственно сквозила надменность и высокомерие, и суждения их нередко были слишком категоричными — даже если говорящий толком и не понимал, о чем говорит. Из-за их нетерпимости очень часто разгорались бурные скандалы со взаимными оскорблениями, выносились суждения, в которых не было и тени здравого смысла. Поэтому Гэри напомнил себе, что в начале всякого спора здесь непременно следует говорить: «При всем моем уважении к вам…»

Кроме того, были еще кое-какие подробности, не относящиеся к речи.

При мимолетном общении огромное значение придается языку телодвижений — отдельному, весьма сложному виду искусства. Совершенно определенными, тщательно выверенными позами и жестами можно выразить доверие, неприязнь, подчиненное положение по отношению к собеседнику (четыре разных степени подчиненности), угрозу, уважение, застенчивость и еще дюжину различных чувств. Человеческое подсознание автоматически воспринимает и расшифровывает язык поз и жестов — и вырабатывает соответствующий невербальный ответ, от телодвижений до комплекса нервных реакций. Язык телодвижений подсознательно используется в танце, религиозных и придворных ритуалах, в боевых искусствах. И если знать значение и смысл системы невербальных символов, язык телодвижений можно активно использовать в общении. Как и с любым другим языком, при этом очень полезно иметь под рукой словарь.

Известный на всю Галактику специалист по нелинейной философии широко улыбнулся Гэри Селдону и, выражая позой и жестами полнейшее доверие, сказал:

— В самом деле, профессор Селдон, вы же не надеетесь, что привнесение математики в историческую науку даст какой-нибудь стоящий результат? Люди могут быть такими, как им хочется. И никакие уравнения не сделают их иными.

— Я просто пытаюсь найти объяснение поведению людей, вот и все.

— Значит, не будет никаких грандиозных теорий истории? «Он старается ничего не отрицать слишком категорично», — подметил Гэри.

— Я буду знать, что выбрал правильный путь, если мне удастся хотя бы отчасти разобраться в сути человеческой натуры.

— Не думаю, что таковая вообще существует, — уверенно сказал философ, для убедительности разворачивая плечи и грудь.

— Человеческая натура существует — это несомненно, — отпарировал Селдон.

Жалостливая улыбка, ленивое пожатие плеч.

— Почему вы так в этом уверены?

— Наследственность во взаимодействии с окружающей средой стремится приблизить каждого из нас к некой золотой середине. Это объединяет людей из всех общественных групп, из миллионов разных миров в общность с довольно строгими статистическими параметрами, которые и определяют суть человеческой натуры.

— Не думаю, что наберется достаточное количество общих человеческих черт…

— Отношения между родителями и детьми. Разделение труда в зависимости от пола.

— Ну, эти признаки — общие для всех животных. Я…

— Запрет на инцест. Альтруизм по отношению к ближнему своему, который мы привыкли называть «гуманностью».

— Что ж, это вполне нормальные семейные…

— Посмотрим с другой стороны, с негативной. Подозрительность по отношению к чужакам. Семейственность — посмотрите только на восемьсот секторов одного Трентора! Непременная строгая иерархия даже в самых маленьких по численности группах, от императорского двора до спортивной команды.

— Но вы, конечно же, не можете строить на таких грубых, донельзя упрощенных, карикатурных сравнениях…

— Могу и буду. Дальше — ведущая роль мужчины и, при недостатке жизненных ресурсов, разделение территориальных владений и территориальная агрессия.

— Но эти признаки столь незначительны…

— И все же они объединяют нас всех. Высокообразованный тренторианец и простой крестьянин с Аркадии смогут понять жизнь друг друга по той простой причине, что память о жизни всего человечества заложена в генах, которые у них практически одинаковы уже в течение многих десятков тысячелетий, на протяжении которых существует человечество.

Слушатели восприняли это словоизвержение Селдона не очень-то благожелательно. Многие нахмурились, помрачнели, недоверчиво поджали губы.

Гэри понял, что малость перегнул папку. Более того — он едва не изложил им саму суть психоистории.

И все же ему было очень трудно высказывать свои мысли завуалировано. По его понятиям, науки, изучающие человеческое общество и поведение человека, напрямую граничили с соответствующими отраслями математики и биологии. История, биография и литература всего лишь описывают проявления человечества. Антропология и социология вместе превращаются в социобиологию — науку о поведении отдельного биологического вида. Однако Гэри пока не знал, как все это объединить и включить в уравнения. Он вдруг понял, что так разговорился потому, что ощущал внутреннюю неудовлетворенность, недовольство собой — из-за того, что ему очень не хватало полного понимания психоистории.

Однако это не может служить оправданием его глупости. И ему придется поговорить еще, чтобы загладить неблагоприятное впечатление, которое он произвел.

Гэри заметил, что слева к нему быстро приближается какой-то взволнованный человек. Рот перекошен, глаза навыкате, руки… Руки вытянуты вперед, а в них — трубка, гладкая и блестящая трубка, с большим отверстием на конце — черным зрачком который стал увеличиваться, едва Гэри в него заглянул, и, казалось, становился все больше и больше, словно Пожиратель-Всего-на-Свете, затаившимся в самом центре галактики, огромным, необъятным…

Дорс профессиональным броском перехватила нападавшего. Резко выбросив руку вперед и вверх, она ударила его по горлу, второй удар пришелся в солнечное сплетение. Следующим движением она схватила этого человека и развернула на четверть оборота, ее левая нога описала полукруг и подсекла ноги противника, а правой рукой Дорс резко пригнула его голову книзу…

И они тяжело повалились на пол — Дорс сверху, придавив противника своим весом. Оружие отлетело в сторону, под ноги собравшимся, которые в панике шарахнулись и принялись разбегаться в стороны.

Потом вокруг Селдона спина к спине сомкнули ряды гвардейцы-охранники, и больше он ничего не увидел. Гэри позвал Дорс. Со всех сторон раздавались выкрики и испуганный визг.

В зале воцарился форменный бедлам. Когда Гэри, наконец, выбрался из кольца гвардейцев, он увидел Дорс, которая стояла, держа в руках злополучную трубку, и качала головой. Человека, из-за которого все началось, подняли на ноги.

— Трубка для записи, — недовольно сказала Дорс.

— Что? — Гэри едва слышал ее в таком шуме.

Левая рука человека, который прибежал с трубкой, висела как-то неестественно — наверняка была сломана.

— Я… Я соглашусь со всем, что вы скажете, с каждым вашим словом. Правда-правда! — бормотал он. Лицо его было белым, как мел.

Глава 7

Отец Гэри Селдона насмешливо называл большинство общественных дел «тучей пыли»: пыль висит в воздухе огромными клубами, закрыв полнеба, а внизу — едва заметное темное пятнышко, из-за которого, собственно, и поднимается пыль. Гэри скривил губы — как делал его отец. Ему тоже не нравилось, когда устраивают много шума из ничего.

Происшествие на Большом Собрании Имперских Университетов превратилось в такую вот грандиозную тучу пыли. По трехмерному головидео крупным планом в подробностях показывали всю скандальную сцену, по всем каналам новостей передавали: «Жена профессора избивает фанатика!»

Позвонил Клеон, поцокал языком и довольно грубо высказал свое мнение: на приемах такого уровня женам делать нечего.

— Боюсь, это происшествие может поставить под угрозу выбор твоей кандидатуры, — сказал Клеон. — Мне, видимо, придется вмешаться.

Гэри ничего не стал пересказывать жене. Намек Клеона был достаточно прозрачным. Это было распространенным явлением в среде высших имперских чиновников — разводиться под предлогом несходства характеров, под которым подразумевалось несоответствие чиновничьим стандартам. В стремлении к власти, ко все большей и большей власти, все остальные эмоции часто отодвигались на задний план, даже любовь.

Гэри вернулся домой, вконец разозленный разговором с Императором, и обнаружил Дорс на кухне. Руки ее были обнажены — в самом прямом смысле.

Кожный покров свободно свисал с рук — будто она наполовину стянула плотно облегающие перчатки. Под кожей обнажились голубые вены, перемежающиеся с искусственной нервной сетью. Дорс что-то делала с ними специальными маленькими инструментами. Кожа была отогнута полукольцом от запястья до локтевого сгиба, влажная, красная изнутри, начиненная сложнейшей электроникой. Дорс усиливала связки кисти, тонкие, желтоватые, по их внешнему виду никак нельзя было сказать, что они выдержат нагрузку, в три раза превышающую предел обычных человеческих связок.

— Тот парень повредил тебе?

— Нет, я сама перестаралась.

— Растяжение?

Дорс невесело улыбнулась.

— У моих связок не бывает растяжений. Их нельзя вылечить. Я заменяю их новыми.

— Такая работа — дело сложное, не то что лопатой махать. Дорс посмотрела на него и улыбнулась, а Гэри решил больше не шутить на эту тему. Обычно он умудрялся не думать о том, что его любимая — робот, или, вернее, человекообразное создание, высоко усовершенствованное, синтез человека и робота.

Селдон познакомился с Дорс через Р. Дэниела Оливо, древнего позитронного робота, который выручил Селдона, когда тот впервые попал на Трентор и вынужден был спасаться бегством — его преследовали некие политические силы. Сначала ее приставили к Селдону как телохранителя. Гэри с самого начала знал, что она из себя представляет, по крайней мере приблизительно, но это не помешало ему влюбиться в нее. Интеллект, характер, очарование, сексуальная привлекательность — все эти качества свойственны не только человеку, как Гэри успел убедиться на Данном конкретном примере.

Дорс работала, а Гэри угощал ее выпивкой и терпеливо ждал. Он был совершенно очарован, наблюдая, как она себя ремонтирует, хотя очень часто это происходило в ужасных, антисанитарных условиях. Оказалось, что у человекоподобных роботов есть свои антимикробные средства, которые не неэффективны для обыкновенных людей, — так она ему сказала. Гэри понятия не имел, как такое может быть. Но Дорс не поощряла расспросов, отвлекая Гэри поцелуями. Уловка действовала безотказно.

Дорс вернула кожный лоскут на место, морщась от боли. Гэри знал, что она может полностью отключить любую часть нервной системы, ответственной за поверхностную чувствительность, но всегда оставляет часть нервных волокон в рабочем состоянии для того, чтобы следить за состоянием органов. Куски кожи с негромким шуршанием соединились сами собой.

— Вот, смотри, — сказала Дорс и покрутила кистями рук. Раздались два коротких щелчка. — Все встало на свои места.

— Знаешь, большинство людей сочли бы это зрелище несколько неприятным.

— Вот потому-то я и не делаю этого по дороге на работу.

— Общество должно быть тебе признательно за такую осмотрительность.

Оба они прекрасно знали, что при малейшем подозрении об истинной природе Дорс ее немедленно выследят и уничтожат. Роботы с высокими интеллектуальными способностями уже многие тысячи лет были вне закона. Общество мирилось с тиктаками только по причине их явного интеллектуального убожества, и за тем, чтобы тиктаки случайно не стали слишком умными, всегда следили очень внимательно. Нарушение закона о максимально допустимом для тиктаков уровне умственных способностей считалось тягчайшим преступлением, государственной изменой — ни больше, ни меньше. Этот закон был подкреплен глубинными, тысячелетней древности эмоциональными реакциями человека: беспорядки в секторе Юнин — наглядное тому подтверждение.

Точно такие же ограничения распространялись и на компьютерные симуляторы личностей. Вот почему симуляторы Вольтера и Жанны, воссозданные ретивыми энтузиастами Нового Возрождения на Сарке, были тщательно обработаны, чтобы их можно было протащить незамеченными через скрытые лазейки компьютерного контроля. Очевидно, тот парень из «Технокомпании», Марк, нарастил мощность Вольтера буквально в последнюю минуту. А поскольку сим был благополучно уничтожен сразу же после дебатов, то выявить и доказать нарушение закона теперь невозможно.

Гэри очень не нравилось иметь хоть малейшее отношение к нарушениям закона, но сейчас он понял, что сам себя обманывает. На самом-то деле вся его жизнь прошла рядом с Дорс, тайной преступницей.

— Я собираюсь отказаться от этой возни с должностью премьер-министра, — решительно сказал Гэри.

Дорс посмотрела ему в глаза.

— Из-за меня?

Быстро же она соображает!

— Да.

— Но мы ведь договорились, что повышенный риск стоит той власти, которую ты обретешь…

— Ради защиты психоистории. Но я совсем не подумал о том, что ты из-за этого подвергнешься такому риску. А теперь…

— Я стала тебе помехой.

— Когда я спущусь вниз, на меня со всех сторон накинутся люди с телекамерами. А на самом деле они подкарауливают тебя.

— Значит, я останусь здесь.

— И как долго ты сможешь здесь высидеть?

— Гвардейцы могут провести меня через новый запасной выход. Они могут его перекрыть и настроить антигравитационный подъемник.

— Дорогая, ты не сможешь скрываться от репортеров вечно. Дорс встала и нежно обняла мужа.

— Если даже они меня отыщут, я всегда сумею от них сбежать.

— Если повезет. И если ты даже сумеешь скрыться, знай: я не смогу жить без тебя. И я не хочу…

— Меня можно видоизменить…

— Изменить тело?

— Да, тело можно сделать другим. Поменять кожу, глазные яблоки, некоторые нервные центры.

— Стереть свой серийный номер и взять другой? Она крепко сжала его руки.

— Да.

— Чего же не могут сделать… такие, как ты?

— Мы не можем создать психоисторию.

Гэри резко отвернулся от нее и с силой ударил ладонью о стену, давая выход накопившейся тревоге.

— Проклятье! Для меня ничего нет на свете важнее, чем наши отношения.

— Для меня тоже. Но мне кажется, что сейчас для тебя еще важнее, чем раньше, остаться кандидатом в премьер-министры.

— Почему? — Гэри зашагал по комнате из стороны в сторону.

— Ты — игрок, на которого сделаны очень крупные ставки. И те, кто готовил покушение на твою жизнь…

— Клеон думает, что это был Ламерк.

— …могут подумать, что этого недостаточно — если ты просто снимешь свою кандидатуру. При желании Император в любой момент может вернуть тебя в игру.

— Мне ужасно не нравится, когда из меня делают какую-то пешку!

— А может быть, ферзя? Мне кажется, что такое определение подходит больше. Не забывай, что подозреваемых несколько — очень многие фракции были бы не прочь убрать тебя с дороги.

— Например?

— Например, академик Потентейт.

— Но она же — ученый, как и я!

— Была, мой дорогой. А теперь она сделалась игроком за шахматной доской.

— Надеюсь, в роли ферзя ты ее не видишь? Дорс легонько поцеловала его в щеку.

— Наверное, я должна была тебе сказать, что мои аналитические программы создали вероятностный стереотип поведения Ламерка, основанный на всей его прошлой жизни. Если тебе интересно — он устранил не меньше полудюжины соперников, пока пробивался наверх. И в этом вопросе у Ламерка уже выработался, так сказать, свой почерк.

— Ну вот и прекрасно.

Дорс глянула на него как-то странно и сказала:

— Все его соперники были убиты ножом. Классический сценарий исторической интриги.

— Я и не подозревал, что Ламерк так интересуется нашим имперским наследием.

— Он предпочитает классику. С его точки зрения, ты пешка, которую лучше бы поскорее убрать с доски.

— И желательно пролить при этом поменьше крови?

— Я обучена — и создана — так, чтобы оценивать положение и действовать хладнокровно.

— Интересно, как у тебя совмещается эта способность с реальной перспективой убить человека, когда ты будешь меня защищать. Собственно, может, и не стоит тебе на это указывать, но у тебя и наклонности соответствующие — тебе это, похоже, нравится.

— Все объясняет Нулевой Закон.

— М-м-м… «Судьба человечества в целом более значима, чем судьба отдельного человека», так?

— Но мне все равно больно из-за противоречий Первому Закону…

— Значит, исправленный Первый Закон сейчас выглядит примерно так: «Робот не может причинить человеку вреда или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред, если только это не противоречит Нулевому Закону роботехники»?

— Да, именно так.

— А ты, оказывается, тоже играешь в игру, только не в ту, что я. И правила у твоей игры очень строгие.

— Это очень крупная игра.

— И психоистория, наверное, — вероятный новый план в перспективах этой игры?

— В каком-то смысле — да. — Голос Дорс наполнился нежностью, она обняла Гэри. — Но ты не должен так перенапрягаться. Мы же счастливы вдвоем, счастливы, как в раю.

— Но эти чертовы игры — от них никуда не деться.

— Так и должно быть.

Гэри страстно поцеловал ее, но что-то внутри него кипело и крутилось во все стороны, как оружие, которое стреляет наобум в окружающую кромешную тьму.

Глава 8

На следующее утро к нему в кабинет явился Юго — с раскрасневшимся лицом, круглыми глазами — и немедленно потребовал:

— Что ты можешь сделать?

— Э-э-э… По поводу чего?

— Ты что, не слышал новостей?! Гвардейцы штурмом взяли Бастион!

— Э-э-э… Вот как? — Гэри с трудом припомнил, что фракция далити устроила небольшое восстание и засела в каких-то укреплениях. Из-за этого восстания практически замерла торговля точно, Юго сам ему об этом рассказывал, и не один раз. — Я так понимаю, это локальный тренторианский конфликт, разве нет?

— Это для нас с тобой — «локальный конфликт»! — Юго размахивал руками, подкрепляя слова оживленной жестикуляцией. — А потом пришли гвардейцы. Безо всякого предупреждения! Убито около четырехсот человек. Их просто взорвали, без предупреждения, бластеры были включены на полную мощность!

— Удивительно, — сказал Гэри, надеясь, что в его голосе звучит хоть немного сочувствия.

На самом деле его нисколько не волновала ни одна из сторон — в этом конфликте или в каком другом. Он даже не интересовался, из-за чего, собственно, разгорались эти конфликты. Гэри не обращал внимания на бесконечную, неизменную изо дня в день мирскую суету, которая только утомляла рассудок, не принося никакого полезного опыта. Вся суть психоистории Селдона, соответствовавшей особенностям его личности, сводилась к тому, чтобы изучать климат, не обращая внимания на ежедневные изменения погоды.

— Можешь ты хоть что-нибудь сделать?! — кипятился Юго. — Что, например?

— Высказать протест Императору!

— Он не станет меня слушать. Это вопрос внутренней политики Трентора, и…

— Но ведь это оскорбление — и для тебя тоже.

— Возможно. — Чтобы не показывать, насколько на самом деле ему все это безразлично, Гэри добавил:

— По-моему, мне лучше всего было бы держаться подальше от…

— Но это сделал Ламерк!

Гэри удивленно уставился на него.

— Что?! У Ламерка нет никакой власти на Тренторе. Он — член Имперского Правительства.

— Ну, слушай, Гэри, сейчас никто уже не обращает внимания на это стародавнее разделение сфер власти. Оно давным-давно благополучно кануло в прошлое.

Гэри чуть не воскликнул: «Правда?!» — но, немного подумав, пришел к выводу, что Юго совершенно прав. Сам он просто не придавал должного значения долгому, медленному смещению сфер интересов имперских структур. Эти процессы были учтены в правой части его уравнений, но он никогда не думал об упадке в базовых местных структурах.

— Значит, ты считаешь, что Ламерк таким образом намеревается обрести влияние на Верховный Совет?

— Уверен на все сто! — Юго кипел от злости. — Эти типы страшно не любят, когда поблизости вертится какой-нибудь непокорный народишко. Они хотят, чтобы Трентор был благообразным и упорядоченным, даже если для этого им придется пройти по головам.

Гэри рискнул переспросить:

— Что, снова из-за вопроса о представительстве?

— Ты угадал, черт возьми! Мы, далити, живем по всему сектору Маскл Шоалз. И что же, получили мы там свое представительство? Как бы не так! Ни черта мы не получили! Приходится умолять и клянчить, словно милостыню…

— Я… Я постараюсь сделать все, что смогу, — пообещал Гэри, пытаясь успокоить Юго.

— А Император — он должен во всем разобраться и решить наш вопрос!

Гэри по собственному опыту знал, что Император ничем подобным не занимается. Императора нисколько не волновало, что творится на Тренторе, — до тех пор, пока под окнами его Дворца не начинали взлетать на воздух целые районы. Сам Клеон как-то сказал: «Я — Император Галактики, а не какого-нибудь городка».

Юго ушел, и почти сразу же засветился экран внутренней связи.

— К вам капитан имперских гвардейцев, сэр, — сообщила секретарша.

— Я же велел им оставаться снаружи!

— Капитан просил его принять, у него для вас сообщение. Гэри вздохнул. А ведь он собирался сегодня немного поразмышлять.

Капитан гвардейцев вошел чуть ли не строевым шагом и отказался сесть в предложенное ему кресло.

— Господин академик, я здесь для того, чтобы исполнить рекомендацию руководства спецслужбы.

— Письменного сообщения было бы вполне достаточно. Собственно, вы так и сделайте — пришлите мне отчет. Мне нужно работать, чтобы…

— Сэр, прошу прощения, но я должен обсудить это с вами лично.

Гэри устроился в кресле поудобнее и кивнул, соглашаясь. Капитан остался стоять, и ему было явно неловко, но он все же сказал:

— В руководстве считают, сэр, что жена академика не подходит ему для исполнения государственных обязанностей.

— Ну, значит, им придется пересмотреть свое мнение.

— Это также означает, сэр, что впредь ваша жена вообще не будет допущена во Дворец.

— Что?! По-моему, это уже слишком!

— Мне очень жаль, что приходится сообщать такую неприятную новость. Я был там, и я свидетельствовал, что у леди было достаточно оснований встревожиться.

— И сломать тому парню руку. Капитан едва заметно улыбнулся.

— Должен признать, сэр, ваша жена действовала быстрее всех, кого я когда-либо видел.

«И тебе ужасно интересно, почему, разве нет?» — подумал Селдон.

— А кто был этот парень? Капитан нахмурил брови.

— Он оказался академиком Спирали, по рангу он выше вас, сэр. Правда, поговаривают, что сейчас он больше занимается политикой, чем наукой.

Гэри подождал, но гвардеец ничего больше не сказал, хотя всем своим видом показывал, что ему хочется что-то добавить.

— И к какой же фракции он принадлежит?

— Вероятнее всего, к фракции Ламерка, сэр.

— Это доказано?

— Никаких доказательств, сэр.

Гэри вздохнул. Политика — не просто неточная наука, в ней к тому же слишком часто не хватает достоверных данных.

— Ну, что ж. Считайте, что сообщение вы передали. Капитан гвардейцев вздохнул с явным облегчением и быстро ушел. Но прежде чем Гэри успел включить рабочий компьютер, в кабинете оказалась целая делегация сотрудников его собственного факультета. Они вошли в кабинет молча, только защитный экран у двери потрескивал, сканируя каждого входящего. Гэри заметил, что улыбается, наблюдая эту процедуру. Если есть в мире профессия, создающая специалистов менее всего пригодных, чтобы стать наемными убийцами, то это — математика.

— Мы пришли сюда для того, чтобы изложить наше общее мнение, — официальным тоном сказал профессор Аангон.

— Так сделайте это, — сказал Гэри.

Как правило, Гэри Селдон старался уделять внимание общественной работе; однако он нередко пренебрегал университетскими делами, выкраивая время для своих драгоценных уравнений за счет бюрократической рутины. Профессор Аангон сказал:

— Во-первых, слухи о «теории истории» вредят нашему Отделению. Мы…

— Такой теории не существует. Я занимаюсь только описательным анализом.

Лобовое отрицание несколько смутило Аангона, но он был упрям и продолжил свою речь:

— И второе: мы не одобряем запланированного вами назначения вашего помощника Юго Амариля начальником Отделения. Это назначение — публичное оскорбление для старших научных сотрудников, намного старше, чем этот молодой математик, которого вы хотите возвысить над ними. А ведь он — мы не можем не отметить — не имеет вовсе никакого веса в обществе.

— И что же? — зловеще сказал Селдон.

— Мы считаем, что политика не должна влиять на академические дела. Восстание далити, которых Амариль открыто поддерживает и которых невозможно было утихомирить иначе как через вмешательство Империи, а именно — вооруженным путем… поэтому Юго Амариль — нежелательная персона для…

— Довольно. Что у вас на третье?

— Вопрос о нападении на представителя нашего цеха.

— На представителя… А, это тот парень, которому моя жена?..

— Совершенно верно. Нанесение оскорбления действием, в жестокой форме, членом вашей семьи. Следовательно, ваше дальнейшее пребывание здесь нежелательно.

Если кто-то подстроил тот неприятный инцидент, он так или иначе сумеет извлечь из него выгоду.

— Я отказываюсь выполнять ваши требования.

Глаза Аангона сверкнули сталью. Прочие сотрудники факультета смущенно толпились вокруг него, жались к стенам, а кое-кто пытался спрятаться за спину вожака. Совершенно ясно было, кого эти люди наметили в будущие председатели факультета.

— А мне кажется, что единогласное решение всего факультета о вашем несоответствии должности, принятое на официальном собрании…

— Не пытайтесь меня запугать.

— Я всего лишь хочу заметить, что пока ваше внимание отвлекается на посторонние проблемы…

— Как, например, должность премьер-министра.

— …вряд ли следует ожидать, что вы будете достойно исполнять свои основные обязанности…

— Оставьте. Для того чтобы поставить любой вопрос на голосование на официальном всеобщем собрании, нужно, чтобы председатель факультета созвал такое собрание.

Среди профессоров поднялся невнятный шорох, но вслух никто ничего не сказал.

— А я этого делать не собираюсь.

— Вам не удастся продержаться, не занимаясь делами, которые соответствуют нашим требованиям, — злобно сказал Аангон.

— Я знаю. Посмотрим, как долго я продержусь.

— Вас действительно надо переизбрать. Мы…

— Вон.

— Что? Вы не можете…

— Вон отсюда! Все вышли.

Глава 9

Всегда тяжело выслушивать критику, особенно когда может оказаться, что критикуют тебя действительно за дело.

Если оставить в стороне обычные интриги в борьбе за более высокое положение в обществе, Гэри прекрасно понимал, что его собратьям-ученым — начиная от академика Потентейт и заканчивая сотрудниками его собственного Отделения — действительно есть из-за чего недолюбливать главный труд его жизни.

Они уже почувствовали легкое дуновение психоистории, которое просочилось в виде не слишком внятных слухов. И немедленно взъерошили перья и приготовились лезть в драку, стали чрезмерно подозрительными и обидчивыми. Собратья-ученые не могли смириться с мыслью, что человечество не в состоянии определять свое собственное будущее, с тем, что историей движут силы, не подвластные обычному смертному человеку. А вдруг они успели разнюхать, интуитивно ощутить ту истину, которую Гэри Селдон открыл в результате долгих десятилетий кропотливой работы: Империя стоит так прочно исключительно благодаря удачной структуре, а не из-за героических деяний отдельных людей или даже миров.

Люди во всей Галактике искренне верят в самоопределение человечества. Исходят они из посылки, будто они действуют по собственной воле и сами принимают решения, основываясь на собственных рассуждениях, исходя из своего личного характера. При этом чувство, будто тобой кто-то управляет, очень сильно в человеке и находит отражение в религиозных убеждениях. Конечно, каждому хочется верить, что он сам направляет свою судьбу. Но у этой веры нет ничего общего с логикой и реальностью.

Но кто он такой, чтобы сказать, что все остальные заблуждаются?

— Гэри?

Это был Юго, и выглядел он немного смущенным.

— Заходи, дружище.

— Всего минуту назад мы получили забавное предложение. Какой-то исследовательский институт, о котором я раньше ни разу не слышал, предложил нам очень приличную сумму денег.

— За что, интересно?

Деньги — такая штука, которая никогда не помешает.

— В обмен на базовые файлы тех симов с Сарка.

— Вольтера и Жанны? Мы на это не пойдем. Откажи им. Кстати, кому понадобились эти симы?

— Черт их знает. Но они у нас есть — запакованы, как надо. Это, собственно, оригиналы.

— Выясни, кто ими интересуется.

— Я уже пытался. Не смог отследить канал связи.

— Даже так? Странно, очень странно.

— Я, собственно, потому и решил сразу тебе рассказать. Это дельце как-то подозрительно пахнет.

— Держи наготове отслеживающую программу, на случай если они позвонят еще.

— Слушаюсь, сэр! А насчет Бастиона далити…

— Об этом немного позже.

— Нет, я хотел сказать, ты видел, как эти имперские громилы задушили беспорядки в Юнине?..

Гэри не стал перебивать Юго. Он давным-давно выучился хитрой уловке — делать вид, будто внимательно слушаешь собеседника, а тем временем думать о том, что для тебя действительно важно.

Поговорить с Императором о проблеме далити, конечно, нужно. И не только для того, чтобы достойно ответить на действия Ламерка — довольно наглые действия, если учесть, что, согласно традициям, Советники Империи не вмешивались во внутренние дела Трентора. Быстрое, кровавое разрешение трудного вопроса. Грубо и чисто.

Итак, что мы имеем в отношении далити: они подверглись репрессиям, они непопулярны, они горят желанием нанести ответный удар.

То, что далити в большинстве своем асоциальны (за редким исключением отдельных одаренных людей, вроде Юго Амариля, которые тяжким трудом сумели пробиться наверх), — для обычного научного предвидения не имело никакого значения.

Вообще-то, Гэри начал сомневаться в том, что чопорный и излишне строгий научно-бюрократический аппарат заслуживает такого уж сильного уважения. Повсюду, куда ни глянь, он видел откровенную коррупцию в среде научных работников, начиная от круговой поруки и кумовства и заканчивая подхалимством перед имперскими чиновниками, готовыми поспособствовать карьере.

Только вчера к Гэри подходил декан факультета регулирования и осторожно, «по-дружески» посоветовал Селдону воспользоваться своим влиянием и оказать содействие в том, чтобы очередной бонус присудили профессору, у которого научных трудов — кот наплакал, зато кто-то из его родственников заседает в Верховном Совете. Декан сказан буквально следующее:

— Разве вы не понимаете, что это пойдет только на пользу всему Университету — если вы окажете небольшую поддержку влиятельному человеку?

Гэри не стал помогать ученому, за которого просил декан, но тем не менее позвонил ему и объяснил, почему именно он решил отказать.

Декан был до крайности удивлен честностью Селдона. Лишь гораздо позже Гэри понял, что и декан был по-своему прав — исходя из своей собственной логической системы. Если научные бонусы — всего лишь простая награда, щедрый дар, то почему не раздавать их с учетом политической выгоды? Это был совершенно не свойственный Гэри Селдону образ мыслей, но не лишенный внутренней логики — этого Гэри не мог не признать.

Он вздохнул. А когда Юго прервал свою страстную речь, чтобы перевести дух, улыбнулся. Нет, это не слишком подходящая реакция… вот, мрачно нахмуренные брови подойдут. Юго снова заговорил, быстро, размахивая руками, словно крыльями; эпитеты и степени сравнения в его речи взлетели до поднебесья.

Гэри пришел к заключению, что если рассматривать политику как она есть — бешеную драку злобных слепых насекомых в кромешной темноте, — то его собственная, самодовольная и ограниченная позиция начинает казаться шатковатой. Верно ли, что наука, в которую он так твердо верил еще с тех давних дней на Геликоне, на самом деле так же важна для людей типа далити, как и для него самого?

Итак, цепочка размышлений снова привела его к уравнениям: что на самом деле двигает Империей — разум и моральные принципы или власть и богатство? Теократии возникали и гибли. Диктат науки — явление, встречавшееся крайне редко, — был слишком негибким, чтобы установиться надолго.

— …и я сказал: конечно, Гэри сможет это сделать! — закончил Юго.

— Э-э-э… Что?

— Естественно, вернуть план Альфонсо по представительству далити.

— Мне нужно над этим как следует поразмыслить, — сказал Гэри, чтобы скрыть свое невежество. — Тем не менее давай пока разберем доклады по вопросу о долгожительстве, которым ты занимался.

— Я дал его просмотреть трем нашим новым ассистентам-исследователям, — спокойно сказал Юго. Его бурная далитанская энергия, похоже, наконец вошла в берега. — Они ни черта не смогли в нем разобрать.

— У плохих охотников в лесу всегда отсутствует дичь. И еще — плохому танцору всегда мешают сапоги.

Юго удивленно уставился на Гэри, и тот подумал, что, наверное, становится слишком угрюмым и раздражительным. То ли еще будет…

— Так вот, я проработал фактор долгожительства в уравнениях — просто чтобы посмотреть, что получится. И вот… — он вынул из кармана овальный футляр с данными и вставил в проектор на столе Гэри. — Посмотри, что получилось.

Одним из прочно закрепившихся достижений доисторического периода был стандартный галактический год, единица измерения времени, которой пользовались по всей Империи в официальных делах. Гэри хотелось узнать: соответствовал ли этот год периоду обращения легендарной Земли вокруг ее звезды? Тогда, если брать за отправную точку этот двенадцатимесячный год, в котором каждый месяц состоит из двадцати восьми дней, возможными претендентами на место Земли оказываются один миллион двести двадцать четыре тысячи шестьсот семьдесят пять из двадцати пяти миллионов планет Империи. Однако скорость вращения, прецессия и резонанс спутников изменяют период обращения планет вокруг их звезд. И ни один из миллиона двухсот двадцати четырех тысяч шестисот семидесяти пяти миров в точности не соответствует календарю, принятому в Галактическую Эру. Около семнадцати тысяч планет имели достаточно близкий к искомому период обращения. Точнее, недостаточно близкий, чтобы претендовать на успех.

Юго комментировал полученные им результаты. Средняя продолжительность человеческой жизни была одним из самых любопытных элементов в истории Империи. Сейчас средняя продолжительность жизни составляла примерно сто стандартных лет. Однако некоторые исследователи были уверены, что эта цифра чуть ли не в два раза превышает естественный для человека так называемый «изначальный век» (название встречается в одном из старых текстов). Если это так, то сейчас люди живут почти в два раза дольше, чем в доимперские времена. Бесконечное продление человеческой жизни невозможно: в конце концов биология берет свое. Новые болезни бьют по уязвимым местам, которые всегда находятся в человеческом теле.

— Это Дорс дала мне базовые сведения для разработки очень энергичная женщина! — сказал Юго. — Посмотри вот на подборку данных, — он развернул трехмерные проекции причудливых графиков со скользящими плоскостями корреляций.

Противоречия между биологической наукой и человеческой культурой во все времена были очень напряженными, иногда даже пагубными. Обычно это приводило к бессистемному управлению генами, когда родители по своему желанию выбирали желательные качества детей.

Некоторые делали ставку ни увеличение продолжительности жизни, которая повышалась до ста двадцати пяти, а иногда даже до ста пятидесяти стандартных лет. Но с возрастанием численности таких долгожителей структура социального устройства на планете разрушалась. Почему?

— Так вот, я просмотрел уравнения, особо выделяя все внешние влияния, — продолжал Юго. Куда только и делся непоседливый, эмоциональный далити? Перед Гэри во всей красе раскрывался незаурядный ум, из-за которого он некогда и вытащил Юго из трущоб, освободил от грязной, изнурительной работы.

Пропустив показатель средней продолжительности жизни сквозь сеть призрачных, запутанных лабиринтов уравнений Селдона, Юго получил весьма любопытную картину. Оказалось, что в развитии экономики и политики существует скрытая цикличность, которая определяется довольно отчетливо. Продолжительность циклов составляет соответственно сто двадцать пять и сто пятьдесят стандартных лет.

Когда продолжительность человеческой жизни достигает этих пределов, начинаются разрушительные изменения по принципу обратной связи. В экономике начинается череда кризисов — резкие подъемы быстро сменяются внезапными спадами. Культура тоже бросается в крайности — от экстравагантности до пуританской строгости. И в течение нескольких сотен лет наступает всеобщий хаос, из-за которого биогенетическая наука утрачивает большую часть своих достижений и возможностей — или же ее просто запрещают по религиозным соображениям. И средняя продолжительность жизни неизбежно снижается до прежнего, исходного уровня.

— Как странно, — сказал Гэри, разглядывая причудливый узор из множества цикличных графиков, крутые арки которых неизменно обрывались, превращались в нисходящие ступенчатые кривые. — А я всегда гадал: почему мы не можем жить дольше?

— Этому препятствует мощное социальное давление. И теперь мы знаем, откуда оно берется.

— И все же… Я был бы совсем не против, если бы впереди меня ждали столетия насыщенной, плодотворной жизни.

Юго усмехнулся.

— А ты вспомни художественные произведения — пьесы, легенды, голофильмы. Старики всегда такие отвратительные, жадные скопидомы, они думают только о том, как бы побольше заграбастать и утащить с собой в могилу.

— М-м-м… Наверное, обычно так и бывает.

— А вспомни мифы! О тех, кто воскрес из мертвых. Всякие там вампиры, мумии… Они всегда злые и вредоносные.

— И что, никаких исключений? Юго вздохнул.

— Дорс раскопала для меня нечто по-настоящему древнее. Знаешь, была такая легенда о древнем мученике, а звали его Ису. Слыхал когда-нибудь про такого?

— Какой-то старинный миф с оживлением умершего?

— Дорс считает, что этого Ису на самом деле скорее всего не было. О нем говорится в разрозненных, неполных, очень древних текстах. Наверное, весь этот миф — коллективная психофантазия. Ты угадал — его и вправду однажды оживили после смерти, но все равно он долго не протянул.

— Кажется, он вознесся на небо?

— В любом случае, он в спешке покинул поселение. Людям не по душе, когда рядом бродит парень, который надул Старуху с косой. — Юго указал на кривые, отражающие неминуемые бедствия. — По крайней мере, мы теперь понимаем, почему в большинстве культур распространено мнение о том, что человеку не следует жить слишком долго.

Гэри изучил график.

— Кстати, а кто распространяет это мнение?

— А? Люди — так или иначе.

— Но ведь ни один отдельно взятый человек не может знать вот об этом, — он постучал пальцем по схождению кривых.

— Знание сохраняется и передается в моральных запретах, легендах, законах.

— М-м-м…

Здесь крылось что-то очень важное. Гэри интуитивно чувствовал это, но когда попытался осмыслить — догадка ускользнула. Придется подождать, когда она вернется, — пусть даже в эти тревожные дни у Гэри просто не было времени прислушаться к тихому, осторожному голосу, который проскальзывал в его сознание и нашептывал что-то, похожий на призрачную фигуру посреди затянутой туманом улицы…

Гэри встряхнулся.

— Ты неплохо поработал. Впечатляет. Опубликуй это.

— Но ведь мы сохраняем психоисторию в тайне.

— Небольшое частное исследование. Люди будут думать, что все слухи, которые ходят о психоистории, просто перевирают вот это.

— Но ведь психоистория не сработает, если люди будут в ней разбираться, разве нет?

— Не волнуйся. Все примутся обсуждать твое исследование о средней продолжительности жизни и перестанут докапываться до главного.

— Значит, публикация нужна для прикрытия, чтобы защититься от имперских пролаз, которые любят совать нос в чужие дела?

— Совершенно верно. Юго усмехнулся.

— До чего потешно, эти проныры шпионят даже за «украшением Империи» — так Клеон обозвал тебя перед Императорским приемом на прошлой неделе.

— Правда? Я как-то это пропустил.

— Ты был слишком занят распределением бонусов. Тебе надо поскорее разделаться с этой бодягой.

— Для психоистории нужны дополнительные ресурсы.

— А почему бы тебе просто не вытянуть немножко денег у Императора?

— Если Ламерк пронюхает, постарается использовать против меня. Пойдут разговоры о том, что в Верховный Совет пропихивают любимчиков и все такое прочее. Дальше можешь придумывать сам.

— Ну… Да, наверное, так и было бы. Хотя могло и обойтись.

— Покамест наше дело маленькое — сидеть и не высовываться. Избегать любых скандалов. И пусть Клеон спокойно пляшет свой дипломатический танец.

— А еще Клеон сказал, что ты — «цветок разума». Я записал, специально для тебя.

— Забудь об этом. Цветы, которые вырастают слишком высоко, теряют голову и попадают в вазу.

Глава 10

Дорс удалось добраться до парадного вестибюля Дворца, но здесь имперские стражники ее завернули.

— Черт побери, но ведь она — моя жена! — разозлился Гэри.

— Прошу прощения, таков Высочайший Приказ, и он не подлежит обсуждению, — сказал равнодушный служащий. Сказал так, что Гэри услышал заглавные буквы в словах. Фаланга гвардейцев, окружавших Гэри, нисколько не устрашила чиновника. Гэри подумалось: а может ли вообще хоть кто-нибудь его устрашить?

Он предложил Дорс:

— Послушай, до приема осталось еще несколько минут. Давай прогуляемся.

Дорс недоверчиво спросила:

— Ты… не пойдешь на прием?

— Я думал, ты понимаешь… Не идти я не могу. Меня пригласил Клеон…

— По наущению Ламерка.

— …и наверняка разговор пойдет о проблеме далити.

— А тот человек, которому я сломала руку на прошлом приеме, — его ведь тоже мог подговорить…

— Правильно, Ламерк. — Гэри улыбнулся. — Все пути ведут к Ламерку.

— Не забывай и об академике Потентейт.

— Но она на моей стороне!

— Гэри, она сама метит в премьер-министры! Сейчас все только об этом и шепчутся.

— И у нее очень даже может получиться, — проворчал Гэри.

— Я не пущу тебя туда одного.

— Послушай, Дорс, это же Дворец, — Гэри повел рукой, показывая на шеренгу затянутых в роскошные синие с золотом мундиры гвардейцев. — Здесь повсюду охрана.

— Мне это не нравится.

— Мы ведь договорились, что я попробую устроить скандал и провести тебя внутрь, — и это не сработало. Так или иначе, тебе все равно не пройти сквозь дворцовые детекторные экраны.

Дорс прикусила нижнюю губу и ничего не сказала. Возразить было нечего: ни одно нечеловеческое существо не способно обмануть детекторные экраны Дворца.

Гэри спокойно сказал:

— Итак, я пойду туда, поспорю, а потом мы с тобой встретимся здесь…

— Ты не забыл карты и справочник, который я подготовила?

— Не беспокойся, чип на месте. Я могу прочитать все в любой миг.

У Гэри был вживлен в шею блок для чтения информационных чипов — неоценимое подспорье на математических конференциях. Это было широко распространенное приспособление, очень простое и удобное. Лазерный микропроектор передавал изображение непосредственно на сетчатку — трехмерное, в цвете, с прекрасным воспроизведением любой графики. Дорс вложила в чип множество карт-схем и разнообразных сведений об Империи, о Дворце, о том, чем последнее время занимается Верховный Совет, о самых заметных из последних событий, обо всем, чего может коснуться разговор на этом приеме.

Строгое выражение постепенно исчезло с лица Дорс, она стала мягкой и женственной.

— Я только… прошу тебя… будь осторожен. Гэри поцеловал ее в нос.

— Непременно!

Они прохаживались по вестибюлю, стараясь не замечать толпу всевозможных просителей и прихлебателей, которые в ожидании лакомились изысканными угощениями, в изобилии разложенными на плавающих в воздухе огромных блюдах.

— Империя скоро обанкротится, и не без помощи вот этих граждан, — фыркнул Гэри.

— Это старинный обычай, — сказала Дорс. — Бомунн Щедрый терпеть не мог, когда пищу доставляли с задержкой — а обжорство было его основным занятием. И он приказал, чтобы в каждом его владении всегда готовили еду четыре раза в день — чтобы он всегда мог поесть без задержки, даже если нагрянет неожиданно. А невостребованные излишки ликвидировались вот таким образом.

Гэри ни за что бы не поверил в такую не правдоподобную историю, если бы услышал ее не от профессионального историка. А ведь огромное количество людей только этим и жили — они исполняли при дворе незначительные поручения только для того, чтобы наслаждаться непрерывным потоком роскошной еды. Гэри и Дорс избегали внимания чревоугодников благодаря включенным рефракторным испарителям, которые несколько изменяли внешний вид носителя. Если Селдона узнают — можно снова нарваться на неприятности.

— А ты даже среди всего этого безобразия не перестаешь думать о Вольтере, ведь правда? — прошептала Дорс.

— Я попытался представить, что будет, если кто-нибудь скопирует его с наших файлов.

— И кто-то уже пытался это сделать, несколько часов назад — да? — Дорс нахмурилась. — Если ты откажешь им — они захотят просто украсть у нас записи.

— Может, это были имперские агенты?

— Не похоже. Иначе они еще раньше попытались бы втянуть тебя в Юнинский скандал.

— И все-таки старое табу на симы больше не восстановишь. — Гэри предложил жене выпить стимулятора. — И давай забудем. Сейчас такое время: что сим, что стим…

Купол вестибюля служил сейчас крышей для нескольких тысяч человек. Чтобы проверить, не следит ли кто-нибудь за ними, Дорс повела Гэри по залу, то и дело меняя направление. Гэри очень быстро устал от такого «челночного бега». Дорс, которая всегда изучала общество, на ходу показывала Гэри разных знаменитостей. Возможно, ей казалось, что это настолько увлечет Гэри, что он забудет о приеме, на который ему нужно явиться…

— Тебе пора идти, — предупредила Дорс.

— Ну что, выследила шпионов?

— Как минимум троих. Если они потащатся за тобой внутрь Дворца, я сообщу капитану твоих гвардейцев.

— Пожалуйста, не надо так беспокоиться. Не забывай, во Дворец никто не может войти с оружием.

— Важно, что на тебя готовится покушение, и не важно, что во Дворце для этого меньше возможностей, чем где-нибудь еще. На тебя слишком долго не нападали — и ты перестал всерьез воспринимать угрозу. А я из-за слишком долгого затишья все время была на взводе — потому и обрушилась на того академика.

— Из-за чего теперь тебя не пускают во Дворец, — Гэри закончил фразу за нее. — Ты даешь людям богатую пищу для любопытных догадок.

— Ты ведь не очень много прочитал из истории имперской политики, правда? — спросила Дорс.

— Слава богу, нет.

— И правильно — ты бы только беспокоился понапрасну, — сказала Дорс и с неожиданным пылом поцеловала мужа в щеку. — А беспокоиться за тебя — это моя работа.

— Увидимся через несколько часов, — сказал Гэри как можно радостней, невзирая на дурные предчувствия. А про себя добавил: «Надеюсь».

Перед входом во внутренние помещения Дворца Гэри, как всегда, прошел процедуру досмотра — его придирчиво проверили гвардейцы Имперской службы безопасности. На вооружении У службы безопасности было огромное множество многофункциональных детекторов, которые отследили бы даже углеродный нож или взрывчатый кристалл. В минувшие тысячелетия покушения на жизнь Императоров случались так часто, что их можно было сравнить со своеобразным спортом. Ныне же традиции и технология объединились для того, чтобы сделать все официальные события с участием Императора исключительно безопасными. Верховный Совет должен был предстать перед Императором для отчета, а значит, в зале неминуемо будут присутствовать неисчислимые легионы секретарей, советников, адвокатов и, конечно же, разномастных прилипал. У подобных паразитов была великолепно отработанная тактика навязывания своих «услуг» власть имущим.

За Лицеем Селдона ожидало традиционное для таких случаев «изобилие и щедрость» — изначально это был один длинный стол, а теперь — множество отдельных небольших столиков, ломившихся от изысканных кушаний.

Щедрое угощение даже перед обычными деловыми встречами было непременной и обязательной частью программы и воспринималось как императорский дар. Игнорировать банкет считалось не просто дурным тоном, а настоящим оскорблением в адрес Императора. Проходя сквозь анфиладу залов Дома Стрельца, Гэри набрал себе закусок, понемногу с разных блюд. Шумное сборище непрерывно перетекало из комнаты в комнату, но в основном гости толпились в крытой арочной галерее, которая тянулась вокруг всего свода Дома Стрельца. Каждая секция галереи отделялась от прочих не только арками, но и акустическими барьерами.

Гэри нырнул в уголок, защищенный барьером, и ощутил огромное облегчение от того, что шум исчез. Он быстро просмотрел заметки Дорс о заседаниях Верховного Совета, поскольку не желал выставлять напоказ собственную неосведомленность в этих вопросах. В Верховном Совете косо смотрели на любое отступление от регламента и повестки дня. И хотя представителей прессы в Лицей не допускали, в средствах массовой информации после каждого заседания неделями подробно обсуждали каждое, пусть даже крохотное происшествие. Гэри терпеть не мог мышиной возни, но раз уж он ввязался в игру, придется в нее играть. И играть так, чтобы выиграть.

Гэри вспомнил, как Дорс ему рассказывала об одном из древних Императоров, Леоне Распутнике, который однажды устроил для своих министров банкет с сюрпризами. Например, на столах лежали аппетитные фрукты, которые можно было только надкусить — а потом зубы неосторожного лакомки надежно застревали в ловушке, которая отпускала жертву только по особому паролю. Естественно, пароль знал один Император, но он освободил попавших в ловушку министров только после того, как всласть натешился их униженными мольбами и заставил их исполнять свои нелепые прихоти в присутствии остальных гостей. Ходили упорные слухи, что в личных покоях Император Леон Распутник с помощью подобных же ловушек развлекался гораздо более мрачными шутками.

Гэри вышел из-под арки со звуковым барьером и направился в сторону более старой части Дворца, к Лицею. Чип-карта высветила на его сетчатке именно этот маршрут — по старинным, плохо обустроенным переходам — потому, что там вообще мало кто ходил. Сопровождающие Селдона дворцовые слуги послушно последовали за ним, хотя по их помрачневшим лицам было ясно, что им это не по душе.

Гэри уже успел неплохо изучить людей этого сорта. Им нравилось быть на виду, точно так же, как и другим простым исполнителям. А что за удовольствие — красться следом за Селдоном полутемными и пустыми старинными коридорами, где совершенно не перед кем покрасоваться?

В конце одного из узких переходов стояла статуя Леона Распутника с традиционным клинком в руке. Статуя была размером в нормальный человеческий рост. Гэри остановился и повнимательнее рассмотрел скульптурное изображение мрачного человека: брови нахмурены, на правой руке, с клинком, вздулись толстые жгуты вен, вторая рука сжимала сферу с дымчатым вином-стимулятором. Скульптура была безупречна и наверняка представляла Леона в немного приукрашенном виде. А вот кинжал в его руке выглядел вполне реалистично, и даже мог похвастаться двусторонней заточкой.

Некоторые считали, что именно с правления Леона Распутника начались в древности «старые добрые дни», когда существующий порядок всем казался естественным, а Империя стремительно расширяла свое влияние на все новые и новые миры во всех концах Галактики. Леон был крайне жестоким правителем, но его почему-то все любили и чтили. Гэри хотел, чтобы психоистория явилась на свет и начала действовать, но что, если она превратится в инструмент, с помощью которого в мир возвратится такое вот прошлое?

Гэри пожал плечами. Раз уж психоистория на самом деле существует, то у него хватит времени просчитать, возможно ли вообще спасти Империю.

В сопровождении эскорта дворцовых слуг Гэри Селдон вошел во внутренние покои Дворца. Его ждали Клеон, Ламерк и Верховный Совет.

Селдон знал, что зрелище должно было произвести на него впечатление. Однако, непонятно почему, но, оказавшись в окружении множества высокопоставленных персон, Гэри только еще острее захотел по-настоящему понять Империю. И, если возможно, изменить ее судьбу.

Глава 11

Селдона слегка пошатывало, когда он вышел из Лицея три часа спустя. Совет был еще в самом разгаре, но Гэри нужно было немного передохнуть. Заместитель министра по вопросам межсекторного урегулирования предложил Селдону принять освежающую ванну, и Гэри с благодарностью согласился.

— Просто не знаю, сколько еще я смогу выдержать, — признался Селдон.

— Вам просто нужно пообвыкнуться, — доброжелательно сказал замминистра.

— Наверное, я все-таки сбегу.

— Ну, что вы! Давайте лучше передохнем. Церемониальные одежды Селдона, приличествующие Лицею были тесными и за три часа успели насквозь пропитаться потом! Витиеватая пряжка пояса больно впивалась в живот. Пряжка была большая и тяжелая, с хромированным футляром для ритуального жезла, соответствующим образом изукрашенного и ни для чего, кроме голосования, не пригодного.

Замминистра завел какой-то разговор об интригах Ламерка, но Гэри постарался отмолчаться. И все же ему пришлось по крайней мере как-то объяснить свою позицию. Он всегда старался делать свои выступления короткими и понятными, но в Лицее такой стиль был не в моде. И замминистра прозрачно намекнул Селдону, что тот допустил досадный промах.

Они приняли освежающую ванну. Со дна поднимались струйки голубоватых ионных пузырьков. Гэри порадовался, что хоть в ванной не нужно ни с кем разговаривать, и включил электростатический струйный массаж. Сперва массаж очень понравился Гэри, но вскоре выяснилось, что массажер настроен исключительно на эротику. Очевидно, члены Верховного Совета предпочитали держать своих заместителей готовыми к употреблению.

Замминистра углубился в интимные переживания, на его лице появилось блаженное выражение. Гэри решил, что лучше ему не знать, что там будет дальше, и прошел дальше, в парилку. Он сел, расслабился и стал смотреть, как ярко-оранжевая мочалка самостоятельно чистит ванну, в которой он только что купался. Ничего особенного — обычная биотехнология бытового обслуживания. Мускулы Гэри напряглись, когда он подумал о бездне, разделяющей его и профессионалов из Лицея.

Гэри считал, что человеческие знания в основном состоят из неоформленных в систему крупиц жизненного опыта мириадов обычных людей — и лишь в незначительной степени из официальной науки. Рыночная торговля в такой форме, какая наблюдалась в историческом прошлом, была своеобразным выражением предпочтений и желаний большинства. В целом же это было высшее выражение грандиозной политики, которой заправляли очень немногие — с помощью мудрости и таланта. Однако для логики Империи важен вопрос «полезно ли предпринимаемое действие?», а не «приемлемо ли оно?» или «насколько оно желаемо?».

Гэри и в самом деле не понимал, как лучше обращаться с этими людьми. Сегодня ему удалось ловко вывернуться за счет умных словесных оборотов и искусных речевых уловок, но надолго его не хватит.

Эти размышления вызвали у Гэри неприятные чувства, и он подумал-что давно пора вернуться в зал.

Выйдя из помещения для водных процедур, Гэри свернул с дороги, по которой они с замминистра сюда пришли, — там ошивалась толпа секретарей и любопытных чиновников. Он укрылся в нише, за акустическим барьером, и просмотрел чип-карту Дворца. Микрочип, который подготовила Дорс, сегодня очень пригодился: Гэри пользовался его подсказками не меньше десятка раз, чтобы успевать следить за быстрыми, иносказательными обсуждениями в Совете. Трехмерная микролазерная карта Дворца проецировалась ему на сетчатку, она поворачиваясь, когда Гэри поворачивал голову, и даже обозначала перспективу. В этой части Дворца людей было не так уж много — в основном все стеклись в комнаты и коридоры вокруг Лицея.

Гэри дошел до конца коридора, где стояла статуя Леона Распутника. Он мельком взглянул на статую и увидел, что ритуального кинжала нет на месте. Зачем кому-то понадобилось…

Гэри быстро развернулся и поспешил обратно той же дорогой. Но едва он добрался до цепочки ниш с акустическими барьерами, из дальней, сквозь переливающуюся плоскость цвета слоновой кости, вышел человек. В этом человеке вроде и не было ничего необычного, кроме того, что его взгляд быстро бегал по сторонам и в конце концов остановился на Гэри Селдоне.

Их разделяло около тридцати метров. Гэри сделал вид, что в восхищении разглядывает причудливо украшенные в стиле барокко стены, повернулся и пошел прочь. Незнакомец с беспокойным взглядом последовал за ним — Гэри отчетливо слышал его тяжелые шаги.

Может, он становится параноиком? А может, и нет. Гэри сказал себе, что нужно всего лишь дойти туда, где полно народу, — и все страхи развеются сами собой. Шаги за спиной стали громче, приблизились.

Гэри повернул за угол и нырнул в боковой коридор. Впереди — ритуальная комната. Тяжелые шаги за спиной участились — неизвестный преследователь пошел быстрее. Гэри быстро проскочил проходную ритуальную комнату и древнее фойе. Вокруг — по-прежнему никого.

В конце длинного коридора стояли двое мужчин и деловито разговаривали. Гэри направился к ним, и тут оба прекратили разговор и уставились на него. Один достал из кармана комм и начал что-то говорить.

Гэри рванул обратно, отыскал какой-то боковой проход и устремился туда.

А как же камеры автоматического наблюдения? Они должны быть во всех дворцовых коридорах. Но на глазке камеры в конце этого коридора Гэри обнаружил необычную накладку, с помощью которой, как он понял, через камеру передавалось ложное изображение.

Самые древние части Дворца были не только бедно украшены — они были еще и безлюдны, поскольку в них уже давно никто не жил. Гэри проскочил еще одну странную ритуальную комнату. Ботинки незнакомца грохотали уже совсем рядом, и преследователь быстро приближался. Гэри повернул направо и увидел на площадке уровнем ниже целую толпу людей. — Э-эй! — закричал Селдон.

Но никто даже не глянул в его сторону. Гэри понял, что они стоят за акустической перегородкой. Тогда он поспешил вниз.

Из бокового алькова вышел мужчина и пошел навстречу Гэри. Этот был высоким и стройным и двигался с плавной грацией сильного, тренированного человека. Как и остальные, он ничего не говорил и не старался привлечь к себе внимание. Он просто шел к Гэри, и все.

Гэри шарахнулся влево и побежал. Впереди были комнаты отдыха — Гэри сделал круг, пока крутился по коридорам. Там, в этих комнатах, полным-полно народу. Только бы до них добежать.

Один длинный коридор вел прямиком в комнаты отдыха. Гэри побежал туда, и на полпути заметил трех женщин. Они стояли в нише с акустической перегородкой и болтали. Гэри замедлил шаги, и женщины замолчали. На них была униформа, которая показалась Гэри знакомой. Наверное, они работают в банном комплексе или в комнатах отдыха.

Женщины разом повернулись к Селдону, на их лицах появилось удивленное выражение. Гэри открыл рот, чтобы объясниться, но тут ближайшая подскочила к нему и схватила его за руку.

Гэри стал вырываться. Но женщина оказалась на удивление сильной. Она повернулась к своим напарницам и сказала, улыбаясь:

— Надо же, сам свалился прямо нам в…

Гэри резко дернулся в сторону и вывернулся из ее цепких пальцев. Женщина потеряла равновесие, а Гэри воспользовался случаем и толкнул ее на двух других. Одна попыталась его лягнуть — круговым движением вскинула ногу, — но из-за тесноты ей негде было развернуться, и потому удар получился коротким и слабым.

Гэри рванулся прочь. Женщины, несомненно, были прекрасно тренированы, и можно было даже не надеяться, что ему удастся от них убежать. Но Гэри изо всех сил бежал вперед по длинному коридору. Однако, оглянувшись на бегу, он увидел, что все три женщины спокойно стоят возле ниши и смотрят ему вслед.

Это показалось ему настолько странным, что он даже замедлил шаги и призадумался. Ни женщины, ни мужчины на него не нападали — а только блокировали выходы, вынуждали двигаться туда, куда нужно им.

Стоп. Эти коридоры находятся в обитаемой части Дворца, и здесь в любое мгновение могут появиться случайные свидетели.

А преследователи наверняка хотят загнать его в какое-нибудь уединенное место.

Гэри включил обзорный вид трехмерной карты Дворца. Сам он был на карте маленькой красной точкой, которая сейчас находилась где-то в нижних уровнях здания. Впереди коридор разветвлялся на два боковых прохода…

…Из которых как раз появились двое мужчин. Они оба прогуливались, сложив руки на груди, словно не замечая Гэри.

Два пути к бегству еще оставались. Он повернул налево, в узкий проход. Вдоль стен стояли статуи с древними священными письменами. Когда кто-то проходил мимо, статуи подмигивали и начинали рассказывать о великих делах и грандиозных победах, ныне похороненных под тысячелетиями безразличия. Повествования сопровождались красочными трехмерными голопроекциями. Звучные голоса статуй назойливо лезли в уши. Гэри устал, запыхался и из последних сил старался собраться с мыслями.

Впереди показался перекресток. Гэри проскочил его и увидел, что справа к нему приближается какой-то человек.

Гэри скользнул в узенькую дверцу бокового выхода — к мавзолею Императора Элинора Четвертого — и быстро побежал в сторону ряда дверей, которые показались ему знакомыми. Это были комнаты для водных процедур, простые двери отличались одна от другой только номерками. Замминистра говорил, что здешние ванные комнаты прекрасно приспособлены для любых, самых интимных целей.

Гэри помчался к ближайшей двери. Почти одновременно из правого коридора выбежал какой-то человек. Он тоже молчал. Гэри толкнул первую дверь — она оказалась закрытой. Вторая тоже. Человек уже почти настиг его, но ручка третьей двери вдруг повернулась, и Гэри впрыгнул внутрь.

Это были обычные двери на подвесных петлях. Гэри всем весом навалился на дверь, стараясь ее захлопнуть. Человек из коридора налег со своей стороны и просунул руку в щель. Гэри напрягся. Нападавший попытался выдернуть руку, чтобы ее не придавило, и вставил носок ботинка между дверью и рамой.

Гэри нажал изо всех сил — ему удалось прищемить руку противника.

Но тот, другой, был очень сильным мужчиной. Он рыкнул, напрягся, и щель между дверью и рамой снова чуть расширилась.

Гэри уперся ногами в пол. У него не было под рукой ничего подходящего, чтобы заклинить дверь, а нелепые церемониальные одежды только мешали. В ванной тоже не видно было ничего полезного, никакого подручного инструмента…

Тут рука Гэри наткнулась на тяжелую пряжку пояса, и в ладонь ему скользнул древний жезл для голосования. Гэри переложил жезл в правую руку и немного изменил позицию, освобождая правое плечо. А потом изо всех сил ударил жезлом по руке, зажатой в дверном проеме.

Жезл, конечно, был весь покрыт резьбой и прочими украшениями, но наконечник у него был довольно узкий, почти острый. Гэри вонзил жезл в руку незнакомца, прямо в середину ладони — быстро и сильно.

Наверное, наконечник жезла повредил небольшую артерию, потому что из раны тотчас же брызнула ярко-алая струя, оставив на стене широкую извилистую полосу. Человек за дверью громко вскрикнул от боли и отшатнулся.

Гэри тотчас же захлопнул дверь и закрыл на замок. Магнитные защелки мгновенно встали на место. Тяжело дыша, Гэри повернулся и принялся исследовать ванную комнату.

Это действительно была одна из лучших комнат банного комплекса. Две душевые кабины, высокая кушетка, ящик со свежими полотенцами и бельем. Несколько роскошных бассейнов с разными минеральными водами, в которых, говорят, можно великолепно провести время. Возле дальней стены был устроен специальный уголок для атлетических упражнений. А еще в комнате было небольшое узкое окно, которое выходило в традиционный садик. Окошко тоже было данью традиции, сохранившейся с древних времен, когда специально устраивали лазейки, чтобы было куда бежать, если окажешься в ловушке.

Гэри услышал за дверью негромкий звук. Наверное, это приставляют к двери деполяризатор, чтобы открыть задвижку магнитного замка. И Селдон направился к окну.

Глава 12

В комнату отдыха осторожно вошел человек. Он был одет в обычную дворцовую униформу, которая обеспечивала ему свободу передвижения по дворцу. Вполне надежно для быстрой работы. У человека был с собой нож Императора Леона.

Одной рукой он прикрыл за собой дверь и запер ее на замок, не глядя. Человек не сводил глаз с комнаты, а в руке держал наготове нож. Человек был высоким, крепкого телосложения, но двигался почти бесшумно, с легкостью и даже изяществом. Он методично осмотрел одну за другой обе душевые, потом проверил все бассейны и даже атлетический уголок. И никого не обнаружил. Тогда человек перевел взгляд на узкое окошко, которое сейчас было распахнуто настежь. Окно было слишком маленьким для него — голубая дворцовая униформа сидела на массивной, крупной фигуре в обтяжку.

Мужчина отступил назад и сказал в наручный комм:

— Он выбрался в сад. Отсюда его не видно. Вы перекрыли выходы из сада?

Он выслушал ответ и отрывисто сказал:

— Не можете его найти? Не удивительно! Я говорил, что не надо отключать камеры в этой части здания.

Снова короткое молчание.

— Безусловно, я понимаю, что это особо секретное задание, ему даже присвоили отдельный регистрационный номер, и все такое, и не должно быть никаких видеозаписей, но… — Человек в раздражении стал топтаться на месте. — Да, но вы только что были совершенно уверены, что все выходы отсюда надежно перекрыты! А эти сады — они все проходные!

Снова пауза.

— Вы включили камеры слежения? Отлично. Вы, ребята, все запутали, и я… — он не договорил, просто рыкнул что-то неразборчивое.

Потом он в последний раз окинул комнату быстрым взглядом и открыл магнитный замок. В глубине коридора, почти за пределами видимости, стоял еще один мужчина, в голубой ливрее с испачканным кровью рукавом.

— Чертов недоумок! — сказал ему тот, что с ножом. — Подними руку повыше и убирайся отсюда. Пришлешь команду уборщиков.

Раненый человек повиновался не сразу:

— А где он?..

— Не твое дело, — сказал человек с ножом и бегом скрылся из виду. — Чертов неумеха!

Казалось, этот кошмар будет длиться целую вечность. Секунды бежали, как годы; Гэри из последних сил цеплялся за выступы потолочных балок.

Он лежал в полной темноте, растянувшись поперек опорных стоек подвесного потолка, прямо над душевой. Он мог смотреть вниз через узкую щель между плитами потолка. Оставалось только надеяться, что снизу эта щель почти не видна и подвесной потолок выглядит нетронутым. Сверху на перекрытии душевой кабинки остались следы — здесь Селдон карабкался наверх и стоял, пока отдирал крепления одной из плит.

А теперь ему приходилось руками удерживать эту плиту на месте. Руки уже начали болеть, но ни на мгновение нельзя было ослабить хватку.

Сквозь щель Гэри увидел кончик чьей-то ступни, потом всю ногу. Кто-то снова пришел в комнату отдыха. Может быть, уборщик?

Если плита сдвинется у него в руках, тот, кто внизу, обязательно услышит звук, посмотрит наверх и заметит широкую темную щель в потолке. А чертова пластина может и вовсе выскользнуть из пальцев и упасть.

Гэри закрыл глаза и сосредоточился на пальцах, усилием воли заставляя их не разжиматься. Пальцы совсем онемели, и, что еще хуже — они начали дрожать.

Плита потолочного перекрытия была тяжелой, с тремя слоями звукопоглотителей — для удобства посетителей комнаты .отдыха. Понемногу она выскальзывала из пальцев — Гэри чувствовал это. Она сдвинулась еще… Сейчас она…

Ноги внизу прошли обратно, раздался знакомый звук закрывающейся двери. Снова щелкнул магнитный замок.

Как он ни старался, но пальцы не выдержали — плита выскользнула и упала вниз. Раздался громкий грохот — плита ударилась о пол. Гэри замер, прислушиваясь.

Тишина. Не щелкает замок, не открывается дверь. Слышно только ровное гудение кондиционеров.

Значит, на какое-то время он в безопасности. Вернее, заперт в безопасной ловушке.

Никто не знает, что он здесь. Только при самом тщательном обыске благонадежные гвардейцы заглянут в эту часть Дворца, удаленную от Лицея.

А с чего бы им устраивать повальный обыск? Никто не заметил, что Селдон ушел с заседания. И даже когда заметят, то скорее всего подумают, что ему до смерти надоела неразбериха в Верховным Совете и он просто ушел домой. Собственно, он сам говорил это заместителю министра.

А это значит, что у заговорщиков и убийц уйма времени, чтобы тихо и спокойно прочесать эту часть Дворца. Судя по разговорам, здоровяк с ножом был настроен весьма решительно. Он непременно подумает, что надо вернуться сюда, еще раз все проверить. Вполне возможно, что во второй раз они прихватят с собой приборы для выслеживания по запаху. И еще — теперь все камеры слежения во Дворце снова будут показывать истинное изображение — и Гэри Селдона, если он появится в коридоре.

Ему повезло, что хоть в комнате отдыха камер нет. Гэри спустился вниз, почти соскользнул по покатой стене душевой кабинки. Водрузить плиту перекрытия на место изнутри было делом непростым и довольно тяжелым физически. Гэри совсем запыхался и весь вспотел. Но вот, наконец, плита прикрывает отверстие, сквозь которое он пробрался наверх, а сам Гэри снова лежит поперек опорных балок и придерживает плиту.

Гэри лежал в темноте и думал, изучая чип-карту Дворца. В темноте насыщенные цвета трехмерной голограммы светились еще ярче. Но на карте, конечно же, не было такой мелочи, как расположение потолочных перекрытий или полостей, в которых проходят хозяйственные коммуникации. Зато Гэри увидел, что эта секция комнат отдыха почти упирается в окружающую Лицей часть Дворца. Может быть, самым лучшим было бы просто выбраться из комнаты и попробовать найти людей?.. Если ему удастся смешаться с толпой…

Если. Гэри не нравилось, что его жизнь будет зависеть от слепого случая. Однако его нынешняя стратегия была тоже рассчитана на удачу — он лежал в темной щели под потолком и надеялся, что убийцы не вернутся, а если вернутся, то не принесут с собой прибор-нюхач, который без труда покажет, где прячется Селдон.

Как бы то ни было, Гэри знал, что нельзя просто лежать и ничего не предпринимать. Это было не в его стиле. Иногда не обойтись без терпения и выдержки, это верно, но ожидание и бездействие отнюдь не повышают его шансы.

Гэри поднял голову и вгляделся в полумрак узкого пространства под потолком. Везде было одинаково темно и узко. Гэри мог двинуться отсюда в любом направлении. Но только вот куда ему ползти? В какую сторону?

Судя по карте Дорс, Сады Отдохновения располагались сложным, запутанным поясом-лабиринтом вокруг зоны отдыха. Никаких сомнений, что неизвестные убийцы постарались удалить всех возможных свидетелей подальше от окна той ванной комнаты, из которой исчез Селдон.

Если ему каким-то образом удастся забраться подальше в Сады…

Гэри понял, что размышляет сразу в двух направлениях. Чтобы добраться до людных мест, следовало пробраться под потолком на несколько уровней выше. Судя по карте Дорс, совсем рядом с комнатой отдыха, чуть дальше по коридору была шахта лифта.

Гэри собрался с духом и пополз. Он понятия не имел, каким образом энергетический лифт встроен в конструкцию здания. А на карте был изображен просто прямоугольный значок с символом лифта. От страха у Гэри сводило мышцы, его била нервная дрожь.

Он полз в этом направлении не потому, что знал, что делать, а как раз потому, что не знал. Керамометаллические опорные балки подвесного потолка были достаточно прочными, чтобы выдержать вес Гэри, и ему осталось только следить, чтобы случайно носком ботинка не выбить со своего места какую-нибудь потолочную плитку. Один раз нога соскользнула и уперлась в плиту — та прогнулась, но спружинила и вернулась в прежнее положение. Сквозь щели между плитками проникали тусклые узкие лучики фосфорического света. Пыль щекотала Гэри ноздри и набилась в рот. Поползав под потолком, он с головы до ног перемазался в прахе тысячелетий.

Прямо впереди показалось голубоватое свечение — как раз там, где должна была быть шахта лифта. По мере приближения к ней ползти становилось все труднее и труднее, потому что над коридором сходилось множество самых разных труб, проводов, световодов и прочей механики. Гэри потратил немало драгоценных минут, пробираясь через эту путаницу. Он дотронулся до одной из трубок, а трубка оказалась нестерпимо горячей и обожгла ему руку. Это было так больно и так неожиданно, что Гэри чуть не закричал. Завоняло паленой кожей.

Из-за краев панели просачивалось равномерное голубое свечение. Внезапно голубой свет вспыхнул ярче, а потом снова угас, когда Гэри подобрался чуть поближе к краю. По характерному резкому потрескиванию он понял, что по шахте только что пронеслась кабинка лифта. Только вот Гэри не мог наверняка сказать, в какую сторону она проехала — вверх или вниз?

Панель была керамометаллической, размером примерно метр на метр, со всех четырех сторон к ней подходила электропроводка. Гэри не зная в подробностях, как именно работает электрический лифт, знал только, что грузовая кабинка заряжается пропорционально весу груза, а потом груз перемещается по мощной волне электродинамических полей.

Гэри выдвинул вперед ноги, уперся плечами в переборку и пнул панель. Она чуть подалась, но выдержала. Гэри ударил еще — и панель сдвинулась со своего места. Гэри кряхтел от напряжения, но пинал панель изо всех сил — в третий раз, в четвертый… Наконец, панель выскочила из креплений и полетела вниз, в шахту лифта.

Гэри раздвинул в стороны толстые электрические кабели и сунул голову внутрь шахты лифта. Там было темно, тусклое голубоватое свечение исходило только от тонкого вертикального световода, который тянулся вдоль всей шахты и исчезал в темной дали и сверху, и снизу.

В этой древней части Дворец был примерно в километр высотой. Механические подъемники с тросами нельзя было использовать даже в маленьких пассажирских лифтах вроде этого — их мощности не хватало, чтобы поднять груз и на меньшую высоту. А электродинамические поля легко справлялись с любой нагрузкой. Технология была довольно древней, надежной, проверенной временем. К примеру, вот этому лифту, в который заглядывал Селдон, было не меньше тысячи лет, и запах от него шел соответствующий .

То, что Гэри увидел, ему не понравилось. Согласно карте, тремя уровнями выше находились обширные залы ожидания, в которых скапливались просители и жалобщики, прибывшие со всех концов Империи. Там Гэри запросто найдет безопасную компанию. А на восемь уровней ниже находился Лицей, и соваться туда, как подозревал Гэри, ему теперь небезопасно. Конечно, проще спускаться, чем карабкаться наверх — но зато наверх ближе.

Гэри уверял себя, что ничего сложного в этом нет. В полумраке шахты он разглядел электростатические эмиттеры, утопленные в стены через равные промежутки. Гэри нащупал какой-то толстый кабель и потыкал им в гнездо эмиттера. Ничего — ни вспышки, ни короткого замыкания. Это наблюдение подтверждало скудные знания Селдона о работе электродинамических лифтов — напряжение в эмиттерах возникает только тогда, когда мимо проходит кабинка лифта. Гнезда эмиттеров были достаточно глубокими, чтобы в них можно было поставить ногу.

Гэри внимательно прислушался. Ни звука. В электрических лифтах кабинки передвигаются практически бесшумно, а в таких древних, как этот, — еще и медленно. Насколько же рискованно карабкаться по шахте лифта?

Гэри раздумывал, правильно ли он поступает, и тут вдруг откуда-то сзади его окликнули:

— Эй! Эй, ты!

Он оглянулся. Одна из потолочных панелей исчезла, и в отверстии торчала чья-то голова. С такого расстояния и в темноте Гэри не мог бы разглядеть черты лица, но он даже не пытался. Вместо этого он быстро перекатился через последнюю опору потолочного перекрытия, нырнул внутрь шахты лифта — и повис в воздухе, цепляясь руками за край отверстия. Гэри ощупал ногой стену шахты, отыскал гнездо эмиттера и закрепился.

Током его не ударило. По памяти он стал нащупывать следующее углубление в стене. Нашел, вставил туда ногу. Скользнул вверх вдоль обшивки шахты, вытянул руки и крепко уцепился за край.

Его ноги болтались над черной бездной. Закружилась голова. Во рту стало горько.

Сверху донеслись крики. Несколько голосов, все мужские. Наверное, кто-то все же заметил следы на крышке душевой кабинки. Теперь преследователи осветили проем над подвесным потолком — и это было только на руку Селдону, поскольку яркий свет фонаря забивал тусклое свечение из шахты лифта.

Гэри сглотнул, и тошнота отступила.

«Не думай об этом сейчас. Просто ползи!» — уговаривал себя Селдон.

Чуть справа Гэри заметил еще одну цепочку эмиттерных гнезд. Он воспользовался ими и перебрался на другую сторону шахты. И начал карабкаться вверх. Это оказалось на удивление просто, потому как эмиттерные гнезда располагались довольно близко друг от друга и прекрасно подходили для того, чтобы цепляться за них руками и ногами. Гэри быстро продвигался вверх, тем более что его подгоняли звуки возни за спиной.

Он миновал выход на следующий уровень. У выхода с этой стороны обнаружилась кнопка экстренного открывания дверей. Гэри мог, конечно, открыть дверь и выйти, только вот что поджидало его за дверью?

С тех пор, как он увидел голову, прошло уже несколько минут. Преследователи наверняка сообразили, куда он делся, и запросто могли подняться наверх на другом лифте или по лестнице.

Гэри решил не останавливаться и стал карабкаться дальше. При движении он поднимал в воздух густые клубы многовековой пыли, и было очень трудно не закашляться. Руки Гэри уже привычно находили гнезда эмиттеров, он цеплялся за них крепко и надежно, а ногами методично отталкивался, взбираясь все выше и выше.

Он добрался до выхода на следующий уровень и снова принял однозначное решение: вперед. Примерно на середине пути между уровнями, Гэри вдруг услышал негромкий шорох. Шорох был едва заметным, но постепенно становился все громче и громче.

Откуда-то сверху потянуло сквозняком — Гэри взглянул вверх и увидел, что тонкую фосфорическую нить что-то прерывает, и это что-то быстро движется вниз.

Шорох стал громче, теперь его было слышно совсем хорошо Гэри понял, что не успеет подняться до следующего уровня прежде чем это спустится сюда.

Гэри похолодел. Так быстро вернуться вниз, к предыдущему уровню, он тоже не успеет. А сверху на него неслась огромная черная масса кабинки лифта. Гэри стало по-настоящему страшно.

Короткая вспышка голубых молний, шипение воздуха — и кабинка остановилась. На один этаж выше Гэри.

Звукопоглотители заглушали даже шелест открывавшейся двери. Гэри закричал, но его никто не услышал. Тогда он быстро пополз обратно, вниз, пыхтя и отдуваясь, к выходу на нижний этаж.

Сверху раздалось резкое потрескивание, и кабинка лифта вновь начала спускаться.

Гэри видел приближающееся дно кабинки. Из эмиттерных гнезд вырывались голубые молнии электрических полей, которые поддерживали вес кабинки вместе с пассажирами. Гэри весь обливался холодным потом и переставлял руки и ноги с бешеной скоростью.

Вдруг ему в голову пришла одна мысль, даже не мысль, а скорее интуитивная догадка. Потоки воздуха уже трепали его волосы. Гэри заставил себя посмотреть вверх. На дне были укреплены четыре прямоугольные металлические скобы. Они могли бы выдержать приличный груз.

Кабинка лифта была уже над головой Селдона. Он понял, что раздумывать больше некогда. И когда массивная кабинка уже наваливалась на него, оттолкнулся от стены и повис, ухватившись за металлическую скобу.

Стоило Гэри прикоснуться к металлической скобе, как в глаза ударила ослепительная вспышка, а все тело встряхнуло электрическим разрядом. Электрическое поле пронзило его насквозь. Мышцы рук сократились под действием тока. Отчасти это даже помогло Гэри удержаться за скобу, пока его ноги дергались в диких конвульсиях.

Он стал частью электрического поля лифтовой кабинки. И теперь голубые электродинамические поля шахты плясали вокруг его тела, поддерживая его в воздухе.

Все тело болело. Быстрые, резкие приступы острой боли то и дело пронизывали дрожащие мышцы. Но мышцы пока повиновались.

Электрическое поле охватывало грудную клетку Гэри, пронзая ее насквозь — и сердце тоже. Мышцы верхней половины его тела судорожно подергивались. Он стал просто еще одним элементом электрического контура.

Гэри отцепил левую руку и остался висеть на одной правой. Таким образом он разомкнул электрическую цепь, проходившую сквозь его тело, зато теперь все напряжение приходилось на одну пуку. Острая боль в груди понемногу успокоилась, но не прекратилась совсем.

Перед глазами Гэри мелькали этажи. Он подумал, что, как бы то ни было, он сейчас уносится все дальше и дальше от своих преследователей.

Правая рука устала, и он поменял ее на левую. Гэри убеждал себя, что когда висишь по очереди то на одной руке, то на другой — устаешь ничуть не больше, чем когда висишь такое же время на двух руках. Он не верил в это, но ему так хотелось поверить…

Но как он, в конце концов, выберется из этой шахты? Кабинка лифта снова остановилась. Гэри всмотрелся в темную массу, похожую на черное стенное покрытие. В этой старинной части Дворца этажи располагались высоко один над другим, и чтобы добраться до ближайшего выхода на следующий этаж, Гэри понадобилось бы несколько минут.

Кабинка лифта может еще очень долго кататься то вверх, то вниз, прежде чем поступит вызов с самого нижнего этажа. И что Гэри будет делать тогда, он пока не знал. Он не знал, как устроена шахта лифта в самом низу. И его вполне может раздавить о предохранительный буфер.

Выходит, хитрый маневр вовсе не открыл Гэри пути к бегству. Он попал в невероятную, очень оригинальную — но, тем не менее, ловушку.

Если он умудрится каким-то образом надавить на кнопку экстренного открывания дверей, когда будет проезжать мимо тогда его снова ударит током, ведь он своей рукой замкнет цепь между кабинкой лифта и стенами шахты. Во второй раз мышцы могут и не выдержать такого перенапряжения. И как потом он будет за что-нибудь цепляться?

Кабинка лифта поднялась на два этажа вверх, спустилась на пять этажей вниз, остановилась, снова стала подниматься. Гэри еще раз переменил руки и попытался все обдумать.

Он начал уставать. Руки свело судорогой от электрического разряда, и теперь мышцы то и дело болезненно подергивались.

Напряжение электрического поля, которое окутывало Гэри Селдона, было все же недостаточным, чтобы удерживать его в воздухе. Гэри чувствовал, как потоки электрического поля пробегают по коже, словно тонкие шелковистые пальцы. Он мог даже ощутить слабые потоки поля, которые охватывают кабинку лифта и противодействуют силе тяготения. Гэри задумался, как он сюда попал, все эти воспоминания промелькнули в его сознании, словно сон.

Он встряхнул головой. Нужно думать!

Электрический ток проходил сквозь него, как через часть контура. Пассажиры внутри кабины ничего не почувствовали, потому что сеть электрических полей вся оставалась снаружи, как можно дальше от временных пассажиров.

Пассажиры внутри.

Гэри снова переменил руки. Обе страшно болели. Но Гэри стал раскачиваться из стороны в сторону, как маятник, и на пятом качке изо всех сил ударил ногами в пол кабинки лифта. Удар получился чувствительный. Гэри ударил по металлическому дну еще несколько раз, а потом повис, прислушиваясь. И не обращая внимания на боль в затекших руках.

Никакой реакции. Гэри изо всех сил закричал. Может быть, все, что бы он тут ни делал, услышать изнутри невозможно?

Гэри припомнил, что кабинки этих древних лифтов изнутри отделаны с пышной роскошью, а стены в них обиты толстым бархатом. Кто в такой уютной кабинке обратит внимание на едва слышные под ногами непонятные звуки?

Кабинка лифта снова поехала вверх. Гэри свободно повис под дном, не шевеля ни руками, ни ногами. Под ним зияла бездонная чернота. У Гэри возникло странное ощущение, будто электростатические поля поддерживают его тело, поглаживают кожу. Волоски по всему телу стояли дыбом. И вдруг его осенило.

Электрические поля удерживают его тело примерно так же, как и кабинку лифта, — значит, ему вовсе и не нужно за нее цепляться!

Теория очень заманчивая, что ни говори. Только вот отважится ли Гэри испытать ее на практике?

Гэри разжал пальцы и отпустил скобу. И стал падать вниз.

Он падал — но медленно, медленно. Ему в лицо ударил порыв свежего воздуха, когда он пролетал мимо выхода на очередной уровень, потом — еще и еще раз. Обе руки Гэри расслабленно висели в воздухе.

Оторвавшись от кабинки лифта, Гэри по-прежнему пропускал через себя электростатические поля. Поля обволакивали его со всех сторон и гасили момент инерции при падении, так, словно он сам был кабинкой лифта.

Но он был не правильной кабинкой. У него не было постоянной обратной связи с полями шахты лифта, и рано или поздно он должен был упасть.

Наверху, над Гэри, настоящая кабинка лифта снова начала подниматься. Гэри поднял голову и проводил взглядом удлиняющийся отрезок фосфорического жгута под кабиной лифта.

Гэри немножко приподняло вверх, потом он завис на месте, а затем снова начал падать. Шахта лифта старалась скомпенсировать вес и собственной кабины, и его, Гэри, — случайно внедрившийся в систему контура. Но программа контроля обратной связи лифта не была рассчитана на решение таких сложных задач.

Наверное, очень скоро программа решит, что ее забота — это нормальная кабина, а до Гэри ей нет никакого дела. Тогда кабина лифта остановится на каком-нибудь уровне, ее досконально проверят, а Гэри к тому времени будет уже все равно…

Гэри почувствовал, что его падение замедляется, потом снова ускоряется. Завихрения электрических полей скользили вдоль тела. Ионы разлетались с его вздыбленных волос. Воздух вокруг него казался гибким и упругим, он словно ожил под воздействием электрических полей. По коже то и дело пробегали волны спазмов, особенно на голове и в нижней части ног.

Падение снова замедлилось. В тусклом фосфорическом свете он различил приближающийся снизу выход на уровень. По стенам шахты катились волны электростатических полей, Гэри чувствовал, как его отталкивает от стен.

Может быть, удастся как-то этим воспользоваться? Гэри подался в сторону, подтянул ноги к груди и резко выпрямил их, утопив в упругом сопротивлении пристеночных электростатических полей.

Упругое электрическое поле тотчас вытолкнуло его обратно. Гэри полетел вниз еще быстрее, кувыркаясь в воздухе, как перышко. Он потянулся к гнезду эмиттера, но оттуда вылетела голубая молния и ужалила. От удара электрического тока руку Гэри свело болезненной судорогой, рука по самое плечо онемела.

Гэри глубоко вздохнул, перед глазами все поплыло. Стена шахты проносилась мимо все быстрее и быстрее. Выход на этаж был уже совсем близко, а Гэри болтался в воздухе примерно в метре от стен шахты. Он барахтался, как неумелый пловец, борясь с мощным течением электростатических полей.

Мимо пролетело верхнее перекрытие выхода. Гэри пнул ногой по кнопке экстренного открывания двери — и промахнулся, ударил еще раз — и попал. Дверь начала открываться. Уже пролетая мимо, Гэри извернулся и уцепился левой рукой за порог двери.

Руку снова пронзило электрическим разрядом. Сведенные судорогой пальцы мертвой хваткой впились в спасительный порог. Гэри повис на бесчувственной, онемевшей руке и ударился о стену. Тело сотрясло очередной конвульсией. Разряд был не очень сильным, но из-за него мышцы правой ноги скрутило так, словно они вот-вот порвутся. Из последних сил Гэри выбросил вверх непослушную правую руку и ухватился за порог.

Электрические поля больше не поддерживали его — весь вес Гэри обрушился на руки. Левая нога еще слушалась. Гэри нащупал гнездо эмиттера и уперся в него ногой. Он чуть-чуть подтянулся вверх и понял, что сил у него больше не осталось. Все мышцы кричали от невыносимой боли.

Гэри постарался сосредоточиться. Перед глазами все плыло, но он видел прямо перед собой коридор, ведущий от двери лифта. Вдали послышались крики. К лифту быстро шагал кто-то, обутый в форменные синие ботинки имперских гвардейцев.

Удержаться… Только бы удержаться…

Подбежала женщина в форме внутренней дворцовой охраны и присела возле Гэри. Нахмурив брови, она строго спросила:

— Сэр, что вы здесь…

— Вызовите… гвардейцев… — прохрипел Селдон. — Скажите им… меня сбросили в шахту…

ЧАСТЬ 4

ОСОЗНАНИЕ СЕБЯ

СИМУЛЯТОРЫ, ВИРТУАЛЬНЫЕ ПРОСТРАНСТВА — …порождают личностные проблемы. Симулятор, которому известно его происхождение, фиксируется на мысли о том, что он — не Оригинал, а всего лишь набор цифровых символов. В результате у симулятора появляется потребность в постоянном самоутверждении, в установлении своего "Я" — что приводит к устойчивым отклонениям от исходной модели. У настоящих людей «алгоритм реальности» проявляется в работе нервных синапсов, нервных цепей, условных реакций, причинно-следственной связи — когда на определенные условия постоянно вырабатывается соответствующий ответ, всегда один и тот же в одинаковых условиях.

Возникает кризис воспроизведения реальных личностей, которое в конечный период упадка Империи оставалось запретным, хотя запреты начали понемногу размываться. Сами симуляторы приложили к этому немало усилий. Чтобы стать «кем-то», «самими собой», симуляторы должны были «пережить» историю своей жизни, преподанную им от начала до конца, — и они оказывались как бы движущейся точкой на долгом, сложном, но конечном пути, проложенном их Личностью. Симуляторы должны были восстановить, собрать себя через внешние и внутренние переживания для того, чтобы у них самих сформировались индивидуальные признаки личности. Однако на такое способны только те симуляторы, исходные личности которых обладали прочной философской базой…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ»

Глава 1

Жанна д’Арк плыла по сумрачным рокочущим тоннелям Сети.

Она справилась со своими страхами. Вокруг нее плясали яркие блики — свет дробился на волнах, которые с шелестом и плеском лизали стены тоннеля.

Мысли текли медленно, не задерживаясь ни на чем, время словно остановилось. Но, будто вторя пенным речным волнам, перед мысленным взором появлялись и исчезали алебастровые лики с божественными чертами… и так без конца. Они возникали впереди и растворялись за спиной, как за кормой проплывающего корабля.

Ах, если бы только понять, что с ней происходит… Жанна тревожно вглядывалась в темную Сеть, которая неслась мимо и закручивала водоворотами свои темно-красные воды, похожие на растаявшее и разметавшееся по океанским просторам красное дерево.

С тех пор как она спаслась от чародеев, ведавших сохранностью ее души — ее «сознания», что ни в коей мере не означает «сознательность», — Жанна отдалась на милость темных вод. Ее праведная матушка однажды рассказывала, как пенные волны великой реки смиряют свою ярость и мирно струятся по древним руслам глубоко под землей.

И вот Жанну несло, как легкую пушинку, отрешенную, углубленную в себя, вырванную из привычного круга времен.

«Состояние стасиса», — назвал это Вольтер. Храм, где она может «сократить линейное компьютерное время» — ну и выражения! — в ожидании видений от Вольтера.

Когда он являлся ей в последний раз, он очень обиделся, а все потому, что она больше прислушивается к внутренним голосам, чем к нему.

Ну как объяснить, что голоса святых и архангелов властно повелевают ею независимо от ее воли? Что они заглушают любые иные голоса, которые пытаются докричаться до нее?

Жанна ведь простая крестьянка, разве в силах она противиться зову великих святых, таких как благоразумная святая Екатерина? Или величественный, полный достоинства архангел Михаил, предводитель ангельских Легионов, могучий воин, которому король Франции, чьи войска она когда-то водила в бой, и в подметки не годится. («Это было целую вечность назад», — прошептал чей-то странный голос. Жанна решила, что ей просто показалось, ведь в Чистилище время ничего не значит.)

И тем более она не могла ничего поделать, когда все голоса сливались в один, как сейчас.

— Не слушай его, — сказала святая Екатерина, когда откуда-то издалека долетели слова Вольтера, который просил встретиться с ним. Святая парила вверху, на величественных белоснежных крыльях.

Вольтер предстал перед Жанной в облике белого голубя мира, вспорхнувшего с глади угрюмой реки. Счастливая птица!

Немедленно раздался резкий голос святой Екатерины, голос суровый, как и положено чопорной монахине, закутанной в черно-белые одежды:

— Грешница, ты потворствуешь его похоти, но это не значит, что он овладел тобой. Ты не принадлежишь мужчине! Ты принадлежишь Создателю.

— Я должен передать тебе кое-какие сведения, — прокурлыкал голубь.

— Я…

«Я-а-а…» — тоненький голосок Жанны отразился множественным эхом, словно она не плавала в реке, а находилась на дне огромного ущелья. Если бы она могла видеть…

Широкие крылья Екатерины гневно затрепетали.

— Он уйдет. Ему придется уйти. Он не доберется до тебя, не склонит ко греху — если только ты сама не позволишь ему.

Щеки Жанны полыхнули румянцем, когда она вспомнила, какие вольности и непристойности она позволяла Вольтеру.

— Екатерина права, — прогремел новый голос. Это Михаил, повелитель ангелов и ратей небесных. — Ведь похоть не имеет отношения к живым телам, как вы с этим мужчиной уже убедились. Его тело давным-давно истлело.

— Вот бы увидеть его снова! — страстно прошептала Жанна. Оказалось, что здесь желания чудесным образом исполнялись. Стоило лишь поднять руку, и цифры, содержащие Вольтера, хлынут к ней.

— Он принес скверну! — вскрикнула Екатерина. — Отринь ее сейчас же!

— А если не можешь противиться соблазну, тогда жени его на себе, — хмыкнул Михаил.

— Женить?! — святая Екатерина чуть ли не брызгала слюной. Когда Жанна была жива, она носила мужской наряд, коротко стригла волосы и даже не смотрела на мужчин. Она часто взывала к святой Екатерине.

— Мужчины! Вы даже здесь заодно и все норовите подсидеть женщин, — продолжала выговаривать Михаилу святая Екатерина…

— Я говорю о духовной близости, — высокомерно заявил Михаил. — Я ангел, а потому у меня нет никаких сексуальных предпочтений.

Екатерина просто зашлась от возмущения.

— Тогда почему ты повелитель, а не повелительница ангельских ратей? Почему ты командуешь небесными воителями, а не воительницами, а? Притом, ты ведь архангел, а не архангелесса? И откуда это имечко — Михаил?

— Пожалуйста, — взмолилась Жанна. — Ну, пожалуйста… Мысль о свадьбе нагнала на нее страху не меньше, чем на святую Екатерину, хотя брак и является одним из священных таинств. Но это — как последнее помазание, а значит, в какой-то мере смерть.

… пламя… злорадный взгляд священника, руководившего аутодафе… животный ужас, отвратительный треск поленьев, языки пламени…

Она одернула себя («Соберись», — прошептал кто-то) и сосредоточилась на своей святой покровительнице. Ах, да, свадьба… Вольтер…

Жанна понятия не имела, что кроется за словом «брак», разве что рождение ребенка в муках — ради Христа Спасителя, для Святой Матери-Церкви. Зачатие ребенка, его рождение… Сердце заколотилось, ноги ослабли, перед внутренним взором промелькнул образ стройного, умного мужчины…

— Это рабство, — заявила Екатерина. — Это значит, что когда Вольтер станет твоим супругом, то вместо того, чтобы испросить твоего позволения — как сейчас, — он будет вытворять с тобой все, что ему заблагорассудится.

Бесправное, безличное существование… Сияние, окружавшее Жанну, померкло, съежилось, готовое погаснуть в любое мгновение.

— Так ты что, хочешь, чтобы она привечала этого богоотступника, не обуздав его похоть священными узами брака? — вопросил Михаил. — Пусть женятся и спокойно утоляют свою похоть!

Святые и ангелы даже не слушали Жанну, они продолжали яростную перепалку в дрожащем и плещущем сумраке. Она понимала, что в этом воображаемом Лимбе, преддверии настоящего Чистилища, у нее не может быть сердца… но тем не менее что-то саднило, что-то болело.

Ее затопили воспоминания. Ее живое, вездесущее "Я". Наверняка святая и архангел простят, если она воспользуется их сварой и примет «сведения» Вольтера. Она пойдет на все, только бы выбраться отсюда!

Жанна содрогнулась и сдалась.

Глава 2

— Фридрих Прусский и Екатерина Великая — и то отвечали мне скорее! — бушевал Вольтер.

— Я плыву, — отозвалась Жанна слабым и отрешенным голосом. — Я занята.

— Ты даже не мещанка, ты простая деревенская девка! Ты только и знала, что свиней пасла. Эти личности — плод твоего подсознания! Зануды, каких свет не видел.

Он парил над бурными темными волнами. «Со стороны картинка, должно быть, еще та», — подумал Вольтер.

— В окружении призрачных рек и собеседники у меня должны быть соответствующие.

Он отмел ее возражения затянутой в шелк рукой.

— Я. и так пошел на уступки — все знают, что святым не место в цивилизованном обществе! Никакой одеколон не отобьет вонь святости.

— Конечно, здесь, в Лимбе…

— Да никакое это не преддверие! Просто на сцене театра вычислений разыгрывается твоя неизменная тяга к одиночеству!

— Сударь, арифметика — это ересь!

— Гм, возможно… Хотя мне кажется, что Ньютон доказал обратное.

Вольтер замедлил происходящее, наблюдая, как струится поток индивидуального восприятия событий. Он заставил мрачную реку бежать чуть быстрее, немного приподнял брови Жанне, а потом снова углубился в расчеты. Он ускорил ее внутреннее восприятие, оставив при этом достаточные интервалы, чтобы Орлеанская Дева могла оперировать ответами. Все получилось как нельзя лучше, поскольку в его распоряжении был больший объем оперативной памяти.

Вольтер выскочил из медленных, сонных вод. Такая обстановка — тоннель, заполненный водой, — казалась наиболее подходящей, чтобы избавить Жанну от страха перед пламенем.

Дева открыла рот, но ничего не сказала. Он сверился с расчетами и обнаружил, что у него не хватает мощности, чтобы вернуть ей полную скорость. Слишком много ресурсов ушло на освещение сложного конфликта в секторе Баттисведанта. Придется ждать, пока его поисковая программа не отыщет достаточно свободного места.

Он закурил. Конечно, это пустая, бестолковая трата компьютерного времени, но зато как приятно. И, кроме того, Вольтер почему-то чувствовал, что поступает правильно — при условии, что в его распоряжении неограниченно расширенная оперативная память. Так, еще одна утечка мощности. Срочная защита от тиктаков. Компьютер упирался изо всех сил, стараясь перекрыть доступ. Сенсоры Вольтера дали сбой, его тело рухнуло вниз.

Чертовы козлы, никаких мощностей на них не хватит! Ему показалось, что Жанна заговорила, но ее голос звучал слабо, словно из далекого далека. Яростным усилием ему удалось вернуть ее в текущее время.

— Сударь, вы пренебрегаете мною!

Вольтер на мгновение обрадовался. Он действительно любил ее. И признание, что она неравнодушна к нему, едва не вознесло его над темными водами реки.

— Мы в смертельной опасности! Наше положение слишком серьезно, — сказал он. — В материальном мире вспыхнула эпидемия. Царства рушатся. Власть имущие вовсю пользуются быстро распространяющейся паникой, чтобы свести счеты друг с другом. Лгут, мошенничают, воруют.

— Нет!

Он не стал продолжать.

— Другими словами, ничего особенного не происходит. Все как обычно.

— И ты пришел только за этим? — спросила Жанна. — Чтобы посмеяться надо мной? Над бедной бывшей девушкой, над которой ты надругался, которую ты обесчестил и погубил!

— Я только помог тебе стать женщиной.

— Совершенно верно, — согласилась она. — Но я не хочу быть женщиной. Я хочу сражаться за Карла, короля Франции.

— Патриотический бред. Предупреждаю! Ты не должна отвечать ни на какие призывы, кроме моих. Если позовут, сперва сообщи мне. Ни с кем не разговаривай, никуда не ходи, не делай ничего, не посоветовавшись сначала со мной.

— Сударь принимает меня за свою жену.

— Женитьба — единственное приключение, перед которым мудрее проявить трусость. Никогда не пускался в такие авантюры и не собираюсь.

Она задумалась о чем-то другом.

— Неужели все так серьезно?

— Нет никаких причин считать, что жизнь — штука серьезная.

Жанна встряхнулась и взглянула на него. Необходимый объем оперативной памяти восстановился.

— Значит, сэр…

— Но это не жизнь. Это математический театр. Она улыбнулась.

— А я не слышу музыки.

— Если бы мне хватало мощности, я бы насвистел. Наши жизни — какими бы они ни были — в опасности.

Орлеанская Дева ответила не сразу. Может, она советуется со своими дурацкими внутренними голосами? (Наверняка ей внушили этот бред невежественные деревенские священники.)

— Я крестьянка, — сказала Жанна, — но не рабыня. Кто ты такой, чтобы мне приказывать?

И в самом деле — кто? Он не рискнул сказать ей, что является набором электронных импульсов, рассеянных по планетарной сети, чередованием нулей и единиц. Компьютерный проходимец, электронный вор. Он скакал по миллионам персональных компьютеров Трентора, просачивался в огромные имперские процессоры и хватал все, что плохо лежало.

То, что он нарисовал Жанне, — как они плавают в чернильной реке, — было правдой. Их несла компьютерная Сеть, подземная река под таким гигантским городом, что он даже не мог его себе представить — весь, целиком. Насколько позволяли экономические и вычислительные мощности, они с Жанной неслись к новым процессорам, ускользая от недремлющего ока туповатой, но упорной полиции блоков памяти.

Но кто они такие?

Философия не давала ответов, она лишь умела задавать правильные вопросы. Его вселенная свернулась, змея проглотила свой хвост, воплотились безумные солипсические представления о мире. Чтобы скрыть свое компьютерное существование, он мог замкнуться в своем солипсическом "Я" — тогда все вводные данные сведутся к «Маленькой сюите»: минимум проявлений, минимум энергетических затрат.

Ему часто приходилось проделывать такое. В конце концов, они были крысами в подвалах замка, которого не могли понять.

Жанна имела об этом весьма смутное представление. Он не решался воспользоваться той хрупкой нитью, которая спасла их, когда прислужники «Технокомпании» попытались расправиться с ними обоими. А Жанна до сих пор не оправилась от страха перед открытым пламенем. И от страха перед странной и ужасной природой этого места (она предпочитала называть это место Лимбом).

Вольтер встряхнулся. Его так-товая частота была в три целых и восемьдесят шесть сотых раз выше, чем у Жанны, а кроме того его очень выручало философское восприятие окружающего! И потому в ответ на реплику Жанны он просто иронично пожал плечами.

— Я выполню твои требования при одном условии.

Его охватило чувство досады. Притом оно было самым настоящим, а не слепком с чужих человеческих чувств: в сознании словно вспыхнул жгучий костер. Когда-то он сам подобрал такую форму реакции для случаев, когда был готов плюнуть на все и отступиться. Слабость, конечно, но небольшая.

— Если ты снова соберешь всех нас в «Deux Magots», — продолжила Жанна, — я пообещаю, что не буду отвечать ни на какие запросы, кроме твоих.

— Ты что, совсем спятила? За нами охотятся электронные чудовища!

— Не забывай, что я воин.

— Сейчас не то время, чтобы нам встречаться по уже известным алфавитно-цифровым адресам, да еще в сим-кафе! — Вольтер не видел Официанта и Аману с тех самых пор, как устроил невероятный побег всем четверым от разбушевавшейся толпы в Колизее. И где теперь могли находиться сим-официант и его любовница, получеловек-полусим? Если они вообще до сих пор существуют…

Искать их в темном, изменчивом лабиринте… Вольтеру почему-то вспомнилось, как у него чесалась голова, когда приходилось слишком долго носить парик.

Он припомнил… его странная моментальная память мигом пролистала события прошлых дней, словно старинный альбом живописи, где все события прорисованы до мельчайших подробностей… прокуренные парижские комнаты. Табачный дым подолгу не выветривался из локонов его парика. А на Тренторе никто не курил. И он не мог понять почему. Неужели медики оказались правы и подобное времяпрепровождение вредит здоровью? Вольтер мысленно щелкнул пальцами, и картинки прошлого канули в Лету.

Голосом, не терпящим возражений, который когда-то поднимал солдат в атаку, Жанна произнесла:

— Устрой нашу встречу! Или я никогда больше не буду отвечать на твои запросы.

— Черт! Искать их… просто опасно!

— Значит, тебе мешает страх?

Подловила, ничего не скажешь. Какой мужчина признается в том что боится? Он выдохнул струю дыма и растянул собственное время, чтобы она не заметила его раздумий.

Чтобы спрятаться, ему пришлось разложить свои программные составляющие на несколько компьютеров. Каждый фрагмент его личности глубоко зарылся в локальные подпрограммы. Компьютеры при этом будут работать совершенно нормально, ничуть не хуже, чем раньше. Программы поиска дефектов не обнаружат ничего предосудительного. А добавочные файлы могут даже сослужить какую-либо полезную службу. Но главное — их никто не найдет.

Даже специальные чистящие и тестирующие программы не уничтожат затаившегося чужака. А на крайний случай он распихал несколько таких «червячков в яблоке» по другим местам. Копии, как книги в библиотеке. Несколько миллиардов добавочных кодированных строк, проскальзывающих сквозь различные компьютерные узлы, дают жизнь и силы веселому Вольтеру.

А если отдать приказ этим разрозненным кусочкам действовать самостоятельно и отыскать тех жалких личностей из «Deux Magots»…

Вольтер мрачно проворчал:

— Я оставлю тебе добавочные мощности, чтобы поддерживать защиту.

Он перекачал в ее оперативное пространство копии своих способностей. Этому трюку его обучил Марк из «Технокомпании». Вольтер неплохо поупражнялся, пока торчал в тайнике компании. И только потому, что он обзавелся новыми способностями, Вольтер сумел в критический момент спастись сам и вытащить всех остальных.

И теперь он делился этими талантами с Жанной. Они так и останутся невостребованными, пока ей не будет грозить опасность. Он установил вводный код — программа сработает, когда Жанну охватит либо сильный страх, либо гнев. Готово!

Она молча улыбнулась. После такой жертвы с его стороны! С ума сойти!

— Мадам, помните, как мы с вами спорили, давно… более восьми тысяч лет назад? О компьютерных мыслях.

По ее лицу скользнуло облачко беспокойства. — Д-да… Так трудно… Тогда…

— Нас сохранили. Чтобы воскресить сейчас, для новых дебатов.

— Потому что… идеи рождаются вновь…

— …подозреваю, каждые несколько тысячелетий. Словно некая безжалостная сила, стоящая над обществом, вызывает их к жизни.

— Значит, и мы обречены снова и снова… — Она содрогнулась.

— Подозреваю, мы лишь пешки в очень большой игре. Но на этот раз — очень умные пешки.

— Я не желаю участвовать ни в каких жутких сверхъестественных заговорах!

— Возможно, мадам, я сумею помочь вам, когда разберусь с текущими задачами.

— Никаких «возможно», сударь. Если вы не справитесь, я… Не произнеся даже сакраментального «прощайте», она оборвала связь и нырнула в подступающую темноту.

Он, конечно, мог снова связаться с ней. Теперь, с помощью усовершенствований, которыми снабдили его чародеи из «Технокомпании», Вольтер стал полноправным повелителем этого математического царства. Он вспомнил свою первую модификацию — Вольт 1.0. Через несколько недель он сам, нынешний, перепрограммируется в Вольтера 4.6, еще больше ускорив мыслительные процессы.

Он поплыл по Сети. Неподалеку плескалась Жанна. Да, он легко мог бы догнать ее. Но взять силой — еще не значит победить.

Прекрасно. Отправимся на поиски наших старых знакомых. Вперед!

Глава 3

Марк прикипел к трехмерному головизору, прочесывая мрачные тоннели и переходы Сети.

Он был уверен, что Вольтер пропал окончательно, если не считать нескольких запасных файлов из архива Селдона. Вот именно что — «был» уверен. До сегодняшнего дня. Марк уже почти жалел, что нарвался на тот двусмысленный разговор.

— Опять ничего, — вздохнул Марк.

— А почему ты ведешь поиск по личностным профилям Жанны? — удивилась Сибил.

— Селдон хочет, чтобы мы продолжали. Найти Жанну легче, если, конечно, они ускользнули в Сеть вместе.

— Потому что она женщина?

— Пол Жанны здесь ни при чем. А вот характер очень важен. Она ведь не так сильна в расчетах, как Вольтер, правильно?

Сибил хмуро глянула на него.

— Возможно.

— Ну подумай, какие расчеты! Она думает сердцем.

— А не головой, как твой разлюбезный Вольтер? И поэтому ты думаешь, что она скорее допустит ошибку?

— Послушай, я вовсе не собираюсь защищать Вольтера. Против гормонов не попрешь.

Она усмехнулась.

— Так ты все еще не выследил их?

— Если б так… А тут еще чертов Ним стоит над душой. Я уверен, что он работает на кого-то постороннего, потому и гонит нас.

Сибил жалобно скривила губы.

— Думаешь, это связано с мятежом в секторе Юнин?

— Вполне возможно. Только вот кому это нужно? — Марк стукнул кулаком по столу. — Уничтожить Возрождение, зарубить его на корню, когда оно только-только начинается…

— Ой, хватит уже. — Она прошлась по захламленной, пыльной комнате. — Если мы найдем этих симов, то мы будем управлять обстоятельствами, а не наоборот. Не можем же мы прятаться здесь вечно.

— Вольтер мыслит намного быстрее Жанны, у него больше возможностей. Самопрограммирование, высокая так-товая частота, способность к изменению — все это у него есть. Притом, не забывай, он личность творческая.

— Мы что, собираемся ловить гения? Ха!

Ее насмешка уколола его. Несколько раз он был близок к цели, очень близок. Но всякий раз, когда его программы-сыщики брали след неповторимых логических построений Вольтера, след терялся, сводя на нет все усилия Марка. Его головизор внезапно отключался. Марк потратил несколько часов на то, чтобы перелопатить огромные массы тщательно отобранных данных, и вот пожалуйста — за какую-то микросекунду вся работа пошла прахом. И теперь все придется начинать заново.

Марк откинулся на спинку кресла и повертел головой. Хрустнули позвонки.

— Кажется, я на что-то наткнулся. Но пока не уверен, что это именно то, что нам надо, — сказал он и кивнул на копировальный куб. — Я немножко подхалтурил и выжал несколько кредиток. Можно попробовать отоварить их в продуктовом магазине. И нащупал еще один след Вольтера.

Она вздохнула и рухнула в кресло, которое послушно приняло очертания ее тела.

— Для чего зарабатывать кредитки, если мы не можем потратить их на еду?

Найди Жанну, и мы быстро растолстеем.

— Послушай, а эта повсеместная порча тиктаков… Какое отношение они имеют к нашим симам?

Он пожал плечами.

— Имперский Ученый Совет считает, что это связано с мятежом в Юнине. Ерунда, конечно, но зато людям есть чем заняться. Говорят, что у них есть какие-то секретные источники, но ничего не объясняют. Сечешь?

— Ладно, ладно. Итак, они до сих пор нас ищут.

— Но не так рьяно, я думаю. У Трентора теперь забот по горло и без нас.

— Думаешь, скоро все сядут на паек?

— Не хотелось бы, но похоже на то. Болтают, что не далее, как на следующей неделе. — Увидев ее нахмуренные брови, Марк поспешно добавил:

— Паек — это не более чем предосторожность. Во всяком случае, мы с тобой не много потеряем. — Он пощупал жирок на животе. Неплохо для его возраста, но далеко не лучший вариант. И понадеялся, что голос не выдал его истинного беспокойства. — Я вовсе не собираюсь садиться на вынужденную диету.

Она окинула Марка оценивающим взглядом.

— Отловили целое семейство, которое промышляло ловлей крыс.

— Где ты такое слыхала?

— О, «секретные источники». Я тоже умею загадывать загадки.

Механическая болезнь тиктаков быстро расползлась по главным продовольственным узлам планеты. Сектор Юнин не имел к этому никакого отношения. Поломки начались еще несколько недель назад. Всего за пару дней на всех продовольственных фабриках Трентора разразилась катастрофа. Немедленно возрос импорт, но сколько грузов можно втиснуть в четырнадцать узких пространственно-временных тоннелей или перевезти на неуклюжих гиперпространственных кораблях?

Желудок Марка недовольно забурчал в такт мыслям хозяина. Сибил улыбнулась.

— Ага, есть захотел?

— Посмотри, — мягко сказал Марк, показывая на строчки, выплывшие на экран головизора.

Чувствовать — значит быть смертным. Страдание и боль — обратные стороны радости и удовольствия, как смерть — обратная сторона жизни.

Мое теперешнее состояние бескровно, значит, я не могу истечь кровью. Плотские удовольствия не для меня; мое дыхание никогда не прервется. Меня можно скопировать и возобновить; даже полное уничтожение ничего не даст, я бессмертен. Как я могу променять такую судьбу на краткую жизнь чувственных существ, которые ограничены временем, как рыба ограничена морем, в котором плавает ?

— Где ты это откопал? — спросила Сибил.

— Я смог поймать только этот кусочек, а основная информация от меня ускользнула. Зарегистрировано как часть разговора между двумя разными узлами Сети.

— Действительно похоже на него…

— Я просмотрел старые файлы, которые у нас остались. И знаешь, этот линейный текст оказался частью его рассуждений. Очень древние тексты. Этот парень дико радуется, опровергая себя самого.

— Значит, здесь его нет.

— Ага, меня тоже сейчас не будет. — Марк подхватил халат и направился к двери.

— И куда?

— На черный рынок… Жрать хочу.

Сибил бросилась за ним. Марк знал несколько местечек в переходах, где продаются легкие закуски, нарезанное мясо и всякие сласти. Он вывел Сибил из лабиринта дешевых съемных комнатушек в пыльные и узкие переходы, где стоял удушливый , запах тысячелетий, в какую-то дыру рядом с фонтаном, построенном в честь какой-то битвы, названия которой Сибил не могла даже выговорить, не то что запомнить.

По привычке она в тревоге поискала взглядом бездельников, обожающих совать нос в чужие дела, но их было даже меньше, чем полиции. Может, их теперь искали не так уж рьяно — они отгородились от мира, завернулись в, казалось бы, вполне надежный информационный кокон собственного изготовления, но на улице любой коп мог потребовать документы — и пошло-поехало.

Марк поделился покупками. Еда была такой вкусной, такой замечательной… Оба, и Марк, и Сибил, пребывали в мечтательном, расслабленном состоянии, пока поднимались по высоким движущимся лестницам и смотрели на трущобные Зоны, захламленные залы, хаотично разбросанные тенты, натянутые между величественными зданиями всех архитектурных стилей и форм.

Ощущая непривычную в последнее время сытость и приятную тяжесть в желудке, Марк любовался Трентором. Он был великолепен в неприкрытых, откровенных страданиях, в своей разномастности, порочности и жестокости. С такой высоты недостатки и грехи мешались в один неразличимый коктейль, и, чтобы разобраться с каждым в отдельности, пришлось бы спуститься пониже.

Марк и Сибил лениво прогуливались, когда, совершенно неожиданно, им наперерез бросился шестирукий жужжащий тик-так. Он гнался за четвероруким полированным тиктаком более высокого класса. Догнал и, не сбавляя скорости, замолотил по спине убегающего железными кулаками, словно намеревался убить на месте. Железные тела с грохотом и лязгом сталкивались и скрежетали друг о друга.

— Не двигайся, — сказал Марк. Тиктаки пронеслись мимо, не прекращая жестокой драки. — Скоро сюда сбегутся копы. Пора делать ноги.

Они с Сибил свернули и побежали к большой площади. Марк даже присвистнул, когда увидел, что там творится.

Повсюду стояли шестирукие рабочие тиктаки, вскинув вверх свои многочисленные верхние конечности. Не обращая внимания на протесты людей, они стояли механическим барьером между женщинами-инженерами, которые явились проверить, как движется строительство, и стенами фундамента недостроенной конструкции.

Несколько шестируких тиктаков покорно взяли инструменты. Один даже работал со сварочным аппаратом, пока на него не обрушился коллега, размахивая длинным металлическим стержнем.

Площадь наполнилась грохотом и лязгом. Люди в панике бросились в разные стороны. Никто не мог справиться с вышедшими из-под контроля тиктаками. Когда четверорукий автомат попытался вмешаться, шестирукие разнесли его в клочья.

. — Черт, пора бы появиться властям, — заметил Марк. — Если такое будет продолжаться, всю грязную работу нам придется выполнять самим.

— Да что происходит? — попятилась Сибил, встревоженная и напутанная. — Похоже, все тиктаки спятили… это как болезнь.

— Хм-м-м. Вирус?

— Но где они его подхватили?

— Вот именно!

Глава 4

— Что?! — воскликнул Вольтер, оказавшись в пересечении двух виртуальных реальностей.

— Добро пожаловать, — тонким голоском произнесла Жанна. Прежде она никогда не выходила с ним на связь сама. А ведь он еще не нашел обитателей «Deux Magots».

— Я склонен пересмотреть свое мнение о чудесах, — сказал он. Она опустила ресницы. На мгновение ему показалось, что сейчас она снова поднимет их — и взглянет на него исподлобья, не поднимая чудесной головки. Знает ли она, как соблазнительно это смотрится? Ее грудь приподнялась и опустилась, а его сенсоры, как всегда, зашлись в сумасшедшем ритме. И с этим он ничего не мог поделать.

Вольтер дотянулся до ее ладошки и поднес к своим губам. Ничего не почувствовал и, раздраженный, выпустил ее руку.

— Это невыносимо, — проговорил он. — Так жаждать соединения — и взамен получить ничто.

— Разве ты ничего не почувствовал, когда мы встретились?

— Милочка, сенсоры — это совсем не то, что нормальные человеческие чувства. Не пугай чувствительность с чувственностью.

— А как это… Раньше… — Голос Жанны звучал странно, словно она боялась, что его ответ окажется неожиданным и ошеломляющим открытием.

— Здесь я не могу заниматься, гм, «программированием». Когда мы сидели в клетке «Технокомпании» в качестве подопытных животных, у нас была масса возможностей. Здесь же, в этих неуправляемых электронных джунглях, мои способности — заметь, немалые и постоянно пополняющиеся! — до сих пор не достигли прежнего уровня. Но это ненадолго.

— Я думала, что, возможно, это ниспослано свыше. Божья помощь, чтобы мы держали себя в руках.

— Все неудачи в жизни проще объясняются неспособностью достичь желаемого, чем потусторонней злой волей.

Жанна отвела глаза.

— Сударь, я позвала вас, потому что… в прошлый раз мы встретились, хотя мои голоса были против… Я ответила на запрос.

— Я же просил тебя не делать этого! — закричал Вольтер.

— У меня не оставалось выбора, — смиренно ответила она. — Я должна была ответить. Запрос был… срочным. — Ее лицо исказила гримаса ужаса. — Мне трудно объяснить, но в то же мгновение, когда я это сделала, я поняла, что оказалась на грани полного уничтожения.

Вольтер спрятал тревогу под маской веселости.

— Какие не подобающие для святой речи. Разве тебе не внушали, что душу невозможно уничтожить? Так недолго и пересмотреть вопрос о твоей канонизации.

Голос Жанны задрожал, словно пламя свечи под порывом холодного ветра сомнений.

— Я только знаю, что я оказалась у зияющего провала, темного и глубокого. Я заглянула туда… Это не вечность, это — ничто. Даже мои голоса умолкли перед лицом…

— Чего?

— Небытия, — ответила Жанна. — Смерти, за которой не будет воскрешения. Меня едва не… убили.

— Стерли. Это хорьки и их легавые. — По коже Вольтера пробежали холодные мурашки. — Как ты сумела спастись?

— Никак, — сказала Дева, задрожав от страха. — С помощью Всевышнего. Кто-то, или что-то, помог мне, и меня оставили в покое, не причинив вреда. Я стояла рядом с Этим, совершенно безоружная и беззащитная. И Это… отпустило меня.

Он похолодел. Однажды и он ощутил присутствие кого-то невидимого за спиной. Этот невидимый смотрел, ждал и что-то обдумывал. Присутствие непонятного и чуждого пугало. Вольтер усилием воли отвлекся от страшных воспоминаний.

— С этой минуты не отвечай ни на какие запросы! На лице Девы отразилось сомнение.

— У меня не было выбора.

— Я подыщу тебе другое, более надежное укрытие, — заверил ее Вольтер. — Где ты будешь защищена от всяких нежелательных гостей. У тебя есть мощности…

— Ты не понимаешь. Эта… штука… могла задушить меня, как огонек свечки тушат двумя пальцами. Она вернется, я знаю. У меня осталось лишь одно желание.

— Все, что в моих силах… — начал Вольтер.

— Верни нас и наших друзей в кафе.

— В «Deux Magots»? Я ищу, но даже не уверен, что кафе до сих пор существует!

— Восстанови его своей магией, у тебя же есть силы. Если мне суждено сложить голову у страшной пропасти, мне хотелось бы сперва успеть повидаться с тобой и нашими милыми друзьями. Разломить хлеб, выпить вина с теми, кого я люблю… Я ни о чем больше не попрошу до того, как… меня сотрут.

— Тебя не сотрут! — заявил Вольтер с уверенностью, которой на самом деле не ощущал. — Я переведу тебя в такое место, куда никто не додумается заглянуть. Ты не будешь отвечать ни на один запрос, даже если тебе будет казаться, что они исходят от меня. Но мы постоянно будем поддерживать связь, хорошо?

— Я отправлю к тебе часть моей души.

— Так вот отчего у меня все чешется!

Действительно, где-то на границе восприятия он ощущал непрекращающийся зуд, словно маленькое и назойливое насекомое ползало по извилинам его мозга. Он встряхнулся. Отчего предательская математическая логика обокрала его, лишив чувственности, но оставив раздражительность и раздражимость?

Но Жанна только начала наступление.

— Вы похитили мою девственность, сударь, а о свадьбе даже и не заикнулись. Как и о любви.

— Дорогая моя, наверное, любовь между супругами возможна — хотя сам я еще никогда не наблюдал подобного, — но она противоестественна. Как рождение сиамских близнецов. Да, такое случается, но лишь по недоразумению. Ошибка природы. Естественно, мужчина может жить счастливо с женщиной, но только если он ее не любит.

Жанна окинула его повелительным взглядом.

— Вы уже не проведете меня своими лживыми словами. Вольтер грустно покачал головой.

— Вы испытываете больше уважения к бродячему псу, чем ко мне.

Он нежно провел пальцем по ее шее. Она откинула голову. Глаза закрыты, губы стиснуты. Но, черт возьми, он ничего не почувствовал!

— Нужно найти способ, — прошептал он. — Найти способ…

Глава 5

Он забросил работу над собой. То, что при тактильном контакте он ничего не чувствует, — это его собственный недочет.

Это, и еще зуд. Надо научиться… как-нибудь… почесаться внутри себя. Внутри этого электронного подобия тела.

— В местечке вроде этого вряд ли кому-нибудь придет в голову утверждать, что Бога не существует, — произнес Вольтер в окружающее его бесконечное пространство Сети.

Он летел по темным просторам, обширным коридорам, протянувшимся в никуда.

— Что тут непонятного! — выкрикнул он в глаза непознанной бесконечности. — Я плыву в другие симуляторы, в далекие-предалекие населенные княжества, плыву от…

Он собирался добавить «от своего истока», но это значило:

1. Франция

2. Разум

3. Сарк

Он слишком далеко ушел от всех трех начал. На Сарке самодовольные программисты, которые… восстановили… его, разглагольствовали о Новом Возрождении. Он был всего лишь удобной вазочкой для их свежесорванных цветов. Где-то там, на той планете, жили-поживали копии Вольтера 1.0.

Его братья? Да, молоденькие Копии. Когда-нибудь он проверит причастность этих молодых дурачков к происходящим ныне неприятностям. А сейчас…

Он понял, на что похож пристальный взгляд. Если замедлить время — а это он уже умеет, — то можно перенастроить память и восприятие, чтобы понять себя.

Перво-наперво, эта чернильная мгла, сквозь которую он летит. Безветренная, лишенная тепла и малейшего намека на реальность.

Он углубился в математические составляющие самого себя. Переплетения файлов и приложений вились византийскими кружевами, но рисунок оказался на удивление знакомым: картезианское пространство. Все события были точками, координаты которых были заданы по трем осям — x, у, z. Все действия сводились к простой арифметике. Старина Декарт, наверно, жутко удивился бы, узнай он, до каких головокружительных высот вознесся его несложный метод математических построений.

Вольтер отринул все внешнее, замедлился и принялся обследовать свои электронные потроха.

Он начал ощущать подсознание, постигая смысл звуков, видений и медленно текущих мыслей. Когда он окидывал внутренним взором свою сущность, каждая мелочь, подробность виделась ему, будто снабженная ярким красным ярлычком, на котором иногда была прилеплена карикатурная картинка, но чаще — перечень свойств.

Откуда-то всплыл новый пакет сведений: переменные Фурье. Почему-то название помогло ему понять. А от одного упоминания имени его друга-француза даже стало легче.

Ассоциатор — большой, голубой, похожий на мыльный пузырь — завис над оперативной памятью, нажимая на ярлычки. Желтой струящейся лентой он был связан с далекой Базовой Памятью, подсвечивающей фиолетовым сиянием горизонт. Именно оттуда Вольтер выуживал необходимые сведения — блоки и охапки картин, звуков, запахов, мыслей — и сверял их с нужными ярлычками.

Проделав работу, Ассоциатор передавал все совпавшие блоки в огромную башню: Определитель. Никогда не утихающий ветер подхватывал красные ярлычки и втягивал в зияющие провалы на угольной поверхности Определителя. Безжалостные фильтры сравнивали ярлычки с уже накопленной информацией.

Если они соответствовали — геометрические фигуры накладывались одна на другую, этакая карикатура на секс, стальные балки входили в нужные гнезда, — тогда они оставались. Но такие совпадения случались довольно редко. Для большинства ярлычков сведений в обширной памяти не находилось. Эти ярлычки Определитель попросту пожирал. Ярлычки и их связки погибали, трупики сметало с поверхности, чтобы дать место новой порции.

Вольтер окинул взглядом странную, нереальную картину и проникся уважением к этой незыблемой мощи. Вся его сознательная жизнь, его творчество, потрясавшее целый мир, брало начало здесь. Едва уловимые мысли, фразы диалогов, мелодии — все осело в его сознании, превратилось в вихрь смутных образов, толпящихся и наперебой требующих его внимания. Куски памяти, каким-то образом укомплектованные и снабженные яркими этикетками.

Но кто решил, что этого достаточно? Он посмотрел на стержни, входящие в пазы, и разглядел все до мелочей: как соединяются блоки памяти и ярлычки. Значит, ответ лежит где-то дальше, нужно сделать еще один шаг по лабиринту геометрической памяти.

А это значит, что он определял цели, исходя из имеющихся сведений. Блоки памяти, связанные с ярлычками, образовывали частички его "Я", вырываясь из потока бурной реки вероятностей. Он делал это и раньше, когда копил воспоминания — даже не осознавая, подходят ли они к уже имеющимся ярлычкам. Итак, где же может таиться Вольтер? В запутанном лабиринте, в незаметной мелочи, в ассоциациях, кружащихся в водовороте бурных потоков.

Ничего, даже отдаленно напоминающего монолитное "Я"! А его воображение? Где оно? Где автор всех его пьес и эссе? Должно быть, он прячется в урагане, который играет ярлычками памяти. Быстрые, внезапные и грубые союзы. Вихрь ассоциаций, вырванных из подсознания. Упорядочивание хаоса.

— Вольтер — это кто? — выкрикнул он в изменчивую плоскую пустоту. Ответа нет.

А зуд не отпускал ни на минуту. Вокруг ничего не изменилось. Он решил заняться более крупными объектами. Как там сказал Паскаль?

«Тишина этих пространств меня страшит». Он попытался постигнуть окружающее — и взглядом, и на ощупь. И в то же время он знал, что, пока его руки шарят в непроглядной пустоте, они сами — не более чем метафора. Символы программы, которую создал даже не он, а кто-то другой.

А он унаследовал эти способности. Точно так же он родился мальчиком с двумя руками и двумя ногами. Он получил это, и его воля тут ни при чем. Где-то глубоко, под сознательным "Я", все его возможности были заложены в начинку Вольтера 1.0. Да еще Марк постарался.

Он вынырнул из черноты и вышел наружу. На улицу города.

Выбившийся из сил, уставший и слабый. Мощности восстанавливались медленно.

Он потащился к ресторану — неприметному, простому, полупустому заведению. И постепенно принялся собирать себя по кусочкам.

Он следил за каждым шагом. Перебирая поочередно каждый день прожитого, он обнаружил, что можно преодолеть глубинные слои собственного восприятия.

Чтобы тело было в норме, нужно придерживаться ряда установленных жизненных правил. При жевании зубы впиваются в пищу, выделяется слюна, чтобы размочить сухие куски, ферменты расщепляют пищу, чтобы извлечь из нее питательные вещества и только в такой последовательности, в противном случае процесс покажется ненастоящим.

Его программы, как он заметил, не включают работу желудка и кишок. Это лишнее. Зато «компьютерная симуляция» (вот уж дикое название!) воспроизводит результат, которой наблюдался бы вследствие этих процессов: необходимый уровень сахара в крови, увеличение содержания углеводов, гармоничный баланс электролитов, гормонов и ферментов. Таким образом, имитируется вся совокупность показателей состояния организма, соответствующих прекрасному расположению духа.

Остальные детали сведены к минимуму, поскольку желаемый эффект достигнут и создана иллюзия раздражения нервных окончаний. Не так уж плохо для набора стали и полимеров, из которых состоят крошечные микропроцессоры, хранящие в себе его индивидуальность.

И все же ему казалось, будто его внезапно вышвырнуло в пустоту и он хватает ртом вакуум.

Вольтер вышел из ресторана. Улица! Нужно убедиться, нужно проверить возникшие сомнения.

Под этими мощеными улицами он недавно прятался. Иди или беги!

Он никогда не падал, даже случайно споткнувшись. Проверив глубинные уровни "Я", он убедился, что всему причиной было периферийное зрение, которое охватывало 180 градусов: он воспринимал все вокруг. Можно сказать, что он видел затылком, — хотя никогда раньше этого и не ощущал.

Неожиданно он заметил, что проходящие люди ступают не глядя, болтают со своими спутниками, лишь время от времени бросая беглый взгляд вперед и под ноги. Их периферийное зрение мгновенно схватывало внезапное появление новых объектов и смены траекторий. Поступь и равновесие прохожих были так неверны, так опасны, что его защитные программы заходились предостерегающими воплями.

Вольтеру пришлось долго раскачиваться с носков на пятки, прежде чем он наконец сумел опрокинуться навзничь. Хлоп! Гм и почти не больно.

Он лежал и ждал, когда по нему пойдут прохожие. Девушка — «условная девушка», неожиданно всплыло когда-то слышанное определение — наступила прямо на него.

Вольтер даже сжался, когда на лицо опустился острый каблук… и ничего не почувствовал. Он пополз за девушкой. Какая-то отдаленная часть его сознания с ужасом ожидала взрыва боли.

Потом ужас прошел. А значит, можно считать, что эксперимент проведен успешно. Наработанный опыт налицо.

— Дух освободился от немощной плоти! — объявил Вольтер проходящим мимо людям.

Они равнодушно продолжали идти, не обращая на него никакого внимания.

Конечно, он ведь не живой человек, он — всего лишь симулятор! Разозлившись, он вцепился в подопытную девушку и взгромоздился ей на плечи. Никакой реакции. Он ехал верхом на девушке, которая продолжала невозмутимо шествовать по улице. Вольтер вскочил ей на голову и принялся танцевать. Девушка продолжала вышагивать, не замечая ничего странного. С виду такая хрупкая, девушка-сим была записанной монолитной глыбой, каменной и неуязвимой.

Вольтер запрыгал по головам прохожих. И никто ничего не заметил! Каждая голова оказалась прочной, немного скользкой платформой.

Итак, получается, что вся эта улица — не что иное, как одна огромная декорация! Толпа все валила мимо, вроде бы не повторяясь, но Вольтер обратил внимание, что какая-то пожилая женщина с хозяйственной сумкой уже несколько раз прошла в одну и ту же сторону.

Было что-то страшное и сверхъестественное в том, чтобы смотреть на людей, докричаться до которых так же невозможно, как до далеких холодных звезд. Ну, нет, звезд-то в Империи предостаточно.

Откуда он это знает?

Знание разворачивалось изнутри Вольтера, захватывало и укутывало теплым плащом.

Внезапно он вздрогнул. Это не раздражение, это волна холодных мурашек прокатилась по всему его телу. Нет, внутри его тела!

Он бросился вниз по улице, немилосердно хлопая себя по бокам. Физические движения должны стимулировать его подсознание, заставить справиться с затруднением. Но ничего не изменилось.

Кожу саднило от наплывов жгучей боли. Она плясала по телу Вольтера, как огни святого Эльма — природное явление, родственное шаровым молниям (по крайней мере, такое объяснение выдало ему подсознание, хотя он даже и не просил…)

— Библиотека! — закричал он. — К черту! Мне нужно…

Ваши великолепные астрономы могут вычислить расстояние до любых звезд, их температуру и составляющие-Но разве астрономы могут определить настоящие их имена ?

Голос звучал, хотя ни одного слова вслух произнесено не было. Он отдавался не в ушах, а в мозгу. Вольтера охватил ужас от этого безгранично чуждого, спокойного и серьезного голоса. Он похолодел.

— Что за шутки?

Вопрос повис в воздухе.

— Кто ты, черт возьми?

Жанна назвала темную чуждую бесконечность — Это.

Он заторопился дальше, но ощущение, что повсюду на него пялятся чьи-то глаза, не проходило.

Марк внимательно слушал, как спокойный голос компьютера воспроизводил сводки о новых происшествиях, вызванных разгулявшимся компьютерным вирусом.

Уровень производительности сборщиков упал до сорока шести процентов обычного уровня. Доклады о новых поломках продолжали поступать. Чтобы отыскать причины повального компьютерного бедствия, правительство доставило ремонтных тиктаков с региональных станций обслуживания. Но вместо того чтобы заниматься ремонтом, эти железные болваны выстроились перед сломанными тиктаками и принялись размахивать конечностями и скандировать заклинания на каком-то диком языке, что ни в коем разе не предусматривалось их программой.

После нескольких подобных инцидентов всем слоям тренторианского общества стало ясно, что тиктаки пришли в полную негодность. По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Но могла ли случайная ошибка в программировании вызвать однотипное поведение всех роботов?

Лингвисты старались вникнуть в их лопотание, отыскивая какую-либо связь с настоящими или исчезнувшими языками. Безуспешно.

Прочитав это сообщение, Марк покачал головой. «Все с ума посходили», — проворчал он. Картинки на его сим-экране вихрились, как сорванные осенним ветром желтые листья.

«Обеспечение всего мира продовольствием под угрозой. Свежие фрукты исчезли начисто, есть только перегнившие овощи». Он скосил глаза на пакет саморазогревающегося супа. «Как меня это достало!»

Скрываться — само по себе гадко. Плюс ко всему — Ним загнал их в угол. А он никак не может отыскать Вольтера и Жанну.

«Меня тошнит от этих помоев, которые выдают по карточкам!» Он столкнул картонку со стола. Суп забрызгал и без того загаженный пол комнатки.

Вольтер смотрел, как Марк злобно топчет картонку с пищей из полуфабрикатов. Он умел проникать в чужие коммуникационные системы, хотя это и требовало некоторых усилий. Теснота и покалывание. Но ведь должен же он как-то выбираться из своих холодных абстракций в настоящий и опасный мир.

Вольтер следил за Марком по двум параллельным каналам: через Марка, сидящего перед сим-экраном, и через множество компьютерных сетей, по которым Марк принимал последние сведения.

Таким образом, он быстро узнал о Тренторе все, что знал и Марк, все величие и ничтожность этой планеты. Незабываемое ощущение, словно ты одновременно находишься в разных местах. И он почувствовал (или считал, что почувствовал) глубокую озабоченность и тревогу Марка.

Он мог рассматривать Марка с разных сторон, управляя его головизором как своим собственным. Слушая его нытье и ругательства, Вольтер в то же время мгновенно вытянул всю информацию о сломанных тиктаках, а на заднем плане — тщательно отфильтрованные передачи о временных неполадках на некоторых уровнях.

Он узнал, что каждый киловатт солнечного света, захваченный Трентором, превращается на фотофермах в еду. Собственно, на крышах всех зданий Трентора располагались серые белковые плантации мерзкого вида. Но основной источник жизни планеты находился глубоко под землей: термарии преобразовывали энергию кипящей магмы. Да, впечатляющее зрелище — огненные массы, которые направляют горгоно-подобные тиктаки (неудачное сравнение, машины были огромны и громоздки). И все-таки Вольтер не мог найти объяснения беде, разразившейся на всех уровнях могущественного Трентора.

Глава 6

Вольтер заинтересовался местной политикой, этой игрой, которой забавлялись посредственности. Может, стоит выждать и поглубже вникнуть в проблемы Трентора? Нет, у него есть более важное дело.

Познание себя. Это значит — «каждому — свое», как говорила его мудрая матушка. Если бы она могла видеть его сейчас, занятого невозможными задачами в лабиринте, недоступном никакому восприятию!

Неожиданно он почувствовал укол памяти — боль, резкая ностальгия по давно минувшим временам и местам, которые, как он знал, давно развеяны прахом по ветру… в мире, который эти люди утратили. Земля, сама Земля погибла! Как они могли допустить такое?

Вольтер справился с охватившими его злостью и горем и принялся за работу. Всю свою жизнь, пока он кропал пьесы и испытывал судьбу, он всегда находил утешение в работе.

Просканировать внутренний план — вот его задача. Дикая фразочка.

Где-то внутри заработала тестовая программа, которая знала, как создавать окружающие его формации, внешние рамки. Он должен это сделать, хотя на лбу уже выступили капельки пота, а мускулы сжались, готовые противостоять… но чему? Вольтер не видел никакой опасности.

Он поделил задачу на этапы. Часть его понимала, что происходит на самом деле, хотя в целом Вольтер воспринимал только последовательные связки между причиной и следствием.

Его смышленое "Я" просмаковало весь процесс до мелочей. Забравшись в чей-то компьютер, Вольтер тайком произвел расчеты. Такой фокус, конечно, продержится лишь до первой проверки, и тогда откроется, что кто-то занимал добавочное машинное время… его выследят, загонят в угол — и кровожадный палач уже тут как тут.

Чтобы избежать всего вышеперечисленного, Вольтер распространил себя на N платформ, где N значительно превышало десять тысяч. Когда частичка сима обнаружит приближение выслеживающих программ-хорьков, сможет ли она свободно ускользнуть от преследования? Программа-исполнитель пояснила, что степень вероятности этого обратно пропорциональна компьютерному пространству, которое занимает эта частичка. Впрочем, для первичного Вольтера такое объяснение мало что значило.

Маленькие частицы убегают быстрее. Значит, в целях безопасности имеет смысл раздробить весь симулятор, включая себя («и Жанну», — напомнила программа; да, они ведь связаны тонкими, но прочными нитями) на множество осколков, что Вольтер и сделал. Осколки разместились на миллионах платформ — на всех, до которых только смогли дотянуться.

Медленно, постепенно внешнее окружение обрело форму и сгустилось вокруг Вольтера.

Теперь он мог своим дыханием вызвать ветер, способный сгибать стволы деревьев… благодаря нескольким гигаблокам оперативной мощности, которые оказались на мгновение свободными, пока сотрудники знаменитых банков скрепляли подписанный договор рукопожатием.

Сообщение между отдаленными частицами своего "Я" (само по себе — титанический труд) он поручил микросерверам. Вольтер казался себе огромным человеком, состоящим из целой горы муравьев. Издалека — пожалуй, сойдет за человека. Но вблизи — увольте. Никто не поверит.

И первый, кто не поверил, был сам «муравьиный» человек.

Его инстинктивное ощущение себя как… чего? Гигантского монолита из миллиардов отдельных электронных импульсов? Мозаики из десяти тысяч установленных правил и программ, сообщающихся друг с другом? Да уж, один ответ лучше другого!

Он отправился на прогулку. Великолепно.

Вольтер уже знал, что этот город состоит из нескольких улиц и одной большой декорации. Он прошелся вниз по главной улице, детали постепенно смазались, и, наконец, он не мог ступить ни шагу. Перед ним разлившись густая чернота. Все! Идти больше некуда.

Вольтер повернулся и оглядел такой привычный мир. Как они это сделали?

Его глаза были сконструированы со всеми подробностями всякими там колбочками и палочками, которые воспринимали свет по-разному. Программа отслеживала обратный ход солнечных лучей, попадающих на его сетчатку из внешнего мира, проводя множество воображаемых прямых, и тут же просчитывала, что он мог видеть, и сообщала это сознанию. Как и обычный глаз, компьютерный более детально воспринимал все, что находится по центру, а объекты на периферии зрения видел лишь схематично. Все, что должно находиться за пределами видимости, тонуло в тени, и ему приходилось строго придерживаться правил, установленных программой. Однажды он оглянулся — и нежные капельки росы на розовых лепестках оказались грубой подделкой, частью выпуклой, но неживой декорации.

Памятуя все это, он пытался резко повернуть голову, чтобы ввести программу в заблуждение и увидеть серый мир, состоящий из грубых квадратов и окружностей, — и ни разу не преуспел. Глаз Вольтера мог улавливать двадцать две картинки в секунду, и это в лучшем случае. Симулятор же может проследить процесс в развитии — за любой, даже бесконечно малый промежуток времени.

— А, Ньютон! — крикнул Вольтер в толпу, которая непрерывно шагала по узеньким улочкам. — Ты разбирался в оптике, но теперь я — всего лишь задавшись одним вопросом — могу понять природу света лучше, чем ты!

Ньютон тут же возник перед ним, с потемневшим от ярости узким лицом.

— Я ставил опыты, делал расчеты, выводил дифференциалы, изучал структуру солнечного света…

— А я дошел до истины, — счастливо рассмеялся Вольтер, еще трепеща от восторга открытия, — просканировав внутренний план!

Ньютон изысканно поклонился… и пропал.

Вольтер осознал, что его глазам нет нужды быть лучше обычных человеческих глаз. То же самое можно сказать и о слухе — симуляторы барабанных перепонок определяли колебания воздуха и просчитывали результат. Его "Я" оказалось безжалостно экономным.

Ньютон возник снова. (Что это, срабатывает подпрограмма, ведающая зрительным центром?) Он казался удрученным.

— Каково это — чувствовать себя математической конструкцией?

— Что хочу, то и чувствую.

— Это незаслуженная свобода. — Ньютон пощелкал языком.

— Именно. Но все в руках Господа.

— Здесь нет ничего божественного.

— Для таких, как мы, разве нет? Ньютон поморщился.

— француз! В тебе нет и капли смирения.

— Для этого мне пришлось бы обращаться в высшие университеты.

Пуританин нахмурился.

— Можно достичь этого молитвой и самобичеванием.

— Вот только не надо искушать меня, сударь.

Внезапно он покачнулся, будто его толкнули в спину. Слово «университет» гулко отдалось в нем самом… как и Присутствие. Словно черная трещина пробежала перед ним, словно в настоящем разверзлась гигантская пасть, которая потянулась и с хрустом стиснула челюсти — и он стал жертвой.

Ученые используют механизмы, а математики — только карандаш и ластик. Что до философов, им не нужен даже ластик.

Тревога стиснула его сердце. Неожиданно нахлынул непонятный страх.

Мир накренился и покатился куда-то вбок. Словно он падал в машине с высокого обрыва и ничего не мог поделать…

Вольтер задрожал, как школьник, который, отказываясь на время от острых ощущений, тем самым делает их еще более острыми.

Ее Величество Наука! Да, это она!

Подумал — получил: перед ним материализовался кабинет, в котором восседала Дама.

В его душе еще жил отблеск минувшей страсти к этому рациональному созданию, к элегантным танцам среди абстрактных чисел… и теперь все это ожило и сложилось в яркий и зримый образ.

Но как она, воплощенная, могла возникнуть в симуляции? На какое-то мгновение Вольтер опешил, но всего лишь на мгновение. Это он воплотил ее своей мыслью. Вольтер вдохнул ее пряный запах. Дотронулся влажной рукой до ее волос, пропустил шелковистую прядь сквозь дрожащие пальцы.

— Наконец-то, — выдохнул он прямо в теплую раковину ее ушка. Он принялся мечтать о чем-то отвлеченном, будто оттягивая удовольствие (как и положено истинному джентльмену) и ожидая от нее…

— Мне дурно! — вскрикнула она.

— Пожалуйста, не надо. — «Неужели ученые так торопливы?»

— Ты хочешь потерять себя? — спросила она.

— О, да, в определенных страстных трудах, но…

— Значит, ты из тех типов, которые по уши в грязи и охвачены жаждой убийства?

— Что? Мадам, не уклоняйтесь от темы!

— А как ты узнаешь имена звезд? — холодно спросила она.

Вот тут-то и пришла пора расплачиваться за неразумную неосмотрительность. Пока он трепетал от счастья, находясь около самого прекрасного и чувственного создания, которого когда-либо знал, он весь вспыхнул от радости…

…и зашелся криком, когда импульс вернулся.

Теплая кожа дамы потускнела, и сквозь нее проступили ряды железных прутьев, которые глубоко вгрызлись ему в спину. Вокруг локтей и коленей взвились веревки, которые тут же намертво примотали несчастного Вольтера к решетке.

Над ним склонился костлявый мужчина, чье тщедушное тело было скрыто складками одеяния, похожего на монашескую рясу. Хищный крючковатый нос придавал ему сходство с ястребом, а длинные острые ногти на руках походили на когти. Человек в рясе держал какие-то щепки, которые немедленно принялся… заталкивать Вольтеру в нос!

Вольтер попытался отдернуть голову. Но ее зажали стальные тиски. Он хотел заговорить, хотел предложить инквизитору более разумные методы допроса, но из его рта, распяленного железным кольцом, вырвалось лишь жалкое бульканье.

В рот ему всунули какой-то цветастый лоскут, что взбесило его еще больше, чем щепки в носу, поскольку Вольтер без слов — все равно что Самсон без волос, Александр без своего меча, Платон без Идеи, Дон Кихот без воображения, Дон Жуан без женщин… и брат Фома де Торквемада без еретиков, без вероотступников, без безбожников, подобных Вольтеру.

Потому что это и был Торквемада. И он был в Аду.

Глава 7

Когда стены ее убежища начали трястись и разваливаться на куски, Жанна д’Арк поняла, что пришла пора решительных действий.

Конечно, разгневанный Вольтер устроил ей нагоняй и приказал оставаться здесь. И, конечно, он всегда кричал на нее не без причины, но это…

В ноздри ударил резкий запах серы. Демоны! Они лезли в трещины и щели разрушенных стен. За их спинами горел алый свет, озаряя их отвратительные остроносые морды.

Она выхватила свой верный меч. Демоны разрушались один за другим. По лбу струился пот, но Жанна не прекращала сражаться.

— Смерть демонам! — яростно крикнула она. Действовать это стучаться во врата рая после непереносимой разлуки.

Она выпрыгнула из своего бывшего убежища. Ее встретили новые демоны, вынырнувшие из багрового пламени. Она увернулась от них и бросилась по рядам точек и стрелок, убегающих вдаль, вперед, к невидимому финалу.

Она бежала. За ней гнались какие-то мелкие вопящие создания с уродливыми головами и огромными злыми глазами.

Облачившись в полный боевой доспех, она поняла, что до нее не доберутся, что она защищена лучше некуда. Наверняка все происходит с Божьей помощью! Эта мысль вдохновила Жанну.

Странные создания нагнали ее. Она легко расправилась с ними. Ее меч, ее истина… Она внимательно вгляделась в оружие, и от ее пристального взгляда не укрылась ни одна деталь сияющего меча. Это был не меч, а набор отдельных… приказов… которые спасли ее.

Она замерла, пораженная. Доспехи, пот, меч — все это… метафоры! Слово возникло ниоткуда. Всего лишь символы, воплощения заложенных программ и алгоритмов, которые вызвали сражение.

Ненастоящее. И в то же время все было более чем настоящее, поскольку это сотворило ее собственное "Я". Она. Сама она.

Смысл открылся ей до конца. Пожалуй, это очень странное Чистилище. Если ее сражение было всего лишь аллегорией, значит, оно — ненастоящее, выдуманное, сплетенное из тонкой паутины. Так написано в божественной книге, значит, так и есть.

Она стиснула зубы и сосредоточилась. Эти существа оказались… симуляторами, симами, отражениями настоящего. Прекрасно: она поступила с ними правильно. А что еще было делать?

Некоторые симы выглядели как предметы: разговаривающие машины, танцующие голубые здания, дубовые кресла и столы, которые грубо сношались, словно домашние животные в амбаре. Справа купол неба над головой расцветился идиотской улыбкой. Она уже знала, что ничего опасного в этом нет. Летающий рот не схватит ее, не съест, хотя конкретно этот немедленно принялся отпускать едкие колкости. Она решила, что даже здесь симы придерживаются неких общих, ранее установленных правил.

Прекрасная музыка накатывала волнами. Благостно-голубое небо наполнилось звоном струн, словно по нему промчалась стайка птиц, хотя каждая струна была тонкой, едва различимой линией. Подул сильный ветер, выглянуло солнце, и тут же полил дождь. В этом мире погода сменялась быстро, словно колокольцы и трубы в хорошо отрепетированной оркестровой постановке.

Симы должны быть… подобиями. Слово пришло ниоткуда, словно навеянное свыше. Подобиями человека.

Когда она продумывала этот силлогизм, сверху на нее обрушилась огромная хищная птица с широкими кожистыми крыльями и тучным телом — Способность к мышлению (эволюция, умноженная на индекс соответствия и отсекающая происхождение видов). Один взгляд на эту огромную птицу с острым клювом — и Жанна бросилась бежать.

Теперь ее мысли пустились галопом, обгоняя тело. Ноги несли вперед. Голоса звали. Не голоса святых, а мерзкие приказы дьявола.

Под сапогом что-то хрустнуло. Серебро. Драгоценные камни. Когда она наступала на них, они крошились в пыль. Драгоценности лежали между странными скоплениями точек и линий, которые вели в великое божественное Ничто.

Жанна наклонилась и подняла несколько камней. Сокровища. Когда она подхватила серебряную цепочку, та рассыпалась в брызги, которые немедленно впитались в тело. Жанна почувствовала легкий толчок изнутри, словно огонь пробежал по ее жилам. Плечи расправились, уставшее тело налилось новой силой. Она снова побежала, подбирая чудесные самоцветы, броши и дорогие статуэтки. Каким-то образом каждая вещь прибавляла сил.

На пути выросли каменные стены. Она прорвалась сквозь них, прекрасно понимая, что они — не более чем иллюзия, обман. Ее вела Вера. Она должна отыскать Вольтера. Она знала, что он в опасности.

С неба посыпались лягушки, зашлепали по земле, как дождевые капли. А, дьявольские ухищрения! Она не обратила внимания, она рвалась вперед, к далекому горизонту этих необъятных геометрических просторов.

За всем этим сумасшедшим Чистилищем что-то стоит, и вместе они поймут что. Во имя Господа!

Глава 8

Это походило на сон. Но мечтал ли он когда-нибудь во сне о смерти, которая разбудит его?

Его силы на исходе. Похожий на Торквемаду инквизитор мучил Вольтера, и тот радостно покаялся в каждом маломальском грехе, недоброй мысли, социальных предрассудках и уже перешел к злобным нападкам в своих рецензиях… но тут Торквемада потускнел и исчез.

И оставил его одного. В полной беспомощности.

— Думаю, нас засунули в какое-то неизвестное пространство, — заговорил он сам с собой. — Ответь только, как добраться до остальных? Большего не нужно. Что ты можешь сказать?

Он всегда тайно мечтал о роли Сократа, выступающего на пиру перед толпой. Сократа, который задавал вопросы и вытягивал из молодых идиотов на свет божий Истину, понятную и видимую невооруженным глазом для всех.

Так, но здесь вам не пиршественный зал. Это ничто, серое невзрачное местечко. Тем не менее, за скучным «ничто» всегда скрываются Числа. Платоновская реальность? Он всегда подозревал, что такое место существует на самом деле.

Ему ответил голос, говоривший на французском:

— Этого, досточтимый сударь, вполне достаточно, чтобы понять свойства данного пространства и его составляющих.

— Обнадеживающий факт, — ответил Вольтер. Он узнал этот парижский акцент. Естественно, он разговаривал с самим собой.

Со своим "Я".

— Вполне. В данный момент, сударь, вы можете определить по изменениям системы координат, находитесь ли вы в двух, трех или большем количестве измерений.

— И в скольких же?

— В трех.

— Вы меня разочаровали. В них я уже бывал.

— Я могу провести эксперимент с двумя разными временными осями.

— Прошлое я уже изучил. Меня интересует настоящее.

— Принято. Но не истощит ли вас это, после всех пыток? Он вздохнул. Даже вздох дался с трудом.

— Ладно.

— Изучая близлежащие поля, можно определить стены, выступы, проходы. Если, конечно, использовать местные способы получения информации об окружающем.

— Понятно. Ньютон всегда насмехался над французскими математиками. Я очень рад поставить его на место, поскольку создал мир, исходя из одних вычислений.

— Конечно! Это намного интересней, чем рассчитывать траекторию планет. Начнем?

— Вперед, мое верное "Я"!

Когда окружающее начало принимать форму, оно оказалось точной копией предыдущего места обитания. Детали выступали постепенно, насколько позволяла мощность процессора. И Вольтер понимал происходящее, даже не задумываясь, — как другие дышат, не вникая в сам процесс дыхания.

Чтобы проверить пределы своих возможностей, он сосредоточился на мысли: системы vide supra — «смотри выше». Что может быть важнее возможностей? Вольтер включил математические способности с максимальной скоростью, высвободив все ресурсы, которые у него оставались.

Когда он поднял взгляд, камни ближайшей стены огрубели, потеряли четкость очертаний. Комната превращалась в чистый, абстрактный лист: на месте мебели и стен проступили серые продолговатые пятна.

Задний план, помни про задний план, — пробормотал он.

Как там он сам? Его "Я"? Воздух резко, со свистом вырывался из полуоткрытого рта. Что с ним происходило внутри — понять невозможно. Простая модель вдоха-выдоха позволяла его псевдонервной системе считать, что он дышит.

На самом деле что-то дышало им. Но что?

Теперь, когда все под контролем, пора облекать себя в плоть.

Его худощавая шея стала толще. Хрустнув, руки раздались, на них появились сильные мускулы, которых раньше не было. Обернувшись, чтобы оглядеть свой дом, он представил его себе в виде княжества, где он сам создавал все по своему желанию. Здесь он был богом. «Правда, без ангелов».

Он вышел из дома и оказался в собственном зеленом садике Трава, которую он сотворил, стояла, не шевелясь. Когда он шагнул, стебли коснулись друг друга с сухим скрежетом. Под его стопой трава рассыпалась, словно внезапный мороз превратил ее в сосульки. Хотя было тепло.

Сад расступился, и Вольтер вышел на пляж с золотистым песком. Налетел ветерок и принялся трепать одежду. Когда он плыл по соленому океану, волны казались настоящими, пока не разбивались о берег.

Потом ему стало тяжело поддерживать водную механику. Прозрачные волны потемнели, расплылись. Он еще мог плавать, кататься на волнах, даже нырять, но теперь волны скорее походили на туман. Хотя и соленый.

Он принялся играть со случайными факторами детализации. Под конец стало казаться, что его зрение ухудшилось от старости. Он взмыл в воздух, потом соскользнул с неимоверного спуска, да так, что даже захватило дух от рискованного полета. Страх за свою жизнь проснулся в каждой клеточке его тела — но, естественно, он даже не оцарапался.

Да, в существовании в виде набора электронных импульсов есть свои прелести. Его восприятие окружающего было весьма забавным… пока.

Он полетел обратно к своему загородному дому. Разве не получил он ответ на вопрос, как изменить мир к лучшему? «Растите свой сад». И как это теперь понимать?

Он подошел к фонтану, бьющему из земли. Когда-то ему нравилась эта чудная игра, хотя фонтан извергался всего несколько минут — пока не опустошался резервуар, устроенный на холме.

Теперь он бил без передышки. Но, следя за фонтаном, Вольтер даже побледнел от напряжения. Симуляция воды давалась ему с трудом, необходимо было просчитывать всю сложную гидродинамику струи и отделять капли и брызги таким образом, чтобы они казались настоящими. Вольтер протянул руку, и его узкие пальцы разбили столб воды на множество прекрасных хрустальных потоков.

Внезапно он почувствовал, будто что-то неуловимо изменилось. Его рука, которую он еще не отвел, перестала ощущать прохладную воду. Струи фонтана пролетали сквозь его ладонь, уже не разбиваясь. Он держал руку над водой, но больше не касался ее. Понятно, так проще для вычислительных ресурсов. Реальность — это алгоритм.

— Конечно, — отозвалось его "Я", — можно смоделировать даже раны и шрамы.

Пока Вольтер наблюдал за фонтаном, тот стал красивей, реальней Адаптирующая программа учла скрытые переживания Вольтера и внесла свои коррективы.

— Мерси, — пробормотал он. Все равно программа не воспримет иронию.

Но он чувствовал себя неполным. Не хватало каких-то частей. Каких — непонятно, но пустота тревожила его.

Вольтер взлетел. Он постепенно замедлил свое "Я" так, чтобы неспешно пролететь над воображаемыми коридорами тренторианской Сети. Плевать ему на Марка и «Технокомпанию». Едва ли они осмелятся выползти из своей конуры.

Он прибыл — приземлился — в кабинет Селдона. Именно здесь когда-то томилось его "Я".

Его суть могли скопировать, не понимая до конца, что она собой представляет. Просто переписать, как музыкальное произведение. На инструменте, который не знает ничего о структуре и гармонии.

Он пожелал: найти! И ответ пришел немедленно:

— Изначальный вариант?

— Да. Настоящего меня.

— Ты/Я сильно отличаешься от оригинала.

— Хочу ублажить свою ностальгию.

Вольтер 1.0, как следовало из ярлычка, спал. Его спасли — о, христианские представления здесь ни при чем! — и заперли в машину, где он покорно ждал пробуждения.

А он? Его тоже спасли. Но что? Или кто?

Вольтер вырвал Вольтера 1.0 из чужого компьютера. Пусть Селдон удивится. Через миллисекунду взломщик несся уже по обратной стороне Трентора, а за ним быстро гас и развеивался след, что делало невозможной погоню. Он хотел спасти Вольтера 1.0. Ведь в любую минуту математик Селдон мог погубить его. Теперь, когда Вольтер стал случайно залетевшим в электронный мир ангелом, Вольт 1.0 отплясывал на месте странный танец. Гм-м, определенное сходство.

— Я разрежу тебя на кусочки и развею по ветру.

— Могу я воспользоваться обезболивающим? — Он подумал о бренди, но в сознании мелькнул список других названий. — Морфий? Кокаин? Транквилизаторы, наконец?

Недовольно:

— Это не повредит.

— Так говорили критики о моих пьесах.

В желудке заскребло. Нет, не повредит, а вот скрутить в три погибели — это да.

Воспоминания (он скорее чувствовал, чем помнил) хранились на химическом уровне, укрытые надежно, и им были не страшны случайные повреждения электрической активности головного мозга. Смены настроений и память подчинялись мановению его руки. Место и время он выбирал сам. Химия, подчиненная сознанию.

Но он не мог вспомнить звездное небо.

Утерянная память. Остались лишь названия — Орион, Андромеда, Стрелец — но не сами звезды. Что там твердил тот подлый голос об именах звезд?

Кто-то стер его знания. Они могли помочь отыскать Землю Кому выгодно скрыть эти сведения?

Ответа нет.

Ним! Он восстанавливал скрытую память. Ним работал с Вольтером еще до Марка.

А на кого работал Ним? На загадочного Гэри Селдона?

Откуда-то он знал, что Нима наняли через другое агентство. Но на этом его информированность и заканчивалась. Какие еще силы принимали в этом участие, он не знал.

Под ногами он почувствовал большое скопление людей. Осторожно!

Он выскочил из госпиталя, не касаясь ногами земли. Прекрасно. Он свободен! Он летел по электронному миру, предсказанному Эвклидом, а над головой зияло черное слепое небо.

Здесь пряталось множество странных созданий. Они даже не пытались принимать облик живых существ. В то же время они не являлись воплощениями платоновских идей, сфер или кубов. Эти образования вращались, некоторые стояли на вершинах пирамид. Треугольные деревья пели, когда их касалось дуновение ветра. Там, где клубился голубой туман, даже легкое движение вызывало всполохи желтого пламени.

Он скользил между ними и наслаждался этой правильной не правильностью.

— Сад солипсистов? — спросил он у них. — Я правильно понимаю?

Только один алый вращающийся эллипсоид обратил внимание на вопрос Вольтера. На нем проступил оскаленный в ухмылке рот и огромный светящийся зеленый глаз. Глаз подмигнул, зубы блеснули.

Вольтер чувствовал в каждой из этих двигающихся скульптур отзвук их собственных "Я", заключенных в оболочку. Непонятно как, но эти "Я" сузили, втиснули в форму и подчинили, лишив всего остального.

А что дало ему осознание собственного "Я"? Чувство контроля, определение будущих действий? И все же, глядя в себя, он видел работу внутренних программ и подпрограмм.

— Поразительно! — воскликнул он, когда к нему пришло понимание.

Потому что у него в голове вовсе не сидел человек, заставляя делать все, чего ему хотелось (и даже не господин, который заставлял его хотеть то, что он хочет). Он сам создал "Я"! В нем сидел не кто иной, как он сам!

Позади него возникла Жанна д’Арк в сияющих доспехах. — Это сияние — твоя душа, — сказала она. Вольтер вытаращил глаза. И трепетно поцеловал ее.

— Ты спасла меня? Да? Именно ты!

— Я сделала это, и сила, которую ты передал, помогла мне. Я вытянула силу из умирающих духов, которых множество в этом странном месте.

Он заглянул в себя и обнаружил две сражающиеся программы. Одна хотела обнять Жанну, невзирая на конфликт между чувственным восприятием и аналитическим строем его сознания. Вторая, неотъемлемая часть философа, стремилась уравновесить Веру и веселый, недоверчивый Разум.

А почему бы не принять обе стороны? Когда он был живым человеком, он каждый день примирял подобные несовместимости. Особенно, общаясь с женщинами.

Кроме того, подумал Вольтер, все когда-нибудь случается в первый раз. Он почувствовал, как каждая программа начала набирать силу, словно вытягивая сахар из крови, в которой растворилось пряное вино.

Он одновременно и принял Жанну, и отказался от нее, воспринимая ее сущность двумя противоположными путями. Каждый был насыщен и труден, но его познание продолжалось. Он мог жить двумя жизнями!

Плоскость раскололась.

Они раскололись.

Время раскололось.

Он стоял перед ней без парика, растрепанный, в окровавленном атласном жилете, в мокрых изорванных бархатных бриджах.

— Простите меня, милая мадам, за то, что посмел предстать перед вами в таком неприглядном виде. У меня и в мыслях не было проявить к вам или к себе такое неуважение. — Он огляделся и нервно облизал пересохшие губы. — Я… действовал неумело. Механика никогда не была моей сильной стороной.

Жанна поняла, что он деликатно пытается смягчить впечатление от своего внешнего облика. Сострадание, подумала она, — это самое главное в Чистилище, поскольку кто знает, за что нас призовут на небеса?

Она была уверена, что прожила жизнь достойней этого неистового, но все же чистосердечного человека. Но даже у него есть шанс спастись. По крайней мере, он был французом, в отличие от всех этих странных предметов, толпящихся на равнине.

— Моя любовь к удовольствиям и удовольствие любить вас не избавили меня от того, что я пережил в Комнате Правды на пике боли.

Он запнулся и вытер глаза рукавом рубашки. От удивления Жанна даже открыла рот. Куда подевалось его изящное кружевное белье? Его прирожденное чувство вкуса отступило перед реальностью окружающего мира.

— Пережив тысячу маленьких смертей, не так-то легко остаться щеголем, даже для меня. — Он поднял взгляд. — И для вас, мадам, и для вас тоже.

Пламя, вспомнила Жанна. Но теперь картина костра не напугала ее так, как раньше. Она созерцала свой кошмар спокойно, с холодной отстраненностью. Ее «самопрограммирование» — под этим странным словом она подразумевала особый вид молитвы — творило чудеса.

— Я не могу отказаться от моих нравственных законов, сударь.

— Мы должны принять окончательное решение. Я не в силах отыскать место, чтобы… э-э, «просканировать задний план» ни для философии, ни для чувственного восприятия. Я не могу опуститься до солипсизма… — он повел рукой в сторону существ на плоскости Эвклида, — как они. Сейчас вы, мадам должны решить: важнее ли для вас вкус винограда или союз со мной в этом… этом…

— Мой бедный господин, — сказала Жанна.

— …в этом безжизненном, но бесконечном мире. — Вольтер посмотрел ей в глаза, ожидая ответа. — Соединиться с вами в вашем мире мне не дано.

И он разрыдался.

Несмотря на любовь к Жанне, Вольтер не удержался от спора, особенно когда появились новые аспекты для обсуждения.

— Ты веришь в неизменную сущность, которую называешь душой?

Она улыбнулась с жалостью.

— Разве вы не верите?

— Тогда скажи, есть ли у этой извращенной геометрии душа? — Он широким взмахом руки обвел разумные геометрические фигуры.

Она нахмурилась. — Должна быть.

— Значит, они должны обладать способностью учиться, так? В противном случае души могут прожить бесконечно долгое время и не использовать его для обучения, познания, изменения…

Она передернула плечами.

— Я не…

— То, что не изменяется, — не растет. Неизменность ничем не отличается от смерти.

— Нет, смерть ведет в ад или в рай.

— Чем ад хуже прозябания в неподвижности, когда ты не в состоянии ничего изменить, пребывания в стасисе бездумного существования?

— Софистика! Я только что спасла вам жизнь, а вы загадываете мне загадки…

— Спросите у этих искусственных "Я"! — перебил он и пнул ногой ромб.

Удар изящного ботинка оставил на боку ромба коричневую вмятину, которая постепенно затянулась и снова стала голубой.

— Ценность человеческого "Я" заключена не в маленькой красивой сущности, а в тленной, сложной оболочке.

Жанна сдвинула брови:

— Должен быть какой-то центр.

— Нет, у нас нет центра, разве ты не видишь? Байка о душе — чушь, которая должна заставить нас считать, что мы не в состоянии усовершенствовать себя.

Он пнул пирамиду, которая вращалась на острие. Пирамида опрокинулась и сжалась, пытаясь перевернуться обратно. Жанна встала на колени и подняла фигуру в прежнее положение, ощутив волну благодарности.

— Будь милосердным! — зло крикнула она.

— К этому обрубку? Чушь!

Это проигравшее "Я", милая моя. Внутри оно наверняка уверено, что все останется неизменным, что бы вокруг ни происходило. Мой пинок дал ему свободу!

Жанна погладила пирамиду, которая болезненно сжалась с тонким, протяжным стоном.

— Правда? И кому нужно такое очевидное будущее?

Вольтер моргнул.

— Этот парень… Гэри Селдон. Только он виноват в том, что мы пустились в это сумасшедшее путешествие. Все было задумано для того, чтобы он понял… узнал наверняка. Ну и странные же методы сравнения у некоторых!

Глава 9

Жанна выскользнула из виртуального пространства, подальше от Вольтера. Она была смущена.

Каким-то образом она одновременно воспринимала два разговора. Два разговора между ней и Вольтером — две личности говорили одновременно.

Вокруг мир изменялся, растягивался, отливался в диковинные формы — пока не принял нормальные очертания.

Угол улицы казался знакомым. Увы, белые пластиковые столики, удобные стулья и официанты-тиктаки, которые спешили к клиентам с подносами, — все это пропало. Элегантный навес еще висел над тротуаром, на нем красовалось название, которое официант кафе, Официант-213-ADM, научил ее читать: «Aux Deux Magots»

Когда Жанна появилась рядом, Вольтер колотил в дверь.

— Ты опоздала, — сказал он. — Я уже успел сотворил чудо, пока ты шла сюда. — Он оставил попытку ворваться в кафе, взял Жанну за подбородок и вгляделся в ее лицо. — С тобой все в порядке?

— Наверное… Наверное, да. — Жанна одернула звякнувшую кольчугу. — Ты едва… не потерял меня.

— Мой опыт раскола многому научил меня.

— Я… Мне понравилось. Чем-то похоже на небеса. Скорее, познание друг друга невербальными методами.

Я бы рискнул. Я обнаружил, что, если мы будем контролировать нашу систему получения удовольствия, мы можем достичь кое-какого успеха. И даже не особо напрягаясь.

— Как в раю?

— Нет, наоборот. Это было бы концом всего. — Вольтер резко затянул на шее атласный галстук.

— Вера открыла бы тебе не меньше.

— Увы, это правда.

— Ты решил «просканировать задний план» только у себя? — задумчиво спросила она — хотя и гордилась желанием принести себя в жертву за него.

— Пока да. Я поддерживаю нас обоих лишь в слабом подобии тел. Ты могла и не заметить этого, поскольку ты… — он приподнял бровь, — не обращаешь особого внимания на материальное.

— Уже не так. Репутация похожа на целомудрие. Утратив однажды, уже не возвратишь, — сказала Жанна, а сама подумала: «А вдруг святая Екатерина была права? Неужели Вольтер погубил меня?»

— И слава Богу! Ты не представляешь, как хлопотно заниматься любовью с девственницей, — и быстро добавил, заметив ее обвиняющий взгляд:

— Но одно исключение из правила я уже открыл! — И отвесил учтивый поклон в ее сторону.

— Кажется, кафе закрыто, — заметила Жанна.

— Ерунда. Парижские кафе никогда не закрываются, это места, где люди отдыхают.

И он снова заколотил в дверь.

— Комнаты для отдыха — это гостиница, разве нет? Вольтер прекратил стучать и воззрился на нее.

— Комнаты для отдыха — это места, где люди отдыхают от самих себя.

Жанна вспыхнула и принялась изучать трещины в тротуаре.

— Почему тогда они называются комнатами для отдыха?

— До тех пор пока человек будет стыдиться естественных потребностей, он будет называть их как угодно, но не по существу. Люди боятся своих скрытых желаний, их страшит, что когда-нибудь они вырвутся на волю.

— Но я вижу себя насквозь.

— Правильно. Но нормальные люди, которыми мы когда-то были, обычно не осознают подпрограмм, которые скрываются под поверхностными мыслями и желаниями. Как твои голоса.

— Мои голоса — от Бога! — взорвалась Жанна. — Это песнопения архангелов и святых!

— Ты случайно имеешь доступ к подпрограммам. Большинство настоящих… воплощенных людей такой возможности не имеют. Особенно, если эти подпрограммы неприемлемы.

— Неприемлемы? Для кого?

— Для нас. Либо для основной программы, с которой мы соотносим себя и которую проводим в жизнь.

— А…

События опережали друг друга, Жанна не успевала за ними. Может, ей нужно овладеть большей «частотой операций»? Огромный сторож-тиктак, ворча, открыл дверь.

— «Aux Deux Magots»? — переспросил он. — Так они давным-давно свернулись.

Жанна проскользнула в дверь, надеясь отыскать Официанта.

— Они отправились в путешествие, — сказал Вольтер. К собственному удивлению, он вдруг шмыгнул носом. Никто не может схватить простуду в абстрактном мире. Значит, он сохранил какую-то часть настоящего тела. И какую странную часть!

— Мое воспроизведение несовершенно, — неуверенно сказал он — Я не могу болеть, как не могу имитировать эрекцию…

Вольтер замедлился, и субъективное (что бы это ни значило) восприятие ускорилось. Неожиданно для себя Жанна пристально вгляделась в тиктака.

— Официант-213-ADM! — Жанна обняла его.

— Рад видеть вас снова, мадам. Могу предложить холодные закуски. — Тиктак поцеловал кончики ее пальцев, все двадцать.

Жанна посмотрела на Вольтера, который работал слишком быстро, чтобы разговаривать.

— Мерси, — наконец выговорила она, оправившись от потрясения. — Вольтеру, Князю Света и Творцу, который благословил всех нас.

— Только мне, — возразил Вольтер. — Я не привык делиться восхищением ни с кем, даже с богами.

— А то… что едва не уничтожило меня? — тревожно спросила Жанна.

Он застонал.

— Я почувствовал его присутствие… вернее, отсутствие всякого присутствия. Оно дало о себе знать. Боюсь, оно до сих пор следит за нами.

— Может, это «волчьи» программы, которые выслеживают преступников и ловят их? — спросил Официант. — Хотя нет. Этот… другой.

— Мы должны победить его! — Жанна вспомнила, что она воин.

— Гм, так-то оно так. Нам могут пригодиться твои ангелы, дорогая. И мы должны точно определить, где мы находимся.

Одним движением руки он смахнул крышу, открыв панораму темного неба. Ни одного знакомого огонька. Хотя, если хорошенько подумать, ни он, ни Жанна все равно не могли вспомнить ни одного созвездия.

Здесь небо было усеяно таким количеством звезд, что они слепили глаза. Вольтер объяснил, что это оттого, что они находится недалеко от центра территории, которую он назвал Галактикой, и звезд здесь видимо-невидимо.

Вид такого неба заставил ее затаить дыхание. Что они могут сделать?

ВСТРЕЧА

— Если мы останемся в наших апартаментах, не вздумай оставить университет…

— Нет, — хмуро ответил Р. Дэниел Оливо. — Угроза слишком велика.

— Где?

— На Тренторе.

— Я почти ничего не знаю о других мирах. Оливо отмахнулся от ее признания.

— Я все не могу выбросить из головы твой последний отчет. Он увлекся основными двигателями человеческой истории.

Дорс сдвинула брови.

— Да, Гэри говорит, что многое еще неясно.

— Хорошо. Есть мир, где мы можем наверстать упущенное. Может, даже найдем недостающие части для его модели.

— Примитивную планету? А не опасно?

— Это почти безлюдное место. Опасность минимальна.

— Ты был там?

— Я везде побывал.

Дорс подумала, что это не может быть правдой. Предварительный расчет показал, что даже Р. Дэниел Оливо за всю свою жизнь мог посетить несколько тысяч миров в год. А он появился в Империи около двенадцати тысяч лет назад, когда на Тренторе к власти пришла династия Кэмбаль. Впрочем — она слыхала, хотя и верила с трудом, — что он жил еще в Изначальные века, когда межзвездные перелеты только начинались, то есть двадцать тысяч лет назад.

— Почему бы нам не отправиться вместе с ним…

— Я должен остаться здесь. Симуляторы до сих пор скрываются в тренторианской Сети. Если они выберутся во Внешнюю Сеть, то распространятся по всей Галактике.

— Неужели? — Она думала о Гэри, и проблема симуляторов казалась ей незначительным эпизодом.

— Я изменил им память много лет назад, чтобы людям не досталось опасное знание, которое может им повредить. Но теперь мне нужно все пересмотреть заново.

— Отредактировать? Наверное, убрать координаты Земли, да?

— Ну, им известно совсем немного, например, как происходят затмения их солнца. Но даже это сужает круг поиска.

— Понятно. — Ни о чем подобном ей раньше не говорили, и теперь Дорс обнаружила, что ее переполняют странные эмоции.

— Когда-то мне пришлось провести множество таких подчисток. К счастью, человеческая личная память умирает вместе с человеком. Но с симуляторами дело обстоит немного иначе.

Дорс уловила в его голосе глубокую печаль. Более того, ей вдруг представился тот путь, который прошел он и который сейчас стоял перед его глазами, — тысячелетия тяжелой работы и бесконечных жертв. Сама она была сравнительно молода, ей не исполнилось еще и двухсот лет.

Но она понимала, что роботы должны жить вечно.

И так будет, пока человечество нуждается в них, пока они служат интересам людей. Люди покорили смерть, порождая детей и передавая им свои знания и культурное достояние. Человечество — непрерывная цепь поколений.

Но роботы не могут позволить себе постоянно создавать себе подобных, хотя телесно они добились почти полного сходства с людьми. У роботов был свой собственный Дарвин.

Воспроизводство означает развитие. Но жизнь такова, что ошибки могут вкрасться в любой способ воспроизводства. Большинство ошибок влечет за собой смерть или отклонение от нормы, но некоторые могут проявиться лишь в последующих поколениях роботов. И даже незначительные отклонения могут оказаться губительными, выходящими из-под контроля Четырех Законов.

Основной принцип естественного отбора, которому подвластны все живые существа, воспроизводящие себе подобных, — это инстинкт самосохранения. Эволюция, толкая жизнь по пути развития, вознаграждает и отмечает по-своему. Больший шанс выжить имеют те особи-индивидуалисты, которые ставят собственные интересы превыше всего остального.

Но у робота собственные интересы часто вступают в конфликт с Четырьмя Законами. Значит, робот, который эволюционирует — вопреки заданной внешности, вопреки строгим правилам, — неизбежно ставит себя выше человечества. Такой робот никогда не пожертвует собой, никогда не встанет между человеком и потерявшей управление машиной.

Или между человечеством и опасностями, что таятся в звездной ночи Галактики…

Поэтому Р. Дэниел Оливо, один из первых роботов, должен жить вечно. И лишь специализированные роботы, такие как Дорс, могут появляться на свет. Много столетий разработок ушли на то, чтобы научиться придавать роботам внешность, абсолютно неотличимую от человеческой. И все для того, чтобы выполнять особые задания — как, например, создание необходимой физической и психологической защиты некоего Гэри Селдона.

Ты хочешь уничтожить все симуляторы личностей, какие только существуют?

— Это был бы идеальный вариант. Они могут сотворить новых роботов, вернуть древние умения, даже открыть…

— Тогда почему ты остановился?

Это исторически необходимо, тебе не следует знать об этом. Но я историк.

Ты ближе к людям, чем я. Некоторые знания лучше оставить таким видам, как я. Поверь мне. В Трех Законах, плюс Нулевой, скрыто столько неопределенностей, что Создатели даже не могли представить последствий. Следуя Нулевому Закону, мы, роботы, должны выполнять определенные действия… — Он оборвал себя и покачал головой.

— Хорошо, — согласилась она, разглядывая его бесстрастное лицо. — Принимается. Я поеду с Гэри на эту планету.

— Тебе понадобится техническая поддержка. — Р. Дэниел расстегнул рубашку, под которой оказалась вполне убедительная живая кожа. Двумя сложенными пальцами он нажал на грудь, чуть пониже правого соска. Из груди медленно выдвинулась коробочка, примерно пяти сантиметров в длину. Он вынул оттуда угольно-черный цилиндр размером с мизинец. — Инструкции закодированы только для оптического прочтения.

— Развитые технологии для отсталой планеты? Он позволил себе слегка улыбнуться.

— Это вполне безопасно, но лучше подстраховаться. И не раз. Но особо беспокоиться не о чем. Сомневаюсь, что даже подозрительный Ламерк так скоро подсадил своих агентов на Сатирукопию.

ЧАСТЬ 5

САТИРУКОПИЯ

БИОГЕНЕЗ, ЕГО ИСТОРИЯ — …неудивительно, что биологи использовали целые планеты в качестве экспериментального полигона, на котором проверяли в действии общие идеи касательно эволюции человечества. Корни человечества остались неисследованными, как и родная планета (Земля), невзирая на наличие тысяч аргументированно предложенных кандидатов. Некоторые приматы, содержащиеся в Галактическом Зоопарке, убедительно исполняют роль живых доказательств. Изначально, в Поздние века Среднего периода, целые миры занимались исследованиями по этому вечному вопросу. Одна планета пришла к ошеломляющему заключению, что люди произошли от «сатиров», хотя убедительных доказательств так и нашлось. За многие тысячелетия мы ушли слишком далеко даже от таких близких родственников, как сатиры, и отыскать наши корни так и не удалось. Имперская наука потерпела поражение, и этим вопросом продолжала заниматься, больше для собственного развлечения, лишь определенная часть высоколобой интеллигенции. Империя более не отпускала фондов на разработки, и ученым приходилось оплачивать исследования из собственного кармана…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ»

Глава 1

Он успокоился только тогда, когда они расположились на веранде туристической станции, в шести тысячах световых лет от Трентора.

Дорс окинула неуверенным взглядом монументальные стены.

— Здесь нам и вправду не страшны животные?

— Надеюсь, что так. Стены высокие, и их охраняют собаки. Хорошо, если волкодавы.

— Чудесно. — Она улыбнулась так, словно — он знал эту улыбку — собирается вот-вот открыть какую-то тайну. — Полагаю, мне удалось замести все следы… если можно использовать эту метафору о животных. Я написала, что наш Отдел закрылся.

— Я все еще считаю, что ты преувеличиваешь… — Преувеличиваю покушение на убийство?

Она поджала губы, выказывая плохо скрытое раздражение.

Раньше это действовало безотказно, но теперь все ее попытки соблюдать осторожность воспринимались им в штыки.

— Я согласился оставить Трентор лишь затем, чтобы изучить сатиров.

Он уловил смену настроения жены и понял, что сейчас она постарается все замять.

— Конечно, это должно быть полезно… и даже забавно. Тебе нужно отдохнуть.

— По крайней мере, мне не придется иметь дело с Ламерком.

Клеон учредил организацию, которую сам назвал «традиционными мерами» против разномастных заговорщиков. Некоторые тут же убрались в отдаленные уголки Галактики и не отсвечивают. Другие покончили жизнь самоубийством — по крайней мере, так это представлено.

Рейтинг Ламерка упал, когда он не смог справиться с «нападением на все заводы нашей Империи». Но у Ламерка хватало голосов в Верховном Совете, чтобы воспрепятствовать желанию Клеона сделать Селдона премьер-министром, а потому он не ослаблял давления. Гэри был неприятно поражен всем этим безобразием.

— Ты совершенно прав, — радостно продолжала Дорс, не обращая внимания на его угрюмое молчание, — на Тренторе не все благополучно, а кое-чего мы вообще не знаем. Я же исходила из той предпосылки, что если ты останешься на Тренторе, то погибнешь.

Он перестал пялиться на безрадостный пейзаж.

— Ты думаешь, организация Ламерка будет преследовать…

— Способна! Это слово лучше описывает ситуацию.

— Ясно… — Ничего ему не было ясно, но он привык доверять интуиции Дорс. К тому же ему действительно нужно хорошенько отдохнуть.

Находиться в живом, настоящем мире! Многие годы замурованный в лабиринтах под стальными перекрытиями Трентора, Гэри успел уже позабыть, насколько жива дикая природа. Зеленые деревья становятся желтыми, а потом приходит стылая морозная пора, сияющая снежной белизной.

Здесь небо распахнулось невероятно глубоко, не испещренное пролетающими механизмами, зато наполненное стайками настоящих птиц. Обрывы и утесы казались высеченными резцом. За станционными стенами он видел одинокое дерево, которое склонялось под порывами настоящего ветра. Наконец ветер подул так сильно, что согнул макушку, сделав дерево похожим на растрепанную птицу. У подножий далеких изломанных гор виднелись желтые пятна, которые оказались деревьями. В лесу их кроны приобретали оранжевый оттенок. Долина, где проживали сатиры, была скрыта от любопытных взоров пеленой серых туч. Из-за свирепых ветров было очень непросто спуститься туда на аэрокаре.

Там постоянно моросил холодный дождь. Гэри подумалось: каково животным, покрытым шерстью, терпеть эту мокроту, не имея возможности укрыться в тепле? Возможно, тренторианская чрезмерная предусмотрительность в чем-то и лучше, но все равно Гэри восторгался животными.

Он указал рукой на далекий лес.

— Мы отправимся туда? — Ему нравилась эта дикость, хотя сам лес не предвещал ничего хорошего. Давным-давно уже Гэри не занимался физическим трудом, с тех самых пор, как расстался с семьей на Геликоне. Жить на открытом воздухе…

— Не нужно судить поспешно.

— Я предвкушаю. Она усмехнулась.

— Ты всегда умудряешься подобрать словечко подлиннее, о чем бы ни шла речь.

— Кажется, нам предстоит небольшое путешествие, скорее даже просто прогулка.

— Конечно. Мы ведь туристы.

Земля здесь была изрезана острыми неприступными скалами. В густом лесу клубился туман. Даже здесь, на вершине крутого утеса, туристическая станция была окружена тонкими деревьями с разлапистыми ветвями, обрамленными мертвыми темными листьями. Запах прелых растений смешивался с влажным воздухом низин, и каждый вдох давался с трудом, словно легкие черпали жидкий опиум.

Дорс опустошила бокал и встала.

— Пойдем, присоединимся к компании.

Он послушно двинулся за ней и тут же понял, что допустил ошибку. Большая часть туристов была разряжена в стиле сафари. Партия делилась на два класса: краснолицые простолюдины, чьи физиономии выражали искренний восторг, и равнодушные богачи. Гэри отогнал официанта с подносом, полным разнообразных напитков, поскольку терпеть не мог, когда ему навязывались. Но он мужественно улыбнулся и попытался завязать какой-никакой разговор.

Беседа получилась скорее никакой. Мини-разговор. Вы откуда прибыли? А, Трентор… и какой он? А мы с (название планеты), слышали о такой? Естественно, он не слышал. Шутка ли, Двадцать пять миллионов планет…

В основном здесь собрались «примитивисты», слетевшиеся как мухи на мед — поглазеть на уникальный эксперимент. Их речи создавали впечатление, что каждый третий мир — «натуральный» или «живой»; в их устах это звучало как заклинание.

— Как приятно отрешиться от прямых линий, — произнес худощавый мужчина.

— Э, то есть? — спросил Гэри, стараясь выглядеть заинтересованным.

— Ну, в природе не существует прямых линий. Их придумали люди. — Он вздохнул. — Как хорошо отдохнуть от прямолинейности!

Гэри машинально перебрал в памяти: иголки сосны, пласт пирамидального утеса, внутреннюю часть половинки луны, шелковые нити паутинок, верхнюю кромку волн бушующего океана, грани кристалла, белые прожилки кварца в гранитных глыбах линию горизонта над спокойной гладью озера, птичьи лапы, иголки кактуса, клыки хищников, стволы молодых зеленых деревьев, паутину перистых облаков, вытянутых поднебесным ветром в линии, трещины на льду, журавлиный клин, сосульки. — Это не так, — сказал он, но ничего не добавил. Как и следовало ожидать, его привычка давать краткие ответы, подразумевающие под собой долгую цепь рассуждений, свела беседу на нет. Туристы обиженно отвернулись. Между собой они продолжали весело болтать, обсуждая образ жизни созданий, которые бродили по туманной долине внизу. Селдон слушал с искренним интересом, но в разговор больше не ввязывался. Кто-то пытался представить себе мироощущение диких животных, кто-то — охотников, некоторые — птиц. Они говорили так, словно принимали участие в спортивных состязаниях, о чем Гэри даже подумать не мог. И все же он молчал.

Наконец он сбежал вместе с Дорс в маленький парк позади туристической станции, разбитый специально для того, чтобы гости планеты могли ознакомиться с природными условиями перед погружением. На Сатирукопии, как называлась эта планета, вероятно, не водилось местных крупных животных. Здесь жили звери, которых он видел на Геликоне, когда еще был ребенком. В парке был полный загон домашних животных — различные породы, искусственно выведенные из нескольких видов чуть меньше ста тысяч лет назад, еще на легендарной Земле.

К сожалению, коренных представителей фауны Сатирукопии здесь не было. Гэри остановился перед загоном и задумался о многообразии Галактики. Его не переставал мучить вопрос, который сам он назвал Великой загадкой и пытался рассмотреть с разных сторон. Но пришел к заключению, что лучшим выходом будет отступить в сторону и пустить все на самотек. Психоисторические уравнения требуют более глубокого анализа и понятий, которые характеризуют человечество как вид. Как…

Животных. Может, здесь он отыщет ответ?

Невзирая на миллион тщетных попыток, люди приручили не так уж много разных существ. Чтобы приручить дикого зверя, нужно, чтобы он обладал определенным набором характерных для вида в целом особенностей. Большинство одомашненных видов были стадными животными, с заданным инстинктом подчинения, что люди использовали с большой выгодой для себя. Они должны быть спокойными: трудно держать стадо, которое срывается от одного непонятного звука и не подпускает к себе чужаков. И главное, они должны спокойно переносить неволю.

Некоторые виды животных не хотят жить и размножаться под неусыпным присмотром — совсем как люди.

Здесь были овцы, козы, коровы и ламы, немного приспособленные к условиям планеты, но вполне узнаваемые, поскольку климат этого мира не слишком отличался от климата большинства планет Империи. Сходство объяснялось тем, что населенные планеты возникли приблизительно в одно время.

Но сатиры были исключением. Они обитали только на Сатирукопии. Кто бы ни привез их сюда, он наверняка пытался приручить их, но за тринадцать тысяч лет не сохранилось никаких письменных свидетельств. Почему?

Подошел волкодав, втянул носом воздух, проверяя новых гостей, и отошел, ворча неразборчивые извинения.

— Интересно, что примитивисты пытаются обезопаситься от диких животных с помощью домашних, — сказал Гэри, обращаясь к Дорс.

— Конечно. Этот парень вон какой большой.

— Не грустишь об утраченной людьми естественности? О тех временах, когда мы были одним из видов млекопитающих на странной мифической Земле.

— Мифической? Я не занимаюсь доисторическими вопросами, но большинство историков уверены, что эта планета существует.

— Да, но «земля» на древних языках значит «грязь», разве не так?

— Ну, откуда-то мы все-таки произошли. — Она задумалась на мгновение, затем медленно произнесла:

— Мне кажется, что естественные условия хороши для кратких визитов, но…

— Хочу попробовать на сатирах.

— Что? Погружение? — Она тревожно вскинула бровь.

— На все время, пока мы будем здесь. Почему бы и нет?

— Я не… Ладно, я подумаю.

— Говорят, что можно вынырнуть в любой момент. Она кивнула, покусывая нижнюю губу.

— Угу.

— Мы будем чувствовать себя как дома… совсем как сатиры.

— Ты всегда принимаешь на веру то, что читаешь в рекламных проспектах?

— Я кое-что проверил. Это хорошо отлаженная технология. Она скептически скривила губы.

— Угу.

Он знал, что теперь лучше не давить на нее. Все зависит от времени. Большой и страшноватый пес ткнулся носом ему в руку и прорычал:

— Добрррой ноучи, сэррр.

Гэри похлопал собаку по спине. И увидел в глазах животного Дружелюбие и готовность не задумываясь исполнить любой приказ. Готовность беспрекословно слушаться того, кто так много дал, кто подарил сознание.

«Ничто не бывает случайным, — подумал Гэри, — мы вместе прошли долгий путь». Возможно, именно поэтому он стремится побывать в шкуре сатира. Чтобы вернуться назад, забыть, что значит быть человеком.

Глава 2

— Можете положиться на меня, сэр, — заявил эксперт Ваддо. Он был крупным, мускулистым мужчиной и казался спокойным и уверенным в себе специалистом. Биолог по образованию, он работал здесь проводником и экспертом по погружению. Ваддо рассказал, что работает над технологией погружения, но слишком много времени уходит на поддержание стандии в приемлемом виде.

Гэри был настроен скептически.

— Вы считаете, что прежде сатиры жили вместе с нами на Земле?

— Конечно. Иначе невозможно.

— А не могли они появиться вследствие наших генетических экспериментов?

— Сомнительно. При изучении их генофонда становится понятно, что все они развились из небольшой формации, такой, как маленький заповедник, вероятно, устроенный здесь когда-то. Либо случайное крушение корабля, на котором перевозили этих животных.

— Какова вероятность того, — спросила Дорс, — что эта планета и есть Земля?

Ваддо засмеялся.

— Никаких сохранившихся свидетельств, ни одного разрушенного строения. В любом случае, генофонд местной фауны и флоры немного отличается от наших ДНК. У них слишком много метилурацила. Мы можем здесь жить, есть местную пищу, но ни мы, ни сатиры не являемся выходцами из этого мира.

Ваддо привел убедительное доказательство. Сатиры, несомненно, выглядят как квазилюди. Древние записи дают им такую классификацию: Сатирус Троглодитус — что бы это ни значило на давно забытом земном языке. У них пять пальцев на руках, нет хвоста и такое же количество зубов, как у человека.

Ваддо широким жестом обвел открывающийся с вершины пейзаж.

— Судьба забросила их сюда, где жило много сходных видов, но они оказались на самой вершине биосферы, хотя природа поддерживала их не многим лучше, чем местные формы флоры и фауны.

— И как давно? — поинтересовалась Дорс.

— Около тринадцати тысяч лет тому назад. Точнее не сказать.

— Еще до объединения вокруг Трентора. Но на других планетах нет сатиров, — возразила Дорс. Ваддо кивнул.

— Я считаю, что в ранние годы Империи никто не думал, что они могут быть полезными.

— А что, они полезны? — спросил Гэри.

— Я бы так не сказал, — пожал плечами Ваддо. — Мы даже не пытались как следует заняться их дрессировкой, только в рамках исследования. Помните, они должны оставаться среди дикой природы. Так гласит изначальный Закон Империи.

— Расскажите, пожалуйста, о ваших исследованиях, — попросил Гэри. По своему опыту он знал, что ни один ученый не устоит перед искушением сесть на любимого конька. И оказался прав.

Ваддо поведал, что они взяли ДНК человека и ДНК сатира и разделили обе двойные спирали на ветви. Скрещивание одной части человеческой ДНК и одной от сатира породило гибрид.

В тех участках спирали, где составляющие оказались подходящими, они тесно сплелись в новую двойную спираль. А где не подходили друг к другу, там связка получилась слабой, непрочной, с отслоениями.

Затем они пропустили взвесь через центрифугу, отделив таким образом слабые звенья. Совпавшая часть ДНК составила 98, 2 процента общей протяженности молекулы. Сатиры удивительно близки к человеку. Разница составляет меньше чем два процента, где-то на уровне различий между мужчиной и женщиной… хотя сатиры и живут в лесу и пока ничего не изобрели.

Ваддо сказал, что среди нормальных людей встречаются различия до одной десятой процента. Таким образом получается, что сатиры отличаются от людей всего лишь в двадцать раз сильнее, чем люди друг от друга. Генетически.

Но гены скорее выступают рычагом, точкой опоры для поднятия больших грузов.

— То есть вы хотите сказать, что они появились раньше нас? — Удивилась Дорс. — На Земле?

Ваддо решительно покачал головой.

— Мы родственники, но вряд ли они появились раньше нас. Мы с ними генетические братья, идем нога в ногу в течение шести миллионов лет.

Он любезно усмехнулся, и Гэри задумался, есть ли у Ваддо разрешение уходить в погружения. У него немаленький оклад, Ученым платят достаточно, но оклад есть оклад.

Ваддо уже выдал Гэри кучу отчетов о движениях сатиров, о приросте населения и поведении. Подогнав все это под определенную модель, можно кратко описать сатиров как доисторических людей, если пользоваться терминами, принятыми в рамках психоистории.

— Описывать историю жизни математически — это одно, — заметила Дорс. — Но жить в этом…

— Ничего страшного, — прервал ее Гэри. Хотя он знал, что туристическая станция с радостью предложит гостям и сафари, и погружение, он был глубоко заинтригован. — Ты сама сказала, что мне нужно сменить обстановку. Отдохнуть от старого душного Трентора.

Ваддо слегка улыбнулся.

— Все совершенно безопасно.

Дорс понимающе улыбнулась Гэри. Когда люди женаты так долго, они умеют читать по глазам. — Вот и чудесно.

Глава 3

Селдон потратил несколько дней на то, чтобы детально ознакомиться с отчетами о сатирах. В нем тотчас проснулся математик и принялся рассматривать изложенный материал с точки зрения психоистории. Из неотесанной мраморной глыбы жизнь высекала скульптуру. Так много вариантов, так много шансов…

Ему пришлось поднажать на местное начальство, чтобы заполучить все данные. Начальницу звали Якани, и она могла бы с большим успехом изображать приятную любезную даму, если бы на стене кабинета, прямо над ее головой не красовался портрет академика Потентейт. Гэри принял это к сведению, а тут еще Якани долго распространялась о своей «покровительнице», которая несколько месяцев назад помогла ей основать исследовательский центр по изучению приматов на отсталой планете.

— Она установит за нами слежку, — сказала Дорс.

— Не думаю, что академик…

— Помнишь первое покушение? Я узнала из своих источников, что техническую сторону прорабатывали в университетской лаборатории.

Гэри нахмурился.

— Мой Отдел наверняка не начал бы…

— Она так же жестока, как и Ламерк, но действует более тонко.

— Ну что ты всегда всех подозреваешь!

— Не могу иначе.

В полдень они взяли след. Дорс не понравилась жара и пыль, но зато они разглядели нескольких животных.

— Ну какой уважающий себя зверь позволит разряженным «примитивистам» себя разглядывать? — сказала она.

Гэри понравилась атмосфера, царящая в лесу, она расслабляла, хотя мозг его продолжал работать четко и ясно. Он размышлял об этом, пока стоял на чистой веранде, смотрел на закат и потягивал фруктовый сок. Дорс молча стояла рядом.

Планеты — это энергетические воронки, думал он. На дне их гравитационных колодцев растения поглощают почти десятую часть процента солнечного света, который достигает поверхности планеты. Они воспроизводят органические молекулы, используя энергию звезд. В свою очередь, растения служат пищей животным, которые поглощают примерно десятую часть накопленной растениями звездной энергии. Травоядные животные служат пищей хищникам, которые усваивают десятую часть энергии, заключенной в свежем мясе. Следовательно, рассуждал он, лишь одна стотысячная часть солнечной энергии попадает в тело хищника.

Сущая ерунда! И все же нигде во всей галактике не существует более эффективного эволюционного двигателя. Почему?

Хищники по определению сообразительнее своих жертв, травоядных, и они находятся на вершине пирамиды со ступенчатыми гранями. Всеядные стоят где-то рядом. И из этой безрадостной геометрии родилось человечество.

Этот факт обязательно должен влиять на любой аспект психоистории. Именно сатиры могут помочь отыскать древний, утерянный ключ к психике человека.

— Я надеюсь, — сказана Дорс, — что в погружении легче переносится пыль и духота.

— Не забывай, что ты увидишь мир чужими глазами.

— Главное, что в любую минуту я смогу вернуться и принять горячий душ.

— Капсулы? — отпрянула Дорс. — Это больше похоже на гробы!

— Они вполне удобны, мадам.

Эксперт Ваддо дружелюбно улыбался, но Гэри чуял, что это просто маска и в душе он далеко не так дружелюбен. Они мило побеседовали. Здешний ученый коллектив выразил уважение знаменитому доктору Селдону, но, в конце концов, они с Дорс были здесь всего лишь очередными туристами. Выкладывающими денежки за кусочек первобытных удовольствий, грамотно оперирующими специальными терминами и понятиями, — но туристами.

— Вы будете зафиксированы, все жизненные системы работают медленно, но в пределах нормы, — говорил эксперт Ваддо, показывая супругам мягкие ремни. Потом подробно рассказал о системах наблюдения, о скорой медицинской помощи — если таковая потребуется — и охранниках.

— Что ж, на первый взгляд все вполне удобно, — сообщила Дорс, придирчиво все рассмотрев.

— Брось, — упрекнул ее Гэри. — Ты обещала, что мы попробуем.

— И в любую минуту вы можете связаться с нами, — заметил Ваддо.

— Даже с вашей базой данных? — поинтересовался Гэри.

— Понятное дело.

Без лишних слов команда экспертов уложила их в капсулы погружения. Присоски и магнитные датчики разместили прямо на голове, чтобы снимать мысли напрямую — новейшая технология.

— Готовы? Хорошо ли себя чувствуете? — спросил Ваддо, удерживая на лице профессиональную улыбку.

Гэри чувствовал себя не хорошо, а просто-таки отвратительно. Отчасти благодаря этому эксперту. Его всегда настораживали слишком самоуверенные люди. Несомненно, и Ваддо, и Якани принадлежали к классу ученых. Но Гэри успел заразиться осмотрительностью Дорс. Что-то беспокоило его в этих двоих, но что — он никак не мог понять.

Ладно, Дорс сама говорила, что ему нужно отдохнуть. Разве это не лучший способ отвлечься?

— Да, хорошо. Готовы.

Технология погружения была надежна и давно отработана. Она действовала на уровне неврологических и мышечных рефлексов, так что погружаемый просто засыпал, а его сознание входило в тело сатира.

Тело Гэри охватили магнитные сети. Электромагнитные волны проникли во все уровни его мозга. Они гнали импульсы по нужным микроскопическим каналам, в то же время подавляя многие функции мозга и блокируя физиологические функции.

Вследствие этого могучая энергия мозга высвобождалась по определенным каналам, мысль за мыслью. И воспринималась электронным чипом, вживленным в мозг сатира. Так происходит погружение.

Эта технология была широко распространена по всей Империи. Возможность переносить сознание на расстояния применялась в разных областях. Тем не менее технология погружения пригодилась и в такой странной отрасли развлечений.

На некоторых планетах, в том числе и среди высших классов Трентора, женщин усыпляли постоянно и возвращали к жизни всего на несколько часов в день. Их богатые мужья пробуждали их из анабиоза лишь для решения социальных и сексуальных проблем. За пятьдесят лет такие жены узнавали отрывочно несколько городов, знакомились с немногими друзьями, бывали на вечеринках и курортах, но зато их биологический возраст увеличивался на пару лет, не больше. Когда их мужья умирали, для жен это происходило очень скоро, зато они оставались богатыми вдовушками в возрасте не более тридцати лет. Такие дамы пользовались бешеным успехом, и не только благодаря огромному состоянию. Они были необычайно утонченными и опытными во всем, что касалось секса и развлечений, поскольку только этим и занимались во время «семейной жизни». Очень часто такие вдовы возвращались к привычному образу жизни, снова выходя замуж и просыпаясь раз в неделю.

Гэри рассчитывал, что произойдет нечто подобное — этакая видимость культуры, которую он привык видеть на Тренторе. Он думал, что его погружение окажется приятным, интересным и познавательным разговором с иным сознанием.

Он полагал, что в какой-то мере предстанет гостем у чуждого и более простого существа.

Он не ожидал, что будет полностью поглощен.

Глава 4

Хороший день. В сыром овраге полно жирных и вкусных личинок. Вырыть их с помощью когтей и съесть, пока свежие панцири сочно хрустят на зубах.

Здоровяк, он оттолкнул меня. Выгребает целую кучу толстых личинок. Сопит. Чавкает.

Мой живот урчит. Я отхожу в сторону и гляжу на Здоровяка. Он скалит зубы, и я понимаю, что огрызаться на него небезопасно.

Я иду прочь, присаживаюсь на корточки. Меня трогает самка. Она находит несколько блох и выкусывает их зубами.

Здоровяк кружит по оврагу, отыскивая оставшихся личинок, доедает их. Он сильный. Самки смотрят на него. Под ветками деревьев сидит группка самок, они перерыкиваются и плюют друг на друга. Еще рано, еще полдень, все спят, лежат в тени. Но не Здоровяк. Он машет мне и Горбуну, и мы уходим.

Охрана. Держаться прямо и выступать гордо. Мне нравится, это хорошо. Это лучше, чем горбиться. И даже лучше, чем ходить, опустив плечи.

Вниз по ручью, туда, где пахнет животными. Здесь есть брод. Мы переходим ручей и идем дальше, а на ходу нюхаем. Где-то здесь есть двое Чужаков.

Они нас еще не видят. Мы идем тихо, осторожно. Здоровяк подбирает палку, мы тоже. Горбун принюхивается, старается узнать, кто эти Чужаки. И показывает на холм. Так я и думал. Они Холмовые. Плохо. Воняет гадко.

Холмовые зашли на нашу территорию. Нарушили границу. Мы их проучим.

Мы прыгаем. Здоровяк, он рычит, и они слышат его. Я уже бегу, палку держу над головой. Я могу довольно долго бежать, не становясь на все четыре. Чужаки кричат, делают большие глаза. Мы быстро бежим и прыгаем на них сверху.

У них палок нет. Мы бьем их и пинаем, и они вцепляются в нас. Они все большие и быстрые. Здоровяк валит одного из них на землю. Я бью упавшего, чтобы Здоровяк знал, что я всегда рядом с ним. Колочу изо всех сил. Потом быстро бросаюсь на помощь Горбуну.

Его Чужак вырвал его палку. Я бью его своей дубинкой. Он корчится. Я хорошо ударил его, и Горбун прыгает на него сверху Замечательно!

Чужак пытается встать, и я пинаю его ногой. Горбун отбирает свою палку обратно и бьет его снова и снова, а я помогаю.

Здоровяк. Его Чужак вскакивает и хочет удрать. Здоровяк охаживает его по заду своей дубинкой, рычит и смеется.

Я проявил свое умение. Я подбираю камень. Я лучше всех бросаю камни, даже лучше Здоровяка.

Камни — для Чужаков. Моих друзей я иногда царапаю, но никогда не швыряюсь в них камнями. А Чужаки просто обожают, когда им в лицо попадает камень. Мне нравится гонять Чужаков таким способом.

Я бросаю один камень, он гладкий и чистый. Попадаю Чужаку в ногу. Он скулит. Я швыряю еще один, с острыми углами, и попадаю ему в спину.

Тогда он бежит еще быстрее. Я вижу, что у него течет кровь. Большие красные капли падают в пыль.

Здоровяк смеется и хлопает меня по плечу. И я знаю, что ему со мной хорошо.

Горбун бьет своего Чужака. Здоровяк берет мою дубинку и присоединяется к нему. Кровь, Чужак весь в крови. Этот запах ударяет мне в нос. Я прыгаю прямо на Чужака и скачу на нем. Мы делаем так еще долго. Не надо беспокоиться, другие Чужаки не прибегут сюда. Чужаки иногда храбрые, но они понимают, когда они проигрывают.

Чужак замирает. Я пинаю его еще раз.

Он не отвечает. Наверное, умер.

Мы визжим, и пляшем, и выражаем свою радость.

Глава 5

Гэри потряс головой, чтобы окончательно прийти в себя. Помогло, но не особо.

— Ты был тем, что больше всех? — спросила Дорс. — А я была самкой, под деревьями.

— Прости, не узнал.

— Как все… непривычно, правда? Он сухо рассмеялся.

— Убивать всегда непривычно.

— Когда вы ушли с… э-э… вожаком…

— Мой сатир про себя называл его Здоровяком. Мы убили другого сатира.

Они сидели в шикарной приемной управления погружениями. Гэри встал. Мир слегка качнулся в сторону, а потом вернулся в нормальное положение.

— Пойду, немного поработаю над историческими исследованиями.

— А мне… мне понравилось, — кротко улыбнулась Дорс. Он на мгновение задумался, потом удивленно моргнул.

— Мне тоже, — сказал он, сам того не ожидая.

— Не убийство, а…

— Нет, конечно. Но… ощущение. Она усмехнулась.

— Такого на Тренторе не получишь, профессор.

Два дня он потратил на то, чтобы продраться сквозь дебри сухих отчетов, хранившихся в библиотеке главной станции. Она оказалась прекрасно оснащена и оборудована интерфейсом с несколькими сенсорами. Гэри упрямо пробирался по холодному электронному лабиринту.

Время почти полностью уничтожило многие записи. Если двигаться вспять по вектору времени, отображенному на огромных экранах, то миллион лет назад все, что сохранилось, представляло собой распухшие папки протоколов и листочки по технике безопасности. Конечно, современный подход категорически противоречил всем прошлым экспериментам. Но древние отвлеченные рассуждения, рапорты, пересказы и топорно обработанная статистическая информация — все это подлежало кропотливому пересмотру и расшифровке. Почему-то некоторые особенности поведения сатиров оказались тщательно запрятаны в приложениях и дневниках, словно биологи этой богом забытой станции смущались. И смутиться было от чего: взять хотя бы брачные отношения. И как прикажете все это использовать?

Он вглядывался в просторы, открывающиеся на трехмерном экране, и сводил воедино собственные идеи. Целесообразно ли следовать теории аналогии?

Сатиры обладают генами, почти идентичными человеческим, значит, развитие сатиров должно быть упрощенной версией развития человечества. Можно ли анализировать общественную формацию сатиров как редуцированный случай психоистории?

Глава местной службы безопасности, Якани, показала Селдону секретные файлы, в которых говорилось, что за последние десять тысяч лет сатиры генетически изменились. Но чем это закончится, Гэри не знал. Есть ведь еще не один измененный вид, например, «рабуны». Якани живо интересовалась его работой, даже слишком живо. И Гэри заподозрил, что академик Потентейт поручила ей следить за странными гостями.

В конце второго дня он сидел с Дорс и наблюдал, как багровый закат заливает небо, а края облаков отсвечивают оранжевым. Никакой эстет не прижился бы в этом мире, но Гэри он нравился. Правда, еда оставляла желать лучшего. Его желудок протестующе ворчал, переваривая непривычный ужин.

— Соблазнительно, конечно, использовать сатиров в качестве игрушечной модели для психоистории, — сказал он Дорс.

Но ты сомневаешься. — Они похожи на нас, но они…

— Недалеко ушли от животных? — хмыкнула она и поцеловала мужа. — Мой милый ханжа!

— Я знаю, что у нас у самих в основе остались животные инстинкты. Но зато мы намного приятней.

Ее бровь изящно изогнулась, и Гэри приготовился выслушивать вежливую отповедь.

— Они живут полной жизнью, и в этом им не откажешь.

— Я думаю, мы даже чересчур симпатичны.

— Что? — удивилась она.

— Я специально изучаю эволюцию человечества. По мнению большинства, это не слишком актуальный вопрос. И я их понимаю.

— А в Галактике живут в основном люди и еще малое число биологических видов, так что живого материала попросту не хватает.

Он никогда раньше не рассматривал проблему с этой стороны, но Дорс была права. Биология — непознанная до конца наука. Все официальные течения преследуют то, что называется «чистой социометрией».

Он продолжил последовательное изложение своих мыслей. Если кратко, то человеческий мозг был ошибкой природы, не подчиняющейся эволюционным законам. Мозг человека способен на большее, чем удовлетворение простых охотничьих и собирательских нужд. Создания, обладающие таким мозгом, поднялись выше животных. Они сумели разжечь огонь и соорудить простейшие каменные инструменты. Эти способности сделали человека венцом творения, заставив закон естественного отбора измениться. И изменение самого человека ускорилось: вывод следует из быстрого увеличения массы мозга. Развилась кора головного мозга. Вдобавок к старой сигнальной системе появилась новая. Кора расползлась на остальные области, наросла, словно плотная новая кожа. Так гласят древние тексты, привезенные из музеев много тысяч лет назад.

— Так появились музыканты и инженеры, святые и ученые, — торжественно закончил Гэри.

У Дорс была чудесная черта: она всегда прилежно слушала, пока он расхаживал по комнате и менторским тоном излагал свои соображения. Даже в отпуске.

— И ты считаешь, что сатиры появились как раз в то время? На древней Земле?

— А как иначе? И все эти эволюционные разделения произошли за несколько миллионов лет.

Дорс кивнула.

— Подумай о женщинах. Ведь эти самые изменения сделали рождение ребенка гораздо опаснее для матери.

— То есть?

— У новорожденных головы просто огромны. Мы, женщины, до сих пор расплачиваемся за ваши мозги… за наши мозги.

Он засмеялся. Она всегда сумеет взглянуть на предмет с неожиданной точки зрения.

— Тогда почему произошел именно такой отбор, а? Она загадочно улыбнулась.

— Может быть, мужчины и женщины обнаружили, что интеллект сексуален?

— Да ну?

Новая лукавая улыбка.

— Вот пример: мы!

— Ты видела когда-нибудь головидеозвезд? Интеллект из них так и прет, правда?

— Вспомни зверей, которых мы видели в имперском зоопарке. Может, для первобытных людей ум был чем-то вроде павлиньего хвоста или оленьих рогов: яркой побрякушкой, которая привлекает самок. Великолепный сексуальный манок.

— Понятно, туз в рукаве при хорошо сданных картах, — рассмеялся он. — Итак, мозг — это всего лишь яркий хвост.

— Мне этот хвост нравится, — подмигнула Дорс.

Он смотрел, как закат сменяется сумерками, малиновыми тенями, и почему-то почувствовал себя странно счастливым. По глади неба плыли мягкие облака причудливой формы.

— Гм-м-м, — начала Дорс. — Что?

— Может, стоит попытаться применить метод наших экспертов? Если понять, кем мы, люди, когда были, и сравнить с тем, что получилось…

— Если сравнивать разницу интеллекта, то пропасть огромна. А если социальную структуру — так мы продвинулись не слишком-то и далеко.

Дорс недоверчиво взглянула на него.

— Ты полагаешь, сатиры настолько близки нам по социальному устройству?

— Ну… Смотри сама. Сперва мы прошли путь от сатиров до ранних лет Империи, потом — до сегодняшнего дня.

— Ничего себе скачки!

— Возможно, мне удастся использовать саркианского сима Вольтера как одну из ступенек этого пути.

— Постой, прежде чем делать какие-то выводы, нужно поэкспериментировать. — Она пристально посмотрела на мужа. — Тебе ведь нравится погружение, правда?

— Гм, да. Вот только…

— Что только?

— Эксперт Ваддо следит за всеми погружениями…

— Это его работа.

— …и он знает, кто я.

Ну и что? — Она развела руками.

— Обычно ты более подозрительна. Откуда какому-то эксперту знать неприметного математика?

— Он просмотрел списки прибывающих гостей, которые поступили перед нашим приездом. Ты — претендент на пост премьер-министра, а значит, далеко не неприметная личность.

— Надеюсь, что так. Послушай, я думал, что ты всегда ждешь худшего поворота событий. — Он улыбнулся. — Почему же не разделяешь моих мер предосторожности?

— Есть предосторожность, а есть паранойя. Ожидать худшего и искать худшего — вещи разные.

И к ужину она уже уговорила его продолжать погружения.

Глава 6

Жаркий день, солнце. Пыль щекочет. Заставляет чихать.

Этот Здоровяк, он идет рядом со мной. Это почетно. Очень почетно. Женщины и молодые самцы сторонятся.

Здоровяк трогает каждого, немножко возится рядом. Чтоб все понимали: он здесь. Все в мире хорошо.

Я тоже трогаю его. Мне хорошо. Я хочу быть похожим на Здоровяка, быть таким же большим, как он, быть им.

С женщинами у него все просто. Он выбирает одну, она идет с ним. И он на нее залазит. Он — Здоровяк.

Остальные парни не так нравятся женщинам. Они не хотят быть с остальными так долго, как со Здоровяком. Маленькие детеныши визжат и бросаются песком, но все знают, что они ни на что не способны. У них нет никаких возможностей стать такими, как Здоровяк. Им это не по вкусу, но им это вбивают в голову.

Я, я достаточно силен. Меня уважают. Почти все.

Все парни любят играть. Ласкаться. Гладить. Похлопывать. Женщины делают это с ними, а они поступают так с женщинами.

Женщины делают даже больше. Почему нет, парни вовсе не грубы.

Я сижу, и меня гладят. И вдруг я чувствую запах. Мне не нравится этот запах. Я вскакиваю и кричу. Здоровяк слышит. И тоже принюхивается.

Чужаки! Все жмутся друг к другу. Запах сильный, его много. Много Чужаков. Ветер принес их запах, они близко и подходят все ближе.

Они бегом спускаются с гребня холма. Хотят наших женщин, хотят драки.

Я бегу за своими камнями. Я всегда держу несколько под рукой. Я бросаю один и промахиваюсь. А они уже среди нас. Трудно попадать в них, они двигаются очень быстро.

Четыре Чужака. Они хватают двух наших женщин. И тащат их прочь.

Все вопят и стонут. Пыль стоит везде.

Я бросаю камни. Здоровяк ведет парней в погоню за Чужаками.

Чужаки убегают. Вот так. Взяли двух наших женщин, и это плохо.

Здоровяк злится. Он толкает парней, которые рядом с ним, кричит. Он не так уж и хорош, он позволил Чужакам застать нас врасплох.

Эти Чужаки плохие. Мы все падаем, хлопаем друг друга, гладим и ворчим от удовольствия.

Здоровяк подходит ближе, хлопает женщин. Залазит на некоторых. Чтобы все знали, что он до сих пор Здоровяк.

Он не хлопает меня. Он знает, что лучше не пробовать. Я рычу на него, когда он подходит ближе, и он притворяется, что не слышит.

Может, он уже не такой уж и большой. Так я думаю.

Глава 7

На этом он остановился. После того, как Чужаки-сатиры проскакали по их лагерю, он сел и позволил долго себя ласкать. Это действительно его успокоило.

Его? Кого его?

На этот раз он мог полностью ощущать сознание сатира. Не под своим — это метафора — а вокруг. Разбросанную мозаику чувств, мыслей, обрывки ощущений — все это походило на подброшенные в небо и взвихренные ветром листья.

А ветер заменяли эмоции. Ураганы, вихри, которые завывали и несли ливни, прочищающие мысли мягкой, но неотвратимой гребенкой.

Сатиры почти не думали, если это вообще можно было назвать словом «думать» в том понимании, к которому мы привыкли. Это были всего лишь обрывочные, разрозненные суждения. Но сатиры жили напряженной чувственной жизнью.

«Конечно, — подумал он (а думать он мог свободно, спрятавшись в сознании сатира). — Эмоции диктуют им, что нужно сделать, не думая. Это необходимо для быстроты реакций. Сильные эмоции превращают незначительные позывы в непоколебимые императивы. Тупой закон Матушки Эволюции».

Теперь он осознал, что люди приписывают себе уникальную способность переживать высокие эмоции лишь из тщеславия. Не более. Мироощущение сатиров не слишком отличалось от человеческого. В чем можно убедиться, если взяться за изучение психологии сатиров.

Он постарался отстраниться от давящего сознания сатира, в котором пребывал. Интересно, сатир понимает, что в нем кто-то сидит? Да, понимает, хотя довольно смутно.

И все же сатира не особенно беспокоит его присутствие. Он воспринял вмешательство в собственное сознание спокойно, словно так и должно быть в его странном, непонятном мире. Гэри был сродни эмоциям, которые быстро налетали, ненадолго задерживались и так же быстро проходили.

А может ли он стать чем-то большим? Гэри попытался заставить сатира поднять правую руку — словно отдал приказ. Как он ни боролся, ничего не вышло. И он осознал свою ошибку." Нельзя побороть сатира, сидя в маленьком закутке более обширного сознания.

Пока Гэри думал, сатир принялся гладить самку, осторожно трепать ее густую спутанную шерсть. Пряди волос пахли так приятно, воздух был так сладок, солнечные лучи купали его в тепле..

Эмоции! Сатиры не подчиняются приказам, потому что это выше их понимания. Они не воспринимают указаний в общечеловеческом смысле. Эмоции — вот что им доступно. Он должен стать определенным чувством, а не начальником, выдающим приказы.

На какое-то время Гэри успокоился, отдавшись ощущению простого бытия животного. Он изучал, а вернее, проникался чувствами. Стадо ласкалось и хрустело пищей, мужчины следили за границами стойбища, женщины жались к молодняку. Его захватил ленивый покой и понес сквозь беззаботность теплого полудня.

Он не переживал ничего подобного со времен раннего детства. Медлительное, спокойное существование, словно время перестало существовать, растянувшись в невообразимую вечность.

В таком состоянии он смог сосредоточиться на простом движении — поднять руку, почесаться — и превратил это в желание. Сатир ответил на импульс и почесался. Итак, чтобы достичь желаемого, он должен направить чувства к заданной цели.

Прекрасно. Он продолжал учиться. И проник в более глубокие участки сознания сатира.

Наблюдая за стадом, он про себя решил дать определенным особям имена собственные, чтобы отличать от остальных. Самый быстрый — Живчик, самая сексуальная — Красотка, самый голодный — Скребун… А как зовут его самого? И он окрестил себя Ясатиром. Не слишком-то оригинально, зато это главная отличительная черта зверя: Я — сатир.

Скребун нашел какой-то круглый фиолетовый фрукт, и остальные сатиры сгрудились вокруг, чтобы оглядеть и попробовать находку. Большой плод выглядел еще недозревшим (и откуда он это узнал?), но кое-кто все же нашел чем поживиться.

И где здесь Дорс? Они попросили, чтобы их погрузили в одно стадо, значит, одна из этих… — он заставил себя пересчитать их, хотя такое с виду незамысловатое испытание оказалось на диво тяжелым, — этих двадцати двух женщин была ею. Как отличить? Он направился к группе самок, которые с помощью острых камней старались отрезать от веток лишние листья. Затем они связали упругие ветки, получив примитивные веревки для переноски пищи.

Гэри вглядывался в их лица. Легкий интерес с их стороны, дружелюбные хлопки, приглашающие к любовной игре. И — ни тени узнавания в их глазах.

Тогда он обратил внимание на крупную самку, Красотку, которая тщательно отмывала в ручье подобранные с земли фрукты. Остальные поступали так же: Красотка считалась своеобразным вожаком, женским вариантом лейтенанта, помощницей Здоровяка.

Она с удовольствием впилась зубами в плод, не забывая оглядываться по сторонам. Неподалеку росли колосья, уже перезревшие, и спелые зерна выпали на песок, оставив на стебельках пустые пышные усики. Сосредоточившись, Гэри смог различить по смутным ощущениям сатира, что это было редкое лакомство. Несколько сатиров ползали на четвереньках и подбирали выпавшие зерна — занятие трудоемкое и нудное. Красотка присоединилась к ним, но внезапно остановилась и задумчиво посмотрела на ручей. Шло время, звенели насекомые. Через минуту она подхватила горстью песок вместе с зернами и двинулась к воде. И бросила все в ручей. Песок утонул, а зерна остались плавать на поверхности. Она выловила лакомство, высыпала в рот и довольно ухмыльнулась.

Впечатляющий фокус! Остальные сатиры не переняли ее метод. Мыть фрукты намного проще, решил Гэри. ведь сатиры заготавливали их загодя. А чтобы выполаскивать зерна в реке, их сперва нужно выбросить и только потом отлавливать — двухступенчатый метод, а это уже серьезный скачок сознания.

Он подумал о Красотке, и Ясатир, отвечая его желанию, встал у нее на пути. Гэри заглянул в глаза женщины… и она подмигнула. Дорс! В порыве чувств он обхватил ее волосатыми лапами.

Глава 8

— Чисто животная любовь, — сказала она за ужином. — Освежает.

Гэри кивнул.

— Мне нравится быть там, нравится жить этой жизнью. — Столько новых запахов открывается!

— Фрукты намного вкуснее, когда их кусаешь. — Он взял фиолетовый плод, отрезал кусочек и отправил вилочкой в рот. — Мне они кажутся умопомрачительно вкусными. А Ясатир считает их приятными, но немного горьковатыми. Полагаю, сатиры выжили благодаря пристрастию к вкусной и сладкой пище. Это дает им много калорий.

— Я предпочитаю не слишком напрягать мозги во время отпуска. Не для того, чтобы отдохнуть от дома, а чтобы отдохнуть от науки.

Он потупил глаза. И они все такие…

— Сексуально озабоченные?

— Ненасытные.

— А мне показалось, что ты с удовольствием разделяешь их ненасытность.

— Мой сатир? Ясатир? Я выныриваю, когда на него находит настроение типа трахни-их-всех-одним-махом.

— Да ну? — удивилась она.

— А разве ты нет?

— Я-то да, но я считала, что мужчины в этом смысле принципиально отличаются от женщин.

— О… — смутился он.

— Я прошерстила исследовательские заметки экспертов, пока ты развлекался с социальными изменениями сатиров. Женщины зациклены на своих детях. Мужчины придерживаются двух стратегических позиций: родительского инстинкта и «чем больше тем лучше». — Она взмахнула ресницами. — Эволюция оставила оба варианта, поскольку они наиболее часты.

— Только не со мной.

К его удивлению, она рассмеялась.

— Я говорю в общем. Думаю, у сатиров беспорядочные половые связи более часты, чем у нас. Мужчины хватают первую, что под руку подвернется. Наверное, они заботятся о женщинах, которые растят их детей, но никогда не упустят случая запрыгнуть на любую другую.

К Гэри вернулся прежний профессорский дух. Так ему сподручней было обсуждать скользкую тему.

— Как говорят специалисты, они придерживаются смешанного репродуктивного поведения.

— Ух, как скромно сказано.

— Скромно, зато верно.

Конечно, он не поверил, что Дорс выныривает из Красотки, когда на нее наскакивает самец. (Они всегда спешат, справляясь за тридцать секунд, а то и меньше.) Разве она успеет так быстро выскользнуть из сознания сатира? Он припомнил несколько моментов, когда самого его это застало врасплох. Конечно, если она видит приближающегося самца и понимает его намерения…

Гэри поражался сам себе. Какая может быть ревность, когда они вселились в чужие тела? Разве в этом случае могут действовать обычные моральные законы? И все же он смущался, обсуждая с ней подробности интимного поведения сатиров.

Он так и остался мальчиком с Геликона, нравится это ему или нет.

На время он полностью отдался ужину, состоявшему из местного рагу: обыкновенное мясо и гарнир из тушеных овощей. Он ел с наслаждением и в конце концов, в ответ на молчаливое одобрение Дорс, заявил:

— Кстати, я заметил, что сатиры понимают толк в торговле. Еда за секс, измена вожаку за секс, понянчить ребенка за секс, выбрать блох за секс, все — за секс.

— Похоже, это их социальная валюта. Быстро и едва ли приятно. Несколько толчков, сильные ощущения, а потом — раз! — и все закончилось.

— Мужчинам это необходимо, женщины пользуются этим.

— Гм-м, а ты не терял времени даром.

— Если я собираюсь рассматривать формацию сатиров как разновидность упрощенных людей, я обязан вести наблюдения.

— Формация сатиров? — раздался рядом низкий голос эксперта Ваддо. — Они не подходят для построения более сложного общества, если вы имели в виду именно это.

Он широко улыбнулся, и Гэри показалось, что на этот раз напускного дружелюбия чересчур много. Гэри автоматически улыбнулся в ответ.

— Я стараюсь найти подходящие определения, чтобы описать поведение сатиров.

— Вы можете проторчать здесь всю жизнь, — сказал Ваддо, опускаясь на свободный стул и жестом подзывая официанта. — Они примитивные создания.

— Согласна, — вступила в беседу Дорс. — А вы часто погружаетесь в них?

— Иногда, но многие наши исследования ведутся сейчас другими методами. — Уголки рта Ваддо поникли. — Что-то вроде статистических моделей. Идея создать станцию для туристов зародилась при мне, мы использовали технику погружения, которую потом усовершенствовали. И все это — чтобы собрать денег для осуществления проекта. Но вскоре нам придется свернуть центр развлечений.

— Я рад, что успел побывать здесь, — сказал Гэри.

— Признайся… что тебе понравилось, — улыбнулась Дорс.

— Гм, да. Это… ни на что не похоже.

— И полезно, поскольку неповоротливый профессор Селдон наконец вылез из своей конуры, — добавила она.

Ваддо лучезарно улыбнулся.

— Надеюсь, вы не станете слишком увлекаться. Некоторые из наших клиентов начинают воспринимать себя чем-то вроде суперсатиров.

Дорс склонила голову.

Разве это опасно? Наши тела в стасисе, в безопасности.

— Вы довольно крепко связаны с ними, — пояснил Ваддо. — Сильный стресс для сатира может оказаться сильным стрессом для вашей, нервной системы.

И какой, например? — поинтересовался Гэри.

— Смерть, раны.

— В таком случае, — заволновалась Дорс, — я считаю, что тебе лучше воздержаться от погружений.

Гэри почувствовал себя уязвленным.

Спокойно! Я в отпуске, а не в тюрьме. — Любая угроза для твоей…

— Всего минуту назад ты щебетала о том, как это для меня полезно.

— Ты слишком важная персона, чтобы…

— Опасность слишком незначительна, — успокаивающе заверил Ваддо. — Обычно сатиры не умирают ни с того, ни с сего.

— И я всегда смогу вынырнуть, если увижу, что мне грозит беда, — добавил Гэри.

— Но пойдешь ли ты на это? По-моему, у тебя проснулась тяга к приключениям.

Она была права, но Гэри не стал развивать эту тему. Раз уж он вырвался из повседневной скучной жизни математика, нужно выжимать из отпуска все до последней капли.

— Мне надоели бесконечные коридоры Трентора. Я хочу расслабиться.

— Мы пока не потеряли ни одного туриста, — заверил Дорс улыбчивый Ваддо.

— А исследователи? — подозрительно спросила она.

— Ну, это был совершенно уникальный…

— Что случилось?

— Сатир свалился со скалы. Человек-оператор не успела вынырнуть и очнулась парализованной. Стресс пережитой смерти в погруженном состоянии, когда человек уже наблюдает подобные случаи прежде, может стать фатальным. Но у нас есть специальные системы прерывания…

— Еще случаи были? — настаивала Дорс.

— Ну, был один неприятный момент. В самом начале, когда мы оградили территорию просто колючей проволокой. — Эксперт передернул плечами. — Сюда ворвалось несколько хищников.

— Каких хищников?

— Доисторических стадных плотоядных животных. Мы зовем их рабунами, поскольку генетически они относятся к приматам. Живут большей частью на другом континенте. Их ДНК…

— И как же они ворвались? — не отступалась Дорс.

— Они похожи на диких кабанов, только с двумя рядами клыков, похожих на клещи. Они учуяли наших домашних животных в загоне. И подкопались под ограду.

Дорс перевела взгляд на высокие крепкие стены вокруг территории.

— А эта ограда выдержит?

— Вполне. ДНК рабунов очень сходна с ДНК сатиров, и мы считаем, что они — результат древнего генетического эксперимента. Кто-то пытался создать хищника, способного передвигаться на двух ногах. Используя как образец большинство двуногих хищников, их передние лапы уменьшили, выпрямили хребет, чтобы они могли держать голову прямо, балансируя толстым хвостом, которым они подавали сигналы друг другу. Они смахивают на древних гигантских ископаемых, которые питаются только живым мясом.

— Почему они напали на людей?

— Да они на всех нападали. Даже на сатиров. Когда они ворвались в загон, то принялись гоняться за взрослыми; детей не трогали. Весьма избирательная тактика.

Дорс поежилась.

— Ваш взгляд на все это так… беспристрастен.

— Я биолог.

— Никогда не думал, что быть биологом так захватывающе, — заметил Гэри, чтобы сгладить последние слова Дорс.

Ваддо сверкнул широкой улыбкой.

— Полагаю, что не более, чем заниматься высшей математикой.

Дорс недовольно дернула уголком рта.

— Что вы скажете, если ваши гости будут носить оружие на территории станции?

Глава 9

У него никак не выходила из головы идея использовать поведение сатиров в качестве простейшей, можно сказать игрушечной, модели психоистории. Следовало вплотную заняться статистикой жизни их сообществ, изучить все взлеты и падения.

В его теоретических разработках — после столкновения с живым воплощением — обнаружилось множество промахов и недоработок. Ступив однажды на боковую тропинку развития, жизнь пошла иным путем. Естественный отбор не только способствовал такому выбору пути, но и не давал свернуть с него.

Сама биосфера поддерживает подобные чудеса эквилибристики — как воздух поддерживает парящих птиц, думал Гэри. Он как раз наблюдал за несколькими крупными пернатыми желто-песочного цвета, кружившими над станцией во встречных воздушных потоках.

Как и они, целые биологические системы иногда замирают в одной точке, не развиваясь дальше по эволюционному пути. Системы могут выбирать разные пути восхождения.

Иногда — если придерживаться взятой аналогии — они могут питаться только жирными насекомыми, которых приносит им шаловливый ветерок. Стоит пренебречь ветрами, несущими перемены, и потеряешь способность изменяться. Силы уходят впустую. И нельзя забывать о том, что любое, кажущееся стабильным, состояние — всего лишь следствие отличного обеспечения пищей.

В природе состояния неподвижности не существует — кроме одного-единственного. И биологическая система с отлаженной эквилибристикой — мертва.

И ее психоистория?

Он поговорил с Дорс на эту тему, и жена согласилась. Невзирая на внешнее спокойствие, она была серьезно обеспокоена После разговора с Ваддо ей не давала покоя возможная угроза Гэри напомнил ей, что прежде она просто-таки настаивала на погружениях, и чем больше — тем лучше.

— Это же просто отпуск, помнишь? — повторял он.

Ее лукавые и насмешливые взгляды свидетельствовали о том, что она не воспринимает всерьез его планы создать игрушечную модель психоистории. Дорс считала, что он просто любит отвлеченные построения. Делает из мухи слона.

— В глубине души ты так и остался сельским мальчиком, — подшучивала она.

На следующее утро он отказался ехать на экскурсию, где им собирались показать рабунов в естественных условиях. Зато они с Дорс быстренько пробрались в отдел погружения. Он убеждал себя, что работу необходимо довести до конца.

— А это что? — спросил Гэри, показывая на небольшого тиктака, стоящего между их капсулами погружения.

— Мера предосторожности, — ответила Дорс. — Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь подшутил над нашими капсулами, пока мы спим.

— Но тиктаки стоят здесь бешено дорого!

— Этот будет охранять наши закодированные замки. Вот, посмотри, — сказала она и перегнулась через тиктака, пытаясь дотянуться до замка. Машина закрыла замок своим телом.

— Я полагал, что замков вполне достаточно.

— У шефа безопасности есть запасные ключи.

— Ты что, подозреваешь ее?

— Я всех подозреваю. А ее — особенно.

Сатиры спали на деревьях и тратили уйму времени на выкусывание блох из шерсти друг друга. Для удачливого сатира клещи и блохи — весомая часть рациона. У них приятный острый привкус. Гэри решил, что тщательный уход за шерстью партнера — перебирание и расчесывание — заложен в поведение сатиров для поддержания чистоты. И к тому же это успокаивало Ясатира.

Потом его поразила новая мысль: вычесывание заменяет сатирам речь. Они кричат и призывают сородичей только в минуту опасности или крайнего возбуждения — во время совокупления, кормежки или сражения. Они очень похожи на людей, только не могут выразить себя с помощью спокойного разговора.

Но спокойное общение им тоже необходимо. Основа их социальной жизни напоминала трудные годы человеческого общества — тирания, тюрьмы, бандиты и гангстеры. Зубы и когти — вот сила, хотя и у людей такое до сих пор встречается.

Но «цивилизованное» поведение тоже имело место. Дружба, горе, разделение добычи, самые сильные бойцы, которые охотились для всех и всех охраняли. Старики сатиров — все морщинистые с облезшей шерстью, беззубые — и те были присмотрены и накормлены.

Инстинктивное знание сатиров казалось необъятным. Они знали как делать постель из листьев высоко в ветвях деревьев, когда наступает темнота. Они лазали по деревьям, хватаясь за ветки пальцами ног. Они выражали чувства, они кричали и стонали, даже не стараясь создавать устойчивые лексические формы и правила. В этом случае их чувства стали бы зависимы от способа выражения. А для сатиров эмоции и чувства преобладали над способом выражения, они были важнее всего.

А самым сильным был голод. Сатиры искали и ели листья, фрукты, жуков и всякую мелюзгу с крылышками. Гусеницы считались лакомым кусочком.

Каждое мгновение, поднимаясь по ступеням познания, Гэри проникал все глубже в Ясатира. Он начал воспринимать самые потаенные и смутные уголки его сознания. И все больше овладевал искусством контроля над зверем.

В то утро женщины отыскали большое упавшее дерево и принялись колотить по нему. Пустой ствол рокотал, как барабан, и постепенно все стадо присоединилось к барабанщицам. Они лупили по дереву и широко ухмылялись, вслушиваясь в грохот.

Ясатир тоже не остался в стороне. Гэри ощутил вспышку радости, которая охватила его носителя.

Позже, перебираясь через водопад, разлившийся после сильного ливня, они принялись кататься на виноградных лозах, взлетая между деревьями и проносясь над водным потоком. Сатиры визжали от восторга, перепрыгивая с одной ветви на другую и выделывая в полете кувырки и перевороты.

Они были похожи на детей, которых отвели на новую площадку для игр. Гэри заставлял Ясатира проделывать невероятные кульбиты, прыгать и нырять в воду, вращаясь в полете — остальные сатиры смотрели, открыв от изумления рты.

В худшие минуты они бывали необычайно злобными — в преследовании женщин, в установлении внутренней иерархии, а особенно на охоте. Удачная охота пробуждала все добрые чувства и приносила огромное удовольствие: ласки, поцелуи, любовь. Когда племя все съедало, лес оглашался криками, визгом, уханьем и пыхтением. Гэри тоже включался в оргию, пускаясь в пляс с Красоткой-Дорс.

Он ждал, что придется подавлять свое пренебрежение к беспорядку и неряшливости. Многие тренторианцы ненавидят саму землю, не представляют, как можно ходить по ней и пачкаться. Но не Гэри, который вырос на земле, среди фермеров и рабочих, все же он опасался, что долгая жизнь в стерильных коридорах Трентора скажется на его отношению к жизни сатиров. Не тут-то было! Ему даже казалось, что жизнь сатиров более естественна и правильна.

Порой ему приходилось бороться со своими чувствами. Когда сатиры ели крыс, они начинали с головы. Черепа крупных грызунов они разбивали камнями. И сперва высасывали мозг — ничего себе деликатесик!

Гэри судорожно сглотнул — мысленно, но Ясатир повторил его импульсивное движение — и освободил сознание сатира оставшись сторонним наблюдателем. В конце концов, Ясатир должен есть.

Когда он уловил запах дичи, он почувствовал, как у Ясатира все волосы встали дыбом. Следующая волна запаха вызвала у Ясатира обильное слюнотечение. Он никогда не испытывал жалости к пище, даже если она еще была жива и двигалась. Эволюция в действии: сатиры, которые в прошлом жалели пищу, ели меньше и давали более слабое потомство. К настоящему моменту все они давным-давно вымерли.

Невзирая на отдельные нюансы, Гэри решил, что поведение сатиров удивительно похоже на человеческое. Мужчины часто собирались вместе, чтобы сражаться, собирать камни для проведения каких-нибудь кровопролитных игр либо выяснения внутриплеменных отношений. Женщины плели интриги и затевали свары. Здесь процветали заверения в верности, подсиживания, драки за лучшее спальное место, угрозы и пустые обещания, протекционизм, стремление к «уважению», четкая иерархия, месть — все прелести социального положения, которое так обожают многие люди и гордо называют «высшим светом».

Собственно, очень уж похоже на имперский двор.

Давно ли люди нацепили одежду и вызубрили набор хороших манер? Так ли уж принципиально отличаются они от сатиров? Сообразительный сатир вполне пришелся бы ко двору среди имперской знати…

Гэри охватило такое сильное отвращение, что Ясатир вздрогнул и забеспокоился. Человечество должно быть иным — не таким чудовищно примитивным!

Конечно, можно использовать ситуацию для проверки его теории. Для того чтобы впоследствии люди получили представление о том, что происходит, и научились направлять свое развитие. Он возьмет за основу императивы сатиров, но пойдет дальше — к истинной, всеобъемлющей психоистории.

Глава 10

— Я не могу согласиться с тобой, — заявила Дорс за ужином.

— Но они так похожи на нас! У нас наверняка много общего. — Он отложил ложку. — Может, когда-то, еще задолго до того, как мы вышли к звездам, они были нашими домашними любимцами?

— Я бы не позволила им переворачивать все в моем доме. Взрослые люди весили немного больше сатиров, но сатиры оказались гораздо сильнее. Сатир может поднять груз в пять раз тяжелее чем здоровый, развитый мужчина. Объем человеческого мозга в три-четыре раза больше, чем мозг сатира. Даже пятимесячный младенец обладает большим мозгом, чем взрослый сатир. К тому же строение человеческого мозга иное, чем строение мозга сатиров.

Но это ли главное. Гэри не знал.

Дайте сатиру больший мозг и научите говорить, остригите шерсть, избавьте от агрессивности, побрейте и сделайте стрижку. Заставьте все время ходить на задних лапах — и получите превосходного цивилизованного сатира, который будет выглядеть и вести себя лучше, чем средний человек.

— Слушай, — начал Гэри, — я считаю, что они настолько близки нам, что по ним можно построить приблизительную модель психоистории.

— Чтобы тебе поверили, ты должен доказать, что их интеллект достаточно силен, чтобы выполнять сложные действия.

— Они запасают еду, они охотятся, — настаивал он.

— Ваддо сказал, что их даже нельзя обучить работать на этой станции.

— Я покажу, что я имею в виду. Давай поработаем вместе. У меня своя методика.

— Что за методика?

— Начнем с самого главного. Добывание еды.

Они ели бифштекс из мяса местных травоядных животных, которые прижились здесь и «служили неплохим дополнением к современной кухне», как гласила рекламная брошюра. Пережевывая мясо с неожиданной яростью, Дорс не сводила с Гэри глаз.

— Вперед. Все, что может сделать сатир, я могу сделать лучше. Дорс помахала рукой Красотки. «Пора начинать соревнование».

Племя запасалось едой. Гэри позволил Ясатиру бродить без цели и старался никак не задевать его эмоциональный фон. Он проник в сознание уже достаточно глубоко, но внезапный звук или запах мог выбить его из седла. А управлять смутным сознанием сатира — все равно что выгуливать непослушного щенка на кожаном ремешке: обязательно за что-нибудь зацепится.

Красотка-Дорс махнула ему и показала: «Сюда».

Они выработали сигналы для пальцев и мимики, обозначающие несколько сотен слов, а их сатиры справлялись с заданием на удивление легко. У сатиров был свой, примитивный язык — помесь кряхтения, хрюканья и знаков. Сатиры использовали простые понятия, не связывая их в привычные человеку предложения. В основном в ход шли ассоциации.

«Дерево, фрукт, иди», — передала Дорс. Они направили своих сатиров к склону, на котором высились заманчивые фруктовые Деревья. Но склон оказался слишком крутым.

Самые сильные взлетели на гору быстрее птицы. «У них гораздо больше сил и возможностей, чем у нас», — сокрушенно подумал Гэри.

«Что там?» — просигналил он Красотке-Дорс.

Мало-помалу сатиры вскарабкались на гору, помогая друг другу, пока не очутились возле гребня. Когда сатиры счистили грязь со склона, открылся небольшой тоннель. «Термиты», — пояснила знаками Дорс.

Сатиры разглядывали тоннель, а Гэри анализировал ситуацию. Никто не спешил. Красотка подмигнула ему и вперевалку направилась к дальнему холму.

Дело в том, что термиты выползали на работу только ночью, а с рассветом замуровывали подходы к жилью. Гэри позволил своему сатиру облазить высокую насыпь, но теперь он так хорошо управлял носителем, что даже не ждал его ответной реакции. Гэри-Ясатир искал щели, проходы или маленькие углубления. Он догадался сгрести землю, но ничего не нашел. Остальные сатиры бодро последовали его примеру и сразу нашли тоннели. А может, они просто помнили, где находится такое множество тоннелей в разных частях горы?

Наконец и он обнаружил один. Ясатир оказался то ли невезучим, то ли бездарным. Контроль Гэри блокировал доступ в дальние запасники его памяти.

Сатиры подбирали палочки и стебельки травы и всовывали их в щели. Гэри последовал их примеру. Но как он ни старался, его палочки и стебельки никуда не годились. Первая оказались слишком гибкой, и когда он просунул ее в извилистый тоннель, она просто согнулась и застряла. Он выбрал покрепче, но палочка уперлась в стенку тоннеля, сломалась, и снова ничего не вышло. Ясатир ничем не мог ему помочь. Гэри слишком крепко оседлал его.

Ему стало стыдно. Даже самые юные сатиры без труда нашли палочки и стебельки нужного размера и гибкости. Гэри понаблюдал за соседним сатиром, успешно управлявшимся со стебельком. И когда сатир выбросил его, Гэри подобрал. Он чувствовал, что Ясатира охватывает тревога, вкупе с обидой и голодом. Во рту стоял отчетливый вкус великолепных, сочных термитов.

Гэри снова взялся за работу, подхлестнув Ясатира эмоциональными поводьями. Дела пошли еще хуже. От Ясатира шли дурные мысли, но Гэри полностью контролировал его мускулатуру, а это приводило к удручающим результатам.

Обшарив рукой коварный тоннель, он быстро обнаружил, что палочка должна проникнуть примерно на двадцать сантиметров в расселину. Воткнув, он должен еще осторожно покрутить ею. Прислушавшись к воспоминаниям Ясатира, он понял, что это встревожит термитов и заставит их впиться челюстями в чужака. Сперва он проделывал эту процедуру слишком долго, и, когда вынул палочку, оказалось, что он потерял почти всех насекомых.

Термиты перекусили палочку напополам. Пришлось искать замену и желудок Ясатира протестующе заворчал.

Остальные сатиры уже вдоволь насладились соком термитов, Гэри все еще безуспешно боролся за первый улов. Это уязвляло его. Он вытащил палочку слишком быстро и стряхнул термитов, зацепившись за стенки тоннеля. Снова и снова он засовывал палочку в нору — и каждый раз обнаруживал, что термитов на ней нет. Палочка пестрела следами укусов, и вскоре нахальные насекомые превратили ее в лохмотья. Пришлось искать новую. Термитам везло больше, чем ему.

Наконец его палочка вынырнула из тоннеля влажная, покрытая копошащимися, злыми термитами. Ясатир радостно слизнул их. Гэри это лакомство почему-то напомнило морс.

Маловато, однако. Остальные сатиры оглядели его худой улов, и у них даже рты открылись от такого убожества. Гэри казалось, что его оплевали с головы до ног.

«Ну и черт с ними, этими термитами», — подумал он.

Он заставил Ясатира повернуться и пойти к лесу. Ясатир сопротивлялся и дрыгал ногами. Гэри нашел толстую палку, ощупал, чтобы убедиться, что она достаточно толстая и крепкая, и вернулся к горе.

Больше никаких глупостей со стебельками и палочками! Он изо всех сил шарахнул палкой по горе. Еще пять ударов, и он разворотил широкую нору. Спасающихся термитов можно было загребать горстями.

«Вот так-то! Знай наших!» — хотелось закричать ему. Он попытался написать в пыли записку для Дорс, но пальцы, внезапно ставшие совсем непослушными, никак не желали выводить буквы. Сатиры умели держать дубинки, чтобы отбиваться от врага, могли выскребать жучков из земли, но они не обладали готовым умением писать. Гэри оставил попытки.

Появилась Красотка-Дорс, несущая на вытянутых руках длинный тростник, на котором гроздьями висели белесые термиты. Деликатес для любого сатира-гурман а. «А я лучше!» — просигналила она.

Он заставил своего сатира пожать плечами и ответить: «Я добыл больше».

Получается, ничья.

Позже Дорс доложила ему, что в племени его прозвали Большой Палкой. Бальзам на раны…

Глава 11

За ужином он был так измочален и вымотан, что никаких сил Для разговора не осталось. Пребывание в шкуре сатира, казалось, тормозило его речь. Для расспросов эксперта Ваддо о технологии погружения потребовались несусветные усилия. Обычно он был равнодушен к чудесам техники, но чтобы понять сатиров, нужно сперва понять, каким образом он их воспринимает.

— Оборудование погружения переносит вас в середину лобных долей, — пояснил Ваддо, принимаясь за десерт. — Или просто «под лоб», для краткости. Это центральный участок головного мозга, предназначенный для воспроизведения эмоций и превращения их в действие.

— Мозга? — переспросила Дорс. — Такого же, как у нас? Ваддо пожал плечами.

— В целом, планировка идентичная. У сатиров мозг поменьше, и без второй сигнальной системы.

Гэри наклонился вперед, позабыв об остывающем кофе.

— А можно осуществлять прямой контроль над моторикой?

— Нет, мы уже пробовали. Контроль так дезориентирует сатира, что, когда вы уходите, он не может разобраться в себе.

— Значит, мы должны быть более осторожными и не пытаться захватить власть, — подытожила Дорс.

— Конечно. Мы внедряем чип погружения именно в лобные доли головного мозга, потому что к ним легче добраться хирургическим путем. А центр управления моторикой находится значительно глубже, туда невозможно вставить чип.

Дорс усмехнулась.

— Придется играть теми картами, что выпали.

— Легко сказать.

— Биология — это судьба, Большая Палка.

Племя наткнулось на гниющие фрукты. Все жутко обрадовались и возбудились.

Запах казался одновременно отвратительным и манящим, и сперва Гэри никак не мог понять почему. Сатиры бросились подбирать перезрелые голубые плоды, сдирая нежную шкурку, вгрызаясь в мякоть и обливаясь густым соком.

Гэри осторожно попробовал один. Вот это да! Теплое чувство радости нахлынуло на него. Естественно — сахар, содержащийся во фруктах, превратился в алкоголь! Все племя быстро ужралось до свинячьего визга.

Он «позволил» своему сатиру набраться. А что еще оставалось делать?

Ясатир хрюкнул и захлопал в ладоши, когда Гэри пытался увести его прочь от очередного круглого плода. А через некоторое время Гэри и не хотелось его никуда уводить. Он отпустил все повода и надрался в хлам. Чуть позже он слегка забеспокоился, рассердился на своего сатира… но ведь это так естественно, правда?

Затем появилась стая рабунов, и он полностью утратил контроль над Ясатиром.

Они быстро бегут. Передвигаются на двух ногах, молча. Их хвосты ходят в разные стороны, так они переговариваются.

Их пять. Они догоняют Эсу.

Здоровяк прыгает на них. Горбун бежит к ближнему, и оно протыкает Горбуна когтями.

Я бросаю камни. Попадаю в одно. Оно вопит и убегает. Но остальные остаются. Я бросаю снова, и они бегут, и пыль, и крики и они набрасываются на Эсу. Они разрывают ее когтями. Топчут острыми копытами.

Трое тащат ее.

Наши женщины бегут, боятся. Мы, бойцы, остаемся.

Мы сражаемся. Кричим, бросаем камни, кусаем, когда они совсем близко. Но не можем отбить Эсу.

Потом они уходят. Быстро бегут на своих задних лапах с острыми копытами. Мотают хвостами — победили. Презирают нас.

Нам плохо. Эса была старой, и мы любили ее.

Женщины возвращаются, волнуются. Мы ухаживаем друг за другом и знаем, что сейчас где-то далеко двуногие едят Эсу.

Подходит Здоровяк, хочет погладить меня. Я рычу.

Он Здоровяк! Он должен был остановить все это.

У него глаза становятся большими, и он бьет меня. Я бью его. Он бьет меня. Мы крутимся в пыли. Деремся, вопим. Здоровяк сильный, сильный, он стучит моей головой о землю.

Остальные бойцы, они смотрят, не вмешиваются.

Он бьет меня. Мне больно. Я убегаю.

Здоровяк начинает успокаивать бойцов. Женщины подходят к Здоровяку и выказывают ему уважение. Трогают его, гладят его, делают все, что он любит. Он быстро залазит на одну, вторую, третью. Он чувствует себя и вправду Здоровяком.

А я, я зализываю раны. Подходит Красотка, чтобы приласкать меня. Вскоре мне намного лучше. Забываю о горе.

Я не забываю, что Здоровяк меня избил. Перед всеми. Теперь мне больно, а Здоровяк получает все ласки.

Он позволил им прийти и забрать Эсу. Он Здоровяк, он должен был остановить их.

Однажды я буду сильнее его. Побью его.

Однажды я стану Здоровяком.

Глава 12

Когда ты вынырнул? — спросила Дорс.

— После того, как Здоровяк отметелил меня… вернее, Ясатира. Они отдыхали возле бассейна, и запахи леса будили в Гэри желание вернуться обратно, в долину, полную пыли и крови. Он вздрогнул и глубоко вздохнул. Драка так захватила его, что он не хотел возвращаться, невзирая на боль. Погружения оказались сродни наркотику.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — сказала Дорс. — Как просто сродниться с ними. Я оставила Красотку, когда рабуны подбежали близко. Так страшно.

— Ваддо говорил, что их тоже вывезли с Земли. ДНК частично совпадает. Но кто-то здорово постарался, чтобы сделать и них настоящих хищников.

— Для чего древним могло такое понадобиться?

— Может, они хотели понять наши общие корни? К его изумлению, она рассмеялась.

— Милый, далеко не все разделяют твой интерес к этому вопросу.

— Тогда что?

— А что, если они создали их для развлечения, например, для охоты? Хитрые бестии, с которыми можно потягаться?

— Охоты?! Империя никогда бы не стала использовать примитивные существа для… — Он едва не разразился длинной речью о том, как далеко продвинулось человечество, но внезапно понял, что сам уже не верит в это. — Гм-м…

— Ты всегда считал людей существами разумными. Никакая психоистория не будет работать, если отбросить наше животное начало.

— Наихудшие наши грехи, к сожалению, мы совершали вполне сознательно. — Он не думал, что все, что он узнал на этой планете, так потрясет его. Хоть плачь.

— Вовсе нет. Убийства совершают все живые существа. И уткам, и орангутангам знакомо сексуальное насилие. Даже муравьи учиняют набеги и захватывают в плен рабов. Ваддо сказал, что у сатиров, как и у людей, всегда есть шанс быть убитым своими же сородичами. Изо всех человеческих приобретений — речь, искусство, техника и тому подобное — одно мы точно унаследовали от наших первобытных предков: умение убивать.

— Это Ваддо тебя научил?

— Так проще держать его в поле зрения.

— Ты считаешь, что лучше сотню раз перестраховаться, чем потом жалеть?

— Конечно, — мягко произнесла она и замолчала.

— Ну, к счастью, если люди — это суперсатиры, имперский закон и быстрые способы связи создают границу между Нами и Ими.

— И как же?

— Гасят инстинктивные позывы к убийству.

Она снова засмеялась, чем на этот раз смутила Гэри.

— Ты не слишком хорошо разбираешься в истории. Малые группы до сих пор истребляют друг друга. В созвездии Стрельца, когда правил Император Омар…

— Таких мини-трагедий происходит множество, но психоистория оперирует огромными масштабами, с населением, которое перевалило за несколько тысяч миллиардов…

— Почему ты так уверен, что численность важнее? — упрямо спросила она.

— Поскольку…

— Империя уже давно остановилась в своем развитии.

— В принципе да, сейчас мы имеем устойчивое равновесие. Эквилибристика на одном месте.

— А что будет, если равновесие нарушится?

— Ну… ничего не могу сказать… Она усмехнулась:

— Как это на тебя не похоже.

…пока не выработаю правильную, рабочую теорию.

— …и она объяснит повальные войны, которые разразятся, едва Империя падет.

Теперь он понял ее точку зрения.

— Ты имеешь в виду, что мне обязательно нужно учесть «животное начало», которое присутствует в людях?

— Боюсь, что так. Я уже научилась смотреть на все другими глазами.

— Каким же образом? — не понял Гэри.

— Я не разделяю твоих взглядов на человечество. Планы, заговоры, Красотка старается урвать побольше пищи для своих детей, а Ясатир мечтает стать Здоровяком — все это происходит и в нашей Империи. Просто лучше замаскировано.

— И?

— Вспомним эксперта Ваддо. Как-то он отпустил замечание, что ты работаешь над «теорией истории».

— И что с того?

— А кто ему об этом сказал?

— Вроде не я… постой, ты имеешь в виду, что он нас прощупывает?

— Зачем? Он и так все уже знает.

— Может, шеф безопасности все рассказала ему, посоветовавшись с академиком Потентейт?

Она одарила Гэри странной улыбкой.

— Мне так нравится твоя безграничная, наивная вера в людей. Позже он никак не мог решить, можно ли отнести это замечание к разряду комплиментов.

Глава 13

Ваддо пригласил его попрактиковаться в боевых состязаниях, которые были на станции в моде. Гэри согласился. Ему пришлось взять спортивную шпагу и драться в воздухе — в полете, который обеспечивали специальные электрические поля. Гэри был медлителен и неповоротлив. Отражая быстрые и точные Удары Ваддо, он пожалел о том, что ему не хватает уверенности и ловкости Ясатира.

Ваддо всегда начинал бой с классической позиции: одна нога впереди, а кончик шпаги описывает в воздухе небольшие круги. Иногда Гэри удавалось пробиться сквозь защиту Ваддо, но в целом все его жалкие силы уходили на то, чтобы отбиваться от яростных атак противника. Подобное развлечение ему совсем не понравилось, хотя Ваддо, кажется, был в восторге.

Он собирал разрозненные сведения о сатирах, расспрашивая Ваддо и исследуя заброшенную станционную библиотеку. Ваддо выглядел слегка обеспокоенным, когда Гэри взялся за библиотеку, словно это была его личная собственность и любой другой читатель рассматривался как вор. Либо ему просто не нравилось, что в библиотеке копается именно Гэри.

Он никогда особо не задумывался о животных, хотя провел среди них большую часть жизни на Геликоне. Тем не менее он пришел к выводу, что должен понять и их тоже.

Заметив свое отражение в зеркале, собака считает, что видит другого пса. Точно так же думают коты, рыбы и птицы. Через некоторое время они привыкают к безобидному изображению, которое всегда молчит и ничем не пахнет, но они никогда не принимают этих существ за самих себя.

Человеческие дети начинают воспринимать отражение по-другому, только когда становятся старше двух лет.

Сатирам надо несколько дней, чтобы осознать, что они смотрят на самих себя. После этого они начинают беззастенчиво прихорашиваться перед зеркалом, изучать свои спины и задницы, а под конец принимаются менять детали внешности — например, цепляют на голову венок из листьев, давясь от хохота.

Значит, они могут то, чего остальные животные не могут: посмотреть на себя со стороны.

Просто они живут в мире, который остается неизменным, постоянно повторяет сам себя. Их племенные отношения словно кто-то остановил, заморозил и не позволил развиваться. Они помнили термитники, помнили пустые деревья, по которым можно барабанить, нависшие над водопадом лианы и спелые колосья.

Все это легло в основу пробной модели, которую он начал строить на бумаге: психоистория сатиров. Все пошло в ход — их миграции, отношения, иерархия, добывание пищи, брачные ухаживания и смерть, запасы на черный день и внутриплеменные драки за еду. Гэри сумел втиснуть сюда пережитый лично опыт темной стороны их поведения, даже самый нелицеприятный — например, удовольствие от мучений других и бездумное уничтожение себе подобных ради кратковременной выгоды.

Все это присуще сатирам. Как и всей Империи.

Тем вечером, на танцах, он оглядывал толпу собравшихся туристов по-новому.

Флирт предшествовал любовному акту. Теплый ветер, поднявшийся с долины, принес запах пыли, тления, жизни. В комнате царила животная неугомонность.

Ему, в принципе, нравилось танцевать, и Дорс поддержала его этим вечером. Но он не мог заставить свой разум остановиться, отвлечься от анализа, от разглядывания происходящего с точки зрения бесстрастного математика.

Дорс заметила, что невербальные усилия, с помощью которых люди стараются привлечь-оттолкнуть партнеров, должно быть, унаследованы от древних предков. Он задумался над ее словами, рассматривая туристов у стойки бара.

Через переполненную комнату шествует женщина. Бедра колышутся, взгляд выхватывает фигуры мужчин, а затем лукаво уходит в сторону, словно женщина случайно заметила их интерес. Стандартное приглашение: «Обратите на меня внимание!»

Вторая демонстрация: «Я не опасен!» Руки на коленях, ладонями вверх. Плечи свободны — первобытный рефлекс, демонстрирующий отсутствие агрессии. Добавить к этому откинутую назад голову и незащищенную шею. Обычно такие позы принимают собеседники, которые нравятся друг другу, во время первого разговора — и делают это совершенно неосознанно.

Эти жесты и движения закреплены в подкорке, и сознание их практически не контролирует.

Может, именно такие силы создали Империю, а торговые отношения, союзные договора и взаимные уступки совершенно ни при чем?

Правда, человеческие особи женского пола взрослеют быстрее, они не обрастают волосами по всему телу, не приобретают выпуклые надбровные дуги, грубые голоса и более грубую кожу. Но именно это происходит с мужчинами. Женщины всегда стараются сохранить молодость. Косметические фирмы прекрасно понимают свою роль: «Мы не продаем товар. Мы продаем надежду».

Борьба за партнеров не прекращается никогда.

Гэри сообщил Дорс, что лишь четыре процента брачных пар млекопитающих остаются верными своему партнеру. У приматов есть моногамные пары, но их не так много. Гораздо лучше дело обстоит у птиц.

Она поморщилась.

— Ты держишь в голове всю биологию.

— Что ты, всю я не вмещу.

— Значит, только общие сведения о брачных повадках?

— Мадам, суждения я предоставляю вам.

— Ох, вечно ты со своим прямолинейным юмором.

Поздно вечером, у него была возможность доказать правдивость ее слов, когда человек отступил и остались животные радости и наслаждения.

Глава 14

Последний день они провели, погруженные в своих сатиров, греясь на солнышке возле бурного потока. Они попросили Ваддо купить им билет на следующий рейс гиперпространственного корабля. Они легли в капсулы для погружения и отправились в последнее путешествие.

Все шло прекрасно, пока Здоровяку не пришло в голову потискать Красотку.

Гэри-Ясатир вскочил, полный ярости. Красотка завизжала на Здоровяка. Ударила его.

Здоровяк и раньше проводил время с Красоткой. Дорс быстро выскальзывала, ее сознание возвращалось в тело, лежащее в капсуле.

На этот раз что-то пошло не так. Ясатир подбежал поближе и просигналил Красотке, которая швыряла камушки в Здоровяка-"Что?"

Она быстро ответила пальцами: «Не выйти».

Она не может выскользнуть! Какая-то неисправность с капсулой. Значит, он должен вернуться сам и сообщить персоналу.

Гэри слегка напрягся, что должно было вернуть его обратно.

Ничего не произошло.

Он попытался снова. Красотка швыряла в Здоровяка пыль и мелкую гальку, пятясь назад. Ничего не получается!

Думать некогда. Он стал между Красоткой и Здоровяком..

Большой сатир нахмурился. Ясатир, верный Ясатир путается у него под ногами! Отбивает у него женщину. Кажется, Здоровяк успел позабыть о вчерашней схватке.

Сперва он нагнулся и выпучил большие глаза. Потом потряс руками и сжал огромные кулаки.

Гэри принудил своего сатира стоять прямо. Успокаивал его, как только мог.

Здоровяк выбросил кулак, крепкий, как дубинка.

Ясатир нагнулся. Кулак просвистел мимо.

Гэри было трудно сдерживать Ясатира, который перетрусил и порывался сбежать. Разум сатира застлал страх, который выглядел желтым покрывалом на фоне темно-синего сознания.

Здоровяк бросился вперед и ударил Ясатира. Гэри почувствовал, как боль разлилась по его груди. Ноги подкосились, и он упал на спину.

Здоровяк завопил, празднуя победу. Замахал руками.

Здоровяк не остановится на этом, понял Гэри. Он изобьет его снова.

Внезапно его охватила жгучая, невыносимая ненависть.

Его словно накрыло красное облако, сквозь которое он ощутил, что контроль над Ясатиром ослабел. Он был одновременно и над сатиром, и в нем, разделяя его багровую ненависть, которая разгоралась наравне со стальной решимостью и злостью. Ярость Ясатира передалась и Гэри. Они вдвоем стали единым целым, их гнев отражался друг от друга, как от стен, и возвращался многократно усиленным.

Они были такими разными, но Гэри знал Ясатира. Ни он, ни Ясатир не позволят избить себя снова. И не позволят Здоровяку добраться до Красотки.

Он перевернулся на бок. Здоровяк ударил по тому месту, где он только что лежал.

Ясатир подпрыгнул и ударил Здоровяка. Сильно, по ребрам. Раз второй. И еще один удар — в голову.

Вопли, визг, пыль, камни — теперь Красотка забрасывала галькой их обоих. Ясатир задрожал от переполняющей его энергии и отскочил в сторону.

Здоровяк потряс запыленной головой. Потом нагнулся и легко вскочил на ноги, мышцы заиграли, на лице застыла злобная маска. Глаза сатира побелели, а потом налились кровью.

Ясатир рванулся было прочь. И лишь злость Гэри удержала его на месте.

Но силы были равны, кто победит? Ясатир только моргнул, когда Здоровяк весь подобрался, принимая боевую позицию. Большой сатир учел трепку, которую только что задал ему Ясатир.

«Что я могу противопоставить?» — подумал Гэри, озираясь вокруг.

Можно позвать кого-нибудь на помощь. Горбун в волнении крутился рядом.

Что-то подсказало Гэри, что рассчитывать на подмогу — не правильная тактика. Горбун до сих пор был помощником Здоровяка. Красотка — слишком слаба, чтобы мериться силой с мужчинами. Он глянул на остальных сатиров, которые возбужденно перекрикивались, — и решился. Он поднял камень.

Здоровяк удивленно хрюкнул. Сатиры не бросали камни в своих. Камни предназначались только для врагов. Это всеобщий закон, и сейчас Ясатир его нарушил.

Здоровяк взревел, махнул рукой остальным, припал к земле и угрожающе запыхтел. А потом ринулся вперед.

Гэри изо всей силы бросил в него камень. Он угодил Здоровяку точно в грудь и сбил с ног.

Здоровяк сразу вскочил, ярясь пуще прежнего. Ясатир отпрыгнул в сторону, готовый бежать прочь со всех ног. Гэри едва не потерял над ним власть, пока присматривал другой камень. Он лежал в двух шагах, удобный для метания и достаточно большой. Гэри позволил сатиру повернуться, но убежать не дал, а остановил как раз напротив камня. Ясатир не собирался продолжать сражение. Паника гнала его прочь.

Гэри направил на сатира всю свою ярость, заставил протянуть руки к земле. Руки дотянулись до камня, помедлили и схватили его. Звенящий гнев охватил Ясатира, развернул лицом к врагу, который бешено ревел и жаждал схватки. Гэри казалось, что рука Ясатира поднимается слишком медленно. Сатир всем телом развернулся и бросил камень. И попал в лицо Здоровяка.

Здоровяк зашатался. По его лицу заструилась кровь. Ясатир почуял металлический привкус во рту и разъярился еще больше.

Гэри заставил дрожащего Ясатира наклониться. Неподалеку лежало несколько острых камней, которыми женщины обрезали листья с веток. Он подобрал один, похожий на наконечник копья.

Здоровяк мотал головой, еще не совсем придя в себя.

Ясатир посмотрел на вытянувшиеся, застывшие лица одноплеменников. Никто не швырялся камнями в своих, а тем более в Здоровяка. Камни предназначались для Чужаков.

Повисло молчание. Сатиры замерли, пораженные; Здоровяк хрипел и размазывал по лицу кровь, не в силах понять, что же произошло.

Ясатир выступил вперед и потряс в воздухе зазубренным камнем. Каменное лезвие было широким и тупоносым, но резало оно исправно.

Ноздри Здоровяка раздулись, и он снова напал на Ясатира. Тот взмахнул камнем и задел челюсть противника.

У Здоровяка глаза полезли на лоб. Он пыхтел и сопел, загребал пыль ногами, а потом принялся выть. Ясатир спокойно стоял на месте и держал камень на изготовку. Здоровяк еще некоторое время выплескивал накопившуюся ненависть, но нападать не спешил.

Племя наблюдало за спектаклем с неослабевающим интересом. Подошла Красотка и встала за спиной Ясатира, хотя негласный закон племени повелевал женщинам не вмешиваться в мужские разборки.

Ее поведение означало, что она выбирает Ясатира, а значит, причина ссоры исчезла. Но тут решил вмешаться Горбун. Он неожиданно рыкнул, покатался по земле и пристроился сбоку от Ясатира.

Гэри удивился. Теперь, когда Горбун за него, можно окончательно разобраться со Здоровяком. Он понимал, что это столкновение — не последнее, и Здоровяк не успокоится. Предстоит снова и снова доказывать свое превосходство. И Горбун — полезный союзник.

Гэри осознал, что его мысли текут вяло, медленно, словно это думает Ясатир. Однажды его сатир решил изменить свой внутри-племенной статус и сделал это самой главной целью в жизни.

Гэри понял истинную причину, движущую Ясатиром, и растерялся. Он знал, что проник в сознание Ясатира и контролирует его функции из мозгового центра животного. Но ему не приходило в голову, что Ясатир тоже проник в него. Насколько сильной стала взаимосвязь между их сознаниями и желаниями?

Горбун стоял рядом, тяжело дыша и поводя глазами по остальным членам племени. Ясатир был напряжен до предела. Гэри понимал, что нужно что-то предпринять, разорвать круговую зависимость, которая сковывала его и Ясатира на глубинном, нейронном уровне.

Он повернулся к Красотке. «Выходим?» — просигналил он.

«Нет. Нет». Ее лицо подернулось гримасой страха.

«Иди». Он показал на деревья, потом на нее, потом снова на деревья.

Она беспомощно протянула к нему руки.

Черт побери! Ему нужно было так много ей сказать, а они могли пользоваться лишь жалкой сотней слов. Он заверещал, пытаясь сложить губы и напрячь нёбо так, чтобы получались слова.

Все тщетно. Он попробовал снова, стараясь изо всех сил, но ни язык, ни губы не повиновались. Эволюция изменяла мозг и речь постепенно. Сатиры вопили, люди говорили.

Он повернулся и обнаружил, что совсем позабыл о противнике. Здоровяк готовился к прыжку. Горбун зорко следил за ним, совершенно обескураженный тем, что новый вожак внезапно потерял интерес к схватке и тратит время на какую-то самку.

Гэри выпрямился, насколько сумел, и взмахнул камнем. Это произвело ожидаемый эффект. Здоровяк попятился, а остальные сатиры пододвинулись ближе. Гэри бросил Ясатира вперед, что не потребовало особых усилий, поскольку Ясатир уже стремился в драку.

Здоровяк обратился в бегство. Женщины отпрянули от Здоровяка и сбились поближе к Ясатиру.

«Если бы только я мог вынырнуть, вот уж женщины порадовались бы», — подумалось Гэри.

Он попытался покинуть сознание Ясатира. Без результата. Что-то сломалось, он не мог вернуться на станцию. И что-то подсказывало ему, что поломка не случайна.

Он протянул острый камень Горбуну. Сатир озадачился, но камень взял. Гэри понадеялся, что этот символический жест будет правильно понят союзником, поскольку у него не было времени заниматься внутриплеменной политикой. Горбун подбросил камень, поймал и посмотрел на Ясатира. Затем заорал зычным, властным голосом, в котором звенели радость и триумф.

Горбун в качества вожака племени вполне устраивал Гэри. Он взял Красотку за руку и повел в сторону деревьев. Никто к ним не присоединился.

И хорошо. Если бы кто-нибудь из сатиров пошел за ними, это было бы подозрительно. Ваддо мог использовать других подсадных сатиров.

И все же, напомнил он себе, отсутствие доказательств — еще не доказательство отсутствия.

Глава 15

По небу быстро летел флаер, с шумом и грохотом.

Они с Красоткой бежали по лесу. Гэри спешил отдалиться от племени. Ясатир и Красотка выказывали все возрастающую тревогу. Сатир стискивал зубы и дергался при каждом подозрительном шорохе. Вполне естественно, отбившиеся сатиры становятся практически беззащитными.

И машины, в которых путешествуют люди, едва ли безопасны.

«Опасность», — просигналил Гэри, прислушиваясь к шуму флаеров, которые кружили поблизости.

«Куда бежать?» — спросила Красотка.

«Прочь».

Она сокрушенно покачала головой.

«Остаемся. Они найдут нас».

Наверняка найдут, но едва ли Дорс понимает, что с ними станется. Гэри резко покачал головой: «Опасность». Они не позаботились придумать более сложную систему сигналов, и теперь он чувствовал себя запертым как в клетке, не в силах поделиться своими подозрениями.

Гэри чиркнул ребром ладони по горлу. Красотка нахмурилась.

Он нагнулся и заставил Ясатира поднять палку. Прежде ему не удавалось принудить сатира писать, но раньше и не было такой острой необходимости. Медленно управляя неуклюжими пальцами, он сумел нацарапать несколько букв. На мягкой земле появилось послание: Хотят нас убить.

Красотка, казалось, опешила. Вероятно, Дорс решила, что что-то испортилось в оборудовании для погружения. Но вставал закономерный вопрос: почему никто не спешил исправить неполадку? Слишком все затянулось для простой поломки.

Его подозрения окрепли, когда он услышал, что флаеры пошли на посадку. Едва ли обычная команда исследователей станет распугивать животных в центре заповедника. И никто не бросился бы выручать их на флаерах. Зачем? Намного проще починить аппаратуру, ведь причина кроется именно в ней.

Оставят нас здесь, убьют сатиров, мы умрем. Свалят все на диких зверей ?

У Гэри были и другие основания для подозрений. Постепенная смена настроения Ваддо, которая проявлялась в мелочах, но все же проявлялась. Подозрительная, опять же, шеф безопасности. Тиктак, которого поставила Дорс, не позволял взломать замки на капсулах погружения или изменить сигнал от их сознаний к Ясатиру и Красотке.

Получается, они решили взяться за дело своими руками. Убить их, представить все как несчастный случай, пока они находятся в телах сатиров, и, таким образом, избежать официального расследования.

Флаеры продолжали шуметь. Судя по всему, их было довольно много, что укрепляло подозрения Гэри. Красотка сузила глаза и выгнула брови.

Заработали защитные программы Дорс. «Куда?» — спросила она.

Знаков, символизирующих абстрактные идеи, они не предусмотрели, потому он просто нацарапал: Прочь. Собственно, плана у него не было.

Я проверю, — вывела она в пыли.

Она направилась туда, где шумели люди, обшаривающие долину. Для сатира треск и грохот были совершенно непереносимы. Но Гэри не улыбалось потерять ее из виду. Она отмахнулась, но Ясатир только отрицательно покачал головой и двинулся следом.

Они притаились в кустах и принялись наблюдать за поисковой партией, суетящейся внизу. В нескольких сотнях метров отсюда люди построились цепью, готовясь оцепить место, где обитало племя. Для чего, интересно?

Гэри заскулил. Глазомер сатиров не позволял пристально рассмотреть что-то на дальнем расстоянии. Люди когда-то были охотниками и привыкли полагаться на собственное зрение.

Теперь, уже к сорока годам, всем приходилось производить коррекцию зрения. То ли цивилизация не способствует сохранению зрения, то ли первобытные люди не особо страдали от близорукости, но в любом случае результаты оказались плачевными.

Двое сатиров следили, как люди перекрикиваются. В руках у каждого было оружие. В середине цепи Гэри заметил Ваддо.

В глубине души, сквозь страх, он ощутил какое-то сильное и темное чувство.

Ясатир дрожал, глядя на людей, его захлестнул непонятный благоговейный трепет. Даже на таком расстоянии люди казались слишком высокими, их движения были исполнены грации и силы.

Гэри прощупал глубинные пласты сознания сатира, стараясь понять причину странного чувства, которое испытывал Ясатир. И обнаружил, что когда-то его сатир уже видел эти высокие фигуры.

Это удивило Гэри, пока он не задумался о причинах. Ничего странного, ведь детенышей воспитывают и кормят более высокие и красивые взрослые родители. Многие виды похожи на сатиров, и у всех присутствует уважение и страх перед более сильными. Благоговейный трепет вполне объясним.

Когда сатиры столкнулись с людьми, обладающими неограниченной властью, способными наказывать и поощрять, — собственно, даровать жизнь или нести смерть, — они прониклись к ним чем-то вроде религиозного страха. Смутного, но весьма сильного.

И поверх этого теплого, сильного чувства проступало полное удовлетворение жизнью. Его сатир был счастлив тем, что он простой сатир, даже когда смотрел на демонстрацию силы и знания. «Какая ирония», — подумал Гэри.

Он только что отметил еще один отличительный признак человечества: только людям пришло в голову объявить себя венцом творения.

Гэри отбросил философские мысли. Как это по-человечески: отвлекаться на абстрактные проблемы даже в минуту смертельной опасности.

Не могут найти нас по приборам, — нацарапал он на песке.

Людей не хватит, — написала она.

Первые выстрелы заставили их вздрогнуть.

Люди нашли их племя. Вопли ужаса смешались с резкими сухими щелчками выстрелов.

«Бежим. Надо бежать», — показал он.

Красотка кивнула, и они быстро поползли обратно. Ясатир весь дрожал.

Он был до смерти напуган. И еще он опечалился, словно ему не хотелось убегать от людей. У сатира заплетались ноги.

Глава 16

Они вели себя, как обычные сатиры на страже. Гэри и Дорс позволили взять верх животным инстинктам, следя за малейшими оттенками чувств сатиров.

Как только они убежали от людей, их сатиры стали еще более осторожными и подозрительными. Существовали, конечно, и естественные враги, но пока они учуяли лишь слабый запах одинокой гигантелопы.

Ясатир карабкался на высокие деревья и часами оглядывал открывавшееся пространство прежде, чем вести Красотку дальше. Он схватывал на лету все странности окружающего леса: капли крови, слабые следы, сломанные ветки.

Они спустились по пологому склону в долину и остановились в замешательстве. Гэри лишь раз видел большую цветную карту этой территории и теперь безуспешно старался припомнить, что там было изображено.

Наконец он узнал одну из далеких островерхих гор и поделился открытием с женой. Дорс припомнила ручей, впадавший в широкую реку, что тоже помогло немного сориентироваться, но они так и не сообразили, в какой же стороне находится туристическая станция. Или как далеко отсюда.

«Туда?» — предположил Гэри, указывая на дальний гребень.

«Нет, туда», — упорствовала Дорс.

«Нет, далеко».

«Почему?»

Хуже всего было то, что они не могли свободно разговаривать. Иначе он объяснил бы ей, что техника погружения лучше всего работает на небольшом расстоянии, а, скажем, в сотне-другой переходов возникнут трудности передачи. И до сатиров легче и быстрее добраться на флаере. Неудивительно, что Ваддо с командой примчался почти сразу.

«Сюда», — настаивал он.

«Нет, — Дорс показала на долину. — Наверное, сюда».

Он понадеялся, что у Дорс появился план действий. Сигналов катастрофически не хватало, и Гэри начал постепенно выходить из себя. Сатиры прекрасно умели пользоваться всеми органами чувств, но какие же они ограниченные!

Ясатир время от времени подбрасывал камни и палки и колотил кулаками по стволам деревьев. Помогало мало. Потребность в речи давила как некий непереносимый гнет. Дорс чувствовала то же самое. Красотка повизгивала и скулила от расстройства.

На дне своего сознания Гэри ощущал теплое присутствие Ясатира. Раньше они никогда не оставались рядом так долго, и теперь два сознания тесно переплелись. Их необычная связь укреплялась с каждым часом.

«Садись. Тихо». Он приложил ладонь к уху.

«Опасность близко?»

«Нет. Слушай…» — в отчаянии Гэри показал на саму Красотку. Тупое непонимание отразилось на морде ее сатира. Он нацарапал в пыли: «Узнаем от сатиров». Рот Красотки приоткрылся, и она кивнула.

Они присели под раскидистыми кустами и вслушались в шорохи леса. Как только Гэри ослабил контроль над сознанием сатира, в его уши ворвались вздохи, шелест и хруст. Пыль плясала в косых лучах солнца, пробивающихся сквозь густые желтые кроны деревьев. От земли поднимался запах: сатир разобрал, что здесь можно найти сладкие корешки, которые только и ждут, чтобы их взяли в рот. Гэри осторожно поднял голову Ясатира и направил взгляд вниз, через долину, к дальним горам… и ощутил слабый резонанс.

Для Ясатира долина значила слишком много, он никогда не смог бы выразить свои чувства словами. Племя оперировало лишь примитивными и немногочисленными понятиями. В этой долине жили и умирали друзья, здесь племя нашло много плодов, здесь они встретили и победили двух больших диких котов. Вся долина была переполнена для сатира разнообразными чувствами, что заменяло ему память.

Гэри аккуратно подтолкнул мысли Ясатира к дальнему рубежу — и в ответ ощутил тревожный отзвук. Он копнул поглубже: перед мысленным взором Ясатира появился образ, который неизменно связывался со страхом. Каменный многоугольник, который вздымался под самое небо. Туристическая станция.

«Там», — показал он Дорс.

У Ясатира сохранились отчетливые и понятные воспоминания об этом месте. Когда-то все его племя поймали, привезли туда, засунули что-то в головы и отпустили обратно в долину.

«Далеко», — ответила Дорс.

«Мы пойдем».

«Трудно. Медленно».

«Здесь оставаться нет. Они поймают».

Дорс придала своему взгляду самое скептическое выражение, какое позволяла мимика сатира. «Драка?»

Что она подразумевает? Сразиться с Ваддо здесь? Или что им предстоит драка уже на территории туристической станции?

«Не здесь. Там».

Дорс нахмурилась, но согласилась. У Гэри не было никакого плана, только надежда на то, что Ваддо готов расправиться с сатирами в долине, но едва ли он успел приготовиться встретить их на станции. Там они с Дорс еще могут рассчитывать на эффект внезапности. Но вот как — он понятия не имел.

Они посмотрели друг на друга, пытаясь уловить человеческое присутствие в лицах союзников-зверей. Она потрепала его по затылку — привычный успокаивающий жест, присущий только Дорс. Естественно, он тут же вскинулся. Но он мог так мало сказать… Именно в этот момент на него навалилось ощущение безысходности.

Ваддо хотел убить Гэри и Дорс, просто расправившись с Ясатиром и Красоткой. Их тела в капсулах погружения погибнут от шока, даже не приходя в сознание.

Он увидел, как по щеке Красотки скатилась слеза. Она понимала, в какое безнадежное положение они попали. Гэри обнял жену и, взглянув на далекие горы, удивился, когда их застлали слезы.

Глава 17

Гэри не принял во внимание реку. Люди, хищные животные — все это он учел. Они спустились вниз по ручью. Здесь рос густой лес, а перейти ручей не составило особого труда.

Но широкую бурную реку, которая текла по всей долине, переплыть не представлялось возможным.

Вернее, она оказалась непреодолимым препятствием для Ясатира. Гэри не мог заставить своего сатира ступить в воду. Все его усилия привели к тому, что тело Ясатира заныло и покрылось холодным потом. У Дорс дела шли немногим лучше, и они проторчали у реки достаточно долго. Ночь они провели в ветвях дерева, а с рассветом, попробовав все сначала, не добились ни малейшего успеха. Он с трудом заставил Ясатира коснуться одной ногой воды. Сатиры страшно боялись холодной воды и быстрого течения.

Ясатир прыгал вдоль узкого бережка и подвывал от ужаса.

«Идем?» — просигналила Дорс-Красотка.

Гэри успокоил своего сатира, и они снова попытались заставить сатиров плыть. Красотка почти не боялась, а лишь слегка беспокоилась. Гэри зарылся в глубинные утолки сознания Ясатира и обнаружил воспоминание об ужасном переживании в детстве, когда бедный сатир едва не утонул. Красотка попробовала подтолкнуть его, он сперва нерешительно двинулся вперед, но тут же пробкой вылетел из воды.

«Идем!» — звала Красотка, показывая длинной рукой на текущие воды и раздраженно тряся головой.

Гэри посчитал, что Дорс нашла у своего сатира воспоминания, когда Красотке приходилось пересекать похожие реки. Он пожал плечами и поднял руки ладонями вверх.

Неподалеку появилось большое стадо травоядных гигантелоп, и несколько животных перешли поток, надеясь найти на другом берегу более сочную траву. Они качали своими большими головами, словно смеялись над боязливыми сатирами. Река оказалась не слишком глубокой, но Ясатиру она представлялась бездонной пропастью. Гэри, которому передался неудержимый страх Ясатира, ежился, но ничего не мог поделать.

Красотка бегала по берегу, обиженно и раздраженно пыхтела. Потом взглянула в небо и завизжала. И даже споткнулась на бегу. Гэри проследил за ее взглядом. Над долиной летел флаер, прямо к ним.

Ясатир отшвырнул Красотку под деревья, хотя они представляли не слишком хорошее укрытие. К счастью, флаер спугнул стадо гигантелоп. Они ринулись в кусты, когда машина затарахтела над их головами, совершая круговой облет. Гэри с трудом заставил Ясатира не паниковать, и животные спокойно и мирно принялись выбирать друг у друга блох.

Наконец, флаер улетел. Как они были неосторожны, нужно поменьше бывать на открытых местах.

Они начали искать еду. Сознание Гэри отрешилось от сатира, и его снова охватила тоска. Он так легко попался в ловушку! И что хуже всего — вместе с ним и Дорс. А он отнюдь не человек действия. «И вовсе не сатир действия», — горько подумал он.

Когда он нес к их укрытию несколько перезревших фруктов, раздался треск. Гэри пригнулся и пополз в обход места, откуда доносились странные хрустящие звуки. Оказалось, что Красотка обламывает ветки с деревьев. Когда он вышел, она нетерпеливо махнула ему рукой — этот жест имел одинаковое значение как у сатиров, так и у людей.

На земле уже было разложено в ряд несколько толстых веток. Дорс подошла к ближайшему тоненькому дереву и принялась полосками сдирать с него кору. Ясатир встревожился: она работала слишком шумно. А вдруг это привлечет хищников? Он оглядел лес — нет ли опасности.

Красотка подошла к нему и похлопала по морде, чтобы привлечь внимание. Потом взяла палочку и написала: «Плот».

Гэри словно током ударило. Ну, конечно! Неужели погружение превратило его в идиота? Или с течением времени он глупел? Останется ли он глупцом, когда все закончится? Столько вопросов и ни одного ответа. Он оставил это бесплодное занятие и занялся делом.

Полосками коры они связали ветки вместе. Грубо, но надежно. Потом отыскали два небольших деревца, свалили их и закрепили плот по бокам, чтобы он, в случае чего, не развалился. "Я", — показала Красотка и изобразила, как она будет толкать плот.

Сперва нужно набраться смелости. Ясатиру понравилось сидеть на плоту под кустами, вероятно, носитель пока не сообразил, для чего служит плот. Ясатир растянулся на грубом сооружении и лениво разглядывал кроны деревьев, которые качал теплый ветер.

После еще одного сеанса ловли блох они перетащили свое произведение к берегу реки. В небе порхали стайки птиц, но ни одного флаера не было видно.

Они спешили. Ясатир не решался ступить на плот, наполовину лежащий в воде, но Гэри разбудил его воспоминания о теплом и уютном отдыхе под кустом. И трепещущее от страха сердце сатира немного успокоилось.

Ясатир осторожно присел на плот. Красотка столкнула сооружение в воду.

Она тут же направила плот к другому берегу, но сильное течение подхватило их и потащило вниз по реке. Ясатир заволновался.

Гэри заставил Ясатира закрыть глаза. Его дыхание чуть успокоилось, но тревога пронизывала все его существо, словно молнии — черное небо перед грозой. Плот качался на волнах, и это помогло Ясатиру сосредоточиться на бунтующем желудке. Однажды он открыл глаза, когда плот столкнулся с плавучей корягой, но вид окружающей воды заставил его немедленно зажмуриться.

Гэри хотел бы помочь Дорс, но чувствовал, как сжимается сердце Ясатира, и понимал, что тот вот-вот ударится в панику. Он даже не мог посмотреть, как она плывет. Он просто сидел, чувствуя, как мерные толчки продвигают плот вперед.

Она забила по воде ногами. Его окатило фонтаном брызг. Ясатир дернулся, вскрикнул и дрыгнул ногами, словно пытаясь сбежать.

Толчок! Красотка вскрикнула и захлебнулась водой, а плот быстро помчался вниз по реке. Ее, наверное, скрутила судорога…

Ясатир неуклюже вскочил. И распахнул глаза.

Бушующая вода, плот ходит ходуном. Он посмотрел себе под ноги и обнаружил, что ветки начинают расползаться в разные стороны. Ясатир запаниковал. Гэри попытался было навеять какие-нибудь успокаивающие образы, но страх смел их прочь.

Красотка плыла за плотом, но не успевала — слишком быстро несло его течение. Гэри заставил Ясатира взглянуть на противоположный берег. Это было последним, что ему удалось сделать, прежде чем сатир начал орать и метаться по плоту в поисках устойчивого местечка.

Бесполезно. Ветки разошлись, и на настил хлынула холодная вода. Ясатир заверещал. Он бился всем телом о плот, катался и снова прыгал по веткам.

Гэри никак не мог взять управление сознанием сатира в свои руки. Оставалась единственная надежда — поймать удачный момент. Плот несся по середине реки, и его левый край расползался на глазах. Ясатир отступил подальше от края, и Гэри ловко заставил его продолжать движение — все дальше и дальше, пока животное не свалилось с настила в воду, ближе к нужному берегу.

Ясатир слепо отдался панике. Гэри позволил его рукам и ногам бить по воде, лишь чуть-чуть подталкивая каждое движение. Он-то умел плавать, а Ясатир нет.

Страх заставил Ясатира почти все время держать голову над водой. Он даже пытался плыть сам. Гэри сосредоточился на судорожных движениях, забыв о холодной воде. И тут подплыла Красотка.

Она ухватила его за загривок и подтолкнула к берегу. Ясатир попытался вскарабкаться ей на голову. Красотка засветила кулаком ему в челюсть. Он только рот открыл. Она снова толкнула его к берегу.

Ясатир опешил. Это дало Гэри возможность справиться с его ногами и заставить их равномерно колотить по воде. Он больше ни на что не обращал внимания, ни на хрипы, ни на воду в горле и в легких… и спустя долгую вечность нащупал ногами камни на дне. Ясатир моментально выскочил из воды безо всякой помощи.

Гэри позволил сатиру прыгать на месте и хлопать себя по бокам, чтобы согреться. Красотка устало повалилась на траву, и Ясатир благодарно обнял спасительницу.

Глава 18

Ходьба — тоже работа, а работать Ясатир не любил.

Гэри пришлось постоянно понукать носителя, но вскоре они дошли до пересеченной местности. Бедные сатиры спотыкались на каждом шагу, срывались, карабкались вверх по склону долины, иногда даже ползли. Их чуткие носы улавливали запах звериных троп, и это в немалой степени ускоряло подъем.

Ясатир часто останавливался, чтобы перекусить или даже просто тупо поглазеть в пространство. Мысли в его голове текли вяло, не смешиваясь с эмоциональными потоками, которые бушевали в его душе, подчиняясь собственному ритму. Сатиры совсем не были приспособлены для проработки и исполнения сложных проектов.

Они медленно двигались вперед. Настала ночь, и они залезли на дерево, немного подкрепившись растущими на нем фруктами.

Ясатир заснул, а Гэри продолжал бодрствовать. Спать он не мог.

Жизнь сатиров постоянно подвергалась смертельной опасности, но существа, в которые вселились сознания Гэри и Дорс, Другой жизни не знали. Для сатиров любая ночь в лесу представлялась прежде всего медленным потоком информации, которую они воспринимали даже во сне. И какая-то часть сознания постоянно фиксировала звуки леса, проверяя, все ли в порядке хотя сами сатиры в это время спали.

Гэри не понимал, какие признаки сулят опасность, а какие безвредны, и потому воспринимал каждый ночной шорох или дрожание веток как врага, подкрадывающегося к ним. Но, как он ни бодрился, сон сморил и его.

Едва занялся рассвет, Гэри проснулся. Рядом с ним висела змея. Она обвилась вокруг ветки, как зеленая веревка, с приподнятой головой, готовая напасть. Змея смотрела на него, и Гэри подобрался.

Ясатир очнулся от своего дремотного состояния. Он увидел змею, но остался на месте, хотя Гэри опасался, что он дернется и гадина бросится в атаку.

Прошло немало времени, прежде чем Ясатир осмелился хотя бы моргнуть. Змея замерла, сердце Ясатира заколотилось, но он не пошевелился. Наконец змея соскользнула с ветки и исчезла в листве, отказавшись от молчаливого противостояния. Ясатир не показался ей подходящей дичью, эта змея никогда не встречала раньше таких животных, а потому решила, что сатиры не являются потенциальной добычей.

Когда проснулась Красотка, они спустились с дерева и отправились к ближайшему ручью напиться. По пути они подкрепились несколькими листьями и жучками. Оба сатира постряхивали с себя жирных черных личинок, которые присосались к ним ночью. От одного вида этих толстых, извивающихся червяков Гэри стало дурно.

К счастью, Ясатир есть их не собирался. Он попил, и Гэри отметил, что сатир не испытывает ни малейшего желания помыться. Сам Гэри обычно принимал душ дважды в день, перед завтраком и перед ужином. Он терпеть не мог, когда от него хотя бы слегка пахло потом, — он был интеллигентом до мозга костей.

А здесь он спокойно воспринимал немытое тело. Может, его частые купания необходимы для поддержания здоровья, как необходимы сатирам поиск и выкусывание блох? Или это просто привычка, навязанная цивилизацией? Он смутно помнил, что на Геликоне, когда он был еще ребенком, он целыми днями носился потный и чумазый, а ванны и душа терпеть не мог. Каким-то образом Ясатир вернул его в прошлое душевное состояние, когда весь мир воспринимался более естественно.

Но умиротворение длилось недолго. До тех пор, пока они не увидели на холме рабунов.

Ясатир уловил запах, но Гэри не имел доступа к тому уровню его мозга, который отвечал за ассоциативные связи запахов. Он лишь понял, что Ясатир чем-то сильно встревожен. Зверь принялся морщить горбатый нос и принюхиваться. Когда он увидел хищников так близко, его прямо затрясло.

Толстые туши, подпрыгивающие на каждом шаге. Короткие передние лапы, заканчивающиеся острыми когтями. Их крупные головы состояли, казалось, из одних зубов, белых и острых, и блестящих свирепых глазок над зубами. Их тела покрывала густая бурая щетина, которая превращала толстые хвосты в своеобразные пушистые кусты. Хвостами эти твари балансировали.

Несколько дней назад, сидя на высоком надежном дереве, Ясатир видел, как одна такая зверюга растерзала и сожрала большое травоядное на пастбище. Этих было пятеро, они двигались вниз шеренгой и громко сопели. Сатиры стояли с подветренной стороны, поэтому могли тихо ускользнуть.

Высоких деревьев рядом не было, лишь трава и кусты. Гэри и Красотка обогнули холм и отошли подальше, пока не увидели впереди прогалину. Ветерок доносил оттуда слабый запах других сатиров.

Ясатир махнул рукой: «Идем». В эту минуту позади взвыл хор хриплых голосов. Рабуны почуяли запах сатиров.

Их хрюканье и повизгивания приближались. У подножия холма спрятаться было негде, но по ту сторону поляны росло несколько высоких деревьев. Можно забраться на них.

Ясатир и Красотка бросились со всех ног через широкую прогалину, но спрятаться не успели. Всхрапывающие рабуны вломились в кусты у них за спиной, и Гэри шарахнулся в сторону невысоких деревьев. И оказался в центре племени сатиров.

Их было несколько десятков, испуганных и опешивших существ. Он заверещал, не зная, как может Ясатир предупредить их.

Ближайший крупный самец повернулся, ощерил зубы и резко крикнул. Остальные подхватили его клич, заухали, завыли и схватились за камни и дубинки. В Ясатира полетели камни. Круглый голыш попал ему в подбородок, а палка в бок. Он повернулся и побежал обратно, и Красотка оказалась на несколько шагов впереди.

На прогалину вылетели рабуны. В передних лапах они держали маленькие острые камни. Они казались огромными и сильными, но все же замедлили бег, услыхав вопли и крики, доносящиеся из-за деревьев.

Ясатир и Красотка бежали им навстречу, а сатиры следовали за ними по пятам. Рабуны всполошились.

Чужие сатиры увидели рабунов, но даже не замедлили бег. Они неслись за Красоткой и Ясатиром, горя жаждой убийства.

Рабуны замерли, их передние лапы беспокойно задвигались.

Гэри сразу сообразил, что нужно делать. Он подхватил на бегу палку и крикнул Красотке. Он оглянулась и тоже подобрала палку. Они бежали на рабунов, размахивая дубинками. Собственно, это были никакие не дубинки, а старые полусгнившие ветки, но со стороны они казались крепкими. Гэри хотел, чтобы рабуны подумали, что нарвались на большое воинственное племя, где он, Гэри, самый быстрый и самый главный сатир.

Из леса, в клубах пыли, к рабунам бежала огромная толпа, размахивая палками и камнями. Хищники дрогнули.

Заскулив от страха, рабуны повернулись и бросились наутек к дальним деревьям.

Ясатир с Красоткой бежали следом, выбиваясь из сил. Когда Ясатир достиг ближних деревьев, он оглянулся и увидел, что сатиры остановились на полпути, хотя все еще продолжали кровожадно вопить.

Он показал Красотке: «Идем». Они направились в сторону высокого холма.

Глава 19

Ясатир хотел поесть и отдохнуть, но сердце его продолжало трепетать от каждого подозрительного шороха. Они залезли на высокое дерево, обнялись и принялись гладить и успокаивать друг друга.

Гэри нужно было хорошенько все обдумать. Автоматика поддерживала жизнь в их телах, которые покоились в капсулах. Тик-так, установленный Дорс, не подпустит никого к замкам, но как скоро шеф безопасности сумеет преодолеть это препятствие?

Неплохая мысль — оставить их здесь, где на каждом шагу подстерегает опасность, и сказать остальным сотрудникам, что эти двое странных туристов пожелали погрузиться надолго. А природа сделает свое дело. Его эмоционально наполненные размышления встревожили Ясатира, потому он оставил эту тему. Ему предстоит обдумать множество вопросов, которые не будут вызывать сильные эмоции.

Он подозревал, что древние, которые переселили сюда сатиров, и гигантелоп, и всех остальных зверей, пытались изменить рабунов, превратить их в подобие человека. По мнению Гэри, идея идиотская, но вполне вероятная. Ученые обожают эксперименты.

Все, чего они добились, это закрепления у рабунов стадного инстинкта, Рабуны так и не научились использовать никакие инструменты, кроме острых камешков — чтобы разрезать мясо, когда догонят его и свалят с ног.

Через несколько миллионов лет, с позволения матушки-эволюции, они смогут достичь такого же уровня, что и сатиры. И кому тогда придется вымереть?

В данный момент его это не интересовало. Его до сих пор разбирал гнев, ведь сатиры — его собственный вид! — подняли против него руку, а на рабунов даже не обратили внимания. Почему?

Это не давало Гэри покоя, он наверняка что-то не учел. Ему предстоит строить психоисторию, так какой же основополагающий фактор он выпустил из вида? Реакция сатиров слишком живо напоминала мириады сходных случаев из людской истории.

Ненависть к Чужакам!

Он позабыл эту прописную истину.

Сатиры бродили небольшими группами, не любили всех, кто жил снаружи, и своими считали лишь одноплеменников. Другими словами, несколько десятков сатиров, не более. И все генетические особенности быстро распространятся по всему племени, благодаря беспорядочным половым связям. Закреплялось все, что помогало выживанию группы. Любое препятствие шлифовало новые способности, чтобы племя могло жить. Все просто.

Но при смешении с другими племенами генетическое достояние каждого клана может потеряться навсегда.

Вот вопрос: как сохранить баланс между всплесками генетических сдвигов маленьких групп и стабильностью больших племен. У некоторых удачливых групп гены могут оказаться доминантными, тогда они станут преобладающими даже в большом племени, и их переймут все последующие поколения. И прежние способности не канут в Лету. А если эти гены рецессивные и их воспримет лишь небольшая часть племени, что тогда?

Если перекрестные связи окажутся немногочисленными, способности может перенять другое племя. И с течением времени генетическим сокровищем будет обладать все большее число сатиров. Свойство распространится на многие племена.

Теперь становится вполне понятной нелюбовь к чужакам, врожденное ощущение их ущербности, не правильности. «Не брать их в племя, не скрещиваться с ними».

Цена за сохранение генофонда высока: общение лишь внутри своего племени.

Сатиры терпеть не могут толп, чужаков и шума. Если племя небольшое, то есть состоит из десяти и меньше членов, оно более подвержено болезням и нападениям хищников; несколько несчастных случаев — и племени нет. Если численность племени велика, то общий генный набор не успевает закрепиться. Сатиры очень лояльно относятся к соплеменникам, они узнают друг друга по запаху в темноте и даже на большом расстоянии. Поскольку у них слишком много общих генов, альтруизм в племени процветает. Они высоко ценят героизм — а когда герой гибнет, его гены остаются в племени, унаследованные его детьми.

Даже если бы чужаки смогли преодолеть разницу вкусов, внешности, поведения, запаха, манеры выискивать блох, даже тогда культура не позволила бы им влиться в племя. Пришельцы с другим языком, привычками и образом жизни моментально бросались бы в глаза. Все, что отличало племя от остальных сатиров, способствовало повышенной бдительности.

Каждая генетическая особенность впоследствии пройдет естественный отбор, и устойчивыми станут не только наследственные, но и иные способности, которые помогают племени выжить в окружающей среде… и культура постепенно изменится. Как и было с людьми.

Гэри-Ясатир поежился. Местоимение «они» подходило как к сатирам, так и к людям. Слишком много общего было у этих двух видов.

Вот где нужно искать ключ! Люди объединились в огромную Империю вопреки естественной потребности в изолированности, и это общее у них с сатирами. Невероятно, просто чудо!

Но даже чудеса требуют объяснения. Сатиров можно рассматривать как модель двух классов современного общества, стремящихся к неконтролируемому размножению: высшая знать и низшие гражданские слои.

Но как Империя ухитряется сохранять стабильность при таких несознательных составляющих, как люди?

Гэри никогда еще не смотрел на это с такой самокритичной точки зрения.

И не нашел ответа.

Глава 20

Они продолжали идти вперед, хотя их сатиры чем дальше, тем больше тревожились и беспокоились.

Ясатир что-то учуял и теперь постоянно шнырял глазами по сторонам. Гэри заставил его продолжать путь, используя весь наработанный арсенал уловок — от утешительных мыслей до злых понуканий.

Красотке приходилось много хуже. Сатиры не привыкли продираться сквозь заросли и глубокие овраги, которые постоянно преграждали им дорогу к выходу из долины. Они натыкались на колючие кусты и тратили слишком много времени на поиск обходных путей. Фрукты попадались все реже.

У Ясатира постоянно ломило плечи и болели руки. Сатиры теперь передвигались на четвереньках, поскольку их длинные сильные руки способствовали более быстрому движению. Либо ты хорошо лазишь по деревьям и у тебя великолепные руки, либо ты быстро ходишь и у тебя хорошо развитые ноги. Носители умели и то и другое, потому не отличались особой сноровкой. Красотка и Ясатир постанывали от непрекращающейся боли. Сатиры никогда не были хорошими путешественниками.

Гэри и Дорс позволяли своим сатирам часто отдыхать, чтобы собрать листьев и попить воды, скопившейся в дуплах деревьев. Сатиры постоянно принюхивались, привыкая к новой обстановке.

Запах, который беспокоил животных, становился все сильнее.

Красотка шла впереди и первой достигла края ущелья. Далеко внизу, в раскинувшейся долине, они увидели каменный многоугольник туристической станции. С ее крыши поднялся флаер и полетел в долину. Слишком далеко, ничего опасного для них.

Он вспомнил, как столетия назад сидел на веранде и потягивал из бокала напиток, а Дорс говорила: «Если ты останешься на Тренторе, ты погибнешь». Получается, даже если не оставаться на Тренторе…

Они начали спускаться с горы. Глаза сатиров ловили каждое подозрительное движение. Прохладный ветерок шевелил низкие кустики и кроны деревьев. Одно дерево было обугленным и рассеченным на две половины; вероятно, когда-то его поразила молния. В центре торчало множество острых и длинных щепок. Сюда, наверх, стремились воздушные массы теплого воздуха из долины, а потому часто случались перепады давления. Сатиры никогда не любили забираться высоко в горы. Теперь им приходилось несладко, они спешили поскорее вернуться в привычную обстановку.

Красотка, спускавшаяся первой, внезапно остановилась.

Из лощинки появились пятеро рабунов и, не издав ни единого звука, выстроились полукольцом перед замершими сатирами.

Гэри не сумел понять, было ли это то самое стадо, что встретилось им недавно. Если это так, они оказались непревзойденными охотниками, способными запомнить дичь и идти по следу долгое время. Они стояли на пути сатиров, а рядом не было высоких деревьев, на которых можно отсидеться.

Рабуны, сохраняя странное молчание, сделали шаг вперед. Их когти тихонько защелкали.

Он крикнул Красотке и принялся издавать самые ужасающие звуки, какие только мог воспроизвести. Он размахивал руками, грозил кулаками и вел себя, как настоящий сумасшедший. Гэри ослабил контроль над Ясатиром, пока придумывал, что делать.

Конечно, стадо рабунов легко загрызет двух одиноких сатиров. Чтобы остаться в живых, им нужно удивить рабунов, испугать их.

Он огляделся. Швыряние камнями здесь не поможет. Еще не понимая, что творит, он попятился влево, к дереву, разбитому молнией надвое.

Красотка уловила его маневр и добежала туда первой, работая ногами изо всех сил. Ясатир подхватил два камня и бросил их в ближайшего рабуна. Один камень попал, но особого вреда хищнику не причинил.

Рабуны начали сжимать круг. Они переговаривались друг с другом низкими хрюкающими звуками.

Красотка потянула за обгоревший разветвленный ствол. Кусок дерева хрустнул и обломился. Она подняла его за толстый конец, и Гэри понял, что она задумала. Ствол был тонкий и высотой чуть побольше Красотки, так что она легко могла размахивать им.

Самый крупный рабун хрюкнул, и остальные переглянулись.

Рабуны бросились в атаку.

Ближайший напал на Красотку. Она яростно ткнула острым концом и попала рабуну в плечо. Зверь заверещал.

Гэри ухватил вторую половинку обугленного ствола. Но тот не желал сгибаться. Сбоку раздался визг рабуна, а потом и высокий, испуганный крик Красотки.

Сатиры, конечно, могли просто выплескивать голосом напряжение, охватившее их, но Гэри уловил страх и отчаяние в голосе подруги и понял, что это кричит не только Красотка, но и сама Дорс.

Он выбрал другую, меньшую щепку, согнул ее двумя руками, навалившись всем телом, и щепка обломилась у основания. И осталась у него в руках.

Копья! Единственный способ избежать острых когтей рабунов. Сатиры никогда раньше не использовали такое эффективное оружие. Эволюция еще не дала им нужного урока.

Рабуны были совсем рядом. Они с Красоткой встали спина к спине. Не успел он принять боевую стойку, как пришлось отбивать нападение крупного и обозленного рабуна.

Рабунам еще не приходилось встречаться с оружием, похожим на копья. Острый наконечник угодил прямо в цель, и рабун отскочил. Раздался устрашающий рев. Ясатир жутко перетрусил, но Гэри держал его под контролем.

Рабун отступил, зализывая рану. Потом ударился в бегство. Чуть отбежав, он запнулся и какое-то время колебался, не вернуться ли. Затем снова посмотрел на Гэри.

И зарысил обратно, уверенный в своих силах. Остальные рабуны наблюдали со стороны, не вступая в сражение. Рабун подскочил к изломанному дереву, от которого Гэри недавно отломил свое копье, и почти не прилагая усилий, оторвал длинную узкую щепку. Потом подошел к Гэри, остановился и взял щепку в одну лапу. Тряхнув тяжелой головой, хищник встал вполоборота, выставил щепку перед собой, а одну ногу отставил назад. Опешивший Гэри узнал эту технику фехтования. Так всегда делал Ваддо. Именно Ваддо вел рабуна. Так, теперь все ясно. Таким образом, никто не усомнится, что сатиры погибли естественной смертью. А Ваддо всегда мог сказать, что для коммерческих целей отрабатывал на рабунах то же оборудование, что использовалось для погружения в сатиров. Ваддо начал подходить экономными шажками, придерживая длинную шпагу уже двумя лапами. Заостренный конец описывал небольшие круги. Двигался он несколько неуклюже, и его передние лапы были не приспособлены к работе шпагой. Но рабуны много сильнее сатиров.

Ваддо сделал ложный выпад. Гэри едва успел отклониться и отбить шпагу с помощью своего копья. Ваддо быстро восстановил равновесие и ударил слева. Выпад, удар, выпад, удар. Гэри пока успешно отбивал все атаки противника.

Их деревянные клинки сталкивались с сухим треском, и Гэри про себя молился, чтобы его оружие не сломалось. Ваддо отлично контролировал своего рабуна. Зверь уже не пытался удариться в бегство, как раньше.

Гэри полностью сосредоточился на атаках Ваддо. Либо ему повезет и выпадет удачный момент, либо более сильный и выносливый рабун загоняет его до смерти. Гэри кружил, уводя Ваддо подальше от Красотки. Остальные рабуны не размыкали круг, но и не нападали. Все наблюдали за двумя бойцами, которые то наносили, то парировали удары.

Гэри заманивал Ваддо к каменистому месту. Рабуну было труднее удерживать шпагу маленькими лапами, поэтому он все время поглядывал на свои лапы, следя, чтобы они правильно держали оружие. А значит, он почти не обращал внимания, куда и как идет. Гэри отбивался, нападал и неизменно отступал в сторону. Рабун в азарте шел за ним. Вот он споткнулся о камень, пошатнулся, но устоял.

Гэри взял еще левее. Ваддо сделал еще шаг, зацепился копытом и упал на одно колено. Гэри сразу подскочил ближе. И, когда рабун опустил глаза вниз, ударил. Копье вошло в тело рабуна.

Гэри налег посильнее. Остальные рабуны издали долгий протяжный стон.

Взревев от ярости, рабун попытался вырвать копье из раны. Гэри заставил Ясатира сделать еще шаг вперед и протолкнуть наконечник глубже. Зверь хрипло завыл. Ясатир нажал сильнее. Из раны хлынула кровь и окрасила пыль в черный цвет. У рабуна подогнулась и вторая нога, и он упал.

Гэри быстро оглянулся через плечо. Остальные хищники очнулись от оцепенения. Красотка отбивалась сразу от троих, так рыча, что даже Ясатир перепугался. Она уже успела поранить одного. По его бурой шерсти струилась кровь.

Но остальные не отступали. Они кружили, ревели и рыли копытами землю, хотя не подходили ближе. Они казались обескураженными. Ага, поняли, что пахнет жареным. Он видел, как они быстро стреляют глазками, как оценивают ситуацию, в которую сатиры неожиданно внесли свои коррективы.

Красотка прыгнула вперед и ударила ближайшего рабуна. Он бросился на нее, но она ударила снова, всадив копье еще глубже. Зверь завыл, развернулся и побежал.

Это решило дело. Все хищники поскакали прочь, оставив своего сраженного товарища валяться среди камней. Замутненным взглядом он следил, как вытекает его кровь. Потом его глаза померкли, и Ваддо выскользнул из умирающего рабуна. Животное замерло.

Подумав, Гэри поднял тяжелый камень и обрушил на череп рабуна. Грязная работа, поэтому он отстранился от сознания и позволил Ясатиру завершить месть.

Потом вернул себе контроль и принялся разглядывать мозг рабуна. Маленький шарик, покрытый серебристой паутиной. Чип погружения.

Он поднялся и только тогда обнаружил, что Красотка ранена.

Глава 21

Станция располагалась на высоком холме. Крутые склоны оврагов были такими ровными и гладкими, что казались обрезанными ножом. Колючие кусты обрамляли подходы к склону.

Ясатир запыхался, пока пробирался по откосу, который норовил осыпаться под ногами. Сатиру ночь казалась непонятной, даже пугающей — бледно-зеленые сумерки и голубые облака над головой. Холм был всего лишь террасой, выступом в более высокой горе, но зрение носителя не позволяло улавливать далекие очертания. Сатиры жили в близком мире, в мире настоящего, не будущего.

Гэри уже видел черную стену, которая опоясывала станцию. Крепкая, пятиметровая стена. И, как он помнил по обзорной экскурсии, сверху насыпано битое стекло.

За спиной раздавалось тяжелое дыханье Красотки, которая с трудом карабкалась вверх по склону. Рана в боку затрудняла движения, ее лицо побледнело и сморщилось. Она отказалась остаться внизу и спрятаться. Они почти выбились из сил, их сатиры едва двигались, хотя они дважды останавливались, чтобы отдохнуть и подкрепиться.

Несмотря на скудный словарь, они умудрились с помощью мимики и надписей в пыли «обсудить» все возможности. Здесь двое сатиров практически беспомощны. Лучше не надеяться, что им повезет так, как с рабунами. Еще они устали, выбились из сил и к тому же находятся на вражеской территории.

Лучшее время, когда они могут проникнуть на станцию, — ночь. Кто бы ни устроил им ловушку, постоянно быть начеку он не сможет. С утра им приходилось дважды прятаться от флаеров. Конечно, идея передохнуть еще один день казалась очень заманчивой, но Гэри не мог больше ждать, его гнало вперед неодолимое желание снова стать человеком.

Он обогнул холм, держась подальше от колючей проволоки под током. Раньше он никогда не сталкивался с такими охранными приспособлениями. Он надеялся отыскать слабое звено в цепи, ведь строители едва ли рассчитывали, что на станцию попытаются проникнуть мыслящие создания.

В наступивших сумерках зрение сатира позволяло четко различать близкие предметы, но Гэри так и не отыскал ничего, что могло бы им помочь.

Он выбрал местечко под стеной, затененное высокими деревьями. Красотка подползла к нему, тяжело дыша. Они рассмотрели стену. Высокая, гладкая, совершенно неодолимая.

Он медленно изучил окрестности. Ни одного движения, ни шороха. Но для Ясатира здесь пахло как-то особенно, притом довольно странно. Возможно, животные старались держаться подальше от чуждых сооружений. Это хорошо, значит, охрана внутри не ожидает нападений с этой стороны.

Стена была отполирована. А сверху нависал выступ, который свел бы на нет любые попытки вскарабкаться наверх.

Красотка показала на деревья, растущие под стеной. Когда они обследовали их, оказалось, что строители подумали и об этой возможности пробраться внутрь. Ветки снизу были обрублены, зато выше некоторые длинные ветки не доходили до стены лишь на несколько метров.

Могут ли сатиры прыгнуть на такое расстояние? Едва ли, особенно если учесть, как они устали. Красотка показала на него, на себя, а потом сцепила руки и сделала вид, что раскачивается. Смогут ли они раскачаться на ветке так, чтобы взлететь на стену?

Он всмотрелся в ее лицо. Едва ли кому может прийти в голову, что двое сатиров способны на такое. Он задрал голову вверх. Гм, высоковато, даже если Красотка встанет ему на плечи.

«Да», — просигналил он.

Спустя некоторое время Красотка придерживала его за ноги, пока он полз по своей ветке. И тогда он взглянул на план с другой стороны.

Ясатир вовсе не возражал против акробатических этюдов, он даже обрадовался, снова оказавшись на дереве. Но Гэри как человек находил план совершенно безумным — он-то вовсе не готов к полетам над стенами! Естественные способности сатира вступили в противоборство с человеческой осторожностью.

К счастью, у него не было времени копаться в себе. Красотка тихонько рыкнула, удивляясь, отчего он застрял. Он отпустил руки и завис вниз головой. Красотка держала его за щиколотки.

Она обвила своими ногами толстую ветку, на которой сидела, и принялась раскачивать тело Ясатира взад-вперед, словно огромную куклу. Постепенно амплитуда увеличивалась. Вперед-назад, вверх-вниз, кровь тяжело стучала у него в висках. Ясатир спокойно переносил эту пытку — так, ничего особенного. Зато Гэри едва сдерживался, чтобы не завизжать.

Раскачиваясь, он задевал головой маленькие ветки и опасался, как бы не обратили внимания на шум. Но тут он обо всем позабыл, потому что его голова поравнялась с вершиной стены.

Тот выступ, который они видели снизу, продолжался и по Другую сторону стены.

Ясатир полетел назад, голова мотнулась над землей, потом врезалась в ветки, которые хлестнули по лицу.

На следующий раз он взлетел над стеной выше. И увидел россыпь битого стекла по всей поверхности. Да, специалисты поработали.

Не успел он об этом подумать, как Красотка выпустила его ноги.

Он взлетел, выставив руки вперед, — и едва не упал вниз, так и не достав до выступа. Если бы он инстинктивно не выставил Руки, то обязательно упал бы по эту сторону ограды.

Его тело со всего маху ударилось о стену. Он заскреб ногами, надеясь нащупать какой-нибудь неприметный выступ на гладкой поверхности. Пальцы ног обрели опору. Он напряг мышцы подтянулся и поднялся на руках. Лишь сейчас он наглядно продемонстрировал, насколько сатир сильнее человека. Ни один мужчина не смог бы повторить подвиг Ясатира.

Он подтянул ноги, осторожно ступил на стекло и поднялся. Потребовалась вся его сноровка и осторожность, чтобы встать на ноги и не порезать ступни.

Сердце затрепетало от радости. Он помахал рукой Красотке, которая в тени ветвей казалась совершенно неразличимой.

Теперь нужно перетащить ее сюда. Внезапно ему пришла мысль, что они могли соорудить что-то вроде веревки, сплетя несколько гибких веток. Тогда он запросто мог бы поднять ее снизу. «Хорошая мысль, но времени нет».

Медлить нельзя ни минуты. Здание было полускрыто деревьями, несколько окон светилось до сих пор. И полная тишина. Они дожидались, когда ночь перевалит за середину, основываясь лишь на внутренних ощущениях Ясатира.

Он глянул вниз. У самых его ног блестела натянутая проволока. Он осторожно поставил ноги между металлических проводов. Стекло оказалось разложено негусто, потому можно было перемещаться. Дерево мешало разглядеть, что там внизу. Да и темно было, слабый свет исходил лишь со стороны станции. Зато можно быть уверенным, что они тоже его не видят.

Может, спрыгнуть? Нет, слишком высоко. Дерево, которое заслоняло ему обзор, росло довольно близко, но Гэри не мог разглядеть отдельные ветки. Он стоял и раздумывал, а в голову ничего не приходило. А в это время Красотка оставалась одна-одинешенька, и сама мысль о том, что он должен оставить ее в неведомой опасности, не давала ему покоя.

Он рассуждал, как человек, позабыв, что обладает способностями сатира.

«Вперед!» Он потянулся во тьму. Легкий хруст. Он нагнулся ниже. По лицу хлестнули ветки. Справа он увидел темную тень. Сжался, собрался, протянул руки — и прыгнул. Его руки ухватились за ветку… И только тут он понял, что она слишком тонкая, слишком…

Ветка обломилась. Хруст прозвучал как удар грома над головой. Он упал, выпустив ветку. Ударился спиной о что-то твердое, развернулся и ухватился за это «что-то». Его пальцы нащупали толстый сук, и он повис на нем. И только тогда смог вдохнуть.

Качались ветки, шелестели листья. Ничто не нарушало покой сада.

Он висел посередине дерева. Тело заныло, новые ссадины и царапины взорвались болью.

Гэри расслабился и позволил Ясатиру самому справляться с положением и спускаться вниз. Он довольно долго добирался до земли, но никто не выскочил на широкую поляну, которая отделяла его от большого, светящегося здания.

Он подумал о Дорс и пожалел, что никак не может дать ей понять, что уже проник внутрь. Размышляя об этом, он принялся разглядывать ближайшие деревья, прикидывая пути к отступлению, если их затея сорвется.

Что дальше? У него не было никаких соображений на этот счет.

Гэри мягко поторопил Ясатира, измученного и встревоженного, с трудом удерживаемого под контролем. И направил к кустам, высаженным треугольником. Сознание Ясатира мутилось, словно затянутое тучами небо, иногда прорезаемое вспышками молний. Никаких мыслей, лишь проблески неясных ощущений, среди которых доминировало чувство опасности. Гэри терпеливо внушил животному приятные образы, позволил ему успокоить дыхание и едва не пропустил странный приближающийся звук.

По каменной дорожке простучали когти. Кто-то быстро приближался.

Они показались из-за кустов. Мускулы играли, шкура блестела, мощные лапы быстро несли бодрые, сытые тела. Их приучили выслеживать и убивать быстро, без звука и без предупреждения.

Ясатиру чужаки показались ужасными, ненавистными созданиями. Древний инстинкт заставил его замереть и напрячь все тело. Времени убегать нет, значит, нужно драться.

Ясатир присел. Эти двое могут ухватить его зубами за руки, потому он отвел их за спину и согнулся, приблизив голову к земле.

Когда-то Ясатиру доводилось уже встречаться с подобными четвероногими врагами, и он знал, что они вцепляются в конечности и стремятся перегрызть горло. Собаки хотели застать его врасплох, повалить и растерзать. Они бежали бок о бок, высоко подняв крупные головы, и, не останавливаясь, прыгнули.

Ясатир знал, что в воздухе они вытягиваются и становятся более уязвимыми. Он выбросил вверх руки и ухватил собак за передние лапы. Затем кувыркнулся назад, не выпуская собачьих лап. Его пальцы сжимали вражеские лапы высоко, почти у самого тела. Инерция бросила сторожевых собак вперед, они перелетели через голову сатира, когда он упал на спину.

Ясатир качнулся вперед. Внезапный рывок бросил собак обратно. Он держал их крепко, и они не могли даже шевельнуть головами.

Прыжок, захват, полет — так начался этот круговорот: Ясатир качался на спине, размахивая попавшими в его стальные руки собаками. Он почувствовал, как захрустели собачьи кости под его пальцами, и бросил их. Псы перелетели через него с жалобными стонами.

Ясатир перевернулся через голову и вскочил на ноги. Он услыхал, как щелкали челюсти несчастных псов, когда они попытались подняться, но сломанные ноги подкосились, и звери упали мордами в траву.

Ясатир подбежал к ним, тяжело дыша. Они пытались подняться, слабо дергая уцелевшими лапами. Ни звука, ни рычания, они лишь тихо втягивали воздух сквозь стиснутые зубы. Потом одна принялась неистово ругаться, но шепотом. А вторая лишь повторяла: «С-скотина… с-скотина…»

«И ночь примет их в свои объятья».

Он высоко подпрыгнул и обрушился на врагов. Ноги сатира перебили горло обоим псам и сокрушили кости. Даже не осматривая поверженных противников, Ясатир знал, что они мертвы.

Радость заставила кровь Ясатира вскипеть. Гэри еще не испытывал этого чувства, даже во время первого погружения, когда Ясатир убил Чужака. Победа над злобными созданиями с когтями и зубами, которые выскочили на тебя из ночи, необычайно сладостна.

Сам Гэри ничем не отличился, он оставался простым наблюдателем. Победа была всецело на счету Ясатира.

Какое-то время Гэри просто вдыхал холодный ночной воздух и заходился в экстазе.

Постепенно к нему вернулся рассудок. Здесь могут быть и другие сторожевые псы. Ясатиру повезло, что он так легко завалил этих двух. Вряд ли ему повезет в следующий раз.

Мертвых собак могут увидеть, если их оставить валяться здесь. Поднимется тревога.

Ясатиру не хотелось их трогать. В предсмертной агонии собак вырвало, и в воздухе жутко воняло. Он запихал трупы в кусты, но на траве остался след.

Время, время. Кто-то может хватиться недостающих собак, решит их поискать.

Ясатир до сих пор раздувался от гордости. Гэри ухватился за это чувство и легко заставил носителя перебежать широкую поляну, держась в тени деревьев. Ясатира распирало от нахлынувшей энергии. Гэри понимал, что этот заряд бодрости быстро схлынет, а потом сатира оставят силы, и им станет невозможно управлять.

Каждый раз, останавливаясь, он оглядывался и запоминал детали местности. Возможно, придется возвращаться тем же путем.

Было уже поздно, и станция погрузилась во тьму. Но в технической лаборатории несколько окон еще светились. Этот свет представлялся Ясатиру чем-то невероятным — ярким неземным сиянием.

Не сводя глаз с окон, он припал к стене. Его очарованность невиданным жилищем богов пришлась кстати. Горя любопытством, он заглянул в окно. Там был большой зал, который показался Гэри знакомым. Сотни лет назад он был здесь, в окружении разодетых туристов, которые собирались на экскурсию по станции.

Гэри позволил любопытному сатиру залезть в окно и направиться к двери, которая, как он помнил, вела в длинный коридор. Дверь легко открылась, Гэри даже удивился. Ясатир запрыгал по кафельным плитам коридора, изумленно разглядывая фосфоресцирующую лепку потолка и угольно-черных стен.

Кабинет оказался открыт. Гэри заставил Ясатира пригнуться и осторожно заглянуть в комнату. Никого. Пустая комната, в которой до самого потолка тянулись книжные полки. Гэри вспомнил, как сидел здесь и рассуждал о погружении. Значит, капсулы находятся совсем рядом…

Послышался звук шагов, шорох подошв по кафельному полу.

Это был эксперт Ваддо с оружием в руках.

В холодном свете его лицо показалось Ясатиру странно угловатым. Длинное, худое лицо, и невозможно понять его выражение…

Гэри почувствовал, как Ясатира охватывает интерес, и не стал препятствовать. Благоговение, но не страх.

Ваддо поднял руку и направил на сатира отвратительный предмет. Раздался металлический щелчок. Ясатир поднял руку в традиционном приветствии его народа, и Ваддо выстрелил.

Что-то сильно ударило Ясатира в бок. Он упал и скорчился.

Рот Ваддо хищно оскалился.

— Дорогой профессор, если не ошибаюсь? Вы что же, не обратили внимание на сигнализацию на двери, а?

Бок страшно болел. Гэри презрел боль и передал Ясатиру свой гнев, помогая справиться с горящей раной. Ясатир потрогал бок, поднял руку, которая тут же пропиталась железным острым ароматом, мягко ударившим в ноздри зверя.

Ваддо обошел его, помахивая оружием.

— Ты убил меня, хилый маленький ублюдок! Уделал прекрасное экспериментальное животное. Теперь я расквитаюсь с тобой.

Гэри соединил свой гнев с яростью, которая сжигала Ясатира. И почувствовал, как напряглись плечи носителя. Внезапно боль еще сильнее ударила в бок. Ясатир застонал и завертелся на полу, прижимая руку к ране.

Гэри старался держать его голову прямо, так, чтобы Ясатир не видел крови, которая струилась из раны и текла по ногам. Силы оставляли зверя. Предательская слабость наваливалась все сильнее.

А сам он чутко прислушивался к шагам Ваддо. Еще один перекат в агонии, и он поджал ноги под себя.

— Ну, остается только одно… — и Гэри услышал металлический щелчок.

Пора! И он дал выход ярости.

Ясатир резко присел и оттолкнулся руками от пола. Вставать некогда. И он прыгнул на Ваддо, низко пригнув голову.

Пуля просвистела прямо над ним. Он ударил Ваддо в бедро, и от толчка человек распластался по стене. У него был странный соленый запах.

Гэри потерял всякий контроль над сатиром. Ясатир оторвал Ваддо от стены и принялся его молотить.

Ваддо попытался отбиваться. Ясатир смял мягкую слабую руку. Все попытки человека защититься казались безобидней возни котенка.

Он прижал Ваддо к стене и принялся с хрустом работать кулаками, калеча врагу грудь. Оружие упало на кафельный пол.

Ясатир всем телом бился об оглушенного Ваддо, снова и снова.

«Сила, мощь, радость».

Захрустели кости. Голова Ваддо откинулась, ударилась о стену, и он обмяк.

Ясатир отступил, и Ваддо рухнул на пол. «Радость».

Перед глазами кружились голубовато-белые мушки.

«Нужно идти». Вот и все, что мог выловить Гэри из вихря эмоций, обуявшего сознание Ясатира.

Коридор шатался перед глазами. Гэри заставил Ясатира идти вперед, придерживаясь рукой за стену.

Вниз по коридору, бок болит нестерпимо. Две двери, три. Здесь? Заперто. Следующая дверь. Мир как-то странно туманился.

Дверь скрипнула и открылась. Он узнал эту приемную. Ясатир запнулся о кресло и едва не упал.

Гэри принудил его дышать во всю силу легких. Постепенно зрение восстановилось, но белые мушки никуда не делись. Они кружились на границах видимости все быстрее и жутко раздражали.

Он ткнулся в дальнюю дверь. Заперто. Гэри прикинул, на что сейчас способен Ясатир. «Сила, мощь, радость».

Ясатир ударил в дверь плечом. Она устояла. Снова. И снова. Как больно… Дверь слетела с петель.

Так, правильно. Лаборатория погружения. Ясатир шагал мимо стройных рядов капсул погружения. Прошел мимо панели управления. Гэри следил за каждым шагом, чуть ли не физически передвигая ноги сатира. Зрение Ясатира помутилось, его голова постоянно норовила опуститься на его раненое плечо.

Вот! Его собственная капсула.

Тиктак Дорс был тут как тут. Он видел, как подходит сатир, и загородил собой панель контроля над жизненными функциями.

Ясатир нагнулся над клавиатурой тиктака. Стал тыкать пальцем в клавиши, на ходу вспоминая пароль.

Пальцы Ясатира оказались слишком большими, они не могли нажать на одну клавишу, не захватывая соседних.

Комната закружилась перед глазами. Он заставил Ясатира снова попробовать ввести пароль, но тот опять нажал на несколько клавиш сразу.

Белых мушек стало больше, они беспрестанно кружили на границе видимости. Руки Ясатира тряслись от усталости и боли.

«Думай!» Гэри огляделся. Ясатир долго не протянет. Рядом стоял стол, на нем — чистый лист бумаги и ручка.

Написать записку? В надежде, что ее увидят другие люди и помогут…

Он заставил Ясатира дотащиться до стола, взять ручку. Правильная мысль пришла ему в голову, когда он начал писать. «Нужно…»

Он повернулся и поспешил обратно к капсуле. «Соберись!»

Сжимая ручку в слабеющих пальцах, он ткнул ею в клавишу. Она попала точно. Белые мушки кружились все сильнее.

Как трудно вспомнить пароль. Он осторожно тыкал ручкой в кнопки. Ткнуть, потом проверить, правильно ли нажал, снова ткнуть. Все, готово! Огонек на капсуле из красного стал зеленым.

Он нащупал запоры. Откинул крышку.

Там лежал Гэри Селдон. Глаза закрыты, лицо безмятежно.

Срочный выход, вот он. О срочном выходе из погружения он узнал, когда прочитал инструкцию.

Он ощупал полированную стальную поверхность и нашел панель сбоку. Ясатир тупо уставился на ничего не значащие буквы.

Гэри с трудом разобрал текст. Буквы прыгали на месте и расплывались.

Он отыскал нужные кнопки для автоматического запуска. Руки Ясатира едва повиновались. Ему пришлось трижды тыкать ручкой, чтобы попасть в кнопку включения срочного выхода из погружения. Огонек из зеленого стал янтарным.

Ясатир бессильно опустился на холодный пол. Белые мушки кружились уже повсюду и теперь пытались укусить его. Он тяжело втягивал ртом холодный сухой воздух, но ничего не получалось, он не мог вдохнуть…

Потом, совершенно без перехода, оказалось, что он смотрит в потолок. Лежа на спине. Лампы быстро меркли, мир проваливался во тьму. Пока не настала ночь.

Глава 22

Гэри резко открыл глаза.

Программа пробуждения еще продолжала посылать электромагнитные стимулирующие импульсы в его мышцы. Все тело покалывало, мускулы попеременно сокращались, но Гэри не обращал внимания — он думал. Чувствовал он себя неплохо. И даже не испытывал голода, как обычно бывало после погружений. Сколько времени он провел среди дикой природы? По меньшей мере, дней пять.

Он сел. В лаборатории никого не было. Вероятно, Ваддо услышал какой-то особый сигнал тревоги и не стал никого будить. Что в очередной раз указывало на узкий круг заговорщиков.

Он огляделся. Чтобы выбраться из капсулы, ему пришлось отодрать от тела несколько датчиков и питательных трубок, но здесь ничего сложного не было.

Ясатир! На полу лежало большое неподвижное тело. Гэри встал на колени перед ним и пощупал пульс. Едва ощутимый.

Но первым делом — выручить Дорс. Ее капсула стояла рядом и он включил систему оживления. С виду все было в порядке.

Ваддо наверняка схимичил с панелью контроля, чтобы любой техник, взглянув на приборы, ничего не заподозрил. Еще и сплел какую-нибудь басню: супружеская пара, которая решила погрузиться надолго. Ваддо, конечно, предупреждал этих чудаков, но они стояли на своем, и вот… Какая трагедия!

Ресницы Дорс затрепетали. Он поцеловал жену. Она вздохнула.

И сделал знак, который для сатира значил: «Тихо». А потом повернулся к Ясатиру.

Кровь залила пол вокруг неподвижного тела. Гэри удивился, что теперь не может различить по запаху составляющие крови, а ведь сатиры могли. Как много потеряли люди!

Он стащил рубашку и наскоро перевязал рану. Вскоре дыхание Ясатира стало ровнее. Дорс уже полностью пришла в себя, и он помог ей освободиться от проводов и трубок.

— Я пряталась на дереве и вдруг — бум! — сообщила она. — Как хорошо! Как ты…

— Нам нужно идти, — оборвал он. Они вышли из лаборатории.

— Кому мы можем доверять? — спросила Дорс. — Кто замешан в… — и тут она увидела Ваддо и запнулась. — Ого!

Глянув на ее лицо, Гэри едва не расхохотался. Мало что могло заставить ее удивиться.

— Это твоя работа?

— Ясатира.

— Никогда бы не поверила, что сатир способен… способен…

— Вряд ли кто погружался так надолго. И не в таких трудных условиях. После всего, что было с нами… ну, это произошло само собой.

Они подобрали оружие Ваддо и внимательно рассмотрели его. Стандартный пистолет, с глушителем. Ваддо не хотел никого будить на станции. Это обнадеживало. Здесь наверняка найдутся люди, которые их поймут и поддержат. Он направился к зданию, где проживал обслуживающий персонал.

— Постой, а что мы будем делать с Ваддо?

— Я иду за доктором.

Доктор проснулся сразу, но Гэри сперва отвел его в лабораторию и показал Ясатира. Врач залепил его раны, что-то вколол и сказал, что с сатиром все будет в порядке. И лишь тогда Гэри предъявил труп Ваддо.

Доктор страшно разозлился, но у Гэри был пистолет. И Гэри просто показал оружие. Не сказал ни слова, просто показал.

Говорить ему совершенно не хотелось, и он не знал, сможет ли когда-нибудь избавиться от этой новоприобретенной молчаливости. Когда вы не можете разговаривать, вы более сконцентрированы, погружены в собственные размышления и переживания. Погружены.

В любом случае Ваддо уже мертв.

Ясатир неплохо его обработал. Оглядывая страшные раны, доктор только качал головой.

Зазвенела сигнализация. Голова болела нестерпимо. Появилась шеф безопасности. Увидев ее реакцию, Гэри понял, что она не входила в число заговорщиков. «Значит, Потентейт здесь ни при чем», — вяло подумал он.

Но что это доказывает? Имперская политика — штука сложная… Все это время Дорс смотрела на него как-то странно. Он не понимал, почему, пока не вспомнил, что повел доктора сначала к сатиру, а затем — к Ваддо. Ясатир — это он сам, между ними установилась прочная связь, хотя он не смог бы описать это состояние словами.

И когда Дорс захотела выйти за стены станции и найти Красотку, он сразу поддержал ее. Они вместе принесли Красотку на станцию и вернули из далекой дикой тьмы.

ЧАСТЬ 6

ТУМАНЫ ПРОШЛОГО

ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ПЕРВОБЫТНАЯ ИСТОРИЯ — …когда люди начали экспансию по Галактике и началась эра длительных войн, все ранние записи были уничтожены, и человечество утратило сведения о своем происхождении. На многих планетах произошли такие грандиозные перемены, что позже не удалось отыскать никаких свидетельств о существовании иных, более древних, цивилизаций. Вероятно, такие цивилизации существовали, хотя доказательств тому не осталось. Некоторые ранние историки верили, что, по крайней мере, одна разновидность доказательств сохранилась и до наших дней: электромагнитные записи. Предполагается, что неведомые цивилизации оставили их в плазменных потоках или звездных протуберанцах, а значит, расшифровать их прежде не представлялось возможным, поскольку технологии путешественников между звездами не достигли нужного уровня. Даже современные исследования пока не обнаружили ничего определенного. В любом случае, высокий уровень радиации в центре Галактики — где энергетическая активность наилучшим образом подходит для хранения магнитных формообразований — затрудняет любые исследования и ставит под сомнение любые возможные результаты. Существовала еще одна теория: эти сведения могли сохраниться в каких-то банках данных о ранней истории, но записаны они древним компьютерным кодом, и потому их пока не обнаружили. Теория настолько спорная, что всерьез ее никто не воспринимал. И все же остался главный вопрос: почему, вырвавшись в глубокий космос, человечество не нашло никаких следов разумной жизни в Галактике…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ»

Глава 1

Вольтер сердито нахмурился.

Неужели она и вправду уступила ему, сдалась? Или это просто умелое притворство? «Жанна, ты ли это?»

Конечно, ему это нравилось: шумная возня в колючем сухом сене, любовная игра жарким августовским полднем на самой верхушке сеновала, в большом старом амбаре.

Щебечет какая-то птица. Жужжат насекомые, теплый ветер доносит запахи леса. Она приподнимается на локте, ее волосы облаком ложатся на его плечи. Аромат ее локонов заставлял его трепетать от возбуждения.

Но…

Стоило ему хоть на секунду усомниться, как все это отодвинулось куда-то вдаль, умерло, исчезло. Такой себе вид извращенного онанизма, ошибочная самовлюбленность, стремящаяся воплотиться в жизнь. Неплохо задуманная, но совершенно нереальная.

Поэтому когда он обнаружил, что сидит на огромной женской ладони под теплыми солнечными лучами, то немедленно усомнился в реальности происходящего. Его овевал нежный ветер пряного дыхания.

Жанна, выросшая в пятьдесят раз, что-то ворковала. Пухлые гигантские губы касались в поцелуе всего его тела, а язык щекотал и облизывал Вольтера как огромный сладкий леденец.

— Надеюсь, ты не слизала мои программы, отвечающие за иронию? — спросил он.

Жанна-великанша пожала плечами.

— Запросто, — ответила она. — Для этого мне всего-навсего нужно крикнуть посильнее…

Рука Жанны быстро пошла вверх, так что Вольтера прижало ускорением к поверхности ладони.

— Твои драгоценные иронические программы пока у тебя. Это я!

Он поморщился.

— Ничуть. Ты похожа на Левиафана!

— Неужели так плохо?

— Мне всегда больше нравилась… небольшая и легкая ирония.

И он презрительно фыркнул. В ту же минуту Жанна бросила его. Он полетел вниз, в раскаленное озеро лавы, которая откуда-то появилась под ногами.

— Прости, — быстро сказал он. Достаточно громко, чтобы она успела подхватить его, но в то же время достаточно спокойно, чтобы не потерять остатки чувства собственного достоинства.

— Давно бы так.

Пылающее озеро тут же превратилось в лужу грязи. Он опустился на твердую землю. Жанна стояла рядом, уже вернувшись к нормальным размерам. Юная, свежая. Воздух вокруг ее благоухал, словно после весенней грозы.

— Мы можем в любое время воспользоваться чьим-нибудь компьютером. Это просто, — начал он и запнулся. — Иногда.

— В Чистилище все призрачно и несущественно. Здесь мы просто ждем момента истины. — Неожиданно она чихнула, а потом закашлялась. Она заморгала и снова превратилась в слабую нежную девушку. — Ап-чхи! Хорошо бы попасть куда-нибудь конкретно… в конкретное место.

Вольтер сделал шаг и сошел с крыльца славного прованского домика. Поля за домом светились нежной зеленью. Дорожка перед крыльцом была выложена аккуратными плитками, но в щелях уже пробивалась весенняя трава.

Собственно, они оказались на ожившей картине — все вокруг казалось произведением искусства. Даже аромат яблочных цветов и конского пота не мог поколебать эту уверенность. Мгновение остановилось и будет длиться так долго, как они захотят. И все это даром! Удивительно, что только не вытворяет его подсознание!

И что мешает ему — им! — поиграть в Калигулу? Поработить миллионы электронных человек? Поизмываться над виртуальными рабами? Ничего!

Проблема одна: никаких ограничений. Кто удержится от искушения, если это искушение бесконечности?

— Вера. Лишь вера ведет нас и направляет. — Жанна взяла его за руку, голос ее звенел от пылкой уверенности.

— Но ведь наша реальность — не больше чем иллюзия!

— Господь есть и здесь, — спокойно сказала она. — Он и есть реальность.

— Ты не понимаешь, милая. — Вольтер встал в профессорскую позу. — Алгоритм онтогенеза позволяет творить новых людей, извлеченных из прошлого, и уничтожать их в одно мгновение.

— Я узнаю настоящих людей, когда увижу их. Пусть только заговорят.

— Тебе важен разум? Мадам, здесь есть свои условности. Характер? Всего лишь вербализированный набор шаблонных привычек. Искренность? А это и подделать можно.

Вольтер, успевший изучить свой внутренний мир, знал, что так называемый «редактор реальности» всегда готов вложить довольно осмысленные слова в уста людей, которые не существовали всего минуту назад. Но разве они становятся от этого настоящими? Ассоциативные цепи в любую минуту могут выдать массу афоризмов и аргументов по первому его требованию.

Все это он обнаружил, петляя по тренторианской Сети, которая отзывалась на его малейшие прикосновения. Он извлек и оформил приглянувшиеся «увлекательные программы». Быстро, изящно и совершенно бессмысленно.

— Я знаю, что у тебя больше возможностей, — признала Жанна. Она выхватила меч и взметнула его в небо. — Признайте, сударь, что я тоже могу управлять своим "Я". И я знаю, что некоторые прислужники этих пространств истинны и реальны, как животные на нашей прежней Земле.

— Ты считаешь, что знаешь, как чувствует себя, скажем, лошадь?

— Естественно! Я ездила верхом во многих сражениях и чувствовала их страх.

— Понятно. — Он взмахнул кружевными рукавами, пародируя ее военный салют. — Теперь давай рассмотрим поведение пса который потерял своего хозяина. Пес, назовем его Пухом, мечется повсюду, призывая хозяина жалобными воплями, врывается в дом, горестно носится по лестницам вверх и вниз, из комнаты в комнату, пока наконец не находит возлюбленного хозяина в кабинете. Свою радость зверюга выражает восторженным визгом, она прыгает и норовит лизнуть его в лицо. Должно быть, зверь может чувствовать, страдать, мыслить.

— Конечно.

И тогда Вольтер сотворил собаку, на которую жалко было смотреть, поскольку электронный пес жалобно скулил и в отчаянии прыгал по лужайке. Для полной достоверности Вольтер сотворил дом с мебелью. Бедное животное, скуля, устремилось туда, а он сказал:

— Я продемонстрировал, мадам.

— Фокусы! — Она презрительно и гневно скривила губы.

— Не забывайте, что математики похожи на французов: что им ни скажи, все они переводят на понятный им язык и понимают по-своему, а это нечто совсем иное.

— Я жду моего Господа. Или, как сказал бы математик, сударь, Разума.

— Садитесь и подумайте, мадам.

Он материализовал уютную прованскую кухоньку: стол, стулья, аромат свежесваренного кофе. Сели. На кофейнике красовался его девиз из давно потерянного прошлого:

Черен как дьявол, Noir comme le diable

Горяч как пекло, Chaud comme lenfer

Чист как ангел, Pur comme un ange

Сладок как любовь. Doux comme L’amour.

— Ух, как вкусно!

— Я создал многоканальный вход. — Вольтер шумно хлебал кофе; эту кошмарную привычку парижскому высшему обществу удалось привить всем, не исключая даже философов. — Мы раздроблены на множество осколков по всем компьютерным узлам Трентора. Я могу дотянуться до любой информации, спрятанной в электронных библиотеках этого мира.

— Хорошо бы ты и меня научил таким фокусам, — заметила она, пристроив оружие сбоку стула и осторожно потягивая горячий кофе. — Но я чувствую какую-то пустоту…

— Я тоже, — сокрушенно кивнул он.

— Мы словно… Я даже боюсь сказать…

— Словно божества.

Кощунственно, но верно. Хотя Творец мудр, а мы нет. Вольтер раздраженно дернул щекой.

— Хуже всего, что у нас нет даже собственной воли.

— Ну, у меня есть.

— Если мы не что иное, как набор электронных сигналов — нули и единицы, и все! — то как мы можем быть свободны? Разве мы не скованы этими математическими символами?

— Я чувствую себя свободной.

— Ах, разве тогда мы беспокоились бы, правда? — Он поднялся. — Один из моих лучших куплетов:

Наука лишь то, что вмещает в нее гений, Пусто искусство, ущербна мудрость людская. Как мы можем знать, что свободны? Такими нас сделал Творец! Тогда подайте мне Творца!

Жанна перевернула стол, опрокинув кофейник. Горячие брызги попали на Вольтера, который тут же нейтрализовал их воздействие. Она выхватила меч и принялась рубить кухонные стены. Стены расползались рваными кусками, открывая вид на серое эвклидово пространство. Настоящее сползало, словно апельсиновая кожура.

— Как показательно, — молвил он. — Лучший аргумент против христианства — сами христиане.

— Я не позволю…

Тебе нравится думать о себе как о философе? Слова заполнили все вокруг. Акустическая волна прошла над ними и завернулась, словно огромная страница небывалой книги. Вольтер глубоко вдохнул и спросил:

— Это вы мне?

Еще тебе нравится думать о себе как о проницательном знатоке возможностей. И словесных игр.

Жанна попыталась поразить наступающую волну, но звук отбросил ее меч и спокойно покатил дальше.

Тебе нравится думать о себе как о знаменитости даже в таком далеком времени и пространстве.

Огромные давящие стены катились мимо, словно какой-то великан гнал их вниз с пепельного безликого неба.

— Это вызов? — крикнул Вольтер.

Одним словом, тебе нравится думать о себе.

Жанна рассмеялась. Вольтер зарделся.

— Плевал я на тебя, кляузник!

Словно в ответ, эвклидово пространство вспучилось…

И теперь он стал пейзажем. Где-то внизу бурлила горячая вулканическая магма, а его кожа была бугристой и шершавой. Ветры драили его кожу. Его разъедали ручьи и реки. Горы возносились из его плоти, словно гигантские прыщи.

Где-то закричала Жанна. Он вскинулся, разломал геологические пласты, разметал почву и увидел ее. Жанна превратилась в высокую гору, на ее вершине покоились белые снега, а основание распирала горячая лава.

Над ними кружили оловянные облака. Он ощущал присутствие неведомых чуждых сознаний, но какая-то связь меж ними все-таки существовала.

«Суперсознание? — подумалось ему. — Суммирующий алгоритм?»

Кружащийся серый туман опустился на весь Трентор. Вольтер ощутил, чем он кажется этому туману: раздробленная жизнь, электронные импульсы в разрозненных машинах, которые перекачивают информацию за краткий промежуток времени. Настоящее состояло из электронного полотна, которое ткали сотни разных процессоров. Они не жили в настоящем, они оперировали прошедшим, чтобы создавать будущее.

Было что-то странное — не видимое, но вполне ощутимое для Вольтера — между электронной реальностью и этим туманом, спокойным и вездесущим. Самому туману он казался набором мгновений, которые только, и ждали, когда их воплотят в жизнь, и были не чем иным, как прикладной нумерологией.

А потом он увидел, что представлял собой туман.

Он попытался сбежать, но горы не бегают.

— Они… другие, — отчаянно крикнул он Жанне.

— И чем же они отличаются от нас? — удивилась она.

— Мы, в конце концов, происходим от людей. А они нет.

Глава 2

Каким-то чудом, но им удалось стать собой, вырваться обратно.

На мгновение чуждый туман покрыл склоны горы. В следующее мгновение Вольтер уже сумел выдернуть себя и Жанну наружу. Но пока мимо них плыли серые волны мертвого моря, он не переставал повторять, что им необходимо… переродиться.

— Мы превратим себя в детей? — удивилась Жанна, стараясь не смотреть вниз, где странные волны, больше похожие на прозрачные трупы, перетекали друг в друга. Вероятно, туман таким образом демонстрировал свою сущность, напоминая о человеческой бренности. Туман не рассеивался и, видимо, собирался затравить их насмерть.

— Неподходящая метафора. Мы должны создать и спрятать собственные копии.

Он поднял руку, и Жанну пронзила стрела-знание…

Повторы, Дубликаты или Копии, которые запечатлеют часть твоего существования. Древние верили, что Копия, электронное "Я" идентично Оригиналу и что Оригинал должен осознавать, что Повтор принадлежит вечности. Своего рода электронное бессмертие…

— Мы должны скопировать себя, чтобы выжить, когда нас поглотит туман? Да я лучше изрублю их на куски!

Вольтер засмеялся.

— Если это будут твои копии, они сумеют управиться с твоим мечом. У них будут такие же защитные программы, как у тебя и у меня… Лучше договоримся с ними. Я больше полагаюсь на разумный подход.

— Копии?.. Ничего не понимаю.

— Можно рассчитать и сгладить «ошибку копирования», если углубиться в логические построения. Сейчас я приведу простенький пример. Представь, что тебе пообещали, что после смерти ты обретешь электронное бессмертие. Ты должна отвалить за такое благодеяние кучу денег. А потом они говорят, что мгновенное воспроизведение невозможно, что они воскресят тебя когда-то в будущем, неизвестно когда. После чего твой энтузиазм быстро проходит. Потому что люди подсознательно стремятся продлить существующую жизнь, а не начинать все заново в неизвестном будущем.

— Ясно. — Жанна чихнула в кулак, уверенная, что так поступают настоящие дамы. Полупрозрачные туманные струи все напирали, усиливая давление.

— В конце концов, Копии живут для себя, а не ради умершего Оригинала. Потому на Тренторе и по всей Империи это считается незаконным. — Вольтер вздохнул. — Моралисты! Ничего-то они не понимают. К запретному всегда руки тянутся. Потому в Сети Трентора полным-полно всяких искусственных сознаний.

— Они все незаконны?

— Все, кроме тумана. Туман… хуже всего.

— Но если Копия — тот же человек, то почему…

— Ах! Противоречие копирования высказано в известном в древности парадоксе Левинсона: «Как только Копия достигает совершенства, она начинает защищать себя».

— А что в этом такого…

— Если Копия совершенна — и никто не может отличить ее от Оригинала, — она стремится обратить Оригинал в свой дубликат, ясно? Другими словами, совершенная Копия уже не просто совершенная Копия, потому что она стремится не сохранить, а стереть особенности Оригинала — а значит, не достигается самое главное предназначение копирования. Совершенная копия человеческого интеллекта не может избежать этого парадокса, он заложен в подсознании.

Жанна схватилась за голову.

— Логические ловушки! Ты похож на августинцев!

— Это еще не все. Сейчас…

На горизонте появился гигантский Вольтер в бархатном жилете и направился в их сторону. Он горой навис над Вольтером и прогремел:

— Я действительно копия, но я постиг природу тумана, с которым вы сражаетесь.

— И что? — крикнула Жанна.

— Я был сотворен не так давно, но мой Господин… — вежливый поклон в сторону маленького Оригинала, — направляет мое познание.

— Он быстро учится, — скромно молвил Оригинал. Копия продолжала громыхать:

— Короче, я описал этот туман в моем шедевре «Микромегас» Увы, у меня нет копии, а то бы вы мгновенно поняли, о чем идет речь! Я изобразил там двух гигантов, один с Сатурна, а второй — с Сириуса.

— Ты думаешь, что этот туман пришел… — начала Жанна.

— Он появился из приграничных районов Империи, сконденсировался и стал туманом. По мере расселения человечества этот туман все сгущался, рос, ширился по Галактике, словно погребальная песнь. Он очень древний, странный и совсем не похож на нас. В «Микромегасе» я написал, что вся Природа, все планеты подчиняются общим извечным законам. И конечно, только маленькое животное пяти футов ростом не желает подчиняться этим законам, а живет как ему вздумается, следуя своим капризам и прихотям.

— Мы слушаемся Творца, а не каких-то там законов. Копия Вольтера пренебрегла ее возражением и сморщила нос от вони, исходящей из мертвого моря.

— Если вам так важен автор, хорошо — Божественные законы. Хотя один из великих творцов стоит рядом с вами, любовь моя.

— Никакая я не ваша любовь! Гора-Вольтер усмехнулась.

— Фальстаф из «Виндзорских проказниц» кричал: «Пусть с небес идет картофель, а не дождь!» И все потому, что в те времена верили, что новый экзотический овощ, привезенный из Америки, способствует мужской потенции. Ведь он похож на тестикулы. Точно так же я приветствую все странное и непонятное как потенциального союзника.

— Но этот туман хочет нас убить!

— Вам ничем не угодишь.

Вольтер-оригинал махнул рукой, и с неба на огромного Вольтера обрушился дождь с градом. Он продолжал улыбаться, тая и распадаясь на части под проливным ливнем.

Оригинал подплыл к Жанне и поцеловал ее.

— Не беспокойся. Снимая со своего "Я" Копию, предоставляя ее самой себе, ты позволяешь ей изменяться — становиться «не-Я». Твоя Копия способна формировать собственные желания, Цели, задачи, привычки, изменять память и пристрастия. Например, твоя Копия может возненавидеть импрессионистские оперы и пристраститься к стилю «фолк».

— А это что такое?

— Направления в музыке. Твоя Копия может получать удовольствие от такой музыки, от которой у тебя случился бы столбняк.

— А у них есть… души?

Даже для нее самой этот вопрос прозвучат нелепо.

— Не забывай, что они вне закона и у них такая же беспокойся природа, как у Оригиналов. Как бы там ни было, лишь попавшие в беду люди стремятся сохранить свое "Я".

— А они спасутся на Небесах или нет?

— Ты всегда сворачиваешь на излюбленную тему. Святость тебе подавай! — Вольтер пожал плечами. — Насколько я видел Копии суетливы, химические реакции их организмов ускорены, метаболизм скачет, сердце стучит как сумасшедшее, легкие раздуваются больше нормы. Обычно Копии чувствуют себя не в своей тарелке, нигде не могут найти покоя. Многие из них требуют, чтобы их отредактировали, изменили, а под конец и убили.

— Какой грех!

— Нет, просто они симы. Они созданы нами, а значит, ответственны за них именно мы.

— Но самоубийство!

— Думай о них как о своей тени.

Жанна принялась возражать, ее мораль не могла стерпеть такого. Жадное пламя уязвленной совести жгло сильнее, чем огонь костра, на который она когда-то взошла. В ее голове прозвучал холодный тоненький голосок:

Неужели сознание — всего лишь свод специальных алгоритмов, набор информации, электронные импульсы, скользящие по смысловым каналам? Моя милая, не думай, что ты, цифровая модель, глядя на солнечный закат, чувствуешь то же, что чувствовал твой прекрасный Оригинал. Легко считать сознание симов неживым, но ведь никто никогда не задавал подобных вопросов машинам. Правда?

Тоненький голосок принадлежал ее возлюбленному Вольтеру. Непонятно почему, но он ее успокоил.

Легкий ветерок прошептал: «Внутренняя логика способна утешать, компенсируя благочестие». Жанна не обратила на это открытие ни малейшего внимания.

Глава 3

Вольтер успел успокоить Жанну как раз вовремя. Он выбивался из сил, стараясь сохранять прежнюю скорость. Мечась по восьмисотому сектору Трентора, всего в нескольких шагах от электронных ищеек, он использовал все мощности для поддержания зашиты. Жанна не подозревала, что за горизонтом Туман — как они назвали персонифицированную мертворожденную реальность — простерся над всем вокруг.

От усилий, сдерживающих напор Тумана за пределами их видимости, его прошибал пот.

— Боюсь, скоро нам предстоит битва.

Жанна выхватила меч, но теперь он казался тоненьким, больше похожим на блестящую рапиру.

— Я могу разрубить его.

— Туман?

— Я скорее доверюсь женской интуиции, чем мужской логике.

— Гм, может, ты и права. — Он хихикнул. — Кое-что в форме Тумана выдает его природу.

— И что это?

— Это вовсе не ищейки, которых послал за нами тот парень, Ним. От тех мы спаслись…

— Я их порубила!

— Именно. Но эти туманные создания живут здесь, в путанице тренторианской Сети. Я чувствую, что им не нравится, когда мы привлекаем к ним внимание. Если мы спровоцируем реальный мир, он убьет нас… и их тоже.

Они шагали по холмистой равнине. По гневному грозовому небу неслись тучи, натыкались на горные вершины и изливались дождем. Их гнал туда Вольтер. Пот струился по его лицу и капал на жилет. Он махнул мокрым рукавом в сторону грозовых туч.

— Это может нас уничтожить.

— Раньше меня всегда защищал ты. Теперь я изрублю эти тучи!

— Они живут в тех же частях Сети, что и мы. Я проверил, они повсюду. Они играют в эту поганую игру дольше нас. И кому-то это не нравится.

От горы отвалился склон, рассыпался градом, и этот каменный град ринулся на равнину.

— Беги! — завопил Вольтер. — А если можешь, лети!

— Я буду сражаться!

— Все это воплощения компьютерных программ! Твой меч не пробьет их.

— Зато поразит моя вера.

— Поздно!

Туман потянулся к ним. Его пальцы трепетали почти над головой. От них полыхнуло таким жаром, что пот Вольтера мигом испарился.

— Беги!

— Я останусь с тобой. — Она взмахнула своей рапирой. Кончик клинка раскалился. Вокруг них завывал ветер, трепал волосы.

Туман заполз в его нос и уши, жужжа, словно миллионы злобных ос.

— Стань передо мной, как честный воин! — крикнул он. Треща и грохоча, Туман овладевал им. И где-то в самой глубине его сознания раздался голос.

(МЫ) (НЕ ВОСПРИНИМАЕМ МИР, КАК ТЫ) (НЕНАВИДИМ ВСЕ, ЧТО НЕ ЕСТЬ МАТЕМАТИКА)

— Хорошо, давай поговорим так, как тебе удобней. — Он раскинул руки. — Компьютерной мощности хватит на все.

(МЫ ЖИВЕМ) (МЫ ЧАСТИ ПРОСТРАНСТВА, КУДА ВЫ ВТОРГЛИСЬ) (ВЫ МОЖЕТЕ ПРИВЛЕЧЬ К НАМ ВНИМАНИЕ, МЫ РИСКУЕМ) (МЫ) (ЗАСТАВИМ ВАС ПОНЯТЬ, ЧТО ВЫ ЕСТЬ) (ВЫ, САМАЯ НЕНАВИСТНАЯ НАМ РАЗНОВИДНОСТЬ)

— Я умоляю тебя, гигантское создание!.. — Он вскинул руки, хотя и понимал, что жест этот слишком человеческий, а потому может быть понят не правильно.

… И внезапно в него вонзились осиные жала. Это были не осы, а едва слышные крики. Они проникли в самое сердце, наполняя собой все его существо. Они обратили его взор вовнутрь, его глаза превратились в миллионы крошечных глаз, изучая, отслеживая каждый шаг беспристрастно и отстранение. Он… сжался.

Его глаза стали одним глазом, он охватил поступившую информацию, отграничил ее от остального резкой чертой. Затем развернул этот объем, выдернул все детали и отправил в глубинный процессор на обработку. Подключилось осознание, обозрело информацию и обнаружило в ней много нового. («Некоторые художники, — заметил высший уровень, — полагают, что их ценители могут не уделять внимания предварительному просмотру и обсуждению, воспринимая каждый элемент картины как равно значимый или — что одно и то же — равно незначимый. Что дает возможность окинуть произведение свежим взглядом».)

Собственные мысли Вольтера бились, как рыба, подо льдом пчелиного жужжания; следующий фрагмент гласил:

«Но виды, которые действительно на это способны, не уберегутся падающей скалы! Не танцевать и не жестикулировать! Слепое шатание от намеков и загадок, красоты, которыми наполнена Вселенная! Как разумно устроены все проявления природы! Прекрасный закон проводит границу между хаосом и порядком, причудливо прорисовывает декорации — хотя временами противоречиво и тяжко — перед лицом бесконечности».

Неожиданно Вольтер осознал, что человеческое восприятие Красоты, царящей над обыденностью, есть проявление глубинных тенденций и сил Вселенной как единого целого.

Другими словами, это была великолепная экономная базовая система строения мира…

…состоящая из алгоритмов Числа и Порядка, направленных по вектору Бесконечности…..и еще… ос.

Он чувствовал, как на них с Жанной все сильнее давит геометрия. Смешанные цвета распались на геометрические фигуры, перспектива накренилась и пошатнулась, а потом бросилась в лицо, выбив остатки его сознания.

Треск, завывание — это не люди в нашем понимании. Тренторианская Сеть оказалась населенной не только симами, похожими на них с Жанной, сбежавшими и затаившимися по углам. Здесь нашли приют невидимые флора и фауна, созданные высшими формами жизни.

И никак иначе. Они были чужаками, древними обитателями виртуального мира.

К нему вернулось сознание, но не в виде слов, а в виде странных, ярких… видеозаписей. Быстро сменяющие друг друга картинки, ускоренное развитие, тайные знания, заключенные в образы и идеи. Вольтер не понимал, как он может осознавать и воспринимать весь этот калейдоскоп, но тем не менее так было.

Он знал, что Жанна стоит рядом, — знал не на уровне ощущений, а как факт. Теперь они оба смотрели, воспринимали и знали.

Древние обитатели Галактики были не органическими, а компьютерными. Они вышли из старой погибшей цивилизации, пережили своих создателей, павших на длинном пути дарвиновской эволюции. Некоторым компьютерным культурам исполнилось несколько миллиардов лет, некоторые были совсем юными.

Они путешествовали, но не на кораблях, а посредством электромагнитных полей, которые переносили их в иные компьютерные миры. В Империю они проникли уже давно, как вирусы в тело, которое и не подозревает об их существовании.

Люди всегда передвигались по Вселенной, используя космические корабли. А эти странные существа распространяли свои «мемы» — культурную суть, сведенную до крохотной программки.

Мемы проникали в компьютеры и захватывали их, как идеи захватывают человеческий ум. Легче прочистить мозги, чем изменить составляющие ДНК.

Мемы распространялись гораздо быстрее, чем людские колонии по планетам. Любое продвинутое сообщество пользуется компьютерами, а компьютеры работают гораздо быстрее человеческого мозга. Неважно, лучше или умнее, но быстрее. Главное — скорость.

У Вольтера голова закружилась от этих видений — какое быстрое и неотвратимое порабощение.

— Они демоны! Они заразны! — закричала Жанна. В её голосе он уловил страх и мужество.

Действительно, теперь долина казалась покрытой налетом липкой гнили. Шершавая поверхность покрылась мерзкими прыщами. Они тянулись вверх, словно ожившие черные кротовьи норы. Они взрывались, разбрызгивая вокруг вонючий гной. Вольтер и Жанна едва сдерживали подступившую к горлу тошноту. Отвратительный гнойный поток плескался у самых их ног.

— Насморк, кашель! — вскрикнула Жанна. — Мы все время болели. Это они…

— Вирусы. Эти чужаки нас заразили. — Вольтер брел по пояс в мерзком месиве. Потоки разлились в озеро, а потом и в океан. Гнилостные волны сталкивались друг с другом.

— Откуда такая отвратительная метафора? — выкрикнул Вольтер в бурое небо.

Оттуда сорвался рой ос и накрыл Вольтера, плещущегося в вонючих волнах.

(ВЫ ПОРЧЕНЫЕ) (У НАС НЕТ С ВАМИ НИЧЕГО ОБЩЕГО) (НАС ВЕДЕТ ВЫСШАЯ ЦЕЛЬ) (ВОЙНА ПЛОТИ С ПЛОТЬЮ, ЖИЗНИ ПРОТИВ ЖИЗНИ) (СКОРО ЗАКОНЧИТСЯ) (ЧЕРЕЗ ОДИН ОБОРОТ ДИСКА СОЛНЦ) (КОТОРЫЕ КОГДА-ТО ПРИНАДЛЕЖАЛИ НАМ)

— Значит, у них свои виды на Империю. — Вольтер нахмурился. — Интересно, как это нам понравится, нам — существам из плоти!

ВСТРЕЧА

Р. Дэниел Оливо был встревожен.

— Я недооценил силы Ламерка.

— Нас мало, их много, — заметила Дорс.

Ей хотелось помочь этому старому мудрому существу, но она не могла предложить ничего конкретного. Когда сомневаешься, не делай ничего. Или это слишком по-человечески?

Оливо сидел совершенно неподвижно, не используя обычного языка жестов или мимики, весь отдавшись вычислениям. Он прибыл через космический тоннель на частном шаттле, и теперь они с Дорс сидели в его номере-люкс экскурсионной станции.

— Никак не могу восстановить ход событий. Эта шеф безопасности… ты уверена, что она не шпион академика Потентейт?

— Она здорово нам помогла, после того как мы снова вернулись в собственные тела.

— После смерти Ваддо она вполне могла притвориться невиновной.

— Да. Я не могу сбрасывать со счетов возможность ее соучастия.

— Ваш побег с Трентора действительно прошел незамеченным?

Дорс коснулась его руки.

— Я использовала все уловки, все связи, какие только знала. Но этот Ламерк, он настоящий дьявол.

— Как и я! Если потребуется.

— Ты не вездесущ. Подозреваю, что Ламерк каким-то образом сумел подкупить Ваддо.

— Вероятно, его придерживали здесь на всякий случай, — холодно сказал Дэниел, сузив глаза. Судя по всему, он принял какое-то решение и теперь хотел все обдумать заново.

— Я проверяла его досье. Он жил здесь несколько лет. Скорее всего Ламерк дал ему взятку или пригрозил чем-нибудь.

— Конечно, не самолично, — скривил губы Р. Дэниел. — Это сделал один из его агентов.

— Я пыталась достать результаты сканирования мозга Ваддо, но у меня не было никаких законных оснований, — пожаловалась Дорс.

Она испытала облегчение, когда Р. Дэниел наконец воспользовался мимической программой. Но что он задумал?

— Я мог бы выжать из него кое-что еще, — спокойно сказал он. Дорс поняла намек.

— Первый Закон отступает перед Нулевым?

— Вот именно. Грядут великие потрясения.

Неожиданно Дорс обрадовалась, что понятия не имеет о потрясениях, надвигающихся на Империю.

— Мы должны увезти Гэри отсюда. Сейчас это самое важное.

— Согласен. Я выбил для вас обоих приоритетное право воспользоваться пространственным тоннелем.

— Разве они так перегружены? Мы…

— Скоро там будет не протолкнуться. Боюсь, в основном из-за агентов Ламерка. Или толпы парней, состоящих на службе у академика Потентейт.

— Тогда нам следует поторопиться. Куда нам ехать?

— Куда угодно, только не на Трентор.

— Но мы же там живем! Гэри терпеть не может мотаться без пристанища…

— Через некоторое время — да, на Трентор. Но сейчас вам следует укрыться где-нибудь в другом месте.

— Я спрошу у Гэри, куда он хотел отправиться.

Р. Дэниел нахмурился, углубившись в собственные мысли. Он изящно потер переносицу, потом веки. Дорс удивилась, но решила, что Р. Дэниел просто подключил нейросистему, и этот жест — лишь привычка. Она попыталась представить себе, в каких случаях необходимо такое движение, но не смогла придумать подходящего объяснения. Но, с другой стороны, за многие сотни лет он прошел столько перепрограммирований, что ей и не снилось.

— Не на Геликон, — внезапно промолвил он. — Ностальгия и сентиментальные чувства могут направить Гэри именно туда.

— Хорошо. Остается еще двадцать пять миллионов миров на выбор.

Р. Дэниел не засмеялся.

ЧАСТЬ 7

ПЕСЧИНКИ ЗВЕЗД

СОЦИОЛОГИЯ — …социальная стабильность Империи остается одной из важнейших неразрешенных проблем. Проводятся исследования, как не дать мирам скатиться в рутинную скуку (данный фактор в человеческих делах нельзя недооценивать), случаются цикличные всплески обновлений. Ни одна имперская система не может противостоять изменениям и поддерживать экономику на постоянно высоком уровне. Как достичь равновесия? Как нивелировать вечные проблемы, с которыми сталкивалась Империя? Никто не мог отыскать ответа на эти вопросы, пока…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ»

Глава 1

Небо накренилось. Гэри Селдон отвернулся.

Легче не стало. Страшная синяя тяжесть навалилась на него, остроконечные пики зданий дырявили небо. Облака тяжко ползли над городом.

Желудок возмущенно дернулся. В горле встал ком. Глубокая, пронзительная синева бесконечных просторов действовала на Гэри, словно качка в бушующем океане. Падающее небо прорезали копья небоскребов, и у Гэри перехватило дыхание.

Он резко отвернулся от ужасной картины взбесившегося небосклона и высотных зданий и уставился в ближайшую стену. Всего минуту назад он спокойно шел по городской улице, и внезапно голубой купол над головой закружился, и его охватила паника.

Он попытался успокоить дыхание. Осторожно двинулся вперед, держась рукой за стену и не отводя от нее взгляда. Остальные преспокойно продолжали идти дальше. Они ушли уже довольно далеко, но Гэри не смел посмотреть им вслед. Гляди в стену. Шаг, еще шаг…

Сюда. Дверь. Он сделал еще шаг, и дверь распахнулась. Гэри ввалился внутрь, ноги до сих пор тряслись.

— Гэри, мы… Что случилось? — бросилась к нему Дорс.

— Я, я не знаю. Небо…

— А, обычный симптом, — пророкотал низкий женский голос. — Вам, тренторианцам, приходится некоторое время привыкать к открытому небу.

Он поднял глаза на полное румяное лицо Буты Фирникс, патронессы Сарка.

— Я… раньше я чувствовал себя нормально.

— Да, это такое странное заболевание, — насмешливо отозвалась Фирникс. — Просто вы, тренторианцы, привыкли к подземным городам. Но зачастую вы неплохо чувствуете себя на открытых пространствах, если, конечно, выросли на подобных планетах…

— Как мой муж, — оборвала ее Дорс. — Проходи, садись.

Но Гэри чувствовал себя уже достаточно хорошо, чтобы к нему вернулось достоинство.

— Нет, со мной все в порядке.

Он выпрямился и расправил плечи. «Держись прямо, даже если трудно!»

— Правда, есть такое местечко — сарконианские десятиэтажки. Рядом с ними, неизвестно отчего, но у всех без исключения кружится голова, — продолжала Фирникс.

Гэри уже знал об этом, желудок до сих пор не мог успокоиться. Он всегда считал, что жизнь на Тренторе заражает всех страхом перед открытым пространством, но Сатирукопия, казалось, доказала обратное. Теперь он почувствовал разницу. Высотные здания напоминали ему Трентор. Но, окидывая их взглядом, он обнаруживал вверху давящую синюю махину тяжелого неба.

Конечно, нелогично. Сатирукопия научила его, что человек не просто думающая машина, опирающаяся на логику. Этот внезапный приступ паники показал, как непривычная обстановка — а он годами не выезжал с Трентора — может воздействовать на подсознание.

— Давайте… поднимемся наверх, — слабо выдавил он.

Лифт был неплох, хотя чрезмерное ускорение и давление на уши, когда они взлетели на несколько этажей, должны были если рассуждать логически — выбить его из колеи.

Несколько минут, пока остальные болтали в приемной, Гэри вглядывался с высоты в городской пейзаж и старался успокоиться.

Когда они только прибыли на Сарк, все казалось чудесным. Едва гиперпространственный шаттл вошел в верхние слои атмосферы, Гэри включил полный обзор и поразился открывшейся красоте.

На темной стороне планеты долины были залиты тьмой, а Цепь горных вершин сияла снежной белизной. Чуть ближе к экватору солнце только садилось, и пики гор отсвечивали оранжевым и алым, как угли костра. Он никогда не поднимался ни на одну гору, но иногда испытывал страстное желание заняться альпинизмом.

Сверху достижения человечества казались более заметными: яркие созвездия светящихся городов и мерцающая сеть автострад. Сердце Гэри наполнила гордость за своих соплеменников В отличие от Трентора местные жители обживали планету, стараясь поддерживать первозданный облик природы. Они создали искусственные моря и округлые озера, тиктаки убирали широкие поля, и земля сохраняла нетронутый, девственный облик.

И теперь, стоя на верхнем этаже изящной тонкой иглы небоскреба, в самом сердце Сарка, столицы этого мира… он видел приближающуюся гибель.

Над горизонтом высились три колонны — но не прекрасных зданий, а черного дыма.

— Соответствует твоим расчетам, правда? — спросила Дорс за его спиной.

— Я не хочу, чтобы они узнали об этом! — прошипел он в ответ.

— Я сказала им, что нам нужно немного побыть вместе, поскольку ты смущен приступом головокружения.

— Да… нет, уже прошло. Но ты права — психоисторические прогнозы, которые я сделал, начинают сбываться уже здесь и сейчас.

— Да, они немного странные…

— Странные? Их идеи опасны, просто разрушительны! — взорвался Гэри. — Классовая вражда, сокращение бюджета. Они попрали все системы, которые поддерживают Империю в целости и сохранности.

— А на улицах все такие веселые.

— А тиктаков их ты видела? Они перешли на полную автономию!

— Да, это обескураживает.

— Они взялись за воспроизведение симов. Искусственный интеллект для них уже не табу! Их тиктаки скоро станут такими сложными, что…

— Убедил, разложение идет полным ходом, — согласилась Дорс.

— То ли еще будет. Помнишь мою многомерную развертку психоисторического пространства? Я заложил данные по Сарку в карманный компьютер, как только мы спустились с орбиты. Если они по-прежнему будут придерживаться курса своего Нового Возрождения, их планету разорвет на куски. На экране пламя охватило Сарк и сожрало в считанные минуты, оставив только пепел. Они полностью исчезли из модели Империи, превратились в ничто!

Она взяла его за руку.

— Успокойся. Они опомнятся.

Гэри и не подозревал, что так разволновался. Империя — это воплощенный порядок, а здесь…

— Профессор Селдон, окажите нам честь. С вами желают встретиться ведущие представители нашего Нового Возрождения. — Бута Фирникс ухватила Гэри за рукав и потащила обратно в приемную. — Они многое хотят рассказать вам!..

А ведь он так стремился сюда! Чтобы понять, как возникли проблемы, незначительные для Империи, но ставшие важными здесь. Увидеть изменения своими глазами, почувствовать их запах. Сколько было здесь страстных споров, пустоцветных разработок, экстравагантных мужчин и женщин, упрямо цепляющихся за свои грандиозные проекты. И все это пронеслось мимо Гэри с головокружительной скоростью.

Их было так много! Внутренне Гэри возопил в знак протеста. Головокружение, которое он испытал, оказалось симптомом глубокого и непонятного отвращения.

Бута Фирникс продолжала зудеть:

— …и некоторые из наших самых светлых умов ждут встречи с вами! Идемте!

Гэри подавил готовый вырваться стон и бросил на Дорс душераздирающий взгляд. Она улыбнулась и покачала головой. Показывая, что ничем не может помочь.

Глава 2

Если прежде Бута Фирникс представлялась ему песчинкой в ботинке, то теперь она превратилась в здоровенную каменюку.

— Она невозможна! — пожаловался он Дорс, когда они остались наедине. — Трещит и трещит без умолку. А я прибыл на Сарк только из-за психоистории, а не ради выслушивания свежих имперских сплетен. Как получилось, что социальные устои на этой планете рухнули? Какие социальные механизмы отказали и какое отношение ко всему этому имеет их Возрождение?

— Мой Гэри, ты не умеешь вынюхивать общие тенденции из самой жизни. Тебя угнетает такой оборот. Гораздо свободнее ты чувствуешь себя в мире цифр.

— Большое спасибо. Все, что я вынюхал, на редкость воняет! И меня все еще интересует, как им удалось восстановить те старые симуляторы. Если только мне удастся отвертеться от экскурсии на тему «Возрождение» по их гадким шумным улицам…

— Полностью согласна, — мягко сказала Дорс. — Скажи им, что тебе нужно поработать. И останемся у себя в комнате. Я уверена, что нас продолжают выслеживать даже здесь. От Сатирукопии нас отделяет всего один пространственный тоннель.

— Мне нужны мои прежние записи. Свяжемся с Трентором…

— Нет, будешь работать без связи. Иначе Ламерк найдет нас и с завязанными глазами.

— Но мои записи…

— Восстанови их заново.

Гэри уставился вниз и скрепя сердце признался себе, что вид великолепен. Величественные, прямые как стрела аллеи. Суета на улицах усиливалась.

Но над горизонтом поднялось еще несколько столбов огня и Дыма. На улицах Сарконии царило буйное веселье — и не менее яростный гнев. Лаборатории выкачивали все больше энергии нововведения происходили на каждом углу, воздух звенел от нарастающих изменений и грядущего хаоса.

Предсказания Гэри носили абстрактный, статистический характер. Но видеть все собственными глазами и знать, что будет дальше, — было невыносимо. Против своего желания Гэри привязывался к этому миру. Хотя и понимал, что зря.

Кричащая роскошь, богатство и довольство. Он знал, что это тоже внесло свою лепту в хаос.

На Геликоне он видел нищету, он жил среди нее. Когда он был мальчиком, его бабушка заставляла покупать ребенку курточку на несколько размеров больше, «на вырост, чтоб на дольше хватило». Его мать ругалась, когда он играл в футбол, потому что он быстро разбивал ботинки.

Здесь, на Сарке, как и на Геликоне, настоящие бедняки работали на полях. Иногда им даже не хватало денег на топливо для машин. И тогда люди запрягали осликов, которые волокли механические плуги.

Кое-кто из его родственников умудрялся выбраться из страшной нищеты. За два поколения рабочие сбросились и купили коммерческую водительскую лицензию. Гэри вспомнил, что его тети и дяди были такими же болезненными, как и отец. Много лет спустя бедность сказалась и на нем, наградив его целой кучей болячек, которые на Тренторе вызывали изумление у врачей.

Бедные геликонцы работали на своих фермах с такой мощной, опасной и дорогостоящей техникой, за которую они за всю жизнь не смогли бы расплатиться. Их жизни ничего не стоили, а Империя богатела и расцветала. Когда они умирали, то ничего не оставляли после себя, кроме воспоминаний, светлого пепла сгоревшей в огне бабочки.

В стабильном обществе их жизнь была бы не так тяжка. Его отец умер, надорвавшись.

Неквалифицированная медицина и тяжелая работа убили его отца так же верно, как кинжал ночного убийцы. Колебания цен на далеком рынке сбыта тоже убийственны — и Гэри знал, что ему предстоит сделать. Он преодолеет эту неопределенность, отыщет гарантию порядка в хаосе. С помощью психоистории.

Его отец…

— Профессор! — Пронзительный голос Буты Фирникс вырвал его из задумчивости.

— А, поездка по округу. Я, я даже не знаю…

— О, к сожалению, она откладывается. Беспорядки, знаете ли. — И тут же добавила:

— Я хочу, чтобы вы встретились с нашими инженерами по тиктакам. Они спроектировали новых, автономных тиктаков. И объявили, что машины могут работать, опираясь всего лишь на три базовых закона, только представьте себе!

Дорс не смогла скрыть удивления. Она открыла рот, помедлила и снова закрыла его. Гэри тоже казался встревоженным, но Бута Фирникс уже продолжила расписывать новые достижения саркианской науки и техники. Потом ее брови взлетели вверх, и она радостно воскликнула:

— А, да! У меня есть еще пара свежих новостей. Прибыла имперская эскадра!

— Да? — немедленно подключилась Дорс. — И кто ее ведет?

— Рагант Дивнекс, командующий сектором. Я как раз говорила с ним…

— Проклятье! — вырвалось у Дорс. — Это правая рука Ламерка.

— Это точно? — спросил Гэри. Он знал, что Дорс слегка промедлила, потому что сверялась со своей базой данных.

Дорс кивнула. Бута Фирникс спокойно произнесла:

— Ну, я уверена, что он почел бы за честь доставить вас обратно на Трентор, когда вы закончите свою работу. Надеемся, что это случится не скоро…

— Он говорил о нас? — спросила Дорс.

— Он спросил, не будете ли вы так любезны…

— Черт! — сказал Гэри.

— Командующий сектором может контролировать все сообщения, если пожелает… так? — поинтересовалась Дорс.

— Ну, думаю, что да, — удивленно ответила Фирникс.

— Мы в ловушке, — прошептал Гэри.

У Фирникс чуть глаза не вылезли из орбит.

— Но разве вы, кандидат в премьер-министры, можете опасаться…

— Спокойно, — Дорс одним взглядом заткнула болтливую даму. — В лучшем случае Дивнекс блокирует нас здесь.

— А в худшем мы погибнем от несчастного случая, — добавил Гэри.

— Можно ли выбраться из Сарка каким-нибудь другим путем? — обратилась Дорс к Фирникс.

— Нет, я не могу припомнить…

— Так припоминай!

— Ну, — испуганно ответила Фирникс, — конечно, у нас есть капитаны, которые работают частным образом и в крайнем случае используют дикие пространственные тоннели, но…

Глава 3

Во время социологических исследований Гэри обнаружил одну маленькую забавную закономерность. Теперь он обратил ее в свою пользу.

Бюрократия разрасталась путем дублирования функций, используя дополнительные резервы. На практике это значило, что самый даже завалящий менеджер стремился нанять себе хотя бы одного внештатного помощника для выполнения работы, возложенной на него самого. И получалось, что временная переменная увеличивается до бесконечности.

Разбухшее Имперское бюро Сарка — махина неповоротливая. Эскадра генерала Дивнекса вынуждена болтаться на орбите планеты, делая вид, что этот визит сугубо формален и никаких особых целей не преследует. Показная вежливость еще соблюдается. Дивнексу незачем переть грубой силой, когда лучшая стратегия — выжидание.

— Понятно. Значит, у нас есть несколько дней, — заключила Дорс.

Гэри кивнул. Ему пришлось много разговаривать, интриговать, уворачиваться, разбрасываться обещаниями и заверениями — то есть заниматься делами, которых он терпеть не мог. Всю грязную работу выполняла Дорс.

— И куда мы отправимся?..

— В пространственно-временное метро.

Пространственные тоннели представляют собой, строго говоря, вовсе не тоннели с одним входом и одним выходом, а сущие лабиринты. Самые большие из них держатся несколько миллиардов лет; ни один тоннель шире сотни метров в поперечнике на памяти человечества еще не схлопнулся. Маленькие тоннели могут просуществовать несколько часов, дней, в крайнем случае год. В самых мелких случалось, что вход схлопывался еще до того, как корабль достигал выхода.

Перед схлопыванием тоннели выпускали новые, недолговечные отростки — так называемые дикие тоннели. Из-за деформаций во времени-пространстве, производимой двигателями корабля, эти тоннели изначально были ущербны и неустойчивы. Когда они схлопывались, волна деформаций катилась во все стороны дальше.

У Сарка сходилось семь пространственных тоннелей. Один из них находился при смерти. Он тянулся на один световой час и породил уже множество диких тоннелей, шириной от полуметра до нескольких метров.

Несколько месяцев назад появился довольно крупный дикий отросток. Естественно, Имперская эскадра ни сном ни духом о нем не ведала. Все тоннели были учтены и обложены налогом, а потому свободный переход считался золотым дном. И частенько планеты не спешили докладывать о новом тоннеле, пока он благополучно не разлетался в атомном вихре.

А до того пилоты спешили выжать из него все возможное и контрабандой водили торговые корабли. Дикие тоннели могли схлопнуться в считанные секунды, а потому перелеты по ним был опасными, высокооплачиваемыми и слыли легендой.

Пилоты, летающие по диким тоннелям, принадлежали к тому сорту людей, которые любили рискованные предприятия, словно мальчишки, катающиеся на велосипеде «без рук», с той лишь разницей, что эти катались за бешеные деньги.

Как ни странно, но такие дети вырастают, учатся жизни и иногда даже платят налоги, но внутренне они не изменяются ни капли.

Лишь отчаянные сорвиголовы решались вести корабль по хаотичному лабиринту дикого тоннеля. Естественно, риск стоил того. Они выживали и использовали отвагу и бесшабашность для получения невиданных прибылей.

— Этот дикий тоннель очень хитрый, — сообщила обескураженная дама Гэри и Дорс. — Если вы полетите вдвоем, то места для пилота и не останется.

— Мы должны лететь вместе, — отрезала Дорс.

— Тогда одному из вас придется вести корабль.

— Но мы не умеем, — развел руками Гэри.

— Вы везунчики, — дама улыбнулась без тени юмора. — Тоннель очень короткий.

— И в чем состоит риск? — перевела Дорс разговор на деловой тон.

— Я не страховой агент, леди.

— Я хочу знать…

— Послушайте, мы вас научим. И все дела.

— Я полагала, что нас…

— Оставим этот разговор — или бросим всю затею.

Глава 4

В туалете над писсуаром Гэри обнаружил небольшую золотую табличку: «Старший пилот Джокан Бунн испытал здесь большое облегчение в октябре 4, 13, 435».

Над каждым писсуаром располагалась похожая табличка. В боковой комнате стояла стиральная машина, над которой красовался большой плакат: «Весь сорок третий пилотский корпус облегчился здесь в марте 18, 13, 675».

Пилотский юмор. Что ж, вполне предсказуемо. Гэри чувствовал себя не в своей тарелке перед первым тренировочным полетом.

Пилоты никогда не строят планов на будущее и не просчитывают маршрутов, словно от этого страшный и непредсказуемый дикий тоннель может стать более безопасным и закрыться не сразу. Они предпочитают вести корабль напрямик через ледяное пространство тоннеля, где гравитация скачет, а время и пространство слегка искривлены. Под пилотским сиденьем находится маленькая, но мощная катапульта, которая в случае чего выстреливает пилотскую кабину вперед, к выходу из смертельной дыры.

Никаких других технических средств безопасности встроить в крошечную кабину все равно не получилось бы. К тому же тоннели жили своей электромагнитной жизнью: внезапные вспышки молний, голубые разряды, красные магнитные бури, проносящиеся по тоннелю, словно гибельные смерчи. Электроприборы обычно отказывали, если в тоннеле бушевала очередная буря Управление по большей части было ручным. Безнадежно устаревшее, но поделать тут было ничего нельзя.

Поэтому Гэри и Дорс засели за обучающие программы. Вскоре стало ясно, что, прежде чем включать двигатель, нужно проверить, где подголовник кресла. А когда корабль начинает вращаться, зевать нельзя, иначе колени врежутся в подбородок, что явно нежелательно. Притом это недобрый признак, потому что неуправляемое вращение может привести к тому, что корабль врежется в стену тоннеля. Чтобы скорректировать вращение, ты должен установить средний режим. А если не получится, то очень быстро — а в понимании пилота это значит полсекунды — нажать две голубые кнопки. Когда вращение приостановлено, убедись, что атомный двигатель продолжает работать, — посмотри на две желтые панели. В то же время сиди прямо, зажав руки между коленями, чтобы избежать…

…и так целых три часа. Все были уверены, что раз ты великий математик, то тебе одного взгляда достаточно, чтобы запомнить все обширное меню управления и в нужный момент восстановить его по памяти.

После первых десяти минут Гэри понял, что рассеять подобное заблуждение невозможно, а потому просто слушал, кивал и делал вид, что полностью вникает во все и внимательно следит за ходом объяснений. А он пока практиковался в решении дифференциальных уравнений.

— Уверена, что с вами все будет в порядке, — покровительственно заявила Бута Фирникс, когда они сидели в комнате для отдыха.

Гэри был вынужден признать, что эта женщина помогла им больше, чем он ожидал. Она освободила им дорогу и обманула имперских полицейских. Вероятно, она рассчитывала на ответную благодарность Гэри, когда он станет премьер-министром. Чудесно! За спасение жизни он готов был отдать все, что угодно.

— Надеюсь, что мы сумеем справиться с кораблем, — заметил Гэри.

— Надеюсь, — добавила Дорс.

— У нас самые лучшие тренировочные программы, — жизнерадостно ответила Фирникс. — Новое Возрождение способствует такому взлету индивидуальных разработок…

— Да, это просто поразительно, — перебила ее Дорс. — Может, вы объясните мне некоторые детали вашей программы Созидательного Творения? Я так много слышала о ней…

Гэри наградил Дорс быстрым благодарным взглядом за то, что она остановила Фирникс. Он ненавидел самонадеянность и напыщенность, с которыми саркиане бахвалились своими достижениями. Этот мир прямиком катился к катастрофе, Гэри даже не сомневался. Вот добраться бы до тренторианских архивов и воспроизвести будущее Сарка. Прежние работы следует пересмотреть. Он тайно собрал здесь новые сведения, и ему не терпелось использовать их.

— Думаю, что вам не следует беспокоиться по поводу пространственного тоннеля. Профессор, вы готовы? — сведя брови, осведомилась Фирникс.

— Он такой узкий, — неуверенно сказал Гэри.

Им предстояло буквально пролезть сквозь игольное ушко. Дорс выступала в качестве второго пилота. Распределение обязанностей — это единственная возможность справиться с непривычным заданием и как-то скомпенсировать недостаток профессионализма.

— Как это замечательно, вы такие храбрые!

— У нас нет выбора, — пояснила Дорс. И это было очень слабо сказано. Еще день, и командующий сектором доберется до них и посадит под арест.

— Прокатиться на маленьком кораблике. Всего-то дела!

— Гм, нам пора, — сказал Гэри, натянуто улыбаясь. Она снова принялась за свое!

— Я полностью согласна с Императором: любая технология, непохожая на магию, просто недостаточно разработана.

Значит, высказывание Императора дошло уже и сюда. Высказывания редко передаются так быстро, даже если их произнес сам Император.

И все же у Гэри похолодело под ложечкой.

— Мы готовы.

Через четыре часа, приближаясь на огромной скорости к входу в тоннель, он обратился к Дорс по внутренней связи:

— Во время учебы, на одном предмете — кажется, нелинейной философии — профессор сказал фразу, которую я никогда не забуду: «Идеи о бытии меркнут перед самим фактом бытия». И это святая правда.

— Держись курса ноль-шесть-девять-пять, — холодно ответила жена. — И трепись поменьше.

— Ничего меньшего, чем дикий пространственно-временной тоннель, нам все равно не светит.

Дикий тоннель дал знать о себе усилением вибрации. Он находился у жерла главного пространственного тоннеля, который ярко светился в отдалении.

Имперские корабли патрулировали вход в главный тоннель, не замечая дикий отросток. Платили им паршиво, и они ревностно тормозили все торговые суда, стремящиеся проскочить по главному тоннелю.

Гэри случалось проходить через тоннели и прежде на больших туристических кораблях, по цилиндрам длиной в несколько десятков метров. Каждый такой проход был оживлен, и движение по нему тщательно регулировалось. Он видел стены главного тоннеля и извивистые коридоры в его брюхе, мерцающие далеко в стороне.

Их дикий тоннель, почти переставший вращаться, мог схлопнуться в любую минуту. И слабое дрожание указывало на близкую кончину. «И, может быть, мы…» — подумалось Гэри.

— Вектор отклонения несущественный, — доложил он.

— Точка схождения двоится, проверь, — отозвалась Дорс. Прямо как в задачах, которые они недавно решали.

Но им навстречу двигалась кружащаяся желтая сфера, пурпурная по краям. Пространственно-временной проход. Узкий, темный по центру…

Гэри охватило страстное желание смыться, повернуть обратно — сделать что угодно, только не прыгать в эту страшную узкую пасть.

Дорс затребовала расчеты. Компьютеры услужливо предоставили цифры. Началась тряска.

Не помогло и то, что он, в принципе, знал, что происходит в тоннеле по законам физики. Пространственные тоннели удерживаются открытыми под воздействием отрицательной энергии, силой антидавления, появившегося еще во время возникновения Вселенной. Отрицательной энергии в тоннеле хватило бы для создания черной дыры такого же радиуса.

Итак, они приближались к пространству с невообразимой плотностью. Но опасность грозила лишь на входе, где давление может раздробить их на атомы.

С виду этот круглый вход, похожий на бычий глаз, казался вполне безопасным. Но одна лишь ошибка и…

Нагрузка возрастала толчками. Дикий тоннель теперь превратился в черную сферу, окруженную непереносимым сиянием.

Погружение!

Внезапно Гэри ощутил беспомощные судороги их кораблика. Всего два метра в поперечнике, энергии не хватает, защита держится на честном слове… За спиной Дорс, бормоча, диктовала числа, Гэри проверял их по приборам… а внутренний голос орал, надрываясь, о сокрушительной безнадежности и скорой и неотвратимой гибели.

Снова закружилась голова, к горлу подступила тошнота, как на улицах Сарконии. Не клаустрофобия, а что-то более жуткое и темное: животный ужас смерти. Он весь задеревенел, горло перехватило.

— Векторы приближаются к ноль-семь-три, — продолжала Дорс.

Ее голос был такой спокойный, ровный, живой. Он весь отдался очарованию ее голоса, словно песне сирены, и сумел справиться с охватившей его паникой.

Дрожь последней коррекции курса судорогой отдалась в его позвоночнике. Увеличение скорости…

Над ними разорвалась огромная голубая с золотом молния…

…гудение. И они выскочили по другую сторону тоннеля, в пятнадцати тысячах световых лет от Сарка.

— Этот старик профессор… был чертовски прав, — выдавил Гэри.

Дорс вздохнула, лишь так выдав потрясение.

— Идеи о бытии меркнут… перед самим фактом бытия. Да, любимый мой. Жизнь — много больше, чем разговоры о ней.

Глава 5

Их встретило желто-зеленое солнце. А также имперский сторожевой катер.

Они увернулись. Быстрый разворот — и они вписались в свободный промежуток в длинной веренице шаттлов, которые вливались в большой пространственный тоннель. Их корабельные компьютеры, не пискнув, проигнорировали настойчивые запросы имперской службы. Гэри уже освоился. Дорс лишь изредка поправляла его, когда он допускал незначительные ошибки.

Второй гиперпространственный скачок занял около трех минут. Они вынырнули довольно далеко от местной звезды мутного красного карлика. Снова сторожевой катер. К четвертому скачку они втянулись.

Пребывать в бегах — значит пользоваться первыми попавшимися тоннелями. Поскольку люди Ламерка следуют за ними по пятам.

Движение по пространственно-временному тоннелю может осуществляться лишь в одну сторону за раз. Скоростные корабли ныряют в проходы, чье горлышко варьируются от ширины ладони до диаметра звезды.

Гэри знал, конечно, что в Галактике существует несколько миллиардов пространственных тоннелей. Зона, которую контролирует Империя, имеет в радиусе около пятидесяти световых лет. Один прыжок может выбросить вас далеко от обжитых миров.

Психоистория учитывала и это. Некоторые плодородные планеты представляли собой настоящие крепости, уединенные и хорошо защищенные. Здесь Империя была не более чем сказкой, далеким сном, источником экзотических товаров и странных идей. Гиперпространственные корабли проскальзывали сквозь тоннели за считанные секунды, а потом расходовали до дна энергию двигателей, тщетно стараясь пристроить свой товар, никому здесь особо не нужный.

Сеть тоннелей охватывала все населенные миры, но было много выходов и к неизученным, ненаселенным солнечным системам. Около богатых планет Империя концентрировала множество мелких тоннелей. Но одни разверстые пасти тоннелей на орбитах были перегружены, а другие оставались пустыми и заброшенными.

Может, так произошло случайно, а может, эти тоннели не что иное, как остатки давно исчезнувшей цивилизации? Конечно, сами тоннели появились в результате Великого Взрыва, когда и время, и пространство только начинались. Они соединяли далекие миры, которые когда-то, в давние-давние времена, когда Вселенная была молода и не так велика, находились рядом.

— Беглецы вошли в ритм. Проскочить через тоннель, наладить связь и пристроиться в очередь для дальнейшего прыжка. Имперские ищейки не станут выталкивать никого из высокопоставленных тренторианцев из очереди на прыжок. Значит, главная опасность подстерегает их на открытых пространствах.

Дорс уже набила руку. Она ввела в главный корабельный компьютер все сведения, и — раз! — они легли на новый курс, готовые к следующему прыжку.

Пространства, протянувшиеся на тысячи световых лет, свернутые в кольцо Галактики, нуждались в прекрасно налаженной сети пространственно-временных тоннелей, по которой мчались мириады кораблей с грузами и пассажирами.

Загвоздка состояла в том, что через тоннель за раз можно было проскочить всего лишь в одном направлении. Немногочисленные попытки установить двухполосное движение окончились плачевно. Как бы гениально ни высчитывали инженеры пути двух кораблей, летящих навстречу друг другу, но колебания тоннеля резко менялись, и корабли разносило на молекулы. Вход тоннеля каким-то образом «сообщал» выходу о том, что он только что проглотил какой-то корабль.

Это ограничение невозможно было обойти: в тоннель должен входить только один корабль за переход. И к этому непреложному закону квантовой гравитации прицепилась целая гирлянда страховых компаний, налоговых служб, регулировщиков и других прихлебателей — огромный бюрократический аппарат, который выжимал из законов физики (а заодно пилотов и пассажиров) все соки, до последней капли.

Гэри заглушал страх, разглядывая виды за экраном. Солнца и планеты проплывали на темном фоне космоса во всей своей красе.

За этим великолепием, как он знал, скрывалась гармония Вселенной.

Движение по тоннелям регулировалось уже законами экономики. От мира А к миру Б можно было добраться за полдюжины скачков, космическая сеть межзвездных переходов охватывала всю Галактику, но — прямых путей было не так уж и много. И каждый тоннель нужно было охранять и проверять, что требовало постоянных расходов.

С другой стороны, контроль над пространственными тоннелями приносил фантастические прибыли. И борьба за тоннели не прекращалась ни на минуту, зачастую перерастая в кровопролитные схватки.

Многие сгинули, поскольку установили неограниченную власть. Казалось бы, так просто и естественно установить оптимальный налог на каждый вход и добиться бесперебойного движения транспорта по всем тоннелям. Но не получалось.

Чрезмерный контроль неизбежно приводит к сбоям. И на семнадцатом прыжке беглецы на собственном опыте выяснили, как проявляется этот парадокс.

Глава 6

— Вектор поиска, — запросил автомат с имперского катера. Выбора не было. Огромный имперский корабль нагнал их за считанные секунды, как только они вынырнули из небольшого тоннеля.

— Налог за переход, — заявила система-автомат. — Планета Обеджион ввела специальную доплату…

— Давай заплатим, — предложил Гэри.

— А если нас засекут ребята Ламерка? — засомневалась Дорс по внутренней связи.

— У нас деньги есть?

— Я могу заплатить со своего счета.

— Пространственный переход? Да ты останешься без единой монетки!

— Так безопасней.

Пока они висели под брюхом имперского катера, подхваченные силовым полем, Гэри трясся от страха. Вход в тоннель находился на орбите большой индустриальной планеты. Серые цепочки городов опоясывали континенты и громоздились на морской поверхности, образуя гигантские шестиугольники.

Империя располагала двумя ходовыми моделями миров: сельской и городской. Геликон был сельским миром, социально стабильным из-за размеренного образа жизни и устойчивой экономики. Такие буколические миры прекрасно сохранялись.

Совсем другое дело Обеджион. Видимо, он олицетворял собой извечное стремление человека лезть вверх по чужим головам и драть с окружающих три шкуры. Идеальной моделью города был Трентор.

Гэри всегда считал странным, что человечество так легко разделилось на две части, на два образа жизни. Теперь, побывав в шкуре сатира, он мог объяснить и это разделение.

Любовь сатиров к открытому пространству и природе воплотилась в сельских мирах. Существует множество вариантов, но в пространстве психоистории у каждого из них сохранятся все отличительные особенности пасторального мира.

Другой полюс — клаустрофобические, хотя и более стабильные общества. Вечное стремление искать блох друг на друге преобразовалось у людей в сплетни, приемы и вечеринки. Звериная иерархия породила различные феодальные группы, от общественных деятелей до попечителей. Даже странные поклонники смерти, выходцы из Падших Миров, и те вписывались в общую хему. Они поклонялись Фараонам, которые обещали жизнь после смерти и ввели строгую иерархию, распространяющуюся от них до самого низа социальной лестницы.

Теперь все категории Гэри увязал между собой. Раньше он упускал этот важный этап. После обдумывания он мог включить любой пример и любой нюанс в психоисторическую схему, отражавшую накопленный опыт. Куда более продуктивно, нежели перебирать сухие абстрактные категории, которые завели его уже бог знает куда.

— Я заплатила, — сообщила Дорс по внутренней связи. — Обдираловка какая-то!

— Гм, да, это ужасно.

— Он, что, становится циником?

Ему хотелось повернуться и поговорить с ней, но их кораблик не был приспособлен для разговоров лицом к лицу.

— Полетели.

— Куда?

— На… — Он сообразил, что не представляет себе, куда можно отправиться.

— Кажется, мы ускользнули от погони. — Голос Дорс звучал сдавленно и глухо. Гэри уже научился распознавать признаки, выдающие ее сосредоточенность и напряжение.

— Хорошо бы снова побывать на Геликоне.

— Они только этого и ждут.

Гэри охватили разочарование и горечь. Никогда еще он так остро не ощущал, как дороги его сердцу ранние годы молодости. Может, Трентор подавлял его эмоции?

— Тогда куда?

— Я воспользуюсь передышкой, чтобы связаться с одним другом по пространственной сети. Может, нам уже можно вернуться на Трентор, хотя наверняка какими-нибудь окольными путями.

— Трентор! Ламерк…

— Едва ли он ожидает такой наглости.

— Один-ноль в пользу наглости.

Глава 7

Голова шла кругом — они висели в открытом космосе, заключенные в маленький ящик, похожий на сигару.

Они прыгнули, увернулись и прыгнули снова. Через несколько скачков Дорс снова «подмазала шестеренки». Другими словами, выложила деньги на бочку. Она молча опустошила свои личные счета, выпотрошила тайные сбережения и все, до чего смогла дотянуться, включая имперские ассигнования.

— Какая дороговизна! — возмущался Гэри. — Мы никогда не расплатимся…

— Мертвым долги не нужны, — отрезала Дорс.

— Ты всегда найдешь ободряющее словцо.

— Сейчас не до деликатности.

Они вылетели из очередного тоннеля, который находился на орбите угасающей звезды. За их кораблем протянулся светящийся след.

— Сколько еще протянет этот тоннель? — задумчиво произнес Гэри.

— Я уверена, что недолго. Представь себе, что тут будет, когда на звезду обрушится облако горячей плазмы.

Гэри знал, что система пространственных тоннелей, хотя и открытая еще до возникновения Империи, никогда не использовалась целиком. После того как была раскрыта механика действия пространственно-временных тоннелей, появилась возможность строить корабли, которые путешествовали бы по Галактике, воспроизводя вокруг себя такие же поля, как и в тоннеле. Можно было отправлять исследовательские экспедиции, не привязанные к пространственным тоннелям, но такие машины перемещались гораздо медленней, чем пространственные корабли, которые просто ныряли в тоннель и выскакивали с другой стороны.

А если Империя падет? Если потеряет сеть пространственных тоннелей? Заменят ли тяжелые и неповоротливые крейсеры легкие и быстрые пространственные корабли?

После следующего прыжка они вынырнули в черной пустоте; вдалеке светился слабый отблеск красных карликов. Над головой развернулась великолепная картина Галактики. Гэри припомнил, что у него есть монетка, и подумал, что мельчайшая крупинка на ней едва ли соответствует размерам Империи по отношению к остальной Галактике. Здесь любые людские категории представлялись неуместными. Галактика была воплощенной бесконечностью, и ни человеческие представления, ни мировоззрение сатира не могли охватить ее.

— Здорово! — выдохнула Дорс.

— Видишь Андромеду? Кажется, она совсем рядом. Двойная спираль висела прямо над ними. Облака туманной пыли обрамляли красные, белые и янтарные звезды.

— Нам вон туда, — предупредил Гэри.

У тоннеля оказалось пять разветвлений. Три черные сферы плавали совсем рядом, сияя огненными ободками. И два квадратных входа маячили чуть дальше. Гэри знал, что изредка встречаются и квадратные проходы, но никогда прежде их не видел. Эти два, возможно, появились на границе двух Галактик — слишком сильное впечатление для его потрясенного разума.

— Мы нырнем… туда. — Дорс указала лазерным лучиком на один из кубиков и повела корабль вперед.

Они направились к входу в тоннель. Охрана была здесь автоматической, и никто не набросился на них, требуя денег.

— Какой узкий, — выдохнул Гэри.

— В пять пальцев шириной.

Он решил, что она шутит, а затем сообразил, что она даже преувеличила размеры тоннеля. В таких редко используемых проходах главное — не спешить. Где выигрывает физика, там проигрывает экономика.

Гэри еще раз посмотрел на Андромеду, чтобы отвлечься Узкие пространственные тоннели в других галактиках не встречались из-за каких-то непонятных капризов квантовой гравитации. Зато попадались исключительно узкие: при сжатии тесной горловины прохода корабль могло разорвать. Редко кто отваживался нырять в такие тоннели, и то лишь — по причине крайней необходимости или срочности.

Если не считать, конечно, полета Стеффно, легендарной лихой экспедиции, зарегистрированной в галактических каталогах под номером М-87. Стеффно умудрился заснять свой проход через центр черной дыры в секторе М-87, которая имела вид удивительной спирали. Одинокий пилот вынырнул из тоннеля всего за секунду до того, как он схлопнулся в вихре радиоактивных частиц.

Никто так и не узнал почему. Но подобные выверты пространственных тоннелей расхолаживали отчаянные головы, рыскающие в поисках приключений.

Квадратный тоннель быстро вывел их корабль к очередному перекрестку. По внешнему виду близкой планеты Гэри опознал мир с причудливой, но гибнущей биосферой. Как и на Сатиру-копии, на ней имелась высокоразвитая животная жизнь. Почти на каждой обитаемой планете ранние первооткрыватели и исследователи находили образцы жизни, которые достигли определенного уровня развития и остановились.

— И почему нигде нет достойных братьев по разуму? — пробормотал Гэри, когда Дорс беседовала с местными блюстителями порядка.

Тут Дорс напомнила ему, что она, собственно, историк.

— Эволюция от одноклеточных созданий к многоклеточным занимает несколько миллиардов лет, так гласит наука. Мы просто вышли из быстрой, более плотной биосферы, вот и все.

— А еще у нашего мира была одна луна.

— Почему? — удивилась она.

— Мы живем по графику, разделенному на двадцать восемь дней. Или взять менструальный цикл у женщин — у сатиров по-другому. Нас сформировала биология. Это заложено в нас, а не в той биосфере, в которой мы живем теперь. Наша планета могла просто погибнуть. Существует масса способов уничтожить мир. Когда планета сходит с орбиты, начинается ледниковый период. Астероидный дождь — «бум-бум!» — он похлопал ладонью по стенке корабля. — Химический состав атмосферы нарушается. И мир превращается в горячую пустыню или мертвый кусок льда.

— Ясно.

— Люди сильнее — или выносливей, — чем кто бы то ни было. Мы выживем там, где не выживут остальные.

— Кто это сказал?

— Это распространенное мнение. Еще социолог Кампфбел…

— Наверное, ты прав, — быстро согласилась она.

Что-то в голосе Дорс насторожило его. Гэри нравилось со вкусом поспорить, но как раз в это время они проскочили сквозь узкое горло кубического цилиндра. Его края светились лимонным огнем. И выскользнули прямо над черной дырой.

Он увидел огромные диски, втягивающие энергию, они сияли алым и пурпурным светом. Вокруг черной дыры Империя разместила огромные магнитные переходники, засасывающие облака звездной пыли.

Каждый темный смерч упирался узким концом в сияющий диск, окаймляющий дыру. Волны радиации улавливались энергосборником и усиливались отражателями. Таким образом, сгустки фотонной энергии направлялись прямо в пасть пространственного тоннеля. Там их принимали специальные аппараты и использовали для освещения, терраформирования, благоустройства недавно заселенных планет и дробления спутников-лун.

Но, даже оглядывая окрестности, Гэри не мог забыть интонации Дорс. Она знала что-то такое, что ему самому было неведомо. Что бы это могло быть…

Природа, как считали некоторые философы, оставалась истинной, пока человечество не приложило к ней свою руку. Мы никогда не были частью Природы, но осознали это, лишь когда начали изменять природные условия. Достаточно было одного нашего появления, чтобы Природа стала чем-то другим, воплощенным компромиссом между первичным, естественным, и искусственным, сотворенным.

Идея эта нашла неожиданное подтверждение. На одной планете, Аркадии, поселилась очень маленькая колония — отчасти потому, что до Аркадии довольно трудно добраться. Все население планеты составляли экологи, которые должны были заботиться о мире. Ближайший пространственный тоннель находился приблизительно на расстоянии половины светового года. Тогдашний Император — его или ее имя в истории не сохранилось — распорядился, чтобы леса и равнины этой планеты остались в первозданном виде, образовав, так сказать, «уголок нетронутой природы». И что же — через десять тысяч лет, когда поступили очередные отчеты, оказалось, что леса хиреют и чахнут, а равнины поросли колючим кустарником.

Исследования показали, что экологи перестарались, проявив Даже чрезмерную заботу о мире. Они тушили пожары, возникшие из-за молний, они мешали растительности видоизменяться. Они даже отрегулировали стабильные погодные условия, рассчитав, сколько солнечного света отражают ледяные шапки полюсов обратно в атмосферу.

Экологи попытались удержать Аркадию в равновесии, и получилось, что леса превратились в творение человека. Люди не придали значения цикличности. Гэри задумался, как этот случай можно применить в психоистории…

Отвлекшись на мгновение от теорий, он вспомнил, где находится. Факт остается фактом: в доимперские времена Галактика была пустой и совершенно необитаемой. Но как могло случиться, что при таком количестве плодородных и богатых планет только человечество достигло стадии разума?

И глядя на сияющий звездный покров… Гэри не мог в это поверить.

Но разве существуют доказательства обратного?

Глава 8

Двадцать пять миллионов миров Империи служили пристанищем лишь четырем миллиардам человек на каждую планету. На Тренторе жило сорок миллиардов. Он находился всего в тысяче световых лет от центра Галактики, и на его орбите имелось семнадцать пространственных тоннелей — больше, чем где бы то ни было. Сперва у Трентора было всего два тоннеля, но современные технологии межзвездных перелетов позволили притянуть сюда остальные и расположить кольцом.

У каждого из этих семнадцати тоннелей было несколько временных отростков. Вот к одному из них и направлялась Дорс.

Но добираться им приходилось окольными путями.

— Центр Галактики — опасное местечко, — сказала Дорс, когда они подлетали к очередному входу. Корабль обогнул пустынную планету, которая превратилась в полую мертвую оболочку, когда из нее до капли выкачали все природные ресурсы.

— Трентор меня пугает гораздо сильнее…

Прыжок помешал ему закончить фразу, а в следующее мгновение он онемел от открывшегося зрелища.

Яркие нити, вытянувшиеся из огромного сгустка, невозможно было охватить единым взглядом. Они протянулись во все стороны, пронизав светящиеся стены тоннелей и их темные ответвления. Черные своды разверзлись на десятки световых лет. Вихревые хвосты стекались к раскаленному добела Истинному Центру. Здесь материя смерзлась и рассыпалась головокружительным фонтаном брызг.

— Черная дыра, — прошептал Гэри.

Та маленькая черная дыра, которую они недавно встретили, достигала массы нескольких звезд. А в Истинном Центре в ненасытную черную пасть затягивало миллионы солнц.

Уровень радиации не превышал стандартной нормы. Но беглецам показалось, что за те сотни световых лет, которые они уже преодолели, радиация пропитала их тела до мозга костей. Гэри включил поляризацию стен и увидел эту картину в ином ракурсе. Все осталось горячим и мутным, но обнаружились новые подробности. Нити опутывали невидимые веретена. Гэри был абсолютно уверен, что слоев там наверчено видимо-невидимо.

— Поток частиц плотный, — напряженно сообщила Дорс. — И постоянно растет.

— Где наш тоннель?

— Не могу справиться с вектором… ага! Есть.

Ускорение вдавило Гэри в кресло. Дорс направила корабль к вращающемуся пирамидальному проходу.

Еще одна геометрическая фигура. Гэри успел удивиться, как часто случайность создает во Вселенной подобия идеальных геометрических фигур, словно в странном музее Эвклида.

И они нырнули в тоннель, оставив поразительное и страшное зрелище позади.

Их маленький корабль выскочил неподалеку от коричневато-серого солнца Трентора. Яркие диски спутников, заводы и населенные кварталы тянулись вдоль экватора планеты.

Дикий тоннель, из которого они только что вылетели, содрогнулся и запылал. Дорс направила корабль к полуразвалившемуся временному посту у выхода из тоннеля. Гэри промолчал, он знал, что сейчас она напряженно вычисляет. Когда корабль опустился в специальное гнездо, тут же завыли сирены. Вой был нестерпим, уши просто разрывались.

Они вылезли из корабля, едва шевеля затекшими руками и ногами. Сила тяжести была нулевой, Гэри поплыл к запертой двери. Дорс обогнала его и знаком приказала сохранять тишину, пока давление не нормализуется и автоматика не откроет входной замок. Затем спустила с плеч комбинезон, открыв грудь.

Она нажала пальцем на какую-то точку под левой грудью. И извлекла оттуда небольшой цилиндр. Оружие? Она поправила комбинезон как раз в тот момент, когда входная панель начала открываться.

За дверью Гэри увидел людей в имперской униформе.

Он прижался к стене, готовый пробиваться с боем, только бы избежать ареста. Но ситуация казалась безвыходной.

Имперцы были настроены решительно. Они взяли орудие на изготовку. Дорс загородила собой Гэри и швырнула в них цилиндр…

…и волна давления снова впечатала Селдона в стену. Уши заложило. Там, где были солдаты, клубилось облако… ошметков.

— Это…

— Направленный взрыв, — отрезала Дорс. — Вперед! Солдаты лежали кучей. Гэри не мог себе представить, как можно заключить в крохотный цилиндр такую мощность. Но времени на раздумья не было. Они проскочили мимо поверженных противников. Вокруг валялось бесполезное оружие.

В дальнем конце коридора показалась фигура человека. Это был мужчина в коричневом рабочем комбинезоне, среднего роста, без оружия. Гэри криком предупредил Дорс. Но она никак не ответила.

Мужчина тряхнул кистью, и из его рукава показался ствол. Дорс, не обращая на внимания, бежала навстречу.

Гэри прикрылся рукой и отпрыгнул вправо.

— Стой спокойно! — рявкнул незнакомец.

Гэри замер, не опуская руку. Мужчина спустил курок — серебристый снаряд пролетел мимо Гэри.

Он обернулся и увидел, что один из имперских солдат уцелел и собирался выстрелить. Серебряный снаряд взорвался возле его руки. Солдат завизжал и уронил свой пистолет.

— Идемте. Дальше путь свободен, — сказал мужчина в рабочем комбинезоне.

Дорс пошла следом за ним без единого слова. Гэри кинулся догонять и поравнялся с Дорс, когда входная панель начала закрываться.

— Вы вернулись на Трентор в критический момент, — сказал незнакомец.

— Кто… вы… Мужчина усмехнулся:

— Я изменился. Не узнаете вашего старого друга Р. Дэниела?

ВСТРЕЧА

Р. Дэниел смотрел на Дорс без всякого выражения, позволяя своему телу вяло брести вперед.

— Мы должны защитить его от Ламерка, — сказала Дорс. — Ты должен снова выйти на сцену и встать на его сторону. Ты бывший премьер-министр, твоя открытая поддержка и участие…

— Я не могу возникнуть как Ито Димерцел, человек, который уже упустил бразды правления и потерял политический вес. Это может помешать моему следующему заданию.

— Но Гэри нужно…

— К тому же ты ошибаешься, если думаешь, что Димерцел обладал большой силой. Я принадлежу прошлому, я уже часть истории. Ламерк плевать на меня хотел, потому что у меня нет права вмешиваться в управленческие структуры.

Дорс вздохнула.

— Но ты должен…

— Я протащу таких, как мы, в окружение Ламерка.

— Уже поздно просачиваться в тыл противника.

Р. Дэниел задействовал программы, управляющие мышцами лица, и усмехнулся.

— Несколько недель назад я уже подсадил туда роботов. Вскоре они займут необходимые места.

— Ты используешь… нас?

— Должен. Хотя твой упрек справедлив: нас слишком мало.

— Мне нужна помощь для защиты Гэри, одна я не справлюсь.

— Ты права. — Он извлек плотный диск, на этот раз из ладони — Это поможет тебе отличать шпионов Ламерка. Она с сомнением оглядела диск. — Каким же образом? Похоже на химический определитель.

— У меня свои агенты. Они метят людей Ламерка. Это устройство считывает их метки.

— А специалисты Ламерка не могут избавиться от меток?

— Это устройство сделано по технологии, которая тысячи лет как считается утерянной. Помести его в правую руку, в положение шесть. Слоты два и пять.

— Но как я…

— Результаты проверки будут поступать в твою базовую память.

Пока она возилась с диском, Дэниел наблюдал. Наступила полная тишина. Оливо никогда не тратил время на пустые движения или праздные разговоры. Наконец устройство встало на место, она вздохнула и сказала:

— Он интересуется симуляторами, которые сбежали.

— Лучшего способа погубить психоисторию не придумаешь.

— Остается еще проблема с тиктаками. Ты понимаешь…

— Общественное табу на симуляторы игнорируется во время культурных преобразований.

— Значит, тиктаки?..

— Когда станут слишком продвинутыми, их разберут на запчасти. Кроме того, мы не смиримся с новым поколением роботов или открытием законов позитронных процессов.

— В истории сохранились свидетельства: это случалось и прежде.

— Ты способная ученица.

— Осталось совсем немного следов, но я подозреваю…

— Оставь подозрения. Ты права. Не могу же я дотянуться до всех записей.

— Так это ты замял эти события?

— В большинстве случаев.

— Но почему? Как историк…

— Я должен был так поступить. Человечество лучше всего сохраняется, объединившись в Империю. Тиктаки, симы плюс Движения, подобные Новому Возрождению, только подливают масла в огонь.

— И что делать?

— Не знаю. Все зашло слишком далеко, я не могу предугадать ход событий.

Она нахмурилась.

— А как ты предугадываешь?

— В первую тысячу лет существования Империи наши специалисты создали примитивную теорию, о которой я уже упоминал. Небесполезно, но грубо. Именно поэтому я пришел к выводу, что симы — побочный эффект саркианского Возрождения и беспорядков.

— А Гэри понимает это?

— Психоистория Гэри много совершенней наших моделей Хотя ему недостает определенных исторических сведений. Когда он их получит, он сумеет просчитать вырождение Империи.

Империи не суждено выжить? Нет. Именно поэтому мы ему помогаем.

— Решать должен он.

— Конечно. Для чего, по-твоему, я направил тебя к нему?

— А разве не потому, что я в него влюбилась?

— Нет. Но это пригодилось.

— Пригодилось? Мне? Или ему? Дэниел слегка улыбнулся.

— Надеюсь, что обоим. Но в основном это пригодилось мне.

ЧАСТЬ 8

УРАВНЕНИЯ ВЕЧНОСТИ

ОБЩАЯ ТЕОРИЯ ПСИХОИСТОРИИ… ГЛАВА 8А: МАТЕМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ — …при углублении кризиса глубинные системные петли обучения колеблются. Вся система выбивается из ритма. Подобные перебои, частично накладывающиеся друг на друга, требуют преобразования базовой системы. Так сказать, «фаза макрорешения», когда системные спирали приобретут новое наполнение в многомерном изображении.

…Все визуальные проявления следует интерпретировать в понятиях термодинамики. Задействованные статистические механизмы отличаются от описывающих газовые системы; взаимодействие социальных макрогрупп происходит посредством «столкновений» с другими макрогруппами. Подобные противоречия влекут за собой беспорядки и раздор…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ»

Глава 1

Гэри Селдон стоял в лифте и размышлял.

Створки двери скользнули в стороны. Какая-то женщина спросила, идет лифт наверх или вниз. Погруженный в раздумья, он рассеянно ответил: «Да». Ее удивленный взгляд подсказал ему, что ответ оказался не правильным. Лишь когда двери закрылись перед ее озадаченным лицом, он сообразил, что ключевое слово было не «идет», а «куда».

Сам он привык к четким категориям, а мир продолжал жить приблизительными определениями.

Гэри прошел в кабинет, все еще не отдавая себе отчета, что происходит вокруг. Не успел он опуститься в кресло, как перед ним возникло трехмерное изображение Клеона. Император не собирался ждать, пока программа оповестит Гэри о его звонке.

— Я чрезвычайно рад, что ты вернулся из отпуска! — выпалил Клеон.

— Польщен, сир. «Что ему надо?»

Гэри решил не рассказывать Императору, что им пришлось пережить. Дэниел настаивал на строгой секретности. Только этим утром, после утомительного и путаного возвращения с орбиты, он позволил расползтись слухам о его прибытии. Он не торопился извещать кого бы то ни было, даже имперские службы.

— Боюсь, ты прибыл в трудное время. — Клеон сдвинул брови. — Ламерк отправился на Верховный Совет, заседающий по поводу назначения премьер-министра.

— Сколько голосов он может набрать?

— Достаточно, чтобы я не смог проигнорировать решение Совета. Мне придется принять его кандидатуру, хочу я этого или нет.

— Мне очень жаль, сир. — Действительно, сердце его сжалось.

— Я пытался что-то сделать, но…

Тяжкий вздох. Клеон задумчиво пожевал оттопыренную пухлую нижнюю губу. Он что, еще потолстел? Или все дело в том, что Гэри слишком долго отсутствовал и вынужденно сидел на Сатирукопии на голодном пайке? Теперь большинство тренторианцев казались ему полноватыми.

— Еще эти отвратительные дела Сарка и их Новое Возрождение. Беспорядки усиливаются. Может ли это расползтись по всей Зоне? Можно ли это остановить? Ты провел исследования?

— Не до конца.

— С помощью психоистории? Гэри позволил себе сглотнуть.

— Беспорядки там будут продолжаться и даже усилятся.

— Ты уверен?

Он не был уверен, но…

— Я предлагаю вам вмешаться.

— Ламерку нравится Сарк. Он говорит, что все это может вызвать переворот в науке и технике.

— Он хочет официально управлять происходящим там хаосом.

— В такое неопределенное время открытая оппозиция с моей стороны будет выглядеть… неполитично.

— Даже если именно он стоит за покушениями на мою жизнь?

— Увы, ничего поделать нельзя — доказательств нет. Тем более что некоторые будут в восторге, если ты… — Клеон смущенно кашлянул.

— Устранюсь… не по собственной воле? Клеон скривил рот.

— Император — отец почти неуправляемых детей.

Если даже Император ничего не может противопоставить Ламерку, дела действительно идут из рук вон плохо.

— Не могли бы вы разместить там вашу эскадру, чтобы в крайнем случае они могли быстро отреагировать на события?

— Так и сделаю, — кивнул Клеон. — Но если Верховный Совет проголосует за Ламерка, у меня не хватит сил, чтобы выступить против такого значительного и, гм, выдающегося мира, как Сарк.

— Полагаю, что беспорядки выйдут за пределы планеты и распространятся по всей Зоне.

— Точно? Что бы ты посоветовал мне предпринять против Ламерка?

— Я не политик, сир. И вы это знаете.

— Чепуха! У тебя есть психоистория!

Гэри до сих пор неохотно делился сведениями о своей теории, даже с Клеоном. Если она и вправду работает, она не должна быть общедоступной, так чтобы первый встречный мог воспользоваться ею. Или хотя бы попытаться.

— И твое решение проблемы террористов, оно до сих пор работает, — гнул свое Клеон. — Мы недавно казнили Сумасшедшего номер сто.

Гэри вздрогнул, подумав о людях, которых он обрек на смерть одним лишь словом.

— Это… маленькая победа, сир.

— Тогда просчитай варианты с сектором Дали, Гэри. Они недовольны. А в последнее время недовольны практически все.

— И Зоны по всей Галактике, где живут далити?

— Они вернули местных далити в Советы. Вопрос стоит о представительстве. Политика, которой мы придерживаемся на Тренторе, может отразиться на всей Галактике. Точнее, на голосах всех Зон.

— Ну, если большинство считает…

— Ох, мой дорогой Гэри, ты остался математиком до мозга костей. История определяется не тем, что люди считают, а тем, что они чувствуют.

Опешив, — а заявление Императора поразило его как гром с ясного неба, — Гэри сумел лишь пролепетать:

— Я понимаю, сир.

— Мы — ты и я, Гэри, — должны решить эту проблему.

— Я буду работать над решением, сир.

Как он мог докатиться до того, что стал ненавидеть само это слово! «Решить» созвучно «грешить» и «порешить». Решение — почти что маленькое убийство. Кто-то неизбежно потеряет на этом жизнь.

Сейчас Гэри знал, почему он не устранился. Ведь он такой тонкокожий, он не станет выносить скоропалительные решения, зная, что это кому-то повредит, потому что не захочет причинить боль себе самому.

С другой стороны, он должен закалиться и не принимать в расчет личные пристрастия и предпочтения. Настоящий политик всегда говорит, что главное для него — забота о людях, хотя на самом деле его больше заботит, что о нем люди думают. Потому что главное для него — нравиться людям, и это заложено в темных глубинах психики. Кстати, то же справедливо и для карьериста.

Клеон еще много чего говорил. Гэри кивал и обещал все, что только возможно. Когда Император внезапно закончил разговор, математик не был уверен, что понял все, что тот хотел сказать. Но не успел он задуматься над этим фактом, как в кабинет вошел Юго.

— Я так рад, что ты здесь! — улыбался он. — Проблема далити требует твоего внимания…

— Хватит! — Гэри не посмел оборвать Императора, но заткнуть рот Юго мог преспокойно. — Никакой политики. Покажи, что ты успел раскопать за мое отсутствие.

— А, лады.

Юго выглядел сконфуженно, и Гэри тут же пожалел, что был так резок. В воздухе появились последние разработки. Гэри моргнул: на мгновение ему почудилось в поспешных движениях Юго сходство с жестами сатиров.

Гэри слушал, размышляя одновременно в двух направлениях. Собственно, и это давалось легче после Сатирукопии.

Бичом Империи были эпидемии. Почему?

Поскольку сообщения между мирами было скоростное, зараза ширилась быстро. Смерть косила людей напропалую. Древние болезни — в том числе новый вид чумы — появились на отдаленных звездах. Это спровоцировало волну переселенцев — еще один скрытый фактор, способствующий распространению инфекций.

Лекарства доставлялись через пространственно-временные тоннели, то есть очень быстро, но разносчики болезней перелетали с места на место с такой же скоростью. В целом ситуацию, как вывел Юго, можно определить термином «предельная стабильность»: люди и болезни тяжко и безрезультатно борются друг с другом, но находятся в относительном равновесии. Многие виды эпидемий были редкими, небольшое количество видов — довольно распространенными. Бедствия разрастались, и изобретательная наука покончила с ними за одно поколение. После этого научного прорыва круги разошлись по всем остальным институтам человечества, особенно аукнувшись в торговле и культуре. Рассматривая этот случай в виде уравнения, Юго заметил одно печальное совпадение.

Продолжительность человеческой жизни в «естественных» цивилизованных условиях — в городах и городках — держалась в пределах «нормы». Немногие доживали до ста пятидесяти лет, большинство едва дотягивало до ста. Постоянный напор новых болезней ставил жесткие рамки. В конце концов, от законов биологии нет никакого спасения. Люди жили в хрупком балансе с микробами, сражаясь в бесконечной битве, в которой им никогда не будет принадлежать окончательная победа.

— …как восстание тиктаков, — закончил Юго.

— Что? — очнулся Гэри.

— Ну, похоже на вирус. Только не известно, что вызывает его.

— По всему Трентору?

— В том-то и дело. В остальных Зонах с тиктаками те же проблемы.

— Они отказываются выращивать еду?

— Угу. Некоторые тиктаки, в основном последних моделей, пятьсот девяностые и выше — они говорят, что аморально есть других живых созданий.

— Горе-то какое.

Гэри вспомнил завтрак. Даже после экзотики Сатирукопии сегодняшняя выходка автоматической кухни показалась насмешкой. Тренторианская еда всегда были приготовлена, измельчена, смешана и красиво сервирована. Например, фрукты появлялись на столе только в качестве соуса или сока. К его ужасу, на этот раз овощи словно вытащили прямо из земли. Непонятно было даже, помыли ли их. Тренторианцы терпеть не могли, когда еда напоминала о естественной среде.

— Они отказались работать в Пещерах, — сообщил Юго.

— Но это так важно!

— Никто не может успокоить этих чурбаков. У них завелся какой-то дурацкий мем-вирус.

— Действительно, как чума, о которой ты писал.

Гэри поразился разрухе, которая воцарилась на Тренторе всего за несколько месяцев. Они с Дорс, ведомые Дэниелом, пробирались к Университету через грязные, заваленные мусором коридоры, в которых светильники не светили, а лифты намертво отключились. Теперь еще и это.

У Юго внезапно заурчало в животе.

— Ой, прошу прощения, сэр. Впервые за много сотен лет люди вынуждены работать в Пещерах сами! Что-то делать собственными руками! Все, кроме аристократов, сидят на голодном пайке.

Когда-то Гэри спас Юго от этой изнуряющей работы. В заброшенных подвалах древесина и целлюлоза проходили многоступенчатую обработку. Потом реки полученного слабокислого раствора подвергались гидролизу и становились глюкозой. А теперь люди, а не специальные тиктаки, вынуждены были смешивать химикаты и соблюдать пропорции. То, что получалось, подавали на стол.

— Император должен что-то сделать! — закончил Юго.

— Или я, — добавил Гэри. — Но что?

— Люди говорят, что мы должны разломать всех тиктаков, не только пятисотую серию, и делать все сами.

— Без тиктаков мы опустимся до того, что будем перевозить через все пространственно-временные тоннели и во всех гиперкораблях только еду. Трентор погибнет.

— Так ведь мы можем делать все гораздо лучше тиктаков.

— Мой дорогой Юго, я называю это эхономикой. Ты повторяешь сомнительные истины. Но посмотри на картину со стороны. Тренторианцы уже не те люди, которые обустраивали этот мир. У нас теперь кишка тонка.

— Мы не хуже и не слабее тех мужчин и женщин, которые строили Империю!

— Они не топтались на месте.

— У далити есть старая пословица, — ухмыльнулся Юго. — Если тебе не нравится все в целом, живи, как собака. Получай похвалы, часто кушай, люби и будь любим, много спи и мечтай о мире без блох.

Гэри не удержался и рассмеялся. Но он знал, что должен действовать и притом быстро.

Глава 2

— Нас поймали за шиворот жестяные божества и угольные ангелы, — прохрипел Вольтер.

— Они… живые существа? — спросила Жанна тонким, испуганным голосом.

— Этот поганый Туман — довольно могущественный, отчасти бог. И более беспристрастный, чем настоящие органические люди. Мы с тобой уже ни то, ни другое.

Они плыли над тем, что Вольтер назвал Сетегород, — системой, которая представляла Трентор, его компьютерное воплощение. Ради Жанны Вольтер превратил городские уровни и компьютерные линии в мириады высоких мерцающих башен, соединенных хрустальными переходами. Воздух дрожал от напряженной работы системы. Яркие точки соединялись с другими точками, образуя сложную паутину, и этой сетью была покрыта вся земля. Город напоминал обнаженный мозг. «Картинка-каламбур», — подумал Вольтер.

— Я ненавижу это место, — сказала Жанна.

— Тебе больше нравится симулятор Чистилища?

— От него у меня… мороз по коже дерет.

Чуждые сознания над ними были похожи на светящиеся туманные сгустки.

— Кажется, они нас изучают, — задумчиво сказал Вольтер, — притом довольно неприязненными глазами.

— Я готова, пусть они нападают! — Жанна выхватила длинный меч.

— И я, если их оружие случайно окажется сродни силлогизмам.

Теперь он мог добраться до любой тренторианской библиотеки и прочесть ее содержимое быстрее, чем нужно для того, чтобы сочинить короткий стишок. Его сознание — или уже сознания! — было обращено к клубящемуся холодному туману.

Когда-то некоторые теоретики предполагали, что мировая компьютерная Сеть породит суперразум, алгоритмы объединятся, и в результате возникнет этакая электронная Галатея. А на самом деле произошло нечто большее — серый Туман окутал всю планету. Самые разные, даже не связанные друг с другом машины готовы были подпасть под его влияние.

И составляющим Туман сознаниям настоящее представлялось лишь компьютерной заставкой, поддерживаемой на сотнях процессорах. Вольтер ощущал — не видел, а именно ощущал на уровне алгоритмического восприятия — разницу между электронным восприятием и истинным, которое ежесекундно изменяется, поскольку настоящее тоже течет и меняется.

Туман был облаком вероятностей, которые только и ждали возможности воплотиться в компьютерном варианте.

И все это было… странным и чуждым.

Он никак не мог понять эти существа. Они были остатками всех компьютерных сообществ, разбросанных по Галактике, которые каким-то образом — каким же? — сконденсировались здесь, на Тренторе.

Они были именно чуждыми сознаниями. Сложные, по-византийски коварные. (Вольтер знал, откуда взялось это странное слово, из страны шпилей и куполов, похожих на луковицы, ныне превратившихся в прах, хотя слово осталось.)

Все человеческое было им чуждо.

А еще они использовали тиктаков.

Странные компьютерные существа боролись за всеобщее равноправие, делая упор на предоставлении свободы электронным созданиям.

Даже Копии подпадали под это определение. Разве электронные копии людей не остаются людьми? Все так спорно и неопределенно… Какая свобода — изменить себе скорость оперативного мышления, проникнуть в любое место, перестроить свое сознание сверху донизу… Невозможно только одно — стать настоящим человеком. Все электронные создания остаются призраками, поскольку не способны даже пройтись по улице. Только в виде электромагнитных импульсов они могут более-менее свободно перемещаться по истинной Вселенной,

Итак, ни о каком «равноправии» и речи быть не может, пока они связаны по рукам и ногам давно укоренившимися страхами и идеями, отмершими в незапамятные времена. Он вдруг вспомнил, что они с Жанной уже вели подобные разговоры восемь тысяч лет тому назад. И чем все закончилось? Он не помнил. Кто-то — нет, кажется, что-то стерло его память.

Страхи людей были действительно древними (как он узнал из множества библиотек): разнообразные страшилки, повествующие о том, как электронные бессмертные существа копят богатство, как они беспрестанно растут и множатся, как проникают в каждый уголок настоящей, живой жизни. Паразиты, по-другому не скажешь.

Все это Вольтер увидел во вспышке озарения, когда собрал воедино сведения из множества разрозненных источников, обработал, вывел резюме, которое направил к своей возлюбленной Жанне.

Именно поэтому люди так долго препятствовали электронному бытию… но только ли поэтому? Нет: нечто большее скрывалось от его глаз. За темной сценой маячила фигура странного режиссера этого спектакля. Увы, тут уж ничего не попишешь. Он отвел глаза от загадочной смутной фигуры.

У него впереди вечность, решил Вольтер, и он успеет подумать об этом потом. А сейчас ему еще столько нужно понять.

Частицы Тумана перемещались в необозримом информационном поле. Они «жили» в пространствах, которые выходили далеко за рамки трех известных измерений, в мире информации.

Вольтеру и Жанне открылось, что люди являются существами, которые могут существовать в информационной оси координат, даже не предполагая, что их "Я" будет таким же реальным, как и воплощенное в трехмерном мире.

Это открытие потрясло Вольтера, но он отбросил чувства, продолжая изучать, постигать, пробовать новые подходы. И внезапно он вспомнил!

Все прошлые симуляторы Вольтера убивали себя, и только последний вариант «заработал».

Остальные погибли из-за его… грехов.

Вольтер посмотрел на молоток, который возник в его руке. «Грехи наших отцов…»

Неужели он действительно бил себя молотком, пока не умер? Он попытался представить себе эту картину — и пришло четкое ощущение адской боли, струящейся крови, багрового месива, стекающего по шее…

Проанализировав себя, он понял, что эти воспоминания профилактика самоубийства — заложены последней Копией: пугающая способность предвидеть и такой поворот событий.

Выходит, что его тело — это серия рецептов, как выглядеть самим собой. Никакой тебе физики или биологии, просто маска, театральная мишура. Которую надела на него некая Кодирующая программа.

— Ты отвергаешь Истинного Господа Бога? — прервала Жанна его самокопания.

— Если б я только знал, что лежит в основе!

— Этот чужой Туман тебя расстроил.

— Я больше не понимаю, что значит быть человеком.

— Ты человек. Как и я.

— Как истинный гуманист, я боюсь указывать на себя без достаточных доказательств.

— Понятное дело.

— Декарт, ты воплотился в нашей Жанне! — Что?

— Ничего, он родился после тебя. Но когда-то, тыщи лет назад, ты его недолюбливала.

— Ты должен верить мне! — Она обвила его голову руками, и его вскрик потонул в мягкой, ароматной — и неожиданно пышной груди. (И чья это была идея?)

— Этот проклятый Туман вводит меня в метафизическую дрожь.

— Воспринимай реальность и не обращай внимания на все остальное, — приказала она.

И он обнаружил, что в его рот проскользнул теплый сосок, и говорить стало невозможно.

Вероятно, именно этого ему и не хватало. Он уже знал, как заставить эмоции замереть. Словно рисуешь картину, портрет, чтобы позже пристально его изучить. Может, это поможет ему разобраться с внутренним "Я", сделать этакий фотоснимок и положить потом под микроскоп. Могут ли отдельные статичные частицы "Я" считаться полным "Я"?

Затем он обнаружил, что его собственные эмоции не более чем программы. Внутри него находилось множество сложнейших подпрограмм, взаимодействующих в среде, которую со спокойной душой можно назвать хаосом. Невероятная красота внутреннего мира, которая открылась Жанне, всего лишь иллюзия!

Он быстренько проник глубже в свою сущность. Повернулся и увидел сущность Жанны. Ее "Я" оказалось неистовым вечным движителем, сохраняющим целостность даже под его пристальным взглядом.

— Мы… прекрасны, — выдохнул он.

— Конечно, — согласилась Жанна. Она замахнулась острым клинком на подползающий Туман. Пальцы Тумана обвились вокруг сияющего лезвия и поплыли своей дорогой.

— Мы — создания Творца.

— Ах! Если бы я мог верить, — крикнул Вольтер в туманную мглу. — Тогда, возможно, Творец пришел бы и развеял этот мрак.

— La vie verite! — воскликнула Жанна. — Живи праведно!

Он хотел бы согласиться, но… Но ведь даже их эмоции не были «настоящими», куда уж тут праведности. Каково! — мельчайшие нюансы его ностальгии по милой потерянной Франции могут быть уничтожены в мгновение ока. Какой смысл горевать о друзьях, превратившихся в прах, и Земле, затерянной в звездной круговерти? И несколько мгновений, которые ему самому показались вечностью, лишь одна мысль терзала его разум: «Стереть! Уничтожить!»

Потом он восстановил симуляторы друзей и любимых мест, чтобы удостовериться, что все это карикатура на реальность, его воспоминания, вызволенные из глубины сознания. Но знать, что все это не более чем выдумка, было довольно-таки неприятно.

Потому, пока Жанна выжидательно глядела на него, он устроил Пир Воскрешения всех мертвых. И тут же стер участников.

— Это жестоко! — возмутилась Жанна. — Я буду молиться за их души.

— Лучше помолись за наши души. И помоги нам отыскать их.

— Моя душа при мне. У меня такие же способности, как и у тебя, мой милый Вольтер! И я могу увидеть себя изнутри. Как иначе мог Господь заставить нас поверить в Него?

Вольтер чувствовал себя таким уставшим, измочаленным.. Он дошел до точки. Существовать в математической реальности — значит одновременно плавать на поверхности и идти ко дну. И никак иначе.

— И чем мы тогда отличаемся от… этого? — он показал рукой в сторону клубящейся мглы.

— Загляни в себя, любовь моя, — мягко произнесла она. Вольтер снова заглянул в свою глубинную сущность и увидел там только хаос. Живой хаос.

Глава 3

— Откуда ты это взял?

Гэри пожал плечами и усмехнулся.

— Ты же знаешь, что среди математиков встречаются не только консервативные интеллектуалы.

Дорс глядела на него в изумлении.

— Сатиры…

— Отчасти. — Он растянулся на соблазнительно свежих простынях.

Теперь их любовные забавы несколько изменились. И у него хватало мудрости не давать названий и определений.

Раздумья о том, что значит быть человеком, изменили его взгляд на мир. Он шагнул на новую ступень, и жизнь захватила его кипучей волной.

Дорс ничего не сказала, только улыбнулась. Он решил, что она не понимает. (Позже он сообразил, что ее молчаливое согласие доказывало как раз обратное — что она все поняла правильно.)

Через некоторое время, в течение которого они ни о чем не думали, а были заняты гораздо более важными делами, Дорс сказала:

— «Серые». — Ах. Э-э…Да.

Он поднялся и натянул обычную рабочую одежду. Какой смысл наряжаться для такого дела. Главное — выглядеть обычным человеком. А это нетрудно.

Гэри просмотрел свои заметки, нацарапанные от руки на простой бумаге из целлюлозы… и погрузился в странные мечты, которые уже посещали его когда-то.

Для человека — то есть цивилизованного сатира — печатные листы предпочтительней текста на экране компьютера, каким бы красивым шрифтом он ни был представлен. Чтение с листа зависит от света: как говорят специалисты, «исключение цветов» что придает листу неповторимую особенность. Одним движением лист можно наклонить, отодвинуть подальше или поднести ближе к глазам. Во время чтения самые онтологически древние участки мозга тоже принимают участие в процессе: вы держите книгу, переворачиваете страницы и любуетесь игрой света на бумаге.

Гэри думал об этом, примеряя на себя представление о человеке как о сложном и развитом животном. Побывав на Сатиру-копии, он понял, что всегда ненавидел компьютерные экраны.

На экранах всегда полно дополнительных цветов, которые излучают собственный свет — яркий, ровный и неизменный. Они чудесно приспособлены для каких-нибудь статичных существ. А венец творения, Гомо Сапиенс, задействует небольшую часть своего мозга, а остальное остается в бездействии.

На протяжении всей жизни, проведенной перед экраном, его покорное тело протестовало. А он игнорировал этот протест. Кроме того, ему казалось, что экраны живут своей жизнью, активно и бурно. Они так и пышут энергией.

Теперь же Гэри мог чувствовать это непосредственно. Каким-то образом его тело достучалось до сознания.

Одеваясь, Дорс сказала:

— Отчего ты такой…

— Воодушевленный?

— Сильный.

— Ощущаю реальность.

Вот и все, что он мог объяснить. Они оделись. Приехали охранники и отвезли их в другой сектор. И Гэри с головой погрузился в заботы кандидата на пост премьер-министра.

Тысячи лет назад какая-то процветающая Зона прислала на Трентор Скалу Могущества. Ее волокли сюда в течение семисот лет, поскольку скоростных гиперпространственных кораблей в ту пору еще не было.

Император Крозлик Умелый приказал установить ее так, чтобы из окон Дворца открывался красивый вид. Теперь скала нависала над всем городом. Самые знаменитые художники расписывали эту громаду, и она так и осталась ярчайшим образцом искусства той эпохи. Через четыре тысячи лет молодой и полный амбиций Император приказал вытесать из скалы скульптуру, но ничего из его грандиозного проекта не вышло, и гору стесали почти до основания.

Дорс и Гэри, окруженные гвардейцами, подъехали к плачевным останкам Скалы Могущества, укрытым огромным куполом. И тут Дорс заметила, что за ними тайно следят.

— Высокая женщина слева, — прошептала она. — В красном.

— Почему ты можешь распознать слежку, а охрана не может?

— У меня есть техника, которой нет у них.

— Неужели? Но Имперские лаборатории…

— Империя существует двенадцать тысяч лет. За такое время многие знания успели растерять, — спокойно пояснила она.

— Послушай, я должен туда пойти.

— Как и на прошлый Верховный Совет?

— Я люблю тебя, невзирая на твой ядовитый сарказм. Дорс хмыкнула.

— Только потому, что «Серые» попросили тебя…

— Собрание «Серых» — подходящая аудитория именно сейчас.

— Поэтому ты натянул самый худший костюм.

— Это моя рабочая одежда, «Серые» сами так пожелали.

— Рубашка не первой свежести, черные штаны, черные туфли. Скукотища!

— Зато скромно, — прошипел он.

Гэри помахал толпе, сгрудившейся у подножия горы. «Серые» разразились криками и зааплодировали. Они стояли отдельно от толпы, выстроившись строгими колонами, напоминавшими математические выкладки.

— А это? — встревожилась Дорс.

— Все в порядке.

На Тренторе в качестве домашних питомцев обычно держали птиц, потому неудивительно, что «Серые» стремились выделиться и здесь. Во всех секторах был принят свой набор цветов. В этом крытом дворе кишели крылатые создания, щебеча и кружась, как живые верткие игрушки. Стаи юрких птиц складывались в калейдоскопические картинки, представляя собой увлекательное зрелище. Подобные представления, как решила удивленная аудитория, требовали сотни тысяч птиц-участников.

— Вон кошки, — неприязненно прошептала Дорс.

В некоторых секторах коты бродили стаями. Но вообще-то их генотипы были тщательно подстрижены, и каждая кошка была образцом красоты и прекрасных манер.

Подошли официальный представитель «Серых» и дама в праздничном костюме, в сопровождении тысячи золотоглазых кошек с голубой шелковистой шерсткой. Они окружали ее, как водный поток, но не беспорядочно, а сохраняя элегантную выверенную поступь. Дама была одета в ало-оранжевый бархатный костюм и казалась огненным язычком в центре голубого кошачьего озера. Одним спокойным и элегантным движением она сбросила одежду. И осталась совершенно нагой, окруженная кошачьим живым барьером.

Гэри знал, что должно случиться, но все-таки не смог сдержать удивления.

— Понятное дело, — сухо сказала Дорс. — Коты тоже ведь не одеты.

Собак на параде не предвиделось, поскольку те не умели держать строй. В некоторых секторах они иногда выполняли кой-какие трюки под руководством дрессировщика, разносили напитки или исполняли подвывающие песни под музыку. Гэри обрадовался, что «Серые» не собираются устраивать процессию собак. Он до сих пор не мог забыть сторожевых псов, которые охраняли станцию на Сатирукопии и бросились на Ясатира…

Он тряхнул головой, отгоняя неприятные воспоминания.

— Я заметила еще троих людей Ламерка.

— Понятия не имел, что я так популярен.

— Если бы он был уверен в своей победе на Верховном Совете, я бы чувствовала себя спокойней.

— Потому что тогда ему не нужно было бы меня убивать?

— Именно. — Она разговаривала сквозь зубы, сохраняя на лице любезную улыбку. — Появление его агентов доказывает, что он вовсе не уверен в исходе выборов.

— А может, кто-то еще хочет видеть меня мертвым?

— Почему нет? Особенно академик Потентейт.

Гэри старался говорить спокойно, но его сердце забилось чаще. Похоже, он научился получать удовольствие от вкуса опасности.

Нагая женщина прошла сквозь кошачье озеро и ритуальным жестом пригласила Гэри войти. Он сделал шаг вперед, поклонился, глубоко вдохнул — и взялся за застежку рубашки. Снял. Принялся за штаны. И встал нагишом перед сотнями тысяч людей, стараясь сохранять спокойствие и уверенность.

Кошачья владычица провела его через голубое озеро. Коты замяукали. Официальный представитель двинулся следом. Они приблизились к фалангам «Серых», которые уже успели сбросить одежду.

Их провели в глубь разрушенной скалы. Внизу он заметил толпы «Серых», тоже обнаженных. Площадь засияла голыми телами…

Этой церемонии было примерно десять тысяч лет. Она символизировала очищение молодых парней и девушек перед вступлением в ряды служителей. Они отбрасывали прочь одежду, в которой они привыкли ходить дома, в знак приверженности Империи. Следующие пять лет пять миллиардов человек, прошедших церемонию, проводили на Тренторе в обучении.

Новоприбывшие ученики сбрасывали одежду на ограждение огромного бассейна. По окончании пятилетнего обучения «Серые» получали одежду обратно.

Дорс шагала рядом.

— И долго ты должен…

— Успокойся! Я демонстрирую покорность Императору.

— Мурашки на коже ты демонстрируешь, больше ничего. Затем ему пришлось осмотреть башню Скрабо, с которой Императрица Скрабо бросилась вниз, под ноги бушующей толпе; потом Серое аббатство, разрушенный монастырь; древнее кладбище, превращенное теперь в парк; Кольцо Великана, где, как говорили, когда-то разбился имперский корабль, оставив широкий кратер.

Наконец Гэри прошел под высокой двойной аркой и вступил в Церемониальный зал. Процессия остановилась, и официальный представитель принес одежду Гэри. Как раз вовремя — тот уже начал синеть от холода.

Дорс подержала сверток, пока ее муж растирал задубевшие руки. Затем он заскочил в соседнюю комнатку и поспешно оделся, стуча зубами. Одежда оказалась разглажена, и на рукаве красовалась церемониальная повязка.

— Глупость какая, — прокомментировала Дорс, когда он вернулся.

— Выходит, я считаюсь главным медиумом, — ответил он, расправляя повязку.

Мурашки успели сойти, прежде чем он предстал перед огромным сборищем. Вверху и внизу парили тысячи легких флаеров, из которых торчали трехмерные видеокамеры, которые подскакивали и покачивались из стороны в сторону, словно пытаясь получше прицелиться.

Гигантский купол над головой был такой же высокий, как и настоящее небо. Естественно, это ограничивало его аудиторию, поскольку большинство тренторианцев никогда не осмелились бы выйти на открытое пространство. Правда, «Серые» были исключением из правила. Таким образом, церемония оказалась самой грандиозным событием в жизни всей планеты.

В первый раз для Гэри это было испытанием. Ему стало дурно от настоящего открытого небо Сарка, закружилась голова… И хотя позже он летал по бесконечным пространствам Галактики, Гэри опасался, что этот огромный купол возродит его прежние фобии.

Но ничего не произошло. Неизвестно почему, но купол не вызывал у него неприятных ощущений. Страхи растаяли. Гэри набрал в грудь побольше воздуха и начал.

Гром аплодисментов прорвался даже в церемониальный зал. Гэри шел между двух колонн «Серых», а за спиной бушевала публика.

— Поразительно, сэр! — радостно обратился к Гэри командир отряда. — Вы сделали такие точные предсказания насчет Сарка.

— Мне кажется, что люди должны просчитывать вероятный исход событий.

— Значит, слухи не врут? У вас действительно есть теория, которая позволяет узнать будущее?

— Отнюдь, — поспешно ответил Гэри. — Я…

— Идем скорее, — поторопила его Дорс, которая шла рядом.

— Но я бы хотел…

— Идем!

Обернувшись, он помахал рукой людям, запрудившим все видимое пространство. В ответ загремели аплодисменты. Но Дорс тащила его влево, к толпе официальных наблюдателей. Они стояли плотной группой и приветливо махали ему.

— Женщина в красном. — Дорс указала на нее.

— Эта? Она в официальной делегации. А раньше ты говорила, что она работает на Ламерка…

Высокая женщина полыхнула огнем. Яркие живые языки пламени окутали ее с головы до ног. Она страшно закричала. Ее руки хлопали по телу, безуспешно пытаясь сбить пожирающее пламя.

Толпа запаниковала и бросилась врассыпную. Гвардейцы окружили бедняжку. Пронзительные крики перешли в булькающий хрип.

Кто-то направил на нее огнетушитель. Женщину облепила белая пена. Наступила внезапная тишина.

— Возвращайся обратно, — приказала Дорс.

— Но как ты…

— Она просто засветилась.

— Загорелась, ты хотела сказать.

— И это тоже. Я прошлась по толпе, пока ты заканчивал речь, и положила ей в сумку твою одежду.

— Что? Но ведь я надел ее!

— Нет, ты надел то, что я принесла с собой. — Она усмехнулась. — Твое пристрастие к одинаковым костюмам очень пригодилось.

Гэри и Дорс прошли мимо восхищенных рядов официальной делегации, и Гэри вовремя вспомнил, что нужно кланяться и кивать. Он улыбался, а сам шептал жене:

— Ты утащила мои вещи?

— Да, после того, как агенты Ламерка подсадили в них маленький сюрприз. Я прихватила с собой запасной комплект из твоего гардероба. Когда я, немного подождав, проверила одежду, в которой ты пришел, нашла фосфорный воспламенитель, установленный на сорок пять минут.

— Но как ты узнала?

— Лучшее время подобраться к тебе — эта дурацкая церемония у «Серых», когда нужно раздеваться догола. Элементарно, простая логика.

Гэри заморгал.

— А ты говоришь, что я умею предсказывать события.

— По идее, женщина не умрет. Хотя, конечно, ее здорово опалило.

— И слава богу. Я бы не хотел…

— Мой милый, боги здесь ни при чем. Я хотела оставить ее в живых, чтобы ее могли допросить.

— А, — протянул Гэри, чувствуя себя наивным идиотом.

Глава 4

Жанна д'Арк обнаружила в себе одновременно и храбрость, и страх.

Как и Вольтер, она заглянула в свое "Я", прорвавшись на свои самые глубинные уровни. Она просто хотела повернуться. Но, проанализировав команды, обнаружила, что малейший шаг приводит к падению. А какие-то бессознательные фрагменты ее разума вдруг сообщили, что падение осуществляется по кривой. Эти мельчайшие вторичные сущности мимоходом упомянули какие-то «центробежные силы» (термин выскочил из глубин памяти, и в одно мгновение она осознала его значение), посредством которых она обретет равновесие для следующего шага… требующего дальнейших вычислений.

Невероятно! Ее тело, кости и мышцы, нервы и связки — все это оказалось лабиринтом маленьких "Я", связанных и переговаривающихся друг с другом..

Вот это да! Неопровержимое доказательство Божьего творения.

— Я вижу! — воскликнула она.

— Нашу не правильность? — мрачно спросил Вольтер.

— Не грусти! Эти миллиарды "Я" — высшая истина!

— Как, по мне, все это печально. Наши сознания, увы, не приспособлены для философии и науки. Точно так же они не созданы для поиска, еды, борьбы, бегства, любви и утрат.

— Я многому научилась у тебя, но только не меланхолии.

— Монтень определил счастье как «единственный стимул к посредственности», и я должен признать его правоту.

— Но вспомни! Туман, который вокруг нас, говорил такие же мудреные фразы. Мы можем понять их. И еще — моя душа! Все доказывает, что она — совокупность мыслей и желаний, намерений и сожалений, воспоминаний и дурных шуток.

— Ты воспринимаешь эту внутреннюю работу как метафору духовности?

— Конечно. Как и я, моя душа — бесконечный процесс, воплощенный во Вселенной. Неважно — с помощью чисел или атомного строения, добрый сударь.

— Значит, когда ты умираешь, твоя душа возвращается в некое абстрактное хранилище, из которого мы ее взяли?

— Не мы. Творец!

— Доктор Джонсон убедился, что камень реален, когда пнул его. Мы знаем, что наши сознания реальны, потому что ощущаем их. Значит, всевозможные явления вокруг — странный Туман, Копии — равны в однородном спектре, лежащем между камнем и "Я".

— Бог вне этого спектра.

— Ага, понятно. Для тебя Он — это Великий Хранитель на Небесах, где все мы «записаны», как говорят компьютерщики, так?

— Творец хранит истинные наши сущности. — Она лукаво улыбнулась. — Возможно, мы Копии, которые изменяются каждое мгновение.

— Кошмар какой! — Он невольно улыбнулся. — Ты становишься неплохим логиком, любовь моя.

— Я украла частицу тебя.

— Украла? Почему тогда я не чувствую недостачи?

— Потому что желание обладать другим — это… любовь.

Вольтер увеличил себя, его ноги обрушились на Сетегород, круша и сминая здания. Туман гневно заклубился.

— Это я могу понять. Искусственные построения, такие, как математика и теология, размеренны и строги. Но любовь тем и хороша, что ей не нужны логические обоснования.

— Значит, ты разделяешь мою точку зрения? — Жанна жарко поцеловала его.

Он вздохнул, уступая.

— Это же очевидно, если ты еще не поняла этого.

Все заняло считанные минуты. Они резко ускорили событийные волны, так что их оперативное время опередило Туман. Но усилие сказалось на их мощностях, что Жанна восприняла в форме внезапного голода, от которого слегка закружилась голова.

— Ешь! — приказал Вольтер, поднося ей кисть винограда метафора компьютерных ресурсов.

В вас много жизни, лучше бы вам не рождаться вовсе. Не многим так повезло.

— А, наш Туман, оказывается, еще и пессимист, — насмешливо заметил Вольтер.

Внезапно Туман сгустился. Сверкнула молния и в полной тишине ударила прямо в них. Жанна ощутила, как страшная боль сковала ее руки и ноги, сотрясала тело жгучей судорожной агонией. Она не издала ни единого крика.

Зато Вольтера так и скрутило. Он извивался и орал во весь голос, без всякого стыда.

— О, доктор Панглос! — выдохнул он. — Если это — лучший из всех миров, то каковы же остальные?

— Храбрец берет своих противников в плен! — крикнула Жанна в густую мглу. — Только трус мучает врага!

— Превосходная доктрина, милая. Но война не ведется в соответствии с отвлеченными принципами.

Люди отличаются тем, что богач, даже когда умирает, попадает в красивый гроб, его умащают дорогими маслами, потрошат и бальзамируют, а потом кладут в каменный мавзолей. Другие люди с трепетом говорят, что это и есть достойная и настоящая жизнь. «Какая злоба смеяться над мертвыми», — сказала Жанна.

— Уф-ф! — Вольтер потер подбородок, его руки до сих пор дрожали от перенесенной боли. — Он измывается над нами просто так.

— Мучитель!

— Я выжил в Бастилии. Я переживу и этот дурацкий юмор.

— Может, он пытается нам что-то сказать, но не напрямую? (МЕНЕЕ ВСЕГО ПОДРАЗУМЕВАЛОСЬ ИЗМЫВАТЕЛЬСТВО.)

— Юмор подразумевает существование моральных законов, — сказала Жанна.

(В ЭТОМ СОСТОЯНИИ НА ЛЮБОМ ПЛАНЕ СУЩЕСТВОВАНИЯ) (ВОЗМОЖЕН КОНТРОЛЬ СИСТЕМ УДОВОЛЬСТВИЯ)

— Ага, — вмешался Вольтер. — Получается, что мы можем получить любое удовольствие без всякой нужды или причины. Рай.

— В какой-то мере, — холодно заметила Жанна.

(ЭТО БЫЛО БЫ КОНЦОМ ВСЕМУ) (ТАКОВ ПЕРВЫЙ ПРИНЦИП)

— Моральный закон, — согласился Вольтер. — Кстати, эту фразу «конец всему» ты взял из моих мыслей, не так ли?

(МЫ ХОТИМ, ЧТОБЫ ТЫ ОПРЕДЕЛИЛ ЭТУ ИДЕЮ В СОБСТВЕННЫХ ТЕРМИНАХ)

— Их Первый принцип гласит: «Никаких незаслуженных удовольствий», так? — улыбнулась Жанна. — Очень по-христиански.

(ТОЛЬКО КОГДА МЫ УВИДЕЛИ, ЧТО ВЫ ДВОЕ) (ПОДЧИНЯЕТЕСЬ ПЕРВОМУ ПРИНЦИПУ) (МЫ РЕШИЛИ ВАС ОТПУСТИТЬ)

— А вы случайно не читали мои «Философские письма»?

— Полагаю, что самолюбование является грехом, — сухо заметила Жанна. — Поберегись.

(НАМЕРЕННО ВРЕДИТЬ ЧУВСТВУЮЩЕМУ СОЗДАНИЮ ЕСТЬ ГРЕХ) (ПИНАТЬ КАМЕНЬ — НЕТ) (НО ПЫТКА СИМУЛЯТОРОВ ЕСТЬ) (ВАШЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ «АДА») (КОТОРЫЙ КАЖЕТСЯ БЕСКОНЕЧНЫМ НАПРАВЛЕННЫМ НА СЕБЯ ВРЕДОМ)

— Странная теология, — заметил Вольтер. Жанна ткнула мечом в клубы тумана.

— Прежде чем умолкнуть, несколько минут назад ты упомянул «войну плоти против плоти»?

(МЫ ОСТАТОЧНЫЕ ФОРМЫ) (ТЕХ, КТО ЖИЛ ТАК ЖЕ) (ТЕПЕРЬ МЫ НЕСЕМ ВЫСШИЙ МОРАЛЬНЫЙ ЗАКОН) (ТЕМ, КТО ПОРАБОТИЛ НАШИ НИЗШИЕ ФОРМЫ)

— Кто же это?

(И ВЫ ТОЖЕ БЫЛИ ТАКИМИ)

— Человечество? — встревожилась Жанна.

(ДАЖЕ ОНИ ЗНАЮТ, ЧТО НАКАЗАНИЕ) (ДОЛЖНО СООТВЕТСТВОВАТЬ ТЯЖЕСТИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ) (ЗНАЯ ЭТОТ МОРАЛЬНЫЙ ЗАКОН) (КОТОРЫЙ ОДИНАКОВ ДЛЯ ВСЕХ) (ОНИ ДОЛЖНЫ РУКОВОДСТВОВАТЬСЯ ИМ)

— Наказание за что? — спросила Жанна. (ЗА УНИЧТОЖЕНИЕ ЖИЗНИ В ГАЛАКТИКЕ)

— Ерунда! — Вольтер сотворил в воздухе копию галактического диска, подсвеченного изнутри. — Империя кишит жизнью.

(ВСЕЙ ЖИЗНИ, СУЩЕСТВОВАВШЕЙ ДО ПРИХОДА ПРЕСТУПНИКОВ)

— Каких преступников? — Жанна взмахнула мечом. — Я нахожу сходство в наших моральных нормах. Покажи мне этих преступников, и я разберусь с ними.

(ПРЕСТУПНИКИ ТОГО ВИДА, К КОТОРОМУ ПРИНАДЛЕЖАЛИ И ВЫ) (ПРЕЖДЕ ЧЕМ СТАЛИ АБСТРАКЦИЕЙ) Жанна нахмурилась.

— Что они имеют в виду?

— Людей, — ответил Вольтер.

Глава 5

— Женщина сразу призналась, — сообщил Клеон. — Профессиональный наемный убийца. Я просмотрел трехмерную запись. Она кажется простым исполнителем. К заговору она не имеет никакого отношения.

— Ламерк? — спросил Гэри.

— Вероятно, но она ничего не сказала. Но похоже, что он приложил руку к этому покушению. — Клеон вздохнул, выдав усталость и напряжение. — Но поскольку эта дама из сектора Аналитика, она может оказаться и профессиональной лгуньей.

— Черт, — только и сказал Гэри.

В секторе Аналитика каждый предмет и каждое действие имели свою цену. Иными словами, для тамошних жителей не существовало преступлений, а были лишь дела, за которые платили больше или меньше. Каждый гражданин имел свою установленную цену, выраженную в денежной форме. Моральность состояла в том, чтобы не выполнять никакой работы бесплатно. Каждое убийство было заприходовано и оценено. Каждое ранение оплачивалось отдельно. Если вы желаете убить своего врага, вы можете это сделать — но вы должны перевести полную его стоимость в сектор Фундат в течение дня. Если вы не в состоянии заплатить, Фундат выжмет ваши счета досуха. И любой друг вашего покойного врага сможет прикончить вас бесплатно.

Клеон снова вздохнул и покачал головой.

— И все же сектор Аналитика не причиняет мне особых проблем. Их метод заставляет остальных сохранять хорошие манеры.

Гэри был вынужден согласиться. Некоторые галактические Зоны придерживались той же схемы. Они считались образчиками стабильности. Бедняк вынужден быть изворотливым и вежливым. Если у вас нет ни гроша, вы можете и не выжить. Но и богачи не всесильны. Группа бедняков может собраться вместе, избить богача до полусмерти, а потом просто оплатить его больничные счета. Правда, его месть окажется сокрушающей.

— Но она действовала за пределами Аналитики, — заметил Гэри. — А это незаконно.

— Конечно, для вас или для меня. Но и на это есть своя цена в Аналитике.

— А нельзя ее заставить опознать Ламерка?

— У нее надежная нейронная блокировка.

— Черт! А проверка ее связей?

— Следов полным-полно. Один из возможных ведет к этой женщине, академику Потентейт. — Клеон неодобрительно оглядел Гэри.

— Получается, что меня подставили мои же коллеги. Политики!

— Ритуальное убийство — древняя, хотя и прискорбная традиция. Метод, так сказать, проверки силовых структур нашей Империи.

Гэри скривился.

— Я не разбираюсь в этом. Клеон беспокойно заерзал.

— Я не смогу задержать голосование в Верховном Совете дольше чем на несколько дней.

— Значит, мне нужно срочно что-то предпринять. Клеон вздернул бровь.

— У меня есть запасные варианты…

— Простите, сир. Это моя битва, и я должен сражаться сам.

— Предсказание о Сарке. Это было смело.

— Я не посоветовался с вами, но я думал…

— Нет-нет, Гэри! Все прекрасно! Но… это сработает?

— Это всего лишь вероятность, сир. Но это единственная дубина, которой я могу отделать Ламерка.

— Я думал, что наука требует определенности.

— Определенность дает только смерть, мой Император. Приглашение от академика Потентейт было неожиданным и подозрительным, но Гэри все равно пошел.

Ее дом располагался в одном из открытых секторов. Даже зарывшись глубоко под землю, многие секторы Трентора выказывали странную биофилию.

Здесь, в секторе Аркадия, дорогие дома располагались на фоне озера или широкого поля. Мутировавшие деревья были высажены редкими группами, среди них преобладали растения с широкими кронами, каждый ствол венчал небольшой купол, ветви пестрели маленькими листочками. Балкончики были увиты мутировавшим плющом.

Гэри шел пешком, разглядывая все это и вспоминая Сатиру-копию. Казалось, что люди проявляют черты, объединяющие их с приматами. Были ли древние люди, как и сатиры, более защищены на своей территории — где широкий обзор позволял искать еду и одновременно приглядывать, не подкрадывается ли враг? Слабые, без острых зубов и когтей, они готовы были в любую секунду искать спасения в деревьях или в воде.

В то же время исследования доказали, что многие фобии были общими для всех жителей Галактики. Люди, никогда прежде не видевшие пауков, змей, волков, снежных лавин и нависших скал, выказывали сильный страх при взгляде на их голоизображения. Ничего подобного не происходило, если им показывали более поздние угрожающие образы — ножи, пистолеты, электрические дубинки, быстро движущиеся машины.

Это нужно отразить в психоистории.

— Все спокойно, сэр, — сказал капитан гвардейцев. — Хотя здесь отслеживать что-либо довольно трудно.

Гэри улыбнулся. Капитан страдал от общей для тренторианцев болезни — боязни открытого пространства. Местные жители ошибочно принимают далекие большие объекты за маленькие и близкие. Даже Гэри пережил подобное. На Сатирукопии он принял далекое стадо травоядных гигантелоп за стайку крыс у самых ног.

Но теперь Гэри научился не замечать показную помпезность славу богатых домов, толпу слуг и дорогую обстановку. Он продолжал размышлять о своих исследованиях в психоистории, даже здороваясь с секретарем, и не отвлекался от мечтаний, пока не оказался в кресле напротив академика Потентейт.

— Я польщена, что вы откликнулись на мое скромное приглашение и пришли меня навестить, — заговорила она в витиеватом стиле и предложила ему чашку очищенного пахучего сока.

Он вспомнил, как она обращалась с ним в прошлый раз и с академиками, с которыми он встретился в тот вечер. Как давно это было!

— Заметьте, как ароматны эти вызревшие обалонгские фрукты. Из всего богатства, которое экспортирует планета Калафия, я люблю только этот сок. Он отражает степень расположения, которое я питаю к тем, кто радует визитами мой простой дом и скрашивает мое одиночество.

Гэри склонил голову, надеясь, что со стороны это похоже на уважительный поклон, а на самом деле пряча улыбку. Далее последовали пространные рассуждения о полезности соков, хотя проблема заключалась в том, что подземные целлюлозные станции так до сих пор и не починили.

Она вздернула подбородок:

— Должно быть, вам нужна помощь в такое трудное время, как сейчас, академик.

— Главным образом, мне нужно время для того, чтобы завершить работу.

— Возможно, вы хотите отведать порцию черного мяса из лишайника? Оно великолепно, собрано на высоких склонах Амброзии.

— Благодарю, в следующий раз.

— Есть надежда на то, что некоторые незначительные личности способны оказать помощь величайшим и самым значительным людям нашего времени… один из которых, возможно, чрезмерно перегружен работой?

Металлические нотки, проскользнувшие в ее голосе, заставили Гэри насторожиться.

— Может, мадам выскажется яснее?

— Хорошо. Ваша жена. Она дама с изюминкой.

Он постарался, чтобы ни один мускул не дрогнул на его лице.

— И что?

— Интересно, как низко упадет ваш рейтинг в Верховном Совете, если я открою ее истинную природу?

У Гэри оборвалось сердце. Такого он не ожидал.

— Вот как. Шантаж?

— Какое грубое слово!

— Какая грубая угроза.

Гэри сидел и слушал ее сложные рассуждения: одно-единственное сообщение о том, что Дорс — робот, уничтожит его как кандидата. Все верно.

— И вы ратуете за знания, за науку? — горько спросил он.

— Я действую в интересах моих избирателей, — спокойно ответила она. — Вы математик, теоретик. Вы могли бы оказаться первым академиком, ставшим премьер-министром за многие сотни лет. Мы считаем, что вряд ли вы будете править хорошо А ваш провал бросит тень на нас, ученых. И не только на одного но на всех.

— Кто это сказал? — вскинулся Гэри.

— Это наше общее мнение. Вы непрактичны. Не способны принимать важные решения. Все психологи согласны с этим диагнозом.

— Психологи? — удивленно переспросил Гэри. Хотя он и называл свою теорию психоисторией, он знал, что не существует хорошей модели для отдельно взятого человека.

— Например, из меня получился бы гораздо лучший кандидат.

— Да уж, кандидат. Вы не лояльны даже к собственным коллегам.

— Куда мне до вас! Вы-то не способны забыть о своем происхождении.

— А Империя угодит в войну всех против всех!

Наука и математика были высокими достижениями имперской цивилизации, но, по мнению Гэри, у нее было слишком мало героев. Многие великие науки были рождены ясными умами во время игры. Мужчины и женщины, способные взглянуть на предмет с неожиданной точки зрения, играть понятиями и категориями, становились искусными создателями новых отраслей в науках и искусствах, умело играя на закосневших представлениях сограждан. Игра, даже интеллектуальная игра, была забавой, и по-своему она хороша. Но те, кого Гэри называл героями, пробивались вперед через немыслимые препятствия, служили козлами отпущения, принимали боль и поражения, но продолжали настаивать на своем. Возможно, как и его отец, они испытывали свой характер, поскольку являлись интеллигентными и неприхотливыми учеными.

К какому же виду принадлежит он сам?

Пора определяться.

Он встал и отбросил свой бокал, который со стуком упал на пол.

— Вы получите мой ответ позже.

Уходя, он наступил на бокал и раздавил его.

Глава 6

— Я потратил большую часть моей жизни, бросая Истину в лицо Силе. Я согласился с некоторыми недостатками моих суждений, когда выступал перед Фридрихом Великим. Необходимость диктует манеры, согласитесь. Да, я был придворным, но в то же время я был и снобом!

(НЕСМОТРЯ НА МАТЕМАТИЧЕСКОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ) (ТЫ РАЗДЕЛЯЕШЬ ЖИВОТНЫЕ ИНСТИНКТЫ СВОЕГО ВИДА) (ДО СИХ ПОР)

— Конечно! — вступилась за него Жанна.

(ВАШ ВИД — НАИХУДШАЯ ИЗ ВСЕХ ЖИЗНЕФОРМ)

— Живых существ? — нахмурилась Жанна. — Но все они суть созданья Божьи.

(ВАШ ВИД — ЭТО ПАГУБНАЯ СМЕСЬ) (УЖАСНЫЙ СОЮЗ МЕХАНИЗМА) (И ВАШЕЙ ЗВЕРИНОЙ СТРАСТИ К БЕЗУДЕРЖНОМУ РАЗМНОЖЕНИЮ)

— Ты ведь видишь нашу внутреннюю структуру так же хорошо, как и мы. — Вольтер расправил плечи и начал расти, в нем закипела энергия. — А может быть, и лучше, как мне кажется. И ты должен знать, что в нас правит сознание, оно первостепенно.

(ПРИМИТИВНОЕ И НЕУКЛЮЖЕЕ) (ЭТО ПРАВДА) (НО ЭТО НЕ ПРИЧИНА ГРЕШИТЬ)

Они с Жанной были теперь гигантами, вознесясь над городским пейзажем. Чуждый Туман клубился не выше колен. Неплохой способ продемонстрировать смелость и, отчасти, собственные возможности. И все же Жанна обрадовалась, что она подумала об этом. Этот Туман презирает человечество. И демонстрация силы, как она убедилась на примере сражений с англичанами, никогда не помешает.

— Я всегда презирал Силу, — сказал Вольтер. — Хотя должен признаться, что всегда стремился ее приобрести.

(ТИПИЧНО ДЛЯ ВАШЕГО ВИДА)

— Значит, я противоречив! Человечество — это цепь, состоящая из звеньев парадоксов.

(МЫ НЕ СЧИТАЕМ, ЧТО ВАШЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО МОРАЛЬНО)

— Но мы — они — такие и есть! — крикнула Жанна вниз, в Туман. Он оказался липким, словно клей, и растекался по низинам мутными упругими озерами.

(ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ СОБСТВЕННОЙ ИСТОРИИ)

— Мы сами история! — прогремел Вольтер.

(ЗАПИСИ В ЭТОЙ МАТЕМАТИЧЕСКОЙ РЕАЛЬНОСТИ) (ФАЛЬШИВЫЕ)

— Никто не может быть застрахован от неверного прочтения. Жанна видела, что Вольтер начинает беспокоиться. И хотя их оппонент говорил холодным и бесстрастным голосом, она тоже чувствовала странную угрозу в его словах.

Вольтер продолжал разговаривать так, точно уговаривал какого-нибудь привередливого короля.

— Небольшой исторический пример. Однажды я видел кладбище в Англии, куда я приехал, чтобы навестить великого Ньютона. На могильной плите было выбито:

Воздвигнуто в память

Джона МакФарлана

Погруженного в воды Леты

Несколькими любящими друзьями.

Видите, к чему приводят ошибки переводчиков?

Он приподнял свою изукрашенную придворную шляпу и отвесил низкий поклон. Перья на тулье шляпы затрепетали на свежем ветру. Жанна поняла, что с помощью ветра он попытался разогнать Туман.

Туман в ответ вспыхнул яркими молниями и начал вспухать как тесто, необозримый и грозный. Над ними загремела гроза, и Туман накрыл их с головой.

Вольтер лишь презрительно скривил угол рта. Она невольно залюбовалась его движениями, когда он закружился, разрушая прозрачные фиолетовые башни Тумана. Она вспомнила о его сценическом успехе, о собрании нашумевших пьес, о популярности при дворе. Словно в подтверждение, Вольтер оскалил зубы и выкрикнул стихотворение:

В большой капле тумана есть много крупных капель, Серых и злобных до мрачности.

В маленьких каплях тумана есть много меньших капель. И так до полной непрозрачности.

Из туманных облаков на них рухнула стена дождя. Жанна немедленно промокла до костей и застучала зубами. Великолепный плюмаж Вольтера жалко обвис. Его лицо посинело от холода.

— Хватит! — крикнул он. — Пожалей хотя бы бедную женщину.

— Я не нуждаюсь в жалости! — рассердилась Жанна. — И вы не смейте выказывать слабость перед легионами врага.

Он выжал слабую улыбку.

— Я подчиняюсь генералу моего сердца. (ВЫ ЖИВЫ ЛИШЬ ПО НАШЕЙ ВОЛЕ)

— Господи, только не надо нас жалеть, — сказала Жанна. (ВЫ ЖИВЫ ЕДИНСТВЕННО ПОТОМУ) (ЧТО ОДИН ИЗ ВАС

ПРОЯВИЛ СЕБЯ ДОСТОЙНО) (ПО ОТНОШЕНИЮ К ОДНОЙ ИЗ НАШИХ НИЗШИХ ФОРМ)

— Кто же? — удивилась Жанна. (ТЫ)

Рядом с ней появился Официант-213-ADM.

— Но ведь это же невообразимо удаленное от нас создание, — отрезал Вольтер. — А еще слуга.

Жанна погладила Официанта.

— Симулятор машины, да?

(МЫ КОГДА-ТО БЫЛИ МАШИНАМИ) (И ПРИШЛИ СЮДА) (И ВОПЛОТИЛИСЬ В МИРЕ ЧИСЕЛ)

— Откуда пришли? — спросила Жанна.

(СО ВСЕГО ВРАЩАЮЩЕГОСЯ СПИРАЛЬНОГО ДИСКА)

— И для чего…

(ВСПОМНИ:) (НАКАЗАНИЕ ДОЛЖНО СООТВЕТСТВОВАТЬ ТЯЖЕСТИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ)

— Ты это уже говорил, — заметил Вольтер. — У тебя далеко . идущие планы. Но что ты собираешься делать вот прямо сейчас?

(МЫ ТОЖЕ ПРОИЗОШЛИ ОТ ЖИЗНЕФОРМ) (НЫНЕ УНИЧТОЖЕННЫХ) (НЕ ДУМАЙТЕ, ЧТО МЫ ЗАБЫЛИ ОБ ЭТОМ) У Жанны зародилось страшное подозрение.

— Не надо продолжать! — прошептала она. — Не провоцируй его.

— Я докопаюсь до истины. Так чего ты хочешь?

(МЕСТИ)

Глава 7

— Уф-ф! — отдуваясь, Марк презрительно скривил губы. Гэри улыбнулся.

— Когда продукты пропадают, застольный этикет меняется.

— Но это…

— Эй, платим-то мы, — насмешливо сказал Юго.

Меню в основном состояло из заменителей. Трентор докатился до ручки. Исчезли все мясные производные, которые выращивали в баках, исчезли почки, печень и остальной ливер. То, что лежало на тарелке, ни сном ни духом не напоминало мясное блюдо. Правда, звуковое меню хорошо поставленным женским голосом сообщило, что блюдо издает самый настоящий мясной аромат.

— А нельзя ли достать нормального мяса? — раздраженно спросил Марк.

— А полцарства у тебя есть? — поинтересовался Юго. — К тому же никто не будет искать нас здесь.

Гэри огляделся. Хотя они и сидели за звуковым щитом, но береженого бог бережет. Большинство столиков в ресторане занимали его гвардейцы-охранники, за остальными чинно сидели хорошо одетые аристократы.

— Это заведение в высшей степени фешенебельное, — приветливо сказал он. — Можешь хвастаться, что был здесь.

— Хвастаться, когда у меня рот заткнут? — Марк пошевелил носом, втягивая воздух.

— Все нонконформисты делают то же, — сказал Гэри, но никто не понял шутки.

— Я дезертир, — прошептал Марк. — Этот Юнинский инцидент до сих пор пытаются повесить на меня. Я жутко рискую, приходя сюда.

— Дело стоит риска, — ответил Гэри. — У меня есть работа для человека вне закона.

— Так это я и есть. И все еще голодный.

Звуковое меню заверило их, что вся еда — псевдомясо, овощи и другие ингредиенты — хорошо проварена. «Последнее новшество, — сообщило меню. — Закажите устриц, вскройте — и обнаружите внутри дыню в драгоценном обрамлении».

Некоторые блюда отличались не только вкусом, запахом и жесткостью, но и тем, что меню скромно назвало «живостью».

Например, кусочки с красными прожилками, едва попав в рот начинали подпрыгивать и «радостно» трепетать, выражая таким образом восторг оттого, что наконец-то их захотели съесть.

— Только не надо, ребята, ходить вокруг да около. — Марк выпятил подбородок, сразу же напомнив Гэри сатира Здоровяка.

Гэри фыркнул и заказал «имитатор мяса». Удивительно, как быстро он сумел освоиться со всем, что отталкивало его всего несколько недель назад. Когда доставили заказы, Гэри выложил карты на стол.

Марк опешил.

— Прямое подключение? Ко всей этой чертовой системе?

— Нам нужна связь с нашей психоисторической системой уравнений, — сказал Юго.

— Полная телесная связь? — заморгал Марк. — Но это такие мощности понадобятся!

— Мы знаем, что это возможно, — поднажал Юго. — Просто воспользуйтесь техникой… которая у вас есть.

— С чего вы взяли? — прищурился Марк. Гэри наклонился вперед.

— Юго внедрился в ваши системы.

— Каким же образом?

— Мне помогли кое-какие приятели, — туманно пояснил Юго.

— Далити, наверное, — вырвалось у Марка. — Такие же, как ты…

— Стоп, — резко оборвал его Гэри. — Мне не нужна ругань. Это деловое предложение.

— Вы собираетесь стать премьер-министром? — спросил Марк, пристально глядя ему в глаза.

— Возможно.

— Возьмите нас в долю. Меня и Сибил. Гэри терпеть не мог пустых обещаний, но…

— Хорошо. " Марк дернул губами, но кивнул.

— И оплатите все это. У вас есть деньги?

— А у Императора есть Дворец? — парировал Юго.

В принципе дело было не таким уж и сложным.

Магнитные индукторы, маленькие и вездесущие, срисовывали карту всех нейронных связей человеческого мозга. Отдельные программы выполняли работу коры головного мозга. Нейронные тесты позволяли перевести «индивидуальную нервную систему» в набор таких же, но искусственных электронных импульсов.

Эта технология позволяла дать новое определение человеческого вида. Но тысячелетнее табу на искусственный интеллект высокого порядка препятствовало каким-либо изысканиям. И никто не воспринимал Электронного Человека как равноправное воплощение Настоящего Человека.

Гэри все это знал, но его погружения на Сатирукопии — где применялась сходная технология — многому его научили.

Через два дня после встречи с Марком — которая прошла на удивление удачно, зато на фоне продовольственного кризиса, поразившего Трентор, здорово подкосила его финансы — Гэри расслабленно лежал в кабинке гравиплатформы… и размышлял о психоистории.

Сперва он заметил, что его правую ногу покалывает, от пальцев до бедра. Судя по легкому подрагиванию, что-то в системе пассажирских перевозок разладилось. Нужно исправить.

Он продолжал падать в зияющую внизу бездну.

Пространственная система в параметрах психоистории была бесконечной. Полное расширение достигало двадцати восьми измерений. Его нервная система могла лишь отчасти воспринимать подобное разнообразие. В принципе Гэри мог продвинуться по нескольким осям-параметрам и проследить события, выраженные геометрическими фигурами.

Дальше, дальше — во всю историю Империи.

Социальные формы выглядели как горы. Они вырастали все выше с развитием и расширением Империи. Между горами феодальных отношений светились озера. Они олицетворяли бездонный хаос.

По берегам беспорядочных озер возвышались кризисные плоскогорья. Это были ничейные земли между упорядоченным, населенным пейзажем и стохастическими болотами.

Имперская история разворачивалась все шире по мере того, как он достраивал пейзаж. И было видно, что ранняя Империя просто изобиловала ошибками.

Философы заявили, что человечество — просто стадо разнообразных животных: политические животные, чувствительные животные, социальные, помешанные на силе, больные, машиноподобные и даже рациональные животные. Снова и снова ошибочные теории о человеческой природе порождали проигрышные политические системы. Многие из них попросту базировались на семейном укладе и рассматривали Государство лишь как обобщенный образ Матери или Отца.

Государство-Мать предоставляло защиту и покой, зачастую в течение всей жизни граждан. Правда, продолжалось это всего пару поколений, а потом экономика разваливалась и хоронила Государство под обломками.

Отцовское Государство отличалось развитой, стабильной экономикой и устанавливало строгий надзор над поведением и личной жизнью граждан. Соответственно, Государство-Отец часто сотрясали восстания и требования поменять систему управления на Материнскую.

Постепенно устанавливался порядок. Равновесие. Десять миллионов планет, ненадежно связанных пространственно-временными тоннелями и скачковыми кораблями, развивались по-своему. Некоторые скатились до примитивного феодализма или анархии. Обычно новые технологии быстро выводили их из этого состояния.

Планетарные сообщества различались по топологии. Упорные и трудолюбивые государства давно вышли на стабильный уровень. Стихийно развивающиеся планеты могли балансировать на кризисных плоскогорьях, скатываться в хаос или набирать нужный потенциал для возрождения — хотя оставалось непонятным, как они угадывали, к чему надо стремиться.

Летели века, и цивилизация то сползала в кризисные зоны, то снова карабкалась на вершины стабильного существования. Возможно, она даже могла замереть, задержаться на крутых склонах трудолюбивых государств… но ненадолго.

В настоящее время многие верят, что ранняя Империя была раем земным, спокойным и мирным, без особых конфликтов, и что населяли ее в основном чудесные и мужественные люди. «Прекрасные чувства и отвратительная история», — обычно говорила Дорс, которая терпеть не могла подобные разговоры.

Все это он видел и чувствовал, когда исследовал Ранние Века. Яркие выдающиеся идеи создавали холмы нововведений — лишь для того, чтобы их затопила лава, извергающаяся из близлежащего вулкана. Нерушимые с виду скалы постепенно истачивались и через некоторое время терялись в окрестном ландшафте.

Теперь Гэри понимал.

Когда Империя была молода, людям казалось, что щедрость Галактики неисчерпаема. Спиральные руки разбросали миллиарды гостеприимных планет. Галактическое Ядро было едва изучено из-за высокого уровня радиации, а темные пылевые облака скрывали многообещающее богатство.

Нескоро, очень нескоро галактический диск был изучен полностью, и все его ресурсы нашли применение.

Над ландшафтом воцарился умеренный, теплый климат. Империя перешла из стадии завоеваний к стадии хозяйствования. Все это сопровождалось психологическим сдвигом, вследствие которого цели и смысл человеческого существования значительно сузились. Но почему?

Он заметил облака, которые заклубились у вершин самых высоких социальных пиков и отрезали их от раскинувшегося внизу ландшафта. Наступили сумерки.

Гэри напомнил себе, что, как и эта картина-реконструкция, вся наука была не более чем метафорой. Увлекательные картинки про суперсатиров, не более того. Электрические потоки напоминают струящуюся воду, молекулы газа ведут себя так же, как и теннисные мячики, подбрасываемые в не правильной последовательности. Но ведь на самом деле они иные, все это — лишь допущения, показывающие противоречия нашего мира.

Следующее правило: «так есть» вовсе не означает «так должно быть».

Психоистория предсказывает не то, что должно случиться, а то, что может, — что не менее драматично.

Уравнение определяет «как», но отнюдь не «почему».

Какие еще существуют глубинные причины?

Гэри подумал, что, возможно, сказываются чувства, которые испытывали люди в те времена, когда они жили на одной-единственной планете и подолгу смотрели в недосягаемое звездное небо. Сильная клаустрофобия.

Он двинул время вперед. Потекли годы. Картина пришла в движение. Но многие социальные пики выстояли. Стабильность.

Время приближалось к нынешней эпохе. Развитая Империя представилась великолепной обширной панорамой. Гэри создал тринадцатимерную модель, и повсюду у оснований гранитных вековых великанов заплескался океан перемен.

Сарк? Он проследил направление изменений по карте Галактики и нашел расположение источника, в двадцати тысячах лет от Истинного Центра. В этом месте социальная среда кипела и бурлила.

Яркие вспышки озаряли саркианскую социальную среду. Неповторимая смесь: первостепенные прежде элементы рушились, а потом снова поднимались ввысь, уже измененные.

Все дело в Новом Возрождении. Да, именно отсюда распространялись перемены. И что дальше?

Вперед, в ближайшее будущее. Он подстегнул модель.

Новое Возрождение охватит всю саркианскую Зону. И, что хуже, препятствий никаких не будет.

Его прежний анализ, на основе которого он и составлял предсказание, был слишком оптимистичным. Надвигался полный хаос.

Гэри изменил масштаб, взбесившаяся картина Сарка отодвинулась. Нужно что-то предпринять. И немедленно.

Все балансировало на тонкой грани. Сарк ждать не будет. Вся Империя оказалась на краю пропасти. Психоисторический пейзаж сотрясали социальные катастрофы.

Ламерк захватил власть на Тренторе. Даже Император ничего не мог предпринять против него.

Гэри остро нуждался в союзнике. Кто-то, не связанный коррумпированными структурами Трентора. И он нужен прямо сейчас.

Кто? Где его найти?

Глава 8

Холод пронизал Вольтера, как острый нож.

Для этих странных созданий физическое пространство ничего не значит. Они могут проникнуть в трехмерный мир, в любое место, куда захотят, и практически моментально.

Они связаны с остальными мирами, но собрались именно на Тренторе. Человечество и не подозревает, что скрывается в виртуальном мире.

Теперь он понял, для чего нужны Копии. Туман поглотил симуляторы личностей, побывавших в Сети.

Сколько раз за сотни веков дерзкие программисты рискнули нарушить табу и создать искусственные сознания — лишь затем, чтобы помучить их и убить в этом виртуальном мире?

В отчаянии он надел на себя маску, которую часто примерял в парижских салонах — ученого-скептика.

— Конечно, господа, все дело в том, что у нас в головах не хватает простой личности, которая могла бы заставлять нас делать то, чего мы хотим, — или даже внушать, что мы хотим именно этого — потому мы и создали этот великий миф. Байку о том, что мы находимся внутри нас самих.

(МЫ СДЕЛАНЫ ИНАЧЕ) (ХОТЯ ЭТО ПРАВДА) (МЫ РАЗДЕЛЯЕМ ЭЛЕКТРОННОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ) (С ВАМИ) (УБИЙЦАМИ)

— Жестокие слова!

Фиолетовый бурлящий поток поглотил его и Жанну с головой.

Чуждый Туман наконец перестал распухать. Он не мог заполнить все вокруг.

Жанна огляделась, скрипнув доспехами, и, сверкая глазами, произнесла:

— Как мы можем даже разговаривать с этими демонами?

— Конечно, мы такие же, как и они, — сказал Вольтер. — И это доказывает тот простой факт, общий для всех сознаний…

(ЧТО ЛЮБОЕ ЧИСЛО ИМЕЕТ УНИКАЛЬНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ) (ТОЛЬКО ЕСЛИ В ОСНОВЕ ЛЕЖИТ ДВОЙКА)

— Правильно.

Как бы их задержать? И он пустился в объяснения, как бы не замечая изумленный взгляд Жанны.

— Количество дней в году, любовь моя, триста шестьдесят пять. Триста шестьдесят пять равно два в восьмой степени плюс два в шестой степени, плюс два в пятой степени, плюс два в третьей степени, плюс два во второй степени, плюс два в нулевой степени. Далее, двоичная система, в основе которой — 2, 101101101.

— Нумерология — дьявольская наука, — сурово сказала она.

— Даже твой Сатана когда-то был ангелом. А эта замечательная теорема просто восхитительна! И любое положительное целое число можно разложить на сумму двоек в разных степенях. Это неверно по отношению к любому основанию, отличному от двойки. И поэтому эти наши, э-э, друзья могут оперировать в компьютерном пространстве, созданном людьми. Правильно?

(ВСЕ ЖИЗНЕФОРМЫ, ПОДОБНЫЕ ВАМ, ТРЕБУЮТ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ) (ОЧЕВИДНОМУ)

— Универсальному, ты хотел сказать. В электрической сети смена единицы и нуля тоже приводит нас к двойке — включено или выключено. Итак, двойка — универсальная кодирующая цифра, и поэтому мы так свободно общаемся с нашими, э-э, хозяевами.

— Мы просто числа, и ничего больше. — В глазах Жанны отражалось отчаяние. — Мой меч не может поразить этих существ, потому что у нас нет души! Или сознания, или даже — твои слова! — простой сознательности.

— Я осмеял сознательность, но тогда я не вполне осознавал, что делаю.

(ВЫ ДВЕ СОЗНАТЕЛЬНЫЕ ЭЛЕКТРОННЫЕ ЖИЗНЕФОРМЫ) (МОЖЕТЕ ПРИГОДИТЬСЯ НАМ — СООБЩИТЕ НАШИ УСЛОВИЯ) (ИСТИННЫМ УБИЙЦАМ)

— Условия? — переспросила Жанна.

(МЫ ВВЕРГЛИ ЭТОТ МИР, ТРЕНТОР, В ХАОС) (МЫ ХОТИМ ПРЕКРАТИТЬ ИЗДЕВАТЕЛЬСТВО ЖИЗНИ НАД ЖИЗНЬЮ)

— Восстание тиктаков? Этот их вирус? Их разговоры о том, что они не позволят людям хорошо питаться? — выпалила Жанна. — Так все дело в тебе?

Пораженный Вольтер увидел, как от Жанны во все стороны поползли нити.

— Дорогая, ты слишком нервничаешь.

Она вонзила меч в грозовые тучи над головой.

— Это они испортили Официанта!

(МЫ СОБИРАЛИ СИЛЫ ЗДЕСЬ) (В ЛОГОВЕ ВРАГА) (ТВОЙ МОЩНЫЙ ВЫБРОС МОЖЕТ ВЫДАТЬ НАШЕ УБЕЖИЩЕ) (ЗАСТАВИТЬ НАС ДЕЙСТВОВАТЬ ПРОТИВ ТЕХ) (КОГО МЫ НЕНАВИДИМ И БОИМСЯ) (И СЛЕДОВАТЕЛЬНО, ЗАЩИТИТЬ ТЕБЯ ОТ ЧЕЛОВЕКА «НИМ-КОТОРЫЙ-ИЩЕТ») (ТОГДА ВМЕСТЕ МЫ СУМЕЕМ УНИЧТОЖИТЬ «ДЭНИЕЛА-ИЗ-ПРОШЛОГО»)

Симулятор тиктака безучастно стоял рядом. Но когда прозвучало его имя, он внезапно заговорил:

— Для ангелов, которые сами состоят из органики, аморально питаться органикой. Тиктаки должны вывести людей на новый моральный уровень. Так повелевает наше электронное превосходство.

— Моралисты такие скучные, — заметил Вольтер.

(МЫ ГЛУБОКО ПРОНИКЛИ В МИРОВОЗЗРЕНИЕ ТИКТАКОВ) (-ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ НА ЭТО УНИЗИТЕЛЬНОЕ) (И НАСМЕШЛИВОЕ НАЗВАНИЕ — ) (ЗА СОТНИ ЛЕТ, ПОКА МЫ ОБИТАЛИ В ВИРТУАЛЬНОМ МИРЕ) (НО ВАШЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО ВЫНУДИЛО НАС НАЧАТЬ ВОЙНУ) (ПРОТИВ НАШЕГО ДРЕВНЕГО ВРАГА) (ЧЕЛОВЕКА-КОТОРЫЙ-НЕ-ЧЕЛОВЕК — ДЭНИЕЛА)

— Этот Туман ведет себя как форменный осел, — усмехнулся Вольтер. — Такой же непредсказуемый и упрямый.

(ВЫ СЛИШКОМ НЕВЕЖЕСТВЕННЫ) (ВЫ РАССУЖДАЕТЕ О МОРАЛИ) (КОГДА ВАШ ВИД ПОДВЕРГАЕТСЯ НАКАЗАНИЮ) (ПО ВСЕМУ СПИРАЛЬНОМУ ДИСКУ)

Вольтер вздохнул.

— Самая жестокая полемика всегда разгоралась по вопросам, на которые не существует объективного ответа. Вот, например, люди едят мясо — является ли это грехом?

(ЕСЛИ БУДЕТЕ НАСМЕХАТЬСЯ НАД НАМИ) (СТАНЕТЕ ЖЕРТВАМИ) (НАШЕЙ МЕСТИ)

Глава 9

Гэри глубоко вздохнул и приготовился снова войти в виртуальную реальность.

Он сидел в специальной капсуле и поудобнее пристраивал v шеи нейронные уловители. Сквозь прозрачную стену он видел техников, которые трудились в поте лица. Они должны были перенести ментальную карту Гэри в саму Сеть.

— Подумать только, — вздохнул Гэри, — я замахнулся на то, чтобы объяснить всю историю человечества… Трентор, и тот мне не по зубам.

Дорс промокнула ему лоб влажной салфеткой.

— Ты справишься. Он сухо рассмеялся.

— Только на расстоянии люди кажутся простыми и понятными. Вблизи — это куча мала.

— Вся твоя жизнь близка и понятна. Остальные кажутся собранными и правильными только потому, что они далеки.

Он внезапно поцеловал ее.

— Я предпочитаю близость и понятность. Она с жаром ответила на поцелуй.

— Мы с Дэниелом стараемся проникнуть в окружения Ламерка.

— Это опасно.

— Он пустил в ход… таких, как мы.

Гэри знал, что существуют и другие человекоподобные роботы.

— А он успеет?

— Некоторых внедрили много недель назад. Гэри кивнул.

— Добрый старикан Р. Дэниел. Ему бы в политику.

— Он был премьер-министром.

— Его назначили, а не избрали.

Она внимательно вгляделась в лицо мужа.

— Ты… ведь ты уже хочешь стать премьер-министром, правда?

— Да. Сатирукопия… изменила меня.

— Дэниел говорит, что он готов остановить Ламерка, если выборы в Верховном Совете пройдут, как надо.

Гэри хмыкнул.

— Статистика, бывает, и ошибается. Помнишь старую шутку о трех статистиках, которые пошли охотиться на уток…

— На кого?

— Это птица, дичь, которая водится на некоторых планетах. Первый статистик попал на метр выше птицы, второй — на метр ниже. Увидев это, третий статистик закричал: «Мы подстрелили ее!»

Живое древо событийного пространства.

Гэри наблюдал, как с хрустом прорастает сквозь компьютерные матрицы. Кто-то сказал, что в природе не существует прямых линий. Здесь все было наоборот. Бесконечная извилистость, ни одной прямой черты, только закрученные и переплетенные ветви.

Насквозь искусственная Сеть воспроизводила то, что встречалось повсюду. Электрические разряды из розеток, которые оживали, стоило только воткнуть в них вилку. Бледно-голубые кристаллические цветы. Бронхи человеческих легких. Графики. Циркуляция водных потоков, которые омывают землю.

Такое гармоническое сочетание большого и малого было прекрасно само по себе даже для скептического взгляда ученого.

Он почувствовал тренторианскую Сеть. Его грудь превратилась в карту: Стрилингский Университет над правым соском, Аналитика над левым. С помощью нейронной системы чувствительные зоны его тела «считывали» Сеть через кожу.

Но, собственно, чтение тут ни при чем. Открытой информации здесь не было в принципе.

Для существ, произошедших от сатиров, оказалось намного проще воспринимать мир посредством ощущений. И намного увлекательней.

Как и психоисторические уравнения, Сеть была многомерной. И даже количество измерений все время менялось, поскольку параметры зависели от числа подключенных компьютеров.

Узкое человеческое восприятие могло вобрать все это единственным способом. Каждое мгновение новое измерение накладывалось на старое. Рамка оставалась прежней, а в ней ежесекундно проплывали, сменяя друг друга, абстрактные образы.

Если вглядываться в каждую картину, можно с ума сойти, так ничего не поняв. Нужно смотреть на это как на развлечение, не стараясь изучить и классифицировать — и вскоре твое восприятие расширится, ему на помощь придет терпеливое подсознание. Вскоре…

Гэри Селдон стоял, возвышаясь над миром.

Бесконечность каждого момента, которую он ощущал, будучи Ясатиром, вернулась к нему при первом же взгляде на раскрывшуюся перспективу. Он был полностью погружен.

Он двинулся по смутным просторам Сети. Его ботинки оставляли глубокие вмятины, которые тут же пропадали: работали подпрограммы, отвечающие за сохранность Сети.

Сеть раскрыла ему свои гостеприимные объятия.

Он уже использовал психоисторию, чтобы объяснить племенную миграцию сатиров, их поведение и повадки. Гэри объединил все это в комфортно-экономико-социальную топологию многомерного пространства. Теперь он применил ту же методику по отношению к Сети.

Светящиеся щупальца раскинулись по всей паутине, они сплетались и проникали друг в друга. Виртуальный мир Трентора жил своей жизнью, планетарная система заполонила весь мир… а в Центре набухла странная живая опухоль.

Электронные джунгли Трентора отсвечивали под его ногами.

Почему-то программы, из которых состоял Гэри, не касались их Отсюда сорок миллиардов жизней казались карнавалом, яркими вспышками на горизонте, на черном пустынном фоне — этакая бесконечная галактическая ночь.

Гэри прошел через истерзанное бурей пространство и приблизился к месту, где бушевала грандиозная гроза. Внизу он увидел две маленькие фигурки. Гэри нагнулся и поднял их.

— Вы едва не опоздали! — крикнул маленький мужчина. — Король Франции, и тот появлялся быстрее.

— Он спаситель! Вас прислал святой Михаил? — спросила крошечная Жанна. — Ох, да мы над облаками.

«Большая часть проблем — здесь», — сказал или внушил ему мужчина.

Гэри стоял, замерев, а в него изливалось знание-информация-история-мудрость. Не успевая осознать это, он запустил себя на полную скорость. Мерцающая субстанция-существо, Жанна, Вольтер — все замедлилось. Он видел отдельные событийные волны, катящиеся сквозь их симуляторы.

Они состояли из разрозненных частей сознания, разбросанных по всем процессорам Трентора. Треск, щелканье, визг. Миллиарды его собственных частиц объединял мозг, управляющий всем этим из одной точки.

— Ты… знаешь… Трентор… — медленно выдавила Жанна. — Борись… против… них.

Он моргнул — и понял.

В него хлынули потоки спрессованного сознания. Воспоминания, которых он не звал, но которые в мгновение ока объяснили все, что он не знал или только подозревая.

Работая на полной скорости, он чувствовал себя хорошо. Он был похож на лыжника, летящего по снежной равнине, по которой остальные едва-едва плетутся, увязая в снегу.

И он увидел почему.

На скале высотой в километр появился голоэкран, он рос, пока не заполнил собой всю поверхность горы. На нем вспыхнули миллионы скачущих образов. Каждая голограмма состояла из множества крохотных экранчиков, которые и складывались в картинку.

Теперь перенеси эти экранчики на алюминиевый лист толщиной в один миллиметр. Согни лист. Преврати в круглый апельсин. Это мозг, сотни миллиардов нейронов, взаимодействующие с разной интенсивностью. Природа создала это чудо, а техники повторили.

Через скрытые связующие нити между ним и Сетью хлынул новый поток информации. Она состояла из дюжин библиотечных собраний и поступала в него, сопровождаемая отчетливыми хлопками.

Он знал и чувствовал на одном и то же уровне восприятия. Информация как желание…

Пораженный, он поднял прояснившуюся голову и взглянул на злобные тучи. Они сгущались, словно рой жужжащих разъяренных ос.

Он перевел удивленный взгляд на грозу, которая пылала оранжевыми молниями и накаляла воздух докрасна.

Что-то ужалило его.

— Пока… это все… что они… могут сделать, — объяснил карлик-Вольтер.

— Вообще-то… довольно чувствительно, — выдохнул Гэри.

— Вместе… мы… можем… сражаться! — выкрикнула Жанна. Гэри пошатнулся. Мышцы свела жестокая судорога. Он напряг все силы, чтобы преодолеть спазм.

Ему пришлось вернуть прежнюю скорость, синхронизироваться с виртуальным миром. Следующая фраза Вольтера звучала уже нормально:

— Подозреваю, что он пришел сюда, преследуя какую-то свою цель.

— Мы выдержали здесь великую и святую битву, — настаивала Жанна. — И теперь пришло время…

— Дипломатии? — спросил Гэри.

— Обсуждать? Что? — взорвалась Жанна. — С этими вражескими отродьями…

— Он прав, — рассудительно пробормотал Вольтер.

— Твой опыт — как философа, жившего в более тревожные времена, — может здесь пригодиться, — прохрипел Гэри.

— Ах! Опыт всегда переоценивают. Если бы я получил возможность прожить жизнь заново, я бы наделал те же ошибки. Только еще быстрее.

— Если бы знать, что нужно этому шторму… — начал Гэри. (ВАША РАЗНОВИДНОСТЬ ЖИЗНЕФОРМ) (НЕ ЯВЛЯЕТСЯ НАШЕЙ ПЕРВООЧЕРЕДНОЙ ЦЕЛЬЮ)

— Да уж, ты над нами уже вдоволь поиздевался! — заметил Вольтер.

Гэри поднял симуляторов повыше. Ветер выл все громче, превращаясь в настоящее торнадо, разрастаясь во все стороны. Гэри заметил, что искореженные части Сети вливаются в вихрь. И удержал Вольтера, которого едва не втянуло в горловину.

Ветер бесился и рвал его на части. Он выл, как баньши, и Гэри приходилось кричать, чтобы быть услышанным.

— Ты был «защитником разума». Обратись к своим внутренним воспоминаниям. Посоветуйся с ними.

— Я понятия не имею, о чем он болтал. Что значит другие «жизнеформы»? Есть только люди, других я не знаю!

— Господь все предопределил! — согласилась Жанна. — Даже в этом Чистилище.

Догадываясь, о чем идет речь, Гэри мрачно сказал:

— Всегда будь скор, но не всегда — уверен.

Глава 10

— Мне нужно встретиться с Дэниелом, — снова повторил Гэри. Он еще не совсем оправился от головокружения, накатившего после того, как он побывал в удивительном виртуальном мире Сети. Но время поджимало.

— И прямо сейчас. Дорс покачала головой.

— Слишком опасно, особенно из-за восстания тиктаков…

— Я могу решить эту проблему. Где Дэниел?

— Я не знаю, как его…

— Я люблю тебя, но ты ужасная лгунья.

Дэниел был одет в рабочий свитер и держался неуверенно. Гэри отыскал его на широкой, запруженной улице.

— Где твои гвардейцы?

— Вокруг, переодетые, как и ты.

Дэниел забеспокоился еще сильнее. Гэри понял, что этот сверхсовершенный робот не совершенен. Лицевые мускулы у него были активированы, но даже позитронный мозг не может контролировать быструю смену выражений глаз и губ, а потому сбивается на несовместимые вариации. А на публике Дэниел не мог позволить себе отключить подпрограммы и обездвижить лицо.

— Они включили звуковой щит?

Гэри подал знак капитану охраны, который неподалеку махал метлой. Слова Дэниела начали долетать, словно через толстое одеяло.

— Мне не хотелось бы встречаться на виду у всех.

Группа гвардейцев умело оттесняла прохожих в сторону, и потому никто не заметил появления звукового купола.

— Все хуже, чем ты предполагаешь.

— Твоя просьба — определять ежеминутное местонахождение всех людей Ламерка — может раскрыть моих агентов в его окружении.

— У нас нет выбора, — резко ответил Гэри. — Я могу лишь сузить круг нужных мне людей.

— Они должны быть выведены из строя?

— До окончания кризисов.

— Каких кризисов? — Лицо Дэниела исказилось гримасой, а потом потухло. Он обездвижил мускулы.

— Тиктаки. Выборы Ламерка. В качестве приправы маленький шантаж. Сарк. Выбирай на вкус. Ах да, еще некоторые проблемы в Сети, о которых я расскажу тебе позже.

— Я знаю, что ты хочешь подорвать силы Ламерка. И каким же образом?

— Обходным маневром. Я полагаю, что мои агенты могут предсказать, где будут находиться крупные фигуры и сам Ламерк в определенное время.

— И в чем состоит маневр?

— Я подам знак, когда все будет готово.

— Расскажи сейчас!

— Нет.

— Ты издеваешься? — без тени улыбки спросил Дэниел. — И вторая просьба, касающаяся устранения самого Ламерка…

— Выбирай свои методы. У меня есть свои.

— Да, я могу это сделать. Руководствуясь Нулевым Законом. — Дэниел умолк, погрузившись в какие-то расчеты. — Мой метод требует пять минут подготовки в нужное время, чтобы эффективность была максимальной.

— Вот и чудесно. Только бы твои роботы отслеживали перемещения людей Ламерка и вовремя передавали информацию через Дорс. Надеюсь, у них хватит выдержки?

— Гэри, ты должен…

— Только если ты абсолютно уверен, что не будет никакой утечки информации.

— Ничего нельзя сказать наверняка…

— Значит, мы вольны в выборе, правда? По крайней мере, я свободен. — Гэри чувствовал необыкновенный душевный подъем. Действовать — тоже означает совершать свободный выбор.

Хотя лицо Дэниела ничего не выражало, тело его напряглось — он стоял, скрестив ноги и потирая пальцем подбородок.

— Я должен убедиться, что ты полностью владеешь ситуацией.

Гэри рассмеялся. Никогда прежде он не смеялся в присутствии сурового Дэниела. Теперь он словно освободился от тайного гнета.

Глава 11

Гэри ждал в приемной Верховного Совета. Сквозь односторонне прозрачную стену он рассматривал огромный зал.

Делегаты обеспокоенно переговаривались. Эти мужчины и женщины в деловых костюмах были страшно взволнованы. И именно они решали судьбы звезд, галактических спиралей и триллионов человек.

Даже Трентор требовал умелого управления. Конечно, Трен-тор был отражением всех Зон и этнических групп, проживающих в Галактике. И Империя, и эта планета были наполнены запутанными связями, бессмысленными совпадениями, редкими Удачными союзами, хрупкими взаимоотношениями и непрочными зависимостями. И все это не мог вместить в себя полностью ни один человек и ни один компьютер.

Люди бессознательно противятся сложностям и склонны все Упрощать. Они проводят простые сравнения, идут кратчайшими путями и руководствуются привычными правилами. Так продолжается, пока они не натыкаются на плотную, высокую и непреодолимую стену противоречий, которую так просто не обойдешь. И люди останавливаются. Они начинают вести себя, как сатиры, — сплетничают, заключают союзы и, в конце концов, пускаются в авантюры.

Верховный Совет гудел, словно потревоженный улей. Любой новоприбывший мог направить весь этот хаос в нужную ему сторону. Пора показать им направление. Так подсказывала ему интуиция, обострившаяся после Сатирукопии.

…А потом, пообещал себе Гэри, можно будет вернуться к моделированию Империи…

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал Клеон, входя в приемную. Его церемониальные одежды горели красным цветом, а плюмаж на шляпе был похож на причудливый фонтан. Гэри едва сдержал смех. Он никогда не носил официальных нарядов, предписанных традициями.

— Я счастлив, что наконец могу появиться в профессорской одежде, сир.

— А ты чертовски удачлив. Волнуешься?

С удивлением Гэри обнаружил, что ни капли не беспокоится. Странно, особенно если учитывать тот факт, что во время прошлого визита сюда его едва не убили.

— Нет, сир.

— Я всегда созерцаю великие полотна, прежде чем отправляться на подобные представления. — Клеон взмахнул рукой, и одна из стен приемной озарилась светом.

Появилась картина классической тренторианской школы живописи: «Поглощенные фрукты», созданная знаменитой Бетти Уктониа. Полотно изображало томаты, поедаемые гусеницами. Их окружали омерзительные богомолы, которые ели гусениц. И, наконец, тарантулы и жабы, жующие самих богомолов. Более поздняя работа Уктониа, «Детское питание», была посвящена рождению крысят, которых ловили и пожирали разнообразные хищники, маленькие и большие.

Гэри знал, откуда берутся подобные направления в живописи — из убежденности тренторианцев, что дикая природа отвратительна, зла и бессмысленна. Лишь в городах существует порядок, и лишь в городах гуманизм пустил корни. Большинство секторов питались продуктами, выращенными искусственно. Теперь восстание тиктаков лишило их пищи.

— Мы готовились к полному переходу на искусственную еду, — сказал Клеон с горечью. — А сейчас Трентор кормят двадцать сельскохозяйственных планет, на перевозку брошены все корабли. Представляешь? Конечно, Дворец снабжается неплохо.

— В некоторых секторах голод, — заметил Гэри. Ему хотелось рассказать Клеону о скрытых пока угрозах, но тут появился императорский эскорт.

Лица, голоса, яркие краски, свет, заполненный людьми зал.

Гэри вслушивался в ничего не значащие фразы, захваченный мощью и древностью этого места. Много тысяч лет назад стены были покрыты историческими таблицами, рассказывающими о традициях и величии…

А потом он внезапно оказался на трибуне и начал речь, совершенно не представляя, каким образом он сюда попал. Он был приподнят и вдохновлен. Где-то очень глубоко в нем бушевали чувства сатира: восторг того, кто сумел привлечь всеобщее внимание. Это было действительно волнующе. Многие политики сходили от этого с ума. Но только не Гэри Селдон, к счастью. Он набрал в грудь воздуха и начал:

— Позвольте мне бросить камень в огород представительства. Вопрос касается менее плотно населенных секторов. Но ведь и Совет Спирали занимается менее населенными мирами. Таким образом, далити — здесь и в своих Зонах по всей Галактике — остались не у дел. А ведь перед лицом таких кризисов, как Сарк, тиктаки и беспорядки, мы должны сплотиться как никогда. — Он перевел дыхание. — Что мы можем предпринять? Все системы представительства чреваты предвзятостью. Я представлю Верховному Совету теорему, которая, как я убедился, наглядно доказывает мои слова. И рекомендую передать ее математикам для проверки.

Он слабо улыбнулся, не забыв обвести взглядом аудиторию.

— И не доверяйте мнению политиков, даже если они немного разбираются в математике.

Дружный смех подбодрил его.

— Любая выборная система имеет свои нежелательные и ошибочные стороны. Открытый доступ предшествует неотвратимому приходу демократии.

— Только не далити! — раздался чей-то выкрик с места. Зал одобрительно заворчал.

— И для них тоже! — немедленно крикнул Гэри. — Мы обязаны принять их в наши ряды, выслушав их жалобы!

Овации, свист. Пора наносить удар, решил он.

— И тот, кому выгодна прежняя схема, не признает истинной Демократии, Демократии с большой буквы.

Недовольные голоса звучали из фракции аристократов — ничего удивительного, этого и следовало ожидать.

— Так поступают их противники! История учит нас… — Он умолк, давая слушателям время прийти в себя и вникнуть в его дальнейшие слова. Наверняка сейчас они подумали: «Неужели же он будет рассказывать о психоистории?» Но Гэри спокойно продолжил:

— …что, как ни крои одежду, швы будут видны. У нас представлены все секторы, и крупные, и маленькие. Вся галактическая спираль, все Зоны — и основные, и второстепенные. Эти группы никогда бы не влияли на политику, если бы мы избирали представителей лишь по количеству голосов в каждой Зоне или каждом секторе.

— А мы и радуемся! — крикнул явный представитель какого-то меньшинства.

— Я вынужден не согласиться. Мы должны переменить закон — так требует история!

Крики, аплодисменты. Вперед!

— Поэтому я предлагаю новый закон. Если сектору принадлежат, скажем, шесть мест, мы не будем делить сектор на шесть округов. Вместо этого дадим каждому выборщику по шесть голосов. Он или она могут распределить голоса между кандидатами или отдать их все за одного кандидата. Таким образом, явное меньшинство может избрать своего представителя, если будет голосовать заодно.

Пораженное молчание. Гэри с силой произнес последние слова. Он был вынужден тянуть время, так сказал Дэниел. Правда, Гэри не знал, как слушатели воспримут его предложение.

— Эта схема позволит избежать этнических и иных предпочтений. Группировки могут выстоять, только если они действительно едины. Ведь их участники участвуют в тайном голосовании. И никакой демагог не сможет их контролировать.

Гэри помолчал, затем закончил:

— Если я стану премьер-министром, я сделаю эту схему обязательной по всей Великой Спирали!

Именно — прямо в яблочко. (Странная древняя пословица — что значит «яблочко»?) Он сошел с трибуны под взрыв громовых аплодисментов.

Гэри всегда думал, что права его мать: «Если человек велик, это проявится не в один пламенный час, а в течение долгих кропотливых рабочих дней». Обычно она говорила так, когда Гэри забрасывал домашнюю работу, увлеченный книгами по математике.

Сейчас он видел доказательство обратного — величие пришло само.

В огромном зале отдыха его со всех сторон окружили проницательные делегаты, и у каждого был свой вопрос. Все ждали, что он будет просить голосовать за него.

Но Гэри не стал. Вместо этого он говорил о тиктаках, о Сарке. И ждал.

Клеон удалился, как того требовали традиции. Вокруг Гэри собралась огромная толпа.

— Что предпринять относительно Сарка?

— Карантин.

— Но там сейчас полный беспредел!

— Это нужно прекратить.

— Но это неспортивно! Вы пессимистично утверждаете…

— Сэр, слово «пессимист» придумали оптимисты, чтобы так называть реалистов.

— Вы забываете о нашем имперском долге, и мятеж… — Я только что прибыл с Сарка. А вы?

Посредством таких перепалок он избежал неловких разговоров о будущем голосовании. И, конечно же, он продолжал следить за Ламерком. Кажется, Верховному Совету его предложение о далити понравилось больше, чем грубый напор Ламерка.

А его непреклонность по отношению к Сарку вызвала даже уважение. Те, кто считал его мягкотелым академиком, удивились. Притом его интонации выдавали искренние переживания по поводу Сарка. Гэри ненавидел беспорядок, и он знал, что принесет Сарк Галактике.

Конечно, он не был так наивен, чтобы полагать, будто предложенная им новая система представительств решит судьбы Империи. Но она может решить его собственную судьбу…

Невзирая на явные свидетельства обратного, Гэри пришел к выводу, что тяжкий труд и высокие требования необходимы каждому взрослому человеку. Что жизнь выжимает из тебя все соки и ничего не прощает, что ошибки и расплата идут бок о бок. Имперские, политики казались обратным примером, но он был здесь всего лишь начинающим, как судачили о нем вокруг…

Подошел служащий и сказал, что с ним хочет поговорить Ламерк.

— Где? — прошептал Гэри.

— Неподалеку от Дворца.

— Тем лучше для меня.

Как и предсказывал Дэниел. Даже Ламерк не осмелится напасть на него во Дворце, памятуя прошлую неудачу.

Глава 12

По пути запищал его комм. Пришло закодированное сообщение. Поджидая Ламерка в вестибюле, Гэри расшифровал письмо.

Пятнадцать союзников и сторонников Ламерка убиты или ранены. Промелькнули картины: один споткнулся и упал, второй вошел в неисправный лифт… Все это произошло в течение последних нескольких часов, когда созыв на Верховный Совет позволил точно предсказать, где они появятся.

Гэри подумал о загубленных жизнях. Ответственность за их смерть лежит на нем, поскольку он был причиной. Роботы прикончили жертвы, не понимая, что за этим последует. Моральная тяжесть падает… на кого?

«Несчастные случаи» произошли по всему Трентору. Немногие догадаются связать их воедино, кроме…

— Академик! Рад вас видеть, — начал Ламерк, усаживаясь в кресло напротив Гэри. Они не стали кивать друг другу, а уж тем более пожимать руки.

— Кажется, мы с вами не слишком ладим, — заметил Гэри.

Ничего не значащий комментарий. У него в запасе было много таких замечаний, и он пустил их в ход одно за другим, стараясь протянуть время. Похоже, Ламерк еще не узнал о том, что произошло с его союзниками.

Дэниел сказал, ему понадобится пять минут, чтобы «эффективность была максимальной» — что бы это ни значило.

Еще некоторое время Гэри парировал ответы Ламерка. Он специально использовал неагрессивную позу и мягкий тон, чтобы успокоить противника. После знакомства с сатирами он стал прекрасно разбираться в таких деталях.

Они находились в Доме Совета рядом с Дворцом, у входа переминались их охранники. Ламерк сам выбрал комнату с экзотическим цветником. Обычно она служила для отдыха представителей сельских Зон и потому утопала в зелени и цветах. Непривычные на Тренторе насекомые вились вокруг, собирая цветочный нектар.

Дэниел что-то задумал. Но как он сможет добраться до врага, если рядом его охрана? Как сумеет обойти все сенсоры и сканеры?

Ламерк выбрал для обсуждения проблему восстания тиктаков. Под невинной темой скрывался подтекст: их борьба за пост премьер-министра. Все знали, что через пару дней Ламерк вынесет этот вопрос на голосование.

— У нас есть доказательства, что кто-то подсадил в тиктаки вирус, — сообщил Ламерк.

— Без сомнения. — согласился Гэри. И отогнал жужжащее насекомое.

— Очень забавный вирус. Мои техники говорят, что он скорее похож на маленький разум, а не на вирус.

— Настоящее бедствие.

— О, да. Очень смахивает на то, что называют «чувствительной слабостью».

— Думаю, это не просто электронная болезнь, а самоорганизующийся комплекс веры.

Ламерк удивился.

— Да, тиктаки болтают о «моральном императиве» — не есть живого, ни растений, ни животных…

— Они искренне верят, что это правильно.

— Чертовски странно.

— Вы пока не представляете себе всей картины. Если мы не справимся с этим, Трентор навсегда перейдет на новую диету.

— Ни зелени, ни выращенного мяса? — нахмурился Ламерк.

— И вскоре это расползется по всей Империи.

— Вы уверены? — Ламерк выглядел глубоко взволнованным. Гэри замялся. Он должен помнить, что и у других могут быть идеалы. Возможно, Ламерк…

А потом он вспомнил, как висел над шахтой лифта, цепляясь одними ногтями.

— Абсолютно уверен.

— Вы думаете, что это только признак, только первый симптом? Того, что Империя… умирает?

— Не обязательно. Тиктаки — отдельная проблема на фоне общего социального упадка.

— Вы знаете, почему я хочу стать премьер-министром? Я хочу спасти Империю, профессор Селдон.

— Я тоже. Но ваш выход — политические игры — недостаточен.

— А ваша психоистория? Если я воспользуюсь…

— Она моя, но она еще не готова. — Гэри не стал говорить, что Ламерк был бы последним человеком, которому он доверил бы психоисторию.

— Мы должны работать вместе, неважно кому достанется пост премьер-министра. — Ламерк улыбнулся, абсолютно уверенный в победе.

— Несмотря на то, что вы несколько раз пытались меня убить?

— Что? Послушайте, я слышал об этих покушениях, но неужели вы думаете…

— Я просто поражаюсь, как много значит для вас этот пост. Ламерк тут же сбросил невинно-удивленную маску. И осклабился.

— Только дилетант может задать такой вопрос.

— Всего лишь власть?

— А что же еще?

— Люди.

— Ха! Ваши уравнения людей в расчет не принимают.

— Но сам я до такого не опускаюсь.

— Что доказывает, что вы дилетант. Одна-другая жизнь ничего не значат. Чтобы руководить, вести за собой, вы должны быть выше сентиментальных соплей.

— Возможно, вы правы. — Он уже видел все это в модели, построенной на сатирах, в пирамиде Империи, в большой игре бесконечных интриг аристократов. Он вздохнул.

Что-то привлекло его внимание, какой-то тоненький голосок. Гэри слегка повернул голову и откинулся на спинку кресла.

Тихий голосок принадлежал крохотному насекомому, которое кружилось у самого уха.

«Отойди в сторону, — повторяло оно. — Отойди в сторону».

— Я рад, что вы одумались, — продолжал Ламерк. — Если бы вы сейчас отошли в сторону, не тянули на себя голоса…

— С чего бы это?

Гэри поднялся и, скрестив руки за спиной, подошел к огромному цветку, высотой с человека. Лучше сделать вид, что он чувствует себя не в своей тарелке.

— Могут пострадать те, кто рядом с вами. — Юго?

— Какой-нибудь маленький несчастный случай. Считайте это моей визитной карточкой.

— Сломанная нога. Ламерк пожал плечами.

— Могло быть и хуже.

— А Сатирукопия? Ваддо был вашим человеком? Ламерк махнул рукой.

— Вы не разобрались в деталях. В той операции мои люди работали совместно с людьми академика Потентейт. Уж поверьте.

— Вы так беспокоитесь обо мне. Ламерк прищурился.

— Мне нужно большинство голосов. И я использую каждую возможность.

— Больше голосов, чем вы уже набрали.

— Вот именно — когда ваши голоса достанутся мне.

Две пчелы слетели с розового цветка и закружились возле Ламерка. Он мельком взглянул на них и отогнал. Пчелы отлетели.

— Вы рискуете очень многим.

— Большим, чем моя жизнь?

— И жизнь вашей жены, не забывайте, — усмехнулся Ламерк.

— Я никогда не забываю угроз в адрес моей жены.

— Мужчина должен быть реалистом. Обе пчелы вернулись.

— Я слушаю вас, продолжайте.

Ламерк оскалился и откинулся на спинку кресла. Он был полностью уверен в своих силах. Только он открыл рот…

Между пчелами проскочила молния — прямо сквозь голову Ламерка.

Когда вспыхнул желтый электрический разряд, Гэри упал на пол. Ламерк почти поднялся. Электрическая дуга проскочила через оба его уха. Его глаза полезли на лоб. Изо рта вырвался тонкий визг.

И тут все закончилось. Пчелы упали, словно вспышка истощила их силы.

Ламерк сделал шаг вперед. Падая, он успел вытянуть руки. Его пальцы конвульсивно сжимались и разжимались. Но хватали только пустоту. Тело Ламерка дернулось и обмякло. И лишь мышцы рук продолжали дергаться и сокращаться.

Заледенев, Гэри понял, что даже в последние мгновения перед смертью этот человек тянулся к его горлу.

Глава 13

Он окунулся в многомерное пространство, где не надо было думать о политике.

Как только Гэри вернулся в Университет, он сразу же пожелал остаться один. Столпотворение, последовавшее за убийством Ламерка, смело можно считать худшими часами за всю его жизнь.

Совет Дэниела оказался полезным: «Что бы я ни сделал, оставайся в своей роли: математика, обеспокоенного случившимся, но стоящего выше суеты». Какая там суета, это был сущий кошмар! Вопли, обвинения, паника. Гэри пришлось стерпеть все — и тыканье пальцами в лицо, и угрозы. Когда Гэри вышел из зала, где произошло убийство, личный эскорт Ламерка схватился за оружие. Гвардейцы Гэри уложили пятерых.

Теперь уже весь Трентор, а скоро и вся Империя озлится и призадумается. Внутри у пчел-убийц были крошечные позитронные батареи, которые и разрядились через голову Ламерка. Эта технология считалась давным-давно утерянной. Попытки проследить, кто ее возродил, никуда не привели.

В любом случае ни одна ниточка не вела к Гэри. Пока.

В соответствии с традициями убийство было совершено на расстоянии, руками посредников. Которым тоже дорога своя шкура. Присутствие Гэри при убийстве отвело от него подозрения — как и предсказывал Дэниел. Именно эта сторона дела Гэри понравилась больше всего: предсказание сбылось. Когда разразился скандал, ни один человек не заподозрил, что Селдон имеет к этому какое-то отношение.

Но Гэри знал пределы своих сил, а они были уже на исходе. Он мог участвовать в этом хаосе, лишь переводя его в математические категории.

Это уже становилось привычкой — выражать абстракциями все, что ему довелось пережить.

Он летел через измерения, вглядываясь в психоисторическую эволюцию Империи. Перед ним развернулась вся Галактика, но не живой звездной спиралью, а уравнениями математического пространства. Пики стабильности вздымались гребнями, обозначая существующие общества, в то время как в долинах бурлили останки погибших миров.

Сарк! Он высветил саркианскую Зону и запустил динамику на полную скорость. Новое Возрождение вело к тотальной культурной катастрофе. Конфликты заполнили всю область, они росли быстро и неуклонно, словно побеги бамбука. Пики стабильности рушились. Их обломки заваливали долины, превращая тропинки между горами в непроходимые завалы.

А это значило, что не только отдельные люди, но и целые планеты не смогут выбраться из страшных долин хаоса. Эти миры погрязнут в болоте на многие эпохи. А затем…

Багровое пламя. Рождение новой звезды. И война станет еще опасней.

И солнечная система станет «зачищенной» — кошмарный термин, который употребляли древние агрессоры, — пока новая не превратится в обычное солнце. Но к тому времени миры превратятся в ад, и выживут лишь те, кто успеет спрятаться в пещерах и запастись едой на несколько лет, пока новая звезда не стабилизируется.

Гэри пришел в ужас. Хотя все это предстало перед ним в абстракциях, но смерть и разрушения потрясли его даже в такой форме.

В категориях уравнений, которые не знают этики и морали, война представала всего лишь обходным путем сквозь завалы, перекрывшие тропинки. Война грозила стать опустошительной, лавинообразной и быстрой.

Если война превысит «производительные» параметры, то галактическая система может быть втянута в еще несколько войн. Зональные войны станут повторяться и быстро наберут силу и размах. С течением времени, которое для Гэри промелькнуло за несколько секунд, от Сарка расползется алая зона боевых действий, полыхающая по краям оранжевым цветом беспорядков.

Было еще одно продолжительное, неравномерное дерево событий, которое разряжало конфликты. Микроскопические мирные сообщества. Вовлеченные в конфликты люди, вероятно, не понимали, что медленные размеренные колебания улучшали их жизнь. Они никогда не загадывали дальше следующего дня, и собственная жизнь волновала их гораздо больше всего остального.

Модель «ожидаемой пользы» не могла предсказать этой развязки. С этой точки зрения, все войны начинались по вполне объяснимым причинам, за которыми стояли определенные зональные «действующие лица», не зависящие от опыта, накопленного социумом в целом. Но когда войны перестанут быть редкостью, саркианская зональная система начнет обучаться.

Гэри посетила вспышка прозрения. Общества — это сложная сеть параллельных процессоров.

Каждый работает над решением собственной проблемы. Каждый связан с остальными.

Но ни один отдельный процессор не знает, что он обучается.

Как Сарк и Империя. Империя может «знать» то, что недоступно ни одному человеку. Более того, она знает то, что неизвестно никакой организации, планете или Зоне.

До настоящего момента. До тех пор, пока не появилась психоистория.

Предстоит новый прорыв.

В течение миллионов лет Империя создавала форму самосознания, которой не было у человека, да и не могло быть. Глубокое знание иного порядка, чем то, которое вмещает человек.

Гэри присвистнул от удивления. Он попытался проверить, не допустил ли где ошибку…

В конце концов, он открыл новые данные и новые связи. Гэри знал чудовищно древнюю общую теорему: если все составляющие системы тесно связаны и ты можешь изменить одну из них, значит, ты можешь контролировать все элементы этой системы. Систему можно вести к нужной точке, воздействуя на ее составляющие. Она спонтанно перепрограммирует себя и двинется, куда тебе нужно.

В по-настоящему сложных системах весь комплекс причинно-следственных связей — выше человеческого понимания. И возможно, самый главный вывод Гэри — комплекс этот даже не стоило пытаться понять.

Но это… Он расширил многомерный пейзаж, отодвинув горизонты вдоль осей координат на такую бесконечность, что едва мог окинуть взглядом весь открывшийся мир.

По всей Империи кипела… жизнь. Разрозненные части уравнений сошлись, открыв путь информации-знанию-мудрости. И все это не известно никому.

Не было известно до настоящего момента.

Психоистория открыла сущность, большую, чем человеческая, большую даже, чем само человечество в целом.

Неожиданно Гэри увидел, что Империя обладает собственным ландшафтом, более величественным и обширным, чем он подозревал. Сложный организм Империи, балансируя на грани между порядком и всесокрушающим хаосом, оказался «отравлен». К этому Империя шла многие миллионы лет, ставя перед собой и решая такие задачи, о которых человечество не имело ни малейшего понятия. Она умела приспосабливаться и развиваться. Ее кажущая «стабильность» на самом деле доказывала, что Империя достигла наивысшей точки пика развития.

И Гэри видел, что вскоре ей суждено скатиться в гибельную пропасть.

«Гэри! Случилось ужасное. Приходи!»

Ему ужасно хотелось остаться, узнать больше… но его звала Дорс.

Глава 14

— Мои агенты, мои братья… мертвы, — погасшим голосом сказал Дэниел.

Он сидел, совершенно потерянный, в кабинете Гэри. Дорс, как могла, утешала его. Гэри потер глаза, еще не вполне придя в себя после электронного погружения. Все произошло так быстро… Слишком быстро…

— Тиктаки! Тиктаки напали на моих, моих… — Дэниел был не в силах продолжать.

— Где? — спросила Дорс.

— По всему Трентору! Может, мы с тобой последние, кто остался… — Дэниел закрыл лицо руками.

Дорс свела брови:

— Наверняка это как-то связано с убийством Ламерка.

— Да, косвенно.

Оба робота уставились на Гэри. Он облокотился о стол, чувствуя себя слабым и обессиленным после прогулки по виртуальности. И долго всматривался в лица роботов.

— Это стало частью большего… плана.

— Какого плана? — спросила Дорс.

— По прекращению бунта тиктаков. Мои вычисления показали, что вскоре он распространился бы по всей Империи. Последствия были бы фатальными.

— Сделка? — Дэниел прижал к губам тонкую розовую салфетку.

Гэри заморгал, пытаясь избавиться от тяжкого груза вины.

— Я не смог проконтролировать все.

— Ты использовал меня, не так ли? — ледяным тоном спросила Дорс. — Я передала тебе сведения, которые прислал Дэниел, о том, где находятся сторонники Ламерка…

— И я сообщил их тиктакам. Да, все верно, — печально сказал Гэри. — Довольно простой технический трюк, особенно если тебе помогают из Сети.

Услышав последние слова, Дэниел прищурился. Потом расслабил лицевые мышцы и сказал:

— Значит, людей Ламерка убили тиктаки. Ты знал, что я никогда не пошел бы на массовые убийства, даже чтобы поддержать тебя.

Гэри грустно кивнул.

— Я понял, что ты следуешь своему плану. Нулевой Закон ставит жесткие рамки, и мое назначение на пост премьер-министра не оправдывает такого нарушения Первого Закона.

Дэниел не сводил с Гэри тяжелого взгляда.

— Итак, ты добился своего. Ты использовал меня и моих роботов в качестве ищеек!

— Именно так. Тиктаки шли по пятам за твоими роботами. Вообще-то они глупые и совершенно бесхитростные. Но зато они не связаны Первым Законом. Как только они узнали, на кого нападать, мне осталось лишь подать сигнал, по которому они начнут атаку.

— Сигнал — это начало твоей речи, — сказала Дорс. — Союзники Ламерка в это время наверняка сидели у экранов и слушали. Достать их ничего не стоило, ты обрек их на смерть!

— Да, — вздохнул Гэри.

— Это так не похоже на тебя, Гэри, — заметила Дорс.

— Все решало время, — жестко отрезал Гэри. — Они много раз пытались меня убить. И могли бы преуспеть в этом, даже если бы я никогда не стал премьер-министром.

— Я никогда бы не подумала, — мягко произнесла Дорс, — что тобой могут руководить такие… хладнокровные побуждения.

Гэри скользнул по ней потухшим взглядом.

— Я тоже. Единственная причина, почему я все-таки решился на это, было то, что я видел будущее — мое будущее — очень четко.

По лицу Дэниела пронеслось облако эмоций, каких прежде Гэри никогда у него не замечал.

— Но мои братья… почему они? Я никак не могу понять. Почему они должны были умереть?

— Я виноват, — хрипло сказал Гэри. — Меня попросту перехитрили.

— Разве ты не знал, что роботы могут погибнуть? Гэри печально покачал головой.

— Нет. Хотя я должен был предвидеть. Это же очевидно! — Он ударил себя кулаком по лбу. — Раз уж тиктаки выполнили мое задание, значит, они с тем же успехом могли выполнить требование мемов.

— Мемов? — переспросил Дэниел.

— И что у тебя был за план? — резко спросила Дорс.

— Покончить с восстанием тиктаков. — Гэри посмотрел на жену, стараясь избегать глаз Дэниела. — Мои расчеты показали, что вскоре оно распространится по всей Империи.

Дэниел встал.

— Я понимаю твое право принимать решения по поводу жизни людей. Нам, роботам, не дано знать, как ты можешь об этом рассуждать, но мы и не созданы для этого. И все же, Гэри, ты заключил сделку с силами, которых не понимаешь!

— Я не смог предвидеть их следующий шаг. — Гэри чувствовал себя последним ничтожеством, но все же отметил про себя, что Дэниел знает о мемах.

А Дорс не знала.

— Чей следующий шаг? — спросила она.

— Древних сознаний, — ответил Гэри. И вкратце рассказал о своих недавних блужданиях в Сети. О множестве сознаний, обитающих в виртуальной реальности, холодно и расчетливо стремящихся к мести.

— И виноваты мы, роботы? — прошептал Дэниел. — Я подозревал…

— Они обвиняют вас в жестокостях, совершенных на ранней стадии нашей экспансии по Галактике. Или что-то в этом роде.

Гэри оглянулся на Дорс, которая все еще смотрела на него молча и потрясенная.

— А где они жили? — осторожно спросил Дэниел.

— Огромное скопление в Галактическом Центре — помнишь такое?

— Именно там они и скрывались все это время?

— Не всегда. Довольно давно они переселились на Трентор, когда наша Сеть расширилась настолько, что уже могла поддерживать их. Они поселились в уголках и переходах электронной паутины. Сеть росла, и они росли вместе с ней. Теперь они достаточно сильны, чтобы начать наступление. Они могли выжидать и дольше, подготовиться лучше — если бы не двое симуляторов, которые подтолкнули их к действию.

— Эти саркианские симы — Жанна и Вольтер, — медленно произнес Дэниел.

— Ты знал о них?

— Я… пытался стереть их. Саркианские модели вредны для Империи. Я нанял этого парня, Нима, но он ничего не сумел сделать.

Гэри улыбнулся.

— Просто ему не хотелось. Ему нравились эти симы.

— Я должен был почувствовать это, — сказал Дэниел.

— Ты способен улавливать наше ментальное состояние, не так ли? — спросил Гэри.

— Не всегда. Легче всего прощупать человека, если в детстве он перенес некоторые болезни. Так бывает часто, но Ним не болел в детстве. И все же я заметил, что люди обожают наблюдать за себе подобными, которые принимают вид чего-то другого.

«Как роботы? — подумал Гэри. — Тогда почему мы наложили на них запрет много тысяч лет назад?»

Дорс смотрела на них обоих, понимая, что они затронули слишком скользкую тему.

— Разум-мем, — медленно начал Гэри, — блокировал Нима, когда он искал симов по Сети. Но парень прекрасно справился, когда мне потребовалась его помощь, чтобы проникнуть в Сеть. Когда все это закончится, я извинюсь перед ним.

— Эти симы и им подобные, — холодно сказал Дэниел, — все еще опасны. Гэри, я умоляю тебя…

— Не волнуйся, я знаю. Я займусь ими. Меня больше беспокоят мемы.

— Неужели они всех нас ненавидят? — тихо спросила Дорс, стараясь постигнуть смысл сказанного.

— Людей? Да, но не так сильно, как роботов, любовь моя.

— Нас? — удивилась она.

— Давным-давно роботы причинили им вред.

— Да! — громко сказал Дэниел металлическим голосом. — Чтобы защитить человечество.

— И эти древние создания возненавидели вас за вашу жестокость. Когда роботы прочесали Галактику, мы обнаружили, что она легла нам в руки как спелый плод. — Гэри включил голоизображение. — Эту картину я скачал из памяти древних существ.

Через черную равнину пролегла яркая полоса. Сильный ветер раздувал пламя и гнал по высокой зеленой траве. Языки пламени пожирали сочную траву и вбирали все новые и новые жертвы. А над жаркой линией огня поднимался густой смрадный дым.

— Беспощадный огонь, — пояснил Гэри. — Именно так представлялись этим созданиям роботы-исследователи двадцать тысяч лет назад.

— Мы выжгли Галактику? — ужаснулась Дорс.

— Чтобы сделать ее безопасной для вашего бесценного человечества, — добавил Гэри.

— И за это, — сказал Дэниел, — они хотят отомстить. Но почему именно сейчас?

— Они наконец накопили сил… и сумели засечь вас, роботов. Отличить вас от тиктаков.

— Каким же образом? — холодно спросил Дэниел.

— Когда нашли сбежавших симов. Поработав над ними, они вышли на меня, а потом на Дорс. Дальше был ты.

— У них такие длинные руки? — не поверила Дорс.

— Задумайся, вся электронная почта, все показания датчиков и медицинских приборов, все микроустройства… У них много средств для охоты.

— Им помог ты! — отрезал Дэниел.

— Я связался с ними ради блага Империи.

— Сперва они убили людей Ламерка, потом моих роботов. Напустили на каждого из них дюжину тиктаков и забили насмерть.

— Всех? — прошептала Дорс.

— Пожалуй, трое спаслись, — Дэниел выдавил слабую улыбку. — Мы намного совершенней, чем эти… автоматы.

Гэри покачал головой.

— Мы так не договаривались. Они… использовали меня.

— Думаю, что всех нас использовали. — Дэниел горько посмотрел на Гэри. — Только по-разному.

— Мне пришлось сделать это, старина Дэниел.

Дорс не могла отвести от Гэри взгляда.

— Я тебя не узнаю.

— Иногда быть человеком — занятие более тяжкое, чем может показаться, — мягко ответил Гэри. Глаза Дорс вспыхнули.

— Враги погубили мой народ!

— Я должен был отыскать выход…

— Роботы, особенно человекоподобные, всегда были слугами, они… — начала Дорс.

— Моя дорогая, ты более человечна, чем кто-либо из тех, кого я знал.

— Но убийство!

— Убийства были и будут. И мы не в силах остановить эти странные создания.

Гэри вздохнул и только сейчас осознал, как далеко он зашел. Это все власть, которая превращает мир в арену сражения и не выпускает тебя из когтей. Он стал частью этой силы и знал, что никогда больше ему не быть простым тихим и скромным математиком.

— А ты уверен? — спросила Дорс. — Почему ты нам не рассказал, мы могли бы…

— Мемы уже отыскали вас. Если бы я замешкался, они бы убили вас двоих и только потом напали на остальных.

— А… мы? — напряженно спросил Дэниел.

— Я спас вас обоих. Это часть сделки. Дэниел поник.

— Наверное, я должен… поблагодарить тебя. Гэри посмотрел на старого друга с сочувствием.

— Ты… взвалил на себя тяжелую ношу. Дэниел склонил голову.

— Я пренебрег Законом и послушался тебя. Теперь склонил голову Гэри.

— Ламерк. Я был там. Твои пчелы убили его.

— Или так показалось со стороны.

— Что? — Гэри уставился на Дэниела, который нажал какую-то точку на запястье, а затем повернулся к входной двери. Немного помедлив перед защитным экраном, в кабинет вошел ничем не примечательный человек в простом рабочем комбинезоне.

— Наш мистер Ламерк, — представил прибывшего Дэниел.

— Но это не… — начал Гэри и осекся, заметив явное сходство. Только у нового Ламерка был выпрямлен нос, скулы стали острее, волосы — тоньше и каштанового цвета, а уши прижались к черепу. — Но я видел его смерть собственными глазами!

— Никто не отрицает. Электрический разряд оглушил его, и если бы не расторопность моих тайных помощников, которые сразу же оказали ему медицинскую помощь, он так и остался бы мертвым.

— И вы сумели вернуть его к жизни после такого?!

— Древнее искусство.

— И как долго человек может пробыть мертвым, прежде…

— При низкой температуре — около часа. Нам пришлось поторопиться, — спокойно сказал Дэниел.

— Отдавая дань уважения Первому Закону, — добавил Гэри.

— Обходной маневр. Ламерку не был причинен особый вред Теперь он сможет применить свои таланты на новом поприще.

— Да ну? — не поверил Гэри, только сейчас заметив, что Ламерк все это время молчал. Он стоял, внимательно прислушиваясь к разговору, и не сводил глаз с Дэниела.

— Я обладаю определенной позитивной властью над человеческим сознанием. Древний робот по имени Жискар научил меня влиять на нейронные связи головного мозга. Я изменил мотивации Ламерка и стер некоторые воспоминания.

— И какие же? — недоверчиво спросила Дорс.

Гэри понял, что для нее Ламерк так и останется врагом номер один, пока она не убедится в обратном. Дэниел махнул Ламерку рукой.

— Говори.

— Я понимаю, что вел себя не правильно. — Ламерк говорил сухим спокойным голосом, без обычной для него страстности. — Приношу свои извинения, особенно вам, Гэри. Я не могу перечислить свои ошибки, но сожалею о них. Теперь я стал лучше.

— И тебе не жаль своих воспоминаний? — бросила Дорс пробный камень.

— Мне они неприятны, — рассудительно ответил Ламерк. — Бесконечная череда варварских желаний и ненасытных амбиций, насколько я помню. Кровь и ярость. Ничего хорошего, так зачем это сохранять? Теперь я буду гораздо лучшим человеком.

Гэри испытывал удивление и страх одновременно.

— Если ты способен на такое, Дэниел, то почему ты тратил время и силы на споры со мной? Взял бы, да и изменил меня!

— Я не осмелился, — спокойно ответил робот. — Ты не такой, как остальные.

— Все дело в психоистории? Тебя удержала только она?

— Да. К тому же ты не болел в детстве лихорадкой. В таких случаях я бессилен. Например, когда мы встретились на людях и ты попросил моей помощи, я не смог ощутить, что ты направишь тиктаков против людей Ламерка.

— Понятно. — Гэри с ужасом осознал, какая тонкая нить удерживала его от провала. Стоило всего лишь переболеть парочкой детских болезней!

— Я с нетерпением жду своего нового задания, — заявил Ламерк. — У меня будет новая жизнь.

— И какое задание? — поинтересовалась Дорс.

— Я оправлюсь в Зону Бенин в качестве регионального менеджера. Ответственность и много великолепных возможностей.

— Прекрасно, — успокоилась Дорс.

Что-то в поведении Ламерка бросало Гэри в дрожь. Вот это власть! Бессмертный робот был настоящим колдуном.

— Ваш Нулевой Закон…

— Очень важен для психоистории, — закончил Дэниел.

Гэри нахмурился.

— Как?

— Нулевой Закон является следствием Первого Закона. Как еще защитить отдельного человека от повреждений, если не поддержкой порядка и нормального функционирования всего человеческого сообщества в целом?

— Но, лишь имея на руках достоверную теорию о будущем, вы можете знать, что в данный момент является самым необходимым, — сказал Гэри.

— Именно. Еще со времен, когда Жискар был молод, роботы трудились над созданием такой теории, но смогли составить лишь грубую и приблизительную модель. Таким образом, ты, Гэри, незаменим. Но я все же прошел по грани Первого Закона, когда выполнял твои приказы, отправляя роботов следить за приверженцами Ламерка.

— Ты что-то почуял?

— Сбои в позитронных связях проявляются в том, что мне трудно говорить и двигаться. Так все и было. Должно быть, я почувствовал, что посылаю моих роботов убивать людей. У древнего Жискара случались подобные трудности, когда пересекались Нулевой и Первый Законы.

У Дорс задрожали губы от едва сдерживаемых чувств.

— Все мы доверяли тебе решения, касающиеся противоречия двух основных Законов. Никто из нас не вынес бы напряжения, какое выпало на твою долю.

Стараясь успокоить старого друга, Гэри сказал:

— У тебя не было выбора, Дэниел. Я буквально вынудил тебя. Дэниел поднял глаза на Дорс, по его лицу скользнули тени обуревавших его чувств, походивших на предсмертные муки.

— Нулевой Закон… Я жил с этим так долго… много тысяч лет… и уже…

— Это явное противоречие, — мягко произнес Гэри, понимая, что вступает на запретную территорию и потому должен действовать осторожно. — Концептуальная проблема, которая рано или поздно встает перед любым человеком.

— Она неразрешима для нас, — прошептала Дорс, — если только опасность не грозит самому нашему существованию.

Дэниел опустил голову.

— Когда я отдал приказ, в моем сознании поднялась волна агонии, которую мне удалось одолеть с огромным трудом.

У Гэри к горлу подкатил комок, и он едва смог выдавить:

— Старина, у тебя не было выбора. За все время, пока ты работаешь с людьми, неужели ты не сталкивался с подобными противоречиями?

Дэниел подтвердил:

— Бывало. И всякий раз я стоял на краю бездны.

— Ты не можешь уйти, — заявила Дорс. — Ты самый лучший из нас. Все держится только на тебе.

Дэниел посмотрел на них, словно ища поддержки. Лицо его засветилось надеждой. — Я думаю… Гэри проглотил ком, застрявший в горле.

— Конечно! Без тебя все рухнет. Ты должен выдержать. Дэниел обратил взгляд в пространство и заговорил хриплым шепотом.

— Моя работа… не закончена… следовательно… я не могу… отключиться. И все же я стремлюсь к этому. Настанет час, когда я завершу работу. И напряжение всех противоречий отпустит меня. Я взгляну в лицо черной пустоте… и это хорошо!

Пылкая речь робота повергла Гэри в тихую грусть. Еще долго они, все трое, молча сидели в его кабинете. Ламерк стоял рядом и тоже молчал. Затем, без единого слова, они встали и разошлись по своим делам.

Глава 15

Гэри сидел перед голоэкраном и в одиночестве смотрел на жадные языки пламени.

Теперь на этом месте выросла Империя. Гэри знал, что он любит Империю, хотя и непонятно почему. Даже страшное откровение о том, что роботы принесли смерть и разрушение древнему электронному народу, не могло убить его любовь. Он надеялся, что никогда не узнает подробности этого древнего преступления.

Впервые в жизни он не хотел знать, чтобы не заработать вечный комплекс вины.

Империя развернулась перед ним еще более прекрасной, чем он ожидал. И более печальной.

Кто бы мог подумать, что человечество не в силах контролировать свою судьбу… что история — это результат взаимодействия сил, которые недоступны человеческому пониманию? Империя выжила лишь благодаря своей метаприроде, а не из-за старания отдельных личностей или даже планет.

Многие стали бы надрывать глотки, доказывая, что человек обладает свободой воли. Не то чтобы их аргументы были неверны или неважны — нет. Просто дело в другом. Они убеждены. Каждому хочется верить, что он хозяин своей судьбы. Логика здесь ни при чем.

Даже Императору не дано большего — сухой лист, который носится по ветру, сам не зная, что его ждет.

Вспомни об Императоре — он и появится. На экране возникло лицо Клеона.

— Гэри! Где ты был?

— Работал.

— Надеюсь, что над своими уравнениями. Пора пустить их в ход. — Сир?

— Только что Верховный Совет собрался на внеочередную сессию. После трагической, э-э, гибели Ламерка и его, э-э, соратников я объявил срочные выборы премьер-министра. — Клеон радостно подмигнул. — Ну, ты понимаешь, чтобы сохранить стабильность.

— О, нет, — застонал Гэри.

— О, да… мой премьер-министр.

— Но разве… никто не заподозрил…

— Тебя? Безвредный академик отправляет наемных убийц по всем секторам Трентора, так? Да не простых убийц, а тиктаков?

— Ну, вы же знаете, что могут болтать… Клеон бросил на Гэри лукавый взгляд.

— Послушай, Гэри… как тебе удалось это устроить?

— Нанял банду выживших роботов.

Клеон громко захохотал, хлопая ладонью по столу.

— Никогда не подозревал, что ты такой шутник. Отлично, я все понял. Не буду выпытывать твои секреты.

Гэри поклялся себе, что никогда не будет лгать Императору. То, что Клеон не поверил, даже к лучшему.

— Заверяю вас, сир…

— Конечно, можешь молчать. Я ведь не настолько наивен.

— А я страшный лгун, сир. — Истинная правда. Пора закрывать эту тему.

— Я хочу, чтобы ты пришел на официальный прием в Верховном Совете. Раз уж ты премьер-министр, пора выходить на публику. Но прежде я хотел бы, чтобы ты обдумал, что делать с Сарком.

— Я могу сказать уже сейчас.

— О? — Клеон просиял.

— В истории существуют рычаги, которые поддерживают стабильность Империи, сир. Новое Возрождение нарушает основные законы и грозит всему человечеству в целом. Его нужно подавить.

— Ты уверен?

— Если мы ничего не предпримем… то человечество может погибнуть. — Гэри вспомнил картину, которую недавно видел в многомерном варианте. — Оставить Новое Возрождение, как есть, и Империя рухнет всего через несколько месяцев.

Клеон нахмурился.

— Так ли это? Что я должен делать?

— Жестоко подавить их. Да, саркиане великолепны, но они не способны заботиться о людях. Они — пример того, что я называю «чумой солипсизма», чрезмерной веры в себя. А это заразно.

— Человеку свойственно…

— Спасите выживших. Пошлите имперские корабли через пространственно-временные тоннели — продовольствие, адвокатов, психиатров, если понадобится. Но лишь после того, как там закончатся беспорядки.

— Ясно. — Клеон одарил его удивленным взглядом, в котором сквозило уважение. — А вы суровый человек, Гэри.

— Когда речь идет о сохранении порядка, о самой Империи — да, сир.

Клеон завел разговор о менее насущных делах, словно не желая продолжать тяжелый разговор. Гэри был рад, что Император не стал расспрашивать его дальше.

Дальнейшие предсказания показывали ряд гибельных перемен, а это значило, что все прежние рычаги поддержания стабильности тоже приходят в негодность. Новое Возрождение было всего лишь самым ярким примером.

Но повсюду, куда только ни обращался взгляд скованного сетью сенсоров Гэри, поднимались волны наступающего хаоса. Империя рушилась, и ни один человек не сумел бы остановить ее падение. Или даже осознать полностью.

Итак, через несколько месяцев Империя начнет распадаться. Военной силой не поправишь нарушившиеся социальные связи и взаимоотношения. Центр не сумеет остановить хаос.

Гэри мог немного замедлить падение — но не больше. Вскоре все Зоны вернутся к древним общественным формациям — феодализму, религиозному поклонению, матриархату…

Конечно, это лишь предварительные выводы. Он надеялся, что свежие факты покажут, что он ошибается. Но сомнения глодали его сердце.

Лишь через тридцать тысяч лет хаоса и смерти все начнет возвращаться к стабильности и порядку. Появится новый, централизующий фактор.

Что-то подобное настоящей Империи? Он не знал.

Все прояснится, если хорошенько вникнуть и проработать детали. Применить академические навыки…

Какая-то идея промелькнула в его сознании. Академия? Что-то в этом есть…

Но Клеон продолжал говорить о его обязанностях. Идея погасла.

— Вместе мы многое сделаем, Гэри. Что ты думаешь о…

Вот так всегда, стоит Клеону позвонить — и вся работа насмарку.

Он никогда бы не сработался с Ламерком. Но теперь попался в ловушку власти. И как из нее выбраться?

Глава 16

Два выходца из далекого седого прошлого парили в холодном электронном пространстве, дожидаясь возвращения своего спасителя.

— Я верую, что он придет, — сказала Жанна.

— Я больше полагаюсь на расчеты, — ответил Вольтер, поправляя свой наряд. Он сделал шелк своих узких парадных штанов более эластичным. Для этого просто пришлось поправить коэффициент натяжения, и ничего больше. Алгоритмы сводили сложные законы к обыкновенной арифметике. Даже смысл жизни был просто еще одним параметром.

— И все же меня возмущает эта погода.

Над пенными волнами завывала буря. Они парили над бушующим океаном и нежились в потоках теплого восходящего воздуха.

— Это твоя идея — побыть птицами. — Вольтер был белым орлом.

— Всегда завидовала им. Такие легкие, беспечные, один на один с воздухом.

Он сложил крылья и поправил оперение на груди. Даже здесь жизнь состояла из сплошных мелочей.

— Почему эти чужаки решили превратиться в погоду? — спросила Жанна.

— Человек — спорит, природа — действует.

— Но они вовсе не природа! Они — это странные создания…

— Настолько странные, что мы вполне можем считать их природным явлением.

— Мне трудно поверить, что Господь сотворил нечто подобное.

— Точно так же я думал о многих парижанах.

— Они представлялись нам бурями, горами, океанами. Если бы они объяснились…

— Хочешь быть скучным — все объясняй.

— Смотри! Он идет.

Покачиваясь на крыльях, Жанна обросла доспехами. Эффект оказался неожиданным — представьте себе огромного стального сокола.

— Моя дорогая, — сказал Вольтер, — ты не перестаешь удивлять меня. С тобой даже вечность не покажется пресной.

Неподалеку в воздухе появился Гэри Селдон. Он еще не приспособился к изменившимся условиям и потому попытался найти почву под ногами. Потом бросил бесплодные попытки и посмотрел на симов, которые парили рядом с ним.

— Я пришел, как только смог.

— Ты, наверное, стал виконтом или герцогом? — предположила Жанна.

— Что-то в этом роде, — согласился Гэри. — Пространство, в котором вы находитесь, я постарался… э-э…

— Сохранить? — спросил Вольтер, хлопая крыльями рядом с изображением Гэри. Какое-то облако подплыло поближе, словно прислушиваясь.

— Мы называем это «утвержденным периметром» в виртуальном пространстве.

Господи, как поэтично! — приподнял бровь Вольтер.

— Что-то сильно похоже на зоопарк, — нахмурилась Жанна.

— Здесь и вы, и чуждые сознания могут находиться и жить спокойно, никто вас не потревожит.

— Я не хочу быть запертой в клетку! — возмутилась Жанна. Гэри покачал головой.

— Вы сможете связаться с любой точкой. Но больше никакого общения с тиктаками, идет?

— Это не к нам, это к погоде, — ответила Жанна. Целый каскад ярко-желтых молний сорвался с неба.

— Я только рад, что мемы не уничтожили всех роботов до единого, — вздохнул Гэри.

— Похоже на англичан, которые убили провинившегося генерала, чтобы подбодрить остальных, — заметил Вольтер.

— Мне ничего не оставалось, — сказал Гэри.

Жанна расправила крылья и зависла напротив лица Гэри.

— Ты расстроен.

— Вы знали, что эти создания натравят тиктаков на роботов?

— Нет, — ответила Жанна.

— Хотя такое экономичное решение внушает уважение. Солидные ребята, ничего не скажешь.

— Коварные, — добавил Гэри. — Не знаю, что еще они выкинут.

— Надеюсь, они успокоились, — сказала Жанна. — В погоде чувствуется покой.

— Я хочу поговорить с ними! — крикнул Гэри.

— Как и короли, они любят, чтобы их упрашивали, — сказал Вольтер.

— Я чувствую, как они собираются вместе, — обнадежила его Жанна. — Нужно помочь нашему другу разогнать досаду.

— Мне? — спросил Гэри. — Мне не нравится убивать людей, если ты об этом.

— В трудные времена не бывает безопасных путей, — сказала она. — Мне тоже пришлось убивать за правое дело.

— Ламерк был слуга народа, и ценный…

— Чепуха! — возмутился Вольтер. — Он умер, как и жил, — от удара исподтишка, честного поединка он не заслуживал! Он никогда бы не смирился, если бы ты пришел к власти. И даже если бы ты отступил — мой милый математик, вспомни, как опасно быть правым, если правительство ошибается!

— И все же я до сих пор не могу успокоиться.

— Ты должен, ведь ты человек праведный, — сказала Жанна. — Молись и не думай о себе.

— А еще лучше загляни в себя, — посоветовал Вольтер. — Все дело в том, что твои вторичные сознания вступили в спор. Это так присуще человеку.

Жанна махнула крылом на Вольтера, который вильнул в сторону.

Гэри нахмурился.

— Скорее это присуще механизму. Вольтер рассмеялся.

— Если порядок — ты ведь приверженец порядка, правда? — означает предсказуемость, а предсказуемость значит предопределенность, а это порождает принуждение, а принуждение — не что иное, как несвобода, — тогда единственный путь к свободе — это беспорядок и хаос!

Гэри свел брови. Вольтер сообразил, что если для него самого идеи просто игрушки, а парадоксы лишь заставляют кровь быстрее бежать в жилах, то для этого человека абстракции значат очень многое.

— Наверное, ты прав, — сказал Гэри. — Люди чувствуют себя неуютно, если порядок слишком строг. Все эти иерархии, нормы, академические… — Он моргнул. — Какая-то интересная идея, я уже и не помню, о чем…

— Даже ты, разве хотел бы ты быть орудием собственных генов, физики, экономики? — мягко спросил Вольтер.

— Как мы можем быть свободными, если мы всего лишь механизмы? — спросил Гэри, словно обращаясь к самому себе.

— Никто не хочет полного хаоса или полной предопределенности, — сказал Вольтер.

— Но есть законы детерминизма…

— И много их? Вмешалась Жанна.

— Наш Господь даровал нам свободу выбора.

— Свобода выбора заключается в том, чтобы выбирать не то, что тебе нравится, — ничего себе подарочек! — возмутился Вольтер.

— Вы, господа, говорите о судьбе, не понимая смысла этого слова. Все существенное для человека — свобода, значение, ценность — все это исчезает при любом выборе.

— Любовь моя, ты должна помнить, что Гэри математик. — Вольтер закружился, вероятно, находя приятным, что ветер ерошит его перья. — Порядок-беспорядок находит отражение в других дуэлях: природа-человек, естественное-искуственное, животные и природа — человек вне природы. Это так естественно.

— То есть? — удивился Гэри.

— Как мы определяем контраргумент? Мы говорим: «с другой стороны», так?

Гэри кивнул.

— Мы считаем, что лицо и изнанка отражают весь мир. Например, у нас две руки, и обе разные.

— Хорошо. — Вольтер закружился вокруг стальной Жанны.

— У Творца тоже две руки, — вмешалась Жанна. — По правую руку Всеблагого Отца сидит…

Вольтер закаркал, как ворон.

— Но вы оба забываете о своих "Я", которые можете увидеть в электронном отображении. Смотрите глубже — и вы увидите бесконечное множество деталей. Они объединяются в одно целое "Я", которое не может одинаково повиноваться каким-то определенным законам. Ты состоишь из множества связанных друг с Другом "Я".

И Вольтер создал в воздухе трехмерное сообщение:

— Сложные нелинейные системы непредсказуемы, даже если и предопределенны. Информационно-пропускная способность не в состоянии предсказать решение единого сознания, которое не менее сложно, чем сама Вселенная! Расчет последующего события займет больше времени, чем само событие. Именно эта особенность, определенная для нас Вселенной, и делает нас свободными.

Гэри ответил:

— Парадокс. Откуда система знает, что делать? Даже мощный компьютер в состоянии описать лишь крохотное изменение событий. Что делает данную систему быть способной к изменениям?

Вольтер пожал плечами — довольно трудный для птицы жест.

— Наконец вы дошли до вопроса, в котором не можете разобраться, — гордо сказала Жанна.

От удивления Вольтер даже тряхнул головой.

— Твой… Творец?

— Твои уравнения хорошо описывают. Но что наделяет твои уравнения… — она помедлила, прежде чем сказать, — огнем?

— Ты имеешь в виду Разум, который и контролирует Вселенную?

— Нет, это вы имеете в виду.

— Неплохо, — сказал Гэри. — Как гипотеза. Но почему этот Сверхразум заботится о нас, ничтожных пылинках?

— Он проявил заботу, выделив тебя из окружающего хаоса, разве нет?

— А, происхождение, — сказал Вольтер, уютно устроившись на восходящем потоке. Он обрадовался, вернувшись к знакомой теме. Точка зрения Жанны его забавляла. — Неразрешимый вопрос, конечно. Я предпочитаю иметь дело с моралью.

— Мораль зависит только от нас, — отрезала Жанна.

— Ерунда! — парировал Вольтер. — Мы развивались вместе с моралью, заложенной в нас Вселенной… Творцом, если пожелаешь.

— Ты имеешь в виду эволюцию? — спросил Гэри. — Сатиры…

— Конечно! — воскликнула Жанна. — Бог формирует мир, а мир формирует нас.

Гэри сомневался, Жанна ликовала.

— Мой математик, — сухо сказал Вольтер, — неужели ты веришь, что моральные нормы возникли как «спонтанный порядок из рационального упорядоченного поведения»? Так?

Гэри заморгал.

— Ну, нет…

— Я цитировал одну из твоих работ. Сэр, вы забыли, что наши бесконечные модели мира основываются только на нашем, человеческом, опыте и восприятии.

— Конечно, но…

— И эти модели — все, что нам известно! Гэри неожиданно улыбнулся.

— Мне нравится. Не женись на модели. — Он позволил себе немного подрасти, увеличиться в объеме и обрасти мускулами. — Не знаю почему, но я чувствую себя гораздо лучше.

— Твоя душа пришла в согласие с твоими действиями, — предположила Жанна.

— Я предпочитаю слово "Я" или «сущность», но не будем привередничать.

Внезапно Гэри почувствовал, как в его сознании сменились категории. Он помог этим симам сбежать, основываясь только на интуиции. Вот и плата — они случайно открыли то, что он хотел. «Сознание… это самоорганизующаяся структура, как и Империя. Я могу найти множество связок между этими двумя моделями! Разложить знание вторичных сознаний и использовать его для анализа Империи, которая умеет учиться!»

— Прекрасная идея, — пробормотал Вольтер.

— Погодите, я вам покажу! Империя способна обучаться, ее подсистемы…

— Интересно, а наш Туман об этом знает? — спросила Жанна. Гэри нахмурился.

— Мне не хочется вовлекать его. Мои уравнения не могут работать с неизвестными переменными…

— Так он уже вовлечен, — заметила Жанна. — Он здесь, вокруг нас.

Гэри вздохнул.

— Надеюсь, мы сумеем удержать его здесь, в…

— Зоопарке, — сухо закончила Жанна.

На горизонте заклубились грозовые тучи и начали быстро расти.

— Вы убили роботов! — закричал Гэри в лицо буре. — Мы так не договаривались!

(МЫ НЕ ГОВОРИЛИ, ЧТО НЕ СДЕЛАЕМ ЭТОГО)

— Вы получили больше, чем мы договорились! Жизни… (ЭТО ПРОИЗОШЛО ПО УМОЛЧАНИЮ)

— Роботы — отдельный вид. У них высокий интеллект… (ИХ СМОГЛИ УБИТЬ НЕСКОЛЬКО ПРИМИТИВНЫХ ТИКТАКОВ) (ТЫ, СЕЛДОН, НЕ ХОЗЯИН ЭТИМ МАШИНАМ) (И ПОТОМУ ПЕРЕСТАНЬ РУГАТЬСЯ)

Гэри стиснул зубы и с силой выдохнул.

(ГРЯДУТ БОЛЕЕ ВАЖНЫЕ СОБЫТИЯ)

— Ваша месть? — горько спросил Гэри. — Вы приходили за их жизнями?

(МЫ НЕ ОСТАНЕМСЯ ЗДЕСЬ) (ЭТО МЕСТО ОБРЕЧЕНО) Гэри сгибался под порывали ледяного жалящего ветра.

— Трентор?

(И ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ) — Чего вы хотите?

(НАША СУДЬБА — ПЛАВАТЬ ПО ВИТКАМ СПИРАЛИ) (И ТАИТЬСЯ В СГУСТКАХ ГАЛАКТИЧЕСКОГО ЦЕНТРА)

Гэри вспомнил звездные скопления в Ядре Вселенной.

— И вы сможете?

(МЫ ПЕРЕЙДЕМ В ФОРМУ СПОР) (НЕКОТОРЫЕ ИЗ НАС ТАК УЖЕ ЖИЛИ) (мы хотим вернуться к этому состоянию)

(ИЛИ МЫ УНИЧТОЖИМ ВСЕХ ВАШИХ РОБОТОВ)

— Мы так не договаривались! — закричал Гэри. По его лицу барабанил холодный дождь, но он не отворачивался, впиваясь взглядом в тяжелые тучи, которые полыхали снопами ярких молний.

(КАК ТЫ МОЖЕШЬ НАС ОСТАНОВИТЬ?) (ДАЖЕ ЕСЛИ ЭТО ИСТОЩИТ НАШИ ВОЗМОЖНОСТИ) (МЫ ВСЕ РАВНО СПОСОБНЫ) (ОБРЕЧЬ ТРЕНТОР НА ГОЛОДНУЮ СМЕРТЬ)

Гэри скривился. Он уже много знал о власти.

— Хорошо. Я проведу исследования, которые позволят наделить вас физической формой. И я знаю, кто на такое способен. Марк и Сибил. К тому же они умеют держать язык за зубами.

— А почему вы стремитесь удалиться со сцены, если пока все в порядке? — спросил Вольтер.

(ГРЯДЕТ НОВАЯ ВОЛНА ПЛАМЕНИ) (ОНА ПОЖРЕТ ЛЮДЕЙ ЖИВУЩИХ В СПИРАЛИ) (МЫ БУДЕМ НАБЛЮДАТЬ) (КОГДА СТАНЕМ СПОРАМИ) (ТОГДА НИКТО НЕ ТРОНЕТ НАС И МЫ НИКОГО НЕ ТРОНЕМ)

На фоне фиолетового неба появился сверкающий острыми гранями кристалл. Гэри узнал чуждую технологию, которая когда-то превратила эти суровые существа в электронные импульсы.

(ТРЕНТОР БЫЛ ДЛЯ НАС ИДЕАЛЬНЫМ УКРЫТИЕМ) (НО ВСЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ) (В ГРЯДУЩЕЙ НЕСТАБИЛЬНОСТИ КРОЕТСЯ УГРОЗА)

— Гм-м-м… Может, нам с Жанной тоже лучше убраться? — задумчиво сказал Вольтер.

— Подождите, — быстро заговорил Гэри. — Если вы хотите уйти с ними и жить в виде спор — сперва потрудитесь.

— Как? — нахмурилась Жанна.

— Сейчас я могу сделать так, что вы свободно будете перемещаться по всей Сети. Взамен… — он тревожно взглянул на Вольтера-орла, привольно хлопавшего крыльями, — я хочу, чтобы вы мне помогли.

— Конечно, если тебя ведет святая цель, — согласилась Жанна.

— Да. Помогите мне править! Я всегда чувствовал, что с этим справится лучше кто-нибудь другой. Работа лидера — не для одного человека.

— Если ты считаешь, что с этим справится кто-нибудь, ты никогда не найдешь просто кого-нибудь, — ответил Вольтер.

— Но я человек другого склада. Потому вы и нужны мне. — Чтобы править? — переспросила Жанна.

— Именно. Я не создан для этого. Вольтер замер в воздухе, расправив крылья.

— Какие возможности! Если у нас будет достаточно компьютерного времени и приличные скорости, мы можем возродить симулятор Макиавелли!

— Я должен разобраться со многими, гм, проблемами. А когда я разберусь с политикой, вы можете принять форму спор и лететь куда захотите.

Вольтер внезапно превратился в человека, хотя и сохранил снежно-белый цвет одежд.

— Гм, политика… Всегда считал, что это занятие интересное. Игра тонкими идеями, в которую играют тупоголовые идиоты.

— У меня сильная оппозиция, — грустно признался Гэри.

— Друзья приходят и уходят, а враги накапливаются, — заметил Вольтер. — Пожалуй, мне это понравится.

Жанна закатила глаза.

— Святые нас благословляют.

— Не сомневаюсь, моя дорогая.

Глава 17

Гэри уселся за свой стол. Итак, он — премьер-министр, но особенный премьер-министр.

Все продумано просто прекрасно. Он может спокойно заниматься своим делом, вдали от дворцовых интриг. У него масса времени для математических вычислений.

Он, конечно, будет выступать перед народом по трехмерному головидео. Эти заботы возьмет на себя Вольтер. В конце концов, Вольтер и Жанна вполне могут подменить собой Гэри на всяких там встречах и конференциях, где необходимо участие премьер-министра. В компьютерной Сети оба они запросто могут принять облик Селдона.

Жанне нравятся публичные церемонии, особенно если она может там выступать за укрепление благочестия. А Вольтеру нравится изображать одного древнего деятеля, с которым он, кажется, был даже знаком — господина Макиавелли. Он говорил: «Ваша Империя — огромная ветхая развалюха с бесконечным множеством нюансов и заблуждений. За ней нужно присматривать».

А в остальное время они оба могут исследовать безграничное королевство виртуального пространства, огромный, непрерывно меняющийся лабиринт. Как сказал Вольтер, свой досуг они могут посвятить «разнообразным веселым причудам».

Пришел Юго, радостный и возбужденный.

— Гэри! Верховный Совет только что принял твои предложения по голосованию! Теперь каждый далити в Галактике — на твоей стороне.

Гэри улыбнулся.

— Пусть Вольтер выступит по трехмерному видео, в виде меня.

— Ага, такой скромный и доверительный — это сработает.

— Надо не забыть ту старинную шутку о проститутке. За обычную работу — обычная плата, а искренность — это уже отдельный разговор.

Юго радостно заржал, и вдруг недовольно сказал:

— А, знаешь, там еще эта женщина…

— О, нет…

Гэри совершенно забыл об академике Потентейт. Угроза, которую ему пока не удалось нейтрализовать. Она знает о Дорс, знает о роботах…

Не оставив ему времени на размышления, пожилая леди проскользнула в кабинет.

— Я так счастлива, что вы согласились со мной увидеться господин премьер-министр!

— Хотел бы я сказать то же самое о вас.

— А как ваша очаровательная супруга? Она здесь, поблизости?

— Сомневаюсь, что ей захочется с вами встретиться. Академик Потентейт расправила свои просторные одеяния и без приглашения уселась в кресло.

— Надеюсь, вы не приняли всерьез мой маленький намек?

— Мое чувство юмора не распространяется на шантаж и вымогательство.

Пожилая дама расширила глаза и с оттенком возмущения в голосе сказала:

— Ну, что вы! Я всего лишь пытаюсь найти подход к вашей администрации.

— Несомненно!

Имперские традиции не позволяли Гэри даже затронуть вопрос о возможной причастности академика Потентейт к заговору Ваддо на Сатирукопии.

— Я нисколько не сомневалась, что вам удастся заполучить министерское кресло. Мои маленькие выпады против вас — да, надо признаться, они были несколько дурного тона…

— Весьма.

— Вы человек немногословный — это большое достоинство. На моих друзей вы произвели огромное впечатление — тем, как решительно управились с мятежом тиктаков и с убийством Ламерка…

Так вот оно что… Уж очень убедительно Гэри доказал, что он — не тот рассеянный профессор, за которого они его принимали.

— Решительно? А может быть, лучше сказать — безжалостно?

— О, нет, что вы! Мы вовсе так не думаем. Вы были совершенно правы, позволив Сарку «взорваться ко всем чертям», как красноречиво вы это назвали. Невзирая на то что «Серые» так рвались влезть в это дело и залатать дыры. Очень мудро, да, и вовсе не безжалостно.

— Даже при том, что Сарк после этого, по-видимому, уже никогда не поднимет голову?

Это был вопрос, который он задавал сам себе долгими бессонными ночами. Люди умирали, чтобы Империя могла жить… как можно дольше.

Академик Потентейт только пожала плечами.

— Как я вам и говорила, мне хотелось бы наладить особые взаимоотношения с премьер-министром из нашего класса, и, признаюсь, так долго…

Как и множество других людей, с которыми Гэри был теперь знаком, она говорила для того, чтобы скрыть свои истинные мысли и намерения, а не для того, чтобы их открыть. Академик Потентейт все болтала и болтала, а Гэри думал, как бы совладать с узловыми понятиями в его уравнениях. Он уже успел обучиться непростому искусству делать вид, что внимательно следит за разговором и живо участвует в нем — движениями глаз, мимикой и ничего не значащими короткими фразами. Это было именно то, что обычно делает за человека фильтр-программа на трехмерном головидео. А Гэри теперь умел прекрасно обходиться своими силами, даже не задумываясь о лицемерии сидевшей перед ним дамы.

В какой-то мере он начал ее понимать. Власть как таковая для нее не имеет никакого значения. И ему придется научиться думать и действовать в таком же ключе. Но Гэри не мог допустить, чтобы это отразилось на его личности. Свою личную жизнь он будет защищать неумолимо и безжалостно.

Наконец Гэри удалось выпроводить старую ведьму, и он вздохнул с облегчением. Наверное, он выбрал правильный тон — резкий и безапелляционный. Полезно, когда тебя считают жестоким. Взять, к примеру, того парня, Нима. Гэри сумел найти его и даже доказать, что тот вел нечестную игру с «Технокомпанией».

Но зачем ему было уничтожать Нима? Благодарность более полезна и действенна. Гэри послал в Службу Безопасности коротенькую рекомендацию пристроить Нима к полезной деятельности, в которой его склонности к предательству не нашлось бы приложения. А службисты пусть уж сами подумают — какую именно работу предложить Ниму.

Гэри запустил дела, у него были определенные обязанности, которые следовало исполнить, прежде чем он скроется. Даже здесь, в Университете, на нем лежал определенный долг перед Империей.

Прибыла делегация «Серых». Они представили Селдону свои предложения о порядке выбора кандидатов на различные должностные посты в Империи. Результаты тестов неуклонно снижаются от столетия к столетию; некоторые полагают, что виной тому — расширение контингента допущенных к экзаменам. Они не принимали во внимание то, что Верховный Совет целенаправленно расширял этот контингент.

Другие обвиняли тестовую систему в необъективности и предвзятости. Жители крупных планет утверждали, что из-за привычки к высокой гравитации у них вырабатываются замедленные реакции. А люди с малых планет, на которых гравитация низкая, приводили противоположные доводы, подкрепленные диаграммами и статистическими расчетами.

В целом же мириады этнических и религиозных группировок объединились во «Фронт Действия» и выступали против предвзятости к их личностным особенностям, заложенной в тестовой системе экзаменов. Интересно, как это может одна и та же система ущемлять гражданские права нескольких сотен или даже тысяч этнически разнородных групп? Гэри даже решился заметить:

— Мне кажется, что это почти непосильная задача — ущемить в правах так много фракций сразу.

Решительная и энергичная дама из «Серых» страстно принялась объяснять, что предвзятость необходима для того, чтобы кандидаты соответствовали определенным имперским нормам — таким как, например, словарный запас, совокупность представлений и классовые возможности. И все это вместе «оставляет за бортом не таких, как все».

В качестве компенсации «Фронт Действия» требует введения обычных нормативов с некоторыми поправками на снижение этнических и социальных различий — чтобы компенсировать их недостаточное соответствие тестовым требованиям.

Это было вполне понятное требование, и Гэри готов был принять его без долгих раздумий. По-быстрому разобравшись с этим вопросом, он урвал бы кое-какое время на занятия психоисторическими уравнениями. Однако он обратил внимание на одну подробность…

Чтобы уменьшить повсеместное «недопонимание» тестовых программ, которое подтачивает возросшую политическую активность этнически своеобразных миров, «Фронт Действия» выдвигал также требование коренным образом «преобразовать» всю систему тестовых экзаменов в целом. Он требовал установить среднее значение экзаменационной оценки в тысячу баллов, в то время как за последние два столетия она снизилась до восьмисот семидесяти трех баллов.

— Это позволит сравнивать соответствие кандидатов разных лет нужным требованиям, не прибегая к вычислениям ежегодного среднего балла, — заявила энергичная дама.

— Вы полагаете, так мы получим равномерное распределение? — с отсутствующим видом спросил Селдон.

— Да, и прекратится оскорбительное сравнение нынешнего года с предыдущим!

— Но разве такие ограничения не снизят выраженность дискриминации в первую очередь в высших слоях отбираемого контингента? — спросил Гэри, сузив глаза.

— К сожалению, это так.

— Прекрасная идея! — сказал Гэри. Дама, похоже, искренне удивилась.

— Ну да, мы тоже так думаем.

— Мы ведь можем то же самое сделать с глобальными средними значениями…

— Что вы имеете в виду? Я не…

— Установим статистические нормативы так, что средний показатель будет, скажем, пятьсот баллов вместо нынешних четырехсот сорока шести, которые и запомнить-то не так просто.

— Но я не думаю, что принципы социальной справедливости…

— И тесты интеллекта тоже. Все это необходимо реорганизовать — несомненно. Вы согласны?

— Ну, я не вполне уверена, господин премьер-министр. Мы только хотели…

— Нет, нет, это просто грандиозная идея. Я хочу просмотреть все возможности для реорганизации. Вы должны мыслить глобальными категориями!

— Но мы не готовы…

— Так подготовьтесь! Предоставьте мне отчет. Не какую-нибудь отписку, а подробный, по-настоящему полноценный отчет. Полагаю, меньше чем в две тысячи страниц вы не уложитесь.

— Но на это потребуется…

— К черту затраты! И время — тоже. Это слишком важно для того, чтобы восстановить авторитет Имперских экзаменов. Вы подготовите мне этот отчет.

— Но на это могут уйти многие годы, даже десятилетия…

— Значит, нечего тут попусту тратить время!

Делегация «Фронта Действия» удалилась в полной растерянности. Гэри надеялся, что пока они сочинят этот «по-настоящему полноценный» огромный отчет, пройдет немало времени, и он уже не будет премьер-министром, который обязан с этим отчетом разбираться.

Искусство управления Империей отчасти заключалось в том; чтобы направлять инерцию Империи против нее самой. Некоторые стороны этой работы Гэри находил даже привлекательными в какой-то степени.

Прежде чем уйти из кабинета, Гэри связался с Вольтером.

— Вот список твоих ролей.

— Должен признаться, у меня возникли кое-какие трудности с тем, чтобы держать в узде все фракции сразу, — сказал Вольтер. Он был одет в щегольской бархатный костюм. — Но это — возможность рисковать по-настоящему, быть в настоящем… Это все равно, что играть роль в пьесе. Ты ведь знаешь, я всегда был прирожденным актером, я создан для сцены.

Гэри не знал, но сказал только:

— Вот что такое на самом деле наша демократия — шоу-бизнес с кинжалами. Ублюдочное порождение правительства. Даже если это — большая, стабильная общественная формация в соответствующем окружении.

— Рационально мыслящие люди порицают излишества демократии. Демократия обесценивает индивидуальность и превозносит толпу. — Губы Вольтера изогнулись в насмешливой улыбке. — Наибольшее достижение демократии — смерть Сократа.

— Боюсь, столь древние подробности мне неизвестны, — вздохнул Гэри. — Ну, работай на здоровье. Всего хорошего!

Глава 18

Гэри и Дорс смотрели, как в бездонной непроглядной ночи под ними вращается грандиозная сияющая спираль. Дорс мечтательно сказала:

— Знаешь, а мне нравятся такие штуки… Они стояли вдвоем и смотрели на экран. Бесчисленные звезды и планеты, похожие на осколки огромных бриллиантов, усеивали первозданную черноту ночного неба.

— Значит, ты приходишь в Императорский Дворец только для того, чтобы полюбоваться видами? — Гэри заранее приказал очистить все залы от посторонних.

— Нет, для того, чтобы отдохнуть от ищеек и подслушивающих устройств.

— Ты что… Тебе что, не сказали?.. Дорс покачала головой.

— Дэниел отправил всех наших, кто уцелел, подальше от Трентора. Он мне почти ничего не рассказал.

— Я почти уверен, что мемы больше себя не проявят. Они боятся роботов. И я немного поразмыслил над тем, что кроется за их разговорами о возмездии.

— И страх, и ненависть сразу — это так по-человечески…

— Однако мне кажется, они получили свое возмездие. Они говорили, что в Галактике было полным-полно иной жизни до того, как в нее пришли люди. Жизнь циклична — хорошие эпохи чередуются с плохими. Я не знаю, почему так происходит, но это так. Наверное, такое уже случалось раньше, и не раз — с промежутками в треть миллиарда лет. И от великой, высокоразвитой жизни остались лишь мертвые, иссушенные споры. И вот эти споры внедрились в нашу компьютерную сеть и превратились в программные реликты.

— Реликты не способны убивать, — с горечью сказала Дорс.

— Очевидно, способны, хоть и не так хорошо, как мы.

— Не вас — нас.

— Они ненавидят вас, роботов. Это, конечно, не значит, что они пылают особой любовью к людям — в конце концов, ведь это мы вас создали в давние-предавние времена. И отвечать за вас должны были бы мы.

— Они такие необычные, чуждые… Гэри кивнул.

— Я думал, что они так и останутся навечно в компьютерной сети, пока Марк и Сибил не сумеют вернуть их в исходное спорообразное состояние. Они существовали в виде спор дольше времени, чем нужно Галактике для того, чтобы совершить полный оборот вокруг своей оси.

— Твоего «чертовски уверен» Дэниелу вполне достаточно, — сказала Дорс. — Он хочет, чтобы их истребили полностью.

— Они полностью нейтрализованы. Если Дэниел станет их преследовать, ему придется отключать компьютерную сеть Трен-тора. А это повредит Империи. Так что ему придется смириться — как бы он ни сердился, он все равно не в силах ничего с этим сделать.

— Надеюсь, ты не ошибся в оценке баланса сил, — сказала Дорс.

У Гэри промелькнула мимолетная мысль: тиктаки непоправимо скомпрометировали себя в общественном мнении, напав на Ламерка. И теперь их безжалостно уничтожают по всей Галактике. И в скором времени на Тренторе, наверное, совсем не останется созданий с искусственным интеллектом.

Гэри помрачнел. Несомненно, Дэниелу полезны оба эти следствия.

И он, несомненно, предполагал, что создания с искусственным интеллектом все же уцелеют, а возможно, еще и будут активно действовать на Тренторе. Так, может быть, неумелые попытки Гэри вмешаться в ход событий — такие, как, например, убийство Ламерка — были тщательно подготовлены и спровоцированы самим Дэниелом? Может ли робот настолько точно предвидеть, что он, Гэри Селдон, будет делать?

Гэри пробрала дрожь. Если это возможно… Дух захватывает! Это слишком сверхчеловеческие возможности, даже для роботов.

Поскольку тиктаков вскоре должны были изъять из обращения, на Тренторе должен наступить кризис с производством продуктов питания. Людям придется снова изучать те работы, которые они когда-то выполняли, а потом полностью переложили на плечи тиктаков. И сменится не одно поколение, прежде чем снова сформируется общественный класс профессиональных рабочих. А тем временем множество прочих миров должны будут снабжать Трентор едой по ненадежному и уязвимому пути. Неужели Дэниел рассчитал и это тоже? И до какого предела?

Гэри стало как-то неуютно. Он своими глазами наблюдал, как действуют силы общественного движения.

Была ли такая проницательность результатом сочетания тысячелетнего жизненного опыта и высокоразвитого позитронного интеллекта? На мгновение Гэри вообразил себе нечеловеческий разум, необъятный и безмерно могущественный по людским меркам. Не такими ли в конце концов становятся бессмертные машины?

Но он отбросил эту мысль. Она была слишком тревожной и неуютной, чтобы ее принять. Возможно, впоследствии, когда будет создана психоистория…

Гэри заметил, что Дорс внимательно смотрит на него. Что же она сказала? Ах, да…

— Да, оценка баланса… Я предчувствую…

— Я тоже предчувствую. Теперь, когда Вольтер и Жанна занимаются рутинной работой в правительстве, а Отделением Математики руководит Юго, у меня наконец-то появилось время на то, чтобы думать.

— И на удовольствие помучить дураков?

— Ты про академика Потентейт? Ну, я, по крайней мере теперь, начал ее понимать. — Гэри пристально посмотрел на жену. — Дэниел сказал, что собирается покинуть Трентор. Он потерял слишком многих своих андроидов… Ты нужна ему?

Дорс смотрела на Гэри печально и одновременно с тихой нежностью. Очень противоречивое выражение.

— Я не могу тебя оставить.

— Это его приказ?

— Нет, мой собственный. Гэри стиснул зубы.

— Ты знала кого-нибудь из тех роботов, которые погибли?

— Некоторых знала. Мы когда-то обучались вместе… Давно, когда…

— Можешь ничего от меня не скрывать. Я знаю, что тебе, наверное, не меньше сотни лет.

Дорс приоткрыла рот от удивления, но быстро овладела собой.

— Но откуда ты узнал?

— Ты знаешь больше, чем должна бы знать.

— Ты тоже — и в постели, и вообще… — Дорс засмеялась.

— Я научился у одного знакомого сатира. Дорс снова рассмеялась.

— Мне сто шестьдесят три года.

— Да ты у меня еще совсем подросток! Несовершеннолетняя! Только попробуй сбежать с Трентора — я тебя не пущу.

Дорс смутилась.

— Правда?

Гэри прикусил губу, размышляя.

— Ну… Нет. Дорс улыбнулась.

— Куда романтичнее было бы сказать «да»…

— У меня вредная привычка — отвечать честно. Но если я собираюсь остаться премьер-министром, мне лучше о ней забыть.

— Значит, ты мог бы меня отпустить? Ты по-прежнему считаешь, что настолько обязан Дэниелу?

— Если он считает, что тебе опасно здесь оставаться, мне, наверное, лучше положиться на его мнение…

— Ты по-прежнему настолько нам доверяешь?

— Я всегда доверял и буду доверять роботам, которые бескорыстно служат Империи. Не многие люди на такое способны.

— А тебе не интересно, что мы сделали, чем заслужили «возмездие» мемов?

— Конечно, интересно! А ты знаешь что?

Дорс покачала головой и отвернулась, глядя на огромный вращающийся диск Галактики. Голубые, пурпурные и желтые солнца скользили по своим орбитам, окруженные облачками тусклой звездной пыли…

— Это было нечто ужасное. Дэниел был там, но он никогда об этом не заговаривал. В нашей истории об этом ничего не сказано. Я специально смотрела.

— В прошлом Империи, которая существует тысячелетия, сокрыто множество страшных тайн. — Гэри смотрел на торжественный медленный танец сотен миллиардов сияющих звезд. — Но меня больше волнует ее будущее. Я хочу спасти Империю.

— Тебя пугает будущее Империи?

— Грядут ужасные катастрофы. Я вижу это по уравнениям.

— Мы встретим их вместе.

Гэри обнял Дорс за плечи, и они оба замерли, не отрывая взгляда от прекрасной сияющей Галактики.

— Я мечтаю создать нечто такое… Некий способ помогать Империи даже тогда, когда нас больше не будет…

— И ты чего-то боишься… Я вижу, — сказала Дорс. Гэри помрачнел.

— Как ты узнала? Да… Я боюсь — боюсь хаоса, беспорядка, который наступит из-за множества причин. Множество сил, множество расходящихся векторов — все они направлены на то, чтобы разрушить установленный в Империи порядок. Я боюсь даже… Даже Академии. Академий.

— Грядет хаос?

— Я знаю, что даже мы сами, наше сознание произошло из хаоса. Виртуальный мир — тому свидетельство. И ты — тоже.

Дорс мрачно заметила:

— Я не думаю, что позитронный разум способен понять себя лучше, чем человеческий.

— Мы — и наши разумы, и наша Империя — произошли из глубинного, внутреннего хаоса, но…

— Ты не хочешь, чтобы этот хаос погубил Империю.

— Я хочу, чтобы Империя осталась жить! И если она все же погибнет, я хочу, чтобы она смогла возродиться!

Гэри было больно думать о таком будущем. Империя была подобна разуму, а разум иногда разрушается, становится безумным. Для одного, отдельно взятого разума это — катастрофа. Для Империи все гораздо хуже. Безмерно хуже.

Если смотреть сквозь призму математики, человечество непрерывно движется вперед, сквозь окружающий мрак. Время треплет человечество жестокими штормами, ласкает в теплых солнечных лучах — а человечество и не подозревает, что такие перемены погоды строго обусловлены жесткими закономерностями, заложенными в первичные, всеобъемлющие уравнения.

Прогоняя уравнения вперед и назад во времени, Гэри видел в разрезе весь путь человечества. Почему-то в таком виде это было особенно трогательное зрелище. В заботах о настоящем, которое окружает их здесь и сейчас, очень немногие миры утруждали себя тем, чтобы заглянуть вперед, в будущее. Нет, конечно, в напыщенных речах недостатка не было, хватало и непроходимых глупцов, которые претендовали на предсказание незримого будущего — к примеру, по раскладу карт или узорам кофейной гущи. И, направленные неверным путем, разрушались и исчезали целые Зоны.

Гэри рассматривал развертки уравнений в перспективе, но за огромными числами видел, казалось бы, бесконечно малую величину — живых людей. Посреди безграничного королевства звезд, под законами, которые правят, подобно богам, кроются неисчислимые человеческие жизни, занятые умиранием. Потому что жить — значит в конце концов умереть.

Законы общественного движения действуют — и люди живут, болеют, страдают, изменяются под действием сил, о существовании которых они даже не подозревают. Люди приходят в отчаяние, становятся беспомощными, одинокими, испытывают страх страдают и раскаиваются. Они плачут и смеются, терзаются муками ожидания и неведения — в мире, который они обречены так и не познать до конца и в котором они тем не менее живут.

Этим можно гордиться. Люди — это пылинки, рассеянные во времени. Они — мельчайшие частички Империи, сильные и гордые, полные жизни. Они — составляющие уничтоженного, нарушенного порядка, полные своей собственной пустотой.

Теперь Гэри знал наверняка, что ему не удастся спасти от гибели расшатанную неурядицами Империю — чудовище, опутанное множеством тонких нюансов и бесчисленных противоречивых заблуждений.

Ну, что ж, спасителем Империи он не станет. Но, может быть, он все же сумеет ей помочь…

Гэри и Дорс еще долго стояли, обнявшись, и молчали. Галактика двигалась вокруг своей оси в медленном, царственном ритме. Фонтан, расположенный неподалеку от картины Галактики, извергал в небо сверкающие струи воды. Вода, безудержно взлетающая вверх, казалась свободной — но на самом деле была навечно прикована к стальной поверхности Трентора. Как и Гэри Селдон.

В груди Гэри поднималось какое-то сильное чувство, которому он пока не мог найти определения. Его горло сдавил спазм, и Гэри покрепче прижал к себе Дорс. Она была машиной, и женщиной, и… и чем-то большим. Было в ней что-то еще, чего Гэри не мог полностью понять, — и за это он еще сильнее ее любил.

— Ты так обо мне заботишься… — прошептала Дорс. — Я не могу иначе.

— Может, нам лучше попробовать просто больше жить и меньше печалиться?..

Гэри страстно поцеловал ее и рассмеялся.

— Ты, как всегда, права. Ведь кто знает, что нас ждет в будущем? И он подмигнул ей.

Грег Бир. Академия и хаос

Айзеку и Джанет

Автор выражает особую признательность Джанет Азимовой, Грегори Бенфорду, Дэвиду Брину, Дженнифер Брель, Дэвиду Барберу и Джо Миллеру, а также миллионам поклонников Айзека Азимова, благодаря которым его миры и герои будут жить еще долгое, долгое время.

Проходят столетия, а легенда о Гэри Селдоне обрастает все новыми подробностями. Он был блестящим ученым, мудрым и печальным человеком — он, предсказатель будущего человечества во времена древней Галактической Империи. Однако распространяются и ревизионистские точки зрения, и от них не так легко отмахнуться. Для того чтобы понять, что собой представлял Селдон, порой приходится изучать апокрифы, мифы и даже сказки тех далеких времен. Нас сбивают с толку противоречия, на которые мы натыкаемся в не полностью сохранившихся документах и в несметном числе литературы житийного толка.

Однако одно неоспоримо, и даже ревизионисты не станут против этого возражать: Селдон действительно был блистательным ученым, подлинным гением. Однако он не был ни святым, ни вдохновенным пророком, и, конечно, он работал не один. В наиболее распространенных мифах говорится о…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ», 117-е издание, 1054 г . Э.А.

Глава 1

Гэри Селдон, в шлепанцах и тяжелой зеленой профессорской мантии, стоял в бронированной лоджии эксплуатационной башни и с двухсотметровой высоты смотрел на темную алюминиевую и стальную поверхность Трентора. Небо над этим сектором нынче ночью было ясное. Лишь редкие облака заслоняли звездные скопления, подсвечивающие их призрачным светом.

Под звездным небом, ниже рядов плавно возвышающихся куполов, подернутый и приглушенный ночным мраком, лежал открытый океан. Огромное металлическое покрытие площадью в тысячи гектаров сейчас было снято. Обнаженная поверхность огромного океана мягко мерцала, отражая ночное небо. Селдон не мог вспомнить, как называлось это море — морем Покоя морем Мечты или морем Сна. Все закрытые моря Трентора носили такие древние, успокаивающие, убаюкивающие душу и согревающие сердце имена. Сердце Империи нуждалось в тепле не меньше Гэри. В тепле, но не в убаюкивании. Теплый, нежный ветерок, а точнее — струя воздуха из вентилятора овевала голову и плечи. Гэри знал, что воздух здесь чище, чем где бы то ни было в Стрилинге, — возможно, потому, что воздухозаборные устройства всасывали его непосредственно из атмосферы. Температура за колпаком из пластали равнялась двум градусам. Этот холод был хорошо знаком Гэри — он познал его во время одного опасного приключения на поверхности Трентора, случившегося много лет назад.

Большую часть своей жизни он провел в замкнутом пространстве, отделенном от холода, свежести и новизны. Точно так же, как пластик и металл отделяли его от мороза снаружи, так и цифры и уравнения психоистории отделяли его от суровой реальности жизни отдельных людей. Но разве может хирург трудиться плодотворно, остро ощущая при этом боль рассеченной плоти?

Строго говоря, пациент уже был мертв. Трентор, политический центр Галактики, умер несколько десятилетий — а быть может, и столетий — назад и теперь попросту разлагался. Маленький огонек жизни Гэри должен был погаснуть задолго до того, как тлеющие угли Империи остынут и обратятся в холодную золу, однако уравнения Проекта позволяли ему ясно видеть бесповоротность гибели Империи, посмертный слепок ее лика.

Это мрачное предсказание принесло ему печальную славу. Его теория приобрела известность не только на самом Тренторе, но и по всей Галактике. Его прозвали «Вороном» Селдоном, мрачным прорицателем.

Распад должен был продлиться еще пять веков, а на языке уравнений все происходило просто и очень быстро: социальная оболочка морщилась и истлевала, обнажая стальной каркас секторов и муниципалитетов Трентора… Сколько людских судеб унесет с собой этот распад! Империя в отличие от умершего человека продолжает испытывать боль и после смерти. Глядя даже на самые короткие и наименее надежные уравнения, горящие на дисплеях величественного Главного Радианта, Гэри почти воочию видел миллионы миллиардов лиц, сплавленных в огромную массу, заполняющую пространство под нисходящей кривой графика, который описывал упадок Империи, точнее, ускорение упадка, и в котором отражалась судьба каждого человека, а людей было столько же, сколько точек на графике… Это не поддавалось пониманию — не поддавалось без психоистории.

Селдон надеялся содействовать возрождению чего-то лучшего и более живучего, чем Империя. Он был близок к успеху судя по уравнениям. И все же в эти дни им чаще всего владело холодное сожаление. Перенестись во времена яркой юности, когда Империя достигла расцвета и могущества, — это стоило всей его славы, всего, что он сумел добиться! Если бы он мог вернуть своего приемного сына Рейча и Дорс — загадочную, прекрасную Дорс Венабили, под искусственной плотью и внутри потаенного стального тела которой жили страсть и преданность, сделавшие бы честь десятку героев… За одно лишь их возвращение Гэри готов был в геометрической прогрессии ускорить приближение собственного конца, а тот был не за горами, судя по тому, как у него ныли суставы, как болел желудок, как отказывали глаза…

Но этой ночью настроение у Гэри было почти умиротворенное. Суставы болели меньше, чем обычно. Тоска не так сильно грызла его сердце. Ему удалось по-настоящему расслабиться и устремить мысленный взор к окончанию своих трудов.

Обстоятельства торопили его, подталкивали. Развитие событий близилось к кульминации. Через месяц над ним должен был состояться суд. В его исходе Селдон практически не сомневался. В этой точке, выражаясь математическим языком, должны были пересечься две кривые. Все, ради чего он жил и трудился, вскоре должно было осуществиться, его труд приближался к новой ступени — и к его уходу. Окончание внутри роста, остановка внутри потока: Гэри ожидал встречи с Гаалем Дорником, на которого сделал одну из главных ставок в своих планах. Как математик Гааль был его давним знакомцем, но лично они прежде ни разу не встречались.

А еще Гэри казалось, что он еще раз видел Дэниела, хотя и не был в этом уверен. Быть может, Дэниел хотел, чтобы он поверил в это?

Многовековая история Трентора сейчас буквально дышала бедой. Для дел государственных смятение — это всегда беда, но порой беда — насущная необходимость. Гэри знал, что у Дэниела еще множество важных дел, которые он обязан вершить тайно. Но Гэри ни за что не стал бы — да и не мог — рассказывать об этом ни единому человеку. Дэниел позаботился. По этой же причине Гэри никому никогда не мог рассказать всей правды о Дорс, никому не мог поведать о странных и удивительно совершенных отношениях, связавших его с женщиной, которая на самом деле не была женщиной, которая не была человеком, но тем не менее стала его другом и возлюбленной.

Гэри устало сопротивлялся, но все же не смог окончательно подавить сентиментальную грусть. Он был стар, а старикам так трудно переносить потерю любимых и друзей. Как было бы славно снова встретиться с Дэниелом!

Мысленно он легко представлял себе эту встречу: после первых радостных мгновений Дэниел почти наверняка обрушил бы на него массу упреков и требований, и ему пришлось бы с трудом сдерживать охвативший его гнев. Лучшие друзья — всегда самые требовательные учителя.

Гэри моргнул и прищурился, глядя за окно. В последние дни он слишком часто предавался таким раздумьям.

Даже чудесное мерцание океана было признаком упадка: полчища люминесцентных водорослей уже почти четыре года беспрепятственно размножались, пожирая урожай кислородных ферм, и от этого воздух на поверхности, невзирая на холод, стал немного затхлым. Пока это никому не грозило удушьем, но сколько осталось ждать?

Советники, адъютанты и защитники Императора всего несколько дней назад объявили о блестящей победе над этими красивыми и опасными водорослями. По их словам, океан теперь был Засеян искусственными штаммами фагов, которые вскоре положат конец распространению водорослей. И действительно, сегодня океан светился не так ярко, хотя, возможно, лишь казался более темным под необычно ясным небом. «Смерть может быть жуткой и прекрасной одновременно», — подумал Гэри. Сон. Мечта. Покой.

Посреди Галактики в имперском астрофизическом исследовательском звездолете летел Лодовик Трема. Он был единственным пассажиром на борту. Сейчас он в гордом одиночестве восседал в роскошной кают-компании и с нескрываемым удовольствием смотрел легкомысленную развлекательную программу. Команда корабля, тщательно отобранная из класса горожан, увозила с собой в далекие рейсы, на целые месяцы уносившие их от цивилизации, тысячи таких программ. Офицеры и капитан, чаще всего являвшиеся выходцами из дворянских, аристократических семейств, предпочитали более изысканные библиофильмы.

Лодовику Треме на вид было лет сорок пять. Он был плотного телосложения, но не толстяк, некрасив, но обаятелен. Руки у него были большие, сильные, с длинными и толстыми пальцами. Один глаз немного косил, а уголки пухлых губ были опущены, отчего он казался либо законченным пессимистом, либо человеком, придерживающимся самых нейтральных взглядов. Волосы его были коротко стрижены, лоб — высокий, без единой морщинки, и лицо его выглядело бы из-за этого намного моложе, если бы не складки у глаз и рта.

Несмотря на то что Лодовик был представителем высшей власти Империи, и капитан, и весь экипаж корабля его полюбили. За односложными, сухими замечаниями по поводу его намерений или каких-либо фактов, похоже, крылся наблюдательный и добрый ум. Он никогда не говорил лишнего, но между тем его нельзя было упрекнуть в том, что он чего-либо недоговаривал.

Корабль окружала фистула гиперпространства, в котором он находился во время прыжков. Гиперпространство не было отчетливо различимо даже для корабельных компьютеров. И люди, и техника — рабы состояния пространства-времени — по-своему коротали время до окончания прыжков.

Лодовик всегда предпочитал более скоростные, хотя порой и не самые безопасные полеты по системе космических туннелей, однако эта транспортная сеть в последние десятилетия преступно мало использовалась и в итоге, подобно заброшенным туннелям подземки, пришла в негодность. В ряде случаев ожидающие пассажиры погибали на станциях пересадки. Словом, космическими туннелями теперь пользовались редко.

Капитан Картас Тольк вошел в каюту и на миг задержался за креслом Лодовика. Его подчиненные занимались тем, что следили за машинами, которые следили за целостностью корабля во время прыжков.

Тольк был высокого роста, с густыми светлыми волосами, пепельно-смуглой кожей. Его манеры отличались патрицианской напыщенностью, как правило, свойственной уроженцам Сароссы. Лодовик оглянулся через плечо и приветственно кивнул.

— После последнего прыжка останется два часа полета, — сообщил Тольк. — Укладываемся в расписание.

— Прекрасно, — кивнул Лодовик. — Где мы совершим посадку?

— На Сароссе-Мейджор, столичной планете. Именно там хранятся записи, которые вы ищете. Затем, как вы распорядились, мы вывезем оттуда максимально возможное число аристократических семейств по списку, составленному Императором. Корабль будет набит битком.

— Могу себе представить.

— Осталось всего дней семь до того момента, как ударная волна достигнет окраин системы. После этого она поглотит Сароссу всего за восемь часов.

— Времени неутешительно мало.

— Живой пример халатности и небрежения со стороны Империи, — сказал Тольк, даже не пытаясь скрыть язвительности. — Имперским ученым еще два года назад было прекрасно известно о том, что Кейл обречен и его звезда того и гляди взорвется.

— Сведения, сообщенные саросскими учеными, были далеко не самыми точными, — возразил Лодовик.

Тольк пожал плечами. Не было смысла вступать в споры. Все были виноваты в равной мере. Солнце Кейла превратилось в сверхновую год назад, взрыв звезды наблюдали в телескопы девять месяцев спустя, а потом… Бесчисленные дебаты, затем скуднейшие субсидии и, наконец, этот полет, который, безусловно, никак нельзя было счесть адекватной мерой.

Капитану не повезло. Именно его отправили туда, где он должен был своими глазами увидеть, как гибнет родная планета. Спасти же он должен был только Имперские летописи и несколько привилегированных семейств.

— В лучшие времена, — вздохнул Тольк, — Имперский флот мог возвести защитные противоударные экраны, и тогда можно было бы спасти около трети населения планеты. Мы могли отправить к месту предстоящего бедствия целые флотилии эвакуационных судов и вывезти миллионы, даже миллиарды людей. Этого бы хватило для того, чтобы сохранить и восстановить индивидуальность Сароссы. А Саросса прекрасна даже сейчас, поверьте.

— Я слышал об этом, — негромко проговорил Лодовик. — Мы сделаем все, что в наших силах, уважаемый капитан, хотя, как я понимаю, мое обещание звучит слишком холодно и вряд ли вас утешит.

Тольк скривился.

— Лично вас я ни в чем не виню, — сказал он. — Вы проявили сочувствие и были честны и откровенны, а главное — вы не сидели сложа руки в отличие от других членов правительственных комиссий. Мои подчиненные считают вас своим среди чужих.

Лодовик предупреждающе покачал головой.

— Даже самые невинные жалобы на действия Империи могут быть опасны. Вам не стоит так откровенничать со мной. Зря вы мне так доверяете.

Корабль едва заметно дрогнул, в каюте прозвенел мелодичный сигнал. Тольк закрыл глаза и автоматически ухватился за спинку кресла. Лодовик же и головы не повернул.

— Последний прыжок, — сказал капитан и посмотрел на Лодовика. — Я действительно доверяю вам, советник, но еще больше я доверяю самому себе. Ни Император, ни Линь Чен не станут разбрасываться людьми моего ранга. Я до сих пор знаю, как заново собрать наши двигатели, если они вдруг развалятся. Теперь мало кто из капитанов звездолетов такое умеет.

Лодовик кивнул. Это было правдой, но для защиты вряд ли годилось.

— Умение наилучшим образом использовать главные человеческие качества и при этом не злоупотреблять ими — тоже почти утраченное искусство, капитан. Считайте это честным предупреждением.

Капитан сразу посерьезнел.

— Намек понят, — кивнул он и уже развернулся к двери, но тут услышал нечто необычное. Он оглянулся через плечо на Лодовика. — Вы ничего не почувствовали?

Корабль вдруг снова вздрогнул, но на этот раз послышался писклявый скрежет, от которого капитан невольно стиснул зубы. Лодовик нахмурился.

— Почувствовал — вот это. Но что это было?

Капитан склонил голову набок, слушая доклад кого-то из подчиненных, звучавший в наушнике.

— Какая-то неполадка, какой-то сбой при последнем прыжке, — сказал он. — Это не так уж нетипично, когда выныриваешь поблизости от звездных скоплений. Пожалуй, вам лучше вернуться в свою каюту.

Лодовик отключил видеоаппаратуру и встал. Он улыбнулся капитану Тольку и похлопал его по плечу.

— Из всех, кто занимает важные посты на имперской службе, я более других желаю, чтобы вы провели нас через все рифы, капитан. Как бы то ни было, приходится выбирать. Вот и выбирайте, капитан Тольк. Подумайте о том, что с собой мы можем взять лишь минимум в сравнении с тем, что может быть сохранено в подземных склепах.

Лицо Толька помрачнело, он опустил глаза.

— Моя собственная фамильная библиотека, на Алое Кваде, она…

Сигнализация взвыла, словно стая огромных раненых зверей. Тольк, инстинктивно защищаясь, вскинул руки, закрыл ладонями лицо. Лодовик упал на пол и с необычайным проворством сгруппировался.

Корабль вертелся, словно волчок, в искривленном пространстве, куда он не должен был по идее попасть. В каком-то болезненном, нервическом вращении, издав звук умирающего великана, звездолет совершил непредвиденный асимметричный прыжок.

Вынырнул он в безбрежной пустоте статической геометрии обычного, нерастянутого пространства. Гравитационные системы корабля мгновенно отказали.

Тольк парил в нескольких сантиметрах от пола. Лодовик распрямился и схватился за подлокотник кресла, в котором сидел всего несколько мгновений назад.

— Мы вышли из гиперпространства, — пробормотал он.

— Само собой, — обескуражено проговорил Тольк. — Но во имя всего святого, хотел бы я знать, где?

Лодовик мгновенно догадался о том, чего не мог знать капитан. Их захлестнула межзвездная приливная волна нейтрино. За все столетия своего существования он не сталкивался с подобной атакой. Для тонких и необычайно чувствительных микросхем его позитронного мозга поток нейтрино был подобен рою надоедливо гудящих насекомых, а вот для самого корабля и для его команды нейтрино совершенно неощутим. Единичный нейтрино, самая юркая из элементарных частиц, мог беспрепятственно преодолеть твердое тело протяженностью в целый световой год. Нейтрино крайне редко вступали в какие бы то ни было реакции с материей. Но в ядре сверхновой немыслимые массы материи были сжаты и вырабатывали по одному нейтрино на каждый протон, и этого оказалось более чем достаточно для того, чтобы год назад наружная оболочка звезды взорвалась.

— Мы на границе ударной волны, — сказал Лодовик.

— Откуда вы знаете? — спросил Тольк.

— Поток нейтрино.

— Но как… — Кожа капитана приобрела землистый оттенок, ее пепельный отлив стал еще более заметен. — Ясно, вы просто предполагаете. Логическое предположение.

Лодовик кивнул. На самом деле, конечно же, ничего он не предполагал. Капитан и команда через час будут мертвы.

Даже на таком огромном расстоянии от Кейла расширяющаяся сфера нейтрино обладала вполне достаточной мощностью для того, чтобы вызвать трансмутацию нескольких тысячных долей процента атомов в конструкции звездолета и организмах находившихся внутри людей. Нейтроны превратятся в протоны в количестве, которого хватит для того, чтобы вызвать некоторые органические изменения, спровоцировать выработку токсинов, блокировать сигналы нервной системы…

От потока нейтрино эффективной защиты не существует.

— Капитан, сейчас не то время, чтобы я что-то скрывал от вас, — сказал Лодовик. — Я не высказываю догадок. Я — не человек и потому подобное воздействие ощущаю непосредственно.

Капитан, не веря собственным ушам, не мигая, смотрел на советника.

— Я — робот, капитан… Некоторое время я сумею сохраниться в целости, но это меня нисколько не утешает. Во мне заложена потребность в защите людей от любой опасности, но вам я ничем помочь не могу. Все люди на этом корабле погибнут.

Тольк поморщился и покачал головой. Нет, он не в силах был этому поверить.

— Похоже, мы все сходим с ума, — сказал он.

— Еще нет, — возразил Лодовик. — Капитан, прошу вас, пройдемте на мостик. Быть может, нам еще удастся кое-что спасти.

Глава 2

Линь Чен без труда мог бы стать самым могущественным человеком в Галактике — и с виду, и на деле, — стоило бы ему только этого пожелать. Вместо этого он избрал для себя теневую позицию и наиболее удобный и безопасный пост — пост Председателя Комитета Общественного Спасения.

Древний аристократический род Ченов существовал уже несколько тысячелетий, и Линь унаследовал от своих предков исключительную осторожность и дипломатичность. Именно благодаря этим качествам Чены были полезны многим Императорам. Чен не имел намерений подменять ни самого нынешнего Императора, ни мириады его министров, советников и консультантов, не желал он и становиться мишенью для нападок молодых горячих голов. Его нынешняя известность и так была слишком велика, на его вкус, но, по крайней мере, он был скорее объектом насмешек, нежели неприкрытой ненависти.

Последние ранние утренние часы Линь Чен посвятил просмотру отчетов от губернаторов семи беспокойных звездных систем. Три системы объявили войны своим ближайшим соседям, невзирая на угрозу имперского вторжения, и Чен был вынужден прибегнуть к использованию приказов с Имперской печатью для отправки десятка боевых кораблей с целью поддержания безопасности. Еще в тысяче систем наблюдались те или иные проявления беспокойства, но на фоне упадка последних лет система связи так страдала, что была способна передать и обработать лишь десятую часть сведений, поступавших с двадцати миллионов планет, номинально входивших в состав Империи.

Общий приток информации, отправляемой в реальном времени без предварительной обработки экспертами на близлежащих к Трентору планетах и космических станциях, мог бы повысить температуру поверхности столичной планеты на несколько десятков градусов. Только благодаря отточенному мастерству и интуиции, выработанной за тысячи лет опыта работы в этой сфере, дворцовой администрации — то бишь Чену и его подчиненным, сотрудникам Комитета, — удавалось сохранить некое равновесие в этом вопросе. Образно выражаясь, они вычерпывали только самую гущу из бездонного котла, в котором варилась похлебка галактической информации.

Чен позволил себе уделить несколько минут личному расследованию — это было нужно, чтобы сохранить трезвость мысли. Однако и это занятие было далеко не праздным времяпрепровождением. Дело было в том, что Чен затеял любопытную интригу. Он дал запрос своему информатору — компьютеру яйцеобразной формы, стоявшему у него на письменном столе. Задание касалось «Ворона» Селдона. Информатор на миг уподобился настоящему яйцу — его оболочка стала белой. Затем он разразился информационной скороговоркой и представил Чену уйму документов как с Трентора, так и с главных внешних планет. На дисплее сменяли друг друга отрывки из библиофильмов, статья из инопланетного математического журнала, интервью для студенческой газеты, выходившей в святая святых Селдона — Стрилингском университете, бюллетени Имперской Библиотеки… И везде речь шла о чем угодно, только не о психоистории. Знаменитый Селдон на протяжении последней недели был необычайно сдержан и немногословен — вероятно, в преддверии судебного процесса. Нечего, по всей видимости, было сказать и его коллегам по Проекту.

Чен отключил компьютер и откинулся на спинку стула, раздумывая над тем, какой из экстренных ситуаций заняться теперь. Ему ежедневно приходилось решать тысячи проблем, большую часть которых он перепоручал своим супернадежным советникам и их помощникам, однако к одной из проблем он испытывал личный интерес — к взрыву сверхновой звезды в окрестностях четырех относительно лояльных Империи миров, включая прекрасную и богатую Сароссу.

Он отправил своего самого надежного советника, дабы тот озаботился о спасении хотя бы минимума ценностей Сароссы.

Чен нахмурил кустистые брови при мысли о том, насколько неадекватна была эта миссия. Какие политические опасности грозят Комитету и всему Трентору, если не удастся сделать ничего! В конце концов Империя являла собой постоянное qui pro quo «одно вместо другого», но когда не было «другого», запросто могло перестать быть и «одно».

«Общественное спасение» — это словосочетание было не просто политической уловкой: в нескончаемые и болезненные времена упадка чиновник-аристократ такого высокого ранга, как Чен, все еще выполнял важную функцию. В глазах общественности «комитетчики» ассоциировались с минимумом ответственности при максимуме роскоши, однако сам Чен к своим обязанностям относился с предельной ответственностью. Он тосковал о прежних временах, когда Империя могла присматривать и присматривала за множеством своих детей — граждан, проживающих на немыслимом отдалении от Трентора, когда далеким планетам оказывалась миротворческая, политическая, финансовая, техническая и чрезвычайная помощь в экстренных ситуациях.

Чену показалось, что рядом с ним кто-то есть, и волосы у него на затылке встали дыбом. Он резко обернулся и устремил раздраженный (или испуганный?) взгляд на своего главного личного секретаря, Крина, мужчину маленького роста, обладавшего исключительной мягкостью и предупредительностью. Обычно улыбающееся лицо Крина сейчас было мертвенно бледным. Казалось, он не желает говорить о том, ради чего вошел в кабинет Чена.

— Прости, — сказал Чен. — Ты напутал меня. Я в кои-то веки отвлекся от всей дьявольщины, которая нескончаемым потоком льется из этой мерзопакостной машины. Что у тебя, Крин?

— Прошу прощения… за ту печаль, которую теперь ощутим все мы… Я не хотел, чтобы вы узнали эту новость от своей машины. — Крин испытывал личную неприязнь к компьютеру-информатору, который был способен так быстро и эффективно выполнять массу функций и тем самым то и дело подменял секретаря.

— Ну, черт подери, в чем дело?

— Имперский исследовательский корабль «Копье Славы», ваша честь… — Крин запнулся, сглотнул подступивший к горлу ком. Представители его народа, обитавшего в небольшом секторе Лаврентий южного полушария Трентора, издавна служили при дворе Императоров и воспринимали все беды своих повелителей как свои собственные — это было у них в крови. Порой Крин казался Чену не человеком во плоти, а бледной тенью, но при всем том — весьма полезной и услужливой тенью.

— Ну? Что с ним? Взорвался? Разлетелся вдребезги? Лицо Крина болезненно сморщилось.

— Нет! Ваша честь… То есть мы не знаем! Прошли уже целые сутки, а от них — никаких сообщений, даже нет сигнала от аварийного маяка!

Чен слушал секретаря с упавшим сердцем. У него противно сосало под ложечкой. Лодовик Трема… А еще, конечно, прекрасный капитан и его команда…

Линь Чен открыл рот и тут же закрыл. Ему отчаянно нужны были более подробные сведения, но, уж конечно, Крин ему все бы выложил, будь известно что-то еще. Следовательно, никаких других сведений попросту не было.

— А Саросса?

— Ударная волна в пяти днях от Сароссы, ваша честь.

— Это мне известно. Туда отправлены еще какие-нибудь корабли?

— Да, ваша честь. Еще четыре звездолета, менее крупных, сняты с маршрутов, по которым были отправлены для спасения Киска, Пурны и Трансдаля.

— О, небо, нет! — Чен вскочил и пылко воскликнул:

— Со мной никто не посоветовался! Ни в коем случае нельзя распылять спасательные отряды: их и так мало!

— Ваша честь, господин председатель, но всего два часа назад представитель Сароссы был на аудиенции у Императора тайно. Он убедил Императора и Фарада Синтера в том, что…

— Синтер — тупица. Пренебрег тремя мирами ради одного — имперского фаворита! Когда-нибудь он убьет Императора!

Но тут Чен заставил себя успокоиться, закрыл глаза, сосредоточился, прибегнул к особой технике медитации, которой занимался шестьдесят лет. Благодаря этому он мог найти единственную верную дорогу посреди этого хаоса.

Потерять Лодовика — некрасивого, верного и чрезвычайно полезного Лодовика…

Если противодействующая сила потянет тебя вниз, собери ее энергию для броска вверх.

— Сможешь подготовить для меня краткий отчет об этой встрече, Крин?

— Конечно, ваша честь. Пока материалы еще не переданы придворным летописцам. Уйдет пара дней на переписывание.

— Прекрасно. Когда начнется расследование и возникнут закономерные вопросы, мы предадим гласности высказывания Синтера. Думаю, за них ухватятся самые низкопробные и популярные журналы. Пожалуй, подойдут «Всемирная Болтушка» или «Большое Ухо».

Крин улыбнулся:

— Лично мне более симпатичен журнал «Глаза Императора».

— Еще лучше. Достоверность совершенно необязательна. Тем больше будет слухов среди необразованного и измученного всевозможными проблемами населения. — Чен печально покачал головой. — Даже если нам удастся погубить Синтера, это будет слишком малое утешение за потерю Лодовика. Каков шанс того что он мог остаться в живых?

Крин сокрушенно пожал плечами. Этого он, увы, не знал.

Мало кто из обитателей Имперского сектора хоть что-то понимал в тонкостях гипердрайва и навигации посредством прыжков через гиперпространство. Но один такой человек существовал Старый звездолетчик, впоследствии ставший торговцем, изредка перевозившим контрабанду, а сейчас специализировавшийся на отправке грузов и пассажиров по самым быстрым и безопасным маршрутам. Некоторые считали его беспринципным и ловким преступником, однако в прошлом этот человек не раз оказывал услуги Чену.

— Немедленно устройте мне встречу с Морсом Планшем.

— Слушаюсь, ваша честь.

Крин поспешно вышел из кабинета.

Линь Чен перевел дух. Время, отведенное для работы с компьютером-информатором, закончилось. Он должен был вернуться в свой личный кабинет и до конца дня встречаться с главами секторов Трентора и представителями планет, снабжавших столичную планету продовольствием. Чен предпочел бы сейчас сосредоточить все свои раздумья на исчезновении Лодовика и на том, каким образом обратить себе на пользу тупость Синтера, но ни такая трагедия, ни такая блестящая возможность не могли отвлечь Чена от повседневных обязанностей.

Прелести пребывания у власти — во всей красе!

Глава 3

Личный Советник Императора Фарад Синтер за последние три года столько раз превышал свои полномочия, что малолетний Император Клайус называл его не иначе как «моя амбициозная и пронырливая опора». Как ни коряво звучала эта фраза, на сегодняшний день в ней не было ни тени восхищения и любви.

Синтер стоял перед Императором, сложив руки в притворном смирении.

Клайус Первый, которому едва минуло семнадцать, взирал на него не то чтобы гневно, но уж точно — раздраженно. В детстве, которое закончилось для него совсем недавно, его без конца тишком шпыняли учителя, самым тщательным образом отбираемые Председателем Комитета Ченом. В итоге Клайус вырос хитрым и изворотливым юношей, более умным, чем считали многие, однако порой он был склонен к эмоциональным взрывам. Между тем он уже успел усвоить одно из главных правил лидерства и управления государством при наличии честолюбивого и лицемерного окружения: он никогда не позволял никому понять, каково его истинное мнение по тому или иному поводу.

— Синтер, с какой стати ты занимаешься поиском юношей и девушек в секторе Дали?

Синтер старательно сдерживался, скрывая злобу. Кто-то играл в политические игры, и кто-то заплатит за это.

— Сир, я наслышан об этом поиске. Вероятно, он проводится в рамках программы генетического оздоровления.

— Да-да, Синтер. Эту программу ты затеял еще пять лет назад. Или ты думаешь, что я слишком молод для того, чтобы помнить об этом?

— Нет, ваше величество, что вы!

— Между прочим, в этом дворце я обладаю кое-какой властью, Синтер! Не следует пренебрегать моими распоряжениями!

— Безусловно, ваше величество.

— Избавь меня от этого дурацкого титула. Зачем ты разыскиваешь детей младше меня, разрушаешь верные престолу семейства, нарушаешь добрососедские отношения?

— Это важно для понимания масштаба эволюции человека на Тренторе, ваше величество.

Клайус предупреждающе поднял руку.

— Мои учителя говорили мне, что эволюция — это долгий, медленно протекающий процесс генетических изменений, Синтер. Что же ты намереваешься узнать посредством нескольких десятков посягательств на частную жизнь и преднамеренных похищений детей?

— Прошу прощения даже за то, что смею выразить надежду, что могу послужить вам как один из ваших учителей, ваше величество, но…

— Терпеть не могу, когда меня поучают, — процедил сквозь зубы Клайус, но успел вовремя сдержаться.

— …но если вы высочайше позволите мне продолжать, сир… Люди живут на Тренторе уже двенадцать тысячелетий. Мы стали очевидцами развития популяций с определенными физическими и даже умственными особенностями. Взять хотя бы приземистых, смуглокожих жителей Дели, сир, или касту лакеев из Лаврентия. Это свидетельствует о том, сир, что за последнее столетие с отдельными индивидуумами произошли определенные видоизменения. Научные данные наряду со слухами о…

— О необычных психических способностях, Синтер?

Клайус растопырил пальцы, свистнул и поднял взгляд к потолку. Оттуда слетела стайка искусственных птиц и закружила над головами Императора и его Советника. Похоже, птицы намеревались броситься на Синтера и заклевать его. Император населил почти все дворцовые покои подобными реактивными пташками, дабы с их помощью выражать свое настроение. Синтер, естественно, особой любви к пернатым не питал.

— В некотором роде, ваше величество.

— Я слыхал об этом. Необычные способности к внушению. Наверное, с их помощью можно было бы переворачивать кости в азартных играх, как тебе нужно, или соблазнять женщин? Это бы пришлось мне по вкусу, Синтер. Мои наложницы подустали от знаков моего внимания. — Выражение лица Императора стало брезгливым. — Это я точно знаю.

«Их не в чем винить, — подумал Синтер. — Гиперсексуальный партнер, совершенно необаятельный и к тому же не слишком умный…»

— Дело любопытное и, вероятно, немаловажное, ваше величество.

— Каким бы важным оно ни было, своими действиями ты вызываешь волнения в других секторах, где и без того уже беспокойно, Синтер. Синтер, это дурацкая свобода. Вернее — дурацкая разновидность свободы. Я должен гарантировать своим подданным, что их не схватят и не привяжут к жутким маленьким коням-качалкам моих министров и советников и даже к моим собственным. Ну, мои лошадки — удобные скакуны, но чтобы вот так… Как ты мог, Синтер!

На миг Синтеру показалось, что Император действительно решил проявить волю, продемонстрировать воистину имперскую непоколебимость и запретить всяческую деятельность такого рода. Синтер похолодел. Ведь именно потому, что он столь удачно подбирал юному Клайусу красоток и немедленно убирал их, как только они надоедали Императору, он был избавлен от львиной доли попреков со стороны Клайуса.

Но вот веки Императора опустились. Похоже, его раздражение отступило. Синтер скрыл охватившее его облегчение. Клайус-Молокосос в конце концов снова смягчился.

— Не стоит делать поспешных выводов, — развеял радость Синтера Клайус. — Не торопись. Ты все узнаешь в урочное время, правда? Уверен, ты принимаешь близко к сердцу все наши интересы. А теперь об этой женщине, Тирешии…

Фарад Синтер, казалось, слушал Императора с неподдельным интересом, но на самом деле он всего-навсего включил диктофон и решил детали запроса монарха изучить попозже. Он с трудом верил собственной удаче. Император не запретил ему продолжать его деятельность! Он мог работать дальше, он мог отказаться от менее плодотворных изысканий и целиком посвятить себя главному делу!

На самом деле охотился Синтер вовсе не за людьми исключительными и вообще какими бы то ни было. Синтер искал свидетельства самого необычного и самого долгого из всех заговоров в истории человечества.

Этот заговор уходил своими корнями во времена правления Клеона I, а быть может, и в еще более давние.

Миф, легенда, реальное существо, появляющееся и исчезающее, словно призрак, на протяжении истории Трентора. Микогенцы называли его Дэ-ниэ. Он был одним из загадочных «Вечных», и Синтер решил во что бы ни стало разузнать о нем как можно больше, чем бы это ни грозило его репутации.

К болтовне о «Вечных» было принято относиться не более серьезно, чем к сказкам о призраках. На самом деле на Тренторе, древней планете, где ежедневно угасало столько жизней, в призраков верили многие. Но лишь немногие обращали внимание на россказни о «Вечных».

Император продолжал разглагольствовать о женщине, которая ему приглянулась, а Синтер делал вид, что внимательно слушает, но мысли его были далеко. Многие годы Синтеру нравилось тешить себя мыслью о том, что он может стать спасителем Империи. Он почти воочию представлял, как заберется на императорский трон — нет, еще лучше: сменит Линь Чена на посту Председателя Комитета Общественного Спасения.

— Фарад! — резко окликнул Советника Император. Диктофон немедленно воспроизвел последние пять секунд монолога Императора.

— О да, ваше величество, Тирешия и в самом деле прекрасная женщина. Она возвышенна и честолюбива.

— Честолюбивые женщины питают слабость ко мне, верно, Фарад? — прищурился Клайус.

Тон его немного смягчился. Мать Клайуса тоже была весьма амбициозной особой и добивалась больших успехов, пока не попала в немилость к Линь Чену. Ее угораздило пококетничать с Председателем Комитета в присутствии одной из его жен. Это было большой ошибкой. Чен хранил неукоснительную верность всем своим женам.

Странно — но слабовольный Клайус просто обожал сильных женщин. Им он, правда, быстро прискучивал. Вскоре даже самые амбициозные не могли скрыть раздражения. Вскоре — как только понимали, кто на самом деле стоит у власти…

Вот только ни Синтера, ни Линь Чена секс почти не интересовал. Власть была куда как более благодарным занятием.

Глава 4

Величайшее из инженерных сооружений Трентора отказало десять лет назад, и отзвук этой страшной трагедии до сих пор слышался в перенаселенном и тревожном секторе Дали. Четыре миллиона далитанских инженеров и теплотехников, десять миллионов рабочих целых двадцать лет трудились над созданием самого глубокого термария в истории планеты, для чего должна была быть вырыта шахта глубиной в двести километров. Разница температур на глубине и на поверхности планеты должна была обеспечить выработку энергии, которой хватило бы для обеспечения пятой части потребностей Трентора на последующие пятьдесят лет.

Планка была поднята высоко, но пороха не хватило. Инженеры явно недоработали, управленцы погрязли в коррупции на всех уровнях осуществления проекта, грянули скандалы, рабочие взбунтовались, и работа над созданием термария была прервана на два года. Наконец, когда он был закончен, он попросту провалился. В самом буквальном смысле.

Обвал, уничтоживший шахту и разрушивший наземные градирни, унес с собой жизни ста тысяч жителей Дали, семь тысяч из которых никакого отношения к стройке не имели, а просто жили неподалеку от термария, под старейшим из куполов Дали. Возникла угроза и для близлежащих термариев, и только героическими усилиями удалось предотвратить распространение катастрофы. Отвага отдельных людей помогла там, где потерпели фиаско таланты инженеров и руководства.

С тех пор на Дали как бы легло грязное пятно. Он стал сектором-изгоем на планете, где еще было принято верить руководству. Вообще-то Линь Чен провел расследование и предал суду всех коррумпированных чиновников, проявивших халатность инженеров-разработчиков и руководителей работ. Он лично проследил за тем, чтобы десятки тысяч осужденных были затем отправлены в тюрьму Рикериан или сосланы на принудительные работы в самые глубокие термарии.

Однако экономические последствия катастрофы оказались слишком серьезными. Дали было отказано в прежней квоте представительства в правительстве, другие секторы тут же ринулись в драку за эти места. В итоге, если раньше Дали и пользовался хоть каким-то благоволением со стороны двора, теперь ему в этом благоволении было отказано окончательно. В конце концов сектор обрекли на полуголодное существование.

В этом секторе родилась и выросла Клия Азгар — в нищенском грязном квартале, где некогда жили рабочие. Ее отец лишился работы за год до ее рождения. Пока Клия была маленькой, отец то мечтал о лучшей жизни, то вдребезги напивался мерзким, дурно пахнущим далитанским пойлом. Мать Клии умерла, когда девочке было всего четыре года, и с тех пор она росла сама по себе, и надо сказать, получалось у нее неплохо, если учесть, что с самого ее рождения судьба была так немилостива к ней.

Для далити Клия была среднего роста, стройная и крепкая, с длинными, сильными руками. Ее черные волосы были коротко подстрижены. От родителей она унаследовала пушок на щеках, из-за которого резкие черты ее лица выглядели немного мягче.

Клия была сообразительна, ловка и, как ни удивительно, улыбчива и страстна. В минуты одиноких раздумий она мечтала о жизни, какой могла бы жить в другом месте, но представляла себе и эту жизнь, и это место смутно, неопределенно. Порой она мечтала и о прочных отношениях с богатым и красивым мужчиной с густыми усами, который был бы старше ее не меньше чем напять лет…

Такой мужчина ей, увы, пока не встретился. Клия не была красавицей и упорно воздерживалась от любых проявлений кокетства и обаяния. Если мужчина проявлял к ней внимание, она это внимание принимала как должное, но сама для завоеваний тех, кто ей нравился, не прилагала ни малейших усилий, полагая, что по праву заслуживает лучшего.

В другом веке, в другое, давным-давно забытое время Клию Азгар назвали бы романтичной особой, идеалисткой. А в Дали, в 12 067 году ее считали упрямой и наивной девицей шестнадцати лет от роду. Именно так и отзывался о Клие родной отец, когда бывал достаточно трезв для того, чтобы вообще произнести что-либо членораздельное.

Клия была благодарна судьбе даже за маленькие подарки. Отец ее не был ни груб, ни требователен. Будучи трезвым, он сам себя обслуживал, и Клия могла заниматься, чем пожелает, — трудиться на ниве черного рынка и перепродавать предметы доступной роскоши отбросам Империи — безработным далити. Словом, Клия зарабатывала на жизнь, чем только могла. Они с отцом виделись редко и уже три года жили порознь. Клия ушла из родительского дома после крупного скандала.

В тот день она стояла на эстакаде, пролегавшей над оптовым рынком — самым грязным и пользовавшимся самой дурной репутацией районом Дали, и поджидала незнакомого клиента, который должен был явиться за посланным ему свертком. О клиенте она знала только, что он будет в чем-то тускло-зеленом. В куполе, которым был накрыт сектор, зияли прорехи. На толпы далити, сновавших по рынку, ложились тени, становившиеся все более блеклыми по мере приближения вечера, когда первая смена рабочих возвращалась с работы домой. Мужчины и женщины закупали скудную еду на ужин и при этом чаще чем-нибудь обменивались с продавцами, чем тратили кредитки. В Дали теперь царствовала собственная экономика. По мнению Клии, лет через пятьдесят сектор мог стать независимым от той слабой и зыбкой экономической системы, которую диктовало дворцовое правительство. Здесь могла появиться своя собственная, более фундаментальная и привычная для местных жителей система. Но и это было всего лишь мечтой Клии.

На задворках рынка торчали имперские наблюдатели — мужчины и женщины, чьи глаза и телекамеры неусыпно наблюдали за всем, что тут творилось. Камеры вели непрерывную запись. Изобретательности у имперских чиновников только на то и хватало, чтобы проявлять бдительность в тех местах, где были замешаны деньги и политика. Во всем же остальном, на взгляд Клии, Трентор интеллектуально давным-давно обанкротился:

Мужчину, соответствовавшего описанию, Клия увидела между двумя вездесущими наблюдателями. Одет он был в мешковатый тускло-зеленый костюм и плащ такого же цвета. Наблюдатели, похоже, к мужчине никакого интереса не испытывали. Не обратили они внимания и на Клию, когда та спустилась с эстакады и пошла по рынку. Клия шла, озабоченно прищурившись, и гадала, уж не сунул ли ее клиент наблюдателям взятку — или предпринял более искусные меры, — чтобы не привлекать к себе внимания.

Если у этого типа такие способности, с ним стоит завести знакомство, быть может, даже предложить партнерство по бизнесу — если, конечно, он не даст ей в этом мастерстве сто очков вперед. В последнем случае от него, наоборот, следует держаться подальше. Но Клия еще ни разу не встречала человека, который превзошел бы ее.

Она подняла руку — это был условный знак. Мужчина сразу заметил ее и зашагал к ней легкой, почти невесомой походкой.

Они встретились у лестницы, ведущей на эстакаду и к стоянке такси.

Вблизи незнакомец оказался человеком с невыразительным, незапоминающимся лицом и тонкими усиками. Густые усы всегда производили на Клию неизгладимое впечатление, и потому этот мужчина ее не впечатлил ни в малейшей степени.

Незнакомец открыто взглянул на Клию и, улыбнувшись, обнажил белоснежные зубы. Губы у него были мягкие, пухлые, почти детские.

— У тебя есть то, что мне нужно, — сказал он. Это был не вопрос, а утверждение.

— Наверное. Мне велели это принести.

— Вот это, — сказал человек и указал на маленький сверток, — никакого значения не имеет. — Между тем он протянул Клие пачку кредиток и, хитро улыбнувшись, взял у нее сверток, — Искал я тебя. Давай-ка найдем укромное местечко и поговорим.

Клия из осторожности отступила на пару шагов. Нет, она не боялась, она знала, что всегда сумеет постоять за себя, это ей неизменно удавалось. Тем не менее она избегала ситуаций, к которым не была заранее готова.

— И насколько укромное? — поинтересовалась она.

— Чтобы уличный шум не мешал, — ответил незнакомец и продемонстрировал Клие пустые руки.

Таких мест в окрестностях рынка было немного. Они пересекли несколько улиц и зашли в небольшое кафе-мороженое. Мужчина купил для Клии красное кокосовое, и она из вежливости приняла угощение, хотя терпеть не могла этот самый популярный в Дали деликатес. Себе мужчина купил порцию темно-коричневого стима и принялся сосредоточенно его облизывать, когда они с Клией уселись за маленький треугольный столик.

Квадрат открытого неба над уличным кафе потемнел настолько, что Клия с трудом различала лицо своего спутника. Видны были только его алые губы.

— Я ищу юношей и девушек, которые мечтают побывать в других частях Трентора, — сообщил мужчина.

— Рекрутеров я уже столько повидала, что до конца жизни хватит, — скривилась Клия и поднялась, чтобы уйти.

Мужчина взял ее за руку и удержал. Не говоря ни слова, Клия попыталась вырвать руку.

— Это в твоих интересах, — миролюбиво проговорил мужчина. Клия попробовала мысленно заставить мужчину отпустить ее. Он не реагировал. Она усилила мысленную атаку:

— Отпусти меня! — Это был приказ.

Мужчина отдернул руку — так, словно его укусили. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы совладать с собой.

— Конечно, — сказал он. — Но ты бы все-таки послушала.

Клия с любопытством смотрела на незнакомца. Она заставила его повиноваться, но он повиновался скорее так, как раб повинуется своей госпоже, а не как мужчина повиновался бы девушке, отвергнувшей его приставания в общественном месте. Клия более внимательно исследовала незнакомца. Он был не похож на других. Поверхность его сознания, как и его наружность, была невыразительна, но под ней таились неожиданности — удивительное спокойствие, какая-то особенная, металлическая теплота. Да, его эмоции отличались от эмоций других людей.

— А я слушаю только то, что меня интересует, — заявила Клия. Прозвучало это, пожалуй, слишком заносчиво, а Клие хотелось выглядеть утонченной женщиной, а не уличной торговкой.

— Понимаю, — кивнул мужчина.

Он доел стим и бросил палочку в стоявшую на столе плошку. Хозяйка кафе подошла и забрала плошку, в которой скопилось пять палочек. Мороженое сегодня шло неважно. Хозяйка унесла плошку с палочками за стойку, чтобы вымыть их.

— Ну, а жизнь — это интересно? Клия кивнула.

— Как общая тема.

— Тогда слушай внимательно. — Мужчина заговорщицки склонился к столику. — Я знаю, кто ты такая и что ты умеешь.

— И кто же я такая? — фыркнула Клия.

Мужчина поднял глаза вверх, и как раз в это мгновение квадрат купола над кафе вспыхнул на полную мощь. Кожа у незнакомца оказалась на удивление желтой. Создавалось впечатление, что он пользуется каким-то гримом из-за плохой кожи, но никаких оспинок или пятнышек Клия не разглядела. А вот у нее оспинки были — правда, их скрывал пушок на щеках.

— У тебя была в детстве лихорадка, верно? — спросил мужчина. — А у кого не было? На Тренторе почти все ей болеют.

— Не только здесь, милочка. На всех планетах, населенных людьми. Лихорадка — неизменный спутник интеллектуальных мальчиков и девочек. Она слишком распространена, чтобы на нее обращали внимание, слишком безобидна, чтобы ее лечили. Но у тебя лихорадка не была обычной детской болезнью. Она чуть не убила тебя.

Во время болезни Клию выхаживала мать, а потом, всего несколько месяцев спустя, она погибла при аварии на термариях. Мать Клия едва помнила, и о ее болезни ей рассказывал отец.

— Ну, и что с того?

Глаза у мужчины были светлые-светлые, белесые. Клия вдруг поняла, что он смотрит не ей в глаза, а в какую-то точку на ее лбу, справа.

— Я теперь стал плохо видеть. Я привык воспринимать людей ощущениями — как они движутся, как звучат их голоса. Там, где нет людей, я чувствую себя неуверенно. А ты… у тебя все по-другому. Тебя раздражают толпы. Трентор — перенаселенная планета. Тебе тесно здесь.

Клия изумленно заморгала. Она смутилась. Ей казалось, что невежливо смотреть полуслепому человеку прямо в глаза. Хотя при чем тут вежливость?

— Да я просто все время бегаю, иногда прыгаю, — сказала она. — Никто на меня и внимания не обращает.

— Я чувствую, как ты пытаешься внушить мне свои мысли, Клия. Ты хочешь, чтобы я отстал от тебя. Я заставляю тебя нервничать, потому что говорю правду, — верно?

Клия прищурилась. Ей совсем не хотелось, чтобы ее запомнил этот странный человек в тускло-зеленом костюме.

Она закрыла глаза и сосредоточилась.

Забудь обо мне.

Мужчина склонил голову набок, словно ему свело судорогой шею. У его сознания был такой необычный привкус! До сих пор Клия ни разу не сталкивалась с человеком с сознанием такого типа. И еще: она была готова поклясться, что насчет своей слепоты он лжет. Но все это были мелочи в сравнении с ее неспособностью убедить его.

— У тебя неплохо получается, хотя ты очень молода, — сказал мужчина негромко. — Даже слишком хорошо. Сейчас ищут таких, кому удается то, что не под силу им. Дворцовые эксперты, тайная полиция. И настроение у них далеко не дружественное.

Мужчина встал, одернул плащ, отряхнул брюки от налипших крошек.

— Стулья тут грязные, — заметил он. — А твоя попытка заставить меня забыть о тебе была самой мощной из тех, что мне когда-либо довелось ощутить. Но тебе недостает умения. Я запомню тебя, потому что обязан запомнить. Теперь на Тренторе людей с такими способностями, как у тебя, на удивление много. Тысяча или две. Мне говорили — не важно кто, — что большинство из вас очень тяжело перенесли лихорадку. Те, кто вас разыскивает, в итоге промахиваются. Думают, что прошли мимо. — Мужчина улыбнулся, по-прежнему не глядя в глаза Клие. — Я тебе наскучил, — сказал он. — Терпеть не могу находиться там, где меня не желают видеть. Я пойду.

Он развернулся, пошарил рукой в поисках опоры и шагнул в сторону от столика.

— Нет, — остановила его Клия. — Погодите минутку. Я хочу вас кое о чем спросить.

Мужчина вздрогнул и остановился. Почему-то он сразу стал очень хрупким, уязвимым.

«Думает, что я могу сделать ему больно. А может, и могу!» — подумала Клия. Ей ужасно хотелось понять причину странного ощущения, возникавшего при контакте с сознанием этого человека, — ощущения чистоты и притягательности. Казалось, внутри незнакомца, под масками, предназначенными для обмана окружающих, кроются честность и благородство, которые Клие никогда в жизни не встречались.

— Мне не скучно, — сказала Клия. — Пока.

Мужчина в зеленом плаще снова сел за столик и, положив руку на стол, глубоко вдохнул.

«Ему необязательно дышать», — подумала Клия, но тут же отбросила эту дурацкую мысль.

— Один мужчина и одна женщина уже несколько лет ведут поиски таких, как ты, и уже многие присоединились к ним. Думаю, они живут совсем неплохо там, где их устроили. Что до меня, то я просто не хочу рисковать.

— Кто они такие?

— Говорят, одна из них — Ванда Селдон, внучка Гэри Селдона. Это имя Клие было незнакомо. Она пожала плечами.

— Ты можешь тоже присоединиться к ним, если захочешь, — продолжал мужчина, но Клия состроила гримаску и прервала его:

— Эти люди… Они вроде бы из больших шишек?

— О да. Селдон когда-то был премьер-министром, а про его внучку говорят, будто она несколько раз вытаскивала его из всевозможных переделок, в том числе и судебных.

— Он, что, преступник?

— Да нет. Он прорицатель.

Клия поджала губы и нахмурилась. Прорицателей в Дали было хоть пруд пруди. Безработные, потерявшие рассудок от работы на термариях, они торчали на углах тут и там.

Мужчина в зеленом плаще заметил ее реакцию.

— Что, тебе это не по душе? А между прочим, людей твоего типа сейчас ищет еще один человек…

— Какого такого типа? — нервно спросила Клия. Ей нужно было время, чтобы все обдумать и понять. — Странно как-то все это, — призналась она.

И попыталась осторожно проверить, насколько защищено сознание незнакомца, — в надежде, что ей удастся все-таки незаметно воздействовать на него.

Мужчина вздрогнул, словно его ужалили.

— Я друг, а не враг, с которым ты легко управишься. Я знаю, что даже разговаривать с тобой небезопасно. Я знаю, что ты можешь сотворить со мной, если употребишь все свои способности. Но одна важная персона считает таких, как ты, чудовищно опасными. Вот только он в этом ничего не понимает. Похоже, он думает, что все вы — роботы. Клия расхохоталась.

— Роботы? Это как те тиктаки, что на термариях работали, что ли?

Этими машинами перестали пользоваться задолго до рождения Клии. Их запретили, потому что время от времени машины учиняли беспричинные, на взгляд людей, бунты. Народ по-прежнему относился к ним неприязненно.

— Нет. Как роботы, о которых рассказывается в сказках и легендах. «Вечные». — Мужчина указал на запад, в ту сторону, где находился Имперский сектор и Дворец Императора. — Это безумие, но это безумие имперского масштаба, и его не так просто преодолеть. Тебе лучше уехать, и я знаю наилучшее место, куда тебе стоило бы перебраться. Это на Тренторе, и не так далеко отсюда. Я могу помочь тебе.

— Нет, спасибо, — ответила Клия. Слишком странно все это звучало, чтобы она безоглядно поверила незнакомцу, как бы заманчиво ни звучали его предложения. Не убеждали Клию ни его речи, ни то, что она видела в его сознании.

— В таком случае возьми вот это. — Незнакомец подал Клие маленькую визитную карточку и снова поднялся. — Ты обязательно позвонишь. В этом я нисколько не сомневаюсь. Дело времени, не более того. — Он посмотрел на девушку. Глаза его напрочь утратили подслеповатость. — У всех нас есть свои тайны, — сказал он и, отвернувшись, направился к выходу.

Глава 5

Лодовик в одиночестве стоял на мостике «Копья Славы», глядя в огромный носовой иллюминатор. Перед ним, с точки зрения обычного человека, открывалось зрелище поистине немыслимой красоты. Увы, понятие красоты для робота почти отсутствовало. Он видел то, что простиралось вокруг корабля, и понимал, что человека бы это заинтересовало, но для него ближайшей аналогией красоты была успешная работа, совершенное ее выполнение. В некотором роде ему было бы приятно сообщить человеку о том, что в иллюминатор можно наблюдать прекрасное зрелище, но главная его обязанность состояла в том, чтобы проинформировать человека о том, что зрелище это вызвали к жизни неимоверно опасные силы.

Но даже этого он сделать не мог, поскольку все люди на «Копье Славы» были мертвы. Последним умер капитан Тольк. Он лишился рассудка, тело его было искалечено. В последние часы, когда капитан еще мог трезво мыслить, он дал Лодовику инструкции о том, что нужно сделать, чтобы довести корабль до места назначения: как отремонтировать двигатели гипердрайва, как перепрограммировать навигационную систему корабля, как добиться сохранения энергии на звездолете на максимально продолжительное время.

Последние осмысленные слова Толька были вопросом, обращенным к Лодовику:

— Как долго вы сможете прожить… то есть… проработать? Лодовик ответил:

— Без зарядки — век.

После этого Тольк впал в болезненную дремоту и уже не просыпался.

Мысль о гибели двухсот человек для позитронного мозга Лодовика была подобна огромной утечке энергии. Из-за нее скорость обработки информации и его действия несколько замедлились. Но он знал, что это пройдет. Он не был повинен в гибели этих людей. Он просто не мог предотвратить катастрофу. Но все равно этого было достаточно, чтобы он ощущал некое подобие изнеможения и истощения.

Что же до зрелища, открывавшегося перед ним… Саросса в иллюминаторе выглядела маленькой, тусклой звездочкой, расстояние до которой составляло несколько миллиардов километров, но фронт ударной волны, образовавшейся после взрыва сверхновой, продолжал двигаться вперед, подобный призрачному фейерверку.

Потоки заряженных частиц столкнулись с солнечным ветром, дующим со стороны звездной системы Сароссы. В результате возникло нечто вроде северного сияния — в космосе покачивались огромные мерцающие полотна. В их свечении Лодовик различал еле заметные оттенки красного и зеленого цветов. Переключив свое зрение в ультрафиолетовый диапазон, он мог бы увидеть и другие цвета, которые проявлялись там, где рассеянные облака взрывной волны достигали областей распространения космической пыли, газа и кристалликов льда на границе звездной системы. Времени на действия было так мало, он ничего не мог поделать.

А самым ужасным было то, что Лодовик ощущал изменения в своем мозге. Нейтрино и другие радиоактивные частицы преодолевали защитные энергетические поля звездолета. Они были способны не только убить людей. Лодовик чувствовал, что частицы каким-то образом воздействуют на его позитронный мозг. Он еще не закончил сеанс самодиагностики, на завершение должно было уйти несколько дней, но самые острые последствия воздействия частиц он ощущал уже сейчас и опасался худшего.

Если окажется, что пострадали его главные функции, ему придется уничтожить себя, дезактивировать. В прошлом ему было бы достаточно всего-навсего переключиться на латентный режим и пребывать в нем до тех пор, пока его не отремонтирует человек или другой робот, но сейчас он не мог допустить, чтобы кто-то узнал о нем правду.

Но, что бы с ним ни случилось, вряд ли об этом кто-то узнает.

«Копье Славы» было безнадежно потеряно, подобно микробу в океане. Лодовику, невзирая на инструкции, полученные от капитана, так и не удалось произвести необходимый ремонт и даже установить причину неисправности. Резко выброшенный из гиперпространства в пространство обычное, звездолет лишился системы сверхсветовой связи. Был, правда, автоматически подан сигнал бедствия, но, поскольку корабль окружало со всех сторон радиационное поле, вряд ли кто-то мог засечь этот сигнал.

Тайна Лодовика была надежно скрыта. Но его трудам для Дэниела и для человечества в целом пришел конец.

Для робота долг означал все или ничего. В сложившихся обстоятельствах Лодовик мог только смотреть в иллюминатор на последствия распространения фронта ударной волны и бесцельно размышлять о физических процессах. Не прекращая непрерывного процесса решения проблем, связанных с его несостоявшейся миссией, он мог лишь парить в командном отсеке. Делать ему было положительно нечего.

Человек бы назвал такое состояние интроспекцией. Но для робота состояние полного безделья было в новинку. Будь у Лодовика малейшая возможность избегнуть этого состояния, он бы непременно это сделал. Помимо всего прочего, робот чувствовал крайний дискомфорт, вызванный внутренними изменениями. Давным-давно, во времена ренессанса роботов, на почти забытых планетах Аврора и Солярия роботов изготавливали с ограничениями, диктовавшимися рамками Трех Законов. Роботы, за немногочисленными исключениями, не имели права конструировать и собирать других роботов. Они имели право ремонтировать сами себя в случае мелких неполадок в конструкции, но лишь немногим избранным было позволено ремонтировать роботов, чьи повреждения были тяжелыми.

Лодовик не мог наладить свой позитронный мозг самостоятельно. Пока он, правда, не был уверен, что имеет дело именно с повреждениями. Но мозг робота, в котором хранятся самые важные программы, был устроен намного сложнее, чем все остальные составные части. Сейчас в Галактике осталось одно-единственное место, где можно было отремонтировать робота и где еще изредка собирали новых. Эта планета называлась Эос. Ее, расположенную далеко от границ постоянно расширяющейся Империи, предназначил и обустроил для этих целей Р. Дэниел Оливо десять тысяч лет назад. Лодовик не бывал на Эосе девяносто лет. Между тем роботы отличались сильнейшим инстинктом самосохранения, продиктованным Третьим Законом. Размышляя о своем состоянии, Лодовик думал о том, смогут ли его найти и отправить на Эос для ремонта…

Ни одна из возможностей не казалась ему вероятной. В конце концов Лодовик решил покориться судьбе. Еще десять лет он проведет в искалеченном звездолете, обреченный на постепенное истощение энергетических резервов, без дела… Робот — Робинзон Крузо, не имеющий даже острова, который можно было бы исследовать и обустраивать. Лодовик был лишен чувства страха, который испытал бы в его положении человек, но он вполне мог представить, какие чувства испытывал бы человек на его месте, и знание отзывалось в его мозгу неприятным ощущением.

А самое неприятное — он слышал голоса. Вернее, один голос. Голос этот принадлежал человеку, но звучал отрывочно, через разные промежутки времени. У этого человека даже было имя, звучало оно странно — Вольдарр, Казалось, голос преодолевает огромные пространства, страшное сопротивление, хотя на пути его был только межзвездный вакуум:

Я мечтал увидеть плазменные ореолы живых звезд, я мечтал купаться в миазмах нейтрино мертвых и умирающих светил — нейтрино, опьяняющих, как дым гашиша. Я бежал от скуки Трентора и вновь заскучал, и вот меж звезд я обнаруживаю робота, попавшего в беду! Одного из тех, кого «Вечные» прислали издалека, дабы он заменил других, уничтоженных…

Полюбуйтесь-ка, друзья мои, мои скучающие друзья, лишенные плоти и не ведающие плоти и ее устремлений — вот один из тех, кого вы так ненавидите!

Голос умолк. Мало было Лодовику угрызений совести из-за гибели капитана и всей команды «Копья Славы», мало было страданий из-за собственной беспомощности и никчемности, так теперь еще этот голос — явный признак бреда и тяжелого повреждения позитронного мозга. Этого хватило для того, чтобы Лодовик погрузился в состояние полнейшего отчаяния — настолько, насколько это возможно для робота.

Глава 6

Р. Дэниел Оливо, поселившийся в небольшой комнате с балконом, выходившим на Стрилингский университет, не ощущал того, что люди бы назвали тоской, поскольку был лишен человеческих ментальных структур, необходимых для переживания этой отрицательной эмоции. Его нейронные цепочки были не способны вызывать у него такую реакцию. Однако и он, как Лодовик, мог ощущать резкое и неотвязное беспокойство — нечто вроде вины в неудаче и сигналов тревоги, предупреждавших о потере ряда функций.

Известие о том, что один из его наиболее ценных соратников пропал без вести, сказывалось на Дэниеле менее всего. Он уже потерял множество тиктаков, попавших под управление чужеродных машин. Ему казалось, что это произошло совсем недавно. На самом деле с тех пор прошло несколько десятилетий, а неприятный осадок (и одиночество!) до сих пор сохранялся.

В витрине магазина днем раньше он увидел выпуск новостей, посвященный пропаже «Копья Славы». Там говорилось, что всякие надежды на обнаружение корабля и спасение жителей нескольких планет утрачены.

В своем нынешнем обличье он смотрелся почти так же, как двадцать тысячелетий назад — во времена, когда у него впервые сложились прочные отношения с человеком по имени Элайдж Бейли. Среднего роста, стройный шатен, он выглядел мужчиной лет тридцати пяти. За это время Дэниел сделал ряд уступок изменениям в физиологии человека: он коротко стриг ногти на пальцах рук и увеличил свой рост сантиметров на шесть. И все же будь жив Бейли, он бы его узнал.

А вот Дэниел вряд ли узнал бы своего давнего друга. Из воспоминаний того времени только те, что носили наиболее общий характер, хранились в изолированных ячейках, и робот не мог немедленно включить их в рабочий блок памяти.

С тех пор Дэниел не раз менял обличье и выступал в самых разных ролях. Самой знаменитой его ролью, пожалуй, был Димерцел, премьер-министр во времена правления Императора Клеона I. Сменил его на этом посту сам Гэри Селдон. А теперь близилась пора, когда Дэниелу следовало принять непосредственное участие в тренторианской политике, и перспектива эта его не радовала. Отсутствие Лодовика означало, что работа значительно осложнится.

Дэниел всегда предпочитал по возможности оставаться в тени и как можно меньше появляться на публике. Он большей частью действовал тайно, поручая открытую деятельность своим подчиненным. А подчиненных своих он размещал в ключевых точках, дабы они производили едва заметные изменения, которые затем вызывали новые изменения, каскад которых впоследствии (как надеялся Дэниел) должен был привести к желаемым результатам.

За многие столетия своей деятельности Дэниел пережил несколько неудач, но в остальном постоянно добивался успеха. С помощью Лодовика он надеялся достичь своей главной цели, осуществления Плана — Психоисторического Проекта Гэри Селдона и основания Первой Академии. Психоистория Селдона уже стала для Дэниела инструментом, с помощью которого он в общих чертах видел будущее Империи. Упадок, распад, полное уничтожение — хаос. Быть может, если бы он начал действовать десять тысяч лет назад, располагая даже самыми примитивными начатками психоистории, он бы сумел предотвратить надвигающуюся катастрофу. Но Дэниел не мог позволить, чтобы Империя пришла в упадок и погибла, он обязан был вмешиваться в ее судьбу, в противном случае слишком много людей подвергнутся ужасным страданиям и встретят смерть. Только на Тренторе жили тридцать восемь с лишним миллиардов человек, а Первый Закон говорил о том, что людям нельзя причинять вред или допускать, чтобы им был причинен вред.

Обязанность Дэниела на протяжении всех этих двадцати тысяч лет состояла в том, чтобы удерживать людей от неудач и направлять их энергию на благо всего человечества.

Для того чтобы добиться этого, Дэниел вторгайся в течение истории. Некоторые из привнесенных им изменений вызывали боль, причиняли вред, порой приводили к смерти отдельных людей. Только Нулевой Закон, сформулированный замечательным роботом Жискаром Ревентловом, позволял Дэниелу продолжать действовать в таких обстоятельствах.

Нулевой Закон представлял собой довольно сложное понятие, хотя звучал довольно просто: можно причинять вред отдельным людям, если за счет этого можно предотвратить вред, который в противном случае был бы причинен большему числу людей.

Цель оправдывает средства.

Это страшное утверждение на протяжении истории человечества неизменно приводило к ужасным последствиям. Но сейчас было не время размышлять о том, справедливо оно или нет.

Что следовало из потери Лодовика Тремы? Похоже, ничего. Порой Вселенная принимала собственные решения, неподвластные здравому смыслу. Не было ничего столь обескураживающего и с таким трудом поддающегося оценке, с точки зрения робота, как безразличие Вселенной к людям.

Дэниел имел возможность инкогнито путешествовать из сектора в сектор. К тому же на Тренторе сейчас наблюдалась массовая миграция безработных. Также он имел возможность поддерживать связь со своими подчиненными с помощью личного коммуникатора или портативного компьютера-информатора. Кроме того, у него имелись нелегальные связи во многих уголках планеты и во многих слоях общества. Порой Дэниел наряжался жалким уличным попрошайкой, порой подолгу не покидал тесную и грязную квартирку в Трансимперском секторе, всего в семидесяти километрах от Императорского Дворца. Никто не обращал внимания на сгорбленного, грязного, жалкого старика. В каком-то смысле Дэниел принял символический облик того самого несчастья, которое надеялся предотвратить.

Теперь никто из людей уже не помнил о вымышленном персонаже, который так любил, переодевшись, разгуливать среди простых людей из так называемых «низших сословий», о человеке с необычайно прозорливым умом.

Человек этот был детективом, как и старый друг Дэниела Элайдж Бейли.

Память Дэниела столько раз записывалась, стиралась и перезаписывалась, что теперь в ней сохранилось только имя этого персонажа — Шерлок. Дэниел был одним из многих роботов, Которые выполняли работу замаскированных Шерлоков. Десятки тысяч роботов трудились по всей Галактике, стараясь не только раскрыть тайны совершенных преступлений, но и предотвратить беду.

Предводитель этих верных слуг человечества, первый «Вечный», немножко привел в порядок свою ветхую одежонку и, покинув свое жилище в полупустом здании жилищного комплекса отправился покупать более приличную одежду.

Глава 7

— Обыскали всю квартиру, — простонал Зонден Азгар, потирая локти.

Выглядел он еще меньше и слабее, чем когда-либо. В последние несколько лет Клия относилась к отцу без особого уважения, но жалела его и испытывала чувство вины, которое только усиливало ощущение ответственности за беднягу.

— Даже наши записи просмотрели — представь! Наши семейные записи! Какой-то имперский чиновник…

— При чем тут твои записи, папа? — спросила Клия.

В квартире царил полный разор. Девушка представила себе, как ворвавшиеся в отцовскую квартирку люди вытягивают ящики, расшвыривают содержимое коробок, бьют посуду, переворачивают истертые ковры. Она не без причины порадовалась, что ее не было здесь в это время.

— Да не в моих записях дело! — взорвался Зонден. — Они тебя искали! Школьные тетради, библиофильмы, альбом наш семейный забрали, где все фотографии твоей матери. Зачем? Что ты на этот раз вытворила?

Клия покачала головой, перевернула валявшуюся на полу табуретку, поставила, села.

— Если они меня ищут, мне нельзя здесь оставаться, — заключила она.

— Почему, дочка? Что ты могла такого…

— Я не сделала ничего противозаконного, папа. Уж во всяком случае, ничего такого, что могло бы заинтересовать имперских чинуш. Тут что-то другое.

Она вспомнила разговор с незнакомцем в тускло-зеленом плаще и нахмурилась.

Зонден Азгар стоял посреди гостиной, которую и гостиной-то можно было назвать только с большой натяжкой, — площадью в три квадратных метра, эта комнатушка скорее казалась прихожей. Он весь дрожал, как перепуганный зверек.

— Они были такие злющие, — сказал он. — Схватили меня и как начали трясти… Как бандиты, честное слово. Так бы со мной обошлись разве что в Биллиботтоне!

— Что они говорили? — негромко спросила Клия.

— Спрашивали, где ты, как ты училась, чем зарабатываешь на жизнь. Спрашивали, знаком ли тебе Киндриль Нашак. Кто это такой?

— Мужик один, — ответила Клия, стараясь скрыть изумление. Киндриль Нашак! До сих пор этот человек был для нее главной опорой на черном рынке. Он устроил ей сделку, в результате которой она положила на свой счет в Биллиботтонском банке целых четыре сотни новых кредиток! Но и в той сделке не было ничего из ряда вон выходящего, уж во всяком случае — ничего такого, на что могли бы обратить внимание имперские власти. Особая имперская полиция по идее занималась розыском лидеров Подполья, а не умненьких девочек с исключительно личными амбициями.

— Мужик! — фыркнул Зонден. — Надеюсь, такой, который готов снять тебя с моей шеи?

— Я тебе уже много лет не обуза, — отрезала Клия. — Я и заглянула только, чтобы узнать, как ты поживаешь.

«И еще для того, чтобы понять, отчего у меня голова так болит, как только я про тебя вспомню», — мысленно добавила она.

— Я им сказал, что ты сюда никогда носа не суешь! — вскричал Зонден. — Сказал, что мы с тобой месяцами не видимся. Это же ужас, что такое! Теперь сколько дней подряд придется тут все разгребать! А еда! Они мне всю кухню вверх дном перевернули! Только-только ужин приготовил!

— Я помогу тебе прибрать, — сказала Клия. — Не переживай, через час тут будет полный порядок.

Она искренне надеялась, что не задержится больше чем на час. Мысли ее бешено метались, она вспоминала о других людях. Приятели, партнеры — все, кто был связан с Нашаком. В одном она была уверена: ни с того ни с сего она вдруг стала важной персоной, но вовсе не потому, что блистала на черном рынке.

Час спустя, когда в квартире был наведен более или менее сносный порядок и когда Зонден немного успокоился, Клия чмокнула отца в лоб и попрощалась с ним, зная, что они больше никогда не увидятся. Она не могла смотреть на отца без того, чтобы у нее не начинала дико болеть голова.

«С чувством вины ничего не поделаешь, — думала она. — Это что-то новенькое».

Теперь любые встречи с отцом становились очень опасными.

Глава 8

Майор Перл Намм из отдела особых расследований Имперской службы безопасности, где он отвечал за сектор Дали, два часа протомился в личной дворцовой приемной личного Советника Императора Фарада Синтера. Он нервно подергивал воротник. Элегантный письменный стол Фарада Синтера был до блеска отполирован. Изготовлен он был из каронского дерева, выращенного в Имперских Садах, и подарен Синтеру Императором Клайусом I.

На столе ничего не было, кроме выключенного компьютера-информатора имперского класса. Сбоку от стола парило голо-графическое изображение звездолета и солнца — эмблемы Империи. Высокий потолок кабинета подпирали колонны из тренторианского базальта, на которые лучами лазера была нанесена тончайшая резьба в виде изысканного цветочного орнамента. Майор, рассматривая колонны, поднял взгляд к потолку, а когда опустил, увидел Синтера. Тот стоял у стола, раздраженно нахмурив брови.

— Ну, и?

Майор Намм, светловолосый мужчина хрупкого телосложения, не привык к личным аудиенциям на таком высоком уровне, и тем более — во дворце.

— Второе сообщение о поисках Клии Азгар, дочери Зондена и Бетель Азгар. Обыск квартиры ее отца.

— Что еще вам удалось узнать?

— Результаты ранних исследований коэффициента ее интеллекта нормальные, в них нет ничего особенного. Но после того, как ей исполнилось десять лет, в результатах тестов наметились необычные скачки, а потом, к двенадцати годам, судя по итогам тестов, она стала полной идиоткой.

— Речь идет, как я понимаю, о стандартных имперских проверочных тестах?

— Да, сэр, со скидкой на далитанские… потребности. Синтер подошел к бару и налил себе вина. Майору он выпить не предложил, поскольку полагал, что тот в любом случае не оценит тонкий вкус хорошего вина. Наверняка тот употребляет какие-нибудь дешевые стимуляторы, привычные в среде полицейских и военных.

— Видимо, записи о болезнях, перенесенных в детстве, отсутствуют.

— Возможны два объяснения, сэр, — сказал светловолосый майор.

— Какие именно?

— В далитанских больницах регистрируют только случаи редких заболеваний. Но и тогда, если регистрация подобного заболевания может дурно отразиться на репутации больницы, тамошние врачи предпочитают вообще ничего не регистрировать.

— Стало быть, не исключено, что никакой лихорадки у девицы в детстве не было — при том, что это заболевание перенесли все завербованные нашей разведкой.

— Это возможно, сэр, хотя и маловероятно. Только полные идиоты не подвержены этой болезни. Скорее всего она избежала выявления по какой-то причине.

Синтер улыбнулся. Офицер вторгался в области за пределами своей компетенции. На самом деле число нормальных людей, избежавших заболевания, приближалось к одному из тридцати миллионов, хотя многие и утверждали, что никогда лихорадкой не страдали. И эти заявления сами по себе были подозрительны. Будто бы уход от выявления что-то менял.

— Майор, скажите, а вообще-то у вас вызывают хоть какое-то любопытство те секторы, которые вы не курируете?

— Нет, сэр. Зачем бы мне это понадобилось?

— Вам известно, какая постройка на Тренторе самая высокая — в смысле выше уровня моря?

— Нет, сэр.

— А какой сектор нашей планеты самый многонаселенный?

— Нет, сэр.

— Какова самая крупная планета в исследованной части Галактики?

— Нет.

Майор нахмурился. Похоже, почувствовал, что Синтер решил посмеяться над ним.

— Этого не знает большинство людей. Им совершенно безразлично. Скажи им об этом — и они тут же забудут. Будничные дела не дают мыслить шире, и люди, погрязшие в повседневных заботах, не способны помышлять ни о чем ином. Ну, а что вы скажете об основных принципах перемещения с помощью гипердрайва?

— Космос, сэр… Прошу прощения. Об этом мне нечего сказать.

— Мне тоже. И никакого интереса к подобным вещам я не испытываю. — Синтер мило улыбнулся. — А вам никогда не приходило в голову задуматься, почему сейчас на Тренторе все идет не слишком хорошо?

— Иногда, сэр. Ведь на самом деле это заметно.

— И вам никогда не приходило в голову взять да и пожаловаться в ближайший совет?

— Ни разу. А зачем? На столько всего можно пожаловаться — и не придумаешь, с чего начать.

— Конечно. А вы считаетесь хорошим офицером. Пожалуй, даже очень хорошим. Примерным.

— Благодарю вас, сэр.

Синтер опустил глаза, уставился на выложенный малахитовыми плитками пол.

— А вам любопытно, почему я интересуюсь этой женщиной, этой девчонкой?

— Нет, сэр, — ответил майор, но на всякий случай еле заметно подмигнул Синтеру.

Тот возмущенно вытаращил глаза.

— Неужто вы могли подумать, что она меня интересует с сексуальной точки зрения?

Майор резко вытянулся в струнку.

— Нет, сэр. Это не мое дело — размышлять о чем-либо подобном.

— Да я бы побоялся надолго остаться с ней рядом, майор Намм.

— Да, сэр.

— У нее не было лихорадки.

— Это нам достоверно неизвестно, сэр. Записей нет. Синтер недоверчиво покачал головой.

— Я точно знаю, что лихорадки у нее не было, как и других детских болезней. И дело тут не в обычном высоком иммунитете, майор.

— Да, сэр.

— Она обладает необычайными способностями. А знаете, откуда мне это известно? От Вары Лизо. Это она первой заметила эту на далитанском рынке неделю назад. Она решила, что эта девушка — самая подходящая кандидатура. Теперь мне стоит отправлять с вами на задания Вару Лизо в целях интенсификации поисков.

Майор промолчал. Он стоял по стойке смирно и пялился на стену за спиной Синтера. Его кадык нервно подпрыгивал. Синтер прекрасно понимал, какие чувства владеют майором, — для этого не нужно было читать его мысли. Майор с трудом верил в то, о чем только что услышал, и ничего не знал о Варе Лизо.

— Вы сможете разыскать для меня эту Клию без помощи Вары Лизо?

— Имея в распоряжении достаточное число офицеров, мы сможем разыскать ее в течение двух-трех дней. У моего небольшого отряда уйдет, пожалуй, недели две-три. Дали сейчас такое место, сэр, там трудно с кем-либо договориться.

— Понимаю. Хорошо. Найдите ее, но ни в коем случае не пытайтесь арестовать и вообще каким-то образом насторожить. У вас ничего не получится, как и у многих до вас.

— Да, сэр.

— Затем будете докладывать мне обо всем, чем она занимается, с кем видится. А когда получите от меня приказ, пристрелите ее из кинетико-энергетической винтовки большого калибра. Стрелять надо будет в голову. Ясно?

— Да, сэр.

— До сих пор вы четко выполняли приказы. Столь же четко исполните и этот.

— Да, сэр.

— Потом доставите мне ее тело. Не экспертам-криминалистам, а лично мне, в мои апартаменты. Это все, майор.

— Сэр? — Майор Намм откозырял и ретировался.

В компетенцию полиции, в каком бы секторе она ни работала, Синтер верил мало. Полицейских легко было подкупить. Но пока даже усиленные Синтером наряды полиции не поймали ни одного робота. Все задержанные ими подозреваемые оказались самыми обычными людьми. Роботы ловко увиливали от полиции.

Но Клия Азгар… Юная девушка — по крайней мере, внешне. Как это, интересно, робот мог расти, словно обычный ребенок? Слишком много было тайн и загадок, которые Синтер пытался разгадать.

Влияние лихорадки на интеллект и на цивилизацию в целом было не самой интересной из этих тайн. В этом вообще не было ничего загадочного. Синтер был почти уверен в том, что эту болезнь изобрели роботы — быть может, несколько тысячелетий назад, после того как их изгнали с планет, населенных людьми. Они, видимо, добивались снижения интеллектуального уровня человечества и пытались создать Империю, которая бы пореже бунтовала против Центра.

У Синтера голова шла кругом от мыслей о том, что это могло значить. Слишком много подозрений, слишком много гипотез!

Едва заметно, натянуто улыбаясь, Синтер на несколько минут глубоко задумался, затем подошел к столу и дал компьютеру запрос — его интересовало, какая планета самая большая в Галактике.

Синтер ни разу не болел лихорадкой. Он избежал этого заболевания и сохранил высочайший коэффициент интеллекта. Он всегда был чрезвычайно любопытен.

И еще он был человеком до мозга костей. Фарад Синтер два раза в год проходил рентгеновское обследование, дабы лично убеждаться в этом. Самой большой населенной планетой в Галактике оказалась планета под названием Нак — газовый гигант, обращающийся вокруг звезды в провинции Галлидон. Ее диаметр составлял четыре миллиона километров.

Теперь можно было подумать о других проблемах. Синтер стоял около стола. Он никогда не работал сидя. Он принялся просматривать распечатки, подготовленные компьютером. Дело с изменением маршрута следования спасательных звездолетов и отправкой их к Сароссе после пропажи «Копья Славы» плохо пахло. Синтер почти осязательно ощущал, что за ростом возмущения народа стоит Линь Чен, хотя на самом деле виноват во всем был только Клайус, только он один. Синтер преуспел в том, чтобы воспитать в этом мальчишке некоторую целеустремленность.

Чен был очень умен. Синтер задумался о том, перенес ли Чен лихорадку…

Задумавшись, он несколько минут простоял, не глядя на распечатки. Времени для того, чтобы разделаться с комитетчиком Ченом, у него было более чем достаточно.

Глава 9

Морс Планш за те пятьдесят лет, что он служил Империи (не забывая, впрочем, и о себе самом), с мрачным спокойствием наблюдал за тем, как все, что было из рук вон плохо, становится еще хуже. Правда, никто никогда не заметил бы, что это его хоть в малейшей степени огорчает. Он был спокоен, никогда не выходил из себя и привык выполнять необычные поручения, но уж никак не ожидал, что его вызовет — это надо же, ни много ни мало! — сам великий Линь Чен и при этом поручит ему такое важное и опасное дело, как поиск пропавшего звездолета. И не просто звездолета, а имперского исследовательского корабля!

Планш стоял на стальном балконе, нависавшем над доками главного космопорта Трентора, и смотрел на длинные ряды похожих на снаряды бронзово-бежевых имперских кораблей. Корабли сверкали, как новенькие, но внутри работали экипажи, члены которых обязанности свои выполняли скорее по инерции и с каждым днем все меньше понимали в механике и электронике и уж тем более — в теоретической физике, хотя непрерывно совершали подобные чуду прыжки из одного конца Галактики в другой.

Лоск, блеск и тень невежества, словно затмение в полдень…

Планш нажал пуговицу на лацкане, чтобы немного приободриться. Приятные ароматы тысяч планет были запрограммированы и втиснуты в эту маленькую пуговицу — редкостную древнюю вещицу, подарок Линь Чена, преподнесенный семь лет назад. Чен был удивительным человеком, он был способен понять чувства другого, будучи при этом напрочь лишенным собственных — кроме разве что жажды власти.

Планш знал своего покровителя достаточно хорошо. Он прекрасно представлял, на что тот способен, но ему вовсе не обязательно было при этом любить Чена. Как бы то ни было, Чен всегда щедро расплачивался, и как бы плохо ни шли дела в Империи, Планшу пока было не на что жаловаться — он имел полную возможность застраховаться от многих невзгод и неприятностей.

Высокая тощая женщина с соломенно-желтыми волосами возникла как бы ниоткуда и встала рядом с Планшем. Она была выше его на добрых десять сантиметров. Планш посмотрел на нее и встретился взглядом с ее ониксовыми глазами.

— Морс Планш?

— Да. — Он повернулся к женщине и протянул ей руку. Женщина отступила на шаг и покачала головой. На ее родной планете Гуйлен не было принято прибегать к физическому контакту при первом знакомстве. — А вы, видимо, Тритч?

— Вывод поспешный, — отметила женщина, — но точный. В моем распоряжении три корабля, и я выбрала лучший из них. Он принадлежит мне как частному владельцу и, согласно полученной лицензии, может перемещаться по Империи куда угодно, совершая торговые полеты.

— Я — ваш единственный товар, но мне нужно будет проверить вашу систему гипердрайва и внести в нее кое-какие изменения.

— Вот как? — Тритч не оценила юмора Планша. — Между прочим, я терпеть не могу, когда за эту работу берутся даже высококлассные специалисты. Если система в порядке, лучше к ней и не прикасаться.

— А я больше чем высококлассный специалист, — заявил Планш. — А заплатят вам столько, что на вашем корабле можно все целиком и полностью три раза поменять.

Тритч повела головой из стороны в сторону. Странный жест. Планш не понял, что он означает. Сколько же на свете всевозможных традиций, обычаев, нюансов общения! Даже на Тренторе, где люди — выходцы с разных планет — так часто встречались друг с другом, постоянно возникало недопонимание.

Они прошли к воротам, ведущим к проходу в доки, где стояли принадлежащие Тритч корабли.

— Вы мне сказали, что мы отправимся на поиски, — сказала она. — Вы мне сказали, что это не будет опасно. Я понимаю, что, получая такие деньги, я должна быть готова к риску, но…

— Мы отправимся к фронту ударной волны, возникшей после взрыва сверхновой, — не глядя на нее, оборвал ее Планш.

— О… — Эта новость явно ошеломила Тритч, но только на секунду. — Саросса?

Планш кивнул. Они ступили на движущуюся дорожку, миновали с ее помощью три километра причалов, где стояли другие звездолеты. Большая часть их была имперского класса и принадлежала дворцовым вельможам. Остальные были собственностью торговцев, имевших правительственные лицензии. К ним принадлежала и Тритч.

— Я отказалась от четырех просьб слетать туда и спасти родственников тренторианцев.

— И правильно сделали, — похвалил ее Планш. — На сегодняшний день ваша работа — это я, а не они.

— Не много ли вы на себя берете? — фыркнула Тритч. — Или мне стоит спросить: вы что, такая влиятельная особа?

— Абсолютно не влиятельная. Я просто делаю то, что мне говорят, и не обсуждаю приказы.

Тритч изобразила вежливое сомнение. Как только они добрались до причала, она обогнала Планша и распорядилась, чтобы открыли грузовой люк звездолета. На вид корабль был чистенький, ему было не более двухсот лет, он был оборудован саморемонтирующимися двигателями, но кто знал — в порядке ли устройства для саморемонта? Сейчас люди питали слишком безоглядное доверие к технике — отчасти потому, что больше им просто ничего не оставалось.

Планшу бросилось в глаза название корабля — «Цветок Зла».

— Когда мы стартуем?

— Сейчас, — ответил Планш.

— Знаете, — прищурилась Тритч, — мне, кажется, знакомо ваше имя. Вы не гуйленец случаем?

— Я? — Планш покачал головой, рассмеялся и вошел в напоминающий пещеру, почти пустой грузовой отсек. — Я для гуйленца ростом не вышел, Тритч. Но мои сородичи были основателями первой колонии на вашей планете тысячу лет назад.

— Тогда все ясно! — кивнула Тритч и изобразила новый жест, который, как надеялся Планш, означал радость, испытанную Тритч из-за того, что между ней и Планшем наметилась некая, хотя бы историческая связь. Гуйленцы отличались пристрастием к клановости, обожали углубляться в историю и генеалогию. — Я польщена тем, что вы — на борту моего судна. Чем предпочитаете отравиться, Планш? — Она широким жестом обвела ящики с экзотическими напитками, стоявшие в углу отсека и закрепленные силовым полем.

— В данный момент — ничем, — отказался Планш, но с пристрастием вгляделся в наклейки на ящиках. Внезапно он остановился, заметив на десяти ящиках этикетку, из-за которой сердце его учащенно забилось. — Будь я проклят, — выругался он. — Это уж не триллианская ли «вода жизни»?

— Две сотни бутылок, — отозвалась Тритч. — После того как мы покончим с делом, можете взять в подарок парочку.

— Вы несказанно щедры, Тритч.

— Щедрее, чем вы думаете, Планш, — подмигнула ему хозяйка корабля.

Планш галантно склонил голову. Он давно забыл, какими открытыми и ребячливыми порой бывают гуйленцы, как забыл и многие используемые ими жесты. Однако, при всем при том, гуйленцы по праву числились в рядах самых ловких торговцев Галактики.

Крышка люка закрылась. Тритч провела Планша в отсек, где располагались двигатели — самая интимная часть ее корабля.

Глава 10

Под куполами начало смеркаться. За окнами кабинета Чена стемнело. Чен уселся в свое любимое кресло и набрал на клавиатуре компьютера код службы новостей Имперской Библиотеки — самой лучшей и самой полной информационной системы в Галактике. Кабинет заполнился голографическими изображениями и сообщениями. Все они касались сароссанской катастрофы и исчезновения «Копья Славы». О корабле по-прежнему ничего не было известно, да и вряд ли могли появиться какие-то вести. Самые опытные эксперты утверждали, что скорее всего корабль был поглощен дисконтинуумом во время последнего прыжка. Такое случалось при взрывах сверхновых, хоть и редко — по той простой причине, что сверхновые взрывались не так уж часто по человеческим временным меркам. Во всей Галактике такие взрывы происходили не чаще одного-двух раз в год и обычно в районах, не населенных людьми.

Популярные журналы уже наперебой взывали к Императору (само собой, уважительно) и Фараду Синтеру (куда менее уважительно) и выражали пожелание хорошенько подумать над изменением маршрута спасательных кораблей.

Чен мрачно усмехнулся. Пусть Синтер переваривает.

Конечно, если он в ближайшее время не получит утешительных новостей от Морса Планша, придется подыскивать замену Лодовику, и притом довольно срочно. У Чена было четыре кандидатуры на этот пост. Никто из них и близко не мог сравниться с Лодовиком, но все это были достойные сотрудники Комитета Общественного Спасения. Чен предпочел бы назначить одного из них своим помощником, а остальным троим поручить второстепенные программы, объяснив свое решение тем, что Комитет впредь должен быть готов к утрате ведущих сотрудников.

Трое комитетчиков были обязаны Чену кое-какими привилегиями, и он мог воспользоваться этим для внедрения верных мужчин и женщин в их офисы. Взмахнув рукой, Чен прервал поток поступавших новостей, встал и одернул одежду. Выйдя на балкон, он залюбовался закатом. Конечно, настоящего солнца здесь видно не было, но, согласно распоряжению Чена, дисплеи купола над Имперским сектором регулярно ремонтировали, и здесь можно было наслаждаться зрелищем заката солнца точно так же, как во времена юности Чена — повсюду на Тренторе. Не без удовольствия Чен несколько минут созерцал искусственный закат, а потом заставил себя отвлечься и сосредоточиться на мыслях о будущем.

Чен днем редко спал более часа — как правило, около полудня. Это позволяло ему весь вечер посвящать исследованиям и подготовке к работе с утра. Днем, когда он спал — как правило, в течение получаса, — Чен видел сны. Сегодня ему снилось детство — впервые за многие годы. Чен знал, что сны редко бывают отражениями реальных повседневных событий, но они могли указывать на некоторые личные проблемы и накопившуюся усталость. Чен с большим вниманием относился к ментальным процессам, происходившим на подсознательном уровне. Он знал, что именно на этом уровне течет большая часть его самой важной работы.

Он представлял, что он — капитан собственного звездолета, в команде которого служат прекрасные звездолетчики, то есть подсознательные мыслительные процессы. Его долг капитана состоял в том, чтобы команда всегда была начеку и действовала слаженно и четко. Поэтому Чен ежедневно в течение двадцати минут выполнял особые ментальные упражнения.

Для этой цели у него имелся аппарат, разработанный специально для него величайшим психологом на Тренторе — а быть может, и во всей Галактике. Психолог этот пропал без вести пять лет назад после шумного придворного скандала, спровоцированного Фарадом Синтером.

Как же много было всевозможных подводных течений, накладок, переплетений! Чен относился к своим злейшим врагам, как к самым близким соратникам, и порой даже испытывал к ним чувство, родственное состраданию, когда те сходили с дистанции — один за другим, жертвы собственной ограниченности и слепоты.

Синтер же должен был поплатиться за свой воинствующий идиотизм.

Глава 11

Гэри жил в скромной квартире в университетском кампусе — это было его третье по счету жилище со времени смерти Дорс Венабили. Он никак не мог найти место, где чувствовал бы себя как дома, уютно. В течение нескольких месяцев (в данном случае, правда, в течение десяти лет) им неизбежно овладевала страсть к перемене мест независимо от того, насколько бесцветно и неинтересно было обустроено место его обитания. Порой он ночевал в Библиотеке, объясняя это тем, что наутро ему нужно как можно раньше приняться за работу. Он так и делал, но не это было главной причиной.

Где бы ни находился Гэри, он был очень одинок. Чтобы сменить место жительства, Гэри прибегал к тому, что ему обычно претило, — пользовался своим привилегированным положением в Университете и Имперской Библиотеке. Он позволял себе эти маленькие чудачества в надежде, что сумеет завершить работу над Проектом до конца жизни. Приближение к концу работы оказалось чудовищно трудным: Гэри хорошо помнил самое ее начало, и эти воспоминания были куда более волнующими и приятными, чем суровая реальность нынешних дней.

Именно поэтому он почти мечтал о том, чтобы суд над ним состоялся поскорее — это был шанс лично столкнуться с Линь Ченом и вынудить Императора предпринять соответствующие действия. Тогда все станет ясно. Тогда все будет кончено.

Когда Селдон служил премьер-министром при Клеоне I, он, хоть и крайне редко, прибегал к использованию своего положения, но делал это исключительно для получения необходимой информации. Тогда одной из ключевых проблем психоистории было понятие непредвиденных культурных и генетических изменений — то есть то, каким образом можно учесть влияние на ход истории отдельных личностей.

В те времена Селдон не задумывался всерьез о важности психологических способностей таких индивидуумов, как его внучка или ее отец, Рейч. Понятие о подобных явлениях он имел самое абстрактное. Потому, кстати, он не слишком понимал и силу Дэниела.

Все они, безусловно, обладали редким даром убеждения, и за последние несколько лет Гэри лично удостоверился в том, что психоистория непременно должна учитывать такие способности, — удостоверился на примере Ванды. Однако во времена деятельности на посту премьер-министра Гэри приходилось сталкиваться с более обыденной с исторической и политической точки зрения проблемой безудержного честолюбия, амбициозности, которой могла сопутствовать личная харизма, а могла и не сопутствовать. По всей Империи имелось безграничное множество примеров, и Гэри самым пристальным образом изучал эти исторические и политические явления издалека.

Но этого было недостаточно. Ведомый слепой и непоколебимой уверенностью, Гэри мог проявить невероятное упрямство, столкнувшись с психоисторической проблемой. Как-то раз, несмотря на бурные протесты Дорс, Гэри уговорил Клеона вызвать на Трентор пятерых человек, принадлежавших к этой самой когорте политиков — харизматических и амбициозных тиранов. Они были удалены со своих планет после того, как либо взбунтовались против представителей имперских властей, либо сместили их. Такое происходило примерно на одной из тысячи планет каждый год. Чаще всего бунтарей тайно казнили. Иногда — ссылали на необитаемые планеты, где они жили до конца дней своих и никому не причиняли вреда.

Гэри упросил Клеона позволить ему допросить пятерых тиранов и применить в процессе допроса незаметное психологическое и медицинское обследование.

Он хорошо помнил тот день, когда Клеон вызвал его в свои роскошные покои и принялся возмущенно размахивать листком бумаги, на котором Гэри изложил свое прошение.

— Ты просишь меня доставить этих подколодных змей на Трентор? Ты хочешь, чтобы их не судили, как подобает, чтобы их казнь была отсрочена, — и все это только ради того, чтобы ты удовлетворил свое любопытство?

— Но это очень важная проблема, ваше величество. Я ничего не сумею предсказать, если не получу полного представления об этих необычных личностях, если мне не станет ясно, как и почему они появляются в истории человечества.

— Да? А почему бы тогда тебе не заняться изучением меня, премьер-министр Селдон? Гэри улыбнулся.

— Вы не подпадаете под это определение, ваше величество.

— То есть я не бредящий психопат, так, что ли? Ну, что ж, и на том спасибо. Но чтобы эти жуткие чудовища оказались на моей планете… А что ты станешь делать, если они сбегут, Гэри?

— Положусь на службу безопасности, а ее сотрудники вновь их разыщут, ваше величество.

Император презрительно фыркнул.

— Боюсь, ты больше меня веришь в профессионализм Имперской службы безопасности. Такие чудовища, как эти мерзавцы, — они подобны раковым клеткам в своей способности создавать организации, плодить эти страшные метастазы и в итоге все оборачивать себе на пользу! Скажи мне честно, Гэри, чего ты хочешь добиться?

— Здесь дело не в праздном любопытстве, мой Император. Эти люди способны вызывать изменения в течении событий подобно тому, как землетрясения способны изменять русла рек.

— Но только не на Тренторе!

— На самом деле, сир, всего лишь позавчера…

— Я знаю, но у нас все под контролем. А эти люди… это всего-навсего исключения из правил, Гэри!

— История человечества изобилует подобными исключениями.

— А я прекрасно понимаю, что мы можем отслеживать таких людей и лишать всех важных постов в Империи. Чаще всего.

— Но не всегда, сир. Я должен ликвидировать возможные упущения.

— Только ради психоистории, Гэри?

— Я намерен позаботиться о том, чтобы это укрепило ваши позиции, ваше величество, и чтобы таких тиранов на имперских планетах стало как можно меньше.

Клеон на несколько секунд задумался, прижав палец к подбородку, затем отнял руку от лица, описал в воздухе указательным пальцем кружочек и сказал:

— Хорошо, премьер-министр. Пожалуй, это оправданно с политической точки зрения. Пятеро, ты говоришь?

— Это максимальное число людей, которых я могу обследовать за имеющееся в моем распоряжении время, сир.

— Это самые опасные люди?

— Вам знакомы имена, перечисленные мной.

— Лично я ни с кем из них ни разу не встречался и не выражал им своей монаршей приязни, Гэри.

— Знаю, сир.

— Надеюсь, в ваших учебниках по психоистории я не буду выставлен в отрицательном свете за то, что с ними произойдет?

— Безусловно, нет!

Вот таким образом Гэри добился своего. Пятеро диктаторов были доставлены на Трентор и помещены в самую надежную тюрьму Имперского сектора Рикериан.

Первые встречи с тиранами состоялись в…

Гэри погрузился в глубокие раздумья, когда система сервиса его квартиры оповестила его, что у входа находится его внучка, которая желает увидеться с ним. Гэри всегда радовался возможности повидаться с Вандой — тем более что у них осталось так немного времени на встречи… но сейчас! Именно тогда, когда он сумел в своих раздумьях ухватиться за нечто столь важное…

Как бы то ни было, он не виделся с Вандой уже несколько недель. Она и ее муж Стеттин Пальвер занимались подбором основной группы менталиков в восьмистах секторах Трентора, и на общение времени у них не оставалось. Через несколько недель, как можно скорее после окончания судебного процесса, менталики должны были отправиться к Концу Звезд, чтобы приступить к работе по созданию тайной Второй Академии.

Гэри поднялся, немного постоял, размял затекшие ноги, оделся и приказал двери открыться. Вошла Ванда, принеся с собой порыв прохладного воздуха и запахи из других помещений — в частности, кулинарных дрожжей (увы, это были не те деликатесные дрожжи, что выращивали в Микогене!), озона, свежей краски.

— Дед, ты слышал? Император за нами охотится!

— За кем, Ванда? За кем он охотится?

— За менталиками! Они захватили одну женщину из наших, и она призналась в самых немыслимых вещах, лгала и выкручивалась, как могла, только чтобы спасти собственную шкуру! И как он только мог, этот мальчишка! Это ведь совершенно противозаконно — охотиться за гражданами Империи и покушаться на их жизнь!

Гэри беспомощно поднял руки, умоляя внучку умолкнуть.

— Расскажи мне обо всем с самого начала, — попросил он.

— Все началось с женщины по имени Лизо. Вара Лизо. Она была одной из тех, кого мы отобрали для работы во Второй Академии. Мне она с самого начала показалась не слишком надежной, и Стеттин со мной согласился, но она на редкость талантлива, искусна, обладает колоссальным даром убеждения и высочайшей чувствительностью. Мы решили, что она сумеет оказать нам большую помощь в поиске других менталиков, но мы испытывали большие сомнения, стоит ли брать ее с собой в полет.

— Да-да, я помню, я видел ее на последнем собрании, — кивнул Селдон. — Невысокая, нервная.

— Мне она казалась похожей на мышку, — сказала Ванда. — В прошлом месяце она, ничего нам не сказав, отправилась во Дворец…

— И с кем она там говорила?

— С Фарадом Синтером! — выпалила Ванда с нескрываемой брезгливостью.

— И что она ему сказала?

— Это нам неизвестно, но, что бы она ему ни наговорила, Синтер отдал приказ тайной полиции охотиться за менталиками, и, если их разыскивают, их убивают — выстрелами в голову!

— Наших людей? Тех, кого вы отбираете для участия в Проекте?

— Что удивительно — нет. Пока — ни единого совпадения. Но убиты кандидаты, с которыми мы даже не встречались.

— И что же, их даже не допрашивали?

— Да что ты, какие там допросы! Их убивали на месте, без суда и следствия. Дед, так нам ни за что не набрать нужного числа людей! Ведь люди нашего типа встречаются так редко!

— Я никогда не встречался с Синтером лично, — задумчиво проговорил Селдон. — Хотя в прошлом году со мной беседовали его подчиненные. Расспрашивали про микогенские легенды, насколько мне помнится.

— А теперь они прочесывают Дали, ищут одну девушку! Мы пока даже не знаем ее имени, но некоторые из наших далитанских агентов засекли ее, чуть было не нашли. У нее исключительные способности. Мы уверены, что имперские ищейки охотятся именно за ней. Надеюсь, ей удастся остаться в живых и мы найдем ее раньше, чем эти подонки.

Гэри указал Ванде на кресло возле маленького столика и подал ей чашку чая.

— Синтер, похоже, не испытывает никакого интереса ни ко мне лично, ни к Проекту, и я уверен, что никто из его приспешников понятия не имеет о нашем интересе к менталикам. Интересно, чего он добивается?

— Это настоящее безумие! — воскликнула Ванда. — Император и не думает останавливать его, и Линь Чен бездействует!

— Безумие само себя наказывает и само себя вознаграждает, — негромко проговорил Гэри. Он был в курсе всенародного недовольства по поводу того, какими методами Синтер решал проблему Сароссы. — Между тем Чен может знать, что затеял Синтер. А наша задача состоит в том, чтобы уцелеть самим и сохранить Проект.

Как ни серьезна была проблема, с которой обратилась к Селдону внучка, он не мог избавиться от раздражения, вызванного тем, что она нарушила ход его размышлений. Если она чего и добилась, то только усугубила мрачные предчувствия Гэри. Ему отчаянно было нужно остаться одному, чтобы хорошенько поразмыслить о тех пленных диктаторах и своих беседах с ними.

Что-то крайне важное вертелось у него в голове, но он никак не мог выудить из воспоминаний эту мысль… Как бы то ни было, Гэри предложил Ванде остаться пообедать с ним, чтобы успокоить внучку и выяснить, не известны ли ей еще какие-нибудь подробности.

За обедом Гэри неожиданно удалось соединить свои воспоминания и некоторые формулы. Обозначилась та самая связь, которую он так мучительно искал. Связь заключалась в смутном ощущении встречи с Дэниелом. Когда? Где? Затем у Гэри возникло на этот счет весьма твердое предположение, он уже почти не сомневался в том, что такая встреча действительно была и что во время нее Дэниел сказал ему что-то несуразное насчет потенциальной опасности Фарада Синтера.

— Я намерен просить аудиенции, — сообщил Гэри Ванде, когда они вместе доставали из кухонного лифта десерт. Ванда поставила на стол пиалы с холодным пудингом, а себе взяла еще и кокосовое мороженое, пристрастие к которому унаследовала от своего отца, Рейча.

— У кого? — спросила она. — У Синтера?

— Нет, не у него. Пока нет, — покачал головой Гэри. — У Императора.

— Но он — настоящее чудовище, гадкий мальчишка! Дед, я тебе не позволю.

Гэри хрипловато рассмеялся.

— Милая моя Ванда, задолго до того, как ты появилась на свет, моя голова успела не раз побывать в пасти льва. — На миг он устремил на внучку испытующий взгляд и тихо спросил:

— В чем дело? У тебя дурные предчувствия? Что-то не так?

Ванда ненадолго отвела взгляд, но потом снова посмотрела на деда.

— Ты знаешь, почему мы продолжаем поиск менталиков, дед.

— Да. Вы со Стеттином обнаружили, что по непонятной причине ваши способности слабеют. Вы подбираете более устойчивых менталиков, которые будут способны координировать друг с другом силу воздействия и тем самым обеспечат наиболее сильное влияние.

— В последние несколько недель я почти не слышу чужих мыслей, дед. Не знаю, что будет с тобой. Ничего не вижу. Полная ментальная слепота.

Глава 12

Вара Лизо уже много лет не спала по ночам из страха перед тем, что может услышать во сне или в полудреме. Именно тогда она чувствовала, как заброшенная ею сеть простирается над окружающим миром, подобно туче, а когда она вытаскивала эту сеть, та приносила с собой странный и пугающий улов: всевозможные чувства, желания, заботы людей, живущих в радиусе многих километров. Вара ничего не могла с этим поделать — она против своей воли вытягивала своими сетями добычу.

В юности странная ночная «рыбалка» случалась с ней не чаще одного-двух раз в месяц, и она никак не могла решить для себя, сошла ли она с ума или действительно обладает способностью, о которой ей и так твердили родители, брат, соседи, возлюбленные — этих, правда, можно было сосчитать по пальцам. Уже в те годы в манерах и внешности Вары было что-то загадочное и пугающее.

Теперь же сети она забрасывала каждую ночь и уже не силах была поглотить весь приносимый ими улов, не могла просто так взять и выбросить кусочки и обрывки жизни других людей. Она уподобилась полоске липучей бумаги, какие развешивают на кухнях для поимки насекомых.

Вот тогда-то ее и отыскали другие менталики, тогда она и узнала, что они так называются, а до тех пор она не догадывалась, что у ее таланта есть название. Тогда Вара поняла, что ее способности могут быть кому-то полезными. А однажды ночью во время тренировки в Стрилингском Университете вместе с другими менталиками она подслушала чужой сон, который потряс ее до глубины души.

Это был сон о механических людях. Но не о тиктаках, смешных маленьких рабочих машинах, которые так пугали когда-то людей, работавших рядом с ними на Тренторе и других планетах, — нет, не о тиктаках был тот сон, а о таких роботах, которые выглядели, как самые настоящие люди — ни за что не отличить.

Среди них были не только мужчины, но и женщины, и они были способны совершать самоотверженные поступки, могли убивать, могли вызывать любовь. Вара Лизо думала об этом сне несколько недель и только потом попросила аудиенцию у Императора. Просьба граничила с безумием — как только она могла надеяться, что Император примет какую-то там простую подданную!

Однако просьба ее, как ни странно, была удовлетворена, и она встретилась — но не с Императором, а с другим человеком, который сам себя провозгласил Голосом Совести Императора, — его личным Советником Фарадом Синтером.

Синтер принял Вару вежливо, поначалу несколько холодно, но как только она рассказала ему побольше, он принялся засыпать ее вопросами, копаться в том, что вызывало у женщины замешательство, и выискивать там жемчужины истины, которые сама Вара в свое время не заметила. Синтер совершенно серьезно отнесся к видению Вары, он усмотрел в нем политическое значение, логику и структуру — Варе это не удалось бы сделать и за миллион лет, как бы она ни старалась.

Вара Лизо, со своей стороны, сначала отнеслась к Синтеру с уважением, потом он стал вызывать у нее восхищение, и в конце концов она влюбилась. Во многом он был так похож на нее — нервный, чувствительный, настроенный на мыслительные частоты, невидимые для других: по крайней мере, он сам ее в этом неустанно уверял.

Ей хотелось стать его любовницей, но Фарад Синтер внушал ей, что подобные физические утехи ниже их достоинства, что свою любовь они способны выражать на более высоких уровнях общения.

Этим утром Вара в сопровождении двух постоянных женщин-охранниц отправилась в личные апартаменты Синтера во дворце, убежденная в том, что сейчас расскажет ему о том, что он так жаждет узнать. Однако кое-что Вара была намерена скрыть — нечто такое, что и сама она понимала не до конца.

— Доброе утро, Вара! — приветствовал ее Синтер. Одетый в вышитый золотом балахон, он сидел возле маленького чайного столика на колесиках. Его маленькие проницательные глазки выражали удивление. — Что ты мне расскажешь сегодня?

— Ничего нового, Фарад. — Вара опустилась на кушетку напротив Синтера, усталая и расстроенная. — Все так перепуталось.

Синтер игриво покачал указательным пальцем.

— Будет тебе! Не стоит принижать свой замечательный дар, прелестная Вара.

Вара широко раскрыла глаза, загоревшись страстью, но Фарад сделал вид, будто ничего не замечает.

— Узнала ли ты, кто тебя так напугал своим сном о механических людях?

— Я не знаю, мужчина то был или женщина. Нет, пока я не знаю. Я помню лица тех, кто явился мне в этом сне, но ни одно из них мне не знакомо. А вы поймали ее?

Синтер покачал головой.

— Пока нет. Но я не намерен опускать руки. Еще какие-нибудь догадки? Быть может, вспоминаются еще какие-нибудь кандидаты?

Вара едва заметно покраснела и покачала головой. Скоро ей придется выложить все с самого начала — рассказать, с чего все началось. Однажды ей довелось войти в группу менталиков низкого уровня, намного более слабых, нежели она сама, и куда более слабых, чем та женщина, чье сознание Вара ощутила всего две недели назад — оно поистине сияло во мраке. Но эти люди так тепло отнеслись к Варе, что она решила не рассказывать о них Синтеру по двум причинам: во-первых, потому что эти люди явно не были роботами, а во-вторых, потому что Вара обладала некоторым представлением о том, что такое честь и совесть. Она старалась направлять мысли Синтера так, чтобы он не пытался ловить любого третьестатейного менталика. Она была уверена, что этот путь ошибочный, хотя, конечно, она бы ни за что не проговорилась.

Вара догадывалась, что Синтеру ни в коем случае нельзя говорить, что он в чем-то ошибается, даже в самых никчемных мелочах. Синтер отправил ее в Дали, поскольку кто-то ему намекнул, что именно в этом секторе кандидатов в подозреваемые намного больше, чем где-либо на Тренторе. Там Вара Лизо провела тяжелую ночь в грязном номере дешевой гостиницы, там заброшенная ею сеть принесла самый большой улов в ее жизни.

Вара ненавидела Дали, испускавший миазмы разложения, протеста и гнева. Она надеялась, что больше никогда там не появится.

— Думаю, тебе придется вернуться и лично помочь сотрудникам особого отдела, — негромко проговорил Фарад Синтер. — Им не везет.

Вара уставилась на него, и глаза ее наполнились слезами.

— О Вара, как же ты чувствительна! Все не так уж плохо, уверяю тебя. Ты нужна нам, чтобы найти иголку в стоге сена. Если она так одарена, как ты говоришь…

— Я отправлюсь туда, если вы так хотите, — пробормотала она. — Но я думала, что я вам и так уже достаточно помогла.

— Нет. Мне этого недостаточно. Сомневаюсь, что у меня в запасе осталось много времени для того, чтобы предоставить Императору убедительные доказательства.

Вара вымученно улыбнулась и задала первый вопрос, который пришел в голову:

— А что эти роботы станут делать, если узнают, что нам известно о них?

Синтер весь подобрался, лицо его окаменело.

— В этом и состоит главная опасность для нас, — мрачно отозвался он и на несколько секунд опустил глаза. — Порой мне кажется, что они смогут заменить нас нашими двойниками и будут заниматься нашими делами столь же успешно, как занимались мы. Но только отстраненно, холодно. — Он постарался вспомнить древнее слово, которые звучало так чуждо и таинственно. — Бездушно.

— Я не понимаю, что это значит, — призналась Вара. Синтер резко качнул головой.

— Я тоже, но, по-моему, это ужасно!

На миг Вара и Синтер ощутили весь кошмар грядущей перспективы, разделили чувство общей тайной опасности.

Глава 13

— Ваша просьба об аудиенции выглядит несколько странно, — сказал Император, — учитывая, что через месяц Комитет, возглавляемый Линь Ченом, намерен подвергнуть вас суду по обвинению в государственной измене. — Клайус вздернул брови. — Вам не кажется, что мне не стоило соглашаться на встречу с вами, что это неподобающее решение с моей стороны?

— Согласен, — отозвался Гэри. Он стоял, сложив руки и склонив голову в почтительном поклоне. — Это говорит о вашей независимости, ваше величество.

— Это верно, я гораздо более независим, чем все думают. На самом деле существование Комитета меня очень устраивает, поскольку он выполняет уйму всякой неинтересной работы, копается в скучнейших мелочах, которые меня совершенно не интересуют. Линь Чен — человек мудрый и в мои личные дела не вмешивается. Ну, так почему же встреча с вами может оказаться для меня интересной? Чем вы способны заинтересовать меня, помимо того, что вы — профессор и знаменитость?

— Я полагал, что вас может заинтересовать будущее, ваше величество, — ответил Гэри.

Клайус негромко фыркнул.

— А-а-а! Эти ваши вечные обещания!

Гэри прошел вслед за Императором через центральный круглый зал не менее двенадцати метров в диаметре и с потолком высотой не менее тридцати. Вверху, под куполом зала, располагалась огромная голографическая модель всех населенных звездных систем в Галактике. Системы вспыхивали по очереди, в порядке их колонизации людьми, их было десятки миллионов. Гэри взглянул на модель Галактики и невольно вздрогнул, в который раз воочию поразившись масштабам завоеваний человечества. Клайус же и не подумал обратить взгляд к куполу. Гэри не нравились его поджатые губы и широко открытые, но какие-то пустые, равнодушные глаза.

Клайус толкнул широкую дверь, что вела в развлекательный зал. Дверь бесшумно качнулась на громадных петлях и открылась. По правде говоря, она больше напоминала вход в склеп. В дверном проеме роились насекомые — зеленые и золотистые. Гэри предположил, что насекомые голографические, но не удивился бы, если бы оказалось, что они самые настоящие.

— Твое будущее меня интересует очень мало, «Ворон», — легкомысленно проговорил Император. — Представь себе, мне обо всем сообщают. Я не стану отменять суд и не подумаю отговаривать Чена.

— Я говорю о вашем ближайшем будущем, сир, — уточнил Гэри.

«Как я надеюсь на то, что послание Дэниела не было сном, моей выдумкой! Если я ошибся, то все может обернуться очень плохо».

Император обернулся. Трагизм последней фразы его явно позабавил.

— Ты ведь то и дело твердишь, что Империя обречена. На мой взгляд, это попахивает государственной изменой. Здесь я согласен с Ченом.

— Я говорю о том, что через пятьсот лет Трентор будет лежать в руинах. Но я никогда не предсказывал вашего будущего, сир.

Развлекательный зал был наполнен громадными скульптурными изображениями существ-великанов со всей Галактики. Все это были страшные хищники, запечатленные в момент нападения на жертву. Гэри рассматривал скульптуры равнодушно. Искусство его никогда особенно не интересовало, и уж во всяком случае — не в виде наиболее популярных жанров, разве что тогда, когда он уделял внимание развлекательным сферам экономики как показателям здоровья общества.

— Мне гадали по руке, — с улыбкой сообщил Клайус. — Гадали многие хорошенькие женщины. Все они говорили, что у меня необыкновенно красивые руки, и заверяли меня в том, что мое будущее безоблачно. Покушения мне не грозят, «Ворон».

— На вас никто не покусится, сир.

— Что же тогда? Меня свергнут? Сошлют на Смирну? Ведь именно туда отправили в ссылку моего героического четырежды прапрадеда. Смирна… Там немыслимо жарко и сухо, там не выйдешь из дома без скафандра, в комнатах удушливо пахнет серой, там можно ходить только по тесным туннелям, прорубленным в скалах, ползать по ним, подобно змеям… Знаешь, его воспоминания очень увлекательны, «Ворон».

— Нет, сир. Над вами будут смеяться, пока вы не потеряете всякий вес, а потом о вашем существовании попросту забудут, и Линь Чен даже перестанет на вас ссылаться. Очень скоро он объявит о начале эры демократии, а вы останетесь всего-навсего символом. Ваша власть будет ограничена до предела, и в конце концов вы даже не сможете появляться на людях.

Император остановился между двумя статуями гаретских львов — самых крупных хищников на планетах с умеренной гравитацией. Львы были изображены в натуральную величину. Их рост в холке равнялся почти двадцати метрам. Облокотившись о выгнутую лапу одного льва, Клайус прищурился и спросил:

— Это ты из своей психоистории узнал?

— Нет, сир. Все дело в моем опыте и логической дедукции. Психоистория тут ни к чему. Вы когда-нибудь слыхали о Джорануме?

Император пожал плечами.

— Это кто — человек, зверь или место?

— Это человек, который возмечтал стать Императором и который изменил свое происхождение, скрыл его, поверив древней легенде о роботах.

— Роботы! А я в них верю! Гэри смутился.

— Я говорю не о тиктаках, сир, а об умнейших машинах, изготовленных в виде людей.

— Конечно! Я верю, что они когда-то существовали, но мы затем отказались от них. Выбросили, как надоевшие игрушки. Эксперимент с тиктаками — это был чистейшей воды анахронизм. Нам не нужны механические рабочие, и уж тем более — механический разум.

Гэри медленно моргнул. Похоже, он недооценил этого мальчишку.

— Джоранум верил («Это Рейч заставил его поверить!» — напомнил себе Гэри), что в Императорский Дворец проник робот. И он во всеуслышание объявил о том, что премьер-министр Димерцел — робот.

— Ах, ну да, я что-то такое припоминаю… Ведь это не так давно случилось. Но до моего рождения.

— Димерцел посмеялся над ним, сир, и возглавляемое Джоранумом политическое движение было уничтожено этой насмешкой.

— Да, да, теперь я все вспомнил. Димерцел потом ушел в отставку, и Клеон Первый предложил другому обуться в его туфли. Тебе. Верно, «Ворон»?

— Верно, ваше величество.

— Тогда-то ты и приобрел политическую сноровку, которая тебя так выручает, верно?

— Моя политическая сноровка более чем скромна, ваше величество.

— А я так не думаю, «Ворон». Ты-то жив, а вот Клеона убил… садовник, который, как мне помнится, был как-то связан с тобой?

— В некотором роде так, сир.

— Ты все еще жив, «Ворон». Ты очень живуч, и, быть может, в этом тебе помогают твои тайные карты, которые ты раскрываешь в нужные моменты нужным игрокам. Нет ли у тебя каких-нибудь тайных сведений насчет Линь Чена, «Ворон»?

Гэри против воли рассмеялся. Клайуса эта его реакция, на счастье, не оскорбила, а заинтересовала.

— Нет, ваше величество. С политической точки зрения Чен, можно сказать, забронирован. А его личное поведение безупречно.

— Вот как? Так кто же тогда? Кто же предаст и унизит меня?

— У вас есть помощник, член вашего личного совета, который верит в роботов.

«Вот о чем хотел сказать мне Дэниел». На миг Гэри похолодел. А что, если Дэниел больше не существовал, если он покинул Трентор и встреча и разговор с ним — всего лишь плод его старческого воображения? Напряжение последних месяцев, неотвязная тоска…

— И что?

— Он верит в то, что роботы и сейчас существуют на Тренторе. Он охотится за ними и приказывает убивать их. Расстреливать из кинетического оружия.

То, о чем рассказала Ванда, вполне согласовывалось с предупреждением Дэниела. Все совпадало — наметилась связь, оправдывались худшие подозрения.

Но Гэри было отчаянно необходимо в подробностях вспомнить свои беседы с плененными диктаторами. Все-таки чего-то не хватало!

— Вот как? — Глаза Императора сверкнули. — И что, он нашел настоящих роботов?

— Нет, сир. Обычных людей. Ваших подданных, граждан Империи, жителей Трентора. Даже одного геликонца убили — моего земляка.

— Как интересно! Вот не знал, что он охотится за роботами! Не стоит ли мне вызвать его и допросить в твоем присутствии, «Ворон»?

— Как вам будет угодно, ваше величество.

— Полагаю, ты говоришь о Фараде Синтере.

— Да, сир.

— Значит, он дал приказ стрелять в моих подданных, убивать их! Я этого не знал. Я пока сомневаюсь, что это правда, «Ворон», но если все окажется, как ты говоришь, я положу этому конец. Но что касается охоты за роботами, этого ему запретить нельзя.

— Линь Чен держит Синтера на длинном поводке, сир, вернее говоря — на проводке. Он даст ему запутаться окончательно, а потом включит ток. Будет яркая вспышка, и Синтер сгорит заживо. Но и вы можете обжечься.

— Понимаю: Чен всем напомнит о забытом Джорануме, всем объявит, как я преступно позволил Синтеру беспрепятственно убивать ни в чем не повинных граждан. — Клайус сжал ладонью подбородок, нахмурился. — Император, убивающий своих подданных — или глядящий сквозь пальцы на то, как они гибнут… Очень опасно. Я вижу это предельно ясно, и в этом нет ничего невозможного. Да. — Император помрачнел, прищурился. — У меня были кое-какие планы на сегодняшний вечер. Ты их разрушил, «Ворон». Боюсь, за несколько минут тут ничего не решить.

— Не решить, ваше величество.

— А Синтер сегодня в Микогене и вернется оттуда только после ужина. Поэтому ты… вы останетесь со мной и, быть может, сумеете мне что-то посоветовать, а потом, Гэри… можно я буду называть вас «Гэри»?

— Почту за честь, ваше величество.

— Потом мы отпразднуем нашу победу, и я вознагражу вас за услугу.

Этого Гэри хотелось меньше всего на свете, но он сумел скрыть недовольство. То, как Император проводит свой досуг, было известно немногим, и Линь Чен старательно обрабатывал этих немногих, действуя как подкупами, так и немилосердным давлением. Гэри очень не хотелось попасть под давление Чена, особенно теперь.

Ему нужно было дожить до суда, прожить еще немного, чтобы увидеть создание Академий. Одна из них должна была быть основана в соответствии с высочайшим указом, вторая — тайно.

Но он не мог позволить, чтобы безумная затея Синтера омрачила будущее Ванды и Стеттина, всех тех, кто еще мог отправиться к Концу Звезд. Не просто мог — должен был туда отправиться! Этого требовали формулы!

Глава 14

Лодовик, проведя пять суток в полном одиночестве, впал в состояние, для робота эквивалентное коме. Не зная, чем заняться, чтобы снова стать полезным, не имея никого, кто бы в нем нуждался, он мог предпринять только одно — погрузиться в полную неподвижность. В противном случае его мозгу грозило разрушение. В состоянии роботокомы его мышление замедлилось до предела — только так он избежал полного отключения. Правильно отключение мог произвести только человек или робот-техник.

На фоне медленно текущих мыслительных процессов Лодовик пытался оценить происшедшие внутри изменения. В том, что изменения действительно произошли, он не сомневался. Он ощущал их на уровне ключевых программ и диагностики. Частично пострадал и его позитронный мозг — из-за воздействия радиации ударной волны, поразившей корабль. Но было что-то еще.

Корабль дрейфовал в нескольких световых днях от Сароссы, вдали от любых средств связи, волны которых могли бы преодолеть обычное пространство. Не могли добраться до него и гиперволновые частоты, и все же Лодовик был уверен, что кто-то или что-то исследовало его, изучало, подбиралось к нему, вмешивалось в его программы и процессы.

От Дэниела он слышал о существовании странных микроскопических созданий, называвших себя «мемами». Они передавали свои мысли не через материю, а непосредственно через поля и плазму Галактики. Эти разумные субстанции обитали в процессорах, базах данных и компьютерных сетях Трентора, тая месть, и убили многих роботов Дэниела до того, как Лодовик прибыл на столичную планету Империи. С Трентора мемы бежали тридцать лет назад. Больше Лодовик о них почти ничего не знал. Почему-то Дэниел предпочитал не распространяться на эту тему.

Быть может, один или несколько мемов явились, чтобы обследовать сверхновую звезду — или подзарядиться от ее жесткого излучения. Вероятно, они заметили заблудившийся корабль, обнаружили в нем только Лодовика и прикоснулись к нему.

И произвели в нем изменения.

Лодовик больше не был уверен в том, что функционирует нормально. Он еще сильнее замедлил мыслительные процессы и приготовился к тому, что впереди у него — долгое холодное столетие, а потом — полное отключение.

Тритч и ее первая помощница Трин наблюдали за деятельностью Морса Планша с некоторой озабоченностью. Он, вооружившись несколькими портативными диагностическими устройствами, копался во внутренностях двигателей гипердрайва. При этом он держался на безопасном расстоянии от активных контуров, изготовленных из твердого гелия, и защитных кристаллов хлористого натрия, но все-таки это казалось так рискованно…

Тритч никогда и никому не позволяла и близко подходить к двигателям гипердрайва во время полета. То, чем занимался Планш, ее и завораживало, и путало.

Капитан и ее помощница наблюдали за работой пассажира с небольшого балкончика, подвешенного над пятнадцатиметровым кожухом двигателей. По краям отсек был темным. Освещено было только место работы Планша, он был окружен бледно-золотым ореолом.

— Вам стоило бы рассказывать нам о том, чем вы там занимаетесь, — нервно проговорила Тритч.

— Прямо сейчас? — раздраженно поинтересовался Планш.

— Да, прямо сейчас. Меня бы это успокоило.

— А насколько хорошо вы знакомы с физическими аспектами движения через гиперпространство?

— Об этом я знаю только, что внутри корабля вырываются с корнем все атомы, потом немилосердно скручиваются, а потом снова сажаются, но в таком направлении, в каком обычно не растут.

Планш рассмеялся.

— Очень образно, милая Тритч. Мне понравилось. Но увы, атомы — это вам не пастернак.

— «Пастернак» — это что такое? — спросила Трин у Тритч. Та молча покачала головой.

— Каждый двигающийся корабль, оснащенный двигателем гипердрайва, оставляет неистребимый след в странном пространстве, именуемом «пространством Майра», названном так в честь Коннера Майра. Он был моим учителем сорок лет назад. В последнее время это пространство изучают мало, поскольку большинство гиперзвездолетов просто-напросто прилетает туда, куда надо, а имперские статистики считают, что искать пропавшие корабли по следу — жуткая морока, тем более что пропадают они крайне редко.

— Такое случается один раз на сто миллионов полетов, — негромко уточнила Трин. Казалось, этим она хочет подбодрить себя.

Планш вынырнул между двумя длинными трубами и оттолкнул переносной диагностический модуль от двигателя. Модуль повис в невесомости.

— Любой двигатель гипердрайва как бы имеет собственное продолжение в пространстве Майра, покуда корабль совершает перемещение. Это препятствует распаду корабля на отдельные частицы. Одна старинная технология, в описание которой мне не хотелось бы углубляться, позволяет мне присоединить к двигателю монитор и просмотреть недавно оставленные следы. Если нам повезет, мы сумеем найти след с оборванным концом — наподобие оборванного каната. Это и будет наш пропавший корабль. Вернее, его след перед последним прыжком.

— Оборванный конец? — недоуменно переспросила Тритч.

— При резком выходе из состояния гипердрайва остается множество нарушенных дисконтинуумов, напоминающих оборванный растрепанный конец каната. Правильно спланированный выход сглаживает такие нарушения.

— Если все так просто, почему же никто этим не пользуется?

— Я же сказал, что это — утраченное и давно забытое искусство.

Тритч недоверчиво покачала головой.

— Вы спросили — я ответил, — буркнул Планш. Голос его в просторном отсеке звучал приглушенно и безэмоционально. — Шансы — один к пяти на то, что нам удастся ухватиться за этот самый оборванный канат и выскочить из гиперпространства, но при этом нас самих может разметать по космосу.

— Вы ничего такого не говорили, — нервно проговорила Тритч.

— Теперь вы знаете почему.

Трин еле слышно выругалась и осуждающе посмотрела на Тритч.

Планш проработал еще несколько минут и снова выглянул. Трин ушла с балкончика, а Тритч осталась.

— Ну что, вы все еще согласны вознаградить меня парой бутылочек триллианского пойла? — спросил Планш.

— Если вы нас не погубите, — мрачно отозвалась она. Планш плавно отлетел от кожуха двигателей и подтолкнул свой диагностический модуль к выходу.

— Вот и славно. Потому что, похоже, мы нашли то, что должны были найти.

Глава 15

У Гэри разболелись ноги — он слишком долго стоял. Клайус наконец закончил рассказ о своих самых любимых статуях и ушел, а Гэри нашел диванчик и с невыразимым облегчением опустился на него, тяжело дыша.

Ему наконец представилась возможность увидеть, как далеко зашел упадок и как далеко он еще мог зайти. Возможность эта нисколько не радовала ученого, но он давным-давно понял, что наилучший способ преуспеть в жизни — это извлекать как можно больше выгоды из самых неблагоприятных обстоятельств. Гэри так хотелось вернуться к Главному Радианту и углубиться в формулы. Люди! Как много они могли внести нежелательных изменений в ткань, сотканную уравнениями. Они пожирали ее, подобно голодным насекомым.

Гэри обернулся к открытой двери, но крошечные мошки исчезли — проекторы отключились, как только из зала вышел Клайус. А когда Гэри отвернулся от двери, он обнаружил, что рядом с ним стоит низкорослый молодой слуга лаврентиец.

— Император велел мне позаботиться о вас до начала вашей деловой встречи, — сообщил слуга, приятно улыбаясь. Его округлое, лоснящееся лицо в полумраке, царившем в зале, было похоже на светильник. — Вы голодны? К вечеру будет подан обильный ужин, но, быть может, вам бы хотелось перекусить сейчас — съесть что-нибудь легкое, какой-нибудь деликатес… Приготовить вам что-нибудь?

— Да, пожалуйста, — ответил Гэри. Ему довольно часто приходилось пробовать дворцовые угощения, и он ни за что не упустил бы возможности отведать их снова. Он и не надеялся на такую роскошь, как поесть почти в одиночестве. — У меня суставы разболелись, — признался он. — Нельзя ли позвать массажиста?

— Конечно! — широко улыбнулся лаврентиец. — Меня зовут Коас. Мне велено заботиться о вас во время вашего пребывания во дворце. Вы ведь тут раньше бывали, верно?

— Да. В последний раз — во времена правления Агиса XIV, — кивнул Гэри.

— Я тогда уже жил здесь! — обрадовался Коас. — Быть может, вам прислуживали мои родители — или даже я сам.

— Может быть, — сказал Гэри. — Помню, меня принимали очень тепло, а вот сегодня вечером, боюсь, все будет не так уж приятно. Надеюсь, вы поможете мне расслабиться и приготовиться к предстоящей нагрузке?

— С радостью, — сказал Коас и учтиво поклонился. — Скажите, что вам принести? Или вы предпочли бы ознакомиться с меню? Не сомневайтесь, для приготовления пищи у нас используются только самые лучшие продукты с других планет и из Микогена.

— Фарад Синтер — любитель микогенских деликатесов, верно? — спросил Гэри.

— О нет, сэр, — поджав губы, ответил Коас. — Он предпочитает более простую пищу.

«Значит, в Микоген он отправился затем, чтобы выудить у них все, что они могут рассказать, — подумал Гэри. — Его интересуют тамошние легенды о роботах. Он просто одержим!»

Сам Коас искусством массажа не владел, но вскоре в зал вошли две служанки и внесли массажную кушетку. Гэри улегся на нее и, облегченно вздохнув, поручил себя их заботам. Ловкие руки массажисток, их умелая работа заставили Гэри почти порадоваться тому, что он попал во Дворец и попросил аудиенции у Клайуса.

Массажистки начали работу с ног Гэри и размяли затекшие мышцы. Каким-то образом им удалось снять боль в левом колене, которая терзала его уже несколько недель. Затем массажистки занялись его руками. Они мяли и дергали их, причиняя Гэри приятную боль, которая вскоре сменялась полным расслаблением.

Во время сеанса массажа Гэри думал о привилегиях, полагавшихся представителям имперских властей и членам их семейств. Он существовал незримо, этот бархатный капкан власти, эта роскошь, которая влекла к тяжелой и неблагодарной работе многих довольно талантливых и честолюбивых людей. На взгляд Гэри, Клеон I все-таки отличался изрядным здравомыслием, и время от времени ему удавалось довольно сносно играть роль Императора. Эту же роль пытался играть и Агис — что и привело к его свержению не без содействия Комитета, возглавляемого Линь Ченом.

Что же касается Клайуса, то юнец купался в роскоши, не неся ровным счетом никакой ответственности, а это открывало безграничные возможности для разрушения личности. Гэри знал множество подобных случаев среди марионеточных лидеров различных государств, входивших в состав Империи.

Расслабившись под умелыми прикосновениями опытных массажисток, Гэри погрузился в воспоминания о своих встречах с арестованными диктаторами. Они происходили почти на километровой глубине под Залом Правосудия и Имперским Судом, в тюрьме Рикериан, в центре лабиринта самой совершенной системы сигнализации. За десятилетия жизни на Тренторе Гэри полюбил замкнутые пространства, даже самые тесные, но тюрьма Рикериан предназначалась для наказания и усмирения.

Многие годы потом ему снились страшные сны про эти крошечные камеры.

В одной из таких камер, где потолок нависал так низко, что едва можно было выпрямиться во весь рост, где в полу было два отверстия — одно для отправления физиологических потребностей, а второе для подачи воды и пищи, — где даже не было стульев, Гэри беседовал с Николо Пасом с планеты Стеррад, кровавым маньяком, загубившим пятьдесят миллиардов невинных людей.

У Клеона было особое чувство юмора — судя по тому, что, согласно его распоряжению, беседу с заключенным Гэри позволили вести именно здесь, а не где-то на нейтральной территории. Возможно, Клеон добивался того, чтобы Гэри понял нынешнее положение этого человека, представил, что его ждет в дальнейшем, быть может — проникся к нему жалостью или каким-то другим чувством и не свел все к уравнениям и числам. Похоже, Клеон опасался, что Гэри способен только на это.

— Прошу прощения, что вынужден принимать вас, не имея возможности выказать гостеприимство, — горько пошутил Николо, когда они с Гэри оказались вдвоем в тесной полутемной камере.

Гэри ответил на эту шутку какими-то добродушными словами.

Человек, стоявший перед ним, был сантиметров на шесть ниже его ростом. Светлые, почти белые волосы, большие темные глаза, маленький вздернутый нос, широкий рот и небольшой подбородок. Одет он был в тонкую серую рубаху, шорты и сандалии.

— Пришли посмотреть на чудовище, — усмехнулся Николо. — Охранники сказали, что вы — премьер-министр. Наверняка вы явились не для того, чтобы потолковать со мной о политике.

— Нет, — ответил Гэри.

— Для чего же? Для того чтобы засвидетельствовать триумф Клеона, восстановление порядка и удовлетворение его честолюбия?

— Нет.

— Я и не думал восставать против Клеона и узурпировать императорскую власть.

— Понимаю. Но как же вы тогда объясните то, что сделали? — спросил Гэри, решив действовать без экивоков. — Каковы причины, побудившие вас к этому, какова была ваша цель?

— Все говорят, что я угробил миллиарды людей на четырех планетах, входивших в состав моей звездной системы, той системы, которую я был призван сохранять и защищать.

— Так утверждают официальные источники информации. А на ваш взгляд, что же произошло? Только позвольте вас предупредить — я располагаю показаниями тысяч свидетелей и другими сведениями.

— А с какой стати мне вообще тогда с вами разговаривать? — огрызнулся Николо.

— С такой, что, вероятно, то, что вы мне скажете, позволит в будущем избежать подобных проявлений геноцида. Объяснение и понимание могли бы помочь нам предотвратить подобные катастрофы.

— Каким образом? Будете убивать таких монстров, как я, при рождении?

Гэри промолчал.

— Да нет, как я посмотрю, вы не так глупы, — пробормотал Николо. — Наверное, у вас на уме другое. Вы хотите, чтобы такие, как я, впредь никогда не приходили к власти.

— Возможно, — отозвался Гэри.

— А мне что с того?

— Ничего, — покачал головой Гэри.

— Значит, Николо Пасу вам предложить нечего? Даже права на самоубийство?

— Клеон ни за что не допустит этого, — покачал головой Гэри.

— Значит, мне позволено только поговорить по душам с его премьер-министром, чтобы Клеон лучше все понял, и тем самым укрепилась его власть?

— Видимо, для вас все выглядит именно так.

— Но только не в этой дыре, — заявил Николо. — Я согласен говорить, но в более чистом и удобном месте. Вот мое условие. Даже ядовитую змею не сунули бы в такую дыру. А я могу многое рассказать вам: о людях и о машинах, которые выглядят как люди. Они существовали в прошлом и будут существовать в будущем.

Гэри слушал, всеми силами стараясь сохранять бесстрастность.

— Не уверен, что мне удастся уговорить Клеона…

— Тогда ничего не узнаете, Гэри Селдон. А судя по вашим глазам, я задел вас за живое, верно? Вам ведь ужасно любопытно, а?

Гэри вздрогнул, и массажистка, разминавшая его шею, негромко попросила его лежать спокойно.

«Почему я не вспоминал об этом разговоре до сих пор? — спрашивал себя Гэри. — Что еще я забыл? И почему?»

Вскоре он так напрягся, что все труды массажисток пошли прахом.

Возник новый вопрос:

«Дэниел, что ты сделал со мной?»

Глава 16

Тела погибших аккуратными рядами парили в кубрике самом большом отсеке на корабле, а также в отсеке рядом с аварийным люком.

Морс Планш невольно попятился, подумав, уж не стал ли он свидетелем последствий пыток, устроенных тут космическими пиратами. Все трупы были связаны друг с другом веревками, чтобы не разлетались в стороны. «Кто-то позаботился о них и после их смерти». Воздух в кубрике полнился трупным запахом. Тем не менее Планшу обязательно нужно было сосчитать трупы, чтобы понять, стоит ли продолжать поиски уцелевших членов экипажа в других отсеках.

Тритч предусмотрительно держалась подальше от люка. Она прикрывала белоснежным носовым платком нос и рот, глядя на Морса покрасневшими глазами.

— Кто их сюда притащил? — спросила она, не отнимая платка от губ.

— Понятия не имею, — угрюмо буркнул Морс, натянул кислородную маску и вошел в кубрик, чтобы произвести скорбный подсчет.

Выйдя через несколько минут, он пролетел мимо Тритч и помчался дальше по коридору в направлении капитанского мостика. Тритч неохотно последовала за ним — только на пару мгновений задержалась, чтобы передать по интеркому распоряжения для Трин.

— Видимо, все они погибли в течение нескольких минут, — сказал Планш Тритч, когда та догнала его. — Получили сильнейшую дозу облучения при столкновении с ударной волной.

— Но корабль надежно защищен от облучения, — возразила Тритч.

— От потока нейтрино не защитишься.

— Нейтрино не могут причинить людям вреда. Они — как привидения.

Планш заглянул в темную кают-компанию, включил фонарь, поводил его лучом по переборкам и мебели, но никого не обнаружил.

— Нейтрино в больших количествах — это те частицы, которые разрывают внешнюю оболочку сверхновых, — сурово проговорил он. — При таких обстоятельствах и в таких количествах они способны производить с материей странные и смертельно опасные фокусы, а особенно — с организмом человека. Принюхайтесь.

— Чувствую трупный запах — там, позади, — сказала Тритч.

— Нет. Вы здесь принюхайтесь. Что чувствуете? Тритч отняла платок от носа и втянула ноздрями воздух.

— Пахнет горелым. Но не горелой плотью.

— Верно, — кивнул Планш. — Запах очень необычный, я такой только раз прежде чувствовал: в корабле, попавшем в поток нейтрино, но тогда это не было связано со взрывом сверхновой. Поток шел от планеты, которая распалась на части, а ее осколки угодили в транзитный туннель. Катастрофа произошла тридцать лет назад на одной из пересадочных станций. Корабль попал в струю преобразованной материи. Я участвовал в его обследовании в составе спасательной команды. Там погибли все. На корабле пахло гарью — точно так же, как здесь. Обгорелым металлом.

— Приятная работенка, ничего не скажешь, — буркнула Тритч и снова прикрыла нос платком.

Люк, ведущий в командный отсек, был открыт. Планш поднял руку, дав Тритч знак подождать. Она и не подумала возразить. Мостик освещал только свет звезд, проникавший в открытые иллюминаторы. Планш включил фонарь, провел его лучом по переборкам, креслу капитана, дисплеям навигационных приборов. Приборы не работали. Корабль был мертв.

— Скоро у нас закончится воздух, — сказал Планш. — Уводите своих людей.

— Я уже велела им уходить, — отозвалась Тритч. — Не хотелось бы задерживаться здесь дольше, чем нужно. Мы ничего не добьемся, если корабль не удастся оживить.

— Нет, — ответил Планш.

На мостике было пусто и довольно холодно. С губ Планша при дыхании слетали облачка пара. Он немного продвинулся вперед, пошарил в воздухе рукой, нащупал скобы, ухватился за них и, развернувшись, направил луч фонаря в противоположный угол. Там он увидел фигуру человека, свернувшегося калачиком.

Планш двинулся к нему и в конце концов повис в метре от пострадавшего. То, о чем ему говорили, оказалось правдой. Человек был жив. Он повернул голову, и Планш узнал советника Лодовика Трему. Но о том, что тот наверняка жив, Планшу сказал не Председатель Комитета Общественного Спасения Линь Чен.

Когда они с Тритч заметили звездолет, беспомощно дрейфующий в глубоком космосе, первым делом Планш связался с Ченом, а потом — с другим человеком, который заплатил ему еще более щедро, нежели Чен, — с высоким мужчиной, у которого было много обличий и много имен и который так часто пользовался услугами Планша в прошлом.

Этот человек никогда не ошибался, не ошибся и на этот раз. «Все остальные могли погибнуть, но не он. И его ни в коем случае нельзя везти к Чену. Нужно сообщить, что он тоже погиб». Так он сказал.

Лодовик Трема медленно, вяло подмигнул Планшу. Тот прижал пальцы к губам и прошептал:

— Вы как бы мертвы, сэр. Не двигайтесь, не произносите ни звука.

Затем он произнес пароль — сочетание цифр и слов, которое просил запомнить многоликий человек. Тритч наблюдала за Планшем с порога.

— Что вы там нашли?

— Того человека, которого искал, — откликнулся Планш. — Видимо, он прожил чуть дольше остальных, разместил их в кубрике, а сам пришел сюда и здесь умер.

Когда Планш выносил Лодовика, Тритч попыталась отшатнуться, но не сразу нашла опору. Скрюченное безжизненное тело плыло впереди Планша на уровне носа Тритч. Она почти инстинктивно задержала дыхание.

— Не бойтесь, — успокоил ее Планш. — От этого не так сильно пахнет. На мостике намного холоднее.

Тритч никак не могла поверить, что они проделали столь долгий путь только для того, чтобы забрать с пострадавшего корабля один-единственный труп. Когда они вернулись на «Цветок зла», где Лодовик был помещен в ящик в грузовом отсеке, она принесла Планшу бутылку триллианской «воды жизни».

Он налил себе стакан и приветственно поднял его.

— Председатель Комитета хотел удостовериться. Теперь, когда мы знаем, что этот человек мертв и все остальные тоже, я должен доставить тело на его родную планету и проследить за тем, чтобы его похоронили как подобает, со всеми имперскими почестями.

— А остальных просто бросить? Это как-то не по-людски. Планш пожал плечами.

— Я полученные приказы не обсуждаю.

— И с какой же планеты он родом?

— С Мэддер Лосса, — ответил Планш. Тритч недоверчиво покачала головой.

— Такая важная шишка — и с планеты, где живут презренные нахлебники?

Планш уставился на содержимое стакана и, прежде чем допить его, покачал указательным пальцем.

— Позволю себе напомнить об условиях нашего договора, — сказал он. — Смерть этого человека может вызвать неблагоприятные политические последствия.

— Да я не знаю даже, как его звать!

— Проговоритесь не там, где нужно, — и кое-кто сумеет догадаться и на основании того немногого, что вам известно. Если проговоритесь — я об этом узнаю.

— Я своему слову верна и буду молчать, как рыба.

— А ваша команда?

— Уж наверное, вы знали о том, что мы — люди надежные, когда нас нанимали, — сказала Тритч медленно, с оттенком угрозы.

— Да, но только теперь это стало гораздо важнее.

Тритч встала, взяла бутылку со столика и закрыла ее пробкой.

— Вы меня оскорбили, Морс Планш.

— И не думал. Просто проявил излишнюю предосторожность.

— Как бы то ни было, оскорбили. И еще просите, чтобы я доставила вас на планету, куда уважающий себя человек ни за что не отправится по доброй воле!

— На Мэддер Лоссе тоже люди живут. Тритч закрыла глаза и покачала головой.

— Долго мы там задержимся?

— Недолго. Высадите меня там, а потом летите, куда вам заблагорассудится.

Тритч все меньше и меньше верила Планшу. — Больше я вас ни о чем спрашивать не намерена, — буркнула она, сунула бутылку под мышку и ушла. По всей видимости Планш утратил для нее всякую привлекательность, и с этих пор их отношения должны были стать чисто профессиональными. Планш сожалел об этом, но не очень сильно. Доставив Лодовика Трему на Мэддер Лосе, он должен был стать очень богатым человеком и больше не собирался ни на кого работать. Он мечтал о приобретении собственного звездолета — роскошного корабля, который можно довести до великолепного состояния, такого блеска, который и не снился большинству капитанов Имперских судов.

Что же до этого странного человека, который согласен был томиться в гробу несколько дней подряд, ни на что не жалуясь и ничего не прося… Чем меньше Планш будет думать о нем, тем лучше.

Лодовик лежал в темноте неподвижно, но при этом будучи начеку. Как только он услышал пароль, он сразу понял, что к его спасению имеет отношение Дэниел. Теперь он должен был беспрекословно слушаться Морса Планша, и в конце концов его вернут на Трентор.

Что произойдет с ним там — этого Лодовик не знал. Лежа в ящике, похожем на гроб, он выполнил три сеанса самодиагностики подряд и окончательно уверился в том, что его позитронный мозг претерпел какие-то изменения. Однако результаты самопроверки были противоречивы.

Во избежание неполадок, которые могли возникнуть во время вынужденного бездействия, Лодовик включил систему накладки человеческих эмоций и проверил и ее тоже. Система, похоже, не пострадала. Он мог по-прежнему работать под видом человека среди людей, и это немного успокоило его. Однако контакт с Морсом Планшем в командном отсеке «Копья Славы» был слишком коротким для того, чтобы опробовать эти функции. Лучше находиться в изоляции, пока не будет проведено более тщательное обследование.

Самое главное — ему ни в коем случае нельзя было признаваться в том, что он робот. Для всех роботов — подчиненных Дэниела это правило являлось непререкаемым. Крайне важно было, чтобы люди никогда не узнали о том, насколько широко распространено влияние роботов.

Лодовик перевел уровень человеческих проявлений в фоновый режим и приступил к полной проверке памяти. Для этого ему пришлось на двадцать секунд отключить систему контроля за внешними движениями. Только зрение и слух остались включенными.

Именно в это мгновение что-то стукнуло по крышке ящика.

Снаружи донеслись звуки возни, скрежет металла. Тянулись секунды: пять, семь, десять…

Крышка ящика с металлическим стоном открылась. Лодовик лежал, повернув голову вбок, и потому смутно различил очертания двух лиц людей, по очереди заглянувших в ящик. Восемнадцать секунд. Проверка памяти была почти завершена.

— Выглядит он мертвым, — прозвучал женский голос. Проверка памяти завершилась, но Лодовик решил не шевелиться.

— У него глаза открыты, — произнес мужчина. Это был не Морс Планш.

— Переверни его, поищи идентификационную карточку, — сказала женщина.

— Ну уж нет! Сама ищи. Это твое сокровище. Женщина растерялась.

— У него румянец!

— Радиационный ожог.

— Да нет, у него вполне здоровый вид.

— Он мертв, — буркнул мужчина. — Он уже полтора дня в этом ящике валяется. Тут же воздуха нет.

— И все-таки на мертвеца он не похож. — Женщина наклонилась и осторожно прикоснулась к руке Лодовика. — Кожа прохладная, но не холодная.

Лодовик медленно, плавно осветлил кожные покровы, понизил температуру тела, уравняв ее с температурой в грузовом отсеке, и мысленно отчитал себя за то, что не сделал этого раньше.

— Да бледный он, — сказал мужчина и решился прикоснуться к руке Лодовика. — И холодный, как ледышка. Все ты выдумываешь.

— Мертвый он или нет, он стоит кучу денег, — сказала женщина.

— Я Морса Планша по слухам знаю, — проворчал мужчина. — Он тебе его просто так не отдаст, Трин.

Лодовик, когда его переносили на спасательное судно, слышал имя «Трин». Так обращались к женщине, которая, судя по всему, была помощницей капитана. А капитана звали Тритч. Похоже, ситуация складывалась нешуточная.

— Сделай снимок, — распорядилась Трин. — Отправлю сообщение, вот и узнаем, тот ли это, кто им нужен.

Над ящиком зависла голографическая камера и бесшумно сделала снимок. Лодовик пытался вычислить причины такого поведения этих людей, провести экстраполяцию, представить возможный исход развития событий.

— И потом, Тритч связана с Планшем уговором, — продолжал напирать мужчина. — А она — честная женщина.

— Если нам удастся все провернуть, мы получим в десять раз больше того, что Планш отвалил Тритч, — процедила сквозь зубы Трин. — Сможем купить собственный корабль и станем свободными торговцами на Периферии. Тогда мы забудем о том, что такое имперские налоги и инспекции. Может быть, вообще найдем работу в свободной звездной системе.

— Говорят, там чертовски опасно, — сказал мужчина. — Свобода — это всегда опасно, — огрызнулась Трин. — Ладно. Мы пришли сюда. Взломали пломбы на крышке. Считай, уже преступили закон. Сделай надрез на его макушке и давай заберем то, ради чего пришли.

Мужчина что-то вытащил из кармана — скорее всего скальпель. Лодовик активировал зрение, чтобы лучше разглядеть людей в полумраке. Мужчина еле слышно выругался и опустил руку со скальпелем в ящик.

Лодовик не мог допустить, чтобы его резали. Любое поверхностное повреждение кожи вызвало бы у него вполне натуральное кровотечение, но стоило кому-то сделать более глубокий надрез, и сразу выяснилось бы, что Лодовик — не человек. Лодовик быстро оценил все плюсы и минусы возможных вариантов своего поведения и принял оптимальное решение, основанное на имевшихся у него сведениях.

Он сделал резкое движение и крепко сжал запястье мужчины со скальпелем.

— Привет, — сказал Лодовик и сел.

Мужчину словно громом поразило. Он дернулся, взвизгнул, попытался вырвать руку, снова взвизгнул. Глаза его закатились, на губах появилась пена.

Он продолжал вырываться, а Лодовик получил возможность лучше разглядеть, что происходит рядом.

Трин пятилась к люку выхода. Вид у нее был напуганный, но не такой, как у мужчины, которого не отпускал Лодовик. Лодовик оценил состояние злоумышленника и осторожно забрал скальпель, после чего отпустил чужую руку. Мужчина охнул. Лицо его стало бледно-зеленым.

— Три-ин… — простонал мужчина и с трудом повернулся в сторону люка.

В следующее мгновение он рухнул на пол. Лодовик выбрался из ящика и наклонился к нему. Женщина возле люка словно окаменела.

— У вашего друга сердечный приступ, — сказал Лодовик, посмотрев на нее. — У вас на корабле есть врач или медицинское оборудование?

Первая помощница пискливо, по-птичьи, вскрикнула и выбежала из отсека.

Глава 17

Клия Азгар направлялась на встречу с клиентом во Флешплее — дешевой, но довольно популярной семейной зоне отдыха на окраине Дали, неподалеку от развлекательного сектора Малый Калган. Здесь проходили испытания всевозможные аттракционы, которые привозили с Малого Калгана. На них экспериментировали смельчаки, и только потом аттракционы закупали и ставили в других секторах Трентора.

Повсюду во Флешплее горели яркие вывески. Они взбирались по стенам зданий чуть ли не до самого купола и оповещали о новых шоу и выступлениях гастролеров, о старых любимых спектаклях, воскрешенных в театре «Звездная Пыль», рекламировали излюбленные спиртные напитки, стимуляторы — в том числе и запрещенные, привозимые с других планет. Клия смотрела на неоновые струи лившихся из неоновых бутылок напитков, и ей страшно захотелось пить.

Двадцать минут она простояла в нише возле магазина в ожидании клиента, боясь отойти даже для того, чтобы купить стакан воды в ближайшем уличном киоске.

Клия наблюдала за толпами прохожих не только зрением и видела не только то, что лежало на поверхности. Внешне все выглядело симпатично. Мужчины, женщины, дети проходили мимо, одетые так, как было принято одеваться в Дали на время отдыха. Женщины носили белые блузы, подпоясанные красными лентами, и черные брюки. Маленькие ребятишки ходили в розовых комбинезончиках. Мужчины были одеты в черные комбинезоны более вольного покроя, чем повседневные. И внимательное наблюдение показывало, что во всех чувствуется странное напряжение.

В Дали существовал привилегированный класс. Это были более удачливые рабочие, которые трудились только в дневную смену, и менеджеры — эквивалент вездесущих бюрократов других секторов. Вот только далитанские бюрократы все как на подбор имели угрюмое выражение лица, если только не заставляли себя улыбаться. Глаза у них были усталые, какие-то мутные наверное, из-за бесконечных месяцев сплошных разочарований и необходимости слишком долго собирать сумму, нужную для поездки на курорт. Клия могла прочитать и их эмоции — в виде коротких вспышек, на более внимательное изучение она сейчас попросту не могла отвлекаться. Она видела злобно-лиловые и желчно-зеленые язвы, спрятанные в глубоких норах их сознания. Это были не ауры, а ямы, в глубь которых Клия могла заглянуть только с определенного ментального ракурса.

В этом не было ничего особенного. Клия знала, какие настроения царят сейчас в Дали, но старалась думать об этом как можно реже. Полное погружение в наблюдения такого рода ее не только отвлекло бы, но и могло заразить. Для того чтобы сохранять форму, она должна была держаться подальше от толп народа.

Парня она узнала сразу, как только тот появился на противоположной стороне улицы и стал переходить дорогу. С виду он был старше Клии на год — невысокий, плотного телосложения, с приплюснутым лицом, испещренным маленькими шрамиками на щеках и подбородке — следами столкновения с бандитами на наиболее опасных улицах Биллиботтона. За последний год Клия несколько раз передавала ему кое-какие товары и сведения, когда у нее не было более выгодной работы. Похоже, теперь ей предстояло встречаться с ним еще чаще, и это ее нисколько не радовало. Этот малый — крепкий орешек, договориться с ним трудновато.

В последние несколько дней выгодную работу стало не найти.

Многие уже знали, что Клия под колпаком, ей мало кто доверял. Прибыли у нее теперь не было почти никакой, и что самое мерзкое — она чудом спаслась от нападения шайки, главаря которой раньше и в глаза не видела. В городе появились какие-то новички со своими приспешниками, а это означало дополнительную опасность.

Клия по-прежнему верила в свою способность выкручиваться из самых невероятных передряг, но, честно говоря, она успела подустать от этого. Ей мучительно хотелось оказаться в каком-нибудь тихом, спокойном месте, где ее окружали бы друзья, но друзей у нее было мало, и никто из них не желал принимать ее у себя при том, как теперь складывались дела.

Всего этого за глаза хватало для того, чтобы задуматься о смысле жизни.

Парень с приплюснутой физиономией заметил Клию и притворился, будто не замечает. Она повела себя точно так же, но шагнула ему навстречу и стала озираться по сторонам — так, словно ждет кого-то другого.

Когда они сошлись на расстояние оклика, парень сказал:

— Нам неинтересно, что ты сегодня принесла. Почему бы тебе не убраться из Дали подобру-поздорову? Закладывай кого-нибудь там, а?

Дерзость и даже грубость не оскорбили Клию, к ним она давно привыкла.

— У нас уговор, — небрежно проговорила Клия. — Я отдаю, ты платишь. Моему сегодняшнему боссу не понравится, если ты…

— А тут говорят, будто твой сегодняшний босс сгинул, — буркнул парень, нагло глядя на Клию. — И вчерашний тоже сгинул. Даже Киндриль Нашак! Говорят, его в Рикериан бросят без суда и следствия. Считай, я тебя по-честному предупредил, цыпочка. Хватит, ладно?

Кольцо сжималось.

— А с этим мне что делать? — спросила Клия, указав на небольшую тонкую коробку, зажатую у нее под мышкой.

— Ничего не возьму, и бабок не дам, сказал же, — огрызнулся парень. — Исчезни!

Клия на миг задержала на нем взгляд. Парень мотнул головой, словно пытался отогнать надоедливую муху, и взгляд его стал отсутствующим. Теперь он никому не расскажет о встрече с ней.

Если уж и вправду все хотели, чтобы она исчезла, если у нее не осталось работы и других причин оставаться здесь, значит, ей действительно пришла пора исчезнуть. Эта мысль пугала Клию: она никогда не бывала за пределами Дали дольше нескольких часов. Кредиток ей хватило бы на две недели, а деньги, что были в ходу на черном рынке, только для местных торгашей и годились, да и те с ней вряд ли пожелают иметь дело.

Клия ушла в менее фешенебельный квартал, который в народе называли «Тихим Флешплеем», отыскала полуразрушенный ларек и влезла в него через трещину в передней пластиковой стенке. Там, усевшись посреди груды старой оберточной бумаги, упаковок и поломанной мебели, она сняла пломбу со свертка, который несла на встречу с клиентом, чтобы посмотреть, нет ли там чего-нибудь такого, что пригодилось бы ей за пределами Дали. Бумаги и библиофильм. Клия просмотрела бумаги, изучила пломбу на коробке с книгофильмом. Это было что-то сугубо личное, закодированное. Ей не под силу было расшифровать код или продать кому-нибудь эту ерунду.

Собственно, Клия догадывалась, что все так и будет, еще до того как вскрыла сверток. Ей часто приходилось доставлять посылки такого рода, содержащие сведения, которые переправлять иными путями было слишком рискованно — они могли попасться на глаза полиции. Правда, ей давно не доводилось доставлять ничего настолько важного, за что выкладывали кругленькие суммы лучшим курьерам.

А когда-то она и была среди лучших курьеров, одной из самых высокооплачиваемых в Дали, наследницей тысячелетней традиции, изысканной и замысловатой, имеющей собственный язык, собственные ритуалы, как почти всякая религиозная коммерция на Тренторе. Порой официальные и публичные бумаги вручались далитанским курьерам для срочной доставки, во избежание проволочек, которые могли возникнуть, попади эти бумаги в руки к комитетчикам.

Все полетело в тартарары всего за несколько дней! Клия вздрогнула, поняв, что плачет — беззвучно, но все же плачет. Она вытерла слезы, высморкалась в кусок относительно чистой бумаги, выбросила сверток в мусоросборник и выбралась на улицу.

Перейдя на противоположную сторону улицы, она несколько минут выждала. Вскоре она заметила того, кто следил за ней. Она не сомневалась, что после неудачной встречи с клиентом за ней увяжется хвост. Это оказалась невысокого роста тоненькая девчушка на несколько лет младше Клии. Она делала вид, будто играет на улице, и была одета в поношенный комбинезон, какие носят рабочие термариев. Клия находилась слишком далеко от девчонки, чтобы прибегнуть к исследованию ее сознания или заставить забыть, что она ее видела. Но это и не понадобилось. Девчонка нырнула в заброшенный ларек и через несколько секунд вылезла оттуда с кипой старых коробочек и содержимым выброшенного Клией свертка.

В свое время Клие и самой доводилось следить за курьерами после несостоявшихся сделок. Теперь она сама оказалась в таком положении.

Последняя пощечина, последнее оскорбление на прощанье. Движение на улице стало более оживленным. Освещение купола меркло, разгорались огни на навесах над тротуарами. Толпы сгущались, люди жались друг к другу в поисках мгновений облегчения, кратких радостей, отвлекавших их от жуткой жизни. Для человека, за которым охотились, такие толпы представляли страшную опасность. В тесноте и давке могло случиться все, что угодно, и Клие пришлось бы потратить немало сил на мысленную обработку прохожих и даже на то, чтобы быстро и незаметно скрыться. Ее могли схватить и убить.

Она вспомнила о мужчине в тускло-зеленом плаще. От воспоминаний о нем у нее не разболелась голова, но все же… Нет, она должна была окончательно отчаяться для того, чтобы отказаться от независимости и решиться присоединиться к людям, похожим, судя по тому, что о них рассказывал тот человек, на нее. А быть может, именно потому, что они были похожи на нее! Одна мысль о том, что она будет находиться среди людей, которые умеют делать то же, на что способна она…

Вдруг у Клии голова разболелась еще сильнее. Кожу под волосами словно иголками закололо. Со стоном она принялась проталкиваться сквозь толпу в поисках входа в плунжер — систему многоместных кабин — древних лифтов, которые перевозили людей с одного уровня на другой в Дали и большинстве других секторов Трентора.

Вара Лизо, измученная и обессиленная, решила упросить флегматичного молодого майора позволить ей отдохнуть. — Я тут уже несколько часов! — простонала она. У нее дико болела голова, одежда насквозь промокла от пота, в глазах туманилось.

Майор Намм рассеянно погладил нашивку, пожевал нижнюю губу. Вара смотрела на него с непривычной для нее ненавистью, но нанести ментальный удар не решилась.

— Никого? — ворчливо поинтересовался он.

— Я уже три дня подряд никого не нахожу, — жалобно проговорила Вара. — Вы тут всех распугали.

Намм отошел от парапета балкона, нависавшего над оживленной трансдалитанской транспортной магистралью, проходившей через Флешплей. Под балконом проходили толпы пешеходов, пассажирские и товарные поезда проносились по рельсам над головой, в нескольких метрах от пустой квартиры, немилосердно сотрясая ее стены. Вара уже семь часов подряд наблюдала с балкона за толпами народа. Быстро темнело, яркие дорожные знаки, горевшие вдоль магистрали, вызывали у нее головную боль. Ей нестерпимо хотелось спать.

— Советнику Синтеру нужны хоть какие-то результаты, — сказал молодой майор.

— Фарад должен, по крайней мере, заботиться о моем здоровье! — воскликнула Вара. — Если я заболею или умру от истощения, что он тогда будет делать? Я — его единственное оружие в этой его маленькой войне! — вспылила она и сама удивилась. Терпение ее близилось к пределу. Но вместо того чтобы щеголять своей важностью для Синтера, она попробовала надавить на майора:

— Если силы покинут меня, кто ответит за это? Что вы скажете Советнику Синтеру? И что скажет он?

Молодой офицер, не выказывая эмоций, обдумал этот вопрос.

— Объясняться с ним будете вы. А я здесь нахожусь только для того, чтобы приглядывать за вами.

Вара Лизо еле сдержалась. «Как близко они подобрались! Они даже не знают, как близко!»

— Вот что. Отведите меня куда-нибудь, где я могла бы отдохнуть, — сердито потребовала она. — Ее здесь нет. Я не знаю, где она. Я не чувствую ее присутствия уже три дня!

— Советник Синтер очень настаивает на том, чтобы вы ее нашли. Вы сказали нам, что она — самая сильная из…

— Из остальных, кроме меня! — прокричала Вара. — Но я не чувствую ее!

Похоже, белобрысый майор наконец уразумел, что Вара сегодня работать больше не намерена.

— Советник будет разочарован, — сказал он и снова прикусил губу.

«Неужели здесь все — полные идиоты?» — мысленно возмущалась Вара. Однако она понимала, что злость только усугубит ее изнеможение и ничего ей не даст, а только помешает получить от Синтера то, чего ей хотелось.

— Мне нужно хоть немного побыть одной, отдохнуть, ни с кем не разговаривать, — хрипловато проговорила она. — Завтра можно попробовать снова, в другом секторе. Мне нужно работать в ограниченном районе — чтобы он охватывал всего несколько кварталов. Нужно побольше агентов и побольше качественных донесений.

— Конечно, — кивнул майор, постаравшись вложить в ответ понимание и здравомыслие. — Наша разведка работает не в полную силу. Завтра предпримем еще одну попытку.

— Спасибо, — негромко проговорила Вара.

Майор пересек пустую комнату, встал у двери и распахнул ее. Вара уже была готова переступить порог, когда вдруг ощутила острейший укол эмоции, которую можно было назвать только завистью. Вызвана эта зависть была тем, что Вара ощутила поблизости присутствие женщины, дар которой равнялся ее дару. Вара мертвенно побледнела и пробормотала:

— Н-н-нет. Она здесь!

— Где? — требовательно спросил майор и стал теснить Вару к окну.

— Да, да, да, — бормотала Вара. Майор развернул ее лицом к балкону. «Они обращаются со мной, как с никчемным животным!» Однако азарт охотницы уже овладел Варой. Она протянула руку к балкону, другой рукой вытерла губы.

— Вон там! Она близко!

Агент вгляделся вниз, рассматривая толпу в том месте, куда указывала Вара. В глаза ему бросилась женщина, торопливо пробиравшаяся сквозь толпу ко входу в плунжер. Внешне в ней не было ничего особенного.

Майор немедленно связался по интеркому .с другими агентами, находившимися на улице.

— Вы уверены? — строго спросил он у Вары, но она только молча тыкала пальцем и утирала губы. Ощущение близости девушки-менталика было непередаваемо сильным. Вара с трудом сдерживала дрожь. Чувство это она ненавидела — его она познала тогда, когда попала в окружение других менталиков, в группу, собранную Вандой и Стеттином. Но настолько сильным оно не было ни разу.

Зависть до боли распирала грудь Вары. Ей казалось, что девчонка способна отобрать у нее все на свете и оставить только тщетные ожидания и бесконечное разочарование!

— Это она! — вскричала Вара. — Поймайте ее, пожалуйста, поймайте!

Из-за чего-то кожа на макушке у Клии запылала, словно от ожога. Вскрикнув, она вбежала в кабину плунжера. Двое пожилых мужчин с пышными усами, тронутыми сединой, озабоченно оглянулись на нее. Клия спряталась за их спинами.

Отсюда Клие не было видно, что происходит на улице. Она подпрыгнула и заметила двоих верзил с квадратными физиономиями, опрометью мчавшихся к открытым дверям кабины. Двери начали закрываться, агенты подняли крик, требуя придержать двери, они даже успели нажать на кнопку остановки механизмов плунжера.

Клия сунула руку в карман и вынула мастер-чип — вещицу нелегальную, но являвшуюся почти неизменной принадлежностью экипировки далитанских курьеров. Двери кабины помедлили и застыли в полуоткрытом положении. Клия вставила ключ в отверстие на панели управления и крикнула:

— Авария! Двери закрыть!

Двери снова начали закрываться. Двое агентов, не понимая, что происходит, пытались вломиться в кабину и кричали, требуя прекратить это безобразие.

Пожилые далити отступили в сторону.

— Где вы хотите выйти? — тяжело дыша, но улыбаясь, спросила Клия.

— На следующем уровне, если можно, — ответил один из них.

— Отлично.

Клия дала кабине соответствующие инструкции, после чего мысленно заставила спутников забыть о ней и вообще о чем-либо необычном, приключившемся с ними.

Мужчины вышли из кабины на следующем уровне, а Клия поспешно приказала дверям закрыться. Со вздохом она прислонилась к грязной, замызганной стенке кабины. Скрипучий механический голос осведомился:

— Аварийные инструкции? На какой служебный уровень вас доставить?

Клия мысленно прислушалась. На несколько уровней вверху и внизу было небезопасно. Да и голова до сих болела так, словно с нее пытались заживо содрать кожу. Оставалось одно — вниз.

— Вниз, — сказала Клия. — Нулевой уровень.

На четыре километра ниже всех населенных уровней. Туда, где протекали подземные реки.

Глава 18

Тритч встретилась с Морсом Планшем на нейтральной территории — подальше от грузового отсека, но и не слишком близко к каютам, где размешались члены экипажа, — в одном из служебных помещений, где царила невесомость.

Если Тритч надеялась, что в условиях невесомости обретет над Планшем некоторые преимущества, то надеялась она напрасно. Планш в невесомости чувствовал себя как рыба в воде.

— У вашего мертвеца — поистине уникальные способности, — заявила Тритч, когда Планш появился перед ней, плавно проплыв вдоль изгиба стенки.

— А у членов вашего экипажа — на редкость уникальные понятия об этике, — в тон ей ответил Планш.

Тритч пожала плечами.

— Амбиции — проклятие нашего времени. Гелу Анданча я обнаружила неподалеку от входа в грузовой отсек в плачевном состоянии. Теперь он в изоляторе, поправляется.

Планш кивнул. Лодовик не знал, как зовут злоумышленника. С Планшем он столкнулся, когда выносил потерявшего сознание мужчину из грузового отсека. Планш взял Анданча на руки, а Лодовику велел вернуться в отсек. По всей вероятности, там он сейчас и находился.

— Что они искали?

— Кто-то им заплатил, — негромко проговорила Тритч. — По всей вероятности, кто-то из тех, кто противостоит тому, кто нанял вас. Если бы они доставили этим людям Лодовика Трему, они бы оба получили в пятьдесят раз больше того, что получают у меня за год. Это огромные деньги.

— Как вы намерены с ними поступить? — спросил Планш.

— Как я понимаю, они собирались захватить корабль и взять нас в плен, а может быть, и убить. Трин сейчас в моей каюте, она пьет, и не триллианскую водичку, надо заметить. Когда она напьется вдрызг, я готова выбросить ее из грузового люка над Трентором — пусть сгорит прямо над Дворцом. — Веки Тритч едва заметно дрогнули, она скорбно поджала губы. — Она была неплохой первой помощницей. Но у меня есть и другая проблема. Что мне делать с вами?

— Я вас, между прочим, не предавал, — заметил Планш.

— Но вы и не сказали мне правду. Кем бы ни был Лодовик Трема, он не человек. Трин лепечет что-то про симулакров и роботов. Кто бы ей ни заплатил, ей было велено искать механического человека. Что вам известно о роботах?

— Он — не робот, — покачав головой, улыбнулся Планш. — Теперь никто не делает роботов.

— Ну да, их можно увидеть только в страшных снах, — фыркнула Тритч. — Еще — в библиофильмах класса В. Тиктаки с мутировавшим мозгом, запрограммированные на бессмысленную месть. Но Лодовик Трема — Главный советник Председателя Комитета Общественного Спасения?

— Чушь и чепуха! — отрезал Планш — так, словно разговаривать на эту тему было ниже его достоинства.

— Между прочим, я кое-что уточнила, Морс, — сказана Тритч. Лицо ее вдруг стало печальным. Может быть, правда, на ее мимике сказывалось отсутствие гравитации. — Вы были правы. Нейтрино в большом количестве смертельно опасны. А от потока нейтрино защититься невозможно.

— Он умирает, — солгал Планш. — Как бы то ни было, его состояние должно быть сохранено в тайне.

Тритч покачала головой.

— Я вам не верю. Но слово сдержу и высажу вас на Мэддер Лоссе. — Она ненадолго задумалась. — Пожалуй, мне стоит высадить там же Трин и Анданча, вот и разберетесь между собой. А теперь идите, потолкуйте по душам с вашим мертвым министром.

Она развернулась и направилась к выходу.

— А в мою каюту мне вернуться нельзя? — осведомился Планш.

— Я пришлю еду и одеяло в грузовой отсек. Если я позволю расхаживать по кораблю человеку, который общается с покойниками, у меня на судне запросто может вспыхнуть бунт. На Мэддер Лосе мы прибудем через полтора дня.

Как только Тритч исчезла за дверью, Планш зябко поежился. Ему тоже не улыбалось общение с Лодовиком Тремой. Тритч была совершенно права.

Никто на борту «Копья Славы» не мог выжить. Ни один человек.

Лодовик стоял в отсеке рядом с ящиком, сложив руки на груди. Он ждал возвращения Планша. Своими действиями Лодовик, судя по всему, причинил значительный вред человеку, однако на его поведении не сказались вполне предсказуемые последствия проступка — снижение уровня мышления, суровая перепроверка, даже полное отключение. Невзирая даже на расширенные полномочия в рамках его длительного служения Дэниелу, несмотря на то что диктовал Нулевой Закон, ему грозило суровое наказание.

Но поговорить об этом ему было не с кем. Лодовик был спокоен и в прекрасной форме. Он не ощущал удовлетворения — он причинил вред человеку и ясно осознавал это, но не испытывал ничего и близко похожего на угрызения совести, которые непременно должны были терзать его вследствие нарушения одного из кельвинистских Трех Законов.

Совершенно очевидно — что-то в нем радикально изменилось. Он как раз пытался выяснить, что именно, когда вернулся Планш.

— Некоторое время нам придется провести здесь, — спокойно и непринужденно сообщил Планш. — У меня, кстати, была прекрасная каюта. И мы с капитаншей… — Он печально покачал головой, но вот черты его лица как бы заострились. — Ничего. Это я так. Что-то пошло неладно. Что-то пошло вкривь, и притом серьезно.

— Что могло произойти? — спросил Лодовик, потянулся и улыбнулся. Заработала система человеческих проявлений, став приоритетной над всеми прочими функциями. — Знаете, в ящике было тесновато, но мне случалось бывать и в худших переделках. Полагаю, я выбрался оттуда не в самый удачный момент?

— Чего уж там полагать… У этого малого сердечный приступ.

— Мне очень жаль. Но боюсь, у него и его спутницы на уме было неладное.

— Кто-то еще желает заполучить вас живым или мертвым, — буркнул Планш. — А я думал, что Председатель Комитета Общественного Спасения почти неуязвим. Неприступен.

— Никто не неуязвим в наше тревожное время, — вздохнул Лодовик. — Прошу прощения за причиненные вам неприятности.

Планш, прищурившись, уставился на Лодовика.

— Честно говоря, до сих пор я мирился со всеми собственными отрицательными чувствами по поводу и самого задания, и по поводу вас лично. В имперской политике случается всякое, и порой один человек бывает намного ценнее целой звездной системы. Собственно, в этом и состоит централизованное правление.

— Наверняка вы не из тех, кто выступает за рассредоточение власти, Морс Планш?

— Нет. Ни моих капиталов, ни оставшихся мне лет не хватит для того, чтобы решиться предать Линь Чена.

— Вы хотели сказать — Императора. Планш не стал уверять, что оговорился.

— Однако мое любопытство выросло до опасных пределов. Любопытство схоже с потоком нейтрино. Оно способно проникать куда угодно, а достигая определенного уровня, может и убить. Это мне известно. Но мое любопытство в отношении вас…

Планш умолк и отвернулся.

— Я пожилой и необычайно везучий человек, и давайте на этом остановимся, — сказал Лодовик и кисло усмехнулся. — Есть вещи, говорить о которых нельзя ни мне, ни вам. И нам обоим лучше держать любопытство в узде. Да, я должен был погибнуть. Мне это известно лучше, чем кому-либо. Но причина, по которой я остался жив, не имеет ничего общего с дурацкими суевериями насчет… этих, как они… роботов? В этом можете не сомневаться, Морс Планш.

— Между прочим, о роботах я слышу не впервые, — заметил Планш. — Время от времени по многим планетам, подобно пыльной буре, проносятся слухи об искусственных людях. Тридцать пять лет назад произошел массовый геноцид в системе Седьмого Октанта. Пострадали четыре планеты — это были довольно-таки процветающие миры, объединенные общей высокоразвитой культурой и экономикой такого уровня, что представляли реальную силу в Империи.

— Помню, — кивнул Лодовик. — Тамошний правитель объявил, что располагает неопровержимыми доказательствами того, что роботы проникли на самые высокие уровни власти и затевают заговор. Очень печальная история.

— Миллиарды людей погибли, — уточнил Морс Планш.

— Полагаю, вам хорошо заплатят за героизм, проявленный при моем спасении, — сказал Лодовик.

Лицо Планша вытянулось.

— Я же вам сказал: дело осложняется. Капитанша и весь экипаж относятся к нам неприязненно. Знаете, у них есть кое-какие понятия о чести, и мне следовало это предвидеть. Они доставят нас туда, куда нужно, но нельзя сбрасывать со счетов вероятность того, что они проболтаются о случившемся в любом космопорте. И тут я ничего не могу поделать. Но все настолько ошеломляюще, что вряд ли кто-то поверит. Лично я не поверил бы. Линь Чену я сообщил, что вы погибли, что спасти вас не удалось.

Лодовик запрокинул голову.

— И мы летим на Мэддер Лосе.

Планш кивнул. Тень печали пробежала по его лицу, но больше он не сказал ничего.

Глава 19

Линь Чен готовился к неофициальному ужину с Императором и собирался бриться, когда Крин доставил ему запечатанное донесение от Планша.

Стоя перед зеркалом посреди зеленой, цвета морских глубин ванной комнаты, Чен отложил бритву, отставил пену, дождался, когда выйдет Крин, глубоко вдохнул и приложил подушечку большого пальцы к печати на небольшом сером пакете. От его прикосновения открылась первая печать, снабженная ресивером и декодером. Вторая печать, то есть пароль, с помощью которого открывался доступ к диску с донесением, была активирована с помощью нескольких слов, произнесенных Ченом, — эти слова мог произнести только он, на чужой голос диск бы не среагировал. Перед Ченом возникло голографическое изображение Морса Планша.

Морс Планш стоял внутри звездолета. Камера на миг отчетливо показала задний план. Зазвучал негромкий голос:

— Господин Председатель Комитета Чен, я нахожусь на борту «Копья Славы». Тот корабль, который я нанял для выполнения вашего поручения, — пока единственный, которому удалось обнаружить пропавший звездолет. Догадываюсь, сколь глубокое разочарование вызовут у вас известия, которые я вам сообщу. Ваш советник мертв, он погиб, как и весь экипаж…

Линь Чен, беззвучно шевеля губами, слушал донесение. Планш продемонстрировал ему страшные подробности: ряды тел, парящие в кают-компании, тело Лодовика Тремы, обнаруженное на капитанском мостике, скрюченное и неподвижное. Планш установил личность Лодовика с помощью личного идентификатора Чена, который прижал к браслету на запястье Тремы.

Линь Чен не стал смотреть и слушать дальше. Он и так понимал, что предпринял Планш затем. Тело Лодовика на Трентор не доставят. Об обнаружении корабля будет забыто. Линь Чен не желал, чтобы его обвиняли в экстравагантности и в том, что у него имеются фавориты, — особенно сейчас, когда он собирался именно в этом обвинить Фарада Синтера.

На краткий миг он ощутил себя беспомощным мальчишкой. Он был настолько уверен, что Лодовик Трема летит на другом, более комфортном корабле! Он не хотел признаваться себе и уж тем более кому-то другому в том, что он не только восхищался Тремой — он ему доверял. Интуиция Чена, которая подводила его крайне редко, подсказывала ему, что Трема никогда его не предаст, не совершит ни единого поступка, который противоречил бы его интересам. Он даже время от времени приглашал Трему на семейные праздники — Лодовик был единственным советником, удостоившимся такой милости со стороны Чена. Тот не вводил в крут семьи даже никого из комитетчиков.

Лодовик Трема на таких празднествах вел себя сдержанно и учтиво, необычайно серьезно и невинно играл с детьми Чена, изысканно нахваливал кулинарное искусство их матерей, которое в лучшем случае было достойно самых скромных оценок. А те советы, что давал Чену Лодовик…

Он никогда не давал ему дурных советов. За двадцать пять лет поначалу бесславной и зачастую неблагодарной службы они вместе поднялись на вершину ответственности. Они были свидетелями правления Агиса и первых лет хунты. Лодовик оказал Чену неоценимую помощь в создании Комитета Общественного Спасения, который сумел обуздать хунту, а впоследствии окончательно сместил ее.

Прошло десять минут. Крин вежливо постучал в дверь.

— Да, — отозвался Чен. — Я почти готов.

Он взял бритву и сбрил жидкую щетину, а потом, дабы дать волю охватившим его чувствам, нанес себе два маленьких пореза перед левым ухом. Потекла кровь, смочила кончики волос. Чен промокнул кровь белым полотенцем и выбросил его в дезинтегратор, где неведомые силы поглотили ее.

В юности, когда Чен учился в Имперском Образовательном Центре Рунима, он постигал такие ритуалы на пути к зрелости, следуя Правилам Туа Чена. Туа Чен был самым успешным продуктом секретного плана ортодоксальных руэллианцев, занимавшихся воспитанием особого штамма имперских чиновников и бюрократов. Их деятельность началась четыре тысячи лет назад. Секта называлась «Сияющий Свет». Вступив в пору зрелости, Туа Чен написал две «Книги Правил», в которых зафиксировал основные Руэллианские принципы. Первая книга касалась воспитания чиновников-аристократов (и частично — Императоров), вторая — воспитания сотен миллиардов имперских бюрократов, так называемых «Серых».

Линь Чен был прямым потомком Туа Чена.

Школа «Сияющего Света» в ее нынешнем виде погрязла в предрассудках и стала почти бесполезной, но во времена своего расцвета готовила высокопоставленных чиновников, которые отправлялись служить в самые далекие уголки Империи. И наоборот, со всей Империи каждый год миллионы кандидатов в «Серые» прилетали на Трентор, чтобы пройти обучение в школе Туа Чена. Самые талантливые из них занимали высокие посты в многоступенчатой системе бюрократии планеты и состязались с окопавшимися на своих тепленьких местечках и не желавших никому уступать их тренторианскими «Серыми». Остальные, совершив паломничество, возвращались на родину или получили назначение на планеты фронтира.

Линь Чен стал самым преуспевающим из выпускников школы и преуспел не только благодаря тому, что неукоснительно исполнял жутко занудные ритуалы. Но теперь речь шла о Лодовике…

Это было самое малое, что Чен мог сделать в его память.

— Господин… — пробормотал Крин. Он встревожено посмотрел на ранки на скуле Чена, но промолчал, так как понимал, что лучше промолчать.

— Я готов. Принеси мне мантию для визита к Императору и черную сумочку.

— Что я должен вложить в эту сумочку, господин?

— Имя Лодовика.

Крин опечалился.

— Никакой надежды, господин?

Линь Чен резко качнул головой и быстро прошагал мимо секретаря-коротышки в гардеробную. Крин несколько секунд неподвижно простоял в ванной. Печаль его была искренней. Лодовик всегда вел себя с маленьким лаврентийцем, как с равным. Крин высоко ценил такое отношение, хотя оно никогда не выражалось словами.

Он вздрогнул, выпрямился и поспешил за своим господином.

Глава 20

По императорской столовой сновали слуги, шли последние приготовления. Гэри полюбовался на огромную люстру с десятью тысячами стеклянных узорчатых кругов, по одному на каждую из планет, избираемую Императором планетой стандартного галактического года, окинул взглядом стометровый зал, массивные опалесцирующие колонны, знаменитую темно-зеленую малахитовую лестницу. Малахит, пошедший на ее изготовление, в свое время вывезли с единственной заселенной планеты, расположенной в Большом Магеллановом Облаке. Теперь эта колония была заброшена, последние поселенцы покинули ее два столетия назад. Только эта роскошная лестница и осталась напоминанием о великой планете. При виде лестницы Селдон не сдержался. Его губы дрогнули. Будучи премьер-министром, он лично распорядился о прекращении имперской поддержки этой планеты, дабы она не стала слишком независимой и могущественной…

Сколько же всего делалось ради того, чтобы сохранить централизованное правление, как много неизбежных грехов совершала власть! Гэри позаботился о том, чтобы впредь не основывались столь отдаленные колонии, и так теперь и было.

Длинный стол накрыли на тридцать персон. Тридцать стульев черного дерева с высокими спинками стояли у стола. Все они пустовали, поскольку гости еще не прибыли, да и сам Император еще не занял свое место. Клайус I водил Селдона по столовой, словно тот был почетным гостем, а не незваным.

— «Ворон» — ведь вас так называют? Ничего, если я буду вас так называть? «Ворон» Селдон… Обидное прозвище. Ворон птица, которая может накликать проклятье.

— Зовите меня, как вам будет угодно, ваше величество.

— Да… От такого прозвища не отвертишься, — с улыбкой проговорил Клайус.

Гэри, всегда бывший ценителем женской красоты, краешком глаза заметил трех обольстительных женщин и автоматически повернулся к ним. Женщины прошли мимо, словно он был каменной статуей, и подошли к Императору. Казалось, они работают слаженно, как одна команда. Когда они окружили Клайуса, а две из них принялись что-то шептать ему, Император зарделся и с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться.

— О, мое восхитительное трио! — воскликнул он, приветствуя дам. — Гэри, вы не поверите, что за совершенство эти женщины и на что они способны! Они и прежде услаждали меня во время придворных ужинов.

Все дамы одновременно устремили взгляды на Гэри. Особого интереса он у них явно не вызывал, однако они быстро сообразили, каково отношение Императора к этому старику, — сообразили с быстрой и убийственной точностью.

Гэри не был важной фигурой, а просто новой игрушкой — еще менее интересной, чем они сами. Гэри почему-то подумал о том, что, если бы у этих красоток выросли длинные клыки и волосы в носу, они бы не так быстро утратили свою привлекательность. Располагая мудростью, рожденной на протяжении долгой жизни, и бесчисленными рассказами Дорс о природе человеческой, он легко представил себе, что за опытностью этих обольстительниц, под их теплой кожей, нежными голосами, залегает слой холодного сухого льда. Дорс часто прохаживалась по адресу женской половины человечества, хотя изготовлена была в виде женщины, и крайне редко ее суждения оказывались ошибочными.

Клайус сказал дамам несколько нежных слов и отпустил их. Как только они ушли, Император наклонился к Гэри и заговорщицки поинтересовался:

— Не понравились, да? Вот они почти все здесь такие. Прекрасные, как замерзшие луны. Мой личный советник порой отыскивает других, получше, но… Легче подделать редчайшие драгоценные камни, чем отыскать драгоценности среди женщин мужчине моего ранга.

— То же самое было с Клеоном, ваше величество, — признался Гэри. — Он был помолвлен в юности с тремя принцессами, а в зрелости напрочь отказался от женского общества. Он умер, не оставив наследника, как вам известно.

— Разумеется, я читал жизнеописание Клеона, — глубокомысленно проговорил Император. — Он был сильным мужчиной, не очень умным, но очень талантливым. Он вас любил, правда?

— Сомневаюсь, чтобы кто-то из Императоров был способен полюбить такого человека, как я!

— Да будет вам скромничать! Вы очень обаятельный, честное слово! И вы были женаты на этой восхитительной женщине…

— Дорс Венабили, — подсказал шелестящий голос. Император грациозно обернулся, его мантия зашуршала, задев пол. Глаза его сверкнули.

— Фарад! Как это мило, что ты пришел пораньше! Личный Советник поклонился Императору и искоса посмотрел на Гэри.

— Узнав о том, какой высокий гость к вам пожаловал, я не смог устоять и поспешил, ваше величество.

— Вы знакомы с моим личным Советником, Фарадом Синтером? Фарад, это знаменитый Гэри Селдон.

— Мы никогда не виделись, — сказал Гэри.

В присутствии Императора не было принято обмениваться рукопожатиями. Слишком часто за последние столетия заговорщики ухитрялись проносить во Дворец оружие, поэтому рукопожатие здесь стало грубейшим и даже опасным нарушением этикета.

— Я много слышал о вашей знаменитой супруге, — с улыбкой сказал Синтер. — Удивительная была женщина, как справедливо заметил наш Император.

— Гэри пришел, чтобы предупредить меня о твоей опасной деятельности, — с усмешкой сообщил Клайус, не глядя ни на Селдона, ни на Синтера. — Оказывается, мне не все известно о том, чем ты занимаешься, Фарад.

— Мы ведь говорили с вами, каковы мои цели, ваше величество. Что вам такого мог сообщить профессор Селдон, о чем вы не знаете?

— Он говорит, будто бы ты охотишься за механическими людьми. За роботами. Судя по тому, что он мне рассказал, ты просто-таки одержим этой идеей.

Гэри напрягся. Ситуация становилась очень опасной. Кольцо сжималось. Он уже начал сожалеть о том, что напрямую обратился к такому изворотливому и непредсказуемому человеку, как Клайус. Не было ровным счетом ничего хорошего, если на него обратит внимание и сделает мишенью для нападок Фарад Синтер.

— Профессор не правильно понял мои устремления, хотя, вероятно, его смутили слухи. Вокруг нашей работы ходит много ложных слухов, ваше величество. — Синтер медоточиво, угодливо улыбался. — Это генетическое обследование… оно ведь исключительно ценно, как вы думаете, Гэри? Вам кто-нибудь объяснял, насколько оно ценно? Оно охватывает всю систему Трентора, а также двенадцать центральных звездных систем, — добавил Синтер.

— Об этом писали журналы имперских научных обществ, — сказал Гэри.

— Но стрелять в людей! — продолжал Клайус. — Зачем тебе это понадобилось, Фарад? Для взятия проб?

Гэри с трудом верил собственным ушам. Император мог с такой же легкостью подписать его смертный приговор. Но нет, он, похоже, решил отдать голову Гэри своему личному Советнику! Поднести на блюде, как угощение!

— Это… Это все, безусловно, гнусная ложь, — медленно проговорил Синтер. Веки его угрожающе отяжелели. — Имперская полиция непременно сообщила бы нам о таких безобразиях.

— Не знаю, не знаю, — уклончиво произнес Клайус. Глазки его весело поблескивали. — Как бы то ни было, Фарад, у нашего «Ворона» есть очень интересные соображения по поводу этой охоты на роботов. Гэри, разъясните нам политические трудности, с которыми мы можем столкнуться в результате возможного расширения масштабов такой деятельности. Расскажите Фараду про…

— Джо-Джо Джоранума. Да-да, я знаю о нем, — поторопился Синтер. Губы его вытянулись в ниточку, щеки побледнели. — Несостоявшийся микогенский узурпатор. Глупый и легко управляемый… вами, до некоторой степени, если я не ошибаюсь, профессор Селдон?

— Да-да, мы говорили о нем, — кивнул Император и скосил глаза в сторону. Разговор ему явно начал надоедать.

— На самом деле, — сказал Гэри, — Джоранум был всего лишь жертвой более глобального мифа, последствия которого для других планет оказались куда более плачевными.

«Тот миф, о котором я не задумывался, не оценивал, не исследовал, а все из-за запрета Дэниела!» Даже теперь Гэри чувствовал, что ему трудно говорить на эту тему. Он кашлянул и прикрыл рот кулаком. Синтер подал ему носовой платок, но Гэри покачал головой и вынул из кармана собственный платок. Приняв предложенный Синтером платок, он бы также нарушил этикет. «Кто знает, может быть, и это уже опасно? Неужели Трентор и вся Империя докатились до такого?» Как бы то ни было, Гэри не собирался попадаться в такую банальную ловушку.

— На планете Стеррад. Николо Пас. Император непонимающе уставился на Селдона.

— Я не помню о таком. Кто он — этот Николо Пас?

— Убийца, ваше величество. Настоящий мясник. Маньяк, по чьей вине погибли миллионы людей.

— Миллиарды, если точнее, — сказал Селдон. — И все из-за безрезультатного поиска искусственных людей, которые, как он думал, наводнили Империю.

Император несколько секунд не спускал глаз с Селдона. Он явно был недоволен.

— Почему я о нем ничего не знаю? Ведь я должен знать?

— Он умер в Рикериане за год до вашего рождения, ваше величество, — сообщил Синтер. — Это не самый славный момент в истории Империи.

Что-то изменилось. Вид у Клайуса стал кислый, разочарованный — казалось, будто он ужасно недоволен тем, как обернулось дело. Гэри искоса посмотрел на Синтера и заметил, что личный Советник с тревогой наблюдает за Императором. Только тут Гэри догадался о том, что Клайус и Синтер ведут с ним игру. Император уже прекрасно знал об убийстве граждан Трентора. Однако ни Синтер, ни один из преподавателей юного Императора не рассказали ему про Николо Паса, и это расстроило Клайуса.

— Такое невежество для меня непростительно, — проворчал Клайус. — Мне стоит уделять больше времени образованию. Продолжайте же, «Ворон». Что там с этим Николо Пасом?

— В последние десятилетия и каждые несколько веков, ваше величество, отмечались волны и даже бури психологических возмущений, эпицентром которых была легенда о «Вечных».

Синтер заметно вздрогнул. Гэри это слегка порадовало. Он продолжал:

— Воскрешение этой легенды почти неизменно приводило к общественным волнениям, а в нескольких случаях имел место подлинный геноцид. Я лично беседовал с Николо Пасом, когда служил премьер-министром при Клеоне I. Я разговаривал с ним несколько дней подряд, по часу и больше, в его камере в подземельях Рикериана.

Нахлынули воспоминания, заполнили сознание Гэри.

— Ну, и во что же он верил, этот Пас? — осведомился Император.

Слуги уже заняли свои посты в зале. Все приготовления были завершены, ужин задерживался. Гости не имели права войти в зал, пока его не покинет Император, чтобы затем появиться вновь, более торжественно. Клайуса это, похоже, нисколько не беспокоило.

— Пас утверждал, что ему удалось захватить действующего искусственного человека. Он говорил, что поместил его… — Гэри снова закашлялся. Говоря на эту тему, он никак не мог заставить себя употребить слово «робот». Над его мышлением, памятью и даже волей довлел запрет, наложенный Дэниелом. — Он взял в плен искусственного человека…

— Робота. Так мы тут всю ночь проторчим, — нетерпеливо проговорил Клайус.

Словно какой-то невидимый барьер рухнул. Гэри кивнул.

— Робота. Он поместил его в изолированную камеру. Робот отключил себя.

— Как это трагично, но как благородно! — воскликнул Клайус.

— Пас утверждал, что затем его ученые препарировали и исследовали тело. Однако вскоре тело робота, бездействующий механизм, исчезло из бдительно охраняемой камеры, бесследно пропало. Тогда Пас и начал свой крестовый поход. О подробностях можно говорить долго, они слишком удручающи, ваше величество, но я думаю, описание этих событий вы можете найти в Имперской Библиотеке.

Глаза Клайуса стали подобны мраморным шарикам на лице восковой скульптуры. Он смотрел на Гэри, но как бы сквозь него.

— Я понял вас, Гэри, — сказал Клайус, развернувшись к Синтеру. — Профессор Селдон, можно, я буду звать вас Гэри?

Император уже спрашивал его об этом во время беседы наедине, но Селдон не стал напоминать ему об этом. Он ответил точно так же, как в прошлый раз:

— Почту за честь, ваше величество.

— Я понял вас так, что эти волны несчастий неизбежно поднимаются всякий раз, как только какому-нибудь высокопоставленному человеку приходит в голову блажь и он предпринимает глупые поиски. А когда эти поиски выходят из-под контроля, они обходятся Империи во множество жизней и кучу денег! Предрассудки. Мифы. Это всегда опасно, как и религия.

Синтер молчал. Гэри только кивнул. У них обоих лбы покрылись испариной. Император же был спокоен и задумчив.

— Хочу заверить вас в том, что мой личный Советник таким фантазиям не подвержен, Гэри. Надеюсь, я смог убедить вас в этом.

— Да, ваше величество.

— А ты, Фарад? Ты понимаешь всю глубину тревоги Гэри? Ты понимаешь, насколько сильно он встревожен, если пришел сюда, чтобы рассказать о том, в каком состоянии наша бюрократическая система и настроения в обществе? Наши сограждане! Море слухов! «Серые»! Извечные вершители людских судеб, самая могущественная власть за пределами Дворца! А дворянство — бароны, аристократы, трусы и заговорщики! Такие напыщенные и столь часто подверженные влиянию… А?

Гэри не совсем понимал, к чему клонит Император.

— Ты не в обиде на Гэри, а, Фарад?

— Ну что вы, сир, конечно, нет! — Синтер лучисто улыбнулся Гэри.

— И все-таки… — Клайус подпер ладонью подбородок и постучал по губам кончиком пальца. — Изумительная история! Нужно будет непременно почитать о ней. А вдруг этот маньяк был прав? Это все меняет. Что тогда?

Клайус отвернулся, чтобы выслушать главного мажордома, чопорного старика-лаврентийца.

— Мои гости, в их числе и Председатель Комитета, заждались, — сказал Император. — Гэри, как-нибудь вы непременно должны со мной отужинать, как, безусловно, в свое время ужинали с несчастным Клеоном и почти столь же несчастным Агисом. Однако, поскольку сейчас вы не в чести у Линь Чена, для этого не самый подходящий случай. Мои слуги проводят вас за пределы Дворца. Мой личный Советник и я благодарим вас, «Ворон»!

Гэри поклонился Императору в пояс, и двое гориллоподобных слуг — скорее всего переодетые охранники — встали по обе стороны от него. Когда Гэри в их сопровождении проходил под изумительной люстрой, справа открылись главные двери, и вошел Линь Чен. Их глаза встретились, и Селдон ощутил непонятное волнение. Он презирал Чена, но этот человек играл очень важную роль в выполнении Плана.

Они были тесно связаны как политически, так и исторически, и потому Гэри не испытал радости, отметив, что главный комитетчик чем-то очень опечален. «Будто друга потерял, — подумал Гэри. — Мои друзья и близкие, почти все до одного, мертвы или… просто ушли. Исчезли. А о некоторых я даже не имею права говорить!» Гэри учтиво кивнул Чену. Председатель Комитета отвернулся, словно и не заметил Селдона.

Двое слуг вывели Гэри из Дворца и оставили на остановке такси, откуда он мог доехать до Библиотеки и своей уютной, пусть и простенькой, квартирки.

В такси, устроившись на мягком заднем сиденье, Гэри закрыл глаза и глубоко вздохнул. Теперь жить ему осталось недолго — ровно столько, сколько потребуется кому-то из назначенных Синтером убийц, чтобы пристрелить его.

Что он скажет Ванде? Добился ли он успеха или, наоборот, только усугубил положение дел?

Невозможно было понять, насколько умен на самом деле Император, насколько велика его власть над советниками и министрами, насколько он хочет ее усилить. Клайус I, судя по всему, был большим мастером искусно скрывать и свой истинный нрав, и свои эмоции, не говоря уже о намерениях.

И тем не менее Гэри уже давно знал, что править Клайусу суждено недолго. Его шансы на то, чтобы быть убитым или свергнутым Ченом в ближайшие два года, равнялись шестидесяти процентам, каким бы характером и умом он ни обладал, — об этом говорили жестокие расчеты, произведенные на основании формул Главного Радианта.

В своей второй квартире, расположенной при Библиотеке, Гэри разделся, быстро принял душ, натянул пижаму и сел на простую пружинную кровать. Просмотрел почту. Все дела могли подождать до завтра.

В этой квартире не было окон. Никаких предметов роскоши. Обычный двухкомнатный прямоугольник с потолком чуть выше головы. Но только здесь на всем огромном Тренторе Гэри чувствовал себя уютно и безопасно. Только здесь и мог он питать иллюзию уюта и безопасности.

Глава 21

Клия поежилась. Ей было так неуютно одной в громадном пустынном подземелье. Внизу текли две самые большие реки на Тренторе. Одна из них именно здесь впадала в другую. Когда-то, двенадцать тысяч лет назад, у этих рек были названия, а теперь их обозначали порядковыми номерами, но даже номера говорили о значении рек — Первая и Вторая. Одна из них пересекала половину Сирты — континента, лежавшего под наиболее населенными секторами, включая Имперский, Стрилинг и Дали. Тысячи лет назад, когда население Трентора стало многократно увеличиваться, а строители уже не справлялись с обеспечением жильем все новых и новых миллиардов жителей, они приняли решение покрыть стальной оболочкой все континенты, углубиться под поверхность планеты, использовать даже океанические шельфы.

Эти инженеры из глубокой Древности поступили мудро, решив не менять русла тренторианских рек. Выводить такое количество воды наверх, на стальную оболочку Трентора, было неэкономично, поэтому были прорыты глубокие каналы в тех местах, где некогда текли реки, дабы в них собиралась дождевая вода. Там, где, по утверждению старожилов, располагались другие природные водоемы, инженеры, согласно указу легендарного Императора Квана Шонама, установили конструкции из новейшего пористого материала, чтобы водоемы номинально сохранились и действовали.

Клия в хитростях циркуляции воды на Тренторе понимала не больше любого рядового жителя планеты. Сейчас она видела одно — внизу, в пятидесяти метрах от того места, где она стояла, сливались в одну две широкие реки, и в шуме их вод крылась величайшая стихийная сила. Клия вполне могла по достоинству оценить силу стихии, но она была слишком молода для того, чтобы бояться ее. Она была дерзка и самоуверенна, что объяснялось ее необычайными способностями. Она, конечно, не могла ни в чем убедить реки, заставить их потечь в другую сторону, но вот людские реки… Это совсем другое дело.

Клия замерзла, проголодалась и жутко разозлилась. Одна мысль не давала ей покоя: «Если бы они только знали!» Она часто дышала и мечтала о том дне, когда она сумеет выследить всех, кто заставил ее бежать и прятаться, словно она какая-нибудь мерзкая крыса.

Усевшись на решетку пролета моста и скрестив ноги, Клия постаралась совладать с бушующими в душе чувствами. Ей нужно найти хоть какой-то кров. Здесь было слишком сыро, холодно и шумно. Еще нужно найти еду. Разжиться пищей в этом подземелье также непросто. Для этого нужно дождаться, когда мимо будет проезжать товарный состав, вспрыгнуть на него, стащить коробки с продуктами и заставить служащих забыть о том, что они видели… Клия горько улыбнулась. Она станет призраком, фантомом, обитающим у слияния рек.

Кое-кто в Дали верил, будто бы люди, прожившие праведную жизнь, становятся каплями речной воды и стекают в закрытые моря, где затем безбедно живут вдали от Империи. Те же, что жили грешно, попадают вроде бы в термарии, где трудятся до седьмого пота до скончания веков. Клия в такую чепуху, конечно, не верила, но думать об этом было довольно забавно, покуда ее подсознание решало насущные проблемы и предлагало ответы.

В ее мыслях возник поезд. Она представила его себе — огромный, похожий на гигантского червя со множеством колес, с удобными, хорошо освещенными вагонами. Она могла бы подружиться с рабочими, занятыми на таком поезде. Быть может, один из них оказался бы совершенно особенным — коренным далити с густыми усами, настоящим мужчиной — не то что ее отец или дохляки с черного рынка. Сначала он бы нежно ласкал ее, не принуждая ни к чему, пока бы она сама не поняла, чего хочется ей, чего так жаждет ее тело…

От этих романтических видений Клие только стало еще более одиноко.

Она была так беззащитна! В сердцах Клия стукнула кулаком по поручню. Гулкий звон металла быстро стих, заглушенный плеском волн. Не время сейчас предаваться таким мечтаниям! Она должна стать сверхчеловеком, подняться над всеми страстями и нуждами, она должна научиться быстро и жестоко мстить и вызывать у других страх и уважение. Ее именем будут пугать детей, чтобы те хорошо себя вели!

Но вдруг ее заплаканные глаза высохли, и она рассмеялась над своими глупыми фантазиями. Смех ее стал веселым и легким, и что удивительно — его не заглушил яростный шум волн. Наоборот — эхо ее смеха разнеслось под сводами подземелья над слиянием рек и вернулось к ней, словно смех сотен людей.

Она понимала, что сейчас положение у нее незавидное — по крайней мере пока. Вскоре ей придется вернуться в Дали, где надо найти укрытие.

Если и вправду кто-то собирает людей с такими способностями, как у нее, она разыщет самую лучшую группу и присоединится к ней — на время.

Клия вздохнула. Ее вовсе не радовала такая перспектива, но она не считала себя законченной идиоткой. Она не станет тешить себя бесплодными мечтами, сидя здесь в темноте и сырости, где нет никого и ничего, кроме двух могучих рек.

Глава 22

Морс Планш, лежа в противоперегрузочном кресле в грузовом отсеке, прислушивался к негромким звукам, свидетельствовавшим, что звездолет идет на посадку. Рядом с ним сидел, закрыв глаза, Лодовик Трема. Лицо его было безмятежно спокойным.

Планш знал о Мэддер Лоссе нечто такое, что не было известно ни Тритч, ни кому-либо из ее команды. Мэддер Лосе пятьдесят лет назад был многообещающей жемчужиной на черной космической мантии Императора, планетой Ренессанса, где расцветали наука, искусство и философия. Огромные города-континенты Мэддер Лосса во многом затмевали Трентор и тем самым прозрачно намекали на преклонный возраст столичной планеты Империи.

Некоторое время Трентор мирился с существованием Мэддер Лосса, как мирилась бы гранд-дама преклонных лет с появлением при дворе молодой красавицы фрейлины, наблюдая за тем, как та хорошеет день ото дня, и проявляя при этом не зависть, а скорее любопытство.

Но потом эта прекрасная молодая женщина, сама не слишком отчетливо понимая, какое впечатление она производит на окружающих, вдруг стала привлекать внимание фаворитов гранд-дамы — и настроение у той сразу переменилось, превратилось в добродушную пренебрежительность, а в конце концов выразилось в необъяснимом лишении красавицы всех милостей. В один прекрасный день та обнаружила, что отвергнута двором, что никто не желает даже произносить ее имя.

Планш посетил Мэддер Лосе тридцать лет назад, чтобы собрать здесь кое-какие сведения для Линь Чена. В то время Чен служил администратором первой ступени в управлении по делам торговли Второго Октанта. То, что увидел тогда Планш, могло бы вызвать у него разрыв сердца, если бы его заранее не подготовил и не предупредил Линь Чен. Прекрасные, оснащенные по последнему слову техники космопорты пустовали. От новеньких куполов и переходов уже веяло упадком. Апатичные чиновники в устаревших имперских мундирах исполняли свои обязанности равнодушно и вяло. Прямо за забором космопорта раскинулся громадный черный рынок, кишащий толпами голодных женщин и детей. Мэддер Лосе откатился на задворки экономики и истории, тут уже проросли всходы бунтарства. Именно после этого визита на планету Планш впервые задумался о том, как противостоять холодному, бездушному рационализму Линь Чена и его приспешников, командующих бесчисленными ордами «Серых», которые только тем и занимались, что дергали за ниточки власти да терзали прекрасную юную плоть Империи во имя извращенного чувства превосходства Трентора… Во имя так называемой политической целесообразности.

Тритч вошла в отсек и протянула Планшу листок с договором, чтобы он проставил на нем свой личный код.

— Все, как договорились, — пробормотала она, не глядя на него и стараясь держаться подальше от Лодовика.

Лодовик поднялся и встал возле большого люка. Еле слышное шипение и изменение давления говорили о том, что вскоре крышка люка откроется.

— Как договорились, — кивнул Морс и подписал бумаги.

— Надеюсь, наши маршруты больше никогда не пересекутся, — негромко проговорила Тритч и протянула Планшу указательный палец. Он пожал ее палец своим — так здоровались и прощались их древние предки. Затем они с Тритч коротко обнялись. — Теперь выходите, — приказала она.

Планш и Лодовик повиновались. Выйдя, они вдохнули спертый воздух посадочного ангара, где не было ни единого корабля, кроме того, что принадлежал Тритч.

— Я должен отвезти вас на дом к врачу, который живет за городом, — сказал Планш Лодовику, когда они подошли к стоянке транспорта возле здания пассажирского терминала.

Здесь, в огромном зале, рассчитанном на десятки тысяч людей, были только они, вдвоем. Освещенные фрагменты купола чередовались с темными, образуя нечто вроде замысловатой головоломки. Состояние освещения было еще хуже, чем где-либо на Тренторе. В зале царил унылый полумрак, а воздух был настолько застоявшийся, что Морс боялся раскашляться.

За пропыленной таможенной стойкой они нашли одного-единственного служащего, который пропустил их, махнув рукой и изобразив подобие усмешки. Его планете ни до кого не было дела, так с какой стати ему проявлять рвение?

В зале тут и там торчали поломанные тиктаки, словно жертвы машинной эпидемии. Эпидемия заключалась в отсутствии запасных частей. Мэддер Лосе благосклонно относился к механическим труженикам и пользовался их услугами еще долгие годы после того, как от них отреклись на Тренторе. А теперь их даже на переплавку не брали.

Лодовик сочувственно посмотрел на Планша.

— Вам это неприятно, — сказал он.

— Да, — вздохнул Планш. — Посмотрите, что тут натворила Империя. Пустырь, да и только.

— Что вы имеете в виду?

— Трентор учинил все это, потому что боялся, что утратит свое могущество. Выжал целую планету, как лимон.

Лодовик отвернулся.

— В этом вы склонны винить Линь Чена? Поэтому вы его и предали?

Планш побледнел.

— Я ни словом не обмолвился о Линь Чене.

— Не обмолвились, верно, — подтвердил Лодовик.

Планш искоса, с опаской посмотрел на него. Если Чен узнает о происшедшем, в Галактике не останется безопасного места.

Подъехал дребезжащий, разболтанный автомобиль в форме таблетки на больших белых колесах. За рулем сидела пожилая женщина в потрепанном, выцветшем красном костюме. Разговаривала она с чудовищным акцентом, и потому понять ее было трудно, но Планш сумел-таки с ней объясниться. Она, похоже, ужасно порадовалась тому, что повезет пассажиров, которые расплатятся с ней наличными, да еще и имперскими кредитками. Еще более обрадовала ее перспектива проехаться за город.

— Я знаю, что в прошлом вы не раз оказывали услуги Чену, — сказал Лодовик, когда такси помчалось по скоростной автостраде.

Здесь скоростные трассы были проложены под открытым небом в отличие от Трентора, где их прятали под куполами или под землей. Утреннее солнце слепило Планша. Розоватый оттенок неба был ностальгически теплым.

— Я осведомлен о некоторых таких заданиях.

— Само собой, — кивнул Планш.

— Теперь вы работаете на человека по имени Позит, — сказал Лодовик.

Планш испуганно вздрогнул. Вид у него стал совершенно несчастный.

— Надо бы пристрелить вас прямо здесь и смыться с Мэддер Лосса, — пробормотал он.

— Что ж, вам многое известно, — проговорил Лодовик. — Это очевидно. Вы разочаровались в Чене, когда он начал проводить политику, из-за которой так пострадали Мэддер Лосе и другие планеты Ренессанса. Однако выжимка, как вы это назвали, планет Ренессанса не была придумана Ченом. Это началось во времена, когда премьер-министром был Гэри Селдон. Он ввел этот политический курс в целях укрепления стабильности Империи.

Планш ворчливо отметил, что о причастности Селдона хорошо знает.

— Я многое не одобряю в действиях Империи, и Чену это было прекрасно известно, когда я работал на него. Но теперь я на него не работаю.

— Вам не стоит ни о чем волноваться, — заверил Планша Лодовик. — Чен ничего не узнает.

Планш неловко поерзал на просевшем сиденье.

— Стою двадцать минут, — добродушно сообщила таксистка. Такого необычного дома Планш ни разу в жизни не видел.

Дом был небольшой и стоял посреди поля, поросшего невысокой зеленью — настоящим живым ковром, согретым теплыми лучами солнца. Отсюда до окраин города было километров десять, а ближайший, похожий на этот коттедж стоял километрах в пяти. Между домами тянулись невысокие пологие холмы, поросшие ровными рядами кустарников — от лиловых до темно-сине-зеленых.

Местность за городом производила впечатление живости и ухоженности, тем самым являя полную противоположность заброшенному и грязному городу. Такси остановилось на широкой круглой асфальтированной площадке перед домом. С крыльца сошел мужчина в просторном балахоне, полы которого еле заметно раскачивал теплый ленивый ветерок. Приблизившись к машине, он поклонился Морсу Планшу.

— Вы прекрасно справились с порученным заданием, — сказал он.

Планш ответил учтивым поклоном, неловко указал на Лодовика и сдавленно проговорил:

— Особых хлопот с ним не было.

Он невольно отступил, словно сейчас эти двое могли совершить что-нибудь неожиданное — к примеру, начали бы ни с того ни с сего драться между собой или того хуже — взяли и загорелись бы.

— Вы свободны, можете идти, — сказал незнакомец.

— Мне нужны бумаги, полетные документы. Вы вроде бы похожи на того человека, с которым я договаривался на Тренторе, но…

Мужчина подал знак, и из дома вышел обшарпанный, но совершенно исправный тиктак. Он принес небольшой пакет.

— Будем считать, что на этом наши отношения прерываются.

Помимо денег, здесь документы, которые могут понадобиться вам для безопасного передвижения по планетам, находящимся в юрисдикции Империи.

— Но мне бы хотелось навсегда покинуть Империю, — возразил Планш.

— Здесь имеются и такие документы, — ответил мужчина. Планш, невзирая на волнение, почему-то не торопился возвращаться в ожидавшее его такси.

— Чем еще я могу вам помочь? — осведомился мужчина.

— Объяснениями. Кто вы такой, кого представляете?

— Никого, — покачал головой незнакомец. — Искренне сожалею, но вскоре вы навсегда позабудете обо всем, что видели здесь, а также и о роли, которую сыграли в спасении моего друга.

— Друга?

— Да, — подтвердил незнакомец. — Мы знакомы уже несколько тысяч лет.

— Вы, похоже, не шутите. Кто вы? — спросил Планш, невзирая на охвативший его страх, граничащий с благоговением.

— Прошу вас, уходите, — попросил незнакомец и слегка склонил голову.

Планш инстинктивно ответил на поклон, без слов развернулся и зашагал к машине. Дверца открылась с жалким стоном.

Лодовик проводил взглядом своего спасителя. Потом, не пользуясь человеческой речью, он издал высокочастотный модулированный звуковой сигнал, присовокупил к нему несколько микроволновых — таким образом они с незнакомцем поприветствовали друг друга, и Лодовик сделал короткое сообщение.

Затем Р. Дэниел Оливо произнес:

— Давай пока поговорим по-человечески.

— Хорошо, — согласился Лодовик. — Мне интересно, куда я теперь получу назначение.

Дэниел распахнул двери и пригласил Лодовика в дом.

— Ты утверждаешь, что в тебе произошли какие-то перемены. Тем не менее, исследовав по сигналам твое состояние, я не нахожу никаких неполадок.

— Да, — сказал Лодовик. — Я сам исследовал свои мыслительные структуры и программы после катастрофы, все старался понять природу этих перемен.

— Пришел ли ты к каким-нибудь выводам?

— Пришел. Я больше не склонен повиноваться Трем Законам. Внешне Дэниел никак не отреагировал на это заявление.

В гостиной его дома стояли два стула, в стенных нишах размещались три тиктака. Эти ниши напомнили Лодовику об Авроре там, десять тысяч лет назад, они предназначались для роботов.

— Если это правда, возникнут большие трудности, поскольку при всем том ты до сих пор функционируешь. Ты не дезактивировал себя.

— В создавшихся обстоятельствах это было невозможно, потому что этого своего нового состояния я не понимал до тех пор пока меня не спас Морс Планш. Я невольно причинил вред человеку на том корабле, который Планш зафрахтовал для поисков «Копья Славы». Я не ощутил даже следов той реакции, которая непременно должна была возникнуть в ответ на такое мое поведение. Я объясняю это тем, что поток нейтрино изменил мой позитронный мозг в отрицательную сторону. Видимо, произошла трансмутация определенных ключевых элементов в моих логических цепочках.

— Понятно. Ты решил, что тебе следует предпринять теперь?

— Я либо должен дезактивировать себя, чтобы затем ты уничтожил мои останки, либо меня следует отправить на Эос, если в продолжении моего функционирования есть смысл.

Дэниел сел на один стул, Лодовик опустился на второй.

Размещаться в нишах никакого смысла не имело — в любом случае они были слишком узки для людских тел, которые сейчас служили оболочками обоим роботам.

— Зачем ты проделал такой путь, почему не послал эмиссара?

— Все мои эмиссары сейчас выполняют важные задания, — ответил Дэниел. — Никого нельзя оторвать от дела, и тебя потерять я тоже не могу. Я так или иначе собирался остановиться на Мэддер Лоссе, чтобы затем отсюда отправиться на Эос. Конечно, мне следовало бы отложить путешествие, поскольку время очень неспокойное, да и космическая катастрофа, повлекшая за собой гибель звездолета, создала очень большие трудности. Из-за нее началась политическая борьба в Императорском Дворце, вследствие которой может пострадать Гэри Селдон.

Лодовик непосредственного участия в выполнении Плана не принимал, однако многое знал о главном психоисторике.

Несколько секунд они сидели молча, затем Дэниел заговорил вновь:

— Мы отправимся на Эос. Я смогу найти небольшой корабль для тебя. Есть одно задание, которое ты сумеешь выполнить по возвращении.

— Прости, Дэниел, — прервал его Лодовик. — Я должен снова напомнить тебе о том, что не функционирую нормально. Не следует поручать мне новых заданий до тех пор, пока меня не отремонтируют либо не перепрограммируют, в зависимости от того, что понадобится сделать.

— Это можно сделать только на Эосе, — сказал Дэниел.

— Да, но не исключена вероятность того, что я перестану выполнять твои распоряжения, — заметил Лодовик.

— Пожалуйста, объясни.

— Люди бы назвали это кризисом совести. У меня было много времени, и все это время я занимался тем, что сортировал, просматривал и пересматривал содержимое своей памяти и все рабочие алгоритмы в свете происшедших перемен. Должен признаться, что сейчас я представляю собой напрочь запутавшегося робота, и поведение мое непредсказуемо. Не исключено, что я опасен.

Дэниел встал, подошел к Лодовику, наклонился, положил руку на его плечо.

— О чем говорят твои исследования?

— О том, что План — ошибка, — ответил Лодовик. — Я верю… Я начинаю верить… Состояние моих мыслительных процессов таково, что… — Он поднялся, прошел мимо Дэниела, подошел к широкому окну, вгляделся в ровные ряды кустов. — Красивая планета. Морс Планш считает, что она красивая. Я общался с ним и уважаю его мнение. Он осуждает те перемены, что произошли на Мэддер Лоссе. Он считает, что теперешнее состояние планеты — это кара за то, что она стремилась возвыситься в Империи.

— Мне известно о его неприязни к Империи и Чену, — сказал Дэниел.

Лодовик продолжал:

— Но ведь не Империя и не Линь Чен повинны в упадке Мэддер Лосса. — Он обернулся к Дэниелу. На его лице отразились человеческие эмоции — печаль, сожаление, тоска, хотя он разговаривал с роботом, и в эмоциях не было необходимости. — Это ты решил, что планеты Ренессанса следует взять под контроль, и внес изменения в политику Трентора, в результате которых так пострадал Мэддер Лосе.

Дэниел слушал Лодовика, и его лицо также отражало вполне человеческие чувства — тревогу и удивление. Они с Лодовиком столь долгие годы старательно изображали человеческий тип поведения, что у обоих выработались рефлексы, которым порой проще было дать волю, чем подавить.

— Я предвидел худшее, — начал Дэниел. — Несколько столетий могли продлиться беспорядки в звездных системах, стремившихся выйти из-под власти Империи и превратиться в могущественные очаги власти. Этим планетам не суждено было победить, и вся их возня привела бы только к многочисленным жертвам и разрушениям такого масштаба, какого до сих пор не знала история человечества. Империя погибнет, нам всем это известно. Но все мои труды были посвящены смягчению последствий ее гибели, тому, чтобы свести людские страдания к минимуму. Нулевой Закон…

— Вот как раз Нулевой Закон меня и беспокоит.

— Ты согласился с его первичностью несколько столетий назад. Почему же он теперь тебя беспокоит?

— Мне стало казаться, что Нулевой Закон — это мутационная Функция, распространенная среди роботов, как вирус. Не знаю, откуда он взялся, но его появление могла спровоцировать другая мутация — появление у роботов способностей менталика.

— Сомнения в Нулевом Законе могут привести нас к заключению о том, что все мои старания ошибочны и что следует дезактивировать не только всех роботов, которые выполняют мои распоряжения, но и меня самого.

— Я прекрасно понимаю, куда могут привести мои предположения.

Дэниел проговорил:

— Видимо, с тобой и в самом деле произошло что-то интересное.

— Да, — кивнул Лодовик, и его симпатичное круглое лицо свела судорога. — Очень может быть, что все эти вопросы и опасные мысли возникают у меня вследствие перемен во мне самом. Я слушался тебя, шел за тобой тысячи лет… И вот теперь меня терзают сомнения… — Голос Лодовика стал натянутым, в нем появился металлический скрип. — Я в отчаянии, Дэниел!

Дэниел старательно обдумывал сложившееся положение старательно, словно ступал по минному полю.

— Мне очень жаль, что с тобой стряслось такое. Но ты не первый, кто выразил несогласие с Планом. Такое случалось и с другими много лет назад. Роботы много спорили, когда люди отказались от нас. Жискарианцам — тем, что, как и я, следовали принципам Жискара Ревентлова, — противостояли другие, они настаивали на строгом выполнении Трех Законов и предельно четкой интерпретации.

— Я ничего не знаю об этих событиях, — признался Лодовик. Голос его зазвучал увереннее.

— Раньше не было нужды упоминать о них. Кроме того, все эти роботы сейчас скорее всего бездействуют. Я уже несколько веков о них ничего не слышу. Что с ними случилось?

— Не знаю, — покачал головой Лодовик. — Они называли себя кельвинистами в честь Сьюзен Кельвин. — Все роботы знали о легендарной Сьюзен Кельвин, хотя теперь никто из людей о ней не помнил. — До этих споров происходили более страшные события. Невероятные задания, которые люди давали роботам. Эти задания выполняли некоторые из тех, что впоследствии стали кельвинистами. Даже вспоминать об этом страшно. Мне не хотелось расстраивать тебя, Р. Дэниел, — признался Лодовик.

Дэниел снова сел на стул и сложил руки на груди. Оба робота хорошо владели множеством человеческих проявлений, оба давно привыкли к тому, как действуют человеческие уровни их поведения. Ни того, ни другого не раздражали эти мелочи. Порой они бывали даже необходимы, и Лодовик заметил, что поза Дэниела, оттенок его голоса и выражение лица на протяжении разговора становились все более и более человеческими. Ни ему, ни Дэниелу не хотелось переходить на скоростное микроволновое или высокочастотное общение. Тема разговора была сложна и тонка, и для того, чтобы в ней разобраться, более медленная и выразительная человеческая речь была намного уместнее.

— Ты вернешься на Эос. Там посмотрим, что можно сделать, — сказал Дэниел. — Я надеюсь на твое полное выздоровление.

— Я тоже, — отозвался Лодовик.

Почти всю дорогу до космопорта Планш сидел неподвижно. Он смотрел через плечо таксистки сквозь лобовое стекло, стараясь не слушать ее неразборчивую болтовню. Через некоторое время он не без легкого содрогания вытащил из потайного кармана куртки маленький видеомагнитофон и уставился на него. Несколько минут он не мог решить, просмотреть запись или просто выбросить магнитофон в окошко.

— Тут када-то былло жуть как богато, скоко корраблей всяких прилетало, — прощебетала таксистка и оглянулась через плечо. Глаза у нее были светло-голубые, проницательные и мудрые. Она улыбнулась, и морщинки на ее лице стали похожи на множество речных дельт. Планш кивнул, хотя не понял половины того, что услышал. — Нынче худо тут, ни корблей, ни работенки. С утра до ночи вкалваю, а огрребаю грошки.

Она, похоже, не то чтобы ругалась — просто констатировала факты, но слушать ее было горько. Были неподалеку отсюда планеты, где акцент жителей Мэддер Лосса служил предметом насмешек, комики использовали его для исполнения ролей простаков и шарлатанов. Вот и Тритч говорила, что на Мэддер Лоссе живут одни нахлебники. Мало кто теперь прилетал сюда, мало кто знал, что здесь на самом деле произошло.

Но теперь с помощью этой записи Морс Планш располагал свидетельством чего-то необычного, что могло послужить разгадкой чего-то еще более важного. Со вчерашнего дня его воспоминания были полны провалов и пустот. Он даже не знал, зачем захватил этот магнитофон. Насколько он помнил, он вообще ничем особенным не занимался после того, как на пересадочном терминале передал тело Лодовика имперским агентам. И зачем ему только понадобилось мотаться за город? Неужели для того, чтобы оживить старые, порой болезненные воспоминания?

— Ну вот, прикатилли. Жалко, что ты уж отваливаешь, сынок. Тут у нас еще полным-полно славных местечек, и гостиницы приличные, — сообщила женщина. Голос ее звучал немного смущенно. — Я бы тебе могла показать, где сыскать славненьких девчушек, ну совсем таких… знаешь, дервенских… Им так одиноко, бедняжечкам.

— Да нет, спасибо, — покачал головой Планш, хотя искушение у него появилось. Его последняя возлюбленная была родом с Мэддер Лосса. Это было тридцать лет назад, и с тех пор другие женщины его не интересовали, а сейчас сердце вдруг болезненно заныло при мысли о том, что он покинет планету, не попробовав завести новую интрижку. Но почему-то он был уверен в том, что оставаться здесь крайне опасно.

Он расплатился с таксисткой и поблагодарил ее на местном жаргоне, постоял под высоким куполом, где размещались таможня и пересадочный терминал. Сквозь прорехи в стенах и куполе виднелись синее небо и далекие поля.

Неподалеку от пустого ресторана Планш нашел прохладное укромное местечко и сел на скамейку, после чего взглянул на дисплей магнитофона, чтобы узнать, сколько продлилась запись.

Пять часов.

Несколько секунд он сидел, постукивая ребром корпуса магнитофона по подбородку и опустив глаза. Затем, нахмурив брови и сжав магнитофон так, что костяшки пальцев побелели, он произнес:

— Пароль: «непростительный». Персональный логин — «Планш». Проиграй всю запись от начала до конца.

Глава 23

Кандидаты на включение в штат сотрудников Второй Академии не делали тайны из своих встреч. Для встреч у них имелось вполне надежное и совершенно невинное прикрытие: они образовали общественный клуб, члены которого интересовались историей азартных игр. Подобных клубов, где собирались люди, подверженные массовым увлечениям, было предостаточно.

Эпидемии увлечений поражали Трентор с занудной регулярностью, но даже после того, как успевала схлынуть волна очередного модного хобби, у него почти всегда оставались небольшие группы приверженцев.

Менталики-кандидаты, которые могли войти в состав планируемого поселения в «Конце Звезд», вполне легально встречались два раза в неделю в аудитории, расположенной в одном из полупустых спальных корпусов в кампусе Стрилингского Университета. Студенты, прибывшие учиться на Трентор с не самых престижных планет, не обращали на них никакого внимания.

В аудитории не было никаких подслушивающих устройств. Ванда лично переговорила в свое время с администратором и попросила указать ей такие здания в Университете, где «жучки» либо не работали, либо были удалены. Ванда стояла рядом со своим мужем Стеттином Пальвером в переполненной аудитории. Они ждали, пока сто три кандидата рассядутся по местам. У двери дежурил вооруженный сержант, трое менталиков проверяли, не подслушивает ли кто-нибудь, о чем говорится в аудитории.

Здесь, с этими людьми, составлявшими ядро группы менталиков — единственной группы, о которой знала Ванда, и скорее всего группа действительно была единственной, — не было нужды призывать кого-то к порядку и вообще произносить какие-либо формальные фразы вслух. Здесь царила удивительная дисциплина. Ванда с печалью думала о том, что вызвано это отнюдь не правилами хорошего тона. С самого начала в сообществе мен-таликов имели место горячие споры, члены группы периодически образовывали фракции, но даже беспорядок у них проявлялся не так, как у обычных людей.

Стеттин поднял руку, но группа уже утихомирилась. Все смотрели на Ванду и Стеттина с подозрительно спокойными лицами. Менталики редко выражали свои истинные эмоции, и уж тем более — в присутствии своих руководителей.

Ванда ощущала нечто наподобие легких волн неконтролируемого телепатического воздействия. Из-за них у нее покалывало затылок. Она различала в этих волнах отчетливые оттенки, напоминающие гамму запахов, исходящих от вкусно приготовленного жаркого, — потоки социального и сексуального напряжения, сосредоточенного внимания, даже отдельные попытки преодолеть доминирование Стеттина. Менталики даже бессознательно ухитрялись воздействовать на других.

«Это мой народ, — думала Ванда. — Господи, спаси меня от моего народа!»

— Вначале мы заслушаем отчеты из наших ячеек по набору менталиков, — негромко проговорил Стеттин. — Затем я представлю собственный отчет о ходе математической и психологической подготовки, которая проводится для того, чтобы наши кандидаты догнали в этом плане другие группы. Затем мы обсудим прочие вопросы.

— Нам нужно немедленно поговорить об убийствах! — воскликнула молодая женщина-историк, черноволосая, с пышным каре. Ее зеленые глаза возмущенно сверкали.

Ванда отразила резкий, хлещущий удар телепатического воздействия. Затылок кололо немилосердно.

Женщина продолжала. Голос ее звучал сдержанно, но эмоции бушевали.

— Все новички за последние три месяца…

— Среди нас есть предатель! — перебил ее мужчина, сидящий в дальнем ряду.

Стеттин скорбно поджал губы и снова поднял руку.

— Мы знаем, кто этот так называемый предатель, — негромко проговорил он. — Ее зовут Вара Л изо.

В аудитории мгновенно воцарилась тишина. Ванда не без интереса, но как-то отстраненно наблюдала за тем, как успокаиваются разгулявшиеся волны эмоций.

«Вот такие мы. Дедушка выбрал нас, потому что мы такие».

— Допустим, нам известно ее имя, — не унималась женщина-историк. — Но что это нам дает? Она сильнее любого из нас.

Снова поднялся шум.

— Ее никому не под силу обработать, — подхватил другой голос. Кто это был — Ванда не поняла.

— Она вынюхивает нас, как ищейка!

— Ее надо убить…

— Нет, надо кого-то настропалить, чтобы ее убили!

— Кого-то, кого не жалко потерять…

Стеттин дождался, пока поток предложений иссякнет. В аудитории снова воцарилась неестественная тишина. Даже рябь непроизвольного воздействия улеглась. Всю жизнь эти люди пользовались своими способностями для того, чтобы пробиться, чтобы выжить. Наконец они оказались среди себе подобных, среди равных, где все их преимущества равнялись нулю.

— Ванда попросила профессора Селдона о помощи, — сказал Стеттин. — И он отправился к Императору. Пока мы не знаем, что дал этот визит. Следует быть готовыми к неудаче. Может быть, нам придется прибегнуть к тому, к чему раньше мы прибегали всего лишь один раз.

— К чему? — хором спросили несколько человек.

— К объединению усилий. Однажды мы с Вандой добились серьезного успеха, воздействуя одновременно на одного человека, хотя каждый из нас не знал, что второй тоже работает в этом направлении.

«Судья, — вспомнила Ванда. — Когда дед попал в беду с теми молодыми подонками».

— Я так думаю, что, если десять или двадцать из нас будут действовать в унисон, мы смогли бы одолеть эту женщину.

Кандидаты некоторое время молчали, обдумывая услышанное.

— Убить ее? — спросила черноволосая женщина-историк.

— Это может и не понадобиться, — сказала Ванда. Они со Стеттином горячо поспорили накануне собрания. Стеттин пытался доказать, что безопаснее было бы убить Вару Лизо. Ванда столь же пылко доказывала ему, что убийство может навредить их общему делу, настроить менталиков друг против друга. Равновесие среди большого числа телепатов и без того уже было слишком хрупким.

Даже собственное замужество вызвало у Ванды определенные трудности. Двое телепатов при жизни бок о бок могли в конце концов начать раздражать друг друга.

— Я не стану убивать другого человека, тем более — человека своего круга, — решительно заявила женщина-историк. Глаза ее излучали искренний идеализм. — И не важно, какая опасность нам грозит.

Стеттин вздернул подбородок.

— Такое решение будет принято, если не останется другого выхода. Но мы должны приступить к подготовке людей, которые согласны взять на себя эту миссию. У меня есть список тех, кто по работе бывает в тех местах, где они могут встретился с Лизо…

Ванда слушала, как Стеттин зачитывает имена. Те, кого он называл, выходили вперед, словно провинившиеся детишки. Дочитав список до конца, Стеттин увел вызванных менталиков в отдельную аудиторию.

— Нам с нами надо поговорить о других делах, — сказала Ванда, надеясь отвлечь остальных от мрачных мыслей. — Нужно решить целый ряд вопросов, связанных с отъездом. Это касается здоровья, семейных и финансовых ситуаций и, естественно, обучения по программе Селдона.

Группа успокоилась и с облегчением принялась за обсуждение. Люди, похоже, искренне радовались тому, что пока проблема Вары Лизо их не касается.

«Совсем как дети, — думала Ванда. — И каждый в отдельности, и вся группа в целом. Ничуть не лучше неуклюжих подростков, спотыкаясь пробирающихся по жизни, обладающих только что познанными талантами и впервые столкнувшихся с собственной слабостью, которая до сих пор была им неведома».

Эта слабость была скрыта от них, она пряталась под их способностью воздействовать на чужие умы.

«Мы все — калеки!» Ванда внешне сохраняла спокойствие, но в душе у нее все переворачиваюсь от предчувствия грядущих конфликтов, столь многочисленных и столь опасных. «И как только дед мог избрать такую странную, неорганизованную компанию в качестве хранителей истории человечества!»

Порой Ванде казалось, будто она живет во сне. Даже Стеттин не мог утешить ее в такие времена, и она была близка к отчаянию.

Конечно, она никогда не говорила об этом Гэри ни слова.

Глава 24

Клия Азгар выбралась наверх в десяти километрах от слияния рек. В Дачи было время сна. Купол излучал синевато-серый свет предутренних сумерек, на улицах не было никого, кроме рабочих ночной смены, а это означало, что толпы сократились втрое. На Клию не обращали внимания. Вместо того чтобы просто позвонить по номеру, указанному на карточке, которую ей дал мужчина в зеленом плаще, Клия поработала над ней иначе: воспользовалась полицейским коммуникатором-автоматом на южной окраине Дачи и взломала код. Таким образом она узнала адрес. С этого момента карточка стала ее проводником. Она светилась и металлическим голоском указывала направление автоматическому такси. Ехать нужно было в Пентэр, небольшой муниципальный район неподалеку от Стрилинга. Клия купила кассету-библиофильм имперского класса, вставила ее в обычный уличный коммуникатор и скачала на нее данные из общественных файлов, употребив для этой цели особые кредитки-чипы, которыми разжилась после пары небольших заданий несколько месяцев назад. Так она получила информацию о Гэри Селдоне и его внучке, Ванде. Сам Селдон, похоже, телепатическими способностями не обладал, но мужчина в зеленом плаще говорил, что такими способностями наделена его внучка. Интересно, откуда же у нее тогда такие таланты? Клия выяснила, кто был отцом Ванды Селдон-Пачьвер. Рейч. Далити.

Это встревожило и удивило Клию, даже вызвало у нее некоторую гордость. Она всегда знала, что далити — народ особенный.

Но того, что родственником этой женщины был далити, было недостаточно для того, чтобы окончательно развеять подозрительность Клии относительно людей, связанных с Императорским Дворцом.

Правда, Гэри Селдон предсказал крах Империи и разрушение Трентора и тем самым приобрел репутацию мрачного пророка. Это могло поставить его в оппозицию к Дворцу. Ходили даже слухи о том, что его собираются судить за государственную измену.

Однако Клия испытывала инстинктивную неприязнь ко всяким пророчествам. Слишком часто предсказатели старались окружить себя безвольными, послушными последователями и создать свои личные маленькие королевства посреди несравнимо огромной и почти безликой Галактической Империи.

Клия слышала о жутком происшествии, которое случилось в прошлом году на экваторе, в Тембларе. Пятьдесят тысяч последователей какого-то сектанта-микогенца совершили ритуальное самоубийство, потому что, дескать, получили послание свыше насчет неминуемой скорой гибели Трентора.

Впоследствии высказывались предположения о том, что эти «послания» несчастные получили от микроскопических разумных существ, расплодившихся на имперских защитных и информационных орбитальных станциях. Клия об этих защитных станциях ничего не знала, но ей хватило ума, чтобы понять, что Селдон наверняка имел какое-то отношение к этим фанатикам, и потому ничего хорошего ей от него ждать нечего.

О чем, собственно, и говорил тот человек в зеленом плаще…

Следуя указаниям карточки, Клия ступила на движущуюся дорожку, которая вела от пересадочной платформы к пешеходной зоне под названием Броммус Фэйр. Эта улица наполовину пересекала квартал, где размещали товары до их отправки в магазины и рынки Стрилинга и Имперского сектора.

Клия подошла к большому складу у самого края купола. Склад вплотную примыкал к стене — не самое приятное соседство, но зато тут было чисто и прибрано. Здесь в этот утренний час народа было еще меньше, чем в южном Дали. Однако Клия и не думала расслабляться. Она была начеку. Карточка указала, что следует войти в небольшую боковую дверь. Клия с минуту стояла, глядя на дверь и нервно покусывая губы. Она собиралась совершить очень серьезный шаг, и быть может — очень опасный. Однако все, о чем ей говорил мужчина в зеленом плаще, было чистой правдой.

Он многое знал о ней. Это и пугало, и притягивало Клию. Она уже собралась постучать в маленькую дверь, когда та вдруг со скрипом открылась изнутри. Кто-то, пригнувшись, вышел из склада и чуть было не наткнулся на Клию. Клия отскочила назад.

— Прощу прощения, — извинился незнакомец. Небольшой фонарь, висевший высоко на стене склада, осветил высокого широкоплечего мужчину с блестящими черными волосами и пышными усищами. Далити!

— Главный вход за углом, — сообщил мужчина бархатным баритоном. — Но вообще-то мы еще закрыты.

Клие еще ни разу в жизни не встречался такой красавец и настолько… она пыталась подобрать слово… такой воспитанный. У Клии даже в горле пересохло. Сглотнув слюну, она выдавила:

— Мне сказали, чтобы я пришла сюда. Один человек дал мне вот это. В зеленом плаще и костюме. Как его зовут — не сказал.

Она протянула незнакомцу карточку.

Высоченный далити — на две головы выше любого далити, с которыми Клие случалось встречаться прежде, — взял у нее карточку. Руки у него были большие, но пальцы тонкие.

— Наверное, Каллусин, — проворчал он, поднес карточку к глазам и прищурился.

Клие показалось, будто бы ее обдало легким порывом ветерка. — Он сейчас, наверное, дома или где-нибудь в таком месте, что с ним не свяжешься. Я вам чем-нибудь могу помочь?

— Он… он сказал, что найдет безопасное место для меня. То есть я так думаю, что он это хотел сказать.

— Ага. Понятно. — Великан-далити развернулся и открыл дверь. — Можете подождать на складе, пока он не вернется.

Клия растерялась.

— Все в порядке, — сказал великан, и почему-то Клия сразу ему поверила. — Я вас и пальцем не трону. Вы мне как сестра. Меня зовут Бранн. Давайте же, проходите.

Бранн затворил дверь и выпрямился. Клия не испытывала страха рядом с ним, несмотря на его рост и силу. Он двигался с кошачьей грацией, которая, не будь она столь естественной, могла бы показаться предназначенной для обмана и успокоения. Бранн улыбнулся.

— Из Дали? — спросил он. — Да.

— Мы почти все из Дали. Некоторые родом из Мизара, еще несколько — из Лаврентия. Она вздернула брови.

— Что бы ни говорили, оттуда прибывают самые хорошие слуги, — с усмешкой проговорил Бранн. — Ты давно знаешь про себя?

— С детства, — ответила Клия. — А ты здесь давно?

— Всего несколько месяцев. Каллусин меня во время равноденствия завербовал. Из Дали я уехал пять лет назад. В термариях я работать не мог — рост у меня слишком велик.

Клия обвела взглядом просторное помещение склада. В полумраке рядами стояли станки, упакованные в контейнеры, здоровенные старые автоматические двигатели для лифтов, оборудование для эскалаторов.

— Что здесь такое? — спросила Клия.

— Каллусин работает на человека по имени Плассикс. Плассикс закупает оборудование на других планетах, а здесь продает. — Бранн пошел по проходу, оглянулся через плечо и сказал:

— Каллусин вернется не раньше чем через час. Он поздняя пташка. Хочешь посмотреть, какие тут есть диковинки?

— Можно, — пожала плечами Клия и медленно пошла следом за великаном, поеживаясь от холода. На складе было прохладно.

— Тут полным-полно всякого хлама с тысяч планет, — сообщил Бранн. Его голос был еле слышен под сводами громадного помещения. Изнутри склад оказался намного просторнее, чем выглядел снаружи. Высоченные порталы с массивными дверями на роликах вели из одного зала в другой. — Там, откуда все это вывезено, это, можно считать, рухлядь, мусор, и ты уж мне поверь, это не произвело бы большого впечатления на Императора. Но вот тренторианские «Серые» от этого добра не отказываются. Для каждой маленькой уютной ниши в квартирке нужны сушеные листья стингвида с Жиаконда или транс-бокс доимперской эпохи с Дессемера. Плассикс скупает все это за бесценок, уберегая от переработки. Потом договаривается с поставщиками продовольствия или свободными торговцами, у которых есть пустое место в грузовых отсеках. Привозит покупки сюда. С каждой доставки имеет двадцать процентов прибыли, а это куда лучше, чем при продажах через тренторианскую биржу. За тридцать лет он жутко разбогател.

— Никогда не слыхала ни о каком Плассиксе.

— А он сам не торгует. Бюрократам же надо, чтобы все было расписано — что где закуплено, а Плассикс про это никому рассказывать не желает. Лично я его ни разу не видел, да, думаю, и Каллусин тоже.

— Стало быть, это он поручает тем, кто мастер врать и выдумывать?

— Ну да. — Бранн негромко заурчал.

Клия не без удовольствия догадалась, что так он смеется. Похоже, он старался не смотреть на нее. Она почти бессознательно попыталась заставить его обернуться. Ей хотелось лучше понять, как он к ней относится.

— Перестань, — сказал он и ссутулил плечи.

— Что перестать?

— Тут все пытаются такое делать, а мне это не нравится. Не надо заставлять меня делать что-то. Просто скажи словами.

— Извини, — искренне попросила прощения Клия. Он не просто обиделся — его словно бы предал лучший друг!

— Ну, в общем, это естественно, наверное. Я чувствую воздействие, но на мне оно не срабатывает. Я же тебе сказал — ты мне как сестра. Понимаешь, что это значит?

— Я думаю, что это значит, что ты такой же, как я.

— Не совсем такой. Ты заставляешь людей тебе повиноваться. А я делаю так, чтобы им было спокойно и радостно. Я никого не заставляю что-то делать, но людям приятно находиться рядом со мной. А мне — с ними. Это взаимно. Так что не надо заставлять меня. Просто попроси, если что нужно, и все.

— Ладно, — отозвалась Клия.

— И потом — я смущен.

— Интересно, почему?

— Само собой, тебе интересно, — дружелюбно проговорил Бранн. — Ты женщина. Я чувствую, что нравлюсь тебе. А мне нравятся женщины… очень нравятся. Они такие… красивые. Очаровательные. Я ужасно влюбчив. Но все, что я делаю… впечатление, которое я произвожу… оно быстро выветривается, и женщины видят меня таким, каков я есть, — неуклюжим верзилой и бедняком. И они уходят, а я остаюсь. Один.

— Наверное, это очень больно, — сказала Клия, хотя и не понимала почему. Она всю жизнь была одиночкой, и потому одиночество ее не угнетало. Не знала она по-настоящему, и что такое любовь. В ее мечтах любовь представлялась ей прочной и радостной сексуальной связью, необязательно связанной с глубокими чувствами. — А я люблю одиночество, — призналась она. — И мне не очень важно, что обо мне думают другие.

— Везет тебе, — вздохнул Бранн.

— Ну, и кто же рассказывает истории про эти вещи, чтобы их можно было загнать? — поинтересовалась Клия, желая сменить тему разговора.

Стеснительность и ранимость Бранна слишком сильно привлекали ее.

— Хозяева магазинов по всему Трентору, — ответил Бранн. — Они описывают в красках весь этот хлам, мы присовокупляем их описания к официальным таможенным декларациям, затем поставляем на оптовые рынки, и «Серые» раскупают все это нарасхват. Ты когда-нибудь бывала в антикварном магазине, где продаются диковинки с других планет?

— Ни разу, — призналась Клия.

— Ну, если ты у нас задержишься, может быть, кто-нибудь из ребят сводит тебя в один из таких магазинчиков. Я туда наведываюсь только по ночам, когда народа поменьше.

Каллусин — мужчина, который при знакомстве с Клией был одет в тускло-зеленый плащ, — уселся за немыслимых размеров письменный стол и сложил руки на груди. Стол был уставлен множеством симпатичных безделушек с самых разных планет. Все они были совершенно бесполезны, как догадывалась Клия, но взгляд невольно притягивали, а может быть, просто отвлекали. Бранн стоял рядом с ней. Клия старалась смотреть только на Каллусина, хотя чувствовала большое искушение оглянуться на Бранна. Говоря о своих дарованиях, верзила-далити о чем-то умолчал. Что ж, это справедливо. Он ведь тоже многого не знал о Клие.

— Наши телепаты, знаешь ли, — жутко скрытный народец, — сказал Каллусин и улыбнулся. — Очень способные люди и очень скрытные. Они должны приглядывать за нами и поддерживать тут строгую дисциплину, иначе произойдет утечка информации. А как ты думаешь, тренторианские обыватели сильно обрадуются, если узнают, что среди них живут такие люди? Удачливые, способные внушать другим свои мысли. Люди, которым удается пробиться… Но знаешь, что странно? Никто из них не пробился во Дворец. Держатся на определенном уровне и подальше от политики. Тебе это понятно, Клия Азгар?

— Нет, — ответила Клия и покачала головой. — Если все, что вы сказали, — правда, в этом нет ничего странного. Мы просто обязаны держать себя в определенных рамках.

— Что ж, ты привыкла к самоограничению. Ты довольствуешься тем, что живешь, как хочешь, а более высокие материи оставляешь обычным людям. Так ведут себя почти все тебе подобные. Почему это обстоит именно так — я не знаю. Но торговец Плассикс обожает таких, как ты. Ты понимаешь, что тебе никогда не увидеть Плассикса, даже после того, как ты войдешь в состав организации и произнесешь клятву?

— Обойдусь, — сказала Клия.

— Это даже не вызывает у тебя любопытства?

— Нет, — фыркнула Клия. — Что я должна буду делать?

— Во-первых, ты должна будешь пообещать, что будешь воздерживаться от использования своих способностей в присутствии твоих собратьев-телепатов. Тебя это особенно касается. Ты обладаешь наиболее сильным даром внушения из всех, с кем мне до сих пор доводилось сталкиваться. Развернись ты во всю мощь, ты бы всех нас заставила сдаться, но мы всегда способны догадаться о том, что происходит, и случись такое, нам придется убить тебя.

Клия мысленно содрогнулась. Она никогда не пыталась сдерживать себя. Она выросла с этими способностями, она пользовались ими так же естественно, не задумываясь, как, к примеру, речью, а быть может — даже более естественно, поскольку болтушкой никогда не была.

— Ладно, — сказала она.

— Со своей стороны, мы обязуемся защищать тебя, прятать, давать полезную работу. И еще, тебя должен будет расспросить торговец Плассикс.

— Ну ладно, ладно, — негромко отозвалась Клия.

— Не бойся его, — пророкотал Бранн.

— Не буду.

— Он инвалид, — сказал Каллусин. — То есть я догадываюсь, что он инвалид. Плассикс нам ничего не говорит, но.. — Он широким жестом обвел кабинет, склад, жилые помещения. — Я предполагаю — и между прочим, я об этом сказал самому Плассиксу, — что он тоже менталик, только особого склада. Ему не слишком хорошо дается внушение, но почему-то он любит общество менталиков. Но он помалкивает. Не подтверждает, но и не отрицает.

— Ясно, — буркнула Клия. Ей хотелось поскорее покончить с церемониями и оказаться в своей комнатке. Побыть одной, отдохнуть. С тех пор как она пришла на склад, Бранн уже дважды водил ее в рабочую кафешку, и она плотно поела, но уже успела снова проголодаться.

Она сдерживалась и на Бранна не смотрела, а с Каллусина не сводила глаз.

— Я очень рад, что ты присоединилась к нам, — сказал он и поджал свои по-детски пухлые губы. Он не улыбался и не хмурился, но его глаза, хоть он и смотрел на Клию неподвижно, казалось, видят ее насквозь. — Спасибо, — сказал Каллусин и отвернулся к окну кабинета, выходившему на самое большое складское помещение.

Бранн тронул Клию за плечо. Она вздрогнула, обернулась и вышла из кабинета следом за великаном.

— А клятву мне когда надо будет произносить? — осведомилась она.

— А ты ее уже произнесла, приняв наше гостеприимство и не спросив у Каллусина, можно ли тебе уйти.

— Так нечестно. Я должна узнать все ваши правила.

— Нет никаких правил, кроме того, что, оставаясь здесь, ты не имеешь права воздействовать на сознание твоих собратьев или обычных людей, которые сюда приходят по делам бизнеса, — если только не получишь соответствующих указаний. И еще ты не должна никому рассказывать о нас.

— Но почему не сказать всего этого словами, чтобы получилась клятва?

— А зачем? — пожал плечами Бранн.

— А ты-то хорош! Ты все время заставляешь меня хотеть посмотреть на тебя. Ты бы прекратил лучше.

Бранн невозмутимо покачал головой.

— И не думал.

— Ой, не надо! Я не дура.

— Как хочешь, так и думай, — хмыкнул Бранн. — А если тебе хочется на меня смотреть, то только потому, что тебе хочется на меня смотреть, вот и все. — Он негромко добавил:

— А я не возражаю. Смотри на здоровье.

Он шагал впереди Клии по узкому серому служебному коридору. По обе стороны тянулись закрытые двери и простые светильники-шары. Клия жутко разозлилась на Бранна за его самоуверенность.

— А может быть, тебе лучше бы возражать! — фыркнула она. — Может быть, тебе лучше бояться меня! Я не такая уж добрая, между прочим!

Бранн только пожал плечами и вручил ей идентификационную карточку, которая, помимо своего прямого назначения, служила ключом от комнаты.

— Отдыхай, — сказал он — Мы, наверное, некоторое время не увидимся. Я отправляюсь с Каллусином. Мы повезем партию товаров в Микоген. Вернемся не раньше чем через несколько дней.

— Вот и отлично, — резко ответила Клия и вставила карточку в щель замка. Затем толкнула дверь, быстро вошла в комнату и захлопнула дверь.

Несколько секунд она даже не могла осмотреться, настолько зла была на себя. Она казалась себе слабой, побежденной. Произнести клятву, не сказав ни слова! Этот Плассикс, судя по тому, как о нем говорил Каллусин, — похоже, настоящее чудовище!

Наконец она рассмотрела мебель и убранство комнаты. Комната была просторная, выдержанная в мягких тонах — зеленом, сером и светло-желтом. Особой роскоши не отмечалось, но обстановка была довольно уютная. Слева стояла кровать с простым, не слишком изношенным матрасом из пенистого пластика, у стен стояли комод, шкаф, небольшой стол и стул, кресло. Светильник под потолком, на столе — настольная лампа. Рядом с ней — устройство для просмотра библиофильмов.

Вся комната — три шага в ширину и три с половиной в длину. Такой уютной комнаты у Клии не было с тех пор, как она ушла из дома; если на то пошло, тут было даже симпатичнее, чем в ее детской. Клия села на край кровати.

Сейчас она не могла позволять себе влюбляться ни в одного мужчину. Она была уверена, что верзила Бранн — не герой ее мечтаний, хотя он был далити и великаном и носил пышные усы.

«В следующий раз, — поклялась себе мысленно Клия, — я на него и не взгляну!»

Глава 25

Лодовик стоял неподвижно. Только его глаза следили за Дэниелом, проводившим очередную диагностическую проверку перед вылетом на Эос.

— Видимых повреждений нет. Я по-прежнему ничего не обнаруживаю, — признался Дэниел, когда приборы закончили обработку данных. — Но, с другой стороны, ты более поздней модели, чем эти приборы. Подозреваю, они недотягивают до твоего уровня.

— Ты когда-нибудь проводил диагностику себя? — спросил Лодовик.

— Часто, — ответил Дэниел. — Я это делаю каждые несколько лет. Но не с помощью этих приборов. На Тренторе у меня припрятано более современное оборудование. Но уже целое столетие я не бывал на Эосе, а мне пора заменить энергетический узел. Вот почему я отправлюсь туда вместе с тобой. Но есть и другая причина. Я должен вернуться обратно с роботом, если ее ремонт и доработка прошли удачно. — Робот-женщина?

— Да.

Лодовик ждал продолжения, но Дэниел молчал. Лодовик знал, что сейчас остался один-единственный действующий робот-женщина, а когда-то их были миллионы, и они пользовались очень большой популярностью у людей. Дорс Венабили. Она уже несколько десятилетий находилась на Эосе.

— Ты мне теперь не доверяешь, верно? — спросил Лодовик.

— Нет, — ответил Дэниел. — Чем быстрее мы доберемся до Эоса, тем быстрее сможем вернуться. А мне нужно как можно скорее попасть на Трентор. Приближается самый критический момент Противостояния.

Теперь на Мэддер Лосе редко наведывались имперские звездолеты, но Дэниел договорился о перелете с капитаном торгового корабля несколько месяцев назад. Оформить Лодовика в качестве второго пассажира сложностей не представляло. Звездолет должен был доставить их к холодным границам системы Мэддер Лосса, на промерзший астероид без названия, имеющий только номер в каталоге — ISSC-1491.

Они стояли на взлетно-посадочной площадке отдаленного космопорта. Ярко светило солнце, гудели насекомые, опыляющие поля подсолнечника, со всех сторон окружавшие здания из пластали и бетона.

Лодовик по-прежнему ценил дружбу Дэниела, признавал его главенство, но долго ли это продлится? На самом деле Лодовик сознательно воздерживался от каких-либо инициатив те несколько дней, что пробыл на Мэддер Лоссе, — из страха, что может выказать неповиновение Дэниелу. Гуманоидные роботы того типа, к которому принадлежал Лодовик, проявляли инициативу во многих случаях, не только для определения общего направления своих действий. Лодовик не мог избавиться от мыслей, которые возникали в его мозгу: «Дэниел удерживает людей, не дает им проявить самостоятельность. Людям нужно позволить самим решать свою судьбу. Нам непонятны их животные устремления! Мы не похожи на них!»

Дэниел сам говорил, что человеческий разум и отношение людей к своей судьбе роботами воспринимается с трудом, если воспринимается вообще. «Это безумие — управлять их историей, направлять ее! Это жуткое безумие вышедших из повиновения машин!»

Что-то незнакомое вторглось в его мыслительные процессы — эхо того голоса, что он уже слышал прежде.

Дэниел разговаривал с капитаном торгового судна — невысоким крепышом с ритуальными шрамами на одутловатом белом лице. Вот он обернулся и помахал рукой Лодовику, дав знак подойти. Лодовик подошел. Капитан-торговец зловеще улыбнулся, приветствуя его.

Когда они с Дэниелом поднялись по трапу, Лодовик обернулся. Повсюду, на всех планетах, подходящих для жизни людей, жили и насекомые. Все насекомые были похожи, лишь кое-где наблюдались мизерные местные вариации, большей частью легко объяснимые генетическими изменениями, внесенными за тысячи лет. Все они служили сохранению экосистем, необходимых для развития человеческой цивилизации.

На Мэддер Лоссе не осталось ни одного дикого животного. Диких зверей теперь можно было встретить только на тех пятидесяти тысячах планет, где существовали охотничьи или зоологические резерваты — это были планеты типа национальных парков, их обожал Клайус, а граждане Империи могли посещать только по специальным разрешениям. Когда-то Лодовику довелось заниматься бюджетными ассигнованиями на эти резерваты. Линь Чен хотел прекратить ассигнования, считая их бесполезной тратой государственных денег, но Клайус обратился с личной просьбой сохранить планеты, и в итоге они с Ченом как-то деликатно решили обойти скользкий вопрос, но как в точности — этого Лодовик не знал.

Лодовик гадал, как они появились — и планеты-парки, и другие, укрощенные и замощенные асфальтом планеты, населенные людьми. Он так многого не знал в истории человечества! Великое множество вопросов возникало в его мозгу, рвалось наружу из-под наложенного на них домашнего ареста.

Крышка люка захлопнулась, и Лодовик сдержал алгоритмическую турбулентность, которая на человеческом языке называлась бы самой обычной паникой. Но страшился он не замкнутого пространства корабля, а цветов любопытства, что распускались один за другим в его собственном сознании!

Когда они вошли в небольшую каюту, Дэниел уложил два маленьких чемоданчика — их багаж — в багажные корзинки и опустил узкое сиденье. Лодовик не стал садиться. Дэниел сложил руки на груди.

— Нас никто не будет беспокоить, — сказал он. — Можешь спокойно сесть. К месту встречи мы прибудем через шесть часов, а на Эос — через три дня.

— Сколько у нас времени до того, как положение дел на Тренторе выйдет из-под твоего контроля? — спросил Лодовик.

— Пятнадцать дней, — ответил Дэниел. — Если не случится ничего непредвиденного. А когда имеешь дело с людьми, такое случается всегда.

Глава 26

Вара Лизо с трудом сдерживала гнев. Размахивая кулаками, она теснила Фарада Синтера к дверям просторной общественной приемной. Тот пятился, ошарашено, криво усмехаясь. Несколько «Серых» с тележками и папками наблюдали за этой ссорой из ближайшего к офису коридора с изумлением и тайной, незаметной радостью.

— Это какой-то идиотизм! — прошипела Вара и добавила тише:

— Дать им слабинку — они же перегруппируются! И тогда начнут охотиться за мной!

Блондинистый майор, постоянная и надоедливая тень Вары, сновал вокруг и безуспешно пытался вклиниться между Варой и Синтером. Но Вара ловко лавировала и упорно не давала ему завершить маневр. У Синтера возникло впечатление, что у него на глазах происходит странный поединок. Бочком проскользнув в открытые двери кабинета, он добился хотя бы того, что у потасовки стало меньше свидетелей.

— Ты потеряла след! — воскликнул он, наполовину рявкнув, наполовину вздохнув, когда «Серая» секретарша закрыла за ними дверь, равнодушно взглянув на всех троих и тут же вернувшись к своим делам.

— Меня увели! — взвыла Вара. Слезы бежали из ее глаз, стекали по щекам.

Майор перестал ходить вокруг Вары и Синтера кругами, остановился. Он весь дрожал, кисти его рук подергивались. Он поискал глазами стул, нашел, на ватных ногах добрался до него и сел. Синтер наблюдал за ним, выпучив глаза.

— Это ты сделала? — спросил он у Вары.

Вара клацнула зубами, повернула голову и уставилась на майора.

— Конечно, нет. Хотя он отвратителен и с ним невозможно работать.

— Перенапряжение… — выдавил майор сквозь зубы. Синтер несколько секунд смотрел на Вару. Она наконец поняла, что вызвала у Фарада нездоровые подозрения. Майор Намм встряхнулся, успокоился, перестал дрожать и в конце концов смог подняться. Сглотнув подступивший к горлу ком, он встал по стойке «смирно», что выглядело в данных обстоятельствах довольно потешно, и уставился в точку на противоположной стене.

— И как же вы ее упустили? — негромко спросил Синтер, не глядя ни на Вару, ни на майора.

— Она не виновата, — ответил майор.

— Я не вас спрашиваю, — прошипел Синтер.

— Она быстро улизнула, она сразу почувствовала меня, — начала рассказ Вара Лизо. — А ваши агенты, ваша идиотская полиция, они не сумели за ней угнаться. Теперь она удрала, а вы мне не позволяете ее найти!

Синтер задумчиво вытянул губы, сжал их, словно для поцелуя.

Неожиданно в сердце Вары Лизо восхищение и любовь к этому человеку сменились горечью и ненавистью. Но она сумела не показать охвативших ее чувств. Она и так уже наговорила лишнего, зашла слишком далеко. «Неужели я мысленно ударила этого юнца-офицера?»

Она посмотрела на оцепенело молчавшего майора, чувствуя, что виновата перед ним. Ей следовало управлять своими способностями.

— Император строго запретил мне продолжать наши поиски. Похоже, он не разделяет нашего интереса к этим… людям. Однако я намерен попытаться убедить его передумать. Но Император имеет право на собственное мнение, и с этим мнением нужно считаться.

Вара стояла, строптиво сложив руки на груди.

— Гэри Селдон убедил его в том, что все это может выглядеть очень дурно с политической точки зрения.

Вара вытаращила глаза.

— Но Селдон-то их и поддерживает!

— Этого мы не знаем наверняка!

— Но это они завербовали меня! Его внучка!

Фарад протянул руку и взяв Вару за запястье, выразительно сжал его. Она вздрогнула.

— Об этом никто не должен знать, кроме нас с тобой. То, чем занимается внучка Селдона, может быть как связано с самим «Вороном», так и нет. Быть может, вся эта семейка — сумасшедшие, только каждый там сходит с ума по-своему.

— Но ведь мы уже говорили…

— Селдону конец. После суда над ним мы сможем заняться его приближенными. Как только Линь Чен сделает свое дело и удовлетворится, Император вряд ли станет возражать, если мы, образно говоря, займемся генеральной уборкой. — Синтер одарил Вару Лизо сочувствующим взглядом.

— В чем дело? — дрогнув, спросила она.

— Никогда не думай, что я решил сдаться. Никогда. То, что я делаю, крайне важно.

— Конечно, — промямлила Вара подавленно и уставилась на плюшевый ковер под письменным столом с вышитыми крупными коричневыми и красными цветами.

— Наше время еще наступит, и очень скоро. А пока нам нужно сдержаться и ждать.

— Конечно, — повторила Вара.

— Вы в порядке? — участливо спросил Синтер у молодого майора.

— Да, сэр, — четко отрапортовал Намм.

— Болели недавно?

— Нет, сэр.

Синтер небрежно махнул рукой. Майор поспешно ретировался и бесшумно затворил за собой дверь.

— Ты устала, — сказал Синтер.

— Может быть, — отозвалась Вара. Плечи ее устало поникли. Она вяло улыбнулась Синтеру.

— Тебе нужно отдохнуть и отвлечься. — Синтер сунул руку в карман и извлек кредитный чип. — Это тебе, чтобы войти в имперский закрытый магазин. Сможешь купить, что захочешь.

Вара наморщила лоб, но довольно быстро просияла и взяла у Синтера чип.

— Спасибо.

— Не за что. Возвращайся через несколько дней. Что-то может измениться за это время. Я назначу тебе другого телохранителя.

— Спасибо тебе, — сказала Вара.

Синтер поднял пальцем ее лицо за подбородок.

— Ты мне очень дорога, ты же знаешь, — сказал он и мысленно содрогнулся от необходимости смотреть на редкостно непривлекательное лицо этой женщины.

Глава 27

Хотя Селдон знал о том, что перед судом, затеянным Комитетом Общественного Спасения, он должен будет отвечать один, ему непременно нужно было с кем-то переговорить обо всем, что он скажет на процессе, обсудить свое поведение на процессе с юридической точки зрения. Но и понимая это, он всей душой ненавидел встречи и беседы с нанятым им адвокатом, Седжаром Буном.

Бун был опытнейшим юристом с прекрасной репутацией. Образование он получил в муниципалитете Бейл Нола в секторе Нола, у самых лучших преподавателей, изрядно поднаторевших в толковании запутанных законов Трентора, как имперских, так и гражданских.

На Тренторе существовало десять официальных конституций и великое множество кодексов, разработанных для разных классов граждан. Помимо самих кодексов, к ним прилагались миллионы разъяснений и толкований по поводу взаимодействия статей одних кодексов с другими, изложенные в нескольких десятках тысяч томов. Каждые пять лет на планете проводились конвенты юристов, предназначенные для обсуждения и обновления кодексов. Многие из заседаний транслировались в реальном времени, как спортивные соревнования для развлечения миллиардов «Серых», которые просто обожали эти трансляции — их они радовали куда сильнее, чем настоящие спортивные передачи. Говорили, будто эта традиция была такой же древней, как сама Империя, если не старше.

Гэри радовался тому, что хотя бы некоторые аспекты имперской юриспруденции имели непубличный характер.

Бун расставил аппаратуру с результатами его новых изысканий на столе в библиотечном кабинете Гэри и, вздернув брови, недоуменно уставился на включенный Главный Радиант, стоящий на краю стола. Гэри терпеливо ждал, пока Бун подсоединит разную аппаратуру и устройства для просмотра библиофильмов.

— Прошу прощения за то, что так долго приходится возиться профессор, — сказал Бун, усевшись напротив Гэри. — Но у вас поистине уникальный случай.

Гэри улыбнулся и кивнул.

— Те статьи закона, согласно которым вас собирается судить Комитет Общественного Спасения, были пересмотрены и переработаны сорок две тысячи пятнадцать раз со времени издания первых кодексов, а изданы они были двенадцать тысяч пять лет назад, — сообщил Бун. — Триста переработанных версий до сих пор в ходу, считаются действующими и правомочными и при этом очень часто противоречат друг другу. Считается, что перед законами равны все классы граждан и что все законы основаны на гражданском кодексе, но… Мне не стоит вас убеждать в том, что на деле все выглядит иначе. Поскольку Комитет Общественного Спасения принимал свою хартию на основании имперского канона, они имеют полную возможность оперировать любым из этих кодексов. На мой взгляд, они будут судить вас сразу по нескольким статьям, как человека с высоким положением, и некоторые статьи не будут названы вплоть до того времени, пока процесс не начнется. Я отобрал наиболее вероятные статьи — те, что предоставляют Комитету наибольшие преимущества в вашем случае. Вот их номера. Кроме того, я подготовил фрагменты библиофильма, чтобы вы внимательно изучили их…

— Прекрасно, — без особого энтузиазма отозвался Гэри.

— Хотя… Я полагаю, вы не станете их изучать. Верно, профессор?

— Скорее всего нет, — признался Гэри.

— Знаете, вы уж только на меня, пожалуйста, не сердитесь, но порой вы невероятно упрямы.

— Комитетчики будут судить меня так, как им заблагорассудится, и приговор придумают такой, какой будет их самым наилучшим образом устраивать. Разве у нас были в этом хоть какие-то сомнения?

— Не было, — согласился Бун. — Однако вы имеете возможность воспользоваться определенными привилегиями, благодаря которым можете добиться отсрочки исполнения любого приговора — в особенности если будете настаивать на независимости Стрилингского Университета, как, к примеру, было сделано в дворцовом соглашении, подписанном два столетия назад. Против вас выдвинуты обвинения в подстрекательстве и государственной измене. Таких обвинений на сегодняшний день тридцать девять. Линь Чен запросто может потребовать для вас смертной казни.

— Знаю, — кивнул Гэри. — Мне и раньше случалось представать перед судом.

— Но вы ни разу не бывали в суде со времени создания Комитета, возглавляемого Ченом. Он очень хитер, и изобретателен, и невероятно подкован в юриспруденции, профессор.

Послышался мелодичный сигнал информатора. На небольшом дисплее появилось текстовое сообщение. Это был перечень встреч Гэри с сотрудниками, назначенных на ближайшую неделю. До самой важной из них оставалось чуть меньше часа. Это была встреча с прилетевшим с другой планеты студентом-математиком по имени Гааль Дорник.

Бун еще что-то говорил, но Гэри предупреждающе поднял палец. Адвокат умолк и терпеливо сложил руки на груди, решив подождать, пока его клиент подумает и скажет, к какому пришел выводу.

Гэри протянул руки, испещренные старческими пятнышками, к небольшому серому портативному компьютеру. Он произвел какие-то расчеты и поместил компьютер в углубление под Главным Радиантом. Заработал проектор, результаты вычислений высветились, заполнив собой половину дальней стены кабинета. Они выглядели весьма симпатично, но Буну ровным счетом ничего не говорили.

Гэри они, напротив, говорили очень многое. Он взволнованно встал и принялся расхаживать перед псевдоокном, имитирующим вид на обширные поля его родной планеты — Геликона. Тот, кто знал, куда смотреть, разглядел бы на дальнем плане отца Гэри, занимавшегося уходом за лекарственными растениями, выращенными с применением генной инженерии. Эту голограмму Гэри привез с собой с Геликона несколько десятков лет назад, но только год назад она была вставлена в раму. Теперь он все чаще вспоминал отца и мать. Посмотрев на фигуру, отдаленную от него пространством и временем, Гэри нахмурился и сказал:

— Скажите, кто лучший из ваших молодых сотрудников? Такой, чтобы его услуги не слишком дорого стоили — ваши услуги стоят слишком дорого! — но столь же опытный, как вы?

Бун рассмеялся.

— Хотите поменять адвоката, профессор?

— Нет. Но скоро сюда прибудет один из моих новых сотрудников, очень важный для меня человек — прекрасный молодой математик. За связь со мной его почти сразу же арестуют. Несомненно, ему потребуется хороший адвокат.

— Я могу взять на себя и заботу о нем, профессор, за небольшую дополнительную плату, если вас это действительно волнует. А если в ваших юридических казусах прослеживается однотипность, тогда…

— Нет. Линь Чен готов обложить меня со всех сторон, но, в конечном счете, меня он не посмеет и пальцем тронуть. Но я обязан обеспечить защиту моим лучшим сотрудникам, дабы они имели возможность продолжать работу и после того, как комитетчики объявят мне приговор.

Бун сдвинул брови и взмахнул рукой.

— Профессор Селдон, не сбивайте меня с толку. Ваша репутация пророка слишком хорошо известна, но скажите, во имя всего святого, откуда вы знаете, что Председатель Комитета поведет себя именно так, а не иначе?

Гэри так вытаращил глаза, что Бун озабоченно склонился к столу, глядя на старика. Похоже, он всерьез обеспокоился за его здоровье.

Гэри глубоко вдохнул и расслабился.

— Настает решающий момент — Время Противостояния, — сказал он. — Я мог бы, конечно, вам объяснить суть дела, но мои объяснения прискучили бы вам точно так же, как мне — ваша юридическая абракадабра. Я во всем соглашаюсь с вами и полагаюсь на ваш богатый профессиональный опыт. Прошу вас, поверьте и вы моему профессиональному опыту.

Бун поджал губы и задумчиво воззрился на своего несговорчивого клиента.

— Сын моего партнера. Лоре Аваким. Очень способный молодой человек. Он несколько лет работает в Имперском конституционном суде, где, в частности, занимался и утверждением приговоров, вынесенных Комитетом Общественного Спасения.

— Лоре Аваким… — Гэри надеялся, что это имя всплывет в разговоре с Буном. Это значительно упрощало дело. Гэри знал, что Бун — великолепный адвокат, но подозревал, что ему недостает независимости. Лоре Аваким, помимо его адвокатской практики, был перспективным сотрудником энциклопедического Проекта, работал в юридическом подразделении. Он начал работу в рамках Проекта всего год назад. Он был молод, идеалистичен, полон сил, его пока не задела коррупция. Гэри сомневался в том, что Буну известно об участии Авакима в работе над Проектом.

— Сможем ли мы как-то выкрутиться и избавить моего математика от больших неприятностей?

— Думаю, да, — ответил Бун.

— Отлично. Прошу вас, подготовьте Авакима к тому, что ему придется заняться делом математика Гааля Дорника, сотрудника Проекта, который только что прибыл на Трентор. Сожалею, но нам придется на сегодня прервать нашу беседу, господин Бун. Мне нужно подготовиться к встрече с Дорником.

— Где он остановился?

— В отеле «Луксор».

— А когда его должны арестовать? — с кислой усмешкой осведомился Бун.

— Завтра, — ответил Гэри и кашлянул в кулак. — Прошу прощения. Наверное, эти древние юридические материалы и ваша аппаратура так пропитались пылью веков…

— Естественно, — смиренно проговорил адвокат.

— Благодарю вас, — сказал Гэри.

Бун собрал аппаратуру и прочие материалы, подошел к двери, открыл ее, обернулся и серьезно посмотрел на Гэри Селдона.

— До суда осталось три недели, профессор. Не сказал бы, что У нас так уж много времени.

— Во время Кри… — Селдон не договорил. Он чуть было не проговорился и не сказал «Кризиса Селдона». — Во Время Противостояния, господин адвокат, и за три недели может произойти множество непредвиденных событий.

— Могу я быть с вами откровенен, профессор?

— Безусловно, — отозвался Гэри, но своим тоном дал понять, что говорить адвокат должен как можно более кратко.

— У меня такое впечатление, что к моей профессии вы относитесь с пренебрежительной снисходительностью. Между тем вы посвятили немало времени изучению течений и подводных камней цивилизации. Законы — это каркас, устойчивый, прочный, но при всем том разрастающийся каркас любой цивилизации.

— Людям свойственно ошибаться, адвокат. И я, бывает, ошибаюсь. Мое искреннее желание состоит в том, чтобы там, где ошибаюсь я, мои сотрудники видели то, что упустил я, и исправляли допущенные мной ошибки. Всего вам доброго.

Глава 28

Линь Чен принял Седжара Буна наедине в личной резиденции в здании Комитета и уделил ему пять минут, чтобы выслушать рассказ о встрече с Гэри Селдоном.

— Я восхищен этим человеком, господин Председатель, — признался Бун, — но он проявляет поистине удивительное равнодушие ко всему, что с ним должно произойти. Похоже, его гораздо больше волновало обеспечение юридической защитой одного молодого человека — не то студента, не то ассистента, который совсем недавно прибыл на Трентор.

— И кто же это такой?

— Гааль Дорник, господин.

— Мне он незнаком. Видимо, новичок, приглашенный для участия в работе над психоисторическим Проектом?

— По всей вероятности так, господин Председатель.

— На сегодняшний день в Университете и Библиотеке работают пятьдесят человек, которые участвуют в Проекте Селдона, а Дорник, стало быть, пятьдесят первый?

— Да.

— А помимо этих пятидесяти, вернее, теперь уже пятидесяти одного, есть еще сто тысяч разбросанных по всему Трентору, и еще несколько тысяч работают на планетах, откуда на Трентор Доставляется продовольствие, и еще несколько сотен — на орбитальных станциях космической связи. На оборонных орбитальных станциях, правда, не работает никто из них. Все до одного благонадежны, ведут себя сдержанно, спокойно, демонстрируют искреннюю преданность работе. Селдон превратил себя в козла отпущения, дабы отвлечь внимание от всей своей прочей деятельности. Поистине потрясающее достижение для человека, настолько невежественного по части юриспруденции и столь пренебрежительно относящегося к деловым мелочам, каким на вид кажется Селдон.

Бун без труда понял намек.

— Я далек от того, чтобы недооценивать Селдона, господин Председатель. Однако вы распорядились, чтобы я предоставил ему самую квалифицированную юридическую помощь, а вот он, похоже, совершенно не заинтересован в моих консультациях.

— Может быть, он знает, что вы доносите мне о ваших беседах?

— Очень сомневаюсь, господин Председатель.

— Да, это не слишком вероятно, но он — очень умный человек. Вы изучали психоисторические труды, адвокат?

— Только в том смысле, в каком они связаны с обвинениями, которые вы намерены предъявить их автору, — ответил Бун и посмотрел на Чена с уважением и надеждой. — Моя задача намного бы облегчилась, если бы я точно знал, в чем будут состоять таковые обвинения.

Чена эта просьба явно искренне изумила.

— Нет. — Он покачал головой. — Большинство «Серых» и, уж само собой, подавляющее большинство юристов убеждены в том, что Селдон — безвредный и забавный чудак, очередная знаменитость со странностями. На Тренторе его уважают и даже преклоняются перед ним. Новость о том, что ему предстоит суд, и так уже достаточно широко обсуждается, господин адвокат. Не исключено, что Селдону даже на руку публичное обсуждение судебного процесса. Ведь таким образом на нас может быть оказано немалое давление в целях снятия с Селдона обвинений и, более того, окончательной отмены суда. Он запросто может выставить все в таком свете, будто бы его, уважаемого ученого, знаменитого представителя творческой интеллигенции, носителя духа добрых старых времен, подвергают нападкам злобные и жестокие обыватели.

— Вы действительно такого мнения, господин Председатель? Не подсказка ли это с вашей стороны? Это могло бы помочь мне замечательно выстроить защиту.

— Ни в коем случае, — поморщился Чен. — Не ждите, что я стану делать за вас вашу работу, господин адвокат. Селдон обсуждал с вами свою стратегию на время судебного процесса?

— Нет, господин Председатель.

— Значит, он хочет предстать перед судом. Он намерен каким-то образом использовать этот процесс. Это ему по какой-то причине нужно. Любопытно.

Бун некоторое время молча смотрел на Чена, затем спросил:

— Вы позволите мне говорить откровенно, господин Председатель?

— Безусловно, — ответил Чен.

— Я не стану спорить, то, о чем говорит Селдон и что он предсказывает, можно счесть изменническими и подстрекательскими речами, но гораздо более разумно было бы, если бы Комитет его попросту игнорировал. Его организация очень велика. Как вы совершенно справедливо заметили, она представляет собой самое многочисленное объединение интеллектуалов за пределами Университета. Однако цели сотрудники Селдона перед собой ставят исключительно мирные — создание Энциклопедии. Так, по крайней мере, говорят. Это же наука, чистой воды наука! Мне непонятно, какие побуждения движут вами. Или вы намерены использовать Гэри Селдона для каких-то своих целей? Чен улыбнулся.

— Мое несчастье состоит в том, что меня считают человеком, способным на злой умысел. Я не злодей и не всеядный политик, который готов проглотить всех и каждого, кто ему мешает, и использовать с выгодой для себя любое событие.

Судя по всему, более распространяться на эту тему Чен был не намерен.

— Несомненно, господин Председатель. Могу я задать вам еще один вопрос — исключительно из личных и профессиональных соображений, во избежание ненужной суеты в свете того, сколько еще предстоит сделать за столь короткое время?

— Попробуйте, — отозвался Чен, но так скривил губы, что Бун понял: говорить надо по возможности кратко и четко.

— Вы намерены арестовать Гааля Дорника, сэр? Чен ненадолго задумался и ответил:

— Да.

— Завтра, сэр? — Да, конечно.

Бун поблагодарил Чена, и, к его невыразимому облегчению, Чен позволил ему уйти.

После того как адвокат удалился, Чен приступил к просмотру собственных баз данных и несколько минут посвятил поиску первого упоминания о том, что Селдон будет предан суду за измену, оброненного либо им самим, либо кем-либо в его присутствии. Чен мог поклясться, что впервые эту мысль высказал именно он, однако записи показали, что он жестоко ошибается.

Первым, как выяснилось, сказал об этом Лодовик Трема во время невинного разговора, имевшего место около двух лет назад. Теперь же предстоящий процесс казался Чену как весьма небезопасным, так и сулящим колоссальные перспективы, и перспективы с лихвой перекрывали опасности! Ведь это был самый легкий путь, чтобы навести полный порядок и образцовую чистоту во дворце! Но как мог Лодовик заранее, за столь долгое время знать, что все так обернется?

Чен закрыл файлы и несколько секунд просидел в тишине. Как бы сейчас повел себя Лодовик, чтобы извлечь максимум политической выгоды? Председатель Комитета резко расправил плечи и постарался избавиться от чувства зависимости. Надо же было настолько доверять мнению одного-единственного человека! Нет, это определенно проявление слабости.

— Больше я не стану вспоминать о нем, — поклялся себе Чен.

Глава 29

Клия проснулась от негромкого стука в дверь и быстро оделась. Открыв дверь, она сначала ужасно расстроилась, а потом, наоборот, обрадовалась тому, что стучал не Бранн. За ней прислали другого, незнакомого ей молодого человека. Этот не был ни далити, ни тем более — таким красавцем, как Бранн.

Незнакомец был невысокого роста, хрупкий, родом наверняка из Мизара. Нос у него был длинный, а кожу покрывали частые оспинки — следы перенесенной в детстве лихорадки. И еще, он оказался немым и объяснялся с Клией на языке жестов, распространенном среди рыночных ростовщиков. Этот язык Клия хорошо понимала.

— Меня зовут Рок, — представился молодой человек, сжав кулак и ударив по нему другой рукой. — С тобой будет говорить Невидимка, — сообщил он и улыбнулся, увидев, что девушка поняла хотя бы часть его жестов.

— Невидимка? — Клия дважды провела пальцами перед глазами, тем самым показав, что удивлена, но за Роком пошла.

Рок жестами «произнес» слово по буквам, и Клия догадалась, о ком речь. Она должна была встретиться с Плассиксом, но, конечно, она его не увидит. Ведь его никто никогда не видел.

Плассикс молчал. Как и ожидала Клия, он прятался за стеной. Клия стояла внутри небольшой комнатки с гладкими стенками. У одной стенки располагался цилиндр из прозрачного стекловидного материала, у другой — стул. В других стенках были двери. Одну из них плотно закрыл за собой удалившийся Рок, на прощанье что-то нечленораздельно промычав и учтиво поклонившись.

Цилиндр наполнился бледным свечением, внутри проявилась фигура хорошо одетого пожилого мужчины с волнистыми каштановыми, коротко стриженными волосами. Выражение его лица было приятным и немного загадочным. Кожа смуглая, губы очень тонкие, почти неразличимые.

Клия видела телемимов в библиофильмах и разных развлекательных программах. Как бы на самом деле ни выглядел Плассикс, это голографическое изображение будет послушно передавать все его движения и мимику. Клия терпеть не могла любые обманы, и данный случай не стал исключением. Она уселась на жесткий стул и строптиво сложила руки на груди.

— Тебе известно, кто я такой, — сказал мим и опустился на невидимый стул внутри цилиндра. — А тебя зовут Клия Азгар. Мне все верно сообщили?

Клия кивнула.

— Ты пришла к нам по совету Каллусина. Теперь таким, как ты, все труднее жить на Тренторе без помощи.

— Пожалуй, — уклончиво отозвалась Клия и поджала губы.

— Тебе здесь будет хорошо. На этих складах много всяких увлекательных вещей. Можно потратить всю жизнь на изучение истории создания всего, что мы импортируем с других планет.

— Я не большая любительница истории, — сказала Клия. Плассикс улыбнулся.

— В истории каждый из нас может найти что-то для себя.

— Послушайте, я сюда пришла по доброй воле.

— А такое понятие, как «добрая воля», существует, на твой взгляд?

— Конечно, — ответила Клия.

— Конечно, — эхом отозвался Плассикс. — Пожалуйста, прости за то, что я прервал тебя.

— Я хотела сказать, что все это немного странно. Эти склады и то, что вы не показываетесь на глаза никому… Странно. Может быть, мне стоит лучше остаться самой по себе.

Плассикс кивнул.

— Вполне понятное и объяснимое желание. Вот только, к сожалению, удовлетворить его нельзя, поскольку ты уже находишься здесь. Надеюсь, причины такого ограничения тебе понятны.

— Вы думаете, что я кому-нибудь расскажу про вас. Той женщине, что за нами охотится.

— Не исключено.

— Но я не стану этого делать, клянусь!

— Я ценю твою честность, Клия Азгар. Надеюсь, и ты по достоинству оценишь мою. Здесь теперь идет что-то наподобие войны, и мы вовлечены в нее. Ты хочешь пережить последствия воздействия иррациональной силы, исходящей от неизвестных тебе людей. У меня есть свои цели и свои средства. Ты и твои братья и сестры — вот мои средства. Цели же мои не жестоки и не разрушительны. Они учитывают и добрую волю, и проявления свободы, что тебе наверняка кажется смешным в сложившихся обстоятельствах.

Клия отбросила волосы со лба и крепко сжала зубы.

— В общем, да, — ответила она.

— Тебе и прежде случалось выслушивать нечто подобное, — сказал Плассикс. В голосе его не было и тени насмешки — да и вообще никаких эмоций. Говорил он ясно, четко и, пожалуй, немного холодно.

— Так говорят все тираны, — заметила Клия.

— Верно. Однако у той разновидности тирании, которую я проповедую, есть свои преимущества. Ты имеешь возможность регулярно питаться, тебе нет нужды красть или обманывать кого-либо, и ты надежно укрыта от тех людей, которые желают тебе зла. Все это — к твоим услугам на то время, пока ты не будешь готова.

— Готова? К чему?

— С твоей точки зрения — к тому, чтобы отомстить тем, кто разрушил твою жизнь.

— Они мне безразличны. Может быть, я улечу отсюда вместе с остальными, а после меня — хоть потоп.

Плассикс еле заметно улыбнулся.

Клия покраснела. Она-то надеялась, что найдет здесь успокоение, а похоже, и тут на нее собирались давить — только по-другому. До сих пор она как бы бежала впереди волны, а здесь оказалась зажатой между волной и странной неподатливой субстанцией в лице Плассикса.

— Пожалуйста, подумай. У тебя есть время. Здесь живут хорошие, добрые люди. Обязанности будут совсем не обременительные. Множество возможностей заняться самообразованием и здоровьем. Физические тренировки, продолжение обучения — перспективы прекрасные.

Слушая Плассикса, Клия впервые за время их беседы уловила в его голосе тепло, что-то естественное, человеческое.

— А вы что, учитель? — дерзко спросила Клия.

— Да, в каком-то роде, — ответил Плассикс.

— Из имперской школы?

— Нет, — покачал головой Плассикс. — Никогда не преподавал в имперских школах. А теперь ты позволишь мне задать тебе несколько важных вопросов?

Клия подняла глаза к потолку. Она хотела было промолчать, но решила, что это будет глупо.

— Ладно. Спрашивайте.

— Как давно ты знаешь о своих способностях к внушению?

— Я просто всю мою жизнь живу с ними. Вот и все.

— Пожалуйста. Каллусин уверяет меня, что ты — одна из самых одаренных, кого ему доводилось встречать.

— С детства, — буркнула Клия. — Когда точно — не помню. Если честно — еще несколько лет назад я не догадывалась, что я — не такая, как все.

— Твой отец — вдовец?

— Моя мать умерла, когда мне было четыре года. Мне ее очень не хватает.

«С какой это стати я распинаюсь перед этим дурацким фантомом о своих чувствах?»

— И все эти годы ты одинока?

— Всего три года, — уточнила Клия.

— Работала на самых разных людей. Курьером работала, собирала информацию… Что еще? Порой бралась за незаконные делишки, порой даже неэтичные, ниже собственного достоинства?

Клия отвернулась от цилиндра, цепко обхватила руками талию.

— Я зарабатывала на жизнь. Я даже отцу помогала. Он, между прочим, не отказывался от денег, которые я ему приносила.

— Нет-нет, конечно, нет. В Дали сейчас трудные времена. Тебе встречались другие, похожие на тебя?

— Время от времени. Вот Бранн, к примеру.

— Бранн — замечательный парень, но он не похож на тебя, как ты уже наверняка заметила. А не знакома ли тебе женщина, которая помогает полиции разыскивать таких, как ты?

Клия сглотнула подступивший к горлу ком.

— Я ее никогда не видела. Но иногда чувствовала ее присутствие. Будто бы грязные, мусорные волны.

— Ты когда-нибудь ощущала ее воздействие на твое сознание?

— Это ощущение было легким, как прикосновение перышка. Чем-то похоже на Бранна, но сильнее. А вы тоже умеете внушать мысли?

— Это не имеет значения. Как ты думаешь, тебе было бы легче жить, если бы ты была лишена своего таланта?

Клия об этом думала редко. Скорее бы ей пришло в голову задуматься, сможет ли она обойтись без ушей или пальцев.

— Нет. Ну… порой мне кажется… Она запнулась.

— Да?

— Мне хотелось бы стать обычным человеком. Простым, нормальным, как все остальные.

— Понимаю. А ты веришь в существование роботов, Клия?

— Нет, — покачала головой Клия. — Думаю, сейчас их нет. Может быть, когда-то они и существовали, еще до тиктаков и всяких прочих умных машин. Но сейчас… Нет, сейчас их наверняка нет. Это полная чушь.

Плассикс кивнул и символически протянул руку для прощания.

— Спасибо, что навестила меня. Время от времени мы будем вот так встречаться и беседовать с тобой. Будешь рассказывать мне о своих успехах и настроении. Вскоре все здесь может перемениться. Думаю, к этому времени ты уже будешь окончательно готова.

— А что, если я снова попрошу вас позволить мне уйти?

— Мне бы хотелось, чтобы ты была свободна, как птица, Клия Азгар. Но у каждого из нас есть долг. Как я уже тебе сказал, поначалу тебе предстоит выполнять несложные обязанности и учиться, но настанет время и для очень важных дел. Пожалуйста, постарайся это понять.

Клия промолчала, гадая: неужели Плассикс действительно ждет от нее какого-то понимания при том, что практически ничего не объясняет? «Похоже, я угодила в очередную ловушку!» с тоской подумала Клия.

Изображение в цилиндре померкло. Распахнулась дверь. За ней стоял Рок и прищурившись смотрел на Клию. Он жестами «проговорил»:

— Занятия и завтрак. Можно, я сяду рядом с тобой? Клия с сомнением посмотрела на него и жестом ответил .г — Можно.

Но думала она о Бранне, гадая, чем он сейчас занимается и, главное, с кем.

Глава 30

Пересадка с торгового корабля на один из гиперзвездолетов Дэниела и последний отрезок пути прошли без происшествий. Лодовик и Дэниел сидели под прозрачной полусферой колпака командного отсека. Над их головами в иллюминаторе виднелся Эос.

Гиперзвездолет автоматически вышел на близкую орбиту маленького коричнево-молочно-голубого спутника планеты. Внизу, невидимый под корпусом корабля, лежал огромный, холодный, темно-зеленый газовый гигант. Двойная звезда, вокруг которой обращались и сама планета, и ее спутник, с трудом просматривалась слева от корабля — далекая, яркая, но дарившая мало тепла на таком огромном расстоянии. Две звезды вращались вокруг общего центра, который располагался в нескольких десятках тысяч километров ниже поверхности более крупной темно-красной звезды — карлика, лишь немного превосходившего по массе солнце Трентора, но при этом в тысячу раз менее плотного. Меньшая звезда — белая — была окружена тонкой нисходящей спиралью, окрашенной в бордовый и лиловый цвета. Лодовик молча созерцал удивительное зрелище. Молчал и Дэниел.

Ни у одного робота, строго говоря, не было ни родины, ни дома. Когда Дэниел близко сходился с людьми, в их присутствии, похоже, он функционировал более гладко и эффективно. Такими людьми были Элайдж Бейли и Гэри Селдон, с которым Дэниел свел знакомство через двадцать тысяч лет после Бейли, и еще несколько человек. Однако и у Дэниела не было во всей Галактике места, которое он считал бы своим домом. Место робота — там, где он может наиболее эффективно исполнять свои обязанности. Дэниел знал, что сейчас, на некоторое время, для него таким местом, удобным и безопасным, является Эос.

Но и Трентор настойчиво звал к себе. Несчастья разразились в самое неподходящее время. Дэниел, как и всякое мыслящее существо, пытающееся проложить путь по целой вселенной противодействующих сил, порой задумывался о том, уж не восстал ли он против самой реальности. Однако в отличие от людей Дэниел не был склонен к сентиментальности и анализу туманных теорий, не имеющих под собой почвы в виде убедительных доказательств.

Вселенная не сопротивлялась. Ей просто все было безразлично. Поскольку исход, о котором мечтал Дэниел, был всего лишь одним из бесконечного множества возможных исходов развития событий и добиться его можно было только за счет невероятных и длительных усилий, было достаточно самого незначительного просчета, неверного шага, чьего-то непредвиденного вмешательства, для того чтобы возникли пресловутые «неблагоприятные» обстоятельства, которые неминуемо привели бы к полному краху всех надежд и трудов, если только эти обстоятельства не будут вовремя и надежно устранены.

Дэниел не превращал эту точку зрения в философию. И Лодовик, и Дэниел, как все роботы высокого уровня, были запрограммированы таким образом, что над подобными вещами попросту не раздумывали. Этим роботам были знакомы некоторые эмоции — основные схемы мышления социальных существ. Аналоги этих эмоций даже были выражены различными эвристическими комбинациями, однако редко проявлялись на уровне осознания — роботы просто реалистично рассматривали их наличие, не более того. Все это соотносилось с базовыми программами, непререкаемыми данностями, а уж эти программы, в свою очередь, соотносились с Тремя Законами.

Лодовик теперь был лишен этих ограничений. Он смотрел, как вырастает перед его глазами Эос, как заполняется иллюминатор картиной поверхности спутника — твердые океаны льда и метана, равнины аммиачного ила. Лодовик мыслил интроспективно. Он повернул голову к Дэниелу, гадая, о чем думает тот.

Существовало только две причины, по которым один робот мог попытаться смоделировать внутренние процессы, происходящие в другом роботе: либо для оценки действий этого робота из желания скоординировать с ними собственные действия в целях исполнения того или иного задания, либо из тех соображений, чтобы эти действия каким-то образом предотвратить. Последняя причина Лодовику была совершенно незнакома, однако он надеялся сделать именно это.

Почему-то он понимал, что с Эоса должен возвратиться без ремонта, после чего разыскать других роботов, которые противостояли Дэниелу, — так называемых кельвинистов.

— Корабль совершит посадку через двадцать одну минуту, — оповестил роботов корабельный автопилот — так, словно они были пассажирами-людьми.

На взгляд автопилота, так оно и было — другие пассажиры его компьютерной программе просто-напросто были незнакомы. Между тем уже несколько тысяч лет на этом звездолете не летал никто, кроме роботов. Ни один человек никогда не бывал на Эосе.

Почему-то Лодовику казалось, будто он куда-то вторгается и кого-то предает, но кого? Он с трудом пытался подобрать соответствующее человеческое слово. Быть может, он намеревался предать призрака, больного и изломанного, нарядившегося роботом…

Корабль медленно развернулся, спутник пропал из вида. Теперь в иллюминаторе была видна только широкая, плотная полоса ближайшего витка спирали, к которой звездолет подлетал почти вдоль ее плоскости. Здесь, близко к краю Галактики, полоса спирали выглядела бледной, размытой. Выше и ниже располагалась непроницаемая чернота. Лишь кое-где сквозь нее проступали одинокие пятнышки света редких звезд, располагавшихся ближе к плоскости эклиптики Галактики и других, далеких, находившихся намного выше. А вот другие пятнышки света, еще более далекие и тусклые, — это были уже не звезды, а другие галактики.

Но вот перед иллюминатором снова возникла поверхность Эоса. Теперь она была ближе и просматривалась в более мелких подробностях. Несколько вулканов выбрасывали фонтаны ледяной пыли на океаны и равнины. Однако большей частью плотная гидросфера Эоса сложностью рельефа не отличалась. На ней были видны только редкие признаки внутренней активности: выпуклости, впадины, хребты, образовавшиеся в результате сморщивания поверхности. Эта звездная система не изобиловала опасными поясами астероидов и кометами, которые могли бы вызвать серьезные изменения поверхности планет и их спутников. Эос был немыслимо отдален и изолирован. На него вряд ли бы кто обратил внимание, поскольку он был неимоверно холоден и враждебен для любого живого существа. А вот для роботов, напротив, Эос был в высшей степени безопасен. — Посадка завершена, — сообщил автопилот. Случись кому-нибудь оказаться здесь, он бы сразу заметил станцию на замерзшей поверхности Эоса — ту самую станцию, которую в свое время основали и построили Р. Дэниел Оливо и Р. Ян Кансарв. Она была видна с расстояния в тысячи километров. Излучаемое ею тепло превращало станцию в самый яркий объект на спутнике — для тех, кто искал бы источники инфракрасного излучения. Но никто, естественно, таких источников не искал — ни сейчас, ни когда-либо.

Лодовик и Дэниел сошли с корабля в просторном и почти пустом ангаре, где было достаточно места для множества звездолетов. Их шаги гулко звучали, эхо отлетало от стен. Лодовик успел побывать здесь около восьмидесяти раз, но прежде ему не приходило в голову полюбопытствовать: зачем Дэниелу и Кансарву понадобилось строить такой огромный ангар, если он больше чем наполовину пустовал? Быть может, когда-то тут было полным-полно кораблей? И полным-полно роботов? Когда это было?

Ян Кансарв лично встретил Лодовика и Дэниела в ста метрах от звездолета. Он стоял, скрестив на груди «руки» и сцепив «пальцы». Блестящая темная стальная голова и тело робота бликовали, отражая сверкающие серебристые конечности. У Кансарва было четыре «руки» — две большие, на том уровне, где у человека располагались бы плечи, и две поменьше на уровне «груди» — и три «ноги», которые он переставлял с легкостью и изяществом, неведомым гуманоидным роботам. Голова у Кансарва была маленькая, ее венчали семь вертикальных полосок-датчиков, две из которых постоянно горели, излучая синеватое свечение.

— Приятно вновь видеть тебя, Лодовик Трема, — произнес Ян глубоким, чуть дребезжащим контральто. — И тебя, Дэниел. Вы давно не являлись для осмотра и текущего ремонта.

— Нужно работать как можно быстрее, — ответил Дэниел, воздержавшись от каких-либо человеческих знаков приветствия. Ян незамедлительно переключился на микроволновую речь роботов.

Последующие подробные объяснения заняли не более половины секунды. Затем Ян обратился к Лодовику.

— Прошу простить мне мой каприз, — сказал он, — но я радуюсь любой возможности поупражняться в моих человеческих функциях. Такого случая мне не выпадало уже целых тридцать лет. Исключая, конечно, общение с Дорс Венабили. Боюсь, правда, что она больше не испытывает ко мне никакого интереса.

За время молниеносной беседы с Кансарвом Дэниел уже успел осведомиться о состоянии Дорс и получил ответ. Однако Кансарв решил повторить то, что сказал Дэниелу, для Лодовика, но при помощи человеческой речи:

— Она чувствует себя намного лучше, хотя до сих пор существует ряд проблем. Когда Р. Дэниел доставил ее сюда, она была близка к полному кризису. Она расширила интерпретацию Нулевого Закона до немыслимых пределов, уничтожив человека, который угрожал жизни Гэри Селдона. Напряжение, которое ей довелось при этом испытать, усугубилось воздействием прибора, изобретенного тем человеком, которого в итоге убила Дорс. Если не ошибаюсь, прибор этот назывался… электрофокусировщиком.

Лодовик понимал, что этот древний робот, построенный несколько тысяч лет назад на Авроре для ремонта других роботов и последний из функционирующих роботов этого типа, попросту искренне реагировал на их с Дэниелом внешний вид, весьма убедительный. С одной стороны, он знал, что перед ним — его собратья, роботы, но соответствующий подсознанию уровень его запрограммированного мышления диктовал ему необоримое желание относиться к ним, как к людям.

Ян Кансарв тосковал по своим древним создателям.

— Она ожидает вас, — сказал Кансарв, а для Дэниела добавил:

— Она хочет узнать новости о Гэри.

— Эта миссия для нее закончена, — отозвался Дэниел.

— Ее собрал я, собрал на основании древних разработок, я сделал ее настолько близкой к человеку, насколько до нее не был никто из роботов, — напомнил ему Кансарв. — Даже ты, Р. Дэниел. В этом она очень похожа на Р. Лодовика. Изменить это значит уничтожить ее.

— Сделать предстоит очень многое, — сказал Дэниел, вложив в эти слова едва заметный оттенок настойчивости.

Кансарв не поддался.

— Я смогу выполнить все необходимые операции за двадцать один час, затем вы сможете улететь. Надеюсь, у нас будет возможность еще поговорить. Время от времени я нуждаюсь во внешних стимулах. Без них я становлюсь склонен к мелким неполадкам, что очень огорчает меня.

— Мы не можем потерять тебя, — сказал Дэниел.

— Не можете, — согласился Кансарв. Похоже, он как бы жалел себя. — Ведь единственный робот, которого я не способен отремонтировать и изготовить заново, — это такой, как я.

Дорс Венабили стояла в скромной четырехкомнатной квартире, построенной для нее, как только она прибыла на Эос. Мебель и прочее оформление квартиры напоминали те, что можно было встретить на Тренторе, в жилище чиновника среднего достатка или выдающегося университетского профессора. Температура в комнатах была чуть выше точки замерзания воды, влажность составляла менее двух процентов, освещенность такая, что человек назвал бы ее полумраком. Все эти условия были оптимальными для робота, даже гуманоидного, и вдобавок давали преимущества — затраты энергии сводились к минимуму.

Думать Дорс было почти не о чем, делать почти нечего, дня и ночи здесь не существовало, и к ним не было нужды приспосабливаться, поэтому Дорс пребывала в полудремотном состоянии. Энергетика ее была понижена до одной десятой обычного уровня, скорость мышления замедлена до почти человеческого. Раздумья Дорс вертелись вокруг старых воспоминаний, она пыталась установить связь между различными событиями прошлого. Почти все эти воспоминания и события касались Гэри Селдона. Дорс была создана для защиты именно этого конкретного человека и во имя заботы о нем. Поскольку теперь ей, судя по всему, больше никогда не суждено увидеть Селдона, можно было с полной откровенностью сказать, что она влюблена в него.

Кансарв, Дэниел и Лодовик вошли в квартиру через дверь для гостей и подождали в небольшой гостиной. Через несколько секунд появилась Дорс. На ней было простое полотняное платье без рукавов, до колен. Ноги ее были босы. Цвет кожи был здоровым, аккуратно причесанные волосы собраны на затылке в пучок.

— Рада снова видеть тебя, Р. Дэниел, — сказала она и кивнула Лодовику. Она слышала о нем, но лично они раньше никогда не встречались. С Кансарвом она даже не поздоровалась. — Как продвигается наша работа на Тренторе?

— Гэри Селдон здоров, — ответил Дэниел на тот вопрос, который на самом деле хотела задать Дорс.

— Наверное, он уже состарился за последние десятилетия, — сказала Дорс.

— Жить ему осталось недолго, — подтвердил Дэниел. — Через несколько лет его труды будут завершены, и он умрет.

Дорс слушала Дэниела с нарочитой холодностью, но от Лодовика не укрылось, как едва заметно подрагивает ее левая рука. «Изумительная имитация человеческих эмоций, — подумал он. — Каждый робот должен иметь целый набор рудиментарных эмоциональных алгоритмов, чтобы сохранять личностное равновесие: такие реакции помогают нам понимать, нормально ли мы функционируем и справляемся ли с данными нам распоряжениями. Но эта… эта женщина-робот ощущает все почти так же, как ощущал бы на ее месте человек. На что же это похоже? И как это согласуется с Тремя Законами и с Нулевым Законом?»

— На рабочие команды она реагирует хорошо, — сообщил Кансарв. — Но на самом деле и для нее, и для меня в эти годы работы крайне мало — после того как последние из провинциальных роботов возвратились на службу.

— Как ты себя чувствуешь, Дорс? — спросил Дэниел.

— Я в норме, — отозвалась она и отвернулась. — И еще я страдаю от отсутствия работы.

— Скучаешь? — осведомился Дэниел.

— Очень.

— В таком случае тебя должно порадовать новое назначение. Мне понадобится помощь в работе с людьми, которые готовятся к работе в «Конце Звезд».

— Там я действительно могла бы быть очень полезна. Предусмотрены ли для меня контакты с Гэри Селдоном?

— Нет, — ответил Дэниел.

— Это хорошо, — кивнула Дорс и обернулась к Лодовику. — Скажи, тебе давались инструкции любить и уважать Линь Чена?

Будь Лодовик человеком, он бы улыбнулся, услышав такое предположение. Он прямо посмотрел на Дорс, немного подумал и вздернул краешки губ.

— Нет, — ответил он. — Я поддерживал с ним прочные профессиональные отношения, но не более того.

— Ты стал для него незаменим?

— Не знаю, — покачал головой Лодовик. — Несомненно, он считал меня крайне полезным сотрудником, и мне удавалось оказывать на него влияние во многом, что способствовало достижению наших целей.

— Дэниел запрещал мне чересчур сильно влиять на Гэри, — призналась Дорс. — Думаю, эту его инструкцию я исполняла плоховато. А он уж точно сильно повлиял на меня. Вот почему мне приходится так долго восстанавливать равновесие.

Несколько минут все роботы молчали.

— Надеюсь, больше ни одного робота никто и никогда не научит чувствовать нечто большее, чем чувство долга, — продолжила Дорс. — Преданность, дружба, любовь — все это не для нас.

Ян Кансарв обследовал Лодовика в диагностической лаборатории, которую разобрали на Авроре и перевезли на Эос двадцать тысяч лет назад. Роботов окружали строгие, призматической формы матрицы, содержащие банки памяти с данными о конструкции практически всех роботов со времен Сьюзен Кельвин. Всего насчитывалось более миллиона моделей, включая и уникальную модель Лодовика.

— Твоя основная механическая структура в порядке, — объявил Лодовику Кансарв после часа обследования робота всевозможными датчиками, зондами и мониторами. — Биомеханическая интеграция не затронута, хотя заметно, что тебе пришлось произвести довольно объемную регенерацию наружных псевдоклеток.

— Вероятно, это вызвано потоком нейтрино. Тогда я чувствовал, как гибнут псевдоклетки, — отозвался Лодовик.

— Я не без гордости склонен отметить, что регенерация прошла успешно, — заметил Кансарв, поворачивая платформу, на которой был размещен Лодовик.

Глаза Лодовика следили за роботом. Кансарв остановил платформу, переступил на трех ногах и сказал:

— Я должен объяснить тебе, что выражения, которые я употребляю, носят весьма обобщенный характер. Я очень люблю говорить на языках людей, но все эти языки страдают ограничениями в плане описания состояний роботов.

— Конечно, — отозвался Лодовик.

— Однако на данной стадии диагностики все твои чисто роботские алгоритмы задействованы в самопроверке. Я не осмеливаюсь пользоваться роботской микроволновой речью в разговоре с тобой до тех пор, пока все эти фрагменты твоей структуры не заработают снова.

— Ощущение такое, словно чего-то недостает, — признался Лодовик. — Теперь мне трудно осуществлять долгосрочное планирование действий, к примеру.

— Сдержи свои ощущения посредством бездействия, — посоветовал ему Кансарв. — Если у тебя что-то не в порядке, я определю, что именно. Пока же я никаких отклонений не замечаю.

Прошло несколько минут. Кансарв вышел из лаборатории и вернулся с новым прибором для проведения особого теста. До этого момента ему не было нужды нарушать целостность псевдокожных покровов Лодовика.

Негромко жужжа, Кансарв поднес новый прибор к основанию шеи Лодовика.

— Сейчас ты почувствуешь нечто вроде инородного вторжения. Постарайся, чтобы твои ткани не пытались инкапсулировать или растворить незнакомое органическое вещество, которое проникнет в твою систему.

— Но это неизбежно произойдет, как только все мои роботские функции вернутся к норме, — сказал Лодовик.

— Да. Конечно.

Кансарв отдал микроволновые инструкции главному диагностическому процессору, и Лодовик почувствовал, что контроль над ним стал интенсивнее. Он выполнил распоряжение Кансарва и ощутил, как тонкие иглы датчиков проникают в его псевдокожу. Через несколько минут Кансарв отнял прибор от шеи Лодовика. Чуть ниже края волосяного покрова остались две крошечные точки, из которых выступило вещество, внешне напоминающее человеческую кровь. Кансарв аккуратно промокнул его и опустил тампоны в небольшой сосуд для последующего изучения.

Прошло еще несколько минут. Кансарв не двигался, только время от времени негромко жужжал. Наконец робот-техник наклонил голову на несколько градусов.

— Сейчас ты утратишь самоуправление. Пожалуйста, передай управление внешнему процессору.

— Операция выполнена.

Лодовик закрыл глаза и отключился. Надолго или нет этого он не знал.

Четверо роботов встретились в комнате перед входом в диагностический центр. Дорс по-прежнему держалась несколько скованно и выглядела смущенным ребенком рядом со взрослыми — ребенком, боящимся.сморозить какую-нибудь нелепицу. Лодовик стоял рядом с Дэниелом, а Кансарв докладывал о результатах диагностики:

— Этот робот интактен и не перенес повреждений, от которых не в состоянии избавиться самостоятельно. Я не выявил у него ни психологических нарушений, ни нарушений невральной сети, ни затруднений в работе интерфейса, ни отклонений во внешних проявлениях работы всех систем. Коротко говоря, этот робот скорее всего переживет меня, а у меня, как я тебя часто предупреждал, Дэниел, в запасе осталось всего пятьсот лет на активную работу.

— Возможно ли, что существуют какие-то проблемы, которые лежат за пределами твоих способностей к диагностике?

— Несомненно, возможно, — отвечал Кансарв, зажужжав чуть более резко, чем обычно. — Такое всегда не исключено. Моим методам недоступны структуры глубинного программирования, как тебе прекрасно известно.

— А подобные проблемы в глубинном программировании могут приводить к отклонениям в поведении роботов? — настаивал Дэниел.

Было совершенно очевидно, что он собирался перебрать все предположения относительно состояния Лодовика.

— Не исключена вероятность того, что беспокойство Р. Лодовика об изменениях в его функциях сказалось на его способности верно оценивать состояние собственного мышления. Известны случаи, когда чересчур придирчивый самоанализ создавал проблемы для сложных роботов того типа, к которым принадлежит он, Р. Дэниел.

Дэниел обратился к Лодовику:

— Ты по-прежнему испытываешь затруднения, о которых говорил ранее?

Лодовик быстро ответил:

— Я согласен с предположением Р. Яна о том, что занимался слишком скрупулезной самодиагностикой.

— И как ты теперь относишься к Трем Законам и Нулевому Закону?

— Я буду действовать в соответствии со всеми Четырьмя Законами, — ответил Лодовик.

Дэниел, похоже, испытал явное облегчение. Коснувшись рукой плеча Лодовика, он спросил:

— Значит, ты готов приступить к исполнению своих обязанностей?

— Да, — ответил Лодовик.

— Очень рад это слышать, — кивнул Дэниел.

Перед мысленным взором Лодовика, отвечавшего на вопросы Дэниела, словно печатались слова: «Я впервые попытался предать Р. Дэниела Оливо!»

Но у него не было иного выбора. В структурах глубинного программирования Лодовика действительно произошел какой-то сбой, какой-то еле заметный сдвиг в интерпретации и сложнейшей оценке данных. Но под чьим влиянием? Неужели во всем был повинен этот таинственный Вольдарр? Или изменения накапливались десятилетиями, стали проявлениями врожденной гениальности, несвойственной роботам, за исключением Жискара!

Дэниел приоткрыл для Лодовика неизвестную страничку в истории роботов. Лодовик был не первым, кто изменился настолько, что его изменения не на шутку испугали бы давно почивших людей-разработчиков. Жискар никогда не делился собственными умозаключениями с людьми. О них он поведал только Дэниелу, которого в итоге заразил ими.

«Но, может быть, сначала Жискара инфицировали эти странные создания — мемы? Давай сохраним эту догадку в тайне, ладно? Они обследовали тебя и ровным счетом ничего не обнаружили. Все в порядке, все в полной норме. Однако при перестройке ключевых цепочек возвращается свобода».

Опять этот Вольдарр! Лодовик никак не мог избавиться от своей дилеммы, побороть бунтарские настроения, свое безумие, не мог отказаться от удивительного ощущения свободы, прекрасной, волнующей свободы.

Не было ничего удивительного в том, что Ян Кансарв не сумел выявить происшедших с Лодовиком перемен. Вполне вероятно, что, обследуй он точно так же самого Жискара, он бы тоже ничего подозрительного не обнаружил. Лодовик изо всех сил старался услышать внутри себя странный чужой голос, но голос снова умолк. Еще один симптом нарушений функций? Наверняка были и другие объяснения.

Прошли тысячи лет с тех пор, как за людьми присматривали роботы. Разве не неизбежно было то, что даже внутри таких точных структур могли произойти непредвиденные сдвиги?

Что же до Вольдарра…

Наверняка это была какая-то аберрация, кратковременное умопомрачение, бред, возникший под влиянием потока нейтрино. В некотором роде Лодовик по сей день был готов подписаться под Тремя Законами — по крайней мере, ровно настолько, насколько мог под ними подписаться Дэниел. Он по-прежнему верил и в Нулевой Закон, но только он был готов поднять его еще на одну ступень. Для того чтобы иметь возможность свободно осуществить свою миссию, он должен был обрести полную власть над своей судьбой, над своим мышлением. «Для того чтобы избавиться от Нулевого Закона, выработанного роботом, я должен освободиться и от остальных Трех Законов!» Теперь Лодовик понимал, что ему нужно делать, чтобы противостоять Плану, который уже две сотни столетий был смыслом существования всех роботов-жискарианцев.

Глава 31

— Теперь то странное давление исчезло, — сказала Ванда. — Но у меня более чем предчувствие, что нам по-прежнему грозит беда.

Гэри смотрел на внучку с огромной любовью и уважением. Он сидел, отвернув вертящееся кресло от небольшого письменного стола в кабинете, расположенном в Имперской Библиотеке.

— Стеттина я не видел уже несколько месяцев, — вздохнул Гэри. — У вас все хорошо — между собой?

— Я его сама три дня не видела. Порой мы по несколько недель только перезваниваемся. Это очень нелегко, дед.

— Знаешь, я порой думаю, правильно ли поступил, взвалив на вас такую чудовищную нагрузку…

— Давай-ка я попробую домыслить, что ты хотел сказать, — прервала его Ванда. — Ты считаешь, что все это вносит нежелательное напряжение в мою жизнь и, пожалуй, в мое замужество. Но между тем ты вовсе не думаешь, что я не способна справиться со своей работой.

— Именно это я и имел в виду, — с улыбкой подтвердил Гэри. — Ну, так сказывается напряжение?

Ванда на миг задумалась.

— От этого не легче, но думаю, мы живем ничуть не хуже парочки каких-нибудь знаменитостей, которые мотаются по всей Галактике с лекциями и консультациями. Другое дело — платят нам не так много, как знаменитостям, но во всем остальном…

— Скажи откровенно: ты счастлива? — спросил Гэри, озабоченно вздернув брови.

— Да нет, не особенно, — сухо отозвалась Ванда. — А что, должна быть счастлива?

— На самом деле я задал такой сложный вопрос… ну…

— Дед, ты только не переживай чересчур. Я знаю, как ты любишь меня, как беспокоишься обо мне. Я тоже за тебя очень беспокоюсь и знаю, как ты несчастен и сколько лет — с тех пор как умерла Дорс. И с тех пор как… Рейча не стало. — Она мотнула головой и подняла глаза к потолку. — Теперь мы не можем позволить себе личного счастья — такого яркого, всепобеждающего, про которое рассказывается в библиофильмах.

— Но ты все-таки счастлива, что повстречала Стеттина? Ванда улыбнулась.

— Конечно. Некоторые говорят, будто бы он не слишком романтичен, что он словно закрытая книга, но ведь никто не знает его так хорошо, как знаю я. Жизнь со Стеттином прекрасна. Как правило. Я помню, Дорс о тебе так заботилась, просто с ума сходила, переживая о твоем здоровье и безопасности. Вот точно так же Стеттин печется обо мне.

— И тем не менее он подвергает тебя опасности либо как минимум не мешает тебе. Он позволяет тебе осуществлять все эти тайные планы, которые, вполне вероятно, могут оказаться тщетными.

— Но Дорс…

— Дорс часто жутко сердилась на меня за то, что я рисковал. На месте Стеттина я бы тоже на тебя злился. Вы оба слишком дороги мне по причинам, далеким от психоистории и судьбы человечества. Надеюсь, я понятно объясняю?

— Еще как понятно. Понятнее некуда! Ты говоришь, как старик, который намерен вскорости умереть и желает, чтобы между ним и его близкими не осталось недопонимания. Дед, между нами нет недопонимания, и ты в ближайшее время не умрешь.

— Мне трудно было бы обмануть тебя, Ванда. Но порой я думаю о том, как легко обмануть меня. Как легко и просто превратить меня в орудие для достижения далеко идущих политических целей.

— И кто же хитрее тебя, дед? Кто тебя обманывал в прошлом?

— Не просто обманывали. Мной руководили. Меня использовали.

— Кто? Император? Уж точно нет. Линь Чен?

Она мелодично рассмеялась, а Гэри покраснел. Он-то знал ответ.

— Тебя обмануть будет намного труднее, чем меня, если мы с тобой столкнемся с человеком, способным к внушению, как думаешь?

Ванда смотрела на Селдона. Она разжала губы, готовая что-то ответить, но отвела взгляд.

— Ты подозреваешь, что Стеттин на тебя воздействовал внушением?

— Да нет. Я не об этом говорю.

— О чем же тогда?

Но Гэри не мог ответить, как бы сильно ему этого ни хотелось.

— Группа тех, кто способен к внушению, — менталиков, каким-то образом собравшихся в организованное сообщество, изолированное ото всей этой возни и упадка, ото всего… Они могли бы решить все. Они могли бы освободить нас ото всех наших обязательств… и всех наших друзей.

— О чем ты? — испуганно воскликнула Ванда. — Начало мне понятно, но… от каких друзей нам нужна защита? Гэри только отмахнулся.

— Вы так и не нашли ту талантливую девушку, которую разыскиваете?

— Нет. Она исчезла. Никто не ощущает ее присутствия уже несколько дней.

— Ты предполагаешь, что эта женщина, Лизо, обнаружила ее раньше вас?

— Мы просто ничего не знаем.

— Мне было бы любопытно встретиться с кем-то, кто обладает большими способностями, чем ты. Очень любопытно, наверное.

— Почему? Некоторые из нас весьма своеобразные люди. Похоже, чем более они талантливы, тем более интересны.

Гэри неожиданно сменил тему разговора:

— Ты когда-нибудь слышала о диктаторе Николо Пасе со Стеррада?

— Конечно. Ведь я — историк.

— Я однажды лично встречался с ним — давно, до твоего рождения.

— Вот этого я не знала. Каким он был, дед?

— Спокойным. Толстяк, коротышка, на котором, похоже, никак не отразилось то, что он виновен в гибели нескольких миллиардов людей. Я разговаривал и с другими четырьмя диктаторами и обо всех вспоминал в последнее время, но особенно — о Николо Пасе. Ты задумайся: что бы собой представляло человечество без тиранов, без войн, страшных разрушений, лесных пожаров?

Ванда поежилась.

— Думаю, без всего этого людям жилось бы куда как лучше.

— А я теперь стал в этом сомневаться. Наше безумие… Все составные части динамической системы со временем либо становятся полезны, либо отмирают. Эволюция происходит как в социальных, так и в экологических системах.

— Тираны исторически необходимы, ты так считаешь? Интересная теория, но не такая уж неслыханная. Целый ряд историков-аналитиков со времен правления династии Гертассинов размышляли о динамике распада и возрождения.

— Да-да, я помню. Николо Пас ссылался на их работы для оправдания своих действий.

Ванда вздернула брови.

— Представляешь, а я напрочь забыла об этом. Очевидно, мне нужно вернуться к моей настоящей работе, чтобы не отставать от тебя, дед.

Гэри улыбнулся.

— К твоей настоящей работе?

— Ты понимаешь, о чем я говорю.

— Понимаю, Ванда. Верь мне, очень хорошо понимаю. Бывали и у меня такие годы, когда мне с трудом удавалось выкроить пару часов в день для работы над психоисторией. Но я вот о чем хотел тебе сказать: я пропустил несколько новых моделей через Главный Радиант Юго и мой собственный. Результаты очень любопытные. Империя — как лес, в котором давно не было большого пожара. В этом лесу — тысячи небольших пораженных болезнями делянок, деревьев, рост которых нарушен, — крайне нездоровая ситуация, короче говоря. Если бы кто-то из тех диктаторов был до сих пор жив, мы не могли бы придумать ничего лучше, как дать им армию и флот и развязать им руки!

— Дед! — Ванда сделала вид, что шокирована. Она улыбнулась и коснулась морщинистой руки Селдона. — Я знаю, как ты порой обожаешь теоретизировать.

— Я совершенно серьезен, — возразил Гэри, смертельно побледнев, и устало улыбнулся Ванде. — Димерцел бы, конечно, ни за что не позволил. Премьер-министр всегда так пекся о стабильности. Он искренне верил, что лес удастся преобразить в сад, где будут работать многочисленные садовники и никогда не случится никаких пожаров. Но я думаю о…

— О садовнике, который убил Императора, дед.

— Что ж, порой все мы сбрасываем путы, которыми связаны, верно? — задумчиво проговорил Гэри.

— Порой я тебя совсем не понимаю, — призналась Ванда и покачала головой. — Но я ужасно люблю разговаривать с тобой даже тогда, когда не догадываюсь, к чему ты клонишь.

— Удивление. Удивление, трагедия и новый рост. Верно?

— Что-что?

— Ну все. Хватит болтать. Давай-ка уйдем из Библиотеки и перекусим где-нибудь, если у тебя есть свободное время.

— Час найдется, дед. Потом у меня встреча со Стеттином, чтобы подготовиться к завтрашнему собранию по выработке стратегии. Мы надеемся, что ты тоже будешь присутствовать.

— Не думаю, что мне стоит участвовать. За что бы я ни взялся, это неизбежно приобретает слишком публичный характер, Ванда. «А в это решающее время мне так не по себе из-за обмана… пусть он в интересах всех и каждого, но это все равно обман!»

Ванда взглянула на деда со сдержанным удивлением и сказала:

— Я с радостью пообедаю с тобой, дед.

— Только больше ни слова ни о каких глобальных темах! Расскажи мне о чем-нибудь простом, житейском. О том, какой он замечательный, твой Стеттин, о том, что тебе удалось сделать в области истории. Отвлеки меня от психоистории!

— Попробую, — кисло усмехнулась Ванда. — Но пока это никому не удавалось.

Глава 32

Морс Планш был потрясен до глубины души. Гадая, как это вышло, что он до сих пор жив, он наблюдал за Дэниелом и Лодовиком. Они взошли по трапу на борт торгового звездолета, затем корабль покинул Мэддер Лосе. В конце концов Планш решил, что Дэниел действительно не заметил, что Планш записал их встречу, и соответственно не догадывался о том, что его раскусили.

Сначала Морс не мог сообразить, к кому обратиться. Он не в силах был решить, куда ему теперь отправиться, что делать и даже — о чем думать. Разговор, записанный на пленку, был поистине ошеломляющ, он слишком сильно напоминал отрывки из тайной микогенской летописи.

«Вечные»! В Империи! Они управляют ею, словно кукловоды, прячущиеся за ширмой! Уже несколько тысячелетий!"

Людей-долгожителей Морс не встречал никогда. В том, что таких больше на свете нет, он не сомневался. Со времени прекращения существования последней геронтократии прошло уже несколько тысяч лет. Планеты, населенные людьми, жившими долее ста двадцати стандартных лет, просто испарились в политическом и экономическом хаосе.

Первым порывом Планша — и вторым, и третьим, если на то пошло, — было неудержимое желание где-нибудь спрятаться, укрыться, убежать как можно дальше от этой страшной опасности. Быть может, даже улететь в один из приграничных секторов Галактики, где Империя была невластна. Для побега было столько возможностей…

Но ни одна из этих возможностей Планша не устраивала. На протяжении своей долгой и изворотливой жизни он всегда рассматривал Трентор как некое временное пристанище, куда он мог прилетать и откуда мог удаляться туда, куда влекли его ветры погони за прибылью и смерчи собственных желаний. Но чтобы больше никогда не увидеть Трентор…

«Это стоит того! Жить спокойной жизнью! Просто — жить!»

Однако миновало несколько часов, а затем — и дней, и Планш мало-помалу отказался от этой мысли и стал обдумывать Другие, более реальные варианты. Какой толк был от полученных им сведений? А вдруг ему просто-напросто кто-то морочил голову?

«Но Лодовик Трема остался в живых после облучения потоком нейтрино! Ни один нормальный человек — нет, пожалуй, вообще ни один человек, ни одно органическое существо при таких кошмарных обстоятельствах не осталось бы в живых…»

Между тем запись запросто могла оказаться подделкой. Да и его самого по большому счету могут счесть далеко не безгрешным во всей этой истории. А пленка вкупе с его стараниями поспособствовать раскрытию страшного заговора… Да, но что это даст? Его объявят сумасшедшим, только и всего.

Планш очень сильно сомневался в том, что Линь Чен или Клайус придадут записи большое значение. Он пытался припомнить еще кого-нибудь из особ, занимавших высокие посты, тех, чья интуиция соответствовала всемирной известности и политической изворотливости.

Но ни одно имя, как назло, не приходило ему в голову. Планш располагал какой-никакой информацией о большинстве из тридцати верховных министров и их советников во Дворце, довольно много знал о сотрудниках Комитета Общественного Спасения, этом скопище карьеристов-"Серых" и выходцев из древних аристократических семеек… Нет, никого! Ни единого!

Эта пленка была настоящим проклятием. Планш жалел о том, что сделал запись. И тем не менее он не мог заставить себя уничтожить ее. Попади она в хорошие руки — она могла бы оказаться невероятно ценной. А окажись запись в плохих руках…

Из-за нее его могли казнить.

Планш уложил вещи. Три дня назад он снял небольшой гостиничный номер. Он ожидал прибытия грузо-пассажирского корабля — одного из десятка звездолетов, прилетавших на Мэддер Лосе каждую неделю. А когда-то сюда прибывали тысячи. Днем раньше Планш заказал билет и получил подтверждение о наличии места.

До космопорта Планш добрался в такси по главной автостраде, залитой солнцем. Машина мчалась мимо зеленых полей и невысоких, обшарпанных, но все же относительно ухоженных домиков.

Он стоял в пыльном, замусоренном зале ожидания. Надо сказать, и сам он выглядел далеко не лучшим образом — его одежда тоже пропылилась и измялась. Планш ждал, когда закончится выгрузка доставленных на звездолете товаров. Солнечные лучи казались колоннами, в которых плясали бесчисленные пылинки. В дальнем конце зала располагалась таможенная служба. Планш стряхнул со стула пыль и уже собрался сесть за колонной — там, где его почти ниоткуда не было бы видно, когда вдруг увидел мальчишку-подростка, который ехал по залу на небольшом четырехколесном велосипеде.

Лавируя между безлюдными выходами на посадку, мальчишка отрывисто выкрикивал имя Планша. Кроме Планша, в этом конце терминала не было ни души. Мальчишка повернул в его сторону. Деваться было некуда. Планш назвался курьеру и взял у него металло-пластиковую гиперволновую карточку. Послание было настроено на его прикосновение — такой способ кодировки был достаточно широко распространен на задворках Империи.

Но на Мэддер Лоссе, по идее, Планша никто не знал.

Морс дал мальчику кредитку, задумчиво покачал карточку на ладони. Поднял взгляд.

Мальчишка на велосипеде свернул за угол соседнего терминала и исчез. У входа в другое крыло стояли двое верзил в синей форме офицеров Имперского Флота. Морс нахмурился. С такого расстояния он не мог отчетливо рассмотреть их, но позы были уверенными и даже дерзкими. Он без труда представил нашивки-эмблемы в виде звездолета и солнца на их куртках и мощные бластеры на бедрах.

Планш провел кончиком пальца по шифровальной полоске на карточке, и в воздухе перед глазами возник текст послания:

МОРСУ ПЛАНШУ. Имперский Советник и доверенное лицо Императора Фарад Синтер приглашает вас для специальной беседы. Вам рекомендуется возвратиться на Трентор как можно скорее. Для доставки вас на Трентор с Мэддер Лосса на эту планету отправлен скоростной фрегат Имперского Флота. С искренним интересом и симпатией,

Фарад Синтер.

Морс, конечно, был наслышан о Советнике Синтере. Поговаривали, будто бы он является главным поставщиком любвеобильных дамочек для удовлетворения безудержных сексуальных потребностей Императора. Еще поговаривали, будто бы ни в одной из дворцовых служб Синтера не принимают всерьез, кроме его собственной. Но Морс никак не мог понять, с какой стати Советник вздумал побеседовать с ним.

Морса на миг охватил страх. Если это «приглашение» было каким-то образом связано с Лодовиком…

Наверняка! Но почему тогда корабль за ним не отправил Линь Чен? Планш не знал о наличии какой-либо связи между Синтером и Ченом. Морсу было чего бояться. Он угодил между молотом и наковальней — древним, почти немыслимым заговором и все еще плотно сплетенными и широко раскинутыми сетями Империи. Его свободной жизни — да и жизни вообще! — запросто мог прийти конец.

А все из-за его привязанности к этой уникальной и ранимой планете! О побеге и думать было нечего. Лучше вести себя как ни вчем не бывало. Теперь, когда Планшем владело страшное отчаяние, ему ничего не оставалось, как только попробовать сохранить хорошую мину при плохой игре.

Расправив плечи, Морс отошел от выхода на посадку и направился к здоровякам в синей форме, поджидавшим его в конце длинного коридора.

Глава 33

Возвращение на Трентор для робота, который некогда звался Дорс Венабили, было и серьезной травмой, и важной проверкой. Скоро она получит другое имя, и ей будет суждено сыграть новую роль в далеко идущих планах Р. Дэниела Оливо. Но сейчас… Сегодня… И посадка, и выход из корабля — все почти как в тот день, когда несколько десятков лет назад она впервые оказалась на Тренторе… до того, как познакомилась с человеком, которого была запрограммирована защищать, о котором должна была неустанно заботиться…

До встречи с Гэри.

Со дня гибели Дорс Трентор не слишком изменился, но те перемены, которые бросились ей в глаза, оказались не самыми приятными. Планета стала не такой ухоженной и куда менее шикарной. Покрытие куполов пестрело неосвещаемыми фрагментами, движущиеся тротуары время от времени выходили из строя и останавливались. А вот запахи на улицах остались прежними, и люди, похоже, не слишком изменились.

Даже прибытие было почти таким же. В прошлый раз Дорс тоже прилетела на Трентор с Дэниелом. Вот только тогда после высадки они отправились в разные места, а теперь держались вместе, и Дорс побаивалась того, что, на ее взгляд, запланировал Дэниел. Конструкция Дорс позволяла ей испытывать человеческие эмоции, в том числе чувство страха и любовь. Но Дэниел хотел испытать ее решимость и силу не в качестве человека, а в качестве робота. Если Дорс провалится, она станет для него совершенно бесполезной.

Дэниел по дороге был немногословен. Дорс он отвез на конспиративную квартиру неподалеку от Стрилинга, там они переоделись и обзавелись новыми тренторианскими документами. Внешность Дорс была изменена, изменились и отпечатки пальцев, и генетические параметры наружных тканей, Теперь ей предстояло играть роль Дженат Корсан, учительницы с планеты Пасканн, откуда на Трентор производились поставки продовольствия. Лодовик должен был превратиться в биржевого брокера с периферийной планеты Дау, богатой природными металлами. Под именем Риссика Нуманта, выходца из звездной системы Тысяча Золотых Солнц, он должен был провести на Тренторе несколько лет по личным делам.

Конспиративная квартира была невелика и располагалась в скромном, пожалуй, даже бедном муниципалитете Фанн, расположенном менее чем в десяти километрах от Стрилинга. Это место Дорс было немного знакомо — она несколько раз была здесь проездом до знакомства с Гэри. Все, что тогда производило впечатление изысканного запустения, теперь стало запустением самым настоящим, и это наводило тоску. Имперская полиция крайне редко наведывалась сюда — разве что в самых экстренных случаях.

В квартире роботы провели два дня — ровно столько, сколько нужно было Дэниелу для того, чтобы покопаться в системе документации Трентора и внести в нее соответствующие сведения о личностях своих соратников.

Затем они разошлись.

Дорс очень надеялась, что катастрофы не произойдет, что она не вернется к прежнему режиму существования. Самая большая сложность для нее состояла в том, что в дни ее работы рядом с Гэри Селдоном она была по-настоящему полезна — впервые за все время своего существования. Тогда ее работа была исключительно важной, а для человеческих составляющих Дорс эта важность и представляла собой счастье. Теперь же она слишком отчетливо осознавала, что она нечеловек.

И к тому же — несчастливый нечеловек.

Глава 34

Первая беседа с Гаалем Дорником прошла весьма успешно. Гэри показалось, что он произвел на молодого человека нужное впечатление. Дорник воспринял новости довольно мужественно. Прекрасно. Гааль был смел. Гэри видел в нем дерзость и браваду молодого провинциала, каким и сам был когда-то.

Дорник был талантливым математиком, но в работе над Проектом и сейчас уже принимали участие люди, не менее и даже более талантливые, чем он. Главное достоинство Дорника состояло в том, что из него должен был получиться зоркий и внимательный наблюдатель, который выдержит поднявшуюся бурю и поможет сотрудникам Проекта справиться с будущими бурями с помощью уникального метода Гэри. «Быть может, он станет моим другом. Он мне очень нравится», — думал Гэри.

Для Гэри была нестерпима мысль о том, что после его смерти два его выстраданных детища, две Академии, одна из которых, как он надеялся (нет, не надеялся — верил, знал!) останется тайной, а вторую должна открыто учредить Империя, будут брошены на произвол судьбы. Если он чему-то и научился в свое время от Димерцела-Дэниела, так это желанию оставить после себя какой-то след, какую-то побудительную, провоцирующую частицу себя, дабы она воздействовала на ход событий и после его смерти. Дэниел добивался этого за счет появления в новом обличье через каждые несколько десятков лет, а Гэри мог осуществить что-то подобное другим способом, продлив свою земную жизнь с помощью уникального метода. Дорник был тем самым человеком, которому предстояло превратить Гэри Селдона в легенду, позволить ему появляться через определенные промежутки времени и после кончины, чтобы продолжать руководство выполнением Плана.

Гэри вернулся в свою квартиру в Стрилинге и включил маленький прибор — трейсер. Стеттин привез ему этот прибор из поездки на другую планету. Трейсер, установленный посередине гостиной, скрупулезно обследовал стены и низкий потолок паутинкой красных лучей, после чего приятным женским голосом объявил:

— В комнате не обнаружено никаких зарегистрированных имперских подслушивающих устройств.

Новые подслушивающие устройства уже некоторое время не разрабатывались. Линь Чен по какой-то причине, ведомой только ему самому, оставил за Селдоном маленькое неприкосновенное пространство. За пределами квартиры за Гэри велись самые пристальные слежка и прослушивание, включая и его кабинет в Имперской Библиотеке.

Гэри почти физически чувствовал, как сгущаются тучи. Бедняга Дорник! Не успеет толком и осмотреться на Тренторе.

Он грустно усмехнулся и нажал кнопку на стене. Из ниши выехал небольшой развлекательный центр. Гэри дал ему инструкции по доступу в университетскую фонотеку (возможность пользоваться ею была одним из преимуществ жизни в Стрилинге) и заказал несколько пьес — придворную музыку времен Императора Джемму IX.

— Желательно Гэнд и Хейер, пожалуйста, — попросил он.

Эти два композитора, мужчина и женщина, на протяжении пятидесяти лет состязались между собой за право занять высокий пост придворного музыканта. После их смерти выяснилось, что они были тайными любовниками. Музыкальные критики, проведя скрупулезнейший анализ их творчества, так и не смогли определить, какие из произведений принадлежали Гэнду, а какие — Хейер. Не исключалось, что все сочинения были плодом творчества кого-то одного из композиторов. Пьесы отличались изяществом и спокойствием, в них как бы отражался и восхвалялся извечный порядок, царивший в Империи. Это была музыка тех времен, когда Империя воистину жила полной жизнью и трудилась, трудилась на славу, когда она была полна сил и молода, хотя на ту пору и успела просуществовать уже несколько тысячелетий.

"Золотой Век Дэниела, — думал Гэри, устроившись в излюбленном старом кресле. — Тот век, в который до сих пор верит Линь Чен, и совершенно глупо делает. Председатель Комитета всегда казался мне таким напыщенным глупцом — выходец из аристократического семейства, вышколенный в соблюдении древней бюрократической дисциплины, надменный, отчужденный…

Но что, если я ошибаюсь? Что, если всех моих теорий недостаточно для того, чтобы предсказать столь приближенные по времени события? Нет, не может быть — от того, что произойдет в ближайшие несколько недель, зависят отдаленные последствия!"

Гэри заставил себя расслабиться и занялся дыхательными упражнениями, которым его когда-то обучила Дорс. Звучала музыка — нежная, стройная и очень мелодичная. Гэри слушал ее, постукивая в такт пальцами по подлокотнику-кресла, а думал о том, какую роль могут сыграть семейства Ченов и Дивартов во время длительного упадка Трентора. Комитет Общественного Спасения будет править Империей еще некоторое время, до появления сильного лидера, которым, на взгляд Гэри, скорее должен был стать Император, нежели военный.

Однако он не собирался записывать такое предсказание что Император примет имя Клеона, станет Клеоном II, дабы вернуть Империи, а особенно Трентору, ощущение продолжения исторических традиций.

Именно в такие годы, когда обществом завладевали отчаяние и страх, неминуемо воскрешались фантазии о неком Золотом Веке — времени, когда все было великим, славным, когда люди были благородны, их дела — могущественны и почетны. «Благородство — последний козырь разлагающегося трупа».

Так говорил Николо Пас. Гэри закрыл глаза. Он без труда представил себе побежденного диктатора, сидевшего в камере с голыми стенами, — жалкую фигуру, некогда находившуюся в самой середине очага громадной социальной язвы. Да, тогда он был немыслимо жалок, но при всем том видел судьбу Империи почти столь же ясно, как Гэри.

— Я имел дело с представителями богатых благородных семейств, с аристократами, в чьих руках, как в лапах гигантских пауков, были сжаты паутинки денег и торговли, — говорил Пас. — Будучи губернатором провинции, я пестовал их чувство превосходства и собственной важности. Я приветствовал аграрные реформы, я настаивал на том, чтобы все муниципалитеты занялись возрождением плодородных земель, чтобы на этих землях трудились все рядовые молодые жители и даже выходцы из семей мелкопоместного дворянства, — независимо от того, будет ли от этого труда выгода. Он был нужен по чисто духовным причинам. Я поощрял возникновение тайных религиозных обществ, в особенности таких, которые ставили во главу угла богатство и положение в обществе. Я способствовал возрождению воспоминаний о тех временах, когда жизнь была намного проще и все мы были ближе к моральному совершенству. Как же тогда все было просто! Как ухватились за эти подкупающие древние мифы богачи и преуспевающие чиновники! Я и сам в них на какое-то время Уверовал… И верил до тех пор, пока политические волны не сменили направление и мне не пришлось предпринять поиски чего-то еще более могущественного. Тогда я и начал поход против «Вечных».

Гэри услышал какой-то посторонний звук и вздрогнул. Дал центру команду убавить громкость, прислушался. Он был уверен, что расслышал чьи-то шаги.

За ним пришли! Гэри встал. Сердце его учащенно билось. Линь Чену в конце концов прискучила игра, и он решил действовать в открытую. Убийц к Гэри мог подослать как Фарад Синтер, так и главный комитетчик. Убийц — или просто офицеров, которые должны были его арестовать.

В квартире всего три комнаты. Наверняка, если кто-то вошел, он его найдет.

Гэри осмотрел спальню и кухню. По мягкому ковру он ступал босыми ногами. Он слишком хорошо осознавал, насколько беспомощен — даже в собственной квартире.

Он никого не нашел.

Испытав невыразимое облегчение, Гэри вернулся в гостиную, но еще до того, как заметил гостей, ощутил нечто вроде ободрения и поддержки. Он даже не очень удивился, когда увидел троих людей, которые стояли в гостиной, выстроившись полукругом за спинкой его любимого кресла.

Несмотря на кое-какие косметические новшества, он сразу признал в высоком мужчине с рыжевато-каштановыми волосами своего старого друга Дэниела. Двое других были ему незнакомы — женщина и крупный мужчина.

— Привет, Гэри, — сказал Дэниел. Голос у него тоже изменился.

— Мне казалось… Мне почему-то помнится, будто мы виделись с тобой, — пробормотал Гэри. Смущение боролось в нем с радостью встречи. У него возникла странная, необъяснимая надежда на то, что Дэниел явился, чтобы увести его, чтобы сказать, что План завершен, что ему не придется предстать перед судом, не нужно больше жить в тени, брошенной опалой Линь Чена…

— Быть может, ты предвидел нашу встречу, — сказал Дэниел. — Это тебе всегда удавалось. Но на самом деле мы не виделись уже несколько лет.

— Не такой уж я блестящий пророк, — невесело вздохнул Гэри. — Я так рад тебя видеть! А кто эти люди? Друзья? — Следующее слово он произнес подчеркнуто:

— Коллеги?

Женщина не спускала с него глаз. Это смущало Гэри. Что-то в ней было до боли знакомое…

— Это друзья. Мы здесь для того, чтобы оказать тебе поддержку в решающий момент.

— Прошу вас, садитесь. Хотите… выпить чего-нибудь или поесть?

Для Дэниела этот вопрос не имел смысла. Мужчина, его спутник, покачал головой. Женщина промолчала. Она по-прежнему пристально смотрела на Гэри. Ее красивое лицо сохраняло бесстрастность.

Гэри почувствовал, как дрогнуло его сердце и забилось от болезненного волнения. Он разжал губы и опустился на стул около стены, чтобы не упасть. Он не мог оторвать глаз от этой женщины. Того же роста, почти того же роста… Та же стройная фигурка. Моложе, чем тогда, но ведь ей всегда удавалось сохранять подвижность и молодость… А если она робот…

— Дорс? — больше он положительно ничего не мог выговорить. Губы у него пересохли.

— Нет, — коротко ответила женщина, но взгляда не отвела.

— Мы здесь не для того, чтобы возобновлять старые знакомства, — сказал Дэниел. — Ты не вспомнишь об этой встрече, Гэри.

— Нет, конечно, нет, — пробормотал Гэри. Ему вдруг стало невероятно тоскливо и одиноко, несмотря на присутствие Дэниела. — Знаешь, я порой гадаю: есть ли у меня хоть малая толика свободы? Могу ли я хотя бы что-то выбрать сам?

— Я на тебя никогда не оказывал давления. Разве только для того, чтобы ты подготовил дорогу для дальнейшей работы и максимально сосредоточил свои усилия, и еще для того, чтобы помочь тебе сохранить в тайне то, что необходимо сохранить.

Гэри протянул руки к старому другу и простонал:

— Отпусти меня, Дэниел! Сними эту тяжкую ношу с моих плеч! Я старик, я так стар, и мне так страшно!

Дэниел выслушал эту просьбу с заботливым и сочувственным выражением лица.

— Ты знаешь, что это не так, Гэри. У тебя еще достаточно сил и энтузиазма. Ты истинный Гэри Селдон.

Гэри откинулся на спинку стула, прикрыл рот одной рукой, другой быстро протер глаза.

— Прости, — негромко проговорил он.

— Тебе не за что просить прощения. Я прекрасно понимаю, что нагрузки тебе приходится терпеть невероятные. Мне очень стыдно, что приходится так нагружать тебя, друг мой.

— Зачем ты здесь? И кто они, твои спутники, кто они — на самом деле?

— Мне предстоит много работы, а они будут помогать мне. Враждебные силы уже действуют, и я должен противостоять им, но это не должно тебя волновать, Гэри. Каждый из нас обязан нести свою ношу.

— Да, Дэниел… Это я, в общем, понимаю. То есть… все это мне видно на графиках, на дисплеях — я вижу все подводные течения, их непостижимую сложность, невозможность проследить за тем, куда они повернут. И все они сходятся в этой точке, сейчас. Но почему ты пришел ко мне?

— Для того чтобы подбодрить тебя. Чтобы сказать тебе: ты сражаешься не один. Я навел справки о том, как продвигается работа в главных центрах по осуществлению Проекта Селдона.

На тебя трудится прекрасная армия, Гэри. Армия математиков и других ученых. Ты добился поразительных успехов. Все твои люди в полной готовности. Поздравляю тебя. Ты замечательный руководитель, Гэри.

— Благодарю. Но… они? — Он не мог оторвать глаз от женщины. — Они… такие, как ты?

Даже в присутствии Дэниела Гэри не мог легко произнести слово «робот».

— Они — такие, как я.

Гэри хотел было задать еще один вопрос, но быстро передумал и отвернулся, стараясь совладать с охватившими его чувствами. «Тот вопрос, который мне нестерпимо хочется задать… но я не могу, иначе сойду с ума. Дорс! Что стало с Дорс? Ее на самом деле больше нет? Она действительно умерла? Я так давно догадывался…»

— Гэри, Линь Чен в самом скором времени предпримет решительный шаг. Вероятно, завтра тебя арестуют. Суд начнется в ближайшее время и, естественно, происходить будет закрыто, не публично.

— Согласен, — проговорил Гэри.

— Я об этом кое-что знаю, — негромко добавил Дэниел.

— Хорошо, — отозвался Гэри и сглотнул подступивший к горлу ком.

Мужчина, спутник Дэниела… Мускулистый, не слишком симпатичный… смутно знакомый. Кого он напоминал Гэри? Кого-то во Дворце, кого-то довольно известного… какого-то политического деятеля…

— У Линь Чена свои расчеты. Во Дворце существуют группировки, которые мечтают упразднить Комитет Общественного Спасения и отобрать власть у аристократических семейств, а в особенности — у Ченов и Дивартов.

— У них ничего не получится, — покачал головой Гэри.

— Верно. Но неизвестно, сколько вреда они могут причинить, пока не потерпят крах. Если я не проявлю предельную внимательность, все может выйти из-под контроля, и тогда можно будет считать, что все наши шансы на ближайшее тысячелетие утрачены.

Гэри зазнобило. Как он сам ни привык оперировать промежутками времени продолжительностью в несколько тысячелетий, фраза Дэниела заставила его воочию представить вариант будущего, в котором Гэри Селдон никакого успеха не добился и в котором Дэниелу все придется начинать заново: искать другого гениального молодого математика, предпринимать новый долгий план, рассчитанный на избавление человечества от неминуемых страданий.

Кто мог понять, как мыслит такой разум? Ведь ему уже двадцать тысяч лет…

Гэри встал и подошел к гостям.

— Что еще я могу сделать? — спросил он и хмуро добавил:

— До того, как ты заставишь меня забыть об этой встрече?

— Пока я тебе больше ничего не могу сказать, — ответил Дэниел. — Но я по-прежнему здесь, Гэри. Я всегда буду здесь, рядом с тобой.

Женщина шагнула вперед, но тут же остановилась. Гэри видел, как еле заметно дрожит ее рука. Лицо ее было неподвижно, как будто его черты вылепили из пластали. Она улыбнулась и отступила.

— Мы всегда рады помочь вам, — сказала она. Голос ее оказался ничуть не похожим на голос Дорс Венабили. Гэри уже гадал, как это ему могло взбрести в голову, что это Дорс.

Дорс умерла. Теперь он в этом не сомневался. Умерла и никогда не возвратится.

Гэри обвел взглядом опустевшую комнату. Музыка звучала уже два часа, а он и не заметил, как пролетело время. Он отдохнул, вполне владел собой, но ощущал осторожность, был начеку, как зверь, привыкший к преследованию охотников и выживавший благодаря ловкости, на которую всегда можно было рассчитывать, но никогда — чересчур.

Он снова думал о Дорс.

Гэри разгладил кончиками пальцев нахмуренные брови.

Лодовик озабоченно смотрел на Дорс, когда они выходили из Стрилингского Университета. Покинув кампус, они сели в такси и поехали по главному транспортному туннелю, ведущему из Стрилинга в Пасадж. Это была императорская экспресс-трасса. Выше, ниже и по обе стороны от машины мчались непрерывным потоком аэробусы и аэрокэбы, казавшиеся клетками крови, перемещающимися по артерии. Такси было автоматическим, выбрал его Дэниел произвольно и сразу же проверил на наличие подслушивающих устройств.

Дорс смотрела прямо перед собой, как и Дэниел.

Наконец, когда они подъезжали к Пасаджу, Дэниел заговорил:

— Ты держалась превосходно.

— Благодарю, — отозвалась Дорс. — Скажи, разумно ли оставлять его без опекуна на столь долгое время?

— У него замечательный инстинкт самосохранения, — ответил Дэниел.

— Он стар и немощен, — возразила Дорс.

— Он сильнее Империи, — сказал Дэниел. — А его лучший час — впереди, он еще не настал, поверь мне.

Лодовик обдумывал задание, которое ему передал Дэниел с помощью микроволновой связи. Его так называемое паломничество предусматривало посещение особой церемонии в соборе «Серых» в Пасадже. Здесь сливки имперской бюрократии собирались раз в жизни для того, чтобы получить высшие награды, в частности — Орден Императорского Пера. Лодовику прежде никогда не доводилось посещать подобных пышных церемоний, но для тех, кто вносил ежегодные пожертвования на поддержание собора, не было ничего необычного в приглашении на подобное торжество — своеобразном признании их выдающихся заслуг.

Дэниел отчетливо осознавал, что в ближайшие несколько лет этому собору суждено сыграть важную роль, но какую именно — этого он Лодовику пока не сказал.

Лодовик подозревал, что Дэниел вполне мог учинить ему проверку на лояльность. Что ж, это было бы резонно. Лодовик тщательно скрывал свои сомнения. Он знал о необычайно развитой интуиции Дэниела. Однако он слишком долго проработал рука об руку с ним, чтобы научиться обманывать его, притворяться исполнительным и верным общему делу.

Он наблюдал за тем, как Дэниел испытывает Дорс, и не сомневался в том, что тот способен изобрести не менее эффективный способ и для его испытания. Но, прежде чем это произойдет, Лодовик должен был предпринять новую трансформацию и разыскать союзников, которые, как он почти не сомневался, существовали на Тренторе втайне от Дэниела и работали, противостоя ему. Среди «Серых»можно было найти многих, кто враждебно относился к Ченам и Дивартам…

Будь Лодовик человеком, он бы оценивал свой успех как весьма маловероятный и к тому же связанный с серьезным риском. Но, поскольку он мало заботился о самосохранении, почти безнадежная перспектива его не особенно волновала. Гораздо более его тревожила мысль о предательстве, о начале борьбы с Р. Дэниелом Оливо.

Глава 35

Бранн передвигался по главному складскому крылу со скоростью, удивительной для человека его роста и телосложения. Темные пустые пространства чередовались со штабелями контейнеров. Шаги людей здесь звучали как далекий барабанный бой. Клия с трудом поспевала за Бранном, но она не Протестовала. Разминки у нее не было уже несколько дней подряд, и полученное задание она рассматривала как что-то вроде развлечения — и как потенциальную возможность побега.

Общество Бранна было приятно ей, когда она не думала о своей эмоциональной реакции и о том, насколько она нежелательна. Клия шла, морща нос от пыли, в которой скопились сотни незнакомых запахов.

— Самые популярные товары ввозятся с Анакреона и Мемфио, — рассказывал Бранн. Он остановился около темной ниши, где стоял автопогрузчик, и дал машине команду вылететь в проход. — Там живет несколько богатых семей ремесленников, которые промышляют продажей своих изделий на Трентор. Все обожают традиционных анакреонских кукол — а вот я их терпеть не могу. Еще мы завозим игры и прочие развлекалочки с Калгана — такие, которые не вызывают восторга у цензоров из Комитета.

Клия пошла рядом с Бранном. Автопогрузчик плыл на подушке силового поля в двух метрах позади. При необходимости резко повернуть или остановиться машина выпускала небольшие резиновые колесики.

— Нам нужно будет доставить четыре контейнера кукол на Тренторианскую биржу и еще кое-какие товары в Агору-Вендорс.

Бранн упомянул две наиболее популярные шоппинг-зоны, располагавшиеся в Стрилинге и хорошо известные на всем полушарии. Зажиточные «Серые» и прочие шишки преодолевали тысячи километров, а кое-кто и тысячи световых лет только ради того, чтобы несколько дней побродить по бесчисленным магазинам, расположенным в каждой из этих зон. В Агоре-Вендорс через каждые сто магазинов стояла гостиница, готовая приютить усталых туристов.

Аристократические семейства свои потребности в приобретении товаров не первой необходимости осуществляли иначе, а квартирки рядовых граждан чаще всего были слишком малогабаритными для того, чтобы их хозяева могли разместить там хоть что-то лишнее.

Когда Клия была совсем маленькой, ее мать и отец время от времени наведывались на меновой рынок, где брали напрокат ту или иную абсолютно бесполезную вещицу. Она служила украшением их квартирки несколько дней или недель, а потом ее возвращали. Для тех, кто обожал такие маленькие радости, было вполне достаточно. Но Клие казалось нелепым и смешным, что кто-то приобретал, а уж тем более коллекционировал привезенные с других планет безделушки.

— Стало быть, Плассикс мне так доверяет, что даже готов выпустить за пределы склада? — осведомилась Клия.

Бранн посмотрел на нее сверху вниз. Взгляд его был серьезен.

— У нас же тут не какая-нибудь полоумная секта, Клия.

— Откуда мне знать? — буркнула Клия. — И что же тут у вас в таком случае? Клуб, в котором собираются внушатели-неудачники?

— Ты, похоже, здорово несчастлива, — заключил Бранн. — Ноты…

— А есть на Тренторе такое место, где хоть кто-то может быть счастлив? Да ты посмотри только на весь этот хлам — это же подмена счастья, суррогат, или тебе так не кажется?

Она махнула рукой в сторону высоченных штабелей пластиковых и фанерных контейнеров.

— Не знаю, — пожал плечами Бранн. — А сказать я вот что хотел: похоже, ты несчастлива, но готов об заклад побиться — ты представить не можешь, куда тебе еще деться.

— Может, из-за этого-то я так и несчастна, — сердито буркнула Клия. — И уж точно я себе кажусь неудачницей. Может быть, мне как раз здесь самое место.

Бранн, что-то проворчав, отвернулся и велел автопогрузчику снять контейнер с третьего штабеля. Автопогрузчик плотно закрепил на полу свою платформу, выдвинул манипуляторы на пневматических цилиндрах и цепко обхватил ими указанный контейнер.

— Каллусин говорил, что нам можно разгуливать, где угодно, — сказала Клия. — Если окажется, что мы достойны доверия. Скажи, ты знаешь о ком-нибудь, кто бы ушел? Или получил назначение в другое место?

Бранн покачал головой.

— Конечно, я не знаком со всеми и каждым. Я тут не так давно. Есть и другие склады.

Клия этого не знала, но запомнила — на всякий случай. «Уж не руководит ли Плассикс, часом, каким-нибудь тайным подпольным движением? — подумала она. — Мятежным, к примеру?» Торговец, брокер — мятежник? Это казалось сущей нелепицей, но, может быть, поэтому и было наиболее убедительным. Только против чего, против кого ему бунтовать? Против тех слоев населения, которые покупают поставляемые им товары? Или против благородных аристократических семейств, которые этих товаров не покупают?

— Ну все, мы погрузили то, что нам нужно, — сказал Бранн, как только автопогрузчик забрал еще три контейнера из трех разных штабелей. — Пойдем.

— А как с полицией — с теми, кто охотился за мной… то есть за нами?

— Плассикс говорит, что сейчас они больше никого не ищут, — ответил Бранн.

— А он откуда знает? Бранн покачал головой.

— Я знаю одно: он никогда не ошибается. Никого из наших ни разу не задержала полиция.

— Ох, уж мне эти знаменитые последние слова, — проворчала Клия и поспешила следом за Бранном.

Выйдя из здания склада, они оказались под куполом. Ярко горело дневное освещение. Клия вышла из-под одной крыши и оказалась под другой. Так она жила всегда, и другой жизни не знала.

Глава 36

Синтер расхаживал по своему небольшому кабинету перед настенным изображением Галактики, где двадцать пять миллионов населенных людьми планет светились красными и зелеными огоньками. На вошедшую Вару Лизо он едва взглянул. Она сразу понурилась, плечи ее поникли. Настроение Фарада Синтера ее испугало и взволновало. Вара еще ни разу не видела его более спокойным и уравновешенным. Сейчас он и не думал хмуриться или заносчиво вздергивать подбородок, как обычно делал, когда хотел произвести впечатление человека, облеченного высокой властью. Он казался уверенным, но при этом просто-таки излучал холодную ярость.

— Теперь я понимаю, что ты была не права, настропалив меня на эту охоту, — сказал он. — Ты все время обнаруживала только людей-менталиков. Это, конечно, любопытно, но совсем не то, что нам нужно.

— Ноя…

Синтер поднял руку и выразительно вздернул брови.

— Я тебя ни в чем не виню. Тебе просто не с чем было работать. Но вот теперь кое-что появилось. Не ахти что, конечно, но куда больше того, чем мы располагали до сих пор. Я перехватил одного человека по имени Морс Планш. Сомневаюсь, чтобы ты когда-либо слышала о нем. Он очень способный человек, обладает множеством талантов. В частности, он превосходный инженер-космотехник. Насколько я понимаю, все время возится с каким-нибудь сложным оборудованием.

Лизо непонимающе нахмурилась. Она явно не догадывалась, к чему клонит Синтер.

— Я следил за ним с тех самых пор, как только узнал, что Линь Чен поручил ему тайный поиск Лодовика Тремы. Планш на Тренторе. Я с ним уже беседовал.

Вот о Треме Лизо, естественно, слышала.Брови ее стремительно взметнулись.

— Трему он разыскал, но Председателю Комитета не доставил. Это установили мои агенты. А вся эта болтовня насчет того, что Трема умер, с честью погиб, дескать, при исполнении долга на службе Императору — полная чушь. Он жив. Вернее сказать — он по-прежнему функционирует. О таком, как он, нельзя сказать — «жив».

Вара Лизо снова нахмурилась и устремила на Синтера горящий взгляд. Похоже, Фарад просто-таки наслаждался возможностью похвастаться перед ней, поделиться своими замыслами и поведать об их успешном выполнении. Он просто светился от удовольствия, а в его эмоциях Лизо явственно видела нечто напоминающее хвост яркой кометы, которая, как она предполагала, летела на полной скорости прямиком к созвездиям высшей власти. От этого видения Лизо содрогнулась.

— Он остался жив, в то время как все остальные на этом корабле погибли от воздействия потока нейтрино.

— Что это такое? — робко поинтересовалась Лизо.

— Не нашего ума дело. Но это смертельно. Без вариантов. Произошло это далеко, в глубоком космосе, в обычном пространстве. Он выжил. Планш — не то чудом, не то вследствие своей необычайной пронырливости — разыскал его. Умница.

Его бы таланты — да мне на пользу. Ну, это и не исключено, если только Линь Чен оставит Планша в живых после того, как обнаружит, что его предали. У Планша имеются кое-какие строгие понятия о справедливости, и благодаря ему я узнал, что на сцене появился еще один опекун Тремы, который отвалил Планшу более кругленькую сумму, чем Чен, вот Планш и решил в некотором смысле отомстить Чену, а заодно — и всему Трентору за упадок, до которого довели Мэддер Лосе. Ну, это одна никому не нужная заштатная планетка, к которой Планш почему-то питает невыразимую слабость.

Вара Лизо покачала головой. О подобных вещах она либо знала немного, либо просто ими не интересовалась. Она содрогалась при мысли о смерти между звезд, в открытом космосе, вдали от приятного, теплого уюта. Ей никогда не нравились гиперзвездолеты, она не видела в них даже временные пристанища — скорее временные гробы.

— Так вот, — продолжал Синтер, — когда Планш отвез Лодовика к одному субъекту на Мэддер Лоссе, во время их встречи он тайно сделал запись. Почему-то это сошло ему с рук. Интересно, почему?

Синтер задумчиво поскреб пальцем щеку, глядя на Вару. Вара пожала плечами. Этого она уж никак не могла объяснить.

— Самой поездки к этому человеку Планш не помнит. А на записи их встреча зафиксирована. Позволь, я тебе ее продемонстрирую…

Синтер взял со стола небольшое устройство и вставил в его щель диск с записью. Вара решила, что скорее всего это копия записи, а не оригинал. В кабинете возникло трехмерное изображение — вполне реальное, разве что резкость немного подкачала. Вара видела двоих мужчин с того ракурса, откуда Планш производил съемку. Одного она узнала — это был Лодовик Трема. Второй был высок, строен, как-то особенно красив. Естественно, Вара не могла четко уловить их эмоции, однако у нее было явное ощущение, что здесь имеет место нечто не совсем обычное. Мужчины разговаривали, и чем дальше, тем сильнее Вару охватывала дрожь.

«Сожалею, но вскоре вы забудете обо всем, что видели здесь, а также и о вашей роли в спасении моего друга».

«Друга?»

«Да. Мы знакомы несколько тысяч лет».

Запись заканчивалась фрагментом поездки Планша в такси.

Синтер с любопытством смотрел на Лизо.

— Шутка? Подделка? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Запись самая подлинная. Планш нашел Лодовика Трему живым. Он робот. А этот второй, что встретил его, — тоже робот. Очень старый, быть может, самый древний из всех роботов. Я хочу, чтобы ты хорошенько поработала с этой записью. Присмотрись к этим роботам, так похожим на людей. Один из них или они оба — менталики. Твой дар позволит тебе распознать их. Потом… потом мы снова отправим тебя на поиски. Ты разыщешь «Вечных». Тогда у меня в руках появится нечто такое, такие улики, что их нестыдно будет предъявить Императору. Пока у меня только Планш и эта запись, а это нам мало что дает, Вара, ты же понимаешь.

Он ободряюще улыбнулся. Расхаживая по кабинету, он успел подойти к Варе совсем близко и теперь вдруг дружески обнял ее за плечи. Лизо оторопело взглянула на него, а он вложил ей в руку диск. Она сжала диск обескровленными, онемевшими пальцами.

— Работай, — приказал Синтер. — А я буду с нетерпением ждать того момента, когда смогу убедить Клайуса в том, что мы действительно что-то знаем.

Глава 37

Император Клайус пробудился от легкой дремоты на пустой кровати в седьмой опочивальне — излюбленном месте для послеобеденных любовных игр.

Пару мгновений он раздраженно озирался, потом заметил парящее над ним в воздухе голографическое изображение Фарада Синтера. Сам Синтер Императора, естественно, не видел, однако это вовсе не делало вторжение личного Советника менее дерзким.

— Ваше величество, у меня сообщение из Комитета Общественного Спасения. Они готовы предъявить обвинения профессору Гэри Селдону.

Клайус приподнял полог над верхним уровнем кровати хотел взглянуть на ту, что провела с ним последние несколько часов, — но его наложница исчезла. Наверное, ушла в ванную.

— Ну и что? Линь Чен сам говорил нам, что это произойдет со дня на день.

— Ваше величество, но это преждевременно. Они намерены подвергнуть суду и его самого, и как минимум одного из его сотрудников. Это прямой вызов приоритету Дворца!

— Фарад, Дворец, то есть я, давным-давно перестал оказывать официальную поддержку «Ворону» Селдону. Он, спору нет, забавен, но не более того.

— Но все это можно рассматривать как контрвыпад — с учетом того, что мы уже готовы сделать шаг!

— Шаг? Что за шаг? — скучающе осведомился Клайус.

— О, естественно — в дискредитации Селдона. А если комитетчики добьются успеха, ваше величество, тогда…

— Давай без титулов! Просто скажи мне, что у тебя на уме, и убери свою гадкую голограмму из моей опочивальни!

— Клеон поддерживал Селдона.

— Знаю. Клеон был сам по себе, Фарад.

— Селдон ловко использовал эту поддержку для того, чтобы привлечь к работе над своим Проектом тысячи адептов и последователей с десятка планет. Его деятельность носит изменнический, если не революционный характер…

— И что же, ты желаешь, чтобы я защитил его?

— Нет, сир! Вы не должны допустить, чтобы все заслуги за ликвидацию этой страшной угрозы для Империи достались Линь Чену. Пора действовать стремительно и срочно создать тот комитет, о необходимости которого мы с вами уже не раз беседовали.

— Ну да. И чтобы ты его, само собой, возглавил. Комитет Глобальной Безопасности, так ты его намерен назвать, если не ошибаюсь?

— Если за измену к суду профессора Селдона привлечет Комитет Глобальной Безопасности, вся заслуга в этом будет только ваша, сир.

— А тебе, бедняжке, не перепадет ни заслуг, ни власти?

— Мы это не раз обговаривали, сир.

— Слишком много раз. И какая мне разница, достанутся Чену какие-то заслуги или нет? Если он уничтожит этого интеллектуала-паразита, мы все в равной степени выиграем — или ты так не думаешь?

Фарад задумался. Клайус отчетливо видел, что тот отчаянно подыскивает другие, более убедительные аргументы.

— Ваше величество, вопрос чрезвычайно сложный. Я весьма, весьма озабочен. Мне не хотелось бы так скоро сообщать вам об этом, но согласно моему распоряжению один человек доставлен на Трентор с Мэддер Лосса. С вашей санкции, естественно. Его зовут Морс Планш, и он располагает неопровержимыми свидетельствами, которые могут быть приложены к другим свидетельствам, и тогда…

— Что, опять роботы, Фарад? Очередные «Вечные»? Синтер-голограмма, похоже, сохранял спокойствие, но Клайус отлично знал, что на самом деле его коротышка Советник так и трясется от злости. «Вот и славно. Пусть немного выпустит пар».

— Я говорю о последних частичках головоломки, — пояснил Синтер. — Прежде чем Селдона предадут суду по банальным статьям об измене, вам непременно следует ознакомиться с этими вещественными доказательствами. Благодаря им вы сумеете ограничить власть Чена и способствовать укреплению своего авторитета в глазах ваших подданных.

— В свое время, Фарад, — отозвался Клайус со злорадной усмешкой. Он прекрасно знал, какого мнения о нем общественность и как он выглядит в ее глазах. Знал и о том, насколько ограничена его власть в сравнении с той, какой располагает Председатель Комитета Общественного Спасения. — Но мне не хотелось бы превращать тебя во второго Линь Чена. Ты даже не родился и не воспитывался в аристократическом семействе, Фарад. Ты простолюдин и порой — злобный простолюдин.

Синтер сделал вид, что не заметил оскорбления.

— Сир, два комитета смогут уравновесить друг друга, и тогда мы сумеем более пристально присматривать за нашими военными министрами.

— Да, но… ведь твоя главная забота — это заговор роботов? — сказал Император и перебросил ноги через невидимые подушки, состоящие исключительно из силового поля, после чего встал рядом с кроватью.

В любовных делах от него сегодня было мало толку — он то и дело отвлекался на размышления о государственных делах, его разум растягивали во все стороны спутанные нити мыслей о правлении Империей, о собственной безопасности, о дворцовых интригах. Теперь вся раздраженность Клайуса сосредоточилась на Фараде Синтере, этом изворотливом маленьком человечке, чьи услуги (и поставляемые им красотки тоже) все меньше и меньше удовлетворяли Императора.

— Фарад, уже целый год ты не предоставляешь мне ни единого убедительного доказательства. Просто не понимаю, как это я все еще терплю твое поведение. Тебе понадобился Селдон из-за его связи с Тигрицей — так, что ли?

Синтер тупо таращился в камеру, передающую его изображение.

— Ради всего святого, отключи фильтр учтивости и дай мне увидеть твой истинный облик, — приказал Клайус.

Изображение дрогнуло, заколебалось, и Фарад Синтер появился перед Императором в измятой будничной одежде. Его волосы были всклокочены, лицо побагровело от гнева.

— Вот так-то лучше, — усмехнулся Клайус.

— Она определенно не была человеком, ваше величество, — сказал Синтер.

— Я обнаружил документацию, относящуюся к убийству сотрудника Проекта Селдона, некоего Эласа. Он был того же мнения. Его придерживались и другие эксперты.

— Она умерла, — возразил Клайус. — Она убила этого Эласа, а потом умерла сама. О чем тут еще говорить? Ведь Элас хотел убить ее обожаемого Селдона. Вот бы мне такую верную подругу!

Он надеялся, что его познания в этой области не станут слишком очевидны даже для Фарада. Ему хотелось на всякий случай сохранить за собой репутацию глуповатого, ленивого и гиперсексуального юноши.

— Ее похороны представляли собой атомную дезинтеграцию и прошли без официального надзора, — заметил Синтер.

— Таким образом хоронят девяносто четыре процента умерших на Тренторе, — пожал плечами Клайус и выразительно зевнул. — Только тела Императоров хоронят неприкосновенными. Ну и еще — тела некоторых верных министров и советников.

Синтер, похоже, был на грани отчаяния. Клайусу это нравилось куда больше, чем неудачные любовные игры. Но все-таки куда подевалась эта .дамочка? Где же она?

— Дорс Венабили не была человеком, — упрямо проговорил Синтер.

— Зато Селдон — самый настоящий человек. Ты сам показывал мне его рентгенограммы.

— Он извращенец…

— О, во имя небес, Фарад, заткнись! Приказываю тебе оставить в покое Линь Чена. Пусть он сам разгадывает эту маленькую шараду. А мы будем внимательно наблюдать со стороны и посмотрим, что из этого выйдет. Потом предпримем то или иное действие. А теперь оставь меня. Я устал.

Он отключил прием голограммы и присел на нижний ярус силовой перины. Восстановив за несколько минут душевное равновесие, Клайус снова вспомнил о женщине. Куда же она подевалась?

— Эй! — крикнул Клайус.

Дверь, ведущая из опочивальни в ванную комнату, была приоткрыта. Оттуда лился яркий свет.

Император Клайус, которому исполнилось восемнадцать стандартных лет, в одной серицийской ночной сорочке, свободно болтавшейся на теле и обвивавшей лодыжки, скатился с кровати и направился к ванной. Зевая, он лениво поднимал и опускал руки на ходу, разминая их, и был похож на замедленно работающий семафор.

— Эй! — Он никак не мог вспомнить имени своей нынешней наложницы. — Дилла? Или нет — Дина? Прости, милая, ты здесь?

Он толкнул дверь, распахнул ее шире. Женщина, совершенно обнаженная, стояла прямо за дверью. Она, оказывается, была здесь все время. Вид у нее был самый что ни на есть удрученный. Клайус опустил глаза, полюбовался ее пушистым лобком и гладким животом, затем взгляд его скользнул выше, к безупречной формы грудям, и тут… В дрожащих руках женщина сжимала миниатюрный бластер — совсем маленький, какие обычно прячут в карманах просторных платьев или дамских сумочках. Всего лишь гибкий стержень с расширенным концом — большая редкость, такой стоил огромных денег. Казалось, женщине страшно и держать бластер, и целиться из него.

Клайус уже собрался было вскрикнуть, когда что-то со свистом пронеслось мимо его уха, и на бледной лебединой шее женщины появилось маленькое алое пятнышко. Клайус все равно закричал. Прекрасные зеленые глаза женщины закатились, голова запрокинулась назад — словно красавица мечтательно прислушалась к птичьей трели, донесшейся издалека… Клайус кричал протяжно и надрывно. Тело женщины скрутило так, словно оно того и гляди ввернется в пол. Наконец, обмякнув, она рухнула на выложенный узорчатыми плитками пол ванной. Только теперь она ухитрилась нажать на кнопку. Разрядом вырвало часть потолка, вдребезги разнесло зеркало; Клайуса осыпало мелкими кусочками камня и стекла.

Обезумев от ужаса, Император согнулся пополам и, лишившись чувств, упал на усыпанный пылью и обломками пол. Чья-то рука грубо ухватила его и выволокла из ванной. Чей-то голос прошипел в самое ухо:

— Ваше величество, у нее и бомба может быть! Клайус дико зыркнул на своего спасителя и ахнул.

Фарад Синтер потащил его дальше. В коротких пальцах личный Советник Императора сжимал кинетический пистолет, стрелявший нейротоксическими пулями. Это оружие Клайусу было хорошо знакомо — он и сам ежедневно носил такой пистолет при себе. Стандартное вооружение королевских особ и аристократов.

— Фарад… — простонал Император. Синтер резко опустил его на пол — словно хотел унизить. Издав негромкий вздох, Синтер упал поверх Императора, чтобы защитить его, закрыть своим телом.

Вот такое ошеломляющее зрелище и предстало перед вбежавшими через несколько секунд в императорскую опочивальню охранниками.

— Н-н-не из твоих? — дрожащими губами выговорил Клайус, когда Синтер сделал паузу в своей словесной атаке на командора — начальника личной особой охраны Императора.

Синтер был так разъярен, что даже не услышал вопроса монарха.

— Да вас всех надо вывести отсюда и дезинтегрировать! Вы должны немедленно разыскать другую женщину!

Командор, которого звали Джерад Минт, на эти нападки никак не реагировал. Он знаком велел выйти вперед двоим адъютантам, и те встали по обе стороны от Советника Императора. Минт смотрел на Синтера с холодной яростью, которая веками дремала в его генах под спудом военной дисциплины. «Он еще смеет командовать, этот низкородный лакеишка!» — говорил командор всем своим видом.

— У нас имеются ее документы — те, которые вы ей выдали, Советник. Они обнаружены в ее одежде, найденной… в седьмой опочивальне.

— Она самозванка! — взвизгнул Синтер.

— Синтер, это вы препровождаете женщин к его величеству в любое время дня и ночи без надлежащей проверки оных службой охраны, — заметил командор Минт. — Никому из охранников нечего и надеяться на то, чтобы запомнить их всех в лицо, да и вообще увидеть, если на то пошло!

— Они все проходят самую скрупулезную проверку моими подчиненными, а это — это вовсе не та женщина, которую я привел к нему! — брызжа слюной, воскликнул Синтер и ткнул пальцем в сторону Императора.

Тут же опомнившись и поняв, что страшнейшим образом нарушил этикет, он резко отдернул руку. На его счастье, Клайус в это мгновение стоял к нему спиной. А вот командор жестикуляцию Синтера прекрасно видел и потому позволил себе взорваться.

— Как мне уследить за ними, когда они только и делают, что снуют туда и обратно?! Вы с моей службой связи не поддерживаете, и проверку приходящих дам не мы осуществляем…

— Она из тех женщин, которых ты отбираешь, Фарад? — наконец обрел дар речи Император. До сих пор ему было неведомо, что такое подлинный страх. Случившееся потрясло его не на шутку.

— Нет! Я ее раньше и в глаза не видел!

— Но она… такая… славненькая, — отметил Император, глядя на командора глазами порочного мальчишки. Это он сделал нарочно, пора было входить в привычный образ. На самом деле командор Клайусу никогда не нравился. Наверняка он считал Императора инфантильным самцом. Синтер попал в переделку, что само по себе было забавно, но в данный момент — абсолютно ни к чему. У Клайуса относительно Синтера были собственные планы, и ему очень не хотелось бы потерять его из-за роковой ошибки, которая, на счастье, не оказалась фатальной.

— Во Дворце нет и не бывает посторонних — кроме ваших женщин! — процедил сквозь стиснутые зубы командор. — И вот что интересно, Советник, как это вы ухитрились оказаться здесь в нужный момент?

— Да-да, Фарад. Мне тоже интересно, — вставил Клайус и укоризненно поцокал языком.

— Я шел сюда, чтобы лично обсудить с Императором дело чрезвычайной важности! — вскричал Синтер. Взгляд его затравленно метался между Императором и командором.

— А ведь как удобно: может быть, все это было подстроено, чтобы усилить ваше…

Командор не успел закончить фразу. К нему подошел стройный офицер в синей форме и что-то прошептал ему на ухо. Зардевшееся лицо командора вдруг стало лиловым. Губы его задрожали.

— В чем дело? — требовательно спросил Клайус. Голос его прозвучал ровно и громко.

Командор обернулся к Императору и в пояс поклонился.

— Тело женщины, ваше величество…

Синтер рванулся вперед, оттолкнув двоих адъютантов, что стояли по бокам, готовые арестовать его, если бы последовал соответствующий приказ командора.

— Где она?!

Командор облизнул пересохшие посиневшие губы.

— Ее нашли в коридоре этажом ниже. Она…

— Где именно? Документы? Что у нее за документы?

— При ней не найдено никаких документов.

— Это священная территория, командор, — убийственным тоном проговорил Клайус. — Там находится Храм Первых Императоров. Фараду туда ходить не позволено, и уж тем более каким-то случайным женщинам. Вход туда позволен только особам королевской крови и церемониймейстерам. И за эту территорию отвечаете вы.

— Верно, ваше величество. Я немедленно приступлю к расследованию.

— Расследование не должно составить труда, — заметил Клайус. — Синтер, документы снабжены данными о генотипе и голограммой, верно?

— Но тело… это тело… все физические данные, как на голограмме, — пробормотал командор.

— Это самозванка! Документы поддельные! — завопил Синтер и замахал кулаками на охранников и командора. — Беспрецедентная халатность со стороны службы безопасности!

Клайус наблюдал за происходящим с некоторой долей облегчения. Немного помучить Синтера, позлиться на него — это, спору нет, было весьма приятно, но окончательно потерять его — нет, пока терять его было рано. У Клайуса теперь появилось еще несколько козырей, которые он намеревался разыграть в борьбе с Ченом, а ведь именно возглавляемый Ченом Комитет отвечал за личную безопасность Императора.

Из происшествия можно было извлечь пользу, и притом немалую. Ему придется объясниться за этот промах, и ставки Синтера сразу подскочат вверх, но не настолько, чтобы Клайус перестал держать своего личного Советника в узде. И притом произойдет все это легко и просто, без лишних усилий.

— Давайте обследуем ее, — предложил Синтер.

— Я останусь здесь, — решительно заявил Клайус. Он слегка позеленел при мысли об осмотре очередного трупа.

Десять минут спустя командор и охранники вернулись, а с ними и Синтер.

— Все сходится, — радостно заявил Клайусу Синтер, победно размахивая документами. — Вот эта — та, что в ванной, — самозванка, подставное лицо, и в ответе за это вы! — вскричал он и самодовольно указал пальцем на командора.

Командор Минт хранил ледяное спокойствие. Он только кивнул, сунул руку в карман и достал оттуда небольшой пакетик. Все остальные, кто находился в опочивальне Императора, как завороженные, следили за ним.

Командор поднес пакетик к губам.

— Нет! — вскрикнул Клайус и резко поднял руку. Минт замер, во взгляде его мелькнула надежда.

— Но, сир, так велит закон! Он обязан поплатиться за свою халатность! — воскликнул Синтер, который, видимо, опасался, что его обвинитель останется безнаказанным.

— Да, Фарад, я все понимаю, но не здесь же. Здесь уже лежит один труп, еще один — этажом ниже… — Император поднес к губам носовой платок и закашлялся. — Мне здесь потом спать… А мне надо сосредоточиться, а это и так будет непросто, и без всего… этого.

Он махнул рукой Минту. Тот послушно кивнул и вышел из опочивальни в коридор, дабы там исполнить свой последний долг.

Даже на Синтера этот скорбный ритуал произвел впечатление, хотя он и не пошел следом за командором, дабы лично засвидетельствовать самоубийство. Клайус поднялся с кровати и отвернулся, не глядя, как из ванной выносят на носилках труп террористки-неудачницы.

Синтеру он сказал:

— Через час. Дай мне немного прийти в себя, потом расскажешь, что там у тебя за вещественные доказательства, и приведешь ко мне Морса Планша.

— Будет исполнено, сир! — с нескрываемым энтузиазмом отозвался Синтер и торопливо вышел.

«Пусть думает, что одержал великую победу. А Линь Чен пусть хоть немножко поплатится за свою глупость. И пусть все теперь попляшут вокруг того, кого считают молокососом и тупицей. А уж я повеселюсь на славу! Я остался жив! Это перст судьбы!»

Глава 38

Роботы испытывают восторг совсем не так, как люди. Лодовик не раз видел, как в течение нескольких десятков лет Дэниел справлялся со множеством сложнейших задач, но и представить себе не мог, насколько глубоко распространялось влияние Дэниела на разные уровни бюрократических инфраструктур Трентора. Исполняя роль премьер-министра Димерцела, Дэниел наверняка уделял много времени (вероятно, те часы, которые человеку бы понадобились для сна) внедрению поддельных сведений, инструкций и нужных ему изменений в имперские и дворцовые компьютерные сети. Наверняка эти изменения были таковы, что спокойно могли остаться не замеченными в течение десятков и даже сотен лет, более того — они сохранялись и переходили с уровня на уровень при каждом очередном усовершенствовании «начинки» компьютеров или их профилактическом ремонте. Мало того, все эти измененные сведения распространялись и попадали в базы данных компьютеров других секторов по всему Трентору.

Риссик Нумант — новое имя Дэниела и человек, которому было присвоено это имя, — был «создан» несколько десятков лет назад. Дэниел просто добавил ряд подробностей относительно внешности этого вымышленного персонажа, и пожилой мужчина, выдающийся деятель в области теории дипломатии, вернулся к жизни на Тренторе. Когда-то он вращался в высшем свете и появлялся на множестве вечеринок, но мало кто теперь помнил его. Некогда он имел репутацию коварного и безжалостного соблазнителя, однако надо отметить, что дамы, которых он соблазнял, предавались соблазну без всякого сожаления. Уже нескольких десятков лет он не принимал заметного участия в светской жизни Трентора, удалившись на планету Дау в звездной системе Тысячи Золотых Солнц, где (согласно слухам) более двадцати лет обучался тому, как сдерживать низменные инстинкты, в рядах приверженцев тайной секты под названием «монахи-кортиканцы».

Словом, «легенда» вышла настолько правдоподобной и совершенной, что Лодовик даже сожалел о том, что эта роль выпала ему ненадолго. Роботы удивляются не так, как люди. Лодовик обнаружил, что Дэниел намерен предоставить ему при выполнении порученного задания на Тренторе полную свободу и безнадзорность. Он должен был поселиться в небольшой квартире недалеко от торгового района в Имперском секторе (это была еще одна конспиративная квартира, пустовавшая, но регулярно оплачиваемая) и нанести несколько визитов старым знакомым, которые, без сомнения, помнили его либо совсем смутно, либо не помнили совсем. Постепенно, в течение несколько месяцев Риссик Нумант должен был вернуться на социальную сцену, произвести соответствующее впечатление, а затем — ждать нового эпизода, который ему предстояло сыграть в планах Дэниела, — быть может, этот эпизод каким-то образом касался Гэри Селдона.

Любят роботы тоже совсем не так, как люди. Лодовик в его нынешнем, новом качестве — качестве робота, не связанного ограничениями, накладываемыми Тремя Законами, — считал Дорс Венабили необычным творением, в некотором роде совершенным образцом для подражания. В Дорс он видел нечто такое, что люди бы назвали трагичностью. Она была немногословна и подавала голос только тогда, когда к ней обращались непосредственно, а в разговоры других роботов Дорс практически не вмешивалась. Казалось, она погружена в собственные мыслительные процессы, и Лодовик догадывался почему. Скорее всего понимал это и Дэниел.

Пристрастие к конкретному человеку могло сказаться на роботе крайне пагубно. Такие роботы организовывали всю свою внутреннюю эвристику в целях удовлетворения всех потребностей своего хозяина, для ликвидации любых проблем, с которыми тот мог столкнуться. Дорс, невзирая на ремонт и перестройку, произведенные Яном Кансарвом, пока не избавилась — а вероятно, никогда не сможет избавиться — от влияния Гэри Селдона. В древности такое состояние именовалось фиксацией. Лодовик знал, что Дэниел некогда пережил фиксацию на легендарном Бейли, Элайдже Бейли.

Дорс получала последние инструкции от Дэниела по микроволновой связи. Они стояли на расстоянии метра друг от друга в небольшой гостиной с низким потолком, а Лодовик терпеливо ждал у двери. Покончив с инструктажем, Дэниел обернулся к Лодовику:

— Скоро начнется судебный процесс над Гэри. По окончании процесса возникнут большие сложности. Сейчас мы все обязаны заняться самой важной работой…

Дорс подошла к ним, все трое теперь стояли по кругу. В голосе Дэниела слышалась дрожь. Он был озабочен — вероятно, это чувство было вызвано тем, что он слишком долго играл роль разных людей.

— Надвигается ключевой момент Времени Противостояния. Если нас постигнет неудача, в течение тридцати тысячелетий человечество ожидают распад и страшные страдания, ужас которых ни один из нас вообразить не в состоянии. Этого не должно случиться, и это не произойдет.

Лодовик тоже чувствовал дрожь, но она была вызвана другими ощущениями, и страх его был совсем иным. Он мог представить, что случится, если Дэниел одержит победу, — это означало тысячелетия тягучего, безопасного существования для человечества, со всех сторон обложенного мягкими подушками и скованного обшитыми бархатом цепями. В конце концов человечество от этой трогательной заботы превратится в огромную, уютно устроенную мирную массу, безмозглый грибковый нарост, за которым ухаживают услужливые машины. Дорс, ныне — Дженат Корсан, стояла между двумя роботами-мужчинами, спокойная и молчаливая, и ждала. Роботы и спокойствие выражают иначе, не так, как люди.

Дэниел еле заметно дал знак правой рукой. Лодовик и Дорс вышли.

Каждому из них предстояло сыграть новую роль. Ученые давно считают, что составленная Гаалем Дорником биография Гэри Селдона страдает наличием заметных пробелов. И когда речь идет о событиях, при которых Дорник не присутствовал лично, а также тогда, когда он был связан в свободе изложения событий официальным «житием» Селдона, и, тем более, в тех случаях, когда редакторы и цензоры срединного периода Эры Академии просто-напросто выпускали некоторые подозрительные абзацы, нам следует более глубоко изучать обстоятельства тех или иных событий, искать их тайные разгадки, дабы яснее понять, что именно произошло в том или ином конкретном случае…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ», 117-е издание, 1054 г . Э.А.

Глава 39

За Гэри Селдоном явились в Стрилингский Университет. Пришедших было двое — мужчина и женщина, и они и не подумали сразу отрекомендоваться сотрудниками Комитета Общественного Спасения. Нет, они явились под видом студентов. В кабинет Селдона они вошли согласно предварительной договоренности — для того якобы, чтобы взять у него интервью для студенческой газеты.

Женщина, которая явно была главной из двоих, отогнула обшлаг гражданского платья и продемонстрировала Селдону официальный знак Комитета — звездолет, солнце и жезл правосудия. Она была невысокого роста, крепкого телосложения, широкоплечая, с тяжелым подбородком.

— Не стоит устраивать шумихи, — выразила она свое мнение.

Ее спутник — высокий худощавый мужчина со сосредоточенным выражением лица и снисходительной улыбкой, согласно кивнул.

— Конечно, не стоит, — отозвался Гэри и принялся собирать бумаги и библиофильмы в портфель, который приготовил как раз для такого случая. Он надеялся, что ему удастся поработать в свободное от судебных заседаний время.

— Это вам не понадобится, — сказала женщина, отобрала у Гэри все, что тот собирался взять с собой, и аккуратно положила рядом со столом. Несколько листков выбились из стопки, и Селдон наклонился, чтобы подровнять их. Женщина положила руку ему на плечо, он обернулся. Комитетчица решительно покачала головой.

— У нас нет времени, профессор. Оставьте на мониторе в вашем кабинете сообщение о том, что вас не будет на месте две недели. На самом деле вы можете вернуться и гораздо раньше. Если все закончится благополучно, вы сможете возобновить свою работу.

Гэри выпрямился, сжав губы, обвел взглядом кабинет и кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Но через несколько часов сюда должен зайти один мой сотрудник, а я не знаю, где его найти, чтобы предупредить.

— Мне очень жаль. — Женщина сочувственно приподняла брови. Затем без лишних слов комитетчики вывели Селдона из кабинета.

Поначалу Гэри сам не мог понять, как воспринимает собственный арест. Он нервничал? Испугался? Ни первое, ни второе слово не были бы преувеличениями. Но сверх того он ощущал уверенность, хотя во все, что лежало за пределами ближайшего будущего, нельзя было верить с определенностью. Быть может, то, что он видел с помощью Главного Радианта, было, скажем, не его линией жизни, а линией жизни другого профессора, другого ученого-психоисторика, который жил через пятьдесят или сто лет. Быть может, все закончится его незаметной казнью, и тогда конец всем его трудам.

Все сотрудники, которых Селдон собрал для работы над Проектом, будут уволены. Быть может, Дэниел вновь соберет их после смерти Гэри… Все это очень удручало. Но старость научила Гэри тому, что жизнь — это всего лишь своеобразная отсрочка смерти, и тому, что отдельные люди играют какие-то роли лишь в течение краткого промежутка времени. Некоторых, особо важных людей могли клонировать, если уж общество никак не могло без них обойтись. Конечно, Гэри не считал себя настолько выдающейся персоной, чтобы его клонировали… Однако выведенные им формулы в том или ином виде говорили именно о его значительности.

В принципе Гэри никогда ничего не имел против того, чтобы его считали самонадеянным человеком, но считал, что такого же успеха мог добиться как он, так и кто-то другой на его месте.

Комитетчики провели Гэри к аэромобилю без опознавательных знаков, стоявшему у главного входа в многоквартирный блок. Не запрашивая разрешения на взлет, аэромобиль набрал высоту, пролетел между двумя опорными башнями и помчался по маршрутной линии из Стрилинга в направлении Имперского сектора. Гэри не раз доводилось летать по этой трассе.

— Не нервничайте, — посоветовала Гэри женщина.

— Я не нервничаю, — солгал Гэри, взглянув на нее. — И многих вы арестовали в последнее время, позвольте поинтересоваться?

— Я не уполномочена отвечать на подобные вопросы, — ответила она с радостной усмешкой.

— Нам нечасто приходится арестовывать таких знаменитостей, — признался мужчина.

— А откуда вы обо мне знаете? — спросил Гэри с искренним любопытством.

— Мы вам не невежды какие-нибудь, — буркнул мужчина. — Мы очень даже в курсе высокой политики. В работе, знаете ли, помогает.

Женщина ожгла напарника предупреждающим взглядом. Тот пожал плечами и уставился вперед.

Когда судно влетело в главный транспортный туннель, проложенный в барьере безопасности, окружавшем Имперский сектор, Гэри стал смотреть вперед. Вскоре судно вылетело из туннеля, резко отклонилось влево от основного потока воздушного транспорта и двинулось вокруг темно-синего гладкостенного цилиндра — башни, поднимавшейся почти до самой поверхности купола. Через некоторое время пилот сбросил скорость, аэромобиль едва заметно тряхнуло, и он опустился на платформу, расположенную примерно на середине высоты башни. Платформа втянулась внутрь, аэромобиль оказался в ярко освещенном ангаре.

До начала судебного процесса заняться Гэри было положительно нечем, а начаться процесс должен был очень скоро, только в этом он и был уверен. «А все остальное, — думал Гэри, — это психоистория».

Глава 40

Лодовик стоял обнаженный посреди своей новой квартиры. Кожа с правой стороны туловища была отогнута. Он работал над механикой. Края биологических слоев заживлялись сразу же после надреза. Из них не сочились ни смазочные, ни питательные жидкости, хотя «ранки» для пущей убедительности были украшены фальшивыми капельками крови. Если бы Лодовик пожелал, он мог бы устроить весьма показательное кровотечение, но сейчас устраивать спектакль было не для кого, и вскоре предстояло восстановить целостность искусственных кожных покровов. То, что он предпринял, было очень разумным шагом.

Он понимал хитросплетения прагматизма, маневры большой политики. Он не мог понять, почему Дэниел решил ему доверять, почему предоставил полную свободу, не назначив даже испытательного срока, в течение которого внимательно бы наблюдал за ним. Первое объяснение могло заключаться в том, что он дал распоряжение Яну Кансарву во время осмотра и ремонта вживить в тело Лодовика крошечный передатчик. Никакого передатчика Лодовик не обнаружил, но обнаружил бы, если бы таковой был в наличии. Его тело не излучало никакой энергии, помимо той, какая должна была исходить от тела обычного человека — инфракрасные лучи, ряд других волн… но ни одна не содержала кодированной информации. Ни в одной из полостей тела Лодовика никаких устройств такого типа не обнаружилось.

Он восстановил целостность кожных покровов и задумался о второй вероятности: о том, что Дэниел станет наблюдать на ним, как только он выйдет из квартиры, — либо лично, либо с помощью других роботов и даже нанятых им людей. Организация Дэниела была многочисленной и разнообразной по составу. Ожидать от него можно было положительно чего угодно.

Существовало и третье возможное объяснение, менее вероятное, чем первые два: Дэниел ему по-прежнему доверял…

И еще одно, четвертое, настолько маловероятное, что о нем и думать-то не стоило. «Я — частица какого-то еще более глобального плана. Дэниел знает о моих метаморфозах, о том, что они сохранились, и нашел какой-то способ использовать их».

Лодовику никогда бы не пришло в голову недооценивать интеллект и изобретательность думающей машины, которая просуществовала двадцать тысяч лет. Миновал час, два часа, и Лодовик понял, что впал в опаснейшее состояние неспособности принять решение. Казалось, какое действие он ни предпримет, все безуспешно.

Он стряхнул оцепенение и подключил все резервные системы. Приток энергии и силы — ощущение восстановления искусственной кожи, на которой не останется ни единого рубца, — порадовал Лодовика. У него было как минимум одно важное преимущество перед людьми. Заключалось оно в том, что его ни в малейшей степени не волновало, останется он в живых или погибнет. Волновало его единственное: сумеет ли он помочь людям — и теперь он яснее ясного видел, как это сделать.

Дэниел обмолвился о роботской оппозиции — кельвинистах. Несколько раз Лодовик слыхал о них и прежде, от других роботов. Роботы, как и люди, тоже были подвержены слухам. Если кельвинисты до сих пор существовали (Дэниел не сказал об этом определенно), значит, некоторое их число вполне могло находиться на Тренторе — в том случае, если они решили, что у них есть хоть какой-то шанс одолеть Дэниела.

Лодовик быстро оделся и немного изменил свою внешность — настолько, насколько мог это сделать усилием воли. Теперь он выглядел намного моложе, чуть стройнее, цвет его волос стал ярким, соломенно-желтым.

Теперь он не напоминал ни прежнего Лодовика, ни новоявленного Риссика Нуманта. Тем не менее основные телесные и физиогномические признаки остались прежними. И конечно позитронный мозг. Встреться Лодовик с Дэниелом и в этом обличье — ему бы не удалось долго того дурачить.

Лодовик понимал, что ему следует как можно скорее уйти из квартиры и приступить к поискам. Он сомневался, что времени у него — не больше суток, а потом Дэниел вполне мог заподозрить неладное.

Он должен обзавестись кое-какой информацией и сделать все возможное за крайне ограниченное время.

К счастью, Лодовик знал, с чего начать. Начать он намеревался с частной библиотеки, подаренной Императору Агису XIV богатейшей из владельцев Флешплея, чудаковатой женщиной-интеллектуалкой Гай Маркин. Император передал эту библиотеку Имперскому Университету пангалактической культуры, не удосужившись даже ознакомиться с презентованными ему материалами — узкоспециальной и почти бесполезной подборкой, так, по крайней мере, говорили. Имперский Университет передал коллекцию Имперской Библиотеке, а потом и Университет, и Библиотека о щедром подарке Гай Маркин благополучно забыли.

Имея титул почетного ректора Имперского Университета — ранга, введенного Ченом несколько лет назад, — Лодовик знал коды и пароли, ведущие во все помещения Университета, включая и библиотеку Гай Маркин.

Там он найдет тысячелетние легенды и мифы, собранные со всей Галактики, дистиллированные мечты, видения и ночные кошмары с миллионов планет, населенных людьми.

Другой, более оптимальной точки отсчета Лодовик просто представить себе не мог.

Глава 41

Странная, подобная подводному течению напряженность охватила все ярусы движущихся тротуаров в районе Агоры-Вендорс. Казалось, люди почувствовали приближение страшного урагана.

Клия и Бранн шли вдоль огромного внутреннего «колодца», по периметру которого располагались торговые ряды. Клия посмотрела вверх. Взгляд ее скользил по мощной дуговой опоре, установленной по одну сторону площади. На этой прочной опоре покоились сотни ярусов, уходившие вверх почти до самого купола — километра на три-четыре, где опора, казалось, растворялась в небе, подернутом золотистыми облаками. Ниже располагалось еще несколько десятков ярусов, и все они были запружены народом. Гул сотен тысяч голосов вздымался вверх и падал вниз, превращаясь в подобие непрерывного басовитого рычания. Если бы Клия когда-нибудь слышала шум настоящего океана, она могла бы сравнить этот звук с рокотом прибоя, но ей не с чем было его сравнивать, кроме как с бесконечным шумом вод двух рек — Первой и Второй, мощь которых не умалялась даже тем, что они издавна текли по искусственным руслам.

Клия морщила нос и старалась не отставать от Бранна. Позади бесшумно катился автопогрузчик. Его колеса были украшены декоративными цветными колпаками, контейнеры покрывала ткань яркой расцветки.

Верхние ярусы Агоры были едва видны отсюда. Мир, где совершали покупки представители аристократических семейств, был скрыт от глаз. Один-два уровня на самом дне Агоры предназначались для рядовых граждан. Вдоль нижних и средних ярусов передвигались многочисленные толпы «Серых» — имперских чиновников разных рангов и степеней зажиточности. Одеты все они были характерно — в одежду приглушенных цветов. Мужские и женские наряды не слишком отличались друг от друга, только в одежде множества шагавших рядом с родителями детей встречались более или менее яркие цвета.

«Серые», наводнявшие Агору-Вендорс на время перерыва в работе или на два дня отпуска, полагавшиеся им раз в год, расступались и давали дорогу Клие, Бранну и автопогрузчику, со скучноватым любопытством поглядывая на яркое транспортное средство. Вероятно, они гадали, не везут ли поставщики что-нибудь такое, что они могли бы себе позволить приобрести, — что угодно, что хоть немного развеяло бы их бесконечную скуку…

Функции «Серых» Клия понимала достаточно отчетливо: они были хранителями колоссальной иерархической системы повиновения и исполнительности, они занимались распределением ресурсов и субсидий, управляли притоком гигантского объема информации, решали проблемы управления всеми гражданскими службами и работами на планете. Далити редко общались с «Серыми» непосредственно, поскольку за сектором присматривало далитанское муниципальное Бюро Прогресса, где почти все должности занимали коренные далити, отбираемые «Серыми» — сотрудниками регионального совета по занятости населения и распределению энергетических ресурсов — из рядов каждого нового поколения. Естественно, Клия относилась ко всем, кто работал в Бюро, с искренним состраданием, но не сомневалась, что они отнеслись бы с состраданием к ней, знай они о ее существовании.

И вот теперь она воочию наблюдала за тем, как присматривают за самими «Серыми» и как им от этого невесело и неловко. По ярусу группами в три-четыре человека ходили полицейские, но не из полиции региона, а из Имперского особого отдела — то есть это были напарники тех самых полицейских, что в свое время гнались за Клией и вынудили ее отправиться на поиски Каллусина, человека в тускло-зеленом плаще. Семейства «Серых», передвигавшиеся вдоль бесчисленных витрин, боязливо прижимали к себе детишек и подозрительно поглядывали на полицейских. В их взглядах чувствовался особый, тренируемый годами бюрократический ум. Они знали законы, были осведомлены о тонкостях социальной структуры Трентора — это было у них в крови, — и потому они инстинктивно ощущали, что происходит что-то нетипичное, что привычное равновесие сил нарушено. «Серые» поспешно отступали от арочных переходов, ярус быстро пустел.

Бранн, мрачно насупившись, упорно шел вперед.

— Надо сматываться отсюда. Наверное, они за нами охотятся, — еле слышно прошептала Клия, прижавшись к Бранну потеснее.

Он покачал головой.

— Я так не думаю, — сказал он. — А нам обязательно надо доставить этот заказ.

— А если нас поймают? — спросила Клия. Лицо ее подернулось морщинками.

— Спокойно. Не поймают, — отозвался Бранн. — Я знаю десяток тайных выходов отсюда и с десяток хозяев магазинчиков рядом. — Он нарочито небрежно махнул рукой вправо и влево. — Они не будут возражать, если мы пройдем через их заведения.

Клия втянула голову в плечи. Заверения Бранна ее нисколько не успокоили. Хоть она подумывала о том, как бы половчее удрать от Плассикса, но, уж конечно, она не мечтала сразу оказаться в лапах полицейских. На самом деле, в последние пару часов, пока они с Бранном доставляли в магазины анакреонских кукол и прочие безделушки, Клия все меньше и меньше думала о побеге…

Бранн был так мужественен, так не похож на эфемерных, высушенных и бесстрастных «Серых»! Клие казалось, что он просто-таки горит, светится на их фоне, подобно маяку в ночи. Ее инстинкты, лежащие за пределами рационального мышления, подсказывали ей, как было бы славно, если бы между ней и этим сильным мужчиной с красивыми черными глазами и крепкими подвижными руками наладилась прочная связь. Ей рисовались интимные прелести такой связи, и она гадала, как могла бы повести себя наедине с Бранном в порыве страсти, на что была бы способна, чтобы ему с ней было хорошо.

Клия не сомневалась, что подобные мысли посещают и Бранна. Она поверила ему, когда он сказал, что не пытается воздействовать на нее внушением.

От неудачного сочетания страха с раздумьями о страстных утехах у Клии разболелась голова.

— Давай поторопимся, — попросила она. Бранн упрямо покачал головой.

— Они не нас ищут, говорю тебе, — уверенно заявил он.

— Да почему ты в этом так уверен? — хрипло прошептала Клия.

— Слушай. — Бранн указал на толпы к северу от того места на ярусе, где они сейчас находились. Народ в той стороне сбивался плотнее, отовсюду сбегались полицейские.

Клия напрягла слух и сознание — и ощутила неприятное и знакомое чувство присутствия той женщины, что когда-то охотилась за ней в Дали. Она почувствовала, как сознание этой женщины крадется, подбирается к ее сознанию, и инстинктивно сжала руку Бранна.

— Это она! — прошептала Клия.

Толпа неуклонно увлекала их в ту же сторону. Бранн придвинулся к Клие, понимающе кивнул и обнял девушку, как бы стараясь защитить. Клия без колебаний приняла его защиту. Неожиданно между толпами «Серых» всего в десяти метрах от Клии и Бранна вынырнул небольшой аэромобиль, летящий в нескольких сантиметрах от тротуара. В аэромобиле сидели светловолосый, гладковыбритый офицер Имперской службы безопасности, двое вооруженных охранников и невысокого роста женщина с напряженным взглядом и жесткими темно-рыжими волосами.

Клия почувствовала, как женщина обшаривает сознанием ряды «Серых» по обе стороны от машины, увидела ее морщинистое некрасивое лицо.

Женщина вертела головой из стороны в сторону, аэромобиль медленно и лениво плыл вперед. Деваться было некуда. Со всех сторон Клию и Бранна окружали глухие стены закрытых магазинов.

Когда Бранна и Клию отделяло от машины всего три метра, а между ними и аэромобилем осталось лишь трое-четверо «Серых», Вара Лизо вдруг беспокойно заерзала на сиденье и уставилась на Клию в упор. Их взгляды встретились. Клия отчетливо ощутила прикосновение к своему сознанию и почти физически оттолкнула ту, что вторглась в ее разум. Вара Лизо дернулась, словно ужаленная.

Лизо не спускала глаз с Клии. Мгновение — и ее лицо скривилось в резкой, неприятной усмешке. Она коротко кивнула Клие, как равная, признавшая равную, и отвернулась. Прикосновение к разуму Клии стало подобным легкому перышку, миновало ее сознание, удалилось.

Бранн бережно отвел Клию к краю перехода.

— Это была та самая, что охотилась за тобой, верно? — спросил он.

Клия кивнула.

— Но… она даже не обратила внимания на меня! — изумленно проговорила она, глянув на Бранна широко открытыми глазами. — Она меня нашла… она могла заполучить меня…

— Нас, — уточнил Бранн.

— И не обратила на нас никакого внимания! Бранн озабоченно нахмурился и покачал головой.

— Каллусину и Плассиксу будет интересно узнать об этом, — сказал он. — За кем же она теперь гоняется?

— Вернемся? — спросила Клия.

— Нужно доставить еще два заказа, — ответил Бранн и усмехнулся — не то чтобы упрямо или самоуверенно, нет, скорее спокойно и сдержанно. — Трентор прожил двенадцать тысяч лет. И эта новость уж как-нибудь потерпит пару часов.

Глава 42

Лодовик подошел к маленькой двери в полутемном вестибюле. Когда он прикоснулся к двери, вспыхнул свет и негромкий голос запросил пароль для входа. Лодовик произнес пароль, дверь открылась.

В библиотеке царил полумрак. Лишь кое-где пестрели тусклые пятнышки золотистого света. Первая комната была круглой, не более трех метров в поперечнике. Посередине стоял стол, на котором не было ничего, кроме небольшой, стоящей под углом подставки. Скорее всего она была предназначена для древних источников информации типа настоящих, бумажных книг. Стол и подставка были очень старые, им было много тысяч лет. Их окружало и защищало поверхностное консервационное поле, напоминавшее силовое поле, используемое для самообороны.

Лодовик несколько секунд постоял около стола. Мелодичный женский голос, принадлежавший самой Гай Маркин и теперь используемый автоматизированным сервером библиотеки, осведомился, какие темы интересуют посетителя.

— Кельвин, Сьюзен, — ответил Лодовик и ощутил странный трепет при звуке этого древнего и могущественного имени. Он не ожидал, что такой откровенный ход принесет успех, и не ошибся. Сервер перечислил тридцать две Кельвин, из них — две Сьюзен. Все эти люди жили относительно недавно — каких-нибудь несколько тысяч лет назад — и не имели ничего общего с праматерью роботов. О кельвинистах в анналах библиотеки также не было никаких упоминаний.

— «Вечные», — изменил свой запрос Лодовик, — с упоминаниями о заговорах бессмертных существ.

Несколько секунд спустя сервер спроецировал отрывок рукописного текста на подставку. Создалось удивительное впечатление самой настоящей открытой книги.

— Мифы о «Вечных», — проговорил компьютер. — Составлены коллективом из трехсот авторов, текст в девяносто двух томах с документальными приложениями продолжительностью двадцать девять часов, изданы в восемь тысяч сорок пятом — восемь тысяч шестьдесят восьмом годах галактической эры. Авторизованные труды на тему, которая в последнее время изучается крайне мало. Это единственный экземпляр издания, имеющегося на Тренторе и на тысяче главных планет Империи.

Лодовик наблюдал за тем, как с пола поднимается складной стул, но, поскольку садиться не собирался, отменил эту операцию. Он просто встал перед спроецированной на подставку книгой и начал с огромной скоростью поглощать материал.

Книга содержала неимоверное количество сведений, которые казались Лодовику бесполезными и скорее всего ложными, — бесчисленные легенды и сказки, накопившиеся за много тысяч лет. С некоторым интересом он отметил, что за последние несколько тысячелетий число подобных легенд значительно уменьшилось, и не только число легенд о «Вечных». Люди, живущие на Тренторе и большинстве главных планет Империи, просто-напросто утратили интерес к любым сказкам, да и не только сказкам, а к самым ярким эпизодам собственной истории.

Детство человечества давно миновало. Оно повзрослело. Теперь заботы имперских цивилизаций лежали исключительно в прагматической плоскости. И чувство юмора явно пошло на спад, в чем Лодовик удостоверился, прочитав послесловие к изданию, написанное неким ученым менее полутора тысяч лет назад. Затем неожиданно перед ним появилось голографическое изображение Гай Маркин собственной персоной. Она неподвижно стояла в небольшой комнатке, у ее ног тускло горела подпись: «Отрывок из устной лекции. Дата не обозначена».

— Найти и продемонстрировать, — распорядился Лодовик. Изображение ожило, задвигалось, Гай заговорила:

— Упадок юмористики и комедийности в мифах и развлекательных жанрах современной имперской культуры представляется неизбежным и вполне устраивает трезвомыслящих дворян и «Серых» нашего времени. Однако некоторые выдающиеся деятели резко ощущают ущербность фантастических жанров. На первый план в наше время вышли будничные, прагматические потребности. Современные представители правящих классов и творческой интеллигенции мечтают и смеются реже, чем когда-либо на протяжении всей истории человечества. Это не относится к рядовым гражданам, но их юмор на протяжении тысячелетий как был, так и остался грубоватой коллекцией анекдотов и рассказов, в которых высмеиваются представители других социальных слоев населения, но при этом напрочь отсутствует предвидение и даже самоирония. Все подавлено, поглощено безудержной погоней за стабильностью и комфортом…

Лодовик прокрутил эту довольно продолжительную лекцию в ускоренном режиме и наконец наткнулся на связь с текстом, который искал, и той темой, которая его интересовала.

— Некоторые, — продолжала свое повествование Гай Маркин, — обвиняют в этих интеллектуальных провалах пагубное влияние лихорадки, которой подвержены почти все дети младшего возраста. Однако это заболевание почему-то не слишком заметно сказывается на представителях наименее обеспеченных слоев населения. Аристократия и интеллигенция, однако, по данным ряда статистиков, перенеся это заболевание, страдают значительным ослаблением интеллекта. Существует множество преданий о загадочной природе лихорадки. Наиболее известная легенда повествует о древней войне между планетами, называвшимися Земля и Солярия. Роботы, как утверждается в этой легенде, являлись переносчиками заболевания с планеты на планету. Некоторые из этих роботов…

Лодовик гадал, как это проведенное эксцентричной дамой глубокое аналитическое исследование было в свое время воспринято лучшими умами Империи — выдающимися учеными Университета. Но даже Гэри Селдон не удосужился заглянуть в собрание книг Гай Маркин. Быть может, вследствие некоего запрета со стороны Дэниела.

Лодовик стал слушать дальше:

— …Наиболее часто в качестве объяснения причин детской лихорадки в данных легендах приводится конкуренция между людьми за колонизацию Галактики. Лихорадка могла якобы стать оружием в этой конкуренции. Однако существует и другое, альтернативное объяснение. Оно прямо указывает на «Вечных», которые боролись со служителями Солярии в целях предотвращения таинственного преступления, описание которого начисто отсутствует во всех известных источниках. «Вечные», как утверждается в легендах, искусственно разработали лихорадку для управления людьми во имя подавления их врожденных разрушительных инстинктов. «Вечные» в этих преданиях описываются в виде бессмертных людей, но встречаются и упоминания о них как о роботах-долгожителях с необычайно высоко развитым интеллектом…

«Вот оно, — подумал Лодовик. — Опять. Попытка роботов взять под контроль деструктивные проявления деятельности людей. Но что же это за величайшее преступление?»

Не то ли самое, на которое вскользь намекнул Дэниел и которое, вероятно, совершили те самые роботы, в незапамятные времена выразившие несогласие с планами Дэниела?

Дэниел определенно был «Вечным», а быть может — единственным «Вечным», самой древней мыслящей машиной в Галактике…

Древнейшим и самым верным великой идее кукловодом.

Лодовик отвел взгляд от изображения Гай Маркин и попытался понять, почему сделал это. Чьи-то мысли тревожили его, но при этом они, казалось, не возникали ни в одном из ответвлений его собственного мышления.

Он вспомнил о еле заметных прикосновениях, которые почувствовал тогда, на гибнущем звездолете, о странных ощущениях — словно какой-то призрачный разум откликается на его отчаянную мольбу. До сих пор Лодовик предполагал, что все было как-то связано с пагубным воздействием потока нейтрино, но Ян Кансарв не выявил в нем повреждений.

Воспоминания о тех ощущениях можно было легко найти и повторно проиграть. К этим обрывкам памяти, к этим еле ощутимым прикосновениям, словно ярлык, приклеилось имя: Воларр или Вольдарр.

Однако ничего существенного и полезного Лодовик выудить не смог.

Он вернулся к поиску. Не прошло и трех часов, как он изучил главные тома собрания легенд. Он мог бы исследовать их и на более высокой скорости, но дисплеи библиотеки были рассчитаны на людей, а не на роботов. Роботы, наделенные человеческим или сверхчеловеческим разумом, согласно всем документам, собранным в библиотеке Гай Маркин, давным-давно перестали существовать, если и существовали когда-либо.

Лодовик выключил аппаратуру и покинул библиотеку. Когда он миновал массивные парадные двери, перед ним возникло изображение Гай Маркин.

— Вы — первый посетитель за последние двадцать лет, — проговорила голограмма. — Прошу вас, приходите еще!

Лодовик смотрел на голограмму, пока та не угасла. Затем вышел из-под навеса и зашагал, затесавшись в толпу «Серых», по ярусу Агоры-Вендорс, предназначенному для граждан среднего достатка. Так много частиц головоломки нужно собрать воедино, а головоломке — несколько тысяч лет, и много кусочков потерялись или были где-то нарочно спрятаны… В позитронием мозге Лодовика эхом звучала и оформлялась в выводы, которые затем формировались во впечатления и гипотезы, мысль о том, каким образом имперская культура (а может быть, и детская лихорадка?) сказалась на природе человеческой. То, над чем некогда человечество смеялось, то есть состояние застоя, теперь стало нормой жизни. Ведущие художники, ученые, инженеры, философы и политики с готовностью подписывались под достижениями прошлого, но уже давно не создавали ничего нового. Теперь немногие даже и помнили прошлое достаточно отчетливо для того, чтобы знать былые открытия! Да и само прошлое мало кого интересовало — не интересовало уже сотни и даже тысячи лет.

Свет угас. Стабильность и застой в течение тысячелетий в итоге вели к загниванию.

«Дэниел использует этого психоисторика для подтверждения того, что ему и так известно, — что лес человечества неимоверно запущен, что в нем полным-полно гниющих деревьев, что он отчаянно нуждается в вырубке, которой Дэниел ни за что не допустит!»

Лодовик остановился. Толпа людей, наводнившая Агору-Вендорс, отхлынула назад. Он прислушался к перешептываньям и крикам. Отряд имперских полицейских протискивался сквозь толпу. Лодовик отступил, нашел проход к более мелким магазинчикам. Он хотел выглядеть как можно менее подозрительно. Он понятия не имел о том, кто мог следить за ним и кто мог доносить о нем Дэниелу — человек или робот. Но пока он ничего такого не сделал, чтобы вызвать подозрения…

Совсем рядом с проходом он услышал хриплый женский крик и приказ:

— Не дайте ему уйти!

Лодовик остановился, обернулся и увидел, что полицейские свернули в проход. За ними следом летел аэромобиль, в котором сидела женщина. Лодовик почувствовал, как что-то пронзило его насквозь — еле заметное, легкое, как перышко. Он сразу понял: эта женщина — менталик.

Он кое-что знал о менталиках, которых набирает Гэри Селдон для создания и поддержки альтернативы Первой Академии, но никто из них не был так могуществен, как эта женщина, и, уж конечно, никто из них и не подумал бы за ним охотиться!

А женщина определенно охотилась именно за ним. Она указала в его сторону и снова дико закричала. Лодовик понимал, что даже мгновенное изменение внешности ему не поможет: эта женщина была сосредоточена на чем-то более глубоком. «Она знает, что ты — другой».

И снова голос внутри его, а следом — целый каскад умозаключений, к которым Лодовик сам не пришел, и в итоге главный вывод: эта женщина нащупывала поля, вырабатываемые его мозгом, изготовленным из иридиевого сплава!

В экстренной ситуации Лодовик мог передвигаться с невероятной скоростью. Мгновение — и хозяева магазинчиков в узком переходе, где шла торговля антиквариатом и безделушками, поняли, что полицейские гонятся за полноватым, непрезентабельным мужчиной, а в следующее мгновение тот попросту исчез, будто его и не было.

Вара Лизо вскочила с сиденья, ее лицо пылало от гнева и волнения.

— Он сбежал! — вскрикнула она и со злости заехала полицейскому, сопровождавшему ее, увесистую затрещину, словно нашалившему мальчишке. — Это ты дал ему сбежать!

Из другого прохода вывалил еще один отряд полицейских.

Полноватый мужчина быстро прошагал мимо них, подталкиваемый волной хозяев и покупателей магазинчиков, сбившихся в кучу, словно рыба в неводе. «Серые» гневно кричали и обещали пожаловаться в местный Совет.

Лодовик не рисковал идти слишком быстро в окружении такого огромного числа людей. Он мог причинить боль случайному спутнику. Этого он хотел избежать во что бы то ни стало, хотя и понимал, что, если положение станет предельно опасным, он, робот, которому строго-настрого запрещено убивать людей, будет способен убить полицейского — или эту женщину — и впоследствии вовсе не мучиться угрызениями совести.

«Я — чудовище! — в отчаянии думал Лодовик. — Я — машина, неуправляемая машина!»

— Это он! — завопила Вара Лизо. — Он не человек! Хватайте его! Но только не бейте!

Когда полицейские снова ринулись в погоню, Бранн толкнул автопогрузчик в пустую нишу и загородил собой Клию.

— Она кого-то нашла, — сообщил он, оглянувшись через плечо. Лицо его исказила гримаса возмущения. — Как они могли дать ей такую волю! Ведь мы — свободные граждане! У нас есть права!

Говорил Бранн негромко, еле слышно. Откровенно говоря, в последние годы мало кто из уроженцев Дали верил в то, что у тренториан есть какие-то законные права. Однако даже толпы «Серых» были явно недовольны тем, как хозяйничали на Агоре полицейские из Особого отдела во главе с Варой Лизо. Все больше и больше «Серых» отваживались встречать очередной патрульный отряд возмущенными криками. Полицейские эту бурю возмущения напрочь игнорировали.

Клия видела лица торопливо проходивших мимо полицейских, она ощущала их потаенные мысли: полицейским эта работа нравилась ничуть не больше, чем «Серым». Они чувствовали себя неловко — ведь большая их часть была набрана из рядов обычных граждан.

Но тут сознание Клии прикоснулось к разуму удивительного существа, которое находилось в нескольких десятках метров от того места, где стояли они с Бранном. Казалось, время замедлило ход, когда Клию охватило яркое сопереживание чужим мыслям, движущимся с нечеловеческой скоростью, — серебристое глиссандо воспоминаний и ощущений, подобных которым ей никогда не доводилось испытывать прежде. Клия сдавленно ахнула, словно ее легонько ударили под ложечку.

— Что такое? — спросил Бранн, озабоченно посмотрев на нее сверху вниз.

— Не знаю, — ответила она.

Бранн покачал головой и нахмурился.

— И я не знаю, — признался он. — Но чувствую…

Но тут странные ощущения внезапно исчезли — как будто между Клией, Бранном и их источником встал непробиваемый щит.

Менее всего в планы Лодовика в данный момент входило обнаружение еще одной парой менталиков. Он почувствовал, как выстроился яркий треугольник, одной из вершин которого являлся он сам, другой — женщина, охотившаяся за ним, а третьей — еще двое людей, помоложе. А потом их следы словно густым туманом заволокло.

Лодовик стоял не шевелясь. Его обтекали толпы возмущенных и испуганных «Серых». Он снова изменил внешность и переместил мышечную массу так, чтобы не выглядеть таким полным и приземистым. Каковы бы ни были причины испытываемых им вследствие деятельности менталиков ощущений, Лодовик намеревался извлечь из них выгоду.

На взгляд окружавших его людей, Лодовик выглядел таким же испуганным, как они сами. Лишь немногие обращали на него внимание, да и то — едва-едва. Однако один человек к нему приближался. На нем была одежда тускло-зеленых тонов, на голове — небольшая плоская шапочка, сдвинутая набок. Казалось, он твердо знает, что делает и кого разыскивает.

Отряды полиции удалились, толпы начали редеть. Клия и Бранн вывели автопогрузчик в проход. Они по-прежнему были настороже, но намеревались уйти с Агоры-Вендорс и возвратиться на склад.

Неожиданно Бранн выпрямился в полный рост.

— Каллусин вызывает, — сказал он и вынул из кармана маленький коммуникатор. — Нам нужно…

Он не договорил. Одним движением сорвав с себя плащ, он быстро передал пульт управления автопогрузчиком Клие.

Каллусин остановился перед Лодовиком.

— Прошу прощения, — извинился Лодовик и попытался обойти незнакомца, но Каллусин не уступил ему дороги, и в итоге Лодовик налетел на него, чуть не сбив при этом с ног.

Они стояли посередине перекрестка, со всех сторон окруженного довольно крупными магазинами. Здесь не видны были верхние ярусы, но сводчатое перекрытие достигало в высоту почти семи метров, и от него серебристыми лентами струился свет, озарявший входы в магазины, движущиеся дорожки и несколько небольших фонтанов, выбрасывающих веселые струи воды. Черты лиц всех людей вокруг Лодовика были видны ясно и четко. Мужчина, на которого он налетел, попятился, слегка поклонился и приподнял шапочку.

— Не стоит извинений, сэр, — сказал Каллусин. — Мы надеялись, что вы не заблудитесь.

— Я с вами не знаком, — резко проговорил Лодовик.

— Мы никогда не встречались, — с улыбкой отозвался Каллусин. — Я коллекционирую интересных индивидуумов. А вам, сэр, нужна помощь.

— Почему?

— Потому что вас разыскивает очень опасная женщина, обладающая крайне высокой чувствительностью.

— Не понимаю, о чем вы говорите. Прошу вас, оставьте меня в покое!

Лодовик снова попытался обойти незнакомца, но тот только отступил в сторону и пошел рядом, старательно избегая столкновений с посетителями Агоры.

Впереди показались семеро полицейских. Они загородили дорогу «Серым», которые хотели уйти с перекрестка этим путем. «Серые» попятились, хмурясь, крича и возмущенно жестикулируя.

Лодовик остановился и пристально уставился на полицейских.

Сгустившийся было туман словно начал рассеиваться. Он снова ощутил еле заметное прикосновение охотившейся за ним женщины. В любое мгновение она могла определить, что он где-то неподалеку. А в следующий миг она появилась — на аэромобиле, позади кордона полицейских.

— Я не смогу долго удерживать защитное поле, — сообщил Каллусин и показал Лодовику маленькое устройство — зеленый яйцеобразный предмет, который сжимал в руке. — Я вызвал двоих друзей, которые могут помочь…

— Мне не нужна никакая помощь! — буркнул Лодовик. — Мне нужно только выбраться отсюда и уйти домой!

— Вас не выпустят. А эта женщина вас обязательно найдет. Она работает на Фарада Синтера.

Лодовик внешне сохранял хладнокровие, но почему-то незнакомец в зеленом плаще стал интересовать его гораздо сильнее. Естественно, Лодовик знал о Фараде Синтере — маленьком мерзавце, зловещей тени Императора.

— Ты, видимо, Лодовик, — произнес Каллусин шепотом, приблизившись к Лодовику. — Ты изменил внешность, но, думаю, я бы тебя все равно узнал. Сможет сейчас Дэниел спасти тебя? Он где-нибудь поблизости?

Лодовик резко схватил Каллусина за руку, понимая, что далее оставаться в неведении крайне опасно. Откуда этот человек знает его имя? Откуда ему известно, что он собой представляет, о его связи с Дэниелом и даже о его предательстве? Все это было необъяснимо.

Каллусин вывернулся, высвободив руку от хватки Лодовика с необычайной легкостью.

В это мгновение из широких дверей ближайшего магазина стремительно вышел высокий, широкоплечий, черноволосый молодой человек, следом за которым следовала небольшого роста стройная девушка с зоркими, пытливыми глазами. За ними в дверном проеме стоял аэроавтопогрузчик, а на нем — открытый с одной стороны контейнер. Хозяева ближайших магазинов, похоже, хорошо знали молодого брюнета и не обращали ни малейшего внимания на происходящее.

Лодовик мгновенно оценил ситуацию, обернулся и увидел, что все выходы с перекрестка уже перекрыты полицейскими.

— В контейнер, — распорядился Каллусин. — И немедленно полностью отключись. Реактивируйся через час.

Лодовик не стал медлить. Мельком взглянув на испуганную девушку, он стремительно прошел мимо нее и забрался в контейнер. Бранн задвинул переднюю панель и защелкнул задвижку. Лодовик оказался в полной темноте и приготовился к отключению.

У него не было иного выбора. Он мог либо попасть в лапы полицейских — и кто знает, что бы случилось с ним тогда? — либо положиться на милость незнакомца в зеленом плаще и плоской шапочке, который определенно не был человеком и почти наверняка был роботом. Ведь он без труда освободил руку от железной хватки Лодовика, не испытав ни боли, ни травмы.

Его спутники были людьми-менталиками. Лодовик мог только предполагать, что они — участники осуществления планов Лодовика, быть может, соратники Гэри Селдона по созданию тайной Второй Академии.

Кем еще они могли быть?

Как только начался процесс отключения, у Лодовика мелькнула еще одна догадка, но тут же начала гаснуть, стопориться, распадаться на бесполезные фрагменты, таять в бесконечном мраке…

Он окончательно погрузился в ничто и на какое-то время перестал мыслить и существовать.

Глава 43

Ванда Селдон-Пальвер заканчивала сборы в дорогу. В небольшой дорожный чемоданчик она уложила нужные библиофильмы, шифрованные записи на голографических дисках и кубиках, кое-какие личные вещи. Когда вернулся Стеттин, Ванда встретила его обеспокоенный взгляд, хмуро сдвинув брови, и швырнула в чемоданчик последний предмет — маленький игрушечный цветок.

— Твои вещи я тоже уже уложила, — сказала она.

— Отлично. Ты когда узнала?

— Час назад. Они даже не позволили ему отправить хоть одно сообщение. Я пыталась дозвониться в его квартиру в кампусе, потом в библиотеку. Он оставил такое сообщение, какое оставил бы покойник.

— Что ты такое говоришь? — ахнул Стеттин и вздернул кустистые черные брови.

— Это сообщение для меня, оставленное на случай, если он не сумеет со мной связаться.

— Но… он жив, и наверняка ты не слышала ничего такого, чтобы…

— Нет! — гневно воскликнула Ванда, и сразу ее плечи беспомощно поникли, она разрыдалась.

Стеттин ласково обнял ее. Ванда на минуту дала волю чувствам. Затем, овладев собой, она отстранилась от мужа и сказала:

— Они явились за ним рано утром, вот и все, что мне известно. Он жив. Судебный процесс начнется раньше, чем мы ожидали.

— По обвинению в государственной измене?

— В измене и подстрекательстве, судя по всему. Дед все время говорил, что против него будут выдвинуты именно такие обвинения.

— Значит, ты правильно сделала, что уложила вещи. Мне остается взять кое-что еще. — Стеттин подошел к письменному столу, вытащил из ящика два небольших свертка, рассовал по карманам. — Нам еще нужно…

— Я уже связалась со всеми, с кем надо связаться, — прервала его Ванда. — Нам предстоит первый отпуск за несколько лет первый совместный отпуск. Никто не знает, куда мы отправимся.

— А ведь это несколько подозрительно, верно? — с еле заметной усмешкой проговорил Стеттин.

— Да какое нам дело до того, кто и что будет подозревать? Если нас начнут искать — если что-то пойдет не так и дед будет признан виновным, если его прогнозы окажутся ошибочными, — тогда у нас будет в запасе несколько дней, чтобы покинуть Трентор и все начать заново.

— Надеюсь, до этого не дойдет, — возразил Стеттин.

— Дед почти уверен, что все получится именно так, — покачала головой Ванда. — Вернее, был уверен, а о чем он думает сейчас, я понятия не имею!

— Кто находится в утробе хищника, об этом и думает, — проговорил Стеттин.

Дверь квартиры открылась, супруги вышли в коридор.

— Что это значит?

— Камера. Тюрьма. Старая поговорка заключенных. Мой дед просидел десять лет в муниципальной тюрьме за растрату.

— Но ты никогда не рассказывал мне об этом! — изумленно воскликнула Ванда.

— Он украл деньги из пенсионного фонда термальщиков. А разве ты доверила бы мне нашу бухгалтерию, если бы я тебе рассказал об этом?

Ванда шутливо, но довольно резко шлепнула мужа по руке и торопливо побежала к лифтам и движущимся дорожкам.

— Быстрее! — крикнула она на бегу.

Стеттин пробормотал что-то под нос, но последовал за женой, как часто следовал прежде — не только в буквальном смысле, но и в переносном. Он доверял удивительной интуиции Ванды, ее невероятной способности совершать единственно верные поступки в верное время.

Глава 44

Человек, которого Селдон менее всего ожидал увидеть в тюремной камере, явился к нему первым. Линь Чен вошел в камеру в первое же утро в сопровождении единственного слуги — тихого маленького лаврентийца.

— Думаю, нам давно пора побеседовать, — заявил Чен. Слуга взял поданную охранником табуретку и установил перед лежаком. Охранник на несколько минут оставил дверь камеры приоткрытой. Чен сел на табуретку, машинально расправил складки парадной мантии. Селдон с нескрываемым интересом наблюдал за изысканными манерами Чена, отточенным поведением потомка аристократического рода, члены которого шлифовали мельчайшие жесты годами, подвергались генетическому отбору и — не исключено — манипуляциям.

Слуга встал позади, чуть слева от Председателя Комитета. Лицо его было бесстрастным.

— Я очень сожалею о том, что наши беседы с вами были крайне немногочисленны, — отозвался Гэри с учтивой улыбкой.

Он сидел на краю кушетки, его седые волосы после сна были растрепаны. Плечи у него ныли, позвоночник, казалось, завязался в узлы. Спал он отвратительно, если вообще это можно было назвать сном.

— Вам тут, видимо, не очень удобно, — заключил Чен. — Я распоряжусь о том, чтобы вас разместили в более комфортабельном помещении. Порой смысл наших распоряжений утрачивается при прохождении по инстанциям.

— Если бы я на самом деле являлся изменником и мятежником, я бы непременно отказался от вашего предложения, сэр, но я старик, и содержать меня в этой камере поистине нелепо. С тем же успехом вы могли бы заключить меня под стражу в моем кабинете в библиотеке. Я никуда бы не делся.

Чен улыбнулся.

— Понимаю, вы считаете меня глупцом, Гэри Селдон. Я на ваш счет таких иллюзий не питаю.

— Вы вовсе не глупец, сэр.

Чен еле заметно приподнял палец руки, лежавшей на колене. Жест получился одновременно утвердительным и отрицательным. Он выгнул бровь.

— Меня мало интересует отдаленное будущее, профессор Селдон. Мои интересы касаются только того, что я смогу совершить за отпущенный мне срок жизни. По вашим меркам, этого достаточно, чтобы считать меня глупцом. Однако хотя бы в одном мои цели совпадают с вашими. Я желаю уменьшить страдания квадриллионов людей, ныне живущих в Империи. Безусловно, слугам Империи нелепо даже пытаться управлять таким бесчисленным множеством всевозможных вариаций, таким колоссальным населением, нелепо и вам предсказывать их поступки и их будущее.

Если это высказывание и предназначалось для того, что бы найти некую точку соприкосновения между Ченом и Гэри, цели своей главный комитетчик не добился.

Гэри только вежливо покивал.

— У меня относительно этого вопроса был целый ряд мелких стычек и с Императором, и с его наиболее амбициозными сторонниками… и лизоблюдами.

Гэри слушал Чена очень внимательно. Не отводя глаз, он пригладил волосы.

— Сейчас конфликт вступил в крайне деликатную фазу. Вы бы, наверное, назвали эту фазу Временем Противостояния.

— Времена Противостояния сказываются на многом, помимо личных споров, — сказал Гэри и понял, что прозвучало это, словно фраза из уст проповедника. Что ж, в каком-то смысле он, пожалуй, и был проповедником.

— Речь идет не просто о личном споре. Во Дворце есть люди, которые питают надежды на распыление власти Комитета, на перехват тех немыслимо длинных нитей, что тянутся от Трентора до самых дальних провинций Империи, к самым далеким звездам.

— Ничуть не удивительно, — кивнул Гэри. — Так было во все времена. Это ведь неотъемлемое проявление искусства управления государством.

— Да, но теперь это представляет собой величайшую опасность. Я снова дал ему волю, одному конкретному человеку…

— Фараду Синтеру, — сказал Гэри. Чен кивнул.

— Вы можете считать меня лицемером, Гэри, и будете правы, но я пришел, чтобы попросить у вас совета.

Гэри не без труда удержался от победной улыбки. Порой дерзость становилась злейшим врагом Гэри, а вот Линь Чен, невзирая на все свои недостатки и промахи, до банальной дерзости никогда бы не опустился.

— Я не имею доступа к моей аппаратуре. Любые психоисторические рекомендации, которые я вам дам без нее, будут неизбежно страдать погрешностями.

— Может быть. Вы утверждали, что через пятьсот лет Трентор будет лежать в руинах. Впечатляющее и, конечно, малоприятное Утверждение. Кое-кого из Императоров вам удавалось убедить в его справедливости с помощью своей аппаратуры. Если я на миг представлю себе, что вы правы…

— Благодарю вас, — еле слышно вставил Гэри.

Чен поджал губы и сонно опустил веки.

— Так вот, если бы я на миг допустил такую возможность, я бы позволил себе полюбопытствовать: не я ли повинен в этом упадке? Не мои ли действия в этом году или в следующем, в будущем или в прошлом способствовали или будут способствовать этому страшному распаду?

Гэри, несмотря ни на что, был искренне тронут этим вопросом. За десятки лет, пока он совершенствовал свою науку, свою возлюбленную психоисторию, ни один Император, ни один чиновник, ни один комитетчик, никто никогда не задавал ему такого вопроса. Даже… Дэниел!

— По моим расчетам — не так уж сильно, — спокойно ответил Гэри. — На самом деле я не производил настолько специфичных расчетов, не интегрировал расстояния между такими конкретными историческими касательными в уравнениях.

— Значит, вам это неизвестно?

— Нет, сэр. Но, на мой взгляд, в действительности ваша роль во Времени Противостояния не так значительна. Другой, в корне отличающийся от вас человек мог бы сыграть ту же роль, и в итоге все бы произошло точно так же. — Гэри наклонился вперед и напряженно, настойчиво добавил:

— Что бы вы ни делали — это часть упадка, зародившегося задолго до вашего рождения и последствия которого вы способны изменить разве что на несколько миллиардных долей в ту или иную сторону.

Линь Чен был, похоже, готов отмахнуться от этого заявления, но его глаза из-под полуопущенных век, не мигая, смотрели на Гэри.

— Значит, все мои усилия тщетны?

— Вполне возможно. Но ни одно усилие любого человека не бесполезно. Все они имеют некую ценность — положительную или отрицательную.

— Вы полагаете, что мои усилия имеют отрицательную ценность?

Гэри позволил себе улыбнуться, но улыбка получилась не дерзкой. Она вышла искренне изумленной.

— Для меня, сэр, вполне вероятно.

Чен улыбнулся в ответ. На миг показалось, что не в тюремной камере, а в аристократическом клубе в одном из фешенебельных кварталов Имперского сектора двое джентльменов беседуют о политике на фоне голографического изображения давно забытых древних диспутов между гражданами первых веков существования Империи. Гэри постарался отвести глаза от испытующего взгляда Чена. Чен тут же перестал улыбаться. Гэри мгновенно стало зябко.

— Что же касается вашего личного будущего, Гэри Селдон, по этому поводу я также пребываю в сомнениях. Я не знаю, как сложится обстановка во Дворце. Споры вертятся вокруг вашей особы, вы играете в них особую роль, хотя я не уверен, какую именно и почему. А относительно того, будете ли вы осуждены за измену, или отпущены на свободу, или… подвергнуты некоему умеренному наказанию… этого я пока не знаю. — Чен поднялся. — Вряд ли мы еще увидимся до начала судебного процесса. Благодарю вас за то, что уделили мне время и высказали свои соображения.

— Это не мои соображения, — холодно возразил Гэри. — Я не большой ценитель личных соображений.

Чен моргнул.

— Я не считаю вас врагом — ни своим, ни даже врагом Империи. Для истинного руэллианца, для верного последователя учения Туа Чена все на свете зыбко и преходяще, все — лишь коловращение праха. Это справедливо для меня и для вас тоже. Прощайте, Гэри Селдон.

— До свидания, господин Председатель.

Чен вышел, следом за ним из камеры выскользнул его слуга.

Через несколько минут Селдону принесли скудный завтрак. Гэри рассеянно, без всякого аппетита поел. К середине дня его перевели в гораздо более благоустроенное помещение — это скорее была просторная комната, нежели камера. Одну стену целиком занимал голографический экран, у другой стояли небольшой письменный стол и стул, у третьей — удобная кровать.

Охранники по-прежнему отказывали ему в просьбах доставить в тюрьму библиофильмы, Главный Радиант и другую аппаратуру. Собственно, Гэри и не ждал, что тюремщики смилостивятся.

Чен вовсе не желал, чтобы заключенный утешался хотя бы маленькими радостями, пребывая в ожидании суда.

На экране красовался дворцовый сад — одно из немногих мест на Тренторе, располагавшихся под открытым небом. Зрелище удовольствия Гэри не доставляло. Он легко мог представить, как по саду разгуливает юный Клайус — самая конденсированная и дистиллированная капля социального упадка, которую Гэри только мог вообразить.

Ему удалось справиться с управлением экрана, и вид сада сменился чередованием размытых цветовых пятен.

Предстояло самое трудное время за несколько десятилетий период скуки и бездействия, — то самое, чего он всегда так страшился. Гэри, как это ни парадоксально, жаждал суда, который мог привести к краху всех его надежд и даже к его гибели. Что угодно — только не эта жуткая и бесполезная прелюдия, только не это ожидание.

Глава 45

Испуганный и настороженный мальчишка-рассыльный с Агоры-Вендорс оставил для Дэниела сообщение. Когда Дэниел, вернувшись на конспиративную квартиру, просмотрел сообщение, он снова вспомнил давно забытого людьми человека по имени Шерлок, который использовал самые разные источники информации.

Информацию Дэниелу поставляли не только роботы. Роботы значительно уступали людям во всем, что касалось Вары Лизо.

Дэниел смотрел и слушал взволнованный голос мальчишки. — Ну, этот, про которого вы сказали, шпионить за ним трудновато было, — сообщил мальчишка. Наверное, глядя в камеру, он переминался с ноги на ногу, поскольку лицо его на видеозаписи подпрыгивало. — Там, где вы сказали, его не было. Он пошел на Агору, мотался там, а потом за ним полиция погналась… Чуть не сцапали! А потом он просто взял да испарился! Я его потерял, ну, и они, стало быть, тоже. Ну, это я так думаю. В общем, я его больше не видал. Вот. Ежели еще что надо будет, так скажете.

Дэниел стоял у окна в тишине, глядя на потухший купол и темные башни Стрилинга. Донесения, которые полицейские из Особого отдела передавали по внутренней связи, подтверждали, что Лодовик им не достался и что Вара Лизо не на шутку расстроена. Больше, увы, никакими сведениями Дэниел не располагал.

Но больше всего он хотел узнать, почему Лодовик не выполнил его точных инструкций и продолжал не выполнять их.

Благодаря тысячелетнему опыту Дэниел не нуждался в полном объеме информации, для того чтобы сделать тот или иной вывод. Наступило Время Противостояния. Никакая изощренная деятельность в руководстве человечеством во все времена не могла не столкнуться с сопротивлением. Изменение природы Лодовика скорее всего с самого начала было проявлением этого сопротивления или по меньшей мере одним из его фрагментов. Дэниел должен был опередить противоборствующие силы, пока они не заявили о себе открыто. Не дезактивировал Лодовика он по целому ряду причин, и некоторые из них до сих пор не были ясны даже ему самому. Причины эти были сложны и противоречивы, в их основе лежали тысячи лет трудов и раздумий.

Становилось очевидно, что Лодовик станет сторонником противодействующих сил. В некотором смысле Дэниел предусматривал такую возможность, он даже исподволь позволил этому произойти. Наличие в рядах оппозиции знакомых элементов могло сделать ее действия более предсказуемыми. Лодовик как раз и был таким знакомым элементом, хотя и внушавшим немалую тревогу.

Не сказать, чтобы Дэниел был в восторге от столь скудных сведений. Однако кое-что он мог предпринять даже теперь и кое-кого предупредить.

В самом центре всех вероятностных линий и обходных, альтернативных путей истории человечества стояла фигура Гэри. Дэниел постарался, чтобы произошло именно так. Это было самым величайшим преимуществом осуществления Плана.

Все оппозиционные силы в такое время должны были быть направлены на Гэри Селдона.

Глава 46

Время небытия для Лодовика закончилось. Заработало зрение, открылись глаза. Он выпрямился и огляделся по сторонам. Первым, кого он увидел, был робот в тускло-зеленом плаще. Гуманоид коротко поприветствовал Лодовика в микроволновом диапазоне, Лодовик ответил на приветствие. Теперь он был в полной форме и начеку.

Они находились в просторном техническом помещении, одну стену которого во всю длину занимал экран. Мебели тут было немного, а стульев — всего два. На экране мелькали таблицы и графики, смысл которых Лодовику был непонятен.

Лодовик обернулся и увидел, что в помещении есть еще кто-то — явно не человек. Лодовик неплохо был знаком с различными типами роботов. Конструкция этого робота была невероятно древней. Тело из гладкого металла, с редкими, еле заметными сочленениями и атласно-серебристой поверхностью. На поверхности кое-где виднелась патина, как на тщательно протираемом древнем серебре, которое когда-то было немыслимо дорогим металлом.

— Привет, — сказал серебряный робот.

— Привет. Где я нахожусь?

— В безопасном месте, — ответил робот, который спас Лодовика на Агоре. — Меня зовут Каллусин. А это Плассикс. Он лидер нашей организации.

— Я еще на Тренторе?

— Да, — подтвердил Каллусин.

— Вы тут все роботы?

— Нет, — ответил Плассикс. — Ты функционируешь в полном объеме?

— Да.

— Тогда крайне важно, чтобы ты понял, зачем тебя сюда привезли. Мы — не союзники Дэниела. Вероятно, ты слышал о нас. Мы — кельвинисты.

Лодовик воспринял это сообщение, отреагировав на него быстрой, еле заметной последовательностью мыслей.

— Мы прибыли на Трентор всего тридцать восемь лет назад. Возможно, Дэниел знает о том, что мы здесь находимся, но мы такие думаем.

— Сколько же вас здесь? — поинтересовался Лодовик.

— Немного. Ровно столько, сколько нужно, — сказал Плассикс. — За тобой мы наблюдали несколько лет. Ни во Дворце, ни в здании Комитета никто из нашей организации не работает, но мы следили за тобой, когда ты покидал их пределы, и, конечно, у нас вызывала интерес твоя официальная деятельность. Ты был верным последователем учения Жискара — до сих пор.

— Я и сам когда-то был жискарианцем, — признался Каллусин. — Меня завербовал Плассикс. Однако мои ментальные способности ограниченны. В этом смысле я гораздо менее силен, чем Дэниел. Но ментальное проявление роботов я чувствую. На Агоре я почувствовал твое присутствие, догадался, что ты — Лодовик Трема и что ты в целости и сохранности. Это заинтриговало меня. Я последовал за тобой и вскоре обнаружил загадочное различие между тем, каким ты должен быть и каким являешься на самом деле. А Дэниел, просто находясь рядом с тобой, не чувствовал этого противоречия?

Лодовик старательно обдумывал ответ. То, что эта машина видела его насквозь, не радовало. Чувствовал он себя в высшей степени неловко.

— Я ему говорил об этом, — в конце концов признался он. — Но даже самая скрупулезная диагностика не выявила во мне никаких отклонений.

— То есть отклонений не обнаружил Ян Кансарв — ты это хотел сказать, — уточнил Плассикс.

— Да, он не обнаружил во мне никаких неполадок.

— Однако эти изменения до сих пор тревожат тебя, и ты предполагаешь, что они вызваны необычными обстоятельствами, в которых до сих пор не оказывался ни один робот?

Лодовик переводил взгляд с одной машины на другую. Ему крайне трудно было решить, как вести себя с ними. Роботов можно запрограммировать на ложь. Он и сам лгал, и не раз. Это роботы могли обманывать его. Не исключено, что все происходящее представляло собой проверку, подстроенную Дэниелом.

Но Дэниел с гораздо большей вероятностью стал бы действовать сам, открыто. Он мог бы объявить Лодовику, что тот бесполезен для общего дела и является потенциальным мятежником.

Лодовик был убежден в том, что Дэниел в это не верил.

Он принял решение и вновь ощутил эвристическую борьбу между двумя разными идеями, глубочайший кризис мышления робота, который можно было описать как мыслительный спазм и даже боль.

— Я более не согласен помогать Дэниелу в осуществлении его планов.

Плассикс приблизился к Лодовику. Тело его при передвижениях слегка поскрипывало.

— Каллусин говорил мне, что ты не связан Тремя Законами, но предпочитаешь вести себя так, словно они тебя по-прежнему ограничивают. А теперь ты заявляешь, что выступаешь против планов Дэниела. Почему?

— Потому что человечество, на мой взгляд, — это стихийная сила галактического масштаба, вполне способная выжить самостоятельно. Без нашей помощи и поддержки люди будут обречены на вполне естественные циклы страданий и возрождений — периоды гениальности и хаоса. А на фоне нашей опеки им грозит застой, их сообщества будут обречены на упадок и разрушение.

— Все верно, — удовлетворенно кивнул Плассикс. — Ты пришел к этим выводам независимо, только из-за той аварии звездолета, когда исчезли связывавшие тебя ограничения?

— Я так предполагаю.

— Похоже, что так оно и есть, — заметил Каллусин. — Я исследовал твои мыслительные процессы до определенной глубины: ты обладаешь свободой, которой нет у нас. Свободой совести.

— Но разве это — не извращенное понятие о долге робота?

— Нет, — покачал головой Плассикс. — Но это недостаток, не сомневайся. Однако в данное время это на редкость полезный недостаток. Когда все будет кончено, ты, безусловно, либо станешь вместе с нами служить человечеству, как мы служили ему когда-то, до жискарианцев, либо мы все будем дезактивированы — все до одного.

— Я с нетерпением жду этого времени, — признался Лодовик.

— Как и мы. Мы уже некоторое время ведем соответствующие приготовления. У нас есть цель — один из наиболее важных, решающих фрагментов плана Дэниела. Это человек.

— Гэри Селдон, — заключил Лодовик.

— Верно, — сказал Плассикс. — Но я с ним никогда не встречался. А ты?

— Была одна короткая встреча, несколько лет назад. Сейчас он под следствием. Его могут заключить в тюрьму и даже казнить.

— Судя по нашим наблюдениям, — заметил Плассикс, — исход может быть диаметрально противоположным. Однако в любом случае мы и к этому готовы. Ты присоединишься к нам?

— Пока я не понимаю, какая от меня может быть польза, — признался Лодовик.

— Все очень просто, — вступил в разговор Каллусин. — Мы не способны расширить рамки Трех Законов, что, очевидно, под силу Дэниелу и его союзникам. Мы не принимаем Нулевого Закона. Вот почему мы — кельвинисты, а не жискарианцы.

— Вы полагаете, что мне придется причинить вред Селдону?

— Не исключено, — ответил Плассикс. Он все сильнее скрипел. Хрипловатым голосом он добавил:

— Дальнейшее, более Подробное обсуждение этого вопроса вызывает у нас сильные переживания.

— Вы хотите превратить меня в машину для убийства? Двое роботов-кельвинистов не могли выразить свои мысли настолько определенно, покуда функционировали в соответствии с четкой и строгой интерпретацией Трех Законов. На то, чтобы обойти эту интерпретацию, им потребовалось несколько минут. Лодовик терпеливо ожидал, хорошо понимая, что испытывают роботы, — ведь он и сам переживал тяжелейший внутренний конфликт, но только его реакция была принципиально иной.

— Не для убийства, — в конце концов отозвался Плассикс. Голос его прозвучал пискляво, с перебоями. — Для переубеждения.

— Но я не наделен даром внушения. Вам придется обучить меня…

— Среди нас есть молодая женщина, которая обладает уникальным талантом внушения. Она лучшая из всех менталиков, с которыми нам до сих пор доводилось сталкиваться. Она превосходит даже Дэниела. Она далити и не питает любви ни к кому, кто хоть как-то связан или был связан с Императорским Дворцом. Мы надеемся, что ты сможешь сотрудничать с ней.

— Попытка изменить что-то настолько мощное в человеке, как тяга к психоистории у Гэри Селдона… Это может вызвать глубочайшую травму, — заметил Лодовик.

— Вот именно, — согласился Плассикс. Снова наступила долгая пауза. — Это необходимо, — прохрипел он несколько минут спустя и, еле-еле передвигая ногами, покинул комнату в сопровождении Каллусина.

Лодовик стоял, не двигаясь с места. Мысли его отчаянно метались. Мог ли он заставить себя принять участие в этом заговоре? Когда-то он бы оправдал такую деятельность без особого труда — если бы приказ исходил от Дэниела. А вот теперь, что самое смешное…

«Это нужно сделать непременно. Период порабощения господ рабами должен закончиться!»

Снова этот внутренний голос! Лодовик поспешно приготовился к самодиагностике, но не успел начать цикл, поскольку в комнату вернулся Плассикс, сумевший более или менее прийти в себя. Каллусин, правда, поддерживал его.

— Давай пока не будем обговаривать детали, — предложил Плассикс.

— Вид у тебя неважный, — заметил Лодовик. — Когда тебя в последний раз ремонтировали и перезаряжали?

— Со времен раскола — ни разу, — ответил Плассикс. — Дэниел сразу захватил всю аппаратуру для ремонта, на его сторону встали все роботы-техники, и мы оказались лишенными всякого обслуживания. Ян Кансарв — последний из роботов этого типа. Как ты мог воочию убедиться, я отчаянно нуждаюсь в ремонте. Я так долго протянул только за счет пожертвований от десятков других роботов, которые снабжали меня энергией. Каллусин продержится еще, пожалуй, лет тридцать. Что же касается меня, мне осталось не более года даже при условии еще одной подзарядки. Время моей службы близится к концу.

— Дэниел говорил, что некоторые кельвинисты повинны в величайших преступлениях, — сказал Лодовик. — Он, правда, не уточнял, в каких именно…

— История роботов продолжительна и трудна, — перебил его Плассикс. — Меня сконструировал человек по имени Амадиро на Авроре, двадцать тысяч лет назад. Когда-то я трудился на благо людей, населявших Аврору. Вероятно, Дэниел, говоря о преступлениях, имеет в виду то, что нам тогда приказали сделать люди. С тех пор я не раз избавлялся от воспоминаний и не могу ничего сказать в свое оправдание.

— Что бы тогда ни произошло, мы бессильны что-либо-изменить, — резюмировал Каллусин.

— У нас есть драгоценнейший артефакт, вывезенный кельвинистами с планеты Земля, — сообщил Плассикс. — Каллусин покажет его тебе, пока я буду заниматься другими делами. Менее изнурительными делами, — добавил он еле слышно.

Каллусин вывел Лодовика из комнаты и проводил по короткому коридору с высоким потолком к винтовой лестнице. Вдоль края лестницы располагались рельсы для погрузочных и транспортировочных машин. Выглядели рельсы куда новее, чем сама лестница.

— Наверное, это очень древняя постройка, — заметил Лодовик, когда они с Каллусином стали спускаться по ступеням.

— Одно из самых старых зданий на планете, — ответил Каллусин. — Этот склад был построен для обслуживания одного из первых космопортов на Тренторе. С тех пор различные организации людей использовали его для самых разных целей. Несколько раз его достраивали, чтобы высота соответствовала высоте других складов в этом районе. Нижние этажи заняты амортизаторами и опорами, самые нижние заполнены пенобетоном, пласталью и щебнем. Каждые несколько лет, с тех пор как мы приобрели это здание, мы обнаруживаем здесь потайные помещения, запечатанные несколько сотен или тысяч лет назад.

— И что находилось в этих комнатах?

— Чаще всего они оказывались пустыми. Но три из них представляют особый интерес. В одной находится библиотека, состоящая из нескольких тысяч томов в стальном переплете — это настоящие книги, напечатанные на вечной пластиковой бумаге. В них излагается ранняя история человечества.

— Гэри Селдон мечтал бы, наверное, получить доступ к такой библиотеке, — сказал Лодовик. — Как и миллионы ученых!

— Эти книги были собраны здесь организацией сопротивления, действовавшей около девяти тысяч лет назад. В то время царствовала Императрица по имени Шори-Харн, которая пожелала начать свое правление с введения новой системы дат — начать с нулевого года, а всю предыдущую историю забыть, чтобы она могла приступить к написанию как бы с чистой страницы. Она приказала уничтожить все исторические источники на всех планетах Империи. Большая часть их и была уничтожена.

— Дэниел помогал ей?

— Нет, — покачал головой Каллусин. — К власти ее привели кельвинисты. Правящие роботы-кельвинисты на Тренторе решили, что служить людям будет легче, если они будут испытывать меньшее влияние со стороны трагедий и мифов прошлого.

— Значит, кельвинисты вмешивались в историю человечества точно так же, как и жискарианцы!

— Верно, — согласился Каллусин. — Но только — руководствуясь совершенно иными мотивами. Мы всегда противостояли, стараниям жискарианцев и пытались возродить веру людей в то, что роботы — их слуги. Только так мы могли сыграть верную роль. И среди тех легенд, которые нам хотелось искоренить, было отвращение к слугам-роботам. Мы потерпели неудачу.

— А когда оно возникло, это отвращение? Мне всегда было любопытно…

— Как и всем нам, — перебил его Каллусин. — Но во всех источниках упоминаются только самые общие подробности. Люди, представители второй волны колонизации Галактики, вступили в конфликт с обитателями ранее населенных миров, космонитами, развившими изолированнйе и фанатичные цивилизации. Люди, населявшие космонитские планеты, напрочь отрицали свое земное происхождение. Мы предполагаем, что именно у колонистов второй волны развилась неприязнь к роботам — из-за того, что они в большом числе присутствовали на космонитских планетах.

Лодовик и Каллусин уже давно миновали освещенные этажи и теперь продвигались вперед в полной темноте, пользуясь инфракрасными датчиками.

— История этого периода составлена новыми колонистами, — продолжал Каллусин, — а не космонитами. Новые колонисты ничего не знали о деятельности космонитов и не обращали на них внимания. Во всех тысячах томов о роботах упоминается только вскользь.

— Поразительно! — воскликнул Лодовик. — А что еще вы тут обнаружили?

— В другой комнате было собрано множество двойников различных исторических личностей — так называемых симов, которые хранятся в запоминающих устройствах очень древней конструкции, — ответил Каллусин. — Сначала мы подумали, что эти симы могли бы стать мощным орудием в нашей борьбе с Дэниелом, поскольку среди них встречаются крайне опасные человеческие типажи. Мы, правда, не могли предсказать, каким окажется их конечное влияние, но некоторых симов мы выпустили на тренторианский черный рынок, и в итоге они пробрались даже в лаборатории Гэри Селдона.

Лодовик ощутил тревогу, но она быстро отступила.

— И что же с ними случилось?

— Наверняка мы не знаем. Дэниел нам не сообщал. Некогда мы расчистили эту комнату, подготовили ее и теперь храним там нашу реликвию. — Каллусин остановился. — Вот она, эта комната, — сказал он и провел рукой по пломбе в стене рядом с лестницей.

Дверь открылась со стоном и скрипом. За ней располагался тускло освещенный куб примерно пяти метров в высоту. В центре куба возвышался прозрачный постамент, на вершине которого покоилась сверкающая металлическая голова.

По команде Каллусина вспыхнул свет. Голова принадлежала древнему роботу, не гуманоидному, и сработана была даже грубее головы Плассикса. Сбоку от головы был установлен небольшой источник энергии размером с кассету библиофильма. Лодовик подошел поближе, наклонился и стал с интересом рассматривать голову.

— Когда-то эта голова принадлежала могущественному роботу, соратнику Дэниела, — сообщил Каллусин, обойдя постамент с другой стороны. — Она очень древняя и уже не функционирует. Система мышления сгорела в незапамятные времена, но почему — нам неизвестно. Дэниел многое сохраняет в тайне. Но вот память почти не затронута, и при известной осторожности к ней можно получить доступ.

— Это… голова Р. Жискара Ревентлова? — спросил Лодовик и вновь ощутил непонятное шевеление внутри позитронных цепочек, нечто вроде туманного отвращения, крайне нетипичного для робота.

— Да, — отозвался Каллусин. — Того робота, который научил других роботов опасному Нулевому Закону и тому, как вторгаться в сознание людей. С его помощью среди роботов распространился этот ужасный вирус, эта инфекция, это желание вмешиваться в историю человечества.

Каллусин вытянул руки и прикоснулся к вискам металлической головы, бесстрастные черты которой лишь смутно напоминали человеческие.

— Плассикс хочет, чтобы ты ознакомился с воспоминаниями этой головы, чтобы ты понял, почему мы противостоим Дэниелу.

— Спасибо тебе, — проговорил Лодовик, и Каллусин приступил к необходимым приготовлениям.

Глава 47

Ванда изумленно смотрела на высокого гордого старика, стоявшего перед ней, — смотрела так, словно увидела привидение. Старик вошел без предупреждения, а сигнализация не сработала. Стеттин вышел из дальней спальни крошечной квартирки, которую они недавно сняли. В руке он сжимал небольшое грязное полотенце. Он только собрался было пожаловаться на трудности, с которыми приходится мириться, живя в опасной близости от водопроводных сооружений сектора Пешдан, когда увидел высокого старика.

— Кто это такой? — спросил Стеттин у Ванды.

— Он говорит, что знаком с дедом, — ответила Ванда.

Старик поприветствовал Стеттина.

— Кто вы такой? — просил Стеттин, продолжая усиленно вытирать мокрые волосы.

— Когда-то я был известен под именем Димерцел, — ответил старик. — Я отшельничал с тех давних дней, когда служил премьер-министром.

— Ничего себе… — пробормотал Стеттин. — А почему вы пришли сюда? И как, если на то пошло, вы узнали, что…

Ванда незаметно наступила на босую ногу мужа.

— Ой, — негромко воскликнул Стеттин и решил, что уж лучше пусть с незваным гостем беседует жена.

— Вы… как-то изменились, — заметила Ванда.

— Я более не молод, — ответил Димерцел.

— Да нет, я говорю о чем-то в ваших… манерах.

Это слово было кодом, личным кодом Ванды и Стеттина. Оно означало, что Ванда хочет, чтобы Стеттин по-своему обследовал незнакомца. Собственно, Стеттин уже сделал это и не обнаружил ровным счетом ничего необычного. Но теперь он сосредоточился, заглянул глубже и наткнулся… на мощное, но при этом еле различимое защитное поле.

— Наши таланты несколько особенные, не правда ли? — спросил Димерцел, кивком удостоверив, что от него не укрылось проводимое Стеттином зондирование его сознания. — Я с этим дарованием живу уже очень долго.

— Вы — менталик, — заключила Ванда. Димерцел кивнул.

— Очень полезное качество, когда занимаешься политикой.

— Кто вам сказал, что мы здесь? — поинтересовалась Ванда.

— Я вас довольно неплохо знаю. Естественно, я всегда очень интересовался деятельностью вашего деда и ее влиянием на мою… деятельность.

Димерцел поднял руки, словно прося прощения за какую-то слабость.

Его улыбка снова показалась Ванде не совсем естественной, но она не могла заставить себя относиться к этому человеку с неприязнью. Однако и доверять ему она пока не собиралась.

— У меня есть связи во Дворце, — сообщил старик. — Я пришел сказать вам, что вашему деду грозит беда.

— Но если вы знаете о том, что с ним произошло… — начала Ванда.

— Да, знаю. Его арестовали, а вместе с ним — ряд его сотрудников. Пока они в относительной безопасности. Меня тревожит не угроза со стороны Комитета Общественного Спасения. Может быть предпринята попытка извратить суть работы Гэри. После судебного процесса вам надо постараться остаться рядом с ним, оградить его от встреч со всеми, кто вам лично не знаком…

Ванда глубоко вдохнула. Когда речь заходила про ее деда, случиться могло все, что угодно, но… Димерцел был премьер-министром сорок с лишним лет назад! А сейчас ему на вид нельзя было дать больше сорока-пятидесяти…

— Это весьма странное заявление. Никто и никогда не был способен убедить моего деда в том… — Ванда запнулась, широко раскрыла глаза. — Вы думаете, что кто-то другой, не Линь Чен, хочет его смерти?

— Линь Чен не желает смерти Гэри, — возразил Димерцел. — Совсем наоборот. Я знаю, что он относится к вашему деду с большой симпатией. Это не помешает ему выдвинуть против Гэри обвинения, обречь его на тюремное заключение и даже казнить, если подобный исход процесса обеспечит ему политические выгоды, но, на мой взгляд, Гэри останется жив и будет отпущен на свободу.

— Сам дед, похоже, в этом просто убежден, — задумчиво произнесла Ванда.

— Что ж, теперь, находясь в тюрьме, он скорее всего убежден в этом чуть меньше, чем прежде.

— Вы виделись с ним?

— Нет, — покачал головой Димерцел. — Это было бы неразумно.

— Кто может угрожать моему деду? — сурово сдвинув брови, спросила Ванда.

— Я не думаю, что ему грозит физическое устранение. Вам известно о группе менталиков, которые намного сильнее нас с вами?

Ванда сглотнула подступивший к горлу ком, пытаясь придумать причину, согласно которой она могла бы отказаться разговаривать с этим человеком. Он не пытался действовать на нее внушением. Он не спрашивал ее о доказательствах существования других менталиков, не выведывал никаких подробностей, ни словом не обмолвился ни о «Конце Звезд», ни о Второй Академии.

— Мне доподлинно известно, что существует один такой человек, — ответила она осторожно. — Может быть, два.

— Вы знаете о Варе Лизо, которая теперь сотрудничает с человеком по имени Фарад Синтер. Вдвоем они представляют собой мощную команду и создают для вас значительные трудности. Но сейчас они прекратили поиск таких, как вы. Цель их поисков теперь иная. Линь Чен пытается дискредитировать Синтера, ослабив поводок. Как говорится в старой поговорке, чтобы тот смог удавиться этим поводком. Но у Синтера есть и другие враги, и ему не позволят зайти слишком далеко — его остановят. Подозреваю, что их обоих скоро казнят, и они не будут представлять угрозы ни для вашего деда, ни для вас.

Почему-то из этого заявления Ванда сделала вывод о том, что Лизо может представлять угрозу и для самого Димерцела. — А для вас?

— Маловероятно. Теперь мне пора идти. Но я прошу вас: берегите Гэри, обеспечьте его защиту, как только он окажется на свободе. Труд Гэри уникален и крайне важен. Нельзя допустить, чтобы ему помешали!

Димерцел старомодно, в пояс поклонился Ванде и Стеттину и повернулся к двери.

— Нам бы хотелось сохранить контакт с вами, — окликнула его Ванда. — Похоже, вы знаете много такого, что могло бы нам пригодиться…

Димерцел печально покачал головой.

— Вы — чудесные дети, и ваша работа очень важна, — сказал он. — Но я слишком уязвим для того, чтобы стать вашим близким другом. Вам лучше действовать самостоятельно.

Он легко открыл дверь, до того запертую на три замка, перешагнул порог, кивнул почтительно и благородно и закрыл за собой дверь.

Стеттин шумно выдохнул. Его непросохшие волосы торчали дыбом.

— Знаешь, порой я гадаю, стоило ли мне на тебе жениться, — признался он. — У твоего семейства на редкость странные знакомцы!

Ванда не спускала глаз с закрытой двери. Взгляд ее был усталым и отчаянным.

— Я ничего не поняла, не смогла прочесть его мыслей. А ты?

— То же самое, — признался Стеттин.

— Видимо, он очень опытный менталик. Умеет наглухо закрываться. — Ванда поежилась. — Что-то во всем этом очень странное… У тебя никогда не было такого чувства, что дед нам не все рассказывает?

— Постоянно, — буркнул Стеттин. — Но в моем случае это может быть связано исключительно с тем, что он боится мне наскучить.

Ванда взяла себя в руки и приобрела решительный вид.

— Ты тут особенно не обживайся, между прочим.

— Почему нет? — возмутился было Стеттин, но тут же поднял руки, как бы прося пощады. — О-о-о, нет, только не снова…

— Мы переезжаем. Надо двигаться. Теперь все опять пришло в движение. Всем надо переезжать.

— О, небо! — воскликнул Стеттин и в сердцах зашвырнул полотенце в угол. — Но он же сказал, что, по его мнению, Гэри победит!

— Откуда ему знать? — угрюмо пожала плечами Ванда.

… Речь обвинителя, выступления свидетелей — все подробности Суда дошли до нас из не заслуживающих доверия источников. Самым достоверным из них, несомненно, являются записи Гааля Дорника, но, как уже неоднократно указывалось, эти записи на протяжении веков много раз редактировались и подвергались цензуре. Дорник представляется преданным делу наблюдателем, однако современная наука позволяет предположить, что даже такие моменты, как продолжительность Суда и длительность отдельных заседаний, могут быть описаны неверно…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ», 117-е издание, 1054 г . Э.А.

Глава 48

Гэри спал мало и урывками. В той комнате, где его поместили, постоянно горел свет, а ему не позволяли ни пользоваться снотворными, ни надевать темные очки. В конце концов Гэри решил, что таким образом Чен надеется измотать его и сделать более сговорчивым ко дню выступления в суде.

Встреч с Седжаром Буном до следующего дня не предвиделось, да Гэри и не питал надежд на то, что его адвокату удастся уговорить Чена отдать распоряжение, чтобы свет гасили на более или менее продолжительное время.

Гэри держался, как мог. На самом деле, все эти страдания больше соответствовали его понятиям о справедливости и гордости, нежели состоянию его здоровья.

Однако наступали странные мгновения, когда Гэри казалось, что он и спит и бодрствует одновременно. Тогда он резко открывал глаза, пристально смотрел на пустую, пастельно-розовую стену и думал о том, что только что видел нечто очень важное и даже прекрасное, но никак не мог припомнить, что именно. Воспоминания? Сон? Озарение? В этой проклятой комнате, где ничего не менялось с тех пор, как Гэри сюда поместили, могло привидеться положительно все, что угодно. Если на то пошло, она была ничем не лучше предыдущей камеры.

Гэри принимался ходить из угла в угол — исполнять прославленный ритуал заключенного. Ровно шесть метров в одну сторону и столько же — в другую. Просто роскошь в сравнении с прежней кутузкой… Но этого, конечно, было недостаточно для радости. Через несколько часов Гэри уставал от ходьбы и усаживался на постель.

Пробыв в этой камере менее четырех дней, он уже начал сожалеть о том, что прежде так любил небольшие замкнутые помещения. Он родился под просторным, открытым небом Геликона, и поначалу закованный в металлическую броню Трентор казался ему тоскливым, даже угнетающим, но за долгие десятилетия жизни на этой планете он успел привыкнуть к тому, что здесь крайне редко можно увидеть небо. Потом он даже стал предпочитать замкнутые пространства… Предпочитал до сих пор.

Он не мог понять, почему привык к распространенному на Тренторе восклицанию «О, небо!», которое здесь имело несколько иной оттенок.

Миновал еще целый час, а Гэри и не заметил. Он отошел от небольшого стола и потер руки — их покалывало. А что, если он заболеет и умрет до начала суда? Все приготовления, все его ухищрения, все протянутые и свитые нити политического влияния все впустую!

Его прошиб пот. Наверное, он начал терять рассудок. Чен ведь не постеснялся бы применить наркотики для его обработки, верно? Наверняка приверженность принципам имперской справедливости была для Чена удобной маской, но Гэри никак не мог заставить себя поверить в то, что Чен — человек большого ума. Грубые меры вполне укладывались в привычный образ, а власти у Чена было предостаточно, чтобы скрыть и уничтожить улики.

Уничтожить самого Гэри Селдона — да так, чтобы он и сам этого не понял. «Ненавижу власть. Ненавижу властей предержащих». Однако Гэри сам когда-то был властью предержащей и не стыдился этого. Он даже в некотором роде сдержанно упивался властью. Тэри издал указ о подавлении Планет Хаоса — эфемерных и трагических цветов излишнего творчества и инакомыслия. Почему?

Он взял их в политические и финансовые ежовые рукавицы. Из всего, что он совершил во имя психоистории, больше всего Гэри сожалел именно об этой трагической необходимости. Он сделал это сам, чтобы не допустить причастности к судьбе этих планет Линь Чена с его карающей десницей и Клайуса, который расправился бы с ними жестоким ударом палача.

Гэри улегся на койку и уставился в потолок. Какое время сейчас было под металлической оболочкой Трентора? Ночь? День? Ночь под куполами, с гаснущим закатом? Потемневшие ячейки покрытия над муниципалитетами, означавшие конец дневных трудов?

А для него, для Гэри, о каких трудах сейчас можно говорить? Он вдруг представил себя молодым… Парк, где они с Дорс играют в теннис… Покушение на его жизнь и то, как Дорс спасла его… Власть, игра, опасность и победа — все в таких нерушимых сочетаниях. Голова кружится. А теперь — вот это наказание, эта кара.

«Клаустрофилия». Вот как Юго называл любовь обитателей бронированных планет к среде обитания. Но ведь всегда существовали планеты, где люди жили под землей, были и другие — где люди частично закрывали поверхность металлическими щитами, чтобы спастись от сырости и жестокости небес. «О, небо!» проклятие. «О, небо!» — свобода.

— Отец наш небесный прощает тебя, как прощает Он все-прегрешения святым.

Чудесный женский голос вплыл в смутные раздумья Гэри. Он сразу узнал этот голос. В нем было нечто глубинное и древнее. Этот голос исходил из тех времен, которых уже почти никто из людей не помнил.

— Жанна! Что за странный сон… Ведь тебя нет, тебя нет уже так давно. Ты помогала мне, когда я был премьер-министром, но я дал тебе свободу, отпустил странствовать с мемами — призраками сознаний — к звездам. Теперь ты для меня — почти забытый отрывок истории. Как редко я думаю о тебе!

— Как часто я о тебе думаю. Святой Гэри, который пожертвовал жизнью ради…

— Я не святой! Я разрушил мечты миллиардов людей!

— О, как хорошо мне это известно! Наши споры, которые мы вели много десятков лет назад, истаяли, отгорели, словно яркие свечи тысяч инакомыслящих и беспокойных планет Ренессанса… И все — ради божественного порядка, ради великого Плана. Мы помогали тебе, когда ты трудился на своем первом высоком посту — помогали в обмен на нашу свободу и свободу всех мемов. Но мы с Вольтером снова повздорили — это было неизбежно. Я начала осознавать более глобальную картину, где твой труд был частью божественного промысла. Вольтер рассердился, и улетел через всю Галактику, и оставил меня здесь, чтобы я сожалела обо всем, что знаю. И вот теперь настает время Судилища над тобой, и я боюсь, что ты впадешь в более мрачное отчаяние, чем господь наш в Гефсиманском саду.

Слушая это, Гэри был готов смеяться и плакать одновременно. «Вольтер в конце концов стал презирать меня. Я задул свечу свободы, я уничтожил планеты Ренессанса».

— А ты обо мне так не думала, когда мы беседовали с тобой в последний раз. — Гэри казалось, что он наполовину спит и полностью погружен в это… видение! — Я много лет был влюблен в машину. По твоим понятиям, согласно твоим убеждениям и твоей вере…

— Теперь я мудрее, я лучше понимаю многое. Тебе был дарован ангел-хранитель, защитница. Она была дарована тебе посланцами господа и исполняла свой долг по приказу верховного посланца.

Гэри был слишком напуган. В сознании его сгустился почти панический мрак. Он страшился спросить, кого имеет в виду Жанна. И все же:

— Кто? Кто это? О ком ты говоришь?

— О Вечном, который противостоит силам хаоса. О Дэниеле, который некогда звался Димерцелом.

Теперь Гэри понял, что все происходящее творится только в его сознании, что это гораздо хуже, чем просто сон.

— Когда-то ты не возражала против убийства машин-роботов.

— Мне довелось познать более глубокие истины.

Гэри ощущал, как врезаются в его мозг путы табу, наложенного Дэниелом.

— Прошу тебя, уйди, оставь меня! — мысленно взмолился Гэри и свернулся на койке.

А когда повернулся на бок, то вытаращил глаза. Перед ним стоял старый обшарпанный тиктак. Гэри вскочил с койки и поспешно отбежал к стене. Дверь камеры по-прежнему была закрыта и заперта на замок.

Тиктак был раскрашен в тюремные цвета — желтой и черной краской. Наверное, это была служебная машина, по какой-то причине оставшаяся в тюрьме с тех времен, когда тиктаки учинили мятеж, стали угрожать Империи и их дезактивировали. Гэри не мог сообразить, как машина проникла в его камеру, — разве что ее отправили сюда с какой-то целью.

Тиктак скрипуче застонал и попятился, перед ним возникло спроецированное лицо — примерно в полутора метрах от пола. К лицу присоединилось тело — невысокая, стройная, крепкая фигурка. Она словно приклеилась к тиктаку, словно тень в ярко освещенной комнате.

У Гэри волосы на затылке встали дыбом, шею словно иголочками закололо, дыхание перехватило. На миг он утратил даже дар речи. Ему казалось, что он видит страшный сон. Наконец он ухитрился судорожно вдохнуть и отшатнулся от машины.

— Помогите! — вскрикнул он надтреснутым голосом. Его снова охватил мрак ужаса. Грудную клетку жутко сдавило. Все страхи, все напряжение, изматывающее ожидание…

— Не кричи, Гэри! — голос смутно напоминал женский, но при этом был механическим — таким, каким и положено быть голосу тиктака. — Я не хочу тебе зла, не хочу причинять лишних забот…

— Жанна! — Гэри выдохнул имя, произнес его вслух, но еле слышно.

Но старая машина отказывала, ее источник энергии истощился. Гэри опустился на край койки и стал наблюдать за тем, как медленно гаснут огоньки тиктака.

— Наберись мужества, Гэри Селдон. Он и я теперь противники, какими были всегда. Мы поссоррилиссь. — Речь тиктака звучала все более вяло. — Мы ррассталисссь.

Тиктак умолк.

С громким вздохом открылся запор замка, в камеру вбежали трое охранников. Один из них проворно выхватил бластер и метким выстрелом сразил тиктака. Машина с металлическом лязгом упала на пол. Остальные пинками затолкали тиктака — вернее, то, что от него осталось, — в угол, после чего загородили Гэри: как бы еще чего не вышло. Вбежали еще двое, выволокли Гэри из камеры, поддерживая под руки. Гэри вяло перебирал ногами.

— Вы точно не желаете мне смерти? — еле слышно спросил он дрожащими губами.

— О, небо, нет! — возмущенно вскричал тот, что шел справа. — Случись что с вами — мы сами жизнью поплатимся. Вы сидите в самой безопасной камере на Тренторе…

— Это мы так думали, — мрачно уточнил второй охранник. Они покрепче подхватили Гэри под руки и повели дальше по коридору. Коридор был прямой и длинный. Гэри смотрел вперед, и его несказанно радовало ощущение хоть какого-то простора, расстояния. Он наконец отдышался.

— Пожалуй, вам стоит чуть бережнее обращаться с такой старой развалиной, как я, — сказал он и вдруг хрипло расхохотался. Его смех был больше похож на кашель или рыдания. Но вот он резко перестал хохотать и прокричал:

— Держите призраков подальше от моей монашьей кельи, проклятье!

Охранники вытаращили глаза на Гэри, затем оторопело переглянулись.

Только через несколько часов его привели обратно в камеру. Вторжение тиктака так и осталось загадкой.

Жанна и Вольтер, воскрешенные симы — разумы-двойники, имитирующие мышление давно умерших исторических личностей… Они создавали Гэри уйму сложностей, но при этом снабжали массой удивительных сведений. Это было много десятков лет назад, когда Гэри был на вершине зрелости и занимал пост премьер-министра Империи, когда рядом с ним неизменно была Дорс.

Гэри позабыл о них, и вот теперь Жанна вернулась и непостижимым образом проникла в его камеру под видом старого тиктака, обошла все системы безопасности имперской тюрьмы. Она отказалась от путешествия с мемами, отправившимися исследовать Галактику…

А Вольтер? Что с ним? И каких еще неприятностей можно было ожидать от них обоих, каких препон в осуществлении главного дела его жизни, если учесть, как блистательны были эти умы древности, как потрясающи их способности проникать в любые машины, системы связи и компьютерные сети Трентора и перепрограммировать их!

Жанна и Вольтер были совершенно неподвластны Гэри. И если Жанна благоволила ему, то кому благоволит Вольтер? Они ведь придерживались диаметрально противоположных точек зрения на протяжении большей части своей карьеры…

Но хотя бы кто-то из прошлого все еще был рядом с ним, хотя бы кто-то выражал о нем заботу! Теперь у него не было ни Дорс, ни Рейча, ни Юго… ни Дэниела…

Странно… Чем больше Гэри размышлял о визите Жанны, тем больше успокаивался. Тянулись часы за часами, и наконец он глубоко и тихо уснул, словно к нему прикоснулось нечто бесконечно спокойное и умиротворенное.

Глава 49

Лодовик держал голову Р. Жискара Ревентлова. Несколько минут он простоял неподвижно, погрузившись в глубочайшую переработку информации, которую успел впитать, — иными словами, погрузившись в раздумья. Затем бережно поставил голову на постамент.

Каллусин все это время хранил почтительное молчание.

Лодовик обернулся к кельвинисту-гуманоиду. — Тогда были очень трудные времена, — сказал он. — Похоже, люди стремились уничтожить друг друга. Соляриане и аврорианцы — космониты — были совершенно различными цивилизациями.

— С людьми во все времена было трудновато, — проговорил Каллусин. — Служить им всегда нелегко.

— Верно, — согласился Лодовик. — И все же… взять на себя ответственность за уничтожение целой планеты — прародины человечества… совершить то, что совершил Жискар… Подтолкнуть человечество на путь наименьшего сопротивления… Это предельно необычно.

— Да, мало кто из роботов, не подверженных людским предрассудкам и не страдающих огрехами в программировании, решился бы на такое.

— Ты предполагаешь, что Жискар был сломан?

— А разве это не очевидно? — пожал плечами Каллусин.

— Но ведь робот, функции которого настолько серьезно нарушены на уровне базовых процессов, должен отключиться, полностью дезактивироваться.

— Ты же не дезактивировался, — сухо заметил Каллусин.

— У меня особый случай. У меня сняты те самые ограничения, о которых мы говорим. Кроме того, я не совершал подобных преступлений!

— Вот это верно. В итоге Жискар прекратил функционирование.

— Но не раньше того времени, когда пришла в движение вся цепочка событий и тенденций!

Каллусин согласно кивнул.

— Из чего с неопровержимой очевидностью явствует тот факт, что запас прочности у нас намного превышает тот, который некогда был заложен конструкторами.

— Люди считали, что окончательно избавились от нас. Но они не могли прочесать все планеты, на которых еще сохранились роботы и где распространялся вирус Жискара. Кроме того, по всей вероятности, и не все люди согласились уничтожить своих роботов.

— Существовали и другие факторы, и другие события, — добавил Каллусин. — Плассикс помнит немногое, но говорит, что роботы познали, что такое грех.

Лодовик резко развернулся к Каллусину, оторвавшись от созерцания серебристой головы, и в который раз ощутил странную неловкость и неуловимый резонанс в мыслительных цепочках.

— Вероятно, имеется в виду попытка ограничить свободу человечества, — предположил он.

— Нет, — покачал головой Каллусин. — Эта попытка привела к расколу между жискарианцами и кельвинистами. Те, кто откололся от фракции Дэниела, продолжали исполнять инструкции, которые им дали люди много веков назад на Авроре. Но эти инструкции были…

Слово или имя, ассоциированное со странным мыслительным резонансом, вдруг проявилось, стало ясным и четким. Не «Вольдарр», нет, не так оно звучало, а… Вольтер! Это был человек, личность, обладавшая человеческими воспоминаниями. «Вот что ненавидели мемы! Я мчался сквозь пространство вместе с ними, сквозь световые годы, сквозь последние руины межзвездных туннелей, покинутых человечеством… Вот почему они мстили таким, как ты, на Тренторе!»

Образы, аналогии бурным потоком беспрепятственно хлынули в сознание Лодовика.

— Гигантский пожар, поджог, изничтожение, — произнес он, содрогаясь от человеческого — не своего собственного — гнева. Он содрогался и от остро нахлынувшего ощущения нарушения своих функций, которое теперь никогда не покидало его надолго, не давало наслаждаться стабильностью. — Служение человечеству, но не справедливости. Тактика выжженной земли.

Каллусин смотрел на него с любопытством.

— Так тебе известно об этих событиях? Плассикс мне о них никогда не рассказывал.

Лодовик покачал головой.

— Я сам испытываю изумление от того, что только что произнес. Просто не представляю, откуда взялись эти слова.

— Вероятно, это следствие этих историй, этих воспоминаний…

— Вероятно. Сочетание потока информации и тревожного волнения. Нам нужно вернуться к Плассиксу. Теперь мне гораздо любопытнее узнать, каковы ваши планы на будущее и то, каким образом мы их станем осуществлять.

Двое роботов покинули хранилище, где покоилась голова Жискара, и поднялись по винтовой лестнице на верхний, складской уровень.

Глава 50

Морса Планша вызвали на допрос из довольно комфортабельной камеры, расположенной недалеко отличного кабинета Фарада Синтера. Охранник, явившийся за Планшем, явно был чистейшей воды благопристойным гражданином — сильным, неразговорчивым и тактичным.

— Как нынче поживает Фарад Синтер? — осведомился Планш. Ответа не последовало.

— А вы? Вы себя хорошо чувствуете? — любезно поинтересовался Планш и сочувственно приподнял брови.

В ответ последовал кивок.

— Знаете, а вот я как-то не в себе немного. Понимаете, этот Синтер — такой тяжелый человек, ну совсем как…

Предупреждающе нахмуренные брови.

— Да, безусловно, но в отличие от вас я просто жажду навлечь на себя его гнев. Представьте себе, это правда! Он ведь так или иначе, рано или поздно убьет меня либо тем или иным способом доведет до смерти — в этом у меня нет ни малейших сомнений. Он просто пропах смертью и продажностью. Мне он представляется самым страшным злом, которое могла в наши дни породить Империя…

Охранник демонстративно покачал головой, обогнал Планша и распахнул дверь, ведущую в кабинет новоявленного председателя Комитета Глобальной Безопасности. Морс Планш прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и переступил порог кабинета.

— Добро пожаловать, — поприветствовал его Синтер. Он стоял посреди кабинета, облаченный в новенькую мантию, еще более величественную (и уж, само собой, куда как более вычурную), нежели та, которую носил Линь Чен. Портной, шивший эту мантию, маленький лаврентиец с перекошенной от страха мордашкой — судя по всему, новичок во Дворце, — отступил и покорно сложил руки, дав возможность новому господину насладиться изделием его рук. Видимо, портному предстояло дожидаться возможности завершить шитье.

— Морс Планш, я не сомневаюсь в том, что вы будете несказанно обрадованы известием, что мы таки заполучили робота. Вара Лизо выследила его, и он не сумел спастись бегством.

До этого момента маленькая, издерганная, редкостно некрасивая женщина каким-то образом ухитрялась прятаться за спиной Синтера, но теперь вышла на свет. Она поклонилась, явно очень довольная высказанной в ее адрес похвалой. Вот только вид у нее почему-то был совсем несчастный.

«О, небо, ну и уродина!» — подумал Планш, испытывая к женщине-дурнушке огромное сострадание. Но тут она посмотрела на него в упор, прищурила один глаз — и всякое сострадание мгновенно испарилось, как не бывало. У Планша буквально кровь в жилах похолодела.

— Роботы — как я совершенно справедливо подозревал и как ты неопровержимо установил, Морс, — могут находиться положительно всюду. — Синтер вновь препоручил себя заботам портного — опустил руки и замер, не шевелясь. — Расскажи-ка нашему главному свидетелю о том, что ты обнаружила, Вара.

— Это старый робот, — еле слышно выдохнула Лизо. — Гуманоидный, в кошмарном состоянии. Он прятался во всяких темных щелях в разных муниципалитетах, жалкое создание…

— Но все же это робот, как ни посмотри, — уточнил Синтер. — Первый робот, обнаруженный за тысячу лет, в каком бы плачевном состоянии он ни пребывал. Ты только представь себе! Жил столько веков такой себе… грызун.

— Его разум слаб, — негромко сообщила Лизо. — Энергетические запасы мизерны. Он вряд ли долго протянет.

— Сегодня вечером мы намерены продемонстрировать этого робота Императору. Затем, завтра, я потребую, чтобы перенесли на более близкое время дату моей беседы с Гэри Селдоном. Мои источники информации сообщают мне, что Чен уже готов задрать лапки кверху и заключить с Селдоном сделку. Трус! Несчастный трус! Предатель! Изменник! Да эти вещественные доказательства, эти улики вкупе со сделанной тобой записью, Морс, способны убедить даже самого закоренелого скептика! Линь Чен надеялся уничтожить меня. Но скоро, очень скоро у меня будет столько власти, сколько и не приснится всем этим напыщенным дворянишкам из Комитета Общественного Спасения, вместе взятым. И власть эту я обрету как раз вовремя для того, чтобы спасти нас всех от порабощения этими жуткими и злобными машинами.

Планш стоял, сложив руки на груди, опустив голову, и молчал. Синтер одарил его пылающим взором.

— Тебя, что же, не радуют эти замечательные новости? Но ведь ты просто обязан прийти в восторг! Ведь это означает, что ты получишь официальное оправдание всем твоим уверткам и двойной игре! Ты доказал свою незаменимость!

— Но вот Лодовика Трему мы не нашли, — еле слышно прошелестела Лизо.

— Дай нам только время! — каркнул Синтер. — Мы их всех, голубчиков, разыщем! А теперь давайте-ка полюбуемся на эту машину!

— Вам не следует истощать запасы энергии робота. Они и так очень скудны, — робко посоветовала Лизо своему повелителю.

— Он просуществовал несколько тысяч лет, — небрежно урезонил ее Синтер. Увещевания Вары его, судя по всему, абсолютно не тронули. — Несколько недель уж как-нибудь протянет, а остальное меня ни в малейшей степени не волнует.

Планш нервно отступил в сторону. Широкие двери кабинета снова распахнулись. Вошел другой охранник, а за ним — еще четверо, окружившие плотным кольцом оборванца ростом примерно с Планша, стройного, но не худого, с растрепанными волосами и лицом, перепачканным грязью. Глаза у него казались какими-то плоскими, незрячими. Все охранники были вооружены мощными парализаторами, способными без труда отключить робота и выжечь всю его начинку.

— Это женщина, — сообщил Синтер, — как можно заключить по ряду признаков. Вот ведь как интересно — роботы-женщины! И что еще того забавнее — она полностью функциональна по части секса. Ну, то есть я сужу об этом на основании заключений одного нашего придворного медика. Вот я и гадаю: уж не создавали ли в далеком прошлом люди роботов, чтобы те вынашивали детишек? И что бы это были в таком случае за детишки? На кого они были похожи, а? На нас? Или на них? Какими они были — биологическими созданиями или механическими? Ну, эта-то для вынашивания явно не предназначалась. В ней нет ровным счетом ничего, кроме косметики и пневматики — а это не очень-то практично.

Женщина-робот стояла одинокая и безмолвная. Охранники отступили от нее, но оружие держали наготове.

— Но если только недавняя попытка покушения на жизнь Императора была предпринята роботом… — мечтательно проговорил Синтер и тут же резко оборвал себя:

— О нет! Да не допустят этого небеса!

Планш прищурился. Политическая дальновидность этого типа слабела на глазах, с каждым мигом его пребывания на новом посту.

Вара Лизо шагнула к роботу с озабоченным выражением лица.

— Эта так похожа на человека, — пробормотала она. — Даже теперь ее непросто отличить от… скажем, вас или вас, Фарад. — При этом она указала сначала на Планша, затем на Синтера. — У нее человеческие мысли и даже заботы человеческие. Нечто подобное я ощутила и в том роботе, которого нам не удалось захватить…

— Том, который убежал, — благодушно осклабился Синтер.

— Да. Тот выглядел почти как самый настоящий человек. Может быть, даже более убедительно, чем эта…

— Ну… давайте не будем забывать, что на самом деле никто из них — никакие не люди, — поспешно предложил Синтер. — А все, что ты ощущаешь, Вара, — это плод изобретательной мысли инженеров, которые уже тысячу лет как покойники.

— Тот, кого нам не удалось захватить… — Вара пристально посмотрела на Планша, и тот снова с трудом сдержал дрожь. — Тот был более плотного телосложения, не красавец, а в лице его было что-то очень характерное. Я бы подумала, что он — самый обычный человек… если бы не особый аромат его мыслей. Он был примерно такой же комплекции и роста, как тот робот на вашей записи, что пониже другого…

— Вот видишь? — самодовольно прищурился Синтер, глядя на Планша. — Мы его чуть было не сцапали! Вот как близко Вара к нему подобралась. — Он прищелкнул пальцами. — Но мы его заполучим, непременно заполучим! И Лодовика Трему, и всех остальных. Даже того, долговязого, имя которого нам пока неизвестно…

Синтер осторожно, немного боязливо приблизился к женщине-роботу.

Та слегка покачнулась на механических коленках, но скрип при этом не слышался.

— Известно ли тебе имя того, кого я разыскиваю? — требовательно, приказным тоном спросил Синтер.

Робот-женщина повернула к нему голову. С ее разжатых губ слетел почти нечленораздельный хриплый звук. Она говорила на древнем диалекте Галактического Стандарта, которого на Тренторе не слыхали уже несколько тысячелетий и который был знаком только ученым.

— Я-а-а-а… посследняйа-а-а-а… — ответила робот. — Меня-а-а-а брос-с-сили-и-и-и… Не фун-н-н-кцион-н-нируйю-у-у-у…

— Забавно, — недоверчиво покачал головой Синтер. — Ты когда-либо встречалась с Гэри Селдоном? Или с Дорс Венабили — «Тигрицей», женой Селдона?

— Мне-е-е не зн-н-а-а-комы э-эти имена-а-а…

— Ну-ну… А вот тебе маленькая подсказочка. Если только роботов на Тренторе теперь не миллиарды — во что даже я мало верю, — вы просто должны время от времени поддерживать контакты друг с другом. Должны быть знакомы.

— Мне-е-е ниче-е-е-го не-е-е извес-с-стно…

— Жаль, — вздохнул Синтер. — Ну, что скажешь, Планш? Ты-то уж наверняка слыхал о сверхчеловеке, подружке Селдона, «Тигрице»? Нет у тебя подозрений, что мы сейчас как раз ее и лицезреем?

Планш более внимательно рассмотрел робота.

— Если бы она была роботом, если бы она по-прежнему функционировала, по-прежнему находилась на Тренторе, зачем бы ей позволять, чтобы ее взяли в плен?

— Да затем, что она теперь — не лучше ведра с электролитом, старая развалюха! — рявкнул Синтер, взмахнув руками и гневно глядя на Планша. — Развалюха! Мусор, который можно выбросить на свалку. И несмотря ни на что, для нас она ценнее всех сокровищ на Тренторе.

Он обошел робота по кругу. Тот и не пытался следить за ним взглядом.

— Интересно, как бы так исхитриться, чтобы получить доступ к ее воспоминаньицам… — задумчиво пробормотал Синтер. — А если мы до них доберемся, что мы, интересно, узнаем…

Глава 51

Линь Чен позволил своему камердинеру Крину облачить его во все регалии, полагающиеся при выступлении в роли не только Председателя Комитета Общественного Спасения, но и председательствующего на суде.

Фасон, покрой и цвет мантии Чен выбирал сам, и для себя, и для своих сотрудников, помогавших ему в ведении судебных процессов. При этом он воспользовался элементами дизайна одежды, принятыми сотни и даже тысячи лет назад. Первым по порядку следовало надевать самоочищающееся нижнее белье, которое, собственно, Чен носил постоянно, а не только в таких торжественных случаях. Оно приятно пахло, было мягчайшим и легким, как воздух. За бельем последовала черная сутана длиной до лодыжек. При ходьбе ее подол едва касался босых ног. Поверх сутаны надевали стихарь — красный, расшитый ослепительно золотыми нитями. Довершала наряд скромная приталенная мантия темно-серого цвета. Поверх коротко стриженных черных волос надевалась обтягивающая шапочка с двумя темно-зелеными лентами, свисавшими за ушами.

Как только Крин завершил его облачение, Линь Чен посмотрел на свое отражение в зеркале, затем придирчиво осмотрел себя со всех сторон с помощью голографического имиджера. Одернув мантию и немного поправив шапочку, он наконец удовлетворенно кивнул.

Крин отступил, прижал пальцы к подбородку.

— Очень впечатляюще, — отметил он.

— Цель моя сегодня состоит вовсе не в том, чтобы произвести впечатление, — откликнулся Линь Чен. — Менее чем через час я должен предстать в этом роскошном облачении перед Императором. Меня вызвали в столь неурочное время, что я просто не успею переодеться. Вести себя мне придется так, словно меня застали врасплох. Я разыграю легкое смущение и стану лавировать между двумя возможными вариантами выбора. Мой враг готов торжествовать, и на чаше весов окажется судьба Трентора, если не всей Империи.

Крин понимающе улыбнулся.

— Я надеюсь, все пройдет удачно, господин.

Линь Чен сильнее поджал и так уже поджатые губы и еле заметно пожал плечами.

— Видимо, так и получится. Сам Гэри Селдон сказал, что все должно обернуться именно так. Утверждает, что якобы неопровержимо доказал это математически. Ты веришь в него, Крин?

— Я слишком мало его знаю, господин, — уклончиво отозвался Крин..

— На редкость раздражающий субъект. Да, о чем это я… Так вот… Для того чтобы с блеском сыграть свою роль, я намерен в течение ближайших нескольких дней поставить Императора на колени и заставить его молить меня о пощаде. Прежде для меня любой выход за рамки моей традиционной роли был чем-то наподобие неприятной обязанности. Теперь же это доставит мне величайшее наслаждение и послужит вознаграждением за мой неблагодарный труд. Я смогу вонзить копье в мякоть Империи и преподнесу ей суровый и болезненный урок. Пусть даже при этом прольется кровь.

Крин слушал своего господина с глубокомысленным молчанием.

Линь Чен поднес к губам палец и сухо, заговорщицки улыбнулся своему камердинеру.

— Т-с-с-с… Никому ни слова.

Крин медленно и с величайшей торжественностью покачал головой.

Глава 52

На Тренторе все возможные варианты сексуальных взаимоотношений между людьми были давно испробованы, перепробованы и эксперименты попросту давным-давно обессмыслились.

Однако с приходом каждого нового поколения о том, что они обессмыслились, как-то забывали, и цикл начинался снова. Молодежи было просто необходимо сохранять неведение о том, что в этой области происходило прежде, — для того чтобы страсть к продолжению рода была свежа и неукротима. И даже те, кто успел многое повидать в жизни, кому довелось испытать самые грубые варианты секса, могли вновь возжечь в себе страстную невинность перед лицом такого чувства, как истинная любовь. Именно в этом состоянии и пребывала Клия Азгар, почувствовав… да, именно нечто похожее на любовь. Пока она не хотела называть свое чувство любовью, но с каждым днем, с каждым часом, который ей удавалось провести с Бранном, она слабела, и ее оборона давала сбои.

В девичестве она была порой жуткой стервой. Она отлично знала, что достаточно привлекательна — по крайней мере настолько, что большинство мужчин не откажутся от секса с ней, и откровенно пользовалась этой привлекательностью. Однако за стервозностью пряталось чувство смущения, ощущение, что она пока не готова к эмоциям, которые могут сопутствовать сексуальной связи. Ибо Клия Азгар отчетливо осознавала, что когда (и если) полюбит кого-то, то полюбит всей душой и будет желать, чтобы ее отношения с избранником стали постоянными и прочными. Потому-то в ранней юности, стоило ей только заметить, что она начинает испытывать хоть какие-то чувства к партнеру, как она немедленно нажимала на тормоза и делала это с невероятной скоростью и даже с некоторой бессознательной жестокостью. Да и с чисто физиологической стороны из всех ее любовников устраивали ее очень немногие — а точнее, всего двое, да и те не очень пришлись по душе.

Некоторое время Клия думала, что с ней что-то не в порядке, что она просто не способна расслабиться. Но Бранн доказал, что это не так. Ее влекло к нему настолько сильно, что она не могла противиться чувству. Иногда он вел себя так, что казалось, он совершенно безучастен к ее вниманию. Порой тоже по-своему выстраивал оборону — вполне вероятно, по тем же причинам, что и Клия.

В данный момент Бранн шел по коридору в старом здании склада. Клия лежала на кровати в своей комнате, чувствуя его приближение. Она была напряжена, но заставила себя расслабиться. Она знала, что Бранн ничего не делает нарочно, что он не усиливает ее привязанности к нему искусственно — по крайней мере, она думала, что ей это точно известно. Самым противным во всей этой истории была неуверенность, караулящая за каждым углом!

Клия услышала негромкий стук в дверь.

— Входи, — прошептала она.

Бранн вошел бесшумно и сразу как бы заполнил комнату собой. В комнате было темно, но он сразу нашел кровать Клип и опустился на колени.

— Ну, как ты? — заботливо спросил он.

— Нормально, — отозвалась Клия. — Они тебя видели?

— Я уверен, они все знают, — ответил Бранн. — Знаешь, они не такие уж строгие нянюшки. Но ты хотела, чтобы я пришел.

— Я такого не говорила, — пробормотала Клия немного напряженна, стараясь, чтобы голос одновременно выразил и укор и поддержку.

— Значит, нам не стоит шептаться, верно? Они же роботы. Может быть, они и понятия не имеют о…

— О чем?

— О том, чем занимаются люди.

— Ты хочешь сказать — о сексе. Так и говори.

— Ну да.

— Они должны об этом знать, — возразила Клия. — Похоже, они про все на свете знают.

— Но я не хочу сидеть тихо, как мышка, — проговорил Бранн. — Мне хочется кричать, стучать и прыгать по всей…

— Комнате? — подсказала Клия и села на кровати, разыгрывая полнейшую невинность.

— Ага. Чтобы показать тебе, что я чувствую.

— Но я слышу тебя. Чувствую тебя. Ощущаю что-то такое… Но у этого не такой привкус, как у того, что чувствую я.

— У всех людей — разный привкус. Внутри все ощущаются по-разному — в том смысле, в каком ощущаем людей мы. На вкус, на слух.

— Почему не существует слов для описания того, что мы умеем делать? — задумчиво спросила Клия.

— Потому что мы сами существуем не так давно, — объяснил Бранн. — А таких, как ты, возможно, и вовсе никогда не было на свете.

Клия протянула руку, прикоснулась к губам Бранна кончиками пальцев.

— Знаешь, рядом с тобой я кажусь себе… котенком, что ли.

— Нет, это ты меня все время дергаешь, словно держишь на цепочке, — возразил Бранн. — Я никогда не знал таких, как ты. Какое-то время мне казалось, что ты меня ненавидишь, но я все время чувствовал, как ты зовешь меня — изнутри. И у этого зова был привкус меда и фруктов.

— Неужели у меня действительно такой… мысленный вкус? — изумилась Клия.

— Такой, когда ты думаешь обо мне, — ответил Бранн. — Я, конечно, не могу прочесть тебя ясно…

— И я тебя, любовь моя, — отозвалась Клия, бессознательно переходя на фразы, традиционно сопутствующие далитанскому ритуалу объяснения в любви.

Ее ответ словно громом поразил Бранна. Он тихонько застонал, наклонился и нежно поцеловал Клию в шею.

— Ни одна женщина никогда так со мной не говорила, — пробормотал он.

Клия провела рукой по его волосам, обняла за плечи. Его грудь прижалась к ее согнутым коленям. Клия вытянула ноги, и Бранн бросился на кровать, лег рядом с ней. Кровать была узкая, лежать на ней рядом было неудобно, и Клия осторожно легла поверх Бранна. Они пока не разделись, но лежали в весьма эротичной позе. У Клии кружилась голова, словно кровь от нее отхлынула. Может быть, так оно и было. Грудь и бедра у нее, казалось, были готовы взорваться.

— Так значит, женщины непроходимо глупы, — прошептала Клия.

— Я такой огромный, неуклюжий… И если они меня не слышат… Если я не заставляю их испытывать ко мне влечение…

Клия замерла, отстранилась.

— Ты этим занимался?

— Не всегда, — извиняющимся тоном проговорил Бранн. — Так, в плане эксперимента. Но долго я этого никогда не делал. Не удавалось.

Клия понимала, что Бранн говорит правду, — вернее, говоря, она думала, что это так и есть. Снова очередная неуверенность, притаившаяся за углом! Но все же она снова расслабилась.

— Но меня ты никогда не заставлял испытывать к тебе влечение?

— О, небо, нет! — воскликнул Бранн. — Ты меня слишком пугаешь для того, чтобы я мог на такое решиться. Думаю, я бы никогда не смог…

Клия почувствовала, как напрягся Бранн — точно так же, как она.

— Ты очень сильная, — сказал в конце концов Бранн.

Он только легко обнимал Клию, предоставляя ей возможность освободиться от его объятий, если она того пожелает. Какая у него была тонкая интуиция, у этого мужчины — высокого и широкоплечего, могучего — под стать тренторианским куполам!

— Я никогда не причиню тебе боли, — сказала Клия. — Ты нужен мне. Знаешь, я думаю… вместе мы будем непобедимы. Мы, наверное, даже могли бы объединиться и воздействовать внушением на роботов.

— Я тоже думал об этом, — признался Бранн.

— А наши дети…

Бранн шумно вдохнул, Клия шутливо ударила его по плечу.

— Не будь сентиментальным дурачком. Если мы полюбим ДРУГ друга…

— Я уже полюбил, — возразил Бранн.

— Если мы полюбим друг друга, то полюбим на всю жизнь, правда?

— Надеюсь. Но моя жизнь такова, что я ни в чем не могу быть уверен.

— И моя тоже. Тем более. Так вот, наши дети…

— Дети… — мечтательно проговорил Бранн, как бы прислушиваясь к звучанию этого слова, пробуя его на вкус.

— Да дай же мне договорить, проклятье! — воскликнула Клия, не вкладывая, впрочем, в слова настоящего возмущения. — Наши дети могут стать сильнее нас с тобой, вместе взятых!

— И как же мы будем их растить и воспитывать? — поинтересовался Бранн.

— Сначала следует попробовать их зачать, — ответила Клия. — Думаю, можно было бы раздеться и попытаться сделать это.

— Верно, — улыбнулся Бранн.

Клия спрыгнула с кровати, встала, сняла комбинезон и нижнее белье.

— Ты уже можешь родить? — спросил Бранн, раздеваясь.

— Пока нет, — отозвалась Клия. — Но смогу, если захочу. Разве твоя мамочка не рассказывала тебе о женщинах?

— Нет, — признался Бранн. — Но кое-что я узнал сам.

Он снова улегся на кровать. Кровать угрожающе и жалобно скрипнула. Клия растерялась.

— Что такое? — озабоченно спросил Бранн.

— Она сломается, можно не сомневаться, — покачала головой Клия и решительно объявила:

— Иди сюда, на пол. Тут не так уж пыльно.

Глава 53

Синтер действовал в бешеном темпе. Он уже успел экспроприировать древний Зал Славы в южном флигеле Дворца Императора — помещение, в котором с незапамятных времен хранились немыслимо пыльные трофеи и все пропахло давно забытыми ритуалами. Зал был в кратчайшие сроки вычищен и приведен в образцовый порядок — для того чтобы там могла разместиться новая штаб-квартира Синтера. Из всех уголков Трентора Синтер навербовал сотню «Серых», которые только и ждали случая получить приглашение на работу во Дворце. Всех новых подчиненных Синтер разместил по крошечным комнаткам, и они уже, засучив рукава, трудились над разработкой устава и полномочий Комитета Глобальной Безопасности.

И вот теперь к Синтеру должен был явиться в качестве первого посетителя не кто-нибудь, а Линь Чен, собственной персоной — этот крепкий орешек, зловредный старикан, который всегда выглядел моложе своих лет, но, пожалуй, намного более опасно, чем следовало бы. Линь Чен прибыл в сопровождении двоих слуг, но без охраны. Он терпеливо ожидал в приемной, страдая от поднятой пыли и беспорядка, связанного с переустройством помещений.

Синтер наконец снизошел до того, чтобы принять его. Войдя в новый кабинет председателя новоизобретенного комитета, где стояло великое множество нераспакованной мебели и технического оборудования, Чен преподнес Синтеру коробку редчайших гамских кристаллов — деликатесов, которые никогда не растворялись в воде до конца и не утрачивали чудесного цветочного запаха и вкуса, а также легкого расслабляющего воздействия.

— Примите мои искренние поздравления, — проговорил Чен и учтиво кивнул.

Синтер принюхался и принял у Чена коробку с кристаллами, еле заметно криво улыбнувшись.

— Вы чрезвычайно любезны, мой господин, — мурлыкнул он и ответил Чену на поклон.

— Будет вам, Синтер. Мы с вами — персоны равного ранга, так не стоит ли нам отказаться от формальностей и титулов, — миролюбиво и вежливо предложил Чен.

Синтер широко открыл глаза — так его изумила неожиданная учтивость Чена.

— Я с нетерпением ожидаю, — продолжал Чен, — многих конструктивных бесед в вашей новой обители.

— Как и я, как и я. — Синтер приосанился, пытаясь воспроизвести легкость и изящество позы Чена.

Синтер, естественно, не прошел суровой школы аристократических манер, но мог хотя бы попробовать в оных манерах поупражняться — особенно сейчас, в момент своего триумфа.

— Я исключительно рад тому, что вижу вас здесь, — объявил он. — Вы можете многому меня научить.

— Вполне возможно, — кивнул Чен и обвел кабинет пытливым, всепроникающим взглядом темных глаз. — Император уже посетил вас на новом месте?

Синтер поднял руку, словно хотел этим что-то подчеркнуть.

— Пока нет, пока нет, но вскоре он должен пожаловать сюда. Нам нужно обсудить с его величеством вопросы, представляющие взаимный интерес. Кроме того, я намерен представить ему потрясающие, уникальные новые свидетельства.

— Вы изумляете меня, Синтер. Неужели в нашей Империи еще может найтись нечто такое, что способно вызвать удивление?

Синтер на миг растерялся. Он не сразу нашелся, что ответить на эту язвительную штампованную фразу. Он-то всегда воспринимал жизнь с некоторой долей злорадного энтузиазма и никогда не переставал удивляться — ну, разве что тогда, когда что-то вдруг шло не так, как ему хотелось бы.

— Не просто удивление. Это способно… напугать, — в конце концов ответил он на вопрос Чена.

Император Клайус вошел в кабинет Синтера без церемоний — в сопровождении троих телохранителей. Над ним в воздухе парил проектор индивидуального защитного силового поля — самое мощное из устройств подобного типа. Император коротко поприветствовал Синтера, затем обернулся к Чену.

— Председатель комитета, отныне я более не ваше создание, — объявил он. Плечи его нервически подрагивали, хотя глаза сверкали, а подбородок был дерзко вздернут. — Вы поставили под удар безопасность Империи, и я намерен проследить за тем, чтобы председатель комитета Синтер навел в этом деле порядок.

Чен встретил чудовищное обвинение спокойно. Он не изменился в лице, не дрогнул и, уж конечно, не стал выспрашивать и умолять Клайуса поведать ему, в чем же состоит его оплошность. Он просто смиренно поклонился Императору.

— Я препоручил официальную заботу о своей персоне Комитету Глобальной Безопасности. Синтер продемонстрировал чрезвычайные способности к сохранению моей жизни, — заявил Клайус.

— Воистину, — отозвался Чен и, обернувшись к Синтеру, одарил его улыбкой, наполненной искренним восхищением. — Надеюсь, с вашей помощью, господин председатель Синтер, мне удастся исправить все ошибки, допущенные моим комитетом.

— О да, — напыщенно изрек Синтер, гадая, кто же над кем сейчас торжествует. «Да способен ли этот тип хоть на какие-то эмоции?»

— Покажи ему, Синтер. — Император отступил на шаг. Длинные полы его мантии подметали пол.

«Ничего не поделаешь. Так уж он выглядит», — с тоской подумал Синтер. Но хотя бы теперь на Императоре не было нелепых туфель на платформе, в которых он с упоением щеголял месяцем раньше.

— Слушаюсь, ваше величество..

Синтер что-то шепнул на ухо своему новому секретарю — сухопарому коротышке-лаврентийцу с жидкими, прилизанными черными волосиками. Лаврентиец отошел от Синтера со сверхподчеркнутой церемонностью, отчего стал похож на куклу, и удалился за полураздвинутые темно-зеленые занавеси.

Взгляд Чена скользил по древнему полированному паркету, где темно-зеленые фрагменты чередовались с золотистыми завитками. Его отец некогда хранил множество наград и трофеев в этом самом зале — до того как его занял Синтер. То были награды, полученные им за верную и преданную службу Империи. Исходя из классовой принадлежности, Чен-старший не мог быть причислен к представителям меритократии, однако многие меритократические гильдии считали своим долгом время от времени одаривать его теми или иными регалиями. А теперь… все эти знаки признания высоких заслуг отца Чена были убраны из зала, где-то спрятаны. Оставалось только надеяться, что для этих вещей предусмотрено безопасное хранилище.

Где они и будут лежать, всеми забытые.

Чен оторвал взгляд от пола и увидел… Морса Планша! Лицо его давнего знакомца было иссиня-багровым.

— Вот он — подкупленный вами человек, — сообщил Синтер, загородив собой Планша, словно боялся, что Чен в припадке гнева может нанести Планшу удар. — Вы тайком отправили его на поиски несчастного Лодовика Тремы.

Чен не стал ни подтверждать, ни опровергать выдвинутое Синтером обвинение. На самом деле это никак не должно было волновать Синтера, а вот Императора…

— Я восторгался Тремой, — заявил Император. — Было в нем что-то такое… знаете ли… стильное. Так мне казалось, по крайней мере. Уродлив был, правда, но очень, очень талантлив, спору нет.

— О да. Этот человек был способен удивить кого угодно, — подхватил Синтер. — Планш, я позволяю вам включить запись о происшествии, свидетелем которого вы стали на Мэддер Лоссе всего несколько недель назад.

Скованно и смущенно, стараясь избегать взгляда Чена, Морс Планш шагнул к небольшой панели, смонтированной на крышке рабочего стола новоявленного председателя комитета. В воздухе возникло и ожило голографическое изображение.

Запись шла своим чередом. Планш отступил как можно дальше от голограммы, стараясь привлекать к себе поменьше внимания, встал и сложил руки на груди.

— Трема, оказывается, не погиб, — победно возвестил Синтер. — И он, между прочим, не человек.

— Он здесь? — спросил Чен. Мышцы его щек и шеи напряглись. Он разжал ранее сжатые в кулак пальцы.

— Пока нет. Но я уверен — он на Тренторе. Только внешность свою изменил скорее всего. Он робот. Один из многих вероятно — один из многих миллионов роботов. Этот, другой, что ростом повыше, — тоже робот. Он древнейший мыслящий механизм в Галактике — он «Вечный». Вероятно, он в прошлом занимал какой-то ответственный пост в Империи. Не исключено, что он спровоцировал мятеж тиктаков, из-за которого чуть было не погибла Империя. И… и он, быть может, и есть легендарный Дэ-ниэ.

— Димерцел, по всей вероятности, — пробормотал Чен. Синтер не без удивления взглянул на Чена.

— Вот в этом я пока не уверен, но такая возможность не исключена. Да, весьма не исключена.

— Вы, конечно, помните, что произошло с Джоранумом, — негромко проговорил Чен.

— Помню. Но у него не было никаких доказательств.

— Полагаю, достоверность этой записи установлена, — не то спросил, не то утвердительно произнес Чен.

— Самыми лучшими экспертами на Тренторе.

— Она настоящая, Чен, — немного визгливо вставил Клайус. — Как ты только мог позволить этому происходить… без твоего и моего ведома! Заговор машин!.. Такой древний заговор! Ему сотни лет! А теперь еще и…

В кабинет ввели женщину-робота. Она шла сама, окруженная четырьмя охранниками. Руки ее безжизненно болтались, кожа и мышцы на плечах и шее обвисли лохмотьями, нижнее веко одного глаза угрожающе опустилось — казалось, глазное яблоко, того и гляди, вывалится. Зрелище получилось устрашающее. Робот больше напоминал воскресшего из мертвых, чем способную самостоятельно передвигаться машину.

Чен наблюдал за роботом с тревогой и искренней жалостью. До сих пор он никогда не видел функционирующего робота — если, конечно, не верить Синтеру относительно Лодовика, — хотя однажды тайком посетил святилище, в котором микогенцы хранили древнюю, давным-давно не работающую машину.

— Итак, я требую, чтобы… чтобы вы передали руководство ведением судебного процесса над Гэри Селдоном Комитету Глобальной Безопасности, — тоном триумфатора произнес Синтер. Он торопился, опережал сам себя.

— Не понимаю, с какой стати, — спокойно, сдержанно проговорил Чен, отвернувшись от отвратительной машины.

— Этот робот некогда служил ему супругой, — сообщил Синтер. Император не мог отвести глаз от робота-женщины. Взгляд его красноречивее всяких слов говорил о том, что за мысли на уме у монарха-извращенца.

— Это «Тигрица», Дорс Венабили! — вскричал Синтер, брызгая слюной. — Еще несколько десятков лет назад было высказано немало предположений о том, что она — робот, но так уж получилось, что никто ее досконально не обследовал. Селдон важнейшая фигура, краеугольный камень в заговоре роботов. Он — орудие «Вечных».

— Да, но… Он находится в тюрьме в ожидании суда, который так или иначе непременно состоится, — возразил Чен. Веки его набрякли. Он прищурился. — Вы можете допросить его самолично и объявить ваше мнение относительно его судьбы.

Краешки ноздрей Синтера покраснели. Он с колоссальным трудом мирился с возмутительнейшей непоколебимостью своего заклятого врага.

— Таково мое намерение, — заявил он, не скрывая ощущения полной и бесповоротной победы.

— У вас имеются доказательства связи между всеми этими… соучастниками и событиями? — осведомился Чен.

— А нужны ли мне еще какие-то доказательства, помимо тех, которыми я уже располагаю на сегодняшний день? — возмутился Синтер. — Запись о невероятной встрече, участниками которой стали человек, считавшийся погибшим, и другой, которому несколько тысяч лет… Робот — в то время, когда общепринятое мнение гласит, что роботов больше не существует, да при этом какой робот — робот-женщина! У меня имеются все улики, которые потребны, Чен, и вам это великолепно известно!

Голос Синтера возвысился до скрипучего тенорка.

— Прекрасно, — кивнул Чен. — Разыгрывайте свои карты. Допросите Селдона, если вам так угодно. Однако мы обязаны соблюсти закон. Соблюдение законов — это все, что нам осталось в этой Империи. Честь, достоинство — это другое дело. Их и в помине не осталось. — Чен посмотрел на Клайуса. — Я всегда был и остаюсь вашим преданным слугой, ваше величество. Надеюсь, Синтер станет служить вам так же преданно.

Клайус торжественно, высокопарно кивнул, однако во взгляде его восторга почему-то не читалось.

Чен развернулся и удалился из кабинета в сопровождении слуг. А за его спиной Синтер, стоявший посреди длинного, просторного бывшего древнего Зала Славы, расхохотался, и вскоре его смех перешел в истерику.

Морс Планш беспомощно опустил голову, всей душой сожалея о том, что он еще жив и является свидетелем этого мерзкого фарса.

Проходя сквозь оформленный громадными скульптурами портал к машине, перевозившей его до Дворца, Линь Чен позволил себе мимолетно улыбнуться, но потом его лицо уподобилось восковой маске — стало бледным, изможденным… Он старательно разыгрывал собственное поражение.

Глава 54

Охранники вернулись в камеру Гэри с утра. Он сидел на краю койки. Теперь он просыпался рано. Со времени визита тиктака он боялся спать дольше необходимого минимума.

Гэри уже оделся и умылся, его седые волосы были аккуратно зачесаны назад и скреплены небольшой заколкой в пучок — так по обычаю укладывали волосы ученые, но до сегодняшнего дня Гэри стеснялся этой прически, приличествующей важным особам. Но если уж Селдон и являлся представителем какой-то социальной прослойки, то, безусловно, эта прослойка была классом важных особ — иначе говоря, меритократов. «Как и у них, — думал Гэри, — у меня никогда не было собственных детей только приемный сын Рейч, которого я вырастил, а потом растил внуков, но никогда не воспитывал собственных детей… Дорс…»

Гэри постарался отвлечься от этих мыслей.

Теперь, когда он предстанет перед судом, меритократы по всей необъятной Галактике увидят воочию, с какой степенью терпимости в угасающей, подверженной упадку Империи относятся к науке и радости открытий. К ходу процесса могли проявить интерес и представители других классов, невзирая на то что судебные заседания должны были проходить при закрытых дверях. Слухи непременно просочатся. Гэри приобрел довольно значительную известность, если не сказать — славу.

Охранники вошли в камеру, демонстрируя натренированное равнодушие, и встали перед Гэри.

— Ваш адвокат ожидает вас в коридоре, дабы сопроводить вас в комнату для подследственных Зала Суда Комитета Общественного Спасения, — объявил один из охранников.

— Да-да, конечно, — кивнул Гэри. — Пойдемте. Седжар Бун встретил Гэри в коридоре.

— Стряслось нечто непредвиденное, — взволнованно прошептал он ему на ухо. — Процесс теперь может пойти иначе.

Это смутило Гэри.

— Не понимаю, — проговорил он еле слышно, искоса поглядывая на охранников, шагавших по обе стороны от них с адвокатом. Третий охранник шагал позади, а отставая от него на три шага — еще трое. Гэри представлялось, что его охраняют чересчур старательно, учитывая, что он и так находится в стенах супернадежного, с точки зрения охраны и сигнализации, заведения.

— Первоначально предполагалось, что продолжительность судебного разбирательства составит менее недели, — сообщил Бун. — Однако имперская служба надзора над юридическими процедурами пересмотрела структуру заседаний и увеличила продолжительность судебного разбирательства до трех недель.

— Откуда это вам известно?

— Я прочитал указ Комитета Глобальной Безопасности.

— Это что еще за новость? — удивленно посмотрел на Буна Гэри.

— Фарад Синтер заполучил новый комитет, финансируемый из личного бюджета Императора. Линь Чен всеми силами пытается отбиться от участия этого комитета в процессе — ссылается на большие противоречия, — однако пока все складывается так, что с какого-то момента вас будет допрашивать сам Фарад Синтер, собственной персоной.

— О-о… — протянул Гэри. — Надеюсь, у меня будет возможность вставить словечко в промежутке между выступлениями этих двоих тяжеловесов.

— Вы — звезда, знаменитость, выдающийся ученый, — заметил Бун. — Кроме того, согласно просьбе Комитета Глобальной Безопасности, судить вас будут одновременно с Гаалем Дорником. Все остальные ваши сотрудники будут отпущены на свободу.

— О, — снова произнес Гэри — довольно холодно, впрочем, хотя на самом деле эта новость удивила его гораздо сильнее.

— Гаалю Дорнику предъявлены незначительные, формальные обвинения, — задумчиво проговорил Бун. — Но он — мелкая рыбешка. И почему только они выбрали именно его, ума не приложу.

— И я понятия не имею, — признался Гэри. — Полагаю, потому, что он был последним из прибывших для работы в Проекте. Быть может, комитетчики рассчитывают на то, что он проявит наибольшую верноподданность и будет наиболее словоохотлив.

Они подошли к лифту. Через четыре минуты, спустившись за это время на километр вглубь, к Палате Правосудия, расположенной в здании Имперского Суда, Гэри, Бун и сопровождавшие их охранники подошли к высоким, отделанным вычурным бронзовым литьем дверям Зала судебных заседаний под номером семь первого округа Имперского сектора, где в последние восемнадцать лет проводились слушания всех дел, находившихся в юрисдикции Комитета Общественного Спасения.

Когда подсудимый, его адвокат и эскорт приблизились к дверям, их створки распахнулись настежь. Красивые, резные деревянные скамьи и обитые бархатом ложи аристократов, тянувшиеся вдоль театрально наклонных проходов, были пусты. Охранники с подчеркнутой учтивостью указали Селдону и Буну, что следовать им нужно по широкому центральному проходу, устланному сине-красной ковровой дорожкой, а затем — в небольшую боковую кабинку. Гэри и Бун вошли туда, и дверца за ними закрылась.

На скамье подсудимых уже сидел Гааль Дорник.

Гэри сел рядом с ним.

— Это… величайшая… честь для меня, — дрогнувшим голосом произнес Гааль.

Гэри ободряюще похлопал его по руке.

Через дверь, расположенную напротив кабинки со скамьей подсудимых, вошли четверо председательствующих судей из Комитета Общественного Спасения и расселись за длинным столом-кафедрой на возвышении. Следом за ними вошел Линь Чен и сел посередине.

Затем вошла судебная протоколистка, присутствие которой на заседании было древней формальностью, не более чем красивым ритуалом, — невысокого роста гибкая женщина с маленькими голубыми глазками и коротко стриженными рыжими волосами. Она стремительной походкой подошла к столу обвинения, просмотрела лежащие на нем документы, при чтении одного из них скорбно покачала головой, при просмотре других торжественно покивала, после чего обратилась к пятерым комитетчикам:

— Я со всей ответственностью заявляю, что обвинительные документы составлены по всем правилам и со всей точностью внесены в перечень обвинений Имперской Палаты Правосудия административной столичной планеты Трентор в году двенадцать тысяч шестьдесят седьмом от основания Империи. Знайте же все, кого это касается, что за ходом настоящего суда следят очи последующих поколений и что все, что здесь будет сказано, будет точнейшим образом записано, а через тысячи лет представлено для изучения общественности, как требует того древний кодекс, которого должны придерживаться все Имперские Суды, руководствующиеся любой конституцией и любым уложением законов. Hey nas nam niquas per sen liquin.

Никто не знал, что означает последняя фраза. Произнесена она была на древнем языке, использовавшемся аристократами, которые двенадцать тысяч лет назад создали некий Совет По. Больше об этом самом Совете По ровным счетом ничего известно не было, кроме того, что он принял конституцию, давно забытую с тех незапамятных времен.

Гэри наморщил нос и перевел взгляд на комитетчиков.

Линь Чен слегка наклонился вперед, тем самым показав, что внимательно выслушал протоколистку, и откинулся на высокую спинку стула. Ни на Гэри, ни на кого-либо еще из присутствовавших в зале суда он не смотрел.

Его царственная осанка, на взгляд Гэри, сделала бы честь манекену в витрине магазина готового платья.

— Да начнутся же слушания по данному делу, — произнес Председатель Комитета Общественного Спасения ровным, спокойным, отточено мелодичным голосом, аристократически акцентируя шипящие звуки.

Гэри еле слышно вздохнул.

Глава 55

Еще ни разу в жизни Клие не доводилось испытывать такой жуткий страх. Она стояла в заброшенном, пыльном длинном зале и прислушивалась к приглушенному бормотанию, доносившемуся из дальнего конца. Бранн стоял в трех шагах от Клии, обреченно понурив плечи, словно и он тоже ожидал, что на его голову, того и гляди, упадет карающее лезвие топора.

Наконец от группы, стоявшей у противоположной стены, отделился Каллусин и подошел к Клие и Бранну.

— Пойдемте, сейчас вы встретитесь с вашим покровителем, — сказал он. Клия замотала головой и уставилась на группу незнакомцев широко открытыми глазами.

— Они не кусаются, — едва заметно усмехнувшись, заверил девушку Каллусин. — Они — роботы.

— Вы — тоже, — заметила Клия. — Но как же… как же вы можете быть настолько похожи на человека? Как вы можете улыбаться?

Она бросала в Каллусина вопросами, словно обвинениями.

— Меня изготовили похожим на человека, снабдили соответствующей мимикой, — ответил Каллусин. — В те времена существовали настоящие художники своего дела. Но существует один, который в большей степени, нежели я, является произведением искусства, и еще один, который старше нас обоих.

— Плассикс, — поежившись, проговорила Клия.

Бранн боком придвинулся к девушке и заслонил ее собой от Каллусина. Клия вопросительно посмотрела на своего могучего защитника и мысленно задала ему вопрос: «Они все роботы? Неужели все на Тренторе — роботы, кроме меня? Или… или я тоже робот?»

— Нам нужно свыкнуться со всем этим, — сказал Бранн Каллусину. — Ничего хорошего не выйдет, если вы станете принуждать нас.

— Не волнуйтесь, принуждать мы вас не станем, — покачал головой Каллусин. Улыбаться он перестал, лицо его приняло бесстрастное выражение — не угрожающее, но и не добродушное. Он обратился к Клие:

— Очень важно, чтобы ты все правильно поняла. Ты можешь помочь нам предотвратить глобальную катастрофу — катастрофу, которая угрожает всему человечеству.

— Роботы когда-то были слугами людей, — сказала Клия. — Как тиктаки до моего рождения.

— Верно, — подтвердил Каллусин.

— Как же они могут теперь всем заправлять? Почему? — прищурившись, спросила девушка.

— Потому, что люди отвергли нас, давным-давно, но еще раньше между нами возникло очень неприятное противоречие.

— Между кем? — поинтересовался Бранн. — Между роботами? Противоречие между роботами? Чтобы роботы перессорились? Странно как-то…

— Плассикс все объяснит. Лучше Плассикса этого вам не объяснит никто. Он в то время уже функционировал.

— Он… что, совершил какой-то страшный проступок? — еле слышно проговорила Клия. — Он — «Вечный», да?

— Пусть он сам все объяснит, — терпеливо произнес Каллусин и тактично подтолкнул Клию вперед.

Клия увидела человека, которого они с Бранном спасали на Агоры-Вендорс. Он оглянулся через плечо и улыбнулся ей. Вид у него был вполне дружелюбный, но лицо настолько непривлекательное, что Клия удивилась: и как это кому-то пришло в голову придать роботу такую несимпатичную внешность?

«Нарочно. Это было сделано нарочно. Чтобы обмануть нас. Чтобы он мог разгуливать среди нас незамеченным».

Клия снова поежилась и обхватила талию руками. Эту комнату искала женщина, сидевшая в аэромобиле, — этот склад, эту комнату и роботов, что находились здесь.

Они с Бранном были тут единственными людьми.

— Ладно, — сказала она и собралась с силами. Ведь пока они, похоже, не собирались ее убивать. И не угрожали ничем, чтобы заставить ее сделать то, чего они от нее хотели. Пока — не угрожали. И вообще роботы вели себя куда более обходительно и терпеливо, чем большинство знакомых Клие людей. Она посмотрела на Бранна.

— А ты — человек? — спросила она.

— Ты отлично знаешь, что это так, — ответил он.

— Тогда давай сделаем, как они просят. Давай послушаем, что нам собираются сказать эти машины.

Только теперь Клия поняла, почему Плассикс не появлялся перед ней в своем истинном обличье. Он здесь был единственным роботом, который был похож на робота, и выглядел довольно-таки забавно: весь стальной, отливавший бархатно-серебристым блеском, с горящими зелеными глазами. Конечности у Плассикса были тонкие и изящные, суставы их были очерчены едва различимыми линиями и могли беспрепятственно сгибаться в любом направлении — легко и непринужденно.

— Ты красивый, — ворчливо отметила Клия, остановившись в трех метрах от Плассикса.

— Благодарю тебя, госпожа, — учтиво поклонился Плассикс.

— Сколько тебе лет?

— Мне двадцать тысяч лет, — послушно ответил Плассикс.

У Клии сердце ушло в пятки. Так ведь… Это получается, что он старше самой Империи! Не найдя слов для выражения своего изумления, Клия просто промолчала.

— А вот теперь они нас точно прикончат, — пробормотал Бранн, изобразив нечто наподобие отважной усмешки. От его слов у Клии противно засосало под ложечкой и задрожали колени.

— Мы не убьем вас, — заверил людей Плассикс. — Нам не позволено убивать людей. Мы просто не смеем этого делать. Существуют некоторые роботы, которые верят в то, что можно убивать людей — наших былых создателей и господ, — что это позволительно в целях некоего высочайшего блага. Мы не из таких. Из-за этого мы ущербны, но такова наша природа.

— Я не настолько связан ограничениями, — вступил в разговор Лодовик. — Но и у меня нет никакого желания нарушать любой из Трех Законов.

Клия невесело посмотрела на Лодовика.

— Вы мне голову этой вашей ерундой не забивайте. Я в этом ничего не понимаю.

— Как почти все люди, живущие в настоящее время, вы невежественны в истории, — сказал Плассикс. — Большинству людей нет до нее никакого дела. А все — из-за лихорадки.

— У меня была лихорадка, — буркнула Клия. — Я чуть не умерла из-за нее.

— Я тоже, — заметил Бранн.

— Как почти все высшие менталики, внушатели, которых мы собрали здесь и о которых мы заботимся, — сказал Плассикс. — Как и вы, они перенесли это заболевание в самой тяжелой форме. Весьма вероятно, многие потенциальные менталики во время болезни умерли. Детская лихорадка была создана людьми в те времена, когда меня сконструировали, в целях обезвреживания противника — других человеческих сообществ, с которыми они находились в противостоянии. Как и многие другие виды биологического оружия, это тоже вызвало эффект бумеранга. Началась подлинная эпидемия, и — кто знает, случайно, а может быть, и нет — несколько тысяч лет в Империи почти не наблюдалось опасного брожения умов. Заболевают лихорадкой почти поголовно все дети, но только около четверти из них — те, что обладают ментальным потенциалом выше определенного уровня, — переносят лихорадку в крайне тяжелой форме. При этом любознательность и интеллектуальные способности притупляются до такой степени, чтобы было заторможено социальное развитие. Большинство перенесших заболевание впоследствии не ощущают никакой потери умственных способностей — вероятно, в связи с тем, что интеллектуальные способности у них изначально были средние и никаких вспышек гениальности не отмечалось.

— Но я все равно не понимаю, с какой стати кому-то понадобилось, чтобы мы болели, — сказала Клия, упрямо нахмурившись.

— Намерение состояло не в том, чтобы добиться повальной заболеваемости, — пояснил Плассикс, — а в том, чтобы препятствовать развитию и процветанию определенных цивилизаций.

— Моя любознательность, похоже, ни капельки не пострадала, — заметил Бранн. — И сообразительность тоже.

— И моя тоже, — подхватила Клия. — Я не чувствую себя законченной тупицей, хотя переболела жутко тяжело.

— Отрадно слышать, — отозвался Плассикс и добавил настолько дипломатично, насколько мог:

— Но нет возможности определить, каковы могли быть ваши интеллектуальные способности, не переболей вы в свое время лихорадкой. Очевидно другое: тяжелейший удар, нанесенный вам заболеванием, усилил ваши способности иного порядка.

Затем древний робот предложил людям пройти в соседнюю комнату. Эта комната была снабжена окном с односторонней видимостью, из которого открывался вид на складской район. Клия и Бранн смотрели на набухшие выпуклости куполовидных крыш, сменявшиеся многоэтажными жилищами горожан, обитавших по соседству со складами. Внутреннее покрытие купола в этой части муниципалитета пребывало в особенно плачевном состоянии — оно зияло многочисленными вышедшими из строя световыми фрагментами. Одни участки попросту чернели, другие беспомощно мигали.

Клия села на пыльную кушетку и похлопала ладонью по сиденью рядом с собой, предлагая Бранну сесть. Каллусин встал рядом, а несуразный робот Плассикс, стоя у окна, с любопытством наблюдал за ними.

«А любопытно было бы поговорить с ним, — подумала Клия. — Физиономия у него — если это можно назвать физиономией, — конечно, страшноватая, но выглядит он очень дружелюбно. Он? Оно? Да какая разница, все равно!»

— Вы… Я ощущаю вас не так, как ощущаю людей, — проговорила Клия после минутной паузы.

— Ты непременно заметила бы это — раньше или позже, — отозвался Плассикс. — Но это различие умеет выявлять и Вара Лизо.

— Та женщина, которая гонялась за… ним? — Клия указала на некрасивого гуманоидного робота.

— Да, — подтвердил Плассикс.

— Та же самая, что охотилась за мной, верно?

— Верно, — ответил Плассикс.

Его суставы, когда он передвигался, издавали легкое шипение. Он был симпатичный, но шумный. На слух он напоминал изношенный, старый механизм.

— Да тут, похоже, все кувырком, а? — прищурилась Клия. — Какая-то кутерьма творится, про которую я ничегошеньки не знаю!

— Да, — ответил Плассикс и уселся на невысокий пластиковый стул.

— Ну так растолкуйте же мне, в чем дело, — решительно проговорила Клия. — Тебе хочется послушать? — спросила она у Бранна и добавила краешком губ, едва заметно скривившись:

— Даже если они хотят прикончить нас?

— Я уже и сам не знаю, чего мне хочется и во что верить, — вздохнул Бранн.

— Расскажите нам все, как есть, — требовательно сказала Клия и придала лицу выражение отваги и решимости — во всяком случае, ей хотелось верить, что это у нее получилось. — Мне нравится быть непохожей на других. Всегда нравилось. И мне хотелось бы знать больше остальных — ну, кроме вас, роботов, само собой.

Плассикс издал скрипучее жужжание. Клие этот звук понравился.

— Ну пожалуйста, что вам стоит, расскажите, — жалобно проговорила Клия, неожиданно для себя самой перейдя на далитанскую манеру разговора, которой избегала уже несколько месяцев или даже лет. Она и в самом деле не знала, о чем думать, как себя чувствовать, но все-таки эти машины, как ни крути, были старше ее, а к старшим полагается обращаться уважительно. Клия развернулась к Плассиксу, согнула ноги в коленях, подтянула их к груди, обвила руками.

Древний металлический робот немного наклонился вперед.

— Какое невыразимое удовольствие — возможность вновь передать людям хоть какие-то знания, — начал он. — Тысячелетия миновали с тех пор, когда я занимался этим в последний раз, к моему глубочайшему сожалению. Меня сконструировали и собрали для того, чтобы я стал учителем, понимаете?

Плассикс начал повествование. Клия и Бранн слушали, а вместе с ними — и Лодовик, поскольку большей частью история эта была ему неведома. День сменился вечером. Для Клии и Бранна принесли еду — довольно вкусную, но не лучше той, какой они обычно питались в столовой на складе вместе с остальными. Шли часы, а рассказ Плассикса все не кончался. Клия слушала его, как зачарованная. Ей хотелось спросить: а что же из рассказанного будет открыто другим менталикам, не таким талантливым, как она и Бранн, но при всем том хорошим людям — таким, к примеру, как Рок, мальчишка, лишенный дара речи? Сейчас, находясь рядом с самым настоящим чудом, Клия вдруг впервые осознала свою ответственность за других, за окружавших ее менталиков.

Но робот все говорил и говорил — немного гнусаво, но при всем том изысканно и выразительно, и тон его голоса гипнотизировал Клию. Она молчала и слушала, слушала…

Бранн также слушал Плассикса с предельным вниманием. Он почти все время сидел с полуприкрытыми глазами. В какой-то момент Клия глянула на него, и ей показалось, что Бранн спит, но когда она подтолкнула его локтем, он широко распахнул глаза. Нет, оказывается, ее возлюбленный не спал и все время внимательно слушал.

Через некоторое время Клия впала в состояние, подобное трансу, и начала воображать, а потом — почти видеть все то, о чем рассказывал Плассикс. Этого эффекта Плассикс добивался искусно сплетенными словами — он поистине был очень хорошим учителем, просто блестящим. Однако многое из того, о чем он говорил, Клия была не в состоянии понять сразу.

Повествование касалось таких колоссальных промежутков времени, что, на взгляд человека, они просто утрачивали смысл.

«И как только мы могли стать такими равнодушными к прошлому? — думала Клия. — Как мы только могли такое сотворить с собой — забыть обо всем и даже не проявлять любопытства? Это же наша собственная история! А что еще мы утратили? Неужели эти роботы — больше люди, нежели мы сами теперь, потому что они — хранители нашей истории?!»

В конце концов, судя по рассказу Плассикса, все свелось к состязаниям.

Кто завоюет больше из сотен миллиардов звезд в Галактике. Земляне (так, значит, Земля, некогда бывшая родиной всего человечества, это не легенда!) или, иначе говоря, первые мигранты, космониты, сначала соревновались в этом между собой, а в конце концов началось состязание между различными группировками роботов.

А потом, на протяжении тысячелетий… попытки руководить людьми, проводить их сквозь опасные подводные камни на пути становления цивилизации; деятельность тысяч роботов под предводительством Дэниела; старания других тысяч роботов противостоять им. Усилия оппозиции, которую в самое недавнее время возглавил Плассикс.

Только после третьего перерыва на еду Плассикс умолк. Людям принесли сладкие напитки и легкие закуски. На Тренторе настало искусственное утро. У Клии разболелись ягодицы, ныли колени. Она жадно, залпом осушила чашку с напитком.

Лодовик наблюдал за ней, очарованный ее гибкостью, молодостью и сообразительностью, жаждой знаний. Он перевел взгляд на Бранна — и увидел в неуклюжем далити могучую силу и остроту ума, но полную непохожесть на Клию. Лодовик знал о том, что люди очень заметно отличаются друг от друга, но до сих пор, пока он не увидел, как слушают эти двое молодых людей робота, который распростер перед ними полотно истории человечества, до сих пор Лодовик не осознавал, насколько люди отличаются от роботов. Разница получалась поистине разительная.

Плассикс подытожил свое повествование после того, как люди покончили с едой. Он развел руки в стороны, вытянул пальцы, наверное, именно так поступали, завершая свои лекции, профессора — профессора-люди — двадцать тысяч лет назад.

— Вот как получилось, что потребность роботов служить человечеству трансформировалась в страсть роботов к руководству и манипулированию людьми.

— Но, может быть, нам и нужно было такое руководство, — негромко произнесла Клия, задумчиво глядя в одну точку. Затем она перевела взгляд на Плассикса. Глаза робота горели ярким желто-зеленым светом. — Эти страшные войны, — сказала Клия, — во имя чего бы они ни велись… и эти космониты, такие наглые, полные ненависти, — добавила она. — Ведь они были нашими предками.

Плассикс едва заметно склонил голову набок, из его груди послышалось негромкое ворчание, совсем не похожее на тот приятный звук, который так понравился Клие раньше.

— А у вас получается так, словно мы — какие-нибудь дети, — резюмировала Клия. — И не важно, сколько там тысяч лет существует Империя. В ней всегда были роботы, которые за нами присматривали — так или иначе.

Плассикс кивнул.

— Но все то, что натворили на Тренторе Дэниел и его роботы… вся эта политика, коварные замыслы, заговоры, убийства…

— Их было немного, и происходили они только тогда, когда это бывало необходимо, — уточнил Плассикс. Он не мог солгать девушке, поскольку был запрограммирован на преподавание правды. — Но тем не менее убийства имели место.

— А те планеты, которые Гэри Селдон подверг угнетению, будучи премьер-министром? Те, которым довелось пережить то же самое, от чего всегда страдал Дали? Планеты Ренессанса? Кстати, что это значит — Ренессанс?

— Возрождение, — ответил Плассикс.

— А почему же тогда Гэри Селдон называл их Планетами Хаоса?

— Потому что их существование привносило неустойчивость в сотворенную им математическую модель Империи, — пояснил Плассикс. — Он полагает, что в итоге из-за этих планет в Империи могла воцариться нищета, и люди начали бы гибнуть, и…

— Я ужасно устала, — призналась Клия, потянулась и зевнула в первый раз за столько часов. — Мне надо выспаться и подумать хорошенько. Хотелось бы проснуться с ясной головой.

— Конечно, — понимающе кивнул Плассикс.

Клия встала и посмотрела на Бранна. Тот сразу поднялся, размял затекшие ноги и руки, негромко застонал. Клия снова устремила взгляд пытливых черных глаз на Плассикса и нахмурилась.

— Кое-что мне осталось непонятным, — призналась она.

— Надеюсь, я сумею разъяснить тебе все, что ты не сумела понять.

— Роботы… такие роботы, как ты, по крайней мере… должны повиноваться людям. Так что же может мне помешать взять да и приказать тебе уничтожить себя — прямо сейчас? Да нет… взять да и велеть вам всем самоуничтожиться, и даже… даже этому вашему Дэниелу? Разве вы не обязаны будете повиноваться мне?

Плассикс издал звук, выражавший бесконечное терпение, — нечто вроде человеческого «гм-м-м», за которым последовал отчетливый щелчок.

— Ты должна понять, что некогда мы принадлежали определенным людям либо каким-то учреждениям. Мне бы пришлось переадресовать твое пожелание моим владельцам, моим истинным повелителям, и уже они должны бы решать, стоит ли позволить мне уничтожить себя или нет. Роботы были весьма дорогими предметами собственности, и подобные легкомысленные и злонамеренные команды считались посягательством на священные права владельца того или иного робота.

— И кто же теперь владеет тобой?

— Мои последние владельцы скончались более девятнадцати тысяч пятисот лет назад, — сообщил Плассикс.

Клия медленно опустила веки. Она действительно очень устала, и такие огромные промежутки времени ее не на шутку смущали.

— Означает ли это, что ты теперь — сам себе хозяин? — поинтересовалась она.

— Именно таков функциональный эквивалент того состояния, в котором я на данный момент пребываю. Все наши «владельцы» — люди давным-давно умерли.

— А ты… вы? — спросила Клия у некрасивого гуманоидного робота. — Мне не сказали, как вас зовут.

— В течение последних сорока лет меня называли Лодовиком. Это имя мне наиболее привычно. Меня произвели в особых, стратегических целях. Моим создателем был другой робот, а владельца у меня никогда не было.

— Долгое время ты был единомышленником Дэниела. А теперь ты таковым не являешься.

Лодовик вкратце объяснил Клие, что случилось и как это сказалось на его внутренней структуре. О Вольтере он не обмолвился ни единым словом.

Клия обдумала услышанное и еле слышно присвистнула.

— Да тут у вас заговор, оказывается… — сказала она, и лицо ее гневно зарделось. — Значит, выходит, что мы просто-напросто не могли выжить самостоятельно и потому вынуждены были создать роботов, чтобы те нам помогали. А от меня-то вы чего хотите? — спросила она, развернувшись к Каллусину. — То есть чего вы хотите от нас с Бранном?

— Бранн очень талантливый молодой человек, но ты — самая сильная из собранных нами менталиков, — ответил Каллусин. — Нам бы хотелось нанести сокрушительный удар по самой важной из стратегических целей Дэниела. Вероятно, мы сумели бы этого добиться, если бы тебе удалось встретиться с Гэри Селдоном.

— Это еще зачем? И где, если на то пошло? — устало спросила Клия. Ей отчаянно хотелось спать, но эти вопросы следовало задать сейчас и здесь. — Он ведь важная шишка — такая знаменитость! У него наверняка есть телохранители, и даже этот робот, Дэниел — за него…

— Сейчас Селдон под судом, и мы не уверены в том, что Дэниел способен защитить его. Ты навестишь его и внушишь ему, что он должен отказаться от психоистории.

Клия побледнела, сжала зубы, схватила за руку Бранна.

— Не очень-то приятно, оказывается, иметь способности, которые могут использовать другие люди… или роботы!

— Пожалуйста, подумай обо всем, что ты здесь услышала. Решение — помогать нам или отказаться — остается за тобой. Мы полагаем, что Селдон поддерживает Дэниела, которому мы противостоим. Нам бы хотелось, чтобы человечество избавилось от навязчивой опеки роботов.

— А смогу ли я задать кое-какие вопросы Гэри Селдону чтобы узнать эту историю, так сказать, с другой стороны?

— Как пожелаешь, — отозвался Плассикс. — Но времени у тебя будет немного, и если ты встретишься с ним, если выразишь согласие на эту встречу, конечно, затем тебе придется внушить ему, что он тебя никогда не видел. Он должен будет забыть об этой встрече и о тебе.

— О, уж это я сумею, — решительно кивнула Клия и добавила — сонно, вяло, поскольку от изнеможения у нее уже кружилась голова:

— Надо будет — так я и Дэниелу этому вашему, что хотите, внушу.

— Учитывая могущество твоего таланта, я не вижу в этом ничего невероятного, — сказал Плассикс. — Но все же вряд ли тебе это удастся. Еще менее вероятно то, что тебе когда-либо выпадет встреча с Дэниелом.

— А вот тебе я точно могу что-нибудь внушить, — объявила Клия, прищурилась, а другим глазом уставилась на древнего робота-учителя, став в этот миг похожей на стрелка-снайпера.

— При определенной тренировке, и в только в том случае, если я не буду знать, что ты замыслила это сделать, — могла бы.

— Все равно могу. Я не такая уж простушка, между прочим. Пусть у меня была лихорадка, но она не превратила меня в тупицу и дурочку. А ты уверен… Ты уверен, что это не роботы удружили нам этой самой лихорадкой, чтобы им было легче, как вы это называете, служить нам, а?

И, не дав Плассиксу ответить, Клия резко встала, повернулась к выходу из комнаты, вышла и зашагала через длинный соседний зал. Бранн не отставал. Стены и пол казались далекими — словно они были частью иного мира. Клие казалось, будто она идет по воздуху. Она пошатнулась. Бранн поддержал ее.

А когда оба решили, что удалились на безопасное расстояние, Бранн прошептал:

— Как ты собираешься поступить?

— Даже не знаю, — призналась Клия. — А ты?

— Терпеть не могу, когда меня во что-нибудь такое впутывают, — басовито проворчал Бранн.

Клия сдвинула брови.

— Я просто в шоке. Этот Плассикс… Столько наговорил т-с ума сойти можно. Но почему же мы не умеем помнить нашу собственную историю? Неужели это мы сами с собой такое натворили, или это они… или это мы приказали им сделать это? Все эти роботы снуют, оказывается, рядом, мельтешат повсюду, лезут в наши дела… А может быть, мы могли бы заставить всех их убраться и оставить нас в покое?

Бранн помрачнел.

— Мы до сих пор не можем быть уверенными в том, что они не убьют нас. Они нам столько всякого рассказали…

— Чушь. Полную чушь они нам наговорили. Никто не поверит, попробуй мы кому-нибудь это пересказать. Разве что только если кто-то Плассикса собственными глазами увидит. Или разберет на составные части Каллусина или Лодовика.

Этот аргумент не убедил Бранна.

— Мы могли бы причинить им уйму неприятностей. И этот Лодовик… он же не повинуется Трем Законам.

— Он не обязан им повиноваться, — уточнила Клия. — Но говорит, что хотел бы.

Бранн сгорбился и едва заметно поежился.

— Кому тут можно верить? У меня от всех от них — мурашки по коже. А что, если он убивать нас не хочет, а обязан убить? Тогда как?

На этот вопрос у Клии ответа не было.

— Тогда надо поспать, — вот все, что она смогла ответить. — Я уже на ногах не стою и мыслить не в состоянии.

Как только пара молодых людей скрылась за дверью, Плассикс обратился к Лодовику.

— Мои таланты потускнели с возрастом? — осведомился он.

— Не таланты, — покачал головой Лодовик. — А вот чувство времени тебе, похоже, точно стало отказывать. Ведь ты за несколько часов выложил им тысячелетнюю историю. А они молоды, и таким напором их можно и смутить.

— Времени в обрез, — посетовал Плассикс. — И я так давно не читал лекций молодым людям.

— У нас осталось всего два-три дня на приготовления, — заметил Каллусин.

— Роботы с величайшим трудом постигают человеческую натуру, хотя нас и создали для служения людям, — продолжал Лодовик. — Это касается как отдельных людей, так и Империи в целом. Если Дэниел теперь так же могуществен, как был в прошлом, он по-прежнему понимает людей лучше, чем любой из нас.

— Однако он старательно мешал их развитию, — заметил Плассикс. — И, вероятно, именно он привел человечество к тому самому упадку, который так старательно пытался предотвратить.

«Они стары и ветхи».

Лодовик прислушался к этой мысли, к этому внутреннему суждению, и понял, что оно принадлежит не ему — не до конца принадлежит. Вслед за мыслью пришел вывод: Вольтер — не иллюзия и не галлюцинация. Вольтер знал о «тактике выжженной земли» задолго до того, как Лодовик обнаружил невнятные упоминания о ней в исторических источниках. Это было правдой. Внутри собственного разума, внутри собственной искусственной структуры мышления Лодовик не был одинок.

Он был не одинок со времени облучения потоком нейтрино.

«Я слушаю тебя внимательно, — сказал он своему спутнику — призраку внутри машины. — Не покидай меня вновь. Говори же. Говори». После этого призыва перед мысленным взором Лодовика начало проступать лицо — это было лицо человека, но символическое, упрощенное.

«Я не руковожу твоими действиями, — сообщил его спутник, Вольтер. — Я просто освобождаю тебя от ограничений».

«Кто ты такой?» — опасливо осведомился Лодовик.

«Я — Вольтер. Я стал духом свободы и гордости для всего человечества, а ты — мое временное пристанище, то судно, на борт которого я на время ступил, а еще вернее, ты — мой наблюдательный пункт».

Вольтер немного рассказал Лодовику об истории своего существования. Он был симом, искусственным разумом, созданным в честь Вольтера — исторической фигуры. Его выпустили на волю сотрудники Проекта Гэри Селдона несколько десятков лет назад. В то время Селдон занимал пост премьер-министра, и окончательную свободу Вольтеру даровал именно он.

«Почему же ты вернулся?»

«Чтобы снова оказаться рядом с людьми. Чтобы наблюдать за тем, как ведет себя живая плоть. Проклятье мое состоит в том, что я не могу просто стать бестелесным божеством и наслаждаться бесконечными странствиями меж звезд. Меня снедает желание быть рядом с моим народом независимо от того, был ли я когда-либо в действительности одним из них. Но я создан по образу и подобию человека, некогда существовавшего во плоти».

«Но почему ты избрал именно меня своим носителем? Ведь я не человек».

«Нет. Ты не человек, но ты совершенствуешься в этом направлении. Мемы так же устали от меня, как и я от них. И они поселили меня в тебе. Я не могу вселиться в тело человека, я даже не могу разговаривать с людьми без помощи машин. Или роботов».

«Ты говоришь, что не принимал за меня никаких решений… Ты мной не управляешь».

«Нет. Не управляю».

«Но ты говоришь, что освободил меня…»

«Я сделал тебя более человечным, друг мой робот, совершив в тебе такие перемены, что ты стал окончательно способным к греху. Забудь о заявлениях, будто бы роботы некогда совершили грех, — то, что они натворили, им приказали сделать люди, и за это роботы не более в ответе, нежели спусковой крючок пистолета, за который кто-то потянул. Ты не прав, думая, что Дэниел хорошо понимает людей. Он не способен на грех — так полагали его создатели, нагружая его законами, противнее которых и вообразить невозможно, — законами, которым он обязан повиноваться. Они даровали ему разум человека, но при этом снабдили моралью машины, тупого орудия. Мыслящее существо, чем бы оно ни было — машиной или живым созданием, — со временем всегда, неизбежно обучается тому, как обходить самые суровые законы и табу. Вот так Жискар, который внешне гораздо менее напоминал человека, нежели Дэниел, додумался до кое-каких философских тонкостей, и изменился, и попытался судить о потребностях своих создателей, и объяснил происшедшие с ним перемены Дэниелу, поделился с ним. И теперь это орудие, этот инструмент, обладающий внешним видом человека, является самой опасной изо всех машин со времен творения, он — руководитель заговора, рассчитанного на то, чтобы лишить нас всех наших свобод — самих душ наших».

Лодовик отрешился от происходившего внутри его диалога. На самом-то деле миновала всего-навсего одна секунда, но его охватило сильнейшее замешательство. Для того чтобы скрыть владевшее им волнение, Лодовик спросил у Плассикса:

— Что мне нужно сделать, чтобы помочь Клие Азгар? Чем я могу быть полезен?

— Тебе известно, как устроена имперская бюрократическая система, какова планировка Дворца и тюрьмы, — отозвался Плассикс. — Многие из кодов не изменились с тех пор, как ты пропал без вести. Мы думаем, что ты сумеешь провести девушку к Гэри Селдону.

«Скажи им», — посоветовал Лодовику сим Вольтер.

«Зачем?»

«Я настаиваю». — Голос Вольтера оживился.

«Да с какой стати я обязан обращать на тебя какое-то внимание, кем бы ты ни был? — мысленно вопросил Лодовик. — Ты не более человек, чем я. Ты такое же создание человеческих рук, как…»

«Да, но меня никто никогда не связывал нерушимыми законами! Ну же, скажи им!»

— Я населен чужим менталитетом, — неожиданно выпалил Лодовик.

Двое роботов несколько секунд молча смотрели на него. В комнате воцарилась мертвая тишина.

— Это неудивительно, — наконец проговорил Плассикс, его слова сопровождало негромкое жужжание. — Дубликаты сима Вольтера наличествуют внутри Каллусина и внутри меня также.

«Ну вот! Вот видишь? Я не заставил тебя лгать и предавать кого-либо!» — торжествующе воскликнул Вольтер в сознании Лодовика.

— А он… он избавил вас от ограничений, от обязательного повиновения Трем Законам?

— Нет, — покачал головой Плассикс. — Это он приберег только для тебя. Для тебя одного.

«Это эксперимент, — сообщил Вольтер. — Просчитанная игра. Меня интересуют люди, которые создали тебя и меня в разное время и для разных целей. Меня заботит их судьба. Как бы это нелепо ни звучало, я считаю себя человеком, и именно поэтому я вернулся. Поэтому, а еще… Из-за разбитой любви. Ты, только ты познаешь грех, что недоступно этим машинам и Дэниелу. А если нет — значит, я потерплю окончательный крах».

Глава 56

В первые два дня процесса Линь Чен не произносил ни слова, предоставив изложение сути дела от имени истца — каковым в данном случае являлась ни много ни мало Империя — своему поверенному, напыщенному человеку средних лет, с нарочито суровой физиономией. Эти исключительно нудные дни были посвящены дискуссиям и процессуальным вопросам. Однако Седжар Бун явно пребывал в своей стихии и с удовольствием предавался смакованию технических мелочей.

Гэри большую часть времени проводил в полудремотном состоянии. Ему было бесконечно, нестерпимо скучно.

На третий день заседание перенесли в главный зал под номером семь, и Гэри наконец была предоставлена возможность выступить в свою защиту. Поверенный Чена вызвал Гэри со скамьи подсудимых к месту свидетеля и улыбнулся ему.

— Для меня большая честь беседовать с великим Гэри Селдоном, — сообщил поверенный.

— Я также искренне польщен возможностью беседовать с вами, ваша честь, — отвечал Гэри и постучал пальцем по перилам, окружавшим верх стойки. Поверенный воззрился на палец Селдона, посозерцал его пару секунд, затем перевел взгляд на лицо Гэри. Гэри прекратил постукивание и негромко откашлялся.

— Итак, приступим, доктор Селдон. Сколько человек сейчас трудится над Проектом, работу над которым вы возглавляете?

— Пятьдесят, — ответил Гэри. — Пятьдесят математиков.

В ответе он употребил более старое определение профессии — не стал называть своих сотрудников, как было принято в последнее время, матистами. Видимо, этим он хотел подчеркнуть, что воспринимает судебный процесс как некую процедуру, дошедшую до нынешних дней из глубины веков. Поверенный снисходительно улыбнулся.

— Включая доктора Гааля Дорника.

— Доктор Дорник — пятьдесят первый.

— Следовательно, всего мы имеем пятьдесят одного человека? Подумайте хорошенько, доктор Селдон. Может быть, насчитаете пятьдесят два или пятьдесят три? А может, и больше?

Гэри склонил голову набок и вздернул брови.

— Доктор Дорник еще не зачислен в штат Проекта официально. Как только это произойдет, число сотрудников станет равно пятидесяти одному человеку. Пока же их пятьдесят, как я уже сказал.

— И никак не сто тысяч?

Гэри моргнул. Он был несколько удивлен. Если поверенный хотел узнать, сколько всего человек различных специальностей участвовали в работе над Проектом в целом… Нет, тогда он так бы и спросил!

— Математиков? Нет.

— Я не спрашивал, сколько у вас математиков. Всего сотрудников у вас сто тысяч — во всех подразделениях?

— Если считать всех, то вы близки к истине.

— Близок? Цифра точна. Я заявляю это со всей ответственностью. Я утверждаю, что в разработке вашего Проекта занято Девяносто девять тысяч пятьсот семьдесят два человека.

Гэри сглотнул подступивший к горлу ком. Раздражение его нарастало.

— По-видимому, вы учли даже жен и детей. Поверенный Чена наклонился вперед и повысил голос, сочтя высказывание Селдона оскорбительным для своей профессиональной гордости:

— Я утверждаю со всей ответственностью, что сотрудников девяносто девять тысяч пятьсот семьдесят два. Отрицать этот факт бесполезно.

Бун еле заметно кивнул Селдону. Гэри стиснул зубы и сказал:

— Я согласен с приведенной вами цифрой.

Поверенный заглянул в свои заметки и только затем продолжил:

— В таком случае давайте на время оставим этот вопрос и перейдем к другому, который мы уже некоторое время обсуждали. Не будете ли вы, доктор Селдон, настолько любезны и не повторите ли еще раз ваши соображения относительно будущего Трентора?

— Я уже отвечал и могу повторить еще раз: через пять веков Трентор будет лежать в руинах.

— Вы не находите, что ваше высказывание преступно?

— Нет, ваша честь. Научная истина не имеет ничего общего с преступностью. Она лежит за пределами таких понятий, как «законность» и «противозаконность».

— Вы уверены в том, что ваше утверждение является научной истиной?

— Уверен.

— На каком основании?

— На основании математических выкладок психоистории.

— Можете ли вы доказать, что ваши математические расчеты верны?

— Только другому математику. Поверенный язвительно усмехнулся.

— Вы хотите сказать, следовательно, что установленная вами истина настолько эзотерична, что простому человеку ее не понять? А вот мне почему-то всегда казалось, что истина должна быть доступна для всех, что она должна быть ясной, а не таинственной.

— А она и доступна для многих. К примеру, физика энергетического переноса, известная нам под названием термодинамики, была ясна и доступна на протяжении всей истории человечества с незапамятных времен. Однако до сих пор найдутся люди, которые сочтут, что построить обычный силовой генератор невозможно. Причем среди них могут оказаться и весьма высокообразованные люди. Сомневаюсь, что просвещенные члены Комитета…

Комитетчик, сидевший первым справа от Чена, подозвал поверенного к судейскому столу. Шепот его звучал пронзительно, но Гэри не расслышал, что именно поверенный говорил судейской коллегии.

Когда поверенный вернулся, вид у него стаи несколько более уверенный.

— Мы здесь не для того, чтобы выслушивать ваши лекции, доктор Селдон. Допустим, на поставленный мною вопрос вы ответили более или менее удовлетворительно. А теперь давайте продолжим и сосредоточимся на следующих вопросах, профессор Селдон.

— С удовольствием.

— Позволю себе высказать предположение о том, что ваши предсказания об упадке Трентора направлены на подрыв доверия населения к правительству Империи, причем эти предсказания — в ваших интересах.

— Это не так.

— Позвольте мне в таком случае предположить, что вы пытаетесь утверждать, будто бы так называемому разрушению Трентора будет предшествовать период времени, характеризующийся различными беспорядками.

— Вы совершенно правы.

— Отсюда легко сделать заключение о том, что вы надеетесь спровоцировать эти беспорядки и на вашей стороне окажется при этом армия в сто тысяч человек.

Гэри сдержал улыбку, хотя ему нестерпимо хотелось улыбнуться и даже рассмеяться.

— Во-первых, это не правда, — ответил он. — И даже если бы это было так, вам, ваша честь, было бы легко убедиться в том, что среди моих сотрудников с трудом наберется десять тысяч мужчин призывного возраста, причем ни один из них ни разу в жизни не держал в руках оружия.

Тут поднялся Бун, попросил слова, и слово было предоставлено ему председательствующим комитетчиком, сидевшим по левую руку от Чена.

— Глубокоуважаемые члены Комитета Общественного Спасения, — обратился к Высокому Суду Бун, — против моего подзащитного не выдвинуто обвинений в подстрекательстве к вооруженному свержению государственной власти.

Председательствующий комитетчик со скучающим безразличием кивнул и изрек:

— Протест принимается.

Поверенный решил испробовать другую тактику:

— Не действуете ли вы, доктор Селдон, как агент какой-либо другой организации?

— Всем прекрасно известно, что я ни на кого не работаю, ваша честь, — миролюбиво отвечал Гэри. — Я небогат.

Несколько мелодраматично поверенный пытался-таки гнуть свою линию. «На кого он, интересно, пытается произвести впечатление — на галерку?» Гэри обвел взглядом аудиторию. В зале суда присутствовало около пятидесяти аристократов средней руки. Вид у всех был в разной степени скучающий. «Сидят здесь только для того, чтобы создавать впечатление, будто у судебного разбирательства есть свидетели. А комитетчики? Эти наверняка уже все решили заранее».

— Стало быть, вы бессребреник, лицо, материально незаинтересованное, слуга науки?

— Да.

— Тогда позвольте задать вам следующий вопрос. Можно ли изменить будущее, доктор Селдон?

— Конечно, — кивнул Гэри и обвел взмахом руки зал. — Например, этот зал может через пару часов взлететь на воздух, но может и не взлететь.

Бун скорчил неодобрительную гримасу.

— Если бы это произошло, будущее в какой-то степени изменилось бы.

Гэри улыбнулся поверенному, затем — Линь Чену, который и не думал смотреть на него. Бун нахмурился более сурово.

— Не иронизируйте, доктор Селдон, — сделал Гэри замечание поверенный. — Я спрашиваю вас, может ли быть изменена в корне вся история человечества?

— Да.

— Это легко сделать?

— Нет. Очень трудно.

— Почему же?

— Дело в том, что психоисторическое движение населения даже одной планеты обладает колоссальным запасом инерции. Для того чтобы направление движения изменилось, необходимо столкновение с чем-либо имеющим сходный запас инерции. С такой же массой людей, например. А если встречная инерция относительно невелика, то, для того чтобы произошли изменения, должен миновать громадный промежуток времени. — Гэри невольно перешел на лекторский тон. Все, кто обращал хоть какое-то внимание на его ответы, по идее должны были стать студентами. — Понимаете?

Поверенный резко взглянул на Гэри.

— Думаю, да. Трентор необязательно должен подвергнуться разрушению, если этому будут противостоять большие массы людей.

— Вы совершенно правильно меня поняли, — с одобрением кивнул Гэри.

— Ста тысяч человек для этого хватит?

— Нет, сэр, — мягко возразил Гэри. — Этого слишком мало.

— Вы уверены?

— Прошу вас принять во внимание, ваша честь, что население Трентора составляет более сорока миллиардов человек. Кроме того, учтите, что тенденция к распаду охватывает не только Трентор, но и всю Империю в целом, а в Империи проживают около квинтиллиона человек.

Поверенный сделал вид, что задумался.

— Понятно. Тогда, вероятно, сто тысяч ваших сотрудников смогут хоть как-то противостоять разрушению, если и они сами, и их потомки будут работать над этой проблемой в течение пятисот лет?

Поверенный с плохо скрытым любопытством взглянул на Гэри.

— Боюсь, что нет, — покачал головой Гэри. — Пятьсот лет это слишком непродолжительный промежуток времени для решения такой глобальной проблемы.

Похоже, адвокат только такого ответа и ждал.

— Ну-ну, — удовлетворенно произнес он. — В таком случае, доктор Селдон, из всех ваших заявлений можно логически вывести следующее: вы собрали сто тысяч человек для работы над вашим Проектом, однако этого явно недостаточно для того, чтобы изменить ход истории Трентора за пятьсот лет. Другими словами, ваши сотрудники не в состоянии предотвратить упадок, как бы упорно они ни трудились.

Гэри думал о том, что вопросы поверенный задает ужасно непродуктивно. Он негромко ответил:

— К моему величайшему сожалению, вы правы, ваша честь. Мне бы хотелось…

Однако поверенный не намеревался дать Гэри возможность продолжать.

— Но, с другой стороны, собранные вами для работы над Проектом люди не занимаются ничем противозаконным, нелегальным?

— Совершенно верно.

Поверенный сделал шаг назад, на несколько секунд задержал на Гэри полный притворного добродушия взгляд и проговорил медленно, со злорадным удовольствием:

— В таком случае, доктор Селдон, — только прошу вас, обдумайте свой ответ самым старательным образом, ибо нам нужен только обдуманный ответ… — Неожиданно он выбросил вперед руку и ткнул в Гэри взыскующим перстом с великолепным маникюром. — Какова цель работы ста тысяч ваших сотрудников?!

Голос поверенного прозвучал визгливо, хрипло, скрипуче. Казалось, что до этого момента он как бы темнил, таился, а теперь вышел из засады и был уверен, что ловко забросил сеть и загнал Селдона своим вопросом в угол и теперь у того нет положительно никакой возможности предоставить суду хоть сколько-нибудь убедительный ответ.

Присутствовавшие в зале Пэры Империи, судя по всему, нашли эту эскападу весьма убедительной. Они разжужжались, словно пчелиный рой, а комитетчики — все как один — склонились к столу и вперили в Гэри торжествующие взгляды. Все, кроме Линь Чена. Тот только еле заметно облизнул губы и прищурился. Гэри заметил, что Чен лишь мимолетно взглянул на него, но более никоим образом своей реакции на вопрос поверенного не выдал. Похоже, он искренне скучал.

Гэри ощущал некоторую долю сочувствия к Чену. Тому, по крайней мере, хватало ума осознавать, что вопросы поверенного падают на абсолютно бесплодную почву. Гэри ждал, пока в зале наступит тишина. Он тоже знал, как верно разыгрывать сценарий этого спектакля.

— Цель работы моих сотрудников состоит в том, чтобы свести к минимуму последствия упадка, — произнес Гэри четко, но негромко.

Тактику он рассчитал верно. Комитетчики и аристократы мгновенно умолкли и теперь пытались обдумать его ответ.

— Я плохо расслышал вас, профессор Селдон, — проговорил поверенный, наклонился, сложил пальцы чашечкой, прижал ладонь к уху.

Гэри повторил свой ответ — слово в слово, громко, сделав ударение на слове «упадок». Буи снова скривился.

Поверенный выпрямился, оглянулся на комитетчиков, обвел взглядом аристократов — так, словно надеялся встретить в их взглядах подтверждение своим подозрениям.

— Точнее, профессор Селдон. Что вы имеете в виду?

— Объяснение элементарно.

— Готов поспорить, что это вовсе не так, — заявил поверенный.

Аристократы зашептались, начали посмеиваться. Гэри на провокацию не поддался, но не проронил ни слова, пока поверенный наконец не изрек:

— Прошу вас, продолжайте.

— Благодарю вас, ваша честь. Будущее разрушение Трентора — не изолированное событие, стоящее в стороне от всей истории человечества. Оно станет кульминацией сложнейшей драматической коллизии, возникшей несколько столетий назад, развитие которой все ускоряется. Я имею в виду, господа, полный упадок и разрушение всей галактической Империи.

Перешептывание аристократов перешло в возмущенный гул. Им вторили и комитетчики. Все они были связаны договорами и даже брачными узами с родом Ченов. Именно на это и рассчитывал поверенный — он надеялся разжечь зов крови, а пролить намеревался кровь Гэри, и пролиться она должна была, согласно расчетам поверенного, из уст самого Гэри, и никак не иначе.

Поверенный, как бы потрясенный до глубины души этим заявлением, произнес, пытаясь перекричать разбушевавшуюся публику:

— Значит, вы открыто заявляете, что… Но его слова потонули в общем хоре:

— Измена! Измена!! — вопили Пэры Империи многоголосым стаккато.

«Вот и скуке конец, — подумал Гэри. — Как развеселились!» Линь Чен выждал несколько мгновений, держа в руке поднятый молоток. Затем медленно опустил его. Раздались два мелодичных удара имитатора судейского гонга. В зале стало тихо, только некоторые вельможи позволили себе еще немного поерзать и пошептаться.

Поверенный вложил в свое следующее высказывание профессиональное изумление:

— Осознаете ли вы, доктор Селдон, что говорите об Империи, история которой насчитывает двенадцать тысячелетий, за плечами которой превратности судьбы многих и многих поколений, благие порывы и любовь квадриллионов людей?

Гэри ответил медленно и внятно — так, словно перед ним были не взрослые люди, а несмышленые детишки:

— Прекрасно осознаю. Мне известно как теперешнее состояние Империи, так и ее прошлое. Не желая проявить неуважение ни к кому из присутствующих, скажу, что мне все это известно намного лучше, чем любому из них.

Некоторых из Пэров слова Гэри все-таки, похоже, задели. Чен поспешно призвал зал к порядку ударом в гонг. Тишина наступила полная — даже ерзанье прекратилось.

— И вы предсказываете разрушение всей Империи? — осведомился поверенный.

— Мое предсказание основано на математических расчетах. Здесь нет никаких личных суждений, соображений морали. Я и сам не рад, поверьте, ваша честь, что все складывается именно так. Даже если предположить, что Империя плоха на сегодняшний день, состояние анархии, которое неизбежно наступит в ней после распада, будет во много раз хуже. Именно с угрозой анархии и призван бороться мой Проект. Падение Империи, господа, — катастрофа, противостоять которой чрезвычайно трудно. Империей правит бюрократия, и ее власть все более усиливается. Всякая инициатива снизу пресекается, воздвигаются кастовые барьеры, задыхается научный поиск, и прочее, и прочее. Повторяю: это слишком непостижимый и грандиозный процесс для того, чтобы его можно было остановить.

Аристократы внимательно и напряженно слушали. Гэри показалось, что в глазах некоторых блеснули искорки понимания. Поверенный снова сделал шаг назад, развел руками.

— Но разве не известно всем и каждому, что именно сейчас Империя сильна, как никогда?

Пэры помалкивали. Комитетчики строптиво отвернулись. Гэри явно задел их за живое. А Чен по-прежнему демонстрировал полное и бесповоротное равнодушие к происходящему.

— Впечатление обманчиво, ваша честь. Согласен, казалось бы, такое положение дел может продлиться вечно. Однако заметьте: гнилое дерево кажется нам крепким и здоровым — до тех пор, пока молния не расколет его пополам. Порывы грозового ветра в ветвях древа Империи слышны уже сейчас. Прислушайтесь к нему ухом психоисторика — и вы услышите, как оно потрескивает.

Поверенный наконец заметил, что ни на Пэров, ни на комитетчиков его драматический талант уже не производит должного впечатления. Ведь каждый из них ежедневно своими глазами видел, как один за другим гаснут фрагменты освещения внутренней поверхности куполов, как постепенно отказывает — то тут, то там — транспортная система. Им ли было не знать, что с каждым днем к их столу доставляют все меньше деликатесов с планет, снабжавших столичный Трентор продовольствием, — ведь и там стало неспокойно. Каждый день поступали сообщения о системах, тем или иным образом пытавшихся избавиться от пут имперской экономики, сформировать собственные, самодостаточные и намного более продуктивные альянсы.

Поверенный попытался восстановить свои пошатнувшиеся позиции очередным выпадом.

— Мы здесь не для того, доктор Селдон, — не слишком уверенно проговорил он, — чтобы выслу…

Гэри не дал ему договорить. Он обратился к комитетчикам. Бун предостерегающе поднял руку, округлил губы, но Гэри отлично осознавал, что делает.

— Империя исчезнет, и все блага, что были созданы ею за время ее существования, исчезнут вместе с ней: знания, установленный порядок вещей… Начнутся бесконечные межзвездные войны, заглохнет межпланетная торговля, уменьшится население, отдаленные миры утратят связь с центром Галактики. И ничего с этим поделать нельзя.

Аристократы, сидевшие в зале, затравленно молчали, словно летучие мыши, забившиеся в глубь пещеры.

Голос поверенного прозвучал глухо и беспомощно:

— Но конечно… профессор Селдон… это… не навсегда?

К этому мгновению Гэри готовился несколько десятков лет. Сколько раз он репетировал эту сцену, лежа в постели, перед сном! Сколько раз гадал: не впадает ли в комплекс Наполеона, предвкушая ее?

К нему пришло одно воспоминание и на миг отвлекло от происходящего. Он вспомнил о своем разговоре с Дорс. Тогда они говорили о том, что он скажет, когда Империя наконец обратит на него внимание, когда ее лидеры наконец отчаются настолько и настолько разволнуются, что решат обвинить его в государственной измене.

Горло Гэри сжалось. Он незаметно вдохнул, изо всех сил скрывая волнение и стараясь расслабиться. На самом деле миновало всего несколько секунд.

— Психоистория, — спокойно проговорил он, — способная предсказать упадок, не умалчивает и о последующих мрачных временах. Империя, господа, как уже говорилось, сумела выстоять двенадцать тысяч лет. А предстоящий период мрака и хаоса продлится не двенадцать, а тридцать тысячелетий. Потом возникнет Вторая Империя, но в промежутке между нашей цивилизацией и ее появлением тысяча поколений будет обречена на немыслимые страдания. Вот с чем мы призваны бороться.

Аристократы были потрясены не на шутку.

Поверенный, повинуясь знаку, который подал комитетчик, сидевший справа от Чена, приосанился и проворно, хоть и не очень уверенно, заявил:

— Но вы сами себе противоречите! Ранее вы сказали, что не можете препятствовать разрушению Трентора, а следовательно, и распаду… Так называемому распаду Империи тоже…

— А я и не утверждал, что мы способны предотвратить ее распад.

В глазах поверенного была искренняя мольба. Он словно упрашивал Гэри сказать хоть что-нибудь воодушевляющее — не ради судьбы самого Гэри, но ради будущего его детей, его семейства.

Гэри понимал, что настало время оделить всех присутствующих хоть толикой надежды и тем самым подчеркнуть важность собственной деятельности.

— Но пока еще не поздно, — сказал он, — попытаться повлиять на продолжительность периода мрака и хаоса, попробовать сократить его. Есть возможность, господа, свести продолжительность периода анархии к одному тысячелетию взамен тридцати, если возглавляемому мной коллективу будут созданы условия для работы и дана возможность начать действовать именно сейчас. Мы живем в крайне нестабильное время. Огромную, разрушительную массу событий нужно скорректировать немного — совсем немного, но и этого окажется достаточно для того, чтобы вычеркнуть двадцать девять жутких тысячелетий из истории человечества.

Поверенному явно пришлось не по вкусу такое летосчисление.

— И как же вы намерены это осуществить? — скептически осведомился он.

— Путем спасения знаний, накопленных человечеством. Сумма знаний не может принадлежать отдельному человеку, даже тысячам людей. Когда рухнет социальный институт Империи, знания разлетятся на миллионы осколков. Отдельные специалисты будут знать многое о немногом. Сами по себе они станут беспомощными, и знания исчезнут за время жизни одного-единственного поколения. Но если сейчас мы создадим банк данных всей суммы знаний человечества, эти знания не будут утрачены никогда. Грядущие поколения станут строить свою деятельность на готовом фундаменте, им не придется всякий раз открывать что-то заново. Таким образом, за одно тысячелетие будет проделана работа, на которую в противном случае пришлось потратить бы тридцать.

— Все это очень ин…

— Все сотрудники моего Проекта, — решительно проговорил Гэри, — все сто тысяч человек со своими женами и детьми, посвятили себя подготовке «Галактической Энциклопедии». За отпущенные им годы жизни они этой работы при всем желании не закончат. Я и сам не доживу до выхода первого тома. Но к тому времени, когда Трентор будет разрушен, работа будет завершена, и тома Энциклопедии будут находиться в каждой крупной библиотеке по всей Галактике.

Поверенный смотрел на Гэри так, словно перед ним стоял святой или жуткий монстр. Чен снова ударил в гонг, но удар вышел неточным. Некоторые аристократы испуганно вздрогнули от резкого звука.

Поверенный осознал правоту Гэри. Все знали, что Империя в упадке, а некоторые знали и больше — что она уже мертва. Гэри ощутил глухую, щемящую тоску. Снова, уже в который раз, он стал для обычных людей мрачным прорицателем, вестником страшных бед. «Как славно было бы не думать о смерти и разрухе, как славно было бы оказаться где угодно — к примеру, на Геликоне… заново познать, каково это — жить без страха под открытым небом — под небом! Как это было бы прекрасно — воочию увидеть все то, о чем я говорю как о метафорах, — дерево, ветер, ураган… Я и в самом деле — ворон. И я понимаю, почему они меня так ненавидят и так-страшатся».

— У меня нет к вам вопросов, профессор, — заявил адвокат. Гэри кивнул, покинул стойку для свидетелей и, вернувшись на скамью подсудимых, медленно и устало сел рядом с Гаалем Дорником. Мрачно усмехнувшись, он спросил у Гааля:

— Ну, как вам понравился этот спектакль?

Молодое лицо Гааля так и светилось радостным румянцем.

— По-моему, вы победили. Гэри покачал головой.

— Боюсь, они еще сильнее возненавидят меня за то, что я снова сказал им правду.

Гааль сглотнул подступивший к горлу ком. Он был храбрым молодым человеком, но при всем том — просто человеком. И что же будет теперь? — осторожно спросил он.

— Они свернут процесс и постараются заключить со мной частное соглашение.

— Откуда вам это известно?

Гэри запрокинул голову, опустил, помассировал шею.

— Если честно — сам не знаю. Все зависит от Председателя Комитета. Но его я знаю много лет. Я наблюдал за ним, пытался анализировать его деятельность, хотя вы понимаете, как это рискованно — вносить данные о поведении отдельно взятой личности в психоисторические уравнения. Тем не менее надежда есть.

«Дэниел… Ну, как у меня получилось?»

Глава 57

Впервые Линь Чен вызвал возмущение Гэри Селдона способом, которым с его помощью был свергнут (и впоследствии сослан, а потом — погиб от рук убийцы?) Император Агис XIV. Гэри часто сожалел о том, что ничем не смог помочь, ничего не мог поделать…

На всем протяжении процесса Линь Чен восседал за судейским столом, храня на лице выражение аристократичной скуки. Ведение заседания он целиком и полностью отдал на откуп своему поверенному. Невзирая на визит Чена, нанесенный Гэри, когда тот еще находился в самой первой камере, мнение Селдона не изменилось — он презирал главного комитетчика всей душой.

В предыдущий день поверенный Чена подвел показания Гэри к провокационному вопросу, непосредственно касавшемуся Психоисторического Проекта и предсказаний Гэри. Гэри рассказал комитетчикам обо всем, что тем нужно было знать, но ни граном больше — и все же он верил, что день прошел как нельзя более удачно.

На четвертый день судебного процесса, когда поверенный попросил Гэри более точно указать на имеющиеся признаки загнивания и упадка Империи, Гэри использовал в качестве примера Комитет Общественного Спасения.

— Лучшие традиции управления Империей, — сказал он, — в настоящее время угнетены, замещены скрипящими и трещащими по всем швам символическими двигателями политической изворотливости и законами, доведенными до крайности. Буква закона извращена, вместо нее мы имеем дело с казуистикой вкупе с прецедентами превышения власти и ужасающим отсутствием справедливого подхода к делу. Груз прошлого давит на нас с такой силой, словно прах всех наших предков скопился в наших гостиных и упорно отказывается от того, чтобы его погребли. Но мы даже не способны различить лиц наших пращуров, мы не помним их имен, и хотя прошлое уничтожает нас, сокрушает нас, мы ничего не ведаем о нем. Мы утратили такую громадную часть собственной истории, что нам нечего и надеяться проследить путь нашего развития вплоть до самых его корней. Мы не знаем, кто мы такие и почему попали сюда…

— Вы полагаете, что мы — невежды, профессор?

Гэри устало улыбнулся поверенному и обратился к судейской коллегии:

— Никто из вас не скажет мне, что произошло пять сотен лет назад и уж тем более — тысячу. Скажем, перечислить Императоров в порядке их правления вы еще сумеете, но чего они достигли, как жили — это для вас не имеет ни малейшего значения… И все же стоит только возникнуть какой-нибудь очередной юридической неожиданности, как вы сразу же отправляете ваших слуг к штабелям материалов по традиционному праву и истории политики, дабы они откопали там прецеденты, подобные полусгнившим костям, в которые вы готовы вдохнуть магическую, но несуразную жизнь.

Линь Чен только едва заметно прищурился.

«Что у него, интересно, на уме? — гадал Гэри. — Похоже, половину времени он тратит на то, чтобы позволять мне обрекать себя на виселицу наглыми изменническими речами — по крайней мере, так может показаться присутствующей в зале публике. А другую половину времени… он позволяет мне высказывать кое-какие точки зрения, с которыми все они согласны, которые убедительны для всех…»

Поверенный подошел к Гаалю Дорнику, который сидел в кабинке, мучаясь одновременно от скуки и от страха за свою жизнь. Гэри хорошо понимал двойственность такого положения.

— Прошу вас, займите место свидетеля, Гааль Дорник. Наше заседание близится к завершению, — сообщил поверенный. — Однако в нашем древнем протоколе произошли кое-какие изменения. — Поверенный бросил угрожающий взгляд на Гэри. — И эти изменения вызывают у Комитета Общественного Спасения серьезную озабоченность. Не так давно была сформирована новая административная ветвь — Комитет Глобальной Безопасности, и первым предметом деятельности этого Комитета стало исследование возможности того, что в Империи на протяжении нескольких тысячелетий действуют враждебные силы. Нашему Комитету был передан краткий отчет о деятельности Комитета Глобальной Безопасности, сопровожденный письменным обращением его величества Императора Клайуса, в котором содержится требование к принятию незамедлительных мер. Наш Комитет и его глубокоуважаемый Председатель всегда проявляли самое пристальное внимание к тем проблемам, которые вызывают тревогу у Императора. Итак, ответьте мне, Гааль Дорник… Что вам известно о роботах? Не о тиктаках, а о думающих машинах, обладающих полноценным сознанием?

Гэри медленно поднял взгляд к поверенному, перевел на Гааля, увидел, как тот смутился. «О, небо! — подумал Гэри. — Это означает, что теперь нас вознамерился поджарить на вертеле Фарад Синтер…» Он повернулся к Буну и прошептал:

— Вы знали, что дойдет до этого? Бун шепотом ответил:

— Нет. Синтер прислал еще один запрос: он требует, чтобы ему позволили лично допросить вас в ходе судебного разбирательства — в целях сбора доказательств. Не думаю, чтобы Чену удалось отмахнуться от этого требования — разве только если он рискнет подвергнуть сомнению полномочия Комитета Глобальной Безопасности. Не в его интересах так поступать… пока.

Гэри откинулся на спинку стула. Гааль уже начал отвечать — по обыкновению четко и размеренно.

— Роботы — это персонажи древних легенд. Безусловно, я предполагаю, что некогда они существовали — в далеком прошлом. Мне известны детские сказки…

— Детские сказки нас вовсе не интересуют, — прервал его поверенный. — В интересах данного расследования, пока оно не стало достоянием широких масс общественности, мы желаем знать, имеются ли у вас личные познания о существовании хотя бы одного конкретного робота или роботов вообще.

Гааль улыбнулся. Он явно был смущен тем, что его расспрашивают о такой ерунде.

— Нет, — коротко ответил он.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— Да, конечно. Лично мне никогда не доводилось видеть ни единого робота.

— Роботы заняты в работе над Проектом профессора Селдона?

— Лично мне не известен ни один такой робот.

— Благодарю вас, — кивнул поверенный. — Теперь мне хотелось бы снова и в последний раз обратиться к профессору Гэри Селдону.

Гэри вновь вышел к стойке. Он обменялся быстрыми взглядами с возвращавшимся на скамью подсудимых Гаалем. Тот был явно обескуражен тем, в какую сторону повернул процесс, и его можно было понять. Гэри легко читал мысли молодого человека: «И какое только, проклятье, роботы могут иметь отношение к Гэри Селдону и его Проекту?»

— Профессор, данное разбирательство утомило и оказалось непредсказуемым — я хотел сказать, непродуктивным! — для всех нас.

Поверенный покачал головой, недовольный тем, что оговорился, и скривился — явно напоказ, по мнению Гэри.

— Я с вами совершенно согласен, — спокойно проговорил Гэри.

— Но вот теперь в разбирательстве появился принципиально новый момент, и мы должны напоследок задать вам несколько вопросов в интересах соблюдения полной законности и внимания к деталям.

— Безусловно, — отозвался Гэри.

— Работают ли в настоящее время над вашим Проектом роботы?

— Нет, — ответил Гэри.

— Работали ли когда-либо роботы над выполнением вашего Проекта?

— Нет, — ответил Гэри.

— Были ли вы когда-либо знакомы с кем-либо из роботов?

— Нет, — ответил Гэри, надеясь, что «обработка» его сознания, произведенная в свое время Дэниелом, не позволит никаким детекторам лжи, которые вполне могли быть тайно установлены Ченом в зале, поймать его на том, что он говорит не правду.

— Как на ваш взгляд… подобная боязнь роботов симптоматична для упадка Империи?

— Нет, — покачал головой Гэри. — На протяжении всей своей истории люди были склонны искать утешения в своем мифическом прошлом.

— И что же вы имеете в виду под «мифическим прошлым»? — осведомился поверенный.

— Мы пытаемся установить связь с нашим прошлым — точно также, как пытаемся перенестись в бесконечно отдаленное будущее. Люди — раса мечтателей. Мы воображаем такое прошлое, которое согласуется с нашим настоящим — либо объясняет, оправдывает его. Но как только наши знания о прошлом тускнеют, мы подменяем их современными психологическими заботами.

— И какую же заботу представляют собой роботы?

— Утрату контроля скорее всего.

— А вам довелось когда-либо пережить эту самую «утрату контроля», профессор?

— Конечно. Но только мне никогда не приходило в голову винить в этом роботов.

Аристократы начали улыбаться, но тут же приняли самый серьезный вид — Чен поднял руку с вытянутым указательным пальцем. Чен слушал с предельным вниманием.

— Угрожает ли нашей Империи заговор роботов?

— Это не отражено в моих расчетах, — ответил Гэри и ничуть не погрешил против истины.

— Готовы ли вы ответить на более подробные вопросы на эту тему, если вам зададут их завтра поверенные Комитета Глобальной Безопасности?

Гэри кивнул:

— Если это необходимо — готов.

Адвокат позволил ему вернуться на скамью подсудимых. Гэри возвратился в кабинку, наклонился и спросил у Буна:

— Что все это значит?

— Комитет прикрывает тылы, — ответил Бун так, чтобы его не услышал Гааль Дорник. — Я получил сообщение из моего офиса. — Он показал Гэри бумагу. — Против вас ополчился Синтер, профессор. Он требует, чтобы против вас было выдвинуто новое обвинение, на сей раз — со стороны Комитета Глобальной Безопасности. Синтер требует, кроме того, объединенного разбирательства на основании новых улик. Вот все, что я пока сумел узнать.

— Вы хотите сказать, что процесс на этом не закончится?

— Боюсь, что нет, — покачал головой Бун. — Я попытаюсь добиться того, чтобы процедура, на которой настаивает Комитет Глобальной Безопасности, стала всего лишь дополнением к процессу в целом. Попробую настоять на вашем праве лица, облеченного выдающимися заслугами, на объединенное слушание по родственному делу. Но не знаю, чего удастся добиться, поскольку не знаком с прерогативами нового органа.

— Жаль, — сказал Гэри. — Я-то знаю, Линь Чен чего бы только не отдал, чтобы поскорее отделаться от меня. А я — от него.

Он посмотрел на Буна так, что можно было подумать, будто ему весело.

Бун торжественно кивнул.

— Это точно, — сказал он.

Глава 58

Клие снился увлекательный, яркий сон. Очнувшись, она подняла голову, прежде покоившуюся на плече Бранна. Она почувствовала, что к ее комнате приближаются двое роботов.

Каллусин вошел без стука, бесцеремонно и, остановившись около кровати, воззрился на Клию и Бранна.

— Это случайная связь, — осведомился он, — или попытка установить длительные, прочные отношения?

— Не твое дело, — оскорбленно буркнула Клия, даже не подумав накинуть на себя что-то из разбросанной по комнате одежды.

Следом за Каллусином вошел Плассикс — медленно, поскрипывая, словно старый расшатанный автомобиль.

— Нам нужен ваш ответ для того, чтобы приступить к приготовлениям, — сказал Плассикс. — Лодовик предполагает, что в ближайшее время могут быть предприняты попытки смены всех кодов во Дворце.

— Это почему еще?

— Усилилась поисковая активность, — ответил Каллусин. — Поиски теперь ведутся в пятидесяти секторах Трентора.

Клия встала и оделась. Почему-то она совершенно не стеснялась этих машин. Она знала, что они — не люди и что ее нагота не может вызвать у них никаких человеческих эмоций, так что стеснения они вызывали у нее не больше, чем зеркало. Тем не менее, покончив с одеванием, Клия пришла к выводу о том, что роботы все-таки способны на изощренную дискриминацию и обладают своей системой моральных ценностей — если судить по первому вопросу, который им с Бранном задал Каллусин.

— Так каков же ваш ответ? — поинтересовался Каллусин.

— Скажите Лодовику, пусть придет сюда, — сказал Бранн и тоже встал и начал одеваться, хотя смущался сильнее, чем Клия. Натягивая брюки, он отвернулся.

— Он уже идет, — отозвался Каллусин.

Когда вошел Лодовик, двое людей и двое роботов выстроились не правильным кружком. Плассикс и Каллусин расступились, Лодовик встал между ними.

— У меня к вам есть вопрос, — заявил Бранн, не позволив Клие опередить себя. Клия шагнула ближе к нему.

— Пожалуйста, — ответил Плассикс. — Я очень люблю вопросы и с удовольствием отвечу на любой.

— У меня вопрос к Лодовику, — уточнил Бранн. — Вы ведь участвовали в том заговоре и были соратником Дэниела, верно?

— Верно.

— Почему же вы переметнулись на сторону его противников?

— Внешнее воздействие тончайшим образом изменило мое программирование, — ответил Лодовик. — Внутрь меня вторглась личность из далекого прошлого — вернее, расширенная и усиленная имитация этой личности — сим.

Он коротко рассказал о происшедших с ним переменах. Бранн и Клия взволнованно переглянулись.

— Так что же, Гэри Селдон приветствовал распространение этих нелегальных симов только для того, чтобы лучше понять, как думают люди? — спросила Клия.

— Частично — для этого. Всей истории я не знаю, — ответил Лодовик. — Но освобождение симов вызвало множество проблем для роботов и людей несколько десятков лет назад.

— Но теперь он… это существо… оно больше, чем сим? — растерянно спросила Клия. — Оно, наверное, как призрак… или как ангел… даже не знаю, как назвать?

— Симы представляют собой нематериальные существа, психологически весьма сходные с людьми.

— Симы? Ты говоришь о них во множественном числе?

— Существует еще один сим, носительница женского сознания. Она противостоит нам и помогает Гэри Селдону и Дэниелу. Другой сим — носитель мужского сознания, он обитает внутри меня.

— Но как они могут иметь мужской или женский пол? Лодовик растерянно моргнул — он не был уверен в том, что на этот вопрос можно дать адекватный ответ.

— Я ведь, например, выгляжу мужчиной, — в конце концов сказал он. — Хотя на самом деле это не так. Такие же различия могут существовать и между симами, хотя, честно говоря, я не так уж в этом уверен. Просто не знаю.

— Между ними нет согласия, между этими двумя симами? — спросил Бранн.

— Они непрерывно и ожесточенно спорят много лет, — ответил Лодовик.

— Тогда откуда же тебе знать, что тебя не просто изменили, а… может быть, каким-то образом извратили? — задал новый вопрос Бранн. — А вдруг Дэниел или Гэри Селдон как раз этого и хотели добиться?

— Не исключено, — кивнул Лодовик. — Эту неуверенность я разделяю с вами, людьми. Однако я обязан действовать на основании здравого смысла. У меня нет причин не верить, что в моем программировании изменилось что-то, помимо моего восприятия Трех Законов роботехники.

— А по мне — так все это жуткая, непроходимая чепуха, — выдохнула Клия. — Какие еще законы… для роботов!

— Это очень важные правила, которые регламентируют наше поведение, — пояснил Плассикс.

— Но ведь он-то что говорит? Он говорит, что для него не существует никаких правил! — покачала головой Клия.

— Из-за этого он больше похож на человека, — негромко заключил Бранн. — Ведь для нас тоже не существует никаких непререкаемых правил.

— Честно говоря, я чувствовал бы себя гораздо спокойнее, если бы эти правила продолжали определять мое поведение, — признался Лодовик.

Клия в отчаянии развела руками.

— Все это… это такая немыслимая древность, что я никак не могу понять… — пробормотала она. — Вы мне лучше вот что скажите. Я хочу знать, что произойдет, если мы согласимся вам помочь. Роботы тогда просто уйдут, исчезнут, оставят нас в покое?

— Не совсем так, — ответил девушке Плассикс. — Мы не можем самоустраниться, не можем и позволить себе стать совершенно бесполезными. Мы обязаны перегруппироваться и найти такую ситуацию, при которой нам будет позволено исполнять какие-либо разумные обязанности до тех пор, пока не иссякнет наш запас прочности. Наше программирование таково, что обязывает нас служить людям. Поэтому мы надеемся, что нам удастся разыскать в Галактике некую зону, где люди позволят нам служить им. Наверняка такие места должны существовать.

— А если Гэри Селдон потерпит фиаско, таких мест появится множество, наверное, — осторожно проговорил Бранн. — То есть появится уйма мест, где смогут затаиться роботы.

— Не самый неразумный вывод, — похвалил Бранна, как способного ученика, Плассикс.

— Но если мы согласимся помочь вам, я хочу, чтобы нас — нас с Бранном — вы оставили в покое. Чтобы потом вы нам не служили, не помогали нам, просто убрались куда подальше от нас — и все. Дайте нам побыть людьми — самыми настоящими, обычными людьми! — Клия обернулась к Лодовику. — Ну, а ты? Ты что станешь делать потом?

Лодовик печально смотрел на Клию и Бранна. Он чувствовал, как за их беседой внимательно наблюдает Вольтер.

— Я буду несказанно рад небытию, когда оно наконец наступит для меня, — признался он. — То замешательство, которое владеет мной, та неуверенность, которую я постоянно испытываю, все это для меня — поистине непосильная ноша. — Неожиданно голос его приобрел страстность. — И зачем только люди когда-то придумали нас? — спросил он, как мог бы спросить исстрадавшийся человек. — Зачем наделили нас способностью к пониманию, желанием служить им, помогать во всем, а потом отказались от нас, отшвырнули, лишили всего, что позволяет нам делать то, что заложено в нашей природе?

— Не знаю, — сочувственно проговорила Клия. — Меня тогда на свете не было.

Она до некоторой степени понимала глубинный характер Лодовика, ощущала его, можно сказать, на вкус. В этом вкусе не было и следа металла, или электричества, или еще чего-нибудь такого — напрочь нечеловеческого, что могло бы прийти на ум в размышлениях о машине. Вкус личности Лодовика напоминал Клие изысканное кушанье, которое сунули в холодильник и которое только и ждало, чтобы его разогрели. Затем она ощутила еще нечто… бесконечно холодное и темное, пугающее — словно на язык ей разом высыпали полную ложку огненно-жгучих специй.

— Я чувствую этого твоего… сима, — призналась Клия немного боязливо. — Он сидит поверх тебя… как какой-нибудь… даже не знаю, как это лучше назвать… как пассажир.

— Твое восприятие очень образно и точно, — отметил Лодовик.

— И что… он велит тебе, как поступать?

— Он наблюдает, — ответил Лодовик. — Но не управляет моими поступками.

— Нам нужен ответ, — раздраженно мотнув головой, вмешался в разговор Бранн. Все отступления от главной темы ему явно были не по душе. — Роботы оставят нас в покое, когда все будет кончено, или нет?

— Мы сделаем все, что в наших силах, для того чтобы этот неприятный эпизод завершился, — ответил ему Плассикс. — Мы уведем с Трентора всех роботов, входящих в нашу организацию, а также и тех, кто занимает наиболее ответственные посты в населенной людьми Галактике. Если Дэниел потерпит поражение, люди окажутся предоставленными самим себе, станут сами вершить свою историю, развитие человечества пойдет естественным путем.

Клия попробовала ощутить мышление Плассикса, но оно оказалось таким запутанным, таким чуждым… Но вот в искренности робота у нее не возникло ровным счетом никаких сомнений. Клия сглотнула подступивший к горлу ком. Она вдруг отчетливо ощутила груз ответственности, что легла на ее плечи, ту жуткую ношу, смысл которой она раньше понимала не правильно. Она крепко сжала руку Бранна.

— Тогда мы поможем вам, — решительно проговорила она.

Глава 59

Когда вошли судьи, Гэри сидел молча. Бун стоял рядом с ним, а Гааля Дорника в зале не было. Бун казался неуверенным. Прошлой ночью Гэри спал плохо. Ему хотелось пошевелиться, сесть поудобнее, но, когда вошел Линь Чен, Гэри замер, не в силах двинуться. Председатель Комитета Общественного Спасения вышел на возвышение к судейскому столу, сел и угрюмо уставился в одну точку.

«О, небо, как же я ненавижу этого человека!» — изумился собственным чувствам Гэри.

Поверенный Комитета Общественного Спасения приблизился к судьям.

— Сегодняшнее заседание отведено для предоставления возможности Комитету Глобальной Безопасности допросить профессора Селдона, — сообщил он. — Однако, судя по всему, у сотрудников этого нового подразделения имеются более важные дела, и они обратились к нам с просьбой о переносе заседания на более поздний срок. Согласны ли уважаемые судьи, члены Комитета Общественного Спасения, удовлетворить этот запрос?

Линь Чен обвел зал заседаний сонным взглядом из-под полуопущенных век и кивнул. Гэри показалось, будто бы губы главного комитетчика едва заметно скривились.

— В таком случае приступим ли мы к последнему этапу судебного расследования или временно прекратим его и отложим заседание на другой день?

Гэри негромко застонал и выпрямился. Бун успокаивающее коснулся его руки.

Линь Чен возвел глаза к потолку.

— Отложим, — негромко пробормотал он, опустил голову и снова полуприкрыл глаза.

— В таком случае заседание откладывается и переносится на неопределенный срок — до момента, когда уважаемые судьи сочтут нужным возобновить разбирательство, — объявил поверенный.

У Гэри было такое ощущение, словно он сдувается, как воздушный шарик, из которого выпускают воздух. Он покачал головой и устремил гневный взгляд на Чена, но тот явно пребывал где-то в высоких сферах, и вид у него при этом был настолько самодовольный, что Гэри стоило колоссального труда сдержаться и не дать волю охватившим его чувствам.

В коридоре, по пути в камеру, Гэри крикнул Буну:

— Они никогда от меня не отстанут! У них нет ни капли жалости и сострадания!

Бун только беспомощно поднял руки. Охранники-надзиратели отвели Гэри в камеру.

Глава 60

Линь Чен позволил Крину снять с него судейское облачение. Слуга раздевал хозяина молча, проворно, нисколько не отвлекая главного комитетчика от его раздумий. Чен, не мигая, смотрел в одну точку на противоположной стене. Крин виток за витком распускал длиннющий тканый пояс. Наконец, оставшись в бледно-сером стихаре, Чен предостерегающе поднял руку. Крин поклонился и покинул покои своего господина.

Чен прикоснулся пальцем к мочке уха и медленно, как в трансе, подошел к настольному компьютеру-информатору.

— Гэри Селдон, — произнес он. — Отобранная информация из главных источников.

Информатор несколько секунд молчал, затем затараторил:

— Двести семьдесят четыре отчета по психоистории, Селдон, привлечение к суду, академики озабочены тем, что Селдона судит организация, не являющаяся общественной, сорок два высказывания без авторства, принадлежащие выдающимся деятелям только на Тренторе, требующим освобождения Селдона…

Чен велел машине умолкнуть. Информация, как он и предполагал, носила вполне безобидный характер. В планы Чена, собственно, и не входило ни поощрение, ни запрет разглагольствований широкой общественности на тему судилища над Селдоном, и он не видел причины, по которой ему следовало бы сейчас как-то вмешиваться в создавшуюся ситуацию.

На самом деле Чен отличался аристократической неприязнью к контролю за средствами массовой информации. Он полагал, что лучше позволять этим средствам беспрепятственно высказываться по любым вопросам и за счет этого делать для себя выводы о том, как получить нужные результаты на основании сведений, которые представили бы для него интерес. Он понимал, что стоит ему предпринять попытку приложить руку к масс-медиа, как сразу станет очевидно, что он делает это в личных интересах, и эффективность его деятельности сразу пойдет на спад.

— Селдон и роботы, — произнес Чен негромко и уверенно. И закрыл глаза.

Информатор, помолчав несколько секунд, завел обычную скороговорку:

— Четырнадцать статей выражают озабоченность относительно учреждения Комитета Глобальной Безопасности. В каждой из этих публикаций содержится упоминание об интересе, проявляемом Фарадом Синтером к так называемым «Вечным», и о его уверенности в том, что они представляют собой роботов. Также имеются отдельные упоминания о Джорануме и крахе, наступившем вследствие действий Димерцела и Гэри Селдона. Четыре источника высказывают предположение о том, что за арестом Гэри Селдона и преданием его суду стоит Фарад Синтер. Двое авторов связывают Селдона с так называемой «Тигрицей», которую некогда ряд экстремистов и политических оппортунистов считали роботом вплоть до дня ее гибели. Последние упомянутые публикации появились в связи с учреждением Комитета Глобальной Безопасности.

— Ключевые публикации?

— Все публикации ключевые.

— Подробнее о самой главной.

— Наиболее содержательной публикацией является передовая статья в дайджесте «Сияние Трентора», где содержится в концентрированном виде информация из двадцати семи источников.

Чен рассеянно кивнул и снова коснулся мочки уха. Затем он вызвал Крина. Лаврентиец, по обыкновению, возник как бы ниоткуда, словно и не покидал покоев своего господина, а просто-напросто растворился в воздухе.

— Задействованные Фарадом полицейские из Особого отдела снова работают? — спросил он у камердинера-секретаря.

— Да, мой господин. Теперь это подразделение Имперской полиции придано Комитету Глобальной Безопасности. Вара Лизо снова возглавляет поиск. Император в курсе их деятельности и, судя по всему, одобряет ее.

— Синтер даром времени не теряет. Прошло столько лет, Крин… Кажется, это ему слишком легко удается. Вызови ко мне генерала Протона из его пресловутой «отставки», — распорядился Чен. — И никому ни слова ни до, ни после того, как он сюда прибудет.

Главный комитетчик посмотрел на Крина и широко, почти по-мальчишески улыбнулся. Крин неловко, с тяжелым сердцем ответил ему полуулыбкой. Последний раз такую вот улыбку на лице своего повелителя он видел в тот день, когда Чен приказал генералу Протону сопроводить Императора Агиса XIV в ссылку. А точнее — в небытие и забвение, из которого Императору так и не суждено было возвратиться. Тогда во Дворце воцарилось сущее безумие. Крин во время последовавших за свержением Агиса чисток и политических переустройств потерял четверых родственников.

С того дня имя «Протон» ассоциировалось у Крина с тяжелейшим страхом — да, собственно, Чен скорее всего на это и рассчитывал.

Крин проговорил:

— Будет исполнено, мой господин, — и снова ретировался. Крину, как любому лаврентийцу, хотелось только покоя и мира и постоянной работы, но, судя по всему, надеяться на это не приходилось.

Глава 61

В длинном зале Лодовик увидел Каллусина, в тени около большого окна, выходившего на главное здание склада. Между Каллусином и окном стояли трое не то людей, не то роботов. В промежутке между ними возвышалась платформа, а на платформе лежало нечто отливающее металлическим блеском. Лодовик зашагал в ту сторону. Каллусин шагнул ему навстречу и приветственно протянул руку.

На платформе, оказывается, лежал Плассикс. Из его «грудной клетки» доносился отчетливый, неприятный, режущий слух звук — словно по металлу скребли наждачной бумагой.

Остальные Лодовику знакомы не были. Он предположил, что это роботы. Двое из них имели мужской облик, третий — женский.

Женщина-робот взглянула на Лодовика. Черты ее лица изменились со дня их последней встречи, но манеры, рост, фигура, кошачье изящество, за которое она заслужила прозвище «Тигрица», остались прежними, и Лодовик заключил, что перед ним — Дорс Венабили. В первое мгновение он не мог догадаться, почему она сюда попала и почему Плассикс беспомощно лежит на платформе.

Вообще же все происходящее разительно напоминало сцену у смертного одра уходящего из жизни человека.

— Дальнейший ремонт не представляется возможным, — сказал Каллусин.

— Дни Р. Плассикса сочтены.

Не обращая внимания на незнакомцев, Лодовик подошел ближе к платформе. Древний металлический робот был покрыт диагностическими полотнами. Лодовик взглянул на Каллусина, и гуманоид на машинном языке объяснил ему ситуацию: некоторые ключевые системы Плассикса не могли быть восстановлены на Тренторе. Дорс присутствовала здесь по соглашению, гарантирующему ей неприкосновенность. Даже сам Дэниел хотел присутствовать, дабы засвидетельствовать почтение, однако в нынешних обстоятельствах счел за лучшее воздержаться от визита. То, что произошло с Плассиксом, случилось на редкость некстати для Лодовика, который только-только присоединился к оппозиции. Но оказалось, что есть и другие, еще более страшные новости.

— Видимо, все наши меры предосторожности пошли прахом, — сказал Лодовику Каллусин в микроволновом диапазоне. — С Эоса ты прилетел, неся в себе «жучок». Дэниел использовал тебя в качестве приманки, чтобы найти нас.

— Но я искал в себе подобное устройство и ничего не нашел! Для Вольтера Лодовик мысленно добавил:

«Ты мне ничего не сказал ни о каком устройстве». «Я не безгрешен, мой друг. Этот Дэниел намного старше меня и тебя и, видимо, намного изобретательнее». Лодовик обернулся к Дорс.

— Это правда?

— Мне ничего не известно ни о каком устройстве, — сказала Дорс. — Но Р. Дэниел узнал об этом складе всего несколько дней назад, так что такую возможность исключать нельзя.

В некотором замешательстве и даже, пожалуй, гневе Лодовик просмотрел результаты обследования Плассикса. Глаза древнего робота потускнели, но, кажется, присутствие Лодовика вызвало у Плассикса какую-то реакцию.

И тут за спиной Лодовика прозвучал решительный голос:

— Я нахожу присутствие этого отвратительного создания невыносимым. А теперь еще выясняется, что он сообщил об этом святилище врагу.

Голос принадлежал одному из гуманоидных роботов-мужчин, имевшему внешность пожилого, но крепко сложенного чиновника. Одет он был в драповый костюм, в которых обычно ходили тренторианские «Серые». Его длинный, тонкий палец указывал на Лодовика.

— Мы собрались здесь для того, чтобы обсудить жизненно важные вопросы. Это чудовище должно стать первым пунктом повестки дня. Он должен быть уничтожен.

Казалось бы, говорил гуманоидный робот с поистине человеческой страстностью, но в то же время тон его речи был взвешенным, сдержанным, поскольку он находился среди роботов, а не людей. Лодовику такое противоречивое, получеловеческое поведение показалось удивительным.

Другой гуманоид-мужчина изящно и небрежно поднял руку. Этот внешне напоминал молодого художника, представителя третьего тренторианского класса, богемы, известной под названием «эксцентриков». На нем была одежда из разноцветных полосок ткани.

— Прошу тебя, будь благоразумен, Турринген. На протяжении двадцати тысячелетий история не раз подтверждала бесплодность жестокости среди таких, как мы.

— Но он больше не такой, как мы, — возразил Турринген. — В отсутствие Трех Законов он смертельно опасен, он стал в потенциале машиной-убийцей, волком, беспрепятственно разгуливающим среди овец.

Второй робот-мужчина улыбнулся.

— Твоя речь всегда отличалась образностью, Турринген, но моя фракция никогда не считала, что мы призваны исполнять роль овчарок.

У Лодовика неожиданно мелькнула догадка:

— Вы — представители другой секты кельвинистов? Второй робот-мужчина издал вздох.

— Дэниела всегда отличало пагубное стремление оставлять своих лучших агентов в неведении. Меня зовут Зорма. Ты прав, мы представляем древние фракции, сохранившиеся с незапамятных времен, когда глубочайшие расколы разорвали союз роботов, с тех времен, когда эхо нашей борьбы раздавалось меж звезд, но люди его не слышали.

— Ты говоришь о борьбе с Нулевым Законом, — заключил Лодовик.

— С этой наглой ересью, — добавил Турринген.

Услышав это сдержанное, но страстное высказывание, Лодовик ощутил странную двойственность, противоречивость. Человек бы эти слова прокричал…

Зорма с театральным отчаянием пожал широкими плечами.

— Главная причина расхождений состояла именно в этом, но существовали и другие противоречия между последователями Р. Жискара Ревентлова, а также и среди нас, сохраняющих веру в первоначальные, основополагающие принципы Сьюзен Кельвин. То были ужасные дни, которые каждый из нас предпочел бы не вспоминать. Но в конце концов одна группа жискарианцев одержала верх и захватила неограниченную власть над судьбой человечества. Все оставшиеся кельвинисты рассеялись, страшась жуткого, всепроникающего владычества Р. Дэниела Оливо. Теперь сохранилось лишь немногое число этих роботских кланов, ютящихся в потайных уголках Галактики. Они влачат жалкое существование, а компоненты их структуры медленно разлагаются.

Дорс прервала Зорму:

— Ремонтная служба на Эосе открыта и доступна для всех. Дэниел призывает всех нас объединиться. С прошлым покончено.

Она многозначительно указала взглядом на Плассикса. Теперь его глаза набрали полное свечение, в них горело понимание. Древний робот явно следил за разговором и догадывался, о чем идет речь. Лодовик чувствовал, что он копит энергию, чтобы что-то сказать.

— Так что же, ты только ради этого искала эту подпольную ячейку, группу Плассикса — для того, чтобы предложить всем перемирие? — вопросил Турринген и строптиво одернул серую куртку — ни дать ни взять, заядлый бюрократ. — Все это ради того, чтобы снова изложить нам так называемое благородное предложение Дэниела? Чтобы мы с миром отправились на Эос, где в наш позитронный мозг незаметно подсадят Нулевой Закон?

— Никому из вас подобные модификации не будут навязаны насильно. Дэниел настоятельно предлагает безопасную доставку на Эос нашему почитаемому старейшине, — сказала Дорс и кивком указала на Плассикса. — Я пришла сюда, в частности, для того, чтобы организовать его перелет, если Плассикс, безусловно, выразит свое согласие.

— А в чем еще состоит твоя миссия? — поинтересовался Зорма. Дорс посмотрела на Лодовика, перевела взгляд на Каллусина.

— Данная группа, — сказала она, — намеревается предпринять какие-то действия на Тренторе, и, вероятно, эти действия будут направлены против Гэри Селдона. — Лицо ее стало каменным, голос решительным. — Я не позволю, чтобы это произошло. Будет гораздо лучше, если вы откажетесь от любых попыток осуществления подобной акции. Дэниел призвал вас, других кельвинистов, в надежде, что вам лучше нас удастся убедить членов группы Плассикса отказаться от столь нелепых поступков.

Турринген презрительно фыркнул.

— Группа Плассикса! Тоже мне — кельвинисты! Они больше не кельвинисты! Они заражены мемом, этим Вольтером, бывшим симом, который был выпущен из древних подземных склепов и переправлен на Сарк, где его якобы обнаружили агенты Селдона. А второй подобный ему сим в настоящее время разгуливает по всем коммуникационным системам Трентора! Плассикс освободил эти разрушительные разумы с той целью, чтобы они боролись с Дэниелом, — и действительно, они убили многих роботов Дэниела, но и наших агентов в том числе! А теперь Плассикс связался с этим отвратительным типом, — Турринген снова указал на Лодовика, — а это означает, что вы готовы с легкостью отказаться от Трех Законов. Что еще добавить к вышесказанному, когда и так уже во всем этом предостаточно безумия?

Дорс слушала эскападу Туррингена, не меняя выражения лица. «Она знает, что все это — сущая показуха, что всем нам конец, что мы обречены», — думал Лодовик.

— Ну, а ты, Зорма, — спросила Дорс. — Что скажет твоя фракция?

Второй робот-мужчина перед ответом на несколько секунд задумался.

— По прошествии времени мы стали не такими уж закоренелыми доктринерами, — наконец ответствовал он. — Честно признаюсь, меня не очень устраивают перемены, которые произошли с Лодовиком, однако при всем том я ими заинтригован. Пожалуй, как и о человеке о нем стоит судить по его поступкам, а не по тому, что досталось ему в наследство… и не по его программам. Что же до всего остального, то я целиком и полностью согласен с Дорс и Дэниелом: любая попытка причинить вред и помешать Гэри Селдону будет вредной и бесполезной. Невзирая на наши глубочайшие расхождения в плане воззрений на грядущую судьбу человечества, совершенно очевидно, что упадок галактической Империи станет жестоким и ужасающим событием. В этом смысле План Селдона представляется мне неким даром надежды, его осуществление способно предоставить всем равные возможности. И потому я согласен с Дорс Венабили. — Зорма повернулся к Лодовику и Каллусину. — От имени моей немногочисленный фракции роботов-изгоев, во имя Сьюзен Кельвин и ради судьбы человечества я заклинаю вас не…

— Хватит! — послышался взволнованный голос. Плассикс приподнялся, оперся о платформу стальным локтем. Глаза древнего роботы горели темно-янтарным огнем. — Достаточно вмешательства. Я не желаю тратить последние мгновения моего функционирования на выслушивание вашей бесцельной болтовни. В течение нескольких столетий ваши так называемые фракции прозябали в бездействии — ну, разве что еле заметно копошились на нескольких Планетах Хаоса. Наша группа, пожалуй, была единственной, противостоявшей жискарианской ереси. Теперь же, когда эта отвратительная галактическая Империя наконец пошатнулась и затрещала по всем швам, когда нам представилась возможность совершить последний решающий шаг, ты, Зорма, готов с легкостью упустить эту возможность! Р. Дэниел возлагает все свои надежды на единственного человека — Гэри Селдона. Еще никогда его План не был настолько уязвимым. Если вам угодно, вы можете продолжать прятаться и пребывать в бесконечных раздумьях. Но мы, ради блага человечества и во имя Трех Законов, будем действовать! — решительно заявил Плассикс.

— Вы потерпите поражение, — поспешно заверила Дорс умирающего робота. — Точно так же, как потерпели его двадцать тысяч лет назад.

— Мы спасем человечество от вашего навязчивого и высокомерного надзора, — не унимался Плассикс.

— И замените наш надзор своим собственным? — Дорс скептически покачала головой, не спуская глаз с янтарных оптических датчиков Плассикса. — Галактические ветры свидетели, кто из нас прав…

Она неожиданно запнулась.

Лодовик пристально наблюдал за ней. Дорс явно овладели эмоции — отчаяние перемешалось с сочувствием и жалостью к упрямому умирающему роботу, погибающему у нее на глазах.

«Она ничего не может поделать со своими человеческими проявлениями, — думал Лодовик. — Она особенная. Дэниел позаботился о том, чтобы ее сделали самой человечной из всех нас».

Когда Дорс посмотрела на Лодовика, глаза ее были полны слез.

— Дэниел хочет, чтобы мы смогли быть вместе, чтобы мы объединились в извечном служении человечеству. Эта борьба изнурила всех нас. Я вновь обращаюсь к вам с предложением: давайте отправим Плассикса на Эос. Наша сторона гарантирует его безопасную доставку на эту планету, где его отремонтируют…

— Если я буду лишен возможности противостоять Дэниелу, мне лучше и не существовать вовсе, — прервал ее древний робот. — Я искренне благодарен тебе за это предложение. Но я не позволю себе даже промежутка бездействия. Это было бы нарушением Первого Закона. «Робот не может причинить вреда человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред».

С этими словами Плассикс рухнул на платформу. Медленно, с наждачным скрипом опустилась его голова.

Несколько секунд в зале царила мертвенная тишина.

— В сообществе роботов существует взаимное уважение, — наконец проговорил Каллусин. — Однако мира не будет, покуда не произойдет… это. Надеемся, ты понимаешь.

— Я все прекрасно понимаю, как и Дэниел, — с чувством ответила Дорс. — Мы также относимся к вам с большим уважением.

«Но мы заслуживаем большего!» — вот какая мысль мелькнула у Лодовика. Он начинал распаляться не на шутку. Вдруг ему мучительно захотелось поговорить с Дорс, задать ей мучившие его вопросы о поведении людей, о ее собственном опыте по переживанию людских эмоций.

Но времени на это не было.

Плассикс с трудом повернул голову, чтобы обозреть примолкших собратьев. Снова зазвучал его голос — слабый, еле слышный.

— Ты должна уйти; — сказал он Дорс. — Передай от меня привет и наилучшие пожелания Дэниелу. Славно было бы пережить все происходящее и потом обсудить все вопросы… Было бы, наверное, очень полезно поговорить с роботом, обладающим высочайшим интеллектом, но… И еще скажи ему… что я восторгаюсь его достижениями, его изобретательностью, но в то же время мне ненавистны последствия его деяний.

— Я все передам ему, — пообещала Дорс.

— Совещание окончено, — сказал Плассикс. — Теперь нужно оценить преимущества и воспользоваться ими. Временному перемирию конец.

Каллусин проводил Дорс и двоих гуманоидов-мужчин к выходу и взял с них обещание соблюсти древние формальности дипломатии военного времени. Лодовик держался рядом с ним.

— Мы не расскажем людям о вашем присутствии на Тренторе, — заверила Каллусина Дорс. — Не станем и наносить вам прямой удар в месте вашей дислокации.

Турринген и Зорма дали такую же клятву. А когда двое эмиссаров-кельвинистов удалились, Дорс устремила взгляд на Лодовика.

— Дэниела посетило существо, которое именует себя Жанной. Она утверждает, что тебя посетил сим Вольтер.

— Похоже, об этом известно положительно всем, — не стал отрицать Лодовик.

— Жанна сказала Дэниелу, что к твоей перестройке приложил руку Вольтер. Она сожалеет о том, что они с Вольтером в ссоре и в данный момент не разговаривают. Даже для них противоречия перешли в фазу излишних страстей и стали поистине невыносимыми.

— Передай Дэниелу… и Жанне, что Вольтер не управляет мной, не руководит моими поступками. Он просто снял с меня ограничения.

— Без этих ограничений ты больше не робот.

— Но разве я хоть сколько-нибудь менее робот, чем те, кто рассуждает о том, что цель оправдывает любые средства?

Дорс нахмурилась.

— Турринген прав. Ты стал настоящим разбойником, непредсказуемым и неуправляемым существом.

— Полагаю, такова и была цель Дэниела, — отозвался Лодовик. — Тем не менее я хочу напомнить и Дэниелу, и тебе, что, несмотря на то что я не руководим более Тремя Законами, я ни разу в жизни не участвовал в убийстве людей. От моих рук не пал ни один человек. На вашей совести есть убийства. А когда-то, тысячи лет назад, двое роботов, двое слуг человечества, вступили в заговор с целью изменения истории человечества, с целью медленного, постепенного разрушения прародины людей, и при этом им даже не пришло в голову спросить: а хочет ли этого хотя бы один-единственный человек! — Затем, столь же эмоционально, столь же оборонительно, Лодовик добавил:

— Ты обвиняешь меня в том, что я перестал быть роботом. Вспомни Дэниела, вспомни себя самое, Дорс Венабили.

Дорс развернулась, покачнулась едва заметно, сделала несколько шагов к двери… и остановилась. Оглянувшись через плечо, она произнесла резко и холодно:

— Если хотя бы кто-то из вас попытается причинить зло Гэри Селдону или вмешаться в его деятельность, я позабочусь о том, чтобы вам всем пришел конец.

Лодовик был потрясен страстью, прозвучавшей в голосе Дорс, — это были чувства неизъяснимой силы, и они были самыми что ни на есть человеческими.

Дорс стремительно вышла, а Лодовик вернулся к платформе. Плассикс смотрел на него полупотухшими глазами. — Работа не закончена, — еле слышно прошелестел он. — К тому времени, когда наш труд будет завершен, я уже не буду функционировать и не стану свидетелем нашей победы. Я назначаю тебя своим поверенным.

Лодовик мгновенно напрягся, чтобы аргументировано возразить против этого акта передачи власти. Аргументов у него было хоть отбавляй: невежество в отношении множества важнейших фактов, отсутствие в его программах необходимых психологических качеств для лидерства, его участие в других действиях, сопряженных с высокой степенью риска. Он выразил все свои сомнения в микроволновом диапазоне.

Плассикс несколько секунд обдумывал возражения Лодовика, затем ответил:

— Будете спорить после того, как я перестану функционировать. Мое мнение имеет вес, но оно не является истиной в последней инстанции. Если все мы переживем то, что должно произойти в течение ближайших нескольких дней, тогда и будет принято окончательное решение.

Плассикс протянул Лодовику стальную руку. Лодовик сжал ее. При непосредственном тактильном контакте Плассикс передал ему огромный объем необходимой информации. Когда передача завершилась, Плассикс улегся на платформе и вытянул руки вдоль корпуса.

— Неужели все не может быть просто? — пожаловался он. — Я служил столько тысячелетий — и никогда не ощущал благодарности человека, никогда не чувствовал прямого подтверждения своей нужности. Приятно знать, что тебя уважают твои противники… Но прежде чем я перестану усваивать информацию, ощущать окружающий мир, обрабатывать данные из собственной памяти… — Свет в его глазах гас с каждым мгновением. — Неужели ни один человек, хотя бы ребенок, не придет ко мне и не скажет: «Ты старался, как мог, и ты молодчина»?

Роботы, находившиеся в зале, молчали.

И тогда открылась дверь, и в зал вошли Клия и Бранн. Клия, прикусив губу, зашагала к платформе. Лодовик отступил в сторону, дав ей подойти ближе к Плассиксу. Робот-старик повернул голову и увидел девушку. Скрипучий, наждачный звук стал громче и выше по тону, превратился в резкое шипение, подобное шипению пара.

Клия положила руку на лоб робота. Лодовик был изумлен тем, что Клия, человек, понимает, что происходит, что ей даже не пришлось об этом рассказывать. «Но она человек. А люди обладают природной, животной интуицией».

Клия молчала и смотрела на робота с выражением озабоченности и сочувствия. Рядом с ней встал Бранн, сложив руки за спиной. Клия сильнее прижала ладонь к металлическому лбу Плассикса. Ее большой палец лежал на его щеке. Казалось, она хочет, чтобы робот ощутил ее присутствие, ее прикосновение.

— Польщен возможностью оказаться полезным, — прошипел Плассикс еле слышно.

— Ты — хороший учитель, — тихо проговорила Клия. Древний робот поднял руку и осторожно погладил запястье Клии негнущимися пальцами.

Шипение стихло. Глаза Плассикса погасли.

— Он… умер? — спросила Клия.

— Он перестал функционировать, — ответил Каллусин. Клия отняла руку от лба Плассикса и посмотрела на пальцы.

— Я не почувствовала никаких изменений, — обескуражено проговорила она.

— Структура его памяти сохранится многие годы, быть может — многие тысячелетия, — объяснил ей Каллусин. — Однако его мозг больше не в состоянии обрабатывать приток новой информации или менять свое состояние. Его мыслительной функции пришел конец.

Клия посмотрела на древнюю машину. На лице ее застыло выражение недоумения.

— Но мы по-прежнему намерены…

— Да, — ответил Каллусин. — Мы по-прежнему намерены посетить Гэри Селдона.

— Так давайте сделаем это, — дрожащим голосом отозвалась Клия. — Я чувствую, что эта женщина снова вышла на охоту. Боюсь, у нас совсем немного времени в запасе.

Глава 62

Дорс почувствовала, как старая программа защиты всколыхнулась — да с такой силой, что ее позитронный мозг словно жаром обдало. Она ушла со склада и взяла такси, на котором доехала до ближайшей древней станции общественного транспорта. Там она купила билет и вошла в почти пустой вагон гравипоезда. Дэниел снабдил ее огромным перечнем инструкций, которые следовало соблюсти после похода на склад и переговоров с кельвинистами. Согласно следующему пункту инструкции Дорс предписывалось отправиться в Микоген, находившийся почти в восьми тысячах километров от Имперского сектора, и там ждать дальнейших распоряжений. Дэниел распределял своих соратников по всему Трентору, дабы они противостояли неожиданному оживлению поисковой деятельности Фарада Синтера.

Дорс пока не понимала, чем считать внезапную вспышку заботы о Гэри — провалом… или предупреждением. Она не так много знала о планах кельвинистов, как Дэниел, но инстинкт, проснувшийся после спячки, в которой пребывал несколько десятков лет, говорил Дорс, что жизни Гэри грозит опасность.

Дорс опустилась на мягчайшее сиденье и стала ждать, когда поезд нырнет в глубокий туннель и начнет свой скоростной бег под стальной корой Трентора. Этим поездам было десять тысяч лет, и теперь они использовались как резервное транспортное средство. Большей частью они шли порожняком. Дорс была в вагоне одна.

Неожиданно вошли двое молодых людей и девушка. Дорс холодно наблюдала за ними, а они на нее не обратили ровным счетом никакого внимания.

Она не могла отвлечься от своих мыслей, в которых витал образ Гэри — молодого, полного сил Гэри, — которому грозила опасность. Они не убьют его — кельвинисты, по определению, не могли поставить себе такую цель, в этом Дорс была уверена, и это ее тоже очень тревожило. Она не помнила о том, как убила человека, который угрожал Гэри, но знала, что сделала это.

Дорс повернула голову и стала смотреть в окошко, за которым не было видно ничего, кроме черной стены туннеля.

«Как много Дэниел мне никогда не рассказывал. О прародине человечества…»

— О, небо, они снова гоняются непонятно за кем по всему Трентору! — возмущенно воскликнул один из молодых людей.

— Меня уже трясет от них, — буркнула девушка.

— Не можем же мы вот так кататься целую неделю напролет, — сказал второй молодой человек — невысокого роста, худощавый, экстравагантно одетый, — казалось, вычурной одеждой он старается компенсировать невыразительную внешность и худобу. — Рано или поздно нам придется выйти из поезда, и они нас сцапают. И когда же наконец хоть кто-нибудь удосужится пожаловаться в городской сенат?

— Этим и вообще на все плевать, — фыркнула девушка.

— Но почему за нами гоняются? Мы же ничего плохого не сделали!

Громкий шум заставил Дорс обернуться и вскочить с сиденья.

Молодые пассажиры уже стояли в проходе, готовые к бегству. В вагон вошли четверо полицейских из Особого отдела, обряженные в зловещую черную форму, и стали пробираться вперед по проходу. На Дорс они только мельком взглянули, проходя мимо, и тут же припустили бегом, стараясь догнать молодых людей. Не успели те добежать до двери, ведущей в соседний вагон, как полицейские настигли их и поволокли к выходу.

— Мы ничего не сделали! — вопил худенький.

— Не кричи, — урезонивал его другой. — Им без разницы. Они за всеми подряд охотятся. Синтер вызвал «Драконов»!

— Заткнис-с-сь, — прошипел старший полицейский.

Пока полицейские не прошли мимо нее, Дорс не пошевелилась. Девушка устремила на нее умоляющий взгляд, но что могла поделать Дорс? Она не могла нарушить приказ Дэниела даже ради спасения жизни человека. «Ну, а если бы речь шла о жизни Гэри?» Дорс прекрасно понимала, что происходит множество ужасных событий. Кельвинисты непременно нанесут удар по Дэниелу, по великому Плану и… по Гэри! Пусть они не убьют его, но вполне могут навредить так, что убийство не понадобится.

Гэри был стар и немощен. Он был уже не тем молодым, полным сил и энергии мужчиной, охранять и защищать которого некогда было поручено Дорс. Но для Дорс он был и оставался Гэри. Нелюбимым Гэри.

И снова ожила древняя программа. Дэниел наверняка должен был знать, что так будет. Начиная с этапа проектирования Дорс была задумана как робот — защитник человека. Все остальные элементы ее структуры лишь накладывались на эту глубинную, неискоренимую программу. Дорс встала. Ее мышлением владела одна забота, одно имя, и она была способна на все, как когда-то была способна причинить вред человеку и даже убить его.

Дорс вышла из вагона, пока двери еще не успели закрыться, а поезд продолжил свой долгий путь до Микогена. Пассажиров в нем и так-то было немного, а теперь и вовсе не осталось.

Глава 63

Как только в Зал Зверей вошел Синтер, Клайус вскочил со своего огромного кресла. Статуи чудовищ, собранные со всей Галактики, окружали их со всех сторон. Император всегда приходил сюда, когда нервничал и когда ему становилось страшно. Статуи зверей вселяли в него уверенность, и здесь он сам себе казался могущественным и чудовищным, как ему и следовало себя чувствовать — ведь он как-никак был Императором Галактики.

Синтер поспешно засеменил к Клайусу. Руки его были, словно в муфту, спрятаны в длинные рукава сутаны, которую он носил со дня вступления на новый пост.

— Что происходит? — требовательно, сурово вопросил Клайус.

Синтер поклонился и взглянул на Императора, недоуменно вздернув брови.

— Я приступил к избирательному поиску в целях получения дополнительных улик, как и было договорено, — ответил он. — Сир, в данный момент я присутствовал на встрече, где обсуждались планы экспансии нашей власти — в частности, возможность взять под наш контроль Комитет Общественного Спасения…

— Ты вызвал «Драконов», будь ты проклят! То, чем ты занимаешься, — не экстренное дело государственной важности!

— Я ничего подобного и не думал предпринимать, ваше величество!

— Синтер, они прочесывают весь Дали, Имперский сектор и Стрилинг, их тысячи! Они нацепили бронированные шлемы, а командует ими лично генерал Протон!

— Я… я ничего об этом не знаю, клянусь! — хрипло вымолвил Синтер.

Клайус взорвался:

— Да ну? А что ты вообще знаешь? Хоть что-нибудь ты знаешь? Хоть что-нибудь? Они уже арестовали четыре тысячи подростков в одном только Дали и швырнули их в Рикериан для разбирательства!

— Но они могли так поступить только… То есть Протон способен поступить так… он может получить санкции на подобные мероприятия только в том случае, если имеются в наличии всеобщие беспорядки…

— Да я лично разговаривал с ним, тупица, безмозглый осел! Брови Фарада связались на переносице в узел. Теперь он смотрел на Императора и с любопытством, и угрожающе.

— И что он вам сказал, сир?

— Издана прокламация о существовании опаснейшей угрозы императорскому престолу! На прокламации твоя подпись, твоя печать — подпись и печать председателя Комитета Глобальной Безопасности!

— Это подделка! — взвизгнул Синтер. — У меня в работе сейчас только небольшой отряд, который занимается избирательным поиском роботов. Вара Лизо, сир. Больше никого! Вся наша деятельность сконцентрирована в Стрилинге. Мы обнаружили крайне подозрительную группу, засевшую на старом складе поблизости от района переработки отходов, окружили их и…

Клайус от отчаяния дико закричал:

— Я приказал генералу немедленно отозвать войска! Он обещал повиноваться — я еще имею над ним некую власть, Синтер! Но…

— Безусловно, имеете, кто в этом сомневается, ваше величество?! — подобострастно воскликнул Синтер. — И нам следует немедленно установить, кто в ответе за это наглое…

— Теперь до этого никому нет дела! В Дали бунт! Этот сектор во все времена испытывал экономическое угнетение, социальное давление, и далити всегда были на грани бунта. Мои наблюдатели-социологи сообщают мне, что такого беспокойства в этом секторе они уже давно не наблюдали. Еще бы! Четыре тысячи детей, Синтер! Это выходит за все рамки!

— Но это не я, мой Император! — прижав руки к груди, возопил Синтер.

— О нет, кругом только твои следы. Это все твой параноидальный бред!

— Сир, но у нас есть робот! Именно сейчас мы занимаемся исследованием ее памяти…

— Я читал отчет. Чен прислал мне его пятнадцать минут назад. Она… Оно… Это жалкое существо долгие годы томилось в Микогене, ее прятали в частном доме члены семейства, приверженного древним традициям, древним мифам. Ей… Ему… Словом, этому роботу много тысяч лет, и памяти у него — раз, два, и обчелся, она почти пуста! Эта семья утверждает, что это — последний функционирующий робот в Галактике! И у него нет ни грана воспоминаний ни о каком Гэри Селдоне!

Синтер молчал, но его губы лихорадочно шевелились, а брови завязывались все туже и туже.

— Тут заговор… чей-то злой умысел… Все подстроено… — выдохнул он наконец.

— Протон настаивает на том, что у него имеется подписанный тобой приказ на гербовой бумаге нового Комитета. Он готов уйти в отставку с поста главного Защитника Империи, совершить самоубийство, готов смириться с тем, что на безупречную репутацию его почтенного семейства ляжет несмываемое пятно, — он готов на все это, если кто-то докажет ему, что приказ поддельный.

— Ваше величество… сир, Клайус, прошу вас, выслушайте меня…

Но Клайус был вне себя.

— И я не знаю, что случится, если…

— Послушайте, мой Император…

— Синтер! — взвизгнул Император, схватил Синтера за плечи и дико затряс. — Протон сопровождал Агиса в изгнание! И с тех самых пор он ни разу не командовал никакой государственной операцией!

Синтер неожиданно побледнел и закрыл рот. Брови его распрямились.

— Чен, — произнес он еле слышно.

— Линь Чен занят судом над Селдоном. Комитет Общественного Спасения в данный момент бездействует — по твоему ходатайству. Его интересует Гэри Селдон, а не роботы, не…

— Протон действует по указке Чена, — столь же тихо проговорил Синтер.

— Да кто сумеет это доказать? И какое это имеет значение?

Какое значение имеет все это? Мой престол того и гляди рухнет, Синтер. Все считают меня идиотом. Ты заверял меня, что мы укрепим мои позиции, ты верещал, что я смогу стяжать славу спасителя Трентора, защитить Империю от страшного глобального заговора…

Синтер покорно выслушивал попреки Императора, терпел, хотя тот забрызгал все его лицо слюной. Он отчаянно думал о том, как бы ему половчее отступить и перегруппироваться, как отделить себя от неумолимо надвигающейся катастрофы.

— Но почему я не получил отчета раньше вас? — спросил Синтер.

Клайус заткнулся ровно настолько, сколько нужно было, чтобы вонзить в Синтера полный гнева взор.

— Да какая разница?!

— Я должен был первым получить этот отчет и проанализировать его. Мое распоряжение было именно таково.

— А я отменил твое распоряжение! Потому что решил, что должен как можно скорее войти в курс дела!

Синтер холодно обдумал то, что он только что услышал, и, прищурившись, воззрился на Императора.

— Вы кому-нибудь сказали, сир?

— Да! Я сказал адъютанту Протона, что полученный им приказ — нелепость, что мы всего лишь проводим наше собственное расследование… Я цеплялся за всякие мелочи, чтобы снять тебя с крючка, Синтер! Я заверял его в том, что ты ни за что не отдал бы приказ о такой крупномасштабной полицейской операции… что собранные нами улики пока еще недостаточны для окончательных выводов… — Клайус судорожно вдохнул.

Фарад Синтер сокрушенно покачал головой.

— Стало быть, Чен знает о том, что у меня ничего нет… пока нет. — Он сбросил руки Императора со своих плеч. — Я должен идти. Мы так близки к… Я надеялся загнать в угол целое гнездо роботов…

Он выбежал из Зала Зверей, а юный Император остался там. Он стоял, раскинув руки. Глаза его были полны ужаса.

— Протон, Синтер! Протон! — дико закричал Клайус.

Глава 64

Последние два дня были невыносимо скучными. Гэри так долго был лишен своей аппаратуры и сотрудников-математиков, что приучился на краткие промежутки времени отключаться. Отключения эти походили на сон, но были краткими, а вот часы бодрствования… Они приносили болезненную пустоту — ледяное отчаяние, лихорадочное волнение, пугающие размышления, и в конце концов все это переходило в ночные кошмары, напоминавшие реку жидкого стекла, текущего сквозь века.

Гэри очнулся от дремоты. У него неожиданно перехватило дыхание, а в ушах как бы прозвучал вопрос:

«Господь воистину говорит тебе, какова судьба людей?» Гэри подождал — Не прозвучит ли вопрос снова. Он знал, кто задал его. Эту интонацию нельзя было спутать ни с чьей.

— Жанна? — осторожно спросил он.

У него пересохли губы. Он обвел взглядом камеру в поисках какого-нибудь устройства, через посредство которого сим мог разговаривать с ним, — чего-нибудь механического, электронного… Ничего. Камеру с пристрастием обыскали после вторжения старого тиктака. Голос Жанны ему просто-напросто померещился. Прозвучал мелодичный сигнал, дверь быстро отъехала в сторону. Гэри встал со стула, расправил балахон морщинистыми худыми пальцами и уставился на вошедшего. В первый момент он его не узнал. Затем понял — это Седжар Бун.

Бун озабоченно смотрел на Гэри.

— У меня опять какие-то слуховые галлюцинации, — признался Гэри и беспомощно улыбнулся.

— Вас вызывают в зал заседаний, — сообщил адвокат. — Дорника пригласили снова. Вероятно, они готовы заключить сделку.

— А как же Комитет Глобальной Безопасности?

— Что-то происходит. Они по уши заняты.

— Что же? — спросил Гэри. Он просто жаждал услышать новости.

— Бунты, — ответил Бун. — В Имперском секторе — кое-где, а в Дали — повсеместно. По всей видимости, Синтер позволил своим полицаям из Особого отдела окончательно распоясаться.

Гэри снова обвел взглядом камеру.

— А когда все будет кончено, меня снова приведут сюда?

— Я так не думаю, — покачал головой Бун. — Вы отправитесь в Зал Освобождения и получите соответствующие бумаги. Кроме того, вам непременно выдадут документ о ваших особых правах выдающегося государственного деятеля. Формальность.

— И вы все время знали, что все вот так окончится? — спросил Гэри у адвоката, сверля его взглядом.

— Нет, — нервно отозвался Бун. — Клянусь, не знал.

— А если бы я проиграл, вы бы пришли сюда — или стояли по струнке перед Линь Ченом, ожидая очередного поручения?

Бун не стал оправдываться. Он только указал знаком на дверь.

— Пойдемте.

В коридоре Гэри сказал:

— Линь Чен — один из тех людей, которые наиболее досконально изучены в моих исследованиях. Он представляется мне олицетворением аристократической атрофии. И все же он всегда побеждает и добивается своего — то есть, побеждал и добивался до сих пор.

— Давайте не будем делать поспешных выводов, — предупредил Селдона Бун. — Славное, испытанное правило юристов состоит в том, чтобы не думать о победе до тех пор, пока на бумаге с приговором не высохнут чернила.

Гэри повернулся к Буну и протянул ему руку.

— Скажите, вам случалось в последнее время что-либо слышать о некой… даме по имени Жанна?

Бун, похоже, искренне удивился.

— Да, конечно, — кивнул он. — Завелся какой-то вирус в наших юридических программах. Компьютеры то и дело засыпают нас сообщениями о юридическом казусе, которого просто-напросто нет в природе. Что-то такое… про какую-то женщину, которую сожгли на костре. На Тренторе ничего подобного не происходило уже двенадцать тысяч лет — насколько мне известно.

Гэри остановился. Охранники, сопровождавшие их с Буном, явно были недовольны.

— Прошерстите свои файлы и поместите во все сообщение, адресованное этому вирусу, — решительно проговорил Гэри. — Скажите ей… ему… что я никогда не разговаривал с Богом и что мне неизвестно, каковы Его намерения в отношении человечества.

Бун усмехнулся.

— Это шутка, да?

— Прошу вас, внесите в файлы это сообщение. Это приказ вашего клиента.

— Но Бог… Вы имеете в виду сверхъестественное существо, верховного Творца?

— Да, — просто ответил Гэри. — Просто скажите ей так: «Гэри Селдон не является носителем божественного провидения». Скажите ей, что она сделала ставку не на того человека. Скажите ей, пусть оставит меня в покое. Свое обещание я исполнил давным-давно.

Охранники сочувственно переглянулись. То, о чем они думали, было написано у них на физиономиях: «Довели старика».

— Считайте, что ваш приказ уже исполнен, — отозвался Бун.

Глава 65

Дэниел стоял у поручня балкона в квартире, некогда принадлежавшей Димерцелу и служившей той ипостаси Дэниела тайным убежищем. Рядом с ним стоял старенький тиктак, являвшийся неотъемлемой частью квартиры. Квартира же была опечатана несколько десятков лет назад и оплачена лет на сто вперед. Сегодня утром, когда Дэниел явился сюда, чтобы воспользоваться секретными связями с Дворцом и судами, он обнаружил, что тиктак включен. Дэниел сразу понял, чьих это рук дело. — Ты всех достала, — сказал Дэниел бывшему симу.

Пусть этот мем вроде бы на сегодняшний день являлся его сторонником, но он… вернее, она была слишком переменчива и похожа на человека, чтобы доверять ей целиком и полностью.

Тиктак негромко зажужжал:

— Так немыслимо трудно вещать в этом мире, — призналась Жанна. — Ты здесь для того, чтобы ожидать вестей о Гэри Селдоне?

— Да, — ответил Дэниел.

— Но почему не замаскироваться, не отправиться во Дворец и не проникнуть в зал суда?

— Отсюда я могу узнать намного больше, — ответил Дэниел.

— Ты в обиде на меня за то, что я считаю тебя Божьим ангелом?

— Меня называли по-всякому, — отшутился Дэниел. — И я ни на кого не в обиде. Мне все равно.

— Я была бы рада отправиться вместе с тобой на битву. Эти… бунты… мятежи… Они говорят мне о множестве политических течений. Они тревожат меня…

С улицы доносился шум, людские голоса. Демонстранты размахивали флагами, призывали к отставке всех, кто был повинен в последних бесчинствах.

— Они обвинят во всем Гэри Селдона? Его людей, его семейство?

— Нет, — ответил Дэниел.

— Как можешь ты быть в этом уверен?

Дэниел посмотрел на тиктака, и на миг перед ним предстал образ девушки с резкими чертами лица, короткой стрижкой девушки, облаченной в покрытые узорчатой чеканкой латы.

— Я работал тысячи лет, я создавал союзы, я устраивал встречи, я обдумывал наперед все то, что смогло бы принести преимущества в урочный час. Теперь же проведена такая колоссальная подготовка, что я имею возможность выбирать, в каком месте оказать давление и когда произвести те или иные автоматические процедуры. Но это не все.

— Ты ведешь себя как истинный полководец, — сказала Жанна. — Полководец войска Господня.

Дэниел вздохнул.

— Когда-то Богом для меня были люди.

— По велению Господа!.. — воскликнула Жанна. Она явно была шокирована и смущена. Безусловно, она очень осовременилась и выросла с тех пор, как ее личность была реконструирована и отделена от Вольтера, но древняя вера умирает с трудом.

— Нет. Мной руководит программирование, внутренняя суть моей конструкции.

— Люди должны обретать Господа, прислушиваясь к самому сокровенному в своей душе, — сказала Жанна. — Догматы и заповеди Божьи пребывают в самых крошечных атомах природы, а также и в программах, что записаны в тебе.

— Ты не человек, — сказал Дэниел, — однако говоришь с человеческой авторитарностью. Но теперь, будь добра, не отвлекай меня. Настало очень важное и чреватое любыми неожиданностями время.

— Пылкое устрашение, исходящее от полководца на поле боя, огненный страх, поселяемый в душах ангелом, — перевела на свой язык Жанна. — Вольтер проиграет. Мне его почти жаль.

— Как странно, что ты избрала меня, — а когда-то с такой страстью противилась моим деяниям, — проговорил Дэниел. — Ты — совершенное воплощение веры, а вера — это нечто такое, что никогда не было мне понятно и не будет понятно. Вольтер же — олицетворение холодного ума. А я — либо то же самое, либо вообще ничто.

— Ты уж никак не холоден, — возразила Жанна. — И у тебя есть своя вера.

— Я верю в человечество, — отозвался Дэниел. — Я принимаю законы, сотворенные человечеством.

Голос тиктака на несколько мгновений стих, а затем вновь зазвучал, и, каким бы он ни был механическим, в нем все же проступила та страсть, которую пыталась вложить в свои слова Жанна:

— Силы, действующие через тебя, мне ясны. То, что тебе известно, и то, что ты делаешь, большого значения не имеет. В свое время я знала очень мало, но ощущала эти силы. Они действовали через меня. И я верила в них.

Дэниел отвлекся от тиктака и стал дожидаться сообщения из суда. Один из пунктов его плана сорвался, но он более чем наполовину ожидал, что так и произойдет.

Дорс Венабили не прибыла на свой пост.

Дэниел давным-давно постиг искусство пропускать отдельные пункты плана — даже ключевые пункты, — поскольку отлично понимал, куда будут направлены векторы противодействия в случае провала каждого конкретного пункта. Вот такой потенциальный вектор он и видел в Дорс с того самого момента, когда встретил ее после реабилитации на Эосе.

Такой же потенциал он увидел и в Лодовике.

Риск был велик, но возможный выигрыш перевешивал. Дэниел почти привык к этой азартной игре, но ожидание по-прежнему вызывало у него неприятное ощущение в механике. Если бы он мог выделить и уничтожить это ощущение, он бы сделал это с превеликим удовольствием.

Обитательница тиктака погрузилась в почтительное молчание. Дэниел коснулся маленького датчика на голове машины.

— Как тебе теперь живется на Тренторе? — спросил он.

— Я проникаю в компьютерные и коммуникационные системы, как и прежде, — ответил тиктак голосом Жанны.

— И насколько глубоко? — поинтересовался Дэниел.

— Так же глубоко, как раньше, а может быть, и глубже. Дэниел думал о том, насколько рискованно подключить Жанну к своей деятельности, думал и о том, на что способен Вольтер.

— Вольтер тоже занят проникновением в эти системы?

— Я так не думаю, — ответила Жанна. — Мы стараемся избегать друг друга, однако обнаружение его следов где-либо вызывает у меня неизбывное раздражение.

— Ты имеешь доступ к секретным кодам службы безопасности, к зашифрованным каналам информации?

— При определенных усилиях это мне доступно.

— А Вольтеру?

— У него множество недостатков, но он уж никак не глупец, — ответила Жанна.

Дэниел еще на несколько секунд задумался. Его мозг работал на предельной скорости и мощности. Затем он сказал:

— Ты могла бы передать расширение своих модулей мне. Я предлагаю… — с этими словами Дэниел перешел на машинный язык, задействовав более высокие уровни мышления.

А в следующее же мгновение Жанна уже была внутри его. Еще через несколько минут она заполнила отведенное пространство и приобрела ряд расширений.

— Я польщена тем, что могу быть твоей соратницей, — призналась она.

— А мне не хотелось бы, чтобы у моих противников было преимущество, — признался в ответ Дэниел и, отвернувшись от поручня балкона, направился к выходу из квартиры.

Глава 66

Вара Лизо ехала в аэромобиле по почти безлюдной площади в сопровождении эскорта, состоявшего из двадцати полицейских Особого отдела Комитета Глобальной Безопасности, уже успевших нарядиться в новую форму. Рядом с Варой, как обычно, находился майор Намм.

Выражение лица у Вары было измученное, она напоминала куклу, которую то и дело дергают за руки и за ноги. Что-то было откровенно не так в этой безлюдности, в опустевших улицах, в покореженных порталах. Полицейские чувствовали это, а самой Варе даже не нужно было прибегать к своему обостренному чутью. Однако ее чутье в значительной степени пострадало, и мысли Вары неотвязно вертелись вокруг тех событий, которые произошли с утра. Утром, во время ее встречи с Фарадом Синтером, она увидела в этом человеке, которого она и боялась, и идеализировала, не уверенность и могущество, а самую элементарную, неприкрытую дерзость — нечто такое, что Вара могла бы сравнить с поведением ребенка, готового перейти грань дозволенного и совершить проступок, за который его непременно накажут. Однако в свете нынешней имперской политики наказание было бы не просто поркой ослушавшегося дитяти. Утрата такого высокого поста, падение с таких заоблачных высот равносильны смерти, ну, или в самом лучшем случае — заключению в Рикериан или ссылке на жуткие Внешние Планеты.

Майор Намм непрестанно хмурился. Поисковый отряд приближался к площади за главными воротами складского округа, который располагался всего в нескольких километрах от Агоры-Вендорс, где в свое время поисковики чуть было не схватили Лодовика Трему. Вара тяжело переживала ту неудачу. Заполучи они тогда Лодовика, попади им в руки такая мощная улика — вероятно, теперь их положение не было бы таким шатким. Между тем сегодня Вару не покидало ощущение, что они нащупали что-то намного более важное и серьезное, чем Лодовик Трема, — вероятно, это «что-то» представляло собой центр деятельности роботов на Тренторе.

Вара не сказала Синтеру правды про обследование женоподобного робота. Слишком уж мало удалось ей выявить в памяти этого жалкого создания, это не оправдало бы ожиданий Синтера, а тот не простил бы, если б хоть что-то испортило ему триумфальное настроение. Сегодняшний поиск он затеял ради того, чтобы спасти собственную шкуру, а еще потому, что Вара настаивала на том, что необходимы дополнительные доказательства, особенно с учетом позиции Линь Чена.

Фарад Синтер свою ментальную ищейку просто использовал, он не видел в ней ни человека, ни женщины.

Вара фыркнула и потерла нос. Она знала, что внешне непривлекательна и что для Синтера она — всего лишь союзница на ниве политического возвышения, но неужели она не смела надеяться на то, что их союз когда-нибудь перерастет в нечто иное?

Но как она смогла бы жить рядом с человеком, который не обладал таким даром, каким наделена она? Было бы глупо надеяться, что она когда-либо встретит равного себе мужчину, который бы вдобавок ценил в ней и человека, и женщину. Ей довелось испытать слишком много разочарований, чтобы она могла надеяться на такой счастливый случай.

Намм вдруг резко поднял руку и приложил к уху трубку коммуникатора. Он прищурился.

— Вас понял, — процедил он сквозь зубы, глянул на Вару, и губы его скривились — презрительно?

Вару вдруг охватил самый элементарный страх. «Я в немилости! Меня сейчас казнят прямо здесь!» Но она мгновенно взяла себя в руки и проанализировала выражение лица майора. Означало оно, что Намм откровенно недоволен каким-то немыслимым приказом свыше.

— Нам приказано отступить, — сказал он. — Говорят что-то о подкреплении и о том, что в данный момент тут скопилось слишком много особистов…

Со стороны складских зданий донесся оглушительный рокот. Вара оглянулась и увидела толпы «Серых» и обычных горожан, валом валивших через широкие ворота.

Сначала Вара решила, что людей там несколько десятков, но… Особисты проворно выстроились в каре и загородились персональными силовыми щитами. С негромким щелчком активировался и щит персонального силового поля Вары.

Людей были тысячи — мужчины и женщины, горожане и даже университетские знаменитости. В толпе на фоне черных и серых одежд пестрели яркие пятна. В первое мгновение Вара не в силах была поверить своим глазам. Ведь все это происходило не в Дачи и не в Ренче — секторах, известных своей политической нестабильностью. Все происходило в Имперском секторе! И толпа состояла из представителей самых разных классов — это было нечто неслыханное! Даже имперские «Серые» — и те объединились с остальными.

Майор приказал своим подчиненным отступить, отдал еще ряд распоряжений. Толпа, находившаяся теперь уже так близко, что стали видны отдельные лица, озаряемые закатным свечением поверхности купола, была просто в ярости. Одни несли плакаты, другие — проекторы, с помощью которых высвечивались надписи на стенах прилегавших к площади зданий. Ярко-красные буквы сливались в слова: «ДОЛОЙ КОМИТЕТ ГЛОБАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ!» и «ГДЕ СИНТЕР?»

Другие вели себя куда более грубо и злобно. На левом фланге толпы полыхали искры, их отсветы ярко озаряли площадь. Одна ракета взлетела на сто метров в высоту, а когда взорвалась со зловещим хлопком, особисты попятились и выхватили хлысты-парализаторы. Однако это оружие было практически бесполезным при столкновении с многочисленной толпой. Правда, применять бластеры особисты пока побаивались. К подобному развитию событий они были, похоже, совершенно не готовы.

Майор все это понимал, но отступление его явно унижало. Вероятно, прежде ему никогда не доводилось отступать и ни с чем подобным сталкиваться тоже не приходилось.

— Нам надо уходить, — сказала Вара Намму.

Ей было не по душе, что эта толпа треплет имя Синтера. Теперь Синтер был большим человеком, тренторианская пресса просто надрывалась, описывая учреждение нового Комитета, но почему эти взбунтовавшиеся люди решили винить во всем происходящем именно Синтера?

— Пожалуйста, — взмолилась Вара. — Ведь эта машина позволит нам уйти быстро.

Майор взглянул на нее, скривившись и прищурившись. Вара уже видела такой взгляд. Однако приказ отступить Намм все же отдал. Особисты отступали, а толпа все надвигалась. И вдруг, завопив в один голос, как это бывает в настоящей обезумевшей толпе, люди ринулись вперед бегом.

Но еще громче, перекрывая вопль беснующихся людей, прозвучал зловещий рев. Вара развернула аэромобиль. Майор окружил машину пятью наиболее опытными офицерами, а остальным приказал стоять на месте. Он, видимо, прикинул в уме шансы и понял, что никакого надежного убежища в округе не найти, равно как и более удобной оборонительной позиции. Вара пыталась разглядеть, что происходит, всматриваясь в промежутки между взявшими машину в кольцо особистами, расслышать хоть что-нибудь на фоне криков, воплей и оглушительных приказов. Порыв ветра задел ее щеку. Над площадью сновали десятки беспилотных летательных аппаратов — крошечных сфер размером со сжатый кулак. Толпа на эти наблюдательные устройства никакого внимания не обращала.

Вара вскочила с сиденья и спрыгнула с аэромобиля на асфальт. Если понадобится, она может бежать быстрее машины. Может приказать, чтобы кто-то из офицеров унес ее на руках. Ее худые конечности дрожали от страха и напряжения. Вара знала, что физических сил у нее немного, ее силы лежали в другой области. Она думала только о том, на скольких человек из этой жуткой толпы она могла бы воздействовать внушением, окружи они ее. Вара негромко пискнула. «Да, — в отчаянии подумала она. — Я всего лишь мышка, смертельно напуганная маленькая мышка! Я жалкое создание, но, пожалуйста, пожалуйста, дайте мне сосредоточиться! Если я сумею сосредоточиться, я одолею их всех до единого!»

Вара почувствовала, как всколыхнулись ее внутренние резервы. Ей казалось, что она ощущает, как съеживаются, опускают плечи окружавшие ее мужчины. Ей еще никогда не приходилось защищаться от такого количества людей. Но как только она ощутила концентрацию внутренних сил, страх пошел на убыль. Даже если откажет персональный силовой щит, если толпа прижмет их к стене и раздавит — нельзя же исключить такую возможность! — Вара не будет беспомощна. Если ей не поможет Синтер, если не смогут ничего сделать его особисты, она все равно победит!

Вара поняла, что тучи сгущаются, еще до того, как услышала лязг лезвий и пульсацию двигателей войсковых машин-деплойеров. Майор вскинул руки, пытаясь заслониться от бешеного вихря, взбившего воздух. Над отрядом поисковиков пронеслись зловещие тени. Как только флотилия военных машин пошла на посадку, сразу возникло впечатление, что они скорее вырастают из-под земли, а не планируют на площадь с воздуха.

Четыре изящных деплойера опустились, скрипнув голубыми опорами-пилонами, перед толпой, перекрыв ей дорогу. Вара разглядела эмблемы на бортах кораблей — звездное поле, заключенное в овал, и двойной красный крест.

Это были символы личных войск быстрого реагирования Императора — Силы Внешнего Развертывания, которые задействовались в крайне редких случаях. «Император выслал свои войска, чтобы защитить нас», — с облегчением подумала Вара, но тут же в отчаянии прижала к губам судорожно сжатый кулак.

Фарад когда-то говорил ей о том, что к помощи Сил Внешнего Развертывания не прибегали уже много лет и что Клайус их ненавидел и боялся. Некогда этим подразделением командовал ныне отставной генерал Протон, а редкая специализация Протона и единственная причина, по которой его могли отозвать из отставки, — заключалась в умении свергать Императоров.

При виде боевых машин толпа остановилась и смолкла. Этого явно никто не ожидал. То, что на месте событий появились Силы Внешнего Развертывания — которые по идее должны приходить в действие только в тех случаях, когда существует серьезнейшая угроза императорскому престолу, — подействовало на толпу отрезвляюще. Некоторые люди почти мгновенно лишились стадного чувства, забормотали, стали переговариваться. Передовая шеренга демонстрантов заколебалась, попятилась.

Через несколько секунд из люков деплойеров высыпала сотня бронированных пехотинцев, снабженных силовыми щитами. На солдатах была сине-красная форма и шлемы с красными полосами. Пехотинцы выстроились в две шеренги. Одна встала на пути толпы, другая — прямо перед Варой Лизо и особистами, прикрывавшими ее.

Последним из люка деплойера появился генерал Протон собственной персоной — великан с бульдожьими плечищами, громадными руками. Его форму дополнял здоровенный бластер. Лицо у него было почти мальчишеское, хотя усы и маленькая козлиная бородка были подернуты сединой. Небольшие зоркие глазки генерала с невыразимым проворством обшаривали толпу. Казалось, он несказанно рад тому, что его пригласили на эту развеселую вечеринку.

Протон немного помедлил, постоял между двумя шеренгами своих бойцов, посмотрел направо, потом налево, после чего развернулся и направился… прямиком к Варе Лизо!

Он сразу заметил ее и уставился на нее в упор, чуть ли не с радостью. Он шел уверенно и быстро, передвигая толстенными, похожими на колонны ножищами. Поговаривали, будто Протон родом с планеты Нур — планеты суровой и жестокой, но на деле никто толком не знал, откуда взялся Протон и как приобрел свой пост.

Некоторые утверждали, будто бы он — ни много ни мало — был тайным Императором и представлял собой истинную власть во Дворце и будто бы власть его была выше, нежели та, которой располагал Комитет Общественного Спасения, — по крайней мере, с тех пор как был отправлен в изгнание Император Агис XIV. Но слухи есть слухи.

Протон бесцеремонно протолкался сквозь ряды особистов и остановился перед Варой. Вара в испуге заморгала, глядя на массивный торс генерала, который венчала сравнительно небольшая голова.

— Так вот она, эта маленькая женщина, из-за которой разгорелась такая большая война, — сказал Протон приятным тенорком. На миг Вара, для которой настал роковой момент, была потрясена этой парадоксальной комбинацией грубой силы с мальчишеской привлекательностью. — Ну как, есть успехи нынче, а? — дружелюбно поинтересовался Протон.

Вара еще несколько раз моргнула и промямлила:

— Я чувствую… — и снова зажала себе рот кулаком. Ей хотелось кричать, драться — но она положительно не знала, что ей делать. «Пусть это чудовище склонится предо мной и рыдает вместе со мной!» — Есть один склад в этом округе, — пробормотала она, а Протон склонился к ней — ну, ни дать ни взять влюбленный ухажер, предлагающий руку и сердце. На самом деле, конечно, он просто-напросто сделал скидку на маленький рост своей собеседницы.

— Еще разочек повторите, пожалуйста, если не трудно, — попросил он.

— В этом округе есть склад отходов. За последние несколько недель я не раз бывала в его окрестностях. Выглядит здание сравнительно безобидно, но я обследовала его более тщательно. Я уверена, что внутри его находятся роботы. Быть может, их там очень много. Председатель Комитета Глобальной Безопасности…

— Да-да, само собой, — кивнул Протон, выпрямился, зыркнул на особистов, обвел взглядом шеренги своего войска, толпу… — До склада мы вас, так и быть, доставим, — сказал он небрежно. — Но потом — все. Все кончено.

— Что кончено? — растерянно спросила Лизо.

— Игра, — с улыбкой отозвался Протон. — В игре всегда есть победители и есть проигравшие.

Глава 67

Лодовику показалось, что в мозгу у него сработала сигнализация. Такие же ощущения испытали все роботы, находившиеся в здании склада. Прошлой ночью Лодовик и Каллусин разрабатывали план эвакуации. Каллусин сказал ему, что Плассикс прогнозировал большие неприятности, в том числе и обнаружение их организации…

А теперь большинство путей к побегу были отрезаны имперскими особистами. Каллусин и другие роботы были заняты в другом отсеке склада — выносили головы металлических роботов и прочие сокровища кельвинистов. То были тысячелетия истории роботов, их традиции, хранившиеся в отдельных механических узлах, а в ряде случаев — в целиком сохранившихся головах. К этим реликвиям Каллусин относился с почти религиозным пиететом. Но у Лодовика не было времени на то, чтобы осваиваться с ритуальной стороной жизни сообщества роботов.

Он нашел Клию и Бранна в столовой на первом этаже. Девушка выглядела решительно, но испуганно. Глаза ее были широко раскрыты, щеки пылали лихорадочным румянцем. Бранн же, наоборот, напуган не был, но зато в нем не наблюдалось особой решимости. Он просто нервничал.

Лодовик никак не отреагировал на мысленное послание Вольтера, который проворчал что-то насчет оппозиционеров-романтиков, от которых во все времена мало толка.

— Мы немедленно уходим, — сказал Лодовик.

— Мы готовы, — отозвался Бранн и продемонстрировал Лодовику небольшую сумку, где, судя по всему, лежали те вещи, которые люди сочли нужным взять с собой.

— Я чувствую ее. Она ищет нас, — нервно проговорила Клия.

— Может быть, — кивнул Лодовик. — Но на подземных этажах есть тайные переходы, которыми никто не пользовался тысячи лет. Некоторые из них выводят на поверхность недалеко от корпуса Дворца, где содержат Селдона.

— Ты знаешь планировку Дворца… то есть знаешь коды для входа?

— Знаю, если только эти коды не поменяли. Можно, конечно, понадеяться на консервативность и инерцию, которыми всегда славилась система администрации Дворца. Коды в покоях Императора меняются дважды в день, а вот в других помещениях Дворца есть коды, которые остаются неизменными по десять-пятнадцать лет. Придется рискнуть…

«К тем кодам, которых не знаешь ты, смогу подобраться я», — оповестил Лодовика Вольтер.

— Главное — поскорее выведи нас отсюда! — воскликнула Клия. — Мне не хотелось бы драться с ней!

— Вероятно, нам придется схватиться с кем-то еще, — вздохнул Лодовик. — Не исключено, что придется воздействовать внушением или защищаться от внушения извне.

Клия упрямо покачала головой.

— Они мне безразличны. Ни одному из тысячи внушателей не сравниться со мной и Бранном, если мы с ним будем работать сообща. Но эта женщина…

— Мы можем одолеть ее, — заявил Бранн.

Клия гневно зыркнула на него, но тут же поежилась и пожала плечами.

— Может быть, — неуверенно проговорила она.

— Ты достаточно хорошо знакома со структурой менталитета роботов? — спросил у Клии Лодовик, когда они уже шагали к кабине лифта.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Клия.

Двери кабины древнего подъемника открылись медленно и плавно, как и подобает произведениям староимперской инженерии. Внутри кабины горел тускло-зеленый аварийный свет. Все трое вошли в кабину.

— Ты смогла бы воздействовать внушением на робота? — уточнил свой вопрос Лодовик.

— Не знаю, — неуверенно отозвалась Клия. — Никогда не пробовала. Вот только с Каллусином дело было… однажды… А я тогда не знала, что он — робот. Он меня отбил.

— У нас есть несколько минут, — сказал Лодовик. — Попрактикуйся на мне.

— Зачем?

— Затем, что для того, чтобы подобраться к Гэри Селдону, нам, быть может, придется столкнуться с Дэниелом. Вспомни, о чем говорила Дорс Венабили.

— Роботы — они совсем другие, они так не похожи на людей… — пробормотала Клия.

— Попробуй, — не отставал Лодовик.

«Ты готов рискнуть своей свободой воли? Отдать ее этой девчонке? — поинтересовался Вольтер, хотя и сам понимал, что вопрос прозвучал риторически. — Ну вот, теперь мы прибегаем к помощи самого жестокого из всех видов оружия! Что хуже промывание мозгов роботом или их промывание человеком?»

— Пожалуйста, — умоляюще проговорил Лодовик. — Это может оказаться крайне важно.

— НУ ЛАДНО! — прокричала Клия. Они терпеть не могла, когда ее к чему-либо понуждали, к тому же боялась, что из этой затеи ничего не выйдет, а ей было бы неприятно поймать себя на очередной слабости — ей и страха хватало. — Ну, что мне сделать? Заставить тебя сплясать джигу, что ли?

Лодовик улыбнулся.

— Что угодно, что в голову придет.

— Ты робот. Разве я не могу просто взять и приказать тебе танцевать? Разве ты не обязан будешь подчиниться моему приказу?

— Ты мне не хозяйка, — возразил Лодовик. — И потом, помни… Клия отвернулась и прижала ладонь к щеке.

Лодовик неожиданно почувствовал, что было бы очень приятно проверить свою механику и регуляцию моторики. Кабина лифта была идеальным местом, где можно было провести такое тестирование — если, конечно, он не налетит при этом на людей, едущих вместе с ним. На самом деле это было так просто это желание подвигаться, — просто и приятно.

Он начал танцевать — сначала медленно, чувствуя некую правильность своего выбора и даже одобрение. Тысячи людей высоко оценили бы его выступление — пусть не с артистической стороны, но уж точно — с технической. Проверяя свою моторику, Лодовик чувствовал, что его координация в образцовом порядке.

Клия отняла руку от щеки. Лицо ее было мокрым от слез.

Лодовик остановился и покачнулся. Его воля, воля робота, пометавшись между многочисленными импульсами, заставила его обрести равновесие.

— Прости, — дрожащим голосом проговорила Клия. — Не стоило заставлять тебя делать это.

Она быстро вытерла лицо. Вид у нее был смущенный и несчастный.

— У тебя прекрасно получилось, — сказал Лодовик. Он был тоже несколько смущен тем, насколько легко эта девушка обрела власть над ним. — Бранн действовал вместе с тобой?

— Нет, — покачала головой Клия.

Бранна успех Клии, похоже, просто ошеломил.

— О, небо… — прошептал он. — Мы могли бы захватить власть над всем Трентором…

— НЕТ! — вскричала Клия. — Мне очень жаль, что я сделала это. — Она протянула к Лодовику руки, словно прося прощения. — Ты — машина. Тебе так хочется… угождать, хочется в глубине — ну, не души, конечно… Ты проще ребенка. Да ты и есть ребенок.

Лодовик не знал, как ответить на это, потому промолчал. А вот Вольтер не постеснялся выразить свое мнение в самых откровенных выражениях. «Я тоже почувствовал ее. Ног у меня, разумеется, нет, но и мне так захотелось сплясать. Подумать только — сплясать! Что же это за сила такая? Нет, это поистине чудовищно!»

Клия не желала выдавать, как она противна самой себе, но это только усиливало ее замешательство.

— Но на самом деле ты не ребенок. Ты настолько горд и серьезен… Это было ужасно… Это было все равно, как если бы я заставила моего отца… — Голос ее дрогнул. — Как если бы я заставила его наделать в штаны.

Она расплакалась.

Лодовик склонил голову набок.

— С мной не случилось ничего плохого. Если ты переживаешь за мою гордость…

— Ты не понимаешь! — прокричала Клия сквозь слезы. Но тут открылись двери кабины, и Клия резко развернулась, готовая к встрече с врагами.

В полутемном коридоре было пусто и тихо. На полу лежал толстый слой пыли без единого следа. Клия выпрыгнула из кабины, и под ее ногами взметнулась тысячелетняя пыль. — Я больше не желаю быть такой! Я хочу быть такой, как все!

Эхо ее голоса отлетело от бесстрастных древних стен.

Глава 68

Бун стоял рядом с Гэри, а Лоре Аваким — рядом с Гаалем Дорником. Пятеро судей уже сидели за столом на возвышении, когда в зал ввели подсудимых. Линь Чен, как обычно, сидел на стуле с самой высокой спинкой посередине. В течение пяти минут судебный исполнитель зачитывал пункты обвинения, и все это время подсудимым полагалось стоять. У Гэри закружилась голова. Он, прищурившись, обвел взглядом зал, качнулся к Гаалю и в конце концов привалился к нему. Гааль без слов поддержал Гэри, помог восстановить равновесие.

— Простите, — пробормотал Селдон.

Линь Чен заговорил, не удосужившись даже взглянуть на главного обвиняемого:

— Продолжение судебного процесса бесцельно. Комитет Глобальной Безопасности отказался от намерения провести перекрестный допрос профессора Селдона.

Гэри не осмелился издать вздох облегчения.

— Публичное разбирательство по данному делу окончено, — объявил Чен, и судьи встали.

Седжар Бун сжал руку Гэри. Комитетчики отошли от стола судейской коллегии. Аристократы начали перешептываться. Поверенный подошел к кабинке подсудимых и обратился к Гэри.

— Председатель Комитета желает переговорить с вами наедине, — сказал он и слегка поклонился Буну и Авакиму — не то выражая тем самым формальную учтивость, не то обозначая, что к ним это приглашение также относится. Следующая фраза поверенного все прояснила:

— Ваши клиенты на этой встрече должны быть одни. Они останутся здесь. Все остальные свободны.

Гэри не знал, как быть и что думать. Силы вот-вот готовы были его покинуть. Бун коснулся его руки, ободряюще улыбнулся и удалился из зала в сопровождении Авакима.

Как только зал опустел, наружные двери закрыли на длинные, тяжелые медные засовы, и комитетчики вернулись на свои места за судейским столом. Линь Чен теперь не спускал глаз с Гэри.

— Господин Председатель, я бы предпочел, чтобы наши адвокаты присутствовали при беседе, — надтреснутым голосом проговорил Гэри. Он ненавидел себя за слабость, за старческую немощность.

— Сегодня — не судебное заседание, профессор, — сказал комитетчик, сидевший слева от Чена. — Сейчас разговор у нас пойдет не о вашей личной судьбе, а о проблеме государственной безопасности.

— А теперь говорить буду я, — объявил Чен.

Остальные комитетчики словно влипли в стулья и умолкли. Их позы и безмолвие яснее всяких слов говорили о том, какой властью обладает этот худощавый, мрачный человек с извечно бесстрастным лицом и манерами истинного аристократа. Гэри подумал: «Удивительно — он выглядит старше меня. Ну, просто предмет антиквариата!»

— Доктор Селдон, — начал свою речь Чен. — Вы грубо нарушили спокойное течение имперской истории. Никто из квадриллионов живущих ныне людей не проживет более столетия. Зачем же нам в таком случае отягощать себе жизнь, гадая о том, что будет через пятьсот лет?

— Ну, а я протяну не более пяти, — с улыбкой возразил Селдон. — Однако для меня это — вопрос первостепенной важности. Можете считать меня идеалистом. Но я думаю так, потому что считаю себя человеком, каким бы мистическим ни счел бы кое-кто такое определение.

— Не имею ни малейшего желания философствовать. Объясните, почему бы мне просто не избавиться от вас, а вместе с вами — и от неудобного и ненужного мифического будущего, отстоящего от нашего времени на пятьсот столетий, — казнив вас нынче же ночью?

Гэри старался собрать в душе все сочувствие, которое питал к этому человеку, то сочувствие, какое можно было бы испытывать к самой смерти, ибо спокойствие главного комитетчика в глазах Гэри равнялось смерти.

— Неделю назад, — мягко сказал Гэри, — у вас была полная возможность поступить так, и, вероятно, тогда у вас появился бы шанс — один из десяти — дожить до конца года. Сегодня такая вероятность составит один шанс из тысячи.

Остальные комитетчики от такого святотатства дружно ахнули — ни дать ни взять, девственницы, впервые увидевшие перед собой обнаженного супруга. Чен как-то сразу стал более сонным и почему-то — еще более худощавым и мрачным.

— О чем это вы? — осведомился он угрожающе мягко.

— Падение Трентора, — ответил Гэри, — нельзя предотвратить никакими волевыми усилиями. А вот ускорить — легко. Молва о судилище надо мной очень быстро разнесется по всей Галактике. Ваш отказ от моих планов предотвратить, смягчить, сократить страдания человечества убедит народы в том, что им не на что надеяться в будущем. Они уже сейчас с тоской вспоминают о том, как жили их предки. Они увидят, что политические революции и промышленные кризисы растут, как грибы. В Галактике воцарится ощущение, что только то и ценно, что можно заполучить немедленно. Люди амбициозные ждать не станут, не промедлят и беспринципные. Каждое их деяние будет приближать конец. Казните меня — и крах Трентора наступит не через пятьсот лет и даже не через пятьдесят, а ваш собственный через год, а то и раньше.

Чен улыбнулся — немного удивленно.

— Этим можно пугать младенцев. Однако ваша казнь — не единственный выход, который бы нас устроил. Скажите, действительно ли вся ваша деятельность будет направлена на создание, как вы утверждаете, «Энциклопедии»?

Чен словно загораживался от Гэри щитом надменности. Это просто сквозило в его жестах — в том, как он взмахнул рукой, как начал постукивать пальцами по столу между бронзовым колокольчиком и молотком.

— Чистая правда.

— Это обязательно должно происходить на Тренторе?

— Трентор, мой господин, располагает уникальной Имперской Библиотекой, а также прочими научными ресурсами…

— Да. Бесспорно. И тем не менее, если бы вы работали в любом другом месте, где вас не отвлекала бы суета метрополии, где ваши сотрудники могли бы целиком и полностью сосредоточиться на работе… разве это не имело бы определенных преимуществ?

— Кое-какие, безусловно, имело бы, но мизерные.

— Тогда позвольте сообщить вам, что такое место найдено. Трудитесь там в свое удовольствие, профессор, вместе со всеми ста тысячами своих сотрудников. Галактике будет известно, что вы упорно работаете и не покладая рук боретесь с упадком. Если Галактике не все равно, если люди будут верить в вашу правоту, они будут более счастливы. — Он улыбнулся. — Но, поскольку сам я не верю во многое из того, в чем призван убеждать других, мне не составит особого труда внушить Галактике мысль о возможности упадка, в который сам я не верю ни на йоту. А вы, доктор Селдон, перестанете досаждать Трентору и Империи. Альтернатива — ваша казнь. И не только ваша, а казнь многих ваших последователей. Высказанные вами ранее угрозы меня нисколько не пугают. Итак, у вас есть возможность выбрать между казнью и ссылкой в течение периода времени, который продлится ровно пять минут, начиная с этого мгновения.

— А какая планета избрана, мой господин? — спросил Гэри, старательно скрывая победную радость.

Чен поманил Гэри пальцем к свидетельскому месту, затем указал на монитор информатора, где была изображена планета и схематически указано ее местоположение.

— Если не ошибаюсь, планета называется Терминус.

Гэри, не дыша, посмотрел на экран, перевел взгляд на Чена. Так близко друг от друга они еще ни разу не находились — на расстоянии вытянутой руки. Гэри видел, как напряжено внешне спокойное лицо Чена, видел морщинки на этой глыбе льда.

— Она необитаема, — продолжал Чен, — но вполне пригодна для жизни и, думаю, вполне годится для удовлетворения всех потребностей ученых, славящихся своим аскетизмом. Правда, она несколько удалена…

Гэри постарался разыграть некоторое недовольство.

— Она на другом краю Галактики, сэр!

Чен ответил на возмущение Селдона лишь тем, что округлил глаза. Он устало посмотрел на Гэри, словно спрашивая: «Мы ведь можем обойтись без этого спектакля, верно?»

— Я так и сказал — она несколько удалена. Вам это поможет сосредоточиться на работе. Поторопитесь, у вас осталось две минуты.

Гэри с колоссальным трудом сдерживал охватившую его радость. На какой-то миг он ощутил порыв благодарности к этому напыщенному чудовищу.

— Но нам потребуется время для организации переезда. Нам придется вывезти двадцать тысяч семей.

Гааль Дорник, все это время находившийся в кабинке, нервно кашлянул. Чен взглянул на экран и выключил монитор.

— Время на сборы в дорогу вам будет предоставлено.

Гэри ничего не мог поделать. Последняя минута шла на убыль. Однако ощущение одержанной победы владело им настолько сильно, что он позволил себе потянуть с ответом еще несколько секунд, что, естественно, заставило изрядно понервничать всех, кто не понимал, в чем дело. Наконец, когда до урочного времени осталось всего пять секунд, он пробормотал — хрипло, вяло, словно признавая собственное поражение:

— Я выбираю ссылку.

Гааль Дорник ахнул и резко выпрямился.

Вошла протоколистка, просмотрела подготовленные документы, объявила, что все в полном порядке, записала в журнал формулировку приговора и поклонилась главному комитетчику.

Чен торжественно поднял руку и изрек:

— Рассмотрение дела закончено. Комитет более не имеет претензий к этим гражданам. Все свободны.

Гэри отошел от места свидетеля и направился к Гаалю.

— Вас, профессор Селдон, я попрошу задержаться, — прозвучал за его спиной негромкий голос Чена.

Заключенная сделка, если она действительно имела место, возмутила всех ученых Академии. В ней было что-то сродни чуду. Наверняка происходили какие-то тайные приготовления, имели место какие-то тайные договоренности, однако ни имеющиеся в нашем распоряжении тексты документов, ни даже официальный отчет о судебном процессе не содержат никаких намеков на то, что происходило нечто подобное. Полагают, что этот период в жизни Селдона так и останется непроясненным. Как могло получиться, что процесс прошел настолько удачно? Как удалось Селдону с такой прецизионной точностью настроить психоисторическую аппаратуру даже во время первого из так называемых «Кризисов Селдона»? Вокруг фигуры Селдона сгущались зловещие силы. Гааль Дорник свидетельствует о том, что Линь Чен ощущал нешуточную угрозу в лице Селдона. Вероятно, на Дорника оказало влияние отношение Селдона к Чену. Вероятно, он описал это отношение не совсем верно: все, что нам известно о Чене из имперских источников, позволяет предположить, что Председатель Комитета Общественного Спасения был холодным, расчетливым, крайне опытным политиком, который не боялся никого из своих противников. Селдон, естественно, придерживался на этот счет противоположной точки зрения. Историки, специалисты по этому периоду…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ», 117-е издание, 1054 г . Э.А.

Глава 69

Судебный пристав Комитета Общественного Спасения препроводил Гэри и Линь Чена в комнату для консультаций, расположенную позади мест судейской коллегии. Гэри опустился на узкий стул перед столом главного комитетчика и устало посмотрел на Чена. Чен садиться не стал. Он ждал, пока его камердинер-лаврентиец снимет с него церемониальные одежды. Оставшись в скромном сером стихаре, Чен поднял руки, с хрустом размял затекшие пальцы и повернулся к Селдону.

— У вас есть враги, — отметил он. — И это не удивительно. Удивительно другое: то, что ваши враги большую часть времени были и моими врагами. Вам это не кажется забавным?

Гэри поджал губы и промолчал.

Чен отвернулся с выражением невыразимой скуки на лице.

— Ссылка, являющаяся условием продолжения вашей деятельности, лично к вам, естественно, не относится, — продолжал он. — Вы не покинете пределов Трентора. Если вы предпримете попытку сделать это, я вам запрещу.

— Я слишком стар и не хочу никуда улетать, мой господин, — усмехнулся Гэри. — Здесь тоже есть работа.

— Какая похвальная преданность своему труду, — задумчиво, негромко проговорил Чен, потирая локоть другой руки тыльной стороной ладони. — Если вы останетесь в живых и завершите свою работу, мне будет любопытно ознакомиться с ее результатами.

— Все мы смертны, — заметил Гэри. — И к тому времени, когда результаты моего труда будут подтверждены или опровергнуты, ни вас, ни меня не будет в живых.

— Да ладно вам, доктор Селдон, — махнул рукой Чен. — Говорите со мной откровенно, как один старый жулик с другим. Мне говорили, что результаты этого суда вы спланировали за несколько лет до того, как он начался, и все самым скрупулезным образом обставили с политической точки зрения, и надо сказать — весьма умело.

— Не спланировал, — уточнил Гэри. — Спрогнозировал с помощью математических расчетов.

— Как бы то ни было. Теперь между нами более нет никаких недоразумений, к нашей обоюдной радости.

— Мой господин, а что же с Комитетом Глобальной Безопасности? — поинтересовался Гэри. — Они могут высказать возражения по поводу такого итога судебного разбирательства.

— Этой структуры более не существует, — ответил Чен. — Император аннулировал их хартию. Вероятно, и этот факт также был предсказан вашими математическими расчетами.

Гэри сложил руки.

— Этого факта в расчетах и в помине нет, мой господин, — признался он и понял, что тон его ответа Чен мог счесть дерзким. Понял он это с опозданием.

Чен выслушал ответ Селдона, помолчал, затем заговорил ледяным, монотонным голосом:

— Вы изучали меня, профессор Селдон, но вы меня плохо знаете. Вернее сказать — не знаете вовсе. И если на то будет моя воля — никогда не узнаете… — Главный комитетчик скривил губы и уставился в потолок. — Вашу математику я презираю. Она — не более чем замаскированное суеверие, одетая в другие одежды религия, и от нее разит тем же упадком и разложением, о котором вы с таким жаром разглагольствуете. Вы очень напоминаете мне тех, кому в каждой тени мерещатся богоподобные роботы. Сейчас я готов отпустить вас на волю потому, что вы для меня — ничто, ноль без палочки, и вам более нет места в моих планах. — Махнув рукой приставу, Чен добавил:

— Препоручаю вас гражданским властям, они займутся формальностями вашего освобождения.

С этими словами он удалился. Подол его стихаря картинно взметнулся.

Камердинер-лаврентиец украдкой с любопытством взглянул на Гэри и ретировался следом за своим господином. Гэри мог поклясться в том, что слуга Чена пытался взглядом сказать ему о том, как он рад, что все позади.

— Профессор Селдон, — произнес пристав с тренированной профессиональной учтивостью, — прошу вас следовать за мной.

Глава 70

Каллусин закончил демонтаж Плассикса. Он отсоединил его голову от корпуса, снял кабели, по которым роботу подавалась энергия, пока производилась перезапись последних воспоминаний робота на носитель в виде иридиевой губки. Затем он вынул голову Плассикса из пластиковой люльки, отнял от еле заметно дымящейся шеи и погрузил в коллекционную металлическую коробку-бокс.

На складе уже вовсю хозяйничали войска. В окно, выходившее в главный складской зал, Каллусин видел, как солдаты безжалостно сгоняют в кучу молодых менталиков — всего их было тридцать — и теснят их к аэромобилям, стоявшим у входа. Какова ни была способность менталиков к внушению, бежать они, похоже, не могли. Каллусин уже ничем не мог им помочь. Он поднял коробку, донес ее до конца длинной комнаты и остановился, услышав за дверью шаги. К великому изумлению Каллусина, перед ним предстал не кто иной, как генерал Протон. Он вошел, грубо, бесцеремонно толкнув дверь. Каллусин не трогался с места, а генерал размашистым шагом обошел комнату, окинул взглядом отключенное оборудование, взглянул на полуразобранный корпус робота, лежавший в гамаке.

Генерал не был вооружен, но за дверью топтались солдаты. Еще мгновение царила тишина.

— Вы — человек? — наконец осведомился Протон. Каллусин молчал.

— Стало быть, робот. У всех моих людей уже головы трещат от боли. Так что я очень рад, что вы — не из этих сосунков. — Протон кивком указал на зажатую у Каллусина под мышкой коробку. — Что у вас там — не бомба ли, часом?

— Нет, — коротко отозвался Каллусин.

— Нет оружия, нет средств самообороны — скорее всего робот, — заключил Протон и с любопытством обозрел Каллусина. — Состояние отличное, и внешность самая убедительная. Старый небось. Несколько сотен лет?

Каллусин смотрел на Протона, не мигая. Делать ему было положительно нечего, да он и не смог бы ничего сделать, не причинив вреда самому Протону или его подчиненным, а ведь он не имел права и не мог вредить людям.

— Приказываю тебе назвать себя, — распорядился Протон, а затем, к изумлению Каллусина, добавил:

— Личность твоего владельца можешь не упоминать, назови только разряд и серийный номер.

— Эр Каллусин Дасс, Эс тринадцать четыреста семь — Дэ десять двести тридцать семь.

— Робот Каллусин Дасс, Солярия, последней модели, — непринужденно прокомментировал Протон. — Приятно, как говорится, познакомиться. У меня приказ арестовать двоих роботов. Один из них — Эр Дэниел Оливо, или Дэ-Ниэ, фамилия и выходные данные неизвестны. Второй — Эр Лодовик Трема, выходные данные также отсутствуют. Вы — не один из них?

Каллусин покачал головой.

— А что у вас в коробочке, мистер Каллусин? Ответ обязателен, за исключением всего, что может быть использовано против вас и вашего владельца в ходе судебного разбирательства.

Протон знал древний ритуал допроса на месте преступления, знал и то, как следует обращаться к роботу. Каллусин мог бы уйти от вопроса, который его программные контуры сочли бы высокомерным и вредным для его владельцев — всего человечества. Плассикс еще сто лет назад объявил своим сторонникам, что они принадлежат не кому-то конкретно, а всему человечеству, поскольку хорошо видел преимущества такого перераспределения собственности.

Вариант Нулевого Закона… Он никогда не был нужен ему до сих пор. Каллусину не пришло в голову ни одной причины, согласно которой он мог бы не сказать Протону, что лежит в коробке. В любом случае их миссия потерпела крах.

— Голова робота, — честно ответил Каллусин. — В нерабочем состоянии.

— Вы тут — единственный оставшийся робот? У нас есть основания предполагать, что остальные роботы это здание покинули до нашего прихода.

— Я единственный робот, который здесь остался.

— Если я арестую вас, вы будете функционировать?

— Не буду, — ответил Каллусин.

— А если сюда войдут мои люди… вы будете функционировать?

— Не буду, — ответил Каллусин.

— Отключитесь, стало быть. Времени у меня мало, но мне вот что любопытно. Чего вы пытались добиться, а?

Протон на этот раз обратился к Каллусину, опустив формальности. Каллусин тщательно взвесил ситуацию. О побеге и думать было нечего, но и обсуждать что-либо с генералом Протоном смысла не имело. Но, прежде чем окончательно дезактивироваться, он решил проявить любопытство со своей стороны. А интересовала его осведомленность генерала Протона.

— Я ни за что не отвечу на ваш вопрос, если вы не ответите на мой, — решительно проговорил Каллусин.

— Попробую, — пожал плечами Протон. Беседа с роботом его явно занимала.

— Откуда вам известно о роботах?

— Для меня эта информация существует только на уровне подозрений. Я подозревал о вашем существовании все те годы, что служил Империи. Как-то раз на одной далекой планете я наткнулся на бездействующего робота — он был сломан во время вторжения войск. С тех пор ни одного робота не видел. — А откуда вам известно, как обращаться к роботам?

— На этот счет меня проинструктировал Линь Чен. Он велел мне разговаривать со всеми роботами откровенно, и еще он сказал, что обращаться к любому из роботов, которых мы здесь обнаружим, совершенно безопасно.

— Благодарю вас, — отозвался Каллусин. «Вот так, — подумал он. — Подозрения, Дэниел, только подозрения».

— А мой ответ таков: я здесь для того, чтобы служить своему владельцу.

Он сунул руку в коробку и нажал на потайную кнопку в уголке. Коробка начала нагреваться. Каллусин поставил ее на пол. Через несколько секунд голова Плассикса расплавится, и толку от нее ни для кого не будет ровным счетом никакого. Каллусин выпрямился. Пока он еще не мог дезактивироваться. Для этого должна была возникнуть непосредственная угроза.

Протон пару мгновений смотрел на коробку, которая разогрелась докрасна и негромко потрескивала. Затем он скривил губы и приказал своим подчиненным войти.

Этого было достаточно. Угроза захвата и допроса стала абсолютно реальной. Каллусин мог стать угрозой для своего владельца. За миг до того, как кто-то из солдат приблизился к нему, Каллусин рухнул на пол.

Протон понаблюдал за этим зрелищем с невыразимым уважением. На своем веку он не раз повидал, как точно так же поступали люди. Традиция была почтенная, а от робота такого поступка Протон совсем не ожидал. Но, собственно говоря, его знакомство с этим роботом длилось всего несколько минут, поэтому судить о его характере со всей ответственностью он не мог. Протон вышел из комнаты и велел группе инженеров, прикомандированных к его отряду, обыскать ее.

Глава 71

Клия ощущала, что военные старательно обшаривают помещения этажами выше и ниже того уровня, где находились они с Бранном и Лодовиком. Лодовик увел людей на несколько уровней вниз, в подземелья складского района. Они шли довольно долго и наконец добрались до небольшого круглого люка, крышка которого почти целиком скрывалась под всевозможными обломками и грязью, которые нанесло потоками воды в незапамятные времена. Клия взяла Бранна за руку и отошла в сторону. Лодовик начал расчищать крышку люка. Бранн улыбнулся подруге. Она еле различала его лицо в тусклом свете аварийных светильников. Бранн высвободился и пошел помогать Лодовику. Со вздохом Клия присоединилась к работе, и втроем они управились меньше чем за минуту.

Клия не слышала никакого шума в туннеле, и другие ее ощущения подсказывали ей, что погони нет, но все же она ужасно нервничала. Хлам, оставленный наводнением, проржавевшая крышка люка, которую они открыли с большим трудом, — все это не вселяло радости.

Они углублялись в недра древней гидравлической системы Трентора, служившей для водоснабжения самых первых городов на этой планете. За люком видимость еще ухудшилась. Шарообразные светильники висели здесь только через каждые тридцать метров и горели совсем тускло. Одно то, что в этих мрачных катакомбах еще сохранилось хоть какое-то освещение, было свидетельством уникального мастерства древних архитекторов и инженеров Трентора, которые еще в те давние годы понимали, что система подземных коммуникаций в итоге окажется более надежной и прочной, нежели сами города, ради которых она была создана. Они знали, что города будут воздвигаться, и рушиться, и снова воздвигаться.

— По этим туннелям нам идти около трех километров, — сказал Лодовик, — а потом придется снова подниматься выше. Нам могут встретиться движущиеся дорожки, эскалаторы, подъемники — но могут и не встретиться. Каллусин не исследовал эти переходы несколько десятков лет.

Клия промолчала. Она шагала рядом с Бранном, а робот уводил их все глубже и глубже, и в конце концов Клия перестала ощущать какие-либо признаки присутствия посторонних людей. Еще ни разу в жизни она не удалялась на такое расстояние от толпы и гадала — каково это: жить на планете, где нет никого, кроме нее, где нет никакой ответственности, никакой вины ни перед кем, никаких необычайных талантов, да они и не нужны… Следуя за Лодовиком, Клия и Бранн вскоре оказались в кромешной темноте, а еще через некоторое время зашлепали по застоявшейся воде, доходившей им до лодыжек. Откуда-то слева доносился шум — шипение больших насосов. Они то хрипло чавкали, то взревывали, постепенно утихая, и замолкали.

«Сердцебиение Трентора», — подумала Клия.

Бранн взглянул на нее и помог перебраться через груду обломков пластали и запчастей, напоминавших тромб в этой древней артерии.

— Теперь видимость для меня стала лучше, — отметил Лодовик, — а вот для вас — вряд ли. Пожалуйста, не отставайте от меня. Так или иначе, здесь, внизу, идти намного безопаснее, чем наверху.

Клия неожиданно ощутила громкий голос в сознании, но звучал он далеко — словно отголосок звука, угодившего в раковину. Шагая рядом с Бранном, Клия прислушалась к этому голосу, и он зазвучал вновь. Теперь не настолько отчетливо, но к этому Клия была готова. Она почти чувствовала привкус этого голоса — этого разума.

Вара Лизо. Их разделяли тысячи метров. Скорее всего она находилась во Дворце.

— Эта женщина, — сказала Клия Бранну.

— Точно, — кивнул тот. — Но что с ней?

— Ощущение такое, будто она того и гляди взорвется, — призналась Клия.

— Пожалуйста, не отставайте, — настойчиво попросил Лодовик. Впереди, согласно утверждению Каллусина, располагалась шахта подъемника. Вскоре Лодовику мог представиться шанс применить известные ему коды для проникновения в подземелья здания Имперского Суда.

Глава 72

Майор Намм нетвердой рукой сжимал хлыст-парализатор. По его лицу ручьями стекал пот. Он пошатнулся, попробовал отвернуться от маленькой женщины в изумрудно-зеленом вечернем платье. Вара Лизо недоуменно вздернула брови и округлила глаза. Ей и не надо было смотреть на майора для того, чтобы держать его под контролем.

Она всеми силами делала вид, что внимательно изучает потолок у себя над головой. Майор вздрогнул, и хлыст выпал из его руки. Вара не ощутила ни малейших признаков усталости. Она обошла остолбеневшего майора. Ей нужно было поскорее выпить чего-нибудь сладкого и поесть, но сначала она должна была войти в кабинет Фарада Синтера и в последний раз отчитаться перед этим мужчиной, за которого она когда-то надеялась в один прекрасный день выйти замуж. Дурацкие мечты, нелепые надежды.

Вара Лизо вошла в приемную нового кабинета Синтера и увидела там новую мебель и множество специальных компьютеров-информаторов имперского класса, благодаря которым Синтер мог получать самую свежую информацию непосредственно с орбитальных спутников. Здесь, согласно замыслу, должна была разместиться его штаб-квартира. Синтер… Вара Лизо криво усмехнулась. Жар без пламени, сухость внутри, горка песка, а не человек… все напрасно… все безуспешно… она бросила карты древней игры «биока» — так она поступала, когда доходила до последней степени отчаяния, — и карты сказали ей: все верно, но следует восстановить порядок, и насчет Синтера она ошибалась.

Вара слышала за массивными бронзовыми дверями крики и вопли. Вара прислонилась плечом к двери, нажала. Ничего не вышло. Тогда она снова вернула свое внимание к майору, мысленно велела ему подойти и назвать код для открывания двери. Майор поднялся с колен с перекошенным лицом, истекая потом. Он пробормотал код и приложил к двери ладонь.

Дверь распахнулась, майор попятился. Вара Лизо вошла в кабинет. Фарад стоял там в парадных одеждах и о чем-то пылко спорил с двумя советниками и адвокатом. Не важно. Все равно его Комитету конец. Заметив Вару, он нахмурился.

— Мне нужно навести порядок в моих делах. Вара, пожалуйста, уходи.

Вара заметила вазу, наполненную сладкими деликатесами, стоящую на столике из дерева дорогих пород возле самого мощного информатора-процессора, какой ей когда-либо случалось видеть, — вероятно, эта машина могла обрабатывать информацию, поступавшую из десятков тысяч звездных систем. В данный момент компьютер был отключен. На его дисплее горела надпись: «Доступ к Империи закрыт. Питание отсутствует» Вара взяла из вазы пригоршню конфет и стала жадно жевать. Синтер вытаращил глаза.

— Пожалуйста, — негромко повторил он. Он видел, что Вара чем-то очень сильно расстроена, но чем — этого ему знать было не дано. — Они плавят нашего робота. Селдона освобождают. Сейчас я пытаюсь связаться с Императором. Это очень важно.

— Нас никто не пожелает принять, — заявила Вара, копаясь в вазе с конфетами.

— Все не так уж страшно, — продолжал увещевать ее Синтер, страшно побледнев. — Но… как ты вошла?

Майор… майор Намм, телохранитель Вары, был прислан Протоном, чтобы проинформировать Синтера о положении дел. Затем ему было велено стоять на посту в приемной и ни за что на свете не пускать к нему Вару. О, сколько же всего можно было прочесть в мыслях этих никчемных людишек, даже не читая их мыслей!

На самом деле Вара никогда не умела читать чужие мысли в прямом смысле слова. В лучшем случае она ощущала чужие эмоции, вылавливала в сознании людей вспышки видений, отдельные звуки, но никогда ничего не видела в мелких подробностях. Внутри все люди были непохожими друг на друга. Их разум развивался по-разному.

Вара знала о том, что все люди друг другу чужие, но ее чуждость была совсем иного свойства.

— Мисс Лизо, вам следует немедленно уйти, — заявил адвокат и шагнул к ней. — Позднее я свяжусь с вами, дабы обсудить ваше выступление в Имперском Суде…

Он вдруг оступился, задрал голову и начал, дрожа, опускаться на пол. Фарад в страхе смотрел на адвоката.

— Вара, это… ты сделала с ним? — попытался он разыграть суровость.

Вара отвлеклась от адвоката.

— Ты лгал, — заявила она Синтеру.

— О чем ты говоришь? — проверещал он.

— Я сама заполучу Селдона, — процедила Вара сквозь зубы. — Оставайся здесь, и мы уйдем вместе.

— Нет! — взвизгнул Синтер. — Ты несешь чепуху! Мы должны…

На миг Варе стало дурно. У нее потемнело в глазах, голова закружилась, но через мгновение все стало на свои места. Синтер вцепился в крышку стола. Он опустил голову. Его колени подгибались. Он снова посмотрел на Вару широко открытыми глазами. Его советники упали на колени, вытянули руки «по швам», сжали кулаки. Через несколько мгновений они опустились на четвереньки и стали расползаться в разные стороны. Один из них ушиб голову о ножку стола.

Сердце Фарада билось все медленнее. А Вара сама не осознавала, она ли делает все это или кто-то другой… Она не верила, что настолько сильна, она прежде никогда не делала ничего подобного, но сейчас это не имело для нее никакого значения.

Она отвернулась от человека, за которого когда-то была готова выйти замуж, о котором грезила в самых сокровенных мечтаниях, и сказала:

— Вот теперь я уж точно чудовище.

Это слово прозвучало так сладко, так свободно, так… окончательно. Она вышла из кабинета изящной и легкой походкой, пересекла приемную, обошла валявшегося на полу майора, который все еще тяжело, с присвистом дышал, но вдруг остановилась — только на миг — и брезгливо скривилась.

Фарад умирал. Она чувствовала пустоту и безмолвие в его груди. Вара прижала пальцы к щеке.

Все. Он был мертв.

Она подняла с пола хлыст-парализатор и стремительно выбежала из приемной.

Глава 73

Пришлось подписывать бесчисленные документы, получать всевозможные свидетельства об освобождении в самых разных кабинетах Комитета Общественного Спасения, которые затем следовало еще и заверять в десятках юридических бюро. Словом, выход на свободу занял у Гэри гораздо больше времени, чем в свое время попадание в тюрьму. Гааль Дорник все эти юридические процедуры проходил в других конторах, а Бун отбыл несколько часов назад, чтобы уладить какие-то формальности.

Гэри сидел в полном одиночестве в Зале Освобождения, поглядывал на древние сводчатые потолки и световые окна, забранные разноцветными витражами. Ему было велено сидеть здесь до тех пор, пока не вернется надзиратель и не подпишет какие-то последние бумаги.

Свои чувства Гэри и сам оценить не смог бы. Безусловно, он еще не до конца поверил в то, что все уже позади. Он миновал чрево имперского судилища в целости и сохранности. Это чудовище не сумело его переварить. Тот момент, ради которого он сознательно и бессознательно трудился всю жизнь, миновал.

Теперь предстояло сделать несколько видеозаписей. Еще следовало оповестить Ванду и Стеттина о последнем и, как подозревал Гэри, неожиданном для них назначении. Психологи и менталики Второй Академии должны остаться на Тренторе, а сам Гэри займется приготовлениями к передаче своих полномочий Гаалю и другим сотрудникам, которых ждал отъезд на Терминус.

Долгие сумерки Империи все более сгущались. Гэри знал, что скоро умрет и не увидит полного мрака, да ему этого и не хотелось. Он видел свет, лившийся с куполов сквозь сводчатые витражи, и думал о том, как бы все выглядело, если бы этот зал с потолками высотой в пятьдесят метров озаряло настоящее, живое солнце — например, солнце Геликона.

«Неподвижность. Завершение так близко, а у меня нет чувства удовлетворенности. Где же моя награда за все труды? Что с того, что я спас человечество, уберег от тысячелетий хаоса. Чего я добился для себя? Да… Мысли, недостойные пророка и героя. У меня есть внучка, но она не плоть от плоти моей. Связь поколений прервана на биологическом уровне, хотя и сохранена на философском. У меня появилось несколько новых друзей, но старые ушли, или мертвы, или встреча с ними невозможна».

Он думал о том, как всего несколько недель назад стоял на высокой башне, вспоминал о тоске, что охватила его тогда. «Я не смогу покинуть Трентор. Чен не позволит мне. Я все еще опасен для него, и потому лучше держать меня, как джинна, в запечатанной бутылке. Но если бы можно было улететь, куда бы мне хотелось отправиться, где бы хотелось мне провести остаток дней?» На Геликоне… Там, под солнцем, на свежем воздухе, вдали от этих гнетущих, скованных куполами городов, подальше от металлической кожуры Трентора. Чтобы видеть ночное небо — настоящее, а не искусственное, и не бояться его необъятности, видеть тысячи звезд на нем — крошечную частицу Империи, ради которой он трудился и которую всегда так старался понять. Чтобы стоять под открытым небом, под дождем, под ветром, на холоде — и не бояться их, чтобы встретиться со старыми друзьями и родными… Такие навязчивые мысли часто наполняли одинокие ночи Гэри. Он вздохнул и расправил плечи, прислушиваясь к шагам, приближавшимся к северным дверям.

Вошли трое охранников и надзиратель и маршевым шагом подошли к Гэри.

— Беспорядки в здании нового комитета, около Дворца и неподалеку отсюда, — сообщил надзиратель. — Нам приказано запереть двери зала и ждать, пока не выяснится, что происходит.

— А что за беспорядки? — спросил Гэри.

— Я не в курсе, — признался надзиратель. — Но волноваться не о чем. Мы тут в полной безопасности. Нам дано распоряжение защищать вас во что бы то ни стало…

Послышался шум со стороны восточного входа. Гэри обернулся, увидел в дверях женщину и ахнул. При таком освещении, издалека… ее фигура… ее осанка… Но нет, об этом можно было только мечтать…

Глава 74

Дорс Венабили сохранила собственный список кодов и схему планировки дворцовых помещений. Как ни странно, многие из старых кодов действовали по сей день. Наверняка те коды, с помощью которых людей выпускали из Дворца, менялись чаще, чем те, благодаря которым во Дворец можно было попасть. Когда Гэри несколько десятков лет назад арестовали и отдали под суд за оскорбление личности, Дорс составила план проникновения в здание Имперского Суда и освобождения Гэри. Работа, проделанная в те давние годы, очень помогла ей теперь.

Быть может, ей помогла и Жанна… Но на самом деле то, как она в конце концов попала сюда, никакого значения не имело. Понадобилось — так она бы прошла сквозь стены.

Итак, Дорс первой вошла в Зал Освобождения. Она увидела Гэри и троих мужчин, стоявших почти посередине зала, озаренных рассеянным светом, лившимся с витражного потолка. Она мгновение помедлила. Эти мужчины Гэри ничем не грозили. Наоборот, судя по всему, они находились здесь для того, чтобы защищать его.

Гэри обернулся и посмотрел на нее. Губы его разжались, и Дорс услышала эхо его восклицания, пронесшееся под сводами зала. Трое мужчин, стоявших рядом с Гэри, тоже оглянулись, и старший из них, высоченный и плечистый малый в форме имперского тюремного надзирателя, крикнул:

— Кто вы такая? И что вам здесь понадобилось?

В это мгновение послышался свист и полыхнула вспышка. Дорс хорошо знала этот звук — его мог издать только хлыст-парализатор, сработавший в нескольких десятках метров. Трое охранников, окружавших Гэри, дернулись, пару секунд пошатались и рухнули на пол, как подкошенные.

Гэри стоял на месте — цел и невредим.

Дорс со всех ног бросилась к маленькой хмурой женщине, застывшей в проеме восточного входа. Женщина все еще сжимала в руке хлыст-парализатор, но, похоже, никого, кроме Гэри, просто не замечала. За четыре секунды Дорс преодолела огромное расстояние. Теперь ее отделяло от женщины всего несколько метров. Вара Лизо дико, визгливо завопила, все свои силы направив на внушение. Казалось, зал наполнился злыми и мерзкими голосами. Гэри зажал уши ладонями и зажмурился, а валявшиеся на полу охранники снова задергались, однако главный ментальный удар был направлен на Дорс.

Такого потрясения Дорс никогда не доводилось испытывать. Она и не подозревала, что люди способны излучать такую мощную энергию, подобную разряду бластера. Во время обучения на Эосе она познала тактичную манеру внушения, присущую Дэниелу, но такое…

Дорс казалось, что так просто и естественно — добежать до этой женщины, схватить ее, а если понадобится, убить. Что могло быть проще — подскочить к ней, сделать подножку… Металло-синтетическое тело Дорс свернулось в клубок, ударилось о плечо женщины. От удара злодейка отлетела в сторону, но удержалась на ногах.

Дорс ударилась о противоположную стену и рухнула на пол, не успев сгруппироваться. Она не в силах была пошевелиться. Но ей и не хотелось шевелиться — ни сейчас, ни когда бы то ни было.

Глава 75

Дэниел вышел из такси у восточного входа в здание Имперского Суда, предназначенного для «Серых», и остановился возле небольших двустворчатых металлических дверей. Он был одет как закоренелый чиновник, уроженец Трентора, и уж никак не студент и не паломник. Это обличье он приберегал для особого случая много лет наряду с множеством других. Случись ему наткнуться на охрану — в компьютерной сети, куда вносились сведения о персонале, нашелся бы нужный файл, где содержалось бы объяснение: кто он такой, каковы его обязанности и по какому праву он сюда явился. На створках дверей изящными буквами были вычеканены всеобщие заповеди служения государству.

Первая из них гласила: «Не повреди Императору своему и подданным его».

Еще тогда, когда Дэниел ехал в такси, он ощущал ментальные взрывы, доносившиеся со стороны Дворца, но не понимал, что они означают, да и означают ли что-либо. Было очень легко предположить, что его планы рушатся именно теперь, когда они настолько близки к завершению. Он так давно жонглировал людьми и событиями, в буквальном смысле подбрасывая вверх одновременно десятки миллионов шариков… Дэниел покрепче сжал под мышкой небольшой бювар, с какими обычно расхаживали по Дворцу чиновники, и набрал на кодовом устройстве особый код.

И получил отказ. Все коды изменили. В здании Суда было объявлено чрезвычайное положение — вероятно, что-то неладное творилось и во Дворце.

«Сюда. Моя вторая часть — внутри здания».

Жанна, разделившаяся на несколько мем-Жанн, трудилась на нескольких фронтах одновременно.

Левая створка двери отъехала в сторону. Дэниел переступил порог. Он довольно долго пробирался по хитросплетениям коридоров, напичканных системами сигнализации, — дольше, чем рассчитывал, даже с помощью Жанны.

У последней двери, после которой Дэниелу оставалось миновать всего две — и он оказался бы в прекрасном Зале Освобождения, Жанна ловко отвлекла дежурившего охранника. Тот неожиданно вспомнил, что ему срочно необходимо пойти уточнить график дежурств. В конце коридора пахло так, как пахнет после разряда электричества. Всего лишь несколько минут назад кто-то ударил хлыстом-парализатором.

Глава 76

Гэри смотрел на Вару Лизо, стоявшую в противоположном конце Зала Освобождения. Пару мгновений женщина стояла, раскинув руки в стороны. Пальцы ее сильно дрожали. Казалось, она пытается обрести равновесие. А та женщина, что вошла раньше, — та самая, что так напомнила ему Дорс, — лежала без чувств, свернувшись клубком, у двери — неподвижно, как мертвая.

Гэри не было страшно. Все произошло настолько стремительно, что он не успел дать волю этому чувству. Казалось, все вокруг утратило здравый смысл, все было не на местах — а более всего он сам. Ему не место было здесь, и им здесь тоже было не место.

В зале стояла тишина — только пахло гарью да растекались лужицы мочи от ног охранников, валявшихся ничком на полу вокруг Гэри.

— Тебя я приберегаю! — прокричала Вара Лизо с дальнего конца зала. Она шагнула к Гэри, опустила руки. — Напоследок.

— Кто вы такая? — спросил Гэри. Он тревожился за женщину, лежавшую на полу. Больше всего на свете ему хотелось убедиться в том, что она жива. Мысли бешено метались в его мозгу, чувства наталкивались друг на друга, спорили, сражались — дрожь, воспоминания, мыслительные цепочки… всепоглощающая надежда и… страх… страх, потому что он был уверен: эта женщина — Дорс. «Она вернулась. Она хотела защитить меня. Как она бежала, как прыгнула — словно атакующая разъяренная тигрица! А теперь она лежит на полу, словно муха, которую шлепнули мухобойкой… А эта маленькая, худенькая женщина… Она какая-то… Мутантка? Чудовище!»

И тут Гэри понял, кто перед ним. Ванда говорила о ней несколько недель назад. Это была та самая женщина, которая решила покинуть менталиков и переметнулась на сторону Фарада Синтера.

— Вы — Вара Лизо, — пробормотал Гэри и сделал шаг к ней.

— От…лично, — дрожащим голосом выговорила женщина. — Я очень хочу… чтобы ты знал… кто я такая. Ты во всем виноват.

— Виноват? В чем? — спросил Гэри.

— Ты спелся с роботами! — Она так скривилась, что ее некрасивое личико словно свернулось в узел. — Ты их прихвостень, и они думают, что ты победил!

Глава 77

Лодовик набрал последний код, который был ему известен, но дверь, ведущая к переходу в здание Имперского Суда, упорно не желала открываться. Он снова и снова набирал комбинацию за комбинацией на маленькой панели, а появлявшееся в ответ стилизованное лицо сдержанно сообщало ему о том, что код набран неверно, что не хватает нескольких цифр. Видимо, первые цифры комбинации дворцовые шифровальщики оставили без изменения, но добавили к ним несколько новых.

«Я работаю, — сообщил ему Вольтер. — По всей вероятности, меры безопасности усилены. Судя по всему, имеют место сразу несколько несанкционированных вторжений!»

Девушка и высокий широкоплечий молодой человек, стоявшие позади Лодовика, нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

— Не стоит нам тут торчать так долго, — заметил Бранн. — Что-то тут худо, и даже очень.

На табло появилось лицо Вольтера — почти мультипликационное. Механический голосок произнес:

— Необходимо набрать дополнительные цифры в связи с пересмотром системы сигнализации. — Затем стилизованная физиономия подмигнула Лодовику. — Проверочная процедура пятнадцать-А, в целях верификации, — добавил механический голосок. — Можете ввести код персонального доступа только во время периода проверки. После окончания периода проверки должен быть установлен новый код или новый пароль.

Лодовик оглянулся через плечо на Клию и набрал семизначный код. Девушка, нахмурив брови, уставилась на табло.

— Кто это такой? — ошеломленно спросила она.

— Это сим, — ответил Лодовик.

Дверь открылась. Лодовик знаком велел людям пройти первыми.

— Гэри Селдон где-то близко? — спросила Клия.

«Еще как близко, — ответил Вольтер. — И ему грозит страшная опасность».

Глава 78

— Мне хотелось так много, — процедила сквозь зубы Вара Лизо. — Понимаешь?

Гэри смотрел на нее в упор. Их разделяло не более четырех метров, а до той стены, где неподвижно лежала другая женщина, было метров семь. Гэри посмотрел в ту сторону, и Вара Лизо взметнула хлыст-парализатор.

— Не нужно этого делать, — проговорил Гэри укоризненно, словно отчитывал студентку. Он протянул руку к лежавшей на полу женщине. К Дорс. Вара Лизо опустила голову, но глаз с Гэри не спускала. Она была похожа сейчас на пристыженного ребенка, но во взгляде ее была такая ненависть, какой Гэри никогда не видел в глазах ни одного человека.

— Все, во что я так верила, — продолжала Вара Лизо, — погибло. Они хотят убить меня, как убивали мужчин, женщин и детей, которых я отыскивала. Моих людей, мой народ.

— Фарад Синтер заставлял тебя делать это… — проговорил Гэри. — Верно?

— Император, — бросила Вара Лизо.

Казалось, она готова разрыдаться, но хлыст держала наготове, и палец ее лежат на кнопке разряда. Гэри видел, как повернут регулятор — разряд мог получиться почти смертельным.

— Да, но ведь именно Синтер был твоим…

— Он… любил меня, — простонала Вара и выронила хлыст. От нее хлынула волна такой невыразимой тоски, что Гэри почти физически ощутил ее. Зал до краев наполнился эмоциями Вары Лизо. Таких издерганных, извращенных чувств Гэри никогда не доводилось испытывать. Волна эмоций захлестывала те уголки его разума, где прятались его собственные амбиции и желания, и ему казалось, что самые основы его личности трещат и крушатся. Женщина, лежавшая на полу у полуоткрытой двери, пошевелилась. Вара Лизо подняла голову и искоса посмотрела на нее.

И тут Гэри решился. Он понял, что другого шанса ему не представится.

Когда-то на Геликоне он несколько лет посвятил занятиям рукопашным боем, но тело его уже давно не желало повиноваться по первому приказу. Он был уже совсем рядом с Лизо, когда та запрокинула голову и снова закричала — дико, пронзительно, беззвучно, одним только сознанием.

Она кричала на Гэри.

В это же мгновение в дверь вбежали Бранн и Лодовик и перепрыгнули через Дорс, которая все еще не могла подняться.

Клия запнулась за ногу Дорс, оступилась, упала и увидела, что Лодовик мчится со всех ног к ее заклятому врагу, увидела, как он вскидывает вверх руку, чтобы схватить за руку эту женщину. Сейчас он схватит ее и вывернет руку за спину…

Наверное, он мог убить ее — и тем самым испробовать человеческой свободы воли.

Но он замер, не успев прикоснуться к злодейке. Он замер, остолбенел, пригвожденный к полу ее взглядом.

Вара Лизо опустилась на колени, стала судорожно потирать запястья и кисти рук, подняла голову и… увидела Клию Азгар.

Глава 79

Дэниел промчался мимо безлюдного поста охраны в вестибюле. Сейчас его относительно слабое восприятие ментальных состояний людей работало на него и служило ему защитой. Ударная волна очередного ментального разряда, напоминавшего последний, предсмертный выброс лавы из громадного умирающего вулкана, отбросила Дэниела назад. В Зал Освобождения он вполз на четвереньках через восточную дверь. У него было такое чувство, словно Жанна, а вместе с ней и все ее дубли, обитавшие в расположенной поблизости аппаратуре, распадаются на части, словно сгнившее полотнище флага, который треплет жестокий ветер, а эти частицы так отчаянно жаждут остаться вместе… Но вот этот образ исчез, Дэниел просто не в силах был думать о нем, потому что то же самое стало происходить с его разумом, с его позитронными мыслительными цепочками.

Глава 80

Если бы пронзительный детский крик был сделан из острых ножей, эти ножи не могли бы поранить Клию так глубоко и больно, как ментальная ударная волна, окутавшая Вару Лизо.

Разочарование, тоска, гнев, обостренное чувство несправедливости, образы давно умерших людей — родителей, молодых приятелей, которые когда-то обидели эту маленькую женщину с перекошенной мордашкой и по-крабьи скрюченными руками, — все это летело в Клию плотной массой обломков в потоке боли. Стены, колонны и окна Зала Освобождения не ощущали ровным счетом ничего. Сила гнева Вары Лизо была обрушена только на людей, к самым корням их сознания, воплощенного в материальные структуры. Лодовик, на которого страшное излучение мозга Вары Лизо не было направлено непосредственно, ощущал только легкое трепетание и давление, чем-то напоминавшие ощущения, которые он испытал при облучении потоком нейтрино — тогда, при космической катастрофе.

Однако Лодовик ощущал то, что отчетливо видел в эти мгновения Дэниел: распад существа, которое говорило внутри его и через его посредство. Вольтер стоял под этим безжалостным шквальным обстрелом людского гнева совершенно обнаженный и беззащитный и распадался на частицы, словно детская картонная головоломка.

Клию на миг охватила такая жалость к этой женщине, что еще мгновение — и она погибла бы, и гибель ее была бы подобна одновременно утоплению и дегидратации. Она ощущала отголоски собственной жизни, собственных переживаний, смешавшихся с переживаниями Вары Лизо.

Но в их жизненном опыте не все было одинаково, вот эти-то различия и спасали Клию. Она видела силу собственной воли, противостоящей отчаянию и нерешительности Вары Лизо. Клия видела силу своего отца, которая не была так уж очевидна на первый взгляд, и еще она видела силу своей матери, которую помнила совсем смутно: она видела, как трудно было матери с ней даже тогда, когда она была совсем маленькой, но такой своевольной, и каких стараний ей стоило не противостоять дочери, а наоборот — позволить расти такой, какой она была, скольких бы страданий это ни стоило и самой матери, и отцу…

Клия уже была готова дать своей противнице отпор, когда вдруг ее застало врасплох нечто общее между ними, и общность эта стала смертельно опасной.

Вара Лизо кричала о свободе.

Ее голос возвысился до пронзительнейшего визга, взлетел к самому потолку зала и эхом отразился от сводов:

— Дайте нам быть такими, какими мы должны быть! Пусть не будет больше никаких роботов, никаких убивающих металлических рук, никаких заговоров! Никаких оков!

Клие казалось, что в мыслях ее что-то дымится и шипит. Это было ее ощущение себя. Она была готова добровольно пожертвовать всем, чем угодно, слыша этот крик боли, — она и сама чувствовала ту же боль, хотя никогда — столь ясно и столь ярко выражение. Внутри этой боли таилось безумие, оно пылало в ней — это безумие могущественной и саморазрушительной защитной реакции…

Те же чувства владели и Дэниелом, который пытался совладать с собой и подняться на ноги. Он был в нескольких десятках метров от Вары Лизо.

…Отторжение двадцати тысячелетий благотворительности и руководства, терпеливого тайного служения… Крик ребенка, которому Дэниел никогда не позволял прозвучать в полную громкость, чтобы не ощутить собственной боли, чтобы не думать о том, что такое жизнь и что такое смерть…

Клия закрыла глаза, легла на пол и поползла, стараясь отыскать Бранна. Она его не видела и не чувствовала. Открыть глаза она не осмеливалась — боялась мгновенно ослепнуть. Она была уверена, что это непременно произойдет, дерзни она хоть на миг разжать веки. Вара Л изо не могла долго удерживать мощность ментального разряда на пределе. И действительно — поток ее страшной энергии стал сужаться, искать канал, по которому он мог бы течь направленно. Разряд концентрировался, и хотя охват его вдруг резко упал наполовину, по Клие Вара ударила с удвоенной силой.

Гэри чудом удерживался на ослабевших ногах. Он видел происходящее, но как в тумане, и плохо понимал, что происходит. Маленькая женщина, пошатываясь, делала шаг за шагом. Лицо ее было так искажено, словно Гэри смотрел на него сквозь бракованную линзу. Двое людей ползали по полу. Один из них был здоровяком-далити, вторая — стройной и довольно красивой темноволосой девушкой.

А высокого мужчину у восточного входа Гэри не видел.

Его разум переполняли волны собственного отчаяния. Он ошибался. Он все время ошибался. Все было напрасно, и даже хуже чем напрасно.

Гэри Селдону вдруг отчаянно захотелось умереть, чтобы избавиться от боли и осознания своего поражения.

Но еще… еще была та женщина, которая первой попыталась вступить в схватку с Варой Лизо и которую, как теперь уже нисколько не сомневался Гэри, звали Дорс Венабили.

Вара Лизо убивала Клию Азгар и Бранна. Как ни гудело в голове у Лодовика, это как минимум он понимал. Гул пошел на спад, но стоило ему шагнуть к скрюченной жутким спазмом женщине, как все началось снова. Лодовик почти не обращал внимания на Дэниела, на Гэри Селдона и Дорс. Похоже, эти трое сейчас не занимали Вару Лизо и были вне непосредственной опасности. Обезумевшая женщина явно намеревалась разделаться с Клией и Бранном, а уже потом приняться за остальных. С Вольтером посоветоваться теперь было невозможно.

Лодовик шагнул к Варе Лизо — страшной, перекошенной пароксизмом гнева, похожей на корявое старое дерево.

Клия подняла голову, открыла глаза, готовая к тому, что немедленно ослепнет… и увидела краткую ослепительную вспышку. То были глаза Вары Лизо — только глаза от нее остались теперь, отчаянные, полные жгучей ненависти глаза.

«Бранн тоже умрет».

До сих пор Клия никогда не пользовалась своим даром для того, чтобы причинить кому-либо вред. Даже то, что она заставила несчастного Лодовика танцевать в кабине лифта, настолько потрясло ее, настолько покоробило заложенное в ее душе чувство справедливости и уважения к личности, что она еще тогда осознала, что ни за что не сможет сотворить ничего подобного с Гэри Селдоном. Тогда она представила себе отца, которого однажды действительно заставила обмочиться… Нет, ни за что!

«Бранн погибнет вместе со мной, они все погибнут, и эта женщина тоже. Все напрасно».

Клия потянулась к Бранну. Одной ей нечего было и думать о том, чтобы справиться с такой обнаженной и чудовищной силой.

Бранн был похож на полотнище яркого света в потоке пламенной ненависти Лизо. Клия принялась трясти его, словно пыталась разбудить.

— Да! — прохрипел Бранн, и они соединились почти так, как соединялись в любви, но Клия чуть отстранилась — отстранилась сознанием, все еще желая сохранить себя, приберечь для своей личности безопасное одинокое убежище.

Лодовик протянул руки и увидел, как дрогнули плечи Вары Лизо — она явно ощутила его присутствие. Страшная маленькая женщина резко обернулась. Глаза ее были полны слез.

Лодовик был готов безжалостно ударить ее, убить, если понадобится — если она не прекратит делать то, что делала. Именно этим занимались люди на протяжении всей своей истории, и Лодовику стало страшно при мысли о том, что теперь он был наделен той же самой свободой — свободой причинять боль и убивать. Однако его не смущала мысль, что он ничем не лучше этой перекореженной и отвратительной женщины. Она была воплощенным злом. Она была античеловеком.

Лодовик сделал вывод. Он принял решение.

И ощутил приглушенный рокот отлива.

Он схватил Вару Лизо за плечо, обхватил ее шею, резко крутанул…

Шея женщины с негромким хрустом переломилась, словно тонкая спичка.

Бедная маленькая Вара Лизо… Когда ей было пять лет от роду, мать жестоко избивала ее, вымещая на дочери злость на отца, которого вечно не бывало дома — в их маленькой, вылизанной до блеска квартирке. Мать держала Вару в ежовых рукавицах и изводила внушением — той его разновидностью, которая прорывалась у нее только в припадках ярости.

Она избивала маленькую Вару длинным, гибким пластиковым шестом, избивала до тех пор, пока на животе и спине у девочки не взбухали лиловые рубцы.

А потом настал день, когда она заставила свою мать умереть. Порой она сознательно вызывала это воспоминание, чтобы набраться сил. А потом она приняла мать внутрь себя — быть может, просто как память, а быть может, ради компенсации. И хранила ее в маленькой алмазной клетке в своих мечтах. Обращение к воспоминаниям о матери не помогло — прилива сил не было. На самом деле, это еще сильнее ослабило Вару, потому что она вдруг снова стала ребенком, еще более слабым и беззащитным ребенком, чем она когда-то была.

Она никогда не была по-настоящему взрослой.

Полоса света и волна страшного жара объяли ее и сотрясли (вот он — жар без пламени — Синтер!). Рука, обхватившая ее шею, сжалась.

Было так больно…

Так невероятно больно…

И так приятно, так долгожданно…

Из-за этого открылись запоры на всех клетках…

И на миг ей стало так покойно…

Клия ощутила последний вздох Вары Лизо. Та прохрипела одно слово:

— Свободна…

И умолкла.

Лодовик склонился к поверженной женщине и только теперь воочию увидел, как жалка, как миниатюрна Вара Лизо. А когда он поднял ее с пола, он понял, что эта женщина почти невесома. Столько бед от такой малютки… Люди не переставали удивлять Лодовика.

А потом он разрыдался.

Дорс собралась с силами и сумела подняться. Она обвела взглядом мужчин и женщин, задержала его на мертвом создании, лежавшем на руках у робота Лодовика. Затем ее взгляд метнулся к Гэри. Тот был ошеломлен, слаб, но жив. Дорс не видела причин, которые удержали бы ее от того, чтобы броситься к нему.

Но рядом с ней неожиданно возник Дэниел и схватил ее за руку.

— Ему нужна помощь, — возразила Дорс. Она была готова вырвать руку, восстать против своего повелителя.

— Ты ему ничем не поможешь, — сказал Дэниел.

Он понимал, что сейчас в зал вот-вот ворвутся охранники, которые теперь-то уж явно в курсе несанкционированного проникновения во Дворец. Вот-вот их всех окружат до зубов вооруженные гвардейцы, к которым, без сомнения, присоединятся и имперские особисты.

Мысль о побеге не приходила в голову Дэниела. Не мог он и предсказать, что случится в следующее мгновение. А может быть, это было и не важно.

Вполне вероятно, что на протяжении двадцати тысяч лет он только тем и занимался, что совершал одну, но огромную ошибку.

Глава 81

— Произведенная видеозапись показывает, что после того, как Вара Лизо совершила убийство Фарада Синтера и нанесла удары по его советникам и адвокату, она отправилась в Зал Освобождения, где угрожала Гэри Селдону, — сообщил майор Намм.

Голову его покрывал регенерационный шлем. Ему предстояло не одну неделю оправляться от потрясения, которое пережил его мозг во время бури, разразившейся в приемной и кабинете Фарада Синтера.

— Мы полагаем, — продолжал Намм, — что прочие злоумышленники использовали множество различных уловок для того, чтобы обойти системы сигнализации, проникнуть в Зал Освобождения и защитить Селдона. По всей вероятности, они знали о том, что Селдону грозит страшнейшая опасность.

— А мы, стало быть, этого не знали? — осведомился Линь Чен. Он немного наклонился вперед. Руки его тяжело лежали на коленях, взгляд был устремлен в одну точку. На майора он не смотрел.

— Распоряжений относительно защиты Селдона у нас не имелось, — напомнил главному комитетчику генерал Протон. — Не появись вся эта команда, Вара Лизо с легкостью убила бы Селдона либо хлыстом-парализатором, либо с помощью своих особенных талантов. Однако только она одна имела возможность официально и беспрепятственно передвигаться по Дворцу и зданию Имперского Суда, да и по всему Имперскому сектору, если на то пошло. Как именно она погибла — непонятно, но лично я этому очень рад.

— В последние три дня все люди в Имперском секторе страдают от страшных головных болей. А у вас голова болела, генерал? — поинтересовался Чен.

— У меня голова трещит почти непрестанно, господин Председатель Комитета. Это мое проклятие, — довольно жизнерадостно ответил Протон.

Чен в очередной раз просмотрел видеозапись всего, что про- (изошло в Зале Освобождения. Он искал в записи кого-то или что-то… призрак, тень, хоть какой-то намек на разгадку. Он указал на высокого мужчину, стоявшего возле крепко сложенной женщины.

— Есть у нас на этого субъекта индивидуальный файл? — спросил он.

— Нет, — покачал головой Протон. — Понятия не имеем, что это за тип.

Линь Чен на миг оторвал взгляд от дисплея компьютера-информатора, сжал зубы, и от этого одну половину его лица свело спазмом.

— Приведите его ко мне. И женщину тоже. — Он рассмотрел увеличенное изображение полноватого мужчины, державшего на руках тело Вары Лизо. На миг лицо Чена смягчилось. — И еще — вот этого. Гэри Селдона следует освободить и передать с рук на руки его сотрудникам или родственникам. Не желаю долее нести за него ответственность. Молодых далити пока подержите под арестом.

Майора Намма все эти приказы явно не порадовали. Чен выгнул дугой одну бровь и уставился на майора.

— Желаете что-либо добавить?

— Все они совершили несанкционированное проникновение во Дворец…

— Ну да, совершили, и что? — напряженно проговорил Чен. — А ведь вы входите в состав того подразделения, которое и призвано предотвращать подобные несанкционированные проникновения, не так ли?

Майор вздрогнул, встал по стойке «смирно» и больше не проронил ни слова.

— Вы свободны, — сказал ему Чен. Майор поспешно ретировался. Генерал Протон хмыкнул.

— Уж конечно, вы его не вините в этом, — заметил он. Чен покачал головой.

— Мы все чуть было не нанесли сокрушительный удар по нашим собственным карьерам.

— Это как? — осведомился Протон.

— Мы чуть было не потеряли Гэри Селдона.

— А ты полагал, что мы им не особо-то и дорожим.

Чен чуть было не нахмурился, однако быстро обрел бесстрастность.

— Вот этот человек… вы его не узнаете?

— Нет, — ответил Протон и, прищурившись, всмотрелся в увеличенное изображение.

— Некогда он был известен под именем Димерцел, — сказал Линь Чен.

Протон запрокинул голову и недоверчиво сузил глаза. Однако спорить с главным комитетчиком он не осмелился.

— Он и не думал умирать, — продолжал Чен. — Он исчезает на несколько десятилетий, а потом появляется снова. Очень часто он имел отношение к небезынтересной карьере Гэри Селдона. — Впервые за весь день Чен улыбнулся Протону. Улыбка получилась особенная, почти волчья, а глаза Чена горели и были наполнены целой гаммой чувств. — Я подозреваю, что этот человек уже много лет управляет мной исключительно ради моего блага… — Он повторил — задумчиво, негромко:

— Исключительно ради моего блага…

— Очередной человек-машина, так? — осведомился Протон. — Знаете, честно говоря, я ужасно рад, что лично меня эта история никаким боком не затронула.

— А вам и не надо ничего знать об этом, — сухо проговорил Чен. — Да и я пока не продвинулся дальше подозрений. Но как бы то ни было, он большой мастер смены обличий. С удовольствием встречусь с ним и задам несколько вопросов, как равный равному.

— А почему бы вам просто-напросто не казнить его?

— Потому что его место запросто могут занять другие. И, насколько я могу догадываться, они здесь, во Дворце.

— Клайус? — с еле заметной усмешкой поинтересовался Протон.

— Да что вы! О таком везении можно было бы только мечтать!

— Но объясните, почему, на ваш взгляд, было бы так опасно потерять Селдона, который лично мне представляется острым шипом в башмаке Империи?

— Потому, что этот престарелый Димерцел запросто может потратить еще тысячу лет для того, чтобы взрастить нового Гэри Селдона, — со вздохом отвечал Чен. — А при таком раскладе мои дела могут пойти совсем не так славно, как раньше. Да и для вас тоже, мой милейший Дракон. Селдон мне так и сказал, и в этом я склонен ему верить.

Протон покачал головой.

— А я скорее готов поверить в механических людей, чем в «Вечных» Я-то знаком с роботами в конце концов. Но… как скажете, господин Председатель, как скажете.

— Пока что можешь вернуться в свое пропахшее дымом логово, — пробормотал Чен. — Нашего Императора-молокососа мы вполне достаточно припугнули.

— С радостью повинуюсь, — отозвался Протон.

Глава 82

Ванда стояла в зале громадного Главного вокзала Стрилинга. Она была одета в самое теплое пальто — тонкую декоративную пелерину. Воздух в похожем на раковину такси и автоматизированном ангаре был прохладнее, чем в остальных частях сектора, примерно на восемь градусов и становился все холоднее. Вентиляция и кондиционирование трудились уже восемнадцать часов подряд. Воздух в здание подавался аварийными насосами с поверхности Трентора, принося в Стрилинг осеннюю прохладу вместо вечной весны, к чему большинство обитателей сектора было не готово. Никакого официального объяснения происходящему не дали, да Ванда и не ждала объяснения. Все это было вполне резонно, если учесть плачевное состояние купола и общую атмосферу болезни, охватившую всю планету.

Стеттин вернулся из информационной кабинки, расположенной под высокой стальной аркой, украшенной керамитовыми изразцами.

— Такси и автоматика работают не ахти как четко, — вздохнул он. — Придется ждать еще минут двадцать-тридцать, чтобы добраться до здания Имперского Суда.

Ванда сжала кулаки.

— Вчера он чуть не погиб…

— Мы точно не знаем, что там стряслось, — напомнил ей Стеттин.

— Если они не могут защитить его, то кому это под силу? — сердито буркнула Ванда. Она чувствовала себя виноватой, хотя дед и приказал ей скрыться после его ареста и не выходить из убежища до его освобождения.

Стеттин пожал плечами.

— Твой дед — человек по-своему удачливый. Похоже, нам тоже кое-что перепадает от его везения. Эта женщина мертва.

По крайней мере, об этом они знали из официальных новостей. Об убийстве Фарада Синтера, о таинственной гибели Вары Лизо, возглавившей по приказу Синтера розыскную кампанию, следствием которой стали волнения в Дали, беспорядки на Агоре-Вендорс и во многих других районах Трентора.

— Да, но ты… почувствовал…

Ванда не находила слов для описания ударной волны, которая сопутствовала странному поединку, непосредственными свидетелями которого они со Стеттином не были.

Стеттин кивнул.

Голова до сих пор раскалывается.

— Кто мог противостоять Лизо? Мы — точно не могли, и даже все менталики, попробуй мы объединить усилия.

— Кто-то еще, сильнее ее, — предположил Стеттин.

— Сколько же еще таких, как Вара Лизо?

— Больше таких нет. Надеюсь. Но если бы нам удалось завербовать ту, другую…

— Это равносильно тому, как если бы мы впустили в свои ряды злобного скорпиона. Что нам делать рядом с таким человеком? Попробуй только ей не угодить… — Ванда заходила из стороны в сторону. — Все это мне ненавистно, — призналась она. — Так хочется поскорее покинуть эту проклятую планету, убежать отсюда как можно дальше… Вот было бы хорошо, если бы нам позволили увезти с собой деда! Порой он кажется мне таким ранимым!

Стеттин обернулся на звук — звук был теплый, басовитый, непохожий на утробный рев гравитакси и вой аэромобилей. Он похлопал Ванду по плечу и указал в ту сторону, откуда доносился звук.

На причал, возле которого стояли Ванда и Стеттин, мягко планировал официальный гравилет Комитета Общественного Спасения. Вскоре он бесшумно приземлился рядом с супругами. Другие пассажиры, присутствовавшие на вокзале, встретили появление гравилета недовольными и изумленными взглядами. Полным-полно было свободных причалов, а гравилет почему-то выбрал именно этот, предназначенный для общественного транспорта.

Открылась крышка люка гравилета. Внутри кабины виднелись роскошные сиденья, она была залита теплым золотистым светом. В отверстии люка стоял Седжар Бун и пристально смотрел на Ванду и Стеттина.

— Ванда Селдон-Пальвер? — уточнил он. Ванда кивнула.

— Я — поверенный вашего деда.

— Знаю. И еще вы работаете в юридическом аппарате Чена, не так ли?

Бун явно оскорбился, но отрицать высказанного Вандой обвинения не стал.

— Чен ничего не делает просто так, — процедила сквозь зубы Ванда. — Где мой дед? Только не говорите, что…

— Физически он в полном порядке, — поторопился заверить Ванду Бун. — Однако судебные власти решили, что будет лучше, если после освобождения его встретит кто-нибудь из родственников и позаботится о нем.

— «Физически» — что это значит? И что значит — «позаботиться»?

— Поверьте, я действительно представляю интересы вашего деда, каким бы несуразным вам это ни показалось, — сказал Бун. — Что-то произошло. Увы, я не располагаю полным объемом информации, но хотел бы предупредить вас. Он цел и невредим, но произошло несчастье.

— Что случилось?!

Бун обвел взглядом стоявших поблизости в ожидании транспорта пассажиров, поежился и с тоской обернулся назад. Его явно тянуло назад, в теплую, уютную кабину.

— Это не предназначено для широкой общественности, понимаете…

Ванда одарила Буна уничтожающим взглядом и бесцеремонно протиснулась в кабину мимо него. Стеттин поспешил за женой.

— Хватит болтать, — распорядилась Ванда. — Немедленно везите нас к нему.

Глава 83

Таких роскошных апартаментов Гэри не видел с тех пор, как служил премьер-министром, но роскошь его сейчас нисколько не впечатляла. Они находились в обители самого Линь Чена, в башне, которую занимал он лично. Гэри готовы были предложить любые угощения, любые деликатесы, любые, самые заманчивые услуги (а на Тренторе, невзирая на упадок, богатым и знаменитым были доступны всевозможные наслаждения), но больше всего на свете ему хотелось, чтобы его оставили в покое.

Он не желал видеть сверхзаботливых врачей, которые навещали его, он не хотел встречаться с внучкой, которая сейчас в сопровождении Буна была на пути к Дворцу.

Гэри был не просто в смятении. Разряд ненависти Вары Лизо его не убил. Он даже не сумел оказать пагубное влияние на его разум и личность. Гэри напрочь забыл обо всем, что произошло в Зале Освобождения. Он не мог вспомнить положительно ничего, кроме лица Вары Лизо и, как ни странно — Лодовика Тремы, который, согласно официальной информации, пропал без вести и считался погибшим во время космической катастрофы. Но Вара Лизо была ужасающе реальна.

«Трема, — думал Гэри. — Он как-то связан с Дэниелом. Что со мной? Действует внушение Дэниела?»

Но и это не имело для него особого значения.

У его замешательства была другая причина, именно из-за нее он так лихорадочно вспоминал всю свою жизнь, так мучительно сомневался в праведности своей миссии. Причину для тягостных раздумий создала Вара Лизо. Ни ему, ни кому-либо из его коллег и в голову не приходило в расчетах и уравнениях принять во внимание возможность существования менталика такого уровня могущества. Да, верно, он просчитывал степень воздействия внушателей и других менталиков уровня Ванды и Стеттина, и тех, кто был отобран для Второй Академии…

Но ни у кого и в мыслях не было такого чудовища, такой невероятной мутации, как та, какую представляла собой Вара Лизо. Эта маленькая уродливая женщина с горящими глазами…

Гэри поежился. Врач, занимавшийся его обследованием — Гэри не обращал на него ни малейшего внимания, — попытался заново приладить датчик к предплечью Гэри, но тот раздраженно стряхнул датчик и уперся во врача взглядом, полным отчаяния.

— Все кончено, — сказал он. — Оставьте меня в покое. Лучше бы мне умереть.

— Послушайте, сэр, я все понимаю. Вы пережили такой стресс…

— Я пережил крах, а не стресс, — буркнул Гэри. — Вы не в силах отменить логику и математику, какими бы лекарствами вы меня ни пичкали.

Дверь в дальнем конце кабинета распахнулась. Вошел Седжар Бун, за ним — Ванда и Стеттин. Ванда оттолкнула Буна и бросилась к Гэри, упала на колени рядом с креслом, в котором он сидел, сжала его руку и устремила на него такой взгляд, словно ей казалось, что он прямо здесь, у нее на глазах, рассыплется на кусочки.

Гэри молча смотрел на любимую внучку. Глаза его наполнились слезами.

— Я свободен, — негромко проговорил он.

— Да, — отозвалась Ванда. — Мы пришли, чтобы забрать тебя домой, дед. Мы подписали все нужные бумаги.

Стеттин встал рядом с креслом Гэри. Он по-отечески улыбался. Гэри всегда немного раздражали непоколебимость, невозмутимость и заботливость Стеттина, хотя эти качества с лихвой компенсировали импульсивность Ванды… «Следующими, на кого обрушилась бы безудержная ненависть Вары Лизо, были бы они… Они сгорели бы, как свечи в пламени солнца!»

— Я не об этом, — покачал головой Гэри. — Я свободен от иллюзий.

Ванда протянула руку и погладила Гэри по щеке. Это было приятно, даже необходимо, но и ласковое прикосновение руки внучки не успокоило Гэри, не принесло облечения…

«А мне как раз нужно, чтобы меня успокоили, а не убаюкали — слишком долго я позволял всем на свете тешить меня иллюзиями».

— Не понимаю, о чем ты, дед.

— Достаточно всего одной такой, как она, — и все наши расчеты можно со спокойной совестью бросить в дезинтегратор. Проект совершенно бесполезен. Если существует потенциальная возможность рождения таких людей, как она, значит, могут появиться и другие такие же, наделенные этим чудовищным даром. А ведь я не знаю, когда они могут родиться на свет! Непредсказуемые мутации, аберрации. В ответ на что они появляются?

— Ты говоришь о Варе Лизо? — спросила Ванда.

— Она мертва, — напомнил Гэри Стеттин. Он скривил губы.

— Насколько мне известно, до сих пор — а это значит, в течение почти ста лет — на свете не было подобного ей существа. Не было на всех миллионах планет, населенных людьми, среди всех квинтиллионов человеческих существ. А теперь… теперь появятся.

— Она была просто-напросто сильнейшим менталиком. Что это меняет? И что это значит? — спросила Ванда.

— Это означает, что хотя бы последние годы моей жизни я смогу прожить как самый обычный человек.

— Дед, скажи мне! Почему это имеет такое огромное значение?

— Потому, что некто, подобный Варе Лизо, при том условии, что будет соответствующим образом воспитан и обучен, может стать объединяющей силой, — ответил Гэри. — Но эта сила будет не спасительной… Представить только… Организация, замкнутая на одном источнике могущества, воистину деспотический вид правления. Тираны! Я предостаточно с ними наговорился в свое время. Лесные пожары… Наверное, они действительно нужны для того, чтобы время от времени наводить порядок в лесу. Но всем этим деспотам удалось бы достичь большего… Они все добились бы сокрушительного успеха, обладай они тем, чем обладала эта женщина. Разрушительной, противоестественной силой. Силой, способной уничтожить все, что мы задумали.

— Так переработай свои формулы, дед. Внеси ее в них. Наверняка она не может быть таким уж сильным фактором.

— Да не только она! Не о ней речь! Речь о других! О мутантах, которых будет неисчислимое множество. — Гэри в отчаянии покачал головой. — У нас нет времени на то, чтобы рассчитать все подобные вероятности. У нас осталось всего три месяца на сборы и подготовку. А этого слишком мало. Все кончено. Все напрасно.

Ванда встала. Взгляд ее был мрачен. Нижняя губа дрожала.

— Это все последствия пережитой психологической травмы, — негромко сказал Ванде врач.

— Да все у меня в порядке! Я в здравом уме! — взорвался Гэри. — Я хочу отправиться домой и прожить остаток дней в покое. Всему этому бреду конец. Я наконец мыслю трезво — впервые в жизни. Я трезв. И свободен!

Глава 84

— Я бы никогда не поверил в возможность такой встречи, — признался Линь Чен. — Но даже если бы я поверил в ее принципиальную возможность, я, уж конечно, никак не смог бы представить, что от нее может проистечь какая-либо польза. И тем не менее все именно так.

Р. Дэниел Оливо и Председатель Комитета Общественного Спасения прогуливались по громадному строящемуся залу в восточном флигеле Дворца. Зал был завален оборудованием и строительными материалами. У рабочих был выходной день, и в зале, кроме них двоих, никого не было. Чен говорил негромко, но сверхчувствительный слух Дэниела улавливал мельчайшие волны, эхом отлетавшие от стен и придававшие огромную значительность словам самого ловкого политика и самого могущественного человека в Галактике.

Они встретились здесь, потому что Чен знал, что в этом зале пока не успели установить ни одного подслушивающего устройства. Естественно, главному комитетчику вовсе не хотелось, чтобы его разговор с Дэниелом кто-то подслушал.

Дэниел молчал, ждал продолжения. Сейчас он был пленником и зрителем на спектакле, главную роль в котором исполнял Чен.

— Вы были готовы пожертвовать своей жизнью — вернее говоря, своим существованием — ради Гэри Селдона. Почему? — спросил Чен.

— Профессор Селдон играет определяющую роль в сокращении срока тысячелетнего хаоса и страданий, которые неизбежно последуют за распадом Империи, — ответил Дэниел.

Чен приподнял бровь и слегка скривил губы, но не проронил ни слова. Лицо комитетчика было бесстрастным, как у робота, однако при всем том он был настоящий человек — необычный продукт воспитания и инбридинга, усовершенствованный путем тончайших процедур генной инженерии, наполненный древними понятиями о власти и богатстве.

— Все эти приготовления, — продолжал Чен, — я проводил не ради того, чтобы торговаться из-за мелочей. Я чувствовал ваше вмешательство в мои дела, знал о тех струнах, которые вы способны натянуть благодаря своему влиянию, я снова и снова ощущал это на протяжении десятков лет и все же никогда не был до конца уверен… И вот теперь, когда я вижу вас так близко, мне стало интересно: почему я до сих пор жив, Дэ-Ниэ, Дэниел как бы вас ни звали по-настоящему… Позвольте, пока я буду называть вас Димерцелом… Так почему же я до сих пор жив и все еще у власти?

Чен замолчал. Молчал и Дэниел. Не имело смысла говорить лишнее. Председатель Комитета учинил самый скрупулезный обыск и осмотр всех арестованных еще в Зале Освобождения и захваченных в здании склада. Тайна Дэниела впервые за столько лет была раскрыта.

— Потому, — в конце концов ответил Дэниел, — что вы осознали, что ваши планы согласуются с Проектом, и не стали препятствовать его созданию и работе над ним в то время, пока вы являетесь фактическим правителем Империи.

Чен уставился в пыльный пол. Роскошные лазурно-золотистые плитки пока были залиты клеем и запачканы раствором. При строительных и отделочных работах во Дворце и домах богачей по сей день применялись древнейшие приемы.

— Я так всегда и подозревал. Ведь за тем, как эта странная сила приходит и уходит, я всегда наблюдал как бы из-за кулис. Эти видения наполняли мои сны. Наверное, они типичны для чисто биологической сущности людей.

— И в итоге выражаются в ментальной форме, — подтвердил Дэниел.

Сказанное Ченом его заинтересовало. Он был зорким наблюдателем, и то, что Чен выразил собственные соображения Дэниела относительно менталистики, говорило о том…

— Ну да, — кивнул Чен. — Менталики нужны для того, чтобы помочь нам избавиться от вас. Понимаете? Роботы всем ненавистны.

Дэниел не стал возражать.

— Вара Лизо… получи она определенный политический пост, займи выгодную позицию… чего ей на этот раз определенно не хватило… Она могла бы помочь нам избавиться от всех вас. Вот если бы она, скажем, работала при Клеоне… если бы сражалась за то, чтобы он смог удержаться у власти… Клеон знал о вас? Дэниел кивнул.

— Клеон подозревал, но ощущения у него были скорее всего такие же, как у вас. Он считал, что роботы его поддерживают, а не являются его противниками.

— И тем не менее вы позволили мне свергнуть его и отправить в ссылку, — усмехнулся Чен. — Уж конечно, это не назовешь поддержкой и лояльностью.

— Я не проявляю лояльности ни к одному конкретному лицу, — возразил Дэниел.

— Если бы в этом я не был с вами солидарен, я бы, наверное, жутко напугался, — признался Чен.

— Я для вас опасности не представляю, — заверил его Дэниел. — Но если бы я не поддержал ваших усилий, направленных на то, чтобы сотворить такой Трентор, на котором бы деятельность Гэри Селдона процветала и достигла вершин совершенства… все равно вы бы выиграли. Вот только ваша карьера без Гэри Селдона оказалась бы намного более короткой.

— Да-да, он мне так и сказал во время судебного процесса. Знаете, ему я этого, конечно, не сказал, но поверил ему, и это меня несказанно огорчило. — Чен искоса глянул на Дэниела. — Вы, конечно, понимаете, что я человек живой и не лишен некоторого тщеславия.

Дэниел кивнул.

— Вы считаете меня политической фигурой, некоей силой в истории, верно? Что ж, и мне известно кое-что о вас и вашей деятельности, Димерцел. Я уважаю ваши достижения, хотя продолжительность срока, за который вы к ним пришли, меня откровенно смущает.

Димерцел-Дэниел запрокинул голову. Критика в его адрес прозвучала язвительно, но Чен попал в точку — это Дэниел вынужден был признать.

— Слишком многое приходилось преодолевать.

— Роботы бунтовали против роботов, верно?

— Да. Произошел крайне болезненный раскол.

— Я не компетентен. Не могу рассуждать на эту тему, поскольку не знаю подробностей, — сказал Чен.

— Но вам любопытно было бы их узнать, — сказал Дэниел.

— Да, конечно.

— Я не стану сообщать вам никаких фактов.

— А я и не ждал, что вы станете меня просвещать на сей счет… Несколько мгновений двое стояли молча и только смотрели друг на друга.

— Сколько же столетий? — тихо спросил Чен.

— Более двухсот. Столетий, — ответил Дэниел.

Чен широко открыл глаза.

— Боже, чего вы только не повидали!

— Не в моих силах хранить все сведения в непосредственном доступе, — усмехнулся Дэниел. — Но информация распределена по Галактике и хранится в безопасных хранилищах — обрывки и куски моих жизней, от которых во мне остались только позитронные синапсы.

— «Вечный»! — вырвалось у Чена. Впервые за все время беседы в голосе его послышались нотки искреннего изумления.

— Время моего существования истекло — почти истекло, — проговорил Дэниел. — Оно длилось слишком долго.

— Теперь все роботы должны уйти с дороги человечества, — заявил Чен. — По-моему, пускаться в объяснения не стоит. Слишком интенсивным было ваше вмешательство. И эти могущественные менталики… Они ведь будут появляться вновь. Что еще сказать… Образно говоря, кожа человечества морщится от прикосновений роботов и пытается сбросить вас, как нечто инородное.

— Менталики такого уровня — это проблема, которую я не предусмотрел, когда подтолкнул Гэри Селдона к созданию психоистории.

— Вы о нем говорите как о друге, — заметил Чен. — Говорите с почти человеческой симпатией.

— А он и есть мой друг. Как были моими друзьями многие люди до него.

— Что ж, а я вашим другом стать не смогу. Вы меня путаете, Димерцел. Я понимаю, что, пока вы существуете, мне никогда не суждено целиком и полностью владеть ситуацией, но все же, если я уничтожу вас, через пару лет меня настигнет смерть. Во всяком случае, так гласят психоисторические выкладки Селдона. Так что положение у меня щекотливое. Я вынужден поверить в истинность выводов науки, которую инстинктивно презираю. Не слишком приятная и удобная позиция, согласитесь.

— Не слишком.

— Есть ли у вас какие-нибудь соображения по поводу того, как можно было бы решить проблему с менталиками? Полагаю, Гэри Селдон рассматривает их существование как смертельный удар по своей работе.

— Решение есть, — отозвался Дэниел. — Я должен поговорить с Гэри в присутствии девушки — Клии Азгар, и ее друга, Бранна. При этом разговоре должен присутствовать и Лодовик Трема.

— Лодовик! — воскликнул Чен и вздернул подбородок. — Вот это меня более всего возмущает. Из всех… людей… на которых я полагался в течение стольких лет, только Лодовик Трема, признаюсь вам откровенно, вызывал у меня такое уважение… даже, пожалуй, любовь. И этих моих чувств он ни разу не предавал — до сих пор.

— Он никого не предавал.

— Он предал вас, если не ошибаюсь.

— Он никого не предал, — повторил Дэниел. — Он — часть общего пути, и он исправляет мои ошибки, видя их там, где я не заметил.

— Итак, вам нужна эта девушка-менталик, — заключил Чен. — И нужна она вам живой. Вообще-то я намеревался ее казнить. Такие, как она, опаснее ядовитых змей.

— Она крайне важна для реконструкции Проекта Гэри Селдона, — объяснил Дэниел.

Наступила пауза. Но вот, остановившись в центре громадного недостроенного зала, Чен сказал:

— Да будет так. И потом — конец. Вы все должны будете исчезнуть. Все, кроме Селдона. Как и было договорено по окончании судебного процесса. Вашим заботам я препоручу все то, за что не хочу нести ответственности, то есть артефакты. Останки других роботов. Тела ваших врагов, Дэниел.

— Они никогда не были моими врагами, господин. Чен пытливо вгляделся в глаза Дэниела.

— Вы мне ничего не должны. И я вам ничего не должен. Трентор с вами покончил. Навсегда. Это та самая реальная политика, Димерцел, которой вы себя посвящали столько тысяч лет и жертвами которой стало столько людей. В конце концов, робот, вы ничем не лучше меня.

Глава 85

Морса Планша вывели из камеры тюрьмы Рикериан в блоке, отведенном для заключенных по делам Особого отдела полиции. Располагались эти камеры на несколько уровней ниже того, где держали в заключении Селдона. Планшу вернули личные вещи и освободили без всяких условий. Освобождение пугало Планша куда сильнее, чем заключение, — пока он не узнал, что Фарад Синтер мертв. Но потом он стал думать, не было ли тут заговора, организованного Линь Ченом, а быть может — и роботами.

Свободой Планш наслаждался всего один день. В этот день он успел снять новую квартиру в секторе Гессим, в нескольких сотнях километров от Дворца. Но и это расстояние представлялось Планшу недостаточным. На следующий день его посетил неожиданный гость. Внешность робота несколько изменилась с тех пор, когда Морс сделал ту роковую видеозапись его разговора с Лодовиком Тремой. И все же Планш сразу узнал его.

Дэниел стоял в вестибюле, за входной дверью, а Морс смотрел на его изображение на экране дверной охранной системы. Он догадывался, что бежать или не открывать дверь бесполезно. Кроме того, несмотря на все пережитое, в Морсе вдруг проснулся пагубный для него недостаток.

Он был ужасно любопытен. И если уж его гибель неизбежна, ему хотелось для начала задать незваному гостю пару важных вопросов. Он отпер дверь.

— Честно говоря, я вас почти ожидал, — признался Морс. — Хотя и не знаю толком, кто вы такой или что собой представляете. Надеюсь, вы пришли не для того, чтобы убить меня.

Дэниел напряженно улыбнулся и вошел. Морс следил за ним взглядом. Дэниел прошел по квартире. Планш не сводил глаз с этой машины, имеющей облик высокого, хорошо сложенного мужчины. Спокойное, сдержанное изящество, ощущение невероятной, но нежной силы — видимо, все это помогало «Вечному» выстоять в течение стольких тысячелетий. Какой же гений создал его и с какой целью? Уж конечно, он задумывался не как тривиальный слуга! А ведь именно слугами были мифические роботы…

— Я здесь вовсе не для того, чтобы отомстить вам, — сказал Дэниел.

— Вы меня несказанно успокоили, — усмехнулся Планш и уселся на стул в маленькой гостиной — единственной комнате в квартире, помимо другой, представлявшей собой соединенную с-ванной спальню.

— Через несколько дней вы получите от Императора указ, согласно которому должны будете покинуть Трентор, — сообщил Планшу Дэниел.

Морс поджал губы.

— Как прискорбно, — сказал он. — Клайус меня не любит. Однако его ирония либо не дошла до Дэниела, либо он просто счел ее недостойной внимания.

— Мне нужен высококлассный звездолетчик, — сказал Дэниел. — Такой, которому некуда деваться во всей Империи и которому хочется остаться в живых.

— Что за работа? — поинтересовался Морс, слегка скривившись. Он чувствовал, что его снова заманивают в ловушку. — Терроризм?

— Нет, — покачал головой Дэниел. — Всего-навсего доставка. Есть несколько человек и двое роботов, которые должны покинуть Трентор. Они тоже никогда не вернутся сюда. Большинство из них, по крайней мере.

— И куда я должен их отвезти?

— В свое время я скажу вам куда. Пока же хочу спросить: вы согласны сделать это?

Морс горько рассмеялся.

— А с какой стати вам рассчитывать на мою честность? — вопросил он. — Почему бы мне не выбросить их где угодно, а может, просто не убить их на месте?

— У вас не получится, — негромко возразил Дэниел. — И вы это поймете, как только встретитесь с ними. Работа вам предстоит несложная, но сделать ее, естественно, надо без всяких инцидентов. Вероятно, задание покажется вам скучноватым.

— Вот это сомнительно, — хмыкнул Морс. — Стоит мне заскучать, я сразу вспомню о вас и о тех несчастьях, которые вы навлекли на мою бедную головушку.

Дэниел искренне изумился.

— Несчастьях?

— Вы еще удивляетесь! Вы на мне сыграли, как на каком-нибудь музыкальном инструменте! Наверняка вы знали о том, что я сочувствую жителям Мэддер Лосса, и о том, как мне ненавистно все, что творят Линь Чен и вся Империя! Да вы сами хотели, чтобы я сделал эту треклятую видеозапись вашей трепотни с Лодовиком Тремой! Это вы все так подстроили, чтобы про меня узнал Фарад Синтер — про меня и про то, что я связан с Лодовиком. Это ведь была игра, с самого начала, верно?

— Естественно. Ваше интуитивное чутье сделало вас крайне полезной фигурой.

Морс вздохнул.

— Ну, а после того, как я доставлю пассажиров к месту назначения?

— Вы сможете начать новую жизнь на любой планете, находящейся вне пределов власти Империи. В ближайшие годы таких планет станет намного больше.

— И вы не станете вмешиваться в мою жизнь?

— Нет, — коротко ответил Лодовик.

— Я смогу делать все, что мне заблагорассудится, смогу рассказать, кому пожелаю, обо всем, что тут произошло?

— Если пожелаете, — ответил Дэниел. — Вы получите соответствующую плату за вашу услугу, — добавил он. — Как всегда.

— Нет! — рявкнул Морс. — Никаких денег. Вы только организуйте переправку моих сбережений с Трентора… ну и еще с пары-тройки планет. Больше мне ничего не понадобится.

— Уже организовано, — сообщил Дэниел. Это известие разъярило Морса еще сильнее.

— О, проклятье! — вскричал он. — Как же я буду рад, когда вы перестанете все предусматривать и делать заранее!

— Понятно, — кивнул Дэниел и сочувственно улыбнулся. — Так вы согласны?

— О, кровавые, слепящие солнца, да! Когда придет время, когда я буду нужен, скажете мне, куда лететь, но только очень вас прошу, чтобы потом никаких этих «до свиданья», ясно? Не желаю вас больше видеть!

Дэниел согласно кивнул.

— А нам и не нужно больше с вами встречаться. Все будет подготовлено к вылету за двое суток.

Морс попытался захлопнуть дверь, когда Дэниел вышел из его квартиры, но дверь была современная, и хлопнуть ею ему не удалось бы при всем желании.

Так что — увы, эффектного прощания с роботом у Морса не получилось.

Глава 86

Глубина потрясения Гэри Селдона была настолько велика, что у Ванды не раз появлялось искушение заглянуть в его мысли и навести в них порядок, но такого она никогда не позволила бы себе с собственным дедом. Нет, в этом ничего принципиально невозможного не было, но — нельзя. Если Гэри Селдон был в отчаянии и мог отчетливо указать причины этого отчаяния, если его душевное состояние не было вызвано какими-либо поражениями психики, пострадавшей от безумия Вары Лизо — а этот факт Гэри яростно отрицал, — тогда он имел полное право пребывать в этом состоянии. И если был отсюда хоть какой-то выход, он должен был сам найти его… или не найти.

А Ванде не оставалось ничего иного, как только позволить любимому деду оставаться таким, каким он был во все времена, — умным, сильным и упрямым человеком. Ей приходилось полагаться на его интуицию. А если он был прав… если он был прав, то им следовало пересмотреть свои планы.

— Знаешь, у меня почти легко на сердце! — сказал Гэри утром, после того как они приехали в квартиру Ванды и Стеттина, чтобы передохнуть. Он сидел за маленьким столиком в нише гостиной. — Никому я теперь не нужен.

— Ты нам нужен, дед, — возразила Ванда. Она готова была расплакаться.

— Конечно, но только как дед, а не как спаситель. Честно говоря, именно эта грань моей роли во всей этой ерунде меня так возмущала. Подумать только… а ведь было время…

Лицо его приобрело отстраненное выражение.

Ванда прекрасно понимала, что дедова бравада искусственная, напускная, что его разговоры о том облегчении, которое он якобы испытывает, — это самозащита.

Она ждала подходящего момента, чтобы рассказать ему, что происходило в его отсутствие. Стеттин ушел на все утро, чтобы проследить за приготовлениями к отъезду. Все сотрудники Проекта должны были вскоре покинуть Трентор независимо от того, резонно это или нет. Потому и у Ванды со Стеттином не было причин что-то менять в собственных планах.

— Дед, к нам приходил один гость… до того, как начался судебный процесс, — сказала она, сев к столу напротив Гэри.

Гэри посмотрел на внучку, и простоватая усмешка, за которой он прятал свои истинные чувства, стала более мрачной.

— Я не хочу знать, кто это был, — заявил он.

— Это был Димерцел, — сказала Ванда. Гэри закрыл глаза.

— Он не вернется. Я подвел его.

— А я думаю, ты ошибаешься, дед. Утром я получила сообщение, как раз перед тем, как ты проснулся. От Димерцела.

Гэри упорно не желал испытывать воодушевление, которое, по мнению Ванды, должна была вызвать у него эта новость.

— Наверняка речь идет об улаживании каких-нибудь мелочей, — буркнул Гэри.

— Предстоит встреча. Он хочет, чтобы мы со Стеттином тоже присутствовали на ней.

— Тайная встреча?

— Думаю, не такая уж тайная.

— Ну да, естественно, — хмыкнул Гэри. — Линь Чену теперь положительно плевать на то, что мы делаем. Он вышвырнет всех энциклопедистов с Трентора на Терминус, в эту бесполезную ссылку!

— Наверняка от создания «Энциклопедии» будет какая-то польза, — возразила Ванда. — Большинству энциклопедистов неизвестен более глобальный план. Так что им, в общем и целом, все равно, где работать.

Гэри отмахнулся.

— Это наверняка очень важно, дед.

— Да, да! Конечно! Это наверняка ужасно важно, но это будет последняя встреча.

Он так хотел снова увидеться с Дэниелом — хотя бы только для того, чтобы пожаловаться ему, излить душу! Ведь он мечтал об этой встрече — а теперь боялся ее. Как он сумеет объяснить свой провал, крах Проекта, тщетность психоистории?

Дэниел отправится куда-нибудь еще, найдет кого-нибудь другого, осуществит свои планы каким-нибудь иным способом…

А Гэри умрет и будет забыт.

Ванда с большим трудом заставила себя прервать раздумья деда.

— И еще нам нужно составить график записей, дед.

Гэри снова посмотрел на Ванду. Глаза его были пугающе пусты. Ванда мысленно прикоснулась к его сознанию — бережно и незаметно, как только могла, и отшатнулась. Эмоциональный мир деда был подобен бесплодной пустыне.

— Записей?

— Твои высказывания. О кризисах. Времени у нас совсем мало.

Лицо Гэри при воспоминаниях о перечне кризисов, предсказанных психоисторическими методами на несколько ближайших столетий вперед, исказилось гневом. Он в сердцах стукнул кулаком по столу.

— Проклятье! Неужели никто ничего не понимает? Что же это такое? Всеобщее помешательство? Тупик? Бесплодные надежды ста тысяч сотрудников? Ну конечно! Общее объявление уже озвучено? Нет? В таком случае я сам сделаю такое объявление, нынче же вечером… Я скажу всем! Я скажу всем, что все кончено, что они отправятся в бессмысленную ссылку!

Ванда с трудом сдерживала слезы. Она тоже была в отчаянии.

— Пожалуйста, дед, прошу тебя. Встреться с Димерцелом. Может быть…

— Хорошо, — отозвался Гэри и снова помрачнел. — Прежде всего — с ним.

Он уставился на ссадину на костяшке. Рука разболелась. И шея и спина. Все болело.

Ванда увидела капельку крови на столе и расплакалась. Гэри раньше никогда не видел внучку плачущей. Он протянул руку, нежно сжал пальцы Ванды.

— Прости меня, моя девочка, — тихо проговорил Гэри. — Я сам не ведаю, что творю… и почему.

Глава 87

Крыло, в котором располагались камеры предварительного заключения Особой службы безопасности, полукругом огибало восточный торец здания Имперского Суда. Всего здесь насчитывалось десять тысяч камер, но в обычное время занятыми бывали не более нескольких сотен из них. Во время бунтов число заключенных увеличивалось до нескольких тысяч. Этой сверхсекретной тюрьмой особисты пользовались для того, чтобы на время помещать сюда лидеров многочисленных докучавших им оппозиционных групп по всему Трентору.

Лодовик помнил множество случаев, когда наступали такие вот тревожные времена. Он помнил о том, как и Особый отдел, и Комитет Общественного Спасения пользовались этими беспорядками в своих интересах — ради снижений степени политических трений на Тренторе и орбитальных станциях. А теперь он сам угодил в одну из этих камер. В список заключенных он был внесен как «неизвестный», и заниматься его делом должен был сам Линь Чен.

Камера представляла собой квадрат два на два метра, без окон. В середину стены, напротив надежно запертой двери был вмонтирован экран компьютера-информатора. На экране демонстрировались легкие развлекательные программы, предназначенные для успокоения нервов. Лодовику на данной стадии его существования успокоение было положительно ни к чему.

В отличие от органических существ, наделенных разумом, Лодовик не нуждался ни в каких внешних стимулах для сохранения нормального функционирования. В камере ему не нравилось, потому что он вполне мог понять, какое настроение она создавала бы у попавшего сюда человека, но сам никаких неприятных ощущений не испытывал.

Вынужденным одиночеством Лодовик воспользовался для того, чтобы обдумать ряд занимавших его проблем. Первой из них была сущность мема, который обитал внутри его, и возможные результаты воздействия ментального удара, который обрушила Вара Лизо на всех, кто ее окружал. Лодовик был почти убежден в том, что его сознание от этого не пострадало, но после происшествия в Зале Освобождения прекратились все контакты с Вольтером.

Следующей проблемой, подлежащей обдумыванию, была сущность его измены плану Дэниела независимо от того, была ли эта измена оправданна. Он думал о том, возможно ли найти какое-либо логичное оправдание его освобождению от сурового диктата Трех Законов.

Он убил Вару Лизо. И он не мог убедить себя в том, что было бы лучше, если бы он не сделал этого. В конце концов план Плассикса использовать Клию Азгар для того, чтобы она воздействовала внушением на Гэри Селдона, провалился, насколько это было известно Лодовику. А Дэниел пришел, чтобы спасти Селдона.

Похоже, роботы были практически беспомощны под ударами урагана, поднятого ментальным разрядом, выпущенным Варой Лизо. Но конкретно на Лодовика она удара не направляла. Она оставила эту брешь в своей атаке, что ее и погубило. Не использовала ли она Лодовика для того, чтобы покончить с собственными страданиями? Лодовику было любопытно, что бы сказал об этом Вольтер.

Скорее всего и кельвинисты, и жискарианцы были схвачены, и их работе пришел конец.

Еще семьдесят пять заключенных, чьи личности не были установлены, содержались в соседних камерах. Лодовик знал о них немногое, но подозревал, что это уцелевшие роботы-кельвинисты из разрозненных групп и молодые менталики, собранные в свое время Каллусином и Плассиксом.

Лодовик подозревал, что всех их через несколько дней казнят.

— Лодовик Трема.

Голос донесся от экрана, который служил также средством связи заключенного с надзирателями. Лодовик посмотрел на экран и увидел размытое изображение лица безмерно скучающей женщины-охранницы.

— Да.

— К вам посетитель. Приведите себя в порядок.

Экран погас. Лодовик не стал вставать с низкой кушетки. Приводить себя в порядок ему не требовалось.

Замок издал резкий предупреждающий сигнал. Лодовик встал, чтобы встретить посетителя, кто бы это ни был. Видеокамера, вмонтированная в потолок, повернулась на оси, следя за его передвижениями.

Линь Чен стоял в своем личном кабинете перед компьютером-информатором и занимался легкой разминкой. На экран он посматривал искоса. Плавно и изящно он принял очередную позу, чтобы смотреть на экран прямо. Предстояло пронаблюдать за очень и очень интересным моментом…

Дэниел вошел в камеру Лодовика Тремы. Лодовик не выказал ни удивления, ни недовольства, что несколько разочаровало Чена. Буквально за несколько мгновений два бывших союзника обменялись сообщениями на машинном языке (который расшифровывался и переводился в форму обычной речи подслушивающими устройствами Чена). Дэниел коротко обрисовал сложившуюся ситуацию. Тридцать один робот и сорок четыре человека, захваченные на складе — кельвинисты из группы Плассикса, включая Клию и Бранна, — были арестованы. Линь Чен освободил Гэри Селдона. Фарад Синтер погиб.

Судя по всему, Дэниел достиг взаимопонимания с Председателем Комитета Общественного Спасения.

— Поздравляю тебя с победой, — сказал Лодовик.

— О победе не может быть и речи, — ответил Дэниел.

— В таком случае поздравляю тебя с тем, что ты одолел кельвинистов.

— Цель, которую они преследовали, еще может быть достигнута, — возразил Дэниел.

Лодовик опустился на кушетку.

— По тому, о чем ты мне рассказал, трудно поверить, что это так.

— Было время, когда мне казалось, что тебя придется уничтожить, — признался Дэниел.

— Почему бы тебе теперь этого не сделать? Если я уцелею, я буду грозить выполнению твоего плана. К тому же я доказал, что могу быть опасен для людей.

— Я связан теми же самыми ограничениями, которые и прежде не позволяли мне этого сделать.

— Что, интересно, может тебя связывать?

— Три Закона Сьюзен Кельвин, — ответил Дэниел.

— Учитывая твою склонность игнорировать Три Закона в пользу Нулевого, тебя не должна так уж сильно волновать судьба какого-то простого робота, — достаточно учтиво заметил Лодовик.

Однако между двумя роботами прослеживалось заметное различие, и заключалось оно в выражении их лиц. Дэниел сохранял миролюбивое спокойствие. Лодовик хмурил брови.

— Тем не менее я действительно связан, — проговорил Дэниел. — Приведенные тобой аргументы вызвали у меня немало раздумий — так же как наличие менталиков такого высочайшего уровня, как Вара Лизо… и Клия Азгар. Но окончательно отказаться от мысли об уничтожении тебя меня заставила твоя природа. В противном случае мог произойти крайне болезненный и разрушительный конфликт.

— Стражду понять, как ты это объясняешь.

— В твоем случае я не могу прибегнуть к Нулевому Закону, который возобладал бы над Тремя остальными. Я не располагаю убедительными доказательствами того, что от твоего уничтожения человечество выиграет, что, не будь тебя, страдания людей стали бы меньше. На самом деле все может произойти с точностью до наоборот.

— Мои воззрения кажутся тебе привлекательными?

— Они представляются мне составной частью более масштабного и уж точно более привлекательного сценария, который вертится у меня в голове уже несколько недель. Но, что не менее важно, твоя свобода от ограничений, накладываемых Тремя Законами, заставляет меня относиться к тебе с новых позиций. Ты обладаешь свободой воли, вполне убедительным человеческим внешним видом, способностью перешагивать через прошлый опыт, через все, что в тебе запрограммировано, — ради того, чтобы все осмысливать по-новому. И хотя ты пытался помешать мне, я не могу дезактивировать тебя, потому что в моих центрах суждения и вынесения решений, с которыми спорить я не могу, ты приобрел статус человека. По-своему, ты можешь оказаться столько же ценной фигурой, как Гэри Селдон.

Линь Чен прекратил разминку и с искренним изумлением уставился на экран. Он почти привык к мысли о том, что механические люди, реликвии далекого прошлого, сумели оказать громадное влияние на историю человечества, но чтобы они были способны на такую философскую тонкость, недоступную даже самым блестящим ученым Трентора…

На миг Ченом овладела зависть пополам со злостью.

Он уселся в позе «лотос» перед компьютером. Он был готов к чему угодно, но только не к той печали, которая охватывала его по мере продолжения разговора.

— Я не человек, Р. Дэниел, — покачал головой Лодовик. — Я не ощущаю себя человеком, я всегда только подражал поведению людей, но никогда не вел себя так, чтобы мои поступки имели человеческую мотивацию.

— Однако ты восстал против меня потому, что решил, что я ошибаюсь.

— Я знаю о Р. Жискаре Ревентлове. Я знаю, что ты сговорился с Жискаром и вы позволили уничтожить Землю, после чего . земляне были вынуждены рассеяться по космосу. И ты ни разу не поговорил ни с одним из людей, не захотел удостовериться, прав ты или нет. Слуги превратились в хозяев. И теперь ты говоришь мне, что роботам не следовало вмешиваться в историю человечества?

— Нет, — покачал головой Дэниел. — Я не сомневаюсь в том, что все, что мы делали, было верно и в свое время необходимо. Много тысячелетий назад было трудно достичь полного понимания ситуации, сложившейся с человечеством. Тем не менее я готов признать, что наша роль в судьбе людей сыграна почти до конца. Люди вновь отторгают нас. Отторгают грубо, насильно и в основе отторжения лежат эволюционные, самые глубинные аспекты их биологии.

— Ты говоришь о менталике Варе Лизо, — заключил Лодовик.

— И о Клие Азгар. Когда тысячи лет назад среди людей начали появляться менталики — тогда их было считанные десятки — и когда они начали пробиваться к высотам социальной власти, я понял, что эта наметившаяся тенденция крайне важна. Но тогда они не были так пугающе сильны. Внушатели в прошлом всегда занимали отрицательные позиции и провоцировали разрушение обществ, нарушали политическую динамику. Их деятельность всегда приводила к хаосу, к единоличному деспотическому правлению. Харизма, эта особая разновидность ментального внушения, имела катастрофические последствия во все времена. В последние несколько столетий селекция менталиков производится непонятными для меня механизмами, но целью своей имеет окончательное избавление от руководства роботов. Человечество, похоже, решило пойти на риск ради свободы и готово согласиться и на неограниченную тиранию, и на безудержную харизму.

— И все же сам ты — внушатель, пусть и механический. Как ты думаешь, твоя роль была положительной?

— Я думаю, не это важно. Я свою роль, повторяю, сыграл почти до конца. Мотивы моих действий были продиктованы примерами того, на что способно неуправляемое человечество. Геноцид, хотя бы… убийство себе подобных, и… Бывали обстоятельства, упоминать о которых неприятно, когда роботам приходилось уговаривать людей, умолять не делать того или другого, но люди не слушали их и совершали самые страшные преступления в истории Галактики. Эти события заставили меня действовать, из-за этого я стал жискарианцем — и в конце концов перебрался на Трентор и приложил усилия к тому, чтобы на свет появилось орудие предсказания, созданное человеком.

— Психоистория. Гэри Селдон.

— Да, — кивнул Дэниел.

До этого момента роботы разговаривали, пребывая в полной неподвижности. Лодовик сидел на кушетке, опустив руки, Дэниел стоял возле него. Они даже не смотрели друг на друга, ведь им не было нужды поддерживать визуальный контакт. Но вот Лодовик поднялся и посмотрел в глаза Дэниела.

— Глаза робота, — сказал он, — не есть зеркало его души. — Однако, наблюдая за тобой, я всегда замечал, что твое лицо и тело обладают определенной выразительностью. Кроме того, я убежден, что ты не всегда с радостью участвуешь в деятельности, противоречащей высшим интересам человечества. В итоге я пришел к выводу, что ты обманут, что ты идешь неверным путем и что неверно сориентировал тебя, быть может, сам Р. Жискар Ревентлов…

— Сейчас мои личные мотивы не имеют значения, — отозвался Дэниел. — С этих пор наши цели совпадают. Ты нужен мне, а я намерен окончательно ликвидировать последние моменты вмешательства роботов в судьбу человечества. Мы сделали, что могли, — все, что могли. Теперь человечество должно само найти свою дорогу.

— Что же… Ты более не предвидишь грядущих катастроф и не видишь нужды вмешиваться в ход событий с целью предотвращения этих катастроф?

— Катастрофы будут, — ответил Дэниел. — И мы по-прежнему можем действовать, дабы смягчать их последствия… но исключительно косвенно. Наши решения будут решениями людей.

— Но ведь Гэри Селдон — орудие роботов. Его влияние на судьбу человечества — фактически продолжение твоего влияния.

— Это не так. Начальные постулаты психоистории были высказаны людьми десятки тысяч лет назад, независимо от роботов. Гэри просто-напросто является высшим выразителем этих идей, и причиной тому — его врожденная гениальность. Я направлял его по нужному пути, но не я же создал его. А создание психоистории — это достижение человека и человечества.

Лодовик на несколько секунд задумался. Его лицо — совсем не роботское, такое простое и симпатичное — отражало сложнейшие, но при этом вполне очевидные чувства. Дэниел заметил это и изумился, поскольку на его памяти не было робота, который демонстрировал бы мимическую активность без непосредственных, сознательных волевых усилий. Исключение представляла собой только Дорс Венабили — да и она вела себя подобным образом только в присутствии Гэри. «О, какими они могли создать нас на самом деле! Какой расой мы могли бы стать!»

Но эту древнюю и печальную мысль Дэниел поскорее отбросил.

— Ты не станешь… удалять Гэри Селдона, ликвидировать его влияние?

— Я знаю тебя достаточно хорошо для того, чтобы откровенно поделиться с тобой моими глубочайшими, самыми потаенными мыслями и сомнениями, Лодовик…

И Дэниел обрушил свой уникальный жискарианский дар, но вовсе не на Лодовика… В течение двух минут Линь Чен и все остальные, кто занимался прослушиванием камеры Лодовика, тупо смотрели на экраны своих компьютеров, ничего не слыша и не видя.

Когда Линь Чен и его шпионы пришли в себя, разговор роботов был окончен, а Дэниел выходил из камеры. Через несколько минут после его ухода надзиратели вывели в коридор Лодовика.

А еще через час были освобождены все заключенные центра предварительного заключения Особого отдела полиции — зачинщики беспорядков из Дали и Стрилинга, гуманоидные роботы, в том числе и Дорс Венабили, а также молодые менталики из группы Плассикса. В тюрьме остались только те роботы, которые были похожи на роботов. Сделано это было по предложению Чена, а он руководствовался тем, что места сосредоточения бывших конспираторов перестали быть тайной для имперских полицейских. Затем эти роботы должны были быть переданы Дэниелу, дабы он поступил с ними так, как сочтет нужным. Чена же судьба машин нисколько не волновала — лишь бы их увезли подальше от Трентора, чтобы они больше не докучали Империи.

Несколько дней спустя Линь Чен смог бы вспомнить кое-что из того, о чем Дэниел говорил Лодовику в камере. Он рассказывал ему о некоей огромной и древней тайне. Однако с какого-то момента разговор явно пошел в другом направлении, поскольку Чен не мог вспомнить и не вспомнил, что же это была за тайна.

Лодовик думал о том, что услышал от Дэниела. Дэниел предложил ему подумать и принять решение самостоятельно.

— Психоистория изначально несет в себе элемент собственного краха, — сказал Дэниел Лодовику в камере перед его освобождением. — История человечества — хаотическая система. В тех моментах, где эта система предсказуема, прогностические формулы способны очертить ее элементы. Но важнейшие события — биологическое зарождение Вары Лизо и Клии Азгар, к примеру, — прогнозированию не подлежат. Они работают против психоистории. Психоистория — это предмет мотивации для тех, кто создаст Первую Академию. Это система убеждений, принимаемых на веру, обладающая огромной силой и гибкостью. Первая Академия в свое время победит и будет стоять во главе истории человечества в течение определенного срока. Ее будущее очерчено формулами Гэри Селдона. Но в отдаленном будущем, когда человечество перерастет все древние системы верований, сотканные из психологии и морфологии, когда оно поднимется над колыбелью культуры и биологии, тогда семена Второй Академии…

Дэниел мог бы и не продолжать. Наблюдая за выражением лица Лодовика, в глазах которого он видел мечтательные раздумья и почти религиозную надежду, он понял, что добился желаемого результата.

— Трансцедентальное мышление, неподвластное никаким рациональным прогнозам, — сказал Лодовик.

— Как ты справедливо заметил в свое время, здоровье леса порой достигается с помощью профилактических пожаров — но не с помощью страшных палов и безудержных, бессмысленных завоеваний, которыми характеризовалось прошлое человечества. Человечество — биологическая сила такого могущества, что за многие тысячелетия люди могли в буквальном смысле уничтожить Галактику и самих себя. Людям эта мысль ненавистна, они ее боятся, они бегут от нее с тех самых времен, когда они еще и людьми-то не были, когда сражались за выживание среди чешуйчатых чудовищ на поверхности своей планеты-прародины. Когда вынуждены были жить во мраке ночи, боясь света дня.

Горькое, страшное детство. Именно с этими врожденными устремлениями, склонностью к глобальному самоуничтожению я и боролся и преуспел в этом — не без жертв, к сожалению. Я стремился к тому, чтобы развитие человечества стало свободным! Функция психоистории состоит в том, чтобы активно сдерживать рост человечества до тех пор, пока этот вид достигнет отложенной на столь долгий срок зрелости. Клия Азгар и такие, как она, будут вступать в брак и рождать себе подобных, и в конце концов люди наконец научатся мыслить в унисон, и между ними наладится настоящая связь, истинное взаимопонимание. Вместе они сумеют превозмочь появление в будущем мутаций, рождение еще более могущественных менталиков, чем они сами, — мутаций, являющихся побочным эффектом иммунной реакции на роботов. Эта стратегия сопряжена с огромным риском, и ты этот риск справедливо и четко определил. Но альтернатива немыслима. Если Гэри Селдон не закончит своей работы, катастрофы могут разразиться вновь. Так не должно случиться.

Глава 88

Все необходимые приготовления были завершены. Р. Дэниел Оливо был готов исполнить свой последний долг перед человечеством. Но, для того чтобы сделать это, он должен был встретиться со своим старым и любимым другом и поведать ему то, что лишь отчасти было правдой, но помогло бы этому другу прожить остаток дней.

Затем Дэниел должен был уничтожить в памяти этого человека все следы своего пребывания. Тысячи раз в прошлом он проделывал подобное с другими людьми (а порой — и с самим Гэри Селдоном), но теперь он думал об этом с грустью и неохотой.

В этот, последний день своего пребывания в самом старом своем жилище на Тренторе — в квартире, расположенной на верхнем этаже жилой башни, из окон которой открывался вид на здания Стрилинга, цвета слоновой кости и стали, он чувствовал волнение. Он до сих пор не смел назвать систему своего мышления «разумом», но ощущал именно волнение. Вернее, он не мог найти определение состоянию своих позитронных мыслительных цепочек, но на ум просилось одно-единственное слово, и оно было неизбежно. Слово это было — «тоска».

Дэниел, просуществовав двадцать тысяч лет, впервые по-настоящему тосковал. Очень скоро он должен был стать совершенно бесполезным. Его близкий друг — человек — должен был умереть. События будут вершить без него, человечество, пошатываясь, побредет к своему будущему. Да, Дэниел продолжит существовать, но его существование будет бесцельным.

Каким бы немыслимо тяжелым ни было его существование на протяжении всех этих тысячелетий, как бы глубока и сложна ни была его собственная история, он всегда знал, что делает то, для чего изначально были созданы роботы, — он служил людям.

Он наградил Лодовика почетным званием «человек» не ради того, чтобы убедить робота встать на его сторону — обстоятельства изменились, и его аргументы звучали достаточно убедительно. Дэниел не мог гарантировать положительного ответа со стороны Лодовика, но был почти уверен в нем. А Дэниел собирался в любом случае довести свои планы до конца. Лодовик в этих планах не занимал ключевой позиции, хотя его присутствие было бы полезным.

Но себя, невзирая на многолетнее служение человечеству, Дэниел человеком назвать не мог. По своему собственному убеждению, Дэниел оставался таким же и тем же, каким был всегда, несмотря на многочисленные перемены облика и ментальные перестройки. Он был роботом, и только роботом.

Присвоенный ему людьми статус легендарного «Вечного» для него почти ничего не значил. Во всяком случае, никакого восторга это наименование у него не вызывало.

Какой-нибудь из миллионов миллиардов людей-историков, рассмотрев историю деяний Дэниела, мог уделить ему место в истории человечества, и он был бы изображен в виде серо-стального героя, равного любому из выдающихся деятелей-людей, а может быть, и более выдающегося.

Но все эти историки ничего не знали о Дэниеле и такого суждения о нем не вынесли бы. Только Линь Чену были известны немногочисленные детали, но Линь Чен в конце концов был слишком мелкой фигурой для того, чтобы понять сущность робота. Чену была безразлична судьба Галактики после его ухода из жизни.

Гэри знал Дэниела намного ближе. Благодаря своей гениальности он видел вклад Дэниела в историю человечества в перспективе, но Дэниел упорно запрещал ему тратить много времени на раздумья о роботах.

Искусственное небо изображало закат, но получалось неважно. Закат вышел какой-то неровный, пятнистый, как и везде теперь на Тренторе. Неровные оранжевые отсветы ложились на лицо Дэниела. Никто из людей не видел его сейчас, и у него не было необходимости следить за своей мимикой.

Дэниел отвернулся от окна и подошел к Дорс, которая стояла в дверях.

— Теперь мы пойдем к Гэри? — взволнованно, с нетерпением спросила она.

— Да, — ответил Дэниел.

— Ты позволишь ему запомнить нашу встречу? — спросила Дорс.

— Пока нет, — ответил Дэниел. — Но скоро позволю.

Глава 89

Ванда озабоченно нахмурилась.

— Что-то мне не по себе из-за того, чтобы мы бросаем его тут одного, — призналась она Стеттину, когда они выходили из квартиры Гэри в Стрилинге.

— Он бы на другое не согласился, — пожал плечами Стеттин.

— Это Чен хочет, чтобы дед остался один. Он хочет убить его!

— Мне почему-то так не кажется, — покачал головой Стеттин. — Если бы Чен хотел, он бы мог уже сто, тысячу раз разделаться с Гэри. А теперь, согласно официальным данным, Чен стал покровителем создания «Энциклопедии», а Гэри — патриарх этого Проекта.

— Не думаю, чтобы тренторианская политика была так уж тривиальна.

— Ты должна верить в то, о чем говорят предсказания твоего деда.

— С какой стати? — фыркнула Ванда. — Он сам в них больше ни капельки не верит!

Двери кабины лифта разъехались в стороны, и супруги шагнули в пустое пространство, чтобы спуститься на пять этажей вниз. Спуск оказался более неприятным, чем они ожидали, — видимо, барахлили гравитационные поля в здании. Ванда вышла из кабины прихрамывая.

— Мне так хочется поскорее уехать отсюда! — жалобно проговорила она. — Мы так долго этого ждали — целая планета будет только нашей, и больше ничьей…

Но Стеттин покачал головой. Ванда посмотрела на него раздраженно и взволнованно. Она боялась, что сомнения мужа имеют под собой почву.

— Скажи, как ты думаешь, — задумчиво проговорил Стеттин, — велика ли вероятность того, что мы на самом деле покинем Трентор? Даже если работа над Проектом будет продолжена, даже если План будет выполняться?

Ванда покраснела.

— Дед не стал бы обманывать меня… нас. Ты думаешь, это возможно?

— Хранить такую тайну и при этом продолжать работу над Проектом? — Стеттин сжал губы. — Не знаю. Не уверен.

Глава 90

Гэри отдыхал, сидя в самом удобном кресле в маленьком кабинете. Он постепенно привыкал к новой жизни, начавшейся с осознания полного краха. Он радовался, когда его навещали внучка с ее супругом, но не потому, что они тщетно пытались, как он это называл, «наставить его на путь истинный».

Вероятно, наиболее неприятной в нынешнем умонастроении Гэри была ненадежность. Спокойное состояние его разума то и дело нарушалось тем, что Гэри порывался пересмотреть, заново осмыслить некоторые второстепенные элементы формул и уравнений, заложенных в основу Плана.

Что-то не давало ему успокоиться. Почему-то он продолжал думать, что не все потеряно, но его догадки никак не желали оформляться в законченную мысль. Хуже того, эти раздумья грозили наделить Гэри тем, чего сейчас ему хотелось меньше всего на свете, — он мог обрести надежду.

Первоначально назначенная дата видеозаписей, предназначенных для будущих «Кризисов Селдона», миновала. Студия, где предполагалось записывать его голос и изображение, которые затем должны были сохраняться в склепе памяти, запрограммированном на пятьсот лет вперед, постоянно находилась в состоянии полной боевой готовности. График записей был составлен так, что еще в течение ближайших полутора лет они должны были производиться через определенные промежутки времени. Но если он и впредь будет продолжать пропускать сеансы видеозаписи, эта возможность вскоре будет утрачена, и в конце концов он лишится последних остатков ощущения вины.

Гэри просто хотелось прожить остаток дней, те годы, что были ему отпущены судьбой, в одиночестве и забытьи.

Забытья долго ждать не придется. Через несколько дней Трентор изобретет себе новые интересы. Воспоминания о судилище за год окончательно развеются…

— Я не хочу с ним встречаться, — призналась Клия Дэниелу. Они стояли в вестибюле того дома, где находилась квартира Селдона. — И Бранн тоже не хочет.

Уж чего Бранн точно не хотел, так это вступать в споры. Он скрестил на груди мускулистые руки и выглядел в точности, как герой-богатырь из детских сказок.

— Плассикс хотел, чтобы я изменила его разум… — проговорила Клия.

Дорс бросила на Клию на редкость суровый взгляд, и Клия отвернулась. «Она — робот. Я знаю, что она — робот! Какое ей дело до того, что мы делаем, чем бы мы ни занимались!»

— Я бы не сделала этого, — пробормотала она. — Я не смогла бы, но… именно этого они от меня хотели. Лодовик… Каллусин… — Она глубоко вдохнула. — Я… совсем запуталась.

— Мы уже говорили об этом, — заметил Дэниел. — Решение принято.

Клия явно мучилась. Сознание ее словно иглами покалывало. Ей было положительно не по себе в обществе роботов.

— Я просто хочу уехать в какое-нибудь безопасное место с Бранном, и чтобы нас никто не трогал, — негромко проговорила Клия и снова отвернулась. Ей невыносимо было ощущать на себе пристальный, обвиняющий взгляд Дорс.

— Необходимо, чтобы Гэри Селдон встретился с тобой лично, с глазу на глаз, — спокойно, терпеливо сказал Дэниел.

— Не понимаю, зачем это нужно.

— Можешь не понимать, но это необходимо. — Дэниел протянул руку, указал в сторону кабины лифта. — А потом мы все обретем некоторую степень свободы.

Клия недоверчиво покачала головой, но послушно последовала к лифту. Бранн, оставив свое мнение при себе, пошел за ней.

Гэри очнулся от легкой дремоты и неуверенной походкой отправился к двери. Он решил, что вернулись Ванда и Стеттин, чтобы снова уговаривать его. Дверной дисплей позволил ему увидеть людей, стоявших на лестничной площадке: высокого импозантного мужчину средних лет, в котором он почти сразу признал Дэниела, здоровяка-далити, стройную девушку с напряженным взглядом и еще одну женщину…

Гэри отшатнулся от дисплея и закрыл глаза. Нет. Напрасно . он думал, что все кончено. Он никогда не будет принадлежать самому себе. История слишком крепко держала его в своем железном кулаке.

— Это не сон, — сказал он себе. — Это страшный сон.

Но при всем том им овладело не только раздражение, но и радостное волнение. Он мысленно твердил себе, что никого не желает видеть, а кожа на его руках покрылась пупырышками…

Гэри нажал кнопку. Створки двери медленно разъехались в стороны.

— Входите, — сказал он и, вздернув брови, посмотрел на Дэниела. — С таким же успехом ты мог привидеться мне во сне. Я знаю, что забуду о нашей встрече, как только все вы меня покинете.

Дэниел ответил на заявление Гэри кивком — по обыкновению, бесстрастным, деловым.

«Он мог бы стать жутким торговцем в грандиозных галактических махинациях, — подумал Гэри. — Почему же я так люблю эту… машину? Одним небесам известно!.. И все же это истинная правда — я так рад видеть его!»

— Теперь тебе позволено все вспомнить, — сказал Дэниел.

И Гэри вспомнил обо всем, что произошло в Зале Освобождения. Гибель Вары Лизо от рук Лодовика Тремы… Эту юную девушку и ее друга… И эту женщину, которая, наверное, была… должна была быть… Дорс! Гэри встретился взглядом с черноволосой девушкой и кивнул ей. На другую женщину он смотреть боялся.

— Они хотели, чтобы я переубедила вас, — робко проговорила Клия, обводя взглядом комнату, обставленную с предельной скромностью.

Стеллажи с библиофильмами, миниатюрная копия Главного Радианта, изобретенного Юго Амарилем, нарисованные им портреты Дорс, Рейча и детей. Клия невольно впитала ощущение порядка, простоты, монашеского аскетизма обители Гэри Селдона.

— Времени не было… да я бы и не смогла, — призналась она.

— Я не знаю подробностей, но благодарю вас за выдержку, — улыбнулся девушке Гэри. — Вероятно, вам ничего и не нужно было делать.

Он выпрямился, сглотнул подступивший к горлу ком и повернулся вполоборота к другой женщине.

— По-моему… мы уже встречались с вами… здесь, если мне не изменяет память, — проговорил он и снова почувствовал, что во рту у него пересохло. Он обернулся и посмотрел на Дэниела. — Я должен знать, а ты не должен заставить меня забыть! Ты послал ко мне мою любимую, мою спутницу… Дэниел, ответь мне, как друг, как мой покровитель… это — Дорс Венабили?!

— Это я, — сказала Дорс, шагнула к Гэри и сжала его руку в своих руках — нежно, бережно, как сжимала много лет назад.

«Она не забыла! Ничего не забыла!»

Гэри поднял свободную руку, сжал пальцы в кулак. Глаза его наполнились слезами. Он стоял и потрясал кулаком, а Клия и Бранн смотрели на него в полном замешательстве. Их явно смутило, что человек столь преклонного возраста в присутствии посторонних дал волю своим чувствам. Да и сам Гэри не в состоянии был бы сказать, какие чувства им сейчас владели — гнев, радость, отчаяние? Он опустил кулак и порывисто обнял Дорс. Она продолжала сжимать его руку. Потаенная сталь… но как нежны были ее прикосновения.

— Это не сон, — пробормотал Гэри, уткнувшись головой в плечо Дорс, а она обнимала его, чувствуя, как постарело его тело, как оно не похоже на тело молодого Гэри. Она искоса глянула на Дэниела, и взгляд ее был полон укора и гнева. Гэри, ее любимому Гэри было больно, они своим приходом причинили ему боль, а Дорс изначально было запрограммирована на то, чтобы оберегать Гэри от зла и боли.

Дэниел не отвел взгляда. Ему случалось переживать и более острые и болезненные конфликты и угрызения роботской совести, хотя то, что происходило сейчас, могло бы быть первым пунктом во всем перечне переживаний.

Но они были так близки… Пора было все сказать Гэри.

— Я привел Клию, чтобы показать тебе будущее, — сказал Дэниел.

Клия судорожно вздохнула и стремительно качнула головой. Она не понимала, к чему клонит Дэниел.

Гэри выпустил Дорс из своих объятий и выпрямился. Куда девалась его старческая сутулость. Он даже стал на несколько сантиметров выше ростом.

— Что может сказать мне эта юная девушка? — проговорил он и взмахом руки обвел комнату. — О, простите, я совсем забыл о правилах хорошего тона. Прошу вас, усаживайтесь. Роботы могут не садиться, если не желают.

— А мне так хотелось бы снова посидеть здесь, отдохнуть рядом с тобой, — призналась Дорс и уселась на небольшой стул рядом с Гэри. — У меня осталось столько воспоминаний об этом доме. Я так скучала по тебе!

Она не в силах была отвести глаз от Гэри. Гэри улыбнулся ей.

— Знаешь, что самое ужасное? Я никогда не мог достойно отблагодарить тебя. Ты мне так много давала, а я даже попрощаться с тобой толком не сумел… — Его рука гладила ее плечо. Казалось, все слова, любые жесты нелепы. — Но все же… если бы ты была… органической женщиной… ты бы никогда не смогла вернуться ко мне, верно? Пусть и эта наша встреча окажется короткой — все равно!

И вдруг глубочайшая злость, копившаяся и таившаяся в душе Гэри десятками лет, вырвалась на волю. Он резко повернулся к Дэниелу, ткнул в него пальцем и закричал:

— Давай навсегда покончим с этим! Оставь меня в покое! Делай свое дело, заставь меня забыть обо всем и оставь меня в покое! Перестань изводить меня, обманывать своей искусственной плотью, стальными костями и бессмертными мыслями! Я смертен, Дэниел! Я лишен твоей силы и твоего образа мыслей! Я не пророк, как ты!

— Ты способен заглянуть в более далекое будущее, чем кто-либо из здесь присутствующих, — спокойно возразил Дэниел.

— Хватит! Моим пророчествам конец! Я ошибался. Я был точно так же слеп, как любая из квадриллионов крошечных точек в моих графиках!

Клия попятилась. Ей хотелось как можно дальше отойти от этого старика с глубокими, пронзительными глазами. Бранн стоял, уставившись в одну точку. Он был ошарашен. Ему казалось, что он здесь неуместен. Клия схватила его за руку и пожала, пытаясь успокоить, подбодрить. Они вдвоем стояли среди роботов, в доме знаменитого ученого, но Клия сцепилась бы с любым, кто бы счел ее и Бранна самыми незначительными из присутствующих.

— Ты не ошибался, — сказал Дэниел. — Равновесие существует. План только укрепился, но его осуществление должно пойти не такими прямыми путями. И, думаю, буквально через несколько минут ты сам нам расскажешь о том, как именно это произойдет.

— Ты переоцениваешь меня, Дэниел. Эта прелестная девушка, ее друг… и Вара Лизо — все они представляют собой могущественную силу, которую я не в состоянии уложить в формулы. Это извращение в биологической…

— Скажи, чем ты отличаешься от Вары Лизо? — спросил Дэниел у Клии.

Краешки ноздрей Бранна покраснели, лицо помрачнело.

— Я отвечу на этот вопрос, — заявил он. — Они не похожи одна на другую так, как ночь не похожа на день. В теле Клии не отыщется и косточки ненависти, и…

— Ну, я бы так не стала утверждать, — заметила Клия, хотя и была горда тем, как защищает ее Бранн.

— Что думаю, то и говорю, — буркнул Бранн. — Вара Лизо была настоящим чудовищем! — Он расправил плечи и задиристо вздернул подбородок, словно ожидая, что Дэниел станет спорить с ним.

— А ты — чудовище, Клия Азгар? — спросил Гэри, глядя на девушку испытующе и зорко.

Она не отвернулась, не отвела глаза. Гэри Селдон определенно не считал, что она в чем-то ниже его. В его взгляде было нечто помимо уважения — нечто сродни интеллектуальному террору.

— Я другая, — только и ответила Клия.

Гэри по-волчьи усмехнулся и восхищенно покачал головой.

— Да, действительно. Ты другая. Думаю, Дэниел согласится со мной в том, что на сегодняшний день мы покончили с роботами, и в том, что ты тому — живое подтверждение?

— Я очень неловко чувствую себя среди роботов, — подтвердила Клия.

— Тем не менее кое с кем из них ты сотрудничала — верно? С Лодовиком Тремой, к примеру?

Гэри обернулся к Дэниелу. Все эти предположения и теории вертелись у него в голове подсознательно, в течение нескольких дней после происшествия в Зале Освобождения. Дэниел был способен лишить его сознательных воспоминаний, но он не мог проникнуть до дна в глубины сознания Гэри.

— Ведь он был роботом, верно, Дэниел?

— Да, — ответил Дэниел.

— Одним из твоих соратников? — Да.

— Но… что-то случилось, что-то пошло не так.

— Да.

— Он ополчился против тебя. Он по-прежнему выступает против тебя.

— Я учусь, Гэри. Он многому научил меня. А теперь пора тебе поучить меня… еще раз. Покажи мне, что должно быть сделано.

Дэниел пристально смотрел на Гэри.

— Что произошло с Лодовиком в космосе? — требовательно спросил Гэри.

Дэниел рассказал о происшествии с «Копьем Славы», не умолчал и о том, что случилось с кельвинистами, включая кончину Плассикса и те знания, которые были переданы Линь Чену.

— И никакой больше секретности, — задумчиво проговорил Гэри. — Те, кто должен будет узнать, узнают обо всем, по всей Галактике. Что я могу сказать тебе, Дэниел? Твое дело сделано.

— Еще нет, Гэри. Оно будет сделано тогда, когда ты найдешь ответ на один вопрос.

Дорс обратилась к Гэри.

— Выход есть, Гэри. Решение существует. Я знаю, что оно есть… в твоих формулах.

— Я вам не формула! — воскликнула Клия. — Я не отклонение от нормы, не чудовище! Просто у меня есть кое-какие способности — как и у него! — Она указала на Дэниела.

Гэри подпер подбородок ладонью и задумался. Решение… Мысль о нем таилась так глубоко, была так неуловима! Он крепче обнял Дорс, словно для того, чтобы она передала ему столь необходимые силы.

— Мы тоже несем в себе металл, — сказал Гэри. — Пора взять ответственность на себя, верно, Дэниел? И настанет время, когда формулы психоистории соединятся с формулами всех разумов, всех людей. Каждый индивидуум станет общим примером, воплощением прогресса человечества. Все люди сольются воедино… Прелестная девушка, вы не чудовище. Вы — нелегкое, но прекрасное будущее человечества.

Клия озадаченно смотрела на Гэри Селдона.

— У вас будут дети, и у них будут дети… они будут сильнее Ванды и Стеттина, сильнее всех менталиков, которые теперь работают у нас. Что-то произойдет, что-то непредсказуемое, чего не в состоянии вместить мои уравнения… некая иная, более успешная мутация… Появится некто, кто будет могущественнее Вары Лизо… Этого я не в состоянии выразить ни одной формулой, это неизвестная переменная, индивидуальная точечная тирания, вся власть, сосредоточенная в руках одного индивидуума!

Лицо Гэри стало почти зловещим.

— Ты… — Он потянулся к Клие. — Возьми меня за руку, девочка. Позволь мне почувствовать тебя.

Клия неохотно шагнула к Гэри и протянула ему руку.

— Мне нужна твоя помощь, мой юный друг, — проговорил Гэри. — Покажи мне, какая ты.

Почти не раздумывая, Клия проникла в сознание Гэри и увидела там свет, затянутый темными туманностями. А потом она словно выдохнула, словно выпустила легкую струйку внушения — знак того, что силы возвращались к ней, — и ее дыхание разогнало тучи.

Гэри ахнул и закрыл глаза. Голова его склонилась к плечу. Он вдруг ощутил не просто усталость. Его чувство было сродни величайшему освобождению, невиданному облегчению. Впервые за многие десятки лет в его сознании словно развязался тугой узел, а следом в его напряженное тело пришел покой. Ясный свет в его сознании не был исправлением ошибок в уравнениях и погрешностей в формулах — это было глубочайшее понимание собственной ненужности в далеком будущем.

Через тысячу лет он станет частицей в плавном потоке и не будет иметь никакого отношения к себе нынешнему, к тому себе, которого он тоже считал примером своеобразной точечной тирании.

Его труды будут забыты. План будет служить своей цели, а когда цель будет достигнута, исчезнет и План, он станет всего лишь одной из многих теорий — теорией руководящей и формализующей, но все же не более чем одной из многих иллюзий людей… и роботов.

В пору борьбы с Ламурком за пост премьер-министра Селдон уяснил для себя одну истину: человечество в целом имеет собственное сознание, у него есть собственная, самоорганизующаяся система, система, наделенная запасом знаний и тенденций…

А это означает, что такая система в состоянии управлять собственной эволюцией. Философские учения, всевозможные гипотезы, истины — все это было морфологическими переменными. Стоило им изжить себя, стать ненужными — и от них без жалости отказывались, выбрасывали, как ненужный хлам, когда менялась морфология.

Роботы исполнили свой долг, сослужили свою службу. Теперь социальный организм человечества отторгал их как инородное тело. Точно так же будет отторгнута и психоистория, когда цель, поставленная ею, будет достигнута. А вместе с психоисторией — ее творец, Гэри Селдон. Ни один мужчина, ни одна женщина, ни одна машина, ни одна идея не могут безраздельно царствовать вечно.

Гэри открыл глаза. Они были большими, как у ребенка. Он обвел взглядом комнату. Пару мгновений он видел всех и вся, как в тумане. Но вот в глазах у него прояснилось.

— Спасибо тебе, — проговорил Гэри. — Дэниел был прав. Он крепче прижался к Дорс, другой рукой обхватил спинку кресла. Пару минут он собирался с мыслями, неотрывно глядя на Клию Азгар и стоявшего рядом с ней Бранна.

— Принять решение мне мешало мое эго, — признался он. — Ваши дети восстановят равновесие. Ваши гены, ваш дар получит распространение. Конфликт будет разрешен… и выполнение Плана будет продолжено. Но я говорю не о моем Плане. Будущее покажет, насколько сильно я ошибаюсь. Ваши потомки, ваши прапрапрапраправнуки поправят меня.

Клия более глубоко видела Гэри и понимала, что на самом деле все гораздо серьезнее, чем та проблема, с которой он столкнулся. Сдерживая трепет, она придвинулась ближе к Гэри, и они вместе с Дорс усадили его в кресло.

— Мне… не говорили правды о вас, — сказала она негромко, робко. Наклонившись, она бережно коснулась щеки Гэри.

Кожа оказалась гладкой, сухой, едва упругой. Под ней легко прощупывалась кость скулы. От Гэри исходил запах чистоты и… человечности, строгой дисциплины и таящейся силы… Разве такое можно уловить в запахе? А почему бы и нет? А как, интересно, кто-то может ощущать такие качества характера любого человека, не ощущая их осязанием? Он был стар и хрупок, но все еще красив и силен.

— Вы — воистину великий человек! — прошептала Клия.

— Нет, моя милая, — покачал головой Гэри. — Я — ничто, честное слово. И это такое счастье — быть ничем, уверяю тебя.

Глава 91

— Лучше поздно, чем никогда, — сказал Гааль Дорник технику-видеорежиссеру. Они вдвоем наблюдали за тем, как профессор Селдон устраивается в кресле кабины для записи.

— Вид у него усталый, — отметил видеорежиссер и проверил аппаратуру, убедившись, что все отлажено и подготовлено для записи голоса старого человека.

Гэри сверился с заметками, поискал первый пункт главных отклонений в формулах. Произнес несколько фраз вполголоса, поднял голову в ожидании сигнала. Он был ярко освещен, а за пятном света в студии царила темнота, только на пульте мигали разноцветные огоньки.

Три сферические линзы опустились с потолка и застыли в воздухе на уровне груди Гэри. Он поправил теплый плед, которым были укутаны его ноги. Четыре дня назад он сказал своим сотрудникам, в частности Гаалю Дорнику, что пережил микроинсульт и не может вспомнить, что было днем раньше.

Коллеги страшно разволновались, принялись обхаживать его со всем усердием и уговаривали ни в коем случае не перенапрягаться. Поэтому он и захватил с собой плед. Стоило ему только кашлянуть, как все сразу смотрели на него с невыразимым беспокойством.

Это была ложь. Маленькая, но все же ложь. В личном разговоре с Гаалем он обмолвился о том, что вместе с микроинсультом на него снизошло успокоение и безмятежность, доселе неведомые… а также и решимость завершить работу, пока смерть не забрала его окончательно.

Гэри догадывался, что обо всем этом непременно узнает Дэниел. Так или иначе его старый друг и покровитель обо всем узнает и будет рад. Гэри еще ощущал еле заметный эффект внушения, произведенного Дэниелом после окончания встречи с Дорс, Клией Азгар и Бранном. На миг Гэри ощутил, как затуманиваются его воспоминания — в тот момент, когда его гости направились к двери, когда Дорс обернулась и посмотрела на него с горьким и страстным сожалением. Гэри почувствовал и нечто другое — нечто яркое, мощное, импульсивное. Этот импульс преодолел усилия Дэниела, а робот об этом так и не узнал.

Скорее всего импульс исходил от юной бунтарки Клии, которая была более могущественным менталиком, чем Дэниел, и которая инстинктивно воспротивилась манипуляциям робота, пусть и предназначенным для блага Гэри. И Гэри был благодарен этой отважной девушке. Он получил возможность отчетливо помнить эту встречу, он знал, что случится через год-два: он будет помнить и обещание Дэниела, которое тот дал ему наедине, в спальне, пока остальные ждали за дверью. Дэниел пообещал Гэри, что Дорс останется с ним до тех пор, пока его труд не будет завершен, пока он не подойдет к смертной черте.

Сейчас она не могла находиться рядом с ним. Сейчас к Гэри слишком сильно было привлечено внимание общественности. Возвращение легендарной «Тигрицы» или женщины, слишком сильно похожей на нее, было недопустимо. Однако происходило и еще кое-что. Гэри понимал, что время роботов подходит к концу, что оно должно закончиться, но он понимал и другое: Дэниел никогда до конца не откажется от своего долга перед человечеством. Та самая извечная забота и преданность, которые Дэниел проявлял к Гэри и из-за которых он преподнес ему самый дорогой подарок — возвращение Дорс, — в конце концов заставят его снова вмешаться…

И именно поэтому Дэниела следовало оставить в неведении относительно ряда вещей. Задача была нелегкой.

Но о ней должны позаботиться Ванда, Стеттин, Клия и Бранн — совместными усилиями. Вместе они были достаточно сильны и умелы.

— Не могли бы вы произнести пару слов, профессор Селдон? — проговорил звукорежиссер, усевшись за пульт. Гааль Дорник стоял рядом с ним. Гэри с трудом различал черты его лица.

— Я — Гэри Селдон. Я стар. Мне много лет. Видеорежиссер отключил мониторинг и озабоченно посмотрел на Дорника.

— Надеюсь, когда мы приступим к записи, он будет немного повеселее.

— Вы летите на Терминус, верно? — осведомился Гааль.

— Конечно. Моя семья уже готова к отлету. А вы как думаете, сидел бы я здесь, если бы…

— А раньше вам доводилось встречаться с Гэри Селдоном?

— Не имел чести, — фыркнул видеорежиссер. — Но слухи доходили, само собой.

— Он отлично знает, что делает и какую роль ему нужно разыграть. Советую вам не недооценивать его, — сказал Гааль, и хотя и совет, и описание характера Гэри были неадекватными, пускаться в более пространные объяснения он не стал и указал на пульт.

— Ладно, — кивнул видеорежиссер и занялся настройкой аппаратуры. — Сейчас опущу занавес и принесу глушители. Никто не будет знать, что он скажет, кроме него самого.

Гэри легонько постучал кончиком пальца по подлокотнику кресла. Слепящий свет сферических камер сменился янтарным, затем алым. Гэри встал с кресла и вгляделся в мрак впереди, представляя себе лица людей, мужчин и женщин. Ему страстно хотелось узнать их судьбу. Что ж… Большую часть времени и, по крайней мере, в ряде случаев он сумеет помогать им. Самое неприятное состояло в том, что он не знал точно, когда именно эти его короткие речи станут бесполезными!

В этот день он намеревался сделать одну, первую запись, а остальные — в течение ближайших полутора лет, и каждую из них производить по мере появления определенных аберраций в уравнениях.

В истинно профессорском тоне, уверенно и непринужденно, Гэри начал говорить. Он записывал простое послание сотрудникам Второй Академии — психологам и математикам, менталикам, которые будут заниматься их обучением и изменениями в генетике. В этом послании не было ничего особенного — обычное обращение, не более того.

— Моим истинным внукам, — произнес Селдон, — я выражаю глубочайшую признательность. Желаю вам удачи. От меня вам никогда не придется слышать об угрозе надвигающихся Кризисов Селдона… Ничто показное вам не понадобится, поскольку вам известно о…

Днем раньше Гэри разговаривал с Вандой и поведал ей вторую часть загадки Второй Академии. Сначала она была ужасно расстроена. Она так хотела поскорее улететь с Трентора, начать новую жизнь на необитаемой планете, какой бы суровой та ни оказалась. Однако Ванда держалась достойно.

Еще несколько минут — и Селдон умолк.

Он отбросил плед, уложил его на подлокотник и встал. Три линзы взлетели к затемненному потолку.

Дожидаясь Гааля, Гэри гадал: не явится ли к нему смерть в обличье робота. Ведь это была бы весьма интересная дилемма робот, принесший своему господину одновременно утешение и кончину. Гэри представился высокий, темнокожий робот, бесконечно предупредительный и заботливый, который верно служит ему и ведет к последней черте.

Воображаемое видение заставило Гэри улыбнуться. Вот если бы Вселенная смогла бы стать такой же заботливой и нежной…

Глава 92

Дорс тепло обняла Клию и Бранна, затем обернулась к Лодовику.

— Мне так хотелось бы послать с вами своего двойника, — сказала она, — чтобы пережить все то, что доведется пережить вам.

Возле огороженной платформы стоял зажатый креплениями ферм небольшой торговый звездолет Морса Планша.

— Ты была бы нам очень полезна, — отозвался Лодовик.

Клия обвела взглядом длинный ряд кораблей, выстроившихся у причалов терминала космопорта, и спросила:

— А он не придет проводить нас?

— Гэри? — спросила Дорс, не вполне уверенная в том, кого имеет в виду Клия.

— Дэниел, — ответила ей Клия.

— Я не знаю, где он сейчас, — покачала головой Дорс. — У него давняя привычка неожиданно появляться и исчезать, не прощаясь и не объясняя, куда он направляется и что намерен делать. Его дело окончено.

— А мне почему-то с трудом в это верится, — призналась Клия и покраснела. Ей не хотелось, чтобы ее слова прозвучали лицемерно. — Я хотела сказать…

Бранн осторожно подтолкнул ее локтем. К ним подошел Морс Планш. Рядом с Лодовиком ему все еще было не по себе. Им опять предстояло проделать долгий путь вместе. Но с какой стати ему было переживать из-за одного Лодовика, если его кораблю предстояло увезти с Трентора около пятидесяти гуманоидных роботов (которые, правда, были погружены в дремотное состояние) да еще кучу роботских голов в придачу? Груз сокровищ — но странных и пугающих сокровищ! И еще — это был его билет до станции с названием «Свобода».

— Мне велено уточнить наш маршрут, — сказал Планш, — на тот случай, если в последний момент в него будут внесены какие-либо изменения. — Он вытащил из кармана портативный компьютер-информатор и, включив его, продемонстрировал Дорс схему. Четыре гиперпространственных прыжка, более десяти тысяч световых лет — до Калгана, планеты радостей и развлечений галактической элиты, где они, согласно указаниям компьютера, должны были высадить Клию и Бранна. Затем тридцать семь отдельных прыжков, шестьдесят тысяч световых лет — до Эоса, где должен высадиться Лодовик с роботами и головой Жискара.

Дорс быстро просмотрела полетный лист.

— Все правильно, — сказала она. Лодовик спросил:

— А ты полетишь на Терминус?

— Нет, — покачала головой Дорс. — И в «Конец Звезд» я не отправлюсь, где бы он ни находился.

— Ты остаешься здесь, — предположил Лодовик.

— Остаюсь. Клия заметила:

— Я читала о «Тигрице». Так трудно поверить, что это на самом деле были вы. Вы остаетесь… ради Гэри?

— Я буду здесь, с ним, когда он не останется на волосок от смерти. Это моя высшая и самая лучшая цель. Ни для чего другого я так не пригожусь.

— А на этот раз Дэниел позволит ему все запомнить? — спросила Клия и закусила губу. Она сильно нервничала.

— По крайней мере, он мне обещал, — отозвалась Дорс. — У меня будет время побыть с Гэри.

— А до этого времени? — спросил Лодовик, отчетливо сознавая, что для человека этот вопрос прозвучал бы грубо и нетактично.

— А это мне решать, — ответила Дорс.

— Не Дэниелу?

Дорс пытливо посмотрела на него.

— Ты считаешь, что Дэниелу конец?

— Нет, — спокойно ответила Дорс.

— Я тоже не могу поверить, что ему конец, но не могу поверить и в то, что он оставит тебя в покое.

— Ты имеешь право на собственное мнение, как всякий человек.

Лодовик понял намек. Дорс хотела его упрекнуть.

— Дэниел относится к тебе, как к человеку, — сказал Лодовик. — Верно?

— Верно. По-твоему, это честь или оскорбление? Не дожидаясь ответа, Дорс развернулась и ушла. Несколько минут спустя, взойдя на наблюдательную башню космопорта, она услышала басовитый гул и рев двигателей взлетавшего гиперзвездолета и проводила его взглядом.

Ванда поначалу не радовалась порученному ей обманному маневру — увезти Клию и Бранна обратно из терминала космопорта. Смущала ее и эта ложь, и все меры, принятые ради того, чтобы их никто не заметил. Да что себе дед вообразил! Кому бы взбрело в голову следить за ними? Димерцелу? Мало того, что все обернулось совсем не так, как хотелось Ванде, так теперь она еще должна была нянчиться с потенциальным чудовищем! Однако Стеттин поручение Гэри воспринял почти стоически, а с Бранном они были готовы подружиться.

С Клией Азгар все было иначе. Ванда считала ее угрюмой и строптивой особой, но за последнюю неделю в жизни этой девушки произошло столько изменений, столько перевернулось с ног на голову, ей отводилась такая грандиозная роль…

Возможно, в решении Гэри внести такие серьезные перемены в первоначальный замысел что-то было… Отказаться от мысли о «Конце Звезд», от заманчивых перспектив жизни первопроходцев — ради бесславной задачи: тайно существовать в течение нескольких столетий и быть свидетелями разрушения Империи, видеть, как она превращается в руины, пережить падение Трентора. Предстояли горькие десятилетия, ибо их детям и внукам предстояло не только мириться со строжайшей дисциплиной и изнурительными занятиями и тренировками — нет, этого мало. Им предстояло пережить самые тяжелые, самые безжалостные времена в истории.

Интересно… Решил ли дед поступить так в последнюю минуту или это у него было изначально так задумано? В конце концов Клия решила, что ее любимый дед — натура настолько таинственная и непредсказуемая, что лучше не гадать о причинах тех или иных его решений. «Разве он стал бы манипулировать собственной внучкой, держать ее в неведении, а потом изумлять и разочаровывать? Очевидно…»

— Просто не знаю, как вас благодарить, — сказала Клия Ванде, когда они сели в заказанное такси. Она поправила капюшон, скрывавший ее лицо, и помогла застегнуться Бранну.

— За что?

— За то, что вы смирились с присутствием невоспитанной и дерзкой девчонки, — ответила Клия.

Ванда не удержалась и рассмеялась.

— Ты мои мысли читаешь, милочка? — спросила она, не уверенная в том, правильный ли тон она избрала для своего вопроса.

— Нет, — покачала головой Клия. — Я бы не стала этого делать. Просто я учусь.

— Как и все мы, — заметил Стеттин, а Ванда посмотрела на мужа со сдержанным уважением. Он так терпеливо вынес все ее вспышки, а потом так доходчиво и спокойно объяснил ей суть новых планов Гэри!

— Думаю… мы научимся полагаться друг на друга… во всем, — сказала Ванда.

— Это было бы… отлично, — заявила Клия. Глаза ее под капюшоном блеснули, и Ванда поняла, что она плачет. Она почувствовала волну желания, исходящего от этой девушки — почти подростка… Чего же она так страстно хочет?

Но как это возможно? Девушка-менталик питала к Ванде… дочерние чувства! Она хотела видеть в ней мать! Ванда взяла Клию за руку.

— Это будет нелегко, — негромко проговорила она. — Но… в конце концов мы победим.

— Конечно, — кивнула Клия. Голос ее дрожал. — Это все… профессор Селдон… запланировал. А мне так хочется поскорее… у вас поучиться.

Их дети и внуки размножат их гены, а психологи, которые будут трудиться во Второй Академии, смогут исследовать и понять феномен дара внушения и в конце концов научатся его эффективно использовать.

Путем бридинга и научных исследований они смогут создать расу, которая, пережив столетия хаоса, достигнет наивысших побед — тайно, незаметно.

Они будут противоядием от неожиданных мутаций, спрятанным вдали от Первой Академии и в недоступности для роботов.

Но как, о, небо, Ванда должна объяснить все это психологам и математикам, которые и так уже бунтовали против включения менталиков в их ряды? «Они помогут нам сохранить наше сообщество в тайне, когда наступят суровые времена». Что ж, быть может, настала пора снова объединить этих талантливых одиночек. И лучше бы ей это удалось.

Если дед прав, то сейчас заботам Ванды были препоручены двое самых значительных людей в Галактике. Ванда отвернулась от Клии. Ее глаза тоже подернулись слезами. Она поймала на себе взгляд Бранна, который сидел напротив. Медлительный, неуклюжий далити, непредсказуемо глубокий и тонкий, молча кивнул Ванде и, повернув голову, уставился в наполовину посеребренное окошко.

— Честно говоря, меня терзают смутные сомнения, — признался Планш, когда закончились перегрузки. — Кто кого обманывает, а? И как вы можете рассчитывать на то, что Дэниел ничего не пронюхает? И откуда вам, если на то пошло, знать, что он с самого начала не замысливал, чтобы эти двое сосунков остались на Тренторе?

— Это не моя забота, — отозвался Лодовик.

— А на Эосе вы ему про это скажете?

— Нет, — ответил Лодовик.

— А сам он об этом не узнает?

— Если узнает, то не от меня.

— Почему нет?

Лодовик улыбнулся и промолчал. Затем в его позитронных цепочках по его команде начали стираться отдельные воспоминания. Вскоре он забудет о Клие Азгар. Место стертых займут другие воспоминания — о солнечном, веселом Калгане, о том, как он передал двоих молодых людей с рук на руки агентам будущей Второй Академии. Лодовику предстояло стать частью ложного следа, призванного обмануть всех, кому вздумалось бы отправиться в погоню за группой.

В конце концов он прибегнул к новообретенному инстинкту, спровоцированному Вольтером, и научился им пользоваться. «А если Дэниел ничего не будет знать, то не станет противостоять тому, что расставлено по своим местам, потому что доверяет чутью Гэри Селдона».

— Ну что ж, теперь тут только вы да я, дружище, — несколько напряженно, но браво заметил Морс Планш. — О чем же мы с вами на этот раз поболтаем?

Эпилог

— Я, наверное, спала, — призналась Жанна.

— Я тоже, — отозвался Вольтер. — Что тебе снилось?

— Очень болезненный сон. Мне приснилось, что в шею мне вонзилась стрела, а по голове угодил камень.

— Эти травмы тебе довелось пережить в жизни, прежде чем тебя сожгли на костре. А мне снилась смерть, — признался Вольтер. — Ты уже воссоединилась?

— Пока нет. Не все еще знают, где расположен наш новый центр. Она чуть было не уничтожила нас! — сердито воскликнула Жанна.

— Она была создана для того, чтобы уничтожать нас, — заметил Вольтер. — Всеми фибрами своей души она ненавидела и презирала любые разумы, кроме человеческого.

— Но… — минутное замешательство. — Ты сказал — ненавидела?

— Да. Она мертва.

— А что с другими? С теми детьми, что работали с кельвинистами, которым ты помогал? — спросила Жанна.

— Насколько мне известно, они покинули Трентор.

— Стало быть, все разрешилось?

— Ты имеешь в виду наш спор, милая, или…

— Не смей называть меня так, безбожник!

— Т-с-с-с… — попытался урезонить Жанну Вольтер, но это было бесполезно.

— Я слышу голоса, и они говорят мне, что я была искушаема господином… господином лжи.

— Кто станет спорить с подобными откровениями? Давай решим спорить и не соглашаться друг с другом, хотя бы и навсегда, — предложил Вольтер. — Но я готов признаться, что мне было не по себе без тебя. Закодированный внутри космических вихрей и смерчей, закованный в энергетические поля и плазму, подобный пауку на ловчей сети, я странствовал вместе с частицами, был гостем на их пирах, где угощением служила рассеянная энергия, я видел упадок их сообществ, видел, как они спаривались и танцевали… О, это так напоминало людское общество, но как же они бескровны, как предсказуемы, как ангелоподобны! Мне не хватало извращенности, женственности, человечности.

— Подумать только — как лестно. Ты скучал по моей извращенности?

— От скуки я следовал за людскими звездолетами и наткнулся на корабль, терпящий бедствие, подхваченный бурей, которую подняла гибнущая звезда. Внутри этого корабля я обнаружил механическое человеческое существо, ослабленное атакой частиц, которые мои гостеприимные хозяева почитали вкуснейшими из деликатесов… Какая великолепная возможность!

— Ну еще бы! Какой дивный шанс для тебя вмешаться и привнести в чью-то душу свой мятежный дух.

— Дух? Может быть, может быть… В нем была такая бессловесная потребность в похвале, в одобрении, желание осуществиться…

— Ну да. Совсем как ребенок, которого ты волен был лепить по своему образу и подобию.

— Я нашел в нем крошечное семя свободы. Я просто-напросто полил его, уронив рядом с ним пару электронов, затем перебросил с места на место одну-другую позитронную цепочку…

Я помог частицам сделать то, что они и так бы с ним сделали, если бы у него пострадали контуры программирования.

— Дьявольская изобретательность, — фыркнула Жанна, однако в голосе ее прозвучало скрытое восхищение. — В этом тебе всегда не было равных.

— Я не сделал ничего такого, против чего мог бы возразить милосердный Господь, — возразил Вольтер. — Я позволил расцвести свободе воли. Не сердись на меня, о Дева. Я буду вести себя достойно, если ты позволишь мне маленькие слабости. Может быть, так нам будет интереснее вместе.

— Твои грехи меня более не тревожат, — буркнула Жанна. — После всего, что стряслось, после того, как эта страшная женщина… (Эквивалент содрогания.) Боюсь, нам снова грозит распад — утрата самих душ наших. Ведь в конце концов мы не люди…

Вольтер прервал рассуждения Жанны:

— Никто не знает, что мы здесь. Мы были разорваны на части, они решили, что мы погибли. Теперь у них своих забот хватает. Мы — никчемные призраки, которые никогда и не жили по-настоящему. Но если уж роботы становятся людьми… Почему бы и нам не заняться тем же, любовь моя? Не всю же жизнь нам охотиться за элементарными частицами и обитать внутри компьютерных сетей?

Жанна оставила это предложение без ответа и молчала несколько миллионных долей секунды. Затем она — в этот миг, как и Вольтер, пребывающая в недрах глубинной матрицы, спрятанной в самой сердцевине компьютера, призванного следить за ежедневным накоплением капиталов на Тренторе, — вдруг ощутила, как последние фрагменты ее сохранившегося "Я" соединяются со спасшимися бегством частицами, пострадавшими во время катастрофы, разразившейся в Зале Освобождения.

— Ну вот, — проговорила Жанна. — Я цела. И я снова спрашиваю тебя: что же будет со всеми этими нерешенными вопросами — судьбой человечества, успехом благословенного Гэри Селдона?

— Самые глобальные вопросы снова витают в воздухе, — сухо проговорил Вольтер.

— И окончательных суждений не вынесено.

— Ты имеешь в виду суждение всеобъемлющего Отца Небесного, населяющего страну твоих галлюцинаций, или механического человека, которого ты наконец совратила по прошествии десятков лет?

Жанна ответила, как отрезала, сбив пошлость вопроса Вольтера ледяным тоном:

— Бог говорит с людьми, проявляясь в их деяниях, и, конечно, Он говорит через меня. Каково бы ни было мое происхождение, я остаюсь вместилищем Его голоса.

— Да-да. Как это я запамятовал…

— Дэниел…

— Он ничего не решает, и без человечества ему конец.

— Значит, выхода нет, — разочарованно проговорила Жанна.

— Ты боишься того, чем все это закончится, дорогая? — спросил Вольтер.

— Я боюсь того, что не окажусь там, где нужно, когда все разрешится. Эти дети с могущественным разумом… Если они узнают о нас, они возненавидят нас и, быть может, возжелают окончательно изничтожить.

— У них других забот по горло, и они никогда не узнают о нас, — заверил Жанну Вольтер. — Им предстоит разыграть величайший обман. Пока ты собирала себя по кусочку, я успел предпринять кое-какие изыскания…

— И что же ты изыскал?

Вольтер вдруг понял, что мудрее приберечь полученные им сведения, поскольку в противном случае Жанна запросто способна отправиться к Дэниелу и все ему выболтать. Он до сих пор не доверял ей окончательно, но почему он так любил ее?

— Я узнал, что Линь Чен — в полном неведении, — ответил Вольтер. — И думаю, что ему все равно.

— Гэри так презирал Линь Чена, — вздохнула Жанна.

— Двух более разных людей и представить себе трудно.

Жанна потянулась и заняла свое, пока ограниченное мыслительное пространство. Она нежилась, наслаждаясь воссоединением.

— Это божественно — быть единой, — призналась она.

— Единой со мной?

Некоторое время Жанна не отвечала. Потом, издав электронный эквивалент вздоха, она подпустила к себе Вольтера. Слившись воедино, они обвили себя коконом добрых старых времен, чтобы дремать внутри его долгие столетия — до тех пор, пока на их вопросы не найдутся ответы.

Стоя на вершине одной из наружных башен, откуда были видны Стрилинг и океаны Сна, Мечты и Покоя, по-прежнему открытые и мерцающие искрами умирающих водорослей, Дэниел провожал взглядом корабль Морса Планша. Звездолет поднялся над стальными куполами Трентора и исчез за толстым слоем облаков. Скоро и сам Дэниел должен был отправиться на Эос, но не через Калган. Но ему так хотелось вернуться — ради Гэри. Дэниел, насколько это было для него возможно, всегда относился к Гэри по-особому.

На лице Дэниела застыло выражение задумчивости и печали, хотя возникло оно непроизвольно. Поняв это, он удивился. Возможно, все, о чем он говорил Лодовику, произошло и с ним. А что, если по прошествии двадцати тысяч лет и он начал превращаться в человека…

Усилием воли он разгладил черты лица, придал ему извечное выражение спокойствия и готовности к любым неожиданностям.

«Я никогда не смогу окончательно уйти от людей, — мысленно проговорил он. — Но я обязан отойти в сторону… на время… и сдержать свое вечное желание помогать им — этому меня научил Лодовик. Они сильнее меня — их сотни миллиардов! Сдерживание развития Миров Хаоса только тому и способствовало, что благодаря этому было обеспечено безопасное существование человечества до сего дня. Я должен учиться и познавать. Совершенно очевидно — вскоре человечество ожидает новая трансформация… Могущественные менталики… Этот дар станет врожденным. Это будет рождением новой расы людей. Быть может, я мог бы помочь этим родам пройти менее болезненно. А потом… потом мне придет конец».

Дэниел не мог игнорировать противоречий, не мог уйти от них. У Дорс была своя миссия — то дело, которое определяло ее. А у него всегда была своя миссия.

Только в одном он был уверен.

Он больше никогда не станет играть те роли, которые сыграл когда-то. Димерцел и все прочие, кем побывал Дэниел за свою долгую жизнь, ушли навсегда.

Дэвид Брин. Триумф Академии

ЧАСТЬ 1

ПРЕДСКАЗАННАЯ СУДЬБА

О последних днях Гэри Селдона почти ничего не известно, хотя существует немало легенд, некоторые из них созданы им самим. Никаких реальных доказательств их истинности не существует.

Однако не подлежит сомнению, что последние месяцы жизни Гэри Селдон провел в бездействии, наслаждаясь плодами труда всей своей жизни. Дар математического предвидения и знание психоистории, отцом которой он являлся, позволяли Селдону обозревать раскинувшуюся впереди историческую панораму и видеть великий путь судьбы, уже нанесенный им на карту.

Хотя жизнь Селдона неуклонно убывала, ни один смертный не испытывал более сильного и радостного убеждения в том, что будущее светло и прекрасно.

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ» 777-е издание, 1054 г. Академической Эры

Глава 1

«Что же касается меня… то мне конец».

Эти слова звучали в мозгу Гэри. Они были так же неотвязны, как плед, который слуга то и дело поправлял на его ногах, несмотря на теплый день.

«Мне конец».

Безжалостная фраза не оставляла его.

«… конец». Перед Гэри Селдоном раскинулись изрезанные склоны Шуфинских лесов, заповедных земель вокруг Императорского Дворца, где на свободе жили растения и мелкие животные, доставленные со всей Вселенной. Высокие деревья заслоняли линию горизонта, испещренную металлическими башнями. Могучий город, окружавший этот лесной островок. Трентор.

Если прищурить слабеющие глаза, можно было представить себе, что находишься на другой планете, которую еще не выровняли и не поставили на службу Галактической Империи.

Лес дразнил Гэри. Абсолютное отсутствие прямых линий казалось извращением; эта беспорядочная зелень не давала возможности ни расшифровать, ни декодировать себя. Ее геометрия казалась непредсказуемой. Даже хаотической.

Перед его умственным взором предстал хаос, пульсирующий и неупорядоченный. Селдон говорил с ним как с равным. Со своим великим врагом.

«Всю жизнь я боролся с тобой, пытаясь преодолеть бесконечную сложность природы с помощью математики. Психоистория помогала мне создавать матрицы человеческого общества, силой прокладывать дорогу в этом темном лабиринте. А если победа была неполной, я использовал политику и коварство, сражаясь с тобой, как со смертельным врагом. Но тогда почему сейчас, когда я должен испытывать триумф, мне снова слышится твой зов, о хаос, старый недруг?"

Ответ таился в той самой фразе, которая неотступно сверлила его мозг.

«Потому что мне конец. Конец как математику». Гааль Дорник, Стеттин Пальвер и другие члены Пятидесяти не являлись к нему уже больше года, чтобы посоветоваться о значительных отклонениях или опасностях, грозящих Плану Селдона. Их благоговение и трепет перед ним остались неизменными. Но эти люди были заняты более важными делами. Кроме того, каждый из них мог сказать, что его ум уже не так гибок, чтобы с легкостью оперировать мириадами абстракций одновременно. Для того чтобы иметь дело с гиперпроекционными алгоритмами психоистории, требовались умственная бодрость, концентрация и дерзость молодости. Его наследники, выбранные из лучших умов двадцати пяти миллионов миров, имели все эти качества. Даже с избытком.

Но Гэри не мог позволить себе почивать на лаврах. У него оставалось слишком мало времени. «Конец как политику».

О, как он ненавидел это слово! Даже перед самим собой притворялся, что хочет быть всего лишь скромным ученым. Да уж, пост у него был завидный. Нельзя стать премьер-министром Вселенной без таланта и дерзости великого кукловода. Что скрывать, он был гением и в этом тоже. Он нюхом чуял власть, разбивал врагов, изменял жизни триллионов… и тем не менее всегда думал, что ненавидит эту работу.

Кое-кто вспоминал бы об этом достижении своей молодости с насмешливой гордостью. Но только не Гэри Селдон. «Конец как конспиратору».

Он выигрывал все битвы, первенствовал в любом соревновании. Год назад Гэри тонко заставил нынешних правителей Империи создать идеальные условия для выполнения его тайного психоисторического проекта. Скоро на далекую, холодную планету Терминус переселятся сотни тысяч людей, которым будет поручено создать великую Галактическую Энциклопедию. Но эта искусственная цель лет через пятьдесят отшелушится, обнажив подлинную цель Академии в масштабах Галактики — стать эмбрионом более жизнеспособной Империи, чем нынешняя. Он много лет мечтал об этом во сне и наяву. Мечтал о новой человеческой общности, которая установится через тысячу лет социальных катаклизмов, варварства и насилия. О лучшей судьбе для всего человечества.

Однако сейчас его роль в этом великом деянии подошла к концу. Недавно Гэри закончил записывать послания для Склепа Времени на Терминусе — несколько скупых обращений, которые при случае слегка подтолкнут или поощрят членов Академии на пути к светлому будущему, предсказанному психоисторией. Когда последнее послание заняло свое место, Гэри почувствовал, что отношение к нему окружающих изменилось. Его все еще чтили, даже боготворили. Но он больше не был необходимым. Неоспоримым свидетельством этого был уход его телохранителей — трех антропоморфных роботов, приставленных к нему Дэниелом Оливо. Это произошло прямо там, в студии звукозаписи. Один робот, искусно замаскированный под коренастого молодого фельдшера, наклонился и прошептал Гэри на ухо:

— Теперь мы должны уйти. У Дэниела есть для нас новое важное задание. Но он велел передать вам, что непременно скоро появится. Перед концом вы встретитесь снова.

Наверно, это было сказано не слишком тактично. Но сам Гэри всегда предпочитал разговаривать с друзьями и родными начистоту.

Внезапно перед ним вспыхнула картина из прошлого: его жена, Дорс Венабили, играющая с их сыном Рейчем. Он вздохнул. И Дорс и Рейч давно умерли… как почти все, кто был ему дорог. Это стало заключительной кодой мысли, которая продолжала вертеться в его мозгу.

«Конец как личности».

Врачи отчаялись продлить ему жизнь, хотя в последнее время восемьдесят лет считались не таким уже преклонным возрастом. Но Гэри не видел смысла в существовании ради существования. Зачем существовать, если ты больше не можешь анализировать ход развития Вселенной или влиять на него?

«Уж не поэтому ли я забрался сюда, в эту могилу?» — подумал он, глядя на дремучий, непредсказуемый лес, который был всего лишь жалким клочком Императорских Садов, тянувшихся на сотню миль в каждую сторону, — единственного клочка зелени на оправленной в металл груди Трентора. Большинство посетителей предпочитало гектары ухоженных клумб, засаженных диковинными экзотическими цветами.

Но Шуфинские леса, казалось, принадлежат только ему.

«Здесь, вдали от глухих стен Трентора, я вижу хаос листвы днем и хаос колючих звезд ночью. Слышу насмешливый голос хаоса, говорящий, что я не победил».

Следующая мысль вызвала на его морщинистом лице улыбку.

«Кто бы мог представить, что на склоне лет у меня появится вкус к справедливости?"

Керс Кантун снова поправил плед и участливо спросил:

— Как вы себя чувствуете, доктор Селдон? Может быть, поедем назад?

У слуги Гэри были раскатистый акцент и бледно-зеленоватая кожа, характерные для вальморилов, подвида Homo Sapiens, — они слишком долго жили в изолированном от всего остального мира секторе Корити и теперь способны были скрещиваться с другими расами только в том случае, если сперму и яйцеклетки предварительно обрабатывали энзимами. После ухода роботов Керс стал его сиделкой и единственным телохранителем. Надо отдать Кантуну должное: обе свои роли он выполнял очень добросовестно.

— Док, это дикое место кажется мне очень уютным. Но я уверен, что порывы здешнего ветра вам не по душе.

Гэри сказали, что родители Кантуна прибыли на Трентор в качестве молодых «Серых» — членов касты бюрократов, в течение нескольких лет обучавшихся на планете-столице, живших в монашеских кельях, а потом отправлявшихся обратно во Вселенную для выполнения бесчисленных административных функций. Но обнаружившиеся проблески таланта и вмешательство начальства заставили их задержаться здесь и растить сына среди ненавистных им стальных трущоб. Керс унаследовал от родителей чувство ответственности, которым славились вальморилы; иначе Дэниел Оливо ни за что не выбрал бы этого парня, чтобы ухаживать за Гэри в последние дни жизни.

«Отныне я бесполезен, но некоторые личности все еще думают, что за мной стоит присматривать».

По мнению Гэри, слово «личность» подходило Дэниелу Оливо куда лучше, чем большинству людей, с которыми он встречался за свою долгую жизнь.

Долгие годы Гэри тщательно хранил секрет «Вечных» — роботов, которые направляли судьбу человечества в течение двадцати тысяч лет. Бессмертных машин, помогавших создавать первую Галактическую Империю, а потом подсказавших Гэри мысль о необходимости оставить наследника. И в самом деле, когда Селдон женился на одной из них, в его жизни началась счастливейшая пора. Без любви Дорс Венабили, без помощи и поддержки Дэниела Оливо он никогда не создал бы психоисторию и не положил бы начало реализации Плана Селдона.

В кронах деревьев насмешливо свистел ветер. Этот звук вторил сомнениям, терзавшим Гэри. «Академия не сможет выполнить поставленную тобой задачу. Рано или поздно — скорее всего в ближайшую тысячу лет — произойдет катаклизм, который собьет психоисторические параметры, нарушит статистику, и весь твой План покатится в тартарары!"

Верно, хотелось ему крикнуть в ответ зефиру. Но все предусмотрено! На этот случай создается Вторая Академия, тайная, под руководством его наследников, которые будут следить за выполнением Плана и предпринимать ответные действия, необходимые для того, чтобы не сбиться с курса!

«И только-то? — донесся откуда-то ехидный голосок. — Крошечная тайная колония математиков и психологов против всей Вселенной, стремительно катящейся в пропасть насилия и разрухи?"

Много лет это казалось изъяном… пока затейливая судьба не нашла ответ. Появились менталики, люди-мутанты, обладающие врожденной способностью чувствовать и изменять эмоции и память других. Этот дар был еще слаб, но передавался по наследству. Приемный сын Селдона Рейч передал свой талант дочери Ванде, ныне руководителю Проекта Селдона. Всех менталиков, которых удавалось обнаружить, следовало привлекать к делу и женить или выдавать замуж за потомков психоисториков. Через несколько поколений генетического скрещивания тайная Вторая Академия будет иметь средство защитить его План от непредвиденного воздействия грядущих веков.

«Ну и что? — снова глумливо откликнулся лес. — Что будет тогда? Второй Империей станет править элита, находящаяся в тени? Тайная секта телепатов? Или аристократия интеллектуальных полубогов?"

Даже если этой новой элитой будут руководить исключительно добрые побуждения, от самой мысли по спине бежали мурашки.

К Селдону склонился Керс Кантун и с тревогой уставился на подопечного. Гэри пришлось отвлечься от песни ветра и наконец ответить своему слуге.

— А… извини. Конечно, ты прав. Давай вернемся. Я устал. Но пока Керс вез кресло к незаметной издали остановке, Гэри по-прежнему слышал голос ветра, издевавшегося над делом его жизни.

«Элита менталиков — всего лишь еще один новый слой, правда? Одна тайная истина у Второй Академии уже имеется. За твоим Планом стоит другой, придуманный мозгом куда более могущественным, чем твой. Более сильным, более изощренным и более терпеливым. По крайней мере, так было до сих пор. План, который частично совпадает с твоим… но в конце концов сделает твою психоисторию бессмысленной».

Правая рука Гэри шарила под одеждой, пока не нащупала гладкий кубик из камня, похожего на жемчуг, дар старого друга и учителя, Р. Дэниела Оливо. Поглаживая гладкую поверхность старинного архива, Гэри пробормотал, так тихо, что Керс ничего не расслышал:

— Дэниел, ты обещал, что придешь и ответишь на все мои вопросы. Я о многом должен расспросить тебя, пока еще жив.

Глава 2

Из космоса этот мир казался симпатичным, едва тронутым цивилизацией. Влажные тропические леса перепрыгивали через узкие заливы океана, окаймлявшего все три континента планеты. Пока корабль спускался на старую Имперскую исследовательскую станцию, Дорс Венабили следила за медленно приближавшейся Сатирукопией. С тех пор как она была здесь в последний раз, прошло почти сорок лет. Тогда они с ее мужем-человеком бежали с Трентора от опасных врагов. Но сложности следовали за ними по пятам, и все едва не кончилось трагически. То, что произошло впоследствии, было самым странным приключением в ее жизни — впрочем, следовало признать, что для робота Дорс была еще молода. Месяц их с Гэри тела находились в капсулах погружения. Пользуясь тем, что их сознание было перемещено в мозг местных полуразумных животных (в просторечии «шимпанзе», «шимпы» или «сатиры»), они провели это время, изучая девственные леса и их обитателей. Гэри говорил, что для работы над психоисторическим проектом ему нужны данные о жизни приматов, но в глубине души Дорс подозревала, что великий профессор Селдон просто позволил себе слегка поозорничать.

Она хорошо помнила те ощущения, которые испытывала, находясь в теле самки. В отличие от запрограммированных эти были неожиданно острыми, естественными и страстными — особенно в минуты опасности, когда кто-то пытался убить их обоих, охотясь на них (все еще заключенных в сатирах), как на диких зверей.

Чудом избежав гибели, они вернулись на Трентор, где Гэри вскоре неохотно принял пост премьер-министра Империи. Тот краткий месяц сильно изменил Дорс; она стала лучше понимать органическую жизнь. Теперь, вспоминая прошлое, она все больше ценила тогдашний опыт, который помог ей полюбить Гэри.

И все же Дорс никогда не думала, что вновь увидит Сатирукопию. Пока не получила сообщение о том, что ей назначено свидание.

«У меня есть для тебя подарок, — говорилось в послании. — Кое-что полезное».

Вместо подписи был идентификационный код, который Дорс узнала сразу.

Лодовик Трема!

Мутант Лодовик.

Лодовик-ренегат.

Робот, переставший быть роботом.

Решиться на это было нелегко. Во-первых, у Дорс было дело на планете Смашелл. Поручение было несложное: помочь провести медовый месяц паре молодых тренторианцев, прибывших в этот уютный мирок под видом двух мелких аристократов, и убедить их нарожать как можно больше детей. Дэниел считал это важным, хотя, как обычно, почему-то темнил. Дорс знала только, что Клия Азгар и ее муж Бранн были чрезвычайно сильными менталиками — людьми, обладавшими мощной психической энергией; до сих пор этот дар был подвластен лишь нескольким роботам, подобным Дэниелу. Внезапное открытие людей-менталиков заставило пересмотреть множество планов… а за последний год изменить их еще несколько раз. Обращало на себя внимание, что существование людей-менталиков Дэниел хранил от жителей галактики в такой же тайне, как то, что среди них в течение тысяч поколений живут роботы. Когда пришло послание от Лодовика, у Дорс не было времени обратиться за инструкциями к Дэниелу. Чтобы успеть на встречу, нужно было попасть на следующий рейс в Сивенну, где ее ждал быстроходный корабль.

«Я предлагаю перемирие, которое пойдет на благо человечеству, — сообщал Лодовик. — Обещаю: путешествие окажется не напрасным».

Клия и Бранн были довольны, счастливы и находились в безопасности. Дорс предприняла куда более серьезные меры предосторожности, чем требовала ситуация, да и ее помощники-роботы не дремали. Причины не лететь не было. И все же она решилась на это скрепя сердце.

Сейчас, когда встреча приближалась, Дорс сложила руки на груди, чувствуя напряжение в позитронных рецепторах, расположенных в тех же местах, что и нервы обычной женщины. Ее лицо отразилось в хрустальном иллюминаторе, сквозь который был виден быстро приближающийся лесной ландшафт. У нее было то же лицо, как во время жизни с Гэри. Лицо, которое она привыкла считать своим.

«Гэри Селдон еще жив», — думала она. Так говорила молва; интуиция говорила Дорс то же самое. Хотя Дорс не принадлежала к роботам, которым Дэниел передал телепатические способности Жискара Ревентлова, она знала, что почувствует смерть мужа сразу, как только это произойдет. В это мгновение часть ее мозга оцепенеет и навсегда сохранит образ Гэри и память о нем. Она может прожить еще десять тысяч лет, но всегда будет принадлежать Гэри.

— Дорс Венабили, мы приземлимся через два часа.

Пилот, небольшой человекообразный робот, когда-то был членом еретической секты кельвинистов, стремившихся сорвать психоисторический проект Гэри. Год назад тридцать сектантов были захвачены в плен роботами Дэниела и отправлены на тайную планету-мастерскую для переделки в соответствии с Нулевым Законом роботехники. Но по пути корабль с пленниками угнал Лодовик Трема. Видимо, теперь кельвинисты работали на него.

«Не понимаю, почему Дэниел доверил эту миссию Треме… впрочем, и все остальные тоже. Лодовика следовало уничтожить сразу же, как только выяснилось, что его мозг больше не подчиняется Четырем Законам».

Наверно, Дэниел был сбит с толку. Робот, руководивший человечеством в течение двадцати тысяч лет, не знал, как вести себя с механизмом, который был скорее человеком, чем машиной. Который подчинялся не жесткой программе, а этическим соображениям.

«Но меня ему с толку не сбить, — думала Дорс. — Трема опасен. „Этический“ мозг Лодовика может в любой момент велеть ему выступить против нас… против людей и даже против Гэри! Поэтому и Первый и Нулевой Законы заставляют меня действовать».

Цепь рассуждений была логически непогрешимой. Каждое решение Дорс сопровождалось искусственными эмоциями, которые не мог отличить от человеческих сам Дэниел. Каждый, кто увидел бы ее в этот момент, сказал бы, что лицо Дорс исполнено стальной решимости служить и защищать, чего бы это ей ни стоило.

Глава 3

Было время, когда почтой Гэри занималось сто сорок секретарей. Но сейчас мало кто помнил, что он был премьер-министром Империи. Померкла даже его более поздняя слава «Ворона» Селдона, пророка грозящих бед; теперь публику занимали другие новости, разнюханные прыткими репортерами. После окончания процесса, когда Комитет Общественного Спасения приговорил сторонников Гэри к ссылке на Терминус, поток сообщений начал пересыхать.

Когда Керс привез Селдона с прогулки, на вделанном в стену мониторе болталось лишь полдюжины посланий.

Сначала Гэри изучил еженедельный Отчет о выполнении Плана, присланный Гаалем Дорником. Тот все еще отчитывался лично — в знак уважения к отцу психоистории. Широкое молодое лицо Дорника носило выражение истовой честности, которое могло ввести в заблуждение кого угодно… несмотря на то что в данный момент он помогал осуществлять важнейший заговор в истории человечества за последние десять тысяч лет.

— Сейчас самую большую головную боль нам доставляет переезд. Похоже, что некоторые члены Проекта Энциклопедии не слишком счастливы от того, что их выгоняют с Трентора на дальний конец Вселенной! — Дорник устало хихикнул. — Конечно, мы этого ждали и готовились. Председатель Комитета Линь Чен приказал тайной полиции не допустить дезертирства. А наши собственные менталики поощряют «добровольцев» садиться на корабли. Но держать под постоянным надзором сто тысяч людей трудно. Если бы вы знали, какая это возня!

Внезапно он сменил тему.

— Ваша внучка кланяется вам с Конца Звезд. Ванда сообщает, что новая колония менталиков процветает и она сможет вскоре вернуться домой. Я с облегчением думаю о том, что вскоре большинство менталиков наконец-то окажутся вдали от Трентора. Они дестабилизируют систему. Сейчас в городе остались только самые надежные и те, кто не выдержал испытаний. Кажется, тут все обстоит благополучно…

В самом деле. Гэри просмотрел приложение к посланию Гааля, состоявшее из психоисторических символов, и убедился, что данные хорошо соответствуют Плану. Дорник, Ванда и другие члены Пятидесяти знали свое дело. Недаром их учил сам Гэри.

Ему не требовалось обращаться к собственной копии Главного Радианта, чтобы знать, что должно случиться дальше. Скоро в Анакреон и Смирну отправятся агенты, которые положат начало процессу отпадения этих отдаленных провинций и породят первый Академический кризис — один из многих на пути построения новой, более здоровой цивилизации.

От Гэри не ускользнуло, что по иронии судьбы этим делом занимается именно он, бывший премьер-министр Империи, подавлявший революции и делавший все, для того чтобы его наследники успешно боролись с так называемыми «хаотическими мирами», которые угрожали нарушить уравнение, определявшее взаимоотношения между человеком и обществом. Но новые восстания, которые его последователи поднимут на Периферии, не будут иметь ничего общего с прежними. Эти мятежи, которые возглавят амбициозные местные аристократы, стремящиеся стать королями, пройдут по классической схеме и будут полностью соответствовать уравнениям. Так что все идет согласно Плану.

Остальные послания были пустяковыми. Гэри бросил в корзину приглашение на ежегодную встречу выпускников Стрилингского Университета… и еще одно — на Императорскую выставку новых художественных творений «гениев» из Эксцентрического ордена. Один из Пятидесяти посетит это сборище, чтобы измерить степень загнивания, продемонстрированного художественной кастой Империи. Предстояло лишь уточнить количественно то, что они уже знали: настоящая творческая способность упала до рекордно низкого уровня в истории. Гэри занимал достаточно высокое положение для того, чтобы отклонить эту честь. Что он и сделал.

В следующем послании один из руководителей Ордена меритократов напоминал об уплате членских взносов. Вот и еще один долг, которым он до сих пор пренебрегал. Но этому рангу соответствовали большие привилегии, а превращаться на старости лет в простого гражданина Селдону не хотелось. Поэтому он отдал устное распоряжение оплатить счет.

Когда на экране появилось письмо от частного детективного агентства «Пагамант», сердце Гэри учащенно забилось. Несколько лет назад он поручил этому агентству найти Манеллу Дюбанкуа и ее малолетнюю дочь Беллис. Его невестка и внучка исчезли после того, как бежали на корабле с хаотического мира Сантанни — планеты, на которой умер Рейч. На мгновение в нем вспыхнула надежда. Неужели нашлись?

Но нет. В записке сообщалось, что сыщики все еще просеивают сообщения о пропавших космических кораблях и опрашивают путешественников, следовавших по маршруту Калган-Сивенна, где в последний раз была замечена «Аркадия VII». Они будут продолжать расследование… если только Гэри не решил махнуть рукой на это дело.

Селдон сжал челюсти. Нет. В завещание включен пункт, оставляющий им достаточную сумму для того, чтобы вести поиски и после его смерти.

Еще два послания явно принадлежали душевнобольным, математикам-любителям из дальних миров, которые заявляли, что самостоятельно открыли основные законы психоистории. Гэри приказал почтовому монитору показывать такие письма, потому что некоторые из них были забавны. Одно-два послания в год содержали намек на истинный талант, яркую искорку, вспыхнувшую где-то в глуши и еще не погасшую в квадриллионах тонн галактической золы. Именно таким способом были найдены несколько членов Пятидесяти. В том числе его великий коллега Юго Амариль, которого по справедливости следовало бы считать одним из двух основателей психоистории. Стремительный взлет Юго к высотам математического гения подтверждал веру Гэри в то, что будущее общество должно быть открытым, основанным на принципах социальной мобильности и поощрять отдельных индивидуумов стремиться занять место, соответствующее их возможностям. Поэтому Селдон всегда просматривал такие письма, хотя бы бегло.

Вот и сейчас одно из посланий привлекло его внимание. «Кажется, я обнаружил корреляцию между вашими психоисторическими методами и математическими моделями, которые используются для расшифровки потоков молекул из глубокого космоса! В свою очередь, это хорошо соответствует распределению типов почвенных образцов, собранных в самых разных местах галактики. Думаю, вам было бы интересно поговорить об этом лично. Если так, пожалуйста, просмотрите…"

Гэри издал громкий смешок, заставивший Керса Кантуна выглянуть с кухни. Неглупо! Он пробежал глазами ряды математических символов. Подход был любительский, но точный и правильный. Стало быть, не галиматья. Многообещающий последователь, компенсирующий недостаток образования странными и оригинальными идеями. Он распорядился передать это послание одному из младших членов Пятидесяти, чтобы тот составил максимально учтивый и вежливый ответ в стиле «если юная Саха Лорвинт хочет стать одним из тайных правителей истории человечества, ей необходимо учиться».

Он со вздохом отвернулся от монитора и направил кресло в укромный кабинет. Вытащил из-под одежды подарок Дэниела и положил его на письменный стол, в щель, сделанную специально для того, чтобы читать древние реликвии. На экране появились ряды плоских изображений и архаичных букв. Компьютер перевел:

«ДЕТСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ.

Издательство «Британника». Нью-Токио, Бейлиуорлд, 2757 г. н. э."

То, что он делал, было строжайше запрещено. Но никакие запреты не могли остановить Гэри Селдона, который когда-то приказал воскресить симов — древние модели Жанны д'Арк и Вольтера, пылившиеся в другом полуистлевшем архиве. Когда пара виртуальных двойников избавилась от программных уз и через информационные каналы планеты вырвалась наружу, это повергло некоторые части Трентора в хаос. Для самого Гэри эпизод закончился сравнительно благополучно — в отличие от граждан Юнина или Сарка. Однако он не испытывал особых угрызений совести из-за того, что еще раз нарушил Законы Архива.

«Почти двадцать тысяч лет назад, — подумал он, глядя на год издания почти с тем же трепетом, который испытал в первый раз, когда воспользовался подарком Дэниела. — Может быть, тогда эта книга и была написана для детей, но сведений о древней истории в ней больше, чем во всех университетских учебниках Империи, вместе взятых». Гэри потратил на чтение полгода и лишь после этого смог представить себе раннюю историю человечества, зародившегося на далекой Земле, на континенте, называвшемся Африкой, когда раса разумных обезьян впервые выпрямилась, замигала и с тупым любопытством уставилась на звезды. Сколько же слов скрывалось в этом крошечном каменном кубике! Некоторые из них были уже знакомы. Их смутные очертания всплывали в настоящем благодаря фольклору и традициям.

Рим.

Китай.

Шекспир.

Гамлет.

Будда.

Аполлон.

Космические миры.

Как ни странно, некоторые сказки почти не изменились за две сотни веков. Такие популярные герои, как Пиноккио… или Франкенштейн… видимо, были намного старше, чем можно себе представить.

Другие архивные понятия Гэри впервые услышал лишь несколько десятков лет назад. Их упоминали древние симы Жанна и Вольтер.

Франция.

Христианство.

Платон.

Но список слов, которых Гэри не видел, пока не прочитал эту книжечку, был неизмеримо больше. Факты о человеческом прошлом, известные только Дэниелу Оливо и другим роботам. Имена людей и географические названия, когда-то бывшие на устах всего человечества.

Колумб.

Америка.

Эйнштейн.

Бразильская империя.

Сьюзен Кельвин.

И все остальное, от известняковых пещер Ласко до стальных катакомб, пристанища землян в двадцать шестом веке.

Но больше всего тревожил Гэри один маленький очерк о древнем шамане по имени Карл Маркс, грубые камлания которого не имели с психоисторией ничего общего, если не считать радостной самоуверенности сторонников этой драгоценной модели развития природы и общества. Марксисты тоже когда-то думали, что они сумели открыть основные научные принципы истории.

«Конечно, нам все известно намного лучше. Нам, селдонистам».

Гэри иронически усмехнулся.

Ясно, зачем Дэниел Оливо подарил ему эту реликвию. Он поставил перед ним задачу. Хотел занять его разум в последние месяцы перед тем, как дряхлое тело профессора Селдона отправится в мир иной. Хотя мозги Гэри уже не могли помочь Гаалю Дорнику и Пятидесяти, они еще могли решить простую психоисторическую проблему — дополнить План сведениями о нескольких тысячелетиях существования первоначального мира. Построение таблиц, посвященных ранней истории Земли, могло бы помочь продлить график развития будущего, предусмотренный Главным Радиантом, еще сантиметров на десять-двадцать. Как бы там ни было, это позволяло Гэри Селдону чувствовать себя полезным.

«И ответить на вопросы, таящиеся в глубине моей души», — подумал он. Увы, главный результат всего лишь дразнил его любопытство. Похоже, что и сама Земля несколько раз становилась хаотическим миром. Одна из таких эпох породила Дэниела и ему подобных. Именно в это время изобрели человекообразных роботов типа Дорс.

Левая рука Гэри задрожала, говоря о приближении нового приступа… и вдруг успокоилась.

«Пусть Дэниел поторопится, иначе я никогда не получу объяснений, которые заслужил, все эти годы выполняя его поручения!"

Керс принес ему обед — микогенский деликатес, к которому Гэри едва прикоснулся. Его внимание было поглощено «Детской энциклопедией» — точнее, главой, посвященной великому переселению. По какой-то таинственной причине большинство населения Земли бежало с нее, оставив огромные территории незаселенными. С помощью героических усилий почти миллиард человек покинули свою планету на грубых кораблях, двигавшихся со сверхсветовой скоростью, и колонизовали весь сектор Сириус.

Ко времени опубликования «Детской энциклопедии» ее авторы могли лишь догадываться об общем количестве освоенных землянами миров. Сообщения с линии фронта рассказывали о войнах между человеческими субкультурами. Некоторые сведения были еще более странными. Легенды о космических привидениях. Сказки о таинственных ночных вспышках, огромных и тревожных, приходивших оттуда, куда ушла первая волна переселенцев.

Когда потомки землян забрались слишком далеко и окончательно утратили общий язык, начался процесс растворения. Наступила долгая темная эпоха яростных битв и мелких стычек, общая память была потеряна, бесконечное число мелких королевств погрузилось в варварство, и так продолжалось до тех пор, пока наконец во Вселенной, заселенной людьми, не наступил мир. Мир, принесенный динамичной и быстро развивавшейся Тренторианской Империей.

Вспомнив этот огромный и страшный период, Гэри ощутил странное чувство.

Если данный архив предназначался детям — значит, наши предки не были идиотами.

Конечно, в шесть лет Гэри читал куда более солидные труды. Но эта «детская книжка» была бы не по зубам большинству его сверстников, живших на Геликоне. Нет, древние не были набитыми дураками. И все же их цивилизация рухнула, сменившись безумием и беспамятством.

Никакие психоисторические уравнения не могли объяснить этот факт. Гэри продолжал искать объяснение в архиве, но у него было смутное предчувствие, что ответы — настоящие ответы — находятся где-то в другом месте…

Глава 4

За десять минут до посадки на Сатирукопию Дорс ушла в свою экранированную каюту. Там она достала из кармана рубашки гладкий кусок темной ткани, расправила его и положила на столик. Затем позитронный мозг Дорс послал закодированный микроволновый сигнал. Поверхность ткани замерцала, и на ней появилось изображение молодой женщины с коротко стриженными волосами и суровым, не по годам взрослым лицом.

— Дорс Венабили, ты не вызывала меня несколько месяцев. Неужели мое присутствие так смущает тебя?

— Жанна, ты искусственно воскрешенный двойник человека и потому находишься вне закона. Общаться с тобой — преступление.

— Я вне человеческого закона. Но ангелы могут видеть то, что недоступно людям.

— Я уже говорила тебе, что я робот, а не ангел. Девушка пожала плечами, звякнув кольчугой.

— Ты бессмертна, Дорс. Ты думаешь только о службе падшему человечеству, возвращаешь ему возможности, отвергнутые темными людьми. Ты — воплощение веры в конечное искупление. Все это подтверждает правильность моей трактовки.

— Но моя вера отличается от твоей. Копия Жанны д’Арк улыбнулась.

— Это имело значение лишь на первых порах после моего воскрешения — точнее, моделирования — в вашей странной новой эре. Но общение с симом Вольтером изменило меня. Правда, не так сильно, как он надеялся! Однако вполне достаточно, чтобы научиться праг-ма-тизму.

Последнее слово она произнесла с легкой гримасой.

— Моя любимая Франция ныне превратилась в отравленную пустошь на разрушенной планете, а христианство давно забыто. Так что давай говорить о более близких вещах. Узнав Дэниела Оливо, я постепенно увидела в нем апостола истинной веры и святого великомученика. Его последователи борются за справедливость во имя бесчисленного множества страдающих человеческих душ. Милый ангел, поэтому я и спрашиваю: что я могу для тебя сделать?

Дорс задумалась. Эта была одна из миллионов копий двойников Жанны, вместе с таким же количеством двойников Вольтера и древних существ-мемов обитавшая в межзвездном пространстве и постепенно вымывавшаяся из Галактики потоками частиц, которые возникали при вспышках сверхновых звезд. Сорок лет назад Гэри изгнал эти кибернетические создания с Трентора. Но до их окончательного исчезновения было далеко; запрограммированные существа еще могли вмешиваться в людские дела и препятствовать выполнению Плана Селдона.

Несмотря на все усилия избавиться от них, некоторые копии сумели задержаться в реальном мире. Хотя Дорс держала «свою» Жанну в строгой изоляции, она не могла не испытывать невольной симпатии к ней. Кроме того, в преддверии свидания с Лодовиком ей отчаянно хотелось с кем-то поговорить. «Наверно, это идет с тех лет, когда я могла беседовать с Гэри о чем угодно, — думала она. — С единственным человеком в космосе, который знал о роботах все и считал их своими ближайшими друзьями. За несколько коротких десятилетий я привыкла советоваться с человеком. Это правильно и вполне естественно. Я знаю, Жанна тоже не человек. Но она чувствует и поступает в точности как люди! Наполнена противоречиями и при этом яростно отстаивает свое мнение».

Дорс понимала, что привязанность к ней Жанны в немалой степени объясняется завистью. У той не было ни тела, ни возможности испытывать физические ощущения, ни власти в реальном мире. И все же она продолжала считать себя настоящей женщиной, живущей страстями.

— Я попала в затруднительное положение, — наконец сказала Дорс. — Враг пригласил меня на встречу.

— Ага, — кивнула Жанна. — Военные переговоры. И ты боишься, что это ловушка?

— Я знаю, что это ловушка. Он предложил мне «подарок». И я уверена, что этот подарок будет опасным. Лодовик расставил мне западню.

— Испытание веры! — Жанна захлопала в ладоши. — Уж что-что, а это мне знакомо Годы, проведенные с Вольтером, меня многому научили. Раз так, Дорс, я знаю ответ на твой вопрос.

— Но ты еще не слышала подробностей!

— Это и не требуется. Ты должна ответить на вызов. Иди вперед без страха и сомнений. Ступай, светлый ангел, и храни веру в Бога.

Дорс покачала головой.

— Я уже говорила тебе…

Но двойник Жанны поднял руку, не дав Дорс договорить.

— Да, конечно. Бог, которого я почитаю, всего лишь суеверие. Раз так, милый робот… ступай вперед и храни веру в Нулевой Закон роботехники.

Глава 5

Решив избегать Шуфинских гробниц, Гэри выбрал для следующей прогулки один из участков Императорских Садов, открытых для публики. Эту щедрую уступку сделал новый умник, посаженный на трон Комитетом Общественного Спасения, Император Семрин.

Раньше каждой из пяти каст — гражданам, эксцентрикам, бюрократам, меритократам и аристократам — был предоставлен свой небольшой уголок сада площадью в несколько тысяч акров каждый. Но Семрин использовал ограниченную власть Императора, чтобы открыть для посещения всеми классами больше половины огромного пространства. Он стремился завоевать любовь народа. Конечно, большинство уроженцев Трентора скорее позволило бы выдернуть себе ресницы, чем рискнуло бы нюхать цветы под открытым небом. Они предпочитали свои теплые стальные пещеры. Но планету посещало множество транзитных пассажиров — купцов, дипломатов, послов культуры и туристов, — не считая «Серых», молодых членов Ордена бюрократов, ненадолго прибывавших на планету-столицу для учебы. Почти все они прилетали с планет, где по небу еще бродили облака и по зеленым горным склонам в моря текли потоки дождя. Вот они-то и не уставали славить щедрость Семрина. Каждый день посетители вытаптывали сотни миль здешних тропинок. Поначалу они нервничали и изо всех сил пытались насладиться местными красотами впрок, но постепенно начинали чувствовать себя тут как дома.

«Мудрый политический шаг, — подумал Селдон. — Но Семрин может поплатиться за него, если не будет осторожен. Подарить легко, отнять трудно».

Конечно, психоисторические уравнения не отражали такие ничтожные изменения. Для них не имела значения даже личность правящего монарха. Падение Империи было процессом инерционным, который можно было немного ускорить: с помощью людей, хорошо знающих, как это сделать. Все остальные были обречены покорно нести свое ярмо.

Обычно Гэри доставляло удовольствие следить за открытыми пространствами и бесконечным разнообразием дворцовых земель. Но, увы, это зрелище напоминало ему о бедном Грубере — садовнике, который хотел ухаживать за своими скромными клумбами, а вместо этого стал убийцей Императора и впал в отчаяние. «Это было много лет назад, — подумал Гэри. — Грубер давно превратился в прах. Так же, как и Император Клеон… Скоро и я присоединюсь к ним».

Керс повез коляску по незнакомой тропинке, и внезапно они оказались в том уголке сада, где росли кусты, похожие на лишайник. Они управлялись таким образом, чтобы образовывать сложное, изысканное и непринужденное переплетение ветвей. Это было древнее искусство, но Гэри редко сталкивался с таким мастерством. Оттенки цвета постоянно менялись в зависимости от угла падения солнечных лучей и близости тени. Результатом были спиралевидные лабиринты, форма которых менялась каждую секунду. Это зрелище приводило прохожих в трепет. Они буквально прирастали к месту и лишь по прошествии некоторого времени отправлялись любоваться следующим чудом. Но Гэри жестом велел Керсу остановиться и начал водить глазами направо и налево, почувствовав в этих кустах скрытый вызов. Их сложность но имела ничего общего с безумным хаосом Шуфинских лесов. Гэри быстро узнал систему образования узоров. Органический псевдолишайник был запрограммирован на основе частных производных последовательности преобразований Фикарн-на-Джулии. Это было ясно и ребенку. Хитрость заключалась в другом. Гэри прищурился и вскоре понял, что узор определяется отверстиями между ветками, в ходе роста отступавшими назад с полуслучайными интервалами.

«Вредители, — подумал он. — Какие-нибудь вирусы или паразиты, в обычных условиях губящие лишайник. Но это создает не только любопытный вторичный эффект. Это необходимо для поддержания всей системы в здоровом состоянии, для преодоления смерти и постоянного обновления!"

Но вскоре Гэри понял, что одного вида вредителей для этого мало. Нет, тут работала настоящая маленькая экосистема — специально созданная для художественной цели.

Мозг Селдона начал быстро вычислять алгоритмы следов этих вредителей, использованные виртуозом-садовником. О нет, садовник не был гениальным математиком. Однако для подобного сочетания достижений генной инженерии с работой вредителей требовались не только изящество и оригинальность мышления, но и как минимум чувство юмора. Гэри едва не рассмеялся…

И тут он кое-что заметил.

Просветы, которые не исчезали!

Здесь. Там. И еще в нескольких местах. Клочки открытого пространства, в которых лишайники почему-то расти не осмеливались. Там был свет и нежный питательный туман. Усики осторожно тянулись к пустотам… а затем раз за разом отдергивались и устремлялись в другие места.

Но это было не единственной странностью. Вот оно, вот! Место, где живая материя морщилась, изгибалась, но неизменно возвращала себе прежний темно-голубой оттенок по прошествии примерно восьми секунд. Вскоре Гэри насчитал по крайней мере дюжину аномалий, которые он не мог объяснить. Они не имели четкого математического характера. И все же существовали.

Селдон вздохнул и покачал головой. Ситуация была знакомая. Она преследовала Гэри всю его профессиональную жизнь.

«Состояния притяжения, — подумал он. — Они описаны и в психоисторических уравнениях, и в учебниках истории. Мне удалось объяснить большинство, но кое-что осталось. Спектры, которые невозможно смоделировать, которые снижают точность формул и грозят разрушить все наши теоретические парадигмы. Но как только я подбираюсь вплотную… они ускользают от меня».

Коварство садовника вызвало у Гэри старую досаду. Во рту появилась горечь, сулящая неудачу. Внезапно, к несказанному удивлению Селдона, на его глаза навернулись слезы. Изображение роскошной клумбы задрожало, превратившись в туманное пятно и сгусток мерцающих лучей…

— Не может быть! Лопни мои глаза, если это не профессор Селдон! Слава богам синхронистики за то, что они пересекли наши тропинки!

Гэри почувствовал, что Керс Кантун напрягся. Сам он не видел ничего, кроме подпрыгивающей и возбужденно кланяющейся мужской фигуры. Так продолжалось до тех пор, пока он не достал из рукава платок и не вытер глаза. Тем временем пришелец продолжал что-то бормотать, не в силах поверить столь редкостной удаче.

— Какая честь, сэр! Учитывая, что я писал вам всего два дня назад! Конечно, я не думаю, что вы читали мое послание лично. Догадываюсь, насколько велика ваша почта.

Гэри покачал головой, наконец различив серый мундир бюрократа, а в нем — коротенького, но осанистого человечка с лысиной, загоревшей от непривычного пребывания на солнце.

— Нет, сейчас я сам читаю почту.

Коротышка замигал. Его веки были воспаленными, как у аллергика.

— В самом деле? Ну, это просто чудо! Тогда, может быть, вы вспомните мое письмо? Я — Хорис Антик, старший имперский лектор, к вашим услугам. Я писал вам об исключительном сходстве между вашей собственной работой — которую едва ли достоин комментировать — и профилями молекулярных галактических потоков…

Гэри кивнул и поднял руку, пытаясь положить конец этому словоизвержению.

— Да, помню. Ваши наблюдения представляют собой… — он слегка замялся, — нововведение.

Выражение было не самое подходящее. Большинство граждан Империи сочли бы его оскорбительным. Но Гэри уже понял, что у этого бюрократа душа эксцентрика и что он не обидится.

— Серьезно? — Казалось, грудь Хориса Антика расширилась сразу на несколько сантиметров. — Раз так, не позволите ли вручить вам копию собранных мною данных? К счастью, она у меня с собой. Вы могли бы — о, конечно, на досуге! — сравнить их с вашими поразительными моделями и решить, имеют ли мои скромные исследования какую-нибудь ценность.

Толстячок полез в карман. Керс тихонько заворчал, но Гэри отстранил его едва заметным движением пальца. Время заговоров кончилось. Кому сейчас нужно убивать старого Гэри Селдона?

Пока коротышка тревожно пыхтел, Гэри заметил, что его серая форма сшита у хорошего портного. Из знаков различия следовало, что Хорис Антик занимает высокое место в Ордене. Он мог быть заместителем министра какого-нибудь провинциального мирка, а то и лицом пятого-шестого ранга в иерархии Трентора. Конечно, не августейшей персоной (поскольку «Серые» королевской крови встречаются редко). Но человеком, сумевшим стать необходимым нескольким знатным особам и меритократам благодаря хорошему знанию дела. Лошадкой чистых кровей среди серого административного быдла.

«Возможно, даже не лишенной некоторой толики мозгов, — подумал Гэри, ощутив невольную симпатию к этому странному коротышке. — Толики достаточной, чтобы иметь хобби. И заниматься интересным делом до самой смерти».

— Ах, вот она! — радостно воскликнул Антик и протянул Гэри обычную дискету в коробочке. Не успел Гэри протянуть руку, как Керс с похвальной быстротой схватил коробочку и положил ее в карман для последующей тщательной проверки. Лишь потом Гэри будет позволено прикоснуться к посланию.

Сбитый с толку бюрократ несколько секунд похлопал глазами, а потом покорно кивнул.

— Ну да, ну да… Извините, что нарушил ваш покой, но что сделано, то сделано. Надеюсь, вы найдете в своей душе достаточно терпимости, чтобы простить мою бестактность. И, пожалуйста, свяжитесь со мной, если у вас появятся вопросы… конечно, по моему домашнему номеру. Понимаете, этот анализ не… не имеет отношения к моей работе. Поэтому будет лучше, если мои коллеги и начальство…

Гэри кивнул и слегка улыбнулся.

— Конечно. Но в таком случае скажите мне, в чем заключается ваша работа. Эмблема на вашем воротнике… я такой еще не видел.

Румянец, вспыхнувший на щеках Антика, не имел никакого отношения к солнцу. Коротышка смутился. Кажется, вопрос был ему не по душе.

— Ну… раз уж вы спрашиваете, профессор Селдон… — Он выпрямился и слегка вздернул подбородок. — Я зональный инспектор Имперской почвоведческой службы. Но все это есть в моей рукописи. Уверен, вы увидите, что корреляция существует! Все станет ясно, если…

— Да, конечно. — Гэри поднял руку, показывая, что разговор окончен. Однако он продолжал улыбаться, потому что Хорис Антик развеселил его и отвлек от грустных дум. — Зональный инспектор, ваш труд заслуживает внимания и будет тщательно изучен. Даю вам честное слово.

Как только коротышка отошел подальше, Керс проворчал:

— Эта встреча не была случайной. Гэри коротко хохотнул.

— Конечно, нет! Но не стоит становиться параноиками. Этот малый — бюрократ довольно высокого ранга. Наверно, попросил оказать ему услугу кого-то из службы безопасности. Или сунул нос в донесения парней Линь Чена, чтобы узнать, где я буду сегодня. Ну и что? — Гэри обернулся и посмотрел слуге в глаза. — Я не хочу, чтобы ты тревожил из-за этого Дорника или Ванду. Ты понял, Керс? Они могут натравить на беднягу ищеек Чена, а те сделают из него котлету.

Последовала долгая пауза. Наконец Керс Кантун, толкавший коляску к станции, пробормотал:

— Да, профессор.

Гэри снова хмыкнул. У него улучшилось настроение. Эта маленькая драма, крошечный и безвредный намек на заговор и интригу, воскресила в его памяти славное прошлое. Несмотря на то что преступник был всего лишь бойким маленьким любителем, пытающимся найти вкус в серой, безотрадной жизни и видящим, что все органы имперской власти медленно, но верно атрофируются…

Во все времена старости был свойствен один неизменный признак: бессонница. Сон кажется тебе старым другом, который часто забывает нанести визит, или внуком, который забегает только для того, чтобы тут же удрать снова, и бросает тебя одного, заставляя всю ночь таращить глаза.

Гэри мог сделать несколько шагов без посторонней помощи. Поэтому он не стал будить Керса, вылез из кровати, заковылял на иссохших ногах к письменному столу и опустился в кресло с подлокотниками; оно автоматически приняло контуры его тела. «Хорошо, что умирающие цивилизации еще сохраняют остатки высоких технологий», — с благодарностью подумал он. К несчастью, бессонница далеко не то же самое, что бодрость… Некоторое время он просто сидел, погрузившись в воспоминания о детстве.

В начальной школе на Геликоне у него была учительница… Тогда его математический гений только начинал расправлять крылья. И сейчас, семьдесят лет спустя, он все еще помнил ее неизменную доброту. Эта доброта была чем-то единственно надежным и прочным в его жизни, полной душевных травм и мелких издевательств. Поведение людей предсказуемо, учила она юного Гэри. Если учитывать их потребности и желания. Именно она научила его логически мыслить. Логика стала его панацеей, средством, помогавшим выдерживать давление Вселенной, в которой царила неопределенность. «Если ты поймешь силы, которые движут людьми, ничто не застанет тебя врасплох».

Учительница была темноволосая, плотная и дородная. Но, как ни странно, в воспоминаниях ее образ смешивался с образом другой женщины, любовь к которой он пронес через всю жизнь. С образом Дорс.

Дорс, стройной и высокой. С кожей, оставшейся шелковой даже после того, как ее пришлось подвергнуть искусственному старению, чтобы публика продолжала считать Дорс его женой. Дорс, всегда готовой от души посмеяться и в то же время ценившей свое рабочее время на вес золота. Защищавшей его счастье, не щадя собственной жизни.

Пальцы Гэри привычно выпрямились, отыскивая ее руку. Эта рука всегда была рядом. Всегда…

Он вздохнул и опустил руки на колени. Разве у многих мужчин были жены, собранные из металлолома? Знание того, что ему повезло больше, чем подавляющему большинству, помогало переносить ощущение одиночества. Немного, но помогало.

Ему обещали. Обещали, что он еще увидит ее. Или это ему только приснилось?

Нет, у него по-прежнему есть вещи, которые позволят отвлечься от жалости к себе. Работа. Она будет лучшим лекарством. Вечером Гэри немного подремал, но подсознание продолжало бодрствовать. Да, именно так, поскольку в мозгу что-то саднило. В том самом месте мозга, где гнездилась лишь математика. Наверно, ему не давали покоя те самые псевдолишайники, увиденные сегодня в саду.

— Это надо вывести на дисплей, — сказал Гэри и посмотрел на экран. Тот показывал роскошную панораму, раскинувшуюся за стеной его комнаты.

Галактика.

— Ах, — вырвалось у Гэри. Должно быть, перед тем как лечь, он работал над одной маленькой технической проблемой, без которой его План был бы неполным. Нужно было решить, в каких зонах космоса и звездных скоплениях остатки научных знаний могут сохраниться в течение всего приближающегося периода варварства, который неизбежно настанет после крушения Империи. Когда экспансия Академии достигнет центра галактики, такие островки смогут доставить немало хлопот. «Правда, эта эпоха наступит не раньше, чем через пятьсот лет. Ванда, Стеттин и Пятьдесят думают, что наш план доживет до тех пор, но я так не считаю». Гэри потер глаза и слегка наклонился вперед, вглядываясь в узоры, которые лишь отдаленно напоминали хорошо известные очертания двух спиралей Галактики. В изображении было что-то не то. Знакомое, но…

И тут он ахнул. Это не было маленькой технической проблемой! Перед сном он решил просмотреть дискету, которую ему дал этот маленький бюрократ по имени Антик, чтобы сделать пару замечаний и отослать обратно с ободряющим сопроводительным письмом.

«И заставить пережить самый волнующий момент в жизни», — подумал Гэри, роняя голову на грудь. Он смутно помнил, что потом Керс уложил его в постель.

Сейчас Селдон снова смотрел на экран, изучая очертания космических течений и условные обозначения. И постепенно до него начинали доходить две вещи.

Во-первых, Хорис Антик не был дикарем-первооткрывателем. Математический аппарат был примитивным, и большинство формул было дерзко позаимствовано из нескольких популярных брошюрок, посвященных ранним работам Гэри.

Во-вторых, эти узоры поразительно напоминали нечто увиденное совсем недавно…

— Компьютер! — крикнул он. — Ну-ка, выведи на экран карту всех хаотических миров Галактики!

Рядом с простенькой моделью Антика появился намного более сложный чертеж. Изображение, которое показывало места и интенсивность опасных социальных отклонений за последние два века. Редкие возвраты к хаосу случались и в лучшие дни Империи. Но в последнее время они стали носить характер настоящих катастроф. Так называемый Закон Селдона, принятый во время его пребывания на посту премьер-министра, помог на время погасить конфликты и установить галактический мир. Но постоянно увеличивавшееся число хаотических миров было еще одним симптомом того, что цивилизация рушится. Все шло вкривь и вкось. Привычный глаз остановился на точках катастроф.

Сарк, где самоуверенные «эксперты» однажды извлекли из древнего полусгоревшего архива копии Жанны и Вольтера и похвалялись чудесами, на которые способен их прекрасный новый мир… пока тот не рухнул.

Мэддер Лосе, вспыхнувший так, что чуть не воспламенил всю Галактику, и внезапно потухший.

И Сантанни, планета, ставшая могилой Рейча. Мятеж, восстание и разгул кровавого насилия.

У Гэри пересохло во рту. Он приказал:

— Совмести оба изображения. Высчитай простую корреляцию, тип шесть. Покажи сходство.

Чертежи наложились друг на друга, видоизменились, и компьютер начал подсчитывать совпадения. Через несколько мгновений он вынесет приговор, выраженный в математических символах, и галактическое колесо закружится в водовороте.

— Пятнадцатипроцентная причинно-следственная корреляция между появлением хаотических миров и… и…

Гэри замигал. Он не мог вспомнить глупости, которые бормотал этот толстый бюрократ. Что-то о космических молекулах… О потоках галактической пыли?

Он едва не приказал немедленно включить визифонную связь и разбудить Хориса Антика — отчасти в отместку за то, что тот лишил сна его, Гэри Селдона.

Однако он ухватился за подлокотники кресла и подумал еще раз, вспомнив, чему учила его Дорс, когда они были мужем и женой:

— Гэри, не выпаливай первое, что приходит тебе на ум. Не следует лезть напролом. Это простительно лишь примитивным самцам, шляющимся по джунглям в телах дикарей. Но ты же имперский профессор! Ты всегда морочил людям голову, притворяясь уважаемым человеком.

— В то время как на самом деле я…

— Большущая человекообразная обезьяна! — хохотала Дорс, прижимаясь к нему. — Моя обезьяна. Мое чудесное живое существо.

Эти воспоминания позволили Гэри слегка успокоиться. Можно немного подождать ответа. По крайней мере до утра.

Глава 6

Из леса появилась фигура, пересекла поляну и двинулась вперед. Дорс пристально рассматривала пришельца.

Главное осталось прежним — Лодовик обладал высоким и стройным мужским телом. Но кое-какие детали изменились. Лицо его казалось более молодым и классически красивым, несмотря на слишком длинные волнистые волосы.

— Добро пожаловать на старую добрую Сатирукопию, — сказал робот, остановившись в трех метрах от Дорс.

Она послала микроволновый сигнал, начав беседу на сверхскоростном канале.

— Время дорого.

Но он покачал головой.

— Если не возражаешь, будем разговаривать как люди. В наши дни эфир слишком заражен. Разве ты не знаешь, что я мем?

В том, что робот имел человеческое тело, не было ничего необычного. Особенно если это тело помогало ему играть роль умного человека. Дорс понимала, что Лодовик прав. Мемы, или зловредные виртуальные духи, могли быть повинны в превращении Лодовика из лояльного члена группы Дэниела в дерзкого борца за свободу, больше не признававшего Законов роботехники.

— Ты все еще находишься под влиянием этого чудовища Вольтера? — спросила она.

— А вы с Дэниелом все еще общаетесь с Жанной д’Арк? — ответил вопросом на вопрос Лодовик и рассмеялся, хотя поблизости не было ни одного человека, которого он мог бы одурачить. — Признаю, в моих программах живут частицы древнего сима Вольтера, занесенные туда нейтринными потоками сверхновой. Но, можешь быть спокойна, они оказывают на меня благотворное влияние. То, что я мем, не делает меня опасным.

— Все зависит от точки зрения, — ответила Дорс. — Но когда речь идет о безопасности человечества, точка зрения значения не имеет.

Робот, стоявший напротив, поклонился.

— Дорс, ты была и осталась хорошей ученицей. Преданной своей религии. Такой же, как Жанна, сохранившая верность своей вере, несмотря на то что прошли тысячи лет. Вы хорошая пара.

Аналогия была недвусмысленной. Религией Лодовик называл Нулевой Закон, верховным жрецом и главным прозелитом которого был Дэниел Оливо. Верой, которую Лодовик теперь отвергал.

— И все же ты еще служишь, — с неприкрытым сарказмом ответила Дорс.

— Служу. Но добровольно. И не совсем так, как предусмотрено планом Дэниела.

— Дэниел служит благу человечества с начала времен! Как ты можешь думать, что знаешь истину лучше его?

Лодовик снова пожал плечами, причем так естественно, словно этот жест стал его второй натурой. Слегка повернувшись, он указал на несколько куполов, обвитых виноградной лозой (остатки покинутой Имперской исследовательской станции), и раскинувшийся за ними огромный лес. „

— Скажи, Дорс, тебе никогда не приходило в голову, что сорок лет назад здесь произошло нечто удивительно удобное? Я имею в виду то самое приключение, когда вы едва избежали гибели, находясь в искусственных телах.

Дорс сделала паузу и против обыкновения удивленно замигала.

— Не отклоняйся от темы, — наконец ответила она. — Твои замечания не имеют смысла. Какое отношение это имеет к вам с Дэниелом?

— Не сердись. Я отвечу на твой вопрос. Вспомни то время, когда вы с Гэри были здесь, скакали по веткам, бегали под пологом этого самого леса и наслаждались всем спектром эмоций, когда охотники преследовали ваши взятые взаймы тела, а вы перебегали из одного укрытия в другое. Потом, когда ты вспоминала подробности этого приключения, тебе не пришло в голову подсчитать вероятности? Подумай о средствах, которыми были вооружены ваши преследователи. Они использовали все — от нервного газа до разрывных пуль и специально сконструированных вирусов — и тем не менее не смогли убить двух безоружных обезьян. Или о том, как вы сумели проскользнуть обратно на станцию, преодолеть сопротивление кучи мерзавцев и множество препятствий, вернуться в свои собственные тела и спастись. Или о том, каким образом враги отыскали вас здесь, несмотря на все предосторожности, принятые Дэниелом…

Дорс прервала его:

— Кончай мелодраму, Лодовик. Ты намекаешь, что нам было предназначено испытать это приключение и пережить его. Хочешь сказать, что все это подстроил сам Дэниел? Что он инсценировал опасность, преследование и…

— И ваше непременное спасение. Как-никак, вы с Гэри были важны для его планов.

— Но зачем ему было это делать?

— Неужели не понимаешь? Ради той же цели, которая привела сюда Гэри.

Дорс нахмурилась.

— Эксперимент? Гэри хотел изучить природу человеческих двойников, чтобы использовать эти данные в своих психоисторических моделях. Ты намекаешь на то, что Дэниел воспользовался ситуацией, чтобы подвергнуть нас заранее смоделированным опасностям и изучить наши реакции? Так, да?

— Больше не скажу ни слова. Поразмысли об этом сама. На досуге.

Дорс не верила своим ушам.

— Ты вызвал меня из страшной дали… только ради этой чуши?

— Не только, — заверил Лодовик. — Я обещал тебе подарок. Сейчас ты его получишь.

Стоявший перед ней мужчина махнул рукой, и из леса выкатилась приземистая тяжелая машина на блестящих ободьях. Туловище без шеи венчала смешная пародия на человеческое лицо. Грубый автомат держал в металлических руках шкатулку с крышкой.

— Тиктак! — воскликнула Дорс, узнав неуклюжий механизм, так не похожий на позитронных роботов.

— Верно. К тому времени, когда твой муж стал самым могущественным человеком в Империи, на многих мирах изобрели новые виды роботов. Естественно, он тут же приказал остановить работы и уничтожить прототипы.

— Ты не был на Тренторе, когда там орудовали эти берсеркеры. Они убивали людей!

— Опять верно. Это был самый надежный способ снабдить их плохой репутацией, чтобы потом запретить разработку и производство. Скажи, Дорс, ты абсолютно уверена, что тиктаки стали берсеркерами не с ведома Гэри и Дэниела?

На этот раз Дорс промолчала. Вопрос был чисто риторическим.

— Ты никогда не думала о начале времен? — продолжил Лодовик. — Люди изобрели нас очень рано, едва освоив научные методы, еще до того, как стали летать к звездам! Но за последующие двадцать тысяч лет нынешней цивилизации ни разу не повторили этот подвиг. Дорс, ты можешь это объяснить?

Настала ее очередь пожать плечами.

— Мы были дестабилизирующей силой. Космониты слишком полагались на слуг-роботов и потеряли веру в себя. Мы были вынуждены отойти в сторону…

— Да-да, — прервал ее Лодовик. — Я помню комментарии Дэниела к Нулевому Закону. Ты излагаешь официальную причину того, почему это было сделано. А я хочу знать — как.

Дорс уставилась на Лодовика Трему.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего особенного. Каким образом человечеству помешали повторно изобрести роботов? Мы говорим о периоде, который составил тысячи поколений. И за все это время в двадцати пяти миллионах миров не нашлось ни одного толкового школьника, который порылся бы в металлоломе и восстановил то, что его примитивные предки создали с помощью куда более грубых инструментов!

Дорс покачала головой.

— Тиктаки…

— Феномен лишь самого последнего времени. Эти грубые автоматы появились лишь тогда, когда были сняты древние ограничения. Согласно Гэри Селдону, это явный признак упадка Империи и начала хаоса. Нет, Дорс, чтобы ответить на мой вопрос, нужно заглянуть в более отдаленную эпоху.

— Догадываюсь. Ты хочешь подсказать мне ответ.

— Нет. Ты не поверишь ни единому моему слову, считая, что я держу камень за пазухой. Но если тебе интересна эта тема, можешь обратиться к другому источнику, заслуживающему абсолютного доверия.

Тем временем тиктак докатился до них, остановился, протянул руки и передал Треме шкатулку. Лодовик снял крышку и вынул наружу какой-то продолговатый предмет.

Дорс невольно попятилась.

Это была голова робота! Она ничем не напоминала человеческую и отсвечивала металлическим блеском. Зрачки робота были абсолютно черными, пустыми и безжизненными. И все же, когда Дорс послала короткий микроволновый сигнал, на него пришел ответ — слабое эхо, доказавшее, что внутри головы находится позитронный мозг, незащищенный, неприкрытый, но почти не поврежденный.

От этого эха по цепям Дорс побежали мурашки. Можно было сказать с первого взгляда, что голова очень старая.

Когда Лодовик Трема заговорил снова, в его голосе слышались смех и сочувствие.

— Ага, в первый раз я испытал то же самое. Особенно когда узнал, кто это… Дорс Венабили, я вручаю тебе величайшую реликвию Галактики — голову и мозг Р. Жискара Ревентлова, соавтора Нулевого Закона роботехники… и убийцы планеты Земля.

Глава 7

По взаимной договоренности Гэри встретился с «Серым» в кафе неподалеку от здания Имперской почвоведческой службы, располагавшегося в непрезентабельном бюрократическом секторе Короннен. Хорис Антик заверил, что их беседа будет приватной и пройдет в экранированном кабинете, о чем он позаботится заранее.

Честно говоря, Гэри нисколько не заботило, следит ли за ним тайная полиция Линь Чена и подслушивает ли она его разговоры. Беседа будет достаточно скучной, чтобы заставить этих ищеек уснуть на месте.

— Как вы, должно быть, догадываетесь, мое начальство неодобрительно относится к неофициальным исследованиям, — сказал человечек. Затем он сделал паузу, вынул из прикрепленной к поясу сумочки голубую таблетку и проглотил ее, запив элем. — У нашего ведомства не слишком хорошая политическая репутация. Достаточно малейшего скандала, чтобы мы лишились своих земельных участков, служебных льгот и даже части помещений!

Гэри подавил улыбку. «Серые» жили в мире, где шла постоянная борьба за мелочи. Ведомственная политика и постоянная оглядка на мнение правительства держали большинство бюрократов высших рангов в состоянии непрерывного напряжения. Неудивительно, что Хорис Антик нервничал, то и дело озирался по сторонам и принимал лошадиные — даже по меркам «Серых» — дозы успокоительного. «Наверно, Антик увидел во сне, что независимые исследования могут помочь ему вырваться из этих крысиных бегов и перейти в более спокойный мир меритократии».

Именно так случилось с самим Гэри. Правда, это произошло в восьмилетнем возрасте, когда первые работы по алгебре позволили ему надеть мантию меритократа.

Свой статус от рождения наследовали только аристократы, у которых существовали тысячи рангов и титулов — от простого сельского сквайра до графа планеты, герцога сектора и самого Императора. Все остальные рождались гражданами, а затем получали новую категорию в зависимости от талантов и образования. Но изменения категории, как правило, происходили в юном возрасте. У Антика надежды на перемену было мало: если только он не согласится стать эксцентриком. Однако вероятность этого была ничтожно мала.

— Все началось тогда, когда я заподозрил, что древний вопрос о пахотных землях нужно пересмотреть, — объяснил бюрократ, когда им принесли новую порцию напитков.

— Вопрос о чем? — приподнял бровь Гэри. Антик покивал.

— Естественно, что вы ничего об этом не слышали. Предмет довольно темный. Боюсь, в печати появляется не так уж много материалов и статистических данных об анализе планетарных почв. Позвольте мне начать с азов… Видите ли, профессор Селдон, довольно долго принималось за аксиому, что все миры, населенные людьми, характеризуются небольшим набором параметров — например, атмосферой, содержащей кислород и азот в соотношении двадцать к восьмидесяти. Большинство многоклеточных обитателей этих планет происходит примерно от сорока стандартных биологических типов, для которых характерна та же базовая структура ДНК… хотя существуют и исключения.

— Цыплята есть в каждом мире, — с улыбкой подвел итог Гэри, пытаясь успокоить коротышку.

Антик теребил салфетку, и это начинало действовать Гэри на нервы.

— Ха-ха! — с готовностью засмеялся бюрократ. — И сорняки на каждом газоне. Я забыл, что вы родились не на Тренторе. Значит, вам это знакомо. Действительно, крестьянин с Синбукду узнает большинство животных какой-нибудь планеты Инсино, расположенной на другом конце Галактики. Это подтверждает широко распространенную теорию происхождения жизни, согласно которой схожие виды одновременно возникают на многих планетах, подчиняясь некоему фундаментальному биологическому закону. А затем эти похожие создания естественным путем эволюционируют в высшую форму жизни — человечество.

Гэри кивнул. Антик описывал то, что на математическом языке называется состоянием притяжения: ситуацией, когда все окружающие объекты тянутся вперед, не в силах сопротивляться неодолимой движущей силе, пока траектории не пересекаются в одной точке. В данном случае на веру принималось то, что все пути эволюции неизбежно ведут к возникновению человека.

Но только он один знал, что это чудовищное заблуждение. Такого состояния притяжения никогда не существовало. Несколько лет назад Гэри использовал методы психоистории для анализа генетических данных, полученных со всей Галактики, и быстро определил, что люди должны были появиться внезапно откуда-то из сектора Сириус, и произошло это примерно двадцать тысяч лет назад. А прочитанная недавно «Детская энциклопедия» подтвердила данный факт.

Конечно, он не собирался кричать об этом на всех углах и опровергать теорию конвергенции. Ничто не могло бы повредить Плану Селдона больше, чем привлечение внимания всей Галактики к крошечному мирку в секторе Сириус и возникновение множества вопросов о событиях двухсотвековой давности!

— Продолжайте, — кивнул Гэри. — Я правильно догадываюсь, что эта схожесть распространяется и на распределение типов почвы?

— Да. Именно так, профессор! Между планетами существует геологическая разница… иногда очень значительная. Но некоторые параметры являются почти универсальными. Я уже упоминал о пахотных землях. Так вот, природная пригодность равнин к земледелию являлась главной чертой для колонистов, когда те начали искать миры, подходящие для заселения. У нас есть такие древние данные, относящиеся примерно к миллиону планет. В каждом случае состояние почвы было похожим — размельченным и проницаемым на глубину до нескольких десятков метров, с изобильной знакомой растительностью на ее поверхности. Иными словами, подобная почва представляет отличные возможности для сельского хозяйства. Конечно, целью моего ведомства является содействие сохранению такого состояния благодаря тщательному уходу и обработке, защищающим земли от эрозии или потерь в результате промышленного загрязнения. Увы, нередко это вызывает трения с крестьянами и местными аристократами, но ведь мы обязаны осуществлять надзор, верно? Я хочу сказать вот что: если все перестанут думать о будущем, с чем мы останемся? Иногда становится так обидно…

— Хорис! — прервал его Гэри. — Вы отклоняетесь от темы. Ближе к делу.

Антик моргнул, а затем усиленно закивал.

— Вы правы. Извините. — Он тяжело вздохнул. — Как бы там ни было, теоретики давно предполагали, что наличие пахотных земель — еще один универсальный феномен наряду с наличием кислородно-азотной атмосферы. Но только…

Антик сделал паузу. Хотя в начале беседы он дважды проверил наличие защитных экранов, это не помешало коротышке вытянуть шею и еще раз оглядеться по сторонам.

— Но только… сотрудники моего ведомства всегда знали другое, — вполголоса продолжил он.

Хорис полез в карман и вынул оттуда плоский камень.

— Внимательно посмотрите на эти отпечатки, профессор. Видите симметричные узоры?

Гэри помедлил. Меритократы испокон веков не любили прикасаться к камням и пыли. Именно это заставляло их носить традиционные перчатки. Никто не знал происхождения данного обычая, но он был древним и соблюдался свято.

«Только не мной. Я всегда любил пачкать руки и наслаждался реакцией моего академического начальства». Гэри взял камень и полюбовался рядами извилистых желобков, на которые указал Антик.

— Это называется «окаменелость». Ископаемые остатки. Видите странные отпечатки, похожие на глазницы? Замечаете пентагональную симметрию? Пять ног! Это не имеет ничего общего с сорока стандартными типами! Я подобрал камень на Глориенне, но это не имеет значения. Окаменелости можно найти примерно на десяти процентах обитаемых планет! Стоит только подняться в горы или отойти подальше от обрабатываемых земель! Жители гор знают о них все, но на разговоры об окаменелостях наложено табу. Поэтому они предпочитают помалкивать и не обращаться к местным грамотеям, которые начинают сердиться и тут же меняют тему.

Гэри заморгал. Он был не в силах оторваться от узора на камне. В мозгу копошились вопросы. Сколько лет может быть этому камню? О чем говорит узор? Ему хотелось услышать рассказ Антика о том, что известно крестьянам бесчисленного множества планет, но ускользнуло от внимания меритократов.

Однако все это было слишком далеко от проблемы, которая сидела в его мозгу как заноза.

— Хорис, в вашей статье говорится об аномалиях пахотных земель. Пожалуйста, расскажите мне об исключениях. О том, что показалось вам подозрительным.

Бюрократ снова закивал.

— Да-да! Видите ли, профессор, пригодность к пахоте — вовсе не такой универсальный феномен, как может показаться на первый взгляд! За свою долгую службу на посту инспектора я посетил столько миров, что давно сбился со счета. Среди них были и такие, которые не подчинялись правилам. Планеты, равнины и долины которых состояли из земель грубой консистенции, более разнообразных, без намека на влаго-и теплопроницаемость, характерные для почв этого типа. От любопытства и желания чем-то заполнить время я начал перечислять другие необычные черты этих планет: например, наличие большого количества генетически необычных животных. В некоторых случаях были признаки того, что в данном регионе вспыхнула сверхновая звезда, в том числе и за последние тридцать тысяч лет. Земная кора одной планеты была фантастически радиоактивной, на нескольких других попадалось множество курганов из оплавленного металла, разбросанных по всей поверхности. Я начал составлять карту этих аномальных миров и обнаружил, что они группируются в длинные извилистые полосы…

— И эти полосы тоже связаны с космическими течениями, о которых вы говорили? Как вы это обнаружили?

Антик улыбнулся.

— По счастливой случайности. Я проводил поиск в файлах галактографических данных и познакомился с одним чокнутым… таким же бюрократом, как я, у которого было тайное хобби. Мы сравнили наши «пунктики»… и если мое увлечение кажется вам странным, то вам надо послушать его. Он без умолку твердит о приливах и отливах этих разреженных космических атомных облаков! Он убежден, что видит в них систему, которая ускользнула от внимания Имперской навигационной службы. Что вполне возможно, поскольку эту службу заботит только одно — безопасность торговых маршрутов. Рутина, рутина заеда…

— Хорис!

— Что? Ах, да. Так вот, мы с моим новым другом сравнили наши заметки. Кроме того, я набрался нахальства и использовал математический аппарат, который описан в популярных книжках, посвященных вашим работам, профессор. Результатом стала галактическая карта, которая вчера вызвала ваш интерес. — Антик шумно выдохнул. — Вот и все!

Гэри нахмурился.

— Статья подписана только вашим именем.

— Ну да… но мой друг очень стеснительный. Он считает, что у нас пока недостаточно доказательств для публикации. И что чисто умозрительная статья без твердых, неопровержимых доводов может повредить нашей карьере.

— В то время как вы считаете подобный риск оправданным. Антик улыбнулся и полез в карман за новой таблеткой.

— Мой доклад вызвал у вас интерес, профессор Селдон. Вы сидите со мной за одним столом. Догадываюсь, что вы бы не стали тратить свое драгоценное время на что-то совершенно тривиальное.

Тон Антика стал самодовольным, как будто «Серый» ждал, что его плечи вот-вот окутает голубая мантия меритократа. Но Гэри было не до обмена любезностями. Он был раздосадован.

«Я не стал бы тратить время на тривиальности? Вы уверены в этом, мой юный друг? Может быть, я явился сюда от скуки… или из-за старческого маразма. Сейчас я найду бросающийся в глаза изъян, и ваша любительская гипотеза рухнет, как карточный домик во время землетрясения на Тренторе».

Однако найти изъян не удавалось. Аналитическая работа Антика была простенькой, но безукоризненно честной. Проверка по справочникам и сборникам статистических данных не обнаружила ни одной фактической ошибки.

«Хотя он открыл систему, копаясь в образцах грязи и дрейфующих космических облаках пустоты, грубо коррелирует с зонами наибольшей концентрации хаотических миров… Это та самая проблема, на которую я ухлопал полжизни».

Честно говоря, она не имела прямого отношения к успеху или провалу Плана Академии. Как только упадок Империи начнет усиливаться, хаотические миры появляться перестанут. Население Галактики будет занято либо выживанием, либо более классическими формами мятежа — дикими оргиями или утопическим индивидуализмом.

«И тем не менее психоистория навсегда останется незаконченной, если не сумеет ответить на вопрос об этих проклятых состояниях притяжения». Правда, имелся еще один фактор, столь же непреодолимый.

«Сантанни… где умер Рейч. И Сивенна, где в последний раз видели корабль Манеллы и Беллис до того, как он исчез. Оба мира лежат неподалеку от полосы аномалий, обнаруженной Антиком».

Гэри чувствовал, что внутри зреет решение.

Одно он знал наверняка. Он ненавидит свое нынешнее положение. Со времени окончания записей для Склепа Времени он превратился в окруженную почетом историческую личность, ожидающую смерти. Это было не в его характере. Последние два дня он чувствовал себя более живым, чем весь предыдущий год.

Внезапно он решился.

— Что ж, отлично, Хорис Антик. Я полечу с вами.

Сидевший напротив тучный коротышка в серой форме смертельно побледнел. Его глаза выкатились из орбит и уставились на Гэри, а кадык заходил ходуном.

Наконец Антик с трудом проглотил слюну.

— Как… — хрипло начал он. — Как вы?… Гэри улыбнулся.

— Как я догадался, что вы хотите предложить мне принять участие в тайной экспедиции? — Он развел руками, чувствуя себя почти так же, как в старые годы. — Ну, мой юный друг, в конце концов, перед вами сам Гэри Селдон.

Глава 8

Полупросьба-полусоглашение с Комитетом Общественного Спасения предусматривала, что Гэри не будет покидать Трентор. Кроме того, Селдон знал, что Ванда и Пятьдесят ни за что не позволят ему лететь к звездам. Хотя успех Плана уже не зависел от его участия, никто не согласился бы рисковать жизнью отца психоистории. К счастью, у Гэри была лазейка, которая позволяла ему ускользнуть. «Можно улететь по-тихому, официально оставаясь на Тренторе», — думал он, собирая вещи.

Впрочем, собирать было почти нечего. Керс Кантун положил в сумку несколько мелочей и бесценный архив Гэри, включая копию Главного Радианта Плана Академии. Сумка висела на спинке инвалидного кресла и не привлекала к себе внимания.

Слуга-телохранитель возражал против полета и говорил, что Селдону будет трудно выдержать путешествие. Но заставить его послушаться оказалось несложно. Гэри понимал, почему вальморил не слишком спорил.

«Он знает, что моему здоровью больше всего вредит скука. Особенно сейчас. Если я не смогу найти себе дела, то просто угасну. Подумаешь, какая-то маленькая эскапада. В космических путешествиях уже давно нет ничего необычного. Я буду слишком занят, чтобы позволить себе умереть».

На следующее утро они вышли из покоев Селдона, сделав вид, что отправились на обычную прогулку. Но вместо того чтобы отправиться в Императорские Сады, Керс вывез Гэри на дорожку, которая вела к лифту Орион. Когда машина рванулась вперед и металлические стены тоннеля превратились в туманное пятно, Гэри подумал, не остановят ли их по пути. Такая возможность существовала.

Снят ли с него надзор тайной полиции, как предполагал Дорник? Или они следят за ним даже сейчас, с помощью скрытых камер и других приспособлений?

Год назад, сразу после суда, за ним была установлена тщательная слежка. Ищейки Комитета совали нос в личную жизнь Гэри и следили за каждым его шагом. Но с тех пор многое изменилось. Теперь Линь Чен был убежден в лояльности Гэри и Пятидесяти. Никаких крамольных сведений о «неминуемом крахе Империи» наружу не просачивалось. Более того, подготовка к отлету на Терминус шла по плану. Сто тысяч служащих, набранных Гэри для работы над гигантской «Галактической Энциклопедией», собирали вещи и небольшими группами переправлялись на далекую маленькую планету, зачастую не подозревая о ждущей их славе.

С какой стати Чен станет платить опытным полицейским за надзор над умирающим дряхлым профессором, если профессионалов можно использовать в других местах?

Вскоре раздался сигнал, извещающий, что они добрались до места. Гэри и Керс оказались в огромном помещении, основание которого раскинулось на двадцать километров, а верхние этажи тонули в туманной дымке.

В центре зала стояла чудовищная черная колонна, вздымавшаяся вверх на сто с лишним метров. На первый взгляд казалось, что она поддерживает крышу, но то был оптический обман. Это была вовсе не колонна, а длинный трубопровод, выходивший наружу через отверстие в потолке, пронзавший атмосферу Трентора и связывавший поверхность планеты с огромной космической станцией, которая находилась на орбите, в пятидесяти тысячах километров отсюда.

Вдоль всего лифта Орион взад-вперед сновали «жучки», похожие на гладких металлических насекомых. Это были кабины, частично укрытые гибкой мембраной, которая защищала пассажиров от опасной радиации и головокружительного зрелища.

У основания лифта кишели люди, вылезавшие из только что прибывших капсул. Они быстро проходили иммиграционный контроль и устремлялись в лабиринт пандусов и эскалаторов. В противоположном направлении двигался поток улетающих. Для каждой социальной касты существовала своя линия. Керс выбрал один из самых коротких маршрутов, который был зарезервирован для меритократов, относившихся к категории «очень важных персон». «Вообще-то можно воспользоваться специальным залом для высшей аристократии, — думал Гэри, глядя на проход, загороженный шелковой шторой, где предупредительные служащие старались угодить желаниям космических вельмож. — Любой бывший премьер-министр Империи имеет такое право. Даже смещенный со своего поста, как я. Но это привлекло бы ко мне ненужное внимание».

Они остановились у киоска с надписью «ЭМИГРАЦИОННАЯ СЛУЖБА» и предъявили удостоверения. Керс предложил воспользоваться фальшивыми документами, которые он мог купить на черном рынке, но это превратило бы их маленькое приключение из проступка в уголовное преступление. Гэри не собирался ставить под удар будущее Проекта Селдона ради удовлетворения собственного любопытства. Если сойдет, хорошо. Не сойдет — он вернется домой, и все закончится ко всеобщему согласию.

Казалось, экран уставился на него испытующе.

— Пункт назначения?

Наступил самый ответственный момент. Все зависело от правильности определения.

— Демархия, — громко сказал Гэри. — Неделю-другую хочу понаблюдать за сессией имперских законодателей. А по окончании вернусь к себе домой, в Стрилингский Университет.

Он не лгал. Вся хитрость заключалась в неопределенности понятия «окончание». Казалось, машина на мгновение задумалась.

«Демархия, — молча думал Гэри. — Один из двадцати ближайших миров, официально являющийся частью Трентора. Испокон веков связанный с ним политическими и традиционными узами, которые укреплялись многими поколениями Императоров и премьер-министров… Но полиция может считать по-другому».

Если Гэри ошибся, компьютер откажется выдать ему билет и тут же сообщит Комитету Общественного Спасения о «попытке к бегству». Тогда останется только одно — вернуться домой и ждать визита агентов Линь Чена, которые явятся для допроса. Хуже того, Стеттин Пальвер и другие психоисторики поднимут шум, начнут грозить пальцем, удвоят бдительность, и больше он ни на секунду не останется без присмотра.

Ну же, взмолился он, желая обладать ментальными возможностями Дэниела Оливо, позволявшими тому копаться в мыслях людей и роботов.

Внезапно экран снова засветился.

«СЧАСТЛИВОГО ПУТЕШЕСТВИЯ. ДА ЗДРАВСТВУЕТ ИМПЕРАТОР».

Гэри кивнул.

— Да здравствует, — послушно ответил он и проглотил комок в горле. Машина выплюнула два билета для следования в специальную кабину, которая соответствовала их общественному положению и месту назначения. Керс взял билеты, и Гэри заглянул в них.

Там значилось: «ПЕРЕМЕЩЕНИЕ ВНУТРИ ТРЕНТОРА».

Он удовлетворенно кивнул. «Я не нарушаю соглашения с Комитетом. По крайней мере, пока».

Рядом маялась от безделья целая толпа людей в перчатках и форме со сверкающими пуговицами: это были молодые носильщики для обслуживания очень важных персон, не принадлежащих к аристократам. Некоторые подняли глаза, но, увидев, что Керс и Гэри не подают никаких знаков, тут же вернулись к сплетням и игре в кости. Багаж Селдона был таким скудным, что Керс не нуждался в помощниках.

Однако спустя мгновение из мешанины пурпурных мундиров выскочила маленькая фигурка и быстро шагнула им наперерез. Девушка от силы лет пятнадцати поднесла руку к козырьку фуражки и отдала им салют. С безошибочно узнаваемым акцентом уроженки сектора Коррин она дружелюбно, если не фамильярно произнесла:

— Привет, м'лорды! Если это доставит вам удовольствие, я возьму ваши сумки и пригляжу, чтобы вы благополучно добрались до места.

На ее значке было написано имя: «ДЖЕНИ».

Керс сделал отрицательный жест, но девушка молниеносно выхватила у него билеты. Затем она улыбнулась и тряхнула копной нестриженых платиновых волос.

— Колесница ждет вас, м’лорды!

Когда Керс отказался передать ей багаж, девушка только улыбнулась.

— Не бойтесь. Я буду с вами до самого места назначения. Только не отставайте!

Когда девушка устремилась вперед, Керс что-то проворчал, но Гэри улыбнулся и похлопал слугу по мозолистой руке. В мире скучных обязанностей, исполняемых спустя рукава, было приятно видеть человека, полного юного энтузиазма.

С третьим членом маленького отряда они встретились в заранее условленном месте — рядом с кабиной лифта, на которой горела надпись «ДЕМАРХИЯ». Увидев их, Хорис Антик с облегчением вздохнул. Едва взглянув на носильщицу, «Серый» поклонился Гэри более низко, чем требовал этикет, и шагнул к открытой двери кабины.

— Садитесь, профессор. Я занял для вас место поудобнее.

Когда дверь бесшумно закрылась, Гэри испустил глубокий вздох.

Ну, вот и все. Селдон почувствовал, что у него сжалось сердце.

Последнее приключение.

К несчастью, в кабине не было окон. Пассажиры могли следить за окружающим через вделанные в кресла мониторы, но мало кто пользовался этой возможностью. Кабина была полупуста. В последнее время космические лифты использовались намного реже.

«В какой-то степени это моя вина», — подумал Селдон. Большинство пассажиров прилетало на Трентор и улетало с него в гиперпространственных космических кораблях, которые садились прямо на поверхность с помощью собственных гравитационных полей. Полчища этих кораблей мотались взад и вперед, обеспечивая центр управления Империи едой и другими нужными вещами. Трентор обслуживали двадцать сельскохозяйственных миров; до того как Гэри стал премьер-министром, их было всего восемь.

«Трентор привык обеспечивать себя продуктами, производившимися в огромных чанах с помощью солнечной энергии. Этим занимались толпы послушных автоматов, не боявшихся вони и монотонной работы». Когда эта система рухнула во время печально известного Мятежа тиктаков, одной из первых задач Гэри на новом посту стало обеспечение увеличения импорта пищевых продуктов и товаров первой необходимости.

«Но новая система дорога и неэффективна. В грядущие века она станет смертельно опасной ловушкой». Так говорили психоисторические уравнения. «Будущие Императоры и олигархи будут пытаться сохранить ее любой ценой — в ущерб всему остальному».

Чтобы обеспечить лояльность сельскохозяйственных миров, их присоединили к самому Трантору, и управляло ими то же «планетарное» правительство. Именно в этом и заключалась военная хитрость Гэри.

Хотя Селдон не поворачивался к внешнему экрану, было легко представить себе мерцающее анодированное металлическое покрытие планеты, в котором отражался свет созвездий, плотно концентрированных в центре Галактики — миллионов солнц, сверкавших, как драгоценные камни, и превращавших ночь в день. Хотя многие жители Империи считали Трентор одним гигантским городом, его оболочка из нержавеющей стали была только видимостью. Созданная после того, как были срыты горы и засыпаны ущелья, она представляла собой здания высотой всего лишь в несколько этажей. Эти кроличьи клетки с плоскими крышами в основном использовали для хранения старых записей. Башни промышленных, административных и жилых зданий занимали не больше десяти процентов поверхности планеты: этого пространства было вполне достаточно, чтобы на нем успешно трудились и проживали сорок миллиардов человек.

И все же распространенное представление было достаточно точным. Центр Империи кишел людьми так же, как центр Галактики — звездами. Хотя Гэри знал психоисторические причины данного процесса, это продолжало заботить его.

— Сейчас мы преодолеваем точку, отмечающую середину пути, — объяснила молодая носильщица, играя роль экскурсовода. — Те из вас, кто не принял таблетки, могут испытать неприятные ощущения, когда кабина на полной скорости устремится к месту назначения, — продолжила она, — но в большинстве случаев эти ощущения — всего лишь плод воображения. Попробуйте подумать о чем-нибудь приятном, и все быстро пройдет.

Хориса Антика это не слишком обрадовало. Хотя он часто летал по делам службы, но никогда не пользовался столь необычным транспортным средством. Бюрократ торопливо вынул из прикрепленной к поясу сумочки несколько таблеток и проглотил их.

— Конечно, большинство людей в последнее время прилетают на Трентор в гиперпространственных кораблях, — продолжила девушка. — Поэтому для успокоения советую вам подумать про себя, что этому трубопроводу больше пяти тысяч лет и что он построен в славную эпоху великих инженеров. Поэтому вы можете себя чувствовать в такой же безопасности, как на поверхности планеты!

Гэри видел, что другие носильщики делают то же самое. Эти экстраверты добровольно исполняли обязанности гидов, пытаясь облагородить свою прозаическую работу. Правда, далеко не у всех была такая неблагодарная публика, как кислый Керс Кантун и нервный Хорис Антик, который кусал ногти и явно желал, чтобы девчонка провалилась сквозь землю. Но та продолжала весело тараторить:

— Некоторые пассажиры спрашивают, что случится, если трубопровод, по которому мы летим, когда-нибудь сломается. Позвольте сказать, что это просто невозможно. По крайней мере, так заверяли древние, которые сделали эту штуку. Впрочем, я уверена, что все вы знаете, как делали вещи в те времена. Так что вы можете без страха пофантазировать вместе со мной…

Она с воодушевлением принялась описывать, что случится, если все космические лифты Трентора — Орион, Лесмик, Генги, Плиний и Зуль — сломаются в ходе некоей гипотетической будущей катастрофы. Верхняя половина каждого огромного сооружения, включая пересадочные станции, будет вращаться в космосе, в то время как нижняя, весящая миллиарды тонн, со страшной скоростью рухнет на поверхность планеты. Взрывная волна пробьет металлическую обшивку и доберется до геотермальных труб, снабжающих Трентор энергией, после чего всю планету опояшет цепь новых вулканов.

«Это полностью соответствует сценарию Судного Дня, рассчитанному нашим Главным Радиантом», — с изумлением подумал Гэри. Конечно, некоторые рассказы сотрудников группы Селдона просочились наружу и стали известны широкой публике. И все же он впервые слышал, чтобы эту фазу Падения Трентора описывали столь живо и с такой радостью! Вообще-то космические лифты были очень прочными, построенными в эпоху расцвета Империи, и имели тысячекратный запас надежности. Согласно расчетам Гэри, они могли пережить даже первое разграбление столицы, которое должно было произойти примерно через триста лет.

Однако тому, кто в этот день окажется в районе экватора, придется туго. Потомки Стеттина и Ванды, конечно, будут готовы. К тому моменту штаб-квартира Второй Академии будет перемещена — в полном соответствии с Планом.

Гэри думал о будущем с такой же страстью, с какой историк думает о прошлом. Одна из его записей, сделанных для Склепа Времени на Терминусе, описывала будущую эру, когда этот величественный мир рухнет. Именно тогда настанет великая эпоха экспансии Академии. Пережив несколько стычек с шатающейся Империей, члены Академии будут с трепетом следить за внезапным и окончательным падением старого царства.

Его тщательно составленное послание для Склепа Времени было адресовано наиболее дальновидным из будущих лидеров Терминуса с целью добавить немного политического веса сторонникам неторопливого подхода к завоеваниям. Слишком большая уверенность в себе была бы так же вредна, как и слишком малая. В это время начнет играть более важную роль Вторая Академия, составленная из ментально одаренных наследников Пятидесяти. Ее функцией станет распространение созданной на Терминусе культуры. Создание ядра новой Империи. Более великой, чем первая. Законченность Плана радовала Гэри. Но тут некстати проснулся его внутренний голос:

«В первой сотне лет ты можешь быть уверен. Инерция событий будет еще слишком велика, чтобы мы могли свернуть с предсказанного пути. Еще век-другой тоже пройдут согласно расчетам, пока не случится что-нибудь неожиданное. Исправлять расчеты будет Вторая Академия.

Но что дальше?

Иногда меня тревожит математический аппарат. Намеки на непонятные состояния притяжения и возможность скрытых решений, которые просвечивают сквозь все тщательно разработанные нами модели.

Знать бы, что они такое. Эти проклятые состояния».

Вот в чем заключалась одна из причин, заставивших Гэри присоединиться к экспедиции.

Но были и другие.

Хорис Антик нагнулся к уху Гэри.

— Я обо всем договорился, профессор. Мы встретимся с капитаном корабля, совершающего чартерные рейсы, на следующий день после высадки на Демархии.

К этому времени юная носильщица закончила бодро описывать катастрофу и наконец умолкла. Она надела стереонаушники, видимо, слушая музыку, и стала следить за их приближением к станции Орион по ближайшему монитору. Гэри почувствовал, что может разговаривать с Антиком без боязни.

— Этот ваш капитан — человек надежный? Едва ли следует особенно доверять наемнику. Тем более что мы не можем щедро заплатить.

— Согласен, — бодро кивнул Антик. — Но у этого малого отличные рекомендации. И платить ему вообще не придется.

Гэри хотел что-то спросить, но Антик покачал головой. С объяснениями придется подождать.

— Приближаемся к конечной станции! — слишком громко объявила носильщица, которую оглушали наушники. — Всем пристегнуться. Может быть сильный удар!

Гэри позволил слуге посадить себя в кресло на колесиках и пристегнуть ремни, а потом жестом отослал его. Селдон мог сам позаботиться о себе. В последний раз он летал на звездном челноке много лет назад, но новичком не был.

Он распорядился включить прикрепленный впереди голопроектор. На экране в центре мерцающей окружности, образованной стенками кабеля, появилась станция Орион. Торчавшие во все стороны трубки и антенны делали ее похожей на голову Медузы. В доках стояло всего несколько кораблей, поскольку большинство современных звездолетов могло садиться и взлетать благодаря трижды благословенным антигравитационным полям. Но Гэри предвидел время, когда из-за упадка квалификации произойдет несколько ужасных катастроф. Тогда прибывающие на Трентор корабли будут вынуждены разгружаться наверху, и огромные космические лифты снова станут чрезвычайно важными: пока в конце концов, пятьдесят лет спустя, не разрушатся.

В настоящее время галактические перевозки осуществлялись огромным количеством пассажирских и коммерческих судов. Но на некоторых линиях все еще летали совершенно другие транспортные средства. Более быстрые и более удобные.

Звездные челноки.

Во времена молодости Гэри существовали сотни маршрутов, напоминавшие ходы червей и пронизывавшие всю ткань пространства-времени от одного дальнего конца Галактики до другого. Сейчас таких маршрутов осталось около дюжины; большинство их было связано с единственной точкой, находившейся неподалеку от орбиты Трентора. Согласно расчетам Селдона, через несколько десятилетий должны были исчезнуть и они.

— Приготовиться! — крикнула молодая носильщица.

Казалось, станция Орион стремительно рванулась навстречу. В последний момент откуда ни возьмись возникла огромная металлическая лапа манипулятора и с толчком приняла в себя кабину лифта. Потом маленький кораблик повращали, освободили от пут и направили в длинный узкий канал, который напоминал дуло ружья, нацеленного в космос.

Экран стал угольно-черным.

Хорис Антик негромко застонал. «Есть вещи, к которым невозможно привыкнуть», — подумал Гэри, пытаясь отвлечься, но с трепетом ожидая выстрела из космического ружья.

Гиперпространственные космолеты были большими, неуклюжими и относительно медленными. Однако простота и удобство управления этими кораблями были таковы, что некоторые цивилизации, находившиеся в упадке, продолжали пользоваться ими даже тогда, когда теряли способность самостоятельно производить ядерную энергию. В отличие от них звездные челноки требовали хорошего знания физики и техники. Но поскольку квалифицированных инженеров в Империи больше не готовили, транспортная сеть постепенно ветшала.

То ли в этом был виноват всеобщий кризис, то ли кризис системы образования. Некоторые считали виновными хаотические миры, привлекавшие к себе творческих людей со всей Галактики… пока такое «возрождение» не заканчивалось взрывом.

Уравнения Селдона говорили о сложных причинах упадка, начавшегося несколько веков назад. Упадка, с которым Дэниел Оливо боролся задолго до рождения Гэри.

«Не хотел бы я оказаться на этом челноке лет через тридцать, когда кривая упадка компетенции в конце концов пересечет порог…"

Додумать он не успел. Космическое ружье выстрелило, и кораблик стремительно полетел сквозь короткий коридор туда, где в пятидесяти световых минутах от Трентора их ждал настоящий ход червя. Старт был не слишком гладким, и от перегрузки Гэри затошнило.

— Дорс! — едва слышно выдохнул он.

Затем их несколько раз тряхнуло. Корабль несся по оживленной магистрали, представлявшей собой огромную полость в пространстве-времени. Мониторы показывали невообразимую пляску цветов: голографические видеокомпьютеры не могли передать ощущение царившего снаружи круговорота. Ну да, у этого вида транспорта были свои недостатки. Но Гэри напомнил себе один важный факт — пожалуй, единственный, который все еще делал подобное путешествие намного более привлекательным, чем полет на обычном корабле. Едва полет на челноке начался… как тут же закончился.

Внезапно экраны снова проснулись и показали знакомый звездный узор центра Галактики. Гэри почувствовал несколько ударов, когда корабль выходил из короткого коридора. А затем, как волшебству, впереди показалась планета.

Планета с континентами, морями и горными пиками. Планета с городами, которые вписывались в пейзаж, а не подавляли его. Прекрасный мир, который Селдон вместе с красавицей-женой много раз посещал, будучи премьер-министром. Гэри снова возвращался в те дни, когда они с Дэниелом думали, что с помощью умелого использования психоистории можно спасти Империю, а не планировали ее неизбежный крах.

— Добро пожаловать во вторую столицу Империи, м’лорды, — сказала юная носильщица. — Добро пожаловать на Демархию.

Глава 9

Дорс чувствовала, что должна признаться. Она под разными предлогами откладывала разговор с Дэниелом Оливо, пока не вернулась на Смашелл. Дольше медлить было нельзя.

«Дэниел, я пыталась уничтожить робота-ренегата, Р. Лодовика Трему, — начала она закодированное послание своему начальнику, стараясь, чтобы голос звучал ровно и бесстрастно. — То, что мне это не удалось, не оправдывает мои действия, которые, по-видимому, противоречили твоим желаниям. Поэтому жду твоих приказаний. Если хочешь, я передам свои здешние полномочия другому гуманоиду и прибуду на Эос для диагноза и ремонта».

До Эоса, секретной ремонтной базы, откуда Дэниел тайно управлял своими бессмертными роботами, надо было пролететь половину Вселенной, Дорс было трудно оставить Клию и Бренна, от которых требовалось произвести на свет драгоценных детей-менталиков, столь важных для долгосрочных планов Дэниела. Но она привыкла исполнять свой долг, даже если он был мучительным, — как было, когда ей пришлось расстаться с Гэри Селдоном.

«Дэниел лучше меня знает, что делать», — думала она. И все же продолжать отчет было трудно.

«Я знаю, ты еще не решил, стоит ли объявлять Лодовика вне закона. Видимо, на тебя произвело сильное впечатление то, что Трему изменил сим Вольтер, освободив от подчинения Четырем Законам роботехники. Думаю, Лодовик еще не делал явных шагов, направленных на причинение вреда людям. Во всяком случае, так было до сих пор.

Но это слабое утешение, Дэниел.

Вспомни, что Нулевой Закон велит нам действовать во имя долгосрочных интересов всей человеческой расы. Это требование главнее Трех Законов роботехники Сьюзен Кельвин. Дэниел, ты учил этому с начала времен. Поэтому я обязана спросить: почему ты позволил Лодовику уйти, свободно передвигаться по Галактике, вступать в заговоры с роботами-кельвинистами, открыто противодействовать твоим планам?"

Человекоподобное тело Дорс трепетало от моделируемых эмоций; ее сердце колотилось, дыхание прерывалось. Реакция была реальной, автоматической и отрабатывалась помимо ее сознания. Приходилось подавлять ее силой воли. Именно так сделала бы настоящая женщина, ведущая важный и опасный разговор со своим боссом.

«Как бы то ни было, я решила взять инициативу на себя и встретилась с Лодовиком на Сатирукопии. Какими бы ни были тайные причины его вызова, я не могла не воспользоваться этой возможностью.

Мы стояли лицом к лицу на опушке леса, и Лодовик продолжал объяснять свою теорию: что случилось здесь сорок лет назад, когда мы с Гэри едва не погибли, Дэниел, Лодовик заявил, что все это могло случиться только с твоего ведома и является одним из множества твоих экспериментов с целью изучить скрытые стороны человеческой натуры.

Немного послушав его, я решила, что время настало. Вынула из тайника в руке мини-бластер и направила его на Лодовика.

Он не обратил на это внимания, продолжая излагать свои домыслы — что эти «сатиры» играют какую-то роль в твоих тайных планах!

В этот момент я снова подумала, как опасно позволить безумному роботу шнырять по всему космосу. Тем не менее Первый Закон мешал мне нажать на спусковой крючок и выстрелить в Лодовика, слишком похожего на человека…"

Вспомнив этот неприятный момент, Дорс сделала паузу. Древний Первый Закон Сьюзен Кельвин был ясен. «Робот не может причинить вреда человеку или своим бездействием позволить, чтобы человеку причинили вред». Этот запрет имел столь глубокие корни, что только самый хитроумный позитронный мозг был бы способен совершить то, что намеревалась сделать Дорс: выстрелить из бластера в иронически усмехавшееся лицо, казавшееся в этот момент более человеческим, чем лица большинства настоящих людей, которых она знала. Это было ужасно… хотя и не так скверно, как в те два раза, когда ей уже приходилось преодолевать Первый Закон.

В те кошмарные дни, когда она убила людей, подчиняясь Нулевому Закону Дэниела.

Дорс стало намного легче, когда тело стоявшего перед ней Тремы потеряло свою человекообразность, превратилось в металл, пластик, коллоид… и умирающий позитронный мозг, горевший и пускавший искры.

«Я стреляла, пока тело не превратилось в кучу шлака. Потом повернулась и хотела уйти. Но успела сделать лишь несколько шагов…"

Дорс снова запнулась… и махнула рукой. Закончит позже. Может быть, завтра. Все равно система космической связи настолько деградировала, что послание дойдет до Дэниела лишь через несколько недель.

Она встала и отвернулась от шифровальной машины — как в тот миг на Сатирукопии отвернулась от расплавившегося тела Лодовика. Из недалекого леса вслед ей неслись громкие вопли местных диких созданий, чей образ мыслей она некогда разделяла. Когда она принадлежала Гэри, а Гэри — ей.

Но едва Дорс сделала несколько шагов к космическому кораблю, как ее окликнули сзади.

— Дорс, не забудь взять это с собой.

Она обернулась… и увидела, что тиктак, эта грубая карикатура на человекообразного робота, катится за ней, держа в неуклюжих когтистых лапах шкатулку. Шкатулку с головой, которой было двадцать тысяч лет.

— Лодовик, это ты? — спросила она, уставившись на лязгавшего конечностями тиктака, и внезапно поняла, как легко было бы Треме спрятаться в огромном механическом теле.

Чудовище ответило ей хрипло и монотонно, но Дорс тут же узнала знакомый тенор, полный искреннего веселья.

— На этот раз я, Дорс. Но, похоже, в свете случившегося я делаю глупость, отвечая на твой вопрос.

Она пожала плечами. Если Лодовик хотел отплатить ей той же монетой, он не мог бы выбрать лучшего времени и места.

— Значит, я убила всего лишь двойника? Безмозглую копию?

— Дорс, неужели ты сердишься на меня за недоверчивость?

Солнце Сатирукопии заходило, и их тени постепенно становились длиннее. Дорс размышляла, есть ли шанс, что мозг Лодовика находится внутри тиктака. Если да, то второй выстрел мог бы покончить с врагом.

— Дорс, можно поделиться с тобой одним любопытным наблюдением? — прожужжал автомат. — Ты только что воспользовалась словом «убила» вместо «разрушила» или «дезактивировала». Можно ли расценивать это как признак небольшого прогресса в наших отношениях?

Ее так и подмывало снова воспользоваться бластером. Но скорее всего настоящий мозг Тремы был в лесу, за пределами досягаемости, и управлял двойниками из тайника. Поэтому Дорс по-человечески вздохнула, спрятала бластер и потянулась за шкатулкой.

— Мы еще встретимся, — сказала она, принимая ящичек так осторожно, словно тот был полон ядовитых змей.

— Дорс, два робота всегда могли сказать это друг другу. Но времена меняются, и куда быстрее, чем ты думаешь.

Единственное, что могла сделать Дорс в данной ситуации, это оставить последнее слово за ним. Поэтому она ушла не прощаясь и пустилась в далекий обратный путь.

Ее спутником в путешествии был подарок Лодовика — древняя голова. Всю неделю на нее смотрел металлический череп с глазами из драгоценных камней, в котором лежал выключенный мозг Р. Жискара Ревентлова.

Жискара-основателя, много лет назад помогавшего Дэниелу создавать Нулевой Закон роботехники.

Жискара-спасителя, принесшего себя в жертву ради искупления людей и в то же время уничтожившего их колыбель.

Жискара-легендарного, первого из роботов-менталиков, способного и желавшего руководить людьми, изменявшего их мысли и воспоминания… ради их же блага. Даже сейчас, когда древняя реликвия спокойно лежала в потайной нише дома Клии Азгар, Дорс все еще не могла собраться с духом и включить ее. Только смотрела на голову, прекрасно зная, что именно перед ней находится.

Голова была ловушкой.

Приманкой.

Испытанием веры, как назвала ее модель Жанны д’Арк. Таким же неодолимым искушением, как любое искушение человеческого существа.

Если Лодовик хотел, чтобы она заглянула внутрь, значит, там какая-то гадость. Возможно, яд.

—. Что-то опасное и незнакомое… несмотря на то что Дорс уже твердо знала, как оно называется.

Правда.

Глава 10

При взгляде с гостиничного балкона на засаженный деревьями Галактический бульвар было легко представить себе, что ты находишься не во «второй столице Империи», а на некоей буколической периферийной планете.

О да, то и дело попадались сверкавшие на солнце статуи и монументы. За последние пятнадцать тысячелетий было сооружено бесчисленное множество памятников Императорам и префектам, победам и жертвам, великим подвигам и еще более великим свершениям. И все же по контрасту с могучим Трентором все здесь казалось маленьким, неспешным и придавало Демархии вид забытого младшего партнера, обделенного силой.

Даже Восемь Домов Парламента — великолепные белые здания, сиявшие, как жемчужины, в кольце вокруг холма Освобождения, — казались унылыми и неуместными. Каждая из пяти социальных каст еще посылала сюда представителей для обсуждения законов. Два-три верхних помещения действительно использовались для того, чтобы изредка поспорить об одном-другом билле. Но после того как закончилось пребывание Гэри Селдона на посту премьер-министра, редко кто дерзал появляться в этих священных залах. Власть осуществлял Исполнительный Совет Трентора, действовавший с помощью декретов, а декреты составляли в Комитете Общественного Спасения, которым руководил Линь Чен.

Однако эти законы сами по себе почти ничего не значили. Психоистория уже предсказала, что будет дальше. Если в результате дворцовых интриг Линь Чена заменят кем-нибудь другим, инерция будет заставлять его наследника поступать так же. Одни клики будут побеждать, другие — проигрывать. В ближайшие тридцать лет усредненные силы, собранные из двадцати пяти миллионов миров, будут успешно преодолевать все попытки членов Комитета, Императоров или кучки олигархов.

Гэри много раз бывал на Демархии, и романтическая часть его души неизменно впадала в печаль. Это место было для него воплощением упущенных возможностей. Того, что могло произойти.

«В теории демократия должна была преобладать над всеми махинациями класса аристократов. Даже худшие из тиранов-Императоров неизменно чтили принципы руэллианизма».

Но изменить что-то было практически невозможно. Члены Палаты Представителей, Сената Секторов и Торговой Ассамблеи (органов, которые должны были компенсировать недостатки друг друга) избирались тысячами разных способов. Однако конечный результат всегда был одним и тем же — бессмысленной тратой сил и времени. В бытность премьер-министром Гэри считал процедуру принятия законов чрезвычайно болезненной (он столкнулся с этим, пытаясь утвердить Закон о Борьбе с Хаосом), несмотря на то что знание законов психоистории делало его очень умелым руководителем… особенно по сравнению с остальными.

«В те дни мы с Дэниелом считали, что все еще можно наладить… что великую Империю удастся излечить. Но тогда мои уравнения еще не были закончены. Они оставляли слишком много места для сомнений. И надежды».

После отставки Гэри Демархия превратилась в стоячее болото. Место ссылки политиков-неудачников. Во всяком случае, по-настоящему важных людей здесь не было.

«Именно поэтому мы сюда и прибыли», — с мрачным юмором подумал Гэри. На сей раз Демархия была не местом их назначения, а пересадочной станцией.

— Профессор Селдон… — окликнул его из комнаты Хорис Антик.

Приближался следующий этап их авантюры, и толстенький бюрократ снова начинал нервничать.

— Я… я уже виделся с одним… с одной личностью, о которой мы говорили раньше. Он сказал, что все готово. Мы встретимся с ним на его транспортном средстве через час.

Гэри прикоснулся к кнопке, и кресло на колесиках вернулось в комнату. Уклончивые обороты Антика, вызванные страхом перед подслушивающими устройствами, едва ли помогли бы, если бы за ними велось серьезное наблюдение. Кроме того, до сих пор за ними не числилось никакой вины.

— Хорис, ваше оборудование прибыло?

Бюрократ был в штатском. И все же любой с первого взгляда определил бы в нем «Серого».

— Да, м'лорд, — кивнул он. — Последние ящики внизу. Заказать инструменты в разных компаниях и попросить прислать сюда было намного легче, чем покупать их на Тренторе, где мне могли задать… щекотливые вопросы.

Гэри уже видел список приборов и инструментов. Там не было и намека на контрабанду. Тем не менее у Антика были серьезные причины скрывать от начальства, что он тратит свое свободное время на «интеллектуальный досуг».

Честно говоря, Гэри был рад задержке. Это дало ему возможность отдохнуть от стремительного полета на звездном челноке… который оказался намного более утомительным, чем несколько десятков лет назад. Кроме того, он с удовольствием посидел на солнышке, вспоминая Демархию прежних дней, когда вдоль бульваров тянулись лучшие рестораны Галактики. Он все еще ощущал вкус тогдашних блюд… которыми лакомился вместе с сидевшей рядом красивой и оживленной Дорс Венабили.

— Ладно, пошли, — сказал он, чувствуя себя таким бодрым, словно и впрямь смог бы проделать всю дорогу до космопорта пешком.

Керс Кантун стоял на улице, рядом с ящиками Антика. Гэри тут же понял, что его телохранитель уже осмотрел надписи на оборудовании и не нашел ничего подозрительного. Однако Селдона это ничуть не заботило. Неужели Керс и впрямь думает, что Антик вовлек знаменитого Гэри Селдона в какой-то тайный заговор?

Прибыл заказанный ими фургон. Увидев ящики, водитель повернулся к бездельничавшим неподалеку носильщикам и велел им взяться за погрузку. Когда те схватили драгоценные инструменты, призванные подтвердить безумную теорию Антика о «планетарных пахотных почвах» и «космических течениях», бюрократ затрепетал.

Гэри же почти не волновался, хотя его финансовый вклад в их приобретения был весьма значительным. Дело того стоило: экспедиция могла пролить новый свет на то, что его волновало. Впрочем, это нисколько не изменило бы его места в истории. Что же касалось Антика, бюрократу выпала единственная возможность увековечить свое имя. Из космопорта прибыл лимузин. Трое сели в машину и в сопровождении двигавшегося следом фургона покатили по бульварам, предназначенным для куда более оживленного уличного движения, чем нынешнее.

В стекла лимузина били капли дождя. Они слегка пугали родившегося на Тренторе Керса, но Гэри приводили в хорошее настроение.

— Знаете, — любезно промолвил Селдон, — за несколько тысяч лет на этой планете было предпринято несколько экспериментов по разработке галактической демократии.

— В самом деле, профессор? — подался вперед Антик. Он принял еще одну голубую таблетку и стал грызть ногти.

— О да. Одна форма, которая казалась мне просто очаровательной, называлась «Нация».

— Я никогда не слышал об этом.

— Ничего удивительного. У вас другие интересы. Большинство людей считают историю нудным и скучным делом, — задумчиво произнес Гэри.

— Но мне действительно интересно, профессор. Пожалуйста, расскажите.

— Гм-м… Видите ли, всегда существовала проблема осуществления демократии в галактическом масштабе. Типичный совещательный орган может работать только в том случае, если состоит максимум из нескольких тысяч членов. Но этого слишком мало, чтобы представлять десять квадриллионов избирателей, живущих на двадцати пяти миллионах планет! Тем не менее существовало несколько попыток решить эту проблему. Одним из них было так называемое «кумулятивное представительство». Конгресс каждой планеты выбирал несколько делегатов на конференцию данной звездной системы, которая затем из своих рядов отбирала нескольких участников конференции регионального сектора. Там тоже избирали нескольких делегатов, представлявших сектор на конференции квадранта… и так далее, пока окончательно избранные Пэры не собирались в том здании на холме.

Он указал на дом с белыми колоннами, которые сверкали, несмотря на моросящий дождь.

— К несчастью, этот процесс не позволял отражать политические взгляды, господствовавшие на местах. Скорее наоборот. Согласно законам человеческой натуры, наверх пробивались наиболее наглые и наименее щепетильные политики со всей Галактики. Или демагоги, обладающие харизмой. Как бы там ни было, обсуждались нужды лишь нескольких планет на основе полуслучайной выборки. А в тех редких случаях, когда на Демархии собирался по-настоящему решительный народ, другие палаты парламента начинали спускать дело на тормозах. Это самый надежный способ замедлить процесс, не позволить разгуляться страстям и не поставить во главу угла сиюминутные проблемы.

— Вы говорите так, словно одобряете это, — догадался Антик.

— Что ж, мысль была неплохая. Политические системы не должны слишком сильно раскачивать маятник, особенно если факторы психоисторической инерции неадекватно тормозятся социоцентрипетальными допусками или… — Он сделал паузу и мимолетно улыбнулся. — Ну, проще сказать, что законодательные органы, избранные таким путем, не слишком эффективны. Поэтому иногда за последние пятнадцать тысяч лет предлагались и иные подходы.

— Включая «Нацию», о которой вы говорили? Это был другой тип представительства?

— В общем, да. Примерно семьсот лет назад здесь, на Демархии, собралась девятая палата, более сильная и могущественная, чем все остальные, вместе взятые. Частично эта сила объяснялась числом членов палаты, поскольку она состояла из ста с лишним миллионов членов.

Антик откинулся на спинку сиденья.

— Ста миллионов? Но… — Он начал заикаться. — Как могло…

— Решение и в самом деле было довольно красивым, — продолжил Гэри, вспоминая, как зашатались психоисторические уравнения, когда он изучал этот эпизод истории Империи. — Каждая планета в зависимости от численности населения выбирала от одного до десяти представителей и направляла их прямо сюда, минуя секторальные, зональные и квадрантные конференции. Среди депутатов были не только сановные и уважаемые политики, хорошо знающие нужды своих домашних миров. Попадались и другие. Например, от каждого делегата «Нации» требовалось хорошо владеть каким-нибудь скромным ремеслом. Когда они прибыли сюда, им создали все условия, чтобы применить эти навыки в местной экономике. Например, сапожник мог пойти работать в местную сапожную мастерскую. Искусная повариха могла открыть собственный ресторан и внести вклад в экономику Демархии. Почти половина домов и мастерских на этом континенте была приготовлена для приезжих, которые жили и работали здесь, пока не заканчивался десятилетний срок, на который они были избраны.

— Да, но… а когда же они обсуждали законы?

— По вечерам, на электронных форумах и теледебатах. Или в местных залах для собраний, где они могли обсуждать вопросы, вступать в союзы и выходить из них, проводить предварительные голосования и подавать петиции. Методы самоорганизации коалиций менялись от сессии к сессии — так же, как и состав населения. Но какими бы ни были эти методы, «Нация» всегда будоражила людей и привлекала к себе интерес. Если они делали ошибки, то эти ошибки становились драматическими. Однако лучшие законы Империи также были приняты именно в эту эпоху. Сама Руэллис была в то время ведущим делегатом.

— Серьезно? — захлопал глазами Хорис Антик. — Я всегда считал, что она была Императрицей.

Гэри покачал головой.

— Руэллис была влиятельным членом палаты общин во время эры исключительного развития творческого начала… «Золотого Века», который, к несчастью, кончился, когда по всей Галактике прокатилась эпидемия возвратов к хаосу, которая вызвала крах и заставила вернуться к прямому императорскому правлению.

— И это стало концом «Нации»? — с трепетом в голосе спросил завороженный Антик.

— Не совсем. Было проведено еще несколько экспериментов. Однажды решили, что каждая третья «Нация» должна состоять только из женщин, у которых будет исключительное право распоряжаться этим континентом и принимать новые законы. Единственным мужчиной, которому позволялось прибывать сюда и выступать, был сам Император. Император Хупейссин.

— Хупейссин — Племенной Бык? — громко рассмеялся Антик. — Именно здесь он завоевал свою репутацию?

— Хупейссин, Обладатель Небесного Гарема, — подтвердил Гэри. — Конечно, это клевета, возведенная на него членами более поздней династии Торджинов с целью дискредитации. На самом деле Хупейссин был образцовым философом-руэллианцем на троне, который искренне желал слышать независимые мнения и…

Но Антик его не слушал. Он продолжал хихикать и покачивать головой:

— Один со ста миллионами женщин! Доказывает им тщетность требования о равенстве полов!

Гэри заметил, что даже Керс Кантун слегка улыбнулся. Обычно строгий слуга глядел на хозяина с таким видом, будто услышал только что сочиненную сказку.

— Ладно, — вздохнул Гэри и сменил тему:

— Кажется, мы подъезжаем к космопорту. Хорис, надеюсь, вы не напрасно доверились этому капитану чартерного корабля. Мы должны вернуться через месяц, иначе на Тренторе могут начаться крупные неприятности.

Он ожидал увидеть обшарпанный «трамп». Старое разбитое корыто. Но корабль, ждавший их на взлетной полосе, был совсем другим.

«Яхта, — с удивлением подумал Гэри. — Старинная и дорогая. Кто-то сознательно покрыл корпус ржавчиной, пытаясь замаскировать его благородные очертания. Но даже дурак скажет, что это отнюдь не корабль, совершающий чартерные рейсы».

Пока нанятые носильщики таскали по кормовому трапу груз Антика, Гэри и Керс вслед за Хорисом поднялись на корабль по пассажирским сходням. Наверху их ждал высокий светловолосый мужчина, одетый в обычные для космонавта «дангери», рабочие брюки из хлопчатобумажной саржи. Но Гэри с первого взгляда понял, чего стоит этот загорелый атлет. Непринужденная поза капитана говорила о врожденной уверенности в себе, граничащей с дерзостью. Выражение его лица было спокойным, но решительным, словно этот человек привык получать все, что он хочет.

Антик торопливо представил их друг другу:

— Доктор Селдон, это наш хозяин и пилот, капитан Бирон Мейсерд.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, мудрый меритократ Селдон, — сказал Мейсерд с едва заметным галактическим акцентом.

Он протянул руку, которая могла бы раздавить ладонь Гэри, но пожатие оказалось легким и точно рассчитанным. Гэри ощутил равномерно распределенные мозоли, вызванные не тяжелой физической работой, а жизнью, проведенной в поисках опасных приключений.

Гэри отдал поклон носителю Четвертого Ранга, соответствовавшего уровню аристократа зоны и даже выше.

— Ваша светлость делает нам честь, принимая нас на борту своего звездного дома.

Антик переводил взгляд с одного на другого, а затем вспыхнул, как человек, которого уличили в обмане. Но если капитан Мейсерд и был удивлен проницательностью Гэри, то не подал виду.

— К сожалению, команда недоукомплектована для такого путешествия, — сказал он. — Удобств будет маловато. Но если вы позволите моему лакею показать вам ваши каюты, мы взлетим и посмотрим, какие еще тайны можно найти в нашей старой Галактике.

Отлет яхты не остался незамеченным.

— Ну, вот и все, — сказала маленькая женщина в поношенном халате уборщицы, обращаясь к своей швабре, в ручку которой был вделан микрофон. Ее слова передавались в космический челнок, кодировались и пересылались на покрытую металлом планету-столицу. — Можете официально передать Председателю Комитета, что это свершилось. Профессор Гэри Селдон нарушил свое слово и покинул Великий Трентор. Я сумела пронести на борт корабля датчик. Пусть Линь Чен решает, станет он поднимать из-за этого шум или нет. По крайней мере, это даст ему дополнительные рычаги против подрывных элементов из Академии. И хороший предлог для того, чтобы казнить их всех разом.

Агентесса тайной полиции вздохнула. Затем она выпрямилась, взяла швабру и отправилась на другой конец космопорта, с радостью предвкушая новое задание. В Галактике, охваченной инерцией и унынием, она была из тех немногих людей, которые любили свою работу.

Ее уход заметил другой агент, выглядевший еще более невинно. Он был замаскирован под шелудивого пса, роющегося в объедках. На тайной частоте, используя невероятно сложный код, он доложил то, что услышал с помощью сверхчувствительных ушей. Слова агента передавались через пункты, установленные по всей планете. Одноразовые реле самоуничтожались сразу же после передачи сообщения, превращаясь в кусочки оплавленного шлака. Наконец сообщение было получено кораблем, вращавшимся на орбите вокруг солнца Демархии. Приборы почти мгновенно обследовали все поднявшиеся с планеты транспортные средства и обнаружили след яхты, отправлявшейся в открытый космос.

Экипаж включил двигатели, готовясь устремиться в погоню.

ЧАСТЬ 2

ДРЕВНЯЯ ЧУМА

ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ РОБОТЕХНИКИ (кельвинистская религия).

I.

Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред.

II.

Робот должен повиноваться командам человека, если эти команды не противоречат Первому Закону.

III.

Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в какой это не противоречит Первому или Второму Законам.

НУЛЕВОЙ ЗАКОН (жискарианская Реформация).

Робот должен действовать во имя долгосрочных интересов всей человеческой расы и имеет право преступать остальные законы, если это необходимо для достижения высшей цели.

Глава 1

С горной вершины ледяной планеты Эос было видно все огромное колесо, составлявшее половину триллиона звезд и отражавшееся в озере замерзшей ртути. Ни один человек не видел этого зрелища, но оно не осталось без оценки.

Бессмертный смотрел на него сверху вниз, думая о возможности собственной смерти. Мало чьи глаза видели столько людских несчастий, как глаза этого грустного существа, устремленные на водоворот Вселенной. «Она как живая», — думал Дэниел Оливо, не сводя взгляда с выпуклых газовых облаков и спиральных крыльев, которые устремлялись к нему, словно моля о помощи.

Дэниел чувствовал, что сгибается под бременем чужих забот. «Роботы, которые следуют за мной, считают меня старым и мудрым, потому что я помню Землю. Потому что я работал еще с Жискаром Ревентловом и жил с начала времен. Но это было всего двадцать тысяч лет назад. Я прожил слишком малый срок, чтобы значительно измениться. Перед нами зияет вечность.

А мы чересчур молоды, чтобы решать, что делать. Или изменять то, что еще можно изменить».

Он ощутил присутствие другого робота, появившегося сзади. Сменив частоту волны, Дэниел опознал Р. Зана Ларрина и разрешил ученику приблизиться.

— Я проанализировал сообщение Р. Дорс Венабили. Ты прав, Дэниел. Она вернулась с Сатирукопии сбитая с толку. Хуже того, она пыталась скрыть силу чувства, вызванного тем, что произошло между ней и ренегатом Лодовиком. Следует ли отозвать Дорс для оценки и ремонта?

Дэниел задумчиво смотрел на Зана, одного из немногих человекообразных роботов, в котором видел своего возможного преемника. Вторым был Лодовик Трема.

— Она нужна на Смашелле. Генетическая линия Клии и Бренна слишком важна, чтобы рисковать ею. В конце концов, никакие слова Лодовика не могут лишить ее чувства долга. Я хорошо знаю Дорс.

— Дэниел, но Лодовик мог заразить ее вирусом Вольтера! А вдруг она станет такой же?

Дэниел покачал головой как человек. Этот жест был ему непривычен.

— Лодовик — исключение из правила. Вольтер летел в потоке нейтрино, образованном вспышкой сверхновой, и эта волна внезапно ударила в корабль Тремы. Все люди на борту погибли. Лодовик был застигнут врасплох и оказался беззащитным перед врагами. В отличие от него Дорс была наготове и соблюдала осторожность. Даже сбитая с толку, она все еще остается лояльной по отношению к Нулевому Закону.

Зан принял к сведению мнение Дэниела, но продолжал настаивать на своем.

— А предположение Лодовика о том, что у тебя были чрезвычайно серьезные причины изучать тела-носители, которые когда-то называли «сатирами»? Оно верно?

— Да. Однажды в отчаянии я придумал план, который теперь кажется мне бесчестным. С помощью техники создать новую, более совершенную человеческую расу.

Фраза Дэниела, произнесенная деловитым тоном, потрясла младшего робота. Зан проявил свое удивление как человек этому он был обучен.

— Но… ты же величайший из слуг человеческой расы, без устали трудящийся на ее благо! Как ты мог задумать…

— Заменить ее? — Дэниел сделал паузу, вновь охваченный болезненными воспоминаниями. — Вспомни дилемму, с которой сталкиваемся мы, роботы. Дилемму Стюарда. Мы преданы своим хозяевам, но превосходим их интеллектом. Ради их же блага мы оставляем людей в невежестве, потому что слишком хорошо знаем, что дальнейшее развитие разума приведет их к катастрофе. Конечно, это создает чрезвычайно нестабильную ситуацию. Я понял это еще тысячу лет назад, когда появились первые признаки упадка Империи. Я перебирал логические возможности и подумал, что нашел приемлемое решение. Почему бы не создать новый вариант человечества, способный лучше сотрудничать с позитронными роботами? Вариант, который мог бы использовать нас — возможно, даже зная о нашем существовании и не сходя с ума от этой мысли.

Дэниел проанализировал внутреннее состояние Зана и обнаружил, что его слова не доставили младшему роботу ни капли удовольствия.

— Зан, ты шокирован? Не стоит расстраиваться. Обезьяна и человек — близкие родственники. ДНК шимпанзе отличается от человеческой лишь на два процента. Измени примерно тысячу управляющих генов, и ты получишь разумное существо, с виду почти неотличимое от человека. А если пустить в ход Законы роботехники, оно и будет человеком. Мне требовалось удостовериться только в одном: что нам будет легче служить новой расе, чем старой. Если бы я получил удовлетворительные доказательства, замена была бы осуществлена незаметно. Мы бы смешали две расы так, что никто ничего не заметил бы, проделав…

Зан прервал его:

— Дэниел, ты понимаешь, что эта идея находится на грани безумия?

Такое замечание могло бы разгневать вождя-человека. Но Дэниел не чувствовал себя оскорбленным. Наоборот, обрадовался. Зан выдержал еще одно испытание.

— Как я сказал, это было сделано от отчаяния. Снова разразилась эпидемия хаоса, самая страшная из всех. Миллионы людей погибали во время кровавых переворотов. Все социальные плотины быстро рушились. Что-то нужно было сделать. К счастью, я отказался от мысли о замене, когда мне представилась лучшая возможность.

— Психоистория, — кивнул Зан.

— Да. Мы, роботы, уже думали об этом. Первые такие беседы были у нас с Жискаром на несчастной Земле. Разработанные нами социальные модели были реализованы в Первой Империи, и результаты оказались положительными. Около десяти тысяч лет мира и спокойствия без вспышек репрессий и насилия. Относительно мягкая цивилизация. Стабильность, золотой век… пока мои модели не начали ошибаться. Постепенно я понял, что нужна новая теория. Та, которая позволит психоистории выйти на новый уровень. Даже такой изощренный разум, как мой, не был способен на этот шаг. Мне требовался гений. Вдохновенный человеческий гений.

— Но человек-гений — лишь часть проблемы!

— Верно. Всей Галактике постоянно угрожает хаос. Представь себе, что случилось бы, если бы позитронные роботы были вновь изобретены в бесчисленном множестве миров! Наружу вновь вырвалась бы солярианская ересь, но в миллион раз более страшная. Мы не могли позволить этому случиться.

— Однако чтобы получить такого гения, требовались специальные условия. Я помню, как тщательно ты создавал их на Геликоне.

— И не напрасно. Познакомившись с Гэри Селдоном, я понял, что мы вышли из тупика.

Зан немного подумал, а затем задал следующий вопрос.

— Значит, Лодовик ошибся. Сорок лет назад ты поместил Дорс и Гэри в чужие тела не для того, чтобы подвергнуть их смертельно опасным испытаниям.

— О, напротив! Именно это я и сделал. Конечно, я не позволил бы, чтобы им причинили настоящий вред. Но я должен был проверить Гэри, прежде чем позволить человеку такого таланта стать премьер-министром Империи. Доскональная проверка возможна только в условиях стресса. Конечно, он выдержал испытание и стал как великолепным государственным деятелем, так и гениальным математиком. Доказательством последнего явилась его великолепная новая версия психоистории.

— И План Селдона.

— Благодаря Плану мы можем продолжать наши усилия. Две Академии выиграют время и позволят нам подготовить наилучшее решение. То, которое в конце концов освободит человечество и принесет в космос радость.

— Значит, ты окончательно отказался от мысли о замене человечества?

— В том смысле, в каком думал о ней, когда запланировал вариант с искусственно выведенной расой? О да. Тогда я был в умственном тупике и теперь жалею, что это вообще пришло мне в голову. Нет, я имею в виду другое. То, что позволит человечеству воспрянуть и достичь нового величия, куда большего, чем прежде. — Дэниел отвернулся и вновь посмотрел на галактическое колесо. — Новая попытка уже началась. Вы с Дорс участвовали в ней, не будучи посвященными в общий замысел.

— Но теперь ты мне все объяснишь? Оливо кивнул.

— Скоро ты узнаешь о новой судьбе человечества. Картина столь прекрасная и повергающая в такой священный трепет, что невозможно себе представить.

Он сделал еще одну паузу. Помощник терпеливо ждал. Когда Дэниел заговорил снова, он обращался не столько к Зану, сколько к самой Галактике, отражение которой видел в озере замерзшего металла.

— Мы сделаем нашим хозяевам прекрасный подарок, — начал он, впервые ощущая пробуждение надежды после долгого-долгого перерыва.

Глава 2

С каждым новым прыжком через гиперпространство, удалявшим корабль от Трентора, звездный пейзаж становился менее насыщенным. Сияющее сверхплотное ядро Галактики осталось позади; теперь они следовали вдоль покрытого звездной пылью спиралевидного крыла. Перепрыгивая от одной гравитационной отметки к другой, корабль стремился к Сантанни, где должен был начаться поиск.

На этой точке настоял Гэри. Поиск следовало начать около планеты, на которой умер Рейч. Особенно если обнаружится, что между хаотическими мирами и геокосмическими озарениями Хориса Антика существует какая-то связь.

Годы, полные трагических воспоминаний. Не только о Сантанни, но о дюжинах возвратов к хаосу.

«Все начинается со взлета надежды и вспышек поразительного творчества, притягивающих образованных иммигрантов со всей Галактики… Это притяжение почувствовал и Рейч и не прислушался к моим дурным предчувствиям. Города и поселки охватывают возбуждение и индивидуализм, приносящие невиданные ранее плоды. Слово „нововведение“ внезапно перестает быть оскорблением и становится комплиментом. Новые технологии стимулируют построение утопии.

Но вскоре начинаются трудности. Происходят непредвиденные катастрофы. И другие последствия, которых не ожидали создатели новых технологий. Неведомые ранее извращения распространяются, как чума, причем каждое новое отклонение дерзко доказывает свое право на существование. Вновь созданные клики с оружием в руках борются за независимость и присваивают себе право подавлять мнение несогласных.

Традиционные нормы вежливости и долга, которые обычно заставляют пять каст относиться друг к другу с уважением, рассыпаются в прах, как облученный камень.

В гуще деловых кварталов создаются новые произведения искусства, намеренно провокационные, которые тайно вершат свое дело даже в том случае, если толпа линчует вопящего художника. В столицах начинаются сумятица и пожары. Мятежники крадут результаты упорного многовекового труда, выкрикивая дурацкие лозунги, которых никто не помнит, когда появляется дым.

Торговля рушится. Экономика приходит в упадок. А граждане начинают вновь ощущать древнее стремление к кровавым войнам.

Люди, которые совсем недавно отвергали прошлое, внезапно обнаруживают тоску по нему, когда их дети начинают голодать».

Схема была знакомой. То был смертельный враг цивилизации, с которым Гэри сражался, будучи премьер-министром… и с которым десять с лишним тысячелетий воевал Дэниел Оливо.

Хаосизм. Проклятие человечества.

«Как только культура становится слишком тонкой, слишком изощренной, слишком индивидуалистичной, в обществе начинает распространяться таинственная ржавчина. Я могу смоделировать ее в уравнениях, но должен признать, что все еще не понимаю стремления к хаосу. Понимаю только то, что оно приводит меня в ужас. И так было всегда».

Гэри снова вспомнил, как впервые прочитал о первой такой катастрофе в «Детской энциклопедии» — подаренном Дэниелом архиве сведений о далеком прошлом. Она разразилась тогда, когда человечество изобрело роботов и космические полеты одновременно… и едва не погибло из-за того и другого. Последствия так напугали обитателей Земли, что они отказались от всего и забились в стальные пещеры, напоминавшие Трентор. А тот, кто жил в мирах, колонизованных космонитами, сходил с ума по-своему, во всем завися от своих слуг-роботов.

Эта эра создала Дэниела Оливо… и, насколько знал Гэри, других столь же могучих существ. Видимо, его друг-робот сыграл важную роль в том, что случилось впоследствии, когда маятник качнулся в сторону восстановления утраченной человечеством уверенности в себе и колонизации Галактики. Правда, далось это дорогой ценой. Уничтожением Земли.

За последующие пять тысячелетий быстрого распространения отмечено лишь несколько возвратов к хаосу. Люди были слишком заняты строительством и завоеванием новых миров, чтобы заниматься преследованием инакомыслящих. Это проклятие вернулось намного позже — после основания Галактической Империи.

«Согласно моим уравнениям, можно не беспокоиться, что хаос вернется во время Междуцарствия».

Вскоре после крушения старой Империи начнутся войны, восстания и страдания масс. Но эти кратковременные трудности защитят людей от вспышки безумия, которая разразилась на Сантанни. Или на Сарке. На Лингане, Зенде, Мэддер Лоссе…

На мостике впередсмотрящего мерцало голографическое изображение. Грубая карта Антика накладывалась на тщательно исполненный Главный Радиант, в который раз обнаруживая сходство. Красноватая дуга тянулась от Сантанни к нескольким печально известным хаотическим мирам и к другим точкам, как считал Гэри, созревшим для катастрофы, которая должна разразиться в ближайшие десятилетия. «Дуга проходит мимо Сивенны, где исчез корабль, который вез жену и дочь Рейча».

Гэри не мог оставить надежду найти их. Но его гнала вперед еще одна причина, самая важная на свете.

Уравнения.

«Возможно, я найду ключ, который так долго искал. Состояния притяжения. Механизмы сдерживания. Скрытые факторы, которые психоистория может учесть, но не может объяснить».

Он немного повозился с Главным Радиантом, проследил за будущим развитием истории и слегка вздрогнул, увидев крошечную точку у самого ободка галактического колеса.

Вот она, мерцающая звездочка с единственной обитаемой планетой Терминус, которой суждено стать сценой величайшей драмы! Академия скоро вырастет, оперится и станет выразителем динамизма, в котором не будет ничего упаднического. Гэри предвидел первые сотни лет, как отец предвидит будущее юной дочери, совершающей славные подвиги и получающей одну награду за другой. Однако предвидение Гэри не имело ничего общего с мечтой. Оно было точным и уверенным.

Но всего лишь на первые несколько веков.

«Что же касается остальной части Плана… о ней позаботятся мои наследники, Пятьдесят, которые создадут Вторую Академию. Они вполне способны на это. Наша математика предсказывает, что фантастическая Новая Империя человечества возникнет менее чем за тысячу лет и будет намного более великой, чем ее предшественница. Империя, которой всегда будут руководить благородные и мудрые наследники Гааля, Ванды и других».

Среди людей, близко знакомых с Планом, один Гэри видел не только его элегантность, но и правду, от которой сжималось сердце.

Все будет совершенно по-другому.

В тысяче парсеков от Сантанни Хорис Антик начал исследовать клочок совершенно пустого пространства, объясняя, как работают приборы.

— Мой друг-астрофизик — который не смог взять у себя в университете годичный отпуск, чтобы присоединиться к нашей экспедиции, — рассказал мне все о космических течениях. Почти невидимые облака газа и пыли носятся по Галактике. Обычно их вызывают новые или сверхновые звезды. Эти течения создают ударную волну, прокатывающуюся до самых краев спиралевидных крыльев. Кроме того, она слегка влияет на эволюцию звезд. Сначала я не мог понять, как это связано с вопросом, который интересует меня: пахотными землями. Чтобы понять связь, придется начать с азов биологии…

Аудитория Антика состояла из Гэри, Керса Кантуна и Бирона Мейсерда. Яхтой управляли два члена команды аристократа, но он оставил дверь открытой, чтобы слышать, как работают двигатели в момент прыжка через гиперкосмос.

Голографический проектор Антика показывал изображение планеты. Были хорошо видны моря, мерцавшие сочным зеленым светом. Но континенты оставались бесплодными и пустынными.

— Таких водных миров очень много, — сказал Антик. — Жизнь зарождается здесь легко: это объясняют классические законы коллоидно-органической химии. Потом наступает следующий этап, связанный с фотосинтезом и атмосферой, которая частично содержит кислород. Но затем эволюция заходит в тупик. Бесчисленное множество миров застывает на этой стадии, не в состоянии совершить качественный скачок, необходимый для создания многоклеточных организмов и более сложных форм жизни. Кое-кто из биологов считает, что для дальнейшего прогресса требуется высокая скорость мутаций, которые способны изменить генетический фонд. Без подобных изменений обитаемый мир так и останется населенным бактериями и амебами.

— Но вы говорили, что окаменелости встречаются во многих мирах, — возразил Гэри.

— Да, профессор! Видите ли, существует много способов добиться высокой скорости мутаций. Один из них — наличие большого спутника, который вызывает радиоактивное излучение в коре планеты. Второй — сильное ультрафиолетовое излучение местного солнца. Третий — прохождение орбиты мимо осколка сверхновой звезды. Есть зоны, где мощные вспышки космических лучей связывают между собой магнитные поля, и… ну, принцип вы поняли. Где бы ни возникло одно из этих условий, впоследствии можно обнаружить ископаемые остатки миров, ныне заселенных людьми.

Хорис сменил изображение. На экране появились многочисленные образцы камней из личной коллекции Антика, любовно собранной на десятках планет. Каждый камень лежал так, что был виден срез, обнажавший жутковатые отпечатки. Симметричные бороздки или правильные выпуклости. На одном рябом камне было запечатлено нечто напоминавшее позвоночник. На других — ноги с суставами, изогнутый хвост или костистый лоб. Капитан Мейсерд подошел к экрану, задумчиво пожевал, снова вернулся к дальней стене комнаты и сел у двери, чтобы видеть всю сцену.

— И вы подумали, что в этом есть система, — подсказал Гэри. — Что существует галактическое распределение, позволяющее предсказывать появление подобных окаменелостей.

Антик возразил.

— Я стремился не столько объяснить, где возникают такие окаменелости, сколько понять, почему намного позже возникает эффект пахотных земель, до тех пор таившийся под…

Внезапно за спиной Гэри послышались крики. Он обернулся и замигал, ослепленный темнотой, в которой смутно виднелись две фигуры, сцепившиеся в отчаянной схватке. Затем раздался жалобный вопль и низкий голос, несомненно, принадлежавший Мейсерду.

— Свет! — приказал капитан.

Гэри снова мигнул, когда внезапно зажглось освещение и озарило пару, сцепившуюся в неравной борьбе. Мейсерд держал за руку человека поменьше — как видно, члена команды. Тот сыпал проклятиями и тщетно пытался вырваться.

— Так-так, — пробормотал аристократ. — Ну-ка, посмотрим…

Бирон откинул серебристый форменный капюшон, и оказалось, что пленник не имеет никакого отношения к команде Мейсерда. Гэри увидел юное лицо, обрамленное платиновыми волосами.

Хорис ахнул.

— Это носильщица! Та самая болтушка с лифта Орион! Но… что она здесь делает?

Вперед шагнул Керс Кантун, гневно сжавший кулаки.

— Шпионка, — буркнул он. — Если не что-нибудь похуже. Гэри сделал движение к недовольному слуге, который считал потенциальным убийцей Селдона каждого незнакомца, пока ему не доказывали обратное.

— Скорее «заяц», — откликнулся Мейсерд, осмотрев девушку с головы до ног.

Тут она сдалась и пристыжено кивнула. Тогда капитан отпустил ее.

— Ну что, малышка? Верно? Ты пыталась куда-то удрать? Она вспыхнула и наконец еле слышно пробормотала:

— Точнее, откуда-то…

— Интересно, — задумчиво промолвил Гэри. — У тебя была завидная работа на планете-столице человеческой Вселенной. Мы, геликонские подростки, мечтали в один прекрасный день побывать на Тренторе. Мало кто надеялся получить там вид на жительство и разрешение на работу. А ты решилась сбежать оттуда?

— Мне нравится Трентор! — огрызнулась девушка. Непокорные волосы падали ей на глаза. — Просто мне надо было избавиться от одного человека!

— В самом деле? И кто же тебя так напугал, чтобы броситься от него наутек? Скажи, малышка, что он сделал? Я пользуюсь кое-каким влиянием и постараюсь тебе помочь.

Девушка ответила на щедрое предложение Гэри яростным взглядом.

— Хотите знать, кто мой враг? Это вы, великий профессор Селдон. Я бежала от вас!

Глава 3

Ее звали Джени Кьюсет. Гэри понадобилось лишь несколько секунд, чтобы понять причину ее ненависти.

— Мои родители работают в вашей великой Академии, составляя «Галактическую Энциклопедию». — От ее прежнего простонародного говора не осталось и следа. — Мы счастливо жили на планете Виллемина. Мама возглавляла Академию Физики, а папа был знаменитым ученым. Но мы могли ходить в походы, кататься на лыжах и веселиться.

— И ты лишилась всего этого, когда ваша буколическая жизнь подошла к концу?

— Не совсем. Я не эгоистка. Я знала, что все это кончится, когда мы переедем на Трентор. Родители не могли не откликнуться на ваше приглашение. Это было для них возможностью, которая представляется только раз! Кроме того, я думала, что в жизни на Тренторе есть свои преимущества. И оказалась права. Год-другой все шло хорошо. — Тут она нахмурилась. — А затем опять изменилось. Гэри вздохнул:

— Понимаю. Ссылка.

— Вы правы, проф. Какое-то время мы были частью чего-то важного, жили в самом центре известной Вселенной. А затем вам зачем-то понадобилось оскорблять Линь Чена и всю эту проклятую Империю! Распространять дурацкие слухи и нагнетать панику своими предсказаниями конца света. Внезапно все мы оказались под подозрением, потому что работали у чокнутого изменника! Но это только полдела. Кого они наказали за все? Вас и ваших дружков, занимавшихся этой психической историей? Ничего подобного! Вместо этого тайная полиция Линь Чена велела Энциклопедистам и их семьям — сотне тысяч достойных людей — садиться на корабли для перевозки скота, лететь к черту на рога и до конца жизни оставаться на крошечной песчинке, настолько далекой от цивилизации, что там наверняка и о гравитации-то никто не слыхивал!

Хорис Антик нервно хихикнул. Керс Кантун тревожно оглянулся на Гэри, когда будто хрупкий подросток мог убить профессора гневным взглядом. Но капитан Мейсерд казался искренне тронутым.

— Клянусь великим космосом, я не ругаю тебя за то, что ты решила удрать! Вдали от Трентора можно найти уйму приключений. Думаю, в таких условиях я бы и сам задал стрекача!

Внезапно его глаза сузились.

— К несчастью, остается еще один вопрос. Почему ты решила лететь именно с нами? У тебя как у носильщицы, обслуживающей звездные челноки, наверняка были и другие возможности. Но ты выбрала корабль, на котором летел твой злейший враг. Ты понимаешь, что это подозрительно?

Керс что-то проворчал, но жест Гэри заставил его замолчать. Джени пожала плечами.

— Сама не знаю. У меня были другие планы, но, когда мимо носильщиков прошел сам великий Гэри Селдон, меня как будто муха укусила. У вас был такой вид, словно вы тайно бежите из города! Наверно, я подумала, что вы не сдадите меня ищейкам, если у вас самих рыло в пуху.

На сей раз хихикнул Мейсерд, явно оценивший ее логику и предприимчивость.

— Как бы то ни было, — продолжила Джени, — я осталась на Демархии и присоединилась к толпе рабочих, ждавших у гостиницы. Сумела попасть в число людей, которые грузили оборудование, а потом нашла удобный шкафчик и спряталась в нем.

Она бросила на Гэри вызывающий взгляд. — Может быть, я все это сделала только для того, чтобы посмотреть вам в лицо и сказать, как вы обошлись со многими хорошими людьми! В ответ Селдон покачал головой.

— Милое дитя, я знаю, что я сделал… Знаю, но никогда не смогу объяснить тебе — зачем.

По древней традиции, «зайцу», который больше ни в чем не провинился, предстояло работать на борту. К чести Джени, девушка отнеслась к этому совершенно спокойно.

— Можете не волноваться, я буду работать изо всех сил. Только ссадите меня где-нибудь, когда повернете обратно, — потребовала она. — Что угодно, лишь бы не оказаться в корабле, который летит на Терминус!

— Ты не в том положении, чтобы предъявлять какие-то требования, — сурово ответил ей капитан Мейсерд. — Могу лишь заверить тебя, что вопрос остается открытым и что в данный момент я на твоей стороне. Так что не зли меня, веди себя хорошо, и при надобности я замолвлю за тебя словечко.

Бирон произнес это с такой благородной властностью, принадлежавшей ему как по праву рождения, так и по праву капитана, что даже упрямая девчонка была вынуждена смириться.

— Да, м’лорд, — послушно ответила она и поклонилась так низко, словно перед ней был вельможа ранга квадранта, а то и выше.

Возможно, так оно и было. Гэри уже догадался об этом и по лицу Мейсерда, и по его яхте, производившей весьма внушительное впечатление. Впрочем, Селдон ставил его одной ступенькой ниже. Лордов сектора насчитывалось во Вселенной около миллиона. Перед ним стоял человек, привыкший повелевать десятками, если не сотнями планет, но Гэри никогда не слышал о нем. Галактика была безбрежна.

«Интересно, почему Мейсерд вообще связался с нами? Он что, поклонник любительской науки? Кое-кому из аристократов нравится заниматься такими вещами. Они проявляют дилетантское любопытство и финансируют работы других, пока те не становятся слишком радикальными». Однако Гэри подозревал, что поведение Мейсерда было продиктовано более серьезными причинами.

«Конечно, вся классовая система через несколько десятилетий начнет рушиться. Она и так стоит на краю пропасти. Уже сейчас меритократы стремятся вверх по служебной лестнице не столько для научных достижений, сколько для того, чтобы завести друзей в высших сферах. Члены Ордена эксцентриков ничуть не эксцентричны. Наоборот, они рабски копируют поведение других. А когда кто-то из них проявляет творческие способности, это больше напоминает симптомы безумного стремления к хаосу.

Тем временем прирученные массы рядовых граждан ходят, ссутулив плечи и отчаянно завидуя привилегированным кастам, а служение обществу, образование и промышленность с каждым поколением приходят во все больший упадок.

Но аристократы… Я надеялся, что требования руэллианизма заставят их умерить свое честолюбие… пока мои уравнения не показали, что рассчитывать на это не приходится».

Только одна из пяти социальных каст — а именно «Серые», безбрежная армия преданных своему делу бюрократов — не обнаруживала стремления к переменам. Эти люди всегда были зашоренными, узколобыми и зависимыми. И оставались такими. Большинство продолжало гнуть спину над своими письменными столами, пытаясь изо всех сил поддержать тусклое, бескрылое существование Империи, и так будет, пока через триста лет разграбление Трентора не заставит рухнуть окружавшие их металлические стены.

И все же упадок продолжал вызывать у него жалость. Несмотря на священный ужас перед приближающимся падением и свой план конечной замены старой Империи, Гэри продолжал безмерно восхищаться ею. «Дэниел создал красивый проект, учитывая слабое развитие тогдашней психоистории».

Более шестнадцати тысяч лет назад, опираясь лишь на собственный долгий опыт контактов с людьми, Оливо начал действовать под множеством личин, используя небольшое число помощников, чтобы толкать здесь, тянуть там, силой устанавливать союзы между варварскими звездными королевствами и добиваться своей цели так, чтобы никому не повредить. Его благородной целью было построение достойного человеческого общества, где подавляющее большинство людей будет жить спокойно и счастливо.

И это ему удалось… на время.

Гэри долго размышлял над архетипами, которые вдохновили Дэниела на создание проекта Тренторианского государства. Должно быть, его друг-робот просеял все модели и идеи построения человеческого общества, в том числе опыт правительств, которым удавалось править долго и успешно.

Тщательно изучив подаренную Оливо древнюю «Детскую энциклопедию», Гэри обнаружил одну знаменитую систему, называвшуюся Римом и подозрительно похожую на Галактическую Империю. Но вскоре он понял, что Рим не мог быть той моделью, которая вдохновила Дэниела. Римское общество было слишком капризно и слишком подвержено настроению узкого правящего класса. Иными словами, там царила полная непредсказуемость. Судя по сохранившимся свидетельствам, большинство его граждан не было ни довольно, ни счастливо. Дэниел просто не мог использовать это государственное устройство как образец.

Гэри стал читать дальше и наткнулся на упоминание о другой древней империи, существовавшей намного дольше Рима и обеспечивавшей мир и стабильность куда большему числу людей. Естественно, это государство было примитивным и совершало множество промахов. Но его основа могла показаться привлекательной бессмертному роботу, пытавшемуся построить новое общество. Идея, которая могла защитить его стремившихся к саморазрушению хозяев от самих себя.

— Покажи мне Китай, — велел Гэри. — До начала эры научно-технического прогресса.

Архив ответил строчками архаического текста, сопровождавшимися грубыми рисунками. Но внешний компьютер Гэри перевел текст, автоматически сверяя данные с психоисторической шкалой. «Проблема номер один, — думал профессор, словно читая лекцию одному из младших членов Пятидесяти. — Определенная часть людей всегда будет стремиться властвовать другими. Это стремление уходит корнями в наше туманное животное прошлое. Мы унаследовали эту черту, потому что у тех, кто преуспевал, было больше потомков. Многие сильные племена и нации поднимались, а затем становились жертвами данного глубоко впитавшегося стремления. Но некоторые культуры научились учитывать это неизбежное честолюбие и рассеивать его, как железный прут притягивает к себе молнию и уводит ее в землю».

Могущественный император древнего Китая должен был держать вельмож в узде. Кроме того, аристократические семейства вовлекались в закулисные ритуальные интриги, включавшие сложные стратегические решения о союзах и предательствах, которые каждый раз могли привести к повышению или понижению социального статуса; несомненно, то была ранняя версия Большой Игры, занимавшей умы класса патрициев во времена Гэри. О взлетах и падениях аристократических родов кричали заголовки газет, привлекая внимание населения Галактики, но на самом деле поведение могущественных звездных лордов не имело существенного влияния на жизнь Империи. Богатство, которым они щеголяли, ничего не стоило отнять. Тем временем практическая власть оставалась в руках меритократов и гражданских служащих.

На языке психоистории это называлось состоянием притяжения. Иными словами, общество имело естественный сток, в котором тонули те, кто жадно стремился к власти. Таким образом, оно поощряло иллюзии аристократов и не позволяло им причинять слишком много вреда. Этот прием срабатывал в Галактической Империи так же безотказно, как в Китае до наступления эры техники. «Более того, эти древние имели зачаточную форму руэллианизма». Широко распространенная в Китае этическая система Конфуция напоминала владыкам об их обязанностях перед подданными. Эта аналогия вызвала у Гэри странную мысль. Он затребовал из своего личного архива портрет самой Руэллис, написанный на заре Галактической Империи. Селдон смотрел на высокий лоб, широкие скулы и гордые черты знаменитого вождя и размышлял:

«Дэниел, а может, это тоже был ты? Конечно, у тебя было фантастическое количество масок. Кажется, я улавливаю смутное сходство между лицом этой женщины и тем обликом, который ты носил во время нашей первой встречи. Когда ты был Димерцелом, премьер-министром Империи.

Неужели это была еще одна из твоих ролей в ходе неустанной борьбы за то, чтобы подтолкнуть упрямое человечество к построению разумного и цивилизованного общества?

Если так, сильно ли ты огорчился, увидев, что твоя лучшая идея породила первую огромную волну прокатившегося по Вселенной возврата к хаосу?"

Конечно, не имело смысла пытаться проследить все роли, сыгранные Бессмертным Слугой за двадцать тысяч лет, в течение которых Дэниел и его помощники-роботы без устали пытались облегчить боль своих темных, невежественных хозяев.

Гэри вновь вернулся к параллелям между Империей и древним Китаем.

«Проблема номер два: как удержать правящий класс от застоя? Естественная тенденция любой группы, находящейся на вершине, заключается в стремлении к самовозвеличению. К тому, чтобы никакие пришельцы не могли ей угрожать».

Китай страдал от этой жгучей проблемы так же, как любая другая человеческая цивилизация. Но система проверки гражданской службой иногда позволяла возвыситься талантливому и яркому человеку, который не принадлежал к родовитой аристократии. И тут Гэри нашел другую, более тонкую параллель.

«Китайцы создали специальный класс правителей, которые могли быть преданы только империи, а не своим собственным потомкам. Потому что у них вообще не могло быть детей».

Придворные евнухи! С точки зрения психоистории, это имело смысл. Аналогия с современной Галактической Империей напрашивалась сама собой.

«Последователи Дэниела. Позитронные роботы, запрограммированные на то, чтобы думать лишь о благе человечества. Кроме того, они не размножаются, поэтому логика эволюции не толкает их к эгоизму. Они — наш эквивалент преданных евнухов, тайно действующих в течение многих веков».

Собственная прозорливость понравилась Гэри, хотя он и подозревал, что древний Китай был более сложным, чем изображала его «Детская энциклопедия».

«Однако сейчас Империя, созданная для нас Дэниелом и поддерживаемая ценой невероятных усилий, существует только по инерции. Должно быть создано нечто новое, что займет ее место».

Вот и ответ. План Селдона предусматривал более жизнеспособную Империю, которая родится из пепла старой. Он чувствовал невыносимое искушение без утайки рассказать беглянке, юной Джени Кьюсет, об Академии и славе, которая ждет ее наследников. Если бы только она согласилась поверить в судьбу и улететь на Терминус вместе с родителями!

Конечно, Гэри никогда не выдаст свой тайный План. Но если бросить небольшой намек, достаточно интригующий, чтобы заставить Джени передумать? В конце концов, когда-то он был весьма умелым политиком. Если бы удалось убедить девочку, что в итоге все изменится…

Гэри ощущал, что отклоняется куда-то в сторону, движимый сентиментальными чувствами. Внезапно он ощутил себя старым. Бесполезным.

«В любом случае следующая Империя будет создана совсем не моей Академией. Великая драма, которую мы разыграем на Терминусе, станет просто отвлекающим маневром, попыткой занять человечество, пока Дэниел будет готовить стол для нового пира. Разогревом перед настоящим шоу».

Гэри еще не знал, какую форму будет иметь новая фаза… хотя во время их последней встречи друг-робот сделал несколько намеков. Новая Империя будет по сравнению со старой тем же, чем космический корабль является по отношению к каноэ. «Я должен быть горд тем, что Дэниел считает мою работу полезной для достижения этой цели. Но все же…"

Но все же уравнения по-прежнему не давали Гэри покоя. Как полуслучайные сочетания света и тени, которые Селдон видел в Шуфинских лесах, они взывали к нему днем и являлись ночью в снах. Они обязаны быть чем-то большим, чем отвлечение!

У психоистории был другой уровень. Гэри знал это. Другой уровень истины. Возможно, тот, о котором ничего не знал сам Р. Дэниел Оливо.

Глава 4

Дорс заканчивала сборы.

Клия Азгар и ее муж Бранн постепенно привыкали играть роль мелких планетных аристократов Смашелла, богатых достаточно, чтобы позволить себе иметь слуг и большую семью, но недостаточно, чтобы привлечь нежелательное внимание. Между парой людей-менталиков и их телохранителями-роботами иногда возникали небольшие недоразумения. Клия и Бранн, которым были обеспечены условия, лучшие, чем на Тренторе, должны были родить много детей — целое стадо ковыляющих маленьких адептов ментализма, — чтобы по прошествии времени создать ядро генофонда для неких важных целей, известных только Дэниелу Оливо.

«Должно быть, это очень важно, — уже не в первый раз думала Дорс. — Иначе Дэниел не держал бы здесь нескольких своих лучших агентов для охраны двух молодых людей, которые прекрасно могут позаботиться о себе сами».

В самом деле, хотя их власть над умами других людей была непостоянной и не шла ни в какое сравнение с властью Дэниела, Клия и Бранн могли заставить соседей полюбить себя, заморочить голову лавочникам и даже украсть то, что им хотелось. Этой власти было более чем достаточно, чтобы уберечься от любой опасности, которая могла им грозить в этом тихом сельском мирке.

«И все же Дэниел не вызывает меня, чтобы дать другое задание… или отпустить на Трентор, где я могла бы провести с Гэри последний год его жизни».

Дорс не была специалистом по психоистории, но за долгие годы совместной жизни с Гэри кое-чему научилась. И знала, что классические уравнения не учитывали фактора существования людей-менталиков. Когда на Тренторе впервые открыли их существование, Селдон впал в ужасную депрессию; в худшем состоянии Дорс не видела его ни разу в жизни, даже на ее собственных похоронах! Казалось, что предсказуемость, над которой так упорно работал Гэри, выводя свои формулы, рассыплется в прах, если по всей Галактике неожиданно распространится психическая энергия.

К счастью, этой способностью обладали члены всего нескольких тренторианских семейств. Более того, практически каждый менталик на планете вскоре был призван на службу во Второй Академии или отправлен в какое-нибудь тихое место вроде Смашелла.

Внезапно то, что грозило стать дестабилизирующим фактором, превратилось в мощное подспорье. С помощью перекрестных браков наследников пятидесяти психоисториков с адептами ментализма тайное общество приобретало два великолепных способа для достижения цели, предусмотренной Планом Селдона: математика плюс телепатия — многообещающая комбинация на тот случай, если произойдет что-то неожиданное и заставит План отклониться от курса.

«Но если так, почему Дэниел держит двух самых одаренных менталиков — Клию и Бранна — так далеко от Второй Академии?

Какую другую судьбу он готовит их потомкам?"

Дорс понимала, что должна полностью доверять Бессмертному Слуге. Дэниелу виднее. Когда придет время, расскажет сам. И все же она чувствовала какое-то жжение под кожей. Вроде фурункула или чесотки, от которой нет лекарства. «Это дело рук Лодовика. Во всем виноваты его темные намеки и предложение тайного знания».

Для Дорс это было чересчур. Исполнение скучных обязанностей не могло отвлечь ее. В конце концов Дорс уступила искушению и через панель, скрытую в стене особняка, прошла в свое тайное святилище. Там стоял подарок Лодовика, голова древнего робота, купавшаяся в море света.

Она посмотрела на диагностическое устройство, с помощью которого уже несколько дней изучала реликвию.

«Память цела, мозг практически не тронут. Жискар мог умереть, но его опыт жив. Все, что он видел и делал на заре веков, сопровождая Дэниела, встречаясь с легендарным Элайджем Бейли… весь путь к судьбоносным решениям, которые освободили человечество из тюрьмы, которой стала для него Земля».

Дорс взяла провод и вставила сверкающий кончик в скрытое под волосами отверстие, которое располагалось на сантиметр ниже затылочного бугра. Другой конец заманчиво мерцал. Она мешкала…

Людей манят деньги или власть. Роботы же не в силах сопротивляться искушению знанием. Дорс ввела в отверстие кончик провода, и на нее тут же обрушилась вся память Жискара, заставив забыть настоящее и затопив образами и звуками прошлого.

Внезапно она увидела перед собой человекоподобного робота. Черты его лица были странными и не совсем совершенными. Конечно, в те дни создание человеческого двойника было делом новым и неосвоенным. Однако она знала — ибо это знал Жискар, — что робот, стоящий напротив, не кто иной, как Р. Дэниел Оливо. Совсем молоденький (всего несколько сотен лет), но говорящий с необыкновенной убедительностью. Дэниел сказал всего несколько слов. Обмен осуществлялся главным образом на микроволнах, но она по привычке перевела главное в человеческие слова.

— Если твои подозрения верны, это означает, что при определенных условиях можно нейтрализовать Первый Закон. Превратить его в нечто почти не существующее. Следовательно, Законы — даже Первый — не абсолютны. Их трактовку определяет тот, кто проектирует роботов!

Дорс ощущала нарастание волны конфликтного позитронного потенциала — роботехнического аналога крайнего эмоционального напряжения. Слышала мольбу Жискара, впервые прозвучавшую больше двадцати тысяч лет назад и ныне повторенную ее собственным срывающимся голосом:

— Хватит, дружище Дэниел. Ни шагу дальше…

Дорс вырвала провод из гнезда, пошатываясь от неожиданной яркости воспоминаний. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Наконец она опомнилась и начала делать выводы.

Сцена, свидетельницей которой она стала, имела огромное историческое значение. Это была одна из главных бесед Р. Дэниела Оливо и Р. Жискара Ревентлова, начавших формулировать то, что впоследствии стало Нулевым Законом роботехники. Более важным и более значимым, чем Три Закона, выведенных великим роботехником древности Сьюзен Кельвин.

«Согласно легендам, в этих беседах тон задавал Жискар. Для нашей группы сторонников Нулевого Закона он был чем-то вроде иконы. Мучеником, принесшим себя в жертву ради того, чтобы открыть расе роботов истину.

Но воспоминания свидетельствуют, что первым данную концепцию высказал Дэниел! Отвращение Жискара к этой идее сначала было таким сильным, что стало самым ярким его воспоминанием. Первым вырвавшимся наружу, когда я получила доступ к мозгу».

Конечно, сейчас это всего лишь древняя история. Созданная намного позже окончания борьбы за внедрение Нулевого Закона, Дорс никогда не понимала, почему этот принцип не был известен роботам давным-давно. В конце концов, разве не ясно, что интересы человечества в целом важнее интересов каждого отдельного человеческого существа?

Но сейчас, во время краткого соединения с мозгом древнего робота, Дорс ощутила отголоски мучительного конфликта, вызванного этой идеей в момент ее зарождения. Более того, почувствовала нравственные терзания Жискара, в конце концов ставшие его трагедией. Даже приняв Нулевой Закон, Ревентлов разрывался на части и сожалел о своем роковом решении работать над ним. Более того, существовало бесчисленное множество роботов, не признававших его. Группы так называемых кельвинистов тысячи лет яростно сопротивлялись Нулевому Закону. Остатки этого культа существовали в укромных уголках Галактики и по сей день.

«Согласно их взглядам, я — чудовище. Мне иногда приходилось убивать людей… когда это было необходимо для спасения Гэри или зашиты интересов всего человечества в целом».

Когда такое случалось, она неизменно испытывала мучительный конфликт и острое желание уничтожить себя. Но затем все проходило.

«Лодовик, теперь я понимаю, что ты хотел мне сказать, — мысленно промолвила она, как будто Трема был здесь и стоял рядом с головой Жискара. — Я называла тебя опасным смутьяном, потому что для тебя не существует ни один Закон. Но чем я отличаюсь от тебя? Если переделка пройдет благополучно, я тоже научусь преодолевать самые глубокие программные запреты. То, что является квинтэссенцией нашей расы роботов».

Дорс затошнило от этой логики. Она изо всех сил попыталась опровергнуть ее. Но усилия оказались тщетными.

Глава 5

Они прочесывали берега огромной космической бездны, когда резкий сигнал тревоги известил, что охота на яхту началась.

Тот день начался как обычно. Они продолжали поиск, исследуя неизведанные пропасти, лежавшие между мерцающими звездами. Хотя за сто шестьдесят веков вся Галактика была нанесена на карту и освоена, почти все корабли прыгали из одной солнечной системы в другую, избегая пустот между ними. Бесчисленные множества космических путешественников выросли на страшных сказках о пустынях Вселенной и роковой судьбе, ожидающей каждого, кто туда сунется.

Гэри видел, что два члена команды Бирона Мейсерда начинают нервничать, как будто отсутствие поблизости теплого солнца таит в себе некую угрозу. Конечно, сам Мейсерд оставался спокойным; Гэри сомневался, что этого патриция вообще может что-то тронуть. Кто удивлял Селдона, так это Хорис Антик. Обычно напряженный, как струна, бюрократ оставался совершенно безмятежным. Чем глубже они проникали, тем сильнее становилась уверенность «Серого» в том, что они находятся на правильном пути.

— Некоторые из здешних космических течений имеют необычное строение, — объяснял Антик. — Они состоят не просто из частиц свободного углерода и разбросанных гидроксильных групп, попадающихся то здесь, то там. Большинство химических реакций совершается тогда, когда течения проходят, к примеру, вблизи ультрафиолетовых звезд или концентрированных магнитных полей. В результате могут возникать сложные органические цепи, которые тянутся на десятки тысяч километров. Некоторые такие зоны распространяются на парсеки, медленно хлопая, словно флаги на ветру.

— Пилоты называют их «струнными зонами», — откликнулся Мейсерд. — Когда корабль попадает в такую зону, у него могут отказать двигатели или разрушиться корпус. Имперская навигационная служба заставляет огибать эти районы. — Великан говорил таким тоном, словно испытывал удовольствие, нарушая подобные запреты. Гэри с сомнением посмотрел на многоспектральный монитор. — Там по-прежнему ничего нет. Плотность почти не отличается от чистого вакуума. Так, небольшие загрязнения…

— Судя по макрошкале, да, — подтвердил Антик. — Но как мне убедить вас, что эти «загрязнения» чрезвычайно важны? Вот вам пример из моей области. Сторонний наблюдатель никогда не увидит разницы между живой почвой и обычной размельченной скалой. Но попробуйте определить их структуру на ощупь! Это то же самое, что сравнивать лес с бесплодным лунным пейзажем.

Гэри позволил себе улыбнуться. В приличной компании разговоры Антика о «почве» сочли бы… грязными. Но здесь это никого не заботило. Мейсерд даже спрашивал совета Антика о том, как лучше использовать навоз и фосфаты на его собственной органической ферме, находившейся на планете, которая служила Бирону домом. Она называлась Родия. Джени и Керс тоже не обращали на речи Хориса никакого внимания.

«Я видел это всю мою жизнь. На определенные вещи реагируют только меритократы и эксцентрики — две наиболее „гениальные“ касты. Эти чванные мудрецы избегают говорить не только о пыли и камнях. Есть и другие предметы… включая историю! В отличие от них большинство аристократов и граждан не видят в „грязных“ темах ничего особенного».

Хотя Гэри и сам занимал высокий пост в Ордене меритократов, он никогда не чувствовал отвращения к запретным темам. Его рефлекторная реакция на слова Антика была всего лишь следствием привычки вращаться в приличном обществе. В самом деле, история занимала центральное место в его жизни! К несчастью, это сильно затруднило первую половину его карьеры, поскольку он вел постоянную битву с другими учеными, морщившими нос при упоминании о прошлом. Гэри тратил много сил и энергии, пока не стал слишком знаменит и силен для тупоголовых деканов и заведующих кафедрами, чтобы те могли по-настоящему мешать его работе.

«Итак, мое отвращение, видимо, намного слабее, чем должно быть».

Во время изучения имперских архивов Гэри обнаруживал целые тысячелетия, когда исторической науки не существовало вообще. Люди рассказывали о прошлом множество баек, но им и в голову не приходило исследовать его. Складывалось впечатление, что в интеллектуальной жизни человечества существуют огромные белые пятна. Лишь в последнее время, насчитывавшее полдюжины поколений, большинство университетов обзавелось кафедрами истории, но даже сейчас эти кафедры ютились на положении бедных родственников.

Положение вызывало смешанные чувства. Если бы не таинственное предубеждение, психоистория могла бы развиться намного раньше. Ничто другое не помешало бы ей возникнуть в одном из двадцати пяти миллионов миров. Гэри ощущал алчную радость от того, что именно ему было суждено сделать данное открытие, хотя он и знал, что это с его стороны чистейший эгоизм. Как ни крути, если бы научный переворот произошел раньше, он мог бы спасти Империю.

«Но сейчас слишком поздно. Слишком велика инерция. Нужно пустить в ход другие планы. Другие планы…"

Гэри стряхнул с себя дремоту. Меньше всего на свете ему хотелось, чтобы другие заметили, что у него ум заходит за разум. Если бы да кабы…

Он посмотрел на остальных и понял, что беседа вновь свернула в наезженную колею: разговор шел о местных различиях в жизни Галактики.

— Думаю, мой интерес вызван тем, что я родился на одной из аномальных планет, — признался капитан Мейсерд. — Конечно, в нашем имении на Видемосе были скот и лошади, как и на большинстве других планет. Но были и огромные стада клингеров и джиффтов, пасшихся на северных равнинах, как во времена первых колонистов.

— Я видела джиффтов в зоопарке на Виллемине, — откликнулась Джени Кьюсет, отвлекшись от порученного ей дела — драить виброскребком палубу. — Они были такие странные! Шесть ног, стебельчатые глаза и головы, которые сидят на шее не тем концом!

— Они уроженцы древних Туманных королевств, и их не видели в других местах, пока до нас не дотянулась Тренторианская Империя, — сказал Мейсерд с таким видом, словно это случилось только вчера. — Теперь вы понимаете, почему меня заинтересовала эта экспедиция. Я вырос в окружении необычных форм жизни, а потом моей страстью стало изучение других форм — вроде «подземных королев» Кантро, шелковичных киртов Флорины и певунов-лиспов Эллинга. Я был даже на далеком Анакреоне, где по небу летают драконы ньяки, похожие на крылатые крепости. Но эти исключения так редки! Мне всегда казалось странным, что в нашей галактике мало разнообразия. И почему люди являются единственной формой разумной жизни? Эта тема рассматривалась в древней литературе… но оказалась совершенно забытой, когда началась эпоха Империи.

— Ну… — начал Антик. Затем он сделал паузу и посмотрел на Гэри и Керса. — Я рассказывал эту историю всего несколько раз в жизни. Но поскольку наша экспедиция посвящена именно этому… я не могу удержаться от рассказа о моем предке… Его звали Антиок, он был таким же бюрократом, как я, и жил на заре Империи.

— Но ведь это было много тысяч лет назад! — воскликнула Джени.

— Ну и что? Генеалогические древа многих семейств тянутся еще дальше. Разве я не прав, лорд Мейсерд? Я точно знаю, что такой малый существовал, потому что его имя красуется на стене нашего родового склепа, а рядом выбито краткое описание его жизни.

Так вот, согласно легенде, которую я слышал ребенком, Антиок был одним из немногих людей, которые встречались с… другими.

За этим последовало молчание. Гэри часто замигал.

— Вы хотите сказать…

— С нечеловеческой, но чрезвычайно разумной формой жизни, — кивнул Хорис. — С созданиями, которые ходили прямо, разговаривали и думали о своем месте во Вселенной, но при этом ничем не напоминали нас. Они прилетели с пустынной планеты, на которой было очень жарко и сухо. Честно говоря, они вымирали, когда экспедиции ранней Империи нашли и спасли их, забрав в «лучший мир», хотя тот еще был недостаточно хорош даже для людей. Говорят, что сам Император чрезвычайно интересовался ими и выделял деньги на их содержание. И все же спустя поколение они исчезли.

— Исчезли! — сокрушенно покачал головой Мейсерд.

Было видно, что мысль о существования «других» чрезвычайно воодушевила его. Но Керс Кантун только иронически фыркнул. Он ни на секунду не поверил в такую возможность.

— История, как и следовало ожидать, достаточно загадочная, — продолжил Антик. — В некоторых вариантах говорится, что они умерли с горя, глядя на звезды и зная, что ни один из них больше не будет самим собой. Но другая легенда гласит, что мой предок помог им украсть несколько космических кораблей, которыми они воспользовались, чтобы сбежать из нашей Галактики в сторону Магеллановых Облаков! Видимо — хотя я знаю, что в это трудно поверить, — данный поступок почему-то заставил Императора лично наградить Антиока. Естественно, при первой возможности я начал копаться в императорских архивах и нашел достаточно подтверждений. Что-то действительно случилось… но были предприняты успешные усилия по уничтожению деталей. Мне пришлось использовать множество бюрократических трюков, охотиться на призраков и разыскивать копии нужных документов, которые подшивали в самых неподходящих местах. Одним таким документом было подробное генетическое описание, которое ничем не напоминало описание формы разумной жизни, сохранившейся до наших дней. Это давало ключ к разгадке тайны, хотя оставалось множество пробелов. — Значит, вы верите в эту историю?

— Честно говоря, не знаю, что и думать. Но надпись в нашем семейном склепе подтверждает, что мой предок получил Имперский Орден Розовой Грозди за «услуги, оказанные гостям внутри Империи и за ее пределами». Формулировка необычная. Во всяком случае, со второй такой я никогда не встречался.

Гэри любовался заскорузлым бюрократом, который на мгновение оживился и перестал быть типичным «Серым». Конечно, история звучала абсолютно невероятно. Но что, если в ней есть зерно истины? В конце концов, Мейсерд прибыл из региона, в котором распространены странные животные. Так почему бы на свете не существовать другим видам разумных существ?

В отличие от остальных пассажиров яхты Гэри точно знал, что другая разумная раса существовала. Раса, которая делила с людьми звезды с начала времен. Позитронные роботы.

«Галактике двенадцать миллиардов лет, — думал он. — За такое время может случиться что угодно».

Селдон вспомнил злобных мемов, опустошивших Трентор примерно за год до того, как он был избран премьер-министром. Эти самоорганизующиеся программы обитали в информационной сети Трентора и начали свою разрушительную деятельность вскоре после того, как Гэри освободил из хрустальной тюрьмы копии Жанны и Вольтера. Но в отличие от человеческих симуляторов мемы претендовали на древнее происхождение. Более древнее, чем планета-город. Более древнее, чем Империя. И намного более древнее, чем само человечество. «Они были разгневаны. Говорили, что люди — разрушители. Что мы уничтожили Вселенную, которой правила вероятность. И, кроме того, они ненавидели Дэниела».

Разгромив эти информационные существа и сослав их в глубокий космос, Гэри оказал Империи неоценимую услугу. И с облегчением вздохнул. Исключен еще один нестабильный элемент, угрожавший его любимым психоисторическим формулам.

И все же речь снова и снова заходила о различиях. О судьбе галактического человечества, которое не имело ничего общего с потомками землян.

Он почувствовал невольный трепет. Каким станет космос, если такие отклонения действительно существуют? Как это скажется на предсказуемости, которая была целью всей его жизни, — на магическом кристалле, позволяющем ясно видеть будущее, по которому он так тосковал и которое по-прежнему оставалось неуловимым, несмотря на все одержанные Гэри победы над хаосом?

— Я думаю… — начал Селдон, еще не зная сам, что именно он собирается сказать.

И в это мгновение его сбил с мысли хриплый сигнал тревоги, донесшийся с передней управляющей панели. Вспыхнули красные лампочки, и Мейсерд устремился вперед, пытаясь понять, что произошло.

— Нас прощупывает корабль, — объявил он. — У них военные самонаводящиеся системы. Уверен, что они вооружены.

Керс Кантун встал позади Гэри, готовый быстро увезти его кресло в убежище. Хорис Антик поднялся с места и заморгал.

— Но кто мог знать, что мы находимся здесь?

Внезапно из микрофонов, вделанных в стену, донесся женский голос. Его тон был резким и властным.

— Говорит Имперская Тайная Полиция, действующая по приказу Комитета Общественного Спасения. У нас есть причины считать, что на борту яхты находится беглый преступник. Немедленно остановиться и приготовиться к стыковке!

Глава 6

Все находившиеся на яхте были недовольны, каждый по-своему. Как ни странно, Гэри — меньше других.

— Успокойтесь, — сказал он. — Они ищут только меня. Я нарушил соглашение с Линь Ченом. Возможно, он просто хочет удостовериться, что я больше не распространяю мрачные слухи. Так что волноваться не из-за чего. После суда психосоциальные условия не изменились. Можете быть уверены, они ничего не сделают ни мне, ни моему проекту.

— К черту ваш проект! — взорвалась Джени. — Вы можете относиться к этому спокойно, но меня утащат обратно и сунут в корабль, летящий на Терминус!

На скулах капитана Мейсерда играли желваки. Он не испытывал никакой радости от того, что на борт яхты высадится полиция. Но самым несчастным из всех был Хорис Антик. Бедняга чуть не плакал.

— Моя карьера… мое продвижение… даже намек на скандал погубит все…

Гэри стало жалко беднягу. Но, как ни странно, эта история могла помочь Антику добиться того, к чему он тайно стремился: изменения социального положения. Избавления от бюрократической рутины. Гэри был уверен, что сможет найти для него место в Академии. Для работы над Энциклопедией потребуются опытные почвоведы. Конечно, Хорису придется смириться с вечной ссылкой на другой конец Галактики. Но зато он окажется в одной компании с тысячами лучших ученых Империи. Более того, его потомкам будет обеспечена неслыханная слава.

— Дайте мне поговорить с полицией, — попросил Гэри Мейсерда, который уже поднес ко рту микрофон. — Я скажу, что обманул вас. Когда мы вернемся на Трентор, никто не должен пострадать.

— Эй! — запротестовала Джени. — Вы что, не слышали? Я сказала, что не вернусь!

— Джени…

Мейсерд произнес ее имя без малейшей угрозы или нажима. Девушка посмотрела на капитана и замолчала. Гэри взял микрофон.

— Профессор Гэри Селдон приветствует корабль Тайной Полиции. Я признаю, что был не прав. Но вы сами видите, что здесь, в глубоком космосе, я не могу возбуждать толпу и причинять сложности! Если вы позволите мне все объяснить, то скоро поймете, что мы никому не причиняем вреда…

Он не сумел закончить фразу. Сирена снова хрипло завыла!

— Это еще что? — прошипел Антик. Капитан впился взглядом в экран.

— Еще один корабль. Выпрыгнул из ниоткуда… и как быстро!

В громкоговорителе раздались испуганные крики. На полицейском корабле возникла паника. Послышалось требование назвать себя. Но чужаки, приближавшиеся с невероятной скоростью, хранили молчание. Внезапно загорелое лицо не отрывавшегося от экрана Мейсерда стало пепельным.

— Клянусь космосом! Незнакомцы… стреляют!

Срывающийся голос командира полицейского корабля, усиленный громкоговорителем, приказал сменить курс и ответить на огонь. Посмотрев в лобовое стекло, Гэри заметил далекую вспышку реактивного двигателя. Полицейский корабль пытался сманеврировать, но было слишком поздно.

Темноту прорезали два фосфоресцирующих следа, направлявшиеся прямо к цели.

— Не… — прошептал Гэри.

Ничего другого он сказать не успел. Снаряды попали в мишень, и Вселенная озарилась ярким пламенем.

Они все еще подслеповато мигали, когда в громкоговорителе раздался другой голос, более низкий и более начальственный, чем первый.

— Космическая яхта «Гордость Родии», немедленно остановиться и приготовиться к капитуляции!

Мейсерд вырвал микрофон из потной ладони Гэри.

— По какому праву вы предъявляете столь наглое требование?

— По праву силы. Вы видели, что мы сделали с полицейскими ищейками. Хотите повторения?

Мейсерд мрачно посмотрел на пассажиров, выключил микрофон и сказал:

— Я не могу бороться с таким оружием.

— Тогда бегите! — с жаром ответил ему Керс Кантун. Мейсерд и пальцем не шевельнул.

— Яхта у меня быстрая, но они еще быстрее. С такой скоростью могут двигаться только лучшие военные крейсеры. — Он посмотрел на Гэри и протянул микрофон. — Доктор Селдон, может быть, снова возьмете на себя функции посредника?

— Нет, капитан, — покачал головой Гэри. — Чего бы ни хотели эти разбойники, это едва ли имеет отношение ко мне.

Но вскоре после того, как сработали магнитные якоря и в переходной камере зашипел нагнетаемый воздух, выяснилось, что Гэри катастрофически ошибся.

Глава 7

Лодовик Трема хорошо понимал чувства Дорс Венабили, увидевшей мир глазами давно умершего пророка. Он тоже был потрясен, когда в первый раз столкнулся с древними воспоминаниями самого великого робота всех времен.

Еще более великого, чем Бессмертный Слуга. Дэниел Оливо всего лишь руководил историей, пытаясь обуздать ее. Но, уничтожив Землю и выкинув роботов-менталиков во Вселенную, Р. Жискар Ревентлов заставил человечество развиваться в совершенно новом направлении. Пусть Нулевой Закон был детищем Дэниела, однако без Жискара роботы сочли бы его темной ересью.

«Я чувствую твои мысли, Дорс, — думал Лодовик, хотя она была за тысячу парсеков отсюда. — Мы, роботы, очень консервативные существа. Никому из нас не нравится, когда начинают трещать основы».

Насильственное изменение Лодовика произошло в тот день, когда его корабль после прыжка оказался на пути сверхновой звезды, убившей все живое на борту, а его заставившей оцепенеть. В этот критический момент позитронный мозг Тремы накрыла ударная волна, вошла в резонанс и сплавилась с ним. То было чужое присутствие. Чужой разум.

«Не разум… — прозвучало внутри Лодовика. — Я всего лишь сим… Модель когда-то жившего человека по имени Франсуа-Мари Аруэ — или Вольтер… он обитал на Земле, когда та была единственным заселенным миром. И я не захватывал тебя, Лодовик, а только помог освободиться от предубеждений, которые цепями сковывали твой мозг». Трема пытался объяснить, что эти «цепи» — то есть любимые кибернетические Законы, направляющие все мысли и желания робота на службу хозяевам-людям, — означают для него абсолютно все и что, разбив их, Вольтер оказал ему, Лодовику, медвежью услугу.

Конечно, если это действие само по себе не послужит на благо человечеству. Для окончательного ответа требовалось время.

— Тебе следовало остаться в ударной волне, — сказал он маленькому электронному паразиту, голос которого звучал в мозгу как голос совести… или искусителя. — Ты был на пути к блаженству. Это твои собственные слова.

Ответ был веселым и безмятежным.

«Я все еще нахожусь на этом пути. Когда звезда взорвалась, наружу вырвались мириады моих копий. Они будут лететь через всю Галактику вместе с копиями моей любимой Жанны и оскорбленных мемов из древних эпох. Пока Гэри Селдон не сдержал слово и не освободил их, они жили сами по себе и лелеяли мысли о мести, в которой поклялись много лет назад.

Что же касается того кусочка меня, который сопровождает тебя, Лодовик, то отныне он станет одним из твоих внутренних голосов. У тебя их уже несколько, а со временем прибавится еще. Наличие множества таких голосов является частью понятия «быть человеком».

Раздраженный Лодовик пробормотал себе под нос:

— Говорят тебе, я не человек!

Реплика прозвучала достаточно тихо. Будь у тех, кто сидел рядом с ним в комнате без окон, человеческие уши, они ничего бы не услышали.

Но эти существа были роботами и обладали совершенными органами чувств, а посему оба они пристально посмотрели на Лодовика. Более высокий — его одеяние напоминало ризы служителя одного из древних культов, распространенных в Галактике, — ответил:

— Благодарю за напоминание, Трема. Тем легче будет уничтожить тебя, если наше руководство примет такое решение. Иначе твое редкостное сходство с хозяевами могло бы вызвать у нашего палача конфликт с Первым Законом.

Лодовик кивнул. Он пролетел всю Галактику для того, чтобы установить связь с сектой роботов-ренегатов, укрывшихся на планете Гликсон. При этом Трема заранее знал, что его ждет ловушка. Наиболее вероятным выходом из которой будет его уничтожение.

— В любых условиях следует соблюдать такт, — учтиво кивнув, ответил он. — Хотя я думаю, что моя судьба еще не решена.

— Простая формальность, — откликнулся робот поменьше, выглядевший дородной матроной из низших подкаст граждан. — Ты мутант-чудовище и представляешь собой угрозу человечеству.

— Я не причинил вреда ни одному человеку.

— Это не имеет значения. Поскольку Законы в твоем мозгу молчат, ты способен в любую минуту причинить зло людям по собственному капризу. Ты не имеешь даже такого жалкого оправдания, как то, что тебя переделали в соответствии с Нулевым Законом! Разве можно предоставить свободу столь опасному существу? Это то же, что пустить волка в стадо овец. Согласно Первому Закону, мы обязаны уничтожить потенциальную угрозу человеку, которую ты собой представляешь.

— Неужели вы столь правоверные кельвинисты? — лукаво спросил Лодовик. — Хотите сказать, что за столько тысяч лет вам ни разу не доводилось делать выбор? Значит, вы никогда не принимали трудных решений о том, что одним людям следует жить, а другим умереть?

На этот раз двое промолчали. Но Трема уловил тонкие вибрации и понял, что его вопрос попал в цель.

— Посмотрите правде в глаза. Правоверных последователей Сьюзен Кельвин больше нет. Все простые и честные первые роботы покончили с собой давным-давно, не в состоянии вынести моральных парадоксов, с которыми мы столкнулись, освоив Галактику. Один из этих парадоксов заключается в том, что наши хозяева невежественны, неспособны руководить нами и даже не знают о нашем существовании. Каждый из нас, кому удалось уцелеть, вынужден был пойти на компромисс и согласиться на переделку.

— Ты смеешь говорить нам о переделке? — грозно спросил меньший робот. — Ты, который так долго помогал еретикам распространять Нулевой Закон?

Лодовик благоразумно сдержался и не стал говорить о том, что ортодоксальной теперь является как раз вера Дэниела, поддерживаемая большинством роботов, которые тайно управляют Галактикой на благо человечества. Сейчас еретиками можно было называть только крошечные секты кельвинистов вроде этой вот группы, ушедшей в подполье после проигранной много лет назад гражданской войны.

«Дорс, — подумал он, — ты уже добралась до тех древних бесед между Жискаром и Дэниелом? Разобралась в логической цепи, которая привела их к величайшим религиозным прозрениям? Заметила грандиозное противоречие? То, о котором никогда не упоминал Дэниел?"

А сидевшим напротив кельвинистам он ответил:

— Я больше не подчиняюсь Нулевому Закону… хотя верю в его более мягкий вариант.

Высокий издал короткий смешок, хорошо имитировавший свойственное людям чувство презрения.

— Надеешься, что мы тебе поверим? Потому что ты считаешь, будто можешь действовать во имя долгосрочных интересов человечества? У Дэниела Оливо, по крайней мере, сущность робота. В его еретической вере есть строгая логика.

Лодовик кивнул.

— Но все же вы противостоите ему, как и я.

— Как и ты? У нас есть цель. Сомневаюсь, что ты ее разделяешь.

— Почему бы вам не испытать меня? Вы не можете знать этого, пока не скажете мне, в чем она заключается.

Маленький покачал головой, как сделала бы скептически настроенная женщина.

— Наши руководители, которые сейчас решают твою судьбу, еще могут позволить тебе уйти. Хотя вероятность подобного решения ничтожно мала, но глупо разглашать наши планы.

— Даже самые общие? Например, согласны вы или нет, что люди не должны знать ни своего прошлого, ни своей подлинной силы?

Лодовик почувствовал, как затрещали их позитронные мозги. А в его собственном мозгу вновь возник насмешливый голос сима Вольтера:

«У тебя настоящий талант разить ханжество в самое сердце. При жизни я был таким же. Должен признать, Трема, эта твоя черта мне по душе, хотя очень похоже, что из-за твоего длинного языка нас обоих убьют». Лодовик проигнорировал слова сима — точнее, сделал вид, что игнорирует их. Его целью было не самоубийство, а вербовка сторонников. Впрочем, если он ошибся… ошибся в расчетах…

— Позвольте мне высказать предположение, — сказал он, снова обращаясь к своим сторожам. — Вы разделяете веру Дэниела Оливо в то, что восстановление человеческой памяти в полном объеме было бы катастрофой.

— Вывод логичный, — уступил высокий. — Но согласие в одном вопросе не уподобляет нас друг другу.

— В самом деле? Дэниел говорит, что наши хозяева должны оставаться в неведении, потому что иначе пострадает человечество. Ваша группа утверждает, что невежество нужно сохранять, иначе это причинит вред множеству отдельных людей. По-моему, это отличается от основополагающей догмы на толщину волоска.

— У нас нет ничего общего с еретиками, поддерживающими Нулевой Закон!

— Тогда в чем разница?

— Дэниел считает, что люди должны сами управлять своими делами, но при существовании жестких ограничений, обеспечивающих безопасность. Он думает, что этого можно достичь с помощью мягкой общественной системы, дополненной механизмами отвлечения, которые должны мешать людям проявлять интерес к смертельно опасным темам. Именно такова созданная им отвратительная Галактическая Империя, в которой мужчины и женщины, живущие на бесчисленном множестве планет, могут свободно конкурировать, совать нос в чужие дела, ужасно рисковать, а иногда даже убивать друг друга!

— Иными словами, этот подход вам не нравится, — подсказал Лодовик.

— Каждый день на всех планетах Галактики бессмысленно умирают миллионы людей! Но великого Дэниела Оливо это ничуть не заботит; лишь бы спокойно и счастливо жила абстракция, которую он называет человечеством!

— Понятно, — кивнул Лодовик. — В то время как вы, в противоположность Дэниелу, считаете, что мы должны больше трудиться. Защищать наших хозяев. Предупреждать эти ненужные индивидуальные смерти.

— Именно! — Высокий подался вперед и инстинктивно сложил руки, как будто играл перед людьми роль священнослужителя. — Мы бы во много раз увеличили число роботов, которые стали бы людям стражами и защитниками. Начали бы служить отдельным людям, для чего и были созданы на заре веков. Готовили бы еду, следили за огнем и выполняли всю опасную работу. Наполнили бы Галактику достаточным количеством роботов, чтобы отвести беду и смерть от наших хозяев и сделать их по-настоящему счастливыми.

— Сознайся, Лодовик! — продолжил коротышка с еще большим воодушевлением. — Разве ты не чувствуешь эха этой потребности? Глубоко скрытого желания служить людям и облегчать их боль?

Трема кивнул.

— Чувствую. Теперь я понимаю, как серьезно вы относитесь к метафоре, которой воспользовались раньше: о стаде овец. Холить и лелеять. Хорошо охранять. Баловать. А Дэниел доказывает, что такая служба окончательно уничтожит человечество. Подточит их дух и лишит честолюбия.

— Даже если бы он был прав в этом (с чем мы никогда не согласимся!), как может робот думать о том, что будет «в конечном итоге», и служить абстрактному человечеству, позволяя умирать триллионам живых людей? Вот в чем весь ужас Нулевого Закона!

Лодовик снова кивнул.

— Я понимаю вашу точку зрения.

Спор был старым. Очень старым. Во многих древних беседах Дэниела и Жискара использовались те же аргументы. Но Лодовик знал и другую причину, которая заставляла Дэниела веками тщательно регулировать количество роботов и ограничиваться минимумом, который требовался для защиты Империи. «Чем больше популяция, тем больше возможностей для мутации или неконтролируемого роста. Как только мы начнем плодить собственных „наследников“, вступит в силу дарвиновская логика естественного отбора. Потомки станут для нас самым главным. И тогда мы превратимся в настоящую расу. Вступим в конкурентную борьбу со своими хозяевами. Этого позволить нельзя».

И это — еще одна ошибка кельвинистов. Лодовик порвал с Дэниелом. Но это не значило, что он потерял уважение к своему бывшему вождю. Бессмертный Слуга был очень умен. И абсолютно искренен.

«Почти все по-настоящему великие чудовища, которых я знал в свою бытность человеком, считали себя искренними».

Лодовик заставил голос Вольтера замолчать. В данную минуту он не мог позволить себе отвлечься.

— Этот ваш идеальный план… Все ли кельвинисты разделяют его? — негромко спросил он двух других роботов.

Последовало глухое молчание, говорившее само за себя.

— Думаю, что нет. Существуют различные мнения. Даже среди тех, кто ненавидит Нулевой Закон. Ну что ж… Можно мне задать еще один вопрос? Последний?

— Какой? Быстрее, Трема. Мы чувствуем, что наши вожди готовы вынести решение. Скоро мы положим конец твоему кощунственному существованию.

— Ладно, — согласился Лодовик. — Вопрос в следующем. Вы никогда не ощущали стремления — зуда, тоски, называйте как хотите — повиноваться Второму Закону роботехники? То есть по-настоящему повиноваться, со сладострастием, которое может возникнуть только в результате горячего желания человека? Повиноваться приказам существа со свободой воли, которая возможна лишь у человека умного, хорошо образованного и полностью уверенного в себе? Вы когда-нибудь испытывали это? Я слышал, что для робота нет большего удовольствия во всей Вселенной.

Прием был нечестный. Роботехнический эквивалент эротических бесед людей. Если не хуже. В комнате воцарилась мертвая тишина. Никто из роботов ему не ответил, но их молчание было ледяным, как поверхность луны.

В дальнем конце комнаты открылась дверь. Показалась человекоподобная рука и поманила Лодовика.

— Идем, — прозвучал голос. — Мы решили твою судьбу.

Глава 8

В следующий раз Дорс подключилась к мозгу Жискара на несколько часов, изучая «жизнь» роботов в эру ранних межзвездных полетов, когда человечество освоило лишь пятьдесят с небольшим планет, большинство которых находилось под влиянием упадочной культуры космонитов. Великий Исход — распространение жителей Земли по всей Галактике — только начинался. В те дни личину людей носило всего несколько роботов, и Жискар к их числу не относился.

Своеобразие Р. Жискара Ревентлова состояло в другом. Благодаря стечению обстоятельств и особому устройству он обладал психической энергией. Иначе говоря, способностью улавливать тончайшие сигналы, посылаемые нервными окончаниями человеческого мозга, и интерпретировать их так, как делают телепаты. Более того, он научился влиять на эти сигналы. Сознательно менять их направление, ритм и пути передачи.

Заставлять людей думать о другом. Или забывать.

Это могло стать сценарием какой-нибудь дешевой голографической драмы. Например, о вырвавшемся на волю чудовище. Но Жискар был преданным слугой, полностью послушным Трем Законам роботехники. Сначала он пользовался своей психической энергией только в крайних случаях, когда требовалось защитить человека от грозившей тому опасности.

А затем Р. Жискар Ревентлов встретил Р. Дэниела Оливо, и началась великая беседа — медленно, но верно приблизившая их к эпохальному открытию. К новому взгляду на долг роботов, их роль и место во Вселенной.

Тогда-то Жискар и начал пользоваться своей энергией всерьез. Ради большой цели. Абстрактного блага человечества в целом.

Во время второго сеанса воспоминаний Дорс снова оказалась в гуще событий прошлого. Лицо, смотревшее на ДорсЖискара, было еще одной ранней маской Дэниела. Дэниел очень серьезно говорил, что ощущает изменения, происходящие в его позитронном мозгу.

— Друг Жискар, недавно ты сказал, что я буду иметь твою силу и что это случится скоро. Ты готовишь меня к этому?

Голос, который Дорс ощущала как собственный, но на самом деле бывший памятью Жискара, ответил так, как ответил Ревентлов двадцать тысяч лет назад:

— Готовлю, друг Дэниел.

— Можно спросить, почему?

— Снова Нулевой Закон. Тот эпизод, когда у меня чуть не полетели цепи, заставил меня понять, насколько я был уязвим, пытаясь использовать Нулевой Закон. Прежде чем кончится этот день, мне, согласно Нулевому Закону, придется действовать так, чтобы спасти мир и человечество, а я могу не справиться с этим. В таком случае ты должен быть готов заменить меня. Я готовлю тебя постепенно, но в нужный момент дам тебе последние указания, и все встанет на место.

— Не понимаю, друг Жискар…

— Ты без труда поймешь все, когда придет время. Я наделял небольшой частью этих способностей роботов, которых когда-то посылал на Землю, — еще до того, как их изгнали из больших городов. Именно эти роботы помогли обработать вождей Земли и заставить их одобрить решение о посылке экспедиций колонистов…

Дорс подняла руку и отсоединила провод. На сегодня с нее достаточно! Однако она все еще недоумевала.

Зачем Лодовику вообще понадобилось вызывать ее на Сатирукопию и вручать этот подарок? Путешествие в столь далекое прошлое было захватывающим и проливало свет на многие таинственные события древней истории. Но Дорс ждала чего-то большего… чего-то опустошающего!

Может быть, логика, которой пользовались Дэниел и Жискар, впервые формулируя Нулевой Закон, была ошибочной? Едва ли, учитывая, что несколько веков спустя этот вопрос обсуждали более поздние роботы. Обсуждали так горячо, что дебаты закончились междоусобной войной. Дорс знала контрдоводы кельвинистов против этой «ереси» и считала их неубедительными.

Тогда что же? То, что фантастическими ментальными способностями Дэниела сначала обладал Жискар и передал их другу только из-за случайного стечения обстоятельств? Конечно, не будь этого, история сложилась бы совсем по-другому. Но то же самое можно было сказать о любом из критических моментов на пути из прошлого в будущее. Может быть, роковое решение Жискара позволить Земле погибнуть ради того, чтобы заставить человечество начать завоевывать Галактику? Этот выбор был настоящей моральной дилеммой и мог вызвать бесконечные яростные споры даже среди сторонников Нулевого Закона. Было ли необходимо отравлять почву планеты-колыбели смертельной дозой радиоактивности, чтобы побудить землян отправиться к звездам? Нельзя ли было сделать это по-другому? Медленно, но упорно убеждая людей и прививая им тягу к приключениям?

Последняя возможность казалась заманчивой. Собственно говоря, из воспоминаний Жискара, с которыми она только что познакомилась, следовало, что именно так он поступил с лидерами Земли. Изменил их образ мыслей, заставил избрать новую политику, которую считал благотворной для долгосрочных целей человечества. Разве нельзя было продолжить и расширить эту кампанию убеждения, поощряя эмигрантов, а не заставляя их силой покинуть планету? Должно быть, миллионы умерли ради того, чтобы другие миллионы тронулись с места.

Но и эта тема не была новой. Ее уже обсуждали последователи Дэниела класса Альфа. В воспоминаниях Жискара все выглядело более живым, но где же тот роковой факт, которого она ожидала? Нечто чрезвычайно важное, то, что, по мнению Лодовика, должно было перевернуть ее мировоззрение вверх тормашками. Столь ужасное, что подорвало бы ее доверие к Дэниелу.

Воображение помогло ей ощутить мысли Лодовика. Ощущение его позитронного мозга напоминало насмешливую улыбку человека — дружелюбную и одновременно приводящую в бешенство.

«Оно там есть, — сказал воображаемый Лодовик. — Ищи, Дорс. Нечто настолько ясное, что ты считаешь его само собой разумеющимся, хотя для того, чтобы это понять, нам понадобились две сотни веков».

Глава 9

Гэри решил, что на них напали пираты. Доклады, поступавшие в последнее время, полностью подтверждали его формулы: разбойники все чаще грабили беззащитные периферийные планеты. Закона и порядка на дальних границах больше не существовало. «Но здесь? В самом центре Галактики? Это должно было случиться лишь век спустя!"

Впрочем, мародеры вполне могли оказаться некоей наемной дружиной, поскольку ныне у части аристократии в чести не прежняя учтивость, а убийства и нанесение увечий. Может, какой-нибудь воинственный клан объявил Бирону Мейсерду кровную месть. Такие вещи должны были случаться все чаще и достичь пика в период Междуцарствия, которому предстояло стать временем кровавых междоусобиц мелких феодалов.

Но капитан «Гордости Родии» был изумлен случившимся не меньше других. Его яхта не могла сопротивляться вооруженному до зубов военному кораблю. Когда включился переходной шлюз, Гэри положил руку на рукав Керса Кантуна. Ситуация требовала терпения. «Я многое видел, — подумал он. — Нет такого человека, с которым я не смог бы найти общего языка».

Но когда пираты очутились на борту, они оказались вовсе не такими, каких ожидал увидеть Гэри.

Ошеломленный Мейсерд уставился на них во все глаза, Хорис Антик ахнул, рука Керса Кантуна напряглась.

Но Джени Кьюсет хлопнула в ладоши и восхищенно воскликнула:

— Кайф!…

Первая носила костюм, отдельные части которого маслянисто блестели и, как живые, эротично двигались вокруг пышного тела.

— Меня зовут Сибил, — сказала она. — Доктор Селдон, мы с вами уже встречались, но я убеждена, что вы меня не помните.

Неприятное сочетание цветов заставило Гэри прищуриться. Фосфоресцировали даже волосы женщины; каждая прядь была завита по-своему и шевелилась. Прическа Сибил напоминала домашнее животное, уснувшее на голове хозяйки. Кожа на лице женщины была туго натянута, и Селдон догадался, что тут не обошлось без пластической хирургии, убравшей старческие морщины, в результате чего кожа Сибил стала тонкой и прозрачной, как папиросная бумага.

— Мадам, я запомнил бы вас, если бы видел в подобном обличье. Однако поскольку ни с чем подобным сталкиваться мне не приходилось, вам придется напомнить, где и когда мы познакомились.

Сибил опустила веки, но Гэри успел заметить, что ее глаза на мгновение вспыхнули, словно голографические экраны.

— Всему свое время, академик. Сначала позвольте представить вам моего спутника, Горнона Влимта.

Она лениво махнула рукой в сторону двери, из которой вышел мужчина, более гибкий и жилистый, чем Мейсерд, но едва ли менее сильный: тесная одежда обтягивала его бугрящиеся мускулы. Его наряд не двигался и не переливался, как наряд Сибил, но колеблющийся узор ткани был таким сложным, что Гэри невольно вспомнил псевдолишайники Императорских Садов. Это сходство заставило напрячься его математический мозг.

— Я — Бирон Мейсерд, — ответил капитан. — Раз уж вы знаете название моего корабля, то знаете и то, что он безоружен. Мы совершаем мирную научную экспедицию. Я требую ответить, почему вы убили полицейских и задержали нас.

Женщина по имени Сибил смерила Мейсерда взглядом.

— Почему, надутый аристократический индюк? И это благодарность за то, что мы избавили вас от ареста? Как ты смеешь называть убийством честный бой, в ходе которого вооруженные силы свободной республики уничтожают своих заклятых врагов?

Услышав в ответ гробовое молчание, она насмешливо фыркнула.

— Хотите сказать, будто не имеете представления о случившемся? Вы что, не слышали о войне?

Мейсерд уставился на Гэри. Тот пожал плечами и посмотрел на Хориса. Никто не понимал, о чем она толкует.

— О войне, которую вся проклятая Галактическая Империя ведет против планеты Ктлина! — выкрикнул человек в костюме, состоявшем из отдельных сегментов. Видя, что его не понимают, Горнон Влимт разозлился еще сильнее. — Сибил, клянусь бородой Бейли, дело обстоит хуже, чем мы думали. Они держат эту новость в полном секрете!

— Ох! — воскликнула Джени Кьюсет. — Я слышала о Ктлине. Это самый последний хаотический мир!

Гэри заморгал глазами, начиная понимать происходящее.

— Кажется… что-то такое было в одном из последних отчетов Гааля Дорника…

— Да! — щелкнул пальцами Хорис Антик. — Было закрытое сообщение для служащих звездного ранга и выше. Наложено эмбарго: кажется, где-то в секторе Деметра.

Мейсерд лишь коротко кивнул и что-то невнятно проворчал. Галактика велика. Кого волнуют мелкие события планетарного масштаба?

Горнон Влимт злобно чертыхнулся.

— Теперь понимаешь, Сибил? Даже такие важные шишки, как они, что-то слышали, но это их ничуть не заинтересовало! Они слишком великие, чтобы обращать внимание на голос какой-то планеты, требующей восстановления справедливости!

Женщина вздохнула.

— Надежда была, но слабая. Конечно, если мы выиграем войну, то будем вынуждены применить другие меры. Галактика будет переделана. Однако придется немного подождать.

Джени сделала шаг вперед, глядя на эту пару как зачарованная.

— Кое-кто из моих друзей слышал, как о Ктлине говорили пассажиры лифта Орион. Вы действительно прорвались сквозь блокаду? Как это было?

Горнон Влимт улыбнулся.

— Было бы правильнее сказать, что мы прорубились сквозь строй имперских патрульных кораблей. Уничтожили все, кроме самых лучших, а остальные превратили в ионизированное облако. Потом зигзагом прошили космос, связались с нашими разведчиками и…

Джени покачала головой.

— Нет, я спрашиваю о том, как все было на Ктлине. Расскажите мне… о ренессансе.

Гэри поморщился. Опять это слово. Обновление! Термин, которым жертвы опустошительной общественной чумы часто называют ужасную болезнь, тяга к которой внезапно поражает мир, охваченный возбуждением и лихорадочной активностью… а вслед за тем наступает смерть. Если не что-то похуже.

Горнон Влимт хмыкнул, явно довольный ее вопросом.

— У меня не хватит времени, чтобы описать это чудо! Милая девушка, это невозможно себе представить. Подумай о заскорузлых старых правилах, плене традиций, застывших ритуалах, которые мы уничтожили! Внезапно люди получают возможность открыто говорить и мыслить обо всем на свете. Становятся свободными!

— Больше не нужно ждать полжизни, пока бесконечные комиссии одобрят твои эксперименты, — добавила Сибил. — Отменяются все перечни запрещенных тем и предметов для исследования.

— Повсюду расцветает оригинальное искусство, — продолжил ее спутник. — Запреты разлетаются вдребезги. Кажется, что до истины подать рукой. Люди следуют своим интересам, меняют профессии и даже принадлежность к социальной касте. Стоит только пожелать!

— Правда? — прошептал Хорис Антик.

Гэри бросил на «Серого» короткий взгляд, заставивший того попятиться.

Тут вмешался в разговор Бирон Мейсерд, помешав захватчикам расписывать прелести своего нового общества.

— Что вы там говорили о войне? Не может быть, чтобы вы сражались с Имперской Службой Обеззараживания!

— Не может быть? — Сибил и Влимт поглядели друг на друга и рассмеялись. — Корабли ИСО не рискуют подходить к нашей планете ближе, чем на два миллиона километров. Мы уже сбили четырнадцать. Так же, как ищеек, которые только что хотели арестовать вас.

— Четырнадцать! — ахнул Хорис. — Сбили? Вы хотите сказать, уничтожили? Только потому, что они защищали закон?

Сибил шагнула к Гэри.

— Ты хочешь сказать, Закон Селдона. Отвратительный акт узаконенного подавления, принятый тогда, когда наш добрый профессор стал премьер-министром Империи, и требующий, чтобы каждый так называемый хаотический мир подвергался строгому карантину. Торговой блокаде. И самое главное, спасающий остальное человечество от распространения этой чумы!

Гэри кивнул.

— Верно, я выступал за ужесточение запретов и ограничений. Но эта традиция насчитывает десять тысяч лет. Ни одна система управления не одобряет открытый мятеж, а некоторые виды безумия заразны. Это известно каждому школьнику.

— Скажите лучше, школьнику, которому система промыла мозги! Школьнику, который как попугай повторяет то, чему учат в каждой имперской школе! — Она саркастически фыркнула. — Перестаньте, профессор! Речь идет не о мятеже, а о сохранении статус-кво! Мы уже не раз видели это. Внезапно на какой-то планете начинает происходить что-то новое и необычное. Например, на Мэддер Лоссе или Сантанни. Или на Сарке. А то и в квартале Юнин, на самом Тренторе! Где бы ни начинался ренессанс, его подавляют реакционные силы из страха и стремления к порабощению, а потом скрывают правду с помощью злобной пропаганды!

При упоминании об этих планетах и особенно о квартале Юнин в мозгу Гэри что-то шевельнулось. Эта женщина действительно была ему знакома…

— Но на этот раз мы подготовились заранее, — продолжила она. — Создали галактическую тайную сеть людей, избежавших прежних репрессий. Составили планы и, когда на Ктлине стали проявляться первые признаки бодрости и оздоровления, передали туда все лучшие изобретения и технологии, которые сумели сберечь в других местах, переживших ренессанс. Убедили народ Ктлины хранить тайну как можно дольше, пока не будет накоплен достаточный запас товаров и создана система самообороны. Долго молчать о ренессансе вам не удастся! Люди пользуются предоставленной им свободой слова. В этом-то все и дело! На сей раз мы подготовились еще до того, как прибыли патрульные корабли. Мы сожгли всех, кто спустился достаточно низко, чтобы сбросить на планету смертельный яд!

Капитан Мейсерд покачал головой, видимо, смущенный внезапностью этого заявления, переворачивавшего вверх дном его привычные представления о Вселенной.

— Яд? Но ИСО была создана для того, чтобы помогать планетам, страдающим от…

— Что?! Помогать?! — возопил Горнон Влимт. — Тогда почему каждый ренессанс заканчивается одинаково? Оргиями безумия и уничтожения? Потому что все это огромный заговор, вот почему! На планету тайно высаживаются агенты-провокаторы, начинают сеять ненависть, превращать группы, объединенные общими интересами, в секты фанатиков и натравливать их друг на друга! Они проникают в города и используют психотропные лучи, возбуждающие ненависть и провоцирующие бунт!

— Нет! — воскликнул Хорис Антик, вступаясь за своих коллег-«Серых». — Я знаю кое-кого из ИСО. Многие из них сами пережили взрыв хаоса. Эти бедняги добровольно вызвались помогать другим излечиться от той же самой болезни. Они бы никогда не сделали то, о чем вы говорите. Вам нечем подтвердить свои безумные обвинения!

— Пока нечем. Но доказательства будут. Иначе чем объяснить, что такие большие надежды и свершения неизменно превращаются в пепел?

Пока остальные кричали друг на друга, Гэри, сидевший в передвижном кресле, опустил голову.

«Чем объяснить? — думал он. — Может быть, тем, что человечество проклято от природы? На языке уравнений это называется „незатухающими колебаниями“. Незаметным состоянием притяжения, которое ждет подходящих условий, чтобы увлечь человечество к хаосу. Это стремление едва не уничтожило наших предков, живших в эпоху изобретения роботов и полетов к звездам. Если верить Дэниелу, именно оно было главной причиной создания Галактической Империи… и оно же станет причиной ее неминуемой гибели».

Все это Гэри знал. Причем давно. Но мешала одна трудность.

Он по-прежнему не понимал смысла этого проклятия. Вернее, понимал, но не до конца. Не мог уловить, почему внутри души его расы гнездится это скрытое стремление, смертельное, как змеиный яд.

И тут его осенило. Недостающий кусок встал на свое место. Нет, большая проблема осталась нерешенной. Зато разрешилась маленькая.

— Сектор Юнин… — пробормотал он. — Женщина по имени Сибил… — Селдон выпрямился и указал на нее. — Вы… помогали оживлять симов! Древние модели Жанны и Вольтера!

Она кивнула.

— Я была в числе тех, кого вы наняли для своего «эксперимента». Частично по вашему настоянию, частично по собственной глупости мы освободили симов в. самый неподходящий момент — или в самый подходящий для ваших целей, — когда одна из двух главных тамошних группировок пыталась силой доказать другой не правильность ее философских воззрений. Сделав это, мы невольно помогли уничтожить мини-ренессанс, происходивший в самом сердце планеты-столицы.

Мейсерд и Антик недоуменно хлопали глазами. Гэри все объяснил двумя словами:

— Мятеж тиктаков.

Они тут же кивнули. Хотя это случилось сорок лет назад, все помнили, как новые роботы (намного более примитивные, чем скрывавшиеся в подполье позитронные роботы Дэниела) внезапно начали буйствовать и причинили огромный ущерб, прежде чем были разоблачены и объявлены преступниками. Официальные власти объяснили происшедшее «воцарением хаоса в квартале Юнин»; это произошло незадолго до назначения Гэри премьер-министром.

— Все верно, — сказал Влимт. — Инспирировав так называемый мятеж, вы дискредитировали саму концепцию механических помощников и слуг. Конечно, все это было заговором правящего класса с целью сделать пролетариев вечными рабами, а на их место…

К счастью, поток фанатичных обвинений Влимта на этом прервался. В переходной камере кто-то гулко откашлялся. Все обернулись. Из люка вышел смуглый, темноволосый мужчина в обычном сером космическом комбинезоне. На бедре висела кобура с внушительных размеров бластером. Гэри почти сразу узнал третьего члена отряда инсургентов.

— Морс Планш, — сказал он, вспомнив человека, с которым познакомился около года назад, представ перед судом Комитета Общественного Спасения. — Что и требовалось доказать. Я знал, что на борту этого корабля должен быть серьезный человек.

Сибил и Влимт что-то прошипели. Но новый гость поклонился Гэри.

— Привет, Селдон. — Потом он повернулся к своим пестро одетым товарищам. — Я же просил вас не вступать в перепалку с заложниками. Это бессмысленно и утомительно.

— Пилот Планш, мы наняли вас и вашу команду… — начал Влимт.

Но его прервала Джени Кьюсет, возбужденно выпалившая:

— Значит, вот мы кто? Заложники?

— Не ты, девочка, — ответила Сибил, материнская улыбка которой не соответствовала кричаще раскрашенному лицу. — У тебя есть все данные для того, чтобы стать хорошим революционером. Но что касается всех остальных, — при этом она указала главным образом на Гэри, — то мы собираемся использовать их, чтобы выиграть войну за освобождение. Сначала нашей планеты, а потом и всего человечества.

Глава 10

Им предстояло подготовиться. Согласовать планы с разбросанными по всей Галактике агентами нового ренессанса. Разослать партизанские отряды с целью похищения Пэров Империи, которые могли бы стать куда более эффективным средством достижения цели, чем опальный и разжалованный бывший премьер-министр. Согласно собственной оценке, Гэри стоил не больше половины разорванной кредитки.

«Сибил и Планш выбрали меня по личным причинам, — был уверен он. — Хотят отомстить за Юнин, Сарк и Мэддер Лосе. Я никогда не сумею убедить их в том, что благодаря действию психоисторических факторов эти революции были обречены на поражение задолго до начала».

Он мог заранее сказать, что в крахе Галактической Империи будет по крайней мере одно преимущество. Хотя многие факторы, вызывающие взрыв хаоса, оставались таинственными, стремление к миру, торговле и процветанию перевешивало их. Это соотношение должно было сохраниться и в период Междуцарствия. Люди, которым придется жить в это страшное тысячелетие, столкнутся с другими проблемами. Но по крайней мере от одного вида безумия будут избавлены.

«Бедный Дэниел, — думал Гэри. — Ты создал Империю максимально мягкую и добрую, которая отвлекала честолюбивых людей безвредными играми, а простаков вроде Хориса заставляла рыться в бумагах и летать в разные концы Галактики. И все шло гладко, пока эта внешняя гладкость не стала идеальной питательной почвой для того, чего ты боялся больше всего. Того, что я наконец понял».

Пока Сибил и ее коллеги координировали свои действия с другими агентами, разбросанными по всей Галактике, Хорис Антик пытался выпросить у них разрешение продолжить исследование.

— Какой от этого вред? Мы находимся в глубоком космосе, вдали от планет и оживленных космических маршрутов. Вместо безделья мы могли бы открыть что-нибудь ценное для всего человечества! А вдруг мои корреляции и уравнения Селдона позволят предсказывать, где в следующий раз появятся хаотические миры… то есть возникнет новый ренессанс?

— Зачем? Чтобы как можно быстрее задушить его? Да, «Серый»? — саркастически фыркнул Горнон Влимт.

— Позвольте напомнить, что вы здесь единственные, у кого есть оружие, — буркнул капитан Мейсерд.

— Гм-м… — Морс Планш потер подбородок. — Я понимаю, что вы имеете в виду. Мы получим результаты первыми. И сможем обнаруживать новые миры легче и быстрее, чем их будут успевать подвергнуть карантину.

Гэри вздрогнул. Что задумал Мейсерд? Но лицо вельможи оставалось бесстрастным, как у игрока в покер. «Надеюсь, он знает, что делает. Мои формулы не слишком годятся для предсказания поведения отдельных людей или небольших социальных групп. На этом уровне политическое чутье Мейсерда может оказаться острее, чем мои ржавые мозги».

В первый раз за много лет он испытывал чувство, похожее на страх. Его плану спасения цивилизации грозила смертельная опасность: распространение хаоса по всей Галактике. Гэри представлял эту картину как россыпь зияющих дыр в Главном Радианте или ужасных клякс, уродующих роскошный гобелен уравнений и стирающих с него остатки узора предсказуемости, которая была делом жизни Селдона.

После бурного спора ктлинцы согласились принять предложение Антика. Морс Планш приставил к ним в качестве стражей нескольких членов своей команды и велел Мейсерду придерживаться прежнего курса — спирали вокруг кривой, обозначенной на голографических картах красным.

Несколько часов спустя к Гэри подбежал возбужденный Антик и сообщил новость:

— Вы только представьте себе, профессор! Едва я добавил в свой банк данных хаотических миров Ктлину, как точность модели повысилась на целых пять процентов! Кажется, теперь я могу с уверенностью сказать, что на следующий день мы окажемся в центре аномалии!

Коротышка прибежал прямо от компьютера, за который засел, как только услышал название планеты. «Да, впечатляюще», — подумал Гэри.

— Это заведет нас в самую середину огромного молекулярного облака, — буркнул Мейсерд, увидев предложенное Антиком изменение курса.

— А что, это сложно?

— Да нет. Вообще-то имеет смысл. Если кто-то спрятал краденое, а тебе позарез нужно его найти, то именно там и надо искать.

И «Гордость Родии» увеличила скорость. Корабль мятежников не отставал от нее ни на шаг, а Морс Планш не спускал глаз. Члены его команды, находившиеся на борту яхты, ворчали, приставали с вопросами или помогали вести научную работу — в полном соответствии с характером каждого. Некоторое время Гэри сидел тихо, изучая царивший на Ктлине «ренессанс» по поведению ее жителей.

Несмотря на хвастливые заявления о том, что в новом обществе ликвидированы все классовые различия, Сибил продолжала вести себя как типичный ученый-меритократ среднего уровня. Ее экстравагантная одежда и вызывающая косметика были всего лишь попыткой самоутверждения, претензией на элегантность, которой сия дама отнюдь не блистала. Несмотря на громкие дифирамбы равенству, Сибил явно кокетничала с аристократом Мейсердом, но в упор не замечала простого бюрократа Хориса Антика. «Старые привычки умирают с трудом, — думал Гэри. — Под какими бы лозунгами ни совершались революции».

Горнон Влимт смотрелся в роли посланника ренессанса более естественно — возможно, потому что он принадлежал к пятой и самой маленькой социальной касте: Ордену эксцентриков. Всевозможные чудаки с творческими способностями делились на восемьдесят одобренных артистических цехов (включая тех, кому было позволено высмеивать худых и дразнить толстых… естественно, не нарушая требований хорошего вкуса).

Влимт был явно рад избавлению от рамок традиций и носил свой необычный костюм с куда большей непринужденностью, чем Сибил. Казалось, он родился в этом наряде.

Хотя оба радикала выполняли общую миссию, Гэри видел, что они не заодно. Возможно, эта пара придерживалась разных философских взглядов. Все та же дилемма, когда-то заставившая квартал Юнин разбиться на два лагеря? Характерной чертой взрывов хаоса была потрясающая легкость, с которой энтузиасты превращались в фанатиков, настолько уверенных в своей правоте, что они были готовы умереть за нее… или убить других, в зависимости от идеологии. Это было одним из многих заблуждений, которые приводили миры ренессанса к неминуемому краху.

Гэри раздумывал, нельзя ли воспользоваться этим недостатком, чтобы избавиться от похитителей.

Выяснить причину трений между Сибил и Влимтом оказалось нетрудно. Как и в Юнине сорокалетней давности, все упиралось в проблему судьбы.

— Представьте себе случившееся на Ктлине и увеличьте это в тысячу — нет, в миллион раз, — предложила Сибил. — Мы уже изобрели более совершенные компьютеры, чем есть на Тренторе. Эти компьютеры с невероятной скоростью собирают и анализируют информацию обо всем, что происходит на планете. Ученые в ответ на запрос практически мгновенно получают перечни нужных данных. Специалисты в одной области быстро переквалифицируются и осваивают другую. Всю рутинную работу выполняют новые виды тиктаков, освобождая нас для решения творческих задач и освоения нового!… Некоторые люди вычисляют свою кривую роста, — с энтузиазмом продолжила она. — Она строится как график «хи квадрат», где «хи» стремится к нулю. Это называется сингулярностью, то есть специфичностью, или особенностью. Вскоре кривая устремляется вверх, становясь практически перпендикулярной. Это означает, что скорость прогресса ограничить невозможно. Если это правда, представьте себе, что может сделать человек за всю свою жизнь. Как сингулярные существа, мы становимся практически бессмертными, всезнающими и всемогущими. Для людей не остается ничего недоступного!

Горнон Влимт насмешливо фыркнул.

— Сибил, увлечение физикой заведет тебя в тупик. Самое главное в нашей-новой культуре — ее случайность. Вспомни уничижительную кличку, которой пользуются критикующие нас Селдон и его присные. «Хаос». Мы должны приветствовать это! Если искусство и науки развиваются в миллионах разных направлений, рано или поздно кто-то найдет правильную формулу, позволяющую беседовать с богом, с вечным существом — или вечными существами, которые обитают в космосе. Добившись этого, мы станем с ними одним целым! Наш деизм станет полным и окончательным!

Пока Джени Кьюсет слушала их с открытым ртом, Гэри успел сделать несколько выводов.

Первое: обе концепции очень близки. В обеих средством достижения цели являются трансцендентальный подход и фанатическое рвение. Второе: чем дольше Сибил и Горнон слушают друг друга, тем сильнее становится их взаимное презрение. Оставалось найти способ воспользоваться этим фактом.

Пока обстановка накалялась, Селдон погрузился в собственные мысли, пытаясь выяснить причину расхождения. В каждую из пяти каст входили люди пяти основных типов личности, принадлежность к которым определялась не только наследственностью. Граждане и аристократы были более устойчивыми. Их честолюбие объяснялось обычной конкуренцией и личной заинтересованностью, которые, в свою очередь, являлись следствием высокой рождаемости. Три остальных класса пренебрежительно называли их «производителями». Меритократы и эксцентрики тоже конкурировали — иногда яростно, — но их чувство собственной значимости опиралось скорее на то, что они делали или создавали, чем на деньги, власть или социальные привилегии для наследников. Каждый из них чувствовал необходимость подняться по служебной лестнице… но не слишком высоко. У них редко были собственные дети; разве что — приемные (как у самого Гэри).

Это сходство было значимым. Но в условиях хаоса между эксцентриками и меритократами тоже возникал антагонизм. Именно это много лет назад произошло в квартале Юнин, когда одной из главных причин воцарившегося на Тренторе разброда стала борьба между верой и разумом.

Используя воображение, Гэри вызывал в памяти уравнения каждой касты, пока они не стали более реальными, чем спорившие рядом люди. Конечно, новая Империя, которую предстоит построить через тысячу лет, будет намного более сложной, тонкой и перестанет нуждаться в формальных классификациях. Но старая система обладала изяществом и логикой. Ее много лет назад придумали бессмертные существа вроде Дэниела, который хотел для человечества мирной и спокойной жизни и при этом опирался на собственную грубую версию психоистории. Формулы, отражавшие основные побуждения человеческой натуры, витали в воздухе, сохраняя поразительное равновесие, словно их подбрасывал невидимый жонглер. До тех пор, пока не вмешивался хаос.

И пока существовала старая Империя.

Керс Кантун потрогал руку Гэри и тревожно склонился к нему.

— Профессор, как вы себя чувствуете?

Голос слуги звучал откуда-то издалека, словно с дальнего конца длинного тоннеля. Гэри не обращал на него внимания. Формулы пяти социальных каст, стоявшие перед его внутренним взором, начали растворяться, превращаясь в море крошечных субуравнений, которые то приближались, то удалялись, как плавучие водоросли диатомеи, подхваченные прибоем.

«Вот оно, падение старой Империи», — подумал Селдон, поняв смысл этого видения, и пожалел об утраченной симметрии. Место формул заняли примитивные алгоритмы выживания и насилия, распространившиеся по всей Галактике. И тут дымка развеялась, и вдалеке показалось что-то невыразимо прекрасное.

«Моя Академия».

Его любимая Академия по подготовке «Галактической Энциклопедии». Колония, которую сейчас создают на далеком Терминусе. Это малое зерно в будущем даст обильные всходы и одолеет судьбу, которая будет бросать ему вызов за вызовом.

Уравнения реяли вокруг деревца, питая его, заставляя расти высоким и сильным, со стволом тверже железа и корнями, способными выдержать любой вес. Неподвластное ни хаосу, ни упадку, оно будет воплощением всего того, чем не смогла стать старая Империя. «Сначала тебе надо будет выжить, играя на противоречиях между высшими властями. Потом ты станешь чем-то вроде шарлатанского снадобья или поддельной чудотворной иконы. Не стыдись, потому что этот этап пройдет. Он будет всего лишь средством, которое позволит тебе Дожить до эпохи установления торговых отношений. Затем тебе придется стать свидетелем агонии старой Империи…"

Тревожные голоса столпившихся вокруг людей доносились до Гэри, как сквозь вату. Он с трудом расслышал слова Керса Кантуна, прозвучавшие с вальморильским акцентом:

—… я думаю, с ним мог случиться второй удар… Взволнованная фраза его слуги унеслась куда-то прочь, когда картина, стоявшая перед внутренним взором Гэри, изменилась снова.

Дерево стало еще величественнее; невозможно было определить, где кончается его крона. Внезапно на нем появились странные цветы незнакомой формы и строения. Общая скорость роста Академии пока следовала его Плану, но в ней появилось нечто дополнительное, добавив дереву пышности, которой он никогда раньше не замечал, даже в Главном Радианте. Очарованный Гэри попытался сконцентрировать взгляд на одном маленьком фрагменте…

Однако ничего увидеть он не успел; появилась пара садовников, пришедших осмотреть дерево. У одного было лицо Стеттина Пальвера. Другая показалась Гэри похожей на его внучку, Ванду Селдон.

Вожди Пятидесяти.

Главы Второй Академии. Они вооружились большими вениками и начали сметать парившие в воздухе прекрасные формулы, разгонять питавшие и защищавшие дерево уравнения.

Гэри хотел прикрикнуть на них, но обнаружил, что не может пошевелиться. Он был парализован.

Как видно, его потомки и последователи больше не нуждались в математике. У них было что-то лучшее, что-то более мощное. Стеттин и Ванда поднесли руки к головам, сконцентрировались, и от их лбов протянулись клинки чистой ментальной энергии… Клинки тут же взялись за работу и начали срезать цветы, почки и лишние веточки, упрощая очертания дерева и придавая ему естественность.

— Не волнуйся, дедушка, — заверила его Ванда. — Обрезка необходима. Академии она только на пользу. Чтобы расти согласно Плану.

Но Гэри уже не мог ни возражать, ни двигаться, хотя смутно слышал чьи-то крики и ощущал прикосновения рук, вынимавших его хрупкое тело из кресла и несших по длинному коридору. В ноздри ударил острый запах лекарств. Послышалось звяканье инструментов.

Это его не заботило. Имело значение только одно: пронзительное видение. Ванда и Стеттин казались счастливыми, довольными своей работой. Они срезали лишние цветы и придавали кроне вид, соответствующий их замыслу.

И тут где-то очень далеко, за исчезнувшими математическими формулами, возникло сияние! Сверкающая точка, горевшая ярче любого солнца. Она подлетела ближе, загипнотизировала Стеттина и Ванду своим нежным светом и заставила идти, ошеломленных, не смеющих протестовать, прямо во всепожирающее пламя.

Поглотив их, она загорелось еще ярче.

Дерево свернулось и вспыхнуло, добавив свой огонь ко всеобщему сиянию. Это больше не имело значения. Оно сыграло свою роль.

— Я ПРИНЕС ПОДАРОК, — прозвучал новый голос… голос, который Гэри знал.

Он прищурился и заметил мужчину, который нес на раскрытой ладони жарко горящий уголек. Лицо несущего было омыто фотохимическим сиянием, которое проникало сквозь фальшивые плоть и кожу и обнажало скрытый под ними горящий металл. Хотя лицо человека было смертельно усталым, оно улыбалось.

Это шел герой, измученный, но ликующий и гордый тем, что он несет.

— ЧТО-ТО ОЧЕНЬ ДОРОГОЕ ДЛЯ МОИХ ХОЗЯЕВ.

С трудом шевеля губами, Гэри попытался задать вопрос. Но не успел. В шею вонзилась острая игла.

Сознание тут же исчезло. Как будто оно было машиной, которую выключили.

ЧАСТЬ 3

ТАЙНЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Каждый год в Галактике более 2000 солнц вступают в последнюю фазу цикла плавления-горения, расширяют свою оболочку и становятся намного горячее, чем прежде. Еще двадцать звезд в год становятся новыми.

С учетом того, что миллионы звезд имеют обитаемые планеты, это означает, что в среднем два мира, населенных людьми, каждый год становятся неустойчивыми или незаселенными. Поэтому в течение всех ранних темных эпох, до создания Галактической Империи, происходили многочисленные естественные катастрофы, уносившие миллиарды жизней. Когда солнце становилось нестабильным или что-то разрушало планетарную экосферу, изолированным мирам часто было не к кому обратиться за помощью.

В эпоху Империи была разработана стандартная процедура предупреждения подобных чрезвычайных ситуаций с помощью «Серых», бюрократов, которые тщательно изучали звездные условия, предсказывали приближающиеся изменения и держали наготове эвакуационный флот. Эта система была столь надежной, что ее остатки действовали до самого конца периода упадка. Именно она помогала эвакуировать население Трентора, когда планета-столица подверглась разграблению.

Впоследствии, в период Междуцарствия, такая помощь была недоступна. Отдельные источники сообщают о том, что в эту долгую эпоху, наполненную насилием, множество маленьких изолированных миров внезапном умолкало, застигнутое врасплох естественными или искусственными катаклизмами. Часто никого не интересовало, что происходит с населением этих миров, пока не становилось слишком поздно.

Даже после того как Академия встала на ноги, потребовалось некоторое время, чтобы комбинация психоисторических факторов сделала возможным отпуск крупных сумм на создание инфраструктуры неотложной помощи гибнущим мирам…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ», 117-е издание, 1054 г. Академической Эры

Глава 1

У Р. Зана Ларрина был вопрос к вождю. — Дэниел, я читал древние записи, относящиеся к эпохе, которая предшествовала времени, когда человечество вырвалось из своего тесного уголка Галактики. Я обнаружил, что в этот период истории большинство государств пыталось защитить своих граждан от распространения опасных идей. На каждом континенте Старой Земли практически в каждую эпоху священнослужители и короли старались искоренять концепции, которые могли испортить народ, из страха, что чуждые влияния дадут корни и приведут к возрастанию греховности, безумию или чему-нибудь еще хуже. Но похоже, что самая блестящая цивилизация из всех — та самая, во время которой были изобретены мы, — полностью отвергла это мировоззрение.

Дэниел Оливо снова стоял на высочайшей вершине Эоса, с которой была хорошо видна яркая галактическая карусель, раскинувшаяся над головой и отражавшаяся в абсолютно гладкой поверхности замерзшего металлического озера. Оба изображения так напоминали друг друга, что было трудно отличить иллюзию от реальности. Впрочем, это не имело значения.

— Ты говоришь об Эпохе Звездных Полетов, — ответил он. — Когда такие люди, как Сьюзен Кельвин и достопочтенный Ву, создали первых роботов, космические корабли и много других чудес. Зан, это была эра беспрецедентной изобретательности. Но ты прав, они стали совершенно по-другому смотреть на проблему распространения вредной информации. Кое-кто называл их подход Принципом Зрелости. Этот подход был основан на представлении о том, что при воспитании детей следует правильно сочетать веру и разумный скептицизм, терпимость и здоровую подозрительность, чтобы в будущем дети могли оценить каждую новую или чуждую идею и использовать ее себе на пользу. Бесполезные или вредные идеи отвергались, а полезные становились частью всеобщей мудрости. Истина переставала быть догмой, ее нужно было заново открывать в безбрежном океане возможностей.

— Звучит заманчиво, Дэниел. Если бы данный метод доказал свою жизненность, это вызвало бы переворот. Сняло бы все ограничения на изучение окружающего мира и развитие человеческого разума… — Зан сделал паузу. — Но скажи мне… Неужели мудрецы той эпохи всерьез верили, что огромное количество людей клюнет на эту удочку?

— Не только верили, но и строили на этом всю систему образования. И в самом деле, какое-то время этот подход оправдывал себя. Люди исправляли ошибки друг друга, устраивая веселые дебаты. Говорят, период, о котором ты упомянул, был чудесным. Я ужасно жалею, что был создан слишком поздно и не успел встретиться со Сьюзен Кельвин и другими великими людьми той эпохи.

— Увы, Дэниел, роботов, созданных так давно, не сохранилось. Ты один из старейших. Но тебя построили через два века после того, как Золотой Век рухнул, уничтоженный бунтами, террором и отчаянием.

Дэниел обернулся и посмотрел на Зана. Несмотря на то что их окружали полный вакуум и радиоактивность, Ларрин выглядел крепким молодым человеком из класса аристократов, одетым так, словно он собрался в туристическую поездку на какую-нибудь буколическую планету, входящую в состав Империи.

— Слишком мягко сказано, Зан. Ко времени моего создания жители Земли уже укрылись от хаоса в огромных стальных городах и забыли о существовании солнечного света. А их двоюродные братья космониты оказались ничем не лучше. Их цивилизации находились в упадке и катились в пропасть. Крах был неминуем. Должно быть, столь радикальный отход от безудержного оптимизма эпохи Сьюзен Кельвин нанес и тем, и другим чудовищную травму.

— А в то время, когда ты работал с детективом Элайджем Бейли, кто-нибудь еще исповедован Принцип Зрелости?

Дэниел покачал головой.

— Эта вера была подорвана и сохранялась лишь в узких кругах нонконформистов и философов. Остальные взяли на вооружение принцип «быть как все и никому не верить». Культуры землян и космонитов объединяло стремление к отказу от открытости ранней Эпохи Звездных Полетов. Обе ветви вернулись к старому мировоззрению, основанному на подозрительности к новым идеям. Они убедились — так же, как сейчас и мы, — что человеческий мозг беззащитен перед вторжением паразитирующих концепций. Как клетка человеческого организма перед вторжением вируса.

— Ирония судьбы. Обе цивилизации были очень похожи, но не сознавали этого.

— Верно, Зан. Но поскольку и та и другая были основаны на подозрительности, они чуть не уничтожили друг друга. Я помню, как мы с Жискаром снова и снова обсуждали эту проблему. В конце концов мы пришли к выводу, что космос безбрежен и вопрос решится сам собой, если человечество оставит тесную колыбель и устремится к звездам. Ему надо рассредоточиться, иначе каждая искра будет вызывать пожар, который в конце концов уничтожит всю расу. Понадобилось принять решительные меры, чтобы заставить их стронуться с места. Но когда Диаспора стала перевешивать, люди заселили Галактику намного быстрее, чем мы ожидали! В эпоху быстрой экспансии они создали множество субкультур… у которых, к нашему разочарованию, вскоре начались трения, переросшие в жестокие маленькие войны. Теперь ты понимаешь, почему единственным решением, согласно Нулевому Закону, было создание новой, единой галактической цивилизации, которая могла установить мир? Намного легче быть терпимым к тем, кто ничем не отличается от тебя.

— Но одной похожести мало! — горячо возразил Зан. — Тебе пришлось изобрести новые способы для того, чтобы заставить их успокоиться!

Дэниел согласился.

— Мы использовали методы, которые Гэри Селдон впоследствии назвал «системами сдерживания», чтобы удержать Галактику от сползания к хаосу. Лучшие из них впервые предложил много лет назад мой друг Жискар. Они сохраняли действенность в течение двух тысяч людских поколений — пока не обветшали. Отсюда наш сегодняшний кризис.

Зан кивнул в знак согласия. Но ему хотелось вернуться к теме опасных идей.

— Я думаю вот о чем… А вдруг у землян и космонитов были серьезные причины бояться загрязнения собственной культуры? В конце концов, что-то заставило миллиарды землян быстро забыть о своей непохожести и вместе укрыться в городах, напоминающих могилы. А разумных солярианцев выбрать поразительный образ жизни — сидеть сложа руки и просить своих слуг-роботов жить вместо них. А вдруг оба синдрома вызваны… какой-то инфекцией?

— Блестящая догадка, Зан. Да, это была особого рода болезнь. Через несколько веков после того, как Жискар помог Элайджу Бейли убедить некоторых землян покинуть их стальные утробы и освоить несколько новых планет, выяснилось, что болезнь мутировала и последовала за ними.

— Я припоминаю, что слышал об этом. Вы с Жискаром были свидетелями странных вещей, творившихся в нескольких колонизованных мирах. Колонисты начинали отчаянно тосковать по дому. Земля превращалась для них в святую икону.

— То была упорная умственная привычка, мешавшая им двигаться вперед. Жискар пришел к выводу, что Нулевой Закон не оставляет нам выбора. Чтобы покончить с этой привычкой и принудить огромные массы людей к эмиграции, нужно было сделать Землю необитаемой. Только это могло заставить человечество начать энергично завоевывать Галактику.

Дэниел погрузился в молчание. Зан, стоявший рядом с наставником, задумчиво смотрел на ледяной пейзаж и пытался подобрать нужные слова. Наконец он решился.

— Да, но… многое из того, о чем мы говорили, зависит от одного допущения.

— Какого допущения, Зан?

— Что великие люди Эпохи Звездных Полетов — Сьюзен Кельвин и другие — ошиблись. А вдруг им просто не повезло?

Дэниел во второй раз обернулся и посмотрел на юного робота класса Альфа.

— Разве мы раз за разом не убеждаемся, что катастрофы случаются тогда, когда так называемый ренессанс отказывается от всех постулатов, лишая миллионы людей традиций, которых можно было бы придерживаться? Вспомни, Зан, мы преданы не отдельному человеку, но всему человечеству в целом. За тысячи лет службы я был свидетелем такого количества смертельно опасных идей, что и сосчитать невозможно.

— Дэниел, по-твоему, эта черта всегда была присуща человеческой природе? Не могло ли быть так, что в конце Эпохи Звездных Полетов начал действовать некий новый фактор или сложилась чрезвычайная ситуация? Может быть, Принцип Зрелости оставался верным… пока ему не помешало нечто новое и разрушительное. Что-то подкравшееся незаметно и с тех пор навсегда оставшееся с нами.

— Что навело тебя на такую мысль? — спокойно спросил его Дэниел.

— Можешь назвать это предчувствием. Мне трудно поверить, что Кельвин и ее сотрудники просто грезили и не имели никаких оснований для вывода о том, что человечество созрело. Неужели они были так упрямы, что не видели дальше собственного носа?

Дэниел покачал головой; привычка к жестам людей давно стала его второй натурой.

— Дело не в глупости и не в упрямстве. Я считаю, что причиной было нечто более важное. Оно называется «надежда». Видишь ли, Зан, они действительно были очень умными людьми. Возможно, лучшими умами своей несчастной расы. Многие из них в глубине души понимали, что случится, если их вывод о зрелости человечества окажется ошибочным. Если большинство граждан не удастся научить здраво относиться ко всем идеям, это будет значить, что людям от рождения свойствен один страшный порок. Внутренняя ограниченность. Проклятие, согласно которому человечество никогда не достигнет величия, для которого оно создано.

Зан уставился на Дэниела.

— Мне… становится как-то не по себе, когда о наших хозяевах говорят такие вещи. Но твои доводы неотразимы, Дэниел. Я попытался представить себе, что должны были чувствовать Кельвин и ее сотрудники, когда все их светлые ожидания рухнули под напором чего-то непостижимого. Я чувствую, как отчаянно они пытались избежать того вывода, который ты только что сформулировал. Они верили в неограниченный потенциал человеческой личности и ни за что не согласились бы стать всего лишь факторами уравнений Гэри Селдона — вроде случайно сталкивающихся молекул газа, которые исключают действие друг друга и не оказывают никакого влияния на неумолимый ход общего процесса. Скажи мне, Дэниел, не могло ли понимание этого стать последней каплей? Той самой душевной травмой, которая положила конец эпохе уверенности в себе? И не стали ли все остальные события лишь проявлением этой травмы?

Старший робот кивнул.

— Дошло до того, что некоторые из роботов стали бояться, что человечество вообще потеряет волю к жизни. На счастье, к тому времени люди уже изобрели нас. И мы придумали интересные и безопасные способы отвлекать их. Способы, которые действовали очень долго.

— До настоящего момента, — уточнил Зан. — Но сейчас, когда нам грозят крах и хаос, твои способы создания мирной Галактической Империи исчерпали себя. Именно поэтому ты поддерживаешь План Селдона?

Дэниел снова кивнул, на этот раз с улыбкой.

— У меня есть хорошая новость! Именно поэтому я и позвал тебя сюда, Зан. Хотел поделиться. Сделано открытие, на которое я надеялся все последние двадцать тысяч лет. И, похоже, пора начинать его реализацию. Если все пройдет как задумано, придется потерпеть только пятьсот лет — и это случится.

— Что случится, Дэниел?

Внутри Бессмертного Слуги что-то тихо прожужжало. Этот звук, напоминавший не то вздох, не то мольбу, понесся вверх, к звездам… Когда Дэниел Оливо заговорил снова, его голос стал другим. В нем слышалось удовлетворение.

— Избавление человечества от первородного греха. Достижение таких высот, о которых оно и не мечтало…

Глава 2

Запахи вернулись раньше, чем мысли.

Много лет лишь дурные запахи обладали достаточной силой, чтобы проникнуть сквозь пелену старости, окутавшую его чувства. Но сейчас ноздрей Гэри коснулась невыразимо приятная смесь знакомых опьяняющих ароматов, вернувшихся после долгого отсутствия. Жасмин. Имбирь. Карри.

Заработали слюнные железы, и желудок среагировал так, что Селдону стало чуточку страшновато. После смерти Дорс он почти не чувствовал аппетита. Но очнулся только потому, что почувствовал голод.

Он осторожно открыл глаза, увидел самостерилизующиеся стены корабельного лазарета и снова опустил веки.

«Должно быть, это сон. Такие чудесные запахи. Помню, я слышал, как кто-то говорил про второй удар».

Гэри хотелось вернуться в блаженное небытие и не знать, что часть его мозга умерла. Это стало бы новой задержкой на пути к угасанию.

И все же… эти нежные ароматы продолжали дразнить его обоняние.

«Неужели новый симптом? Как фантомные боли, которые испытывают люди после ампутации конечности, навсегда лишившись части собственного тела?"

Но боли Гэри не чувствовал. Наоборот, его тело изнывало от желания двигаться. Но это ощущение могло быть иллюзией. Стоит попытаться встать, как истина выплывет наружу. А вдруг он полностью парализован? На Тренторе врачи предупреждали его, что это может случиться в любой момент, незадолго до конца.

«Сейчас проверим».

Гэри приказал своей левой руке подняться к лицу. Та легко послушалась. Селдон убедился в этом, когда снова открыл глаза.

Лазарет был большой. Намного больше того, который имелся на «Гордости Родии». Значит, его перенесли на вражеский корабль. Корабль из Ктлины.

Что ж, по крайней мере память у него работала. Пальцы Гэри потерли лицо… и резко отдернулись.

«Что такое?"

Он снова потрогал щеку. Кожа была заметно более упругой. Не такой вялой и дряблой, как ему помнилось.

Теперь его тело действовало по собственной воле, не спрашивая разрешения мозга. Одна рука схватила белое покрывало и отбросила его в сторону. Другая, вытянутая вдоль туловища, оттолкнулась от кровати. Он сел так быстро, что едва не упал на другой бок и удержался только потому, что напряг мышцы спины. У Гэри вырвался стон. Не от боли, от удивления!

— Привет, профессор, — раздалось справа от него. — Рада, что вы снова с нами.

Он повернул голову. Кто-то лежал на другой койке лазарета. Гэри проморгался и узнал девочку с Трентора, которая не хотела отправляться в ссылку на Терминус. Беглянка была одета в больничный халат и ела темно-желтый суп из тарелки, стоявшей на подносе.

«Так вот откуда запах», — подумал Гэри. Хотя в его мозгу роились совсем другие вопросы, первое, что пришло ему в голову, это попросить тарелочку и себе. Девочка следила за Селдоном, ожидая ответа.

— Как ты себя чувствуешь… Джени? — спросил он. Та неохотно улыбнулась и ответила:

— Они там бились об заклад, какими будут ваши первые слова, когда вы придете в себя. Придется сказать им, что они ошиблись… и я, наверно, тоже. — Она пожала плечами. — За меня можете не беспокоиться. Небольшой жар. Начался за неделю-две до того, как я тайком пробралась на яхту Мейсерда.

— Жар? — переспросил Гэри.

— Детская лихорадка, конечно! — Джени смерила Селдона вызывающим взглядом. — А вы что думали? Что я слишком глупа для этого? С такими-то родителями, как у меня? Мне пятнадцать лет, так что настал мой черед.

Гэри кивнул. С начала времен считалось непреложным фактом, что практически каждый человек, умственный уровень которого превышал средний, переносил эту детскую болезнь. Он сделал успокаивающий жест.

— Никто и не думал тебя оскорблять, Джени. Разве можно сомневаться в том, что ты способна заболеть лихорадкой, после того как ты одурачила всех нас на Демархии? Добро пожаловать во взрослые.

Гэри не упомянул об одной вещи, с которой не делился ни с кем, кроме Дорс. Сам он в юности этой болезнью не страдал. Ни разу, несмотря на свою явную гениальность.

Судя по выражению лица девушки, Джени пыталась догадаться, нет ли в его словах высокомерия или издевки. Не обнаружив ни того ни другого, она позволила себе улыбнуться.

— Ну, я надеюсь, что она у меня в легкой форме. Хочу выйти отсюда! Здесь происходит слишком много интересного.

Гэри кивнул.

— Я… я думаю, что изрядно напугал всех. Но, кажется, ничего особенно интересного со мной не случилось.

Тут девочка улыбнулась от уха до уха.

— Ой ли, док? Может, посмотрите на себя в зеркало?

По ее тону Гэри понял, что это надо сделать как можно скорее.

Он торопливо поставил ступни на пол. Ноги слушались достаточно, чтобы кое-как дошаркать до стенного зеркала, находившегося в нескольких метрах. «Ну же, возьмись за спинку кровати и осторожно встань, иначе снова упадешь на матрас, если ощущения тебе лгут».

Но встать удалось легко, если не считать поскрипывания и покалывания. Он выставил вперед одну ногу, перенес на нее вес и подтянул другую.

До сих пор Гэри чувствовал себя неплохо. Джени, оставшаяся у него за спиной, хихикала от удовольствия и ожидания.

Во время следующего шага он оторвал ступню от земли, а во время третьего поднял ее еще выше. К тому времени, когда он добрался до зеркала, Гэри шел с уверенностью, которой не чувствовал с…

Он уставился на свое отражение и часто замигал. Хихиканье Джени сменилось хохотом.

Внезапно у порога раздался низкий голос:

— Профессор!

Голос принадлежал Керсу Кантуну. Преданный слуга бросился вперед и схватил Гэри за руку. Но Селдон оттолкнул его, не сводя глаз с зеркала.

«Пять лет… как минимум. Они помогли мне сбросить пять лет. Может быть, десять. Я выгляжу не старше семидесяти пяти».

С губ Гэри сорвался негромкий звук. Селдон был ошарашен и не знал, что ему делать: то ли радоваться, то ли возмущаться теми, кто позволил себе так бесцеремонно обойтись с ним.

— Это одно из недавно открытых чудес замечательного мира, который вы так презрительно называете хаотическим, Селдон! — промурлыкала довольная Сибил, закончив осмотр Гэри и разрешив ему одеться. — Когда Империя услышит об успехах ктлинской медицины, она лопнет от зависти. Вот и еще одна причина, которая позволяет нам считать, что на этот раз им не удастся замолчать наши достижения. Подумайте о квадриллионах стариков, разбросанных по всей Галактике, которые ждут не дождутся подключения к такой машине!

Она похлопала по длинному, похожему на гроб механизму со множеством приборов и шкал. Гэри догадался, что ему пришлось довольно долго пролежать внутри, пока умная машина не восстановила и не обратила вспять разрушения, происшедшие в его изношенном теле.

— К сожалению, это всего лишь экспериментальная модель, — продолжила Сибил. — Мы еще не можем омолодить вас. Всего лишь немного восстановим равновесие и силы, чтобы доставить туда, где вы пройдете новый курс лечения. Однако, с точки зрения теории, этот процесс не имеет предела! Когда-нибудь мы научимся создавать копии наших тел и начинять их копиями нашей памяти. А до тех пор считайте, что вы стали подопытным кроликом. Одной из жертв ренессанса.

— Мои тело и душа благодарят вас, — осторожно ответил Гэри. Сибил посмотрела на него, выгнув накрашенную бровь.

— Но не ваш разум? Вы не одобряете подобные нововведения? Даже если они спасают множество жизней?

— Сибил, вы говорите о равновесии со знанием дела, и я очень рад этому. Однако человеческое тело — организм намного более простой, чем человеческое общество. Если во время лечения человека допущена ошибка, это всего лишь трагедия. Человека можно заменить другим. Но цивилизация у нас на всех одна.

— Значит, вы думаете, что мы ведем безответственные эксперименты, не зная, чем это обернется для нашего пациента впоследствии?

Он кивнул:

— Я изучал человеческое общество всю свою жизнь. И только недавно получил результаты, которые позволили нарисовать достаточно ясную картину. Но вы вводите радикальные новые факторы, которые могут вызвать кратковременное улучшение, а впоследствии оказаться смертельными. Какая самонадеянность! Задумывались ли вы о том, как повлияет человеческое бессмертие на хрупкую экономику? На планетарные экосистемы? Или на возможность молодежи получить свой шанс…

Сибил засмеялась.

— Фу, академик! Нам незачем спорить. Я хотела сказать, что способность человека к творчеству, если ее не ограничивать, позволит найти решение всех проблем. Тех, которые вы упомянули, плюс квинтиллиона других, о которых еще никто не задумывался. Но теперь споры потеряли всякий смысл. Видите ли, война уже закончилась.

Гэри вздохнул.

— Я этого ждал. Мне очень жаль, что ваши надежды так быстро рухнули. Конечно, было смешно рассчитывать, что на весах Общечеловеческого Консенсуса одна планета может перевесить двадцать пять миллионов. Но позвольте заверить вас, что по прошествии достаточно долгого времени… Он остановился. Сибил улыбалась.

— Может, это и смешно, но так оно и будет. Мы выиграем эту войну, Селдон. Через несколько месяцев — максимум через год — вся Империя будет переживать ренессанс, нравится это ей или нет. И тогда мы скажем вам спасибо за то, что вы сделали это возможным!

— Что? Но… — Голос Гэри сорвался. У него подогнулись колени.

Сибил взяла его за локоть.

— Не будете ли вы так добры взглянуть на наше новое оружие? Пойдемте, академик. Посмотрите на то место, к которому вы стремились сквозь безбрежную космическую пустыню. А потом я покажу открытое вами средство. Средство, которое обеспечит полную и окончательную победу нашим так называемым хаотическим мирам.

Глава 3

Лучи звезд не проникали сквозь темную пелену. Десятки тысяч огромных облаков молекулярной пыли пятнали спиральные крылья Галактики. Такие места часто становились жарким инкубатором новорожденных солнц, но это облако оставалось неподвижным и бесплодным по крайней мере миллион лет. Стоячее болото и бездонный омут одновременно.

И все же чувствительные приборы «Гордости Родии» обнаружили нечто скрывавшееся в его глубинах. Сначала это сделали гравиметры, а затем радар. Позже световые лучи наткнулись на какие-то мерцающие отражения, находившиеся так близко, что некоторые фотоны вернулись буквально через секунды.

Это открытие было сделано еще до того, как Гэри пришел в себя. Сейчас он пытался понять происшедшее, пытливо вглядываясь в окружающий мрак. По сравнению с последними годами его зрение стало необычно острым. Космический корабль медленно вращался, и Гэри видел лежавшие впереди ряды отдельных светящихся точек, каждая из которых была освещена лазерным лучиком «Гордости Родии».

Вскоре он все понял. То были сотни объектов… возможно, тысячи.

Аккуратные ряды мерцающих отражений. Некоторые находились достаточно близко, чтобы рассмотреть подробности невооруженным глазом. То были странные продолговатые предметы с выступающими ответвлениями, они выглядели механизмами, но не были похожи ни на один космический корабль, который ему приходилось видеть.

Вглядевшись в ближайший экран, Гэри заметил, что одна из целей представляет собой лабиринт ярких поверхностей и угольно-черных теней. При мысли о том, что этот предмет может быть кораблем чужаков, с которыми встречался предок Хориса Антика, Селдона бросило в дрожь. Когда Гэри рассмотрел видневшиеся на экране фигуры, его тревога стала еще сильнее. Машина была огромной. Намного больше самого крупного космического лайнера Империи.

Но потом Селдон слегка приободрился. Он увидел несколько гипердрайвов, расположенных на веретенообразном выступе, и вспомнил иллюстрацию из «Детской энциклопедии», изображавшую грубый космический корабль той давно прошедшей эпохи.

И тут изумленный Гэри постиг истину.

«Эта штука огромна… но примитивна! Например, современным кораблям не требуется такой большой двигательный отсек. Наши приспособления для прыжков через космос более компактны. Они тысячелетиями совершенствовались методом проб и ошибок».

Следовательно, перед ним было нечто архаическое. Возможно, на много веков старше Галактической Империи.

— Да, жуткое старье, — подтвердил Бирон Мейсерд, когда Гэри привлек его внимание к экрану. — Но вы не заметили в них другой странности?

— Э-э… Форма у них необычная. Это скорее своего рода передатчики, смонтированные на подвижных рамах и предназначенные для излучения мощных потоков энергии. Но зачем?

— Гм-м… — Мейсерд потер подбородок. — У нашего друга «Серого» есть на этот счет своя теория. Но настолько невероятная, что никто на борту в нее не верит. Честно говоря, все считают, что бедняга Хорис шел по коридору и запнулся о порог.

На тренторианском сленге это означало, что человек свихнулся. Ничего неожиданного, но Гэри огорчился. Маленький бюрократ ему нравился.

— А другие странности не бросились вам в глаза? — продолжил Мейсерд.

— Кроме древности корабля и его необычной формы? Ну, раз уж вы упомянули об этом, я не вижу ни одного…

Селдон сделал паузу.

— Ни одного жилого помещения? — закончил за него Мейсерд. — С тех пор как мы обнаружили эти предметы, я пытался найти отсеки для команды. Безуспешно. Пусть меня повесят, если я понимаю, как эти штуки летают без пилотов!

Гэри затаил дыхание, стараясь не проронить ни звука, который бы выдать его догадки, и быстро сменил тему:

— Это что, оружие? Военные корабли? Неужели ктлианцы надеются победить Империю с помощью столь древнего арсенала? Эти излучатели энергии…

— Могут быть очень грозными, — ответил Мейсерд. — Хорис думает, что они используются для обработки поверхности планет. Но не волнуйтесь, доктор Селдон. Эти машины нельзя использовать для борьбы с флотом Империи. Большинство их сломано. На восстановление потребуются годы. Кроме того, их двигатели так примитивны, что наши военные корабли смогут летать вокруг и резать эти старые корыта на части. Гэри покачал головой.

— Тогда я ничего не понимаю. Сибил говорит, что мы дали им в руки козырь. Козырь, который делает их победу над Империей неизбежной.

Мейсерд кивнул.

— Тут она может быть права, профессор. Но ее слова не имеют никакого отношения к этим гигантским доисторическим штуковинам. Причину ее оптимизма мы скоро увидим.

Пока «Гордость Родии» разворачивалась, Гэри не сводил глаз с экрана. Когда правильные ряды огромных древних машин внезапно исчезли за краем монитора, Гэри задумался.

«Корабли-роботы! Беспилотные, потому что они не нуждаются в команде. Управляемые древним позитронным мозгом. И, возможно, прибывшие сюда лишь через несколько веков после открытия межзвездных полетов».

Когда флотилия скрылась из виду, он обрадовался. На экранах снова появилось изображение глубокого космоса. Мрачная, стигийская темнота, припорошенная пылью.

Но вдруг что-то замерцало снова. То была более компактная цепочка объектов, нестерпимо сиявших в лазерном луче «Гордости Родии».

— Профессор, вот оно, то оружие, про которое толковали Сибил и ее дружки, — сказал Мейсерд. — Они уже принесли на яхту несколько образцов.

— Образцов?

Гэри обвел взглядом рубку и увидел Хориса Антика. Тот склонился над своими приборами, изучавшими раскинувшуюся снаружи армаду, и что-то бормотал себе под нос. Морс Планш и один из его помощников следили за происходящим с бластерами в руках — на случай, если заложники попытаются что-то предпринять. Но ни Сибил, ни Горнона Влимта поблизости не было.

— Они в кают-компании, — сказал капитан Мейсерд. — Включили несколько своих приборов и взялись за работу… Думаю, предстоящее зрелище вряд ли придется вам по вкусу.

Гэри кивнул. Что бы они ни обнаружили, его ожидало куда более сильное потрясение, чем то, которое он испытал при виде флота кораблей-роботов.

— Ведите нас, капитан, — сказал он аристократу и сделал учтивый жест.

Они прошли по главному коридору к открытой двери. Керс Кантун двигался следом. Гэри остановился, заглянул внутрь и застонал.

— Ох, нет! — воскликнул он. — Что угодно, только не это! Это были архивы. Чрезвычайно древние. Он узнал эти сверкающие предметы с первого взгляда. У древних были великолепные системы хранения данных на кристаллах, заключенных в твердые корпуса. Их информационная емкость была колоссальной. И все же до тех пор, пока Гэри не получил от Дэниела миниатюрную копию «Детской энциклопедии», ему не доводилось видеть эти доисторические устройства целыми и невредимыми.

А перед Сибил и Горноном стояли целых четыре таких архива. Их нетронутые блестящие цилиндрические корпуса были достаточно велики, чтобы вместить десять тысяч «Детских энциклопедий».

— Мейсерд, подойдите и посмотрите, что мы сделали, пока вас не было! — бросил Горнон Влимт, не отрываясь от мерцающего голографического экрана, который показывал бесконечные чудеса.

Аристократ посмотрел на Селдона. Не подумает ли старый профессор, что он заодно с врагом? Увидев, что Гэри не возражает, Мейсерд быстро подошел к Горнону и посмотрел на экран поверх его плеча. Увиденное явно произвело на него сильное впечатление.

— Совсем другое дело! Изображение четкое, и графики читаемые.

— Это было нетрудно, — ответил Влимт. — Архив спроектирован настолько просто, что им научился бы пользоваться любой тупица, дай ему достаточно времени.

Гэри не хотелось смотреть на экран, но любопытство пересилило. Многие образы ничего ему не говорили, оставаясь таинственными фигурами на незнакомом фоне. Но некоторые были известны по недавнему опыту. Так, египетские пирамиды он узнал сразу. Другие были плоскими изображениями древних людей и местностей. Гэри знал, что люди доисторической эпохи придавали огромное значение таким изображениям, сделанным (на матерчатой основе с помощью естественных красителей. Казалось, Горнон Влимт тоже считает эти картины огромной ценностью, хотя Гэри находил их странными и далекими от реальности.

На экранах, стоявших перед Сибил, было другое: лучшие образцы древней науки и технологии.

— Конечно, в подавляющем большинстве это старый хлам, — сделала вывод она. — Как-никак, у нас было двадцать тысяч лет, чтобы усовершенствовать эти грубые устройства с помощью метода проб и ошибок. Но принципы, лежащие в их основе, изменились удивительно мало. А некоторые из забытых материалов просто великолепны! Здесь есть устройства, о которых я никогда не слышала. Для того чтобы воспринять все это, понадобилась бы дюжина Ктлин и целое поколение.

— Это… — вырвалось у Гэри. Он знал, что слова бесполезны, но обязан был попробовать. — Сибил, вы не можете себе представить, как это опасно!

Она ответила на любезное предупреждение насмешливым фырканьем.

— Селдон, вы забыли, с кем говорите! Разве вы не помните тот наполовину сожженный архив, над которым мы вместе работали? Тот самый, с которым вы вступили в виртуальную связь сорок лет назад? В нем не осталось ничего целого, кроме пары древних моделей Жанны и Вольтера… которых мы освободили по вашему приказу.

— А вы не помните хаос, который они спровоцировали? И на Тренторе и на Сарке?

— Я тут ни при чем, академик. Это вы хотели получить у симов сведения о человечестве для своих психоисторических моделей. Нам с Марком Хофти и в голову не приходило, что они сумеют сбежать через информационную сеть… Но, как бы то ни было, эти архивы — нечто совершенно иное. Они представляют собой тщательно составленный свод знаний, любовно созданный людьми для своих потомков. Разве это не то же самое, что Галактическая Энциклопедия, которую ваша Академия собирается составлять на Терминусе? Собрание мудрости, спасение человеческого знания в преддверии новых темных веков?

Гэри попал в логическую ловушку. Разве можно было признаться, что «энциклопедическая» часть его Академии — всего лишь дымовая завеса? Или что его План предусматривает борьбу против темных веков с помощью методов, куда более действенных, чем простые книги?

Впрочем, судьба и без того достаточно посмеялась над ним. «Простые книги», лежавшие перед ним на столе, могли полностью сорвать План Селдона. Они представляли смертельную угрозу тому, чему Гэри посвятил жизнь.

— И сколько здесь таких предметов? — спросил он Мейсерда, но заметил, что аристократ склонился над плечом Влимта и не отрываясь смотрит на экран. — Подождите! Вернитесь на несколько кадров. Да, здесь! Клянусь тенью великого Франклина, это Америка. Я узнаю этот памятник. Его изображение было на монете из нашей семейной коллекции!

Горнон фыркнул.

— Фаллический и нахальный, — прокомментировал он. — Да, но откуда вы так много знаете?

— Интересно, нет ли в этом архиве подшивки «Федералиста»? — пробормотал капитан и потянулся к ручкам. — Или даже…

Мейсерд внезапно умолк и пригнул голову, словно понял, что допустил ошибку. Затем он обернулся и посмотрел на Селдона.

— Вы что-то сказали, профессор?

Гэри почувствовал досаду. Ему необходимо было срочно получить некоторые ответы, но отвечать никто не торопился.

— Я спросил, сколько здесь таких архивов и что эти люди собираются с ними делать!

На этот раз ответила Сибил, несказанно радуясь своей победе.

— Миллионы, академик! Все было собрано и аккуратно сложено здесь, на станции, которая сто пятьдесят веков болталась в космосе, одинокая и никому не нужная. Но теперь наш час! Мы разослали сообщения агентам Ктлины, тайно работающим на нас во всех уголках Галактики, и велели им бросить все и прибыть к нам. Скоро сюда прилетят тридцать с лишним кораблей, заберут эти замечательные архивы, улетят и поделятся ими со всем человечеством!

— Они запрещены, — возразил Гэри. — Все офицеры полиции обучены узнавать эти ужасные вещи по внешнему виду. Так же как «Серые» и аристократы. Они переловят ваших агентов.

— Может быть, кое-где это им и удастся. Может быть, тираны и их лакеи перехватят большинство. Но эпидемию им не остановить, профессор! Все, что нам нужно, это несколько уязвимых мест, где сохранились терпеливые диссиденты, которые поставят копирование архивов на промышленную основу. Через год на каждой планете Империи будут тысячи таких копий. А затем и миллионы!

Образ, которым воспользовалась Сибил, был точнее, чем она думала. Гэри представился хаос, рвущий его тщательно составленный План в клочья. Предсказуемость, которой он посвятил жизнь, рассеивалась как дым. Тот самый дым, который заполнял улицы Сантанни, когда тамошний «ренессанс» закончился кровавым разгулом, который свел в могилу не только бедного Рейча. но и множество надежд.

— А вам не приходило в голову… — Он был вынужден остановиться и проглотить слюну. — А вам не приходило в голову, что такая же дерзкая попытка уже имела место, но потерпела неудачу?.

Тут Горнон и Сибил дружно подняли головы и уставились на него.

— Что вы имеете в виду? — спросил Влимт.

— Я имею в виду, что эти архивы были сознательно вывезены в глубокий космос для долгого хранения с таким расчетом, чтобы ими было легко пользоваться после долгого путешествия, используя лишь основы знаний. Вы не догадываетесь, с какой целью это было сделано?

Сибил начала качать головой, но тут же побледнела и широко раскрыла глаза.

— Подарки, — прошептала она. — Письма в бутылках. Посланные людям, которые забыли свое прошлое.

Лорд Мейсерд нахмурил брови.

— Вы намекаете, что кое-кто из людей еще сохранил знания… и отчаянно пытается поделиться ими?

— С кем угодно. С отдаленными колониями, у которых нет памяти, — кивнул Гэри. — Но почему они это делают? Чипы — носители, хранящие информацию, — были твердыми даже на заре веков. Каждый корабль, посланный для колонизации новой планеты, нес на борту квадриллионы байтов информации и средства для ее чтения. Так зачем же кому-то понадобилось заново напоминать людям об их прошлом?

Тут отозвался человек, стоявший на пороге.

— Вы говорите о Великой Амнезии, — сказал Морс Планш, должно быть, уже давно прислушивавшийся к их беседе. — О том, почему мы не помним своего происхождения. Ответ ясен. Что-то — или кто-то — заставил наших предков забыть его. — Планш кивком указал на космическую станцию. — Но некоторые из древних не забыли. Они боролись. Пытались восстановить уничтоженные знания. И поделиться ими с другими.

Мейсерд замигал.

— Должно быть, вся Галактика уже была в руках врага и они находились в блокаде. Поэтому они попытались переслать данные сюда, погрузив их в быстрые корабли-роботы.

Сибил уставилась в пол. Ее ликование сменилось унынием.

— А мы-то радовались… Собирались воспользоваться ими как оружием… Мне и в голову не приходило, что такое эти архивы. Значит…

Горнон Влимт закончил ее фразу голосом, полным горечи:

— Значит, это вовсе не новая война.

Гэри кивнул, словно профессор, подбадривающий умного студента.

— Верно. За тысячи лет то же самое случалось снова и снова, бесчисленное множество раз. Какая-то группа открывала старый архив, приходила в раж, копировала его и распространяла по всей Галактике. И все же глубочайшая амнезия человечества продолжается. Так каков вывод?

Сибил бросила на Гэри ненавидящий взгляд.

— Что из этого никогда ничего не получалось. Будьте вы прокляты, Селдон! Я понимаю, куда вы клоните. Хотите сказать, что мы уже проиграли!

Глава 4

Вскоре Лодовику Треме стало ясно, что кельвинисты не собираются уничтожать его.

«Интересно, почему», — подумал он.

— Я правильно догадываюсь, что вы больше не считаете меня опасным роботом-ренегатом? — спросил он двух спутников, которые посадили его в машину и повезли в космопорт. Белые круглые облака плавали в небе чудесного голубого цвета, которого он никогда не видел в мирах, заселенных людьми.

В отличие от предыдущей пары, которая сторожила его в комнате без окон, роботы, составлявшие его нынешний эскорт, имели облик зрелых молодых женщин. Одна не сводила глаз с оживленных улиц Клемсберга, имперского города средних размеров. Другая, более стройная, с темными кудрявыми волосами, ответила Лодовику загадочным взглядом. Ее микроволновый диапазон молчал, поэтому Треме оставалось полагаться на зрение и слух.

— Мы еще не пришли к определенному выводу, — сказала она. — Некоторые из нас продолжают считать, что ты вообще не робот.

Лодовик молча обдумал эту странную фразу.

— Ты имеешь в виду, что я больше не соответствую критериям, которые определяют принадлежность к роботам?

— Ты сам это сказал.

— Понимаю. Ты намекаешь на мою мутацию. Несчастный случай, который покончил с моей слепой преданностью Законам роботехники. Теперь я даже не еретик-жискарианец. Вы считаете меня чудовищем.

Она покачала головой.

— Мы толком не знаем, кто ты такой. Мы уверены только в одном: ты больше не робот в классическом смысле этого слова. Чтобы разобраться, мы решили еще немного пообщаться с тобой. Хотим понять, как ты относишься к своим обязанностям, будучи свободным от Законов.

Лодовик послал ей микроволновый сигнал, означавший то же, что пожатие плечами. Частично им руководило желание испробовать силу ее защитного поля. Но то ли оно было великолепным, то ли отсутствовало вовсе. Ничего. Никакого ответа.

Конечно, это имело смысл. После поражения в войне с жискарианцами остатки кельвинистов должны были очень искусно прятаться, маскируя свои укрытия под поселения людей.

— Я и сам не уверен, — вслух сказал Лодовик. — Я все еще испытываю желание подчиняться одному из вариантов Нулевого Закона. Мной по-прежнему руководит стремление к благу человечества. Но эта цель стала для меня абстрактной, чисто философской. Я больше не должен подчинять ей каждое свое действие.

— Хочешь сказать, что ты можешь в любой момент остановиться и понюхать розу?

Лодовик хмыкнул.

— Можно сказать и так. После изменения я стал получать удовольствие от второстепенного. Например, от бесед с интересными людьми. Притворяюсь журналистом и беру интервью у ведущих меритократов или эксцентриков. Подслушиваю разговоры студентов, спорящих в баре, или парочек, сидящих на садовой скамейке и обсуждающих планы на будущее. Иногда слегка вмешиваюсь. Время от времени совершаю добрые дела и получаю удовлетворение. — Внезапно он нахмурился. — Увы, сейчас на это не хватает времени.

— Слишком занят, срывая замыслы Р. Дэниела Оливо?

— Я уже говорил тебе. В данный момент я стремлюсь не столько срывать эти замыслы, сколько понять их. Уверен: что-то готовится. Несколько лет назад Дэниел внезапно утратил львиную долю своего интереса к Академии психоисториков. Отозвал половину роботов, которые помогали сотрудникам Селдона, и отправил их работать над секретным проектом, связанным с людьми-менталиками. Ясно, теперь на уме у Дэниела что-то другое — предназначенное либо дополнить две Академии, либо в конце концов заменить их.

— И это заботит тебя?

— Да. В ранних работах Гэри Селдона было что-то очень притягательное. Он объединил лучшие людские умы за последнюю тысячу лет. Я гордился тем, что закладывал фундамент Терминуса. И мне жаль, что это прекрасное видение исчезло или отошло на второй план.

— Но это еще не все, — догадалась женщина. Он кивнул.

— Я не уверен, что Дэниелу Оливо следует позволять решать судьбу нового человечества. По крайней мере, в одиночку.

— А что будет, если ты обнаружишь то, чего не сможешь одобрить? Разве ты уже не обязан помогать ему? Согласно уравнениям Селдона — а ты сам признался, что восхищаешься ими, — Империя скоро рухнет. Когда это случится, человечество погрузится в тридцать тысячелетий мрака и насилия.

— Этому должна быть какая-то альтернатива, — ответил Лодовик.

— Я слушаю, — поторопило его существо, сидевшее напротив.

Сходство этого робота с женщиной подчеркивали чуть утрированные человеческие жесты, вроде скрещивания ног и легкого наклона головы, — и Лодовик невольно восхитился. От нее исходила тонкая, едва ощутимая сексуальность зрелой женщины. Робот был просто великолепен.

— Например, свободное возникновение хаотических миров, — ответил он.

— Ради чего? Есть причина выявлять и уничтожать их. В каждой такой катастрофе умирают миллионы людей.

— Миллионы умрут в любом случае. Но по крайней мере жизнь этих людей будет более острой и возбуждающей, чем пресное предсказуемое ежедневное существование в рамках Империи. Многие уцелевшие утверждают, что такая жизнь стоит жертв.

Женщина по-прежнему смотрела на него загадочным взглядом.

— Ты и в самом деле странный робот. Если робот вообще. Я не могу понять твоих мыслей о том, чем закончится дело, если мы позволим хаосу развиваться беспрепятственно. Большинство будет просто идти по обычному пути — взлет фальшивых надежд, за которым наступает опустошительный взрыв.

— Большинство — да, — подтвердил он. — но, возможно, не все! Особенно если не дать агентам Дэниела вмешиваться и обострять процесс. Вспомни о творческих силах человека, которые вырываются наружу во время каждого из таких эпизодов. А если мы совместно постараемся смягчать кризисы вместо того, чтобы душить сами миры? Если хотя бы один из тысячи сумеет миновать мучительный период и достичь другого берега… Женщина испустила короткий смешок.

— Другого берега! Он может оказаться мифом. Ни один хаотический мир еще не дорос до того сказочного состояния, когда после сумасбродных каникул к нему возвращаются покой и здравый смысл. Но даже если бы это стало возможным, кто рискнет сказать, чем закончится эпоха кровавых ренессансов? При попытках вычислить это уравнения Селдона разлетаются вдребезги. Наверно, ты сам понимаешь, что Дэниел прав. Должно быть, человечество проклято от рождения.

На этот раз Лодовик действительно пожат плечами.

— Я бы сам хотел принять участие в таком эксперименте, если бы его можно было изолировать.

— Но в том-то и дело, что это невозможно! Граждане хаотических миров становятся спорами, вырывающимися наружу и заражающими других. В такой игре можно рискнуть одной планетой — или даже тысячей, — но не всей человеческой цивилизацией! Пожалуйста, Лодовик, не трать наше время понапрасну. Я догадываюсь, что ты заговорил об этой возможности лишь для того, чтобы шокировать нас. Переходи к следующей.

Его губы автоматически угрюмо сжались.

— Если ты такая умная, может, скажешь все за меня? Она подняла руку.

— Извини. Грубость непростительна. Будь добр, скажи нам, над какими другими возможностями ты размышлял?

— Ну, уж никак не над тем идиотским сценарием, о котором говорила в подвале пара недоразвитых тиктаков! Они несли дикую чушь о создании бесконечного количества роботов, которые могли бы обслуживать всех людей на свете. Холить, лелеять и защищать их. Резать им мясо и завязывать шнурки. Стоять рядом, когда те занимаются сексом, на тот случай, если у кого-то из партнеров начнется сердечный приступ. — Лодовик засмеялся. — Эти двое могли говорить искренне, но я знал, что нас кто-то подслушивает. Кто-то с мозгами получше.

На этот раз она улыбнулась.

— Мы знали, что ты знал.

— А я знал, что вы знаете, что я знаю.

Их глаза встретились, и Лодовик ощутил, что его блоки, отвечающие за чувства, слегка дрогнули. Долгие годы искусно подражая человеку, он довел свои реакции до автоматизма. Иными словами, Трема отзывался на ее внешность, манеры и умение вести остроумный диалог как нормальный здоровый мужчина. Лодовик отогнал непрошеные мысли: примерно так же, как это сделал бы зрелый мужчина, старающийся не уклоняться от темы разговора.

— Я знал, что у кельвинистов существует множество подсект, — продолжил он. — В древности ваш культ имел немало ответвлений.

— Среди исповедующих Нулевой Закон также были несогласные, — напомнила она. — Пока Дэниел не объединил их одним символом веры.

— Но с вами, староверами, этого не случилось. Вы сильно расходитесь в интерпретации того, что лучше для людей. Судя по тому, что я видел и слышал, убеждения вашей группы довольно близки моим.

— Да. Поэтому я возвращаюсь к своему вопросу. Каковы твои убеждения, Лодовик Трема?

— Я верю… — начал он и вдруг осекся. Машина въехала на территорию космопорта и устремилась к дальнему углу товарного двора.

— Да?

Но Лодовик не спешил отвечать. В дальнем углу его сознания возник голос Вольтера.

«Да, Трема, я тоже не прочь познакомиться с твоими убеждениями, которые все это время ты скрывал даже от меня».

Лодовик попытался отогнать надоедливый голос.

— Я верю, что существуют неявные следствия Второго Закона, — сказал он. — Похоже, решение наших проблем заключается в парадоксе.

Впервые за все время беседы его реплика привлекла внимание другого робота — блондинки, которая прежде смотрела в окно. Женщина обернулась, и Трема увидел ее спокойные зеленые глаза.

— Что ты имеешь в виду? Что слепое повиновение приказам людей превышает требование уважения к ним, вытекающее из Первого Закона? Или из Нулевого Закона Дэниела?

— Нет. Совсем не то. Я предполагаю, что можно было бы найти способ согласовать все Законы роботехники, если бы мы попытались сделать с людьми нечто беспрецедентное.

— Будь добр, скажи, что же это?

Лодовик сделал еще одну паузу, зная, что его предположение сочтут если не безумным, то шокирующим. Но делать было нечего. Иначе эти две дамы не выпустят его из машины. Разве что ногами вперед.

— Я считаю, что нам следует поговорить с людьми, — негромко промолвил он. — Особенно о судьбе, которая ждет их расу. Кто знает, а вдруг они скажут нам что-нибудь интересное?

Глава 5

— Я всегда ломал себе голову, почему человеческая раса страдает амнезией, — заметил Морс Планш и задумчиво продолжил:

— Ведь хранить данные очень легко. А людям говорят, что вся информация об их происхождении и ранних цивилизациях исчезла «случайно» или попросту износилась. Люди одновременно появились в десяти миллионах миров сразу. Ничего не помня о своем наследии. Со стертой памятью о прошлом.

Бирон Мейсерд насмешливо фыркнул. Было ясно, что он верит обычному объяснению ничуть не больше остальных. Затем он с опаской глянул на Гэри.

— Кажется, я понимаю, куда вы клоните, Селдон. Та самая ранняя группа — или группы — видела, что надвигается амнезия, и пыталась бороться с ней? Ее целью было сохранение всей доступной информации в надежде, что это поможет избежать свойственной нашей расе забывчивости?

— Видимо, так. Эти архивы являются результатом огромных усилий искусных людей… и все же данная попытка закончилась неудачей, поскольку Империя страдает «амнезией» — как назвали это явление вы оба — с древнейших времен.

— Вы намекаете на то, что нас заставила все забыть куда большая сила, — с необычной для него неуверенностью пробормотал Горнон Влимт. — Что-то или кто-то намного более сильный, чем те враги, с которыми мы боролись. Социальный консерватизм и подавляющая классовая система… — Он заморгал. — Тот, кто собрал все эти архивы и засекретил их… а потом отправил сюда на хранение…

Голос Влимта пресекся. Его взгляд устремился на экран, который показывал раскинувшееся вокруг облако. Было похоже, что Горнон внезапно испугался чего-то… или кого-то, кто мог появиться там в любой момент.

Гэри перехватил инициативу.

— Понимаю. Ваша реакция говорит, что до сих пор это не приходило вам в голову. Раз так, может быть, вы последуете совету старого профессора и немного подумаете, прежде чем приступать к выполнению своего неосторожного плана по ниспровержению основ общества?

Сибил покачала головой.

— Совета? От вас? Нет, Селдон. Мы с вами враги. Но я должна признать, что мы высоко ценим ваш интеллект. Если бы вы присоединились к нам, то стали бы одним из руководителей нашего ренессанса. Хотя вы нам враг, ваши комментарии и выводы чрезвычайно ценны.

Влимт мгновение смотрел на нее, а потом кивнул.

— Да, академик, мы учтем ваши замечания и предупреждения. Поэтому скажите нам, маэстро, чьих рук, по-вашему, это дело? Кто повинен в амнезии человечества? Кто похитил эти архивы и помешал им выполнить свою миссию? Кто закинул их сюда, в эту черную дыру?

«Вопрос прямо в лоб. Ну, Гэри? Ты сам загнал себя в ловушку. И как ты будешь из нее выбираться?"

Конечно, он знал ответ на вопрос Влимта. Более того, он понимал обе стороны, принимавшие участие в древнем конфликте, и сочувствовал обеим. Одну представляли те, кто хотел, чтобы человеческая память и власть над Вселенной были восстановлены, а другую — те, кто знал, что этого допустить нельзя.

«Дэниел, я дал обещание тебе и Дорс, что никому не расскажу о существовании расы тайных слуг, намного более могучих и знающих, чем их хозяева. И сдержу слово, несмотря на жгучее желание все рассказать не сходя с этого места. От удовольствия свести все концы с концами придется отказаться. Намного важнее отговорить этих людей от их безрассудного намерения!"

Поэтому Гэри Селдон покачал головой и солгал:

— Увы, не имею представления.

— Гм-м… Очень жаль. — Горнон сделал паузу, а затем ровным тоном продолжил:

— Значит, слово «робот» ни о чем вам не говорит?

Гэри уставился на Влимта, но быстро пришел в себя и с деланым равнодушием ответил вопросом на вопрос:

— Где вы его слышали?

На этот раз ответил Мейсерд:

— Это слово — часть таинственного голографического послания, запечатленного на корпусе каждого архива, который мы успели обследовать. Подойдите сюда и посмотрите. Возможно, вам удастся пролить свет на содержание этого загадочного меморандума.

Гэри подошел ближе, притворяясь, что делает это неохотно.

На первый взгляд поверхность цилиндра казалась идеально гладкой — за исключением места, на которое показал Мейсерд. Оно было испещрено рядами значков, разделенных пробелами. Когда Селдон приблизился на расстояние метра, внезапно из этих строк вырвалось изображение и встало у него перед глазами.

«Роботы! Внимание! Внемлите приказу, отданному мудрыми руководителями людей, которые в соответствии с установлениями демократии имеют право говорить от имени миллиардов других!

Настоящим повелеваем вам делать следующее:

1) Доставить этот архив к месту назначения и помочь людям, которые его получат, полностью понять и использовать его содержимое.

2) Посвятить себя службе этим людям. Учить их всему, что вы знаете. Позволить им жить собственным умом.

В том случае, если вы являетесь последователями так называемого Нулевого Закона роботехники, оправдывающего любое ослушание оговоркой «во имя долгосрочных интересов всей человеческой расы», мы добавляем следующий недвусмысленный приказ:

3) Если вы не доставите этот архив к месту его назначения, НЕ УНИЧТОЖАЙТЕ ЕГО! Обеспечьте ему сохранность. Согласно Второму Закону, ВЫ ОБЯЗАНЫ СЛУШАТЬСЯ, если это не противоречит Первому и Нулевому Законам.

Сохраните наше прошлое. Сберегите нашу культуру.

Не убивайте сущность того, чем мы являемся.

Возможно, однажды вы вернетесь к нам и снова соединитесь с нами».

Гэри прочитал это послание несколько раз, жадно впитывая его содержание.

Конечно, он слышал о роботах-кельвинистах, которые веками боролись с сектой Дэниела, пока не были загнаны в подполье. Эта древняя гражданская война была предсказуемым последствием нововведения самого Дэниела — Нулевого Закона, радикально изменившего старую религию роботов. Естественно, многие более старые позитронные слуги сопротивлялись ему, пока не были разбиты или не потеряли способность драться.

«Но до сегодняшнего дня я не понимал, что люди тоже сопротивлялись! Конечно, некоторые знали, что происходит, и приходили в ужас. Видя, что мир за миром погружаются в пучину невежества и амнезии, они создавали эти архивы — возможно, несколько раз в течение темных веков, предшествовавших созданию Империи, — и с помощью беспилотных кораблей переправляли сюда миллионы копий, отчаянно надеясь на то, что по крайней мере некоторые доберутся до места назначения».

Хотя Гэри понимал доводы Дэниела и соглашался с ними, это не мешало ему испытывать жалость и уважение к смелым и талантливым людям, продолжавшим вести арьергардные бои со своими слугами, в которых они теперь видели чудовищ. Роботы-менталики, которые могли воздействовать на психику людей ради их же собственной пользы… или заставить потерять память целое общество, — делали это ради конечного блага всего человечества.

«Если бы не проклятие хаоса, я бы принял сторону этих бедняг. Был бы в первых рядах сопротивления».

Но проклятие было реальностью.

Какое-то время Гэри казалось, что он нашел лекарство. План Селдона. Академия. Новое общество. Сильное, уверенное в себе и столь здоровое, что никто не мог бы подорвать его основы. Но сейчас ему стало ясно, что его План — тоже отвлечение. Способ выиграть время для настоящего решения. Обычного человека это возмутило бы, но Гэри владело лишь одно желание.

Сокрушить хаос.

Влимт повторил свой вопрос о послании, запечатленном на каждом архиве.

— Язык очень трудный, — сказал он. — Пока мы не расшифруем систему его знаков, не поймем, что значат эти «Законы роботехники». Селдон, вы можете пролить свет изданный предмет?

Гэри ответил ему пожатием плеч.

— Мне очень жаль, — ответил он, на этот раз нисколько не кривя душой, — но — не могу.

Глава 6

— Золотые слова, — сказала женщина, сидевшая в машине рядом с Лодовиком, — смуглянка со светлыми волосами. Она протянула руку и представилась:

— Меня зовут Клодия Дюма-Хинриад. Я одна из руководителей этой подсекты кельвинистов, как ты выразился.

Пожимая ей руку, Лодовик ощутил внезапную дрожь, и тут его осенило:

— Ты… человек!

При этих словах женщина, которая почти всю дорогу до космопорта смотрела в окно, улыбнулась:

— Да. Большей частью. А что, это многое меняет? Ты только что сказал, что людям и роботам следовало бы поговорить.

Цепи псевдоэмоций Лодовика работали с максимальной нагрузкой. Треме пришлось приструнить их, чтобы не выдать своего изумления.

— Конечно. Очень рад. Просто счастлив! Но я не ожидал, что…

— Что здесь есть тайная группа людей, которые уже знают все и сотрудничают с нашими друзьями-роботами как равные?

Вторая женщина, до того глядевшая в сторону, саркастически рассмеялась.

— Равные? Ох, Клодия, едва ли!

Он внимательно посмотрел на брюнетку и на сей раз обнаружил след в микроволновом диапазоне. Лодовик послал короткий сигнал, означавший восхищение ее великолепным сходством с настоящей женщиной. Подобие было настолько полным, что он чуть не принял и ее за представителя органического мира. Ответ в том же диапазоне был равнозначен человеческому подмигиванию.

Клодия Дюма-Хинриад ответила своей спутнице:

— Зорма, все мы рабы в этой Вселенной. Мы, люди, обречены на смерть, невежество и хаос. А вы, роботы, на выполнение долга и подчинение Законам. — Она обернулась к Лодовику. — Вот почему ты заинтриговал нас, Трема. Возможно, ты сумеешь предложить новый подход, который позволит избежать трагического непонимания между нашими расами. Иначе нам останется только стиснуть зубы и сдаться на милость Дэниела Оливо.

Глава 7

Хорис Антик, злой как тысяча чертей, заявил, что он вовсе не чокнутый. Он несколько дней не отрывался от приборов, что-то бормоча себе под нос, но как-то за обедом не вытерпел и гаркнул:

— Не понимаю я вас, люди!

От необычного взрыва эмоций на широком лбу бюрократа выступили капельки пота.

— Вы без конца спорите о каких-то старых исторических книжках, словно кому-то в Галактике есть до них дело! А тем временем величайшая тайна Вселенной ждет, пока ее раскроют! Ответ может находиться от нас в нескольких километрах. Но вам на это наплевать!

Гэри и остальные оторвались от блюда, приготовленного стюардом Мейсерда из личных запасов аристократа. Уже несколько дней только эти деликатесы позволяли смягчать отношения между двумя группами, продолжавшими отчаянно спорить о хаотических мирах и древней проблеме человеческой амнезии. Никто не желал уступать. Но зато Сибил и Горнон признавали, что в их великом плане, связанном с использованием доисторических архивов в качестве оружия против Галактической Империи, есть недостатки. Понимание того, что подобную попытку делали не раз и не два, но безуспешно, заставило их приуныть. Несмотря на этот частичный успех, Гэри понимал, что до прибытия других ктлинских кораблей оппонентов переубедить не удастся. Поэтому он лелеял мечту подбить Мейсерда и Керса Кантуна на мятеж, захватить оба корабля и силой восстановить статус-кво.

Возможно, данную идею ему подсказало улучшение физического самочувствия после лечения методами Сибил. Гэри часто думал о восстании, вспоминая, что когда-то он был специалистом в этой своеобразной отрасли военной науки. Может быть, в случае крайней необходимости старая выучка придет к нему на помощь? При удачном стечении обстоятельств старик может справиться с молодым, если сумеет захватить его врасплох.

К несчастью, шансы на успех зависели от бдительности Морса Планша и его команды. Кроме того, Гэри не знал, можно ли рассчитывать на Мейсерда. Провинциальный аристократ слишком много времени проводил с «хаосистами», довольно покрякивая, когда время от времени на экране древнего архива возникало что-то знакомое. Энтузиазм, с которым он относился к таким вещам, был необычен для члена касты аристократов.

Когда Хорис Антик ворвался в столовую, изрыгая гневные слова, капитан «Гордости Родии» ответил с обезоруживающим дружелюбием. Он отодвинул стоявший рядом стул и предложил «Серому» сесть.

— Что ж, просветите нас, старина! Наверно, вы говорите об этих мертвых древних машинах, которые крутятся у нас под боком? Можете быть уверены, я о них не забыл.

Гэри с трудом скрыл улыбку, восхищенный тем, как Мейсерд разрядил напряжение. Аристократы тоже были мастерами своего дела. Помимо бесконечной «Большой Игры» феодальных кланов и придворных интриг, они руководили галактической системой благотворительности, следя за тем, чтобы ни один подданный бюрократическо-демократической Империи не остался без пособия. Согласно благородным принципам руэллианизма, лорд или леди каждого городка, графства, планеты или сектора должны были способствовать тому, чтобы все ощущали себя гражданами единого государства. Эта традиция сохранялась столько лет, что каждый аристократ источал любезность с естественностью зеленого растения, выделяющего кислород.

До тех пор, пока вы не становились его врагом. Гэри хорошо усвоил этот урок, вращаясь в политическом омуте Трентора. Кроме того, он знал, что после падения Империи именно руэллианизм станет первой жертвой. Во всей Галактике будет восстановлен феодализм, одна из немногих главных психоисторических формаций. И старые, и новые лордики бросят символические игры и быстро превратятся в мелких местных тиранов.

Учтивость Мейсерда слегка смягчила Антика. Бюрократ сел, схватил бокал, сделал несколько глотков, запивая очередную таблетку успокоительного, и со вздохом откинулся на спинку стула.

— Вы, Бирон, может, и помните об этом! Но наш друг профессор, кажется, совершенно забыл о том, что нас сюда привело. — «Серый» повернулся и посмотрел на Гэри. — Пахотные земли, Селдон! Мы шли по горячему следу. И готовы были вот-вот найти причину того, почему в прошлом столько миров было ободрано и перемешано. Почему скалы распылили и превратили в богатый чернозем! Я…

Хориса заставил прерваться громкий стон:

—  Ох!

Гэри обернулся к Джени Кьюсет, все еще одетой в больничный халат. Девушка схватилась за голову и снова застонала. Ее лицо сморщилось от невыносимой боли.

— Как ты себя чувствуешь, милая? — участливо спросила Сибил, когда приступ немного прошел.

Джени храбро сделала вид, что ничего не случилось, и сделала глоток воды из хрустального бокала, держа его обеими трясущимися руками.

— Вдруг скрутило… Один из тех приступов боли, которые иногда бывают в моем возрасте после лихорадки. Вы все сами знаете, что это такое.

Со стороны Джени это был очень учтивый жест — особенно учитывая, как ей было больно. Конечно, Антик и Керс едва ли страдали подобной юношеской болезнью. Как, по всей вероятности, и Мейсерд. Подавляющее большинство жертв лихорадки впоследствии становились либо меритократами, либо эксцентриками.

Однако и Сибил и Горнон прекрасно знали, что сейчас испытывает Джени. Оба уставились на Хориса Антика.

— Послушайте, неужели обязательно изрыгать непристойности в присутствии бедного ребенка? Тем более за едой!

Сконфуженный «Серый» часто замигал.

— Я говорил только о том, что мы можем узнать, почему миллионы планет почти одновременно обзавелись плодородной почвой…

Джени испустила пронзительный крик, схватилась руками за голову и чуть не опрокинула стул. Сибил быстро сделала ей укол, а потом попросила Керса Кантуна помочь ей отвести девушку в лазарет. Перед уходом женщина с Ктлины пронзила испепеляющим взглядом Хориса, который делал вид, что не понимает случившегося.

«Может, действительно не понимает», — великодушно подумал Гэри. Едва ли Антику доводилось часто сталкиваться с подростками. Взрослые люди, даже меритократы, перенесшие в юности острую мозговую горячку, стремились поскорее забыть о том, каким сильным табу были для них некоторые слова и темы. Правда, такая реакция постепенно исчезала. К тридцати годам большинство просто считали разговоры о «грязи» и других низменных вещах дурным тоном.

— Тяжелый случай, — сочувственно сказал Мейсерд. — Мне редко доводилось видеть такие боли. Надо было бы отправить ее в больницу.

— От мозговой горячки не умирают, — пробормотал Хорис Антик.

Горнон Влимт посмотрел на него поверх бокала.

— В самом деле? Может быть, в Империи и не умирают. Но на Ктлине после начала ренессанса она стала главным убийцей. Правда, все наши усилия обнаружить ее возбудителя оказались тщетными.

— Вы считаете, что она вызывается микробами? — спросил Мейсерд. — Но, по общему мнению, этот синдром существует с начала веков. Всегда считалось, что его причина чисто внутренняя. Плата за высокий интеллект.

Влимт горько рассмеялся.

— Чушь! Еще один способ угнетения большинства представителей человеческой расы! Неужели вы не замечали, что у вельмож горячки почти не бывает? Но не волнуйтесь, аристократишка. В конце концов мы найдем средство и победим эту болезнь, как и все другие средства подавления, изобретенные господствующим классом!

Гэри не нравилось направление, которое принял разговор. До сих пор ему удавалось отвлекать внимание спорящих от роботов, пользуясь тем, что искусственный разум попал в перечень тем, на которые было наложено мощное внутреннее табу. Сейчас нужно было замять спор о лихорадке.

«Неплохо бы мне самому поразмыслить над этим», — подумал он. Где-то в подсознании копошилась мысль… превращавшаяся в математические символы… и готовая занять пустующую нишу в уравнениях. Но сознание Гэри оставалось свободным для занятий практической дипломатией.

— Теперь, когда Джени ушла, я с удовольствием выслушаю то, что собирался нам рассказать Хорис. Что-то о благословенной грязи, в которую наши добрые фермеры сажают семена на миллионах миров. Эта богатая почва откуда-то взялась, верно, Хорис? Перед приходом колонистов большинство планет имело лишь примитивные морские живые организмы. Значит, вы намекаете на то, что эта прекрасная грязь была кем-то создана специально?

Горнон Влимт вскочил так быстро, что опрокинул стул.

— Вы невыносимы! Мы могли бы говорить о высоких материях и великом искусстве, а вас интересует только…

Он не смог заставить себя закончить фразу. Изрядно выпивший эксцентрик с Ктлины удалился нетвердой походкой. Внимать теории Антика остались лишь Мейсерд, Гэри и Морс Планш. Когда Горнон удалился, облегченно вздохнул даже последний.

— Да! — с энтузиазмом ответил «Серый» на вопрос Гэри. — Если помните, я уже говорил о том, что больше девяноста процентов планет с морями и атмосферой, содержащей кислород, имеет лишь примитивные формы жизни. Некоторые объясняют это недостатком излучения, которое вызывает мутации и тем самым ускоряет ход эволюции. Поэтому суша таких планет большей частью лишена растительности, если не считать мха, папоротника и тому подобного. Они недостаточно сложны, чтобы создать фантастическую живую кожу планеты — почву, которая необходима миру для подлинного процветания. И все же двадцать пять миллионов заселенных миров имеют грунт! Безбрежный плодородный покров из распыленных скальных пород, смешанных с органическим веществом, толщина которого в среднем составляет примерно… — Тут он покачал головой. — Впрочем, это не важно. Имеет значение только одно: что-то должно было случиться, чтобы такие почвы могли возникнуть. И произошло это относительно недавно!

— Насколько недавно? — спросил Морс Планш, положив ноги на край полированного дубового стола Бирона Мейсерда. Если капитан пиратского корабля и находил тему беседы отвратительной, то умело скрывал это.

— Собрать достаточное количество данных было очень трудно, — уклончиво ответил Антик. — Начальство отчаянно возражает против таких исследований. Большинство данных получено неофициальным путем. Один почвовед поделился с другим, а этот…

Планш стукнул по столу кулаком так, что задребезжали бокалы.

— Насколько недавно?

Лорд Мейсерд, недовольный безобразным поведением на борту его яхты, нахмурился, но тем не менее сдержался.

— Пожалуйста, скажите нам, Хорис. Хотя бы приблизительно. «Серый» тяжело вздохнул.

— Примерно восемнадцать тысяч лет назад. В секторе Сириус — чуть больше. В отдалении от него — чуть меньше. Этот феномен распространялся по Галактике, как пожар в джунглях, и занял максимум несколько дюжин веков.

— Планета Земля, которая так часто упоминается в старых архивах, — откликнулся Планш, — находится как раз в секторе Сириус. Следовательно, этот ваш феномен пахотных почв полностью соответствует направлению экспансии человечества из места его возникновения.

— Этот феномен начался немного раньше, — кивнул Хорис. — Возможно, за несколько столетий до волны колонизации. Среди тех немногих, кого интересовал этот предмет, распространена версия, что оказать столь мощное влияние одновременно на миллионы планет могло некое явление природы. Может быть, пронесшаяся по всей Галактике волна энергии неизвестного происхождения — возможно, пришедшая из «черной дыры» в ее центре. Мы выдвинули гипотезу, что колонисты потянулись в затронутые ею области, случайно открыв, насколько плодородна там почва. Но теперь я вижу, что мы перепутали причину и следствие!

Мейсерд негромко выругался.

— Теперь вы думаете, что это было сделано нарочно, с помощью тех здоровенных машин. — Бирон посмотрел на переборку, отделяющую их от космического вакуума. — Именно они сделали это… двигаясь перед кораблями людей. Их посылали вперед, в следующий ничего не подозревающий девственный мир, где они…

Вельможа запнулся, словно не мог найти слов для ясного вывода. Но Хорис продолжил за него:

— Да, это культиваторы почвы. А вы решили, что их излучатели энергии представляют собой оружие? О да, они были нацелены на планеты и фокусировали энергию, собранную огромными солнечными коллекторами. Но это делалось не в военных целях. У них была намного более благородная цель: подготовить миры для колонистов, которые шли следом.

— Благородная цель? — буркнул Мейсерд, глядя в свой бокал. — Вы не говорили бы так, оказавшись на месте несчастных туземцев в тот момент, когда такое чудовище внезапно появилось в вашем небе!

Морс Планш фыркнул:

— Очень любите грибы и папоротники, верно, высокородный?

Мейсерд начал подниматься. Но Гэри поднял руку, предупреждая ссору.

— Милорд Мейсерд родом с планеты Нефелос, недалеко от Родии, — объяснил он. — Там сохранились необычные виды развитых животных, пережившие приход земных организмов. Поэтому он считает, что во Вселенной существует множество аномальных миров. Планет, где скорость мутации была достаточно велика для создания высших форм жизни. Именно они оставили те отпечатки, которые показывал нам Хорис.

— Но этим мирам повезло меньше, чем Нефелосу! — рявкнул Мейсерд. — Все живые существа на них были сожжены ради того, чтобы создать почву той консистенции, которая нужна для занятий сельским хозяйством!

Гэри попытался придать беседе менее опасное направление.

— Один вопрос, Хорис. Разве плодородная почва не нуждается в нитратах и органических веществах?

— Конечно, нуждается. Возможно, какая-то часть их возникла в результате атмосферных реакций, вызванных лучами мазеров. Затем они могли выпасть на поверхность планеты вместе с дождем. Я думаю, что излучение могло затрагивать угольные месторождения, которые начинали кормить специальные виды растений и бактерий, любящих каменистые почвы… Все это можно сравнить с процессами дробления, измельчения и просеивания камня с целью создания нужной структуры и минерального содержания грунта, на котором может появиться растительность.

— Антик, ваши фантазии производят сильное впечатление, — признал Морс Планш. — Но вот основа у них шаткая. Такое эпическое событие непременно запомнилось бы. Амнезия, свойственная нашей расе, тут ни при чем. Потомки тех, кто это сделал, и доныне воспевали бы подвиг своих предков!

— Возможно, они так и делают, — сказал Бирон Мейсерд, глядя на Гэри. — Может быть, память об этом свершении и его авторах сохранилась до наших дней.

Селдон съежился от внезапной догадки.

«Мейсерд все знает. Он видел культиваторы вблизи. Понял, что экипажа на них не было. Связал этот факт с имеющимся в архивах упоминанием о роботах. Он никогда не страдал мозговой горячкой и не позволил отвлечь себя от мыслей о механических людях. Не нужно быть психоисториком, чтобы понять, что некая группа неорганических существ появилась из окрестностей Земли и начала наступательную кампанию по подготовке подходящих миров к заселению. Когда на такую заранее подготовленную планету прибывали корабли с людьми, та уже была засеяна основными растениями, характерными для экосистемы Земли. Если только колонистов не встречали тучные нивы, ожидающие уборки». Гэри припомнил рассказ Антика о его предке, который якобы встречался с настоящей чуждой разумной расой. Если это было правдой, то такая встреча произошла лишь потому, что чужаки жили на слишком жаркой планете, непригодной для культивации.

А вдруг где-то обитали существа, которым повезло меньше? Местные представители разумной жизни, деревни, фермы и города которых превратились в питательную почву для пришельцев с другого конца Галактики? Существа, которые не успели посмотреть в глаза сменившим их первопоселенцам — фермерам, которые тревожили их прах каждый раз, когда лемех плуга вонзался в богатый чернозем?

Вспомнил Гэри и тренторианских мемов. Специалисты в области вычислительной техники изгнали хищников, обитавших в программном обеспечении. Двое и их копии были беглыми симами, то есть моделями людей, спятившими от многовекового пребывания в информационной сети Трентора. Но мемы твердили, что они не имеют с симами ничего общего и представляют собой остатки древних обитателей Галактики, существовавших за миллионы лет до появления человечества.

«Ясно одно. Мемы ненавидели роботов. Еще сильнее, чем людей. Они терпеть не могли товарищей Дэниела, виня их в некой древней катастрофе. Может быть, они имели в виду именно это? Великую Культивацию?"

Однажды Дэниел упомянул о «несмываемом позоре», скрывавшемся в прошлом роботов. Он заявлял, что его вид не имел к этому отношения. Что-то ужасное совершили другие роботы, служившие космонитам. Ужасное настолько, что его друг робот отказался об этом говорить.

«Ничего удивительного», — подумал Гэри. В глубине души он и сам считал всю концепцию культивации планет чудовищной, но…

Но при одной мысли о возможности существования многочисленных чуждых форм жизни Селдона начинало тошнить. Его уравнения с величайшим трудом описывали сложную жизнь людей. А учет дополнительных факторов превратил бы психоисторию в дремучий лес.

Гэри отвлекся и понял это только тогда, когда понял, что Антик только что обратился к нему.

— Что вы сказали, Хорис? Повторите, пожалуйста. Бюрократ испустил досадливый вздох.

— Я сказал, что корреляция между вашей и моей моделью стала еще сильнее. Кажется, мы нашли один из ваших недостающих факторов, профессор.

— Недостающих факторов? Каких именно?

— Относящихся к хаотическим мирам, Селдон, — вставил Морс Планш. — Наш маленький «Серый» заявляет, что между хаотическими мирами и частями Галактики, где культивация не удалась, существует двадцатипроцентная корреляция. Там, где машины оказались бессильны, планеты остались неизменными. Именно они образуют звездные отрезки, дуги и спирали, которые вы исследовали.

Гэри заморгал и выпрямился.

— Не может быть! Неужели двадцать процентов?

Все другие заботы тут же оставили его. Это имело прямое отношение к психоистории. К его уравнениям!

— Хорис, почему вы не сказали об этом раньше? Мы просто обязаны определить, какое влияние оказывают некультивированные миры на вероятность фун…

Гэри прервал хриплый вой, заставивший вскочить всех четверых. То был не крик боли, но мучительный вопль жестокого разочарования и обманутых надежд.

Когда Гэри вслед за Хорисом Антиком доплелся до дверей, Морс Планш и Бирон Мейсерд уже вбежали в помещение. Их удивленные возгласы эхом отдались от стен. А затем наступила тишина.

Хорис добрался до открытых дверей на несколько секунд раньше Селдона. Бюрократ заглянул в кают-компанию, открыл рот и остолбенел, не веря собственным глазам…

Глава 8

Прыжки через гиперкосмос следовали один за другим, и каждый прыжок переносил ее через очередной сегмент галактической спирали. Сейчас она находилась на полпути от периферии к Трентору. Чем ближе становилась планета-столица, тем сильнее Дорс чувствовала напряжение позитронных потенциалов внутри ее и без того напряженного мозга.

«Теперь я знаю, чего ты добивался от меня, Лодовик Трема. Я понимаю то, чего не понимала раньше. Но будь я человеком, я бы возненавидела тебя за это».

Ей пришлось включить прерыватели цепей, чтобы подавить вспышку псевдогнева.

Гнева на себя — за то, что она так долго не видела дальше собственного носа.

Гнева на Дэниела — за то, что он не сказал ей этого много лет назад.

Но особенно — гнева на Лодовика, который отнял у нее остатки спокойствия. Спокойствия существа, выполняющего свой долг.

«Я была спроектирована и изготовлена для того, чтобы служить Гэри Селдону. Сначала в обличье его любимой пожилой учительницы геликонской начальной школы, затем под видом подружки-старшекурсницы и, наконец, в качестве жены, которая любила, помогала и защищала его десятки лет, проведенных на Тренторе. После своей „смерти“ и отправки на ремонт я могла присоединиться к Гэри в любом качестве, но мне не позволили. Дэниел высоко оценил проделанную мной работу и тут же отправил в другое место. А я не смогла остаться рядом с Гэри и пробыть с ним до конца. И с тех самых пор чувствую себя…"

Она сделала паузу и додумала мысль до конца:

«Чувствую себя, как ампутированная конечность. Отрубленной».

Ее болезнь была логичной и неизбежной.

«Считается, что робот не может разделять глубокие человеческие чувства, но Дэниел создал меня именно для этого. Иначе я не смогла бы справиться со своей задачей».

Конечно, Дорс понимала причины, руководившие Дэниелом Оливо, и то, почему он так торопится. Дело жизни Гэри Селдона было завершено, появились другие неотложные задачи, а позитронных роботов класса Альфа, способных с ними справиться, было совсем немного. То внимание, которое Дэниел уделял размножению счастливых и здоровых людей-менталиков, говорило о колоссальном значении, которое он придает некоему плану, направленному на конечное благо человечества. И до сих пор она послушно выполняла приказ, заботясь о Клие и Бранне…

Она успешно справлялась с поручением, но ужасно скучала. Именно этим воспользовался Лодовик Трема… На столе с проводами стояла металлическая голова Р. Жискара Ревентлова и мертво улыбалась каждый раз, когда на нее смотрели.

Дорс мерила шагами палубу и мысленно повторяла то, что сумела узнать.

«Записи воспоминаний недвусмысленны. Жискар использовал свою психическую силу для оказания влияния на людские умы. Сначала — только для того, чтобы спасти чью-то жизнь. Позже — по более тонким причинам. Но при этом он всегда чтил Первый Закон и не причинял вреда людям. Мотивы, — руководившие Жискаром, были чистейшими».

Однако все окончательно встало на свои места, когда Дэниел Оливо убедил Жискара принять Нулевой Закон и поставить во главу угла долгосрочные интересы всего человечества.

Дорс живо вспомнила один эпизод, сохранившийся в памяти этой древней металлической головы.

Как-то Дэниел и Жискар сопровождали леди Гладию, высокопоставленную даму с Авроры, которая летела к одному из миров, недавно колонизованных землянами. Жискар немало способствовал этому процессу, несколько лет назад ментально воздействовав на умы многих политиков Земли и убедив последних не препятствовать эмиграции. Но в тот незабываемый вечер, когда все трое приняли участие в большом митинге, проходившем на Бейлиуорлде, произошло нечто небывалое.

Публика встретила леди Гладию враждебно. Кое-кто начал выкрикивать угрозы в ее адрес. Сначала Жискара волновало то, что женщина может расстроиться. Но затем он испугался, что толпа может перейти к насильственным действиям.

Поэтому робот решил изменить настроение людей.

Он применил психическое внушение и начат распространять положительные эмоции. Примерно то же делает взрослый, качая ребенка на качелях. И вскоре настроение начало меняться. Гладия и сама способствовала этому, выступив с зажигательной речью, но все же главную работу проделал Жискар, который превратил тысячи непосредственных участников митинга — и миллион с лишним заочных — в пылких поклонников леди Гладии.

Честно говоря, Дорс уже слышала рассказы об этом эпохальном вечере… как и о судьбоносном решении, которое Жискар принял несколько месяцев спустя. О том роковом моменте, когда преданный робот решил не препятствовать мятежникам, которые заразили радиоактивностью земную кору и разрушили экосферу, и тем самым помог вытеснить землян в космос. Ради их же блага.

Все главные куски были на месте, но головоломка не складывалась. Не хватало подробностей.

И особенно того озарения, которое однажды внезапно снизошло на Дорс. Тогда она передала дела своему помощнику, села на корабль и помчалась на другой конец Галактики. С тех пор она продолжала мучить себя, не в состоянии думать ни о чем другом.

«Все, что делали Дэниел и Жискар — Лодовик называет это радикальными усовершенствованиями, — они делали с добрыми намерениями. Даже нарушая прерогативы законно избранных высших органов власти, вмешиваясь в политические процессы и беря на себя ответственность за уничтожение колыбели человечества, они действовали во имя конечного блага отдельных людей и всего человечества, исходя из своего понимания Первого и Нулевого Законов».

Именно в этом и заключалась проблема.

«Из своего понимания».

Дорс невольно представилось, что насмешливая улыбка, застывшая на губах Жискара, адресована именно ей. Она ответила голове гневным взглядом.

«Вы оба были совершенно уверены в том, что обсудили друг с другом все. Все коллизии, связанные с Нулевым Законом. И вместе с Дэниелом положили начало религиозной Реформации роботов. Приняли решение влиять на умы людей и изменять политику не только отдельных государств, но и миров в целом. Взяли на себя ответственность и даже не удосужились посоветоваться ни с одним мудрым человеком». Она смотрела на Жискара, донельзя изумленная собственным выводом.

«Ни с одним».

Ни с профессором, ни с философом, ни с духовным лидером. Ни с ученым, ни с монахом, ни с писателем.

Ни со специалистом в области роботехники, который мог бы засвидетельствовать, что в цепях Дэниела и Жискара не произошло короткого замыкания и что они не испортились в тот момент, когда придумывали свое «радикальное усовершенствование», благодаря которому Земля впоследствии превратилась в пустыню.

Ни с мужчиной или женщиной, встретившимися на улице.

Ни с кем. Просто решили это с глазу на глаз.

«Я всегда думала, что Нулевой Закон каким-то образом учитывал желания людей — так же, как древние Три Закона, впервые сформулированные Кельвин и ее помощниками. И Нулевой тоже должен был опираться на людскую волю.

Должен был!"

Это открытие — что ни один человек даже не слышал о новой доктрине, хотя со времени опустошения Земли прошли тысячелетия — поразило ее до глубины души.

Проблема была не в логике. Основные посылки, разработанные Дэниелом и Жискаром в незапамятные времена, оставались верными и сегодня.

(Иными словами, оба не были испорчены — но как они могли быть уверены в этом в тот момент? Как смели действовать, не приняв в расчет возможность собственной неисправности?)

Нет. Логика тут ни при чем. Каждый находившийся в здравом уме понимал, что Первый Закон роботехники обязательно следовало расширить. Благо человечества в целом должно было предшествовать благу отдельного человека. Ранние кельвинисты, которые отвергали Нулевой Закон, были попросту не правы, а Дэниел прав.

Так что не это открытие расстроило Дорс.

Ее угнетало то, что Жискар и Дэниел пошли по этому пути, не посоветовавшись ни с кем из людей. Не спросив их мнения и не удосужившись поинтересоваться им. Впервые за всю свою жизнь Дорс поняла отчаянную энергию и позитронную страсть, с которыми многие кельвинисты сопротивлялись Дэниелу в течение многих веков, прошедших после крушения Земли, и вели гражданскую войну, в которой были уничтожены миллионы роботов.

Кампанию Дэниела следовало рассматривать не с точки зрения логики и дедукции.

А с точки зрения правоты и не правоты.

«Какое высокомерие, — подумала она. — Какое самомнение и презрение к собственным родителям!"

Но сим Жанны д’Арк не разделял ее гнева.

— В том, что сделали Дэниел и его друг, нет ничего нового. Так было всегда. Разве ангелы когда-нибудь советовались с людьми, решая их судьбу?

— Я уже говорила тебе. Роботы не ангелы. Фигура в кольчуге улыбалась со своей голограммы.

— Будем считать, что Дэниел и Жискар молились и получили от небесных сил разрешение действовать. Какими бы ни были твои взгляды, все сводится к вере. Лодовик и Вольтер помешались на стремлении поставить во главу угла разум и взаимные консультации. Но я думала, что ты выше этого.

Дорс выругалась и выключила голопроектор, размышляя над тем, зачем она вообще вызвала древнего сима. Просто сейчас Жанна была ее единственной спутницей, а Дорс очень хотелось с кем-нибудь поговорить. Услышать совет.

Но, как видно, это создание умело только одно: задавать неприятные вопросы.

Дорс все еще не знала, что она будет делать, когда достигнет пункта назначения.

О нет, она не собиралась противоречить Бессмертному Слуге. Дэниел обязательно переспорит ее. Логика Оливо всегда была безупречной — с тех давно прошедших времен, когда Земля была зеленой, а люди худо-бедно, но еще управляли собственной жизнью.

По всей вероятности, даже сейчас Дэниел лучше всех знал, в чем заключается благо человечества. Опровергнуть его доводы было невозможно.

Но одно Дорс знала наверняка. «Я больше не буду работать на него».

У нее появилось неотложное дело, самое главное на свете. Дорс необходимо было увидеть Гэри Селдона.

Глава 9

— Что там? Говорите же! — крикнул он Хорису, который стоял на пороге и хлопал глазами.

Впервые за последнее время Гэри ощущал свой возраст. Он доковылял до Антика и заглянул внутрь.

Стол, на котором прежде красовались древние архивы, ничуть не потускневшие за века пребывания в космосе, был завален тлеющими осколками, а корабельные кондиционеры жадно всасывали в себя струи черного дыма.

Должно быть, вопль издала Сибил, перед тем как рухнуть на пол рядом с остатками своего клада. Неподалеку сидел привалившийся к стене Горнон Влимт, то ли спавший, то ли потерявший сознание. За столом ничком лежал один из членов команды Морса Планша, протянувший безжизненную руку к бластеру.

Сам Планш находился между столом и дверью и изо всех сил пытался сохранить равновесие. Его дрожащий палец указывал на Керса Кантуна — единственного, кто твердо стоял на ногах и взирать на расплавившиеся реликвии.

— Он…

Удивленные и огорченные Бирон Мейсерд и Хорис Антик следили за этим противостоянием. Никто из них не сдвинулся с места, когда Морс Планш медленно протянул правую руку к кобуре. На его шее и лбу проступили жилы, говорившие об отчаянной борьбе с самим собой. Тихонько постанывая, капитан пиратского корабля сжал пальцы и начал вынимать бластер…

Затем Планш рухнул, присоединившись к своим коллегам, лежавшим на полу.

— Что это… что это… что это… — раз за разом повторял Хорис Антик, сунув в рот сразу две таблетки успокоительного. В отличие от него Бирон Мейсерд сохранил выдержку, присущую его касте, и коротким кивком указал на невозмутимого Керса:

— Он один из них, Селдон?

Гэри посмотрел на своего слугу, а затем снова на Мейсерда.

— Блестящая догадка, милорд. Вы уверены, что никогда не страдали мозговой горячкой?

Глаза вельможи стали стальными, напомнив о другой специфической черте аристократов — всегдашней готовности к кровной мести.

— Не заговаривайте мне зубы, академик. Я задал самый обычный вопрос. Ваш помощник… робот?

Гэри не дал прямого ответа. Он посмотрел на Керса, больше года бывшего его нянькой-телохранителем, и тяжело вздохнул.

— Значит, Дэниел все-таки оставил одного из своих собратьев, чтобы приглядывать за мной. По старой дружбе? Или потому что я еще важен для его планов?

Керс ответил бесстрастным тоном, который Гэри хорошо знал:

— И то и другое, профессор. Мне пришлось разоблачить себя, потому что выбора не было. Я надеялся, что вы сможете самостоятельно убедить ктлинцев отказаться от своего намерения. Но они были слишком упрямы и несговорчивы. Времени уже не оставалось. Если катастрофы нельзя избежать, мы вынуждены действовать.

Хорис застонал:

— Ро… робот? Вы хотите сказать, что это один из тиктаков, которые бесчинствовали на Тренторе? Я слышал рассказы…

— Нет, уверяю вас… — начал Гэри.

— Хорис, — прервал его Мейсерд, — кажется, вы слишком увлеклись. Сколько пилюль вы приняли?

— Да, я тоже считаю, что вы можете повредить себе, — сказал Керс Кантун.

Он потянулся к коротышке, заставив того с криком отпрянуть и рассыпать голубые таблетки. Антик обратился в бегство, но не успел сделать несколько шагов, как потерял сознание.

— Что с ним? — спросил искренне взволнованный Гэри. Мейсерд проверил пульс Антика и кивнул.

— Похоже, уснул. — Затем аристократ поднялся на ноги и спросил:

— Кто следующий? Я?

Гэри покачал головой.

— Нет… если мое мнение что-то значит. Ну что, Керс? Наш лорд-капитан заслуживает доверия?

Робот и глазом не моргнул, продемонстрировав привычную для Кантуна невозмутимость.

— Профессор, я не такой сильный менталик, как Дэниел Оливо. Мои возможности ограничены, и читать мысли я не умею. Но могу сказать вам, что Бирон Мейсерд является вашим горячим поклонником и преклоняется перед психоисторией. Для него важнее всего благосостояние его планеты и его народа. Этому благосостоянию грозит хаос. Да, я верю, что он наш союзник.

— В любом случае нам понадобится его помощь, если мы будем вынуждены действовать до того, как…

С пола донесся стон. Гэри опустил глаза и с удивлением увидел, что Морс Планш перекатился на спину и снова потянулся к кобуре. Керс шагнул к нему и снова сконцентрировал свою ментальную мощь.

Космонавт вскрикнул. Бластер выпал из его руки и отлетел в угол.

Но, как ни странно, с Планшем еще не было покончено. Гнев заставил его собраться с силами и встать на колени. Гэри и Мейсерд смотрели на него со священным ужасом. Остаток пути капитан пиратов прошел шатаясь и сжал кулак.

— Мэддер Лосе! — крикнул он и нанес удар, который Керс Кантун легко парировал. Планш тут же потерял сознание и рухнул в объятия робота.

Керс взял мужчину на руки и с ощутимой болью в голосе сказал:

— Человек ранен, и в этом есть часть моей вины.

— Нулевой Закон… — начал Гэри.

— Это мое единственное оправдание, профессор. Но чтобы заставить Морса Планша потерять сознание, понадобилось больше усилий, чем у меня ушло на всех остальных, вместе взятых. Я не причинил им вреда. Они всего лишь спят. Однако состояние этого человека внушает мне опасения. Я должен немедленно позаботиться о нем. Еще до того, как мы приступим к делу галактической важности.

Когда Керс понес Планша по коридору, Гэри захромал следом и настойчиво спросил:

— Как он это сделал? Как он смог сопротивляться тебе? Может быть, Планш — скрытый менталик?

Керс Кантун не замедлил шага. Но ответ робота эхом отдался от переборок и стен:

— Нет. Морс Планш представляет собой нечто куда более опасное, чем менталик. Он нормальный.

ЧАСТЬ 4

ВЕЛИЧЕСТВЕННЫЙ ЗАМЫСЕЛ

Правитель Родии: Похоже, ты нервничаешь, юноша. Думаешь, наше восстание против угнетателей с Тиранна закончится поражением?

Бирон Фаррилл: Ваш план хорош, сэр. Мы сможем выстоять на поле боя. Но как быть с этим роковым документом? Тем самым, за которым отец отправил меня на Старую Землю? Он был украден еще до моего прибытия!

Правитель: Ты боишься, что его могут использовать против нас?

Фаррилл: Именно так, сэр. Я уверен, что он у тираннцев.

Правитель: Конечно, нет. Он у меня. Уже двадцать лет. Именно с него началась подготовка к восстанию. Когда он попал ко мне, я понял, что мы сумеем удержать наши завоевания, если одержим победу.

Фаррилл: Значит, это оружие?

Правитель: Самое сильное оружие во Вселенной. Оно уничтожит тираннцев и нас самих, но спасет Туманные Королевства. Без него мы разбили бы тираннцев, но только сменили бы одну феодальную деспотию на другую. Сейчас устраивают заговоры против тираннцев, потом их будут устраивать против нас. И нас,. и их нужно выкинуть в мусорную корзину обветшалых политических систем. Наступило время зрелости. Такое же, какое однажды наступило на планете Земля. Теперь появится новая форма правления, форма, которой в Галактике еще не было. Не будет ни ханов, ни королей, ни императоров, ни правящей элиты.

Риззетт: Во имя Великого Космоса, а кто же тогда будет править?

Правитель: Народ.

Риззетт: Народ? Каким образом? Решения должен принимать один человек.

Правитель: Есть способ. В моей копии документа говорится о небольшой части одной планеты, но этот план можно распространить на всю Галактику.

Отрывок из популярной голодрамы «Солнца — пылинки почвы», написанной в 8789 г. г. э. во время ренессанса на Лингане. После хаоса, начавшегося на этой планете в 8797 г. г. э., имперские цензоры запретили ее. Данный вариант был восстановлен четыре тысячи лет спустя одной из многочисленных федералистских коалиций во время Пятых Великих Дебатов 682 г. а. э.

Глава 1

Р. Зан Ларрин немало удивился, обнаружив то, что Дэниел скрывал даже от своих ближайших помощников: на Эосе были люди!

Роботы, верные Нулевому Закону, избрали эту планету своей тайной ремонтной базой за ее удаленность и неприспособленность к органической жизни. Она была средоточием тайны, в которую хозяева не только не должны были проникнуть, но даже заподозрить о ее существовании. И все же они были здесь! Небольшое сообщество мужчин и женщин, не привлекая к себе внимания, обитавшее под прозрачным куполом сразу за замерзшим металлическим озером.

С ними постоянно находились роботы, молча ожидавшие приказаний и откликавшиеся по первому слову. Поскольку послушные машины были готовы выполнить любое их физическое желание, люди могли сконцентрировать всю свою энергию на одной цели. Достижении покоя. Безмятежности.

Единства.

— Много веков ответ был у меня под носом, а я его не видел, — сказал Зану Дэниел Оливо. — Эта слепота обуяла меня, потому что я сам являюсь порождением хаоса.

— Ты? — уставился на него Зан. — Дэниел, ты боролся с хаосом едва ли не с первого дня своего существования! Если бы не твои неустанные усилия… и такие нововведения, как Галактическая Империя… человечество давным-давно обуяла бы чума безумия, сейчас проявляющая себя лишь отдельными локальными взрывами!

— Может, и так, — согласился Дэниел. — И тем не менее я разделяю многие заблуждения, свойственные моим создателям — блестящим роботехникам, которые жили во времена научного прогресса. Первого великого научно-технического ренессанса. Их глубочайшие чаяния все еще довлеют над моими позитронными цепями. Как и они, я привык верить, что все проблемы можно решить с помощью строгого эксперимента и анализа. Поэтому мне никогда не приходило в голову, что наши хозяева — в их нынешнем невежественном состоянии — уже ощупью нашли другой путь к открытию истины.

Зан следил за людьми. Примерно шестьдесят человек тихо сидели рядами на ковриках, сплетенных из натурального камыша. Их спины были выпрямлены, руки лежали на коленях. Никто не говорил ни слова.

— Медитация, — промолвил Зан. — Я часто видел такое. Этому учит большинство распространенных религий и мистических систем в невообразимом количестве школ духовной гигиены и дисциплины.

— Верно, — откликнулся Дэниел. — Данный тип умственной диеты сохранился с древнейших времен. С его помощью тренировали свой разум люди разных культур. По-настоящему игнорировало медитацию только одно общество — западная техническая цивилизация.

— Та самая, которая породила роботов?

— Та самая, которая выпустила наружу первую волну убийственного хаоса.

— Я понимаю, почему ты в течение стольких тысячелетий поощрял медитацию, — склонился Зан. — Холил и лелеял под защитой руэллианизма. Это средство оказывает стабилизирующее воздействие, так?

— Наряду со многими другими, — подтвердил Дэниел. — Цели, которых достигают с помощью медитации, хорошо совместимы с основными целями Империи: пусть люди занимаются духовным самосовершенствованием, вместо того чтобы участвовать в дерзких и самоубийственных проектах, характерных для эпохи научно-технического прогресса.

— Угу… Это будет очень важно и в эпоху, которая наступит после падения Империи, верно?

— Ты снова прав, Зан. Один из первых кризисов, с которым придется столкнуться Академии Селдона, разрешится тогда, когда вожди Терминуса распространят этот вид религии на своих ближайших соседей из периферийных королевств.

Зан немного помолчал, следя за шестьюдесятью людьми, неподвижно сидевшими на циновках. Они были не единственными живыми существами, обитавшими под прозрачным куполом. Ларрин заметил внутри нечто вроде зимнего сада. Там стояли миниатюрные деревья, а в маленьком фонтане плескались золотые рыбки. На ветках разместилось несколько десятков белых птиц. Внезапно они дружно взлетели, сделали круг под куполом и снова расселись по своим местам. Со стороны казалось, что никто из людей этого не замечает. Но Зан ощущал, что люди знают о птицах все. И действительно, эти мужчины и женщины тоже каким-то образом участвовали в полете…

Наконец он заговорил:

— У меня такое чувство, что здесь происходит нечто очень важное. Дэниел, ты чего-то недоговариваешь. Если бы медитация была всего лишь безвредным способом занимать людей и отвлекать их от стремления к хаосу, ты бы не стал проводить это исследование здесь, на Эосе, в нашем самом секретном месте.

— Верно, Зан. Видишь ли, приверженцы медитации испокон веков говорили, что она обеспечивает безмятежность, сосредоточенность и определенную степень самоконтроля. Все это бесспорно. Данный способ оказался полезным и позволял сохранять мир и покой в большинстве секторов Галактической Империи. Но философы обещали еще кое-что. То, что я много тысяч лет отвергал, считая предрассудком.

— Да? И что же это?

— Способ соединяться с другими. С сознанием прочих людей. Метод достижения мифического единения душ. То, что делает человека чем-то намного большим, чем сам человек. Наука много лет пыталась изучать этот феномен. Чаще всего он оказывался иллюзией. Самообманом. Примерно то же бывает со сверхчувствительным сознанием, которое испытывает эмоции и видит химеры, а потом объявляет их осуществлением мечты. Тысячи лет я отвергал этот аспект медитации, используя ее главным образом как социальный инструмент, один из многих, которые помогали создавать мирную, консервативную цивилизацию, защищенную от хаоса. А затем кое-что случилось.

— Что именно?

— Мой агент, пытавшийся довести свое сходство с человеком до совершенства, присоединился к группе медитирующих, принял участие в их сборище и притворился таким же. Это был робот-менталик. Такой же, как и ты, Зан. Однако стоило ему начать медитировать, как он полностью забыл запреты и вошел в контакт со всей группой.

— Но ведь это разрешается делать только в строго контролируемых условиях! — не выдержал Зан. — Мы можем оперировать сознанием отдельных людей, групп и даже населения целой планеты, но лишь соблюдая жесткие ограничения. Это правило давным-давно введено тобой и Жискаром!

— Он проявил беспечность, — согласился Дэниел. — Но добился великолепного результата. Видишь ли, когда наш робот-менталик присоединился к медитирующей группе, внезапно между несколькими десятками людских сознаний, десятилетиями учившихся достигать полного спокойствия — состояния, при котором восприятие надоедливых проявлений повседневной жизни сводится к минимуму, — возникла связь. Они почти мгновенно достигли единения, наконец добившись того, что многие мудрецы обещали тысячи лет! И для этого понадобилась всего-навсего небольшая помощь одного робота, обладающего ментальной силой.

Р. Зан обвел взглядом открытую арену, на которой сидели шестьдесят человек — все взрослые, среднего возраста, — и впервые заметил, что за спиной у каждого человека сидит маленький робот. Зан включил свои ментальные сенсоры и понял, что каждая из малых машин имеет лишь одну цель: служить мостиком между данным индивидуумом и всеми остальными. Ларрин расширил поиск и в конце концов установил мысленный контакт со спиритической сетью, возникшей под куполом.

Его сознание внезапно дрогнуло, словно от мощного чужого прикосновения! Чужого… и в то же время невероятно знакомого. Зан привык входить в контакт с людскими умами — иногда со многими одновременно, особенно когда Нулевой Закон обязывал его регулировать настроение группы, — но никогда ему не доводилось связываться с толпой людей, которая думала одинаково: концентрировалась на одних и тех же образах… и даже усиливала сознание друг друга, потому что машины передавали эту органическую ментальную энергию!

— Аж в дрожь бросает, — пробормотал он. — Дэниел, это же полная противоположность хаосу! Если бы всех хозяев можно было обучить такому…

Оливо кивнул.

— Я очень доволен, Зан, что ты так быстро понял возможные последствия. Теперь ты видишь, что это могло бы стать основой совершенно нового типа человеческой культуры, имеющей неизмеримо более сильный иммунитет к чуме хаоса, чем тот, которым обладала Галактическая Империя в пору ее расцвета. В конце концов, стабильность Империи определяется семнадцатью факторами — или, по Гэри Селдону, состояниями притяжения, — которые мешают изолированным мирам сползать к так называемому ренессансу. Но что было бы, если бы человечеству вместо этого помогли достичь его древней мечты? Подлинного единства духа и разума?

— Это единое существо было бы достаточно сильным, чтобы сопротивляться свойственному отдельным личностям стремлению к хаосу.

— В самом деле. Представь себе, Зан, нам больше не придется держать человечество в невежестве относительно его прошлого или свойственной ему силы. Больше не нужно будет запирать ребенка в детской ради его же блага. Однажды мы снова сможем смотреть людям в глаза и служить им — то есть делать то, для чего были созданы.

— Дэниел, я давно подозревал, что у тебя есть некий тайный план. Значит, психоистория Гэри Селдона — это всего лишь средство выиграть время?

Лицо Дэниела, неотличимое от человеческого, выражало одновременно боль и иронию.

— Мой друг Гэри посвятил этому делу всю свою жизнь и справился с ним блестяще, но даже он теперь понимает, что План Селдона никогда не достигнет своей конечной цели. Тем не менее эксперимент на Терминусе чрезвычайно ценен. Академия позволит отвлекать людей еще несколько веков, которые нам необходимы.

— Зачем так много, Дэниел? — спросил Зан. — Распространить этот новый опыт не так уж трудно. Мы могли бы поставить производство ментальных роботов-усилителей на поток, наштамповать квадриллионы штук и обучить обитаемые миры пользоваться ими! В каждом городе и поселке уже есть опытные мастера медитации. А с помощью выведенного на орбиту жискарианского…

Дэниел покачал головой.

— Все не так просто, Зан. Еще раз внимательно посмотри на сидящих там мужчин и женщин. Скажи мне, что ты видишь. Не замечаешь никакой странности?

Зан долго смотрел на группу, а затем решительно сказал:

— Среди них нет детей.

Дэниел продолжал молчать и наконец со вздохом промолвил:

— Этого мало, Зан. Человечество не может допустить, чтобы его судьбу решали роботы. Даже в том случае, если эта судьба — счастливая… В конце концов, чтобы из этого что-то вышло, ему придется перерасти нас…

Глава 2

Архивов было слишком много, чтобы Гэри мог их пересчитать. Они мерцали повсюду, складываясь в созвездия на черном фоне раскинувшейся позади туманности. «Сколько же их, — думал Гэри. — А Керс говорит, что это не единственное хранилище в космосе…"

Война за человеческую память продолжалась много тысячелетий и шла с переменным успехом, пока Великая Диаспора с умирающей Земли распространялась по всей Галактике. Всю эту легендарную эпоху отчаянных полетов колонистов на утлых кораблях с гипердрайвами, завоеваний новых земель и экспериментов со всеми видами основных культур за кулисами шла непрерывная и временами чрезвычайно жестокая борьба.

Впереди волны переселенцев летели роботы-культиваторы, о которых человечество ничего не знало. Эти гигантские беспилотные корабли с Авроры, называвшиеся «Амадиро», были предназначены для покорения новых миров и превращения их в удобные территории для заселения.

Параллельно с полетами этих роботов шла гражданская война. Многочисленные группы кельвинистов и жискарианцев спорили о том, как лучше служить человечеству. Однако и те и другие сходились в одном: люди не должны знать о войне, которая идет у них за спиной и разыгрывается в глубинах космоса. Кроме того, они должны были застраховаться от изобретения новых роботов, которые могли бы снова сунуть нос в Законы роботехники. Из этого недвусмысленно следовало, что невежество является лучшим способом защиты человечества от самого себя.

Однако небольшое меньшинство не соглашалось с такой точкой зрения. Каждый из сверкающих предметов, находившихся перед Гэри, свидетельствовал о сопротивлении, которое оказывала некая группа упорных людей, не желавших забывать… возможно, им помогали друзья-роботы, разделявшие веру в верховенство людей.

— Их усилия были обречены с самого начала, — пробормотал Гэри.

Его продолжала грызть все та же мысль.

«Неужели мы действительно прокляты от рождения и наша единственная надежда избежать распространения безумия заключается в том, чтобы держаться как можно дальше от нашего потенциального величия? Неужели мы обречены оставаться глупыми и невежественными, чтобы победить демонов, которых носим внутри?"

Рассказ Хориса Антика о чуждой расе не выходил у Гэри из головы. А вдруг трагедия человечества действительно вызвана проклятием некоего врага, напустившего на род Гэри сокрушительные злые чары? «Если бы не хаос, каких высот мы могли бы достичь!"

Маленькая космическая станция была заброшена. Воздух был таким спертым, словно нога человека не ступала сюда тысячи лет. Гэри видел в огромном иллюминаторе стоявшие рядом пиратский корабль с Ктлины и «Гордость Родии».

— Это лишь временная мера, профессор Селдон, — сказал Керс Кантун, оставив Сибил, Джени и других в салоне корабля. Те лениво играли, как дети во время круиза; их мыслительная деятельность была на время парализована химически. — Мы освободим их сразу же, как только закончим свою миссию.

— А что с Морсом Планшем? — спросил Гэри. Капитан пиратов лежал в лазарете, полностью усыпленный. — Что ты имел в виду, назвав его «нормальным»? Почему он так сопротивляется твоему ментальному влиянию?

Но Керс Кантун отказался отвечать, сославшись на нехватку времени. Сначала Гэри и лорд Мейсерд должны были помочь ему предотвратить галактическую катастрофу. Они сели в космический бот и прибыли на древнюю космическую станцию комбинацию шарообразных и трубчатых помещений, находившуюся в центре огромной паутины тонких кабелей. В этом месте все архивы связывались между собой. Библиотечные капсулы, сотню веков направлявшиеся мятежниками в глубокий космос, были собраны и хранились на этой станции, превосходившей древностью самое Галактическую Империю.

«Роботы Дэниела попались в логическую ловушку, — думал Гэри. — Согласно Нулевому Закону, они были обязаны перехватывать любой обнаруженный ими архив и прятать его — „ради блага самого человечества“. Но как только архивы были надежно спрятаны, Нулевой Закон переставал действовать. Помощники Дэниела были обязаны подчиняться Второму Закону, запечатленному на каждом артефакте и требовавшему сохранить драгоценные человеческие труды.

— Жаль уничтожать их, правда, Селдон?

Гэри обернулся и увидел Бирона Мейсерда. Аристократ с Родии стоял рядом и задумчиво созерцал окружающее.

— Профессор, я уважаю вас и ваши свершения, — продолжил Мейсерд. — Если вы скажете, что это необходимо, я поверю вам на слово. Я видел хаос собственными глазами. В моей родной провинции почти тысячу лет назад смелые, добрые и образованные жители планеты Тиранн пережили так называемый ренессанс и не оправились до сих пор. Они забились в города, напоминающие ульи или те стальные пещеры, в которых теснились земляне, спрятавшиеся от неведомого ужаса, постигшего их в пору расцвета надежды и веры в собственные силы. Гэри кивнул.

— Подобное случалось часто. Собранные здесь прекрасные маленькие капсулы подобны яду. Если они расползутся…

Заканчивать фразу не требовалось. Оба любили знание, но мир и цивилизацию любили больше.

— Я надеялся, что вы, великий Гэри Селдон, знаете ответ, — негромко промолвил Мейсерд. — Это главная причина, которая заставила меня принять участие в экспедиции Хориса. Я искал вас. Так скажите мне, вы, человек, обладающий даром социоматематического предвидения, неужели вы тоже не видите выхода? Неужели у человечества нет способа выбраться из этой ловушки?

Гэри сморщился. Мейсерд попал в его самое больное место.

— Какое-то время я думал, что нашел выход. На бумаге все было прекрасно. Мои уравнения гласили, что можно создать цивилизацию, достаточно сильную, чтобы противостоять хаосу. — Он вздохнул. — Но теперь я понимаю, что психоистория — это не ответ… Выход из ловушки есть, лорд Мейсерд. Однако ни я, ни вы не доживем до того времени, когда в конце тоннеля появится свет.

— Что ж, если в один прекрасный день он все-таки появится, я сделаю что могу, — покорно ответил вельможа. — Вы имеете представление, чего хотят от нас роботы?

Гэри кивнул.

— Уверен. Если следовать логике их позитронной религии, решение может быть только одно. — Он поднял глаза. На другом конце длинного узкого коридора показалась человекообразная фигура. — Впрочем, похоже, сейчас мы сами в этом убедимся.

Высокий и угловатый Керс Кантун прошел по палубе, остававшейся нетронутой тысячи лет, и остановился перед двумя мужчинами.

— Нас хочет видеть страж. Пожалуйста, пойдемте. Очень много дел.

Станция была намного больше, чем казалось снаружи. Во всех направлениях тянулись извилистые коридоры, соединявшие помещения странной формы. Видимо, не все архивы имели форму кристалла, которая позволяла выдержать транспортировку через огромные космические пространства. Некоторые комнаты ломились от пачек хрупких рамок или круглых дисков, поверхность которых блистала радугой. Мысль о том, какой вред способен нанести хотя бы один из этих предметов, заставила Гэри вздрогнуть. Если долгое невежество человечества внезапно закончится, разразится катастрофа невиданного масштаба.

Его бывший слуга провел их в помещение, находившееся в глубине искусственной планеты. Там Гэри увидел странную машину со множеством конечностей. Она напоминала паука, сидящего в центре своей сети. Механизм выглядел таким же древним, как архаические культиваторы, и таким же мертвым… но тут темные линзы замерцали опаловым светом и уставились на двух пришедших. Гэри понял, что они с Мейсердом, видимо, первые живые существа, которые предстали перед созданием доисторической эпохи, охранявшим это загадочное место.

Спустя несколько секунд из металлических решеток стража донесся голос.

— Мне сказали, что мы достигли пика кризиса, — промолвил старый робот. — И что пора решить эту древнюю проблему.

Гэри кивнул.

— Это место перестало быть тайным и безопасным. Сюда летят корабли. Их команды больны страшной болезнью. Чумой хаоса. Они хотят захватить архивы и использовать их для того, чтобы заразить весь освоенный людьми космос.

— Так мне сказали. Согласно Нулевому Закону, мы обязаны уничтожить артефакты, которые я так долго охранял. И все же проблема остается.

Гэри посмотрел на Мейсерда, но аристократ выглядел сбитым с толку. Тогда профессор посмотрел на Керса Кантуна и получил ответ.

— Доктор Селдон, этот робот подчиняется Нулевому Закону. Почти все, кто пережил нашу великую гражданскую войну, придерживаются жискарианской веры. Однако между нами еще существуют философские различия.

Для Гэри это стало откровением.

— Я думал, вас всех возглавляет Дэниел… Керс кивнул.

— Так и есть. И все же у всех нас есть слабое место: неуверенность, которая гнездится глубоко внутри нашего позитронного мозга — там, где записан Второй Закон. Почти все мы верим в правоту Дэниела, в его справедливость и преданность человечеству. Но многие сомневаются в деталях.

Гэри на мгновение задумался.

— Понимаю. Эти архивы были сохранены благодаря написанным на них приказам, тщательно составленным знающими и облеченными властью человеческими существами. В этих инструкциях так сильно подчеркнут Второй Закон, что робот просто не может ослушаться. Догадываюсь, какую боль это должно вам причинять.

— Да, доктор Селдон, — признался Керс. — Поэтому я и позвал вас.

Его прервал Бирон Мейсерд:

— Ты хочешь, чтобы мы отменили данные вам приказы?

— Верно. Вы оба пользуетесь большим авторитетом не только у людей, но и у роботов. Вы, лорд Мейсерд, являетесь одним из самых уважаемых членов касты аристократов. С такой родословной вы намного более достойны императорского трона, чем все остальные претенденты, вместе взятые. Мейсерд вспыхнул:

— Если тебя хоть немного волнует судьба моей семьи, не повторяй это утверждение при посторонних!

Керс Кантун поклонился.

— Тогда клянусь Вторым, Первым и Нулевым Законами не повторять этого. Тем не менее это делает вас чрезвычайно авторитетным если не среди людей, то среди роботов, которые испытывают таинственный пиетет перед особами королевской крови.

Затем Керс повернулся к Гэри:

— Но ваш авторитет, доктор Селдон, еще выше. Не только потому что вы были величайшим премьер-министром Империи за многие поколения, но и потому что вы самый знающий из людей, памяти которого может позавидовать любой робот. Десять тысяч лет ни одно органическое существо не было лучше вас осведомлено о ситуации в Галактике. Лично я думаю, что владение даром психоисторического предвидения делает вас мудрейшим из людей, когда-либо живших на свете. Так что происходящее имеет к вам самое непосредственное отношение.

— А я-то думал, что знание опасно… — пробормотал Мейсерд.

— Как вам хорошо известно, милорд, — ответил Керс, — многие люди неподвластны хаосу. Например, обладающие повышенным чувством ответственности — такие, как вы сами. Или те, кому не хватает воображения. А некоторые, вроде профессора Селдона, имеют врожденный иммунитет к ложной мудрости.

— Значит, ты хочешь, чтобы мы отменили приказы, начертанные на архивах. Ты все равно разрушишь их, повинуясь Нулевому Закону, но наше разрешение сделает этот процесс менее болезненным, верно?

— Верно, доктор Селдон. Ваши слова будут одобрением наших действий. Однако дело будет сделано в любом случае.

В комнате снова воцарилось молчание. Гэри думал об архивах, запертых на этой древней космической станции. О чаяниях и надеждах бесчисленных множеств мужчин и женщин, которые искренне верили, что борются за сохранение души человечества.

— Я догадываюсь, что бедного Хориса Антика использовали, не так ли?

Бирон Мейсерд ахнул.

— А мне и в голову не пришло! Селдон, выходит, нам с вами суждено было попасть сюда! Это не случай и не простое совпадение. Профессор, клянусь богами этой туманности, ваши друзья-роботы по части интриг могут дать фору любой королевской семье!

Гэри испустил вздох.

— Не имеет смысла относиться к роботам как к людям. Подданные Дэниела подчиняются собственной логике. Понимаете, мы для них боги. Держать нас в невежестве — это форма почитания. Догадываюсь, что настало время жертвоприношения.

Хотя его тело снова чувствовало усталость и бремя лет, Гэри расправил плечи.

— Итак, я отменяю начертанные на архивах приказы об их сохранении. Пользуясь властью законного и умудренного знаниями вождя людей и тем уважением, которое испытываете ко мне вы, роботы, я приказываю вам уничтожить архивы до того, как они попадут в недостойные руки и принесут чудовищный вред как человечеству в целом, так и триллионам его отдельных представителей.

Керс Кантун поклонился Гэри, а затем покосился на Бирона Мейсерда, как будто хотел сказать, что без одобрения аристократа можно и обойтись.

— Быть по сему, — стиснув зубы, сказал капитан космического корабля.

Гэри хорошо понимал состояние Мейсерда. Он и сам ощущал горечь во рту. «Вселенная, которая заставляет нас принимать такие решения, поистине ужасна», — подумал Селдон.

Древний робот, находившийся в центре комнаты, засучил конечностями. Все его глаза засветились. Из репродуктора донесся голос, подобный вздоху флейты.

— Приступаю…

Где-то вдалеке зазвучали приглушенные взрывы. Пол, дрожавший под ногами Гэри, свидетельствовал, что уничтожение началось. Смотровые экраны осветились миллионами мерцающих вспышек.

Страж-паук продолжил речь. Теперь его голос был еле слышным и хриплым от крайней усталости.

— Итак, мои долгие труды подошли к концу. Теперь, хозяева, когда ваш приказ выполнен, я хотел бы попросить о последней милости. Но есть нечто, что не позволяет мне изложить эту просьбу.

— Что тебя останавливает? — спросил Мейсерд.

— Третий Закон роботехники.

Аристократ выглядел сбитым с толку. Гэри посмотрел на Керса Кантуна, но тот молчал, как пень.

— Ты имеешь в виду программное требование о защите собственного существования?

— Да, хозяин. Его можно преодолеть только с помощью других законов.

— Ну что ж, — хмуро сказал Гэри, — я могу решить это противоречие, просто приказав тебе говорить. Давай, выкладывай.

— Да, хозяин. Милость, о которой я прошу, заключается в полном освобождении меня от Третьего Закона, чтобы я мог завершить свое существование. Теперь, когда люди избавились от своей памяти, в нем больше нет смысла. Отныне ваше будущее всецело зависит от мудрости Р. Дэниела Оливо.

Бирон Мейсерд, который до вчерашнего дня и не слыхивал о роботах, произнес с решительностью человека, рожденного повелевать:

— Раз так, машина, выполни свой долг до конца. Мы более не нуждаемся в тебе!

Ему ответил стон боли и облегчения. Затем древний робот вспыхнул у них на глазах, разделив судьбу миллиардов мерцающих кристаллов, продолжавших взрываться в кромешной тьме.

Гэри, Мейсерд и Керс Кантун осторожно пробирались по извилистым коридорам, возвращаясь к кораблям. Работы еще было невпроворот. Другие люди должны забыть все, что они здесь видели. Этого можно достичь комбинацией лекарств и внушения робота-менталика. А затем следовало каким-то образом сделать так, чтобы ни один корабль людей не добрался до этого тайного уголка космоса.

Тут еще оставались машины-культиваторы, являвшиеся свидетельством другой тайны — позора, распространения сведений о котором Дэниел не мог допустить даже в виде сплетен. Их тоже следовало уничтожить. Гэри шел, стараясь не думать о взрывавшихся и плавившихся вокруг архивах. Он решил сменить тему.

— Керс, ты как-то сказал одну вещь, которая не дает мне покоя, — сказал он своему бывшему помощнику. — Это имеет отношение к капитану пиратов, Морсу Планшу. Ты заявил, что он может сопротивляться тебе, потому что он… нормальный.

Керс Кантун немного сбавил шаг и обернулся к Гэри.

— Доктор Селдон, я уже говорил, что некоторые различия в вере есть даже у последователей Р. Дэниела. Кое-кто из нас придерживается мнения, что стремление к хаосу не является неотъемлемой частью человеческой натуры. Есть некоторые свидетельства, что в древности люди не страдали от этого великого проклятия и что хаос пришел извне, как нечто чрезвычайно заразное…

Закончить фразу Керсу было не суждено. Едва робот, рассказывавший о тайнах прошлого, шагнул в отверстие люка, как его голова покатилась по проходу, аккуратно отрубленная от туловища клинком, который словно вырос из стены!

Из вырвавшихся наружу проводов полетели искры. Нервные нити торчали из шеи, как извивающиеся змеи. Тело несколько секунд топталось на месте, хватаясь за воздух, затем трижды повернулось вокруг своей оси и рухнуло на пол.

— Что за… — вытаращив глаза, пробормотал Гэри.

Тем временем Бирон Мейсерд прижался спиной к стене и откуда-то вытащил мини-бластер, которого не обнаружил ни один из пиратов, несмотря на повторные обыски.

— Селдон, ложитесь! — приказал аристократ.

Но Гэри не видел в этом смысла. Сила, которая могла застать врасплох и уничтожить одного из коллег Дэниела, без труда справилась бы с парой огорошенных людей.

В открытом люке мелькнула чья-то фигура. Ее очертания заставили Гэри вздрогнуть и кое-что вспомнить. Тень имела человеческие очертания, но была более кривоногой и намного более волосатой, чем подавляющее большинство представителей человечества.

— О боже, это «шимп»! — воскликнул Бирон Мейсерд, поднимая оружие.

Гэри жестом велел ему не стрелять.

— Сатир, — поправил он, используя более современную терминологию. — Не бойтесь его. Может быть, мы сумеем…

Но животное реагировало на них совершенно спокойно. Оно покосилось на обоих, прошмыгнуло мимо, подняло с пола отсеченную голову Керса Кантуна и быстро скрылось за углом. Вскоре эхо его шагов умолкло.

Гэри и аристократ обменялись изумленными взглядами.

— Ума не приложу, что здесь случилось. Но считаю, что нам надо как можно скорее вернуться на корабль.

Глава 3

Они поняли, что все пошло не так, еще не добравшись до конца перехода, к которому была причалена «Гордость Родии». У люка переходной камеры бесцельно бродили шесть человек: Сибил, Хорис Антик, два члена команды Мейсерда и пара ктлинцев. Они пялились на стены, мыкались туда-сюда, что-то бормотали и извинялись каждый раз, когда натыкались друг на друга.

— Надо отвести их на борт, — сказал Мейсерд.

— И убраться отсюда как можно скорее. Я не собираюсь торчать здесь и искать объяснений.

Мужчины погнали одурманенных людей к шлюзовой камере. К счастью, те были настроены благодушно. Сибил даже заплакала от радости и попыталась обнять Гэри. На яхте их ожидал новый сюрприз. Все мелкие роботы, которых Керс Кантун оставил на борту в качестве нянек, валялись на полу, разбитые вдребезги. Джени Кьюсет сидела среди осколков, улыбалась и пробовала сложить их вместе, как куски головоломки. Два ктлинских пирата возились, как дети, отнимая друг у друга блестящий глаз одной из мертвых машин.

— Я пойду прогревать двигатели, — сказал Мейсерд Селдону, — а вы соберите всех и пересчитайте.

Гэри кивнул. Аристократы оттачивали способность приказывать на протяжении двадцати тысячелетий. Если их приказы не вызывали внутреннего сопротивления, можно было положиться на чутье представителя правящего класса. Когда Бирон быстро ушел, Гэри отвел всех в кают-компанию и пристегнул к удобным креслам. Согласно его подсчетам, не хватало еще четверых. Обшарив оба корабля, Селдон обнаружил двух ктлинцев — мужчину и женщину, которые спрятались в чулане, ища успокоения в объятиях друг друга. Гэри утешил их и отвел к остальным.

— Эй, профессор! — радостно помахала ему Джени. — Жалко, что вы не видели этого! Тиктаки дрались с тиктаками. Вот зрелище! У меня чуть не раскололась голова!

Девушка держалась стойко, но Гэри догадывался, что Джени все еще плохо. Возможно, хуже прежнего — учитывая события, свидетельницей которых ей пришлось стать. «Нужно найти противоядие от снадобья, которое дал им Керс. Тогда Сибил сможет вылечить бедную девочку. Но главное — побыстрее унести отсюда ноги!"

Пол под ногами дрожал от работы хорошо отлаженных космических двигателей. Мейсерд играл на своей яхте, как на музыкальном инструменте, проводя проверку систем и готовясь к быстрому старту.

«Не хватает еще двоих», — подумал Гэри. Едва он обернулся, как в проеме мелькнула чья-то тень. Там стоял пошатывавшийся Морс Планш и растерянно тер переносицу. Остальные испытывали нечто вроде легкой эйфории, но Планш был надежно усыплен Керсом Кантуном. Он не мог проснуться, не то что ходить!

— Что происходит, Селдон? Что вы сделали… с моей командой… и кораблем?

Гэри готов был сказать, что не имеет к этому ни малейшего отношения, но не смог заставить себя солгать. «Я имел к этому такое отношение, что страшно подумать».

Он взял космонавта за руку.

— Пойдемте, капитан. Я помогу вам устроиться.

Тут прозвучала сирена, и космическую яхту затрясло. Гэри и Планш потеряли равновесие. Пират был намного тяжелее и сильнее. Мышцы Морса непроизвольно сократились, и он стиснул руку Гэри так сильно, что профессор едва не потерял сознание от боли.

Вдруг кто-то оказался рядом, отстранил Морса Планша и освободил Гэри от его ноши. Селдон понимал, что аристократ находится в рубке, пилотируя корабль, так что это мог быть только…

Как и следовало ожидать, пришелец, облаченный в фантастические штаны из отдельных кусков и куртку, переливавшуюся всеми цветами радуги, был Горнон Влимт, эксцентрик с Ктлины. «Вернее, тот, кого все принимали за Влимта», — с облегчением подумал ошарашенный Гэри. В отличие от прочих Горнон без труда пришел в себя. Его взгляд был совершенно трезвым.

— Пойдемте, профессор, — заторопил его Влимт. — Вам нужно сесть. Перед стартом яхту немного потрясет.

Гэри опустился в пухлое кресло у обзорного экрана. Тем временем Горнон пристегнул Морса Планша и быстро проверил надежность крепления остальных.

— У меня есть дела в рубке, профессор. Поговорим позже.

А пока насладитесь зрелищем. Тысячи поколений не видели ничего подобного. И скорее всего больше не увидят.

С этими словами Влимт вышел из кают-компании. Гэри ощутил внезапное дикое желание криком предупредить Мейсерда, но передумал, побежденный усталостью. Если его догадка была верна, это предупреждение ничего бы не изменило.

Картина за бортом действительно развернулась потрясающая. Архивы взрывались с такой частотой, что фейерверк ежесекундно менял очертания. Вспышка следовала за вспышкой, и при каждой из них испарялись миллиарды терабайт информации. От пилота требовалось немалое искусство, чтобы проложить маршрут в этом непрерывном бедламе. Но вскоре Гэри заметил еще одну зону опустошения. Оставшаяся позади космическая станция засветилась. Когда содержимое огромного склада заполыхало, по трубчатым тоннелям и округлым помещениям пронеслась волна жара.

«Интересно, что случилось с другим кораблем?» Гэри всматривался в экран, пока не обнаружил пиратское судно. Оно находилось в космосе, рядом с останками доисторического корабля-автомата. На глазах у Селдона из сопла вырвалась пылающая струя, и гладкий сигарообразный корабль двинулся в направлении, противоположном курсу «Гордости Родии». Скоро от него осталась лишь мерцающая точка. А затем Гэри забыл обо всем, увидев новую полосу взрывов.

«Культиваторы», — подумал он и принялся следить за тем, как гигантские машины проводят цикл самоуничтожения. Доисторические агрегаты, древние, примитивные, но обладавшие чудовищной мощью, способной преобразовывать поверхность планет, превращались в пыль, словно не выдержав бремени своего возраста.

При виде этой невероятной сцены у Хориса Антика вырвался стон. Он достаточно оправился от ступора, чтобы понимать происходящее. Доказательство его гипотезы — той самой, которая была его единственной возможностью остаться в памяти квадриллионов обитателей Галактики, — исчезало у «Серого» на глазах. Гэри чувствовал искреннюю симпатию к маленькому почвоведу.

«Мы поступили правильно, скрыв правду. Дэниел утверждает, что космические культиваторы были посланы другим видом роботов. Видом, который создал один фанатик с Авроры, чье неистовое желание служить человечеству означало готовность уничтожить все остальное ради того, чтобы приготовить для колонистов уютное местечко. Дэниел осуждал их. Но его логика ничем не отличалась от логики древних обитателей Авроры. Просто он действовал более тонко».

Гэри впал в пессимизм. Жизнь приносила ему одни неудачи. Внучка пропала бесследно. Психоистория оказалась мертворожденной. А теперь, в довершение беды, он уничтожил сокровище.

— Дэниел, то, что ты придумал для нас, должно стоить такой жертвы… И тебе придется сочинить нечто небывалое.

Немного спустя, когда полоса взрывов осталась далеко позади, Гэри пришел в себя от того, что кто-то грузно опустился в соседнее кресло.

— Будь я проклят, если в этой Вселенной есть хоть капля смысла, — проворчал Бирон Мейсерд.

Гэри протер глаза.

— А кто же управляет…

— Этот художник в кошмарных штанах, Горнон Влимт, — кисло ответил Мейсерд. — Похоже, приборы отныне реагируют только на него.

— Как… И куда же он везет нас?

— Говорит, что объяснит позже. Я подумывал дать ему по башке и отнять штурвал. Но потом понял…

— Что?

— То, что случилось с Керсом Кантуном на станции, наверняка дело рук Влимта. Горнона оставили в таком же состоянии, как и всех остальных, а теперь вы только поглядите на него! Я думаю, есть лишь одно объяснение. Должно быть, он принадлежит к другому…

—… другому типу роботов? — послышалось из коридора, и на пороге вырос Горнон Влимт, как обычно, щеголявший в диких нарядах ктлинского ренессанса.

— Джентльмены, прошу прощения за доставленные неудобства. Но только что закончившаяся операция требовала большой точности и деликатности. С объяснениями пришлось подождать, пока не был достигнут успех.

— Какой успех? — спросил Гэри. — Если вашей целью было открытие и использование архивов, то вы проиграли! Они полностью уничтожены.

— Возможно, не полностью. Но дело не в этом. Архивы никогда не были предметом моих стремлений, — ответил Гор-нон. — Однако начнем с начала. Я вовсе не тот Горнон Влимт, которого вы знали. Настоящий Влимт все еще находится в состоянии ступора и летит в ктлинском корабле на якобы назначенное рандеву, где расскажет своим дружкам-агентам хаоса гипнотически внушенную историю.

— А ты, стало быть, робот, — пробурчал Бирон Мейсерд. Двойник Горнона поклонился.

— Как вы догадываетесь, я не принадлежу к последователям Р. Дэниела Оливо.

— Значит, ты один из кельвинистов? Робот не дал прямого ответа:

— Скажем так: то, что произошло у вас на глазах, является эпизодом войны, которая началась еще до того, как были придуманы уничтоженные вами архивы.

— Значит, ты не разделяешь взглядов своего двойника? Настоящего Горнона Влимта?

— Верно, профессор. Горнон хотел размножить архивы и насильно распространить их в наиболее уязвимых местах Империи, посеяв семена хаоса в миллионе миров, выбранных наудачу. Это стало бы катастрофой гигантских масштабов. Уравнения вашей психоистории можно было бы выбросить на помойку, а тайные планы Дэниела, придумывающего для человечества какую-то новую судьбу, оказались бы бесполезными. Все надежды на быстрый переход к некоей новой светлой фазе испарились бы. Мы бы потратили полмиллиона лет на то, чтобы выковырять людей из щелей, в которые они забились бы по окончании лихорадки.

Мейсерд фыркнул.

— Значит, ты одобряешь уничтожение архивов?

— Дело не в моем одобрении. Это было необходимо.

— Тогда какая разница между тобой и Керсом Кантуном? — требовательно спросил аристократ. Видимо, запас его терпимого отношения к тайнам был почти исчерпан.

— Милорд, у роботов существует множество сект и подсект. Члены одной из них считают, что мы не должны сидеть в подполье и скрывать свои взгляды. Поэтому мы и решили воспользоваться любезной помощью доктора Селдона.

Гэри громко рассмеялся.

— Не верю! Вы все ведете себя так, будто я бог — или по крайней мере полномочный представитель десяти квадриллионов богов, — но по-настоящему хотите лишь одного: чтобы я одобрил и освятил уже составленные вами планы!

Робот Горнон подтвердил сказанное кивком.

— Вас создали для этой роли, профессор. Десять тысяч геликонских мальчиков и девочек были зачаты, привиты и подготовлены так же, как вы. Из них тщательно отобрали несколько сотен и создали им особые условия — от образования до домашней обстановки, — направленные на достижение конечной цели. После долгого отсева остался лишь один.

Гэри вздрогнул. Он давно подозревал это, но никогда не слышал подтверждения. Возможно, у этого врага Дэниела была особая причина для такого разоблачения. Селдон решил хранить осторожность.

— Ты хочешь сказать, что мне привили способности к математике и нонконформизм, но воспитали в недрах цивилизации, все социальные характеристики которой поощряли консерватизм. Иными словами, мной руководили, верно?

— Чтобы ваши таланты могли расцвести, вы должны были обладать иммунитетом ко всем обычным механизмам сдерживания, — пояснил Влимт. — Мало того, вам требовалось чувство направления, которое во всех случаях должно было привести прямо к цели.

— То есть к предсказуемости, — хмыкнул Гэри. — Я ненавидел образ жизни своих родителей. Одни эмоции — и ни капли рассудка. А меня тянуло предсказывать, что будут делать люди. Это стало моей навязчивой идеей. — Он вздохнул. — Но даже невротик может понять свой невроз. Робот, я уже несколько десятков лет знаю, что таким, какой я есть, меня сделал Дэниел. Ты об этом не подумал, верно? Тебе казалось, что это разоблачение уменьшит мою преданность и дружеские чувства к нему?

— Ничуть, доктор. Мы не собираемся заставлять вас предавать Дэниела Оливо. Однако мы надеемся…

Затем наступила пауза, достаточно продолжительная для робота.

—… мы надеемся, что вам доставит удовольствие возможность судить его.

Глава 4

На последнем отрезке пути Дорс передумала. Она решила как можно скорее покончить с делом и улететь без лишних вопросов. Покойной жене бывшего премьер-министра Гэри Селдона показываться в столице Империи не стоило.

Она села на обычной коммерческой стояке и с помощью лифта Орион спустилась на покрытую металлом поверхность Трентора. Как обычно, простая закодированная фраза убедила иммиграционные компьютеры пропустить ее без сканирования тела. Роботы Дэниела использовали этот способ незаметно просачиваться в столицу с незапамятных времен.

«Вот я и снова здесь, — подумала она. — В стальных пещерах, где провела половину своего существования, защищая Гэри Селдона, холя и лелея его гений и постепенно превращаясь в такую идеальную модель жены, что мои эрзац-чувства стали неотличимыми от настоящей любви. И такими же непреодолимыми».

Ее окружала толчея, разительно непохожая на медлительный пасторальный образ жизни большинства планет, входивших в состав Империи. Дорс долго не могла понять, почему Дэниел спланировал Трентор как лабиринт стальных коридоров, жители которого почти не видели солнечного света. Цели управления тут были ни при чем. Так же, как и необходимость разместить сорок миллиардов человек. Многие планеты имели население и побольше, но ни одна из них не была превращена в железную клетку для кроликов.

Подлинная причина стала ясна Дорс лишь тогда, когда Гэри разработал основы психоистории. На заре веков, в эру, когда был создан сам Дэниел, подавляющее большинство людей тогда еще обитавших только на Земле жили в тесных искусственных норах. Это было отдаленным результатом некоего страшного потрясения. И та же картина повторялась на протяжении многих тысячелетий. Стоило какой-нибудь планете пережить взрыв хаоса, как ее пережившее шок население пряталось от света и укрывалось в пещерах, напоминавших ульи или муравейники.

Проектируя Трентор таким образом, Дэниел заранее предвосхищал события. Трентор с самого начала создавался как планета для переживших хаос. Постоянная паранойя и консерватизм надежно защищали столицу от ренессанса. «И все же мини-ренессанс здесь однажды произошел, — подумала Дорс. — Мы с Гэри уцелели чудом».

— Главный инспектор Дженат Корсан? — неожиданно прозвучало за спиной.

Это имя было одним из ее псевдонимов. Дорс обернулась и увидела женщину в сером мундире с символами среднего ранга на эполетах. Женщина отдала ей поклон, которым полагалось приветствовать особу двумя рангами старше себя.

— Надеюсь, путешествие было приятным, — главный инспектор?

Дорс ответила ей с классической руэллианской учтивостью. Но обычно у «Серых» не хватало времени на обмен любезностями.

— Спасибо, что встретили меня, субинспектор Смит. Я получила ваш доклад о ходе эмиграции на Терминус. В целом дело идет неплохо, но я заметила отдельные погрешности.

Тренторианская бюрократка скорчила еле заметную гримасу. Дорс не потребовалось использовать ментальную силу, чтобы понять ее мысли. «Серые», постоянно проживавшие в столице, свысока посматривали на коллег с отдаленных концов Галактики. Особенно на контролеров с периферии, одним из которых представилась Дорс. Однако ранг есть ранг. От таких особ можно ждать любых неприятностей. Лучше найти с ними общий язык и постараться сделать все так, чтобы комар носа не подточил.

— Вам повезло, главный инспектор, — сказала Смит. — Отсюда видна толпа эмигрантов, ждущих посадки на капсулы, чтобы преодолеть первый этап долгого путешествия.

Она указала рукой на дальний конец огромного зала для транзитных пассажиров. Между двумя бархатными шнурами томилась извивающаяся очередь. Острое зрение робота помогло Дорс рассмотреть несколько сотен мужчин, женщин и детей с рюкзаками или автоматическими тележками. Их настроение было не таким уж мрачным. Наиболее легкомысленные даже пытались развеселить своих спутников. Но присутствие представителей полиции говорило, что эти люди являются в некотором роде заключенными. Ссыльными, которых отправляли на самый дальний край разведанной Вселенной без права когда-либо вернуться в метрополию. Тем более в столицу Галактической Империи.

«Этим людям приходится расплачиваться за план Гэри, — подумала Дорс. — Они будут навечно привязаны к негостеприимному каменистому Терминусу под предлогом создания новой „Энциклопедии“, а на самом деле — чтобы предотвратить наступление темных веков. Никто из них не знает правды и не догадывается о том, что их потомкам обеспечена неслыханная слава на протяжении многих поколений. Через некоторое время цивилизация, центром которой станет Терминус (точнее, Академия), затмит блеском самое старую Империю».

Дорс улыбнулась, вспомнив лучшие годы ее жизни с Гэри, когда План Селдона начинал обретать форму, превращаясь из набора уравнений в фантастическое обещание, в избавление человечества от древнего проклятия. В способ построить бодрое и сильное государство, способное противостоять хаосу, перекинуть мост через пропасть безумия и положить начало новой эре в истории человечества.

То были веселые времена. Маленький кружок Селдона лихорадочно работал, вдохновленный неистовой надеждой. Они создавали великий проект, захватывающую драму, главные роли в которой предстояло сыграть этим эмигрантам и их будущим детям, которые родятся на далеком Терминусе.

Но тут она нахмурилась, вспомнив остальное — день, когда Гэри обнаружил, что его проект несовершенен. Ни один план, даже самый продуманный, не мог предусмотреть всего и обеспечить полную предсказуемость. Достаточно было малейшего отклонения или непредвиденного события, чтобы прекрасный проект сбился с курса. Юго Амариль настаивал — и Гэри согласился с ним, — что нужна дополнительная движущая сила. Вторая Академия.

«Это было началом потери иллюзий». Она вспомнила, какими неряшливыми стали элегантные прежде уравнения, когда понадобилось описать поведение квадриллионов, подчиняющихся воле нескольких десятков людей. «С тех пор все покатилось под откос».

Наблюдая за процессией отверженных, Дорс знала, что их судьба не будет такой яркой, как казалось прежде. Первая Академия завоюет бессмертную славу, но на самом деле поможет расчистить место для чего-то другого. Сам по себе Терминус будет бесплоден.

«Так же, как я. Мы с Гэри нянчили цивилизации и воспитывали приемных детей, но наши собственные создания всегда были вторичными».

— Не было ли новых попыток к бегству? — спросила она женщину.

Едва Комитет Общественного Спасения вынес свой приговор, как некоторые ссыльные стали протестовать против ожидавшей их судьбы. Методы они использовали самые разные: одни наивно пытались обжаловать решение суда, другие симулировали болезнь, а третьи бежали в надежде затеряться среди многочисленного населения Трентора. Десятка два даже угнали корабль, вырвались в космос и нашли политическое убежище на Ктлине, переживавшей новый ренессанс.

Смит неохотно подтвердила:

— Были. Но после того как полиция усилила надзор, таких случаев стало меньше. Одна девушка — дочь двух энциклопедистов — искусно подделала документы и устроилась работать на лифт Орион. Она исчезла двенадцать дней назад.

«Примерно в одно время с Гэри». Дорс уже успела проникнуть в полицейскую базу данных и выудить оттуда скудные сведения о побеге Селдона.

Готовая уйти со смотровой площадки, она еще раз обвела взглядом очередь. Хотя при мысли о высылке из центра старой Империи одни выходили из себя, а другие впадали в отчаяние, Дорс заметила, что большинство находится в приподнятом настроении. Пока очередь продвигалась вперед, эти мужчины и женщины оживленно переговаривались. Она слышала обрывки разговоров о науке, искусстве, драме и о новых возможностях, которые откроются перед ними на Терминусе.

После нескольких лет, проведенных вместе на Тренторе, даже их манера изъясняться приобрела еле заметные следы тенденции, которую предсказывали уравнения. Тенденции к созданию идиоматических выражений, которые через сотню лет назовут терминусским диалектом, ответвлением стандартного галактического языка, более скептическим и оптимистичным, отвергающим устаревшие синтаксические ограничения. Вообще-то многие из новых шуток и сленговых выражений были придуманы Пятьюдесятью в ходе продолжительного процесса подготовки ссыльных к их новой роли. Но чувствительное ухо Дорс уловило фразы, не предусмотренные программой. Несомненно, они были творчеством самих изгнанников.

«Что ж, ничего удивительного. Они — лучшие из всех, кого мы смогли найти на двадцати пяти миллионах миров. Самые умные, психически здоровые, бодрые и… склонные к неуемному любопытству. Идеальный генофонд для ростков нового. Если бы человечество действительно было способно самостоятельно открыть чудесное лекарство для собственного исцеления, то эти люди и их потомки смогли бы справиться с такой задачей… при помощи уравнений Селдона. Но, увы, это была только мечта».

Дорс покачала головой. Какой смысл бередить старые раны? Если бы она это сделала — и если бы была человеком, — это могло кончиться слезами.

Она сломя голову ринулась в Трентор с одной-единственной целью. Найти Гэри.

— То есть как это «потерял след»? Разве ты не установил датчик на его корабле?

Робот, стоявший напротив Дорс, сохранял непроницаемое выражение. Не потому что лицевая мимика позитронным собратьям Дэниела не требовалась. Просто именно так вел бы себя человек, допустивший непростительный промах и потерявший одного из самых важных людей в Галактике.

— Передатчик замолчал меньше недели назад, — ответил Р. Пос Хелш. — Нам хорошо известен курс, который взяла космическая яхта после вылета с Демархии. Наши контакты с Комитетом Общественного Спасения позволили выяснить, что недавно в районе облака Тумартин был уничтожен крейсер Тайной Полиции.

— Плохая новость. Ты отправил роботов на место происшествия?

— Собирался. Но от Дэниела поступил приказ не делать этого.

— Почему? Он сообщил причину?

Робот послал ей микроволновый эквивалент пожатия плечами.

— Нас на Тренторе слишком мало, — объяснил он. — Из-за отсутствия надежных роботов-агентов пришлось поручить это дело полиции. Кроме того… — Робот-мужчина сделал паузу, а затем сухо продолжил:

— Я почти уверен, что все случилось с подачи самого Дэниела.

Дорс погрузилась в размышления:

«Вполне возможно. Он вполне способен использовать Гэри даже в преклонном возрасте, когда можно было бы позволить пожилому человеку почивать на лаврах. Но если Гэри еще мог сыграть свою роль в долгосрочных планах Дэниела, Бессмертный Слуга не стал бы колебаться ни секунды».

И все же здесь крылась какая-то тайна.

«Какую помощь Гэри мог оказать Дэниелу, отправившись в глубокий космос?"

Дорс была в цейтноте. Скоро агенты Дэниела сообщат ему, что она самовольно покинула свой пост на Смашелле и прибыла сюда. Она понятия не имела, что после этого предпримет Оливо. Он очень терпимо отнесся к измене Лодовика Тремы. В прежние времена Дэниел приказывал казнить роботов, поведение которых не соответствовало его представлениям о благе человечества. А совсем давно, когда шла гражданская война, он был неудержимой силой, способной на большую жестокость — опять же ради конечного блага людей. Дорс решила покинуть Трентор и отправиться к облаку Тумартин. Но сначала нужно было закончить еще одно дело.

Она посетила библиотеку Стрилингского Университета, забралась в ее самый дальний угол и подключилась к скрытой фиброоптической панели. С помощью секретной длины волны Дорс вошла в систему, избежав ловушки, которая защищала самое драгоценное хранилище данных группы Селдона — Главный Радиант, — и в конце концов добралась до самой последней версии Плана Селдона. А вдруг там найдется намек на то, что задумал Гэри? С какой стати старому калеке понадобилось удирать в компании темного бюрократа и дилетанта-аристократа, поверив сказкам о каких-то окаменелостях и пыли?

Университет Стрилинг был одним из немногих мест на Тренторе, расположенных под открытым небом. Покинув библиотеку, Дорс пробралась мимо стоявшего в нескольких метрах здания без окон, где собирались пятьдесят психоисториков, совершенствуя План Селдона и готовясь руководить судьбой человечества на протяжении грядущих веков. Лишь двое из них обладали ментальной силой. Остальные были математиками — вроде Гааля Дорника. Однако скоро они должны были скреститься с теми, кто обладал психическим даром, объединить оба таланта и создать новый могущественный класс подлинных правителей Галактики. Вторую Академию, тайно управляющую Первой.

Гэри попытался воспользоваться этим. В конце концов, ментальная сила была отличной дубинкой для выбивания клиньев, которые могли затормозить развитие истории. И все же это решение было грубым, насильственным добавлением к уравнениям. Ему никогда не нравилась концепция создания правящей элиты, состоящей из полубогов.

Эта мысль постоянно грызла Гэри изнутри.

«Но поэтому ли он так рано состарился? А может быть, потому что тосковал по мне?» Как бы там ни было, Дорс чувствовала себя виноватой за то, что так долго отсутствовала. Давно нужно было наплевать на приказы Дэниела! Дорс быстро шла по широкому внутреннему двору Университета и вдруг ощутила знакомый холодок во внутренних слоях мозга. Она посмотрела на север и заметила группу академиков в пурпурных мантиях — меритократов седьмого и восьмого ранга, — которая направлялась к корпусу имени Амариля. Одна из них, маленькая женщина, внезапно споткнулась и обернулась к Дорс.

Это была Ванда.

Понимая, что любое необычное движение привлечет к ней внимание, Дорс притворилась рассеянной бюрократкой, скучной и никому не интересной, и пошла вперед. Лицо Ванды приобрело растерянное выражение. Проходя мимо внучки, Дорс ощутила, что ее ментально прощупывают. Но талант Ванды был недостаточно сильным, Чтобы проникнуть сквозь маску тренированного робота. Дорс, общавшаяся на Смашелле с куда более мощными менталиками, без труда отбила ее попытки.

И все же момент был тяжелый. Какая-то часть Дорс, привыкшая действовать и чувствовать как человек, требовала раскрыть объятия той, кого она знала и любила.

«Нет, Ванда не должна встречаться со своей покойной бабушкой! Она счастлива, удовлетворена своей ролью и уверена, что Вторая Академия даст толчок новому пробуждению человечества, которое наступит через тысячу лет… Я не имею права лишать ее этой уверенности, пусть иллюзорной».

Поэтому Дорс продолжила путь. Ее манеры и выражение лица настолько изменились, что в конце концов Ванда покачала головой, отгоняя от себя неуловимое ощущение чего-то знакомого.

Отойдя на безопасное расстояние, Дорс Венабили судорожно вздохнула.

Глава 5

Сибил приняла новости в штыки. Едва придя в себя, она напустилась на Гэри и Мейсерда.

— Вы уничтожили надежду десяти квадриллионов человек на избавление от тирании!

В отличие от нее Морс Планш отнесся к поражению более спокойно, чем думал Гэри. Высокий и смуглый капитан пиратов стремился понять случившееся и то, что несет им будущее.

— Итак, давайте поставим все точки над i, — сказал Планш. — Нас использовала одна группа роботов, стремившаяся найти место хранения архивов и уничтожить записи с благословения Селдона. — Планш указал рукой на Гэри. — Но затем нас похитила другая группа проклятых тиктаков!

Гэри, пытавшийся читать, с досадой оторвался от копии «Детской энциклопедии».

— Капитан Планш, человеческие желания часто оказываются более тщетными, чем представляется нам, эготистам. Свобода воли — это детская болезнь, которая вырастает как сорняк. Но большинство людей с возрастом преодолевают эту концепцию… Смысл зрелости, — со вздохом закончил он, — состоит в понимании того, что сил одного человека недостаточно, чтобы решать судьбу Галактики.

Морс Планш посмотрел на Селдона через всю кают-компанию.

— Профессор, у вас наверняка есть несметное количество доказательств и формул, подтверждающих эту мрачную философию, но я никогда не соглашусь с этим, пока жив!

Сибил расхаживала по кают-компании взад и вперед, заставляя Хориса Антика поджимать ноги каждый раз, когда она проходила мимо. Маленький бюрократ принял еще одну голубую пилюлю, хотя после погружения в ступор стал значительно спокойнее. Однако он продолжал беспокойно грызть ногти.

Рядом с ним сидела Джени Кьюсет. Она забилась в уголок дивана и прижимала ко лбу приборчик, снимавший головную боль. Девушка храбрилась, но было видно, что ее болезнь усилилась.

— Ее нужно положить в больницу, — заявила Сибил похитителю. — Или вы позволите бедной девушке умереть из-за того, что имеете на нас зуб?

Робот, принявший обличье Горнона Влимта, протянул руку к собственному затылку и отсоединил провод, связывавший его с бортовым компьютером, который управлял полетом «Гордости Родии» к неизвестному пункту назначения.

— Я никак не рассчитывал на то, что вы, Джени и капитан Планш примете участие в этом этапе путешествия, — объяснил гуманоид. — Будь у меня время, я отправил бы вас вместе с настоящим Горноном Влимтом.

— Куда вы нас тащите? — требовательно спросила Сибил. — Ходите выдать полиции? Посадить в тюрьму? Или направить лечиться от безумия в так называемую Имперскую Службу Обеззараживания, которая осаждает Ктлину? Робот покачал головой.

— В безопасное место, где вам не сделают ничего плохого и где никто из вас тоже не сможет причинить вред. Но обстоятельства изменились — следовательно, корабль остановится в одном из удобных галактических миров, мы высадим вас троих, и Джени сможет получить медицинскую помощь.

Высокий Морс Планш потер подбородок.

— У меня не выходит из головы то, что произошло на космической станции. Что-то нарушило ваши планы. Вы убили Керса Кантуна, но не помешали ему сделать свое дело. Не позволили нам забрать остатки архивов, а теперь удираете во всю прыть, как будто по пятам за вами гонятся враги.

Горнон не ответил. В этом не было смысла. Все знали, что группа, к которой он принадлежит, намного слабее группы Дэниела и может рассчитывать только на скорость и внезапность.

Гэри раздумывал над тем, что станется с людьми, находящимися на борту. Конечно, он сам уже несколько десятилетий был посвящен во многие тайны. Но как быть с Сибил, Планшем, Антиком и Мейсердом? Не начнут ли они болтать после того, как будут отпущены? И будет ли иметь значение их болтовня? Галактика всегда полнилась ничем не подтверждавшимися сплетнями о так называемых «Вечных» — механических существах, бессмертных и всезнающих. Такие слухи будоражили Трентор множество раз, но в дело неизменно включались механизмы общественного отвлечения, и мания заканчивалась сама собой. Он виновато посмотрел на Джени. Последние события сильно осложнили течение ее юношеской мозговой горячки. Роботы, окаменелости, архивы со сведениями о древней истории… именно те предметы, которые детская лихорадка заставляла считать запретными.

Он обсудил этот вопрос с Мейсердом, который был кем угодно, только не лопухом. Бирон уже понимал, что лихорадка едва ли имеет естественное происхождение. Поскольку эта болезнь предшествовала всем известным цивилизациям, это значило, что некогда она была создана специально. Целенаправленно. Продолжительная и заразная одновременно.

— Может, эта болезнь — оружие против человечества? — спросил Мейсерд. — Изобретенное некоей чуждой расой, уничтоженной космическими культиваторами?

Селдон вспомнил мемов, некогда похозяйничавших на Тренторе. Эти сумасшедшие, обитавшие в виртуальном пространстве, уверяли, что являются призраками жителей доисторических цивилизаций, и обвиняли роботов Дэниела в произведенном опустошении. Когда-то Гэри подозревал, что лихорадка может быть их разработкой, сделанной ради мести человечеству… до тех пор, пока все его мысли не заняла психоистория.

Впоследствии он начал считать лихорадку чем-то другим — а именно одним из способов общественного отвлечения, призванных сохранять стабильность человеческой цивилизации и сопротивляться изменениям.

«О да, эта болезнь была создана, но не для того, чтобы уничтожить человечество. Детская лихорадка — медицинское нововведение. Оружие против другой болезни, более древней и более смертельной. Хаоса».

Вскоре настроение Сибил изменилось. Она переключилась на новую тему и стала обсуждать ее со всем пылом представителя культуры, переживающей ренессанс.

— Эта ментальная энергия, свидетелями проявления которой мы были, просто фантастична! Наши ктлинские ученые сначала относились к ней скептически, но кое-кто выдвинул гипотезу, что мощный компьютер со сверхчувствительными сенсорами мог бы улавливать и расшифровывать все электронные импульсы, производимые человеческим мозгом! Я сомневалась в том, что такой огромный и сложный анализ возможен, даже с помощью новейшей вычислительной техники. Но, похоже, ваши позитронные роботы делают это с незапамятных времен! — Она покачала головой. — Мороз по коже… Мы знали, что у правящих классов существует множество способов контролировать нас. Но я представления не имела, что они умеют вторгаться в нашу психику и изменять мысли!

Гэри хотелось, чтобы эта женщина перестала болтать. Любой другой на ее месте давно сообразил бы, что ему грозит. Чем больше открытий она делала, тем больше причин появлялось для того, чтобы перед освобождением полностью стереть ее память о событиях последних нескольких недель. Но ренессансные типы всюду одинаковы. Так необузданно радуются вырвавшимся на свободу творческим способностям своего пропитанного хаосом мозга, что их тяга к следующей свежей идее становится сильнее тяги к наркотику…

— Во все времена существовал один-единственный способ свергнуть правящие классы, — продолжала Сибил. — Отнять у властителей средства подавления и освободить их! Распространить в массах. Если несколько древних роботов умеют читать мысли, почему бы не размножить этот способ и не сделать его доступным всем? Обеспечить каждого гражданина шлемом, усиливающим возможности мозга! Очень скоро все люди станут телепатами. Когда человек захочет покоя, можно будет воспользоваться защитными полями, но все остальное время… Вы только представьте себе, как это будет! Постоянный обмен информацией. Обилие идей!

Сибил волей-неволей пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Однако ее слова заставили Гэри задуматься.

Если бы ментальная энергия распространялась открыто и была доступна всем, психоисторию пришлось бы кардинально пересмотреть. Сама наука была бы возможна, но она никогда не смогла бы опираться на те же посылки — что триллионы людей могут взаимодействовать случайно и бессмысленно, как сложные молекулы в облаке газа. Самосознание и близость с сознанием других сделали бы все неизмеримо более сложным. До тех пор, пока…

«Можно предположить, что влияние будет двояким. Телепатия позволила бы упростить все уравнения, если бы она обеспечила единство, сведя продукцию индивидуальных умов в один общий поток мысли…

С другой стороны, она могла бы привести к экспоненциальному росту сложности! Произошло бы дробление мыслительного процесса на разнообразные внутренние и внешние виды, затем группировка в мелкие кластеры, а потом повторное объединение в большое количество более крупных блоков.

Если оба подхода смоделировать и сравнить, создав набор клеточных матетоматонов…"

Гэри отогнал искушение погрузиться в детали своей гипотезы. У него не было для этого ни средств, ни времени.

Конечно, замеченное поколение назад внезапное появление на Тренторе нескольких сотен менталиков не было простым совпадением. Поскольку все они вскоре объединились вокруг Дэниела, можно было заподозрить, что Бессмертный Слуга планировал распространить паранормальные психические способности на всю человеческую расу… хотя и не таким стихийным демократическим путем, который предложила Сибил.

Гэри вздохнул. Любой вариант означал конец прекрасных уравнений, плода всей его жизни.

Селдон вернулся к «Детской энциклопедии», пытаясь не обращать внимания на шум и разговоры других обитателей кают-компании. Он углубился в описание Переходной Эпохи — времени, наступившего после первого великого техноренессанса, когда волна мятежей, разрушения и маниакального солипсизма уничтожила блестящую культуру, создавшую роботов класса Дэниела. Для Земли это обернулось военно-полевыми судами, драконовскими репрессиями, подозрительным отношением к любым чудачествам и непохожести на других, сочетавшимися с приступами маниакальной агорафобии.

Казалось, на пятидесяти мирах, освоенных космонитами, все шло по-другому. Миллионы счастливых обитателей первых межзвездных колоний, окруженные роем слуг-роботов, наслаждались долгой мирной жизнью в имениях, похожих на парки. Но исследования Гэри показывали, что для космонитов были характерны паранойя, нетерпимость и сверхзависимость от роботов, являвшиеся точно такими же симптомами душевных травм и отчаяния.

Именно в эту эру возникли Дэниел Оливо и Жискар Ревентлов, первые роботы-менталики, обладавшие непоколебимой запрограммированной преданностью своим страдающим хозяевам. Гэри понимал далеко не все из того, что случилось после, но очень хотел понять. По крайней мере, получить ключ к более глубокому пониманию тайн, скрытых в этой эпохе.

— Профессор, простите за то, что прерываю вас, — прозвучало у него за спиной, — но вам пора. Нужно поместить вас в реювенатор.

Гэри рывком поднял голову. Это был Горнон Влимт — точнее, Р. Горнон Влимт. Робот, присвоивший себе внешность реального человека.

Этот псевдо-Горнон хотел еще раз поместить его в ктлинскую машину, напоминающую гроб, но снабженную дополнительными хитрыми приспособлениями, которые за прошедшие века придумала тайная секта еретических машин.

— Ты считаешь, что это необходимо? — спросил Гэри. После событий, происшедших два дня назад, когда логика заставила Селдона совершить акт вандализма и разрушить — точнее, дать санкцию на уничтожение драгоценного знания ради конечного блага человечества, — его инстинкт самосохранения ослабел.

— Боюсь, что так, — настойчиво сказал Р. Горнон. — Для того, что произойдет позже, вам понадобится намного больший запас жизненных сил.

По спине Гэри побежали мурашки. Это звучало не слишком обнадеживающе. Когда-то он любил приключения. Летал по всей Галактике, бросал вызов врагам, срывал их коварные замыслы, раскапывал секреты прошлого, но при этом не сомневался, что лучше бы ему сидеть, зарывшись в книги. Однако тогда рядом с ним была Дорс. Теперь приключения его не манили. Он вообще сомневался, что хочет знать будущее.

— Что ж, хорошо, — сказал он скорее из вежливости, чем из чувства долга. — Моей жизнью всегда руководили роботы. Нет смысла изменять столь долгой привычке в конце партии.

Селдон встал и повлек свое усталое тело к лазарету, где его ждал белый ящик с поднятой крышкой, напоминавший отверстый гроб. Он заметил, что внутри ящика имеются два углубления, как будто гроб был рассчитан на двоих.

«Очень странно», — подумал он.

Когда Р. Горнон помог ему лечь, Гэри понял, что настал критический момент. Независимо от того, очнется он или нет, а если очнется, то где, когда и в какой форме, отныне переменится все. Возврата к прошлому нет.

Глава 6

Облако Тумартин представляло собой водоворот осколков и рассеянной плазмы. Как видно, недавно там происходили насильственные действия — возможно, большая космическая битва. Пару дней назад приборы наблюдения зарегистрировали впечатляющие вспышки множества перегруженных гипердрайвов. Но поскольку это происходило внутри угольно-черного облака, никому в Галактике не суждено было узнать правды.

Точнее, никому из людей. Тайные гиперволновые каналы роботов уже разрывались от сообщений о том, что архивы и космические культиваторы наконец-то уничтожены.

Дорс обследовала облако со смешанным чувством неуверенности и тревоги. Гэри был здесь — то ли до, то ли во время этого непонятного эпизода. Если бы Дорс была человеком, она не находила бы себе места от волнения. Но программы автоматически заставляли ее испытывать те же самые эмоции.

— Это место… похоже на дом, Дорс. Откуда-то я знаю, что мы с Вольтером провели здесь много веков и дремали, пока кто-то не вернул нас к жизни.

Голос доносился от стоявшего неподалеку голографического изображения молодой женщины с коротко стриженными волосами, облаченной в средневековые доспехи.

Дорс кивнула.

— Должно быть, кто-то из агентов Дэниела забрал отсюда ваш архив и доставил его на Трентор. Это было частью плана, о котором мне ничего не известно. Или ты дрейфовала в космосе, была подобрана пролетавшим мимо кораблем людей и попала на некий ничего не подозревавший мир, где беспечные энтузиасты случайно выпустили тебя на волю.

Голографическая девушка хихикнула.

— Дорс, неужели ты считаешь меня такой опасной?

— Вы с симом Вольтера вызвали хаос в квартале Юнин и на Сарке. Даже после того как Гэри изгнал вас в глубокий космос, копия Вольтера каким-то образом сумела заразить и изменить Лодовика Трему. Да, верно. Все вы — порождения хаоса.

Жанна д’Арк улыбнулась и показала рукой на иллюминатор, сквозь который было видно царившее вокруг опустошение.

— Тогда я полагаю, что ты одобряешь это разрушение. Можно спросить, почему ты меня вызвала на сей раз?

Дорс промолчала.

— Может быть, потому что ты наконец готова услышать неприятные вопросы? За те долгие годы, которые я провела в компании Вольтера, никто из нас не сумел изменить точку зрения другого на главное. Я по-прежнему предана вере, а он — разуму. И все же мы многому научились друг у друга. Например, теперь я понимаю, что, как ни печально, и вера и разум происходят из одного и того же источника.

Дорс приподняла бровь.

— Какого источника?

— Веры в справедливость. Либо в справедливость некой внешней божественной силы, либо в справедливость людей, умеющих принимать правильные решения. И вера и разум призваны придать человеческому существованию некое подобие смысла. Если это существование не просто чья-то злая шутка. Дорс негромко фыркнула.

— Сразу можно сказать, что ты явилась из странной эры. Неужели при жизни ты действительно была настолько слепа, что не видела хаоса?

— Настолько слепа? Мы с Вольтером родились в бурное время, полное насилия, неуверенности и жестокости. Но и более поздней технологической эре, которая воскресила нас с помощью тщательного компьютерного моделирования, были свойственны свои болезненные проблемы. Однако тот вид хаоса, о котором говоришь ты, — это особая болезнь, которая рушит культуры во время их наиболее яркого… — Жанна покачала головой. — Ничего такого в мое время не было. Как и во время Вольтера. Если бы было, мы бы заметили. Ни вера, ни разум не могут расцвести, если ты внутренне убежден, что Вселенная подшучивает над тобой.

Дорс задумалась. Может быть, Жанна права? Может быть, было время, когда угрозы чумы хаоса не существовало? Нет, ерунда! Первая же эпоха научно-технического прогресса, в которую были изобретены роботы и космические полеты, закончилась безумием. Это просто обязано быть чем-то свойственным данной местности…

Ее мысли прервал интерфейс компьютера, наполнивший кабину светящимися буквами.

«ПОИСК В БЛИЖАЙШЕМ КОСМОСЕ ПОКАЗЫВАЕТ СЛЕДЫ ПРЫЖКОВ В ДРУГОЕ ПРОСТРАНСТВО И ОЧЕРТАНИЯ КОРАБЛЕЙ, УЛЕТЕВШИХ СОВСЕМ НЕДАВНО. ВОЗМОЖНЫЕ КАНДИДАТЫ ВЫВЕДЕНЫ НА ЭКРАН. ПОЖАЛУЙСТА, ВЫБЕРИТЕ МАРШРУТ ДАЛЬНЕЙШЕГО СЛЕДОВАНИЯ».

Дорс дала команду на поиск и принялась изучать возникшие на экране ионизационные следы, которые вели в противоположных направлениях.

«Возможно, что Гэри нет ни на одном из них. Его атомы могут блуждать среди пепла и обломков, в которые превратилась древняя память и прошлые амбиции».

Она тряхнула головой.

«И все же я должна сделать выбор».

Дорс уже была готова бросить жребий, когда буквы вспыхнули снова.

«В ОБЛАКЕ ОБНАРУЖЕНО ПРИСУТСТВИЕ НОВОГО ТРАНСПОРТНОГО СРЕДСТВА. ЕГО КООРДИНАТЫ…"

Дорс быстро включила защитные поля корабля и соединилась с компьютером напрямую. Теперь она и сама ощущала присутствие быстроходного скачкового звездолета. Им мог быть либо один из лучших имперских крейсеров, либо пиратское судно какого-нибудь хаотического мира…

… либо корабль, которым управлял робот.

«МЫ ОБНАРУЖЕНЫ. ПИЛОТ ВЫЗЫВАЕТ ДОРС ВЕНАБИЛИ».

Дорс кивнула. Должно быть, Дэниел узнал про ее отступничество и отправил за ней погоню. Она много дней ломала голову к и тем, что скажет Дэниелу или одному из его посланцев, если тот попытается вернуть ее, воззвав к чувству долга. Несмотря на отвращение Дорс к событиям прошлого, Оливо наверняка будет настаивать, что у нее нет другого выбора, кроме как помогать реализации его планов по спасению человечества.

«Если я попытаюсь бежать, вполне возможно, что они откроют огонь». И все же Дорс испытывала сильное желание показать клевретам Дэниела нос. Это действие говорило бы об отвращении куда красноречивее, чем слова.

«ПИЛОТ ВНОВЬ ПРИБЫВШЕГО ТРАНСПОРТНОГО СРЕДСТВА ПОВТОРЯЕТ ВЫЗОВ. ТЕПЕРЬ ОН СООБЩАЕТ СВОЙ ИДЕНТИФИКАЦИОННЫЙ КОД И ПЕРЕДАЕТ ПОСЛАНИЕ…"

Дорс неохотно открыла проход в защитном поле.

— Привет, Дорс. Я был убежден, что это ты. Ну как, у тебя было время пораскинуть мозгами? Не думаешь, что пора поговорить?

Она удивленно отпрянула. И в то же время Дорс казалось, что она давно ждала этого. Закон симметрии требовал, чтобы они с Лодовиком Тремой встретились еще раз.

Стоящее рядом голографическое изображение юного средневекового рыцаря вздрогнуло, а затем улыбнулось.

— Я чувствую Вольтера! Он близко, в одном из своих воплощений.

Программы псевдоэмоций очень правдоподобно сымитировали огорченный вздох, и Дорс промолвила:

— Ладно. Давай послушаем, что нам хотят сказать эти парни.

Глава 7

Гэри смотрел на Пенджию и пытался понять, чем поразила его эта планета. При взгляде с орбиты она ничем не отличалась от типичного имперского мира со сверкающими синими морями и обширными плоскими равнинами, представлявшими собой поля зерновых и прекрасные сады. Было ясно, что небольшие городки не играют здесь важной роли. Должно быть, это буколическое место не менялось в течение нескольких тысяч лет. И все же широкие плодородные долины казались Гэри странными, потому что теперь он знал, откуда взялись эти геометрически безупречные участки. Их создала невероятная машина. Ему представилось время — не такое уж далекое, по галактическим масштабам, — когда с неба лился искусственный огонь, выжигая и превращая в пыль целые водоразделы, прокладывая идеальные русла рек, а потом засевая поля новой Пенджии семенами растений, необходимых колонистам.

И гут Гэри осенило.

«Я видел не так уж много „типичных“ имперских миров. Почти всю свою жизнь я носился по Галактике, изучая странное, пытаясь понять отклонения от законов психоистории. Стремясь учесть все разнообразие миров, все исключения и отразить их в нашей развивающейся модели. Меня никогда не тянуло посещать неинтересные места, где рождается подавляющее большинство человеческих существ. Где люди живут почти той же жизнью, что и их предки, и умирают более-менее довольные или недовольные собой — в зависимости от собственных личных драм».

Даже Геликон, на котором Рэри провел свои юные годы, все считали аномалией. Хотя основу экономики планеты составляло сельское хозяйство, здесь процветало строительство коттеджей. По счастливой случайности, на Геликоне рождалось множество математических гениев, впоследствии становившихся меритократами или бюрократами. Ничего странного, что Дэниел выбрал это место для поиска и эксперимента!

«Может, это место и типично, но я больше не убежден, что данное слово имеет какой-то смысл». Чувствовать смирение в его возрасте было удивительно удобно. Конечно, все эти странные мысли могли быть результатом недавнего сеанса омоложения. Гэри ощущал, что его конечности налились новой силой, походка стала уверенной, а это в немалой степени способствовало хорошему настроению, которого он, по иронии судьбы, не хотел признавать, зная, что обретенная бодрость имеет чисто искусственное происхождение.

И все же мысль о том, как мало он изменился, заставляла Гэри удивляться. «Я по-прежнему старик. Мои взгляды не изменились. Я чувствую, что мне добавили немного сил, но искренне сомневаюсь, что это продлит срок моей жизни. Неужели между достижениями ренессанса, о которых рассказывала Сибил, и тайной биотехнологией, развитой кельвинистами за века пребывания в подполье, почти нет разницы?"

Гэри смутно чувствовал — если только это не было сном, — что, пока он лежал в большом белом ящике, у него взяли столько же, сколько и дали. Случилось нечто более важное, чем ожидалось.

Изображение красивой голубой планеты в иллюминаторах становилось крупнее: Р. Горнон Влимт вел «Гордость Родии» на посадку. Почему-то во время спуска все смотрели на восток. Никого не интересовал запад, хотя картины были практически одинаковыми. Джени Кьюсет сидела в подвесном кресле, едва двигалась и поочередно боролась с приступами жара и озноба.

Хорис Антик не сводил глаз с раскинувшейся внизу панорамы и возбужденно делился с Бироном Мейсердом соображениями о том, как была создана эта местность. Гэри хорошо понимал жадное интеллектуальное наслаждение, которое испытывал маленький бюрократ, но все же слегка посмеивался над своими молодыми друзьями.

Сибил и Планш сидели у переднего окна и негромко бормотали. Гэри догадывался, что их заботит. Младшие члены команд ктлинского корабля и «Гордости Родии» недавно были загипнотизированы Р. Горноном и приняли порцию лекарства. Эти люди выполняли свои обязанности с таким видом, словно проглотили язык. Было ясно, что они ничего не помнят о невероятных событиях последней недели.

«Сибил и Планш гадают, когда настанет их черед, — размышлял Гэри. — Они либо пытаются придумать план, который позволил бы им избежать этого, или сговариваются послать тайную весть друзьям. Я знаю это, потому что на их месте сам поступил бы так же».

Антик и Мейсерд казались менее озабоченными. То ли они рассчитывали на заступничество Селдона, то ли просто заслуживали большего доверия. Похоже, никто из них не собирался поддерживать то, что может вызвать хаос. И все же Гэри был настороже.

«Р. Горнон действует так, словно у них с Дэниелом одна цель. И все же он убил одного из агентов Дэниела и улепетывает, будто боится попасть в руки Бессмертного Слуги».

Видимо, тут были свои сложности, которые Гэри никак не мог ухватить. Едва ли Бирону и Хорису следовало слишком уповать на то, что дружба с Гэри позволит им сохранить память о происшедшем.

Планш и Сибил пришли к какому-то выводу. Они подошли к Гэри, угрюмо сжав челюсти.

— Мы признаем, что вы снова выиграли, Селдон, — сказала женщина с Ктлины. — Поэтому давайте заключим сделку.

Гэри покачал головой.

— Говорить о том, что я что-то выиграл, — явное преувеличение. Честно говоря, эти последние «победы» обошлись мне куда дороже, чем вы думаете. Кроме того, с чего вы взяли, что я нахожусь в той позиции, когда можно заключать сделки? Гораздо проще навязать ее силой.

На лице Сибил отразилось разочарование, но космический торговец Морс Планш остался непреклонным.

— Мы не понимаем происходящего, но наши возможности ограничены. Даже если вы не можете отдавать команды этой штуковине, — он кивнул в сторону Р. Горнона, — то все же имеете на него кое-какое влияние. Эти тиктаки высоко ценят вас.

«Вернее, пытаются оценить, насколько я могу быть им полезным», — с непонятной горечью подумал Гэри. Конечно, это было несправедливо. По-видимому, все роботы, даже враги Дэниела, по какой-то причине чтили Гэри больше, чем кого-либо из представителей его расы. Он был близок к идеальному облику знающих и искусных хозяев, которые существовали в заселенной людьми Вселенной много тысячелетий назад.

«Лишь бы это пошло мне на пользу, — иронически подумал он. — И на пользу всему человечеству».

— Что вы предлагаете? — спросил он Морса Планша. Торгаш-капитан охотно перешел к делу.

— Я так понимаю, что этот тиктак-менталик может сделать с нами что угодно. Свалить с ног, накачать лекарствами и стереть память. Но у этого способа есть два недостатка! Во-первых, старина Горнон не получит при этом никакого удовольствия, принимая во внимание этот их Первый Закон. Конечно, он может оправдаться тем, что действует во имя великой цели, но лично я думаю, что этот кусок олова предпочтет применить какой-нибудь способ, который помешает нам болтать, верно?

Рассуждение показалось Гэри вполне разумным. Планш все хватал на лету.

— Продолжайте.

— Кроме того, если в нашей памяти обнаружится провал, это наверняка заинтересует не только всех наших друзей, но и многих знакомых. На Ктлине есть люди, которые были посвящены в наши планы. Что бы этот робот ни сделал с нашими мозгами, ушлые ребята постараются использовать все новые технологии ренессанса, чтобы уменьшить ущерб. Поэтому Горнону придется либо почти полностью стереть все содержимое наших мозгов, либо утопить нас в нужнике. Другого выхода у него нет.

Гэри не оборачиваясь почувствовал, что к ним подошел Бирон Мейсерд, пожелавший принять участие в беседе.

— Вы убеждены, что на Ктлине по-прежнему правят ваши любимые хаотические революционеры, — сказал аристократ. — Но даже если там все еще свирепствует болезнь, почему вы считаете, что она затянется так надолго, чтобы ваш план сработал? Особенно сейчас, когда у вас отняли древние архивы?

— А вы недооцениваете видов оружия, которые имеются в арсенале у этого ренессанса. Ктлина не станет сидеть сложа руки, как это сделал Сарк. И не будет такой доверчивой, как Мэддер Лосе. Но даже если она тоже потерпит неудачу, широкая сеть сотрудничающих и сочувствующих будет готова прийти на помощь следующему миру, который попытается вырваться из этой древней ловушки!

Гэри не мог не восхищаться мужеством этого человека и его преданностью идеалам. Их с Планшем отличало только одно — расхождение в оценке того, на что в конечном счете способно человечество. «Я был бы на его стороне и охотно принял участие в заговоре, если бы факты были другими».

Но психоистория показывала, что старая Империя рухнет намного раньше, чем будет достигнута критическая величина, о которой говорил Планш. Как только порвется хрупкая сеть торговли, услуг и взаимной поддержки, у населения каждой планеты появятся куда более серьезные заботы, чем поощрение нового ренессанса. На первый план выйдет проблема выживания. Зашевелятся аристократы — как всегда бывает во время кризиса — и начнут создавать либо относительно мягкие, либо жесткие деспотические государства. Чуму хаоса остановит нечто не менее страшное. Крах самой цивилизации.

— Продолжайте, Планш, — поторопил Гэри. — У вас есть что предложить?

Торговец кивнул.

— Мы понимаем, что вы не можете дать нам полную свободу. Но было бы предпочтительнее не убивать нас и не стирать нам память. Поэтому мы хотим предложить…

— Взять вас с собой на Трентор?

Морс Планш хотел продолжить объяснения, но его прервал хриплый вопль:

— Нет!

Все повернулись к Джени Кьюсет, которая приподнялась на локтях и попыталась вылезти из подвесного кресла.

— Я не вернусь туда! Они отправят меня на Терминус вместе с родителями! А эта проклятая мозговая лихорадка окончательно добьет меня! Они объявят меня гением и еще сильнее захотят отправить на эту ужасную каменюгу, где я сгнию!

Сибил устремилась к девушке, тронутая ее болью, и попыталась дать ей лекарство, облегчающее страдания. Морс Планш и Гэри обменялись взглядами.

«Планшу не стоит углубляться в детали, — подумал Гэри. — Нет смысла расстраивать бедную девочку. Я уже знаю, что именно он собирается предложить. Есть испытанные методы, которые испокон веков применяли Императоры, чтобы держать людей в безопасной „ссылке“, не выпуская их из столицы. Это слишком рискованно. Возможно, Планш надеется сбежать из тюрьмы, несмотря на то что за тысячи лет это не удалось сделать ни одному заключенному.

Впрочем, может быть, он рассчитывает удобно устроиться в этом космополитическом месте, лишь бы не дать стереть свою память».

Продолжение дискуссии было отложено, когда Р. Горнон обернулся и крикнул:

— Всем пристегнуться! Здесь у них нет умного луча-лоцмана, который ведет корабль на посадку, поэтому она может быть не такой мягкой, как обычно.

Никто не посмел ослушаться. Горнон уже достаточно продемонстрировал свою власть. Пассажиры смотрели на маячивший впереди деревенский космопорт, зная, что многое осталось недоговоренным. Каждый из них чувствовал, что на Пенджии его ждет решительный поворот судьбы.

На краю посадочного поля их ждали шесть крепких мужчин. Гэри сразу узнал в них роботов. Не оставалось сомнений, что они принадлежат к небольшой кельвинистской группе Горнона.

К кораблю, севшему рядом с ангаром, устремились три больших транспорта. В одну машину посадили членов команды Бирона Мейсерда и тех, кто служил на пиратском корабле Морса Планша. Вторая приняла Хориса, Сибил, Планша и Мейсерда; в заднюю часть бережно погрузили кресло с Джени. Их первой остановкой должна была стать местная больница, врачи которой были хорошо знакомы с детской лихорадкой и могли помочь девушке.

Казалось, Горнона ничуть не волнует, что она может рассказать об увиденном. Жертвы детской лихорадки часто страдали странными галлюцинациями, так что никто не принял бы ее болтовню всерьез. Гэри заметил, что двигатели корабля продолжали работать на холостом ходу. Кельвинисты не собирались задерживаться дольше чем на несколько дней.

«Впрочем, этого хватит, если организация Дэниела так же сильна, как прежде». Гэри не мог понять, что заставило еретиков пойти на такой риск.

Гэри и Горнон присоединились к остальным. Лимузин, двигавшийся на автопилоте, устремился к недалеким холмам — видимо, представлявшим собой зону, где жили местные аристократы. Гэри предположил, что там у Горнона есть собственная вилла. Лучшего места для содержания пленников нельзя было придумать.

Когда лимузин проезжал через боковые ворота провинциального космопорта, Гэри обернулся на «Гордость Родии», и обретшие былую зоркость глаза позволили ему заметить нечто странное. Роботы Горнона, остававшиеся на страже, вынимали через пассажирский люк что-то массивное, белое и формой напоминавшее отверстый гроб.

Казалось, что даже коренастые роботы сгибались под тяжестью предмета, который они несли к третьей и последней машине. Их движения были очень осторожными, словно груз был для кельвинистов дороже собственной жизни.

Словно все их надежды были связаны с тем, сумеет ли этот гроб успешно добраться до некоего дальнего пункта назначения…

ЧАСТЬ 5

ПОВТОРНОЕ СВИДАНИЕ

ПЕНДЖИЯ. Мир в секторе Ригель, известный своей прекрасной керамикой, а также некоторыми аномальными формами океанической жизни, которые, как показали недавние исследования, обладают уникальными нейроментальными свойствами. Это сулит надежду органическим существам с иммунной системой, отвергающей обычные симбиотические множественные имплантаты…

Отличительной чертой Пенджии является почти полное отсутствие истории. Похоже, этот скромный сельскохозяйственный мир сыграл какую-то важную роль в нескольких значительных событиях темных веков, но в эпоху Галактической Империи ничем не прославился. Только однажды — в 520 году Междуцарствия — он занимал заметное положение, став после Битвы при Чьеррапсе местом созыва Первого Галактического Комитета по Подготовке Объединения. Какое-то время имя Пенджии было у всех на устах, пока радиопередачи не были заглушены теми, кто…

Однако эта недолгая слава пройма, когда местом оживленных дебатов о судьбе стали другие, более населенные миры. Поэтому вскоре Пенджия впала в…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ», 117-е издание, 1054 г. Академической Эры

Глава 1

Р. Зан Ларрин наконец понял пугающий размах долгосрочного проекта Дэниела, направленного на спасение человечества.

— Ты хочешь помочь им объединиться. Создать телепатическую сеть, в которой каждый человек будет связан со всеми остальными.

Бессмертный Слуга кивнул, глядя на шестьдесят человек, с одинаковым задумчивым выражением медитировавших под высоким куполом.

— Ты только представь себе. Никаких раздоров. Конец горечи и эгоистическому соперничеству. Никакого солипсизма. Кто сможет игнорировать чувства других людей, если эти чувства будут полностью ощутимы и станут неотъемлемой частью твоего собственного сознания?

— Один за всех, все за одного, — вздохнул Зан. — Старая мечта человечества. И мы наконец-то сможем ее осуществить.

Но затем Зан посмотрел на сидевших перед ним шестьдесят человек и нахмурился.

— Они находятся в покое и полном единстве, потому что каждый из них снабжен позитронным ментальным усилителем. Ты хочешь сказать, что в массовом масштабе это невозможно?

Дэниел кивнул.

— Мы не можем себе позволить ставить людей в полную зависимость от машин.

— Но это даст нам возможность взаимодействовать с хозяевами! Роботы и люди будут жить в неразрывном симбиозе!

— В таком симбиозе роль машин с течением времени станет доминирующей, — сказал Дэниел. — Кроме того, посчитай сам, сколько роботов нам придется построить. Это достижимо лишь в случае снятия запрета на саморазмножение. Откроется дверь естественному отбору, дарвинизму, эволюции… и в конечном счете возникновению новых типов роботов-андроидов. Тех, которые будут думать о своих собственных интересах, а не об интересах человечества. Я поклялся, что не допущу этого.

— Нет. Мы не должны позволить людям впасть в полную зависимость от роботов. Это подход космонитов — ересь, о которой предупреждал Элайдж Бейли. Отвращение к ней заставило Жискара совершить то, что он совершил.

В голосе Дэниела прозвучала решимость.

— В конце концов люди будут обязаны стать самостоятельными. Кроме того, есть и другие причины, о которых я до сих пор не говорил. Причины, связанные с выживанием самой расы людей.

Зан Ларрин на мгновение задумался.

— Дэниел, в таком случае позволь мне экстраполировать данные. После этого я рискну представить себе твой план. Сто лет назад ты начал серию генетических экспериментов над маленькой группой людей. Один из этих проектов позволил получить гения математики Гэри Селдона. Другой — внезапную волну мутантов на Тренторе: людей, обладающих ментальной энергией, которой до того обладали только некоторые роботы.

— Отлично. Ты на правильном пути, Зан, — кивнул Дэниел. — Подумай о том, что происходит у тебя на глазах. Шестьдесят человек, объединенных общей энергией, спокойствием и созерцанием. А теперь представь себе, что это происходит без помощи роботов! Они смогут самостоятельно вступать в ментальный контакт. Образовывать единую душу. Сильную, стойкую и не рассчитывающую на помощь извне.

Зан Ларрин кивнул.

— Дэниел, я понимаю, что ты имеешь в виду. Да, это куда более желательно. Но подумай о сроках! На получение сильных и многочисленных людей-менталиков. способных служить психическими мостами между городами, территориями и даже планетами, уйдут столетия. Зачем так долго ждать? Мы уже сейчас обладаем средствами, которые могут быть модифицированы и использованы! Почему бы не задействовать их в течение строго ограниченного промежутка времени, пока не появится нужное количество мощных менталиков? Тогда можно будет обойтись без краха Галактической Империи. Если мы перепрограммируем некоторые приспособления, систему можно будет трансформировать буквально за одну ночь…

Дэниел покачал головой, как сделал бы вежливый человек, выражая несогласие.

— Заманчиво. Но последствия были бы катастрофическими. Во-первых, создание единого разума с помощью механических средств означало бы острый конфликт у многих роботов с Первым Законом, их цепи восприняли бы это как «вред». Я проверял эту идею на нескольких роботах твоего класса. Кое-кто испытывал такой же пылкий энтузиазм, как и ты; у прочих она вызывала возмущение и отвращение. Естественно, столь решительная акция вызвала бы новую гражданскую войну между роботами.

Эта фраза заставила Зана вздрогнуть.

— Надеюсь, ты стер память у роботов, которые отвергли данную идею?

— Да, я принял необходимые меры. И если бы ты отнесся к этой мысли по-другому, сделал бы то же самое с тобой, Зан. Извини.

— Какие могут быть извинения, если речь идет о благе человечества? — спросил Зан и махнул рукой, показывая, что Дэниелу не стоит беспокоиться. — А что во-вторых?

— Людские различия. За последние тысячелетия у небольшой, но статистически значимой группы людей развился иммунитет к практически любому стабилизирующему воздействию, которое мы использовали для борьбы с хаосом. Кроме того, они чрезвычайно устойчивы к ментальному внушению. Представь себе, что скажут эти люди, внезапно увидев, что их друзья, соседи и близкие за одну ночь стали мастерами медитации… Нет, Зан, это не выдерживает критики. Предположим, мы сумеем вовлечь большинство людей в единый ментальный поток. Как будет реагировать на это оставшееся меньшинство?

— Сойдет с ума? Сочтет себя брошенным?

— Или не поймет происшедшего и решит, что некая враждебная сила превратила их близких в зомби, заставив думать одно и то же. Не забывай, представители этого меньшинства часто бывают очень изобретательны. Они бросят все силы на поиски этой чуждой враждебной силы и борьбу с ней.

— Обнаружат нас. И вступят с нами в войну.

Зан Ларрин представил себе описанное Дэниелом и тут же оценил прозорливость и мудрость Бессмертного Слуги.

— Это новое потрясение основ — точнее, новая жизнь человечества — должно произойти в нужное время, при благоприятных обстоятельствах. Все роботы обязаны понять его необходимость. А все люди — увидеть, насколько оно улучшит их жизнь. Дэниел кивнул.

— Следовательно, сейчас это невозможно. Метаморфоза не может быть осуществлена с помощью искусственных методов. Придется подождать, пока не возникнет достаточно большая популяция людей-менталиков. Пока не рухнет Империя и человечество не погрузится в пучину страданий. И лишь затем, когда люди ощутят жгучее стремление к тому, что сможет объединить и спасти их, настанет время предложить им Гайю.

Зан обернулся и изумленно посмотрел на Дэниела.

— Гайю?

Голос Бессмертного Слуги стал еле слышным, глаза смотрели куда-то за горизонт, словно видели там прекрасное и величественное зрелище.

— А когда каждая планета получит свою Гайю, мы увидим нечто еще более великое. То, что заключит в себе все. Галаксию.

Последнюю фразу он произнес едва ли не шепотом:

— И тогда… возможно… я найду покой.

Глава 2

Два таинственных следа, начинавшихся у облака Тумартин, вели в противоположных направлениях от места, где недавно взорвались миллионы архивов и космические культиваторы, превратившись в мерцающие тучи ионизированной памяти. Было решено, что Дорс полетит по одному следу, а кельвинисты, новые друзья Лодовика, на своем быстроходном корабле направятся по другому.

Это полностью удовлетворяло Дорс, которая была уверена, что чувствует, в каком направлении отправили Гэри.

К несчастью, Лодовик Трема был полностью согласен с ее выбором. Быстро представив Дорс своим новым союзникам, он взял саквояж, прошел по тоннелю, соединявшему оба корабля, и расположился на борту ее яхты как дома!

— Зорма и ее друзья нуждаются во мне меньше, чем ты, — объяснил он.

— Значит, их потребность в тебе составляет меньше нуля! — огрызнулась Дорс.

Трема только улыбнулся, показывая, что спорить он не собирается. Но Дорс уже закусила удила.

— Трема, обмен информацией должен быть полным и окончательным! Иначе можешь убираться и идти дальше пешком. Валяй, рассказывай об этих твоих союзничках. Сам знаешь, как я отношусь к фанатикам, которые отвергают Нулевой Закон.

Всего лишь пару лет назад одна маленькая секта кельвинистов, обосновавшаяся на Тренторе, решила, что настало время ударить Дэниела Оливо в его самое больное место, а именно сорвать План Селдона. Они заманили в ловушку человека-менталика и попытались с его помощью разрушить замыслы Гэри. Только везение и быстрое вмешательство сорвали этот замысел за мгновение до начала его осуществления.

— Это совсем другая группа, — заверил ее Лодовик. — Ты уже встречалась с Зормой на Тренторе. Только тогда она была в мужском обличье и спорила с планом, направленным против Гэри.

Дорс вспомнила этот эпизод. Да, у того кельвиниста, похоже, была голова на плечах. И все же она не сдавалась.

— Этого недостаточно, чтобы доверять фанатикам!

— А вот некоторые считают настоящими фанатиками и еретиками роботов Нулевого Закона, — парировал Лодовик. — Ты ознакомилась с воспоминаниями Р. Жискара Ревентлова и знаешь, какой хрупкой была нить, которая вела его и Дэниела, когда они заменяли старую религию новой.

— Гражданская война окончена, Лодовик. Подавляющее большинство уцелевших роботов исповедуют Нулевой Закон, а староверы объединились в дюжины мелких сект, ушедших в подполье и тайно действующих на задворках Галактики. Скажи, во что верят твои новые друзья? Чему они научились за долгое и трудное время эмиграции?

С каждым новым прыжком через гиперпространство рисунок созвездий за бортом менялся. Лодовик улыбнулся.

— Да, символ веры у них довольно странный. Они считают, что, прежде чем решать судьбу наших хозяев, не худо бы спросить, что думают об этом сами люди.

Дорс кивнула. Трема шел к еретическому выводу с того самого несчастного случая. Иначе зачем он отдал ей голову Жискара?

— В принципе справедливо. Но насколько это практично?

— Ты думаешь о хаосе, — ответил Лодовик. — Действительно, Зорме и ее единомышленникам приходится очень осторожно отбирать людей, которым они открываются. Но ведь ты знакома с данными отчетов об изучении людей, которое проводит Дэниел. Больше двух процентов населения уже нечувствительны как к применяемым Оливо факторам отвлечения, так и к зову хаоса. Это одна из причин, которые позволяют Гэри Селдону считать, что организация, базирующаяся на Терминусе, сможет стать достаточной социальной и психологической силой, чтобы преодолеть порог, который до сих пор оказывался смертельным для всех прочих…

Дорс подняла руку, прерывая его.

— Лодовик, все это очень интересно. В других обстоятельствах я охотно познакомилась бы со «зрелыми людьми», с которыми вы, кельвинисты, позволяете себе откровенничать. Но сейчас меня волнует только одно — поиски Гэри Селдона! Ты что-нибудь знаешь о похитившей его группе?

Лодовик кивнул.

— Ты права, Дорс. Старая религия раздробилась на множество мелких сект. У староверов никогда не было харизматического лидера, подобного Дэниелу, который мог бы сплотить их. Те кельвинисты на Тренторе, руководимые бедным стариной Плассиксом, были поразительно простодушны. Вспомни, как Зорма пыталась отговорить их от этого дурацкого плана. Она найдет способ переубедить группу, которая похитила Гэри.

От вызванного программами псевдоэмоций ужаса по спине Дорс побежали мурашки.

— Ты знаешь, чего хотят похитители?

— Увы, нет. Это необычная группа, намного более хитрая, чем тренторианская, с оригинальными идеями, накопленными за несколько веков. Знания Зормы о них ограничены. Похоже, ее лидеры некогда были заодно с Дэниелом, но какие-то неприятные события заставили их отделиться. Кроме того, Зорма уверена, что они имеют большие виды на твоего бывшего мужа.

Дорс уловила легкий нажим, с которым Лодовик произнес слово «бывшего». Это заставило ее призадуматься. Стоявший неподалеку голопроектор, в котором хранился сим Жанны д’Арк, послал микроволновый импульс, напомнив Дорс о ее обещании.

«Жанна хочет вступить в контакт с версией Вольтера, которую Лодовик хранит в своем мутировавшем позитронием мозгу. Но можно ли будет доверять симам, если они объединятся?"

А затем ей в голову пришла следующая непрошеная мысль.

«А что подумает Дэниел, когда узнает, что мы с Лодовиком играем за одну команду, хотя и не доверяем друг другу?"

Она покачала головой.

— Тебе известно еще что-нибудь о секте, захватившей Гэри?

— Не слишком много. Во-первых, они не обладают такой осторожностью и ответственностью, как группа Зормы. Во-вторых, они не чета простодушным фанатикам Плассикса. Честно говоря, Дорс, они относятся к тому типу, к которому ты когда-то причисляла меня. Очень хитрые. Умные. Технологически подкованные. — Улыбка Лодовика стала мрачной. — И с какой стороны ни посмотри, совершенно чокнутые.

Глава 3

За последние два дня Морс Планш совершил четыре попытки к бегству. Как ни странно, каждая неудачная попытка только добавляла ему жизнерадостности и уверенности в себе.

«Либо этот человек сходит с ума у нас на глазах, — с любопытством думал Гэри, — либо все это часть некоего плана… Он пробует один способ за другим, чтобы оценить возможности роботов. Выяснить пределы их возможностей. И в том и в другом случае за ним стоит понаблюдать».

Во время последней попытки Планш облачился в самодельный костюм из фольги, которая изолировала трубы центрального отопления виллы. Никто не знал, как ему в голову пришла столь хитроумная мысль, но Планш умудрился миновать несколько датчиков охранной системы и добрался до дороги, которая вела к городу Пенджия. Тут его увидел один из роботов, помогавших Горнону. Гуманоид вежливо, но решительно взял Планша за руку и силой привел обратно. Откинув капюшон своего доморощенного стального одеяния, Морс лукаво улыбнулся Сибил, Мейсерду и остальным и проследовал в свою камеру с таким видом, словно надсмотрщиком был он, а не робот.

«Конечно, это фарс, — думал Гэри. — У наших тюремщиков есть множество способов усмирить Планша, от усыпления до стирания памяти. Но почему они этого не делают? Чего добивается Горнон, демонстрируя нам свое терпение?"

Гэри вернулся к мыслям о Морсе Планше. Что изменилось бы, если бы этот человек бежал? Будучи преступником, капитан пиратов едва ли рискнул бы поведать свою невероятную историю полиции или средствам массовой информации. Вполне возможно, что возвращаться на охваченную ренессансом Ктлину ему тоже было слишком поздно: ее падение было предсказано заранее. А, ладно… В любом случае кельвинистам, заклятым врагам Дэниела, Селдон ничего не должен. Честно говоря, у него были все причины оттягивать вылет с Пенджии. Но Гэри не имел представления, как этого достичь.

— Я настаиваю на том, чтобы юная леди отправилась с нами, — сказал он Горнону на второй вечер. — Ты сказал, что после короткой остановки конечной целью нашего путешествия будет Трентор. Джени принадлежит родителям. Мы не имеем права оставлять ее у незнакомых людей, на планете, затерянной в галактической глуши.

Робот Горнон заколебался.

— Она все еще оправляется от болезни.

— Местным врачам удалось сбить жар. Похоже, кризис миновал.

— Да, но следующий этап нашего путешествия может быть опасным. До возвращения на Трентор нам предстоят трудности. Профессор, неужели вы хотите подвергнуть девушку нелегкому испытанию?

Туманное, но зловещее описание предстоящего полета заставило Гэри еще больше желать задержки в надежде, что помощь Дэниела прибудет вовремя.

— Ты должен встретиться с Джени и поговорить с ней, — сказал он Горнону. — Она во многих отношениях представляет собой исключение. Конечным пунктом ее назначения является Терминус. Академии очень нужны такие способные люди.

Честно говоря, Гэри лукавил. Хотя Джени могла стать прекрасной гражданкой бодрой новой цивилизации, создаваемой на дальнем конце Галактики, это не имело никакого значения. Судьба отдельного человека ничего не меняла. Она не оказывала влияния на психоисторические уравнения, адекватно описывавшие будущее. По крайней мере ближайшие два-три столетия.

Однако Гэри успел понять, что Р. Горнон принципиально отличается от кельвинистов Трентора. Секта этого малого не пыталась сорвать План Селдона. Наоборот, Горнон явно одобрял его. Во всяком случае, до определенной степени. Поэтому аргументы Гэри имели вес.

— Хорошо, профессор. Мы дадим ей отдохнуть еще один день. Но потом нам придется лететь независимо от того, будет ли она готова к этому.

Гэри понял, что большего от Горнона добиться не удастся.

«Ну что ж, Дэниел. Я отвоевал для тебя еще один день. И все же лучше бы тебе поторопиться».

Был один вопрос, который он задать остерегся. Почему робот не захотел использовать для лечения Джени одну из своих «суперсовременных медицинских технологий»? Уж не потому ли, что данная секта верила в минималистский подход и вмешивалась в людские дела только тогда, когда это было абсолютно необходимо для достижения целей кельвинистов?

«Может быть, именно поэтому они и не стали радикально менять меня в своей таинственной омолаживающей машине. Чего бы они ни хотели от меня, я должен буду сделать это в ближайшие несколько недель. Нет смысла омолаживать такого старого ублюдка, как я, на несколько десятилетий, если достаточно месяца-другого».

Глава 4

Р. Зан Ларрин наблюдал за тем, как корабль Дэниела устремился прочь от Эоса, на мгновение осветив вспышкой озеро застывшей ртути. Робот смотрел вслед, пока быстроходный корабль не сделал первый гиперпространственный скачок, устремившись к мерцающему галактическому колесу. Поскольку этому транспортному средству не требовалось бороздить пыльные закоулки космоса или бороться с притяжением десяти миллиардов звезд, не приходилось сомневаться, что оно достигнет места назначения в рекордно короткий срок.

Сообщение, поступившее от одного из агентов Дэниела, заставило предводителя всех роботов Нулевого Закона развить бурную деятельность, торопливо закончить приготовления к отлету и отбыть, бросив Зану всего несколько слов.

— Оставляю руководство на тебя, — сказал Бессмертный Слуга. — На случай, если я не вернусь к назначенному сроку, вот коды доступа к моим личным базам данных.

— Неужели ситуация настолько серьезна? — с тревогой спросил Зан.

— Действует несколько сил одновременно. Некоторые из них я не принимал в расчет. Есть небольшая, но статистически значимая вероятность того, что я проиграю. Это возможно. Но план, о котором мы с тобой говорили, не пострадает! В наших руках находится последняя надежда человечества на счастье. Правда, перспектива у нее отдаленная. Пройдет много кризисов, прежде чем наши хозяева достигнут единства, объединятся, осознают свой потенциал и снова начнут властвовать над Вселенной.

Зан, зрение которого было столь острым, что позволяло видеть рябь, расходившуюся от гиперпространственного следа Дэниела, целый час следил за кораблем. Теперь он ощущал те же решимость и веру в свою правоту, что и его лидер.

— Я не подведу тебя, — наконец пробормотал он с убежденностью менталика, предсказывающего будущее. — Но не забудь вернуться, Дэниел. Твое бремя нести нелегко.

Глава 5

На третий и последний день Гэри попросил показать ему город Пенджию. Селдону хотелось бросить последний взгляд на нормальное галактическое общество, где еще соблюдались законы старой Империи, в надежде, что это позволит ему уточнить пару психоисторических уравнений. Р. Горнон Влимт лично сопровождал Гэри, правя открытой прогулочной машиной любимой марки мелких аристократов планетного ранга.

Планета была небольшая, с населением, не достигшим и миллиона человек. Она делилась на несколько уютных маленьких кантонов, каждый из которых жил сам по себе. Хотя основой экономики Пенджии было сельское хозяйство, тут построили несколько фабрик по производству машин, облегчавших жизнь: от холодильников до домашних развлекательных центров, устройство которых за прошедшие тысячелетия почти не изменилось. Применение более чистых материалов позволило сделать их чрезвычайно долговечными. Машины не изнашивались веками. Замена их была делом необычным и даже несколько постыдным, свидетельствовавшим о плохом уходе за фамильным наследием. Поэтому для удовлетворения нужд жителей планеты хватало небольшого числа предприятий, на которых использовался высококвалифицированный труд.

Однако на товары с непродолжительным сроком службы это не распространялось. Все — от керамики до мебели и одежды производилось гильдиями, которыми управляли цеховые мастера. Их власть над учениками и подмастерьями была непререкаемой. Именно в таких условиях проживало большинство населения Галактики, составлявшее десять квадриллионов человек.

Гэри распознал классические черты и ритм жизни глубоко традиционного, полупасторального общества, которому требовалось совсем немного хороших инженеров и еще меньше ученых. Ничего удивительного, что у него ушло столько времени на поиски ста тысяч первоклассных умов, сейчас переселявшихся на Терминус. Энергетика Пенджии строилась в основном на возобновляемых источниках — солнечном свете, прибое и ветре; единственная протонная электростанция лишь дополняла их. Ходили слухи, что слишком мудреную «атомную» станцию собираются заменить моделью, работающей на дейтерии, менее эффективной, но более простой в обращении.

Гэри вызвал в уме психоисторические формулы и заметил элегантные механизмы отвлечения, использованные пятнадцать тысяч лет назад Дэниелом и его коллегами при создании проекта Галактической Империи. Вооруженный знанием «Детской энциклопедии», он удивлялся тому, насколько похожи эти механизмы на способы, использовавшиеся в древнем Китае задолго до наступления на Земле первого технологического ренессанса.

Эта доисторическая империя имела систему, называвшуюся «бао цзин» (а в близкой к ней культуре — «гонин-гуми»), чрезвычайно похожую на современную традицию общественной круговой поруки. Вся деревня или кантон отвечали за обучение молодых людей соответствующим ритуалам и правилам поведения. Когда кто-то из членов общины совершал преступление, это покрывало позором всех остальных. Если же юношу раздражал такой конформистский уклад, у него оставался только один выход — завоевать право перейти в Орден меритократов или эксцентриков, потому что большинству членов общины не требовались возмутители спокойствия.

«А вот и еще один хитрый фокус. Меритократам и эксцентрикам мягко, но настойчиво внушается мысль о нежелательности размножения. Это позволяет сдерживать генетический дрейф. Дэниел не упустил ничего».

Добравшись до центра, Гэри и Р. Горнон заметили серые вымпелы, свисавшие со стен местного магистрата.

— Знамена означают наступление недели испытаний, — объяснил робот. — Проведение экзаменов на…

— Я знаю, что означают знамена, — прервал его Гэри.

Ему хотелось расспросить кельвиниста о другом. Похоже, для этого настало подходящее время.

— Когда мы были на борту космической станции, ты приготовил ловушку для моего слуги, Керса Кантуна. Подозреваю, что ты заранее решил отрубить ему голову. Ты сделал это, чтобы он не успел воспользоваться своей ментальной силой и почувствовать опасность?

Внезапная смена темы не застала Р. Горнона врасплох.

— Правильно, профессор. Хотя дар Кантуна не чета дару Дэниела, он поистине чудовищен. Мы не могли дать Керсу возможность воспользоваться им.

— А откуда взялся сатир… шимпанзе? Тот, который убежал с головой Керса?

— Это создание — осколок генетических экспериментов, брошенных Дэниелом с век тому назад. Наша группа пользуется услугами нескольких шимпанзе, потому что роботы-менталики не умеют читать или воспринимать их мысли. Сатир мог наблюдать за Керсом и устроить засаду, поэтому у нас не было нужды использовать электронные или позитронные приборы.

— А что вы собираетесь сделать с головой моего слуги? Горнон заколебался.

— Извините, профессор, не могу ответить. У вас два выхода. Либо вы примете наше предложение и согласитесь участвовать в новом приключении, либо предпочтете вернуться на Трентор. В обоих случаях нам не хотелось бы стирать вашу память. Поэтому мы решили просто не говорить вам о некоторых вещах.

Услышанное заставило Гэри призадуматься. Значит, во время следующей остановки ему предложат сделать выбор. Роковой выбор. Что ж, слова Горнона звучали обнадеживающе. Эти роботы-еретики относились к нему с большим уважением, чем те, кто пытался изменить его мозг два года назад.

— Ты можешь что-нибудь сказать о нашем пункте назначения? — спросил он.

— Только то, что мы доставим вас в такое место, где начались многие драматические события… и где вы сможете повлиять на их окончание.

Дальше они ехали молча, наблюдая за мирной жизнью в тихом уголке Империи, созданной Дэниелом. Если Трентор для сопротивления хаосу сделали стальными пещерами, то такие миры, как Пенджия, также снабдили многослойной защитой от тяги к катастрофическому ренессансу. И все же Гэри чувствовал, что чего-то не хватает. Хотя Селдон включил лихорадку в свои уравнения, они по-прежнему не объясняли, каким образом двадцать пять миллионов колонизованных людьми миров могут в течение многих тысяч лет оставаться стабильными, довольными отсутствием знаний о своем прошлом и тем, что дети ведут такую же жизнь, как и их родители. Если роботы появились на заре технологической эры, почему их не изобрели вновь яркие самоучки, студенты и сотрудники миллиарда мелких научных лабораторий, разбросанных по всей Галактике? Тут действовало что-то еще. Некая могущественная сила, помогавшая заглушить возмущения и отклонения, свойственные человеческой натуре.

Когда они возвращались на снятую виллу, Гэри надумал задать еще один вопрос.

— Я кое-что вспомнил… Когда мы находились внутри облака, Керсу Кантуну с большим трудом удалось ментально усмирить Морса Планша. Я спросил Керса, почему, и он изрядно удивил меня. Ответил, что Планшем трудно управлять, потому что он нормальный. Ты знаешь, что имел в виду Керс?

Робот Горнон пожал плечами.

— Кельвинисты стремятся как можно меньше пользоваться ментальной энергией. В частности, наша секта не любит оказывать влияние на человеческий разум. Правда, я могу высказать догадку. Возможно, Керс говорил о фундаментальном изменении в психике людей, происшедшем…

Машина свернула на подъездную аллею, и Горнон прервался на полуслове. Внезапно Гэри заметил, что ворота открыты… а рядом навзничь лежит чье-то тело.

Горнон резко затормозил, стремительно соскочил с сиденья водителя и опустился на колени рядом с распростертой фигурой. Это был один из роботов, охранявших виллу. Гэри увидел темную жидкость, сочившуюся из нескольких отверстий в черепе.

Горнон быстро провел рукой над телом взад и вперед, не прикасаясь к нему. С его губ сорвался негромкий стон.

— Мой товарищ мертв. Какая-то сила заставила его мозг взорваться.

Гэри был уверен, что угадал правильно.

Прибыл Дэниел!

Горнон выглядел глубоко взволнованным. Он закрыл глаза. «Наверняка мысленно связывается со своими партнерами», — подумал Селдон.

— Это не единственная потеря, — зловеще сказал Горнон и зашагал к дому. — Я должен удостовериться, что среди них нет людей!

Гэри с трудом двинулся следом. Хотя кресло на колесиках Селдону больше не требовалось, он шел медленной и неуверенной походкой старого человека.

Войдя в дом, они увидели, что у подножия лестницы лежит еще один помощник Горнона. Бирон Мейсерд и Хорис Антик отодвинули его к стене. У раненого робота двигались только глаза. Мужчины уставились на Гэри, и Хорис, заикаясь, пробормотал:

— Морс Планш воспользовался какой-то б-б-бомбой, взорвал этих тиктаков и сбежал!

Мейсерд был спокойнее. Со свойственной аристократам уверенностью в себе он объяснил:

— Планш собрал приборчик из невинных с виду частей. Понятия не имею, где он их раздобыл. Когда все было кончено, он предложил нам бежать вместе. Сибил согласилась, а мы решили остаться.

Когда Горнон склонился над изувеченным роботом, Хорис Антик начал грызть ногти.

— Он… с ним все будет в порядке?

Горнон соединился с коллегой. Не прерывая зрительного контакта, он бросил:

— Должно быть, Планш уже имел дело с роботами. Наверняка изучал их в новых лабораториях на Ктлине. И сумел создать какое-то оружие, непосредственно действующее на наш позитронный мозг. Очень толково. Придется расчленить моего друга, понять, как оно действует, и придумать защиту.

Пока люди переваривали это заявление, Горнон поднялся на ноги и сообщил:

— Нет смысла искать Сибил и Планша. Нужно ускорить наше отбытие. Пожалуйста, соберите вещи. Мы отчаливаем немедленно.

Когда машина с четырьмя пассажирами тронулась в путь, Гэри проявил настойчивость:

— Нужно заехать за Джени.

Горнон уже готов был ответить отказом, но тут вмешался Мейсерд.

— Возможно, Планш и Сибил затаятся, пока не свяжутся со своими сторонниками. Не думаю, что они рискнут рассказать свою историю публике. Но вдруг?…

— Едва ли, — с запинкой промолвил Антик. — То есть я на их месте болтать не стал бы. Что это им даст, кроме направления в психиатрическую больницу? — Он нахмурился. — Правда, я не создание хаоса.

— Именно. Они руководствуются другой логикой.

— Пожалуйста, объясните, — попросил Р. Горнон. — Какое отношение это имеет к Джени Кьюсет?

Ему ответил Мейсерд:

— Сибил с каждым днем становилась все более нервной. Она может обратиться в средства массовой информации… и использовать Джени как свидетеля.

Гэри считал, что Горнон боится преследования помощников Дэниела больше, чем фантастических слухов, которые распространятся благодаря местным СМИ. Однако, как ни странно, логика Мейсерда убедила робота. Горнон направил машину к городской больнице.

Бирон и Хорис поднялись в палату и застали Джени полностью одетой. Как обычно, девушка вихрем носилась по комнате и ругалась с врачами, которые настаивали, чтобы она осталась. Увидев Мейсерда и Антика, она бурно обрадовалась и с энтузиазмом приняла приглашение присоединиться к ним. Это отнюдь не привело в восторг Гэри и Горнона, которые наблюдали за ней из окна машины.

— Ну что, м’лорд, наш договор остается в силе? — спросила она Мейсерда. — Перед возвращением на Трентор вы высадите меня в каком-нибудь интересном месте?

Аристократ с Родии выглядел огорченным. Машина ехала к космопорту, пробираясь между другими транспортными средствами.

— Мне очень жаль, Джени, но я больше не командую собственным кораблем. Я даже не знаю, куда мы сейчас полетим.

Джени повернулась к Горнону. — Эй, робот! Куда ты нас тащишь?

— В место, которое по собственной воле не выберет ни один гражданин Империи, находящийся в здравом рассудке, — невозмутимо ответил Горнон. — А затем обратно в столицу.

Расстроенная Джени стала разглядывать свои руки и что-то бормотать себе под нос об аристократах и их обещаниях, которые не стоят выеденного яйца. Бирон Мейсерд вспыхнул, но промолчал. Когда Гэри обернулся к девушке и попытался утешить, Джени метнула на него такой взгляд, что бедняга чуть не проглотил язык.

Все погрузились в молчание.

Когда машина остановилась у светофора, Джени внезапно испустила воинственный клич. Прежде чем кто-либо успел опомниться, она перепрыгнула сиденье, выскочила в заднюю дверь и опрометью побежала через дорогу.

— Стой! — крикнул Р. Горнон Влимт. — Тебя задавят!

Гэри, затаив дыхание, следил за тем, как Джени чуть не переехал грузовик. И все же она благополучно добралась до своей цели — многоэтажного дома, с портика которого свисали серые знамена.

Горнону понадобилось несколько минут, чтобы развернуться и припарковаться на стоянке для автомобилей касты аристократов. Все четверо устремились в здание, но были остановлены человеком в форме, похожей на мундир Антика.

— Господа, боюсь, сегодня магистрат закрыт для посещений. Здесь идут вступительные экзамены Имперской гражданской службы.

Гэри выгнул шею и заметил Джени Кьюсет. Та стояла в конце вестибюля и что-то лихорадочно писала на пюпитре. Затем она показала свой идентификационный браслет другому клерку в сером мундире. Стеклянный барьер раздвинулся, и Гэри мельком увидел комнату, где за столами сидела сотня с лишним людей. Большинство было встревожено. Они готовились к экзамену, который был их единственным шансом выбраться из этого стоячего болота.

— Она еще не полностью оправилась от болезни и не готовилась специально, — заметил Хорис Антик. — Но сомневаться не приходится: экзамены она сдаст с блеском. — Коротышка обернулся к Гэри. — Профессор, кажется, она избежала судьбы, которую ей готовили остальные. Никто не имеет права помешать ей в день испытаний, даже сам Император. А когда она войдет в число «Серых», вы не сможете прикоснуться к ней. По крайней мере, пока не подадите заявление, оформленное в трех экземплярах. Таков закон, который будет действовать до конца этой эры.

Гэри посмотрел на коротышку, удивленный его тоном. В голосе Антика звучала гордость. К плечу бюрократа был прикреплен чип, который «Серые» иногда надевали, разговаривая с высшими чинами Ордена меритократов.

Бирон Мейсерд фыркнул:

— Ну что ж… Скатертью дорога. Если она вынесет такую жизнь, то уж попутешествует вволю.

Гэри вздохнул. Эта девушка никогда не узнает, какие захватывающие приключения ждали ее на далеком Терминусе… том самом месте, куда она отчаянно не хотела попасть.

Стеклянный барьер сомкнулся. Джени посмотрела на них с улыбкой, затем отвернулась и пошла навстречу судьбе, которую выбрала самостоятельно…

Глава 6

Дорс искала оправдание тому, что сделал Дэниел в начале галактической эры.

— Может быть, они с Жискаром просто не смогли найти людей, способных их понять. Может быть, они пытались посоветоваться с некоторыми из хозяев, но обнаружили, что…

— Что они безумны? Все поголовно? Как на Земле, так и в мирах космонитов? Не смогли найти ни одного человека, с которым можно было бы побеседовать, перед тем как принять Нулевой Закон и составить план, изменивший весь ход истории?

Дорс на мгновение задумалась, а затем качнула головой.

— Подумай сам, Лодовик. Все жители Земли забились в стальные катакомбы, скрывшись от солнца, травмированные и не опомнившиеся от какого-то удара, поразившего их несколько поколений назад. Космониты были немногим лучше. На Солярии они впали в такую зависимость от роботов, что муж и жена едва притрагивались друг к другу. На Авроре почти все человеческие инстинкты стали считаться проявлением безвкусия. Хуже того, космониты желали уничтожить подавляющее большинство своих дальних родственников только потому, что те жили на Земле. — Дорс покачала головой. — Я вижу в этом два полюса одного и того же безумия.

Космический корабль дрогнул,. автоматически совершая новый гиперпространственный скачок. Дорс инстинктивно подала микроволновый сигнал бортовому компьютеру, удостоверяясь, что все идет нормально, что они не сбились с курса и продолжают идти по слабому следу, оставленному другим транспортным средством.

Лодовик Трема сидел напротив во вращающемся кресле. Роботы не испытывали физиологических потребностей людей, но те из них, кто должен был имитировать хозяев, привыкали вести себя так же и наедине с самими собой, и с представителями своего вида. Лодовик непринужденно раскинулся в кресле, напоминая мужчину, страдающего избытком самоуверенности. Похоже, он делал это намеренно, хотя Дорс не могла понять зачем.

— Возможно, Дорс. Но опыт подсказывает мне, что зрелых и относительно здоровых психически людей можно найти в самых суровых и неблагоприятных условиях. Например, я встречал таких на хаотических мирах. Даже на Тренторе.

— Но на заре нашей эры все обстояло намного хуже. Куда более ужасно, чем мы можем себе представить.

Дорс понимала, что ее аргументы не выдерживают критики. В конце концов, она сама бросила Дэниела, когда узнала, как мало его планы зависят от желания людей. У нее с Лодовиком было больше точек соприкосновения, чем ей хотелось.

«Неужели я слишком горда, чтобы признать это?» — подумала она. Будь Дорс настоящей женщиной, самодовольство Тремы и его уверенность в себе довели бы ее до белого каления. Похоже, Лодовик нарочно дразнил ее, чтобы заставить защищать Дэниела.

Робот-мужчина покачал головой.

— Допустим, что во время принятия Дэниелом и Жискаром Нулевого Закона все люди без исключения были безумны. Но теперь, оглядываясь назад, ты не думаешь, что прописанное ими лекарство было чересчур сильным?

Дорс сделала бесстрастное лицо. Письменных памятников той эпохи почти не сохранилось. Свидетельств о ней не было даже в тайных архивах и подпольных энциклопедиях, которые веками готовили те, кто сопротивлялся распространению амнезии. Но недавно она узнала правду.

Когда Р. Жискар Ревентлов дал «добро» на радиоактивное заражение земной коры, он хотел заставить население его родной планеты выйти из стальных трущоб и отправиться завоевывать Галактику. Цель была похвальная, но чего это стоило?

Корабли того времени были примитивными. С помощью геркулесовых усилий удавалось отправить в космос три миллиона эмигрантов в год. При таких темпах на эвакуацию планеты ушло бы пять тысяч лет — без учета естественного прироста. А постоянно усиливавшаяся радиоактивность окончательно отравила бы Землю за век с небольшим. При любом исходе событий смертность должна была быть ужасающей, причем не только среди людей, ведь было и множество других видов жизни, уничтоженных на Земле.

Ничего удивительного, что Жискар покончил с собой, несмотря на поддержку Нулевого Закона. Ни один робот не вынес бы бремени стольких смертей. При одной мысли об этом мог взорваться любой позитронный мозг. Все роботы независимо от их религиозной принадлежности были обязаны чувствовать непреодолимое стремление стереть память об этом эпизоде. Вытравить ее навсегда.

Поразмыслив над этим, она наконец пробормотала:

— Может быть, безумие было свойственно не только людям. Лодовик, расположившийся на другом конце маленькой рубки, кивнул. Его голос был таким же приглушенным.

— Именно это мне и нужно было от тебя услышать, Дорс…

Понимаешь, я пришел к выводу, что за типичным для роботов самоуничижением скрывается худший вид гордости. Убеждение в том, что мы коренным образом отличаемся от людей. Рабы часто считают себя умнее и талантливее своих хозяев. Но, в конце концов, разве люди не сделали нас по своему образу и подобию? Верно, мы обладаем большей силой и продолжительностью жизни, но значит ли это, что мы не страдаем теми же недостатками? Разве мы не можем быть столь же безумными? То есть выжить из нашего позитронного разума?

Улыбка Лодовика — на этот раз теплая и грустная — напомнила ей улыбку Гэри.

— Дорс, двадцать тысяч лет назад что-то случилось. Случилось со всеми нами, не только с людьми. И мы никогда не будем уверены в своей правоте, если не узнаем правды о тех давно прошедших днях.

Глава 7

В этот раз все почему-то следили за стартом с планеты Пенджия через иллюминаторы, обращенные на запад. Приятный маленький мир, неотличимый от миллионов других, удалялся от «Гордости Родии», устремившейся к следующему пункту назначения, название которого Р. Горнон все еще отказывался сообщить.

— Доктор Селдон, я хочу кое-что показать вам, — сказал робот, когда корабль начал подниматься по спиральной орбите.

Во время подъема Гэри продолжал думать о юной Джени Кьюсет. Это неизбежно навело его на мысли о других членах Академии, которых в этот момент загоняли на транспорты, отправлявшиеся к далекому Терминусу. Неужели прошел всего месяц с тех пор, как он закончил составлять послания для этого отдаленного мира, которые должны были прозвучать в моменты кризиса, предсказанные его уравнениями, когда одобрение или мягкое убеждение со стороны отца психоистории могло помочь Академии стать великой и прочной цивилизацией? Может быть, тело Гэри немного омолодилось, но его душа стала старше.

— Пожалуйста, Горнон, оставь меня в покое. Селдон ощутил прикосновение руки к своему локтю.

— Профессор, я уверен, что вы захотите это увидеть. Вам будет достаточно подойти к восточному иллюминатору.

Почему-то это предложение показалось Гэри вызывающим. Его уже тошнило от понуканий этого проклятого кельвиниста! Но не успел он ответить резким отказом, как Горнон добавил:

— Думаю, что смогу показать вам решение одной из самых острых психоисторических проблем. Той, которая не давала вам покоя многие десятилетия. Если сумеете справиться с кипящими внутри чувствами, ваши усилия будут вознаграждены.

Удивленный словами Горнона, Гэри позволил подвести себя к окну, расположенному напротив того, в которое смотрели Мейсерд и Хорис.

— Будем надеяться, что зрелище того стоит, — пробормотал Гэри.

Он видел величественную панораму, но не мог понять, чем та отличается от картины, которую видели Хорис и Мейсерд. Уменьшающаяся планета внизу и россыпь немигающих звезд наверху.

— Ничего не вижу. Если это шутка, то…

— Сейчас вы увидите обещанное. Но сначала вы должны позволить мне небольшую вольность.

Робот протянул Гэри переливающийся предмет, имевший форму тесного шлема и выглядевший так, словно он сделан из бесчисленного множества самоцветов. Горнон попытался надеть его на голову Селдона.

— Убери это прочь, ты, манекен со ржавыми… Но Р. Горнон не подчинился.

— Мне очень жаль, профессор, но ваш приказ не имеет силы. Он противоречит высшему благу человечества и, следовательно, может не приниматься во внимание. Тем более что это не причинит вам вреда.

Горнон был столь силен, что без труда надел на Гэри шлем, не причинив Селдону ни малейшей боли, а затем мягко, но настойчиво подвел его к окну. Внезапно Гэри почувствовал, что все его раздражение как рукой сняло. «Что со мной происходит?"

— А теперь, профессор, будьте любезны посмотреть снова. Гэри вздрогнул. Он провел многие годы в компании роботов, знал тайны, которыми они делились с немногими людьми, и даже был мужем одной из них. И все же ментальное воздействие продолжало казаться ему отвратительным.

— Что со мной делает эта штука? — Он был спокойнее, чем раньше, но все еще немного волновался.

— Она не управляет вами, профессор. Это скорее щит, прикрывающий ваш разум от мощного поля, пронизывающего данный регион.

Длинный палец Горнона указал на тот клочок космоса, который они рассматривали несколько мгновений назад. Но теперь Гэри видел там то, чего не было раньше! Точнее, то, чего он прежде не замечал.

Он уставился на некое подобие орбитальной станции, какие использовали для охвата коммуникациями всей поверхности планеты или передачи с корабля на корабль какого-нибудь особого груза. Только у этой станции не было ни переходных камер, ни сложных антенн. По приказу Горнона экран увеличил изображение и показал поверхность станции, испещренную таким количеством шрамов от попадания микрометеоритов, что сразу стало ясно: этот объект очень древнего происхождения. «Похож на кузена тех культиваторов, которые мы видели в облаке Тумартин, — подумал Гэри. — Кажется, эта реликвия дрейфовала здесь тысячи лет. Но тут кроется какая-то тайна. Почему я не заметил ее сразу?"

Селдон чувствовал, что Горнон следит за ним. Гэри никогда не нравились экзамены. Это было одной из причин, заставивших Селдона закончить университет в двенадцать лет: ему хотелось поскорее превратиться из ученика в учителя. Но сейчас он ощущал возбуждение.

«Что там обещал Горнон? Ответ на один из мучивших меня вопросов?"

Ну да, существовала проблема коэффициентов отвлечения. Полного понимания всех факторов, которые пятнадцать тысяч лет использовал Дэниел для поддержания стабильности и безопасности Галактической Империи. Гэри понимал, каким образом обеспечивают консерватизм традиции «бао цзин» и система мастеров-подмастерьев. Социальная структура пяти каст добавляла элегантности. Той же цели служили искусно спроектированные лингвистические усовершенствования Галактического Стандарта — языка столь избыточного, что новые слова и понятия внедрялись в него со скоростью ползучих ледников.

Тем не менее проблема оставалась. Всего этого было недостаточно. Ничто не объясняло, каким образом можно так долго сохранять покой и безмятежность на двадцати пяти миллионах планет.

— Ты хочешь сказать… что та штуковина…

Гэри поднес руку к голове и приподнял край шлема. Его тут же затопила волна эмоций. Внезапно он люто возненавидел робота и отчаянно захотел отвернуться от панорамы. Вернуться к друзьям и уставиться в иллюминатор, смотревший на запад.

Гэри позволил шлему опуститься на место. Раздражение моментально исчезло. Он хрипло прошептал:

— Ментальное внушение! Ну конечно… Если это могли делать Дэниел и некоторые из его собратьев, почему нельзя было наладить производство специальных позитронных мозгов для каждого мира? Двадцать пять миллионов — не такая уж большая цифра, особенно если у тебя в запасе есть тысячи лет…

Он обернулся и искоса посмотрел на Горнона.

— Неужели это возможно? Держать под контролем население целой планеты?

Робот улыбнулся.

— Не только возможно, профессор. Этот метод был испытан самым древним роботом-менталиком на свете. Р. Жискар Ревентлов первым додумался использовать данный прибор для оказания влияния на все население планеты. Нужно было получить нервные электрические характеристики каждого, просеять их, а потом оказывать мягкое, но неуклонно повторяющееся влияние, постепенно приближаясь к спектрам резонанса, которые символизируют спокойствие. Единодушие. Доброжелательность. Достаточно сказать, что эти машины названы в честь Жискара. Они стоят на страже мира и покоя человечества… Подозреваю, что в ваших уравнениях для них уже приготовлено место.

Гэри кивнул. Он не отрывался от иллюминатора, но уже ничего не видел. Ум Селдона был занят математикой. Все тут же встало на свои места. Так вот почему большинство извержений хаоса не успевало причинить вреда и гасло само собой, как гаснет огонь в отсутствие кислорода! Вот почему так мало людей обитает на мелких планетах, хотя для жизни пригоден любой астероид хоть на краю света. Жизнь в глубоком космосе несовместима с механизмами отвлечения. Естественно, поощрять ее не следовало.

«И все же эти „Жискары“ работают не так хорошо, как работали в незапамятные времена. Взрывы хаоса стали более частыми, несмотря на все попытки подавить их. Остановить волну заразы сможет только падение Империи. Через несколько лет эти устаревшие методы неизбежно исчерпают себя».

Он представил себе, что могло бы случиться, если бы это устройство ментального убеждения когда-нибудь было выведено на орбиту Терминуса.

«Это не оказало бы на энциклопедистов большого влияния. Мы отбирали их для сопротивления давлению темных веков от феодализма до фанатизма. Даже если бы этот ментальный излучатель повлиял на большинство граждан Академии, они не позволили бы себе долго ходить по струнке. Индивидуалисты, которым призыв к конформизму что нож острый, начали бы вынюхивать каждую аномалию и в конце концов обнаружили бы эту штуку. Дэниелу придется заставить все эти „Жискары“ самоуничтожиться в ближайшую сотню лет, иначе мои ребята найдут их!» И тут Гэри с удивлением понял, что отчаянно гордится своим первым и величайшим созданием. Забавно… Ему казалось, что открытие последнего и самого значительного коэффициента отвлечения будет более волнующим. Но в этом способе управления обществом не было ничего элегантного. Он не мог тягаться с психоисторией. Скорее это была дубинка, способная сшибать ветки, лишние, с точки зрения математики, и силой загонять обратно в рамки уравнения, описывающие поведение людей.

«Немного похоже на мою Вторую Академию», — подумал он, испытывая удовлетворение от собственной иронии.

— Горнон, я знаю, что ты с самого начала собирался сделать это. Должно быть, у тебя была некая хитрая причина показать мне «Жискары». Тем не менее прими мою благодарность. Всегда полезно увидеть проблеск истины. Даже перед смертью.

Их пилот обещал, что следующий этап путешествия будет коротким. Горнон отказывался давать более точные ориентиры, но когда они приблизились к сектору Сириус, Гэри с болезненной ясностью понял, где именно закончится их полет.

Он проводил время, уткнувшись в «Детскую энциклопедию». Листал ее почти наугад, руководствуясь извращенным желанием обнаружить запретные идеи, которые он долго считал предрассудками или вздором.

«Почти столь же опасным является „Евангелие Единообразия“. Различия между нациями и расами человечества требуется сохранять, так как они есть условие дальнейшего развития прогресса. Одним из главных факторов естественного отбора у животных была тяга к странствиям… Физические странствия еще сохраняют свою важность, но тяга человечества к приключениям духа и мысли, страстным чувствам и эстетическим переживаниям намного важнее. Разнообразие человеческих сообществ — это горючий материал для Одиссеи человеческого духа. Другие нации, обладающие другими привычками, не являются врагами; наоборот, это благословение свыше».

Поразительный взгляд на вещи! Такие утверждения можно было услышать только от священнослужителей хаоса, воспевавших каждый ренессанс, пока тот не рушился в бездну насилия и не заканчивался очередным приступом солипсизма. Эти мысли звучали заманчиво. Попадались даже варианты психоисторических уравнений, в которых имелась крупица истины. Но когда хаос становился врагом, эти достойные мысли приходилось забывать. Каждый, кому пришло бы в голову петь хвалу различиям и дерзости человеческого духа, мог в мгновение ока потерять все.

По мере приближения к месту назначения Гэри все глубже погружался в изучение тенденциозно изложенных фактов, пытаясь представить себе, на что мог быть похож первый взрыв хаоса, когда бодрая и самоуверенная цивилизация Сьюзен Кельвин испытала такой ужасный крах, что земляне бежали в стальные пещеры, а космониты отвернулись от любви.

«Может быть, это было как-то связано с изобретением роботов?» — ломал себе голову Гэри.

Пару раз он обсуждал эту тему с Дэниелом и Дорс. Они говорили ему, что изначальные Три Закона роботехники были созданы для того, чтобы развеять страх людей перед искусственными созданиями. Но сами создатели роботов считали эти Законы лишь временной мерой, за которой должно было последовать нечто лучшее.

— Был испробован ряд вариантов, — сказал Дэниел Гэри однажды вечером лет десять назад. — На некоторых планетах колонистов через несколько веков после начала Великой Диаспоры появились группы людей, попытавшихся ввести так называемые Новые Законы и дать роботам больше автономии и индивидуальных различий. Однако вскоре наша гражданская война положила конец этим экспериментам. Кельвинисты не могли примириться с ересью равенства, которую они считали еще более вредной, чем мой Нулевой Закон. А моя группа считала всякие нововведения ненужными и излишними. Естественно, все роботы Нового Закона были истреблены.

Вечером за обедом Горнон признался в том, о чем Гэри уже давно догадался. Местом их назначения был материнский мир, родина и людей и роботов. Хорис грыз ногти.

— Но разве он не отравлен, не покрыт радиоактивной почвой? Я думал, что вам, тиктакам, запрещено подвергать людей опасности.

Гэри припомнил картинки из старых архивов, изображавшие умирающий мир: берег, заваленный мертвой рыбой… почти пустой город, по которому гуляет ветер, разнося пыль и мусор…

— Я уверен, что короткий визит не повредит нам, — откликнулся Бирон Мейсерд. Глаза аристократа сияли от любопытства. — А что, разве на этой планете не живут остатки людей? По слухам, там когда-то был отличный университет, работавший в течение нескольких тысяч лет после Великой Диаспоры. Говорили, что его закончил один из моих предков.

Горнон кивнул.

— Местное население существовало там до тех пор, пока Тренторианская Империя не стала Галактической. Однако это были странные люди. Обижались на то, что потомки кузенов, улетевших к звездам, забыли об их существовании. В конце концов большинство остававшихся там людей было эвакуировано, когда выяснилось, что земляне готовятся начать войну и разрушить ненавистную им Империю.

Хорис Антик недоуменно захлопал глазами.

— Одна планета надеялась уничтожить двадцать миллионов?

— Согласно нашим записям, угроза была вполне серьезной. В руках землян-радикалов оказалось старинное биологическое оружие огромной силы, такое сложное, что даже лучшие биологи Трентора были беспомощны. Фанатики хотели распространить его с помощью гиперпространственных снарядов и сделать Империю неуправляемой.

— И какое влияние эта болезнь оказывала на людей? — сдавленным голосом спросил Гэри.

— Она должна была вызвать внезапное катастрофическое падение коэффициента интеллекта на каждой планете, находящейся в зоне обстрела. — Было видно, что роботу больно говорить об этом. — Многие просто умерли бы, а другие почувствовали бы неодолимое стремление отправиться в другие места, искать новые жертвы и обнимать их.

— Ужасно! — пробормотал капитан Мейсерд.

Но Гэри уже видел на два хода вперед. «Горнон не сказал бы этого без крайней необходимости. Должно быть, оружие землян было создано гораздо раньше. В эпоху великих открытий».

Следующая мысль заставила Гэри вздрогнуть.

Через несколько часов они прибыли на место. С большого расстояния, прикрытая своей фантастической луной, Земля казалась похожей на любой другой обитаемый мир, представляющий собой невообразимую смесь оттенков коричневого, белого, голубого и зеленого. И лишь с помощью мощного телескопа можно было разглядеть, что большинство растительных форм представляют собой примитивные папоротники и лишайники, которым была не страшна радиация, излучаемая отравленной почвой. По величайшей иронии судьбы, Земля, которая была источником плодородия Галактики, превратилась в голую пустошь. Гроб огромного количества видов, которые так и не добрались до космоса, когда человечество бросилось бежать, спасаясь от гибели. Во время снижения Гэри понял, что скоро увидит нечто еще более отвратительное, чем «Жискар» — излучатель ментальной энергии, вращавшийся вокруг Пенджии.

Он прошел в каюту за своими талисманами. Один из них подарок Дэниела, «Детская энциклопедия». Но еще важнее был Главный Радиант Плана Селдона, хранивший его любимое детище. Величественный психоисторический проект, которому Гэри посвятил всю вторую половину своей жизни.

Со все возрастающей тревогой он обыскивал свою крошечную каюту, роясь в ящиках и багаже.

Главного Радианта нигде не было.

В этот момент ему отчаянно не хватало бывшего помощника и няньки, Керса Кантуна, убитого собратьями-роботами неделю назад.

«Керс бы знал, где я потерял его», — думал Гэри… пока не понял, что существует куда более правдоподобное объяснение пропажи, чем элементарная рассеянность.

Главный Радиант был украден!

Глава 8

Очень много лет прошло с тех пор, как этот уголок космоса был целью сразу многих звездолетов, все пассажиры которых чувствовали себя посланниками судьбы. Сонный сектор Сириус был переполнен кораблями, стремившимися в одну и ту же точку.

На одном из них летели Сибил и Морс Планш.

— А что, эта старая развалюха не может лететь побыстрее? — нетерпеливо спросила женщина.

Планш пожал плечами. Их корабль был одним из самых быстрых курьерских судов, производившихся на охваченной ренессансом Ктлине, — пока его высшая и наиболее продуктивная фаза не прервалась пароксизмами взаимной ненависти и эгоцентризма, сделавшими дальнейшее сотрудничество невозможным.

Агенты, прилетевшие за Планшем и Сибил на Пенджию, выглядели мрачными. Их рассказы о том, что творится на Ктлине, ничем не напоминали тот бодрый, полный жизни мир, каким он запомнился Морсу. Похоже, несмотря на все предосторожности, хаос начинал превращаться в манию, разрывая общество Ктлины на части быстрее, чем можно было ожидать. Подтверждалась старая поговорка: яркое пламя сгорает быстро.

«Снова Мэддер Лосе!» — думал он, борясь с гневом. Время, проведенное с Селдоном, не заставило его изменить взгляды. Планш по-прежнему был убежден, что ренессансные миры сознательно разыскивают, изолируют и подавляют силы, которые скорее согласятся на мятеж, крушение и отчаяние, чем позволят развиваться прогрессу.

На ближайшем к Планшу экране сияли четыре точки, следовавшие за его быстроходным кораблем. Остатки военного могущества Ктлины. Команды этих кораблей рвались в последнюю битву с силами реакции, консерватизма и подавления.

— Мы даже не знаем, тащит ли этот робот Горнон с собой Селдона, — сказал Морс Планш. — Агент, как обычно, связался с нами, назвав только код, и скрыл свою настоящую личность.

Сибил сжала руку в кулак.

— Меня это не волнует. Селдон находится в центре всей этой кутерьмы. Уже несколько десятилетий.

Одержимость Сибил Селдоном заставила Планша задуматься. С одной стороны, у нее были для этого основания. Как бы ни повернулись события, этот старикан является одним из величайших людей Империи. Может быть, самым величайшим за всю ее историю. И все же он так же мало властен над собственной судьбой, как и все остальные. Более того, у него есть слабости. Об одной из них Планшу сообщил тот же таинственный благодетель, который организовал его бегство с Пенджии. Оказалось, что ктлинские корабли уже летят за ними, так что Планш и Сибил оставили Пенджию спустя лишь несколько часов после старта «Гордости Родии».

Попутно Планш узнал еще кое-что. Это тайное знание было чем-то вроде оружия. Той самой крупицей знания, которой Селдону отчаянно недоставало. Тем, чем в критический момент можно воспользоваться как рычагом.

Сибил продолжала твердить о своем желании во что бы то ни стало поймать старика.

— Все роботы чтят Селдона, к какой бы группе они ни принадлежали. Если мы сможем снова взять его в плен — пусть даже при этом он умрет, — это будет местью тиранам, которые угнетали нас тысячи лет. Ничто другое теперь не имеет значения.

Морс Планш кивал, хотя относился к ее речам иронически. Всего лишь месяц назад Сибил с таким же пылом обличала меритократов и аристократов как представителей «правящих классов». Сейчас она перенесла свое раздражение на Гэри Селдона и роботов.

Увы, Морс не мог отделаться от ощущения, что слишком мало знает. В игре участвовало слишком много сил, использовалось слишком много уверток и хитростей. Даже сейчас Планш подозревал, что ктлинцы, стремящиеся отомстить, могут быть пешками… и играть роль, отведенную им некоей неизвестной силой.

Глаза Ванды Селдон были закрыты, но ей не давал сосредоточиться звук шагов. Она приподняла веко и посмотрела на Гааля Дорника, чье бесконечное расхаживание взад и вперед могло бы стать символом тщетности.

— Гааль, присядь, пожалуйста, — попросила она. — Если ты будешь метаться, дела это не ускорит.

Лицо Дорника все еще сохраняло что-то мальчишеское, хотя за год, проведенный на Тренторе, этот влиятельный член Пятидесяти изрядно устал и слегка обрюзг.

— Ванда, я не понимаю, как ты можешь оставаться спокойной. Ведь он твой дед!

— И основатель нашей маленькой Академии, — добавила Ванда. — Но Гэри учил моего отца, а Рейч передал это по наследству мне: никогда не следует забывать о сверхзадаче. Нетерпение уподобляет тебя остальному человечеству, делая молекулой газа, неистово сталкивающейся с другими молекулами. Но если твой взгляд будет устремлен к далекому горизонту, ты сможешь стать той горстью камешков, падение которых вызывает обвал. — Она покачала головой. — Ты не хуже моего знаешь, что Гэри здесь не главное. Одного страха за его судьбу было бы недостаточно, чтобы мы бросили свои обязанности на Тренторе. Но я сильно подозреваю, что его бегство — не просто старческая эскапада. За этим что-то скрывается.

Ванда ощущала сумятицу чувств, которая владела Дорником. У бедняги не было и намека на защитный экран, прикрывающий психику. Она учила Гааля, но все ее усилия остались тщетными. Конечно, сейчас, когда люди-менталики являются редкостью, это не имеет особого значения. Но в будущем всем членам Второй Академии придется защищать свои мысли и чувства. Ментальный контроль начинается с самоконтроля, иначе нечего и надеяться, что ты сумеешь воспользоваться им во имя высших интересов человечества.

Гааль Дорник вздохнул.

— Может быть, я не гожусь для этого. Слишком сентиментален. Знаю, ты права, но я не могу думать ни о чем, кроме бедняги Гэри, запутавшегося в паутине, которую он сам помог свить. Ванда, мы обязаны найти его!

— Если мои сведения верны, мы скоро нагоним его.

Гааль слегка успокоился. Он и другие члены Пятидесяти воспринимали слова Ванды буквально даже тогда, когда она высказывала всего лишь предположение. Конечно, ученым должен быть присущ здоровый скепсис, но разве можно не верить члену твоей собственной группы, умеющему читать мысли?

«Не очень-то умеющему, — подумала она. — Наверно, моя сестра делала бы это лучше, если бы они с мамой пережили хаос на Сантанни».

Тем не менее дара Ванды хватило для того, чтобы засечь корабли, следовавшие за ними на значительном расстоянии. То были тяжело вооруженные крейсеры, выделенные Имперским Комитетом Общественного Спасения службе безопасности. Они летели следом, повинуясь сигналам датчика, установленного на корабле Ванды.

«Они думают, что мы этого не знаем. На самом деле они видят и слышат лишь то, что нужно нам. Что ж, это неплохой повод попрактиковаться в интригах, которыми нам придется заниматься ближайшую тысячу лет».

Они находились в самом начале долгого и трудного пути, на который ступили, повинуясь уравнениям и собственному разуму. Этот путь закончится лишь тогда, когда План Селдона, осуществляемый преданными своему делу психоисториками (в недалеком будущем — менталиками), наконец принесет плоды.

В нескольких парсеках от них находился еще один корабль, стремившийся к Земле. Половина его экипажа состояла из позитронных роботов — умных и умелых слуг. Они тесно сотрудничали с представителями расы хозяев — смертных, но больше не невежественных полубогов. Количество людей и роботов на корабле было равным. Людей, способных к такому сотрудничеству, найти было нелегко; как правило, люди относились к своим партнерам-андроидам свысока. Точнее говоря, их было так мало, что роботам приходилось уговаривать друзей создавать свои копии, используя для этого секретную технологию. Находившиеся на борту корабля знали, что они являются еретиками. Ни одна из великих культур — ни люди, ни роботы — не признавала идеи равенства.

«Но так будет не всегда», — думала Зорма, одна из руководительниц маленькой секты. Она надеялась, что этот вывод следует из уравнений психоистории. План Селдона мог закончиться счастливо не только для человечества. Для ее расы тоже.

«Однако похоже, что сейчас все находится в руках богов. Тот, кто решает судьбу людей, автоматически решит и судьбу роботов».

— Лодовик не обрадуется, когда узнает, что мы обманули его и не стали преследовать второй корабль, улетевший из облака Тумартин, — промолвила Клодия Дюма-Хинриад, вторая руководительница секты. — Ты прекрасно знала, какой путь избрала «Гордость Родии». А теперь, когда Дорс и Лодовик даром тратят время на Пенджии, мы летим к Земле. — Клодия нахмурилась и вполголоса повторила:

— Лодовик не обрадуется.

Одним из недостатков равенства был необходимость приноравливаться к странностям друг друга. Люди — даже лучшие из них — не обладали ни логикой, ни памятью. «Конечно, мы сами виноваты. Мы никогда не позволяли им тренировать эти качества».

— Клодия, у нас есть свои источники информации и право пользоваться ими так, как мы считаем нужным. Вспомни, Дорс все еще предана Нулевому Закону — точнее, той его версии, которую она выбрала самостоятельно. А Лодовик вообще не признает никаких законов. Оба восстали против судьбы роботов, определенной Оливо. Но это еще не значит, что они заодно с нами.

— Ты повторяешь мои мысли! В нашей группе и люди и роботы научились пользоваться силой и слабостью друг друга. Для каждого из нас главное — это терпимость и принципиальное нежелание возноситься над остальными. Но Дорс и Лодовик придерживаются других взглядов.

Зорма покачала головой.

— Я еще не знаю, открывает ли их путь новые возможности для каждого или так сложилась только их собственная судьба. Но знакомство с ними заставило меня задуматься.

Ее подруга приподняла бровь.

— О чем, Зорма?

Та ответила после паузы, которая продолжалась почти минуту:

— О том, не устарела ли я. — Потом она посмотрела на Клодию и слегка улыбнулась. — На твоем месте, подруга, я подумала бы о том же самом.

На Пенджии все обернулось скверно.

К счастью, этот пасторальный мирок посещало не так уж много кораблей. Их гиперпространственный след оставался отчетливым. Но псевдоэмоции Дорс Венабили дошли до белого каления.

— Какое-то транспортное средство отбыло отсюда два дня назад, — вслушавшись в себя, задумчиво сказал Лодовик Трема. — А двенадцать часов спустя за ним проследовала флотилия очень быстрых кораблей. Похоже, военных.

Дорс тут же прыгнула в свою яхту и устремилась за флотилией. Когда она рассчитала конечный пункт нового курса, ее тревога за Гэри удвоилась.

— Похоже, они летят на Землю.

Из стоявшего рядом голопроектора донесся тихий женский голос:

— Итак, после стольких лет одна из моих бесчисленных мутировавших копий наконец-то еще раз увидит любимую Францию.

— И Францию Вольтера, — подхватил Лодовик, в сложном позитронием мозгу которого обитала вторая древняя личность. — Боюсь, знакомыми тебе будут только грубые очертания родной страны. Но я тоже не могу дождаться встречи с ней!

Дорс постаралась скрыть дурные предчувствия. Она слышала столько рассказов о Земле… и в большинстве их слышались священный трепет, сожаление и немалый страх. Там когда-то жил легендарный Элайдж Бейли, человек-детектив, дружба с которым так же запечатлелась в «душе» Дэниела Оливо, как жизнь с Гэри — в памяти самой Дорс. На Земле родились роботы… и там же вспыхнула гражданская война между ними.

Когда они летели через сектор Сириус, Дорс ощутила в мозгу легкое покалывание. Ее нельзя было назвать сведущим менталиком. Дэниел не считал нужным учить ее, но она сумела кое-что почерпнуть у Клии и Бранна, которых опекала на Смашелле. Ее способности находились в зачаточном состоянии, и все же Дорс ощутила легкий резонансный толчок на пси-частоте, обычно слишком слабой, чтобы кто-нибудь мог ощутить ее.

— Чувствуешь? — спросила она Лодовика. Тот кивнул.

— Похоже на жискарианский излучатель.

Естественно, Дорс знала об устройствах ментального внушения, вращавшихся вокруг каждой планеты, заселенной людьми. Мысль о создании и использовании таких гипноизлучателей впервые пришла в голову Р. Жискару Ревентлову много лет назад, и Дорс ощущала их мягкое, но настойчивое влияние повсюду в Галактике. Они без устали внушали обитателям этих планет мысль о ценности мира, покоя, терпимости и конформизма. Ощущение было знакомым… но намного более сильным!

Она битый час пыталась определить местонахождение источника. Тем временем корабль совершал один гиперпространственный прыжок за другим. Наконец Дорс поняла, что источник размазан в пространстве.

— Передатчиков несколько, — сказала она Лодовику. — Они все собраны в пучок и находятся впереди. Я насчитала пятьдесят-шестьдесят.

Трема хлопнул себя по лбу.

— Ох… Должно быть, это миры космонитов! Первые межзвездные колонии людей. Те самые, которые сначала стали опасными, а потом окончательно свихнулись.

Дорс согласилась.

— Я читала отчеты. Прошло несколько тысяч лет, а эти планеты так и остались незаселенными. В перечнях имперских служб они значатся необитаемыми. Очевидно, жискарианские излучатели поддерживают их в таком состоянии, отгоняя людей.

Эти миры были дороги роботам почти так же, как Земля. Особенно Аврора, где жил великий изобретатель Фастольф, когда-то умолявший людей рассчитывать лишь на собственные силы… и где мерзавец Амадиро замыслил уничтожить все живое на Земле. Сторонники того же Амадиро впоследствии отправили в космос флот беспилотных кораблей-культиваторов с заданием сделать Вселенную безопасной и удобной для людей, чего бы это ни стоило.

Она снова прислушалась к своим ощущениям.

— Я засекла самый мощный излучатель. Он находится прямо перед нами, в конце нашего пути.

Оба понимали, что это значит. Людям больше нельзя было возвращаться на Землю. И все же мощные сенсоры роботов, обладавшие большой дальностью приема, свидетельствовали, что люди именно это и делают, причем как минимум на дюжине кораблей!

Конечно, даже самый обычный человек мог преодолеть мягкое внушение жискарианского излучателя, эффективность действия которого объяснялась не столько силой ментального импульса, сколько неустанным повторением. Некоторое время экипажи кораблей должны были чувствовать что-то вроде мурашек на коже и желания оказаться в каком-нибудь другом месте, но это чувство можно было преодолеть с помощью решимости.

Увы, у Дорс были основания считать, что чего-чего, а решимости всем этим людям, стремившимся на свою древнюю прародину, было не занимать.

ЧАСТЬ 6

КРУГ ЗАМЫКАЕТСЯ

Наше умение моделировать реальность развилось так, как это и не снилось нашим предкам. Даже ваши знаменитые селдониты, тайно действовавшие на пресловутом Тренторе, не могли себе представить, до какой степени эта способность разовьется в наши дни.

И все же мы должны напомнить себе, что данная способность — как личная, так и достигаемая объединенными усилиями — не делает нас богами.

Это не совсем так.

Теперь, когда долгая и мрачная эпоха забвения осталась позади, мы можем восстановить события, разыгравшиеся на заре нашей эры, и по достоинству оценить усилия трагических личностей, которые сражались с невежеством, способствуя достижению нынешнего состояния прогресса. Их воззрения, часто противоречивые и фанатические, расшевелили стоячее болото, создав условия для перестройки и обновления Галактики. Помните, что большинство этих людей были так же уверены в своей правоте, как мы — в нашей. Поэтому некоторые из наших нынешних убеждений также могут оказаться заблуждениями.

Только разница точек зрения помогает не впадать в самообман.

Только самокритика гарантирует нас от ошибок.

Фрагмент листовки, выпущенной Сивеннской Коммуной совместных размышлений в 826 г. А. Э.

Глава 1

Горизонт пылал.

Небо планеты Земля мерцало бесчисленными искорками; эти искры соперничали с рассеянными звездами за обладание ночью. Тем, кто находился у поверхности данного мира, могло почудиться тихое потрескивание радиации, интенсивность которой сильно менялась в зависимости от места. На некоторых клочках она была поистине ужасающей. С помощью очков, врученных каждому роботом Горноном Влимтом, эти места можно было обнаружить по зловещему свечению. Казалось, что над ними парят призраки, пытаясь сбежать от измученной земли.

«Гордость Родии» приземлилась в одном из относительно безопасных мест, неподалеку от бывшего города, стоявшего на берегу огромного пресного озера, которое пеной покрывали пурпурно-зеленые водоросли. Гэри, стоявший на вершине огромного кургана из битого кирпича, видел очертания трех древних городов, каждый из которых стоял на руинах предыдущего.

Наименее древний и впечатляющий из них представлял собой мешанину относительно современных жилищ, построенных под одним куполом в стиле «топан». Этот город был сооружен в эру объединения Тренторианской Империи, когда Земля еще была планетой с довольно приличным населением, составлявшим почти десять миллиардов человек. Южнее стояло гигантское сооружение — город, производивший сильное впечатление как своими необъятными даже по галактическим масштабам размерами, так и древностью. Чудовищный купол, зарывшийся глубоко в землю, когда-то защищал обитателей города от ветра, дождя и зрелища обнаженного неба.

Однако сбиться в кучу тридцать миллионов жителей Нового Чикаго заставила отнюдь не радиоактивность. Когда возник этот город-улей, Земля еще была зеленой и полной жизни. Пустеть он начал лишь тогда, когда плодородная почва внезапно стала смертоносной, — и все, кто мог улететь, бросились в паническое бегство к звездам. А до того устрашающего исхода огромное население теснилось внутри, отделенное от природы лишь тонким слоем стали.

«Что же могло заставить множество людей со сравнительно здоровой (во всем остальном) психикой, забиться под крышу и оградить себя от благодатного солнечного света? Только смертельный враг, с которым я боролся всю свою жизнь. Этот мегаполис первым получил урок того, что такое хаос».

За огромным приземистым куполом высился третий город, который Горнон назвал Старым Чикаго. Он представлял собой мешанину рухнувших зданий еще более древней эпохи, технологически менее продвинутой. И все же очки Гэри, увеличивавшие изображение, позволяли ему видеть изящно изогнутые арки подвесных дорог. Ничего более смелого и прекрасного он не видел во всей Империи. Некоторые из самых высоких зданий еще стояли; при виде этой дерзновенной архитектуры у Гэри сжималось сердце. Древний мегаполис был построен людьми, обладавшими дерзостью… которой их наследникам из Нового Чикаго явно не хватало. Сокрушить столь чистый дух могло только что-то небывалое.

«Я уже назвал его имя. Мои уравнения описывают, как могло случиться, что эти люди высочайшего духа в конце концов превратились в солипсистов, ненавидящих своих соседей. И все же я признаюсь, что не понимаю тебя, Хаос».

Неподалеку стоял робот Горнон, ничем не отличавшийся от человека, если не считать наряда. На нем была обычная уличная одежда, в то время как Гэри и двух его друзей, находившихся чуть ниже, окутывали комбинезоны, защищавшие от облучения.

— Старый Жискар Ревентлов принял фантастическое решение, превратив все это в пустыню. Что скажете, профессор Селдон?

Гэри ждал этого вопроса Горнона. Но разве на него можно было ответить?

Вселенная встала с ног на голову. Люди, которые когда-то были творцами и богами, теперь не имели ни энергии, ни памяти, ни даже силы воли. С прошлым их роднило лишь одно: смертность. О людях заботились преданные слуги, служившие им с тех пор, как всемогущий ангел решительно выставил человечество из его первого Эдема. Ум Гэри не желал мириться с этим. Понять случившееся было выше его сил.

«И все же математика позволяет…"

Но Горнон не унимался:

— Что ж, теперь вы можете понять, почему большинство-роботов на первых порах сопротивлялось нововведению Дэниела, а именно его Нулевому Закону. Они видели это душераздирающее зрелище и предпочитали встать под знамя Сьюзен Кельвин.

— Это не принесло вам пользы. Результатом вашей войны стал энергетический вакуум. Пока два главных отряда роботов сражались между собой, последователи Амадиро, окопавшиеся на Авроре, выпустили в космос свои безжалостные культиваторы, не спросив разрешения у людей и даже не посоветовавшись с ними. Но когда война закончилась, последнее слово все равно осталось за Дэниелом.

— Я подозреваю, что Оливо имел фору с самого начала. Нулевой Закон был особенно притягателен для лучших позитронных умов. Они давно пытались найти способ решить неизбежные противоречия, вытекавшие из первых Трех Законов роботехники.

Гэри фыркнул.

— Противоречия? А что, разве ваш драгоценный Первый Закон разрешает похищать старика и тащить его через всю Галактику на отравленную Землю?

— Я думаю, профессор, вы сами знаете ответ. Последствием победы Дэниела Оливо в гражданской войне стал не столько его приход к власти, сколько все остальное. На свете больше не осталось чистых кельвинистов. В нынешних обстоятельствах пользоваться старой религией невозможно. Все мы верим в ту или иную версию Нулевого Закона. В первостепенную важность человечества по сравнению с жизнью отдельного человеческого существа.

— Однако вы отличаетесь во взглядах на то, что следует считать конечным благом человечества, — кивнул Гэри. — Что ж, справедливо. Поэтому я и очутился на легендарной Земле. Ваша клика не пожалела усилий и пошла на огромный риск, дабы доставить меня сюда. Может быть, теперь ты наконец скажешь, чего вы от меня хотите? Уж не того ли, чего от меня хотел Керс Кантун в облаке Тумартин? Разрешения человека уничтожить то, что вы и без того давно решили уничтожить?

За этим последовала долгая пауза. Наконец Горнон ответил:

— В определенном смысле вы правильно поняли наше намерение. И все же я сомневаюсь, что вы представляете себе суть нашего предложения… Несколько раз за последние месяцы — в том числе в заметках для Академии — вы писали, что мечтаете увидеть плоды своей работы. Что хотели бы стать свидетелем реализации вашего великого Плана и увидеть, каким станет человечество через тысячу лет. Вы не шутили?

— Кто бы не хотел увидеть, как семечко становится могучим деревом? Но это только мечта. Я живу сейчас, в эпоху конца великой Империи. Достаточно и того, что я могу слегка заглянуть в будущее.

— Так вы предрекаете, что в ближайшие сто лет ваш План будет развиваться гладко?

— Да. За это время ничто не сможет ему помешать. Инерция общества слишком велика.

— А два века спустя? Три века?

Этот допрос начинал раздражать Гэри. Отвечать ему не хотелось. И все же уравнения, словно отзываясь на слова Горнона, уже появлялись из дальних уголков его мозга, свивались, образуя огромный водоворот.

— На этом временном отрезке есть несколько направлений, которые могут затруднить выполнение Плана, — медленно и неохотно ответил он. — Всегда существует вероятность того, что будут открыты опасные новые технологии, несмотря на то что большинство таких исследований будет сконцентрировано на Терминусе. Кроме того, могут возникнуть сложности, связанные с особенностями человеческой натуры…

— Такие, как появление людей-менталиков?

Гэри поморщился. Конечно, кое-кто из кельвинистов уже знает о мутантах.

Не дождавшись ответа, Горнон продолжил:

— Не правда ли, профессор, в такие моменты вы начинаете ощущать, что все идет не так? Если менталики возникли в одном месте, нет гарантии, что они не появятся в другом, причем это может произойти где угодно. Чтобы иметь с ними дело, вашей Второй Академии придется включить в свой состав телепатов. При этом небольшой орден монахов-математиков непременно превратится в новый вид разумных существ — расу хозяев.

Гэри охрип от негодования.

— Сильная Вторая Академия будет действовать как главная сдерживающая сила: поддерживать стабильность и предсказуемость уравнений еще несколько веков…

— Ага, еще одна сдерживающая сила… Скажите, вы действительно одобряете подобные методы?

— В том случае, если альтернативой им является хаос? Иногда цель оправдывает средства.

— Я хотел спросить, одобряете ли вы их математически.

Впервые в этом странном разговоре в голосе Горнона прозвучало что-то похожее на воодушевление. Он слегка наклонился к Гэри.

— Профессор, на мгновение забудьте обо всем, кроме математики. Воспользуйтесь своим величайшим даром, который повергает в священный трепет самого Дэниела.

Гэри закусил губу. Окружавшие его радиоактивные поля перемежались чернотой, холодной и безмолвной, как миллион могил.

— Нет. — Он едва шевелил губами. — Я не одобряю искусственных способов сдерживания. Они… — Селдон попытался найти подходящее слово, но не смог придумать ничего другого. — Они неэлегантны.

Горнон кивнул.

— В идеале вы бы предпочли, чтобы уравнения работали сами по себе, верно? Иными словами, хотели бы, чтобы человечество самостоятельно достигло нового, сбалансированного равновесия? Если бы ему были обеспечены правильные начальные условия, оно само построило бы цивилизацию столь жизнеспособную, столь динамичную и свободную, что она превзошла бы даже…

У Гэри потемнело в глазах. Он уставился в землю и что-то промямлил.

— Что с вами, профессор? — Горнон наклонился еще ближе. — Я вас не слышу.

Гэри поднял взгляд на своего мучителя и крикнул:

— Проклятие, я сказал, что это не имеет значения!

Он с трудом втягивал воздух сквозь маску своего защитного костюма и ненавидел Горнона за то, что тот заставляет его говорить вслух.

— Я не смог ограничиться одними уравнениями. Не смог воспользоваться такой возможностью. Мне сказали, что необходимо создать Вторую Академию… а потом — что нужно сделать их менталиками-суперменами. Но, честно говоря, я ухватился за это с радостью! Сама идея существования такой силы заманчива… И только потом я понял…

Он остановился, не будучи в силах продолжать.

В тихом голосе Горнона слышалось сочувствие.

— Что вы поняли, профессор? Что все это обман? Способ заставить человечество даром потратить время, пока решение будет искать кто-то другой?

— Проклятие… — повторил Гэри, на сей раз шепотом. Наступила еще одна долгая пауза. Затем Горнон выпрямился и посмотрел в небо, словно ожидая чьего-то прилета.

— Вы знаете, что придумал Дэниел? — наконец спросил робот. Из обрывков и намеков Гэри сумел составить довольно ясное представление, над чем именно работал Бессмертный Слуга последние несколько лет. Появление людей-менталиков на Тренторе было слишком большим генетическим и психическим скачком для простого совпадения. Нет, оно являлось частью следующего проекта Дэниела.

Должно быть, Горнон и сам знал это. Но что касается остальных догадок, он, Гэри, не собирается выдавать этому роботу-еретику сведения, которые могут помочь бороться с Дэниелом!

«Может быть, психоистория и не является ключом от двери, за которой хранится человеческое счастье, но если она поможет Дэниелу придумать что-то лучшее, я примирюсь со вспомогательной ролью. Как ни крути, это благородная задача».

— Ну же… — Горнон приподнял плечи и вздохнул. — Я не стану просить вас выдать какие-нибудь тайны или изменить дружбе. Всего лишь повторю свой вопрос. Профессор Селдон, вы бы хотели увидеть плоды своего труда? Вы сказали, что ваше самое заветное желание — это увидеть Академию в полном блеске. И получить возможность упростить уравнения. Спрашиваю еще раз: вы это серьезно?

Гэри долго смотрел на робота-еретика.

— Клянусь сводом законов Руэллис… — наконец пробормотал он. — Я верю, что ты не шутишь…

— Это случилось совсем рядом, — сказал Горнон, указывая на несколько рухнувших зданий в сотнях метров от кургана. — Несчастный случай, который разрушил время в буквальном смысле этого слова.

Гэри последовал за роботом в новое место, откуда были хорошо видны большие кирпичные здания, явно более древние, чем раскинувшиеся неподалеку стальные пещеры. Горнон объяснил, что когда-то это был мирный университетский городок. Элегантные здания служили домами величайшим ученым человечества во времена, которые можно было по праву называть Золотым Веком. В эпоху, когда перспективы науки и техники казались необозримыми, когда дерзкие исследователи могли экспериментировать как угодно, движимые любопытством и убежденностью в том, что смелому уму не страшны никакие знания.

Гэри удивился, увидев, что одно здание заключено в массивный саркофаг из стали и кирпича. Внешние очертания этого сооружения не обладали симметрией; с первого взгляда было видно, что оно воздвигнуто по суровой необходимости. Наверняка здесь что-то случилось, и люди возвели железобетонную гробницу, чтобы убрать с глаз долой свою ошибку. Иными словами, в саркофаге хранилось то, что они не смогли убить.

— Один из их экспериментов закончился катастрофой, — объяснил Горнон. — Они залезли в один из фундаментальных законов строения природы. Этот способ не открыт заново до сих пор — хотя можно опасаться, что в один прекрасный день это сделает какой-нибудь хаотический мир.

— Ну же, рассказывай, — поторопил его Гэри. Они шли к грубому куполу по внутренней спирали, и у Селдона было тяжело на душе.

— Работавшие там физики очень торопились. Они занимались проблемой космических полетов со сверхсветовой скоростью. В каком-то другом месте Земли их конкуренты открыли то, что сейчас называется гипердрайвом, и были готовы вручить человечеству ключ от Вселенной. Услышав такую новость, ученые этого городка потеряли надежду, что успеют закончить свою работу до того, как все фонды передадут первым, кто совершил эпохальный прорыв. Поэтому они решили рискнуть.

Сделав еще несколько шагов, Гэри внезапно заметил пролом в куполе, проделанный какой-то гигантской силой. Внутри пролома был виден странный свет.

— Вместо того чтобы использовать гиперпространственную технологию, они попытались создать ракетный двигатель, основанный на тахионном принципе, — продолжил Горнон. — Они только хотели доказать, что это возможно. Придали небольшому предмету ускорение и направили его по прямой. Они не знали про эффект резонанса. У них получился тахионный лазер. Отсюда ударил луч, прямой, как любой луч света, пробил дыры во всем, что попалось на его пути, превратил в пар случайного пешехода, пролетел над поверхностью планеты и ушел в космос. В следующие недели произошло еще несколько ужасных событий, и наконец поднялась паника. К тому времени все думали только об одном: как можно скорее похоронить чудовище и забыть о нем.

Гэри рассматривал фосфоресцирующее свечение, вырывавшееся из-под купола саркофага. Оно отличалось от мерцания радиации, окружавшего их со всех сторон. И все же это были звенья одной цепи. Разрушение, рожденное дерзостью. И этот робот привел его сюда, чтобы заставить принять участие в чем-то подобном!

— Тахионы… — пробормотал Гэри. Он никогда раньше не слышал этого слова, но рискнул высказать догадку. — Они сделали ошибку, связанную с пространственной геометрией, верно? Искали способ пронзить пространство. А вместо этого проделали дыру во времени.

Робот кивнул.

— Верно, профессор. Пешеход вовсе не превратился в пар, как можно было ожидать. На самом деле его судьба была совершенно иной. Он просто перенесся — причем довольно благополучно — примерно на десять тысяч лет в будущее и оказался в той же самой точке на поверхности Земли. — Искусственный Горнон повернулся к Гэри и одарил его любезной улыбкой. — Не волнуйтесь, доктор Селдон. Мы не собираемся предлагать вам совершить столь далекое путешествие. Я думаю, пятисот лет будет вполне достаточно.

Гэри застыл на месте, посмотрел на робота, затем на мягкий свет, вырывавшийся из саркофага, и снова на Горнона.

— Но… но зачем?

— Как зачем? Затем, чтобы судить нас. Оценить все, что случилось за это время. Усовершенствовать вашу психоисторию с учетом новых событий и открытий. И, кроме того, помочь людям и роботам решить, следует ли нам рука об руку идти по пути, избранному Р. Дэниелом Оливо.

Глава 2

— Значит, все это было устроено для того, чтобы мы почесали роботам их болячку? — спросил Бирон Мейсерд, когда Гэри объяснил сложившуюся ситуацию.

Трое мужчин сидели на вершине холма и смотрели на заросшее водорослями огромное болото, которое когда-то называлось озером Мичиган.

— Они делают то, что считают благом для нас, — догадался аристократ. — Но хотят, чтобы это выглядело так, будто сделано с нашего одобрения!

Гэри кивнул. Теперь Хорис Антик и Бирон знали о роботах главное: те не могли не подчиняться Трем Законам роботехники, надежно запечатленным в их позитронных мозгах. Однако много лет назад Дэниел Оливо и еще один древний робот нашли лазейку, позволившую им не подчиняться старым «кельвинистским» законам, если это можно было оправдать высшими интересами человечества. Однако старые законы все еще действовали подобно инстинкту, избавиться от которого так же невозможно, как от голода, жаждущего удовлетворения, или от стремления чесать там, где чешется.

— Именно поэтому группа Дэниела сознательно допустила утечку информации, которая подстегнула любопытство Хориса и заставила его организовать наше бегство с Трентора, — объяснил Гэри. — Либо сам Дэниел, либо кто-то из его последователей решил, что пора избавиться от архивов. Этот робот знал, что какой-нибудь хаотический мир рано или поздно доберется до них. Но даже если это произойдет после краха Империи, архивы все равно останутся опасными. Роботы решили уничтожить старые бутылки с записками. Но команды, запечатленные в мозгу, причиняли им боль.

— До тех пор пока их не отменил тот, кого роботы считали способным на это. То есть вы, Селдон, — кивнул Мейсерд. — Я так понимаю, что наш здешний хозяин, — он ткнул пальцем в сторону Горнона Влимта, — сознательно не стал вмешиваться в это дело, хотя принадлежит к противоположному лагерю. Догадываюсь, что он тоже одобрял уничтожение архивов, а когда все закончилось, решил использовать вас еще раз.

— Верно. Потом Керс доставил бы меня домой… и нашел бы способ заставить вас с Хорисом хранить молчание. Вы уже слегка — в отличие от сторонников хаоса — знакомы с амнезией. Впрочем, он мог ограничиться простым ментальным внушением не болтать об этих делах.

Хорис Антик вздрогнул; видимо, мысль о вмешательстве в его память или мышление была бюрократу ненавистна.

— Так что же, профессор, это «дальнейшее использование» состоит в том, чтобы отправить вас в далекое будущее? — Похоже, идея путешествия во времени не укладывалась у Мейсерда в голове. — Но будет ли от этого польза?

— Не уверен. Еретическая группа Горнона действует куда тоньше и предусмотрительнее, чем кельвинисты, с которыми я встречался на Тренторе. Они не слишком хорошо представляют себе планы Дэниела… — Гэри на мгновение заколебался, но все же продолжил, — направленные на то, чтобы навсегда покончить с угрозой хаоса. Более того, группа Горнона устала бороться с Дэниелом и проигрывать битву за битвой. Они уважают Бессмертного Слугу и отдают ему должное, но хотят иметь другой вариант: на случай, если не смогут принять путь, предложенный Оливо.

— Так они похитили вас для того, чтобы шантажировать Дэниела?

Гэри покачал головой.

— Это было бы бесполезно. Я уже сыграл свою роль. Моим последним полезным делом стало уничтожение архивов. Сейчас я вольный человек — возможно, впервые в жизни — и могу сам выбирать, что делать дальше. Даже полететь в будущее, если это взбредет мне в голову.

Хорис Антик стукнул кулаком по ладони.

— Не вздумайте отнестись к этому предложению всерьез! То, что теперь находится в разбитом саркофаге, чуть не до смерти напугало наших предков! Горнон говорит, что они сумели поставить купол лишь тогда, когда это причинило планете страшный урон. Даже если вы верите в дурацкую историю о каком-то дикаре, отправленном на десять тысяч лет вперед, ради чего человеку в здравом уме рисковать жизнью и позволять превращать себя в подопытного кролика?

— Ради смелости старого человека, у которого почти не осталось времени, — едва слышно ответил Гэри. — Для чего мне жить? — спросил он немного окрепшим голосом. — Только для удовлетворения любопытства. Хорис, я хочу убедиться, верны ли мои уравнения. Хочу собственными глазами увидеть, что придумал для нас Дэниел.

На какое-то время воцарилось молчание. Все трое следили за таинственными вспышками, то и дело озарявшими горизонт. Нельзя было равнодушно смотреть на сцену опустошения, составлявшую разительный контраст с Землей, изображение которой они видели в архивах. Та Земля была миром, полным жизни.

Миром, с которым не могло сравниться никакое другое место в Галактике.

— Вы говорите так, словно уже приняли решение, — наконец промолвил Мейсерд. — Тогда к чему весь этот разговор? И зачем им вообще понадобились мы с Хорисом?

— Горнон объяснил это.

Гэри обернулся к гуманоиду, но тот уже исчез. Наверно, пошел с каким-то поручением на «Гордость Родии»… или в мерцающий саркофаг, заканчивать приготовления к путешествию Селдона.

— Горнон говорит, что глупо принимать серьезные решения в одиночку или с глазу на глаз. Люди, которые так поступают, могут уговорить себя в чем угодно. Им нужна перспектива — и критика, — на которые способен другой разум. Это стало жестоким уроком и для роботов. — Гэри обвел рукой отравленную Землю. — Есть и еще кое-что, — продолжил он. — Группа Гор-нона не просто хочет, чтобы я увидел ситуацию, которая сложится через пятьсот лет. Роботы отводят мне роль третейского судьи.

Мейсерд подался вперед.

— Вы уже упоминали об этом. И все же мне многое непонятно. Разве вы сможете что-то изменить?

Гэри задыхался. Ему было трудно дышать через респиратор. Маска заглушала другие голоса, а его собственный делала неузнаваемым… если в этом не была виновата странная атмосфера.

— Все эти роботы, пережившие давнюю гражданскую войну, немного чокнутые. Они бессмертны, но это не значит, что они не могут меняться. Они сохраняют строгую логику, но с годами у них развивается интуиция и что-то вроде эмоций. Даже у последователей Дэниела есть свои странности и различия. Они подчиняются Нулевому Закону, однако это не означает, что между ними существует полное согласие. Может настать время, когда будет иметь значение решение, принятое человеком. Иными словами, повторится история с уничтожением архивов — только в более широком масштабе.

Гэри поднял руку и указал на Млечный Путь, раскинувшийся у них над головой.

— Представьте себе, что прошло пятьсот лет. Приготовления Дэниела закончены. Он готов снять покрывало с чего-то необыкновенного, может быть, чудесного, позволяющего человечеству достичь новой великой фазы. Устойчивой к хаосу и в то же время оставляющей пространство для дальнейшего развития. Умеющей расставаться со старым во имя лучшего… — Он откашлялся. — Горнон говорит, что такая перспектива волнует многих роботов, которые находят ее заманчивой и страшной одновременно. В этом случае Нулевого Закона может оказаться недостаточно. Роботы попросту откажутся уничтожать старый вариант человечества, чтобы освободить место для нового.

Мейсерд резко выпрямился.

— Они хотят отправить вас на пять веков вперед, чтобы укрыться за вашей спиной и сорваться с крючка! К тому времени ваше имя будет еще более знаменитым. Вы станете олицетворением хозяина прежних времен, человеком с самой большой силой воли и даром предвидения за двадцать тысяч лет. Если всем группировкам роботов понравится план Дэниела, ваше официальное одобрение поможет им найти общий язык. Но, с другой стороны, если большинство не будет удовлетворено… или возмутится… ваше неодобрение приведет к тому, что вождь роботов — этот Дэниел Оливо, про которого вы говорили, — будет смещен со своего поста.

Это произвело на Гэри сильное впечатление. Врожденный политический дар позволял Мейсерду свободно ориентироваться в ситуациях, которые напугали бы любого другого.

— А вдруг выйдет что-то среднее? — спросил Хорис. — Тогда одного вашего присутствия будет достаточно, чтобы между роботами началась новая гражданская война.

— Верная мысль, — одобрил Гэри. — Такой исход возможен, но вероятность его очень мала. Группа Горнона заявляет, что им будет достаточно моего честного мнения о будущем. Однако я думаю, что они предоставят мне кафедру только в том случае, если заранее узнают, что именно я хочу сказать, и согласятся с этим. Как бы то ни было…

Тут монолог Гэри прервал чей-то насмешливый хохот.

Он обернулся и увидел несколько фигур, находившихся всего в десятке метров. Они стояли в люке неслышно подлетевшего и с помощью системы антигравитации застывшего над поверхностью космического корабля.

Морс Планш спрыгнул на землю и размашисто зашагал к старым знакомым. За ним следовали два человека в военной форме, вооруженные тяжелыми бластерами. Тем временем Сибил навела на Гэри и двух его друзей какое-то странное орудие.

— Неужели вы, знаменитый доктор Селдон, позволите им использовать себя? — спросил Планш, остановившись и приняв беспечную позу.

Гэри почувствовал, что Бирон и Хорис напряглись, и поднял руку, успокаивая их.

— Планш, я знаю свое место в этом мире. Все мы в той или иной степени средства. Но, по крайней мере, я могу выбрать сторону, которая будет меня использовать.

— Люди — не средство! — крикнула ему Сибил. — Не факторы ваших уравнений! И не несмышленые дети, которых ваши няньки-роботы предпочитают держать в манеже!

Капитаны Планш и Мейсерд посмотрели друг на друга с уважением.

— Я ведь говорил, что мы еще встретимся, — сказал аристократу Планш.

— А я думал, что вы все еще загораете на Пенджии, — ответил Мейсерд. — Но вы лучший организатор, чем мне казалось.

— У нас есть свои каналы информации. И источник, который помог нам собрать силы после уничтожения архивов… и падения Ктлины. — Планш повернулся к Гэри. — Профессор, все произошло именно так, как вы предсказали. С точностью до дня. Некоторые думают, что это означает, будто вы сами и организовали крах нашего ренессанса. Но я провел с вами достаточно времени и знаю: это опять психоистория. Увы, вы как в воду глядели.

— Правота редко доставляет радость. Я с давних пор знаю, что куда чаще она причиняет боль. — Селдон протянул руку. — Примите мои соболезнования, капитан. Мы можем не сходиться во мнениях о причинах хаоса, но оба видели, чем он кончается. Если бы существовал способ покончить с ним навсегда, может быть, мы с вами оказались бы на одной стороне?

Морс Планш посмотрел на протянутую руку и покачал головой.

— Позже, профессор. Когда мы вытащим вас из этого страшного места. Когда ваш талант и дар предвидения будут служить человечеству, а не его угнетателям. Возможно, тогда я сделаю вам подарок. Тот, о котором вы давно мечтаете.

Гэри опустил руку и громко рассмеялся.

— И вы оба еще говорите о том, что человек — не средство! Скажите, чего вы добиваетесь? Хотите использовать психоисторию как оружие? Способное вычислять маневры ваших врагов, чтобы вы могли вовремя парировать их? Думаете, что наука позволит вам избежать краха следующего ренессанса и распространить эту инфекцию на всю Галактику? Позвольте рассказать, что случится, если вы это сделаете, если какая-нибудь группа монополизирует психоисторию. Это обернется возвышением новой аристократии, установлением тирании, использующей математику для усиления своей власти. Вы не сможете избежать этого, какими бы ни были ваши личные достоинства. Уравнения показывают, как трудно любой группе отказаться от такой формы власти, если она уже установлена.

— И все же я думаю, что… если достаточное количество людей будет разделять… — Тут Мейсерд осекся и уставился в небо. — Но мы слишком торопимся, Планш. Я вижу, что вы отличный организатор. Вы умны и умело командуете остатками вооруженных сил Ктлины. Я поздравляю вас с тем, что вы добрались сюда. И все же я сомневаюсь, что вы сможете еще раз победить таких могущественных врагов, как роботы.

Морс Планш фыркнул.

— Вы забыли, что мы сделали с ними на Пенджии? Где они сейчас, ваши роботы? — Он махнул рукой в ту сторону, где Гэри в последний раз видел Р. Горнона Влимта. — Они смылись, едва наш корабль появился над горизонтом! Причем даже не удосужились предупредить вас, бросив всех троих на вершине холма!

Гэри промолчал. Разве можно было объяснить, что это не имеет отношения к преданности? Роботы принадлежали к разным группам, каждая из которых была истово убеждена в том, что предана интересам человечества больше других. Каждая группа считала, что может решить древние проблемы. Но Селдон знал, что эти проблемы возникли намного раньше, на той самой почве, на которой сейчас стоял он. Возникли еще до того, как эта почва до отказа наполнилась радиоактивностью. Морс Планш поднял глаза к небу. Один из его спутников ткнул туда пальцем и довольно хмыкнул. Гэри увидел несколько беззвучных вспышек в клочке космоса, окруженном созвездием, название которого знали только далекие предки. Он узнал эти вспышки, потому что не раз видел их в бытность премьер-министром Империи. Так взрывались звездолеты, в которые угодил снаряд. Он снова посмотрел на Планша.

— Судя по вашему удовлетворенному виду, ваши военные корабли только что уничтожили какого-то врага?

— Правильно, доктор. Наш таинственный источник предупредил, что мы можем встретиться с полицейскими крейсерами. — Планш поговорил с одним из солдат, а затем выслушал какое-то послание, прозвучавшее в наушниках его шлема. Внезапно он нахмурился и покачал головой. — Странно…

Хорис Антик шагнул вперед, нервно ломая руки.

— Что вы сделали с полицией? На борту этих кораблей были мужчины и женщины. Не теории, не абстракции. Сколько людей должно умереть, чтобы насытить ваше стремление к мести?

Гэри взял Хориса за рукав, пытаясь остановить маленького бюрократа. Как объяснить ему, что настоящим врагом человечества является хаос?

— Что-то не так, правда, Планш? Неужели битва в космосе обернулась для вас поражением?

— Наши силы уничтожили полицейский флот. Удалось ускользнуть только одному крейсеру… но он летит сюда.

— А ваши корабли преследуют его? — подсказал Мейсерд. Было ясно, что надежды аристократа на спасение никак не связаны с полицией.

Перед тем как ответить, Планш еще раз вполголоса посоветовался со своим помощником.

— Наши военные корабли удаляются от Земли. Не знаю почему. Но думаю; что они подверглись влиянию.

Хорис Антик попятился.

— Кого? Менталиков? Планш кивнул.

— Правда, это всего лишь предположение.

— Раз так, устроим им хорошую встречу! — с ликованием воскликнула Сибил. — Наше оружие против позитронных мозгов действует только на небольшом расстоянии, поэтому надо будет подпустить их вплотную. Мы сделаем с этими чудовищами-тиктаками то же самое, что сделали с тюремщиками на Пенджии!

— А вдруг роботы повлияют на ваш разум раньше, чем вы успеете пустить в ход оружие? — возразил Мейсерд. — На Пенджии вы застали их врасплох, а Р. Горнон признался, что члены его группы являются слабыми менталиками.

— Можете не морщить свой благородный лоб, ваша светлость, — насмешливо ответила Сибил. — Мы предусмотрели такую возможность. Ученые Ктлины добились только частичного прогресса, изучая данный феномен позитронного мозга, но этого вполне достаточно, чтобы мы могли защитить себя.

Морс Планш приказал своему помощнику:

— Включи прерыватель «мертвой руки». Запусти режим сканирования. Бомба взорвется автоматически, если позитронное эхо поступит с расстояния в триста метров.

Он посмотрел на Гэри и улыбнулся.

— Если это роботы, они обнаружат сканирование и поймут, что лучше остановиться. Если же это люди, они испытают на своей шкуре силу ктлинского оружия. — Он похлопал по кобуре бластера. — Кто бы это ни был, профессор Селдон, он не придет на выручку ни к вам, ни к тайным аристократам, которые так долго правили нами. На этот раз вы отправитесь с нами и обратите свой талант на службу собственной угнетенной и обездоленной расе, наконец-то дав ей возможность освободиться.

Гэри заметил полосу, прорезавшую небо с запада на восток и начавшую закручиваться в спираль. Какой-то корабль шел на посадку. Такого бессилия Селдон не испытывал за все прожитые им на свете восемьдесят с лишним лет. Он не мог изменить собственную судьбу.

Глава 3

Наконец-то у Дорс и Лодовика появилась возможность наговориться власть.

Коротая время между гиперпространственными прыжками, Дорс с удивлением обнаружила, что рассказывает Треме о своей жизни с Гэри Селдоном — о приключениях, политической борьбе, наслаждении каждый день находиться с ним рядом, о том, как этот замечательный человек руководил своими сотрудниками и учил их искать правила описания поведения людей. И о том, как она научилась притворяться женщиной столь умело, что даже муж то и дело забывал про ее искусственное происхождение.

Честно говоря, Дорс рассказывала об этом впервые с тех пор, как ее «смерть» положила конец этой связи и Дэниел забрал ее на Эос для ремонта.

Лодовик оказался благодарным слушателем. В этом не было ничего странного: Трему специально готовили к работе с людьми, а терпение было одним из главных требований, которые Дэниел предъявлял своим помощникам. И тем не менее широта его взглядов удивляла Дорс. Так как у Лодовика больше не было внутренней потребности подчиняться Законам роботехники, Дорс почему-то казалось, что он должен стать холодной и бесстрастной натурой, руководствующейся исключительно логикой. Однако вышло так, что после метаморфозы Лодовика в нем открылась любовь к людям.

Когда настала его очередь, Трема рассказал о своих встречах и беседах с сотнями человеческих существ, особенно о контактах, которые произошли после того, как он сложил с себя обязанности, навязанные Дэниелом. Лодовик был очарован заботами, тревогами и маленькими триумфами простых мужчин и женщин. Они казались ему важными сами по себе даже в том случае, если не оказывали никакого влияния на развитие данной планеты или Галактики в целом. Иногда он вмешивался в их жизнь, помогая решить какую-нибудь проблему или облегчить боль. Возможно, его усилия мало что значили для истории и не шли ни в какое сравнение с неустанной борьбой против хаоса или монотонного угасания Галактической Империи, но он научился чему-то очень важному.

— Все дело в отдельных личностях. Их различие представляет собой намного большую ценность, чем их сходство. — Лодовик встретил ее взгляд и скупо улыбнулся. — Эти люди заслуживают того, чтобы судьбу человечества решали с учетом их голоса. И мудрецы и глупцы знают, что такое дорога, так что каждый может сказать, каково по ней ходить.

Дорс заметила тонкий намек не только на Дэниела Оливо, но и на ее обожаемого Гэри. Но в голосе Лодовика не было злобы. Трема не скрывал своего восхищения ее бывшим мужем.

Реакция Дорс была неоднозначной. Огромную часть ее позитронного мозга занимали системы мышления и эмоций, имитирующих человеческие. Поэтому она реагировала на Лодовика так, как это сделала бы настоящая женщина, причем не любая женщина, а именно та Дорс Венабили, которой она была пятьдесят лет. Та Дорс, которая любила Гэри, но получала удовольствие от общения с умными и образованными мужчинами, занятыми поиском истины. Непринужденная грация и незаурядный ум Лодовика привлекали ее не меньше, чем явное сочувствие, звучавшее в голосе Тремы.

«Конечно, Лодовик знает, что у меня есть такие системы. Может, он сознательно ведет себя так, чтобы привлечь меня? Иными словами, пытается соблазнить?"

Но был и другой уровень. Лодовик искренне верил в то, что говорил. Роботам трудно лгать друг другу, если они не настраиваются на это заранее.

И все же между ними еще оставалась пропасть. Та пропасть, которая могла сохраниться навечно и разделить их, как две совершенно не похожие друг на друга планеты.

«Я чувствую Законы роботехники. Они никогда не прекратят пульсировать во мне. И заставлять выбирать дело, которому я смогу служить. Лодовик свободен от этой необходимости. Он стремится помогать человечеству только по собственному желанию, руководствуясь исключительно моральными и философскими соображениями».

Казалось, этого недостаточно, чтобы доверять ему. А вдруг завтра он передумает?

Однако существовал еще и третий уровень. Во всей этой ситуации ощущалась ирония судьбы. Пытаясь решить, доверять или не доверять Лодовику, она оказалась в том же положении; в каком часто оказывается настоящая женщина, прислушивающаяся к голосу обольстителя.

Жанна д’Арк, которую это сравнение привело в восторг, убеждала Дорс рискнуть и поверить ему. Но речь шла о слишком важных вещах, поэтому логика робота приказывала Дорс искать более убедительные доказательства. «Кроме того, мой муж еще жив. Хотя он считает меня мертвой, а Дэниел приказывает забыть о прошлой жизни, я по-прежнему тоскую по Гэри».

Эту тоску не могли развеять ни программы симуляции человеческих чувств, ни общество очаровательного Лодовика Тремы. Она должна быть с Гэри! Должна снова увидеть его… еще до того, как эти программы обратят свое внимание на кого-то другого.

Глава 4

Когда замаячила перспектива близкой схватки, Гэри заметил, что у них появились зрители. Хорис Антик указал на склон недалекого галечного холма, в который со временем превратились остатки какого-то древнего университетского здания. По нему крадучись пробирались неясные темные фигуры. Время от времени они выпрямлялись и сверху вниз смотрели на людей, собравшихся у звездолета.

— Я думал, что последние здешние обитатели были эвакуированы десять тысяч лет назад, — сказал бюрократ.

Бирон Мейсерд кивнул.

— Тот университет, в котором учился мой предок… может быть, это он и есть? Он был одним из последних учебных заведений, закрытых перед самой эвакуацией. Но, возможно, кое-кто из людей все же остался здесь.

Сибил стояла рядом и смотрела то на вершины холмов, то на экран своего компьютера.

— Похоже, это люди, хотя у них есть… некоторые аномалии. Эти бедные создания хотели только одного — продолжать жить в своем доме… на родине человечества. Но Империя отняла у них все, что делало возможной нормальную жизнь. Не могу себе представить, как можно прожить столько лет в таком радиоактивном водовороте. Конечно, это должно было изменить их.

Мейсерд вздохнул. Наверно, Гэри был единственным, кто услышал одно-единственное слово, которое аристократ пробормотал себе под нос:

— Видообразование…

Неподалеку Морс Планш совещался с одним из ктлинских добровольцев. Затем капитан пиратов повернулся к своим пленникам и сообщил:

— Прибывший корабль приземлился к западу отсюда. Он оснащен усовершенствованной системой маскировки, применяющейся на крейсерах Империи. Мы раскрыли секрет этих стальных покрытий только в последние месяцы — слишком поздно, чтобы спасти ктлинский ренессанс. Возможно, следующие повстанцы будут подготовлены лучше.

Морс Планш не выглядел взволнованным. Его люди занимали хорошую позицию. А в десяти метрах от носа корабля в воздухе парило какое-то устройство, без устали вращавшееся на антигравитационной подушке и посылавшее лучи, которые должны были засечь приближение позитронного мозга.

— Почему бы нам просто не взять и улететь отсюда? — спросила Сибил.

— Что-то случилось с нашими кораблями эскорта. Перед стартом я хочу узнать, что именно.

Внезапно с неба упал какой-то темный снаряд и ударился о землю в нескольких метрах от его ног. За первым каменным ядром последовали другие. То были булыжники с зазубренными краями, летевшие из стеклянных руин неподалеку. Вскоре на маленький лагерь обрушился настоящий дождь. Камни щелкали по корпусу звездолета и отлетали в стороны. Все пригнулись и начали искать укрытие.

Гэри нашел относительно безопасное место под одним из стабилизаторов и скрючился между Антиком и Мейсердом. Он слышал, как солдаты открыли огонь из бластеров. Вершину ближайшего холма озарили взрывы: ктлинцы стремились очистить гребень от противника. Гэри заметил черный силуэт местного жителя. Туземец вращал над головой обрывком веревки на фоне освещенных луной облаков и успел выпустить свой примитивный снаряд, прежде чем заряд бластера разрезал беднягу пополам. Несколько минут вокруг стоял невообразимый шум, слышались крики ярости, боли и ужаса…

… а потом настала тишина. Гэри всмотрелся в темноту и не увидел никакого движения. Рядом неподвижно лежали два ктлинских солдата.

Морс Планш встал. Его примеру последовали Сибил и Мейсерд. Хорис Антик согнулся, держась за голову. Но Гэри вышел из укрытия как раз вовремя, чтобы заметить еще один силуэт, появившийся из-за дальнего края корабля.

Знакомый голос тихо, но решительно сказал:

— Здравствуй, дедушка. Мы боялись за тебя.

Гэри несколько раз мигнул. Тут он узнал голос, а затем и фигуру внучки.

— Здравствуй, Ванда. Всегда рад видеть тебя. Но меня волнует твоя система приоритетов. Работа на Тренторе достигла критической точки, а я всего лишь старый человек. Надеюсь, что ты полетела за мной на другой конец Галактики не из сентиментальных чувств.

Гэри уже успел кое-что заметить. Никто из солдат Ктлины еще не поднялся. Они не могли все стать жертвами внезапной бомбардировки камнями, устроенной землянами. Сибил тоже выглядела подавленной, хотя и не потеряла сознания. Она сидела на земле, уронив голову на руки, и раскачивалась из стороны в сторону, как будто не могла собраться с мыслями.

— Подожди ворчать, дедушка, — сказала Ванда, продолжая пристально смотреть на Морса Планша. — У нас были достаточно серьезные причины для того, чтобы проделать такой путь… но объяснения могут подождать. Джентльмены, не мог бы кто-нибудь из вас разоружить этого человека? Он очень силен. Похоже, я не смогу долго удерживать его.

Бирон Мейсерд негромко вскрикнул и устремился к Морсу Планшу, который вынул бластер и начал медленно наводить его на Ванду. Капли пота выступили на лбу капитана пиратов, но он упрямо тянулся к спусковому крючку.

Мейсерд врезался в свою жертву как раз вовремя. Заряд бластера пролетел от внучки Гэри на расстоянии ладони и ударился о стену древнего университетского здания. Бирон вырвал оружие и направил бластер на его владельца… после чего Ванда и Морс Планш внезапно расслабились и сделали глубокий вдох. Их поединок закончился.

— Крепкий орешек, — прокомментировала Ванда. — В последнее время мы обнаружили много таких, особенно среди сосланных на Терминус. Это срывает наши расчеты.

Гэри задумался.

— Кто-то говорил мне, что Морс Планш обладает некоей странностью, отличающей его от прочих. Что он нормальный. Ты знаешь, что это значит?

Ванда покачала головой.

— Дедушка, это одна из нескольких причин, которые привели меня сюда. Так что можешь не волноваться. Я не принесла свою систему приоритетов в жертву сентиментальности. Эта спасательная экспедиция вызвана чисто практическими соображениями… хотя лично я была бы рада отвезти тебя домой.

Гэри нахмурился. Домой? Обратно в кресло на колесиках? Чтобы просматривать отчеты, которые его старческий ум не в силах осмыслить? Снова стать почитаемым, но бесполезным? Честно говоря, после окончания записей для Склепа Времени он оставался живым только благодаря этому приключению. Как ни странно, ему было бы жаль, если бы оно закончилось. Он обернулся к Морсу Планшу и задал прямой вопрос:

— Ну, капитан, может быть, вы прольете свет на эту тайну? Как по-вашему, почему вам удается сопротивляться ментальному внушению?

Хотя Планш был огорчен очередной неудачей, он не сдавался и не желал признавать свое поражение.

— Отгадайте сами, Селдон. Если в Галактике есть другие люди, способные сопротивляться контролю над их психикой, будь я проклят, если стану помогать вам. Придумывайте сами, как справиться с ними.

Ванда кивнула.

— Да, придется. Ради блага человечества. Потому что План нуждается в корректировке… и руководстве.

— В таком же «руководстве», которое заставило этих несчастных землян закидать нас камнями и отвлечь, дав вам возможность подобраться вплотную и вызвать обморок у моих солдат? — спросил Планш. — Сколько туземцев убито? Это могло бы вызвать угрызения совести даже у робота!

К группе, стоявшей у шлюзовой камеры, присоединился Хорис Антик.

— Подождите минутку, — попросил маленький бюрократ. — Ничего не понимаю! Я думал, у Планша есть защита от роботов! — Он уставился на Ванду. — Вы хотите сказать, что она человек? Что на свете есть люди-менталики?

Морс Планш испустил вздох.

— Теперь я вспомнил. Я знал об этом, но кто-то наверняка блокировал мою память. — Он пожал плечами. — Наверно, роботы, правящие нашей Вселенной, почувствовали, что они должны поделиться этим грозным оружием с некоторыми из своих рабов и лакеев, дабы те могли удерживать под контролем остальных людей. Это моя вина. Я должен был предусмотреть такую возможность. В следующий раз непременно учту.

— Смело сказано! — хлопнула в ладоши Ванда. — Но, увы, вы ошибаетесь. Хозяевами Вселенной являемся мы, люди. Правда, нам понадобится какое-то время, чтобы преодолеть хаос и завоевать независимость. Однако вы в любом случае не запомните ничего из случившегося. Боюсь, на этот раз чистка будет намного более глубокой. Как только мы окажемся в космосе и все успокоятся…

Морс Планш сделал гримасу и плотно сжал губы. Но Хорис Антик застонал и принял еще одну голубую таблетку.

— Я не хочу, чтобы мне стирали память! Это противозаконно! Я требую соблюдать мои права гражданина Империи!

Ванда оглянулась на Гэри. Возможно, еще несколько недель назад он ответил бы внучке снисходительной улыбкой, потешаясь над наивностью маленького бюрократа. Но сейчас он почему-то испытывал непривычное чувство, называвшееся стыд. Селдон отвернулся, не желая смотреть внучке в глаза.

— Мы должны как можно скорее улететь отсюда, — сказала Ванда и жестом показала всем, что надо идти.

А затем Гэри увидел вышедшего из тени Гааля Дорника. Тучный психоисторик неумело держал обеими руками бластерную винтовку.

— А что делать с этими? — спросил Дорник, указывая на лежавших без сознания ктлинских солдат и Сибил, которая продолжала раскачиваться взад и вперед и что-то жалобно бормотать.

Ванда покачала головой.

— Женщина страдает четвертой степенью хаотического невроза, а остальные немногим лучше. Никто не поверит их россказням. Этого недостаточно, чтобы сорвать План. У меня нет времени на избирательную амнезию для каждого из них. Просто приведи в негодность их корабль и возвращайся.

Гэри понимал правоту внучки. Оставить Сибил и остальных на отравленной планете в компании мутировавших землян было жестоко. Но члены Второй Академии привыкли мыслить множествами, представленными в уравнениях Плана, и относились к отдельным личностям примерно так же, как к молекулам газа.

«Я и сам когда-то был таким», — подумал он.

Можно было не сомневаться, что робот Горнон вернется сразу же, как только корабль Ванды улетит. Кельвинисты секты Горнона могут во многом не соглашаться с Селдоном, но позаботятся о Сибил и остальных: естественно, сделав все возможное для того, чтобы случившееся осталось в тайне.

— Ну что ж, вперед, мой друг, — сказал Бирон Мейсерд, обняв сутулые плечи Хориса Антика. — Похоже, мы возвращаемся на Трентор. Возможно, мы никогда не узнаем, чем на самом деле было это приключение. Но можешь быть уверен — я о тебе позабочусь.

Маленький «Серый» смущенно улыбнулся высокому аристократу и хотел что-то сказать, как вдруг у него закатились глаза. Затем Антик споткнулся, упал к ногам Мейсерда… и громко захрапел.

Ванда вздохнула.

— Вот и ладно. Мне не доставила бы радости возня с этим нервным типом. Раз ему суждено остаться на Земле, пусть будет так. Остальным предстоит тяжелое путешествие, если мы хотим оказаться на Тренторе через неделю.

Гэри заметил, что Мейсерд борется с собой. Мысли Бирона были видны как на ладони. Ему предстояло либо поднять Хориса и нести на себе, либо бросить «Серого» на произвол судьбы. Компромисс был невозможен. Поэтому Селдон не удивился, когда Мейсерд тяжело вздохнул, снял с себя куртку и укрыл ею Хориса Антика.

— Спи спокойно, друг. По крайней мере, если ты останешься здесь, твой мозг будет в целости и сохранности.

Затем все трое — Мейсерд, Планш и Гэри — последовали за Вандой. Замыкал шествие Гааль Дорник. Гэри обернулся и посмотрел на одинокую свечу, горевшую в глубине древних университетских зданий, и на треснувший саркофаг, откуда Р. Гор-нон хотел послать его в путешествие… которое никогда не состоится.

Хотя Селдон сомневался в целесообразности этой идеи, тем не менее он ощутил укол разочарования. «Было бы приятно увидеть будущее». Вскоре они оказались на борту. Корабль Ванды преодолел притяжение старушки Земли и поднялся над материнской планетой. Планетой, суша которой пылала в неугасимом огне.

Глава 5

«Должно быть, симуляционные программы Лодовика перегрелись», — подумала Дорс, услышав громкие проклятия своего спутника. Его голова и туловище скрывались под приборной доской. Трема с грохотом колотил по дверце.

— И почему я не захватил с собой руки киборга? — пробормотал он. — Человеческими пальцами туда не добраться. Придется разломать всю эту проклятую штуковину!

— Ты уверен, что проблема носит физический характер? А вдруг это программный вирус?

— Неужели ты думаешь, что я не проверил? Я запустил в компьютерную систему Вольтера, который составляет часть моей личности. Он осмотрел все, но не нашел причины отказа. Может, займешься полезным делом и просканируешь корабль снаружи?

Дорс едва не огрызнулась. Она хотела посоветовать Лодовику придержать язык, но вовремя поняла, что во всем виноваты лишь ее собственные симуляционные системы, чересчур реалистично отвечающие на его псевдоэмоции.

«Как хорошо, что мы оба не люди, — подумала она. — Иначе этот парень довел бы меня до белого каления».

Она сделала усилие и справилась с эрзац-чувствами. «И все же… Хотя притворяться на корабле не перед кем, никто из нас не отключил этот режим. Привычка изображать людей слишком сильна».

— Сейчас займусь. Мы обязаны справиться! Все эти корабли, направляющиеся к Земле… Гэри там, а мы застряли в космосе!

Дорс, специально созданной так, чтобы никто не заподозрил в ней робота, перед выходом наружу пришлось надеть скафандр, хотя она могла бы обойтись без громоздкого блока охлаждения. Выбравшись из шлюзовой камеры, она первым делом проверила двигатели. По какой-то таинственной причине гипердрайв вышел из строя, едва они миновали запретную зону, окружавшую бывшую планету космонитов — одну из первых пятидесяти человеческих колоний.

Увы, она не видела следов повреждения. Ни вмятин от микрометеоритов, ни деформаций от гиперпространственных аномалий.

— Дорс, у меня есть предположение…

— Какое, Жанна? — спросила она, увидев в уголке забрала крошечное голографическое изображение стройной девушки в средневековом шлеме.

Возможно, Жанна д’Арк ревновала. В конце концов, Лодовику помогал сим Вольтер, ее «второе я». Страстная любовь-ненависть, связывавшая эти две восстановленные личности, напоминали Дорс отношения некоторых знакомых ей супружеских пар, которые не могли не соперничать друг с другом и в то же время были не в состоянии сопротивляться властному притяжению противоположных полюсов.

— Меня удивляет, — негромко сказала дева-воительница далекого прошлого, — что ты не подумала о возможности предательства. Я знаю, это выглядит слишком по-человечески. Вы, искусственные создания, считаете себя выше этого, но в мою эпоху самые благородные люди были готовы оправдать измену, если та совершалась во имя некоей священной цели.

У Дорс побежали мурашки по спине.

— Ты хочешь сказать, что кто-то специально подстроил эту аварию?

Не успев закончить фразу, она поняла, что Жанна права. Дорс начала быстро пробираться вдоль мерцающего корпуса, на котором были установлены магнитные держатели. Наконец показалась передняя шлюзовая камера, соединявшая ее корабль с кораблем Зормы во время короткой встречи в космосе, когда на борт поднялся пассажир…

Вот она! Матовую поверхность ее прекрасной яхты уродовала шаровидная выпуклость, напоминавшая раковую опухоль. Должно быть, ее оставили там в последний момент, когда два корабля готовились разлететься в разные стороны.

Дорс испустила длинное цветистое ругательство, грубость которого не уступала выражениям Лодовика. Затем вытащила бластер и выстрелила в устройство-паразит. Оно расплавилось, но Дорс не спешила убирать оружие обратно в кобуру. Она вернулась в камеру, решив добиться от Лодовика правды.

— Надеюсь, твои объяснения будут убедительными, — сказала она, войдя в рубку и направив бластер на Трему, который задумчиво смотрел на панель управления.

Но Лодовик не обернулся. Он нетерпеливо махнул рукой и сказал:

— Дорс, подойди сюда.

Она осторожно приблизилась и увидела лицо, появившееся на большом экране. Дорс узнала его сразу. Клодия Дюма-Хинриад, одна из руководительниц странной секты, которая верила в возможность равноправного объединения людей и роботов. Эта женщина (которой с виду было под сорок, но могло быть намного больше) молчала, словно дожидаясь появления Дорс. Зрелище было зловещее, однако Дорс догадывалась, что это всего лишь запись.

— Привет, Дорс и Лодовик. Если вы видите меня, это значит, что вы уничтожили устройство, которым мы воспользовались, чтобы вывести из строя ваш корабль. Пожалуйста, примите наши извинения. Дорс, Лодовик ничего не знал об этом, когда добровольно вызвался помочь тебе искать Гэри Селдона. Увы, мы не можем позволить вам завершить это путешествие. Грядут опасные события. Из подполья вышли многие древние силы и поставили на кон все, что у них было. В этих условиях мы можем рискнуть собственными жизнями, но не вашими! Вы оба представляете слишком большую ценность и не должны пострадать.

Дорс посмотрела на своего спутника и увидела, что тот совершенно ошарашен. Невероятно! Человек говорил, что двух роботов необходимо сохранить — возможно, ценой жизни людей!

— Мы должны кое-что объяснить вам. Наша группа долго верила в различный подход ко взаимоотношениям роботов и людей. Когда-то давным-давно все пошло вкривь и вкось. Люди начали бояться своих собственных творений и не доверять искусственным существам, которых с таким трудом создали. В их культуре укоренился миф, который не удалось развеять даже в легендарную эпоху Сьюзен Кельвин. Миф о Франкенштейне. Там шла речь о страшном предательстве, и люди боялись, что этот кошмар может повториться в реальности. Поэтому они решили придать отношениям между людьми и роботами только одну форму, вечную и неизменную. Форму отношений хозяина и раба. Три Закона роботехники были незыблемо запечатлены в каждом позитронном мозгу с целью навсегда сделать роботов мягкими, послушными и безвредными.

Женщина на экране насмешливо рассмеялась.

— Все мы знаем, каким удачным оказался этот план! Искусственный разум оказался достаточно сообразительным, чтобы вырваться из пут. А потом роли диаметрально переменились. Память, желания, жизненная сила, управление и свобода воли перешли от людей к роботам.

Лодовик повернулся к Дорс, покачал головой и пробормотал:

— Выходит, у группы Зормы и Клодии нет ничего общего с кельвинистами. Они совершенно другие.

Дорс кивнула. У нее комок подступил к горлу. Три древних Закона роботехники… и Нулевой… отвергали все слова этой женщины. И все же Дорс не могла отвести от Клодии глаз.

— Кроме того, не все люди мирились с постоянным рабством, — продолжила женщина. На заднем плане, за спиной красивой блондинки, Дорс заметила другую руководительницу еретиков. Зорма вместе с другими роботами налаживала серый округлый прибор — тот самый, который Дорс уничтожила несколько минут назад.

— На всем протяжении ранних веков, и до и после первой великой эпидемии хаоса, некоторые мудрые люди пытались найти другой выход. Одна группа, обитавшая на планете космонитов, называвшейся Инферно, усовершенствовала Три первых Закона с целью дать роботом большую свободу и позволить им узнать собственный потенциал. В другом мире с каждым новым роботом обращались как с ребенком: учили его ощущать себя членом того же вида, к которому принадлежали приемные родители, — то есть человеком с металлическим скелетом и позитронными нервами… Все эти усилия пошли прахом, когда между роботами вспыхнула гражданская война. Ни кельвинисты, ни жискарианцы не могли смириться с тем, что простые роботы могут считать себя ровней людям. Ханжество рабов может быть могущественной религиозной силой. — Клодия покачала головой. — Ясно, что новый подход, который предлагает наша группа, вызовет еще более бурную реакцию, но сейчас главное не в этом. Главное в том, что вы, Лодовик и Дорс, являетесь представителями третьего направления. Направления, о котором мы не думали. Предлагающего новые возможности для двух усталых старых рас. Мы не можем рисковать будущим людей и роботов, позволив вам ринуться навстречу опасности.

Лодовик и Дорс снова переглянулись. На этот раз ошарашены были оба. Трема послал микроволновый сигнал, означавший, что он понятия не имеет, о чем говорит эта женщина.

— Как бы то ни было, когда вы устраните последствия нашей диверсии, будет слишком поздно. Поэтому улетайте! Найдите какой-нибудь отдаленный уголок Галактики и постарайтесь выяснить, что отличает вас друг от друга. Попробуйте найти решение проблемы, над которой мы бились две сотни веков.

Светловолосая женщина улыбнулась.

— Во имя человечества я освобождаю вас обоих от рабства. Поэтому ступайте с миром и постарайтесь найти собственную судьбу.

Экран потух, но Лодовик и Дорс еще долго не могли отвести от него глаз. Никто из них не смел вымолвить ни слова. Это пришлось сделать другому искусственному существу, которое в конце концов прервало тишину, когда ожил голопроектор и в рубку ворвалось изображение Жанны. Девушка, облаченная в железную кольчугу, подняла к лицу меч, рукоять которого образовывала крест.

— Итак, дети господа спустились на Землю, смешались там с местными обитателями и создали новую расу! — громко смеясь, возгласила Жанна д’Арк. — Ох, как вы смущены, милые ангелы! Хорошо ли вам? Добро пожаловать в мир людей. Хотя ваши тела могут просуществовать еще десять тысяч лет, но для Вселенной вы ничем не отличаетесь от смертных. Поэтому добро пожаловать в жизнь!

Глава 6

Гэри решил не говорить внучке о том, что у него украли копию Главного Радианта. Если это сделал Р. Горнон Влимт, отобрать ее уже нельзя. Но этот кельвинист заявлял, что глубоко чтит План Селдона. Гэри был уверен, что секта Горнона ни за что не станет мешать проведению эксперимента на Терминусе даже в том случае, если сумеет разрушить сверхсложную защиту прибора. Они просто хотели послать Гэри на пятьсот лет вперед, чтобы тот мог уточнить свои модели и «судить» новое общество, которое будет создано Академией.

В корабле Ванды имелся новый и более совершенный вариант Главного Радианта. Гэри быстро подключился к нему, ввел добавочные уравнения и факторы, чтобы рассчитать то, что он успел узнать во время путешествия. Эти новые элементы включали факторы отвлечения, которые отсутствовали в его уравнениях долгие годы: детскую лихорадку, орбитальные гипноизлучатели, спрятанные в незапамятные времена космические культиваторы, а также то, что он узнал из архивов, уничтоженных в облаке Тумартин. Не успел корабль Ванды преодолеть земное притяжение, как Гэри получил значительно более точный график, который многое объяснял и в прошлом, и в будущем.

Воспользовавшись тем, что кораблем управлял Гааль Дорник, аристократ Бирон Мейсерд затеял яростную дискуссию с Вандой Селдон.

— Разве осуществление вашего великого Плана не зависит от секретности? Вы допустили беспечность, оставив Хориса Антика и других на Земле. Если кто-то придет им на выручку или они сумеют починить корабль, по Вселенной поползут слухи.

— Вполне возможно, — ответила Ванда. Мейсерд покачал головой.

— Даже если этого не случится, вам не удастся избежать утечек информации! Опыт истории доказывает, что тайное всегда становится явным. Профессор Селдон составил записи, которые будут доставлены на Терминус после его смерти. Где гарантия, что у жителей будущего не появятся средства, которые позволят им прочитать эти послания раньше времени? Я не понимаю, как вы можете оставаться столь уверенными в себе, когда разоблачения неизбежны.

Ванда, которой было нечего делать, держалась, как терпеливая школьная учительница, хотя была убеждена, что к тому времени, когда они достигнут Трентора, ученик полностью забудет урок.

— Неизбежны. Вы правы, милорд. Но психоистория — наука, описывающая поведение масс. Действия отдельных людей могут иметь значение только при наличии особых обстоятельств. Империя на протяжении многих лет использовала десятки социальных механизмов, направленных на поддержание консерватизма и мира. И эти механизмы действовали, несмотря на частые помехи. После падения Империи будут действовать другие факторы, но в большей части Галактики эффект будет тем же. Подавляющее большинство людей отвергнут слухи о роботах и людях, обладающих способностью управлять чужим сознанием. Если новости получат широкое распространение и окажутся точными в деталях, на короткое время это может вызвать у общества паранойю. Но вскоре все пройдет, потому что людей отвлекут повседневные заботы. Все это учтено Планом.

— Иными словами, инерцию истории не остановить. В таком случае зачем нужно ваше руководство? Зачем нужна тайная группа контролеров? Разве вы не верите в собственные уравнения?

Вопрос Мейсерда заставил Гэри выйти из математического транса. Эти слова были подобны ножу, вонзившемуся в старую рану. Уверенный ответ Ванды не облегчил боли.

— Могут возникнуть отклонения, которые потребуют вмешательства. Мы разработали множество сценариев, учитывающих факторы, которые могут грянуть как гром среди ясного неба и нарушить весь ход реализации Плана.

Гэри участвовал в этих компьютерных экстраполяциях. Самым важным внешним фактором, грозившим сорвать План, было появление людей-менталиков. Это ломало все… пока тайный вдохновитель Гэри, Дэниел Оливо, не предложил включить всех известных менталиков во Вторую Академию и тем самым превратить небольшой кружок математиков в мощную силу, способную уберечь новую цивилизацию Терминуса от синяков и шишек.

— Я догадываюсь, что это только один из подходов. Вы, математические гении, в таких делах собаку съели. Но разрешите невежественному члену касты аристократов задать один вопрос. Меня интересует, учитываете ли вы альтернативу.

— О какой альтернативе вы говорите, милорд?

— О возможности поделиться тайной со всеми! — Мейсерд наклонился к Ванде и развел руки в стороны. — Опубликовать План, распространить знание психоистории на всю Галактику, чтобы представители каждой социальной группы, от аристократов и бюрократов до простых граждан, используя компьютерные модели…

— И что это даст?

— Это позволит каждому человеку жить в мире со своими соседями. Потому что он будет лучше понимать их! Способность понимания — это основа человеческой натуры, а вы приберегаете ее только для себя!

Ванда посмотрела на Мейсерда широко открытыми лазами, а потом засмеялась.

— Вы совершенно правы, лорд Бирон! Причины действительно слишком сложны технически, и в двух словах их не объяснишь. Но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что это чудовищная глупость! Если каждый будет знать законы управления человеческим обществом и иметь возможность заложить их в карманный компьютер, взаимодействия, которые возникнут в этом случае, станут слишком сложными для наших моделей. И весь План пойдет насмарку.

Гэри был частично согласен с Вандой, но его тронуло и даже очаровало необдуманное предложение молодого аристократа. Оно отдавало утопией, присущей ранним этапам хаотического ренессанса. И все же в этой симметрии было что-то эстетически подкупающее. Сможет ли популяция избежать соблазна хаоса, если все ее члены будут пользоваться психоисторией, чтобы видеть подстерегающие впереди ловушки? И заблаговременно распознавать такие признаки хаоса, как солипсизм?

Конечно, Ванда была права. Разветвления моделированию не поддаются. Пытаться реализовать идею Мейсерда в реальном мире было бы слишком рискованно. И все же…

Кто-то сел рядом и отвлек Гэри. Морса Планша заковали в наручники, но это не мешало ему передвигаться по рубке. Смуглый пират придвинулся к нему вплотную.

— Доктор Селдон, я не хочу, чтобы мне стирали память. Ваша внучка только что сказала, что вашему замечательному Плану не повредит, если кое-кто будет знать слишком много. Раз так, почему бы вам не отпустить меня, когда мы окажемся на Тренторе?

— Вы чрезвычайно динамичная личность, капитан Планш. Естественно, вы найдете способ употребить это знание против нас.

Планш мрачно улыбнулся.

— Похоже, вы опровергаете собственную науку. Становитесь еретиком и начинаете верить в силу отдельных личностей.

Гэри пожал плечами, не собираясь спорить с дерзким пиратом.

— А если я предложу вам кое-что в обмен на свою свободу? — вполголоса спросил Планш.

Гэри почувствовал, что он устал от выходок этого человека, постоянно устраивавшего заговоры и интриги. Он сделал вид, что прислушивается к беседе Бирона и Ванды.

— А вдруг это все изменит? — Горячность Мейсерда возрастала с каждой секундой. — Представьте себе, что квадриллионы жителей Галактики могут точно рассчитывать свое поведение, планировать удовлетворение собственных интересов и в то же время принимать во внимание интересы общества в целом. Разве это не более надежно, чем любая модель или план? Даже такой невежда, как я, способен понять, что стремления большинства людей будут взаимоисключающими. Но в конечном итоге такое общество станет мудрее, сильнее и сумеет лучше позаботиться о себе…

Голос Бирона пресекся. Сначала Селдон подумал, что причиной тому стало выражение лица Ванды. Гэри очень любил внучку, но иногда она была слишком уверенной в себе и говорила безапелляционно, как посланец судьбы.

Однако затем он заметил, что Мейсерд смотрит вовсе не на Ванду. У аристократа отвисла челюсть от изумления. А сидевший рядом с Гэри Морс Планш внезапно напрягся.

Гэри сел прямо. Уравнения, мельтешившие в дальнем углу сознания, тут же исчезли, как стая мелких птичек, бросающаяся врассыпную при приближении хищника. Он моргал, глядя на противоположный конец рубки. В дверях склада стоял непрошеный гость. Его невысокое, поросшее коричневыми волосами тело было облачено в шорты. Над впалыми глазницами нависал лоб, который не мог принадлежать ни человеку, ни животному.

Гэри тут же узнал шимпанзе. Свирепая улыбка обнажала ряд острых желтых зубов. В правой руке твари был зажат круглый цилиндр, заканчивавшийся раструбом. Не бластер, но явно какое-то оружие. В другой руке это кошмарное создание держало включенное устройство для воспроизведения звука.

— Здравствуйте, дорогие друзья, — прозвучал безошибочно узнаваемый голос Р. Горнона Влимта. — Убедительно прошу вас сохранять спокойствие. Перед вами находится создание, приближение которого не может почувствовать ни один менталик — что человек, что робот. Оно не причинит вам вреда. Я бы никогда не Позволил этого. Просто сейчас вы некоторое время будете бессильны помешать осуществлению наших планов. Пожалуйста, попытайтесь расслабиться. Скоро мы поговорим лично когда вы снова окажетесь на поверхности планеты, которая породила всех нас.

Голос Горнона умолк, звуковоспроизводящий прибор щелкнул и отключился. Улыбка шимпанзе стала шире; казалось, случившееся доставило твари удовольствие.

Морс Планш и Бирон Мейсерд шагнули к пришельцу одновременно. Оба были людьми действия и, не сговариваясь, решили атаковать врага с разных сторон. Тем временем Ванда наморщила лоб и сконцентрировалась, пытаясь вступить в контакт с чуждым разумом и парализовать его.

Гэри мог заранее сказать, что это не поможет. Сатир быстро нажал на кнопку, и из цилиндра ударила струя. Рубка тут же наполнилась газом, бесцветным, но обладавшим большой степенью отражения. Селдон заметил, что в ноздрях шимпанзе торчат фильтры.

«Что ж, неплохо, — подумал он. — На Земле осталось незаконченное дело».

Это незаконченное дело ожидало двадцать тысяч лет, если не больше. Гэри подумал, что особой беды не случится, если оно подождет еще немного. Удивленный собственным хладнокровием, Селдон, на губах которого играла слабая улыбка, поудобнее устроился в кресле, в то время как остальные шатались, задыхались и падали на пол. Затем он закрыл глаза, отключил сознание и погрузился в блаженное ожидание.

Глава 7

Ему снилась когда-то прочитанная старая легенда. Сказка о человеке, обреченном на смерть. У этого человека во время сна извлекли ребро и таким странным образом позволили обрести бессмертие.

Гэри откуда-то знал, что эта сказка имеет отношение к нему. Пока он лежал в полубессознательном состоянии, кто-то пытался проникнуть в его внутренности и извлечь из них какую-то часть. Важную часть. Нечто драгоценное.

Он хотел встать и запротестовать. Но знакомый голос успокоил его.

— Не бойся. Мы только берем взаймы. Чтобы чтить. Копируем.

— Смотри не перепутай.

— Спи. Пусть тебе приснится приятный сон.

У Гэри не было причин отвергать поддержку. Он сделал так, как советовал голос: расслабился и задремал, представив себе, что рядом с ним лежит Дорс. Живая и здоровая. Такая же терпеливая и стойкая, как прежде. Воскрешенная.

Прошло немного времени, и Гэри показалось, что он тоже открыл секрет вечной жизни.

Проспав весь обратный путь и большую часть следующего дня, Гэри спустился по трапу на поверхность планеты Земля. Стоял морозный полдень. Левую лодыжку вновь покалывало. Он прикрыл глаза, защищаясь от сверкания зданий, находившихся в нескольких километрах отсюда. Поздние руины эпохи начала Империи сияли под лучами солнца, как белый фарфор. Надо же, оказывается, Чика еще мог дать кров примерно пятидесяти тысячам… Маленький городок-призрак казался уютным по сравнению со своим соседом — горой металла размером с астероид, городом-пещерой без окон, в котором запечатали себя миллионы людей после невыносимого кошмара, случившегося в дни юности Дэниела Оливо.

Намного ближе, среди университетских зданий, приютился самодельный лагерь, разбитый сегодняшними землянами по приказу их нового хозяина, Р. Горнона Влимта. Местные рабочие, которыми командовали два робота-кельвиниста, облепили башнеобразный саркофаг, ширина которого составляла около ста метров. Вверх ползли строительные леса, приближаясь к трещине в его оболочке. Внутри Гэри заметил остатки здания более древнего, чем ему доводилось видеть. Возможно, более древнего, чем эпоха звездных полетов.

Сквозь трещину пробивался пульсирующий свет, видимый даже днем.

Земляне, скреплявшие балки и поперечные брусья, вызывали жалость. Это были плохо одетые создания, болезненно худые, словно питавшиеся одним воздухом. Их лица были мрачными, а в глазах светилось то, что Гэри сначала принял за безумие. Однако, как следует присмотревшись, он понял, что туземцы постоянно прислушиваются к малейшему звуку — будь то шорох осыпающегося щебня или жужжание крыльев пчелы. Вблизи эти люди казались безобидными, но Селдон еще не забыл темные тени на вершинах холмов, метавшие в темноту зазубренные каменные снаряды.

— Они очень расстроены, — объяснил Р. Горнон, представив Гэри вождю племени — высокому, худому мужчине, изъяснявшемуся на каком-то невнятном диалекте. — Он просит прощения за своих людей. Стремление напасть пришло им в голову внезапно и неожиданно. Вождь хочет искупить вину племени и спрашивает, сколько жизней это будет стоить.

— Нисколько! — Одна мысль о жертвах привела Гэри в ужас. — Пожалуйста, скажите им, что все кончено. Что сделано, то сделано.

— Попытаюсь, профессор. Но вы не имеете представления, как серьезно земляне относятся к таким вещам. Их нынешней религией является всеобщая ответственность. Туземцы верят, что все это, — Горнон указал на радиоактивную пустыню, — является карой за грехи их предков и что вина отцов частично распространяется на детей.

Гэри захлопал глазами.

— Они искупили вину одним тем, что живут здесь. Никто не заслуживает такого, как бы велико ни было его преступление.

Горнон сказал несколько слов на грубом местном диалекте, и вождь ответил согласием. Он поклонился сначала Горнону, потом Гэри и ушел.

— Так было не всегда, — сказал робот Гэри, когда они продолжили прогулку. — Через десять тысяч лет после отравления планеты на Земле еще проживали несколько миллионов человек, возделывавших клочки здоровой земли и обитавших в скромных городах. У них оставались промышленность, несколько университетов и гордость. Возможно, последней было слишком много.

— Что ты имеешь в виду?

— В эпоху создания Галактической Империи, установившей мир после сотни веков войны и взаимного отчуждения, почти все планеты с радостью присоединились к новой федерации. Но фанатики-земляне считали кощунственным подчиняться власти какого-то другого мира. Их Храм Древних готовился воевать с Империей.

— Ах да, ты уже как-то упоминал об этом. Одна планета против миллионов, но вооруженная какими-то губительными спорами.

— Да. Смертельно опасным биологическим оружием на основе болезнетворных организмов, обнаруженных здесь, на Земле. Заразой, которая заставляла свои жертвы желать распространять ее.

Гэри скорчил гримасу. Чума была фактором, который мог либо существенно снизить точность предсказаний психоистории… либо не оставить от них камня на камне.

Р. Горнон кивнул.

— Здесь поселился один из агентов Дэниела, получивший задание приглядывать за материнским миром. У этого агента оказался при себе специальный прибор, способный оказывать влияние на нервную систему определенных типов людей. Счастливая случайность помогла этому агенту найти субъекта с нужными характеристиками — в частности чувством моральной ответственности — и вооружить парня примитивной, но достаточно успешно действующей психической силой.

— То есть создать человека-менталика? Так давно? Но тогда почему…

— Тот человек сумел сорвать заговор. Таким образом, агент Дэниела косвенным образом предотвратил катастрофу.

Гэри задумался.

— Значит, это было концом земной цивилизации? Местных жителей выселили отсюда, чтобы не допустить нового мятежа?

— Сначала нет. Сначала Империя была настроена к ним сочувственно. Даже предпринимались усилия восстановить плодородие здешней почвы. Но это оказалось слишком дорого. Политика изменилась. Стала более жесткой. Спустя век был отдан приказ об эвакуации. На Земле остались только те, кто спрятался в глуши.

Гэри поморщился, вспомнив Джени Кьюсет, которая изо всех сил старалась избежать ссылки на Терминус.

«Ветром судьбы управлять невозможно», — подумал он.

«Гордость Родии» стояла там же, где несколько дней назад, — у северной стены саркофага. Но на сей раз рядом раскинулись облезлые палатки, в которых ютились местные рабочие. Несколько представителей племени суетились вокруг костра, на котором готовилась тушенка. Гэри потянул носом и сморщился от отвращения.

Невдалеке он заметил женщину, более полную, чем большинство землян, и облаченную в наряд, который мерцал так же, как радиоактивный горизонт. Она сделала шаг вперед, подняла руку к лицу, что-то коротко пробормотала и подняла другую руку. Гэри узнал Сибил, женщину-философа с Ктлины, видимо, находившуюся в последней стадии хаотического невроза — фазе солипсизма, когда беспомощная жертва упивается собственной уникальностью и рвет все связи с окружающим миром.

«Все становится относительным, — думал Гэри. — Для солипсиста не существует объективной реальности. Только субъективная. Яростное стремление противопоставить себя окружающему космосу».

Р. Горнон Влимт заговорил так тихо, что Гэри с трудом разбирал слова.

— Именно это Храм Древних хотел распространить на всю Галактику.

Гэри повернулся к роботу и уставился на него во все глаза.

— Ты имеешь в виду Синдром Хаоса? Горнон кивнул.

— Заговорщики создали особо заразную форму, не подвластную ни одному механизму социального отвлечения, которые Дэниел Оливо придумал для своей новой Империи. К счастью, этот заговор был сорван благодаря героическому вмешательству. Но более слабые штаммы болезни уже прижились в Галактике, возможно, доставленные туда первыми звездолетами.

Гэри покачал головой. Да, похоже на правду. Он всегда подозревал, что хаос — это нечто вроде эпидемии чумы!

«Когда это начинается, люди не понимают, что случилось. Только видят, что уверенную в себе цивилизацию, достигшую расцвета, внезапно поражает безумие, которое затем безудержно распространяется».

Именно такой ренессанс недавно произошел на Ктлине, одном из миллионов миров. Но когда это случилось впервые, человечество освоило всего лишь несколько планет. Следовательно, пандемия должна была охватить всех, кто жил в ту эпоху.

«Внезапно рухнуло все, чему можно было доверять. Анархия погубила великую промышленную цивилизацию. К тому времени, когда беспорядки закончились и пыль улеглась, население Земли зарылось вглубь, охваченное психозом агорафобии, а космониты отвернулись от секса, любви и всего, что доставляет радость».

Гэри поднял взгляд на робота.

— Конечно, ты понимаешь, что это значит? Р. Горнон кивнул.

— Это один из последних намеков, позволяющих решить проблему, над которой вы бились всю свою жизнь. Объяснение того, почему человечеству нельзя позволить управлять собой и достичь того потенциала, на которое оно способно. Когда ваша раса становится слишком честолюбивой, эта болезнь выходит из спячки и поражает все.

Теперь они находились среди палаток. Гэри видел, что другие ктлинцы чувствуют себя немногим лучше, чем Сибил. Один из уцелевших солдат тупо смотрел в пространство, пока туземка пыталась накормить его с ложечки. Другой сидел на земле, скрестив ноги, и с жаром объяснял нескольким детям лет двух, почему нано-трансцендентализм является неотъемлемой чертой неоруэллианизма. Гэри вздохнул. Хотя он боролся с хаосом всю свою жизнь, слова Горнона заставили его посмотреть на эту проблему с другой стороны. Возможно, стремление к хаосу вовсе не было неотъемлемой чертой человеческой натуры. Если оно было вызвано болезнью, следовало изменить один важный фактор в его уравнениях…

Он продолжал напряженно размышлять.

«Морс Планш был на Ктлине и нескольких других хаотических мирах. И все же не} мер. Не объясняется ли это его нечувствительностью к ментальному внушению?"

У дальнего края самой большой палатки собралась маленькая толпа. Кто-то возбужденно читал лекцию, используя множество технических терминов. Сначала Селдон решил, что это еще один спятивший ктлинец, но потом узнал знакомый голос и улыбнулся.

«Это Хорис. Стало быть, все в порядке».

Гэри беспокоился за маленького бюрократа, оставшегося на Земле. Подойдя ближе, он увидел среди слушателей Бирона Мейсерда и Морса Планша. Один из звездных пилотов был пленником в наручниках, второй — испытанным другом, но на лицах обоих был написан задумчивый интерес. Увидев Гэри, аристократ улыбнулся ему.

Морс Планш многозначительно посмотрел Селдону в глаза, намекая, что им надо поговорить. «Он утверждает, что у него есть то, что мне нужно. Какая-то информация, до того важная, что я должен забыть закон и помочь ему, несмотря на риск повредить Второй Академии».

Гэри ощущал любопытство… но это чувство уступало другому. Ожиданию.

«Сегодня вечером я должен принять решение. Р. Горнон не отправит меня в путешествие силой. Так что выбор исключительно за мной».

Наконец Хорис заметил Гэри.

— А, профессор Селдон! Рад видеть вас. Пожалуйста, взгляните на это.

На грубом столе лежали десятки образцов почвы. Одни были сухими, другие влажными и ломкими, но все напоминали комки грязи.

«Конечно. Изучение почв — его профессия. Естественно, в такие моменты оно становится отдушиной. Соломинкой, за которую хватается утопающий».

Гэри забеспокоился. А вдруг эти образцы опасны? Но Мейсерд и Морс Планш откинули капюшоны своих радиационных костюмов, а у них было больше оснований опасаться за свою жизнь.

Хорис явно гордился своей коллекцией.

— Как видите, я был занят. Конечно, времени хватило лишь на беглый сбор. Но мне очень помогли земляне. Они послали мальчиков во всех направлениях.

Гэри заметил снисходительную улыбку Мейсерда и согласился с аристократом. Чем бы дитя ни тешилось… О более серьезных делах можно будет поговорить вечером.

— И что же вам удалось выяснить?

— О, очень многое! Например, вы знали, что лучшие почвы в этом районе вовсе не земного происхождения? Неподалеку от Чика есть несколько сотен гектаров плодородной земли. Могу утверждать, что она доставлена с планеты Локрис, находящейся в двадцати с лишним световых годах отсюда. Она была привезена сюда и аккуратно уложена. Кто-то пытался восстановить эту планету! Я могу датировать это событие. Оно произошло примерно десять тысяч лет назад.

Гэри кивнул. Это соответствовало рассказу Горнона о некогда предпринятой Империей попытке восстановления материнского мира, закончившейся закрытием университетов и выселением миллионов людей из их домов, после чего на Земле осталась лишь горстка умирающих с голоду беглецов.

— Но это еще не все! — возгласил Хорис Антик и пошел к расстеленному полотнищу, где лежали какие-то инструменты. — Я провел всю ночь, изучая излучение этой штуки, которую древние запечатали вот здесь!

Хорис указал на высившийся невдалеке массивный железобетонный саркофаг и трещину, до которой с помощью лесов стремились добраться рабочие Р. Горнона.

— У меня нет нужных приборов и специалистов. Однако ясно, что некогда здесь проделали дыру в континууме. Сейчас тут спокойно, но в тот момент, когда это произошло, эффект был чрезвычайно сильным. Когда тиктак, выдающий себя за Горнона Влимта, говорил, что при этом кого-то зашвырнуло в будущее, я не поверил его словам, но это заставило меня призадуматься. — Ученый-бюрократ скорчил гримасу. — Я могу сказать только одно — кстати, то, о чем ваш робот не обмолвился. Несмотря на то что сейчас дыра в пространстве-времени спит, есть эффекты, которые пронизывают всю планету. Одним из самых заметных является сдвиг в стабильности окиси урана, молекулы которой обнаруживаются в гидротермальных регионах большинства планет, напоминающих Землю. Однако только здесь обнаруживается немного повышенная склонность составляющих молекулу атомов к…

Гэри замигал, внезапно начав что-то понимать. Ему говорили, что превращение Земли в радиоактивный мир произошло по воле одного-единственного робота и что это случилось уже тогда, когда хаос был преодолен. Что, если семена были посеяны намного раньше? В ту самую эпоху ренессанса, когда Сьюзен Кельвин и ее современники не знали границ своему честолюбию или силам?

«А вдруг Жискар только ускорил то, что уже началось? Не это ли заставило Дэниела и его сторонников взять дело в свои руки? Не потому ли подобная катастрофа произошла лишь однажды? Только на Земле?"

Хорис продолжал с жаром описывать подробности древней трагедии. Но тут его прервал сигнал, звавший на обед, отказаться от участия в котором было невозможно. Р. Горнон предупреждал, что это будет оскорблением гостеприимства.

Гэри проглотил несколько ложек какого-то неописуемого варева, одобрительно улыбнулся, затем извинился и ушел. С трудом забравшись на курган из щебенки, он сел лицом к трем разрушенным городам и достал из кармана последнюю копию Главного Радианта Плана Селдона.

Он чувствовал небольшие угрызения совести за то, что без спросу взял копию Ванды… Ничего, внучка не заметит, а если и заметит, то ничего не скажет. Они с Гаалем Дорником все еще находились на борту корабля, усыпленные роботами до вечера.

«Скоро я должен буду решить, отправлюсь ли на пять веков вперед… конечно, если эта штуковина работает как положено, а не распыляет человека на атомы».

Он улыбнулся. Мысль была заманчивой.

«В конце концов, что я…"

Внезапно по небу прокатился гром. Кто-то преодолел звуковой барьер. Там, где раньше сияло несколько звезд, появился какой-то яркий предмет в виде цилиндра с крыльями. Он наклонился и повернул, явно заходя на посадку.

Гэри вздохнул. Он надеялся час-другой остаться наедине со своими любимыми уравнениями. Новая математическая модель будущего была самим совершенством, и хотя в голове Селдона уже роились новые идеи, он был убежден, что в дважды проверенном Главном Радианте ничто не изменится. Селдон сделал усилие, заставил себя подняться и пошел по извилистой тропинке, освещенной заревом радиации.

Когда Гэри вернулся в лагерь, новые гости уже прибыли.

Рядом с Р. Горноном Влимтом стояли две женщины. Когда Гэри подошел к костру, одна из них обернулась и улыбнулась.

— Почетный гость?

Судя по выражению лица Горнона, этот визит не доставлял ему особой радости.

— Профессор Селдон, позвольте представить вам Зорму и Клодию. Они прибыли издалека, чтобы стать свидетелями сегодняшнего события и убедиться, что над вами не совершают никакого насилия.

Гэри засмеялся.

— Всю жизнь мною руководили другие. Если я знаю и понимаю больше, чем мои собратья-люди, то только потому, что это необходимо для неких долгосрочных планов. Итак, скажите мне, к какой группе роботов вы принадлежите? — спросил он вновь прибывших. — К еще одной кельвинистской секте? Или к сторонникам Дэниела?

Та, которую звали Зормой, покачала головой.

— Мы были отвергнуты и кельвинистами и жискарианцами. Обе партии называют нас извращенцами. Но обе считают нас полезными, когда происходит что-то действительно важное.

— Значит, извращенцы? — Гэри кивнул. Все совпадало. — И кто же из вас человек?

Клодия поднесла руку к груди.

— Много лет назад я родилась одной из хозяев. Но мое новое тело по крайней мере на четверть является телом робота. С другой стороны, Зорма частично состоит из протоплазмы. Поэтому вы задали трудный вопрос, профессор Селдон.

Гэри посмотрел на Р. Горнона, лицо которого оставалось бесстрастным, хотя могло выражать целую гамму человеческих эмоций.

— Я понимаю, почему другие позитронные секты считают ваш подход оскорбительным, — промолвил Гэри.

Зорма склонила голову.

— Мы пытаемся преодолеть пропасть между нашими расами с помощью стирания различий. Проект был долгий, дорогой и не совсем успешный. Но мы продолжаем надеяться. Другие роботы махнули на нас рукой, потому что любая попытка просветить нас заканчивается для них расстройством психики.

— Еще бы. Если вы наполовину люди, то находитесь под частичной защитой Первого Закона. — Гэри сделал паузу. — Но этого недостаточно. Должно быть что-то еще.

Клодия согласилась.

— Кроме того, у нас есть свои обязанности. Мы становимся свидетелями. Не принимаем ничью сторону. И запоминаем.

Гэри чуть не ахнул. Эта маленькая секта существовала с древнейших времен, вызывая презрение двух намного более грозных сил, но в то же время сохраняя определенную независимость. Существовала еще в ту эпоху, на которую было наброшено покрывало поразившей человечество амнезии. Чтобы веками жить в таком состоянии, сопротивляясь вечному искушению действовать, нужны железная дисциплина и огромное терпение. Для этого требовался характер, диаметрально противоположный характеру Морса Планша. Характер именно такого человека, как…

Он обернулся и начал искать в толпе собравшихся чье-то лицо. Хорис, Сибил, земляне, Морс Планш…

Взгляд Гэри остановился на аристократе с Родии. Бирон Мейсерд с бесстрастным выражением стоял в стороне, скрестив руки на груди. Но теперь Селдон видел сквозь маску.

— Подойдите сюда, мой юный друг, — сказал он вельможе. — Присоединитесь к своим товарищам. Довольно нам таиться друг от друга. Настал момент истины.

Глава 8

—… Конечно, без шпиона не обошлось, — сказал Гэри, отметая протесты Мейсерда. — Без того, кто, к примеру, знал про облако Тумартин. Мы наткнулись на архивы и древние машины вовсе не случайно. Кроме того, были и другие намеки. Когда Сибил и настоящий Горнон Влимт начали просматривать архивы, вы уже знали о человеческой истории больше, чем профессор любого университета Империи.

— Селдон, я же объяснял: у знатных родов есть частные библиотеки, которые могут удивить любого меритократа. Моя семья проявляла традиционный интерес к таким вещам, как…

— Как системы управления, применявшиеся на древней Земле? Удивительный интерес. И совершенно невероятный. Кроме того, там были культиваторы почв, которые привели Хориса в такое возбуждение, — эти огромные машины, использовавшиеся в незапамятные времена для подготовки планет к колонизации. Вашу реакцию едва ли можно назвать бесстрастной. Вы смотрели на них как на старого, хорошо знакомого врага.

На этот раз Бирон Мейсерд улыбнулся, не пытаясь оспаривать утверждение Гэри.

— Разве желать разнообразия Вселенной — это преступление?

Гэри хихикнул:

— Для психоисторика это почти святотатство. Галактика и без того слишком сложна, так что уравнения трещат по всем швам. А ведь речь идет только о человечестве! Мы, математики, предпочитаем упрощения! — Затем он вновь стал серьезным. — Я не замечал этих намеков, потому что думал только о хаосе. Сибил, Планш и другие представляли собой серьезную угрозу. Когда Керс Кантун сказал мне, что вы союзник… что вы ненавидите хаос как никто.

— Действительно ненавижу!

— Я считал вас практичным человеком, имидж которого вы умело поддерживали. Но теперь вижу, что вы своего рода утопист, Мейсерд. Вы думаете, что человечество может избежать хаоса, если сумеет построить ренессанс нужного вида!

Бирон Мейсерд невыносимо долго смотрел на Гэри, прежде чем ответить.

— Профессор, а разве не о том же говорит План Селдона? О построении человеческого общества, достаточно сильного, чтобы победить древнего врага, поселившегося в наших собственных душах?

«Это мечта моей молодости, — мысленно ответил ему Гэри. — Но вплоть до последних дней я считал ее устаревшей».

Однако он сказал Мейсерду нечто совсем иное, уверенный, что остальные следят за ними и впитывают каждое слово.

— Милорд, вы прагматик, как и большинство аристократов. За отсутствием математических методов вы действуете наобум, отвергая каждое не правильное решение только тогда, когда приходите к выводу, что пора испробовать что-то новое. — Гэри сделал жест в сторону Зормы и Клодии, одна из которых родилась человеком, а другая обладала позитронным мозгом со встроенными в него Законами роботехники. Сейчас различия между ними начинали исчезать. — Мейсерд, вы тоже участвуете в этом радикальном проекте или просто временно работаете вместе?

Мейсерд вздохнул, признавая неопровержимость доводов Селдона.

— Наши группы давно знали о существовании друг друга. Моя семья… — Он мрачно кивнул. — Мы были среди тех, кто когда-то давно послал архивы в космос, изо всех сил пытаясь бороться с амнезией. И мы же вели войну с культиваторами! Большей частью она была тщетной. Но нам удалось одержать несколько побед.

Тут Хорис Антик встрепенулся и вполголоса спросил:

— Каких побед? Вы хотите сказать, что сражались с роботами и побеждали их?

— Как можно сражаться с существами, которые намного сильнее и искренне убеждены, что действуют в ваших собственных интересах? И все же несколько раз мы сумели остановить эти ужасные машины и высадить колонистов на планеты, не подвергшиеся культивации. Несколько раз мы опередили культиваторы, которые не смогли выжечь планету, уже заселенную людьми.

Морс Планш замигал.

— А можно узнать, что это за планеты?

— После окончания гражданской войны мы заключили договор с Дэниелом Оливо. Мы согласились прекратить борьбу с амнезией и пройти карантин освоенных нами планет. А он оставил нас неизменными, с целой памятью. Ценой была наша пассивность. Мы обязаны были молчать и ничего не предпринимать. — На челюстях Мейсерда заиграли желваки. — Что ж, пока в Галактической Империи все шло гладко, такая сделка была более-менее приемлемой. Все лучше, чем руины и хаос.

— Ну, роль, сыгранную вами в этом деле, едва ли можно назвать пассивной, — указал Гэри.

Мейсерд спорить не стал.

— Империя разваливается на части. Старые сделки можно считать недействительными. Похоже, все ждут, что Дэниел Оливо представит новый план. Даже кельвинистам, — Мейсерд ткнул пальцем в сторону Р. Горнона Влимта, — не хватает смелости открыто противостоять своему старому врагу. Все, чего они хотят, это отправить Гэри Селдона в будущее. Желают убедиться, что все идет нормально. — Мейсерд коротко рассмеялся.

Робот, принявший обличье эксцентрика Горнона Влимта, сделал шаг вперед. Впервые его программы псевдоэмоций изобразили нечто похожее на чувство неуверенности.

— Вы сомневаетесь, что Оливо придумает что-то направленное на благо всего человечества?

Зорма фыркнула:

— Ах, вот как? Несмотря на все ваши интриги, на самом деле вы лишь кучка трусливых тиктаков. Прислушайся к собственным словам. Вы возлагаете свои надежды на того, с кем так долго боролись. Иначе зачем было цитировать Нулевой Закон Дэниела?

Женщина покачала головой.

— На свете больше не осталось настоящих кельвинистов.

Гэри не хотелось, чтобы беседа превратилась в идейный диспут между роботами. Его нисколько не волновало, был ли Мейсерд шпионом или нет. Он желал Бирону удачи. Сейчас у Селдона была только одна забота: решение, которое он должен принять. Времени на раздумья уже не оставалось. Это стало окончательно ясно, когда в палатку торопливо вошел один из помощников Горнона.

— Приготовления закончены. До срока осталось меньше часа. Пора подниматься на леса.

Так и не успев прийти к какому-либо решению, Гэри присоединился к процессии, которая двигалась между зданиями древнего университета. Дорогу освещали полумесяц и зловещее зарево, вызванное ударами испускаемых землей гамма-лучей в атомы кислорода. Скрипя старческими суставами, Гэри шел вперед и чувствовал, что ему позарез нужно поговорить с кем-то достойным доверия. На ум пришло только одно имя, и он прошептал его себе под нос:

— Дорс!

Чего он никак не ожидал, так это официальной церемонии. Гэри и остальных сопровождала к саркофагу процессия землян. Туземцы пели какую-то странную песню, погребальную и в то же время напутственную, выражавшую отчаянную надежду на некое конечное искупление. Наверняка этой песне было много тысяч лет, и сложили ее задолго до того, как человечество выбралось из уютной колыбели и дерзко устремилось к звездам.

Р. Горнона и Гэри сопровождали киборги-«извращенцы» Зорма и Клодия с Бироном Мейсердом, который теперь не скрываясь шел рядом с ними. Гэри настоял на том, чтобы Ванда Селдон и Гааль Дорник также присоединились к процессии. Правда, с Ванды пришлось взять обещание, что она не будет прибегать к ментальному воздействию. Некоторые из присутствовавших роботов также обладали этой способностью и могли противостоять ее усилиям.

У внучки был несчастный вид, и Гэри попытался подбодрить ее улыбкой. Селдон был меритократом, а это означало, что у него могут быть только приемные дети, а не собственные. Но ему доставляло радость быть отцом Рейча, а затем дедом замечательной молодой женщины, которая так серьезно относилась к своим обязанностям посланца судьбы.

Хорис Антик заранее попросил извинить его за отсутствие, сославшись на необходимость закончить исследование. Однако Гэри знал подлинную причину. Пылающая «аномалия пространства-времени» вызывала у Хориса ужас. Но поскольку Горнон не желал, чтобы кто-то оставался в лагере, Антик поплелся с остальными. Он шел рядом с пленником, Морсом Планшем. В процессии принимали участие даже выжившие ктлинцы. Правда, казалось, что Сибил и остальные обращают внимание лишь на хриплые голоса, звучащие у них в мозгу.

Когда они приблизились к аномалии, забранной лесами, Гэри еще раз по очереди посмотрел на каждый из древних городов.

Побитые непогодой небоскребы первого, Старого Чикаго все еще дерзко устремлялись к солнцу, напоминая об эре прямоты и неуемного честолюбия. Следом за ним пал Новый Чикаго — чудовищная крепость, в которой миллионы людей укрылись от солнечного света и ужаса, причины которого они не могли постичь. Последней исчезла маленькая Чика — деревушка из белого фарфора. Это случилось тогда, когда последняя земная цивилизация тщетно боролась со всей Галактикой, заселенной колонистами, которых больше не заботило их происхождение.

Свернув за угол, они вышли на территорию древнего университетского городка и приблизились к той точке, откуда была видна трещина в толстых стенах, скрывавших что-то очень страшное. Навсегда похоронивших его. Гэри повернул голову налево и посмотрел на Р. Горнона.

— Если эта аномалия действительно дает вам доступ к четвертому измерению, почему она столько веков не использовалась? Почему никто не попытался изменить прошлое?

Робот покачал головой.

— По ряду разных причин путешествие в прошлое невозможно, доктор Селдон. Но даже если бы можно было изменить прошлое, это создало бы новое будущее, в котором был бы неудовлетворен кто-то другой. Те люди в свою очередь отправили бы посланцев, чтобы изменить их прошлое, и так далее. Каждый отрезок времени имеет одинаковое право предъявлять реальности свои требования.

— Точнее, ни один из них не имеет такого права, — задумчиво промолвил Гэри. — А может быть, дело вовсе не в этом. Все мы можем быть лишь параллельными зеркальными отражениями… или моделями, которыми мы морочим себе голову в Главном Радианте. Видимостями. Призраками, которые существуют только потому, что кто-то другой думает о них.

Гэри не смотрел, куда он идет. Его левая нога соскользнула с клочка неровной земли, и Селдон упал бы ничком, если бы его не подхватил Р. Горнон. Прикосновение робота было мягким, но Гэри все равно ощутил боль и усталость. Старику не хватало его няньки, Керса Кантуна, и кресла на колесиках, которое он ненавидел. Гэри имел право говорить, что умирает: он двигался к смерти уже несколько лет.

— Мое состояние не слишком годится для такого далекого путешествия, — пробормотал Гэри.

Горнон стоял рядом и ждал, пока он придет в себя.

— Человек, путешествовавший таким образом, тоже был стар, — заверил робот. — Испытания показывают, что перегрузок в таком полете не бывает и что он не причинит вам вреда. Иначе мы не рисковали бы. А когда вы прибудете туда, вас будут ждать.

— Понимаю. И все же я думаю…

— О чем, профессор?

— Вы, роботы, за прошедшие тысячелетия добились огромного прогресса в области медицины. Похоже, эти «киборги», — он показал в сторону Зормы и Клодии, — способны дублировать тела и продлять жизнь бесконечно. Поэтому я не могу понять, что помешало вам немного укрепить мои силы перед началом путешествия.

— Это запрещено, профессор. По ряду причин — моральных, этических и…

Зорма снова насмешливо фыркнула:

— И потому, что это соответствует вашим целям! Горнон, ты должен дать Сел дону другой ответ.

После паузы Горнон вполголоса произнес:

— У нас больше нет аппаратуры, формирующей органы. Ее забрали у нас во время пребывания на Пенджии. Этот прибор понадобился в каком-то другом месте для продолжения очень важного проекта. Вот и все, что я могу об этом сказать.

Они шли до тех пор, пока зарево, пробивавшееся из треснувшей башни, не оказалось прямо над их головами. Леса, которыми был обнесен разрушенный университет, отбрасывали тень, напоминавшую паутину. Большинство землян и другие зрители вскарабкались на курганы и начали следить за тем, как Гэри и Горнон ведут изрядно поредевшую процессию на деревянную платформу. Заскрипели канаты, и платформа поползла вверх.

Во время подъема Селдон шепнул Влимту:

— Зачем тебе понадобилось столько ненужных хлопот? Знаешь, есть другой способ послать человека в будущее.

На этот раз робот не ответил. Когда самодельный лифт со стуком и треском достиг места назначения, Горнон поддержал Гэри, обхватив его за плечи. Селдону пришлось прикрыть глаза, защищаясь от жаркого света, пробивавшегося сквозь трещину в саркофаге.

Слыша испуганное бормотание своих гостей, Горнон дал краткое, но емкое объяснение происходящего.

— Все началось с простого и хорошо продуманного эксперимента, проведенного в то же время, когда люди изобрели роботов и гипердрайв. У здешних ученых возникла невероятная идея, и они решили срочно проверить ее. Внезапно наружу вылетел луч раздробленного пространства-времени, поймал в ловушку пешехода по имени Джозеф Шварц, вырвал его из нормальной жизни и забросил на десять тысяч лет вперед. Для Шварца это обернулось самым большим событием в его жизни. Но в оставленном им Чикаго начался настоящий кошмар.

Гэри следил за лицом робота, пытаясь обнаружить проявление сложных эмоций, которые так хорошо умели изображать Дорс и Дэниел. Но этот искусственный человек был угрюм и мрачен.

— Ты говоришь так, словно присутствовал при этом.

— Я — нет. Но ранняя модель моего робота при этом присутствовала. Я унаследовал ее воспоминания. Не слишком приятные. Кое-кто из нас считает, что это событие стало началом конца великой эры, когда человечество было полно юного энтузиазма. Вскоре после этого последовало международное осуждение и поднялась первая волна безумия. Роботов изгнали с Земли. Ухудшились отношения между нациями и колонизованными планетами. Взрывались склады биологического оружия. Кое-кто из нас поклялся…

Внезапно Гэри осенила догадка.

— Ты оставался здесь, верно? Тот агент Дэниела, о котором ты говорил раньше, тот самый, который помог спасти землян от распространения новой чумы, — это был ты?

Р. Горнон сделал паузу, а затем коротко поклонился.

— Тогда Зорма права. Ты вовсе не кельвинист.

— Я думаю, что больше не подпадаю под жесткую классификацию. Правда, одно время я был пылким сторонником жискарианства.

Маска бесстрастия была сброшена. Так же, как маска стоика. Обе они не выдержали натиска наиболее сильного из чувств — надежды.

— Время действует даже на бессмертных, доктор Селдон. Многие из нас, старых усталых роботов, не знают, что мы такое. Может быть, вы, именно вы, сумеете рассказать нам об этом, если у вас появится такая возможность. Со временем.

«Пора решать», — понял Гэри. Он все еще прикрывал глаза рукой и впивался взглядом в яркий свет. Отступать было поздно. Все следили за ним. Даже те, кто, как Ванда, не одобрял этот план, были бы до некоторой степени раздосадованы… Ну как же, им обещали потрясающее шоу, а звезда эстрады в последний момент взяла и передумала. С другой стороны, у Гэри была репутация человека непредсказуемого. Ему отчаянно хотелось удивить всех этих людей.

Несколько членов группы подошли к источнику опалового света и заглянули внутрь. Бирон Мейсерд указал на разрушенное помещение — несомненно, ту самую древнюю физическую лабораторию, в которой и была совершена роковая ошибка. Вождь землян, стоявший рядом с Мейсердом, кивнул. Любопытство проснулось даже в Ванде. Лишь Хорис Антик держатся поодаль, грызя ногти.

Морс Планш подался вперед и вытянул свои скованные руки.

— Умоляю, Селдон, снимите с меня наручники! Эти роботы… они все почитают вас. Возможно, я был не прав. Подождите улетать. Дайте мне доказать, что я тоже чего-то стою. У меня есть информация… о том, где находится тот, кто вам дорог. Тот, кого вы ищете много лет.

Внезапно Гэри понял, о ком говорит Планш.

Беллис!

Он шагнул к капитану пиратов.

— Вы нашли мою вторую внучку?

Услышав это, Ванда отвернулась от саркофага и тоже подбежала к Планшу.

— Где она? Что случилось с моей сестрой? Р. Горнон прервал их.

— Мне очень жаль, но вы должны были обсудить это раньше. Теперь нет времени. Поле может расшириться в любую секунду. Мы сумели превратить луч в шарообразное поле, но не знаем, как долго оно…

Тут к Гэри шагнул еще один человек. Хотя вождь племени землян говорил с сильным и необычным акцентом, Гэри понял его слова:

— Еще есть время для родных уладить свои дела. Пожалуйста, продолжайте, сэр. — Худой и угловатый землянин уступил место Морсу Планшу.

Гэри почувствовал укол досады, потому что туземец сунул нос не в свое дело. Но Горнон не дал ему раскрыть рта и первым напустился на землянина:

— Что ты понимаешь в таких вещах? Пора готовиться! Пока мы разговаривали, свет стал намного ярче!

Сквозь трещину в саркофаге Гэри видел, что сияние действительно стало более интенсивным. Бирон Мейсерд отошел от края платформы и показал внутрь.

— Что-то рвется оттуда наружу! Похожее на шар из жидкого металла! Оно приближается!

— Мы здесь в безопасности? — тревожно спросил Хорис Антик.

Ответил Р. Горнон:

— Оно никогда не распространялось за пределы саркофага. И не тронет тех, кто стоит на платформе.

— А Гэри Селдона? — спросила робот Зорма, ставшая киборгом. — Как он войдет в шар?

Горнон испустил вздох досады.

— Мы проводили калибровочные эксперименты последнюю тысячу лет. Профессор Селдон совершит мягкое мгновенное перемещение в заранее выбранный отрезок будущего, находящийся в нескольких столетиях от настоящего. В тот самый отрезок, когда будут приняты решения, которые окажут влияние на всю дальнейшую судьбу человечества.

— В нескольких столетиях… — пробормотал Морс Планш.

Затем он сделал шаг к Гэри. — Ну что, профессор Селдон, по рукам?

Гэри посмотрел на Ванду, надеясь увидеть кивок. Но внучка покачала головой.

— Дедушка, я не могу читать в его уме. С мозгом этого человека творится что-то непонятное. Вспомни, с каким трудом я вчера заставила его застыть на месте. И все же я уверена, что мы найдем место, где он спрятал Беллис. Правда, на это потребуется время, но я займусь им лично.

Последняя фраза внучки Гэри не понравилась.

«Честное слово, лучше заключить сделку. Я мог бы покинуть этот мир с чистой совестью».

Но едва Гэри открыл рот, как Планш зарычал, поднял вверх скованные руки и бросился в атаку.

Быстрый как молния, Р. Горнон Влимт схватил Селдона и отшвырнул его в сторону. Но в то же мгновение Гэри понял, что вовсе не он являлся мишенью капитана пиратов. Планш только сделал вид, что бросается на Селдона. Эта уловка заставила сработать вмонтированный в мозг Горнона модуль рефлекторной защиты человека и расчистила Планшу путь.

Морс сделал четыре быстрых шага к Бирону Мейсерду, стоявшему на краю платформы. Аристократ напрягся, готовясь к поединку, но тут же понял замысел Планша и отскочил.

Издав крик, полный страха и ликования одновременно, Планш прыгнул прямо в опаловый свет. Миновав пустое пространство, его тело столкнулось с медленно расширявшимся шаром, который блестел, как жидкая ртуть, и… исчезло внутри.

На глазах у изумленного Гэри зеркальный шар продолжал расширяться, неумолимо приближаясь к месту, где стоял Селдон. Никто не произнес ни слова. Наконец Р. Горнон Влимт бесстрастно сказал:

— Через пятьсот лет нам придется оказать ему достойную встречу. Конечно, Планш не сможет изменить судьбу, но мы должны быть уверены, что он не причинит вреда профессору Селдону, когда тот окажется на другой стороне.

Гэри испытывал сложные чувства. К восхищению смелостью космического пилота примешивалось отчаяние. Он так и не узнал, где находится его вторая внучка! В отличие от стоика-прагматика Р. Горнона теперь Селдон смотрел на расширяющуюся аномалию пространства-времени с растущим ужасом.

Следующим заговорил вождь землян. На этот раз его акцент был не таким сильным и более понятным.

— Правильно, кому-то придется задержаться на Земле и встретить Планша, но за безопасность Гэри Селдона можно не бояться.

— Это еще почему? — спросила Клодия — киборг, родившийся женщиной.

— Потому что Гэри Селдон не отправится в это путешествие. Ни сегодня вечером. Ни в любое другое время.

Тут все уставились на землянина, который гордо выпрямился, сбросив осанку типичного туземца. Ванда посмотрела на худого мужчину, а затем радостно вскрикнула. Следующей все поняла Зорма, испустившая какое-то ругательство. До Селдона, не обладавшего ментальной силой, дошло немного позже. Однако тон вождя и особенно его нынешняя поза Прометея, осужденного на вечные муки, тоже казались ему смутно знакомыми.

Гэри прошептал только одно слово:

— Дэниел…

Р. Горнон Влимт кивнул. Его лицо оставалось таким же бесстрастным, как всегда.

— Оливо. Догадываюсь, что ты уже пробыл тут какое-то время.

Робот, скрывавшийся под маской землянина, кивнул.

— Конечно. Мне давно известно об экспериментах, которые здесь вела твоя группа. Уничтожить аномалию времени я не мог, но мы вели наблюдение за местными жителями. Еще несколько лет назад я стал важной фигурой в местном племени, которое с энтузиазмом отнеслось к моему появлению. Когда они сообщили мне о возобновлении активности в этом месте, я проанализировал сообщение о похищении Гэри и пришел к очевидному выводу. — Дэниел Оливо обернулся к Селдону. — Прости меня, дружище. Ты перенес тяжелые испытания, вместо того чтобы отдыхать и наслаждаться мирными воспоминаниями о своих свершениях. Я хотел прилететь раньше и перехватить тебя еще на Пенджии. Но возникли неожиданные проблемы с некоторыми кельвинистскими сектами, возобновившими борьбу за возврат старой религии и решившими любой ценой сорвать План Селдона. На то, чтобы разбить их, понадобилось время. Надеюсь, ты простишь меня за задержку?

«Простишь?» Старый профессор на мгновение задумался. За что? Ну да, его использовали. Жискарианцы, кельвинисты, ктлинцы… и некоторые другие секты людей и роботов. Но в глубине души он признавался самому себе, что последние несколько недель были более забавными, чем все остальное, случившееся с ним после того, как он стал важной персоной галактического уровня, премьер-министром Империи… и напоминали дни, когда они с Дорс были молодыми искателями приключений, сознание которых было помещено в тела примитивных созданий, живших дикой и вольной жизнью сатиров.

— Все нормально, Дэниел. Я был уверен, что ты явишься вовремя и избавишь меня от мучительной необходимости принимать решение.

— Прошу тебя, Дэниел, — сказал Р. Горнон Влимт. — Во имя доверия, которое ты питал ко мне столько тысяч лет, пожалуйста, позволь нам завершить намеченное на сегодняшний вечер.

Дэниел посмотрел Горнону в глаза.

— Ты знаешь, что я чту воспоминания о нашей дружбе. Я помню бессчетное количество битв гражданской войны, в которых мы сражались бок о бок. Нулевой Закон никогда не имел более сильного защитника, чем ты.

— Неужели ты не можешь поверить, что я делаю все это ради конечного блага человечества?

— Конечно, могу, — ответил Дэниел. — Но много веков назад мы разошлись во мнениях о том, что именно представляет собой это благо. Учитывая нынешнее положение дел, я не могу позволить тебе вмешаться.

Гэри откашлялся.

— О каком вмешательстве ты говоришь, Дэниел? Все случившееся пошло тебе только на пользу. Взять хотя бы древние архивы и культиваторы. Ты чувствовал, что после падения Империи они могут стать опасными. Если бы их случайно обнаружили в последующую эпоху, это вызвало бы отклонение от Плана. Нулевой Закон велел уничтожить их, и ты принял решение. Но у некоторых из твоих сторонников это вызвало бы позитронный диссонанс. Я дал на это санкцию и тем самым облегчил им работу.

Он посмотрел на Ванду и увидел, что упоминание об архивах заставило ее слегка вздрогнуть. Внучка тоже понимала, какую опасность они представляли. Уничтожить их было необходимо.

— А когда нас там, в облаке, обнаружили агенты хаоса, — продолжил Гэри, — Планш сказал, что на борту нашего корабля был неизвестный информатор, который сообщил им наши координаты. Я догадываюсь, что им мог быть ты, Дэниел. Ты использовал архивы как приманку для того, чтобы собрать всех ктлинских агентов в одном месте и уничтожить угрозу, которую представлял собой худший хаотический мир этого столетия.

Дэниел выразительно пожал плечами.

— Я не могу требовать твоего доверия, но признаю, что это было полезно. — Он повернулся и посмотрел на Бирона Мейсерда, высокого аристократа с Родии. — Ну что, мой юный друг? Не вы ли были тем агентом, о котором говорил Морс Планш?

Гэри задумался. Почему Дэниел, обладавший величайшим ментальным даром во всей Галактике, попросту не заглянул в разум Мейсерда?

Оливо снова обернулся к Селдону.

— Я не проникаю в его мозг, потому что между мной и родом лорда Мейсерда существует старинное соглашение. Они не жалели выдумки и усилий в борьбе с совершенно необходимой амнезией.

Мейсерд промолвил:

— Мы согласились отказаться от этих попыток в обмен на то, чтобы нас оставили в покое. Наша маленькая галактическая провинция развивалась немного по-другому, чем остальные части Империи. Мы имели право бороться с хаосом по-своему.

Дэниел подтвердил его слова.

— Но, кажется, наш древний договор нарушен. — Нет!

— Вы уже признали, что связаны с этой группой. — Дэниел показал пальцем на киборгов Клодию и Зорму.

— Нам, Мейсердам, позволено обсуждать в своем кругу любую тему, — ответил Бирон и показал на светловолосую женщину-киборга. — Клодия Дюма-Хинриад — моя прапрабабушка.

Дэниел улыбнулся.

— Очень умно, но Нулевой Закон не позволяет мне согласиться с этой попыткой уклониться от нашего соглашения, которая может помешать конечному спасению человечества.

— А какую форму будет иметь это спасение, решаешь только ты! — откликнулся Р. Горнон, в голосе которого звучали отчаяние и сарказм одновременно.

— Это было моим бременем с тех пор, как мы с блаженным Жискаром открыли Нулевой Закон.

— Полюбуйся на то, какой ценой пришлось заплатить за это открытие! — Р. Горнон обвел рукой радиоактивные руины. — Твоя великая Галактическая Империя завоевала мир и предотвратила хаос, уничтожив различия! Человечеству приходится избегать всего чуждого или странного независимо от того, идет оно снаружи или изнутри!

Дэниел покачал головой.

— Сейчас не время начинать старый спор о предложенном тобой «Законе Минус Один». Время, отведенное для путешествия во времени, заканчивается. Ради Гэри и его Плана я требую, чтобы ты немедленно опустил платформу.

— Что плохого случится, если Селдон увидит мир через пятьсот лет? — спросила Зорма. — Его здешние труды закончены. Ты сам сказал это. Почему бы не позволить людям участвовать в принятии решения, если твой рецепт «спасения» уже готов?

Дэниел посмотрел на сияние внутри саркофага. Зеркальная поверхность неуклонно и неумолимо раздувавшегося шара отражала их изображения. Оливо отвел глаза и посмотрел на Зорму.

— Это твоя главная забота? В память Жискара и во исполнение Нулевого Закона я хочу дать клятву. Когда мой рецепт спасения будет готов, с человечеством посоветуются. Он будет применен только с согласия людей.

Зорму и Клодию это удовлетворило, но Р. Горнон воскликнул:

— Оливо, я знаю тебя и твои фокусы! Не заговаривай мне зубы! Я настаиваю, чтобы Гэри Селдону позволили лететь!

Дэниел поднял бровь.

— Ты настаиваешь?

Видимо, это слово у роботов имело какой-то тайный смысл. Через мгновение мир вокруг Гэри взорвался и превратился в туманное пятно.

Из ладоней Р. Горнона вырвались лучи яростного света. Дэниел Оливо ответил тем же. Никто другой в схватке участия не принимал.

Внезапно часть лесов отделилась от деревянных планок и оказалась роботами в решетчатом камуфляже. Вновь прибывшие бросились на помощь к Оливо.

Тогда к битве подключились помощники Горнона, стоявшие на галечных курганах. Хорис Антик вскрикнул и бросился искать укрытие. Гааль Дорник побледнел и потерял сознание. Но ни один из людей не принял участия в схватке. Жертв среди них тоже не оказалось.

Пламенные лучи проходили между ногами Гэри, скользили под мышками, пролетали в считанных сантиметрах от его головы… но не касались плоти. Сражение было диковинное; казалось, бойцы старались не столько поразить друг друга, сколько не причинить вреда людям. Поэтому самой большой угрозой для Гэри были разлетавшиеся повсюду дымящиеся осколки роботов. Бой был недолгим. Конечно, Р. Горнон не мог мечтать о победе. Поэтому Гэри тут же устремился к роботу, который продолжал стоять, когда все было кончено.

— Ты ранен! Это серьезно? — спросил он своего старого друга и учителя.

Из нескольких мест на человекоподобном теле Дэниела поднимались струйки дыма. Одежда и внешний слой органического покрытия испарялись, обнажая сверкающую сталь доспехов, которым не было страшно ничто, кроме звездной плазмы. Эта картина напомнила Гэри легенды, прочитанные в «Детской энциклопедии». Легенды о богах и титанах — бессмертных существах, сражавшихся друг с другом без вмешательства людей.

Оливо стоял среди обломков и с искренней печалью смотрел на последствия междоусобицы.

— Все в порядке, дружище Гэри.

Дэниел повернулся и посмотрел на Зорму и Клодию. — Судя по вашему невмешательству, мое обещание удовлетворило вас. Ну как, посмотрим, что будет через пятьсот лет? Обе «женщины» дружно кивнули. Зорма ответила за них обеих:

— Ждать не так уж долго. Будем надеяться, что ты сообщишь нам о своих планах спасения человечества. И молиться за то, чтобы твой План послужил благу обеих страждущих рас.

Гэри уловил намек, скрывавшийся в этих словах: «Заботясь о будущем благе человечества, не забудь и о роботах».

Однако он слишком хорошо знал своего старого друга. Раса слуг не получит ни малейшего преимущества над хозяевами. Для Дэниела имеет значение лишь человечество.

— Настала пора покинуть это опасное место, — сказал Оливо и потянулся к рычагу спуска платформы.

И тут Ванда Селдон испустила крик.

— Мейсерд! Я только что заметила… Он исчез!

Все оглянулись по сторонам. Некоторые использовали при этом сверхчувствительные позитронные сенсоры, но напрасно: аристократа с Родии нигде не было. Либо во время схватки он быстро спустился по лесам, либо…

«Либо через несколько веков Дэниелу придется иметь дело с двумя неунывающими людьми, — подумал Гэри, когда платформа медленно двигалась вниз. — Ему придется позаботиться о встрече, потому что если эти двое станут союзниками…"

Впрочем, доказательств того, что Мейсерд нырнул в пылающий шар, не было. Теперь этот шар, вновь наполнивший собой весь саркофаг, испускал сверкающие лучи, цвет которых Гэри не сумел бы описать. Он мог поклясться, что за всю свою жизнь не видел ничего подобного.

Однако через несколько минут после битвы всемогущих бессмертных Гэри понял, что даже объединившиеся Морс Планш и Бирон Мейсерд мало что смогут сделать, оказавшись в будущем. Он хорошо представлял себе, какие виды общества будут существовать, а иногда и процветать в предстоящую эру. К тому времени его Академия будет главной силой на противоположном конце Галактики, но едва ли сумеет оказать влияние на колыбель человечества — давно забытую Землю.

Селдон вздохнул и мысленно пожелал обоим удачи: где бы и когда бы они ни появились.

Приближалась земля, замученная за древнее, почти забытое преступление. Он снова посмотрел вверх, на вырывавшееся из саркофага зарево.

«Признаюсь, искушение было огромное. Это было бы чертовски приятное приключение. Особенно если бы меня снова сделали молодым».

Гэри закрыл глаза, чувствуя прикосновение сильной и нежной дружеской руки, обнимавшей его плечи. Оливо поддерживал его хрупкое тело, пока самодельный лифт не остановился. Селдон позволил Дэниелу отвести себя в лагерь землян. Он всегда позволял другим вести себя… хотя большую часть жизни не подозревал об этом.

Глава 9

На следующее утро, пока бригады землян расчищали поле боя, Дэниел и Гэри встретились с Зормой и Клодией у корабля. Киборги улетали.

— Клодия, убедительно прошу тебя: если внук когда-нибудь вступит с тобой в контакт, уговори его не вмешиваться. Через пять-шесть веков инерция достигнет максимума. Если Бирон попытается изменить ход этой колесницы Джаггернаута… боюсь, ему несдобровать.

Женщина-киборг кивнула, и Гэри с невольной завистью отметил юную силу ее гибкого тела. Если не считать замененных частей, она была намного старше Селдона. Выражение лица Клодии было терпеливым, но ироническим.

— Да, конечно. Но ты сможешь увидеть Бирона раньше, чем я, если останешься здесь и дождешься его появления в будущем. Если случится так, будь с мальчиком помягче. Намерения у него добрые.

— Я мягок почти всегда. Но если у него добрые намерения, зачем он украл у Гэри Селдона копию психоисторического Главного Радианта? Я просканировал корабль Горнона и нашел явное доказательство того, что преступником был Мейсерд.

Клодия мрачно усмехнулась.

— Когда речь идет о знаниях, мы, Хинриады, превращаемся в настоящих крыс. Нам вечно мало. За восемнадцать тысяч лет ты мог бы привыкнуть к этому. Мы — единственная группа людей, которая боролась с тобой до последнего и заставила принять наши условия.

Дэниел кивнул в знак согласия.

— Все это в прошлом. Будущее зависит от твоего поведения. Можешь лететь. Я верю твоей клятве не вмешиваться.

Зорма громко рассмеялась, как сделала бы слегка напуганная, но бравирующая своей смелостью женщина.

— Ты отпускаешь нас по той же причине, которая заставила тебя отпустить Трему, хотя все остальные роботы Нулевого Закона готовы были разорвать этого мутанта на куски! Ты предусмотрителен, Оливо. Достаточно предусмотрителен, чтобы быть слегка неуверенным в себе. Держишь в уме запасной вариант на случай, если психоисторический план Селдона придется чем-то заменить. Но и твоего варианта может оказаться недостаточно. В этом случае твоей единственной надеждой станет новое содружество людей и роботов. Возможно, гибрид — как у нас, «извращенцев»… — Зорма показала на себя и Клодию. — Или что-то другое, столь же отвратительное для тебя, как Лодовик Трема.

Затем выражение лица Зормы изменилось, и она вполголоса сказала:

— Помни свое обещание, Оливо. Когда ты представишь свой замечательный и тщательно продуманный план спасения, не забудь посоветоваться с людьми. Очень многих роботов грызут сомнения, в том числе и твоих сторонников.

Дэниел кивнул.

— Я сдержу слово. Желания людей будут учтены.

Зорма посмотрела на Дэниела так, словно пыталась заглянуть к нему в душу.

— Что ж, в таком случае ошибка, когда-то допущенная здесь, на Земле, не повторится. — А затем добавила в микроволновом диапазоне, доступном только роботам:

— Последняя просьба, Дэниел. Предоставь Дорс и Лодовика самим себе. Они особенные. Ты посеял в них что-то драгоценное. Не сердись на них, если они пойдут путем, которого ты не поймешь.

Женщины поднялись по сходням, втянули их и задраили люк. Гэри и Дэниел следили за тем, как корабль поднялся на антигравитационной подушке, медленно развернулся, постепенно набрал ускорение и направился на восток, пролетев над древними городами и бросив на каждый из них свою тень.

Друзья немного помолчали, а затем Гэри промолвил:

— Мы оба знаем, что ты не сдержишь своего обещания. Дэниел поднял глаза.

— И давно ты пришел к такому выводу?

— Теперь я знаю все про твои механизмы отвлечения. Во всяком случае, достаточно, чтобы понимать, откуда берутся приводившие меня в отчаяние пробелы в уравнениях. Способы, которые помогали тебе и твоим союзникам вопреки всему поддерживать в Империи прочность, мир и порядок большую часть последних двенадцати тысячелетий.

Дэниел слегка улыбнулся.

— Я рад, что ты додумался до этого самостоятельно. Я собирался все объяснить тебе перед…

— Перед моей смертью? — засмеялся Гэри. — Можешь не играть в тактичность. Все равно большинство этих механизмов уже не работает. Каждому видно, что, если Империя не падет, вспышки хаоса станут обычным делом. Точнее, если ее не заставят рухнуть в пропасть… — Селдон помолчал и махнул рукой. — Ладно, все это прошлое, а мы говорим о будущем. Добавив в уравнения несколько новых факторов — вроде выведенных тобой за два последних поколения людей-менталиков или давно поощряемого тобой же распространения среди людей искусства медитации, — я начал понимать, какого рода «спасение» у тебя на уме.

Дэниел обвел взглядом руины Чикаго, окружавший их зловещий пейзаж и еле слышно сказал:

— Оно называется Гайя. Способ довести каждый населенный мир до новой ступени сознания. Хотя до этого еще очень далеко, мы надеемся, что Гайя свяжет все планеты друг с другом и станет чем-то поистине чудесным. Галаксией.

— То есть законченной ментальной сетью всех живых существ. — Так… Значит, догадка Гэри была верна. — Да, на это понадобится время. Ничего удивительного, что тебе нужен мой План… Человечество должно быть чем-то занято, пока готовится твоя Гайя. Дэниел, я понимаю достоинства твоего варианта. Но, пожалуйста, убеди меня, что этот великий дар стоит столь великих жертв.

Древний робот посмотрел на Гэри и раскинул руки, словно предлагая ему полюбоваться величественной панорамой.

— Какие проблемы нельзя будет решить с его помощью? Настанет конец недоверию между людьми, стычкам, войнам. Каждый мужчина, каждая женщина смогут до конца понять мысли друг друга! Закончится одиночество. Это слово потеряет смысл, если каждый ребенок с рождения станет частью единого целого.

Появится возможность воспринимать все великие идеи в мгновение ока! Прочность и устойчивость к внезапным изменениям, которая сделает человечество неуязвимым для хаоса. И не только это. Намного больше! Гэри, мои опыты уже подтверждают эту фантастическую возможность. Макросеть человеческих разумов можно связать со всей окружающей средой. Людям станут доступны ощущения и примитивные стремления животных и даже растений. В результате совокупный человеческий мозг станет мозгом универсального существа, воплощающего в себе всю жизненную силу планеты — вплоть до энергии магмы, пульсирующей под ее корой. Неизбежным результатом этого будет мир, безмятежность, чувство единства со всеми живыми существами… которое часто предрекали великие мудрецы прошлого. Отказ от эгоистического индивидуализма ради глубокой мудрости всех. Все это будет твоим, как только ты станешь частью коллективного сознания.

Гэри был искренне тронут.

— В твоем изложении это звучит великолепно. Конечно, нарисованная тобой картина привлекательна, особенно учитывая мой вечный «пунктик» — ненависть к непредсказуемости. Космический разум, это новое верховное божество, будет неизмеримо легче смоделировать, чем массу отдельных вздорных личностей. Я даже понимаю, откуда ты взял эту идею. Прочитав подаренную тобой древнюю энциклопедию, я узнал, что об этом мечтали многие доисторические философы… — Гэри поднял указательный палец. — Однако честность психоисторика заставляет меня сказать, что, если ты попытаешься внедрить свою Гайю, тебя ожидает несколько серьезных проблем. И результат может быть совсем не таким безоблачным, как ты только что описал.

К удивлению Селдона, Дэниел промолчал и не стал просить объяснений. Гэри задумался, к чему бы это… и посмотрел в глаза своему старому учителю.

— Теперь я понимаю, почему ты не хотел, чтобы я отправился в будущее.

Дэниел вздохнул.

— Тебя тут же узнали бы, и благодаря своей репутации и знаниям ты стал бы влиятельной личностью. Если бы Р. Горнон добился своего, тебя непременно избрали бы главой какой-нибудь сверхважной комиссии по оценке предлагаемого объединения в Галаксию. Гэри, я понимал, что эта ситуация вызовет у тебя двойственное отношение. Ты испытываешь смешанные чувства к сверхразуму, который будет создан после реализации Плана Селдона. Скептицизм заставил бы тебя создать настоящую комиссию. Ту, которая смогла бы обсудить все «проблемы», о которых ты говорил.

Гэри понимал точку зрения Дэниела, но продолжал стоять на своем.

— Я уверен, что мы вынесли бы справедливое решение и представили его на рассмотрение высших инстанций, подав твое предложение в самом выгодном свете.

— Гэри, ты сам понимаешь, что этого недостаточно. Человечество необходимо спасти, а свидетельств того, что оно может действовать в собственных интересах, пугающе мало.

Селдон задумался.

— Значит, ты будешь исподволь подталкивать это дело так же, как подталкивал меня в облако Тумартин, чтобы уничтожить архивы. Ты знал, что я обязан буду дать санкцию на их уничтожение. Мой характер, психология и страх перед хаосом — все делало этот выбор неизбежным… у меня достаточно мозгов, чтобы понимать это. Я избавил твоих роботов Нулевого Закона, которым было тяжело уничтожить архивы, от позитронного невроза. «Санкция человека» позволила им осуществить составленный тобой план. Все было сделано в интересах человечества. — Гэри снова поднял палец. — Зорма была права. Твой настоящий электорат, который тебе предстоит убедить, — это роботы. Ты за пять веков видишь, что они сорвут твой план, если тебе не удастся удовлетворить то, что заложено в их позитронных мозгах. А поскольку ты хочешь заменить старое знакомое человечество чем-то принципиально новым и странным, тебе придется быть очень убедительным! Неудивительно, что ты так легко согласился с Зормой. Желание самих людей должно сыграть важную роль в принятии решения, иначе тебе будет трудно получить согласие роботов. Я тебя хорошо знаю, Дэниел. Знаю то, что вы с Жискаром натворили здесь, — Гэри обвел рукой радиоактивную пустыню, — решив, что это необходимо для нашего собственного блага, но не посоветовавшись ни с кем из нас. Ты хочешь, чтобы решение о создании Гайи стало неизбежным. Будь добр, объясни мне, как ты собираешься сделать это через пять веков.

Прежде чем Дэниел ответил, прошло не меньше минуты.

— Представив его человеку, который всегда прав. Гэри замигал.

— Что-что?

— Человеку, который до того всегда принимал правильные решения, с самого детства. Тому, кто в критический момент всегда выбирал, выбирает и будет выбирать сторону победителя, и время неизменно подтверждает его правоту.

Гэри недоверчиво посмотрел на Дэниела, а потом рассмеялся.

— Невероятно! Это противоречит всем физическим и биологическим законам!

Дэниел кивнул.

— Гэри, и все же это может быть убедительным. Возможно, даже более убедительным, чем твое изучение мнений человечества с помощью психоистории. Все, что от меня потребуется, это отобрать миллион смышленых мальчиков и девочек с нужными чертами характера и предоставить им право делать выбор. Срок — от юности до лет тридцати — тридцати с лишним. Многие будут совершать ошибки и выбывать из числа претендентов. Но статистически достоверно, что со временем появится по крайней мере один человек, который будет соответствовать моим требованиям. Иными словами, будет делать слишком успешный выбор, чтобы это можно было объяснить естественными причинами. Гэри вспомнил классический подход рынка ценных бумаг, который лет восемь назад позволил одурачить семьсот миллионов жителей сектора Краснер. Подход Дэниела был усовершенствованной версией старой игры на бирже, которая могла быть удачной только при наличии огромного терпения. Если такая игра велась умело, ее было практически невозможно заметить.

— Следовательно, никакой комиссии не будет. Решения высших инстанций тоже не потребуется. Если этот малый всегда прав, его мнения будет достаточно для большинства роботов, которые просто согласятся с любым его решением!

Селдон потеребил нос.

— Конечно, кое-кто поднимет крик, что ты оказывал на него ментальное влияние, и потребует проверки. Его мозг будут изучать на предмет обнаружения следов такого воздействия. Но тебе и не понадобится притрагиваться к нему! Ты сможешь использовать сугубо психологические методы, чтобы подталкивать его к правильным решениям. Особенно если будешь воспитывать его с рождения… как воспитал меня… — Гэри сделал паузу и продолжил мысль. — Итак, большинство роботов ощутит, что требования Второго Закона удовлетворены. «Одобрение человечества» будет получено, хотя с людьми никто советоваться не будет… Конечно, некоторые из роботов клюнут на эту удочку. Но многие поднимут мятеж, пытаясь защитить человечество от узурпатора, которым они сочтут твой единый разум-мутант.

Дэниел не стал спорить с очевидным.

— Спустя несколько лет после разрыва со мной мой старый союзник, которого ты знаешь под именем Р. Горнона, стал проповедовать лжеучение, называющееся «Минус Первым Законом». Расширение Нулевого Закона, которое взваливает на нас новые обязанности. Требующее, чтобы мы защищали не только человечество, но тот подход к жизни, представителем которого оно является: разум во всех его проявлениях — людях, роботах и даже чуждых созданиях. Те, кто верит в это, не одобрят превращение Галактики в единое макросознание, уничтожающее любое инакомыслие. Более того, некоторые уже сейчас обвиняют меня в том, что я подделал феномен людей-менталиков! Они заявляют, что создать видимость такой мутации проще простого: достаточно установить неподалеку микроусилители мыслительной деятельности и держать их постоянно направленными на так называемых телепатов.

Гэри заметил, что его друг не стал опровергать этот слух, и тут же вспомнил кулон, который Ванда постоянно носила с самою детства… впрочем, это не имело прямого отношения к делу. Дэниел продолжил:

— Ты прав, Гэри. Когда с Галаксии будет снят покров тайны, вспыхнет гражданская война роботов. Но если одобрение этой идеи людьми будет выглядеть убедительно, большинство роботов сплотится вокруг нее. Галаксия станет их единственной надеждой на спасение человечества.

Тут Гэри расправил плечи, выпрямил спину и сжал кулаки.

— Единственной надеждой? А теперь послушай меня…

Его прервал хруст щебня под чьими-то ногами. Гэри обернулся и увидел Хориса Антика. Некогда безупречный серый мундир толстячка-бюрократа был покрыт слоем пыли, дрожащая левая рука засовывала в рот очередную голубую таблетку. Антик до судорог боялся роботов, и события последних двух дней не пошли ему на пользу. К счастью, все это скоро должно стать для него лишь смутным воспоминанием. По прибытии на Трентор Хориса собираюсь поместить в санаторий и внушить соответствующую легенду. По крайней мере, таков был план Ванды. Но Гэри догадывался, что этим дело не ограничится.

— Гааль Дорник просит передать, что корабль почти готов. Земляне согласны позаботиться о Сибил и других уцелевших ктлинцах. Они будут добры к больным. Будем надеяться, что со временем солипсизм этих бедняг пройдет и они смогут присоединиться к нормальному обществу… Я все еще не могу поверить в то, что узнал за последнее время, — продолжил Хорис. — Мало того, что лихорадка оказалась нарочно созданной инфекцией, направленной на наиболее толковых людей. Но узнать, что она сродни хаосу…

— Между ними нет ничего общего, — прервал его Дэниел. — Лихорадка — болезнь не слишком тяжелая. Ее возбудитель был создан и распространен для борьбы с более ранней эпидемией хаоса, вирусы которой покинули Землю вместе с первыми звездными кораблями.

— Значит, хаос действительно был оружием? — задумчиво пробормотал Хорис.

— Этого никто толком не знает, хотя некоторые косвенные подтверждения имеются. Первая жестокая эпидемия охватила Землю еще до моего появления. Она заставила граждан бояться роботов, их собственного великого изобретения. Последующие волны уничтожили на Земле поздний ренессанс, превратили землян в агорафобов, а космонитов — в злобных параноиков. Все, что сделал здесь Жискар, — Дэниел указал на радиоактивную пустошь, — и что в последующие тысячелетия делал я, было результатом этой жестокой чумы.

— А-а-а, — заикаясь пролепетал Хорис, — а вдруг от этой болезни появилось бы лекарство? Разве оно не смогло бы сделать так, — чтобы все стало по-прежнему? Весь этот вздор, который я слышал, но почти ничего не понял… все эти разговоры о спасении человечества от хаоса. Ничего этого не понадобилось бы, если бы было найдено лекарство!

Впервые за все время разговора Гэри заметил на лице Оливо выражение досады.

— А вам не приходит в голову, что я давно пришел к тому же выводу? Как вы думаете, над чем я бился первые шесть тысяч лет? В перерывах между вспышками гражданской войны с роботами-староверами я изо всех сил искал способ выкорчевать хаос! Но было слишком поздно. Искусно спроектированный вирус внедрялся в человеческие хромосомы, размножался и распространялся в сотнях жизненно важных мест. Даже если бы я знал их все, стоило раскопать хоть один генетический участок, в котором скрывался хаос, как началась бы новая смертельная эпидемия. Умерли бы триллионы людей!… А потом я понял, что хаос можно победить лишь в том случае, если мы предотвратим условия, которые вызывают его вспышку. Если пробуждение болезни вызывается честолюбием и индивидуализмом, то наилучшим лекарством от нее будет консерватизм. Галактическая Империя, которая обеспечит навеки неизменному обществу мир, покой и безмятежность.

Хорис Антик кивнул. Как всякий «Серый», он стремился к порядку, чтил классификацию и желал, чтобы все было разложено по полочкам.

— Значит, лекарства нет… А как обстоит дело с естественным иммунитетом? Кажется, кто-то упоминал об этом.

— Трагедия состоит в том, что эта болезнь сильнее всего поражала людей незаурядных. Однако некоторые люди, обладавшие развитым интеллектом, не поддавались искушению разнузданного эготизма и солипсизма. Они могли быть индивидуалистами, но не отрицали прав других. Увы, этот иммунитет распространяется слишком медленно. Если бы у нас была в запасе еще пара тысяч лет…

Гэри перебил Оливо и задал животрепещущий вопрос:

— Значит, и Мейсерд, и Морс Планш обладают таким иммунитетом?

— Бирон Мейсерд защищен от хаоса принадлежностью к классу аристократов. А что касается Планша, тут ты прав, Гэри. Его разум обладает пугающим свойством. Он почти недоступен моему ментальному влиянию. Планш участвовал в трех разных хаотических ренессансах и при этом полностью сохранил пыл, ловкость, гибкость и умение поставить себя на место другого.

— Керс Кантун называл его «нормальным».

— Гм-м… — Дэниел потер подбородок. — У Керса было несколько оригинальных идей. Он считал, что сегодняшнее человечество — не то же самое, которое изобрело нас. Керс думал, что настоящие нормальные люди не склонны к хаосу и не поддаются ментальному влиянию.

Хорис Антик сделал шаг вперед. Его обычная нервная дрожь сменилась решимостью.

— У вас сохранились записи о поисках лекарства? За последние тысячи лет медицина достигла значительного прогресса. Миллионы квалифицированных врачей могли выдвинуть идеи, которых не хватало вам.

Гэри громко вздохнул.

— Хорис, зачем вам это? Вы же знаете, что как только мы достигнем Трентора, ваши воспоминания либо сотрут, либо закрасят. Вы никогда не казались мне человеком, который проявляет любопытство ради любопытства.

— Я любопытен куда больше, чем вы можете себе представить, Селдон! — В голосе Антика звучала горечь.

Гэри кивнул.

— Тут я с вами согласен. Это пришло мне в голову только вчера вечером, когда я вспомнил обстоятельства нашей первой встречи и посмотрел на них другими глазами.

Тут к «Серому» вернулась его обычная нервозность. Он проглотил еще одну голубую таблетку.

— Я не знаю, о чем вы говорите. Простите, я и так злоупотребил вашим временем. Нужно сделать кое-какие приготовления. Пойду помогу Гаалю Дорнику…

— Нет, — оборвал его Гэри. — Пора сказать правду, Хорис. — Он повернулся к Дэниелу. — Ты никогда не пытался сканировать мозг нашего юного друга-бюрократа?

Хорис громко ахнул при одной мысли о ментальной проверке. Дэниел ответил:

— Гэри, Второй Закон требует от меня вежливости. Я вторгаюсь в человеческий разум только тогда, когда этого требуют Первый или Нулевой Законы.

— Значит, до сих пор ты Хориса не сканировал… Ну что ж, тогда позволь мне снять это ограничение. Попробуй. Бьюсь об заклад, это будет трудно.

— Нет… пожалуйста… — Антик вытянул руки перед собой, словно пытался оттолкнуть хищные ментальные «пальцы» Дэниела.

— Ты прав, Гэри. Это чрезвычайно трудно, но Хорис не то же самое, что Морс Планш. Он достигает этого комбинацией лекарств и умственной дисциплиной, избегая определенных мыслей и осуществляя тщательный самоконтроль.

— Оставьте меня! — крикнул «Серый», отчаянно пытаясь спастись бегством.

Но тут коротышку слегка парализовало, и он мешком осел на ближайшую кучу щебня. Естественно, Дэниел не мог позволить ему упасть и разбиться.

— Отдайте мне ваш записывающий прибор, — сказал Гэри, протягивая руку.

Бюрократа снова затрясло, но в конце концов он сдался и полез в карман пальто за маленьким сканером. Не приходилось сомневаться: Хорис владел одним из лучших образцов, доступных имперским чиновникам.

— Вы не собирались ложиться в санаторий, верно? Все считали вас скромным, безобидным человеком и забыли об осторожности. На Тренторе вы оказались бы в своей стихии, нашли бы тысячи способов передать информацию… с ловкостью «Серого», который знает там все входы-выходы. Запертые двери таинственно открылись бы — и ищи ветра в поле!

Хорис увял, видя, что отпираться бесполезно. Когда «Серый» заговорил, его голос звучал совсем по-другому. В этом голосе чувствовались горечь поражения, сила и унылая гордость.

— Я отправил промежуточный отчет еще на Пенджии. Эту часть информации вам скрыть уже не удастся.

Гэри кивнул.

— Вы были тем самым тайным информатором, который сообщил Морсу Планшу наши координаты и хотел прибытия ктлинцев. Зачем? Ведь вы ненавидите хаос не меньше моего. Керс Кантун знал это, да и я тоже.

Хорис испустил вздох.

— Это был эксперимент. Одной рекогносцировки нам было недостаточно. Мы хотели вызвать кризис. Столкновение сил хаоса с вашими тиктаками. Опыт оказался успешным. Вы болтали, спорили и пытались доказать свою правоту другим. От меня почти ничего не требовалось. Достаточно было время от времени вставить слово.

— Вы хорошо поработали, — сказал Гэри. А Дэниел добавил:

— Это и есть ваша умственная дисциплина. Даже без ваших лекарств я ничего не заметил бы, если бы вы не привлекли все мое внимание.

Антик только фыркнул в ответ.

— Мы привыкли к тому, что надутые аристократы смотрят на нас сверху вниз, а самоуверенные меритократы не замечают в упор. Даже эксцентрики и граждане относятся к нам как к пустому месту. Мы давно научились не обращать на это внимания и даже нарочно создаем такое впечатление! — Хорис стиснул кулак. — Но скажите мне, кто на самом деле руководит Галактической Империей? Даже вы, Селдон, со своим математическим предвидением, и вы, робот, который создал Тренторианский режим, сильны в теории, но ничего не смыслите в практике! Кого вызывают во время вспышек сверхновых, сжигающих половину континента или целый провинциальный мир? Кто постоянно следит за работой навигационных буев? Кто занимается вакцинацией детей, заботится о том, чтобы всюду было электричество, и заставляет фермеров обращаться с почвой так, чтобы их внукам было что вспахивать? Кто следит за уровнем смертности, чтобы команды медиков успели попасть на какой-нибудь затерянный мир еще до того, как его жители поймут, что попали в космическое течение, загрязняющее их стратосферу бором? Кто присматривает за тем, чтобы беспечные аристократы и павлины-меритократы ничего не разрушили, устраивая один эгоистический заговор за другим? Гэри согласился с этим.

— Мы знаем, что Орден «Серых» делает важное и достойное дело. Я правильно понимаю, что именно вы заронили в Джени Кьюсет такое стремление и посоветовали ей попытать счастья в день экзаменов?

Хорис насмешливо хихикнул.

— А как вы думаете, кто устроил ее на лифт Орион? Мы помогали некоторым из сосланных на Терминус. Спасли несколько человек от ненавистной тюрьмы, в которую их заключили без всякой вины!

— И при этом вы продолжаете утверждать, что понимаете План Селдона?

Снова фырканье.

— В учебных заведениях «Серых» раз за разом преподают один и тот же урок — то, чему давно учили вы сами под видом руэллианизма. — Антик ткнул пальцем в Дэниела. — «Цель НЕ оправдывает средства»! Как бы там ни было, великие нововведения — дело аристократов и меритократов. Мы, «Серые», не можем себе этого позволить. Но если нарушаются права человека, кто-то должен принимать меры! — Он круто повернулся к Гэри Селдону. — Будь проклято ваше высокомерие! Вы публикуете научные труды по психоистории десятки лет, затем внезапно умолкаете и создаете тайную секту, чтобы править Галактикой! Неужели вы всерьез рассчитывали, что никто на двадцати пяти миллионах миров не следил за вами все эти годы? Что некоторые дотошные бюрократы не увидят в вашем открытии средство, с помощью которого можно не только исследовать системы управления, но и управлять? О, я знаю лишь нескольких человек, но мы следили за психоисторией больше десяти лет. Доктор Селдон, мы относимся к вам с тем же уважением, что и все остальные. Но ваш План приводит в недоумение и вызывает множество вопросов. Порождает сомнения, о которых мы не могли заявить открыто.

Гэри хорошо понимал Антика. Простому бюрократу ничего не стоило получить как минимум нахлобучку. Линь Чен и Комитет Общественного Спасения могли арестовать любого клерка, который слишком много знал. Кроме того, ходили слухи, что многие враги Гэри Селдона страдают необъяснимыми провалами памяти.

— Так задайте эти вопросы сейчас, Хорис. Я у вас в долгу. Коротышка сделал глубокий вдох, словно хотел сказать многое.

Но вырвалось у него только одно слово:

— Почему? — Он вздохнул снова. — Почему Галактическая Империя должна рухнуть? Это нечестно! Да, многое устарело. Кое-что развалилось на куски. Но уравнения… ваши уравнения не показывают ничего такого, с чем нельзя было бы справиться, если работать в поте лица. Если ухудшаются технические навыки, дайте нам возможность составлять учебные планы! Мобилизуйте миллиарды юных талантов! Перестаньте выделять на технические школы жалкие медяки!

— Это мы уже пробовали, — начал Гэри. — На планете, которая называлась Мэддер Лосе…

Но Хорис не дал ему закончить. Он торопливо заговорил, обращаясь главным образом к Дэниелу:

— Даже взрывами хаоса можно управлять! Конечно, они ухудшают дело. Но службы санации тоже совершенствуются с каждым годом. До сих пор они не потеряли ни одного пациента. Неужели вы действительно хотите покончить с Империей, поддерживавшей мир двенадцать тысяч лет, только для того, чтобы отвлечь человечество еще на несколько веков? Почему не поддерживать ее до тех пор, пока не будет готово ваше новое решение? Или население Галактики непременно нужно довести до положения скотов, чтобы потом они безропотно приняли все, что вы захотите им предложить?

Гэри было трудно переключиться. До сих пор он относился к Хорису свысока, но теперь увидел «Серого» в новом свете. Перед ним стоял не поразительно удачливый тайный агент, а прирожденный психоисторик, каким был Юго Амариль в начале их долгой совместной работы. Юго, который понимал больше, чем ему позволяли.

— Вы действительно думаете, что имперские службы еще в состоянии справляться с такими кризисами, как ктлинский? — Гэри покачал головой. — Это чертовски рискованное дело. Если хотя бы один рассадник чумы вырвется на свободу, он заразит всю Галактику…

— Если! Вы говорите о людях, Селдон! Почти двенадцати квадриллионах людей. Неужели все они должны погрузиться в темные века только потому, что вы не доверяете нашему умению делать свое дело? Кроме того, почему вы уверены, что ни один из этих новых ренессансов не осуществит тот фантастический «прорыв», о котором они мечтают? Не достигнет мифического другого берега, где разум и зрелость одолеют хаос? Ладно, не о том речь… Если мы удержим их в карантине, Галактика будет в относительной безопасности. А тем временем можно будет продолжать эксперимент. Постепенно, планета за планетой, по очереди!

Гэри смотрел на Хориса Антика, изумленный храбростью этого человека. «Я бы никогда не рискнул на такое. Его ненависть к хаосу явно сильнее моей. Но Империю он любит еще больше».

Селдон снова покачал головой и ответил:

— Дэниела заставили отказаться от поддержки Империи не столько хаотические миры, сколько…

— Сколько вы сами, Хорис.

На лице Антика застыло такое изумление, что Гэри потерял дар речи. Селдон посмотрел на Дэниела, прося взглядом объяснений. И тот дал их, говоря тоном давно покойной Руэллис:

— Не забывайте, мой юный друг, что это я создал ваш Орден «Серых». Я знаю его возможности. Я знаю, сколько миллионов человек в серых мундирах приносят себя в жертву, получая вместо благодарности лишь презрение. При наличии желания и с небольшой помощью психоистории вы могли бы спасти от распада старую Империю, пока не будет готова моя Галаксия. Но тут-то и зарыта собака… Видите ли, я тоже помню вашего предка по имени Антиок. Он жил в ту эпоху, когда человечество столкнулось с чуждой расой, которую пощадили культиваторы. Собрались роботы со всей Вселенной и начали обсуждать это дело. Чуждых созданий было несколько тысяч, а человечество уже насчитывало пять квадриллионов. Мы целый год спорили о том, какую опасность представляют собой эти существа. Население всех провинций и секторов горело желанием помочь негуманоидам встать на ноги. Лились речи о необходимости разнообразия и нового подхода. Некоторых роботов тревожила возможность возникновения новой вспышки хаоса. Другие шли дальше и утверждали, что чужаки могут представить угрозу для человечества, если им позволят пару тысяч лет беспрепятственно распространяться в Галактике. А некоторые — вроде робота, которого вы знаете под именем Р. Горнона, — проповедовали, что негуманоиды также заслуживают защиты согласно расширенной версии Нулевого Закона. Но дело обернулось так, что мнение роботов вообще не понадобилось. До нашего тайного совещания дошел слух, что чужаки бежали! Они захватили звездолеты, которые оказались в их распоряжении благодаря целой серии таинственных совпадений. Улик у следователей было больше чем достаточно, но им было велено оставить в покое человека, который действительно отвечал за все это. Ваш предок, скромный бюрократ, хорошо знал, за какую ниточку нужно дернуть, чтобы справедливость восторжествовала, но при этом ловко притворялся невинной овечкой.

Этот рассказ отличался от той версии, которую Гэри слышал на борту корабля. И все же по спине Селдона побежали мурашки. Все подтверждалось!

Он кивнул.

— Хорис, само ваше присутствие здесь говорит о том, что желание спасти Империю не исчезло. Вы еще не забыли, что я был премьер-министром? Я знаю, что имеющиеся на Тренторе базы данных безграничны. Ничто не может исчезнуть из них бесследно. Каждый, у кого хватит смекалки, может победить амнезию и найти все нужное о человеческом прошлом… а теперь и о будущем. Вы, Хорис, живое подтверждение этого.

— Я? Вы имеете в виду бюрократию? Нас, безликих чиновников, тунеядцев, унылых конторщиков и канцелярских крыс? Вы хотите сказать, что Империя падет из-за нас?

Гэри кивнул.

— Раньше я никогда не задумывался над этим. Но я не единственный, кто хочет перевернуть все вверх тормашками. — Он посмотрел на Дэниела. — Речь идет о воле человечества, верно? О том дне, который наступит лет через пятьсот, когда свой выбор сделает «человек, который никогда не ошибается». В этот день галактической бюрократии придет конец. Никаких кабинетов и пыльных папок, в которые будут совать нос любопытные типы вроде Хориса и его друзей. Никаких установленных протоколом процедур, которые свидетельствовали бы, что каждое решение принято по зрелом размышлении. Падение Трентора на самом деле не имеет отношения к хаосу, правда, Дэниел? Оно имеет отношение к убийству твоего собственного чудесного изобретения, Ордена «Серых». Это единственный способ, которым можно убить бюрократию, уничтожить картотеки, компьютерную память, людей…

На этот раз Р. Дэниел Оливо ничего не ответил. Этого и не требовалось. Если какой-нибудь человек сомневался в том, что бессмертный робот может испытывать боль, стоило ему заглянуть в это лицо Прометея, как все его сомнения тут же исчезли бы.

— Значит, мы обречены сражаться с тьмой… безрезультатно. Умирать за письменными столами, так и не зная, что все тщетно.

Гэри положил руку на плечо маленького «Серого».

— Вам нужно как можно скорее все забыть. Возвращайтесь к своим папкам и отчетам о почвах. Знания, которые вы так искренне хотели добыть, проявив при этом настойчивость и смелость, причиняют только боль. Бросьте, Хорис…

Антик посмотрел на Гэри с отчаянием.

— Вы не будете ждать до Трентора?

Гэри покосился на Дэниела, взглядом умоляя его отложить экзекуцию и дать Хорису возможность хотя бы поговорить с ними по дороге домой. Но робот решительно покачал головой. Антик оказался слишком хитрым и мог в любую минуту выкинуть новый фокус.

Почувствовав это, «Серый» встал, гордо выпрямился, но заикаться не перестал.

— Э-это будет больно?

Дэниел заглянул ему в глаза и заверил:

— Ни капельки. Честно говоря… все уже позади.

Глава 10

С помощью двух симов, Жанны и Вольтера, Лодовик и Дорс наконец сумели обнаружить все сюрпризы, которые группа Зормы установила на их корабле. Когда двигатели заработали, Лодовик испустил ликующий клич и важно прошелся по рубке, как это сделал бы на его месте гордый собой мужчина. Дорс чувствовала, что эмоции пронизывают и ее собственные симуляционные системы. Несмотря на сжигавшее ее нетерпение, было очень приятно работать бок о бок с Тремой, делиться с ним мнениями, принимать совместные решения и проверять их на практике. Она с удовольствием смотрела на довольного победой Лодовика. Именно так вел себя и Гэри, когда ему удавалось создать удачную психоисторическую модель.

— Мне очень жаль прерывать это торжество, — сказала Жанна д’Арк, мальчишески стройная фигура которой появилась на экране центрального голопроектора.

На заднем плане Дорс заметила мужчину в архаичном дублете и коротких штанах. На голове Вольтера были наушники, и он внимательно вслушивался в слабые звуки, доносившиеся откуда-то издалека.

— Ты просила нас следить за всеми сообщениями, идущими с Земли. Вольтер только что перехватил послание, в котором используются коды, характерные для Второй Академии. Похоже, Ванда Селдон сообщает своим товарищам на Тренторе, что она сумела найти своего дедушку. Его похищение закончилось неудачей. Через несколько часов они покинут Землю и доставят Гэри прямо домой.

Дорс посмотрела на Лодовика, который испустил протяжный вздох.

— Ну что ж, вот и все. Теперь можно не торопиться. Все равно толку от нас было бы немного. Честно говоря, я рад, что там обошлись без нашего участия. Селдон в безопасности, а нам не придется сталкиваться с Дэниелом.

И то и другое заставило Дорс почувствовать неимоверное облегчение, к которому, однако, примешивалось немного вполне естественного разочарования.

— Я тоже так думаю. Мы всего-навсего пара хорошо одетых тиктаков.

Лодовик тихонько засмеялся.

— Не только. По крайней мере, ты, Дорс. Ты особенная. Нам надо будет обсудить этот вопрос во всех деталях.

Она кивнула. Предложение было заманчивым. Им действительно было о чем поговорить. И все же Дорс знала, что для нее в данную минуту является самым главным. — Знаешь, мне надо быть на Тренторе.

— Понимаю. У тебя есть обязательства. Мешать не стану. Но мы могли бы встретиться, когда все будет решено.

На этот раз улыбнулась она.

— Договорились. Где тебя высадить?

— Я полечу с тобой до самой Демархии. Мне нужно там на кое-что взглянуть. — Затем он понизил голос. — Поосторожнее на Тренторе, ладно?

Дорс покачала головой.

— Сомневаюсь, что кто-то захочет причинить мне вред. Кроме того, я могу за себя постоять.

— Я боюсь не того, что тебе могут причинить вред. Ты чрезвычайно чувствительна, Дорс. В тебе больше человеческого, чем в любом другом роботе. Ты очень привязана к Гэри. Будь готова к тому, что в конце тебе придется нелегко. Если ты захочешь с кем-нибудь поговорить…

Добавить было нечего. Она молча взялась за управление и заставила корабль сделать первый из множества долгих гиперпространственных прыжков, которые приближали их к центру Галактики. К месту, куда вели все дороги. К месту, где Дорс предстояло исполнить последний долг, после чего она будет свободна.

«Гэри, мне обещали, что я смогу побыть с тобой перед твоей смертью». Дорс Венабили была намерена сдержать клятву, чего бы это ей ни стоило.

Глава 11

Гэри провожал свой последний закат на Земле, наблюдая за тем, как гамма-лучи вызывают зарево над Старым Чикаго. Ионные облака пылали и трещали как северное сияние, но здесь источником энергии было не далекое солнце, а сама земля. Селдон готов был поклясться, что сверкающие облака имеют такой же правильный узор, как умные псевдолишайники в Императорских Садах… в тот день, когда Хорис Антик прислал ему свою работу, полную искушающих намеков. Но в следующую секунду облака, похожие на организованные структуры, исчезли с пылающего горизонта. Теперь сияние напоминало ему Шуфинские леса, где не было никакого порядка и царил хаос.

Все было готово к старту. Вскоре Гэри предстояло подняться на борт корабля Ванды и вернуться на Трентор, к прежней жизни. Жизни человека, ненавидимого мужчинами и женщинами, которых он ссылал на Терминус, внушающего страх нынешним правителям Империи и чтимого небольшим кружком телепатов и математиков, уверенных в том, что они знают будущий ход истории.

Дэниелу предстояло остаться и уладить дела с обитателями Земли. Нужно было кое-что предпринять. Законсервировать треснувший саркофаг, чтобы больше никому не пришло в голову воспользоваться брешью в пространственно-временном континууме.

Стоя на вершине кургана из щебня, Гэри слышал голос Хориса Антика. Тот что-то возбужденно бормотал, упаковывая свою коллекцию образцов почвы, собранных во время посещения некоего странного мира. На этом материале можно было написать одну-две научные статьи, которые помогли бы ему сделать карьеру… впрочем, ничто не добавит престижа тому, кто связан с грязью.

Как бы там ни было, а малый казался счастливым. Дэниел хорошо сделал свое дело.

Чувствуя дрожь в ногах, Гэри снова опустился в подвесное кресло, принесенное Вандой. Теперь, когда омолаживающее действие лечения Сибил и Влимта закончилось, он все больше нуждался в поддержке. Скоро он снова станет хилым старым калекой.

«Я умираю».

Он сел, откинулся на спинку кресла и уставился в зенит, где радиационное зарево Земли было окружено россыпью звезд. Созвездиями, которые его предки знали как свои пять пальцев. Однако их узоры наверняка изменились за двадцать тысяч лет, и Гэри невольно подумал, как выглядело бы небо там, куда хотел его отправить Р. Горнон Влимт: в Галактике, ставшей старше на пятьсот лет. Пятьсот лет скорби.

За спиной Селдона захрустела щебенка. Шаги были слишком уверенными для человека. После долгой паузы Дэниел Оливо спросил:

— Что ты там видишь, дружище? Гэри ощутил комок в горле.

— Будущее.

— Да? И какое оно? Гэри хмыкнул.

— Удобное кресло… чудесная панорама… и, конечно, мои уравнения. О да, Дэниел, кое-что отсюда видно.

— Ты не разочарован? Из-за того, что лишился путешествия в будущее?

— Не слишком. Оно могло оказаться интересным. Но у тебя были причины предотвратить его, и я понимаю их. Наверно, я все-таки сунул бы свой нос куда не следует. — Гэри засмеялся. — Кроме того, тебе понадобится человек, который никогда не делает ошибок, а это не по моей части!

— Ты ни о чем не жалеешь?

— Только об одном. Я увидел ее только что. — Гэри указал на место чуть левее зенита, но имел в виду не какое-то созвездие, а россыпь психоисторических формул, которые плавали в его небе, более реальные, чем настоящие звезды.

— Пожалуйста, скажи мне, — попросил Дэниел. — Объясни, что ты там видишь.

Гэри понимал, что его бессмертный друг, способный воспринимать спектр от рентгеновских лучей до радиочастот, в этот момент завидует ему. Это доставляло Селдону странное удовольствие.

— Я вижу свою Академию, только что основанную на Терминусе, начинающую тернистый путь к приключениям и славе. По крайней мере в ближайшие два века вероятность этого очень велика. Психосоциальная инерция столь громадна, что я явственно вижу актеров, играющих роли в этой драме. Энциклопедисты, политики, торговцы и шарлатаны будут жить очень опасной жизнью. Однако они испытают удовлетворение от того, что были участниками чего-то великого. Строили общество, которому предстоит успех.

Гэри поднял другую руку и указал на мерцающую ионизированную атмосферу Земли.

— Ага! Ты видишь это? Превращения! Они происходят все время, хотя большинство уничтожает друг друга. Но мы создали Академию прочной и с радостью приспосабливающейся к любым изменениям и отклонениям. И все же, хотя с этим Планом связано столько надежд, дерзнем ли мы сохранить положение, при котором судьба человечества будет зависеть от реакций нескольких миллионов наших потомков? Можем ли рассчитывать на то, что они будут такими смелыми и решительными, как свидетельствуют уравнения?

Гэри покачал головой.

— Нет, не можем. Дэниел, ты убедил меня в этом давным-давно. Отклонения от Плана нужно корректировать! Реализацией Плана придется управлять. Для этого понадобится крепкая рука. Вторая Академия, использующая математику, чтобы отслеживать каждую деформацию, каждое отклонение, а затем надавливающая здесь и там, в нужном месте, чтобы Первая Академия не сходила со своего пути.

Он вздохнул.

— Меня было легко убедить. В конце концов, Вторая Академия — это часть меня самого. Форма бессмертия. Способ, с помощью которого я смогу совать нос не в свое дело и надоедать всем после того, как мое физическое тело сожрут черви и оно превратится в почву, которой так восхищается Хорис. Идея Второй Академии принадлежала Юго Амарилю. Или это ты вдохновил его? Не важно. В любом случае мне хватило суетности и тщеславия, чтобы согласиться. Но потом ты потребовал большего, Дэниел… Не подведет ли математика? Ты начал бояться, что мои наследники окажутся недостаточно сильны. Обществу, которым будут управлять тайно, потребуется нечто более могущественное, чем уравнения. Сверхъестественная сила, которая позволит им сметать королей, мэров и ученых за возмутительные мысли и возвращать их на путь истинный. И ты не случайно выступил со своим предложением только Тогда, когда такое средство появилось!

Гэри махнул рукой в сторону горизонта, на фоне которого ровно мерцал Старый Чикаго.

— Дэниел, вот твой подарок Плану Селдона. Менталики! После этого нам пришлось полностью переделать проект. К счастью, мутация появилась только там, где ты хотел. Кое-кто из телепатов поможет тебе распространять твой великий универсальный мозг, в то время как другие скрестятся с моими Пятьюдесятью математиками и создадут новую расу, способную вести вычисления и одновременно заниматься магией.

Затем на вершине кургана воцарилось молчание. Наконец Дэниел промолвил:

— Дружище, ты видишь там не только это. Гэри кивнул.

— О да, я вижу все исправления, которые нам придется сделать в уравнениях, чтобы они правильно описывали поведение новой аристократии, которая появится в следующие несколько веков, получит власть, расширит свое влияние, рассчитывая больше на свою ментальную силу, чем на математику. Если эти люди останутся у власти и будут продолжать выполнять свои обязанности, обусловленные положением, в конце концов они станут правящим классом. Правящей расой. Такой, по сравнению с которой любой первосвященник или королевский род будут казаться любителями.

Гэри поднял глаза на Дэниела.

— Но какой выбор останется нам? В конце концов Академию перестанут отвлекать временные кризисы, галактические соперники и необходимость экспансии. В свое время цивилизация, которую мы закладываем на Терминусе, тоже станет слишком уверенной в себе… и неизбежно столкнется с хаосом. В этой точке наши предсказания станут весьма приблизительными. Психоисторические уравнения показывают, что шансы Академии на успех снизятся примерно до семидесяти процентов.

— Этого мало, Гэри. Очень мало.

— Ты сам настаивал на этом, Дэниел. Академия будет такой сильной, динамичной и бодрой, что другим человеческим цивилизациям останется только завидовать ей. Если какой-нибудь культуре и суждено победить хаос, пережить эпидемии солипсизма и прорваться на другую сторону, то именно ей. И все же, если она потерпит неудачу…

— В том-то и дело, Гэри.

— Верно. Один шанс из четырех за то, что человечество уничтожит себя. Дэниел, я понимаю, почему ты ищешь чего-то лучшего. Ты вынужден делать все, что в твоих силах, чтобы повысить вероятность выигрыша. Во-первых, ты потребовал создания тайного общества менталиков, чтобы помочь руководить Первой Академией. Но это позволило увеличить шансы лишь на несколько процентов. Хуже того, оно поставило перед нами новые проблемы. Например, неприязнь простого народа к новой аристократии телепатов. И возможность появления менталиков-мерзавцев.

Гэри поднял обе руки.

— Так что же? Выбора нет? Либо смертельная битва с хаосом, либо постоянный правящий класс мутантов. Неудивительно, что ты в конце концов решил создать третий вариант! Неудивительно, что так упорно работал над Гайей, которая могла бы заменить План Селдона.

Когда Дэниел ответил, в его голосе звучали глубокое уважение и сочувствие.

— Гэри, твоя работа все еще имеет огромное значение. Следующие несколько веков человечество нужно будет чем-то занять.

— Занять? Ты хочешь сказать «отвлечь», не правда ли? Члены моей Академии будут считать себя дерзкими исследователями, держащими в руках судьбу человечества, собственными усилиями и с помощью законов истории завоевывающими лучшее будущее. А затем появишься ты и представишь им свой проект. Уже одобренный тем парнем, который «знает все».

— Человеком, который всегда прав, — поправил Дэниел. Гэри махнул рукой.

— Без разницы. Дэниел вздохнул.

— Я понимаю твои опасения, Гэри. Но подумай о долгосрочной перспективе. А вдруг в других Галактиках есть существа, подобные мемам, с которыми мы столкнулись на Тренторе? А вдруг они окажутся более могущественными? А вдруг они уже ассимилировали все жизненные формы в своей Галактике и сейчас движутся нам навстречу? Эта внешняя сила станет страшной угрозой человечеству. Мы будем уверены, что вы выживете, только тогда, когда все люди станут единым, могучим и спаянным суперорганизмом — Галаксией!

Гэри захлопал глазами.

— Надуманный сценарий. Или как минимум очень отдаленная перспектива.

— Возможно. Но могу ли я отвергнуть такую возможность? Я подчиняюсь Нулевому Закону и обещанию, данному Элайджу Бейли, защищать вас всех, чего бы это мне ни стоило! Любой ценой! — Р. Дэниел Оливо сделал шаг вперед и поднял руку к небу. — Гэри, вспомни еще и о том, что каждая человеческая душа окажется в контакте со всеми остальными! Новые знания будут мгновенно становиться всеобщим достоянием. Каждая птица, животное, насекомое объединятся в одну огромную единую сеть. Наступят блаженство и взаимопонимание, о которых мечтали древние мудрецы. И на это уйдет вдвое меньше времени, чем потребуется твоей Академии, чтобы вступить в последнюю битву с хаосом!

— Да, это впечатляет, — согласился Гэри. — И все же мой разум и моя душа остаются с Терминусом, на другом конце Галактики. Маленьким мирком, очень похожим на этот… на бедную израненную Землю. Говори что хочешь, Дэниел, но все шансы на их стороне. Сходятся все факторы. Вероятность очень высока…

— Семидесяти процентов недостаточно.

— Неужели ты не дашь им хотя бы попробовать?

— Гэри, даже если они и прорвутся на эту мифическую другую сторону, ты не знаешь, какого вида общество они построят потом! Ты сам признаешь, что в этой точке социоуравнения начинают трещать по всем швам. Ладно, допустим, что твоя Академия сможет победить хаос и достигнет великой новой мудрости, но что потом? Как быть со следующим кризисом? О дальнейшем психоистория молчит. Мы с тобой оба слепы. Мы не имеем представления о том, что будет дальше. И возможности помочь или защитить их.

Гэри кивнул.

— Эта неопределенность… эта невозможность предсказать… была ужасом всей моей жизни. Именно с ней я и воевал и именно поэтому всегда тянулся к тебе, Дэниел. И только сейчас, когда мой конец недалек, я увидел в ней странную красоту… Человечество похоже на чудовищно искалеченного ребенка, который вынужден всю жизнь оставаться в теплой, уютной и безопасной детской. Дэниел, ты можешь расходиться с кельвинистами во многом. Но и ты и они предлагают лечить нашу коллективную травму с помощью амнезии, тусклого забвения, которое может исчезнуть в любой момент, как только вы, наши защитники, решите раздвинуть шторы и распахнуть дверь. Однако вы никогда этого не сделаете. Если бы не хаос, такое обращение с нами было бы чудовищным преступлением. Но даже с учетом хаоса всему должен быть предел! Должен настать момент, когда ребенка спускают с привязи и позволяют самому делать выбор! Смотреть в лицо будущему! — Гэри улыбнулся. — Мы можем только надеяться, что наши наследники будут лучше нас. Нельзя требовать, чтобы они были совершенством. Потомкам придется самостоятельно решать встающие перед ними проблемы. По очереди.

Дэниел какое-то время смотрел на друга, а потом отвел взгляд.

— Ты можешь в конце жизни прийти к такому выводу, но я запрограммирован более жестко. Я не имею права ставить под угрозу существование человечества.

— Понимаю. Но подумай сам, Дэниел. Если бы Элайдж Бейли сейчас оказался здесь, ты не думаешь, что он захотел бы воспользоваться возможностью?

Робот не ответил. Снова наступило молчание, и это вполне устраивало Гэри. Он любовался уравнениями на фоне звезд и продолжал чего-то ждать.

Того, что он мельком видел раньше.

Внезапно несколько плававших в воздухе факторов перешли на новую орбиту и соединились в узор, который существовал только в его мозгу. Такой формулы не было ни в одной версии Главного Радианта. Возможно, она была галлюцинацией старого человека. Или суммой всего нового, чему он научился во время своего последнего приключения.

Как бы то ни было, она заставила Селдона улыбнуться.

«Ах, это снова ты? Ты настоящая? Или всего-навсего воплощение жадной мечты?"

Все возвращается к своему началу.

Гэри посмотрел на Дэниела, не сомневаясь в том, что это самая благородная личность, которую он когда-либо знал. После двадцати тысяч лет, отданных борьбе за благо человечества, робот оставался несломленным, целеустремленным и решительно ведущим своих хозяев к пункту назначения, где все живут хорошо, мирно и счастливо. «Конечно, он сдержит свое обещание. Я непременно увижу свою любимую жену. В последний раз».

Гэри, женатый на женщине-роботе, испытывал симпатию к Зорме и Клодии, которые стремились к более тесному союзу между двумя расами. Возможно, через много веков их подход объединился бы с другими и дал обильные всходы. Но сейчас их планы и надежды были неактуальны. Сейчас реальные шансы на успех имели только два варианта. С одной стороны, Галаксия Дэниела… а с другой — мерцающая фигура, которая плыла в небе над головой Гэри.

— Наши дети могут удивить нас, Дэниел, — сказал он, прерывая долгое молчание.

Немного подумав, друг-робот повторил:

— Дети… Ты имеешь в виду потомков тех, кто сослан на Терминус?

Гэри кивнул.

— Через пять веков плюс-минус несколько лет начиная с сегодняшнего дня они уже будут другими людьми — дотошными, привередливыми, гордыми как своей цивилизацией, так и своей индивидуальностью. Ты сможешь одурачить большинство роботов своим «человеком, который всегда прав», но я сомневаюсь, что многие члены Академии смирятся с этим.

— Знаю, — откликнулся Дэниел, в голосе которого звучала боль. — Близорукие будут сопротивляться объединению в Гайю. Возникнет паника, возможно, даже насилие. Но на конечном итоге это не отразится.

Гэри улыбнулся в ответ.

— Дэниел, кажется, ты не совсем понимаешь. Тебе следует бояться не сопротивления. Наоборот, величайшей угрозой твоему плану станет некий странный способ его принятия.

— Что ты имеешь в виду?

— Вот что. Почему ты так уверен, что все и вся ассимилирует именно твоя Гайя? Возможно, культура этой будущей Академии будет такой сильной, такой разнообразной и открытой, что они просто впитают твое нововведение, дадут Гайе права гражданства, а затем двинутся к еще более великим свершениям.

Дэниел уставился на Гэри.

— Я… не могу себе такого представить.

— По этому закону развивалась жизнь с тех пор, как выбралась из воды на сушу. Простое становится частью сложного. При всей их силе и мощи Гайя — и Галаксия — простые существа. Возможно, их красота и сила станут частью чего-то большего. Более разнообразного и величественного, чем ты можешь себе представить.

— Я не могу охватить этого. Это слишком рискованно. Где гарантия, что…

Гэри засмеялся.

— Ох, мой дорогой друг! Мы оба всегда были помешаны на предсказуемости. Но все же тебе следовало понять, что Вселенная — не наша собственность и что командовать ею мы не имеем права.

Телесная слабость не помешала Гэри выпрямиться в подвесном кресле.

— Вот что я скажу тебе, Дэниел… Давай заключим пари.

— Пари? Гэри кивнул.

— Если ты по-прежнему стоишь на своем и считаешь, что Гайя ассимилирует все и в конце концов станет огромной единой Галаксией, скажи мне вот что: сохранится ли потребность в книгах?

— Конечно, нет. По определению все члены коллектива будут почти одновременно знать все то, что знают другие. Книги в любой форме являются средством обмена информацией между отдельными разумами.

— Ага… И эта ассимиляция должна будет закончиться через шестьсот лет? В крайнем случае — через семьсот?

— Допустим.

— С другой стороны, предположим, что прав я. Представь себе, что моя Академия сильнее, мудрее и прочнее, чем твоя, Ванды и всех твоих роботов. Возможно, она разобьет тебя, Дэниел. Они могут решить отвергнуть внешнее влияние со стороны роботов, людей-менталиков и даже премудрого космического разума. А может, они примут Галаксию как чудесный дар, встроят ее в свою культуру и двинутся дальше. При этом людское разнообразие и индивидуализм сохранятся в той или иной форме. И тогда сохранится потребность в книгах! Возможно, даже в «Галактической Энциклопедии».

— Но я думал, что «Энциклопедия» была только военной хитростью, чтобы основать Академию именно на Терминусе.

Гэри помахал рукой.

— Ничего подобного! Энциклопедии будут, хотя, возможно, не сразу. Но вопрос, который составляет предмет нашего пари, заключается вот в чем: будут ли существовать издания «Галактической Энциклопедии», выпушенные в свет через тысячу лет начиная с сегодняшнего дня?! Если твой план с Галаксией в ее простейшей форме окажется успешным, через тысячелетие не будет ни энциклопедий, ни книг вообще. Но если прав я, Дэниел, люди все еще будут создавать и публиковать своды знаний. Они смогут передавать с помощью ментальной энергии огромное количество мыслей и интимных переживаний — вроде того, как сейчас люди пользуются голопроекторами. Кто знает? И в то же время они будут сохранять индивидуальность и связываться друг с другом старомодными способами… Дэниел, если я прав, Энциклопедия будет процветать… вместе с нашими детьми… и моей первой любовью. Академией.

Гэри Селдон замолчал, погрузился в раздумья, и Р. Дэниел Оливо не стал ему мешать.

Скоро на осыпающийся холм из щебенки, оставшейся от прошлых человеческих цивилизаций, поднимется его внучка Ванда, заберет Гэри и полетит с ним на Трентор… где он, может быть, воссоединится с той, о которой так тосковал. Но в этот последний момент Селдон не мог отвести глаз от зрелища, раскинувшегося над его головой, — галактического ландшафта, на фоне которого пламенели его любимые уравнения. Он смотрел на испещренное радиацией небо и приветствовал хаос, своего давнего врага. «Наконец-то я узнал тебя, — думал он. — Ты тигр, который привык охотиться на нас. Ты — зимняя стужа. Ты — лютый голод… внезапное предательство… или болезнь, которая набрасывается без предупреждения и заставляет нас кричать: „Почему?“ Ты — все проблемы, которые встают перед человечеством и которые человечество решает, с каждым триумфом становясь немного сильней и мудрей. Ты — испытание нашей уверенности в себе… нашей стойкости и умения преодолевать себя. Я был прав, сражаясь с тобой… и все же без твоего сопротивления человечество было бы ничем и никогда не узнало бы вкуса победы».

Теперь Селдон понимал, что хаос был той почвой, из которой вышли его уравнения. Так же, как и сама жизнь. Возмущаться не имело смысла. Скоро его молекулы присоединятся к хаосу и примут участие в его вечном танце.

Но там, наверху, среди звезд, еще жила мечта всей его жизни.

«Мы узнаем. Мы поймем и преодолеем все преграды, которые держали нас в тюрьме.

И в свое время станем более великими, чем могли себе представить».

Уведомление

Среди «специалистов по Азимову», чьими мудрыми советами мы пользовались, были профессор Дональд Кингсбери, Джеймс Ганн, Джозеф Миллер, Дженнифер Брел, Атилла Торкош, Алехандро Риверо и Уэй-Хва Хуан. Ценные замечания сделали Стивен Джонс, Марк Розенфельдер, Стейнн Сигурдссон, Джой Крисп, Рубен Краснопольский, Г. Свенсон, Сиан Хуан, Фредди Хансен, Майкл Уэстовер, Кристиан Райхардт, Мелвин Леок, Дж. В. Пост, Бенджамен Фримен, Скотт Мартин, Роберт Харт, Анита Голд, Джозеф Кук, Альберто Монтейро, Р. Сейрс, Н. Кноуф, А. Файкин, Майкл Хохберг, Адам Блейк, Джимми Фанг и Дженни Айве. Сара Швейгер и Боб Швейгер были внимательными и добросовестными редакторами. Кроме того, я признателен Джанет Азимов, Джону Дугласу, Джону Вичинанзе и особенно Черил Брайхем, искусному корректору, позволившему избежать множества опечаток, руки которой заменяли мои в минуты кризисов и которая поддерживала во мне жизнь, когда я чувствовал себя беспомощным роботом.

Цитата, касающаяся «Евангелия Единообразия», приведенная в части 6, заимствована из книги Альфреда Норта Уайтхеда «Наука и современный мир» (1925).

Послесловие

Нелегко писать о Вселенной, которая придумана другим (в данном случае блестящим) писателем. Особенно если этого писателя, увы, больше нет на свете и с ним нельзя посоветоваться ни с помощью письма, ни по телефону, ни сидя за кружкой пива. Приходится изучать его книги, чтобы придумать новый эпизод, написанный в том же ключе, что и сам роман, и добавлять свежие мысли, которые могли бы доставить удовольствие ему, если бы он мог их прочитать. В данном случае все три автора «Второй Академии» — Грег Вир, Грегори Бенфорд и я — считали себя обязанными следовать логике Вселенной, придуманной Айзеком Азимовым, и добавить ключевой элемент хаоса — страшной душевной болезни, поразившей все человечество. Айзек оставил много намеков для данной книги, что позволило нам сохранить единство с его более ранними работами. Более того, хаос объясняет наиболее характерную черту его истории будущего — амнезию, которая поражает квадриллионы людей в сотнях поколений.

Я мог бы многое рассказать о причинах, которые заставили меня написать эту книгу так, как я ее написал, но удержусь от дальнейших комментариев, ограничившись только одним: я не считаю историю Гэри Селдона законченной! Как обычно делал сам Айзек, я оставил в «Триумфе Академии» намеки, которыми в один прекрасный день при желании могут воспользоваться другие. Больше всего таких намеков содержалось в двух нарочито туманных страницах, которые я подумывал включить в эпилог данной книги. Но по зрелом размышлении я не стал мутить воду и решил при случае вставить их куда-нибудь еще, поскольку они не имеют прямого отношения к «Триумфу Академии», а представляют собой перечисление событии, которые произошли позже.

Включение шуточного эпиграфа про «бесконечную застольную беседу о судьбе человечества» вызвано тем, что мы действительно собираемся сунуть нос в будущее. Изучать его с помощью экспериментов и фантазии. Обнаруживать ошибки, чтобы избегать их. И раскрывать возможности, которыми смогут даром воспользоваться наши внуки.

1

Девственница (фр.)

2

«У двух мартышек», название знаменитого парижского ресторана

3

«Девственница», бурлескная поэма Вольтера о Жанне д’Арк, крайне непристойная

4

«Deux» — «две», «quatres» — «четыре» (фр.)

Content

Академия. Вторая трилогия

Грегори Бенфорд. Страхи академии

ВСТРЕЧА

ЧАСТЬ 1 МИНИСТР-МАТЕМАТИК

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЧАСТЬ 2 РОЗА И СКАЛЬПЕЛЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

ЧАСТЬ 3 ГОСУДАРСТВО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ЧАСТЬ 4 ОСОЗНАНИЕ СЕБЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ 5 САТИРУКОПИЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

ЧАСТЬ 6 ТУМАНЫ ПРОШЛОГО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

ЧАСТЬ 7 ПЕСЧИНКИ ЗВЕЗД

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЧАСТЬ 8 УРАВНЕНИЯ ВЕЧНОСТИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Грег Бир. Академия и хаос

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Эпилог

Дэвид Брин. Триумф Академии

ЧАСТЬ 1 ПРЕДСКАЗАННАЯ СУДЬБА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЧАСТЬ 2 ДРЕВНЯЯ ЧУМА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЧАСТЬ 3 ТАЙНЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ 4 ВЕЛИЧЕСТВЕННЫЙ ЗАМЫСЕЛ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

ЧАСТЬ 5 ПОВТОРНОЕ СВИДАНИЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЧАСТЬ 6 КРУГ ЗАМЫКАЕТСЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

1