Ирвин Шоу

Допустимые потери

— Сэр, — сказал адъютант командующему, — отделы G-1, G-2, G-3, G-4 сошлись во мнении, что предлагаемый план операции имеет 85 шансов из ста на успех, учитывая допустимые потери.

Во время этих операций мы потеряли сорок четыре машины.

Национальный совет безопасности вчера предупредил, что во время ближайшего уикэнда может произойти пятьсот пятьдесят восемь дорожных происшествий со смертельным исходом.

Чарлзу Такеру

Глава первая

Он плавал в приятных снах, когда резкий звонок телефона, стоявшего в спальне, разбудил его. Во сне он был малышом, державшим за руку своего отца. Солнечным осенним днем они шли на первый в его жизни футбольный матч: в Нью-Хевене разыгрывался кубок Йеля.

— Шейла, — пробормотал он, — не могла бы ты…

Телефон стоял на столике с той стороны кровати, где спала его жена. Потом он вспомнил, что жены сейчас с ним нет, и, застонав, неловко потянулся к телефону. Светящиеся стрелки маленьких часов на столике показывали половину четвертого. Он снова закряхтел, дотянувшись до телефона, снял трубку.

— Деймон, — сказал незнакомый голос. Голос был хриплым и грубым.

— Да?

— Мистер Деймон, я слышал хорошие новости и хотел бы быть одним из первых, кто поздравит тебя.

— Что? — невнятно спросил Деймон, с трудом приходя в себя, — Кто это? Какие хорошие новости?

— Все в свое время, Роджер, — сказал голос. — Я, как и все, читаю газеты. И из того, что узнал о тебе, я решил, что ты один из тех прекрасных людей, которые щедро делятся удачей, так сказать, разбрасывают ее.

— Сейчас полчетвертого ночи, Господи! О чем вы только думаете?

— Субботняя ночь. Я думал, что ты дома празднуешь с друзьями. Субботний вечер и все такое, может быть, ты даже пригласишь меня на рюмочку…

— Ох, заткнитесь, мистер, — устало сказал Деймон, — и дайте мне выспаться.

— Выспаться ты еще успеешь. Роджер, ты был плохим парнем, и тебе придется отвечать за это. — В голосе прозвучала тяжеловесная игривость.

— Что? — Деймон растерянно помотал головой, пытаясь понять, не снится ли ему это. — Что за чертовщину вы несете?

— Ты знаешь, что я несу, Роджер. — Теперь в голосе послышались не игривые, а угрожающие нотки. — Это Заловски. Из Чикаго.

— Я не знаю никакого Заловски. И я уже сто лет не был в Чикаго. — Деймон окончательно пришел в себя и говорил с гневом, — Какого черта вы звоните мне в середине ночи? Я вешаю трубку и…

— Советую тебе не вешать трубку, Роджер, — сказал человек. — Я должен поговорить с тобой.

— А я не должен говорить с вами. Спокойной ночи, сэр. Я сейчас же кладу…

— Я очень не хочу видеть, как ты делаешь то, что принесет большие, очень большие неприятности, Роджер. Я сказал, что должен поговорить с тобой. И я буду говорить с тобой этой ночью.

— Я не в Чикаго. Или вы не обратили на это внимание, когда набирали мой номер? — Он хотел ошеломить собеседника, пусть тот был всего лишь голосом в трубке. — Ты что, парень, один из этих телефонных шутников? — Потом ему пришло в голову, что это может быть кто-то из его приятелей, который, надравшись в каком-нибудь ночном баре, решил подшутить над ним. Вокруг того, чем он занимался, вечно крутились разные странные личности.

— О’кей, о’кей, — сказал Деймон успокаиваясь. — Так что же ты хочешь сообщить о себе?

— О себе мне говорить нечего, — пробурчал человек. — Кроме того, что здесь я большой хозяин, понял, мистер. И я не в Чикаго, я всего в паре кварталов от тебя. На Восьмой улице. Почему бы тебе не вылезти из своего теплого халатика и не встретиться со мной на углу минут через десять, чтобы у тебя было время почистить зубки и причесаться… — Человек засмеялся, и смех его прозвучал, как короткое глухое рычание.

— Я не знаю, что вы думаете о своих поступках, мистер Заловски, — взорвался Деймон, — но если у вас есть какие-то дела с неким Деймоном, вы напали не на того. Вы должны были убедиться, что но ошиблись, набирая ночью номер человека и…

— Заловски не привык ошибаться. Я говорю с тем самым Роджером Деймоном, и ты это знаешь. Лучше ты встречай меня через десять минут. А если нет… — Он откашлялся. — Если нет, будут последствия, Роджер, последствия, которые тебе не понравятся, совсем не понравятся…

— Да пошел ты!..

— Я ругаться не буду, — сказал Заловски, — и прежде, чем ты повесишь трубку, хочу в последний раз предупредить тебя. Речь идет о жизни и смерти. О твоей жизни и о твоей смерти.

— Пошел ты! — повторил Деймон. — Ты насмотрелся гангстерских фильмов.

— Ты предупрежден, Роджер. И звонить я тебе больше не буду.

Деймон ударил по рычагу, прервав звучание этого жуткого хриплого голоса.

Чтобы дотянуться до телефона, ему пришлось лечь поперек кровати, но теперь он перекатился на свое место и сел. Бесполезно снова пытаться заснуть. Деймон провел рукой по волосам, протер глаза. Руки подрагивали, и он рассердился на себя за это проявление слабости. Хорошо, что на уик-энд жена не осталась дома, а поехала навестить свою мать в Вермонте. Звонок сначала испугал бы Шейлу, затем разгневал, а потом вызвал бы у нее подозрительность, и она замучила бы его вопросами: что он натворил и почему ему в полчетвертого ночи звонят с угрозами. Она будет пускать в ход один из тех аргументов, которыми часто начинала фразу: «Твои хорошо известные наклонности» и «С твоим прошлым…» По натуре Шейла была мягкой женщиной, но терпеть не могла тайн. Когда она беспокоилась о нем или чувствовала, что он скрывает от нее что-то, она становилась просто невыносимой. Деймон подумал, не лучше ли вообще не говорить ей о звонке. До того, как она вернется, он придумает какое-нибудь объяснение тому, что измял ее половину кровати, дотягиваясь до телефона. Хотя это тоже вызовет у нее подозрения, потому что она знает, как он не любит говорить по телефону. Шейла была его второй женой. С первой он прожил меньше года и развелся, когда ему было двадцать четыре. Второй раз женился, когда ему было под сорок. За двадцать с лишним лет их брака Шейла постоянно выдумывала — хотя, говоря честно, и не так уж выдумывала, — разные жуткие истории о его жизни до того, как они встретились. Она была на пятнадцать лет моложе его, и уж если было кому ревновать, так это ему. В браке нет никакой логики.

Ясно, подумал он, это, скорее всего, был один из тех фокусов, что так любят выкидывать мальчишки — набирать наудачу номер из телефонной книги и выкрикивать грязные оскорбления или жуткие угрозы в то время, как за спиной приятели покатываются со смеху. Но голос звонившего был не мальчишеский, и никакого хихиканья в трубке не было слышно. Все же Шейле он ничего не расскажет. Тот человек сказал, что больше звонить не станет. И если сдержит слово, в семье будет мир и покой. Деймон надеялся, что Шейла хорошо проведет время в Вермонте и вернется домой в умиротворенном состоянии.

Тем временем… Что тем временем?

Он вздохнул и включил свет. В комнате было холодно, он накинул халат, вспомнив насмешливый голос, говоривший о «теплом халатике». Прошел в гостиную. Там было темно. Хотя у него появились деньги, но привычка к скромному образу жизни осталась. Включил свет. Комната, доверху заваленная книгами, была удобна, хотя небольшой ремонт ей бы не помешал. Квартира находилась на верхнем этаже перестроенного кирпичного дома мрачного вида, и все комнаты были небольшие. Жена постоянно твердила ему, что нужно избавиться хотя бы от части книг, и он каждый раз обещал ей заняться этим. Но почему-то книг становилось все больше и больше.

Халат не помогал, его знобило. Он тяжело прошелся по комнате. Ему было шестьдесят с лишним. Крепкого сложения, с темно-красным лицом человека, который много времени проводит на воздухе, — результат ежедневных двухмильных прогулок до конторы и обратно с непокрытой головой в любую погоду и долгих одиноких скитаний во время отпусков. И все же ему потребовалось не менее получаса после того, как вылез из постели, чтобы согрелись ноги.

Из нижнего ящика одного из шкафов с книгами он вытащил телефонный справочник Манхеттена и положил его в круг света под настольной лампой. Хотя он и пользовался очками при чтении, но если свет бывал достаточно ярким, мог обходиться и без них, чем очень гордился.

Он открыл справочник на букве «Д» и увидел свое имя — Деймон Роджер и адрес на Десятой Западной улице. В Манхеттене числился только один Роджер Деймон. Хотя его имя значилось и под буквой «Г». «Грей, Деймон и Габриелсен, литературное агентство». Грей был основателем фирмы и пригласил Деймона в партнеры, когда тому было под тридцать. Грей умер несколько лет назад, но, храня верность памяти старика, Деймон не менял название агентства. Верность была непреходящей ценностью, особенно в сегодняшние времена. Имя Габриелсена появилось недавно, и тому были свои причины.

Закрыв книгу, Деймон аккуратно положил ее на полку. Когда Шейла вернется, она не должна ни о чем догадываться — никаких намеков. Ему придется дожидаться подходящего момента, чтобы рассказать ей о том, что произошло.

Он налил себе виски с содовой и медленно выпил, сидя в своем любимом кресле. Алкоголь отнюдь не помог ему понять, что же случилось в половине четвертого утра. В Нью-Йорке полно психов, подумал Деймон. Да и не только в Нью-Йорке. В Америке. В мире. Случается, что убийцы бродят по улицам, угрожая президентам, папам, пассажирам на вокзалах, прихожанам, выходящим из церкви, или покупателям из магазина. Жизнь и смерть, сказал тот человек. Твоя жизнь и твоя смерть.

Хотя звонок скорее всего — мерзкая выходка, его автор кто-то, кого он не знает, или кто-то, знающий его и дождавшийся возможности причинить ему неприятность. Он слишком устал, чтобы размышлять, кто бы это мог быть.

Деймон поежился. И когда вернулся в спальню, решив попытаться снова уснуть, в гостиной продолжал гореть свет.

Глава вторая

Его разбудили колокола. Он плавал в сонном забытьи. Во сне снова видел отца, но на этот раз тот был один, и яркие солнечные лучи освещали его улыбающееся лицо, с любовью обращенное к сыну. Отец выглядел молодым, каким был, когда Деймону минуло десять лет, а не тем изможденным усталым человеком, которым стал к концу жизни. Он стоял, перегнувшись над чем-то, что напоминало мраморную балюстраду, опираясь на нее одной рукой. В другой руке держал игрушечную лошадку серого цвета. Его отец конструировал детские игрушки, производя на свет безделушки и брелоки. Он умер двадцать лет назад.

На этот раз то был не телефонный звонок. Церковные колокола. Воскресное утро. Нью-Йорк встречает Новый год. Вставайте, вы все, подданные имперского города — вставайте, вы, любовники, вы, шантажисты, биржевые маклеры, фальшивомонетчики, пьяницы, наркоманы, аферисты, убийцы, извращенцы, воровки, диск-жокеи, бегуны трусцой и марафонцы, надзиратели и палачи, вставайте, верующие и поклонники лживых учений, вставайте, чтобы преклониться перед Богом, который предстанет перед вами в своем облике.

Деймон потянулся. Отсутствие Шейлы заставляло его испытывать странные ощущения. Он вспомнил ночной звонок и посмотрел на часы. Девять часов. Обычно он встает в семь. Организм смилостивился над ним, дав возможность поспать от четырех до девяти. Пять часов забвения. Воскресный подарок.

Он заставил себя подняться, но вместо того, чтобы идти в ванную чистить зубы и мыться, босиком прошлепал в гостиную. Там по-прежнему горел свет. Он подошел к входной двери, посмотреть, нет ли под нею какого-то конверта, лежащего на полу. Ничего.

Деймон проверил замок. Он был простой и незамысловатый. Ребенок легко откроет его перочинным ножом. За все годы, что Деймон прожил в Нью-Йорке, его ни разу не ограбили, и он никогда не думал о замках. Дверь была деревянной, старой: ее поставили, когда строили дом. Когда это было? В 1900-м? В 1890-м? Ему надо было бы сменить ее, поставив щит из стальных пластин с неприступным замком, глазком в филенке и цепочкой. Привратника у них не было, и обитатели дома не утруждали себя тем, чтобы нажимать кнопку, открывающую входную дверь, когда в квартире жужжал зуммер. Динамик, с помощью которого можно было узнать, кто стоит внизу, был сломан уже давно. Насколько Деймону было известно, никто из жильцов никогда не обращался к владельцу дома с просьбой привести его в порядок. Безмятежная и лживая безопасность. Завтра же надо заняться этим.

Он позавтракал. Когда Шейла по воскресеньям бывала дома, она кормила его ветчиной, блинчиками с кленовым сиропом и апельсиновым соком. Сегодня он выпил чашку кофе и ограничился ломтиком вчерашнего хлеба.

Обычно их воскресный ритуал протекал по-другому. Пока Шейла готовила завтрак, он выходил из дома, чтобы купить два экземпляра воскресного «Таймс», потому что оба они любили разгадывать кроссворды, каждый сам по себе, не мешая друг другу, и проводили воскресное утро в дружелюбном молчании по обе стороны стола, корпя над головоломками. Для них было делом чести заполнять клеточки чернилами. Две огромные кучи бумаг с новостями, мнениями, выводами, объявлениями, мольбами и приговорами валялись на полу, символизируя их расточительство, но то было утро воскресных радостей, час тихого наслаждения после завтрака, и радость этого часа, конечно же, стоила всех затрат.

Одевшись, он спустился вниз по тускло освещенной и тихой лестнице. Похоже, что все его соседи вставали поздно. Он подумал, будил ли кого-либо из них телефонный звонок в середине ночи. Почтовый ящик тоже был пуст.

Притронулся к карману, проверяя, на месте ли ключи, и вышел на небольшое крыльцо. Был сырой серый день, продутый холодным ветром. Весна в этом году запаздывала. Он осмотрел улицу по обе стороны от дома. Толстая женщина с двумя маленькими собачками на поводке и молодой человек, толкавший коляску, — вот и все, что олицетворяло воскресное оживление. Никаких засад не наблюдалось, во всяком случае, на первый взгляд. Он знал, что тренированный глаз и на этой улице мог увидеть множество зловещих признаков. Он нахмурился, досадуя на свою нервозность.

У киоска несколько помедлил, прикидывая, покупать ему один или два экземпляра газеты. Купил два, как всегда удивляясь их бессмысленному объему и весу. Он сомневался, чтобы Шейла могла приобрести в Вермонте воскресный экземпляр «Таймс», и она будет благодарна ему, когда увидит, что он думал о ней во время ее отсутствия, сохранив для нее кроссворд, если даже у нее не будет времени заняться им. Он бросил взгляд на первую страницу. Фамилии Заловски на ней не было. Может, это и не настоящее его имя. Может быть, в самом деле его фамилия Смит или Браун, а Заловски — это его nom de guerre[1] и на внутренних страницах газеты идет описание преступлений, за которые его разыскивает полиция десяти штатов. Впрочем, какая бы жажда мести или преступный дух ни владели этим человеком, подумал Деймон, для этого не стоило изобретать столь непростую фамилию. Эта мысль заставила его улыбнуться. И, возвращаясь домой, он уже не оглядывался с подозрением по сторонам. Воскресное утро обрело привычные очертания, и, когда сквозь развеявшиеся облака на несколько минут выглянуло осеннее солнце, он поймал себя на том, что, подходя к дверям, беззаботно мурлыкает какую-то мелодию. Но, занявшись кроссвордом, он с трудом заставил себя написать несколько слов. Или кроссворд был труднее, чем обычно, или же голова была занята другим. Отбросив его в сторону, Деймон открыл раздел книжного обозрения на списке бестселлеров. «Погребальная песнь», роман Женевьевы Должер, по-прежнему числился среди них. Под номером четвертым. Несмотря на убийственное название, он был в списках уже двенадцать недель. Деймон сокрушенно покачал головой, вспоминая, что только по настоянию Оливера Габриелсена он согласился поработать с автором и что они из-за этого едва не рассорились.

Оливер Габриелсен был его помощником, который работал с ним почти пятнадцать лет. Как читатель он был всеяден, обладал потрясающей памятью и изощренным умением вылавливать что-то эксцентрическое и необычное. Оливер встретил миссис Должер на какой-то вечеринке в Рослине, Лонг-Айленд, а это было отнюдь не то место, где можно найти автора бестселлера. Женщина лет пятидесяти, чей муж служил вице-президентом небольшого банка, мать четверых детей, она никогда ранее ничего не писала, а свой роман начала, как показалось Деймону, в основном, из-за скуки, которая одолевала хозяйку загородного дома. Ее сочинение представляло собой вполне незамысловатую историю о бедной девушке, которая прокладывает путь наверх, пуская в ход свою красоту, свое тело, свою ненасытность к мужчинам, и все завершается трагически. История эта была стара как мир, и Деймон не мог понять, что в ней привлекло Оливера. В большинстве случаев их вкусы совпадали, но когда Оливер сказал: «Деньги. На каждой ее странице написано одно — деньги. Давай хоть раз отхватим для себя кусок большого пирога», — Деймон скептически покачал головой:

— Оливер, бедный мой мальчик, боюсь, ты слишком переработался или слишком часто посещаешь вечеринки.

Но в конце концов, чтобы сохранить мир в конторе, да и потому, что в Нью-Йорке стояло вялое время, когда все разъехались из города на лето, он согласился поработать с этой женщиной, которая показалась ему человеком с простой и бесхитростной душой; ему пришлось немало потрудиться над книгой, чтобы сделать ее более или менее приемлемой, смягчая слишком откровенные любовные сцены, на удивление грубый язык и правя грамматику. Она была согласна на все, кроме изменения названия. Хотя он предупреждал ее, что книгами с подобными заголовками завалены магазины, она была глуха к его аргументам, упрямо отстаивая свое. Вздохнув, он наконец согласился. К ее чести, после успеха книги она никогда не вспоминала о его мрачных предсказаниях. Непрофессиональная во всем, что делала, Женевьева Должер настояла, чтобы им причиталось двадцать процентов от всех ее гонораров вместо обычных для агента десяти. Полушутя он предупредил ее, что она должна держать свой акт великодушия в полном секрете, ибо если о нем хоть кто-то узнает, на весь остаток жизни ее ждет полный бойкот со стороны всех писателей страны.

Эта книга была не из тех, которые раньше волновали Деймона и его старого партнера Грея. Обычно они занимались тем, что открывали молодого писателя и нянчились с ним, пока его имя не появлялось в обозрениях, а книги не начинали приносить скромную прибыль, для чего им нередко приходилось поддерживать писателей из своих собственных средств, пока те работали над романом или пьесой. Никому не удалось заработать кучу денег, и разочаровывающе большой процент тех молодых мужчин и женщин, которым они помогали, так и оставался автором одной книги, многие спивались, уходили в наркоманию или исчезали в недрах Голливуда.

Деймон не возлагал больших надежд на книгу миссис Должер и был почти обрадован, когда несколько издательств быстро, одно за другим, отвергли роман. Он уже был готов пригласить к себе даму из Рослина и с вежливым сожалением сказать ей, что книгу продать, как ни грустно, не удается, как вдруг рукопись приняло какое-то маленькое издательство, уплатив смехотворно малый аванс за небольшой первый тираж. Книга мгновенно взлетела на вершину списка бестселлеров, экземпляров в бумажных обложках было продано на миллион долларов, и права на экранизацию закупил Голливуд.

Комиссионные составили, с его точки зрения, астрономическую сумму. В первый раз его имя появилось в газетах, и офис затопил поток рукописей от известных и высокооплачиваемых писателей, которые по тем или иным причинам были недовольны своими литературными агентами. Раньше ему не приходилось вести дела с подобными авторами.

— Нам выпали удачные кости, — с удовлетворением сказал Оливер. — Наконец мы обыграли рулетку.

Он намекнул, что было бы неплохо удвоить ему жалованье и поместить его имя на доске у дверей в качестве партнера. Деймон, довольный тем, что может удовлетворить обе его просьбы, сменил наименование фирмы на «Грей, Деймон и Габриелсен», только попросил Оливера реже посещать вечеринки. Но решительно отказался переезжать из помещения, которое Оливер называл прискорбным двухкомнатным извинением для их конторы, и сменить его на более роскошное в респектабельном квартале, куда Оливер, опьяненный свалившимся на него богатством, мечтал попасть.

— Вы только взгляните, Роджер, когда к нам кто-нибудь приходит, он чувствует, что попал в обстановку «Холодного дома», и оглядывается вокруг в поисках гусиных перьев.

— Оливер, — сказал Деймон, — разрешите мне объяснить вам кое-что, хотя, учитывая, сколько лет мы работаем бок о бок, в этом нет необходимости. Я положил почти всю свою трудовую жизнь на то, что вы называете прискорбным извинением для конторы, и я был здесь счастлив, и мне нравилось по утрам приходить сюда на работу. У меня нет желания становиться магнатом, я вел достаточно обеспеченную жизнь, хотя, возможно, она и не отвечает тем требованиям, которые предъявляют к ней современные молодые люди. У меня нет желания разглядывать кучу письменных столов, зная, что сидящие за ними люди работают на меня, а я их нанимаю, выгоняю, оцениваю, оплачиваю социальное страхование для них, вношу пенсионные взносы и Бог знает, что еще. История с «Погребальной песнью» — случайный каприз, вспышка молнии. Честно говоря, я думаю, что ничего подобного больше не случится. Меня мутило, когда я видел эту книгу в витринах магазинов, а мои уик-энды были отравлены, потому что каждое воскресенье я натыкался на нее в «Таймсе». Я получаю куда больше удовольствия от десяти блестящих строчек в рукописи молодого неизвестного автора, чем от комплиментов в статьях о «Погребальной песни». Что же касается вас, старый мой друг, вы еще молоды и, как водится в наше время, слишком жадничаете.

Деймон понимал, что не очень-то великодушно говорить так, но хотел четко определить свою позицию. Оливер Габриелсен не так уж молод — ему под сорок — и он столь же предан хорошей литературе, как и сам Деймон, и когда просил о прибавке, то делал это почти извиняющимся тоном, и Деймон знал, что, если бы не зарплата жены, они бы едва сводили концы с концами. Он знал также, что Оливер не раз получал предложения стать редактором в издательствах с поистине королевской зарплатой, не то что железный рацион Деймона, и отказывался из-за того, что он называл неприкрытым торгашеством больших издательств. Но неожиданная волна денег, обрушившаяся на их контору, похоже, временно сбила его с ног, а процент комиссионных, которые он получил как партнер, заметно изменил его манеру одеваться, сменил он и рестораны, в которых обычно поглощал свой ленч, а из скромных апартаментов в Вест-Сайде переехал в небольшой особнячок в районе Восточных Шестидесятых. Деймон поругивал Дорис, жену Оливера, которая бросила работу и время от времени появлялась в их конторе в норковой шубке.

— Вы, должно быть, слишком молоды, Оливер, — продолжал Деймон, радуясь возможности прочесть лекцию на тему, любимую его старым хозяином мистером Греем, — чтобы понять всю прелесть скромности и с легкой надменностью считать, что все прелести мира, из-за которых люди порой доводят себя до могилы, не имеют для вас существенного значения. Меня никогда в жизни не тошнило, я не знаю, что такое рак, гипертония или визит к психиатру. Единственный раз я попал в больницу, когда меня сбила машина на переходе улицы, и я отделался переломом ноги.

— Лучше бы протеза, — сказал Оливер.

Деймон видел, что Оливер воспринял его лекцию без особой благодарности.

— Ради Бога, я не предлагаю арендовать Тадж Махал, — сказал Оливер. — Мы не скончаемся, если у каждого из нас будет приличная комната и еще одно нормальное помещение, где разместится вторая секретарша, чтобы помогать нам с этой проклятой почтой. И со всеми этими телефонными звонками, для которых явно не хватает одного номера. Как раз на прошлой неделе парень из издательства «Рэндом» сказал мне, что набирал наш номер два дня подряд, прежде чем прорвался к нам. В следующий раз, когда ему надо будет связаться с нами, сказал он, он пустит в ход тамтамы. А если вы поставите переключатель разговоров на секретаршу, ей-Богу, никому не придет в голову, что вы продали душу филистимлянам. И если у нас появятся окна, которые будут мыть хотя бы раз в полгода, это не будет греховной роскошью. А здесь, если мне нужно узнать, какая погода на улице, я включаю радио.

— Когда меня не станет, — подчеркнуто высокопарно сказал Деймон, — вы сможете снять этаж в Рокфеллер-центре и нанять победительницу конкурса «Мисс Америка» в секретарши. Но пока я здесь, мы будем вести наши дела как обычно.

Оливер фыркнул. Он был невысоким блондином, почти альбиносом, и чтобы компенсировать свой недостаток, держался подчеркнуто прямо, почти по-военному. Фырканье — что-то новое для него.

— Когда вас не станет, — усмехнулся он. — Вас не станет через тысячу лет.

Они были хорошими друзьями, что естественно, когда день за днем в рубашках с короткими рукавами работаешь бок о бок, и не привыкли особенно церемониться друг с другом.

— Я уже говорил, — сказал Деймон, — что собираюсь как можно скорее выйти на пенсию и прочесть наконец все те книги, на которые у меня не хватает времени, пока я тут работаю.

— Поверю, лишь когда я это увижу, — сказал Оливер. Но при этих словах он улыбался.

— И обещаю, что даже ногой не ступлю в ваши новые дворцовые покои, — продолжал Деймон. — Я буду вполне удовлетворен, получая от вас ежеквартальные чеки, которые вы будете обязаны высылать мне по нашему контракту, и зная, что вас еще не обобрал бухгалтер, подделавший конторские книги.

— А я буду кормить вас, пока у вас не выпадут последние зубы, — улыбнулся Оливер. — Обещаю.

— Быть по сему, — Деймон хлопнул его по плечу. — А пока оставим все как есть. И чтобы компенсировать вашу чувствительность, я сам заплачу человеку, который завтра вымоет окна.

Вполне удовлетворенные друг другом, они занялись делами.

Сидя в загроможденной вещами гостиной, прислушиваясь к воскресным колоколам и держа перед собой раздел книжного обозрения со списком бестселлеров, он припомнил разговор с Оливером и его слова: «Деньги. На каждой странице этой книги написано одно — деньги».

Оливер был прав. К сожалению, прав.

Деймон вспомнил и слова Заловски: «Я, как и все, читаю газеты».

Заловски не знал, что большая часть комиссионных ушла на оплату старых долгов и ремонт, в котором давно нуждался маленький домик на Лонг-Айленд Саунд в Олд Лайме, Коннектикут, оставленный по завещанию Шейле обожавшим ее бездетным дядей. Не обращая внимания на то, что дом почти развалился, они проводили там летние каникулы и редкие уик-энды. Теперь появилась новая крыша, новые трубы и его заново покрасили. Он будет полностью готов, когда Деймон наконец соберется уходить на пенсию.

Элементарная попытка шантажа или вымогательства, подумал Деймон, цена за несколько строчек, походя набросанных газетчиком. Неужели все так просто?

Все же причину надо искать здесь. Он набрал номер в Рослине.

— Женевьева, — сказал он, — вы видели утренний «Таймс»?

— Разве это не чудо? — У Женевьевы был тихий застенчивый голос, словно она привыкла к тому, что муж и дети постоянно подавляют ее. — Неделя за неделей. Словно волшебная сказка.

Больше, чем ты можешь себе представить, радость моя, подумал Деймон. Но сказал:

— Вы затронули читателей до глубины души. — Он бы покраснел до корней волос, произнося такие слова раньше, когда книги в мягких обложках не распродавались так бойко. — Мне бы хотелось узнать у вас… к вам случайно не звонил человек по имени Заловски?

— Заловски, Заловски? — Голос Женевьевы звучал неуверенно. — Не припоминаю. В эти дни так много звонит народу. Телевидение, радио, интервью… Мой муж говорит, что попросит изъять номер из справочника…

Еще один номер, который надо изымать. Лови удачу и скрывайся. Американский Путь.

— Заловски… — продолжала вспоминать Женевьева. — А почему вы спрашиваете?

— У меня раздался телефонный звонок. Относительно книги. Его было еле слышно. Он сказал, что позвонит еще раз, и я подумал, что, может быть, он предпочел связаться прямо с вами. Вы ведь знаете, что в конторе только мы с Оливером и секретарша, а с тех пор, как вы так преуспели, нам трудно справляться со всеми просьбами… У нас не такая большая контора, где столько отделов, и десятки служащих, и все такое…

— Я знаю. Они все отвергли мою книгу, прежде чем я пришла к вам. — Голос уже не защищался, металл и холод звучали в нем. — Им не хватило даже элементарной вежливости. Вы с Оливером были первыми настоящими джентльменами, которые встретились мне с тех пор, как я написала книгу.

— Мы старались не забывать старое правило, которое мой бывший коллега мистер Грей любил повторять: издательство — это дело для джентльменов. Конечно, времена с тех пор изменились. Но тем не менее приятно знать, что твои манеры кому-то доставляют удовольствие. — Он всегда чувствовал себя не в своей тарелке, разговаривая с Женевьевой Должер. Собственный голос звенел у него в ушах, словно был накрахмален или проржавел. Его беспокоило, что он не может нормально говорить с этой женщиной, которая столь неожиданно ворвалась в его жизнь. Он был не из тех мужчин, которые легко умеют притворяться. Он гордился тем, что всегда говорил клиентам то, что думает, хваля или предостерегая их. Если они обижались на его критические замечания, гневались или занимали оборонительную позицию, он откровенно говорил, что им лучше попытать счастья в другой конторе. Он может работать только так и не иначе, объяснял он им. А теперь он вынужден мямлить, словно у него рот набит картофельным пюре, с женщиной, которая обогатила его.

— Не думайте, что я когда-либо забуду вашу помощь или то, чем я вам обязана, — дрожащим голосом сказала Женевьева. — Всю свою жизнь я буду благодарна вам обоим за то, что вы для меня сделали.

— В вас я не сомневаюсь, — сказал Деймон, припоминая всех авторов, которые говорили как правило те же слова, а затем исчезали, пряча глаза или изображая гнев, и уходили к крупным агентствам, которые могли знакомить их с кинозвездами, высылать лимузины для встречи в аэропортах, в последний момент обеспечивать билеты на бродвейские представления, куда все места были распроданы несколько месяцев назад, организовывать телевизионные шоу на всю страну и деловые встречи в лучших ресторанах города. — Хочу надеяться, что вы дадите мне знать, когда ваш номер исчезнет из справочника.

— Вы будете первым, кому я позвоню, Роджер.

Ее голос, сокрушенно подумал Деймон, был полон возвышенной благодарности.

— Ах, да, — сказал он, задавая вопрос, который, как он знал, Женевьева ждала, — как дела с новой книгой?

Женевьева тихо вздохнула, он услышал этот горестный вздох.

— О, это просто ужасно. Я никак не могу взяться за дело. Пишу страницу, перечитываю, понимаю, что это просто ужасно, рву ее в клочки, а затем иду печь пироги, чтобы удержаться от слез.

— Пусть это вас не волнует, — сказал Деймон. Он успокоился. — Начало всегда самое трудное. И не заставляйте себя. Вы же знаете, что можете не спешить.

— Вам придется быть терпеливым со мной, — сказала она.

— Я знаю все, что мешает писателям. — Деймон чувствовал, что должен был бы скрестить пальцы, если бы собирался предложить женщине по-настоящему заняться этим суровым и жестоким делом. — Препятствия приходят и уходят. Ну, еще раз спасибо вам и не забывайте — если я вам нужен, просто звоните.

Он повесил трубку. Если ему повезет, она испечет не одну сотню пирогов, прежде чем закончит книгу, а к тому времени он давно уже выйдет на пенсию, оставит контору и будет проводить время в маленьком домике в Олд Лайме на берегах Зунда. Ясно, подумал он, кладя трубку, что Заловски до нее не добрался. В противном случае, она бы, конечно, вспомнила его.

Деймон бесцельно бродил по квартире. Взял рукопись, которую захватил с работы, чтобы заняться его на уикэнде, и, полистав ее, попытался прочитать несколько страниц, но они не произвели на него впечатления, и он отложил ее. Зайдя в спальню, он аккуратно застелил постель, чем не занимался со дня свадьбы. Женевьева Должер с ее пирогами, он с этой постелью. Посмотрел на часы. Раньше чем через шесть часов Шейла не приедет. Воскресенье без нее было бесцельным. Он решил выйти прогуляться до ленча. Но едва накинул пальто, как зазвонил телефон. Он стоял, глядя на аппарат, пока не прозвучало шесть звонков, и надеялся, что звонящий, кто бы он ни был, устанет ждать и положит трубку. Но телефон зазвенел в седьмой раз. Он снял трубку, готовясь услышать хриплый низкий голос. Но это была женщина, чью рукопись он захватил домой и не мог сейчас одолеть.

— Я просто хотела узнать, прочли ли вы мою книгу, — сказала женщина. Голос был лучшим, что в ней было, — низким и музыкальным. Года два назад у него был с ней небольшой романчик. Когда Шейлу проинформировали об этом друзья, она сказала, что баба просто повисла у него на шее. Выражение типичное для Шейлы. Но она была права тем не менее. Во время их второй встречи женщина сказала:

— Я должна вам признаться. У вас самое сексуальное лицо из всех, кого я когда-либо встречала. Вы вошли в комнату, как бык врывается на арену. — Она провела год в Испании, начиталась Хемингуэя… Пусти она в ход слово «cojones»[2], он бы не притронулся ни к ней, ни к рукописи. Но она проявила такт, и он уступил, хотя никогда не думал о себе в таких выражениях, какие она употребила, говоря о нем. В сущности, ему казалось, что он входит в комнату, волоча ноги. Да и что это за бык такой со светло-серыми глазами!

Женщина была довольно хорошенькая, явно неглупая, не самая плохая писательница, к тому же ежедневными тренировками держала себя в форме. Деймон был польщен тем, что она настолько увлеклась им, что согласилась лечь с ним в постель. Учитывая, сколько ему лет. Ну, правда, в шестьдесят с небольшим еще рано отправляться в могилу! В один из редких моментов, когда Шейла вышла из себя, она сказала ему: «Ты прямо растворяешься в женщинах».

Женитьба не излечила его от маленьких слабостей. Эта связь носила, так сказать, договорный характер, не более того.

— То, что я прочел, мне нравится, — сказал он.

Он вдруг вспомнил, как она нагая лежала на постели, увидел ее упругую грудь, мускулистые сильные ноги. И едва не пригласил ее провести с ним ленч, но сдержался. Не стоит увеличивать тот груз грехов, который и так лежит на тебе.

— Постараюсь закончить ее сегодня вечером, — сказал он. — Я позвоню вам.

Выйдя из дома, он стал бесцельно слоняться по улочкам Гринвич-Виллиджа. Похоже, никто за ним не следил. Обычно по воскресеньям они с Шейлой устраивали себе поздний ленч в маленьком итальянском ресторанчике, который нравился им. «Вuon giorno, Signor, Signora, va bene?[3]» Несколько лет тому назад тут застрелили какого-то гангстера. Спагетти с острым соусом. Ленивый воскресный полдень, который они проводили вместе, когда за бутылкой кьянти забывали все напряжение прошедшей недели и не хотелось думать о той, что ждала их.

Ресторанчик был переполнен, ему пришлось подождать, пока освободится место; владелец осведомился о здоровье синьоры. Шумная компания за соседним столиком заставила его еще острее почувствовать свое одиночество, которое не могло развеять даже вино. За едой он подумал о том, каково быть застреленным в маленьком итальянском ресторанчике.

Глава третья

Когда после ленча он вернулся домой, в щели почтового ящика торчал лист бумаги. Задумчиво посмотрев на него, он чуть помедлил, прежде чем притронуться к нему, а затем вытащил. Лист был вырван из блокнота для набросков и заключал в себе послание от Грегора, написанное густыми черными чернилами.

«Мы проезжали мимо, — гласило оно, — и звонили к тебе. Поцеловались с дверным замком. Ты что, скрываешься от нас? По воскресеньям друзья должны быть дома. Мы празднуем. Когда увидимся, я скажу тебе, по какому поводу. Мы хотим разделить нашу радость с друзьями. Если записка попадет тебе на глаза до полуночи, приезжай к нам. Будет фиеста в венгерском стиле. Будет вино, женщины и копченая колбаса. По крайней мере, одна женщина и одна колбаска. Аванти!»

Деймон улыбался, читая записку, и, поднимаясь по лестнице, посмотрел на часы. Еще не было трех, а Шейла не появится дома до шести часов. Его всегда радовали встречи с Грегором Ходаром и его гостеприимной и талантливой женой. Кроме того, Деймон представлял драматурга, репетиции пьесы которого начинались в сентябре, и он надеялся, что Грегор сможет заняться ее сценографией. Грегор, оценивая процесс своей американизации, сказал ему, что, когда русские в 1956 году вошли в Будапешт, он кинулся на запад и не остановился, пока не достиг Нью-Йорка.

— Все, что там происходило, — признался он как-то Деймону, — было ужасно для человеческого существования, и я знал это. И я задал себе вопрос — являюсь ли я, Грегор Ходар, человеческим существом? Я взвесил все «за» и «против» и пришел к выводу, что да, являюсь, может, и не самой высокой пробы, но безусловно я из этой породы.

Тогда ему было двадцать лет, и он был студентом, изучающим искусство, без гроша в кармане, и, прежде чем утвердился в Нью-Йорке, ему пришлось пережить тяжелые времена, о которых он никогда не рассказывал. И никогда не говорил, осталась ли у него семья или нет.

Хотя он гордился своим венгерским происхождением (цивилизованные люди, говоря о своих соплеменниках, всегда считают, что родились не в том столетии), относился к нему без особой сентиментальности.

— Средняя Европа, — говорил он, — как атолл в Тихом океане. Нахлынет прилив — и его не видно. Уйдет — и он на месте. Лучшее, что можно сказать о нем — тут установлен маяк для мореплавателей. Когда я пью токайское и слегка хмелею, я думаю, что в нем есть привкус крови и морской воды.

Со своим высоким лбом, залысинами, вежливой старомодной улыбкой, овальным животиком, характерным для мужчины средних лет, он, по определению Деймона, выглядел, как Будда, замышляющий какую-то шалость.

Говорил он с легким забавным акцентом, на его смуглом мадьярском лице светились глубоко посаженные насмешливые глаза, а изгиб губ напоминал декоративный лук, — из тех, что украшают стены, а не предназначенный для убийства, и он давал понять, что все, сказанное им, не надо воспринимать слишком серьезно. При всем при том он был утонченный и одаренный художник и, кроме своих полотен, которые украшали многие галереи, создавал сценографию бродвейских пьес. Писал Грегор долго и мучительно, отказываясь от вознаграждения за десятки пьес, потому что они не удовлетворяли его, и поэтому не мог позволить себе жить как богатый человек, но подчеркнуто не стеснялся своей бедности перед своими более преуспевающими коллегами.

Его жена Эбба — крупная, длинноногая, покладистая; родом она была из шведской семьи, обосновавшейся в Миннесоте, и занималась театральными костюмами. Представляя собой преданную друг другу пару, Грегор и Эбба были еще и очень продуктивной рабочей группой.

Деймон не знал, что за празднество у Грегора, но провести несколько часов в разговорном чаду на голубятне их большой мансарды над Гудзоном, которую Ходар превратил в студию и где они оба жили и работали, было куда приятнее, чем все это длинное воскресенье скитаться в одиночестве.

На тот случай, если Шейла явится раньше, он оставил ей записку, в которой сообщил, где он, и просил позволить. Шейле нравилась эта пара, она даже выдерживала долгие часы неподвижности, когда Грегор прошлым летом гостил у них в Коннектикуте и рисовал ее портрет. Грегору портрет не понравился, и он оставил его на мольберте в своей студии, чтобы время от времени возвращаться к нему.

— Проблема, Шейла, заключается в том, — говорил он ей, — что и твое лицо, и фигура, и характер, словом, все в тебе выражает благородство, а у художников наших дней не хватает таланта, чтобы показать это качество. Во всяком случае, в человеке. Сегодня люди просто не представляют себе, что такое благородство. Оно встречается только у некоторых собак, например, у ньюфаундлендов, ирландских сеттеров. Дайте мне только время, дайте время. Я должен вернуться в пятнадцатое столетие. А туда на метро не доберешься.

Грегор встретил Деймона хлопком по плечу, а Эбба — застенчивым поцелуем в щеку. Грегор, у которого было собственное представление о том, как должны одеваться художники, был в полосатой фланелевой рубашке, с большим ярко-оранжевым шерстяным платком на шее и в мешковатых вельветовых брюках. Кроме того, на нем был тонкий твидовый пиджак цвета темного шоколада, который он носил даже в самую жаркую погоду. Казалось, что когда-то он сильно замерз да так и не может согреться. Стены в мастерской не были украшены работами хозяина, чем приятно отличались от многих обителей художников. Портрет Шейлы на мольберте был занавешен сукном, а остальные полотна стояли лицом к стене.

— Когда я работаю, — объяснял Грегор, — я боюсь смотреть на то, что делал раньше. Если я устал или в плохом настроении, меня охватывает искушение заняться самоплагиатом. Когда поздней ночью я выпиваю, то смотрю на все, что сделано за день, смеюсь или плачу, а потом снова все убираю.

Деймон испытал облегчение, увидев, что гостей немного, и среди них — мистер и миссис Джеймс Франклин, которых он несколько раз уже встречал у Грегора. Они были владельцами галереи на Медисон-авеню, которой управляли совместно. У четы Франклинов на лацканах пиджаков были значки с надписью: «Нет — атомной бомбе!», и Деймон вспомнил, что читал о демонстрации против атомного оружия, которая состоится сегодня.

Здесь же была милая женщина по имени Беттина Лейси, дама примерно шестидесяти лет, у которой в прошлом был муж, а ныне — антикварный магазин. Все они, как Грегор и обещал, пили вино, а на большом блюде красовались твердокопченые венгерские колбаски, украшенные зеленью.

Когда гости расселись вокруг большого, чисто выскобленного деревянного стола, Деймон спросил:

— По какому поводу праздник?

— Все в свое время, друг мой, — ответил Грегор. — Сначала выпей.

Он налил вина. Деймон посмотрел на этикетку. Это было токайское. Отпив немного, он не почувствовал привкуса ни крови, ни морской воды.

— Итак, — сказал Грегор, — Беттина должна рассказать свою историю. И лишь затем будем праздновать. Беттина… — и он сделал указующий жест в сторону женщины, у которой был антикварный магазин.

— Грегор, — запротестовала миссис Лейси, — ведь ты это уже слышал.

— Но не Роджер, — сказал Грегор. — Я хочу услышать, как он это оценит. Он честнейший и очень разумный человек, и я ценю его мнение относительно того, чего сам не понимаю. Приступай.

— Что ж, — покорилась женщина, — речь пойдет о моей дочери. Кажется, я говорила вам, что она учится в Риме…

— Да, — сказал Деймон.

— И кроме того, она присматривает разный антиквариат — мебель, старинное серебро и все прочее, что может представлять для меня интерес. В прошлое воскресенье как раз под Римом должна была состояться ярмарка антиквариата, и она написала мне, что поедет туда и, может быть, найдет что-то интересное. Два дня тому назад я получила от нее еще одно письмо, в котором она объясняла, почему не поехала на ярмарку, хотя уже взяла напрокат машину. — Женщина отпила вина, словно история, которую приходится рассказывать, причиняла ей боль, и надо было набраться сил, чтобы продолжать. — Когда она в воскресенье утром проснулась, ее внезапно охватило какое-то жуткое предчувствие, непонятный страх. Совершенно на пустом месте, без всяких причин. Она не могла заставить себя встать и приготовить завтрак, а при мысли, что ей придется сесть за руль и ехать куда-то за город, девочка разрыдалась. Она ничего не могла с собой поделать, слезы продолжали литься. А она не из тех девочек, что льют слезы по любому поводу. Даже в детстве не была плаксой. Ее трясло с головы до ног целый час, она не могла даже одеться. Это чувство не покидало ее все утро, хотя днем стало поспокойнее, но она все же не могла заставить себя сесть в машину. Она просто сидела до темноты в садике Борджиа, ни на кого не глядя и ни с кем не разговаривая, а затем пошла домой, рухнула в постель и заснула мертвым сном, проспав до девяти часов следующего утра. — Миссис Лейси вздохнула, на лице ее проступила печаль, словно она чувствовала свою вину за то, что не могла оказаться рядом с дочерью и утешить ее в такой день. Попытавшись улыбнуться, она продолжила: — Но как бы там ни было, этот трудный день прошел, она отдохнула и прекрасно чувствовала себя, когда по пути в библиотеку, где работала, развернула утреннюю газету. Ей бросился в глаза кричащий заголовок. Под ним — короткая заметка об ужасном пожаре, вспыхнувшем в старом деревянном здании, где проходила ярмарка, все двери были закрыты, сгорело более тридцати человек… — Она с облегчением перевела дыхание, словно история предельно утомила ее.

Несколько мгновений в комнате царило молчание.

— Вы верите в предчувствия, мистер Деймон? — спросил Франклин. Он был обыкновенным деловым человеком, который имел дело только с предметами и ситуациями, отмеченными знаком качества. По его тону Деймон понял, что он не хотел бы уделять много внимания этой истории с дочерью миссис Лейси.

— Видите ли, — сказал Деймон, стараясь не подавать виду, что история, рассказанная женщиной, потрясла его больше, чем он хотел бы показать, — конечно, Юнг, а также Артур Кестлер считают…

— И все же они ничего не утверждают, — возразил Франклин. — А что вы думаете, Грегор?

— Я верю во все, что не может быть доказано, — сказал Грегор. — И я думаю, что нам надо еще выпить.

Когда он ушел на кухню, чтобы принести еще одну бутылку холодного вина, миссис Лейси сказала:

— Прошу прощения. Я не хотела испортить вечеринку. Конечно, что бы там ни было, я всю жизнь буду благодарить Господа.

Когда она говорила, стояло неловкое молчание, в котором исчезло праздничное настроение.

— Так в чем же причина праздника? — спросил Деймон, стараясь скорее уйти от тревожной темы с дочерью миссис Лейси.

— Мы с Эббой получили общую стипендию от фонда, — сказал Грегор. — На год, в Европу. Очень благородно с их стороны. Прекрасная возможность освежить свой талант, купаясь в источнике культуры. — Он ухмыльнулся. — Музеи, оперы, соборы, обильные обеды, французские вина. Куда лучше, чем консервы. Америка — богатая страна. Нефтяные компании, конгрессы, современная медицина. Ни штриха к ней не добавить. Я не хочу писать нефтяные вышки или портреты президентов компаний и их жен. И Эбба не должна создавать костюмы для дебютанток с их первыми балами. Я уверяю вас, мы будем хорошими капиталистами, ни цента зря не потратим. Мы уезжаем через неделю. В чем дело, Роджер, ты, похоже, не рад за нас?

— Конечно, я рад, — сказал Деймон. — Но я хотел бы, чтобы ты посмотрел пьесу, которой я занимаюсь. С ней как будто все в порядке, и я думаю, что она заинтересует тебя.

— Одноактная пьеса с двумя действующими лицами, не так ли? — спросил Грегор.

Деймон засмеялся.

— С тремя!

Грегор кивнул.

— У Шекспира бывало тридцать, сорок действующих лиц и до двадцати разных сцен.

— Шекспиру не приходилось иметь дело с банками и профсоюзами.

Грегор снова кивнул.

— Бедный Шекспир. Как ему не хватало такого ценного опыта. И это сказывалось на его работах, не так ли? Роджер, дорогой мой друг, театры в Нью-Йорке представляют собой сухую кожуру ореха. Они торгуют вразнос на тротуарах. Ты должен быть в них плотником или декоратором интерьера. В Ла Скала я пойду на «Волшебную флейту». Покои, улицы, сотни статистов, фейерверки. Когда ты найдешь пьесу, в которой поезда будут прибывать к вокзалам, пьесу с соборами, дворцами, лесами, марширующими армиями, массовыми сценами, двумя сотнями костюмов, — вот тогда позвони мне. Для Америки, богатейшей страны мира, нужны лишь одноактные пьесы, в которых есть только диван психоаналитика, доктор и пациент. Акт первый: «Доктор, меня гложут тревоги». Акт второй: «Меня по-прежнему гложут тревоги, доктор», Занавес.

Деймон засмеялся.

— Ты несколько преувеличиваешь, Грегор, — сказал он. — Хорошие пьесы по-прежнему встречаются.

— Все реже и реже, — мрачно произнес Грегор.

— Я найду для тебя мюзикл.

— Да, — сказал Грегор. Работаешь год, два года, тысячи набросков, затраты таковы, что можно прокормить Камбоджу в течение полугода, — и все проваливается в один вечер. После нас хоть потоп. Гильотина ждет вас на следующей неделе. Я не из тех, кто может работать впустую. Я никогда ничего не выбрасываю, ни одного клочка бумаги, ни одного тюбика, пока в нем есть хоть капля краски.

— Как всегда, Грегор, — добродушно сказал Деймон, — спорить с тобой невозможно.

Грегор печально улыбнулся.

— Если бы все были так мудры, как ты, мой друг. Я пошлю тебе открытку из Флоренции. Между прочим, если ты знаешь художника, который хочет недорого снять мастерскую на год, пришли его ко мне, но он должен писать хуже, чем я. Европа не доставит мне радости, если я буду знать, что в моей мастерской кто-то творит шедевры. Но и никого из тех, кого мой друг Франклин демонстрирует в своей галерее, — две линии на холсте восемьдесят на восемьдесят, а фон залит акриловыми брызгами. Пускай я буду посредственностью, но не профаном. — Он сверкнул глазами на Франклина.

— Успокойся, — не обижаясь, сказал Франклин. — Я и тебя выставляю.

— И как много полотен ты продал?

— Одно.

— Ха! — фыркнул Грегор. — Ты позволил, чтобы царствовала геометрия. Страсть, наслаждение, восхищение перед совершенством человеческого лица и тела — всему капут. Я паршивая овца в твоей галерее. — Чувствовалось, что Грегору тяжело об этом говорить, и из его голоса исчезли нотки доброго юмора.

— Грегор, прошу тебя, — сказала Эбба. — Джим не может отвечать за последние пятьдесят лет современного искусства.

— Его подкупили преступники, — мрачно констатировал Грегор. — Пятнадцать выставок в год. Ты только посмотри на них с их значками.

Франклин подчеркнуто погладил значок на лацкане.

— А что плохого в том, чтобы выступать против ядерной войны? — обороняясь, спросил он.

— Я не осуждаю вас за то, что вы против ядерной войны, — громко сказал Грегор. — Но я против значков. О чем они оповещают? О том, что я иду нога в ногу и не признаю ничего иного, слушаю и делаю то, что мне говорят. Я слушаюсь и подчиняюсь, пусть даже для этого надо избавиться от половины мозгов — вот о чем сообщают эти значки. — Он говорил пылко и возбужденно — видно было, что всерьез. — Вперед — по авеню и стритам всей Америки!

— Я приглашаю тебя пройтись с нами, когда будет следующая демонстрация. Сможешь сам все увидеть. — Франклин говорил совершенно спокойно, но Деймон видел, что его раздосадовали нападки Грегора.

— Когда рядом с вами с такими же значками пойдут русские, чехи, венгры, восточные немцы, поляки, эстонцы, латыши и кубинцы, — сказал Грегор, с трудом переводя дыхание после того, как на одном вдохе выпалил все это, — то и я буду маршировать с вами. А пока в Кремле смотрят на снимки этих марширующих колонн в Америке, Англии, Франции и, помирая со смеху, посылают еще сотню тысяч солдат в Афганистан и помечают на своих секретных картах все лучшие места в Америке: в Беверли-Хиллз, на Пятой авеню, в Хэмптоне, где будут жить эти комиссары, когда доберутся сюда.

— Грегор, — резко сказала Эбба, — умерь свой венгерский темперамент. Здесь не Будапешт.

— Нельзя перестать быть венгром, — сказал Грегор. — И уж, конечно, не после того, как видел на бульварах русские танки.

— Ну и что? — раздраженно бросил Франклин. — Сразу же бросать бомбы?

Грегор обхватил руками голову и в задумчивости нахмурился.

— Прежде чем ответить, мне надо выпить. Серьезный вопрос. — Наполнив стакан, он сделал глоток и поставил стакан на стол, — Я против ядерной войны, кто бы там ни маршировал. Я в отставке. Но так или иначе, человечество не может ждать, пока она свалится людям на головы. Я вижу только один выход. Ядерное оружие другого типа. Не так давно о нем было много шума. Нейтронная бомба. Тридцать пять тысяч, сорок тысяч ядерных головок покончат с миром за полминуты — ни мужчин, ни женщин, ни детей, ни птиц в воздухе, ни рыб в море, ни городов — ничего не останется. Но нейтронная бомба придумана поэтом, философом, любителем искусства. Конечно, сказал он, завершив подсчеты, мир пойдет ко всем чертям. Но после нейтронной бомбы кое-что останется. Ясно, все люди будут уничтожены, но останутся дома, церкви, музеи, библиотеки, усадьбы, статуи, выживут книги, да и двести — триста человек — то ли индейцы с Амазонки, то ли эскимосы около Северного полюса, чтобы начать все сначала. Большая куча дерьма. Всем нужно, чтобы все пошло прахом — если нас не будет, пусть и домов тоже, пусть ни книг, ни картин тоже не останется. Вот когда парад пройдет по моему образцу, я двинусь вместе с вами.

— Грегор, — в первый раз подала голос миссис Франклин, — у вас нет детей, и поэтому вы позволяете себе так говорить.

— Верно, — тихо сказал Грегор, — у нас нет детей, у Эббы и у меня. Но не по нашей вине. Это вина Господа.

Он наклонился к Эббе, которая всегда сидела вплотную к нему, и поцеловал ее в щеку.

Деймон встал. Разговор взволновал его больше, чем он мог позволить себе показать. Его преследовала неотвязная мысль: обрадовало бы его, если бы в последнем взрыве исчез и мистер Заловски?

— Мне надо уходить. В любую минуту может приехать Шейла, а она не любит возвращаться в пустой дом.

Приближаясь к дому, он думал, что визит к Грегору был не самой удачной идеей, которая сегодня посетила его С одной стороны, он завидовал тому году, который ждет Ходаров в Европе. Как прекрасно это было бы, подумал Деймон, улететь вместе с Шейлой завтра в Рим или Париж, сбросив с плеч всю ответственность, контракты, дела, угрозы, зная, что на двенадцать беззаботных месяцев все это можно забыть. Вот оно, преимущество творческого человека!

Да и атмосфера в мастерской не способствовала веселью. От рассказа Беттины Лейси о том, что пришлось пережить ее дочери, повеяло запахом страшной смерти, хотя девушке и удалось избежать ее. Да и мрачный юмор Грегора, если его слова вообще можно назвать юмором, относительно нейтронной бомбы, вызвал на поверхность те страхи, которые Деймон, как и все его современники, старался изо всех сил подавлять.

Лучше бы он не приходил домой после ленча, а пошел прямо в бар, выпил рюмки две и сел у телевизора смотреть матч по бейсболу.

Глава четвертая

Когда Шейла не появилась дома и в семь часов, он начал беспокоиться. Она обещала вернуться к шести, и Деймон был совершенно уверен, что так оно и будет. Он пожалел, что не позвонил утром ее матери домой и не попросил Шейлу вернуться до захода солнца, чтобы ей не пришлось идти в сумерках пять кварталов от гаража, где она оставляла машину. Он мог бы сказать ей, что за последние несколько дней в Виллидже разгулялись хулиганы, что, впрочем, было бы недалеко от истины.

К восьми он уже был готов звонить в полицию и нервно мерил шагами квартиру, как вдруг услышал ключ в замке. Кинувшись к дверям, он крепко обнял Шейлу, когда она вошла в маленький холл. Обычно при встречах они ограничивались легкими поцелуями в щеку, и сейчас она в удивлении отшатнулась.

— Господи, — сказала она, — что все это значит?

— Ты припозднилась. — Он взял ее маленькую сумочку. — Вот и все.

— В таком случае, я буду опаздывать куда чаще.

Ее лицо совершенно менялось от улыбки, и даже после стольких лет брака он обожал его. Обычно оно было сумрачным и серьезным, напоминая скорбные фотографии крестьянских женщин, которые случается видеть в книгах об Италии. Как-то он сказал ей, что улыбка возвращает ее в Америку.

— Как дела в Вермонте? — спросил он.

— Слава Богу, что у меня только одна мать, — ответила она. — Что у тебя?

— Я скучал. И купил тебе кроссворд.

— Дорогой мой, — сказала она, снимая пальто. — В следующий раз и я приберегу его для тебя. А теперь я хочу освежиться, причесаться, а ты принесешь мне выпить и отведешь меня в хороший ресторан, где мы сможем прилично поесть. С тех пор, как я в последний раз была у матери, она ударилась в вегетарианство. Климакс на кухне. — Она прищурилась, взглянув на верхний свет, который они редко включали. В моем возрасте, говорила Шейла, верхний свет приберегают для врагов. — Чем ты тут занимался — рассматривал фотоальбом с девочками из «Плейбоя»?

— Я искал телефонный номер. — соврал он, выключая верхний свет. — Выпить — это хорошая идея, но я думаю, что перекусить мы сможем и дома; у нас есть яйца и кое-что в холодильнике. Ленч у меня был поздно и довольно плотный, так что я не проголодался. — Объяснение уже было у него наготове, но оно прозвучало слишком торопливо для того, чтобы выглядеть правдоподобным и заставить Шейлу поверить ему.

— Ох, да брось, Роджер, — сказала Шейла. — Ведь у нас воскресный вечер.

Он помедлил, почти готовый к тому, чтобы попросить ее присесть и выслушать его историю. Но ему не хотелось портить радость от ее возвращения. Если бы было только можно, он вообще бы не рассказывал ей ничего.

— Ресторан так ресторан, — сказал он, — Сейчас я приготовлю тебе выпить.

Она внимательно посмотрела на него. Ему был знаком этот взгляд. Деймон называл его больничным взглядом.

Он встретился с ней, когда лежал с переломом ноги после того, как его сбило такси. Он лежал в палате на двоих, его соседом был человек по фамилии Бьянчелли, тоже попавший под машину, — холостой дядя Шейлы. Они были очень близки с племянницей, главным образом потому, что оба разделяли нелестное мнение о матери Шейлы — сестре Бьянчелли.

Общее несчастье сдружило обоих мужчин. Деймон выяснил, что Бьянчелли, маленький смуглый симпатичный человек с седоватыми вьющимися волосами, держал гараж в Олд Лайме, Коннектикут, и приезжал в Нью-Йорк, чтобы встретиться с племянницей.

— В Олд Лайме этого бы никогда не случилось, — говорил Бьянчелли, заботливо поглаживая высоко задранную ногу. — Матушка предупреждала меня держаться подальше от больших городов.

— Я живу в Нью-Йорке много лет, — сказал Деймон, — но мне не повезло так же, как и вам.

Они рассмеялись, чувствуя друг к другу взаимное расположение. У обоих дело шло на поправку, и они могли позволить себе повеселиться.

Шейла приходила навещать своего дядю каждый день после окончания работы в школе, где она была воспитательницей, и в этой комнате на двоих Деймон и столкнулся с ее «больничным взглядом». С приходом племянницы Бьянчелли всегда старался придать лицу веселое и беззаботное выражение, независимо от того, как у него прошел день. А порой ему бывало в самом деле очень плохо, когда он неподвижно лежал напротив Деймона. Входя в палату и бросив на него лишь беглый взгляд, Шейла говорила:

— Не пытайся обманывать меня, дядя Федерико. Тебе было плохо сегодня? Медсестра приставала или врач мучил тебя?

Чаще всего она бывала права. За те три недели, что Шейла приходила в палату, Деймон привык к ней, и все его попытки казаться равнодушным стоиком рассыпались в прах при виде этой смуглой красивой молодой женщины с серьезными глазами, она заставляла его признаваться, что дела у него не так уж хороши, что он не может нормально спать, а доктора не обращают внимания на его жалобы, что гипс наложен слишком туго. Она вызвала к себе стойкую нелюбовь врачей и некоторых медсестер своими требованиями немедленно исправить положение, но наблюдая, как она поправляет подушку дяде, заставляет его есть деликатесы, которые она приносила, угощая ими и Деймона, как она низким грудным голосом говорит с дядей, успокаивая его и рассказывая новости о семье, занимает его анекдотами о матери, повествует о пьесах, которые ей довелось увидеть, и о занятиях с детьми в своем классе, Деймон уже с нетерпением ждал ее каждодневных визитов.

Заходя в палату, она начинала искать вазу, чтобы поставить в воду цветы, которые посылали Деймону друзья, и холодновато-вежливо, без особой симпатии относилась к женщинам, приходившим к Деймону, когда ей доводилось с ними сталкиваться. Ей была свойственна мягкая сдержанность, и Деймон мог понять, почему Бьянчелли, костистый, измученный болями старик, говорил о своей племяннице:

— Когда она кладет мне руку на лоб, чтобы понять, нет ли у меня температуры, я чувствую, что она лечит меня куда лучше, чем все доктора, медсестры и уколы, вместе взятые.

К тому времени, когда Деймон отлежал в больнице две недели, он решил, что и его бывшая жена, и большинство из его подружек и женщин не выдерживают никакого сравнения с Шейлой Бранч (такова была ее девичья фамилия) и что, несмотря на разницу в возрасте (ему было под сорок, а ей двадцать пять), он женится на ней, если она согласится.

Но ее проницательность, полезная в больничных условиях, в долгом супружестве была порой обременительна. Так и сейчас, стягивая перчатки, которые она надевала за рулем, Шейла спросила:

— Ты встревожен. В чем дело?

— Ни в чем, — брюзгливо сказал он, имитируя то раздражение, которое иногда заставляло ее прекращать расспросы. — Я весь день читал, пытаясь понять, чем плоха эта рукопись и что с ней надо делать.

— Дело не только в этом, — с крестьянским упрямством настаивала она. Он не раз говорил ей об этой ее черточке. — Ты завтракал со своей бывшей женой, — обвинительным тоном продолжала Шейла. — Вот в чем дело. После свиданий с ней ты всегда возвращаешься с таким видом, словно тебя стукнули по башке. Ей снова нужны деньги?

— К твоему сведению, я завтракал один и свою бывшую жену не видел вот уже больше месяца. — Он был рад возможности предстать совершенно невинным и говорил обиженным тоном.

— Ну ладно, — сказала Шейла, — так постарайся взбодриться или хотя бы выглядеть по-другому, когда мы пойдем обедать. — Она улыбнулась, дав ему понять, что не собирается больше спорить, по крайней мере, в данную минуту. — Я и сама себя чувствую как громом сраженная после двух дней с Мадонной.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, именно это и имея в виду. Хотя ее никогда бы не избрали моделью для журнала мод, строгие четкие линии ее лица, большие темные глаза, густые черные волосы, падающие на плечи, оливковая кожа, стройное сильное тело с годами стали тем образцом, с которым он волей-неволей сравнивал и внешность и характер всех остальных женщин.

Тем не менее, порой его ненадолго, но неудержимо влекло ко многим женщинам, как это было с той испанской красавицей, и кое с кем из них он не отказывал себе в удовольствиях. Годы веселого холостячества после того, как распался его брак, привили ему вкус к двум вещам — к работе и к радостям жизни, и второй брак в этом смысле не заставил его измениться. Он был не религиозен, хотя, когда ему приходилось думать на эту тему, он склонялся к агностицизму. Все же у него было ощущение греха, если плотские радости сами по себе были грехом. Он не богохульствовал, не был клятвопреступником, не крал и не убивал, хотя время от времени желал жену ближнего своего. Его желания были сильны и естественны, и он почти не прилагал усилий, чтобы справляться с ними, хотя, удовлетворяя их, старался не причинять вреда ни себе, ни ближнему. В те годы Нью-Йорк отнюдь не мог служить образцом воздержания. В молодости Деймон был красив и, как все люди, что привыкли в юности привлекать к себе внимание внешним видом, держался с привычной для него легкостью и раскованностью, даже когда возраст оставил свои мрачные следы на его лице. Он не пытался скрывать от Шейлы эти свои качества. Да и не удалось бы при всем желании: она видела ту вереницу женщин, которые являлись навестить его в больницу. Испанская дама разгневала Шейлу своей невоспитанностью. Честно говоря, дама и ему надоела, и он расстался с ней с чувством, напоминающим облегчение, и два года у него никого не было.

Он никогда не спрашивал Шейлу о ее связях, никогда не просил о прощении. Хотя им и случалось переживать штормовые дни, они были счастливы вместе, и обычно он, увидев, как она входит в дом, вот как сегодня, чувствовал, что у него замирает сердце. Он эгоистично радовался, что старше ее и, значит, умрет раньше.

Когда Шейла оказалась перед ним, он еще раз притянул ее к себе и поцеловал в губы, знакомая мягкость которых порой оборачивалась упрямой сухостью.

— Шейла, — пробормотал он, не выпуская ее и приникнув к ее уху. — Я так рад, что ты вернулась. Эти два дня были для меня двумя веками.

Она снова улыбнулась, притронулась к его губам кончиком пальцев, словно пытаясь заставить его замолчать, и направилась в спальню. Ее походка, прямая и ровная, высоко поднятая голова уже не в первый раз вызвали воспоминание о девочке, которая ему нравилась и с которой он встречался давным-давно, когда приехал в Нью-Йорк. Она была молодой актрисой, и у нее, так же, как и у Шейлы, была мать итальянка. Где-то в ее генах, наверное, скрывалась родовая память о женщинах, которые с тяжелыми кувшинами на головах одолевали выжженные солнцем тропы Калабрии. Ее звали Антуанетта Бредли, и он был добрую половину года влюблен в нее, думал, что она тоже любит его, и они даже говорили о том, чтобы пожениться. Но все рухнуло, когда выяснилось, что она влюблена в одного из его ближайших друзей, Мориса Фитцджеральда, с которым он жил в одной квартире в Манхеттене. Они тянули жребий, кто останется в квартире, и Роджер проиграл.

— Рука судьбы, — сказал Фитцджеральд, когда Деймон стал складывать вещи.

Антуанетта Бредли и Морис Фитцджеральд спустя какое-то время уехали в Лондон, и Деймон слышал, что они там поженились и решили обосноваться в Британии. Он не видел их лет тридцать, но до сих пор помнил походку Антуанетты и выражение лица Фитцджеральда, когда тот сказал: «Рука судьбы!»

На кухне он достал лед для напитка. Эти воспоминания заставили его вздохнуть и вернуться памятью в те годы перед войной и сразу после нее, когда он работал актером, все еще надеясь на чудо, которое сделает его звездой. Он был не так плох, у него было вдоволь небольших ролей, вполне мог позволить себе жить безбедно, и ему никогда не приходило в голову, что когда-нибудь он попробует заняться чем-то другим, кроме театра и, может быть, кино.

Жизнь его изменилась после одной репетиции в конце сороковых годов. Мистер Грей, представлявший драматурга, время от времени заходил на репетиции, и у него с Деймоном вошло в привычку шептаться в глубине затемненного зала, пока не подходила очередь Деймона выходить на сцену. Мистер Грей спросил, что он думает о пьесе, и Деймон предсказал ей провал и объяснил, почему он так считает. Грей был поражен, сказал ему, что он занимается не своим делом, добавив, что, если ему когда-нибудь понадобится работа, двери его, Грея, конторы всегда для него открыты.

— Вы было откровенны со мной относительно пьесы. Видно, что вы умный и образованный молодой человек, и я могу использовать вас. Сцена — совершенно другое дело, и не убеждайте меня, да я никогда и не поверю, что вам удастся покорить зал. И если вы будете пытаться продолжать карьеру актера, я считаю, что вы завершите ее усталым и разочарованным человеком.

Через две недели после провала пьесы Деймон работал у мистера Грея.

Вытащив лед и готовя напитки, Деймон слегка поморщился, вспомнив слова мистера Грея. Учитывая, как он сегодня вечером выкрутился, он бы мог снова оказаться на сцене, и его бы слушали. Он бы дал лучший свой спектакль, но годы не прошли даром, и он знал, что сегодня, как и тогда, он бы не смог покорить зал. Впереди ждала длинная ночь.

— Оливер, — обратилась Шейла к Габриелсену. Они сидели в ресторане, который находился в нижней части города и где не могли столкнуться с ее мужем, — причина, по которой я вчера так рано звонила вам домой, сразу же после того, как Роджер ушел на работу, заключается в том, что я не хочу, чтобы он знал, зачем мне нужно было вас увидеть. — Она просила Оливера встретиться с ней за ленчем в тот же день, но у него была встреча, которую он не мог отменить.

— Моя жена очень подозрительная личность, — сказал Оливер. — Ей не нравятся женщины, звонящие мне во время завтрака и договаривающиеся о встрече со мной. Она говорит, что вы ужасающе красивы. В этаком старомодном стиле. — Улыбнувшись, он через стол коснулся руки Шейлы. — А это самый опасный стиль, говорит она. Она завидует вам и пытается вам подражать. Вы заметили, что с прошлого года она носит такие же прически, как у вас?

— Заметила. И говоря откровенно, они мне кажутся несколько тяжеловатыми для ее моложавого лица, — Шейла не добавила слово «пустого», хотя оно сделало бы ее характеристику более точной. Ей не очень правилась Дорис Габриелсен, и Шейла считала, что она не стоила Оливера.

— А как-то я застал ее перед зеркалом, когда она пыталась копировать вашу походку.

— У нее это никогда не получится, — сказала Шейла, испытав легкое раздражение от подробностей чужого брака. — Простите, если я слишком резка. Она напоминает мне о моем возрасте.

— Вас не должно это беспокоить, — сказал Оливер. — Она прямо сходит с ума из-за вас. Ей показалось чертовски странным, что вы хотели встретиться со мной наедине. Она чуть из себя не вышла, когда я сказал, что не имею представления, в чем дело, и тут она заявила, что я вру. Она говорит, что вы с Роджером и мы с ней не квартет, а трио с половиной, где половинка принадлежит ей.

— Простите, — сказала Шейла.

Оливер пожал плечами.

— Бог ей судья. Это помогает поддерживать необходимое напряжение в браке.

— Словом, придумайте что-нибудь для нее, но не говорите правду, потому что она касается Роджера, — попросила Шейла.

— Так я и думал.

— И это строго между нами. Меня не было два дня, и во время моего отсутствия что-то случилось. Он ведет себя как-то странно — для него. Вы знаете, как ему нравится бродить повсюду…

Оливер кивнул:

— Я жертва этой его привычки. Если у нас встреча где-нибудь вне конторы, если даже это на другом конце города, он отказывается брать такси и презирает автобусы. Я сказал ему, что куплю себе кроссовки и буду носить их на работе, потому что он ходит так быстро, что я еле поспеваю за ним, а он идет мокрый с головы до ног, лицо красное. Ходьба, правда, помогает ему быть в форме, но я не могу не думать о том, что все мужчины в моей семье умерли рано от сердечной недостаточности.

— Не знаю, — сказала Шейла, — в форме он или нет, по, когда мы в воскресенье вечером отправились пообедать в ресторан, который в десяти минутах от нас, он потребовал взять такси туда и обратно. Сказал, что улицы стали слишком опасными для таких поздних прогулок. А вернувшись домой, завел разговор о том, что владелец так и не соберется исправить зуммер внизу, и любой днем и ночью может залезть в дом. Он сказал также, что поставит новую дверь в квартиру, со стальными щитами, цепочкой, глазком и настоящим замком. И снимет наш номер из справочника. Вы же знаете, он не из трусливых, — я видела, как он ввязался в уличную драку с двумя здоровенными хулиганами, — но не могу вытянуть из него причину такого внезапного беспокойства. Он даже сказал, что нам необходимо переехать в одну из этих ужасных новых квартир, где поставлена система безопасности, ну, вы знаете, телевизоры на лестнице и два человека у двери, и микрофон, в который каждый должен назвать свое имя. — Она огорченно покачала головой. — Это так на него не похоже. Ему нравилась эта квартира, и обычно он не любил перемен. Я несколько лет просила его заняться стеной, так как пятно расплылось по ней сверху донизу, но он не желал и слушать об этом, просила избавиться хотя бы от части книг, мы просто погребены под ними!

Оливер слова кивнул:

— Когда я предложил, что теперь мы могли бы перебраться в более обширную контору, он зарычал, словно медведь, и прочел мне длинную лекцию о прелести скромного образа жизни.

— Говоря по правде, — сказала Шейла, — я в тупике. Два коротких дня, и я вернулась к совершенно другому человеку. — Она снова покачала головой. — Я пыталась выжать из него объяснение, но он всего лишь сказал, что теперь такие времена и что мы живем в раю для дураков, он внезапно понял это. Я сказала ему, что это чепуха и я ему не верю, но, конечно, он возражал мне, а в середине ночи я услышала, как он расхаживает по гостиной, включив все освещение. Обычно он спит как убитый. Откровенно говоря, я встревожилась. Он очень рациональный человек, а все это так глупо… Поэтому я и хотела встретиться с вами, спросить, не заметили ли вы чего-нибудь в нем.

Оливер молча подождал, пока официант поставит перед ними еду. Не зная, куда деть руки, он грустно посмотрел на Шейлу.

— Да, — сказал он, когда официант отошел, — кое-что есть. Вчера утром, придя на работу, он буквально обнюхал все помещение и долго возился с замком на дверях, которые, как вы знаете, мы всегда держим открытыми, поскольку красть у нас нечего, разве что отвергнутые рукописи. Он сказал мисс Уолтон, нашей секретарше, что надо сменить замок и врезать такое маленькое окошечко из пуленепробиваемого стекла, как в банках, а также установить динамик для переговоров с тем, кто снаружи. И еще он сказал, что мы должны перестать кидаться к телефону, едва он зазвонит, — отныне отвечать будет только мисс Уолтон, но прежде чем позвать кого-то из нас, спрашивать, кто звонит и по какому делу. Я спросил его, не думает ли он, что мы занимаемся алмазным бизнесом, а он ответил, что это не тема для шуток, что по всему городу вламываются в конторы, и он знает секретаршу, которую изнасиловали прямо за ее письменным столом, когда во время ленча она осталась одна. Вы же знаете нашу мисс Уолтон, ей под шестьдесят и весит она не меньше двухсот фунтов, и я сказал, что она будет только счастлива. «Оливер, — сурово прервал он меня, — в вашем характере есть некоторая фривольность, которую я уже давно замечаю, и мне бы не хотелось больше распространяться на эту тему. Должен сказать вам, что мне это не нравится». И я заткнулся.

— Что вы думаете обо всем этом?

Оливер пожал плечами.

— Не знаю. Может, деньги. Он не привык к ним. Да и я тоже, но я не стал бы приобретать пуленепробиваемые стекла только из-за того, что впервые за двадцать лет мы выпустили книгу, которая оказалась фугасной бомбой. Стареет?

— Человек не может постареть за два дня, — нетерпеливо сказала Шейла. — У него есть враги?

— У кого сегодня нет врагов? Почему вы об этом спрашиваете?

— У меня какое-то смутное ощущение, что за два дня, когда я отсутствовала, кто-то ему угрожал, и он пытается реагировать.

— Наша профессия, — сказал Оливер, — одна из самых мирных. Писатели не пытаются убивать людей из-за того, что им не удалось стать Хемингуэем, и, к сожалению, в нашем списке нет Хемингуэев. Конечно, Мейлер зарезал одну из своих жен перочинным ножом, но у нас нет и Мейлеров. — Он попытался успокаивающе улыбнуться и снова потрепал Шейлу по руке. — Может, это только настроение, которое пройдет. Может, он впал в меланхолию оттого, что вас не было?

— Мне случалось уезжать и больше, чем на два дня, — возразила Шейла, — но он из-за этого не пытался превратить свой дом в крепость.

— Может быть, до сих пор он скрывал свое настроение, а эти два дня стали последней каплей, переполнившей чашу.

— Литературные ассоциации не разрешат эту простую проблему, — вежливо сказала Шейла. — Можете ли вы мне сказать еще что-нибудь?

Оливер помедлил, ковыряясь в своей тарелке.

— Только одно. Точнее, две вещи.

— Какие? — У Шейлы был хриплый голос. — Ничего не скрывайте, Оливер. По крайней мере, от меня.

— Видите ли, — неохотно сказал Оливер, — он собирался на уик-энде прочесть рукопись женщины, на которую мы возлагали определенные надежды, а он обычно очень пунктуален и старается выполнить работу в срок, но в понедельник утром он кинул рукопись мне на стол и, сказав, что ничего не успел с ней сделать, попросил меня прочесть ее и сообщить ему, выйдет ли из нее какой-нибудь толк. Я сказал, что, по-моему, она вполне приемлема, и он согласился — о’кей, вот вы ею и займитесь, — хотя он каждый день заключал контракты с такими писателями. Ох, я и забыл заказать выпить. Не хотите ли бокал вина?

— Нет. Вы говорили о двух вещах. В чем заключается вторая?

Оливер смутился:

— Я не знаю, стоит ли вам знать об этом, Шейла.

— Я должна помочь Роджеру, и я это сделаю. А мы не можем этим заниматься, если будем что-то скрывать друг от друга. Так в чем дело?

— Роджер как-то обмолвился, что вы напоминаете ему Медею, — помедлив, сказал Оливер. — Теперь я понимаю, что он имел в виду.

— Я убью любого, кто попробует причинить горе моему мужу, — спокойно подтвердила Шейла. — И молодому человеку, демонстрирующему, что он читал греческие мифы и знает, кто такая Медея, нечего путаться в эти дела.

— Я ваш друг, Шейла, — обиженно сказал Оливер. — И Роджера. И вы это знаете.

— Докажите это, — безжалостно парировала она. — Что за вторая вещь?

Оливер закашлялся, словно в горло ему что-то попало, и долго пил воду.

— Второе заключается в том, — сказал он, поставив на стол стакан, — что Роджер попросил мисс Уолтон позвонить в полицию и узнать, как получить разрешение на оружие.

Шейла закрыла глаза.

— О Господи, — прошептала она.

— В самом деле пора взывать к Господу. Что вы собираетесь сказать Роджеру?

— Я собираюсь повторить каждое слово из нашего разговора.

— Он мне никогда этого не простит.

— Это не самое страшное, — жестко заключила Шейла.

Глава пятая

Деймон нетерпеливо посмотрел на часы. Позвонив своей бывшей жене Элейн, он попросил ее встретиться с ним в ресторане в час. Было уже двадцать минут второго. Она вечно всюду опаздывает, что было одной из причин их развода, и с тех пор не изменилась. Впрочем, во всем остальном тоже не менялась. Она по-прежнему выкуривала по три пачки сигарет в день, пила с утра до вечера и проигрывала все деньги, до которых могла только дотянуться. Смешанный запах табачного дыма и алкоголя, который всегда обволакивал ее, превращал привычный поцелуй в щеку при встрече в настоящую пытку для него. Одевалась она всегда неряшливо, как девочка из Нортхэмптона, которая в понедельник утром под дождем бежит в школу; и сейчас, женщина под шестьдесят, начинающая толстеть, она могла явиться в ресторан в джинсах и в свитере на два размера больше, чем нужно. То, что раньше казалось очаровательным отсутствием тщеславия в девочке из книжного магазина, где она работала и где он впервые встретил ее, теперь превратилось в подчеркнутое стремление молодиться.

Когда он на ней женился, Элейн была прелестной девочкой с дерзкой лукавой мордочкой и длинными рыжими волосами; она была расторопна и умна, у нее было благородное сердце, полное сочувствия к ближним, но ее наплевательское отношение к деньгам, ленивое равнодушие и к нему, и к себе, и к их дому, плюс три ее порока, разрушили их брак. Поженились они в спешке, через десять дней после первой встречи, и до свадьбы не спали друг с другом. Открытие, что они не удовлетворяют друг друга в постели, было воспринято ими как неожиданное бедствие, от которого нет спасения, и начало размывать их брак.

Тем не менее, развод прошел спокойно и по-дружески. Освободившись от уз физических обязанностей, они остались друзьями. Ее литературные вкусы были эклектичны и заемны, но порой он давал ей рукописи, чтобы посмотреть на ее реакцию, и ее мнение, как правило, бывало полезным. Только в последние три года, после того, как умер ее второй муж, она стала просить у него денег. Ее муж был профессиональным игроком, и вместе с ним она моталась по всей стране, проводя время то в Лас-Вегасе, то на каких-то скачках, и порой, если конский галоп или поворот колеса рулетки приносил удачу, они жили, ни в чем себе не отказывая, а случалось, приходилось закладывать драгоценности, которые муж ей дарил в счастливые минуты.

Деймон не отличался скупостью, и даже с теми ограниченными средствами, что были в его распоряжении до выхода в свет «Погребальной песни», он вполне мог позволить себе ссужать ей те сравнительно небольшие суммы, которые она у него просила, если б не знал, что все его деньги попадут в руки продавцов магазинов спиртного или к букмекерам и игрокам, которые поднаторели в этом деле куда больше, чем она. В такие дни он, к неудовольствию Шейлы, возвращался домой мрачным и не в настроении.

И все же в Элейн сохранялась способность как-то веселить его. Хотя сегодня, думал он, глядя на часы, разговор будет не из веселых.

Он увидел, как Элейн, близоруко щурясь, вошла в ресторан. Она коротко подстриглась и выкрасила волосы в ядовито-оранжевый цвет, чтобы скрыть пробивающуюся седину. Слава Богу, на этот раз на ней было приличное темно-серое платье и туфли на высоком каблуке вместо вечно стоптанных мокасин. Но ароматы, которые он почувствовал, были те же самые.

Лицо ее было на удивление молодо, без морщин, зеленые глаза сияли незамутненной ясностью.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, когда они уселись за стол. — Весьма шикарно, если ты понимаешь, что я хочу этим сказать.

— Мне колоссально повезло на скачках. А это очень способствует здоровью. И я обзавелась новым приятелем, который заставил меня сжечь всю старую одежду.

— Хватило ума. — Деймон подумал, что и в восемьдесят лет у нее все еще будут новые приятели.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— А вот ты выглядишь не так хорошо. В чем дело — неужели от тебя отвернулась удача?

— Я просил тебя прийти сюда не для бесед о моем здоровье, — сказал Деймон. — Тут кое-что другое.

— Если ты имеешь в виду деньги, которые я тебе должна, — она всегда делала вид, что он ей дает не подарки, а заемы, — то, наверно, большую часть из них я потратила на своего приятеля. Он распространитель.

— Распространитель чего? Одежды женщин, не стоящих такого внимания?

Элейн мягко улыбнулась, не обратив внимания на подколку. Она не бывала в плохом настроении, не считая часов, когда напивалась и оскорбляла всякого, кто попадался ей на глаза.

— «Одноруких бандитов», игральных автоматов. Они дают прекрасный доход, хотя порой приходится высиживать на деловых обедах с очень странными личностями.

— Именно поэтому, — сказал Деймон, — я попросил тебя встретиться со мной. Насколько я тебя знаю, твоя страсть к игре сводила тебя с самыми странными джентльменами, по крайней мере, с моей точки зрения. С жокеями, тренерами из конюшен, игроками, букмекерами, жучками, наводчиками и Бог знает, с кем еще.

— Девушка сама имеет право выбирать себе друзей, — с достоинством сказала Элейн. — А ты вечно таскал домой этих паршивых писак, которые только и умеют, что рассуждать о Генри Джеймсе. И если ты собираешься читать мне мораль, то я лучше уйду.

Она стала было приподниматься, но он усадил ее движением руки.

— Сиди, сиди. — Деймон посмотрел на официанта, который в ожидании стоял у их столика. — Что бы ты хотела поесть?

— Может, ты предложишь мне выпить? Или будешь взывать к моей трезвости?

— Я и забыл. Так чего же ты хочешь?

— Что у вас есть выпить? — Она указала пальцем на стаканчик рядом с ее тарелкой.

— Шерри.

Она скорчила гримасу.

— Жуткая штука. Разрушает печень. В это время дня хорошо идет водка со льдом. Ты помнишь?

— Слишком хорошо. — Деймон посмотрел на официанта. — Одну водку со льдом.

— И шерри, сэр? — спросил официант.

Деймон покачал головой.

— Мне и этого хватит. Принесите вот что…

Ресторан был известен своей французской кухней, но Элейн даже не посмотрела в меню и попросила гамбургер с жареным луком.

— По-прежнему ешь разную ерунду, — сказал Деймон.

— Типичная американская девушка, — засмеялась Элейн. — Или типичная американская женщина, принимая во внимание мой возраст. Итак — чего это ты вдруг заинтересовался моими беспутными друзьями?

Набрав в грудь воздуха, он начал рассказывать не спеша и очень подробно, чтобы Элейн прочувствовала каждое слово из разговора с Заловски, который он изложил ей, не пропустив ничего и остановившись только, когда официант принес водку. Такой разговор трудно было забыть.

Слушая, Элейн стала серьезной и не притронулась к напитку, пока он не кончил. Затем одним глотком отпила половину.

— Что это за полуночный сукин сын? Ничего нет удивительного, что ты так выглядишь. Ты знаешь кого-нибудь с фамилией Заловски?

— Нет. А ты?

— Нет. Я спрошу Фредди — так зовут моего дружка, — не знает ли он, но шансов тут немного.

— Не занимается ли твой Фредди легким шантажом, когда он не поставляет игральные автоматы?

Элейн слегка смутилась.

— Возможно. Но только по деловой линии. — Прикончив стаканчик, она постучала по нему, давая понять официанту, который проходил мимо, что надо повторить. — Конечно, он знает о тебе, но для него это дела давно минувших дней, чуть ли не времен Гражданской войны. Единственные агенты, с которыми он знаком, из ФБР, а единственное, что он читает, это «Бега».

— Бывал ли он в Чикаго?

— Только от случая к случаю, когда там большие скачки в Арлингтоне и когда Фредди приглашает меня с собой в деловую поездку, и мы там останавливаемся на пути в Лас-Вегас.

— Конечно, — сказал Деймон, — кому-то просто могла прийти в голову паршивая идея подшутить надо мной.

Элейн покачала головой.

— Мне так не кажется. Я не хочу пугать тебя, но предполагаю, что дело достаточно серьезное. Смертельно серьезное. Что ты будешь делать, когда он снова позвонит тебе?

— Сам не знаю. Может, у тебя есть какие-то идеи?

— Дай мне подумать. — Она принялась за вторую порцию водки, закурила и движением кисти попыталась отогнать облачко дыма. — Ну, я знаю детектива из отдела по расследованию убийств. Хочешь, я поговорю с ним, может, он посоветует, что тебе делать?

— Слово мне не нравится, — сказал Деймон. — Убийств.

— Прошу прощения, но это единственный детектив, которого я знаю.

— Поговори с ним, и спасибо тебе.

— Я позвоню и сообщу, что он скажет.

— Звони мне в контору. Я не хочу, чтобы жена подняла трубку, если Заловски снова позвонит.

— Ты хочешь сказать, что не рассказал ей об угрозах в свой адрес?

Он чувствовал, что эти слова из уст Элейн звучали как обвинение.

— Я не хочу без нужды волновать ее.

— Боже мой, без нужды! Если ты в опасности, то беда угрожает и ей. Неужели ты этого не понимаешь? Если кому-то, кто бы там ни был, не удастся добраться до тебя, что, по твоему мнению, они будут делать — обратятся к бойскаутам? Они схватят ее.

— В этих делах у меня не так много опыта, как у тебя. — Он знал, что она была права, но помрачнел, услышав ее упрек.

— Только потому, что я пару раз в году бываю в Лас-Вегасе, не надо считать меня королевой мафии. — Ее голос дрожал от гнева. — Ради Бога, ведь это так понятно!

— Наверное, ты права, — неохотно признался он. — Я расскажу ей.

Он представил себе еще одну бесконечную ночь в квартире.

Официант принес Элейн ее гамбургер и поставил перед ним его филе в соусе.

— Не хочешь ли заказать немного вина? — спросила Элейн.

— Конечно. Какого ты хочешь?

— А какого ты хочешь? Обычно заказывает хозяин, я считаю, что сегодня твой ленч.

— Не люблю пить в середине дня, — сказал Деймон. Рядом с Элейн всегда было трудно не выглядеть ханжой.

— Полбутылки божоле, — сказала она официанту. В старые времена Элейн заказывала полную бутылку. Может быть, подумал он, она завязывает с этим делом.

— Заловски, из Чикаго, — словно про себя повторила она, поливая гамбургер кетчупом. — Ты хоть представляешь, как он может выглядеть?

— Я какие-то минуты говорил с ним по телефону, — сказал Деймон, — но по его голосу я попытался составить себе представление о нем. Лет сорок пять — пятьдесят, скорее всего, грузен, одет безвкусно, не очень образован.

— И что ты уже предпринял? — спросила Элейн.

— Пока ничего. Ах да, я попросил разрешения на пистолет.

Элейн нахмурилась.

— Не думаю, чтобы это была хорошая идея. Знаешь, что бы я сделала, будь я на твоем месте, Роджер? Я бы составила список.

— Что за список?

— Людей, которые по той или иной причине имеют на тебя зуб, идиотов, которые являлись к вам в контору и которых вы выставили, людей, считающих что вы их в чем-то обманули, женщин, с которыми ты расстался, или их мужей и приятелей, с которыми расстаться было не так легко.

Она улыбнулась, и ее лицо сразу же снова обрело дерзкое девчоночье выражение.

— Парень, нужен такой список. И иди по нему. Люди годами расчесывают раны, становятся психопатами по мере того, как идет время, мечтают, чтобы кого-то постигла беда, ищут, с кем поругаться, бегают в кино смотреть, как сладостна месть, как приятно унижать женщину, и Бог знает что еще. Какой-то сумасшедший писатель послал тебе рукопись, которую ты даже не прочел и вернул ему обратно с двумя строчками отказа, а теперь он читает «Погребальную песнь», видит ее в списках бестселлеров и думает, что стал жертвой плагиата. Господи, я не была рядом с тобой все эти идиотские годы, но даже и я могу, не прилагая особых усилий, составить такой отменный список. И не ищи разгадку под буквой «З». Имя может ничего не значить. И когда будешь говорить с детективом, его имя, кстати, лейтенант Шултер, не стесняйся рассказывать о всех своих подвигах. Он может уловить намек, подсказку там, где тебе это и не придет в голову. И… — Помедлив, она наконец решилась. — И ты должен попросить свою жену основательно припомнить свое прошлое. Я слышала, что она прелестная женщина или, по крайней мере, была прелестной женщиной, а я никогда не слышала о красивой женщине, которая не грешила бы, или хоть раз в жизни не натолкнулась бы на подонка. И ведь она наполовину итальянка, а ты никогда не знаешь, какого рода связи у итальянцев, о которых они не хотят говорить.

— Ох, да оставь ты эту итальянщину в покое, прошу тебя. У ее дяди был гараж в Коннектикуте. — Они вечно воевали по этому поводу. Элейн была родом из немецкой семьи, обосновавшейся в Висконсине, что объясняло ее целомудрие до свадьбы, если не после, и она была глубоко убеждена во врожденной порочности итальянцев, греков, евреев, стюардесс, ирландцев и шотландцев. Встреть она когда-нибудь болгарина или обитателя Внутренней Монголии, она бы быстро убедилась, что и им нельзя доверять.

Элейн, не меняя упрямого выражения лица, наблюдала, как официант наполнял вином ее стакан. Официант был смугл, родом откуда-то из Средиземноморья. Деймон надеялся, что он не уловил окончания диатрибы Элейн.

— Значит, у него был гараж в Коннектикуте, — сказала Элейн, подождав, пока официант отойдет, и одним махом опустошив полстакана. — Держу пари, что тут было не меньше восьми других дядюшек, которые и гаража в глаза не видели, но знали много таких вещей, которые время от времени могли бы вызывать интерес у полиции.

— Я сказал, чтобы ты оставила итальянщину в покое.

— Ты просил меня о помощи. — Теперь она была оскорблена. — Если ты не хочешь слушать, какой мне смысл говорить, что я думаю?

— О’кей, о’кей, — устало сказал он, — Я составлю такой список.

— И хорошенько присмотрись к списку твоей жены, коль скоро ты этим будешь заниматься. Я надеюсь, что, когда все это кончится, вы по-прежнему будете мужем и женой. Прошу тебя, — голос ее смягчился, — прошу тебя, будь осторожен. Не позволяй, чтобы с тобой что-то случилось. Я должна знать, что ты в порядке и по-прежнему существуешь. И сегодня я, как всегда, была рада тебя видеть, пусть даже по такому грустному поводу. И поскольку в бутылке уж видно донышко, давай вообразим, что у нас романтический, полный ностальгии ленч и ты мой восхитительный старый любовник, чье сердце было разбито тридцать лет назад, когда мы расстались.

Налив себе еще стакан вина, она протянула его к Деймону.

— Ну, а теперь забудем всю эту мешанину и будем счастливы, что мы опять вместе и можем есть и пить, не тая желания убить друг друга. Скажи мне честно, как ты думаешь, не пора ли мне подправить физиономию?

Глава шестая

После ленча он неторопливо прогулялся до конторы, думая над тем, что ему сказала Элейн, и выветривая остатки хмеля; он с трудом замечал людей вокруг, и имена мужчин и женщин, которых он знал за свою долгую жизнь, не выстраивались в какой-то определенный порядок, как предлагала Элейн, а туманными неясными образами кружились вокруг. Внезапно он увидел рядом с собой сутулого маленького старика в очках с толстыми стеклами и в черном пальто с меховым воротником. Единственный из его знакомых, кто носил такое пальто, был Гаррисон Грей.

— Гаррисон! — крикнул он, спеша ему навстречу и протягивая руку.

Человек остановился и полуудивленно, полуиспуганно посмотрел на него.

— Вы, должно быть, ошиблись, сэр, — сказал старик. — Меня зовут Джордж.

Моргнув, Деймон отступил назад и помотал головой, стараясь обрести ясность.

— Прошу прощения, — ошеломленно сказал он. — Вы так похожи на одного моего старого друга. Не понимаю, что мне пришло в голову. Он ведь умер…

Человек с подозрением посмотрел на Деймона и принюхался, словно стараясь уловить запах шерри, который Деймон позволил себе перед ленчем.

— Но я-то живой, — обиженно сказал он. — Надеюсь, вы убедились в этом.

— Простите, сэр, — примирительно сказал Деймон. — Должно быть, мне что-то привиделось наяву…

— Скорее всего, — скрипучим голосом сказал человек. — А теперь, с вашего разрешения…

— Конечно, конечно. — Деймон отступил в сторону, давая старику пройти. Когда тот исчез из виду, Деймон снова яростно потряс головой и, чувствуя холодный пот, выступивший на всем теле, продолжил путь в контору, следя за каждым своим шагом, особенно внимательно пересекая улицы, наблюдая за движением транспорта. Но, подойдя к знакомому зданию на Сорок четвертой улице, он остановился, тупо глядя на людей, снующих туда и сюда, и чувствуя, что он не в состоянии подняться на лифте, предстать перед мисс Уолтон и Оливером Габриелсеном, сидящими за их письменными столами, и делать вид, что сегодня совершенно обычный день и что сейчас ему придется заняться совершенно обычной кучей дел.

Встретить на улице мертвеца. Он содрогнулся, думая об этом. Как раз в это время дня он часто сидел за ленчем с мистером Греем в «Алгонкине», в следующем квартале вверх по улице, и нередко они прямо из обеденного зала ресторана отправлялись в бар, облюбованный мистером Греем, где позволяли себе выпить по маленькому бренди, любимому напитку мистера Грея.

Почти автоматически Деймон пошел к Шестой авеню, ныне переименованной в Авеню Америк (о, амиго, так что же такое Америка?), и, свернув с Сорок четвертой улицы, оказался рядом с баром «Алгонкин», который почти не посещал после смерти мистера Грея. Ему нравился этот бар, и он не задумывался над тем, почему смерть его друга и партнера заставила забыть дорогу сюда.

Мертвые зовут нас, подумал он, сев у знакомой узкой стойки бара (им обычно оставляли места, где они вели долгие разговоры во время послеобеденного отдыха). В баре, кроме него, никого не было, и он не узнавал бармена. Он заказал коньяк, а не свое обычное шотландское виски, помня, что мистер Грей (странно, после столь долгой дружбы он думал о нем как о мистере Грее, вместо того, чтобы называть его именем, которое ему дали при крещении) любил «Бисквит Дюбоше». Аромат коньяка всколыхнул его воспоминания, и на мгновение ему показалось, что живой мистер Грей, как и раньше, сидит рядом с ним. Его присутствие не пугало, а воспоминание было пронизано не печалью, а теплом и дружелюбием.

В последний раз он видел мистера Грея на десятилетнем юбилее своей свадьбы. Была небольшая вечеринка в квартире Деймона, где присутствовали несколько клиентов агентства, которые особенно ему нравились, и старый друг Деймона, Мартин Крьюз, который в свое время тоже обращался к их услугам, а затем попал в Голливуд, где стал высокооплачиваемым сценаристом и завел менеджера, который занимался его делами. Он приехал в Нью-Йорк на встречу с режиссером, и Деймон обрадовался, услышав накануне юбилея его голос в трубке. Мартин был честным и одаренным человеком, отличным товарищем. Он написал два прекрасных романа о маленьком городке в Огайо, в котором вырос, но продавались они с трудом, и Крьюз сказал Деймону и мистеру Грею, что собирается податься на Западный берег: «Черт бы побрал все. Я сдаюсь. Я устал голодать. Ты не можешь вечно биться головой о стенку. Единственное, что я умею, это писать, и если кто-то хочет мне платить за это, да благословит его Бог. Я постараюсь не выдавать дерьмо, но если оно им нужно, они его получат».

Деймон помнил Мартина энергичным ярким человеком, не обделенным юмором, но через несколько минут после того, как они выпили предобеденный коктейль, Деймон с грустью увидел, что его друг превратился в напыщенного болтуна, который многозначительно рассказывал пошлые анекдоты о продюсерах, режиссерах и кинозвездах, прерывая повествование визгливым хихиканьем, действовавшим Деймону на нервы.

В свое время он был ширококостным, полноватым молодым человеком, но сейчас стал сух и поджар, и Деймон предположил, что он занимается аэробикой не меньше двух часов в день, а ест только фрукты с орехами, чтобы поддерживать тонус, сохраняя фигуру балетного танцора. Его волосы ненатурально черного цвета блестели, подстриженные под пажа, чтобы полностью закрывать уши. Он носил тонкий свитер с воротником под горло, с золотой цепочкой на груди, черные брюки и ярко расписанный жакет. Мальчик из маленького городка в Огайо, о котором он когда-то писал, бесследно исчез.

В первые же десять минут он рассказал собравшимся гостям, что картина, которую они сейчас закончили, обошлась в чистые семь, а следующая, которую они запускают, будет по своему охвату настоящей эпопеей, и, дай Бог, чтобы она обошлась в десятку. Деймону потребовалось несколько минут, чтобы сообразить: семь — это семь миллионов, а десятка — десять миллионов.

Когда вошел несколько запоздавший мистер Грей, он выразил свое отношение к сетованиям Крьюза первыми же словами, сказав:

— А, наш Крьюз — Каменная Стена наконец вернулся, чтобы поприветствовать свои ободранные, но верные войска. — И Деймон понял, что ошибся, пригласив на вечеринку этого сценариста. А когда мистер Грей отступил на шаг, чтобы лучше обозреть Крьюза, словно картину в музее, и насмешливым тоном спросил:

— Это что, форма «Парамаунт-пикчерс»? — Деймон почувствовал, что Крьюз никогда больше не позвонит ему, независимо от того, как часто он будет бывать в Нью-Йорке.

И все же вечеринка прошла неплохо; Крьюз пил только содовую воду с лимоном и, поковырявшись в салате и отщипнув ломтик ветчины с тарелки, которую Шейла поставила перед ним, покинул общество раньше всех.

Деймоны на следующий день отбывали в Европу, и друзья, уже побывавшие там, рассказывали о местах, которые нельзя не посетить, а остальные говорили, как они им завидуют, и мистер Грей в завершение своей церемонной речи преподнес Деймону блокнот в кожаной обложке, куда он должен будет заносить свои впечатления от путешествия, а Шейле — таблицу в замшевом футляре, с помощью которой она сможет переводить метры и сантиметры в ярды и дюймы, а иностранную валюту в американские доллары.

Вечеринка закончилась поздно, и Деймон, видя, как мистеру Грею не хочется уходить, в третий раз за вечер налив ему бренди, шепнул: «Посидите еще», прежде чем попрощаться с другими гостями. Шейла пошла в спальню проверить, все ли уложено, а Деймон, взяв себе стул, расположился у края кушетки, на которой сидел мистер Грей.

— Я должен извиниться перед вами. Роджер, — сказал он, — за мое отношение к Крьюзу. Ведь он был вашим гостем.

— Ерунда, — отмахнулся Деймон, — Любой, кто в таком наряде приходит на вечеринку в Нью-Йорке, получает то, чего он заслуживает.

— Я просто не мог сдержаться, — сказал мистер Грей. — Вы же знаете, я ничего не имею против кино, per se[4]. Оно мне даже нравится. Так же я ничего не имею против людей, которые там работают. Но когда я вижу человека, одаренного таким талантом, как у Крьюза, который за десять лет не написал ни одного нормального слова, я мрачнею. Все пошло прахом, друг мой, пошло прахом. Через нашу контору проходили писатели, которым я советовал бросить это занятие, ибо чувствовал, что они будут куда счастливее, обрабатывая чужие материалы и скинув с себя тяжелую ношу творчества. Кроме того, им будут за это платить, а я не могу не считаться с любовью к деньгам, свойственной многим людям, и не имею права бросаться фразами, что, мол, вы должны посвятить свою жизнь только литературе. А были и другие, которым я сам советовал идти в кинематограф делать фильмы, в которых они могут воплотить свой опыт, заработать денег, ибо я знал, что они вернутся и принесут ту работу, для которой и рождены на свет. — Сморщившись, он отпил глоток бренди. — А относительно Крьюза я испытал личное разочарование. Я думал, что он — творение рук моих. Как-то мне довелось увидеть одну его одноактную пьесу, и я вытащил его, и стал уговаривать, что он не драматург, а романист, и я буду платить ему целый год, пока он будет работать над своей первой книгой, и что он один из самых многообещающих молодых людей, что приходили в наш офис. Ну, и что он сейчас? Расфуфыренный петушок, кукарекающий на току. — Рот его искривился в гримасе отвращения. — Ну почему так все получается? В нашей профессии разочарование — единственный товар, который, как мы уверены, может прийти с утренней почтой. — Задумчиво глядя в янтарь догорающих углей в камине, он несколько раз молча приложился к стакану. — Не только в нашей профессии, — горько сказал он. — Вот мой сын, например.

— Что? — удивился Деймон.

Он знал, что мистер Грей был женат, и к тому времени, когда они встретились, много лет был вдовцом, но никогда раньше он не упоминал о своем сыне.

— Мой сын, — повторил мистер Грей. — Он торговец зерном, ведет большие предварительные закупки. Удача пришла к нему во время войны. И после нее. Он ждал, когда цены поползут вверх, потому что пришла пора продавать зерно миллионам голодающих в Европе и Азии. Он был талантливым мальчиком, чуть ли не гением. Он блистал в математике и физике. Он мог быть звездой любого факультета любого университета страны. Он был моим счастьем, которое досталось мне в воздаяние за этот нелепый брак. Он пустил в дело свои таланты как нельзя лучше — крутиться, заключать сделки, осваивая искусство этих фокусов с ценами… Не так давно я прочел, что он один из самых молодых мультимиллионеров в Соединенных Штатах, собственными руками сколотивших свой капитал. С холодным сердцем, как у надсмотрщика в концентрационном лагере. Так было написано в журнале «Таймс».

— Мне никогда не доводилось читать это, — сказал Деймон.

— Я не таскаю статью в кармане, чтобы демонстрировать ее своим друзьям, — слабо улыбнулся мистер Грей.

— Я никогда не знал, что у вас есть сын.

— Мне больно говорить о нем.

— Вы почти ничего не рассказывали и о своей жене. Я считал, что для вас это трудная тема.

— Моя жена умерла молодой, — мистер Грей пожал плечами. — Это не было для меня ужасной потерей. Я был застенчив, она была робка, и она была первой девушкой, которая позволила мне поцеловать ее. Она умерла, как я думаю, от смущения, что вынуждена жить и занимать место на земле. С того дня, как она появилась на свет, в ней не было ни искорки настоящей жизни, у нее была психология рабыни. Мой сын, я верил, станет тем, кто он есть, потому что он смотрел на свою мать и говорил себе, что ни за что не будет таким, как она. И он презирал меня. И в последний раз, когда мы беседовали, он сказал мне, и я слышал презрение в его голосе, когда он говорил мне это, — что если я согласен всю жизнь зарабатывать себе лишь на корку хлеба, он так жить не будет. — Мистер Грей издал короткий смешок. — Ну что ж, я по-прежнему на том же уровне, а он самый молодой мультимиллионер в Америке, который сам себя сделал.

Вздохнув, он отпил бренди и вопросительно взглянул на Деймона.

— Как вы думаете, могу ли я себе позволить еще порцию?

— Конечно, — сказал Деймон, наполняя его стакан.

Склонив голову, мистер Грей стал вдыхать аромат коньяка. Деймону показалось, что он плачет и старается скрыть это.

— Ах, — наконец сказал он, все еще не поднимая головы, — я отнюдь не хотел заставить вас проливать слезы над моей личной жизнью. Старый человек, позднее время, да еще влияние бренди, которого было, пожалуй, многовато… — У него был усталый голос. — Не будете ли вы так любезны, Роджер, принести мой портфель, который я оставил в холле?

Деймон понял, что мистер Грей обратился к нему с этой просьбой, чтобы прийти в себя. Портфель был тяжелым, и Деймон удивился, зачем он взял его с собой на вечеринку.

— А, вот и он, — радостно сказал мистер Грей, когда Деймон вернулся. — Вы его нашли.

Поставив стакан с коньяком на стол, он положил портфель на колени. Обычно он бывал набит рукописями, которые мистер Грей брал с собой, чтобы почитать по вечерам и на уик-энде. Нежно погладив старую кожу и протерев медные застежки, он открыл портфель и вынул из него флакончик с пилюлями. Вытащив одну, он положил ее под язык. Деймон заметил, что его руки со вздувшимися венами и темной кожей слегка подрагивали.

— Коньяк действует мне на сердце, — едва ли не извиняющимся тоном сказал мистер Грей, словно со стороны гостя было невежливо посвящать хозяев в свое недомогание. — Доктора меня предупреждали, но ведь невозможно жить совершенно без пороков. — Голос его внезапно окреп и руки перестали трястись, — Сегодня был прекрасный вечер. И Шейла в своем собственном доме просто ослепительна. Десять лет, а? Господи, куда только улетает время? — Он был свидетелем у них на свадьбе. — Вы так подходите друг другу. Будь я моложе, я бы завидовал вашему браку. И на вашем месте я бы не делал ничего, что могло бы угрожать его благополучию.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — смутился Деймон.

— Эти краткие отлучки после обеда, эти телефонные звонки…

— Мы с Шейлой понимаем друг друга, — сказал Деймон. — Между нами молчаливое взаимопонимание. Что-то вроде.

— Я не упрекаю вас, Роджер. В сущности, ведь и я получаю определенное удовольствие от ваших полуденных экскурсий. Я начинаю представлять себе, что значит чувствовать себя таким обаятельным, как вы, таким страстным, которому нет прохода от женщин… Эти фантазии озаряли многие ненастные дни. Но вы уже не так молоды, огонь догорает, а у вас есть те ценности, которые стоит беречь…

— Как вы сами говорили, невозможно жить совершенно без пороков, — Деймон засмеялся, стараясь придать разговору более легкомысленный характер. — И я очень редко пью коньяк.

Мистер Грей тоже засмеялся — старые друзья, которые в раздевалке делятся своими мужскими шалостями.

— Ну, — сказал он, — по крайней мере, старайтесь избавляться от них. — Его лицо снова посерьезнело.

Он открыл портфель и вытащил оттуда большой туго набитый конверт.

— Роджер, — мягко сказал он. — Я вынужден попросить вас о большой услуге. Здесь, в этом конверте, годы работы, на которую всю жизнь я возлагал надежды. Это рукопись, — Он неловко засмеялся. — Это книга, которую я только что завершил. Единственная книга, которую я написал, и вряд ли когда-либо напишу еще. Когда я был молодым, мне хотелось стать писателем. Я пытался, но безуспешно. Слишком много читал, чтобы не понимать истинную цену тому, что пишу. Поэтому, думаю, поступил наилучшим образом. Я стал сосудом, мерилом, даже каналом, если хотите, для работ хороших писателей. Вы можете считать, что порой я преуспевал в этом деле, но я говорю не об этом. С возрастом, пропустив, так сказать, через себя океаны слов, годами наблюдая, критикуя и издавая книги, я пришел к выводу, что, может быть, обрел достаточно мудрости и могу создать нечто, что позволит оправдать остаток моей жизни. Теперь вы отправляетесь в путешествие, и вас ждут дождливые дни, когда вы не сможете выйти из гостиницы, возможно, долгие часы в поездах и вечера, когда вы устанете от звуков чужой речи. Когда вы вернетесь обратно, я надеюсь, что одолеете эту рукопись. До сих пор никто, кроме меня, даже машинистка, не видел ее. — Он с трудом перевел дыхание и положил руку на горло, словно стараясь справиться со спрятанной в нем болью. — Если вы скажете мне, что получилось, я пущу ее в свет. Если скажете, что ничего не получилось, я сожгу ее.

Деймон взял конверт. На нем аккуратным почерком мистера Грея было написано: «Одинокое путешествие», Гаррисон Грей.

— Я не могу дождаться, когда открою ее, — сказал он.

— Прошу вас, — сказал мистер Грей, — будьте самое малое за три тысячи миль отсюда, когда вы откроете первую страницу.

Путешествие оправдало все их надежды и даже больше того. Они гуляли вне всякого расписания, как им подсказывало настроение, раскованные и свободные, находя новые радости от общения друг с другом двадцать четыре часа в сутки: рука об руку, как молодые любовники, они бродили по берегам Сены и вдоль Тибра, по залам галереи Уффици и по горным тропам Швейцарских Альп, стояли на мостиках через каналы у Большой Лагуны, молчали под сводами Шартрского собора и взбирались на самый верх Сент-Мишеля. Вместе они читали в Париже Генри Джеймса, «Камни Венеции» Гаскина и Стендаля в Риме, вкушали буйабес под весенним солнцем в ресторанчике на бульваре, выходящем на гавань Антиба. И если бы не рукопись мистера Грея, Деймон не пожелал бы себе лучшего отпуска. Когда Шейла спросила у него, что представляет собой рукопись, Деймон сказал, что она великолепна. Он врал. Книга тяжелым грузом лежала у него на руках. Молодым человеком Гаррисон несколько месяцев путешествовал на пароходе по островам Южных морей, и книга представляла собой как бы путеводитель в форме романа, посвященный этому путешествию. Рукопись напоминала плохую пародию на «Молодость» Конрада.

Мистер Грей, человек столь деликатный и утонченный, столь чуткий к каждому обороту фразы, столь чувствительный к неправильным оборотам, столь нетерпимый к фальши и пустословию, столь преданный славе великой литературы, написал книгу столь банальную, избитую и топорную, что Деймон едва не плакал от смущения, продираясь сквозь страницы, на которых не было и двух фраз, следующих друг за другом с той музыкальностью, с тем вкусом, которые свойственны англоязычной литературе. И по мере того, как месяц близился к концу, Деймон приходил в ужас при мысли, что придется возвращаться домой и являться в контору, где он предстанет перед глазами своего старого и любимого друга.

Но мистер Грей с тактичностью, свойственной настоящим джентльменам, избавил Деймона от этой участи. Когда в первый же день Деймон пришел в контору, неся с собой рукопись, его в дверях встретила плачущая мисс Уолтон, заметно похудевшая, но все с теми же кокетливыми завитушками мышиных волос, и сказала, что не знала, как связаться с ним в Европе и сообщить ему, что мистер Грей умер неделю назад.

Этой же ночью, хотя было тепло и Нью-Йорк был погружен в лето, Деймон зажег в гостиной камин и скормил ему «Одинокое путешествие» — страницу за страницей. Это было единственное, что он мог сделать в память о своем друге.

Вспоминая все это, Деймон посмотрел на стакан, стоящий перед ним, вздохнул, допил коньяк, расплатился с барменом и вышел на улицу.

Теперь он не мог идти две мили до дома. Представляя себе ждущую его долгую ночь с женой, с объяснениями, признаниями, страхами и тревогами, он не хотел встречаться с кем-либо на привычно мертвых улицах города.

Остановив такси, он молча доехал домой.

Глава седьмая

Когда на следующее утро, провожая Шейлу на работу, он поцеловал ее, у нее было усталое и грустное лицо. Позади была изматывающая ночь, которая началась с ее вопроса, едва он переступил порог:

— Что это ты затеял с пистолетом?

— Откуда ты знаешь? — спросил он, чувствуя свою вину за то, что пусть всего лишь на день, но оставил ее в неведении о том, что произошло.

— Я завтракала с Оливером, — сказала она. — Он беспокоится о тебе так же, как и я.

— Отлично, — сказал он, — Садись. Мне надо поговорить с тобой. Просто немного поговорить.

Затем в тех словах, которыми он пользовался во время ленча с Элейн, он рассказал ей о ночном звонке. Сказал, хотя и не все, и о предложении Элейн составить список людей, которые могли бы причинить ему неприятности. Частично из опасений обидеть ее и не желая, чтобы она подумала, что он не доверяет ей, Деймон отбросил предложение Элейн о таком же личном списке Шейлы. Так же он отбросил, хотя и по другим причинам, и имя женщины, с которой у него давным-давно была связь и которая недавно звонила ему из Чикаго, — ее семья и она сама могли поддаться искушению отомстить.

— Мне очень неприятно задавать тебе этот вопрос, — сказал он после долгих часов размышлений и обсуждений, когда они ходили вокруг да около, так и не придя ни к какому решению, — но возможно ли, что кто-то имеет на тебя зуб и хочет добраться до тебя через меня?

— Это Элейн предположила? — с подозрением спросила Шейла.

— Что-то в этом роде.

— Она может, — едко сказала Шейла. — Снова просила денег?

— Нет. Теперь у нее богатый приятель.

— Спасибо Господу и за этот пустячок, — иронически заметила Шейла. — Дай-ка прикинуть, могу ли я сосчитать своих врагов. Да, есть такой пятилетний мужчина в одной из моих групп, который сказал, что ненавидит меня, потому что я на десять минут поставила его в угол — он подрался с девочкой. — Она улыбнулась. — Знаешь, у меня голова идет кругом, и уже очень поздно. Давай ляжем спать, и, может, с утра на свежую голову все станет яснее.

Настало утро обыкновенного рабочего дня, и когда Шейла прощалась с ним, он увидел, что она измучена и расстроена, и сказал, что она плохо выспалась, потому что у нее морщины под глазами. Он и сам спал урывками, и ему еще раз приснился сон об отце, который стоит, опираясь о мраморную балюстраду, держит в руках игрушечную лошадку и, улыбаясь, призывно машет ему рукой.

Они снова поцеловались у дверей, и она сказала:

— Будь осторожен.

И он ответил «Конечно» и, спустившись по лестнице, вышел на холодный весенний ветер. В другое время он подумал бы, что это самая бодрящая погода для долгой прогулки, но на этот раз он плотнее запахнул плащ, поднял воротник и прибавил шагу, чтобы скорее согреться. Лица людей, с которыми он сталкивался, были напряжены и враждебны, и если en masse[5] они что-то и выражали, то лишь общую и всеохватывающую ненависть ко всему окружающему, исходящую из внутренней уверенности, что все люди, по крайней мере жители Нью-Йорка, являются их врагами.

Не лучше пошли дела и в конторе. Когда явился Оливер, Деймон захлопнул двери, отделявшие их рабочую комнату от той, в которой сидела мисс Уолтон, чтобы она не слышала их разговора, и хриплым, срывающимся на крик голосом сказал:

— Что вы изображаете из себя старую сплетницу? Болтаете по всему городу. Я думал, что мы договорились — то, что происходит в конторе, остается в ее стенах.

— Ох, — сказал Оливер, — Шейла никак рассказала вам, что мы вместе провели ленч?

— Вот именно.

— Послушайте, Роджер, — Оливер говорил спокойно, хотя Деймон видел его обиду. — Шейла, как и я, ломала себе голову в догадках, чем объяснить ваше поведение после того, как она вернулась из Вермонта. Господи, тут еще и пистолет. Вы годами стонали, что пора принять закон о контроле за продажей оружия, и я видел ваше имя под дюжиной обращений к конгрессменам.

— Ну… случается, что я могу и изменить свою точку зрения, — сказал Роджер тем же повышенным тоном. — Но это не дает вам права болтать за моей спиной.

— Роджер, разговор с вашей женой о проблемах, которые не имеют отношения к нашим делам, — это не значит болтать по всему городу, — сказал Оливер.

— Почему вы так уверены, что это не имеет отношения к нашим делам? Может, тут есть самое прямое отношение. — Говоря это, Деймон понимал, что неправ, но не мог остановиться. — Отныне и навеки держите язык за зубами.

Когда Оливер, повернувшись, молча пошел через комнату к своему столу, Деймон задумался. Еще одна зарубка не в мою пользу.

За все утро они не сказали друг другу ни слова, обмениваясь репликами только в связи с работой, когда Деймон раздраженно швырял листы через стол. Около одиннадцати зажужжал зуммер.

— У телефона миссис Деймон, — сказала мисс Уолтон.

Деймон удивился. Шейла знала, что не должна звонить ему на работу. Беспокоила она его в офисе только когда время подходило к пяти, и она просила чего-нибудь купить по дороге домой или же сама находилась неподалеку и намекала, что было бы неплохо, встретившись где-нибудь поблизости, выпить, пообедать и отправиться в кино.

— Давайте ее сюда, — сказал он.

— Роджер, — без предисловий начала Шейла, — я тут думала о твоих словах относительно моих возможных врагов.

— О том малыше, которого ты поставила в угол? Он объявил тебе кровную месть? — Шутка была не из лучших, и он понял это, едва произнеся ее.

— Я счастлива, что у тебя такое хорошее чувство юмора, — сухо сказала Шейла. — Я им не обладаю.

— Прости.

— Я припомнила одно происшествие. Вокруг школы болтался какой-то мужчина, который угощал детей печеньем и предлагал им проехаться с ним поесть мороженого. Как ты знаешь, порой мамы запаздывают забирать своих детей, а учителя и я слишком заняты, чтобы торчать на улице, дожидаясь появления уважаемых леди. Мы строго-настрого запрещаем детям выходить за ворота, но разве можно справиться с четырех- и пятилетними. Но это стало меня беспокоить, и как-то днем я вышла наружу и сказала ему, что мне не нравится его шныряние вокруг школы и то, что он пристает к детям. С виду ему было лет пятьдесят, он был хорошо одет, но доверия не вызывал. Он сделал вид, что оскорблен, и сказал, что он пожилой человек на пенсии, просто любит детей и возмущен моим предположением, что он якобы замышлял что-то плохое, предлагая детям печенье. С тех пор он уже не показывался рядом с нами так часто, но изредка я видела его, когда группы выходили на прогулку, и сказала о нем полисмену. Тот нашел его и предупредил, что если еще раз увидит его около школы, то задержит. После этого я только один раз случайно встретила его на нашей улице рядом с домом, он посмотрел на меня и сказал: «Лесбиянская шлюха. А теперь отправляйся в полицию и скажи им это». — Она вздохнула. — Я засмеялась ему в лицо, и он ушел, а я никогда не вспоминала об этой истории до сегодняшнего утра. Но сейчас я рылась в своем столе и нашла клочок бумаги, на котором записала имя этого типа, которое мне сообщили в полиции. Оно тебе нужно? Может, все это сущая ерунда, но кто знает?

— Что за имя?

— Маквейн. Первого его имени у меня нет. Это было много месяцев тому назад, и мне казалось, что вряд ли… — Она запнулась.

— Все возможно. Спасибо, Шейла.

— Прости, что помешала твоим делам, но я подумала, что тебе лучше бы знать.

— Так оно и есть.

— Как у тебя на работе?

— Так-сяк.

— Я надеюсь, что ты не ругал Оливера, — встревоженно сказала она.

— У нас была краткая беседа. — Он видел напрягшуюся спину Оливера и был уверен, что Оливер знает, с кем он разговаривает и о чем идет речь.

— Ох, дорогой мой, — сказала Шейла. — Ну и заварилась же каша.

В их разговор вмешалась мисс Уолтон.

— Мистер Деймон, к вам еще звонят, какой-то джентльмен по фамилии Шултер. Это очень важно, говорит он, и он из телефонной будки и не может ждать.

— Я вешаю трубку, Шейла, — сказал Деймон, — и если я немного задержусь вечером, не беспокойся.

— И последнее, чтобы день у тебя посветлел. Утром тот малыш сообщил, что все же любит меня.

— Как и весь остальной мир, — сказал Деймон и вслед за тем услышал щелчок повешенной трубки.

Мисс Уолтон произнесла несколько слов в телефонную трубку старого образца, которой она пользовалась у себя, а затем прорезался мужской голос:

— Детектив Шултер.

Голос был хриплым, и его звук вызвал у Деймона представление о мозолистых руках, обдирающих кору с дерева.

— Да, сэр, — сказал Деймон.

— Меня попросила позвонить вам миссис Спармен.

— Кто?

— Элейн Спармен.

— Ах, да. — Он почти забыл, что Спармен — фамилия ее второго мужа. Он всегда думал о ней как о миссис Деймон.

— Я рядом с вами. Я буду в большом сандвич-баре неподалеку от вас на Шестой авеню. Можете ли вы заглянуть туда?

— Когда?

— Прямо сейчас. Мне надо пообщаться еще с одной личностью тут по соседству, и я хочу успеть до ленча.

— Я буду через десять минут. Как я вас узнаю?

Шултер засмеялся.

— Я буду там единственным детективом, и от меня так и несет моей профессией. Во всяком случае, на мне будет серый плащ и у меня будет экземпляр «Уолл-стрит джорнел».

— Договорились. И спасибо.

— Для спасибо рановато. Я еще для вас ничего не сделал. Увидимся через десять минут.

Несколько секунд Деймон сидел, уставившись в свой стол и размышлял, что за серьезные дела могли привести мистера Шултера из отдела убийств для встречи с личностью по соседству, как он выразился, и не познакомился ли он с Элейн в связи со своей профессией. Кроме того, он попытался представить себе тип детектива, который читает такие газеты. Затем, встав и не обменявшись ни словом с Оливером, он вышел в прихожую, где висел его плащ, попросил мисс Уолтон записывать все телефонные звонки, ответил, что не знает, когда вернется, и вышел. Лифт долго не приходил, и он раз за разом нетерпеливо нажимал на кнопку вызова. Мистер Шултер говорил как человек, который четко знает, что имеет в виду, упоминая о десяти минутах. У Деймона было ощущение, что если он придет на одиннадцатой минуте, то уже не застанет мистера Шултера.

Но он не запоздал и, входя в бар, увидел грузного человека, который в одиночестве, сидя за чашкой кофе, читал «Уолл-стрит джорнел».

— Мистер Шултер? — спросил Деймон, остановившись у столика.

Шултер поднял на него глаза. У него была тяжелая монументальная челюсть, голубоватая щетина на щеках, словно он брился тупой бритвой, и маленькие прозрачно-голубые глаза, утонувшие в припухших веках и говорившие о том, что их владелец не испытывает к человечеству ни доверия, ни симпатий. Когда он поднял взгляд, Деймону представились орудия линкора, готовые дать залп всем бортом.

— Садитесь, — детектив тщательно сложил газету и положил ее на стол рядом с собой. Он не спрашивал Деймона, хочет ли тот что-нибудь выпить или закусить. Он не терял времени на обмен любезностями. — Миссис Спармен сообщила, что вам угрожали по телефону. — В голосе его звучали скучающие нотки, как у человека, вынужденного повторять то, что Деймон и так должен знать: что всем угрожают тем или иным образом, что это реальность бытия, как погода, и что сделать с этим практически ничего нельзя. — Она передала мне лишь суть того, что тот тип выдал вам по телефону. Зацепиться не за что, если только у вас не появилась какая-нибудь идея относительно того, что это была за личность и почему вам звонили в столь необычное время.

— Видите ли, — сказал Деймон, — я литературный агент, и…

Шултер мотнул головой, слегка приподняв бортовые орудия.

— Миссис Спармен объяснила мне, чем вы занимаетесь.

— Я заключил крайне выгодную сделку с доселе неизвестным автором, что вызвало волнение в издательских кругах, меня интервьюировали, и мое имя и фотографии появлялись в газетах.

Шултер снова кивнул.

— Эти чертовы газеты, — сказал он. — Только шум поднимают. Я потерял несколько дел, которые оставалось лишь начать и кончить, потому что они вычислили, на чем я собираюсь строить обвинительное заключение для суда. Значит — этот тип думает, что у него есть что-то против вас, за что вы будете платить, дабы не угодить в ловушку. Убедительно ли для вас такое объяснение, мистер Деймон?

— Да.

— Имеете ли вы какое-нибудь представление о том, почему этот тип называл вас плохим парнем? — Шултер холодно смотрел на него, и Деймон понимал, что он вглядывается в его лицо, надеясь уловить какой-то знак, какую-то смену выражения, которое даст понять детективу, врет Деймон или нет.

— Не имею ни малейшего представления, — сказал Деймон.

В льдисто-голубых глазах не появилось ни признака того, верит ли ему детектив или сомневается в его словах.

— Этот тип, этот мистер Заловски, упоминал ли о деньгах?

— Нет.

— Но он сказал, что вам придется расплатиться за то, что были плохим парнем?

— Да.

— Расплата не всегда связана с деньгами. Речь могла идти о мести.

— Я думал об этом.

— Пришли к какому-нибудь выводу?

— В сущности, нет.

— Что это значит?

Деймону начало казаться, что когда Шултер прекратит грубо и требовательно допрашивать его, он вынет из кармана наручники и потащит Деймона в полицейский участок.

— Это значит, что почти каждый человек может вспомнить людей, которых он тем или иным образом оскорбил или обидел.

— Будьте любезны, приведите пример. Из вашей собственной жизни.

— Ну, могу не только из моей, — сказал Деймон. — Моя жена кое-что припомнила утром и как раз перед вашим звонком рассказала мне по телефону.

— Ваша жена, — сказал детектив. — Миссис Спармен упоминала ее. И что же она припомнила?

Шултер посмотрел на часы, и Деймон, торопясь, рассказал ему о мужчине, слонявшемся вокруг школы, и о том, как Шейла обратилась в полицию, и как ее встретил незнакомец у входа в дом, и как назвал ее лесбиянской шлюхой.

— Она нашла его фамилию на клочке бумаги у себя в столе, — сказал Деймон, — Маквейн. Первого имени нет.

Шултер фыркнул, выражая отвращение к преступной беспечности людей, с которыми ему приходится иметь дело.

— Знает ли она имя того полицейского офицера, которому пожаловалась и кто вынес предупреждение этому типу?

— Я совершенно уверен, что не знает, — извиняющимся топом сказал Деймон.

— Номер значка?

— Я спрошу ее, но почти уверен, что она не обратила на него внимания.

Шултер раздраженно покачал головой.

— Если бы только люди, которые обращаются к полиции за защитой, знали, что должны помогать ей…

— Ни я, ни моя жена, — сказал Деймон, начиная сам раздражаться, — до сих пор не имели дел с полицией. Что касается преступлений, мы тут совершенные любители.

— Так всегда бывает в первый раз, — Шултер произнес это, словно отныне Деймона и его жену ждет целая серия происшествий, после которых они будут чувствовать себя в уголовном мире вполне на профессиональном уровне. — Во всяком случае, я пропущу фамилию Маквейн через компьютер и посмотрю, что он выдаст. Может, и ничего. — Он укоризненно посмотрел на Деймона. — Что-нибудь еще есть?

Помедлив, Деймон перевел дыхание.

— Примерно два месяца назад у меня раздался звонок из Гери, Индиана, — сказал он. — Звонила женщина. В контору. Я никому не говорил о звонке ни слова, и мне бы не хотелось, чтобы о нем знала моя жена. И я хотел бы получить от вас обещание, что вы не скажете ничего, что каким-то образом может дойти до нее…

— Угрожали вам, мистер Деймон, — холодно сказал Шултер. — Мне никто не угрожал. Я сделаю все, что могу, но я вам ничего не буду обещать. Если вы нуждаетесь в защите, вам лучше мне все рассказать.

В ресторане было жарко, и Деймон, вынув платок, вытер пот со лба. Детектив сидел в своем тяжелом плаще, не подавая ни малейшего намека на то, что жара как-то действует на него или что он вообще замечает изменение климата вокруг себя. Деймон оглянулся, чтобы убедиться в отсутствии соседей рядом за столиками, которые могут подслушать то, что он собирается рассказать.

— Это девушка, — сказал он, понижая голос до такого шепота, что Шултеру пришлось придвинуться, чтобы разобрать его слова. В первый раз на лице детектива появилось выражение интереса, почти удовольствия. — Девушка, — продолжил Деймон, — точнее, молодая женщина, замужняя. У меня был с ней роман. Ее муж был тренером футбольной команды университета в Гери. Она приехала в Нью-Йорк, чтобы повидаться со своими родителями, и я ее встретил. Она… ну, словом, она забеременела. От меня. Они никак не могли заиметь ребенка. Пытались, но у них ничего не получалось. Она не могла сделать аборт и решила рожать ребенка, убедив мужа, что он от него.

— Ага, — с удовлетворением сказал Шултер, — значит, вы все же были плохим парнем.

— Я не чувствую себя виновным, — сказал Деймон. — Она использовала меня как аппарат для искусственного осеменения, вот и все.

— Ну, осеменение-то было не искусственным. — В глазах детектива мелькнула искорка юмора, — Не хотите ли сообщить мне ее имя?

— Наверно, я должен это сделать. Миссис Джулия Ларш.

— Здесь может быть определенная связь, — задумчиво произнес Шултер.

— Она живет в Гери. Звонивший сказал, что он из Чикаго.

— Гери не так далеко от Чикаго. Давайте немного займемся этой историей. Откуда вы знаете, что ребенок родился?

— Она прислала мне письмо на контору. — Деймон прикрыл глаза, снова увидев это письмо с этим почерком, наклоненным в левую сторону, на надушенной синей бумаге.

«Поздравляю, — прочел он, наморщив нос из-за запаха духов от бумаги, — ты отец восьмифунтового мальчика».

Он вспомнил охватившую его смесь стыда и радости, когда порвал письмо и конверт, бросив клочки бумаги в мусорную корзину. Они с Элейн сразу же поняли, что брак их не продлится долго, и очень остерегались беременности. Шейла хотела ребенка, но их усилия не приносили результатов. Они избегали причинить друг другу взаимную боль, выясняя, кто из них виноват в этом. Теперь Деймон наконец знал, что дело не в нем. Единственный ребенок в семье, потому что его старший брат Дэви умер от лейкемии в десятилетнем возрасте, он обрел сына, пусть даже не знает его имени и, возможно, никогда не увидит его. Его род продолжится.

Шултер задал ему вопрос, и Деймон открыл глаза.

— Как это могло случиться, — говорил Шултер, — что внезапно, после стольких лет, как гром среди ясного неба, по вашим словам, она решила позвонить вам?

— Около года назад она мне написала, что приезжает в Нью-Йорк с ребенком и хочет, чтобы я их встретил. Она дала мне адрес своих друзей, куда я могу смело писать.

— И вы видели ребенка?

— Нет. Я написал ей, что все давно в прошлом и что для нас обоих лучше, если мы не будем усложнять ситуацию, — сказал Деймон. — Но сути говоря, понадобилось много лет, чтобы мне пришло в голову: в сущности, я ничего не знаю об этой женщине, которая могла спать с десятками мужчин по всему Нью-Йорку, и ребенок мог быть от кого угодно. Ну, и когда она позвонила, то сказала, что хранила письма, а муж нашел их.

Шултер кивнул.

— Из этого следует урок — никогда не оставляйте письменных следов. Продолжайте. Что еще эта леди сообщила вам по телефону?

— Она плакала, и ей было так трудно говорить, что я еле понимал ее слова, но разобрал, что муж стал бить ее, и она рассказала ему всю эту историю. Не знаю, правду ли она говорила или нет. Она сказала, что муж обещал превратить меня в мокрое место, если когда-нибудь столкнется со мной. И добавила, что мне лучше бы материально поддержать мальчика и заплатить за его обучение.

— Вы платили?

— Я послал ей чек на тысячу долларов.

— Это было ошибкой, — сказал Шултер. — На чеке ваше имя — вот и все.

— Я не знал, что мне делать, — устало сказал Деймон. Честность и последовательность, подумал он, это не игра, а кровавый спорт.

— У вас есть ее адрес?

— Да, — Деймон вынул маленький блокнот из кармана и, записав адрес на отрывном листке, протянул его Шултеру.

— Я позвоню в Гери знакомому полицейскому капитану, — сказал Шултер, — и попрошу его проверить этого парня.

— Ради Бога, попросите его быть очень осторожным.

— Осторожным… — Шултер выпятил нижнюю губу. — За этим словом полицейскому капитану придется заглянуть в словарь. Когда этот тип, Заловски, снова позвонит вам, что вы собираетесь делать?

— Я надеялся, что вы мне это подскажете.

Отпив глоток холодного кофе, Шултер подумал несколько секунд.

— Ну, первое, что я бы сделал, это подключил бы к телефону звукозаписывающую аппаратуру. Затем, когда он позвонит, попытался бы договориться с ним о встрече на следующий день. Потом дал бы мне знать, где и когда состоится встреча, а я постарался бы оказаться там или где-нибудь поблизости и сделал все, чтобы он меня не заметил.

— В прошлый раз, — сказал Деймон, — он сообщил, что хотел бы увидеть меня через десять минут. На углу. Я предполагаю, что в следующий раз он скажет нечто подобное. У меня не будет времени связаться с вами.

Шултер с шумом выдохнул воздух сквозь зубы, издав свистящий звук.

— Вы должны купить такое приспособление, чтобы, пристроив его на себе, смогли записать все, что он будет вам говорить. Вы найдете его в любом магазине, где продаются электронные штучки. — Взглянув на часы, он отодвинул от себя чашку. — Мне пора идти. Если у вас в прошлом есть еще парочка таких милых историй, как с миссис Ларш, в следующий раз, когда мы встретимся, вы должны их все припомнить и изложить на бумаге, с именами и прочими данными.

Он встал, крупный грузный человек, совершенно не вспотевший в своем тяжелом плаще, и надел темно-коричневую шляпу с узкими полями, которая выглядела до смешного маленькой на массивном черепе.

— И последнее, — сказал он, когда Деймон поднялся. — Миссис Спармен говорила, что вы просили разрешение на оружие.

— Это верно.

— Сколько вам лет, мистер Деймон?

— Шестьдесят пять.

— У вас когда-нибудь было личное оружие?

— Нет. Я в жизни не притрагивался к оружию.

— Что вы делали во время войны?

— Я был в отделе снабжения корпуса морской пехоты. У нас не было оружия.

Шултер кивнул.

— Пистолет принесет вам больше вреда, чем пользы, — сказал он. — Но во всяком случае, на этой улице вы найдете неплохие пушки. Отдел снабжения, не так ли? — Нельзя было ошибиться относительно нотки презрения в его голосе. — Коэффициент к оплате за время в зоне боевых действий. Нелегкая служба, говорили мы.

— А где вы были во время войны?

— Первый корпус морской пехоты, — ответил Шултер. — И сверхурочных мы не получали.

— Не слишком ли вы были молоды? Сколько вам сейчас — пятьдесят?

— Пятьдесят семь, — сказал Шултер, — Я пошел в армию, когда мне было семнадцать. Благоуханные дни на романтических островах Южных морей. У меня была своя судьба. Нет времени рассказывать вам историю жизни. Эти сумасшедшие евреи из алмазного бизнеса — они расхаживают с камнями стоимостью в двести тысяч фунтов в своих чемоданчиках — и им проще написать себе на спине «Подходи и бери меня». И они еще удивляются, что их убивают. Будь я на их месте, я бы нанял взвод солдат израильской армии патрулировать Сорок седьмую улицу. У меня впереди нелегкий день — мне нужно разыскать парочку лучших друзей двух мертвецов.

Он аккуратно поправил свою несообразно маленькую шляпу на лысом черепе.

— После того, как я уйду, побудьте здесь несколько минут. Я не хочу, чтобы нас видели вместе на улице. И надейтесь на лучшее.

Рукопожатий не было, и старый морской пехотинец, покачиваясь, словно моряк в шторм, прошел через бар и исчез в дверях.

Глава восьмая

Деймон медленно прошелся по Шестой авеню, припоминая, что где-то здесь, рядом с Пятнадцатой улицей, должен быть магазин электронного оборудования. После встречи с лейтенантом Шултером он чувствовал себя физически измотанным. Как будто только что перенес тяжелый грубый массаж. Ощутимой помощи Шултер ему не оказал, он, в сущности, больше задавал вопросы, чем отвечал на них. Деймону было мучительно больно рассказывать ему о Джулии. После стольких лет, когда он старался избавиться от прошлого, вернуться к нему было для него не так просто. Он вспомнил вечер их встречи. Они с Шейлой оказались на небольшом приеме, где разговор шел главным образом о книгах. Одна из присутствующих женщин вспомнила, что до замужества она работала в библиотеке и с сожалением рассталась с Нью-Йорком. Она вступала в разговор лишь изредка, хотя из того немногого, что сказала, явствовало, что она читает многих современных писателей, знает книги, о которых шла речь в течение вечера, и даже, живя в Гери, в курсе литературных сплетен, что доходят до нее из журналов и писем друзей из Нью-Йорка, которые, судя по всему, находятся в гуще издательской и театральной жизни. Это было очаровательное маленькое существо с застенчивой, как бы утомленной манерой держаться, и она не произвела на Деймона особого впечатления — ни плохого, ни хорошего.

В то время у него с Шейлой были напряженные отношения. Он много пил, потому что дела его шли не лучшим образом, и потерял нескольких многообещающих авторов. Три-четыре вечера в неделю он проводил с друзьями, которые к полуночи напивались до положения риз. Он сам не раз добирался до дома, еле держась на ногах, и с трудом вставлял ключ в замочную скважину. Извинения его звучали неубедительно, и Шейла выслушивала их в ледяном молчании. До этой вечеринки они уже несколько недель не занимались любовью. Когда вернулись домой, то всего лишь пожелали друг другу спокойной ночи, после чего Шейла потушила свет со своей стороны постели.

Он чувствовал, как желание обуревает его, и потянулся к ней с ласками. Она гневно отбросила его руку.

— Ты снова напился, — сказала она. — Я не хочу заниматься любовью с алкоголиком.

Его охватил приступ жалости к себе. Ничего не получается, подумал он, все летит под откос, их брак не продлится долго.

Утром он не стал дожидаться, пока Шейла приготовит завтрак, а перекусил в кафе по пути на работу. Чудом обошелся без похмелья. Голова была свежая, и он решил, что его поведение за последние несколько месяцев — результат ошибок как Шейлы, так и его. Начало разладу в семье положили ссоры из-за денег. Он приносил очень мало, да и Шейла получала немного, а счета продолжали расти. Затем издатель с сомнительной репутацией, который разбогател, публикуя сенсационные полупорнографические книги, предложил ему работать у него, чтобы придать своей конторе более респектабельный вид. Деньги он обещал хорошие, но человек был предельно вульгарный, и Деймон знал, что потребуется десять таких, как он, чтобы придать делу респектабельность. Он отверг предложение, но сделал ошибку, рассказав о нем Шейле. Она пришла в ярость и не собиралась скрывать это от него.

— Ты никак стал чистоплюем, дорогой мой муж, — сказала она. — Благородство — вещь, конечно, хорошая, но ни один счет ею не оплатишь. Если бы тебе пришлось иметь дело с орущими, дикими, невоспитанными детьми, как мне, ты был бы счастлив взяться за самую паршивую и грязную работу, лишь бы не подохнуть с голоду.

— Не впадай в мелодраму.

— Мелодрамами занимаешься ты. Приносишь в жертву все, что угодно, лишь бы горело святое пламя на жертвеннике настоящей литературы. О’кей, оставайся чистеньким — и трижды «ура» в честь незапятнанного благородства Роджера Деймона. Я слишком хорошо знаю тебя и ни на секунду не могу представить себе, что ты способен в чем-то измениться, чтобы доставить мне радость. Так отправляйся на потрепанный алтарь своей конторы, кури свою трубку и жди, пока к тебе в двери не постучится еще один Т. С. Эллиот и не станет приставать, чтобы ты немедленно подписал с ним контракт.

— Шейла, — грустно сказал он, обеспокоенный тем, насколько ее слова совпадают с тем, что мистер Грей рассказывал о своем последнем разговоре с сыном, когда тот презрительно сказал ему, что отец всю жизнь жил лишь для корки хлеба. — Шейла, я слышу не твои слова.

— Я тебе могу гарантировать только одно, дорогой мой муж, — хрипло сказала Шейла, — что бедность — это самый верный способ, чтобы у леди изменился голос.

После этого разговора он всю ночь пил с мальчиками, как саркастически называла их Шейла. Оправданием для него был тот удар, который он перенес, и он был слишком честен, чтобы отвергать все обвинения.

Вспоминая эти слова и выражение упрямого неприятия на лице Шейлы, которое последние месяцы не покидало его, он думал, что она и выглядит как крестьянка и ведет себя как крестьянка. Это было ужасно, и он презирал самого себя. Хотя он не представлял, чем все может кончиться, но был уверен, что долго этого не выдержит.

Деймон сидел за столом, грустно перебирая свои обиды и с отвращением вспоминая, как прошедшей ночью Шейла отбросила его руку, когда зазвонил телефон, и он снял трубку. Это была Джулия Ларш. Он постарался не выдать удивления в голосе, когда она назвала себя.

— Я все вспоминала, как приятно было встретить вас прошлым вечером, — сказала она, — и думала, что хорошо было бы снова увидеть вас.

— Это очень любезно с вашей стороны миссис… э-э-э… миссис Ларш.

— Утром, как раз перед тем как проснуться, я увидела вас во сне. — Она мягко засмеялась. — Десять минут тому назад.

— Надеюсь, что сон был достаточно приятен для вас, — сказал Деймон, начиная испытывать смущение и надеясь, что Оливер не догадывается, что ему сказали на другом конце линии.

Она снова засмеялась.

— Он был очень сексуальным, — призналась она.

— Хорошие новости.

— И я подумала, что это могло быть прекрасным завершением моего отпуска в Нью-Йорке, если бы вы прямо сейчас приехали ко мне в гостиницу, пока я еще не забыла этот сон…

— Ну, я… я… — Деймон начал заикаться. — Это очень заман…

— Я в «Бордене». Ист, Тридцать девятая улица. Номер 426. Дверь будет открыта. — И она повесила трубку.

Деймон медленно положил трубку, с сокрушением понимая, как много значит для него этот голос после стольких недель воздержания.

— Что-то важное? — спросил Оливер.

— Просто со мной попрощались. — Он сидел минут пять, видя перед собой расплывающиеся на листе бумаги очертания букв, затем встал, вышел и направился прямо на Тридцать девятую улицу в тот гостиничный номер, дверь которого была открыта для него.

Спустя почти одиннадцать лет он все еще помнил этот звонок и думал о нем весь день, оставив за собой толчею пешеходов на Шестой авеню. В постели Джулия Ларш не была ни застенчивой, ни утомленной, ни стыдливой, и к тому времени, когда настал вечер, он уже испытал столько оргазмов, сколько ему не доставалось в течение одного дня, даже когда ему было восемнадцать лет.

Было ли то совпадение или нет, но после этой истории счастье повернулось к нему лицом. Клиент, предыдущие две книги которого шли очень туго, принес роман, который месяца два занимал место где-то в середине списка бестселлеров; один журналист предложил Деймону контракт на совместную работу над автобиографией некой кинозвезды, после чего он получил приличный аванс; тетушка из Уорчестера, скончавшись, оставила ему по завещанию десять тысяч долларов. У него больше не было необходимости напиваться, и Шейла, которая сначала отнеслась к изменениям недоверчиво и с подозрением, наконец стала прежней Шейлой и извинилась за то, что бывала резковата. И ему теперь не приходилось тянуться к ней в постели, потому что она сама тянулась к нему.

Оглядываясь назад, он прикидывал, что счастье последнего десятилетия он может исчислять с того дня, когда вошел в номер Джулии Ларш. Но теперь, припоминая события последних дней, он чувствовал, что для него начинается новая эра — темная и холодная, эра микродиктофонов и предупреждений с угрозами, эра людей, которые имеют дело с убийцами, эра постыдных воспоминаний, связанных с постоянным присутствием тех, кто уже на том свете. Он знал, что сегодня ему придется напиться. Он знал так же, что Шейла, чья вера в него ныне неколебима, простит его.

Добравшись до магазина электронного оборудования, он уставился в витрину, дивясь безграничной талантливости человека, которому удалось столь изобретательно решить труднейшую проблему, когда он создавал все эти микрокомпьютеры, радио- и кассетные проигрыватели, миниатюрные телевизоры. Прежде чем войти, он решил, что купит автоответчик для домашнего телефона, но постарается избежать всех этих агрегатов, которые превратят его дом в звукозаписывающую студию. Я не создан для шпионской деятельности, убедительно сказал он себе. Но, не признаваясь даже самому себе, знал, что им стала овладевать подозрительность. Если он пристроит на себе диктофончик, когда Заловски позвонит в следующий раз, то заставит себя встретиться с ним. Без этого, в сущности, нет смысла встречаться с этим человеком.

Войдя, он подошел к прилавку, перед которым уже стоял покупатель.

— Мне нужна такая маленькая и легкая штучка, чтобы я мог положить ее в портфель, когда куда-нибудь еду, — сказал покупатель.

Услышав этот голос, Деймон повернулся. Это был голос человека, который учился с ним в выпускном классе перед войной, который был его напарником и близким другом в отделе снабжения корпуса морской пехоты, а затем несколько лет жил с ним в одной квартире. Морис Фитцджеральд. К тому времени, когда Деймон решил завоевать мир, у Мориса хорошо шли дела на сцене, и на него был постоянный спрос. Они были хорошими друзьями, хотя, когда Деймон бросил сцену, попрощались холодно. Дружба их дала серьезную трещину, и Деймон не пришел на прощальный вечер, который давали Морис Фитцджеральд и бывшая возлюбленная Деймона Антуанетта Бредли перед их отъездом в Лондон. Но теперь, увидев его знакомую беспечную физиономию, затененную полями твидовой ирландской шляпы, он почувствовал, как холодность исчезает, уступая место теплу воспоминаний о прежних днях на судне и в их холостяцкой квартирке. В Лондоне, где оказался очень ко двору его сочный ирландский акцент и незаменимая способность играть любые роли, Фитцджеральд сделал отличную карьеру как непревзойденный исполнитель вторых ролей. Несмотря на свой талант, он знал, что никогда не станет звездой. Он был невысок ростом, а его лицо, подвижное и застенчивое, как нельзя больше подходило для ролей комиков в бурлесках. Его бы никто не назвал красавцем, даже мать, как с невеселым смехом говаривал он сам.

Деймон испытывал искушение подойти к человеку, который стоял к нему спиной, постучать его по плечу и сказать: «На палубу, парень»! Но, чувствуя странное и тревожное напряжение во всем теле и припоминая столкновение с человеком, которого принял за мистера Грея, он решил подождать, чтобы еще раз как следует вглядеться в покупателя. Одного встреченного на этой неделе мистера Грея с него было вполне достаточно.

Но когда человек повернулся, Деймон увидел, что это в самом деле Фитцджеральд, — не тот молодой человек с черными волосами и гладким лицом, а человек примерно его лет с седоватыми бачками.

— Будь я проклят, — сказал Фитцджеральд. — Никак Роджер Деймон.

Даже когда они обменялись рукопожатием, Деймон знал, что, боясь столкнуться с призраком, он бы ни за что не заговорил первым.

— Что ты здесь делаешь в старых пенатах? — спросил Деймон.

— Я участвую в пьесе, и завтра начинаются репетиции. Вот уж не думал, что стоит мне повернуться спиной к Нью-Йорку, и тебе тут же дадут такой тычок сзади. Что тут есть человек, который… и так далее и так далее… И на второй же день столкнуться с ним — словно бухнуться в холодную воду. — Он любовно посмотрел на Деймона. — Ты прекрасно выглядишь, Роджер.

— И ты тоже.

— Годы не красят. — Он снял шляпу и притронулся к макушке. — Седею. Тревожные морщинки вокруг глаз. Да и глаза больше не сияющие и невинные. Я рад убедиться, что ты сохранил еще свою растительность. — Он ухмыльнулся. — Два старых петуха. Сами лысы, голоса охрипли, но каждое утро поют и все такое.

— Ты совсем не выглядишь старым, — сказал Деймон. Он говорил правду.

Как ни печально, Фитцджеральд выглядел не старше пятидесяти, хотя ему было на несколько месяцев больше, чем Деймону.

— Я же все время на публике. Не стоит удивляться, что отчаянные старания создали некоторую иллюзию молодости.

— Сэр, — подал голос продавец, который терпеливо стоял рядом с двумя мужчинами. — Сэр, так вы берете этот приемник или нет?

— Да, спасибо. — Фитцджеральд положил на прилавок кредитную карточку. — Что ты собираешься покупать в этой волшебной лавке?

— Я просто зашел посмотреть, а не покупать. — Деймону отнюдь не хотелось объяснять Фитцджеральду, зачем ему нужен аппарат для записи телефонных разговоров и извинений по поводу того, что хозяина нет дома. — Я думаю, что эта встреча — повод выпить. Как ты?

Фитцджеральд сокрушенно покачал головой.

— Черт возьми, у меня ленч с продюсером. И я не должен терять с ним контакт. А я и так опаздываю.

— А как насчет завтрашнего вечера? Пообедаем у нас. Я хочу познакомить тебя со своей женой, — Фитцджеральд знал Элейн, и он поздравил Деймона, когда они расстались, но отправился в Лондон задолго до того, как Деймон женился во второй раз.

— Звучит сокрушительно, — сказал Фитцджеральд. — Когда и где?

— В восемь вечера. Я дам тебе свой адрес. — Он вынул блокнот, на отрывном листке которого писал адрес Джулии Ларш для Шултера, и на этот раз набросал свой собственный адрес. Вот оно, обиталище друзей и врагов, выпархивающих из двадцатицентового отрывного блокнота. Весьма поэтично, как заметил бы Шекспир.

— До того, как ты придешь… — Деймон помедлил, прежде чем задать вопрос, — скажи, Антуанетта здесь с тобой?

Фитцджеральд посмотрел на него со странным выражением лица.

— Она погибла в авиакатастрофе, — ровным голосом проговорил он. — Десять лет назад. Самолет упал в Ирландское море. Все концы в воду.

— Прости, — растерянно сказал Деймон, — Мне очень жаль.

Фитцджеральд пожал плечами.

— Игра судьбы, — сказал он. — Я стараюсь выкинуть все это из головы, и порой мне кажется, что преуспел в этом, но я ошибаюсь. — Он попытался улыбнуться и сделал легкий неопределенный жест, словно предостерегая от попытки его пожалеть. Деймон промолчал.

Они вместе вышли на улицу.

— Увидимся завтра вечером, в восемь, — сказал Фитцджеральд. — Скажи своей жене — я ем все, что подадут.

Он легко прыгнул в такси. Деймон посмотрел ему вслед, вернулся в магазин и купил автоответчик. Затем, неся с собой пакет, он зашел в ближайший бар и заказал первую за день выпивку, сидя за которой он стал вспоминать те и плохие и хорошие времена, когда они были вместе с Фитцджеральдом.

Тогда были долгие вечера в ресторане «Доуни» или в баре «Гарольд», где после окончания спектаклей собирались актеры, и они вместе с Фитцджеральдом спорили с соседями по столику о разнице талантов О’Нила, Сарояна, Вильямса, Миллера и Бернарда Шоу. Фитцджеральд, обладавший исключительной памятью, мог цитировать любого из них, доказывая свою точку зрения. Оценивались стили постановок, и Фитцджеральд поносил метод, царивший в театре Группы, в «Нью-Йоркской школе бормотания», как он ее называл. Его отец был ирландцем, учившимся в Тринисти-колледже в Дублине, и он привил своему сыну чистую и ясную музыкальную речь, которая могла подниматься до шекспировских высот и имитировать живой веселый ирландский акцепт, когда он цитировал периоды из Джойса.

Несмотря на свой внешний вид и лицо комика, он всегда привлекал к себе девушек, и две-три из них обычно вились вокруг него, то и дело прося его прочитать какую-нибудь из любимых поэм или знаменитый монолог, что Фитцджеральд и делал со скрытой страстью и восхитительной отчетливостью, независимо от того, насколько бывал пьян в этот день.

Он еще обладал выдающимся умением знакомиться с девушками, которые прекрасно готовили, и время от времени с триумфом приводил их домой, и они устраивали пиршества. Обнаружив особу, которая умела готовить лучше, он безжалостно расставался с предшественницей, а новенькая ставила еду на стол и превозносилась, как la Maitresse de la Maison[6]. Деймон даже не мог припомнить всех обладательниц этого титула, которые прошли через их обиталище, когда они делили его.

В первый же день, когда Деймон привел к ним Антуанетту, Фитцджеральд немедленно спросил:

— Вы умеете готовить?

Антуанетта вопросительно посмотрела на Деймона.

— Что это за странный тип? — спросила она.

— Отнесись к нему с юмором, — сказал Деймон. — Он слегка свихнулся на готовке.

— Неужели я выгляжу, как кухарка? — спросила Антуанетта.

— Вы выглядите, как богиня, спустившаяся с облаков, — сказал Фитцджеральд, — а облака эти созданы из шоколадного мусса.

Антуанетта наконец рассмеялась.

— Ответом будет — нет. Я решительно не умею готовить. А что умеете делать вы?

— Я могу выпиливать птичек, отбивать бифштексы, — он повернулся к Деймону. — Что еще я умею делать?

— Спорить, — сказал Деймон, — спать допоздна по утрам и собирать вокруг себя кучу народа, когда ты цитируешь Йетса.

— А вы знаете «На полях Фландерса»? — спросила Антуанетта. — Когда мне было десять, я читала это в школе. Все мне ужасно хлопали.

— Можно себе представить! — брезгливо сказал Фитцджеральд.

Деймон знал Антуанетту достаточно хорошо, чтобы понять ее юмор, когда она задавала вопрос, не за кухарку ли ее принимают. О поэзии шутить с Фитцджеральдом было нельзя. Он повернулся к Деймону:

— Не женись на этой даме, приятель.

Он никогда не объяснял Деймону, сказал он это потому, что Антуанетта не умеет готовить, или же потому, что ему не понравилось упоминание о «На полях Фландерса».

В конце концов, подумал Деймон, заказывая еще одну выпивку, он последовал совету Фитцджеральда. Он не женился на Антуанетте.

Он должен был предупредить Антуанетту, приводя ее домой, что Фитцджеральд преклоняется перед ирландскими поэтами. Сделай он это, Антуанетта была бы избавлена от выговора, Фитцджеральд заинтересовался бы ею с самого начала, что избавило бы всех троих от многих неприятностей.

Больше всего в поэзии Фитцджеральд преклонялся перед Вильямом Балтером Йетсом, и когда они в составе конвоя пересекали Атлантику, он, стоя на носу «Либерти», медленно разрезавшего волны, произносил торжественные поэтические строки. Он читал «Плавание в Византию», словно специально обращаясь к ночи, когда казалось, что опасность им больше не угрожает и море было спокойным. Деймон слышал эти строки так часто, что даже сейчас, сидя в баре на Шестой авеню, мог произносить их с ирландским акцентом Фитцджеральда.

Деймон неслышно шептал их, так как не хотел, чтобы другие посетители бара решили, что он сошел с ума, разговаривая вслух.

Тут старым нет пристанища. Юнцы

В объятьях, соловьи в самозабвенье,

Лососи в гирлах рек, в морях тунцы —

Бессмертной жизни гибнущие звенья!

Ликуют и возносят, как жрецы,

Хвалу зачатью, смерти и рожденью;

Захлестнутый их пылом слеп и глух

К тем монументам, что воздвигнул дух[7].

Фитцджеральд всхлипывал, дойдя до конца первой строфы, и Деймон, вспоминая эти минуты, чувствовал слезы на своих глазах.

Казалось, что Фитцджеральд знал всего Шекспира наизусть, и в ночи полнолуния, когда вытянувшийся в линию конвой представлял собой прекрасную цель для волчьих стай подлодок, он с вызывающей смелостью читал монолог Гамлета при первом появлении Фортинбраса:

Вот это войско, тяжкая громада,

Ведомая изящным, нежным принцем,

Чей дух, объятый дивным честолюбьем,

Смеется над невидимым исходом,

Обрекши то, что смертно и неверно,

Всему, что могут счастье, смерть, опасность,

Так, за скорлупку. Истинно велик,

Кто не встревожен малою причиной,

Но вступит в ярый спор из-за былинки,

Когда задета честь. Так как же я,

Я, чей отец убит, чья мать в позоре,

Чей разум и чья кровь возмущены,

Стою и сплю, взирая со стыдом,

Как смерть вот-вот поглотит двадцать тысяч,

Что ради прихоти и вздорной славы

Идут в могилу, как в постель, сражаться

За место, где не развернуться всем,

Где даже негде схоронить убитых?

О мысль моя, отныне ты должна

Кровавой быть, иль прах тебе цена![8]

И как-то ночью, сразу же после этого монолога, судно из их конвоя было торпедировано. Корабль разломился, взорвавшись, и они в немом отчаянии наблюдали пламя и огромный столб освещенного дыма, когда судно погибало. В первый раз они увидели гибель корабля из их конвоя, и Фитцджеральд, помрачнев, сказал тихим голосом:

— Друг мой, все мы не более чем яичная скорлупа, и сегодня вечером будь прокляты все мысли о морских пучинах.

Затем, поняв, что цитирует из «Бури», он иронически продолжил:

Отец твой спит на дне морском.

Кораллом стали кости в нем.

Два перла там, где взор сиял.

Он не исчез и не пропал,

Но пышно, чудно превращен

В сокровища морские он.

Вот похоронный слышен звон:

Звонят наяды: динь-динь-дон![9]

Затем, помолчав мгновение, Фитцджеральд сказал:

— Шекспир — это слово на все времена. А я никогда не буду играть Гамлета. А, ладно, я иду вниз. Если в нас попадет торпеда, можешь меня не беспокоить.

Им повезло, торпеда в них не попала, и они вернулись в Нью-Йорк, полные молодости, веселья и жадности к работе, для которой были рождены, как охарактеризовал их мистер Грей. Именно тогда они решили вместе снимать квартиру. Они нашли ее около Гудзона, в районе, улицы которого принадлежали в основном торговцам подержанными автомобилями и старьевщикам. Им досталась запущенная полуразвалившаяся квартира, которую они заставили странными остатками того, что когда-то было мебелью, заклеили стены театральными плакатами и заставили книгами, которые девушки, время от времени бывавшие тут, тщетно старались привести в порядок.

Как и Деймон, он женился перед войной, но получил от своей жены письмо, в котором она признавалась, что любит другого человека, за которого хочет выйти замуж.

— Развод прошел холодно и спокойно, — сказал он. — Законные узы распались в Рено, как раз когда я был около Гренландии в Северной Атлантике.

Он поклялся, что больше не женится, и когда одна женщина, которая провела три месяца в их квартире, откровенно дала ему понять, что хотела бы выйти за него замуж, он в присутствии Деймона процитировал ей издевательский монолог из пьесы, которую репетировал: «Я был обманут женщинами, обжулен женщинами, отвергнут женщинами, лишен семьи женщинами, осмеян женщинами, брошен ниц, распростерт и предан женщинами. Нужен Шекспир, чтобы описать мои отношения с женщинами. Я был как мавр выброшен за борт, как датчанин подвергнут презрению, как Лира меня свели с ума, как Фальстафа обманули и как Меркуцио продырявили, только дыра была и вдвое глубже, и в пять раз шире церковных врат, — и все это сделали женщины».

Затем он благоговейно приложился ко лбу девушки.

— Имеете ли вы теперь хоть слабое представление о том, как я отношусь к предмету разговора?

Как и следовало ожидать, девушка рассмеялась и больше к этому предмету не возвращалась. Время от времени, посещая их жилище, она приводила с собой стайку покладистых подружек.

Чтобы не нарушить дружбу, Деймон и Фитцджеральд заключили неписаное соглашение, что каждый из них будет держать руки подальше от девушки, которую другой привел в дом, и соглашение действовало даже во время самых разгульных вечеринок. Скоро Антуанетта стала частью их жизни, ибо три-четыре раза в неделю оставалась на ночь у Деймона и даже пыталась готовить для них еду во время тех нередких промежутков, когда Фитцджеральд избавлялся от очередной кухарки.

В тишине полуденного нью-йоркского бара, освободившись от воспоминаний о подлодках, но готовый стать жертвой других опасностей, Деймон заказал еще порцию спиртного.

— На этот раз дайте двойной, — попросил он бармена.

Хотя он ничего не ел с самого утра и пил на пустой желудок, виски не оказало на него воздействия. Он был сумрачен и печален, вспоминая то, что бесследно прошло, их буйные годы и все то плохое, что связано с Фитцджеральдом.

Деймон чувствовал, что произошло нечто плохое, когда после работы вернулся в их общую квартиру. Стоял холодный зимний вечер. Идя пешком от конторы мистера Грея, он промерз до костей и торопился к выпивке и к теплу огня, который, как он надеялся, Фитцджеральд уже разжег.

Но огонь в камине не горел, у Фитцджеральда были красные глаза, он сидел в халате, значит, весь день не вылезал из дома. Он рассеянно начал ходить взад и вперед по гостиной со стаканом в руке, и Деймон тут же понял, что он пил весь день, чего никогда не делал, если у него вечером был спектакль.

Фитцджеральд удивился, увидев входящего Деймона.

— О, — сказал он, поднимая стакан, — ты поймал меня за руку. Непростительно для актера.

— Что случилось, Морис?

— Случилось то, — сказал Фитцджеральд, — что я дерьмо, если это в наши дни и в нашем возрасте может считаться преступным. Присоединяйся ко мне. Нам обоим сегодня вечером надо выпить.

— Занавес поднимается меньше чем через три часа, Морис.

— Мне и во сне больше не приснится эта бродвейская помойка, — презрительно сказал Морис. — Пусть занавес поднимается без меня, и пусть зал ломает себе голову над тем, что случилось.

— Кончай, Морис. В чем дело?

— Ладно, нянечка. — Фитцджеральд подошел к столу, на котором они держали бутылки, стаканы и запас льда. — Дай я тебе налью. Подружки все упорхнули. И кстати, вовремя.

Руки его дрожали, когда он наливал стакан Деймону и наполнял свой. Краешек бутылки звякал об ободок стакана. Разлив виски, он подошел к Деймону.

— Вот так, дорогой мой друг, садись. Разговор будет долгий.

— О’кей, Морис, — сказал Деймон, — в чем дело?

— В Антуанетте, — сказал Фитцджеральд. — Или, если быть совершенно точным, в Антуанетте и в твоем покорном слуге. Морис Фитцджеральд, он же Выродок из Джеральдов.

— Можешь не расшифровывать, — тихо сказал Деймон, с трудом подавляя в себе желание придушить человека, бок о бок с которым он провел всю войну и вместе с которым отпраздновал не одну сотню бурных ночей.

— Ты не догадываешься? — Деймон видел, что Фитцджеральд старается изобразить раскаяние, но мешало количество выпитого, и выражение его лица комика было скорее плотоядным.

— Нет, — сказал Деймон. — Не догадываюсь.

— Да будут благословенны невинные души в этом проклятом мире. — Внезапно Фитцджеральд швырнул стакан в холодный камин. Виски вылилось на пол, а стакан разбился вдребезги о стенку камина.

— И давно между вами существуют такие отношения? — Деймон по-прежнему старался говорить спокойно. Ему не были нужны ни детали, ни объяснения, он хотел лишь избавиться от лицезрения распаренной ехидной физиономии, маячившей перед ним. Но слова автоматически появлялись сами собой.

— Месяц. Вполне достаточно для леди, чтобы понять, что к чему.

— Господи, — сказал Деймон, — она спала со мной в субботу, и в воскресенье, и в прошлую ночь, и, Боже мой, ты был в соседней комнате.

— Amor omnia vincit [10], — сказал Фитцджеральд. — Или, может, по-другому. Omnia amor vincit. Мужчины и женщины, друг мой, мужчины и женщины. Дикие звери джунглей.

— Ты в самом деле собираешься жениться на ней?

— Может быть, в свое время, — сказал Фитцджеральд. — Предварительно надо очистить палубу, выразить соболезнование. — У него был долгий роман с одной из кухарочек. Она была предана ему до назойливости, и Деймон предполагал, что она — одна из тех палуб, которые необходимо очистить.

— В церковь спешить не стоит, — сказал Фитцджеральд. — В конце концов я сделаю из Антуанетты честнейшую женщину.

— Ну, ты и дерьмо, — с горечью сказал Деймон.

— Я первый это отметил, — ответил Фитцджеральд, — но не хотел бы, чтобы меня цитировали. Куда, к черту, провалился мой стакан?

— Ты кинул его в камин.

— О, потерянный и горестно оплаканный призрак бутылки с шотландским виски. Цитата из Томаса Вулфа, знаменитого американского писателя. Это глыба, это створка еще неоткрытых дверей. Он больше, чем знаменитый автор. Господи, так ничего и не могу забыть. Какая тяжесть. Я не могу забыть и тебя, дорогой мой друг.

— Благодарю, — Деймон встал. — Я иду укладываться и съезжаю отсюда.

Фитцджеральд простер руку, останавливая его.

— Ты не можешь этого сделать. Это должен сделать я.

— Я не желаю жить в борделе, — сказал Деймон. — Особенно после того, как мне стало ясно, что означает красный свет в окне.

— Один из нас должен остаться, — сказал Фитцджеральд. — Аренда в силе еще на год.

Деймон помедлил. Он не мог платить за другое жилье и в то же время выплачивать половину арендной платы за эту квартиру.

— У меня есть пред… предложение, — сказал Фитцджеральд. — Давай потянем жребий. Проигравший остается и платит все целиком.

Деймон вздохнул.

— О’кей!

— У тебя есть монетка? — спросил Фитцджеральд. — Моя мелочь валяется на столе в комнате, а мне нестерпима мысль, что я хоть на минуту оставлю тебя в одиночестве, дорогой мой друг.

— Поэтому просто заткнись, Морис, — сказал Деймон, вытаскивая из кармана монетку. Это был четвертак. — И если ты еще раз назовешь меня дорогим другом, я сверну тебе челюсть. Кидаю. Выбирай.

— Решка.

Деймон кинул монетку, поймал ее на лету и долгие десять секунд не открывал ладонь. Потом открыл. Фитцджеральд нагнулся посмотреть. Он перевел дыхание, со свистом выпустив воздух сквозь зубы.

— Орел. Я проиграл. Остаюсь, — сказал он. — Игра судьбы. Допустимые потери, как деликатно выражаются военные, планируя схему очередного наступления, которое обойдется всего лишь в восемнадцать тысяч жизней. Приношу свои извинения, Роджер.

Деймон швырнул монету в Фитцджеральда, который не сделал попытки увернуться, и монета, прежде чем упасть на пол, попала ему в лоб.

Затем Деймон пошел складывать вещи. Это не заняло много времени, и когда он выходил из комнаты, то услышал, как Фитцджеральд напевает в ванной, готовясь к вечернему спектаклю.

Антуанетта наговорила сорок бочек вранья, подумал Деймон, сдвигаясь со своим стаканом к концу стойки, потому что рядом с ним появилась группа мужчин, которые громко спорили о каком-то телевизионном шоу, — один из них был представителем спонсора, другой администратором, да и все остальные были тем или иным образом связаны с программой.

Сорок бочек вранья, подумал Деймон. Есть ли коралловые атоллы в Ирландском море? Он никогда больше не видел Антуанетту, рана давно затянулась, и их двойное предательство дало ему возможность жениться на Шейле, благословенной женщине, любовнице, надежном товарище вот уже много лет. Фитцджеральд сослужил ему хорошую службу, хотя ни он, ни Деймон тогда об этом не подозревали. Перед прощальным вечером, который давали Фитцджеральд и Антуанетта (он был приглашен на него и не пошел), пришло письмо от Фитцджеральда, в котором его бывший друг писал:

«Прости меня. Я люблю тебя как брата, а я не из тех, кто бросается такими словами. Но братья обречены вставать на пути друг у друга. Вспомним Каина. Будь счастлив. И я надеюсь, что когда мы встретимся в следующий раз, то сможем обняться».

Вот сегодня и настал этот следующий раз, и если бы Деймон принимал такие жесты между мужчинами, он мог бы и обнять своего старого, предавшего его друга. Когда Морис придет к ним на обед, он напомнит ему о письме и обнимет его.

Наконец виски стало оказывать свое действие, мир начал расплываться, и почему-то он попытался вспомнить начальные строчки «Плавания в Византию», но запнулся на первых же словах, окончательно смешался, вспоминая последующие строки, и глупо хихикнул, когда, сохраняя достоинство, сказал бармену: «Счет, пожалуйста».

Находясь под впечатлением встречи с Фитцджеральдом, он оставил в баре автоответчик. В тот момент он не думал ни о лейтенанте Шултере, ни о Заловски.

Ему так и не представилась возможность обнять Фитцджеральда. Открыв следующим утром «Нью-Йорк таймс», он увидел на первой полосе портрет Мориса Фитцджеральда и под ним строки: «Морис Фитцджеральд, известный актер, карьера которого длилась более сорока лет, сначала на американской, а затем на английской сцене, стал жертвой сердечного приступа и скончался в ресторане, где у него был ленч с театральным продюсером мистером Натаном Брауном. Скорая помощь доставила его в больницу Леннокс Хилл, но но прибытии была констатирована смерть».

Деймон положил газету рядом со своей чашкой кофе и отсутствующим взглядом уставился на дом за окном. Затем опустил голову и закрыл руками глаза. Шейла, которая сидела за столом напротив, заметила по выражению его лица, что он серьезно потрясен.

— В чем дело, Роджер? — встревоженно спросила она. — С тобой все в порядке? Ты внезапно смертельно побледнел.

— Морис скончался как раз после того, как мы с ним увиделись вчера днем.

— Ох, бедняга, — сказала Шейла. Привстав, она взяла лежащую рядом с ним газету. Взглянув на некрупный заголовок в конце страницы, она прочитала несколько строк под ним. — Ему было всего шестьдесят пять, — сказала она.

— Мои годы, — сказал Деймон. — Время уходить.

— Не говори так!

Деймон чувствовал, что может разразиться рыданиями, с которыми не в силах совладать. Чтобы сдержать их, он позволил себе дикую шутку.

— Ну что ж, — сказал он, — Морис остался без хорошего обеда сегодня вечером.

Глава девятая

Явившись в офис, он первым делом извинился перед Оливером за вчерашнюю вспышку.

— У каждого есть право раз-другой дать волю своему раздражению, — смущенный извинениями, сказал Оливер. — Шейла была так взволнована, да и я, если говорить по правде. — Он по-детски улыбнулся Деймону. — Небольшой раскат грома очищает атмосферу.

— Ладно, — сказал Деймон. — Теперь Шейле все известно, то есть все, что известно мне, и в ежедневном бюллетене о состоянии дел в конторе больше нет необходимости. — Он сказал это без гнева, но Оливер понял его.

— Как скажете, босс, — ответил он. — Omerta, закон молчания, как они говорят на Сицилии. Закон молчания. Но если вам понадобится моя помощь…

— Спасибо, — сказал Деймон. — Все будет в порядке.

Деймон нашел номер телефона продюсера Натана Брауна и позвонил ему. Ему пришлось долго ожидать у телефона.

— Прошу прощения, что заставляю вас ждать, мистер Деймон, — сказала секретарша, когда он назвал себя. У нее был расстроенный голос, и казалось, она готова разразиться слезами. — В это утро… Звонят со всего мира. Можете себе представить, что у нас делается. Даю вам мистера Брауна.

На линии раздалось несколько щелчков, и появился мистер Браун.

— Последние его слова были о вас, — произнес он. — Морис сказал мне: «Как раз перед ленчем я встретил прекрасного старого друга. Это счастливое предзнаменование. Роджер Деймон, вы должны его знать…» И, прежде чем я успел ответить, он закачался на стуле, и это было просто ужасно. Я не успел броситься к нему на помощь, он рухнул на пол. В ресторане внезапно стало тихо, как в могиле, вероятно, официант вызвал скорую помощь, потому что ее сирена раздалась как будто через несколько секунд, хотя это было не так. Я потерял представление о времени. Врачи со скорой делали все, что могли, но все было тщетно, и они забрали его. Ужасная потеря для всех нас… Такой прекрасный, такой талантливый человек…

— Кто занимается похоронами? — По пути в контору Деймон с трудом сдерживал нервы и сейчас говорил подчеркнуто бесстрастно.

— Когда после больницы я пришел к себе, все уже было кончено, — сказал Браун. — Я решил рискнуть и набрал его номер в Лондоне. Ответила женщина. Я не знал, кто она, то ли жена, то ли родственница, и спросил ее об этом, она сказала, что друг Мориса, очень близкий друг, и что, как она знает, Морис хотел быть похороненным в Англии. Я записал ее имя. Сейчас скажу вам номер телефона. Возможно, вы захотите позвонить ей.

— Захочу. Так кто занимается похоронами?

— Я, — сказал Браун. — Во всяком случае, пытаюсь. Это так сложно. — Голос у него был усталый и растерянный. Он ждал, что начнутся репетиции, а вместо этого очутился перед упавшим занавесом, за которым скрывалась вечная ночь. — Не захотите ли вы взглянуть на тело? Оно в…

— Нет, — сказал Деймон.

Мысли о том, что Морис мертв, уже было более чем достаточно, он не хотел сталкиваться с холодным доказательством этого. Его друг ныне был воспоминанием, которое хранилось в тайниках памяти, он не мог представить себе, как можно в одиночестве ехать к той женщине, которая отвечала по телефону из его жилища в Лондоне и которой сейчас Морис, живший с ней, будет принадлежать целиком и полностью, так же, как ему целиком и полностью принадлежала память о женщине, давным-давно утонувшей в водах Ирландского моря. И слишком жестоко было бы заставить ее встречаться со старым американским другом, который может разрушить и уничтожить историю прошлой жизни покойного, которую она, возможно, и не хотела слышать.

— Вы не знаете, какой религии он придерживался? — спросил мистер Браун.

— Он был католиком, — сказал Деймон. — Не очень ревностным. Сомневаюсь, чтобы он верил в непорочное зачатие.

— Такие времена, — грустно вздохнул мистер Браун, сокрушаясь из-за падения веры, последовавшей со времен Моисея и Иисуса Христа. — На всякий случай, я попросил священника в больнице совершить над ним обряд. Вы понимаете, просто на всякий случай.

— Вреда это ему не принесет. — Деймон не помнил, ходил ли Фитцджеральд к мессе.

— Думаю, будет вполне прилично, если мы через неделю или две закажем по нему заупокойную службу. В небольшом театре. Без особых ритуалов. Он был очень популярен среди своих друзей-актеров, хотя его карьера большей частью проходила в Англии. Он сделал несколько записей Шекспира для Би-би-си. Проиграем одну из них, люди скажут о нем несколько слов. И не могли бы вы, как его самый старый друг?..

— Нет, простите, — сказал Деймон. Он вспомнил слова Фитцджеральда в тот вечер, когда они разыгрывали квартиру: сомнительно, чтобы собравшимся на панихиде они понравились.

— Была ли у него любимая песня? Или стихи?

— Насколько я его знал, это было «Плавание в Византию». Но со временем его вкусы могли измениться.

— Не согласитесь ли вы прочитать эти стихи, мистер Деймон?

— Нет, дайте их актеру. Если я буду их читать, он перевернется в гробу.

Мистер Браун коротко и грустно засмеялся.

— Мы в театре не привыкли к такой скромности — сказал он. — Кстати, нет ли среди ваших клиентов какого-нибудь талантливого молодого драматурга, который хочет прорваться на сцену и нуждается в продюсере?

Дела остаются делами, и смерть ничего не нарушила. Представление продолжается. Все на старт, готовиться к следующему забегу.

— Увы, нет, — сказал Деймон.

Мистер Браун вздохнул.

— Мне придется отменить постановку пьесы, которую мы только что начали репетировать. Я не представляю, что кто-то может заменить его.

Так и написать на надгробии, подумал Деймон. Здесь лежит Морис Фитцджеральд, Незаменимый.

— У вас есть под рукой номер телефона этой женщины в Лондоне?

— Есть. — Браун продиктовал номер, и Деймон записал его на клочке бумаги. — Вы помните, что разница во времени шесть часов? Я разбудил ее. Она говорила на удивление спокойно, когда я позвонил ей. Английская флегма. Моя жена в подобных обстоятельствах разорвала бы все свои платья и расцарапала бы себя до крови. Разные обычаи, национальные особенности. Хотя страдаем мы все одинаково, я думаю.

Деймон почти не знал этого человека, он только видел и хорошие и плохие пьесы, поставленные им, но теперь почувствовал, что он начинает ему нравиться. Неожиданно столкнувшись с неприятными обязанностями, Браун взял их на себя.

— Дайте мне знать, — сказал Деймон, — когда состоится панихида. Я постараюсь прийти.

— Конечно. Ну что ж, благодарю вас. Это трудный день для всех нас.

Деймон почувствовал волну усталости, обрушившуюся на него, и погрузился в сонное забытье. Он тоскующе посмотрел на старый кожаный диван, стоящий в конторе еще с тех времен, когда это помещение снял мистер Грей, — его использовали только в тех случаях, когда в офисе собиралось больше двух человек, с которыми надо было вести переговоры. Какие на нем рождались надежды, какие трагедии он видел!

— Оливер, — сказал Деймон, — не будете ли вы так любезны попросить мисс Уолтон, чтобы она не беспокоила меня звонками? Я хочу прилечь и подремать несколько минут.

— Конечно. — Оливер забеспокоился. Никто из них никогда не спал на этом диване. — С вами все в порядке, Роджер?

— Просто немного тянет ко сну. Я не выспался.

Деймон вытянулся на диване и немедленно погрузился в забытье, но сон не принес ему облегчения. Беспорядочно плывшие перед ним видения носили яркий эротический характер. Во сне он лежал на большой постели, которую никогда в жизни не видел, с Антуанеттой Бредли, молодой и сладострастной, и с Джулией Ларш, бормотавшей непристойности, и обе они бесстыдно и раскованно ласкали его. Морис Фитцджеральд, одетый так же, как и при их последней встрече в магазине, со стаканом в руке, стоял и смотрел на развертывающееся перед ним представление, а где-то рядом, на балюстраде, залитый золотым светом, сидел отец Деймона и приглашающе манил его рукой.

Открыв глаза, Деймон почувствовал, что, потрясенный лицезрением похоти, предательства и обвинений, бесстыдным союзом живых и мертвых, которых его подсознание объединило за несколько секунд забытья, он устал еще больше, чем до того, как лег.

Оливер встревоженно смотрел на него из-за письменного стола.

— Спали вы недолго, — сказал он. — И издавали какие-то странные звуки.

— Мне что-то снилось. — Деймон сел и протер глаза. — Почитаю вечером Фрейда.

— Похоже, что вы плакали…

— Я не плакал, — сказал Деймон. — Совсем наоборот.

Он подошел к столу. Ноги у него были как свинцовые. Нажав кнопку переключателя, он предупредил мисс Уолтон, что ему могут снова звонить.

— Не так давно вам звонил мистер Шултер, — сказала мисс Уолтон. — Он оставил свой номер телефона. — Она продиктовала его, и Деймон записал. По крайней мере, подумал он, Шултер не спит. Надо следовать его примеру. Не обращаясь к мисс Уолтон, он сам набрал номер: не хотел, чтобы мисс Уолтон ломала себе голову над тем, какие у него могут быть дела с детективом. И когда мужской голос в трубке ответил: «Убийства», он понял, что поступил совершенно правильно.

— Лейтенанта Шултера, — сказал он этому человеку. — Ему звонит Деймон.

— Хеллоу, мистер Деймон, — голос Шултера в телефонной трубке очень напоминал Деймону голос Заловски. — У меня есть для вас кое-какие новости. Мы прогнали фамилию Маквейн через компьютер и обнаружили человека с такой фамилией, который живет рядом с вами в восточной части Бродвея. Скорее всего, это он и есть. Он был арестован по жалобе воспитательницы детского сада в нижнем Манхеттене, которой не понравилось, что он вечно болтается вокруг ее детей. Когда его обыскали, то нашли большой охотничий нож, прикрепленный к ноге.

— Его отправили в тюрьму?

— Шесть месяцев с отсрочкой исполнения приговора за ношение оружия без разрешения, — сказал Шултер. — Мы проследим за ним. Если снова найдем у него нож, он отсидит весь срок.

— Спасибо, лейтенант, — сказал Деймон.

— У вас есть какая-нибудь информация для меня? Были ли еще звонки?

— Нет. Я по-прежнему жду.

— Вы уже составили тот список, о котором я вас просил?

— Я работаю над ним, — сказал Деймон.

— Будь я на вашем месте, я бы не возился с ним так долго.

— Он будет у вас через день-другой.

Шултер хмыкнул, словно не поверив словам Деймона.

— Я говорил с моим приятелем в Гери. Он проведет некоторое… м-м-м… расследование. Как вы говорили?

— Осторожно.

— Именно так. Я попросил его просто порасспрашивать вокруг, но без большого шума, чтобы дело не обрело федеральный характер. Он сказал, что встречал этого парня Ларша, когда тот был тренером по футболу, и все. Он сказал, что ему здорово везло, они выиграли три сезона подряд.

— В таком случае я чувствую себя куда лучше, — сказал Деймон и тут же понял, что ошибся, потому что Шултер снова хмыкнул, но на этот раз чуть громче. Он не тот человек, понял Деймон, который может с удовольствием воспринимать иронию, если она относится к его профессии.

— Кстати, — сказал Шултер, — вы приобрели ту электронную штуку, о которой я вам говорил?

В первый раз за все время Деймон вспомнил, что вчера оставил покупку в баре.

— Да, — сказал он. — Я купил ответчик.

Деймон подумал, что не имеет смысла рассказывать детективу, как он лишился своей покупки.

— Какого черта вы с ним связались? — с отвращением сказал Шултер, — Вы думаете, мистер Заловски оставит вам послание, что собирается шантажировать вас или продырявить вам башку?

— Продавец сказал, что единственное устройство, которое у него есть для записи разговоров по телефону, издает сигнал, по которому говорящий может понять, что идет запись его слов. Что толку в таком устройстве?

— Я рад только одному, — сказал Шултер, — что вы, мистер Деймон, не служите под моим началом в отделе по расследованию убийств. Ну ладно, оставьте эту чертову машину, и посмотрим, что получится. Когда составите список, звоните мне.

В телефоне раздался громовой треск, словно Шултер с размаху бросил трубку. Деймон задумчиво посмотрел на диван и встал.

— Я выйду на несколько минут, — сказал он Оливеру. — Вчера я кое-что забыл в баре и только сейчас вспомнил.

Очутившись на свежем воздухе, он почувствовал радость оттого, что дело заставило его выйти из конторы, подальше от нездорового желания снова прилечь на диван и от удивленных взволнованных взглядов Оливера, которые тот бросал на него, когда думал, что Деймон ничего не замечает.

Было всего одиннадцать часов, но бар уже был полон страждущими из домов по соседству. Бармен был тот же самый, что обслуживал его вчера. Когда Деймон спросил, не передавал ли кто-нибудь пакет, который он вчера забыл в баре, бармен побледнел.

— Эй, Эдди! — обратился он к коллеге, который обслуживал клиентов на другом конце салуна. — Мы находили вчера пакет? Этот джентльмен говорит, что оставил его здесь… Во сколько примерно это было, мистер?

— В четыре, в пять, что-то около этого, — сказал Деймон.

— Он считает, что в четыре, пять часов, Эдди.

Второй бармен покачал головой.

— Я ничего не слышал, — сказал он.

— Он ничего не слышал, — повторил Деймону его собеседник, словно глухому. — Простите. Вы что-нибудь выпьете сегодня?

— Звучит неплохо, — сказал Деймон.

— Что вам угодно, сэр? — Теперь, когда Деймон превратился в обыкновенного посетителя, он обращался с ним с профессиональной вежливостью.

Мне было бы угодно, подумал Деймон, оставить этот бар, оставить этот город, уехать в какую-нибудь далекую страну, где я не знаю ни одного мертвеца, и там лежать на берегу океана и слушать, что шепчут волны, оставившие за собой тысячи миль.

— Виски с содовой, — сказал он.

Мертвецы расположились рядом с ним в тихом утреннем баре. Что угодно, леди и джентльмены? Глоток «Джека Даниеля», спрыснутый водой из Лурдского источника? Антуанетта, хочешь кубок морской воды, сдобренный мятой? Морис, старый знаток Шекспира, пирог с элем? Мистер Грей, еще рюмочку коньяка с забвением, чтобы не вспоминать вашего сына-торговца? Миссис Ларш, единственная живая, в снах его шествующая среди надгробий, как насчет кубка нектара после утра плотских утех на Тридцать девятой Восточной улице или бокала шампанского на Шестой авеню в честь дня рождения?

Деймон встряхнулся, отгоняя от себя эти фантазии. Назад, на землю, где существуют живые: Маквейн с его ножом, Шейла, наливающая кофе за обеденным столом, Элейн — лицо ее поднято к нему, а волосы сожжены фуксином — с ее новым приятелем, миссис Должер, обретающая королевское величие над своими пирогами, лейтенант Шултер среди застреленных евреев, требующий список мужчин и женщин, в его реальном и осязаемом мире, в котором любой из них может сию минуту зайти в бар с пистолетом в руке, готовый убивать.

— Еще виски, мистер Деймон?

Хорошая идея, подумал Деймон, учитывая это время, это место и сопутствующие обстоятельства.

— Да, еще виски.

Всего лишь пять кратких дней тому назад он был безусловно счастливым человеком с отменным здоровьем, удовлетворенным в браке, уважаемым в своем деле, безбоязненно ходящим по улицам Нью-Йорка в любую погоду, в любое время дня и ночи, никогда не обращавшимся к полисмену, разве что уточнить дорогу, а память о мертвых была затушевана временем и пониманием того, что поколения следуют одно за другим в вечном неизбежном ритме. Но вот человек, которого он никогда не встречал, бросил мелочь в прорезь телефона-автомата, набрал номер — и разверзлась могила. А теперь его окружают фантомы средь бела дня, призрак женщины, которую он когда-то любил и которая вот уже десять лет лежит на дне Ирландского моря. Он встретил друга, который когда-то звал его братом и нанес ему самый тяжелый удар в его жизни, с радостью узнавания пожал ему руку и пригласил его на обед, который так никогда и не был подан на стол, потому что друг упал мертвым в фешенебельном ресторане Нью-Йорка через несколько минут после их рукопожатия.

«Мисс Отис Сожалеет». Популярная песня. Она не может прийти, к чаю. Осмелится ли он еще раз подать кому-нибудь руку? Поручится ли, что отныне избежит всех опасностей? Может ли он, как прежде, беспечно гулять по улицам, не опасаясь узнать в человеке из плоти и крови того, кто давно уже превратился в обглоданные кости? Удастся ли ему контролировать собственные сны? Только ли литературный агент он, занимающийся книгами, пьесами, романами, безобидной фантастикой, в которых для того, чтобы избавиться от мрачной личности, достаточно перевернуть страницу — или же он тайный агент некоего страшного и опасного клиента, выходца из мира мертвых, чье прикосновение, реальное или воображаемое, превращает его в пророка, бессознательного провозвестника распадения как прошлого, так и будущего?

Все его существо стало радаром, проникающим в глубины снов последних бродяг, находящим остатки кораблекрушений, прислушивающимся к насмешливому и обманчивому эху, которое могло быть голосами и китов, и стай мелюзги, и песнями дельфинов, и призывами наяд, говорящими на непонятных языках, и отовсюду звучало ему только одно — «Берегись!»

Он не был Гамлетом; призрак отца не упрекал его и не побуждал к мести в сером забытьи сна, а только молча стоял, залитый ярким летним солнцем, с игрушкой в руке, и манил его к себе. Он не был и древним греком, он не плавал вместе с Одиссеем, и тени боевых соратников и родителей, которых, как полагается, почтили погребальными игрищами, не будут иметь к нему претензий, когда он обретет последнее пристанище в подземном мире.

Он был человек сегодняшнего дня, рациональный, уверенный в себе, как и его современники, которые раздвигали границы космоса, потомок ящериц и обезьян, человек, который не боялся ни гнева, ни милости примитивных богов и богинь, человек, который верил только в то, что мог потрогать, увидеть или познать из уже познанного, но он чувствовал, что его несут с собой холодные арктические волны некромании.

Он припомнил разговор в мастерской Грегора.

«Ты веришь в предчувствие?»

«Я верю во все, чего не могу доказать».

Был ли он всего лишь столбовым знаком на дороге, ведущей в какой-то сверхъестественный Освенцим, где свершалось окончательное решение судеб тех людей, которых он любил или которые любили его, чьи жизни лишь чуть-чуть соприкоснулись с его жизнью? Покарали его или же он сам стал инструментом для кары? Но почему, за что? Нарушение обета верности, несколько часов прелюбодеяния, появление на свет бастарда? Стремление к самоудовлетворению, эгоистический отказ разделить с человечеством его страдания на всех континентах планеты? И когда двадцатый век после смерти Христа близится к своему завершению, кто устанавливает эти правила и каковы они?

В чем заключается послание, которое он должен уловить из всего этого? Кто откроет ему истину, кто — жена или друг, священник или раввин, а может быть, цыганка? Неужто это детектив из отдела по расследованию убийств, который на своем грубоватом повседневном английском языке объяснит ему, что это было такое? Но на самом ли деле он хочет это знать? Неужели он, подобно убитому еврейскому торговцу алмазами, носит на спине надпись: «Подходи и бери меня»?

Глава десятая

Бармен поставил перед ним еще один стакан. Он не помнил, заказывал ли его, но был обрадован такой предупредительностью. Отпив глоток, вспомнил, что должен приниматься за список для лейтенанта Шултера. С чего начать? Такая работа требует аккуратности. Вынув из кармана блокнот, написал на левой стороне страницы «Возможные враги — профессиональные», а справа — «Возможные враги — личные». Итак, с удовлетворением подумал он, начало положено, есть система, и теперь я все разложу по полочкам, как это сделал бы Грегор.

Он отпил еще один глоток. Кто открыто угрожал ему? Это будет первый шаг. Он поздравил себя за ясность и логику мышления. Кандидат номер один. Деймон прикрыл глаза, вспоминая зал суда. Его привели к присяге как свидетеля по делу о клевете и диффамации[11]. Правду, только правду и ничего, кроме правды, и да поможет мне Бог. Бог сам подвергался клевете в течение тысячелетий. Имя того человека было Макендорф. Он был его клиентом — мрачный, изможденный, смуглый моложавый мужчина, лицо которого ясно говорило, что он настроен против всего мира.

Деймон имел дело с первыми двумя романами Макендорфа, и они вышли в свет. Они были полны жестокости и сцен насилия, но в них чувствовалась грубоватая честность, которую нельзя было игнорировать, и Деймон чувствовал, что ненависть Макендорфа к определенной стороне американского бытия имела право быть услышанной. Человек этот вел себя корректно, хотя и без особых изъявлений благодарности, но Деймон не мог заставить себя испытывать к нему симпатию. Но если бы он представлял только тех, кто ему нравится, через полгода он мог бы закрывать контору.

Рукопись третьего романа Макендорфа, которую Деймон кончил читать прошлой ночью, теперь лежала на его столе, как барьер, разделявший их, и Макендорф насмешливо смотрел на него.

Еще работая над романом, Макендорф говорил Деймону: «Ну, теперь эти подонки сядут и задумаются. И если критики понимают, для чего появились на свет, им придется признать, что они имеют дело с американским Челлини».

Но, дойдя до последней строки, Деймон уже знал, что ни в коем случае не позволит провозгласить Макендорфа американским Челлини или вообще кем-то сугубо американским.

Деймон дал ему толковый совет. Он посоветовал вообще не публиковать книгу.

Хотя это и художественное произведение, но прототипы легко узнаваемы в глазах публики. Макендорф отлично обрисовал персонажи. Любой, кто читает нью-йоркские газеты, сразу же, с первой страницы догадается, о ком идет речь. Имя его было Джон Бэркли, а Макендорф отважно окрестил его Джеймсом Беркиным. Бэркли был одаренным проектировщиком зданий и возвел три или четыре самых престижных деловых здания в центре Манхеттена. Он владел конюшней чистокровных жеребцов и женился на прелестной женщине, кинозвезде. Он играл при ней роль ангела на заднем плане, и его часто фотографировали рядом с женой на самых популярных выставках и на зимних скачках — он широко улыбался, гладя по холке победителей самых знаменитых бегов.

Макендорф, словно ничего не понимая и не чувствуя, движимый каким-то злобным демоном саморазрушения, дал главному действующему лицу книги профессию прототипа, его конюшню, его жену-кинозвезду, его склонность вкладывать деньги в театр. В книге Макендорф сделал его гнусным и отвратительным исчадием ада, и прочие герои, также списанные с натуры, вращающиеся в тех же кругах, что и Бэркли — Беркин, были написаны едко, глумливо, стиль источал ароматы общественной уборной.

До выхода в свет своей первой книги Макендорф работал клерком в одном из офисов Бэркли, был уволен оттуда, и его враждебность пульсировала в каждой строчке. Может быть, этот человек и был воплощением зла, а может, и нет. Деймон несколько раз встречал его на открытых приемах, но они лишь кивали друг другу, и Деймон не знал его так хорошо, чтобы судить о нем. Но так как описание главного героя и его занятий было очень близко к реальности, а некоторые из поступков, которые Макендорф выдумал с начала до конца, обрисовывали его в самом неприглядном свете, у Деймона не было сомнений, что любой суд вынесет решение не в пользу писателя.

Макендорф в мрачном молчании слушал, как Деймон с наивозможной мягкостью объяснял ему, что у него будут неприятности, большие неприятности, если он опубликует эту книгу или даже будет просто показывать ее издателям.

— Итак, — сказал Макендорф, — вы пытаетесь мне объяснить, что не будете выпускать эту книгу.

— Да, я не буду ее выпускать, и точка.

— Вы на мне неплохо заработали.

— Не так уж и много. Лишь кое-что. — Две книги, написанные Макендорфом, имели очень скромный успех.

— Значит, — сказал Макендорф, — вы отказываетесь представлять меня.

— Да. Во всяком случае, не с этой книгой. Я не хочу входить в долю, когда меня по суду вынудят выплачивать миллионы долларов.

— Вы обмочившийся от страха трусливый подонок, — резко сказал Макендорф. — Вам никогда в жизни не попадет на глаза рукопись, которую я сделаю, независимо от того, какой вы будете предлагать мне контракт. Почему бы вам не выпускать детские книжонки типа «Бобби и Джоан в летнем лагере играют в доктора» и тому подобное дерьмо. В чем и желаю вам успеха. То же относится и к тому белобрысому поросенку, который работает с вами и лижет ваш зад.

— Будь я помоложе, — сказал Деймон, — я бы вышвырнул вас отсюда. А теперь я покажу вам, что думаю о вашем контракте.

Собеседник молча смотрел на Деймона, когда тот поднялся, открыл шкаф и, порывшись в папках, вынул оттуда несколько листков, аккуратно скрепленных друг с другом.

— Вот это ваш контракт, мистер Макендорф, — сказал он, разрывая его вдоль и поперек.

Макендорф, сардонически усмехаясь, смотрел на него. Руки у Деймона дрожали, и ему пришлось собраться с силами, потому что рвать сложенные вместе жесткие листы было трудно.

— Черт с ними. Идея вам ясна. — Он бросил клочки бумаги на пол к ногам Макендорфа. — А теперь убирайтесь отсюда.

— Мне нужна моя рукопись, — сказал Макендорф.

— Вот она, — Деймон подтолкнул толстую, аккуратно сложенную пачку бумаги на край стола. — От нее здесь воняет.

Макендорф тщательно подровнял листы, спрятал рукопись в папку, погладил ее.

— Имел я твою дешевую лавочку, — сказал он. — Десять процентов. Неплохо устроился. Десять процентов за ничего. Вот уж я посмеюсь над тобой, когда книга выйдет, а я буду сидеть на борту своей яхты и читать обзоры.

— Будь я вашим другом, — сказал Деймон, — и желай я вам добра, я бы пожелал, чтобы никто в мире не читал ее и уж, конечно, не публиковал. Но я не ваш друг и надеюсь, что первое же издательство, куда вы ее принесете, возьмет ее и выпустит в свет с большой рекламой, потому что это будет конец для вас. А теперь, с вашего разрешения, я должен пойти в туалет. Меня тянет вырвать.

Он вышел из кабинета, но оставил дверь открытой, так что мисс Уолтон и Оливер увидели бы, если Макендорфу в последнем приступе мести взбредет в голову обрушить свою ярость на полки с книгами и на письменный стол.

Оливер вопросительно взглянул на него. В первый раз Деймон попросил его оставить помещение во время разговора с клиентом.

— Что слу… — начал он.

Деймон отмахнулся от продолжения вопроса. Его в самом деле тошнило, и слова его отнюдь не фигурально выражали отвращение. Он прошел к туалету и успел как раз вовремя.

Когда он вернулся, Макендорф уже ушел, и Габриелсен сидел за своим письменным столом.

— Что все это значит? — спросил он. — Макендорф выглядел так, словно проглотил кеглю, когда вылетел отсюда.

— Я хотел бы запихнуть ее ему в глотку, — сказал Деймон. — Словом, исполни аллилуйю и можешь вычеркнуть одного клиента.

Предположения Деймона подтвердились. Книга вышла в свет, но не при помощи первого издательства, куда обратился Макендорф. Старший издатель фирмы, опубликовавший первые две книги Макендорфа, через две недели после происшедшей сцены позвонил Деймону и сказал ему, что у него на столе лежит рукопись Макендорфа.

— Что за дела? — спросил он. — Почему мы получили рукопись не через вас, как обычно?

— Почему бы вам не спросить у автора?

— Я спрашивал.

— И что он говорит?

— Что вы старый болван, что вы выжили из ума и что он вас уволил.

Деймон засмеялся.

— Вы читали его рукопись?

— Полистал, но этого вполне достаточно для того, чтобы понять, что мы к ней не притронемся. Наша страховка не покроет и малой части наших расходов, если мистер Бэркли обратится в суд. Да и, кроме того, это просто ужасная куча дерьма.

— По этим двум причинам я и отказался в дальнейшем иметь дело с Макендорфом, — сказал Деймон. — Еще одна причина в том, что он просто на редкость омерзительный тип.

— Так я и сам думаю, Роджер, но я хотел услышать это от вас. Спасибо. А рукопись мистера Макендорфа мы отошлем ему утренней же почтой.

Книга вышла через полгода, изданная тем самым издателем порнографии, который пытался соблазнить Деймона работать у него. И книга, и издатель стоили друг друга. Деймон с удовлетворением подумал об этом, когда увидел извещение об издании. Постоянные критики книгу не заметили, но она привлекла широкое и грязноватое внимание в колонках сплетен. Юрист мистера Бэркли предъявил Макендорфу и его издателю иск на десять миллионов долларов. Деймон и Оливер Габриелсен устроили тихое празднество в «Алгонкине» в тот день, когда эта история появилась в «Таймсе».

Деймон не удивился, когда юрист мистера Бэркли обратился к нему с просьбой выступить в суде в защиту его клиента, и сказал, что с удовольствием это сделает. Мстительность была ему чужда, но он чувствовал, что поведение Макендорфа требует возмездия, и решил потомиться в зале суда, где неторопливо шло это дело. Заявления других свидетелей, которые выступали перед ним, ежедневно появлялись в газетах. Судьи, исходя из каких-то своих соображений, решили вызвать его последним.

Когда наконец его пригласили на место для свидетелей и он принес присягу, суд уже явно клонился к завершению. Он сознательно избегал смотреть в ту сторону, где за столом сидели Макендорф со своим издателем и адвокатами. Он не хотел видеть писателя до того, как принесет присягу. Он хотел говорить спокойно и объективно, без эмоций, и боялся, что, стоит ему увидеть эту злобную физиономию, голос выдаст обуревающие его чувства.

После предварительных вопросов, целью которых было установить личность свидетеля, адвокат Бэркли спросил:

— Мистер Деймон, сколько лет вы были агентом мистера Макендорфа?

— Шесть, — ответил Деймон.

— Вы представляли его при выпуске первых его двух книг?

— Да.

— Ныне вы его не представляете. Это правда?

— Да.

— Могу ли я попросить вас изложить суду, при каких обстоятельствах вы расстались?

— Мне не понравилась его книга. Она вызвала у меня отвращение.

— Были ли и другие причины?

— Я не хотел предстать в этом суде в роли ответчика, вместо того, чтобы быть свидетелем.

По залу суда пронесся смешок, а судья стукнул молотком.

— Почему вы предполагаете, что, если бы вы продолжили ваше сотрудничество с мистером Макендорфом, вы могли бы стать его соответчиком?

На несколько секунд Деймон задумался. Ему вспомнился один из последних разговоров с мистером Греем, который состоялся незадолго до его смерти.

— Я сосуд, мерило и даже канал, если хотите, пусть даже клеветнических работ писателей, и я так же несу ответственность за них, — сказал он, используя слова мистера Грея.

— Спасибо, сэр. Свидетель ваш, — обратился адвокат к другой стороне.

Адвокат Макендорфа устало покачал головой, и Деймон сошел с возвышения. Когда он проходил мимо стола, за которым, набрасывая какие-то заметки, сидел Макендорф, тот посмотрел на него, его лицо исказилось от ненависти, и он прошептал:

— Мать твою так, ты забил последний гвоздь в мой гроб. Я еще до тебя доберусь.

— Трепещу, — улыбаясь, сказал Деймон.

Он в третий раз заказал выпивку в баре. Это случилось более трех лет назад, и суд присудил Бэркли четыре миллиона долларов: два за счет автора и два — издателя. Суд возложил все издержки на Макендорфа, порнограф объявил себя банкротом и нашел себе занятие в виде разъездного коммивояжера магазина для женщин. Макендорф исчез с горизонта, хотя Деймону как-то довелось слышать, что он ходит со своим новым романом, с которым никто не хочет иметь дело.

Три года — большой срок, но человек, который в зале суда сказал ему: «Я еще доберусь до тебя», и который после этого имел веские основания предполагать, что лишился своего дела с помощью человека, давшего против него показания, был вполне возможным кандидатом на включение в список профессиональных врагов.

И Деймон вписал имя Макендорфа в левую часть листа своего блокнота.

Глава одиннадцатая

Деймон задумчиво осмотрел бар. Вдоль стоны за стойкой было длинное зеркало, треснувшее от старости, темное, как металл. Деймон видел в этом зеркале собственное лицо как бы издалека и смутно, словно оно плавало в каком-то таинственном тумане. Если я собираюсь пить и дальше, подумал он, мне надо найти какой-нибудь салун поприличнее. Но к последнему стаканчику почти не притронулся. Я не имею права тратить деньги, скоро мне понадобится каждый цент.

Блокнот по-прежнему лежал перед ним открытым, он видел чистую правую часть страницы и единственную строчку вверху: «Возможные враги — личные».

Ему никогда не приходило в голову, что у него могут быть личные враги. Макендорф был совсем другое дело, но даже и о нем Деймон не вспоминал вот уже больше года. Память — хитрая штука, и ее забывчивость была средством, с помощью которого мозг защищал себя от ноющих старых ран и сожалений об упущенных возможностях.

Личные враги. Заставив себя припомнить, он внес в список два имени — Франк Эйспер и в скобках Мелани Дил.

Он встретил Мелани Дил примерно полтора года назад. Она была секретаршей театрального продюсера по имени Проктор и пришла в контору с договором, составленным юристом продюсера на пьесу «Яблоко для Елены», которую написал один из клиентов Деймона. День клонился к завершению, мисс Уолтон и Габриелсен ушли еще днем. Деймон валялся на диване, отдыхая, когда вошла девушка. Она была красива и молода, лет двадцати двух — двадцати трех, как прикинул Деймон, с густыми каштановыми волосами, которые светлели надо лбом, словно она провела долгие часы, лежа на пляже под солнцем. Глаза у нее тоже были каштановые, но с каким-то странным оттенком, который придавал им такое выражение, словно она готова расхохотаться, поняв смысл давно рассказанного ей анекдота. Деймон уже видел ее раньше, когда с Габриелсеном заходил в контору к Проктору оговаривать сроки постановки и детали договора на пьесу. Когда они вдвоем вышли, Оливер сказал:

— Ну и ну! Вы видели эту девушку? Наделает она шороху.

— Она показалась мне вполне приличной секретаршей. И ее босс говорит, что она отлично работает.

Оливер засмеялся.

— Роджер, — сказал он, — вы стареете. Ее босс не сводил с нее глаз все время, пока она была в помещении, а когда она вставала и уходила к себе, его взгляд практически раздевал ее с головы до ног. Язык у него буквально вываливался изо рта, и он выглядел так, что его впору было везти в реанимацию. Допускаю, что мисс Дил отлично работает в конторе, но держу пари, что еще лучше — в постели. Если вы через пять минут хотите узнать правду, я готов пожертвовать собой.

— Может быть, я и в самом деле старею, как вы говорите, — улыбнулся Деймон. — Я не заметил в ней ничего особенного.

Именно эта девушка и вошла в контору, когда Деймон уже почти собрался уходить. Из-за того, что о ней сказал Оливер, и по старой привычке, с которой, как ему казалось, он уже расстался после истории с испанской женщиной, и его вполне удовлетворяли простые моногамные отношения, Деймон посмотрел на нее с куда большим интересом, чем в первый раз, и решил, что Оливер был прав — она вызывает волнение. Похоть и мыслей, и плоти. Нимфа, помяни мои грехи в своих святых молитвах.

После того, как Деймон запер контору, они вместе пошли к лифту, и Деймон сказал ей:

— Обычно вечером по пути домой я захожу выпить. Не присоединитесь ли ко мне?

Она посмотрела на него с веселым интересом в глазах, давая понять, что ей отлично известны все эти мужские подходы.

— Это просто великолепно, мистер Деймон, — серьезно сказала она. — Я ждала, что вы пригласите меня. — Голос ее, столь отвечающий ее облику, был чуть хрипловат, и Деймон подумал, что раньше она брала уроки пения.

В «Алгонкине», куда он привел ее, хотя и не пользовался этим баром, чтобы пропустить стаканчик после работы, стало ясно, что он был прав в своем предположении.

— Причина, по которой я хотела, чтобы вы пригласили меня выпить, — сказала она, потягивая белое вино, — заключается в том, что мне нужно было поговорить относительно «Яблока».

Он слегка улыбнулся, увидев, как быстро перешла она с ним на профессиональный язык людей театра, привыкших сокращать названия пьес до одного слова.

— В сущности, я не секретарша, — сказала она. — Я работаю у мистера Проктора в перерыве между постановками.

Слова вырывались из нее короткими стремительными бросками, словно преодолевая сопротивление в горле.

— Вы были заняты в каких-то из них?

— В нескольких. И не на Бродвее. Далеко от него. В Библиотеке Совести. В летнем театре. В постановке школы драмы. И тому подобное. — Она говорила, словно подсмеивалась над собой. — Обычный тернистый путь в звезды. Вы когда-нибудь видели меня?

— Думаю, что нет, — сказал Деймон. — Я уверен, что нет. Увидь я вас на сцене, я бы вас, конечно, запомнил. — Он был слишком вежлив, чтобы не произнести эти слова.

— Они должны поставить памятник рядом с Сарди. С вечным огнем. В честь неизвестной актрисы. — Она легко засмеялась. — Последняя пьеса, в которой я играла, шла в Даунтауне. «Мужчина плюс мужчина».

— Я был на ней, — сказал Деймон, — но ушел через десять минут. — Он хорошо помнил ее. Пьеса была снята сразу же после премьеры, которую они с Шейлой и собрались посмотреть. Он не объяснил девушке, почему ушел. — Вы, должно быть, вышли на сцену после моего ухода.

— Во втором акте, — сказала она. — Вы ничего не потеряли. У меня была большая сцена во втором акте. Хотя рецензий не было. Критики ушли в антракте. — Она расхохоталась. — Так же, как и мои папа с мамой. Я бы последовала за ними, не подпиши я контракт.

— Я помню этот вечер, — сказал Деймон. Он был приглашен продюсером, человеком по имени Гилдер, о котором знал лишь то, что репутация его была не из лучших. Очень богатый молодой человек из семьи, которая владела шахтами в Колорадо, он поставил несколько шоу, и все они провалились. Своей известностью он был обязан не своему богатству и не карьере в театре. Он был арестован по уголовной статье, связанной с покушением на убийство, после того, как подцепил в баре какого-то молодого человека, а затем, когда они оказались в его квартире, жестоко избил его. Оправдываясь, он утверждал, что этот молодой человек приставал к нему с гомосексуальными предложениями, и он его в гневе ударил. Гилдер выворачивался изо всех сил, у него были высокооплачиваемые адвокаты, и несмотря на то, что все знали о его гомосексуальных наклонностях и о его жестокости, он был оправдан.

В газетных интервью Гилдер нещадно поносил продюсеров нью-йоркских театров за их трусость, за выбор материала и постановки. Он объявил, что отныне сам без партнеров будет ставить пьесы. «Мужчина плюс мужчина» была его первая самостоятельная работа, поставленная во внебродвейском театре, и так как им с Шейлой было нечего делать вечером, они в последнюю минуту решили воспользоваться пригласительными билетами на премьеру, больше из любопытства, чем в надежде, что постановка доставит им удовольствие.

Но к тому, что им довелось увидеть, они явно не были готовы. Пьеса была о трансвертах и об их друзьях, и хотя Деймон, в соответствии с требованиями времени, относился к гомосексуализму совершенно нейтрально и порой даже приглашал к себе на обед некоторых своих клиентов, которые, как он знал, были «голубыми», поносный язык пьесы и глумливое изображение голых тел были для него непереносимы. Он встал в середине первого акта и, прекрасно понимая, что делает, сказал Шейле: «Идем отсюда. С меня достаточно. Это настоящая помойка».

Они сидели в самом центре, Деймон говорил громко и ясно, и, сопровождаемый Шейлой, пошел по проходу. Прежде чем они добрались до выхода, поднялось еще несколько пар, и кое-кто из них что-то выкрикивал, обращаясь к сцене.

Гилдер стоял у задних рядов, когда Деймон проходил мимо него. Деймон узнал его по фотографиям в газетах и по его изображению в поэтической позе на обложке программки, но прошел мимо него, не сказав ни слова.

В этот же вечер после единственного представления пьеса завершила свое существование.

— Я никогда еще не видела человека в такой ярости, — говорила Мелани Дил. — Он сказал труппе, что вы сознательно уничтожили пьесу, так как на премьере все или практически все знали, кто вы такой и каким вы пользуетесь влиянием. На второй акт не остался даже никто из критиков. Причина, по которой вы это сделали, как он сказал, заключается в том, что вы сортирный король и не можете выносить правду на сцене, и он обещал труппе, что уничтожит вас в театре и пошлет вас рыть канавы, что и является вашим настоящим делом. — Она хихикнула. — Он вас уничтожил?

— Как видите, — улыбаясь сказал Деймон. — Я по-прежнему могу себе позволить выпивать с симпатичной молодой леди в «Алгонкине». Хотя до меня доходили слухи, что он порочит меня по городу, и дважды ему удалось перекупить продюсеров, которые хотели ставить представляемые мною пьесы, но отказались от них. — Деймон пожал плечами. — В театре всегда есть риск наткнуться на такого богатого типа. Никто не воспринимает их слишком серьезно, и если бы я в самом деле был ответственен за провал пьесы, то мне полагалась бы медаль от общества. Мистер Гилдер меня не интересует. Он ничего собой не представляет. Не могли бы мы сменить тему разговора и заняться чем-то более стоящим? Что вы хотели сказать мне относительно «Яблока»?

— Когда вы в конторе говорили о постановке… вы описывали, как должна выглядеть Елена. Как она должна вести свою роль… — Она говорила короткими предложениями, переводя дыхание. — И я подумала, что этот человек описывает меня.

Деймон снова улыбнулся.

— Возможно, вы… м-м-м… подсознательно действовали на меня. — Его забавлял этот небольшой флирт. — Говорили ли вы мистеру Проктору, что хотите попробоваться на эту роль?

Она яростно замотала головой, и ее густые блестящие волосы упали на лицо.

— Для мистера Проктора я существую только в двух видах — как секретарша и как объект секса. — Ее маленькая симпатичная мордочка теперь была искажена злобой. — Он видит меня или за пишущей машинкой, или в постели. — Она хрипло засмеялась, с трудом держа себя в руках. — Безнадежно, Нью-Джерси. Скажите ему, если он вас спросит.

— Что это значит?

— Летом я со сборной труппой играла в Нью-Джерси в «Новых надеждах», — сказала она. — Все шло из рук вон плохо. Как только мы приступали к репетициям, кто-то говорил: «Безнадежно, Нью-Джерси». И теперь мы так говорим, когда нет и одного шанса на миллион.

Деймон ощутил первый острый электрический укол наслаждения и пожалел, что не попросил Оливера, чтобы он пораньше ушел из конторы и запер двери. Завтра он мог бы сказать Оливеру, что его хозяин не так стар, как может показаться.

— Мистер Проктор, — продолжала девушка, — высоко ценит ваш опыт и вкус. Как только вы присылаете ему пьесу, он сразу же принимается ее читать, что бы ни лежало у него на столе. И если вы замолвите за меня словечко, он послушается. — Она говорила не переводя дыхания и так близко наклонилась к нему, что ему не оставалось ничего другого, как уставиться взглядом на соблазнительные очертания ее груди под тонким свитером, под которым не было лифчика. Великолепное предложение, грустно подумал он, вспомнив свою молодость, которое преподносится ему прямо на блюдечке. Теперь он понял неотрывный взгляд Проктора, когда в присутствии Мелани он пытался обговаривать детали контракта.

Взволнованный, он заказал еще одну порцию, стараясь продолжить этот вечер. Девушка выпила свой стакан одним глотком, и он заказал для нее следующий. Теперь она раскраснелась от вина и говорила с еще большей скоростью и напором, чем раньше.

— Видите ли, — сказал он, оглядывая помещение в поисках тех, кто знает его и мог бы рассказать, что старый Роджер Деймон ныне шарит по колыбелькам. Не было никого, кого бы он знал, и Роджер несколько расслабился. — Видите ли, — повторил он, — над пьесой начнут работать еще не скоро. Пока нет режиссера. Да и автору придется переписывать весь первый акт.

— Все это я знаю, — нетерпеливо сказала она. — Но если вы шепнете мистеру Проктору на ушко, я буду ждать.

— Я бы посоветовал вам, мисс Дил…

— Мелани.

— Я бы посоветовал вам, Мелани, — он старался придерживаться отеческого тона, — не принимать предложений других ролей, пока вы ждете постановки.

— Мне нужно всего лишь получить возможность попытаться. — Теперь она говорила совершенно серьезно, склонившись к нему и неожиданно сильными пальцами взяв его за руку. — И вы должны предложить ему это. — Она отбросила волосы с высокого бледного лба. — Смотрите, — с вызовом сказала она, блестя глазами, — похожа я или нет на ту девушку, что вы описывали в офисе?

— Вы прекрасны, — мягко сказал он, стараясь взять себя в руки и придать комплименту более отеческое звучание, — моя дорогая.

Где-то неподалеку часы стали отбивать время.

— Уже поздно. Моя жена будет беспокоиться. — Шейла никогда не беспокоилась, если он приходил из конторы до восьми часов, потому что к тому времени он обычно звонил ей и говорил, что задержится на час — другой, но ему хотелось выглядеть любящим мужем перед этой искушавшей его девушкой, которая по возрасту вполне годилась ему в дочери.

— Я живу рядом с вами, — сказала она. — После того, как вы заходили к нам, на другой день, я посмотрела ваш адрес в телефонной книге. — Она засмеялась. В ее голосе снова прозвучали какие-то дикие и неконтролируемые нотки. — Мы можем пойти вместе. Я живу на Западной Двадцать третьей улице.

— Что ж, — сказал он, не зная, радоваться ему или огорчаться, что пригласил ее выпить с собой. — Обычно я иду пешком.

— А я самый великий пешеход, — она ухмылялась и поддразнивала его. — Я один из самых знаменитых пешеходов в Нью-Йорке. И на работу я не надеваю туфли на высоких каблуках.

— Отлично, — сказал он. Ему нужно было очутиться на свежем воздухе. И он сомневался, что она выкинет что-то неподобающее на глазах у публики в половине седьмого вечера. — Если вы этого хотите, мы пройдемся в нижнюю часть города вместе.

— Этого я и хочу. Я очень настойчивая девчонка, не так ли? — торжествующе произнесла она. Мелани улыбнулась, и зубы блеснули на ее юном лице.

— Перед вами большая дорога, — сказал он, расплатившись с барменом. — И в театре, и вне его.

— Можете быть уверены, — она легонько хлопнула его по плечу и, властно взяв под руку, повлекла за собой.

Погода окончательно испортилась, в лицо летела водяная пыль. Деймон подумал, что чистый садизм тащить девушку целую милю под дождем с ее прекрасными волосами, с непокрытой головой, в легких туфельках и чулках-паутинке. Остановившись у входа в отель, он сказал:

— Вечер отнюдь не для прогулок.

— Не думаю, — сказала она. — Пусть небо рушится, пусть северный ветер ревет.

— У вас есть шарф или что-то такое?

Она покачала головой.

— Когда утром я шла на работу, было солнечно.

— Возьмем такси, — сказал он. — Если нам удастся поймать его.

В ту же минуту к отелю подъехало такси, и к нему двинулась какая-то пара. Мелани кинулась вперед и успела схватиться за дверцу, прежде чем подошел мужчина, нацелившийся на такси, и вслед за ним женщина, которая увидела машину, поворачивающую на угол Сорок пятой улицы, и стала махать ей и кричать: «Такси! Такси!»

— Не вышел номер, мадам, — с мрачной победительностью изрекла Мелани продолжавшей волноваться женщине.

Она нетерпеливо махнула Деймону, приглашая его в машину. Он пересек тротуар и, влезая в такси, смущенно сказал женщине:

— Простите, мадам.

— Эти сегодняшние молодые люди, — тяжело дыша, ворчала женщина. — Эти варвары. А их речь!..

Оказавшись в такси, Мелани дала водителю свой адрес. Уютно устроившись рядом с Деймоном, она положила руку ему на колено.

— Это примета, — сказала она.

— Какая примета?

— В дождливый вечер мы поймали такси. Не меньше миллиона людей носятся за ними по улицам Нью-Йорка.

— Хорошая примета или плохая?

— Хорошая, глупый.

— Для той бедной женщины она оказалась не такой уж хорошей.

— Старый толстый мешок, — холодно сказала Мелани, не думая о том, что сидящий рядом с ней человек уже лет двадцать мог считаться старым мешком. — Куда бы она ни спешила, никто ее не ждет. А вы суеверны? Ну, относительно примет и тому подобных вещей?

— Да. Я всегда спускаю с кровати левую ногу и первым делом надеваю левую туфлю. — Он засмеялся. — В мои-то годы.

— Вы не так стары.

— Моя дорогая юная леди, — сказал Деймон, — если бы вам довелось когда-нибудь проснуться утром и почувствовать, что кости у вас скрипят, как у меня, вы бы так не говорили.

— Я вам должна кое-что сообщить, мистер Деймон, — сказала она, поглаживая его бедро. — Вы один из самых привлекательных мужчин в Нью-Йорке, независимо от того, сколько вам лет.

— Боже милостивый!

— Хотите узнать, что мне говорили о вас некоторые женщины?

— Ни в коем случае. — Укол, который он почувствовал в офисе, когда впервые рассмотрел ее, сейчас усилился до степени угрожающего напряжения.

— Я все равно хочу вам рассказать. — В ее смехе были злобно-торжествующие нотки. — Это были женщины из нашей труппы. В годах. Всё видели. Понимали, о чем идет речь. Три из них. Хорошо сохранившиеся. Мы все вместе пили кофе в перерыве. Разговор зашел о сексе. Типичный разговор в дамской компании. — Она снова засмеялась, с трудом справляясь с возбуждением.

— Я бы предпочел, чтобы на этом этапе вы остановились, Мелани, — сказал Деймон с максимальным чувством собственного достоинства, которое мог найти в себе.

— Да не старайтесь быть таким уж чистоплюем. — Она оторвала руку от его бедра и резко ткнула его пальцем. — После того, что я услышала, притворство не пройдет. Так уж получилось, что у всех трех женщин были с вами романы.

— Вы невозможны, мое дорогое дитя, — растерянно сказал он. — Я не желаю знать ни что они говорили ни кто они были такие. — Он лгал. По ее интонации он знал что она собиралась рассказать то, что ему льстит, и что это останется приятным моментом в его воспоминаниях.

— Все женщины, — сказала Мелани, — начали перечислять своих любовников. Кто самый лучший, кто самый плохой. Ну и тому подобное. Назови я вам их имена, вы бы поняли, что у них были основания заниматься такими сравнениями. Мнение о самом лучшем было единодушным. Вы были признаны лучшим любовником в городе, и все голоса были поданы за вас. — Она снова засмеялась. — Наихудшими трахальщиками оказались их собственные мужья.

Он не мог не рассмеяться вместе с ней. Отсмеявшись, он сказал:

— Это было давным-давно. — Что это за женщины, попытался он себе представить. — Я был куда моложе и более активен.

— Не так давно, — возразила она. — И прекратите болтать о возрасте. Моему нынешнему любовнику пятьдесят лет. Он маклер на Уолл-стрите, и у него в голове платиновая заплатка. Ему досталось по макушке в Корее. Он был там большим героем. Вся грудь в медалях, и по всему дому валяется оружие, которое он оттуда притащил. Ну, теперь-то он уже не герой, и никто и ни за что не вешает ему медали, но время от времени ему начинает казаться, что он сидит в окопе или где там еще в Корее, и ему кажется, что я — ползущий к нему китаец, и у него куда больше седины, чем у вас, но мы с ним прекрасно проводим время.

— Звучит, как мечта юной девушки, — мрачно сказал Деймон.

— Он относится ко мне как отец, — продолжала Мелани, — и мне это нравится.

— Ну что ж, — вздохнул Деймон, — у меня нет дочери, и я не испытываю подобных чувств, но меня это вполне устраивает.

Он безуспешно попытался придать своему голосу раздражение.

— Я уже Бог знает сколько времени не притрагивался ни к кому, кроме своей собственной жены.

Девушка не обратила внимания на его слова и далеко запустила руку ему под пальто.

— Я откровенно пристаю к вам, мистер Деймон, — ровным голосом, без эмоций, сказала она.

Он крепко взял ее за локоть, так что она не могла двинуть рукой. Своей грубоватой прямотой она очаровывала и раздражала его, раздражала потому, что было более чем видно, как она предлагала себя ему не из-за его репутации у женщин, а видя в нем лишь средство, с помощью которого может получить роль в пьесе у Проктора.

— В мое время, — сказал он, — леди ждали, пока их попросят.

Она ие пыталась высвободить руку и парировала:

— Теперь больше не ваше время, мистер Деймон, и я не леди. Я люблю сама выбирать, а не ждать, пока меня выберут. Я могу себе представить, что у нас были бы долгие томные романтические отношения, начало которым было бы положено сегодня вечером. Украденные дни в скитаниях по сельским гостиницам на уик-энды.

— Это так романтично — украденные дни, — иронически сказал он.

Она проигнорировала его иронию.

— Дух времени. Вы можете быть прагматичным и романтичным в одно и то же время, — спокойно продолжала она. — И с этим не стоит бороться. Только не говорите мне, что вас никогда раньше не выбирали.

Он вспомнил Джулию Ларш.

— Может быть, — сказал он, не имея ни малейшего желания рассказывать об отеле на Тридцать девятой улице. — Но женщины держали это при себе. Таковы правила игры. У них хватало благородства дать мне возможность сделать первый шаг. И второй, и третий.

— Разные времена, разные обычаи. Разве вы не слышали о сексуальной революции? — Уличные фонари бросали резкие отсветы на ее лицо, но она выглядела и юной, и привлекательной, и ранимой в то же время.

— Оставим стариков в покое, — мягко сказал он.

— В покое я вас не оставлю. — Она еще раз засмеялась, давая понять, что сентиментальность ей чужда, и выглянула в окно. — Господи, я почти дома. — Словно услышав сигнал, она почти легла ему на колени, притянула его голову к себе и поцеловала. Губы у нее были мягкие и жаркие, и от нее восхитительно пахло. Поцелуй был долгим, и она отпустила его, только когда такси остановилось у ее дома. Садясь, она разгладила пальто, посмотрела на него, не скрывая озорного выражения которое все время прорывалось у нее.

— Последняя возможность, — сказала она. — Зайдете?

Он грустно покачал головой.

— Вы пожалеете.

— Не сомневаюсь.

Она пожала плечами.

— Желаю вам уютного семейного вечера в компании своей жены. Вам не стоит говорить ей, что вы хороший муж. Уверена, что она и так это знает.

Выскочив из машины, она поднялась по ступенькам дома — маленький, изящный продукт своего времени. Он вырос в другое время.

Деймон смотрел ей вслед, не в силах справиться с охватившей его грустью, затем дал водителю свой адрес, откинулся на сиденье из кожзаменителя, мечтая о дымке сигареты, и закрыл глаза, пытаясь припомнить имена тех трех женщин, которые пили кофе с Мелани Дил.

В следующий раз он увидел ее после работы, спустившись в холл здания, где помещалась его контора. Прошла неделя со времени их встречи.

На голове у нее был шарф, и она выглядела усталой и встревоженной. На этот раз, подумал он, если бы Оливер ее увидел, у него не было бы желания воскликнуть: «Ну и ну! Вы видели эту девушку?»

— Я должна поговорить с вами, мистер Деймон, — без предисловий начала она. — С глазу на глаз. У вас неприятности. Могу я пройтись с вами?

— Конечно. — Он взял ее под руку, и они вышли на улицу.

Автоматически он направился в сторону Пятой авеню. Был прекрасный весенний вечер, озаренный последними лучами догорающего на западе солнца, и все люди вокруг них, освободившись от дневных забот, казалось, были полны тайных предвкушений свободы и ждущего их вечера.

Они шли в молчании, и девушка рассеянно покусывала губы.

— Почему у меня неприятности? — тихо спросил Деймон.

— Я сделала ужасную вещь. Непростительную, но я надеюсь, что вы простите меня. — Она говорила, как испуганный ребенок.

— Что за ужасная вещь?

— Я рассказывала вам о моем любовнике, о том пятидесятилетием… ну, маклере. С Уолл-стрита.

— Да.

— Его имя Эйснер.

— Я его не знаю, — резко сказал Деймон. — Какое ему до меня дело?

— Он сказал, что убьет вас. Это он и собирается сделать.

Деймон остановился и посмотрел девушке прямо в лицо.

— Вы шутите, не так ли?

Она покачала головой.

— Во всяком случае, не с вашей жизнью.

— Чего ради человек, которого я никогда в жизни не видел, собирается меня убивать? — недоверчиво спросил Деймон.

— Он ужасно ревнив. И может быть, дело в той платиновой заплатке на голове, что он носит с Кореи.

— Я никогда… Я имею в виду, что с вами… — Деймон смешался.

— Я ему сказала, что да. Я ему сказала, что дико влюбилась в вас, а вы дико влюбились в меня.

— Господи, чего ради вам это понадобилось? — Деймон говорил с ледяным спокойствием, но был полон такого гнева, что испытал удовлетворение, увидев, как выражение его лица и голос заставили девушку отпрянуть от него. Он грубо привлек ее к себе.

— На вечеринке он ударил меня по лицу. — Теперь она уже всхлипывала. — Он подумал, что я с кем-то флиртовала. На глазах у двадцати человек.

Голос у нее стал твердым и вызывающим.

— Я не позволю, чтобы кому бы то ни было сошло с рук такое! Никому не позволю. Я хочу уничтожить его, и я это сделаю. Вы были первым, кто пришел мне в голову, и он знает, кто вы такой и что вы старше его. Он схватился за нож.

— Хорошо сделано, — саркастически сказал Деймон. — Теперь вы должны пойти к этому идиоту и объяснить ему, что вы натворили. Что вы все наврали, и между нами ничего не было и ничего, черт побери, не будет. Тогда он бросит свое дурацкое оружие, вернется на свой Уолл-стрит и больше не будет чувствовать себя таким идиотом.

— Это ничего не даст, — сказала она, утирая слезы совсем как обиженный ребенок. — Прошлой ночью я все это ему сказала: «Я все наврала». Он мне не поверил. Он сидел в гостиной и смазывал автомат, который привез из Кореи.

Деймон сделал глубокий вдох.

— Ладно, — мрачно произнес он. — Если он так зациклился на этом, сегодня вечером скажите ему, что я иду обычно к северу от своего дома, прохожу мимо магазина «Сакс», и что завтра в полдень я там буду, без оружия. И пусть солдаты открывают пальбу, и покончим с этим. А теперь, — продолжал он с холодной яростью, — оставьте меня в покое и никогда больше не приближайтесь ко мне.

Он отпустил ее руку и направился вниз по улице по направлению к дому.

На следующий день ровно в полдень он пришел на угол Пятой авеню и Сорок девятой улицы. Погода была мягкой и солнечной, и улица была заполнена девушками из соседних офисов, которые выскочили на свой ленч, и женщинами, разглядывавшими сияющие витрины и подбирающими себе яркие краски нарядов, чтобы ознаменовать приход весны. Тут явно не то место, где бы мог скрываться человек с автоматом, чтобы привести в исполнение свой приговор.

Деймон выпрямился и подчеркнуто медленно пошел вдоль квартала. Это заняло у него четыре минуты. К нему никто не подходил. Выстрелов тоже не было слышно. Мелодрама, презрительно подумал он. Сценическое действо. Фантазия на тему любовных игр. Сумасшедшая заносчивая девчонка решила выглядеть современной и взрослой. И этот бедный сукин сын с заплаткой в башке, который, к ее радости, стал смазывать свой автомат.

Он знал, что на Шестьдесят третьей улице есть хороший ресторан, и направился к нему, радуясь весеннему солнцу, и витринам магазинов, и ярким одеждам женщин, мимо которых он проходил, неторопливо меряя шагами расстояние до ресторана, где позволил себе изысканный и дорогой ленч с бутылкой вина.

Он увидел, что его стакан пуст, и подумав — что за чертовщина, — заказал себе еще виски. Он знал, что сегодня уже не пойдет на работу, и если хотел продержаться до вечера, виски должно было оказать ему содействие.

Он не слышал о Мелани Дил и не видел ее с того самого разговора на Пятой авеню, а с тех пор прошло больше года. Он никогда не сталкивался с мистером Эйснером, маклером с Уолл-стрита, у которого были платиновая заплатка, автомат и грудь, увешанная медалями. Постановка «Яблока для Елены» провалилась, и автор все еще пытался переписывать первый акт.

И все же, если человек объявил, что собирается убить его, даже если он и не появился в условленном месте, чтобы привести в исполнение свою угрозу, это еще не значит, что Деймон может спокойно жить всю оставшуюся жизнь. Этот глупый поступок, подобающий скорее какому-то бойскауту, теперь казался ему лишь временной победой, и, с удовольствием уничтожая свой ленч, Деймон думал, что вооруженный человек подумает не раз и не два, прежде чем подстрелить соперника на оживленной улице, днем, в толпе одной из главных улиц Нью-Йорка, — он решит выбрать более подходящее время, он затаится в ожидании, лелея свою мечту о мести месяцами и годами. Ревность — самое стойкое из чувств, и она не вспыхивает, чтобы исчезнуть через сутки. Деймон был уверен, что лейтенанту Шултеру необходимо знать об этом человеке. Маклер вполне заслужил место в списке личных врагов, и, возможно, Мелани Дил с ее непредсказуемостью должна расположиться рядом с ним. Во всяком случае, ей стоит позвонить.

Он стал рыться в карманах в поисках мелочи, а затем остановился. Мистер Эйснер — не единственный упоминавшийся ею человек, который ему угрожал. Деймон вспомнил, что Мелани рассказывала о разглагольствованиях Гилдера, когда провалилась премьера «Мужчина плюс мужчина». Гилдер обещал уничтожить его, и в его силах пустить в ход и свои деньги, и грязные сплетни. Успеха в этом он не добился, и неудача может глодать его душу, пока со временем не подвигнет его на более прямые действия. Деймон относился к нему как к личности, не заслуживающей внимания. В этом он ошибался. Из ситуации, в которой он ныне оказался, как бы она ни выглядела со стороны, необходимо было искать выход. И нельзя было сбрасывать со счетов возможности которыми обладал раздраженный психованный молодой человек с немалым состоянием, который едва избежал длительного тюремного заключения за преступление, связанное с покушением на убийство, а денег, чтобы оплатить наемных убийц, у него хватало.

Вне всякого сомнения, подумал Деймон, обнаружив мелочь в кармане, необходимо позвонить Мелани.

Оставив стакан на стойке, он пошел в глубь бара, к телефонной будке. Припомнив, что Мелани живет на Двадцать третьей улице, он поискал номер в телефонном справочнике Манхеттена, не в силах отделаться от воспоминаний о мягком прикосновении ее губ в такси и о ее словах: «Он относится ко мне как отец, и мне это нравится».

Он набрал номер, но в трубке раздался механический голос, произнесший: «Номер, который вы набираете, больше не существует». На минуту он задумался. Можно было бы позвонить Проктору и узнать, как связаться с девушкой, но, припомнив слова Оливера, что Проктор практически раздевает девушку глазами, он почувствовал неудобство таких расспросов. Бог знает, что там было между ними, хотя она сказала: «Безнадежно, Нью-Джерси», оценивая шансы продюсера заполучить ее.

Постояв в задумчивости, он разыскал номер актерского профсоюза. Она должна быть у них в списках, и когда Деймон назовет себя, они будут знать, что он связан с театром, звонок его совершенно естественен, и дадут ему ее номер. Накручивая диск, он пробормотал: «Ну, не так уж это все естественно».

Понадобилось некоторое время, прежде чем разыскали человека, обладавшего необходимой информацией, но наконец трубку взяла женщина, которую он знал.

— Софи, — сказал он после того, как они обменялись приветствиями. — Я хотел бы связаться с актрисой по имени Мелани Дил. Один из моих авторов считает, что может использовать ее в пьесе, над которой он сейчас работает, — соврал он.

— Ох… — Наступила долгая пауза. — Мелани умерла три месяца назад. В Чикаго. Она поехала отдохнуть и попала в автомобильную аварию. Дорога была обледеневшей, а за рулем сидел пьяный актер. Простите. Мне очень жаль. Она была обаятельным юным созданием, и у нее было будущее. Мне ужасно жаль. Она была вашей приятельницей?

— Не совсем, — сказал Деймон. Чикаго, подумал он. Одно к одному. Он повесил трубку.

Глава двенадцатая

Он лежал на полу. Вокруг стоял запах пролитого пива, сигар и сигаретных окурков, слышался гул голосов, сверху на него смотрели встревоженные лица, и кто-то сказал:

— Не трогайте его, может, у него сломана шея.

На мгновение ему показалось, что он бредит и что надо извиниться перед теми, кто смотрит на него, но не мог выдавить из себя ни слова. Затем все вспомнил.

Когда он вернулся из телефонной будки к стойке, на которой оставил свой стакан и блокнот, рядом с ним ссорились два человека. Речь шла о каких-то деньгах, припомнил он. Затем один из них, тот, что был поменьше ростом, со сморщенным обезьяньим лицом, схватил со стойки бутылку пива и замахнулся ею на другого человека, который, прикрывая голову руками, с криком «Вор и подонок!» попытался спрятаться за Деймоном.

— Ну, ну, — сказал Деймон, инстинктивно хватая за руку мужчину с бутылкой, чтобы предотвратить драку. Мужчина яростно размахнулся и ударил бутылкой по лбу Деймона. Оглушенный, Деймон сделал шаг назад, но споткнулся и рухнул на пол.

Теплая и липкая жидкость заливала его глаза и рот. Он почувствовал соленый вкус. Сел. Лица над ним качнулись и поплыли к потолку.

— Со мной все в порядке, — сказал он, пытаясь вытереть глаза и рот, а затем, посмотрев на свою руку, увидел кровь и спокойно произнес: — Кровь агнца. Если вы ничего не имеете против…

Он был смущен, оказавшись в центре внимания всех этих незнакомых людей, которые зашли в бар, чтобы мирно пропустить рюмочку перед ленчем. Человек, ненавидевший сцены, он оказался главным героем и жертвой скандала. Чужие руки помогли ему подняться. Пришлось ухватиться за стойку, чтобы снова не упасть. Блокнот, увидел он, был во влажных кроваво-красных пятнах. Кровь агнца, запятнанная бумага — вот суть его жизни, алтарь для жертвоприношений. Баран, запутавшийся в кустах.

— Приятель, — сказал бармен, — вот тебе первый урок: никогда не лезь разнимать, когда в салуне начинается драка.

Деймон слабо улыбнулся.

— Я запомню. А где человек, который это сделал?

— Оба давно ушли, — сказал бармен. — Вполне достойные джентльмены. — В тоне его чувствовалось уважение. — Парень, который ударил тебя, оставил десятку, уходя. — Бармен показал бумажку. — Он сказал, что извиняется, потому что на самом деле хотел прикончить другого. Оба они были вполне прилично одеты. В наше время ни в чем нельзя разобраться.

Из кухни вышла женщина с аптечкой первой помощи.

— Вам бы лучше сесть, мистер, — сказала она. — Давайте я промою вам рану.

Прежде чем она отвела его к стулу, он бросил на себя еще один взгляд в то зеркало за стойкой бара. На него в упор смотрел тот же призрак. Зеркало было слишком мутным, чтобы показать кровь.

Он тяжело опустился на стул, а женщина стала промывать его лоб мокрой тряпочкой, от которой рану саднило, но шум голосов стих, и все вернулись к своим стаканам.

— Не так страшно, — сказала женщина. Она была толстой, чернокожей, и от нее пахло подгоревшим маслом, но ее руки, когда она возилась с ним, были мягкими и уверенными. Как руки Шейлы в больнице, подумал он. — Благодарение Господу, что бутылка не разбилась, — сказала она. — Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, — ответил Деймон. Он в самом деле не чувствовал ничего особенного, не считая того, что комната вокруг него слегка покачивалась и, прорываясь сквозь гул в ушах, все время звучало слово «Чикаго». Он никогда раньше не был в нокауте. Подумал, что это не такое уж неприятное ощущение. Теперь ему казалось, что он падает с большой высоты. Это тоже было, скорое, эйфорическим ощущением. В первый же раз я получил все сразу, подумал он, чувствуя благодарность и к этим нежным рукам, и к мокрой марле, вытиравшей его лоб, рот и глаза.

— С вами все в порядке, радость моя, — сказала женщина, приклеивая пластырем небольшую повязку. — Хотя боюсь, что с вашей одеждой сделать я ничего не смогу. Так что позвоните вашей жене и предупредите ее, что будете выглядеть несколько иначе, чем когда утром выходили из дому.

— Я люблю вас, леди, — улыбнулся Деймон. — Я хотел бы пригласить вас к себе домой.

Женщина рассмеялась густым рокочущим смехом.

— Давно я такого не слышала, а я возилась с пижонами, которые пострадали куда больше вас. Ну, а теперь вам надо немного посидеть и прикинуть, можете ли вы отправиться в небольшое путешествие.

Деймон встал. У него было странное ощущение, что если он еще немного посидит на стуле, то никогда уж больше не поднимется. Волевым усилием он заставил себя не пошатнуться.

— Я только покончу с моей выпивкой, — сказал он, прилагая усилия, чтобы говорить ясно и разборчиво.

Женщина с сожалением посмотрела на него.

— В вашем возрасте, радость моя, я бы позволила молодым людям самим решать свои конфликты. — Она сложила бинты и пластырь в аптечку. — Если вам будет нужна помощь, я на кухне. Меня зовут Валеска.

— Валеска, — повторил он, наслаждаясь звучанием и размышляя, какого происхождения это имя, — вы мой ангел, мой темный ангел. У моей жены руки, как у вас. Разрешите, — он наклонился и поцеловал ее в широкий гладкий лоб под седеющими волосами.

Она снова рассмеялась.

— Я не знаю, какие руки у ангелов, но знаю, какие у черных, — сказала она и ушла к себе на кухню.

Деймон строго посмотрел вокруг, словно предупреждая других посетителей бара, что не нуждается в их помощи. Человек рядом с ним неловко отвел глаза в сторону, делая вид, что всецело поглощен своим напитком. Кроме того, подумал он, угрожающе глядя в спину отвернувшегося, я не позволю ни сожаления, ни шуток в адрес пожилого человека, который нарушил закон Нью-Йорка, вмешавшись в то, что черная леди назвала конфликтом между молодыми. Он видел, что остальные пьющие едва ли не инстинктивно освободили пространство рядом с ним. Почти не качаясь, он подошел к стойке, на которой стоял его стакан рядом с блокнотом, по-прежнему открытым и запятнанным кровью. Он увидел, что стакан не пострадал в драке, но лед в нем почти растаял, и напиток приобрел вкус чистой воды.

— Бармен, — твердым голосом сказал он, — налейте еще, пожалуйста.

Бармен обеспокоенно посмотрел на него.

— Вы уверены, мистер? — спросил он. — Может быть, у вас сотрясение, и вам станет хуже.

— Один «Блек энд Уайт», — настаивал Деймон. — Будьте любезны.

Бармен пожал плечами.

— Голова ваша, мистер, — сказал он, наливая виски в стакан со льдом и доливая содовой.

Деймон медленно выпил содержимое стакана, чувствуя, как восстанавливаются его силы. Переливание шотландского, которое поддерживает его силы и жизнь. Может, отныне, подумал он, держа стакан в руке, я буду пить каждый день. Носовым платком он вытер залитые страницы блокнота, на которых расплылись имена Макендорфа, Мелани Дил и мистера Эйснера. Когда он попросил чек, бармен сказал:

— Это вам на дорожку, мистер.

— Как вам угодно, сэр. Благодарю вас.

Твердыми шагами он вышел из бара, заметив, что посетители бросают украдкой взгляды на его воротник и пиджак.

Прошло много времени, прежде чем он смог поймать пустое такси, и когда стоял на углу, тщетно поднимая руку, то увидел мальчика лет двенадцати, который перебегал улицу, лавируя между машинами. Он моргнул. У мальчика были бейсбольные перчатки. Деймон вспомнил моментальный снимок, отец запечатлел его, когда он был в том же возрасте, что и мальчик, и они возвращались с бейсбола. Он помнил запах свежеподстриженной травы на поле. Мальчик был без шапки, смуглый и сложенный так же, как и Деймон в детстве, тонкий и сильный. На мгновение Деймону почудилось, что ожила его собственная фотография, и он невольно сделал движение, пытаясь уберечь мальчика от мчащегося такси. Кок раз в это время мальчик прыгнул на тротуар и, обернувшись, показал нос водителю такси. Меня бы сшибло, смущенно подумал Деймон. Он покачал головой, пытаясь избавиться от стоящего перед глазами ухмыляющегося нахального, такого знакомого юного лица, которое могло бы быть его собственным, когда он был в этом возрасте.

Когда он пришел домой, то испытал облегчение, увидев, что Шейлы еще нет. Порой она могла днем освободиться от работы, чтобы перекусить с ним. Прежде чем они увидятся, он успеет сменить одежду.

Зайдя в ванную, он всмотрелся в свое лицо. Ему показалось, что загрубевшая от возраста кожа приобрела зеленоватый оттенок, а под глазами были какие-то странные мертвенно-белые пятна.

Затем он припомнил уворачивавшегося от такси мальчика. Войдя в гостиную, принялся искать старый альбом с фотографиями, который не открывал годами. У них с Шейлой не было фотоаппарата, а когда друзья фотографировали их, он бывал разочарован, видя, какие следы оставляют годы на его лице. Получая такой снимок, он говорил спасибо и немедленно рвал его. Старение и без того достаточно невеселый процесс, чтобы еще оставлять аккуратные, год за годом, свидетельства его.

Он нашел альбом под кипой старых «Нью-Йоркеров». Все эти «заметки» и «комментарии», вся эта элегантная гроза, заумная фантастика, политические биографии, умные карикатуры, обзоры книг и пьес — все это было давно забыто. Он никогда не перебирал и не перечитывал журналы, и вряд ли когда-нибудь захочет это сделать, но все же хранил их, сложенные в аккуратные стопки на нижней полке большого длинного книжного шкафа. Может, он боялся перечитывать эссе и рассказы, которые когда-то ему так нравились. Они могли напомнить ему о старых веселых временах, о друзьях, которые исчезли, об издателях журналов, которым он предлагал работы своих клиентов и которые были самыми умными и вежливыми людьми из тех, что прошли через его жизнь.

С грустным любовным сожалением он погладил десятидюймовую кипу журналов, затем вытащил альбом с фотографиями с того места, где он покоился, под внушительным бумажным монументом напряженной работы, успехов и неудач, побед и поражений, которые вряд ли могли претендовать на бессмертие.

— Я вышла замуж за хранителя бумажного мусора, — как-то сказала Шейла. — В один прекрасный день, когда ты будешь на работе, я залезу сюда и вычищу весь этот мусор, что ты собрал, пока мы не погибли под бумажными грудами.

Он сдул с альбома пыль и сел за стол перед окном, где было светлее. Его беспокоило, найдет ли он этот снимок. Он беспорядочно разбрасывал фотографии, опустошая большие конверты, в которые они были сложены в определенном порядке. Деймон прибирал дом, вернувшись из больницы, когда нога его была в гипсе и он пытался до свадьбы навести в квартире порядок. Это было больше двадцати лет назад, и с тех пор он не заглядывал в альбом.

Он перелистывал хрупкие ломкие страницы. Здесь были снимки его отца, который с мальчишеской удалью демонстрировал свои мускулы, матери с коротко подстриженными волосами в стиле двадцатых годов, Мориса Фитцджеральда и его самого, стоявшего у фальшборта судна; Морис широко улыбался с таким видом, словно он сейчас куда-то ринется в своих рабочих брюках и пятнистой куртке. «Под килем пять фатомов». Деймон припомнил его голос и его горечь, когда он говорил Деймону после очередного подорванного судна из их конвоя: «Мы как яичная скорлупа. Не говори мне, когда в нас врежется торпеда».

Деймон перевернул несколько страниц и остановился, рассматривая фотографию Шейлы, сделанную в летний день на Джонс-биче как раз за несколько дней до их свадьбы. Шейла выглядела просто великолепно в черном сплошном купальнике. Деймон вздохнул и перевернул еще страницу. Там был тот снимок, который он искал.

Он внимательно вгляделся в него. Бейсбольные перчатки были маленькие, не то что современные рукавицы для игры в бейсбол, но тем не менее мальчик на фотографии и тот, которого он видел на Шестой авеню, могли быть близнецами.

Он задумчиво посмотрел в окно, размышляя, в самом ли деле он видел этого мальчишку или то был мираж, шуточка памяти после удара по голове. Бармен предупреждал его, что последний стакан может оказать на него свое воздействие, и, может быть, он был прав. Захлопнув альбом, Деймон встал и засунул его обратно под кипу журналов, в прошлое, надежно похороненное в старых текстах.

Он пошел в ванную и сменил одежду. Стянул с себя рубашку в пятнах крови вместе с галстуком и бросил их в кучу грязного белья, взяв чистые, тщательно выглаженные брюки и пиджак. Он решил, что не расскажет Шейле о стычке в баре. Наклейка на лбу была маленькой, и можно сказать, что, вставая со стула в конторе, ударился головой о настольную лампу, а мисс Уолтон заклеила ранку.

Тут он обнаружил, что голоден, и заглянул в морозильник посмотреть, не найдется ли что-нибудь перекусить, но решил, что это будет не очень умно, если он оставит следы своего полуденного посещения дома, чего он никогда не делал в ходе рабочей недели. Он не хотел объяснять Шейле больше того, что было абсолютно необходимо.

Когда собрался уходить, раздался стук в дверь. В это время дня обычно никто не приходил к ним. На мгновение он оцепенел, а затем на цыпочках подошел к камину и взял кочергу. Дверь задрожала под градом ударов, а затем раздался звонок, который не переставал звенеть, словно человек с другой стороны прислонился к нему.

Небрежно покачивая кочергой, как будто только что помешивал угли в камине и поспешил на стук, он крикнул: «Войдите» — и открыл дверь. В проеме стоял огромный мужчина в рабочем комбинезоне.

— Простите, что беспокою вас, мистер Деймон, но хозяину звонила ваша жена по поводу неисправного интеркома.

— Ах, да, — Деймон по-прежнему крепко сжимал кочергу.

— Мы с коллегой исправили его, — продолжал мужчина, — и я просто хотел проверить, все ли с ним в порядке. Могу я войти?

— Да, конечно, — Деймон сделал шаг назад, закрывая вход в гостиную. — Зуммер и интерком как раз у двери.

Человек кивнул и нажал кнопку, а затем повернул тумблер интеркома.

— Эй? — Из динамика донесся голос на низких тонах и с механической интонацией, словно у привидения в фильме ужасов.

— Парень, я в квартире Деймонов, — сказал электрик. — Ты хорошо меня слышишь?

— Роджер, — произнес голос. Деймон удивился, в первый раз услышав, что звучание его имени употребляется в некоторых сферах современного общества как подтверждение четкой и громкой связи.

— О’кей! Сейчас я спускаюсь, и мы перекусим. — Электрик повернулся к Деймону. — Все готово. Теперь, если все в здании научатся обращаться с этой машинкой, вам не будут досаждать непрошеные посетители.

— Большое спасибо. — Порывшись в кармане, Деймон достал два доллара и дал их рабочему. — Возьмите на выпивку.

Мужчина ухмыльнулся, беря деньги.

— Мы собирались прийти утром, потому что ваша жена сказала, что в это время тут уборщица. Я рад, что мы столкнулись с вами, так как от уборщицы денег на выпивку не получишь. Вот… — Вынув бумажник, он вытащил из его отделения замасленную визитную карточку. — Если будет нужно, звоните, и мы тут же появимся.

— Спасибо, — сказал Деймон. — И приятного вам аппетита.

Мужчина удалился, а Деймон взглянул на карточку, которую держал в руке. «Электрические приборы „Акме“, — прочел он, — П. Дануза». Прекрасный человек, подумал Деймон, мне следовало бы дать ему пять долларов. В следующий раз, когда П. Дануза постучится в его дверь, он уже не будет ждать удара по голове. Поставив кочергу на место, Деймон вернулся к прерванным занятиям, но вдруг остановился, вспомнив, что, когда менял одежду, вывернул карманы и оставил в спальне блокнот для заметок. Взяв его, он убедился, что блокнот окончательно высох, и сунул его в карман. Список еще не закончен. Кроме того, он не хотел оставлять его на виду, где он мог попасть Шейле на глаза.

Выходя из дома, Деймон закрыл дверь на два замка, один из которых — новый, с надежным устройством против взлома, который Шейла поставила сразу же после ленча с Оливером. Пошла она на это неохотно, но дело было сделано. Хотя она отказалась от стальной двери и засовов.

— Я не хочу жить, словно мы на войне, — сказала она, — из-за какого-то идиотского звонка. И если кто-то сюда сунется, — добавила она, давая волю вспыхнувшему сицилийскому темпераменту, — я уж им займусь.

Деймон усмехнулся, вспомнив ее слова. Мистеру П. Данузе повезло, что дверь ему открыла не Шейла с кочергой в руке. Могло случиться, что мистер П. Дануза уже валялся бы на полу в холле с проломленным черепом.

Деймон двинулся в путь, опустив глаза к земле, чтобы никого не узнавать, живого или мертвого, старого или молодого, среди проходящих мимо него людей. Он направился не прямо в контору, а, торопливо перекусив, пошел в магазин электронных принадлежностей рядом с Пятой авеню. Продавец узнал его и удивился, когда Деймон попросил у него автоответчик.

— Разве вы не покупали его вчера? — спросил он.

— Покупал.

— С ним что-то не в порядке? Если он неисправен, вы можете принести его обратно.

— Он в порядке, — сказал Деймон. — Но я забыл его в баре.

— Жаль. — Продавец скользнул взглядом по пластырю на лбу Деймона и поставил на прилавок другой автоответчик. — Это обойдется вам в девяносто шесть долларов и восемьдесят центов.

Деймон дал ему кредитную карточку и подписал бланк. Опасность, подумал он, когда продавец аккуратно заворачивал покупку, обходится непозволительно дорого.

На этот раз он не пошел в бар. По крайней мере, сегодня он обойдется без баров и без выпивки. Вернувшись в контору, он не счел нужным объяснять свое столь долгое отсутствие, хотя мисс Уолтон и Оливер вопросительно смотрели на него.

— Что это, Роджер? — спросил Оливер, притрагиваясь к своему лбу.

— Шишка мудрости, — коротко ответил Деймон и, сев за стол, углубился в изучение двух контрактов, которые подготовила ему мисс Уолтон.

Вечером перед обедом они с Шейлой перенесли телефон в гостиную и подключили к нему автоответчик, на который Шейла наговорила необходимую фразу: «В настоящий момент мистера и миссис Деймон нет дома. Если вы хотите что-нибудь передать им, подождите, пожалуйста, до сигнала, а затем назовите свое имя и номер телефона. Вам придется подождать тридцать секунд. Спасибо».

Они смущенно посмотрели друг на друга, когда Шейла нажала кнопку, чтобы проверить качество записи. Они понимали, что эта машина означает дальнейшее навязывание их жизни чего-то чуждого, капитуляцию перед реальностью, перед мыслью, что мистер Заловски в самом деле существует и необходимо обезопасить себя от него.

— Чудо нашего века, — иронически сказала Шейла, прокручивая ленту обратно. — Как только мы могли жить без него? А теперь давай пообедаем.

Она накрыла на стол, но Деймон сказал:

— Мне кажется, что было бы неплохо пойти куда-нибудь. Оставь все на завтра.

Он не хотел говорить, что, если они останутся дома им придется провести бессонную ночь, боязливо поглядывая на автоответчик.

— Ты уверен, что не хочешь есть? — спросила Шейла. Она приняла его объяснение относительно пластыря на лбу, но заметила, что, придя домой, он взял две таблетки аспирина. — Голова больше не болит?

— Все прошло, — успокоил ее Деймон.

Он никогда не пользовался лекарствами, и пришлось перерыть весь дом в поисках бутылочки с аспирином, которую уборщица поставила на кухне среди ненужных склянок.

— Итак, — сказал он, — я хотел бы после обеда сходить и кино. Я слышал, что поблизости идет «Взломщик Моран», и все, кто видел этот фильм, дают ему самую высокую оценку. — С обедом, с кино, с небольшой выпивкой в баре после всего этого они смогут убить время до часа ночи.

Они хорошо пообедали, и Шейла, как всегда, когда они обедали вдвоем, была в приподнятом настроении и сыпала забавными историями и анекдотами о детях и их мамашах. И к тому моменту, когда они уселись на своих местах в кинотеатре, она продолжала оставаться столь же оживленной.

Картина оправдала все ожидания и даже сверх того, и они были восхищены, как двое детей, вырвавшихся из-под опеки взрослых. Деймон был убежден, что им показали шедевр. Этим словом он никогда не пользовался мысленно и очень редко употреблял его вслух, но по напряженному молчанию переполненного зала чувствовал, что его мнение разделяют зрители, разразившиеся аплодисментами после окончания картины: рядовые фильмы не вызывали такой реакции. Шейла, которая, насколько он помнил, никогда не плакала в кино, рыдала, когда на экране двоих солдат, привязанных к стульям и освещенных лучами восходящего солнца, расстреливали на большом и широком поле.

Господи, подумал Деймон, борясь с собственными слезами, что за блестящий талант и как часто он используется не по делу. И хотя фильм рассказывал о коррупции, о жестоких политических играх и о слепой всепоглощающей людской злобе, которая привела к гибели двух человек, он чувствовал, что сидящие вокруг него люди охвачены восхищением и благодарностью. Катарсис через жалость и ужас, подумал он, хотя вряд ли хоть несколько зрителей слышали или читали эти слова.

Но после того, как фильм окончился и они, зайдя в бар неподалеку, взяли по рюмке, Деймон начал с грустью вспоминать фильм. Да, он прекрасен и величествен, чего не скажешь об ожидающем его ближайшем вечере и последующих тоже…

В последние несколько дней он погружен лишь в мысли о смерти. Заловски с его угрозами, Гаррисон Грей, чье имя, оказывается, было Джордж, Антуанетта и Морис Фитцджеральд, Грегор с его нейтронной бомбой, Мелани Дил — жертва пьяного водителя. Шедевр то был или нет, но ему было бы куда легче, если бы он купил билеты на какую-нибудь пустую музыкальную комедию с хэппи-эндом и бравурной музыкой.

Он всем нутром ощущал, что в кармане у него лежит блокнот, залитый кровью. Вот это была реальность: у него в кармане лежал подлинный страх — без жалости и без катарсиса.

Шейла тоже была задумчива, и Роджер предполагал, что их мысли совпадают. Он взял ее за руку. Она вздрогнула и попыталась улыбнуться, но он видел, что она готова разрыдаться.

Домой они вернулись к половине первого. Как притянутые магнитом, не сводили глаз с автоответчика.

— Идем спать, — сказала наконец Шейла. — Пусть эта чертова штука постоит до утра.

Позади был долгий и утомительный день, и Деймон заснул почти сразу же, прижав к себе теплую нагую Шейлу. «Шейла, моя опора и защита», — успел пробормотать он, прежде чем сон овладел им.

Сон был мучителен, пришлось сделать усилие, чтобы проснуться. Очнувшись, он дрожал. Осторожно высвободившись из рук Шейлы, которая продолжала спокойно спать, он вылез из постели и, накинув халат, босиком прошлепал в гостиную. Света не зажигал, а сел у окна и стал смотреть на пустынную улицу внизу. Стрелки часов стояли на четырех.

Им снова овладело сонное забытье. Он одевался для похорон и выбрал темно-синий пиджак. На рукаве болталась пуговица, он попытался оторвать ее, чтобы не потерялась. Пуговица не поддавалась, но оторвался весь рукав от локтя. Во сне ему показалось, что это очень смешно, но, очнувшись, он уже не радовался. Он вспомнил продюсера Натана Брауна, с которым говорил по телефону о Морисе Фитцджеральде, и реакцию той женщины, что отвечала в ого квартире в Лондоне.

Деймон поежился. Другой сон, который пришел к нему сразу же после первого как воспоминание о фильме, был более запутанным. Начался сон вполне невинно: Деймон потерял бумажник и долго искал его в большом доме, где никогда раньше не бывал. По лестнице спускался отец, и он увидел его. Отец был молод, Деймон же — в своем теперешнем возрасте, но это его ничуть не смущало. Рядом с отцом шел Дэви, умерший в детстве брат Роджера, превратившийся во сне во взрослого мужчину, который необъяснимым образом перевоплотился потом в лейтенанта Шултера в его смешной маленькой шляпе на крупной голове.

Деймон объяснил, что потерял бумажник, а ему надо кое-что купить, и он нуждается в деньгах. Отец, засмеявшись, продолжал спускаться по лестнице, небрежно бросив через плечо лейтенанту Шултеру: «Дэви, дай малышу немного мелочи». Шултер вынул из кармана какую-то пластмассовую штучку и протянул ее Деймону.

— Здесь есть кое-какая мелочь, — сказал он, следуя ва отцом.

Деймон посмотрел на то, что ему вручили, но не увидел ни щели, ни кнопки, с помощью которой мог бы извлечь мелочь. Он побежал за отцом и Шултером, крича, что здесь не хватит денег на все его покупки, и, кроме того, он не может достать их. Его отец и Шултер карабкались на снежный сугроб на обочине дороги, они даже не оглянулись, а Деймон скользил по льду, слыша только свой собственный растерянный голос.

Он почти проснулся, но сон снова овладел им, и он почувствовал, что выныривает из глубины какой-то непонятной субстанции к свету, мерцавшему далеко над головой.

После этого он должен был бы спокойно уснуть, потому что последовавшее сонное видение не имело ничего общего с двумя предшествующими. Он не мог припомнить, как начался этот сон, но внезапно почувствовал, что истекает кровью, которая сочится не из раны, а из всех пор его тела — со лба, груди, живота, с колен, лодыжек и подошв. Сон был настолько реальным, что, проснувшись, он сразу же провел руками по голове и по телу, чтобы избавиться от потоков крови. Руки у него остались сухими. Несколько секунд он, вытянувшись, лежал в постели, прислушиваясь к спокойному ровному дыханию Шейлы, поражаясь, как она может спокойно спать, когда рядом с ней все идет вверх тормашками.

Ты веришь в приметы? Приметы чего?

Он снова тихонько вылез из постели, потому что понимал: уснуть ему сегодня больше не удастся.

Он продолжал сидеть до семи часов утра, пока не прозвенел будильник рядом с Шейлой. Она появилась в своем синем халатике, подошла к нему, поцеловала в макушку и сказала:

— Доброе утро. Ты давно встал?

— Несколько минут тому назад, — соврал он.

— Хорошо спал?

— Как бревно.

Оба они посмотрели на автоответчик, стоящий рядом с телефоном на столе.

— Ладно, — сказала Шейла, — сейчас мы выясним, звонил ли кто-нибудь. — Она внимательно посмотрела на него, и он знал, как ей хочется услышать, что можно и подождать с этим.

— Включай, — со всей доступной ему небрежностью сказал он.

Шейла щелкнула тумблером. Послышался ее голос, затем гудок, а затем раздался голос, который Деймон слышал однажды ночью, и был уверен, что теперь узнает его всюду и всегда.

— Это Заловски, миссис Деймон. Хочу сказать, передайте вашему мужу, что я у него на хвосте.

Шейла выключила аппарат.

— Прекрасное изобретение, — сказала она, — не так ли? Яичницу с ветчиной?

— Именно так. Яичницу с ветчиной.

Глава тринадцатая

— Я звоню так рано, — сказала Шейла Оливеру Габриелсену, — чтобы застать вас. — Прошло больше недели со времени их совместного ленча. — Ваша жена дома?

— Она выскочила купить что-нибудь свеженькое на завтрак, и слава Богу. Я тоже должен поговорить с вами. Я собирался звонить вам в школу.

— Можем ли мы встретиться за ленчем?

— Конечно, где вы скажете.

— В том же месте. В час.

— Я там буду, — сказал Оливер.

Когда Шейла появилась, Оливер уже ждал в ресторанчике, расположенном в нескольких кварталах от школы. Встав, он поцеловал ее в щеку, а затем, отступив на шаг, оценивающе посмотрел на нее.

— Знаю, знаю, не смотрите. Я ужасно выгляжу.

— Давайте не будем говорить глупости, — сказал Оливер, когда они уселись друг против друга за маленьким столиком. — Просто вы не на своем обычном уровне.

— Нам досталась нелегкая неделя.

— Могу себе представить. Мне тоже перепало в конторе.

— Что именно? — спросила Шейла.

Подошедшая официантка приняла у них заказ. Подождав, пока она отойдет, Шейла повторила свой вопрос.

— Ну, Роджер сидит за своим письменным столом, как зомби. По утрам он еле здоровается, — сказал Оливер. — Он притащил в контору нечто, напоминающее альбом с фотографиями, без конца вытаскивает его и, уставившись в одну страницу, кажется, сидит так часами. Однажды я подошел с каким-то делом к его столу, и он закрыл страницу рукой, словно я хотел стащить у него военные секреты. Вы догадываетесь, на что он так смотрит?

— Я сто лет не видела у нас в доме никаких фотоальбомов, — сказала Шейла.

— Когда ему надоедает это занятие, — продолжал Оливер, — он прячет альбом в нижний ящик стола, запирает его, а потом собирает письма, документы, какие-то бумажки и смотрит на них. Обычно мы с ним два-три раза в неделю сидели за ленчем. С прошлого понедельника он просто встает в час и уходит один. То же самое и с рюмочкой после работы. Мы счастливы, если он прощается с нами, уходя. А если в течение дня ты задаешь ему какой-то вопрос, он или не отвечает долгое время, или вообще не слышит, а когда ты спрашиваешь еще раз, он словно бы встряхивается и выглядит так, как будто вынырнул из глубокого сна.

Шейла кивнула.

— То же самое и дома, когда он со мной. Догадываетесь ли вы, что это за альбом?

— Нет.

— Он ничего не говорил о телефонном звонке?

— Нет.

— Для вас что-нибудь значит фамилия Заловски?

— Никогда ее не слышал.

— Что ж, если вы готовы оказать помощь, пора вам узнать, что все это значит, — сказала Шейла. — Вся эта история началась десять ночей назад, когда я уезжала на уик-энд. Примерно в четыре утра, как он мне рассказывал, когда он крепко спал, его разбудил телефонный звонок. Кто-то, назвавшийся Заловски, стал ему угрожать, сказав, что он из Чикаго, что Деймон плохой парень — именно так он и сказал: плохой парень — и теперь ему придется за все расплачиваться. Он сказал, что будет ждать его на углу улицы и что речь идет о жизни и смерти.

— Господи, — воскликнул Оливер, и его бледное лицо стало серьезным, — Роджер вышел?

— Нет. Он повесил трубку. В прошлый раз я рассказывала вам, как странно он вел себя после этого, и вы мне сообщили о пистолете.

— Пока, насколько я знаю, пистолета он не приобрел. Заявление все еще лежит у него на столе. А этот тип, этот Заловски, снова звонил?

— Один раз. Четыре ночи назад. Он оставил послание на автоответчике.

— Я не знал, что вы им обзавелись, — удивился Оливер.

— Теперь он у нас есть. — И Шейла рассказала Оливеру о новом звонке Заловски.

Они сидели в молчании, пока официантка ставила на стол еду. Потом Оливер сказал:

— Черт возьми, я уверен, что полез бы на стенку, если бы у меня среди ночи раздался такой звонок. Вы догадываетесь, кто это мог быть? И почему он звонил?

— Ни малейшим образом, — сказала Шейла. — А если Роджер и подозревает кого-то, мне он ничего не рассказывает. Поэтому я и хотела поговорить с вами. Здесь какая-то тайна. — С грустным видом она катала по столу комочек хлеба. — Он такой обаятельный человек. Кто бы ни пришел к нам, все так радуются, когда он входит в комнату. Конечно, были у него и какие-то женщины, о которых я никогда не слышала. Даже сейчас, когда он стал обаятельным стариком. Он никогда не показывает, что понимает это, но он так и излучает секс, и только одно это может дать повод для тревоги. С первого же раза, как я его увидела, когда он лежал на больничной койке, я это почувствовала. Где бы он ни появлялся, женщины так и клубятся вокруг него. Он не может удержаться от того, чтобы время от времени не оказывать кому-нибудь из них предпочтение, даже сам того не желая. Мне это давно известно, и, конечно, вам тоже…

Оливер попытался улыбнуться, но ему удалось выдавить из себя лишь слабую гримасу.

— Ну, — сказал он, — из того, что мне доводилось видеть, я понял, что он отказывает куда чаще, чем соглашается…

— Благородные слова, — грустно улыбнулась Шейла. — Во всяком случае, я с этим смирилась. В конце концов, за последние несколько лет ничего такого не было. Я попыталась убедить его, что это был какой-то псих, который увидел его имя в телефонной книжке и решил гнусно подшутить. Но я не могу убедить его. Где-то в его прошлом что-то случилось, был кто-то, кто хочет посчитаться с ним, заставить его страдать, и он это знает, почему так и ведет себя, — Шейла без аппетита поковырялась в тарелке. — Я подумала, что, может быть, вы знаете то, чего я не знаю, врагов, о которых я никогда даже не слышала.

Оливер в смущении поежился.

— Ну, — сказал он, — случилось, что он пришел в офис после ленча… поздно, его не было все утро… он был бледен, и на лбу был пластырь, а когда я спросил его, что произошло, он обрезал меня, и, конечно, я решил, что кто-то его ударил, но что это не мое дело…

Шейла кивнула.

— Он и мне соврал об этом. Он сказал, что ударился головой о настольную лампу и мисс Уолтон наложила ему повязку.

— У нас в конторе нет даже аптечки первой помощи, — сказал Оливер. — И когда он в тот день, запоздав, вернулся в контору, на нем была не та одежда, в которой он был утром.

— Вчера я ее получила. Когда я пошла в химчистку взять свой свитер, мне сказали, что я могу взять и пиджак с брюками, которые мой муж сдал на прошлой неделе. Обычно он оставляет это на меня. Я даже не представляла, что он знает, где находится химчистка. — Она в упор посмотрела на Оливера. — Что-нибудь еще?

Оливер помедлил.

— Я не хочу нарушать обет верности Роджеру, — сказал он. — Если он сам не говорит вам, что у него на уме, я не могу сообщать вам какие-то новости.

— В чем они заключаются? — строго спросила Шейла. — Если он сам не может себе помочь, мы единственные, кто в состоянии это сделать.

Оливер вздохнул.

— Наверно, вы правы. Два дня назад, когда Роджер ушел на ленч, я получил письмо от нашего клиента с Запада, в котором он просил, чтобы именно я ответил на его предыдущее письмо. Я не видел этого письма: видимо, Роджер забыл передать мне его. Это так на него не похоже! Обычно он немедленно реагировал на все деловые послания, но за последние дни… — Оливер остановился, не закончив фразы. — И, сколько я его знаю, он всегда аккуратен, педантичен, как заправский бухгалтер. Но теперь на его столе все перемешано, всюду валяются бумаги, обрывки какие-то с адресами, неподписанные договора. Пришлось порыться, чтобы найти то письмо. Наконец нашел, а под бумагами лежал открытый блокнот. Я заметил, что он все утро смотрел в него, а затем раздраженно отбросил. — Оливер смущенно замолчал. — Нет, в самом деле, Шейла, если он решит, что вы должны это знать, он вам сам расскажет.

— Вы женаты более десяти лет, Оливер, — сказала она, — и до сих пор ни черта не понимаете в браке. Что за блокнот?

— Тот, что он обычно таскает с собой в кармане, — неохотно ответил Оливер, — записи для памяти, идеи дли журналов, адреса и все такое прочее. На страницах не было ни адресов, ни заметок, ничего. — Он перевел дыхание, словно ему трудно было заставить себя произнести следующие слова. — Только две записи: «Возможные враги — профессиональные», «Возможные враги — личные». И под каждой несколько имен.

— Что это за имена?

— Я смог прочесть только одно из них, — сказал Оливер, — Среди врагов по профессии. Макендорф. Помните — Роджер свидетельствовал против него в том деле о клевете?

— Роджер может свидетельствовать против собственной матери, если решит, что обязан это сделать, — сказала Шейла. — А что остальные?

— Я не успел разобрать их.

— Почему?

— Они были залиты кровью, — произнес Оливер.

Эхо последних его слов повисло над ними, навевая тревогу и заставив на некоторое время замолчать.

Затем Шейла прервала молчание.

— Тут или больше ничего не скажешь, или можно много о чем поговорить. Что вы думаете?

— Много о чем, — сказал Оливер.

Шейла кивнула, а затем предостерегающе подняла руку, потому что увидела женщину с маленькой девочкой. которая, улыбаясь, спешила к их столику.

— Миссис Деймон, я вижу, что вы посещаете тот же ресторан, что и я. Я так рада видеть вас. Филлис, — она дернула дочку за руку, — скажи «здравствуйте, миссис Деймон».

— Я все утро ее видела, — сказала малышка. — Я уже здоровалась с ней.

Шейла засмеялась и обратилась к Оливеру, который встал, ожидая, пока его представят.

— Филлис — одна из девочек в моей группе. Одна из лучших, не так ли, Филлис?

— Мама так не думает, — Филлис взглянула снизу вверх на свою мать.

— Филлис, — одернула ее мать, — я знаю, где ты набралась этих мыслей.

— От тебя, — сказала Филлис.

Шейла снова рассмеялась, а затем представила Оливера женщине, чья фамилия была Гейнс. После этого миссис Гейнс, держа дочь за руку, поспешила откланяться, а потом вдруг оглянулась.

— О, простите, что я недавно не заметила вас. Я так хотела представить вам моего мужа.

— Где это было? — спросила Шейла.

— На концерте. В антракте я видела мистера Деймона и решила, что вы вышли попудрить нос.

— Когда?

— В пятницу. Играли «Реквием» Моцарта. Не правда ли, это было восхитительно?

— Восхитительно, — сказала Шейла.

— Филлис, как следует попрощайся с миссис Деймон.

— Я ее все равно увижу завтра утром, — сказала девочка.

— Филлис, — улыбнулась Шейла, — ты терпеть не можешь формальностей. Я это уже заметила.

Миссис Гейнс беспомощно пожала плечами.

— О, эта детская логика. Была очень рада познакомиться с вами, мистер Габриелсен. — И они с дочкой пошли к своему столику в дальнем конце ресторана.

— Умная малышка, — сказала Шейла. — Надеюсь, что с годами она не станет похожей на свою мать.

Помолчав, Оливер заметил вскользь:

— Мне показалась любопытной интонация, с которой вы произнесли «Восхитительно».

— Неужто? Да, вполне возможно. Потому что в пятницу вечером я не была на концерте. И Роджер тоже не сказал мне, что ходил на него. Он позвонил и сказал, что после обеда пойдет на репетицию с одним из ваших клиентов.

— Как вы думаете, — спросил Оливер, — почему он все это делает?

— Может быть, из-за Моцарта.

— Но почему ему понадобилось выдумывать всю эту историю? Концерт — это ведь не свидание с другой женщиной.

— Этот обыкновенный концерт, — медленно сказала Шейла, — мог быть для него и свиданием. Последняя работа Моцарта «Реквием», написанная по заказу графа фон Вальсег-Ступача для мессы по его покойной жене. — Голос Шейлы упал почти до шепота. — Dies Irae. День гнева. Lacrimosa. Свидание совсем другого рода. Вспомните, Роджер родился католиком, хотя пока его это не очень волновало.

Оливер поднес руки к лицу, закрыв почти невидимые белесые брови и покрасневшие, полные тревоги глаза.

— Вот не повезло, — сказал он, — наткнуться здесь на эту бабу.

Шейла пожала плечами.

— Она живет по соседству, и школа рядом, а она, скорее всего, так ленива, что не может сама приготовить ленч. Во всяком случае, о любом свидании так или иначе становится известно. Я бы выпила. Лучше всего — кальвадос. У меня был любовник, который воевал в Нормандии, и он приучил меня к кальвадосу. Он говорил, что, когда у него была полная фляжка, войну еще как-то можно было переносить. Большую часть времени там шел дождь, и все было залито водой. А что вам?

— То же самое.

— Два кальвадоса, — сказала Шейла, подозвав официантку.

Ожидая, пока та вернется с двумя рюмками, они допили свой кофе.

— Салют, — сказала Шейла, поднимая рюмку, когда официантка отошла. — Если Роджер составляет список своих врагов, может, стоит и нам составить такой же. Неважно, будет ли он залит кровью или нет. — Она с трудом улыбнулась. — Один кандидат у меня уже есть. Из моей собственной семьи. Племянник, сын моей сестры. Его зовут Джан-Лука Скьяска. Ему не повезло во Вьетнаме, его тяжело ранило. Когда он вернулся обратно, то пристрастился к героину. Отец выкинул его из дома, и он пошел в клинику лечиться, чтобы избавиться от этой привычки. Он провел там больше года. Затем в одно прекрасное утро он вырос у нас на пороге. Поклялся, что избавился от своего порока, но ему нужно место, где он может побыть, пока ищет работу, говорил, что дико измотан. Я обсудила ситуацию с Роджером, но у нас были не лучшие времена, не было денег, чтобы оплатить ему гостиницу, и Роджер предложил, что он может пожить у нас, пока не подыщет себе работу. Это было жутко неудобно, потому что в соседней с нами комнате не было настоящей кровати, а только диван, которым Роджер пользовался, когда долго работал дома. Джан-Лука должен был спать на этом диване. Недели две он был вполне терпим, хотя нам не доставляло никакого удовольствия, что он целыми днями слонялся по дому. Мрачный и неряшливый молодой человек, который вечно искал повода для ссоры и был жутко настроен против всего мира! Он устроился на работу в порту, но его уволили, потому что он поссорился с мастером и ударил его гаечным ключом. — Шейла грустно покачала головой, припоминая все те неприятности, которые Джан-Лука доставил им. — После этого он вообще прекратил поиски работы и, как я предполагаю, просто шлялся по улицам. Я подозреваю, что тогда он снова начал употреблять героин, и, кажется, Роджер тоже об этом догадывался. Затем из квартиры стали исчезать вещи — серебряный кофейный поднос, кое-что из старого китайского фарфора, серебряный кофейник, который мистер Грей преподнес нам на свадьбу, большой нож с костяной ручкой… и тому подобное. — Она вздохнула. — Какое-то время Роджер не замечал, что пропадают вещи. Дела обстояли очень плохо, и я не решалась сказать Роджеру, что мой племянник просто обкрадывает нас, когда мы уходим на работу.

— Бедная Шейла, — мягко посочувствовал Оливер.

— Все мы бедные, — сказала Шейла, — включая Джан-Луку.

— И что Роджер сделал, когда все обнаружил?

— Это случилось однажды вечером, — Шейла старалась говорить спокойно. — Состоялся крупный разговор, Джан-Лука клялся жизнью матери, что он больше не употребляет наркотиков и что никогда в жизни ничего не крал. Роджер сказал ему, чтобы он сию же минуту убирался, и что, если он этого не сделает, вынужден будет обратиться в полицию. Джан-Лука отказался уходить. Он просто лег в гостиной на диван, скрестил руки и сказал, что не сдвинется с места. Роджер ничего не ответил. Он подошел к дивану, схватил Джан-Луку и понес его к выходу. Парень был так худ и слаб, что с ним справился бы и ребенок, а Роджер — один из самых сильных мужчин, которых я знала, и когда он в гневе, то становится просто ужасен. «Открой двери», — сказал он мне, пока Джан-Лука извивался в его руках.

Я открыла двери, Роджер вынес его на площадку и спустил с лестницы. Джан-Лука не пострадал, но был в ярости. Он пролетел почти по всей лестнице, прежде чем удалось встать на ноги. Он завопил: «Я еще доберусь до тебя, ты, сукин сын, чистокровный белый американец. И до твоей паршивой толстой жены». Словом, обычный разговор за семейным столом. — Она устало улыбнулась. — Роджер стал было спускаться по лестнице, но я вцепилась в него, чтобы он не убил мальчишку, а тот кинулся к дверям и убежал.

— Как это закончилось? — спросил Оливер.

— Так и закончилось. Мы никогда больше его не видели. Но через несколько месяцев мне позвонила его мать и со слезами сообщила, что его арестовали за то, что он напал на женщину в Бронксе и, угрожая большим ножом с костяной ручкой, пытался вырвать у нее сумочку. Только женщина эта оказалась копом, и он получил свои три года тюрьмы. Думаю, что нож был тем самым, что он стащил у нас. Во всяком случае, его срок кончился четыре месяца назад, и я думаю, он бродит на свободе, приумножая нашу семейную славу. Считаю, что он заслужил право быть в списке.

— Я тоже так думаю, — сказал Оливер. — Вы говорила Роджеру, что он арестован?

— Нет. Наверно, я была неправа, но мне не хотелось ворошить старые грязные воспоминания. Скажу сегодня вечером. Так же я посоветую ему отключить автоответчик и в следующий раз, когда позвонит Заловски, договориться с ним о встрече. Роджер — храбрый человек, и лучше, если он будет точно знать, что его ждет. А так он в пустоте, в вакууме. Конечно, он видит опасность за каждым углом, но он не знает, как себя вести, и это его гложет. Я пытаюсь делать вид, что ничего не замечаю, но если он мечется во сне, сражаясь с тенями, а потом почти каждую ночь в одиночестве сидит до рассвета…

— И это начинает сказываться на его внешнем виде, — сказал Оливер. — Я никогда раньше не видел его в таком напряжении, таким измотанным. Скапливается работа, а он к ней и не притрагивается. Я стараюсь взять на себя как можно больше, но я всего лишь солдат, а не офицер, и когда надо выносить решение, он единственный, кто может это сделать. Но… — встревожился Оливер, — мне не нравится идея, чтобы он пошел в одиночку на встречу с кем бы там ни было и, возможно, в темноте, в пустынном месте…

— Он не будет один, — ровно сказала Шейла. — Я пойду вместе с ним.

— Шейла, — запротестовал Оливер, — этот тип может быть убийцей.

— Тогда мы это и выясним, — сказала она. — Ну, а что вы можете предложить в этой дикой ситуации?

— Боюсь, что ничего толкового, — ответил Оливер. — Я было подумал о Макендорфе. Он очень груб и бросается на вас как бешеная собака, и если можно судить о человеке по тому, как он пишет, то у него есть явная склонность к насилию. С другой стороны… — Раздумывая, он облизал губы и стал похож на ребенка. — С другой стороны, единственный, на кого я могу подумать, это Гиллеспи.

— Вот это новость, — сказала Шейла. — Роджер всегда высоко оценивает его.

— Оценивал! — поправил ее Оливер. — После его первой книги. Она была прекрасна. Затем он слетел с катушек. Маниакально-депрессивный психоз, паранойя, шизофрения, называйте как хотите, вот что с ним приключилось. Когда он принес нам свою вторую книгу, Роджер решил, что это какой-то вид сумасшествия. Он заставил и меня прочитать ее, прежде чем говорить с парнем. Она представляла собой сущую чепуху, триста страниц ерунды. В ней не было ни малейшего смысла. Когда Гиллеспи пришел к нам поговорить о книге, казалось, что и он сам ничего не понимал. Вероятно, он находился на пике одного из своих маниакальных периодов, беспрестанно хохотал, носился по конторе, размахивая руками и крича, что его книга — величайшее произведение со времен Джойса и что он получит за нее Нобелевскую премию. Прежде чем кто-либо из нас успел вставить хоть слово, он начал говорить, что за ним охотится и ФБР, и ЦРУ, и русские, и евреи, потому что он обладает атомными секретами, которые они хотят под пытками вырвать у него. Люди снабжают его информацией, и он уверен, что у него есть много друзей-шпионов, которые участвуют в гигантском заговоре против него. Но и для них наступит день Страшного Суда. Но тем временем они натравили на него жену, и она в припадке безумия попыталась убить его, а когда ей это не удалось, она, взяв двух детей, ушла от него. Ну, это был денек… фу!

— Что за мир, в котором мы живем, — сказала Шейла. — Что мы за люди! Нам достаются такие дни, мы переживаем тяжелые сцены, скидываем с лестницы опустившегося больного мальчишку, затем принимаем душ, обедаем, отправляемся на концерт, слушаем Бетховена, восхищаемся пьесами. Мы занимаемся любовью, беспокоимся о наших банковских счетах, забываем голосовать, готовясь к праздникам… — Она скривила губы, словно воспоминания о всех праздниках не доставляли ей удовольствия. Затем, покачав головой, спросила: — И что вы сделали с этим бедным сумасшедшим и его рукописью?

— А что бы вы сделали? — ответил вопросом на вопрос Оливер.

— Наверное, то же, что и вы с Роджером, — устало сказала Шейла, — что бы там ни было.

— Мы попытались успокоить его. Мы сказали ему, что прочитали книгу, но, прежде чем показывать ее издателю, над ней надо еще поработать, что в ней есть некоторые главы, трудные для понимания. — Оливер поднял свой стакан с кальвадосом, посмотрел сквозь него и прищурился, словно в этой бледно-золотой выжимке из яблок он мог найти какое-то решение дилеммы Гиллеспи. — Он радостно воспринял наши слова. Он сказал, что мы, его бедные друзья, погрязшие в житейской чепухе, конечно же, не могли воспринять его книгу, написанную для гораздо более прекрасных и тонких душ, которые будут обитать на этой земле через столетия. В сущности, он очень рад, что мы не поняли его книгу, в противном случае он бы решил, что его постигла неудача, а книгу его мы сможем понять, когда много раз умрем и возродимся в новом воплощении. Вся его тирада прерывалась взрывами хохота. Я оказываю вам честь, сказал он. Вы пророки моей божественной сущности. Передайте рукопись Чарльзу Бернарду, моему издателю, он тоже ощутит прикосновение божественной благодати, и вы навечно останетесь в анналах литературы. Затем он продекламировал целый сонет о том, что ни медь, ни гранит не переживут эти величественные ритмы.

— Роджер не говорил мне об этом ни слова, — сказала Шейла.

— Он никому ничего не говорил об этой истории и взял с меня клятву, что я буду держать язык за зубами. Он не хотел усугублять беду этого человека, рассказывая, что он окончательно свихнулся. Так что сейчас я говорю об этом в первый раз.

— А что Роджер сказал самому Гиллеспи?

— Что он мог сказать? — Оливер пожал плечами. — Он обещал, что сам передаст рукопись Бернарду следующим же утром. Затем очень мягко и тактично посоветовал Гиллеспи, что, может быть, ему имело бы смысл поговорить с психиатром. Гиллеспи с подозрением посмотрел на него. Психиатры в одной лиге с теми, сказал он, они выскабливают у писателей мозги и оставляют одни пустые черепа. Он посмотрел на часы на левой руке, затем на часы на правой и еще вынул из кармана третьи часы. Говорил он шепотом, словно посвящал нас в какой-то большой секрет. Подмигивая нам, он признался, что на одних время вашингтонское, на других московское, а на третьих — иерусалимское. Пора идти, сказал он, и не столько вышел, сколько, танцуя, покинул нас.

— Роджер в самом деле передал рукопись мистеру Бернарду на следующее утро? — спросила Шейла.

— Так он и сделал. Он всегда держит слово, даже по отношению к полным лунатикам. Бернард спросил его, что он думает о книге, и Роджер ответил: «Я воздержусь. Прочитайте ее сами». Через два дня Бернард нам позвонил. Он сказал, что книга совершенно неприемлема, так он и сказал — неприемлема. Человек он вежливый, а то мог бы сказать значительно больше. На следующее утро специальный посыльный вернул нам рукопись. Мы не имели представления, где живет Гиллеспи, он говорил нам, что у него есть много убежищ и он никогда не спит в одной постели две ночи подряд. Нам оставалось только ждать. Наконец Гиллеспи явился в контору. День был дождливый, но он был без шляпы и пальто и выглядел так, словно его только что вытащили со дна морского. Он попросил аванс. Когда Роджер объяснил ему, что аванса не будет и что он вынужден вернуть рукопись, Гиллеспи сначала воспринял это философски. У них есть глаза, сказал он, но они не видят. Затем его стали одолевать подозрения. Бернард оказался лицемерным другом, которого он переоценивал. Переоценил он и Роджера. Каббала, произнес он, всюду и всегда пускает свои дьявольские корни, но в день Страшного Суда это ядовитое дерево будет вырвано. Внезапно он стал говорить на псевдобиблейском языке. Он взял рукопись, которая лежала в картонной коробке, и вышел. Лило все сильнее, и если пройти два квартала под этим ливнем, рукопись в коробке просто превратится в размокшую массу. — Оливер допил свой кальвадос. — Еще? — спросил он.

— Нет, спасибо, — сказала Шейла. — Так и закончилась сага о мистере Гиллеспи?

— Не совсем, — ответил Оливер. — Примерно через неделю он снова пришел в контору опять просить аванс. С тех пор, как мы виделись, он, кажется, не брился и, должно быть, спал на скамейках в парке и в ночлежках, потому что одежда его превратилась в грязные лохмотья.

К счастью, Роджер как раз вышел, и я сказал, что ничего не знаю об авансе. Говорите прямо с Роджером Деймоном. Гиллеспи сказал, что, когда он появится в следующий раз, Деймону, черт возьми, лучше быть на месте. Я спросил его, когда это будет. Когда мне прикажет книга, сказал он и вышел. Но домой он не пошел, где бы он в тот момент ни жил. Он отправился в контору Бернарда и попросил у него аванс, а когда Бернард сказал, что никакого аванса не будет, Гиллеспи вытащил пистолет и стал размахивать им, угрожая и одновременно читая какие-то вирши и, как рассказывал мне Бернард, цитаты из своей книги. Секретарша увидела, что происходит, и вызвала полицию. Когда они приехали, Гиллеспи расхохотался им в лицо и швырнул в них пистолетом. Это была детская игрушка. Они отвезли его в Бельвью на психиатрическую экспертизу, но он вел себя там совершенно нормальным образом, скромно и убедительно, и через несколько дней его выпустили, после чего мы никогда не слышали о нем.

Мучительно скривившись, Шейла закрыла глаза.

— Мне страшно подумать, где сейчас может быть мистер Гиллеспи и что он делает.

— И мне, — грустно сказал Оливер. — Но тут уж ничего не поделаешь. Кроме того… — он помолчал, — когда он в следующий раз, придет в наш офис, в кармане у него может оказаться не игрушка, и нельзя забывать об этом.

Глава четырнадцатая

Когда после ленча Шейла вернулась в школу, ее ждала телеграмма от лечащего врача ее матери из Вермонта. Мать была в очень плохом состоянии. С ней случился удар, и она находилась в больнице в Берлингтоне.

Придя домой, Шейла позвонила Деймону, но мисс Уолтон сказала, что мистер Деймон еще не вернулся после ленча, но вот мистер Габриелсен только что открыл двери, может быть, миссис Деймон хочет поговорить с ним.

— Да, — сказала Шейла.

Когда Оливер взял трубку, она рассказала ему о телеграмме и попросила передать Роджеру: пусть он позвонит ей сразу же, как придет, она дома, будет собирать вещи, после чего полетит в Вермонт. Если Роджер не успеет дозвониться, она оставит ему записку.

— Оливер, — сказала она, не пытаясь скрыть волнение. — Я не хотела бы затруднять вас, но мне ужасно не хочется в такое время оставлять Роджера одного. Я не знаю, сколько времени я там пробуду, не могли бы вы взять его к себе на несколько дней? Я не хочу оставлять его одного в квартире, особенно ночью, и знаю, что он откажется перебраться в гостиницу.

— Конечно, Шейла, — успокоил ее Оливер. — Я попытаюсь. Но ничего не могу гарантировать. В эти дни он, кажется, даже не слышит, что ему говорят. Но я сделаю все, что в моих силах. Я предложу ему побыть у нас или скажу, что побуду у него, пока вы не вернетесь, в общем, как вы хотите.

— Вы прекрасный друг, Оливер, — сказала Шейла.

— Я надеюсь, что в Вермонте все обойдется.

Она заказала такси и занялась автоответчиком. Звонков не было. Отключив его, она стала запихивать вещи в саквояж. Прождав до последней минуты, быстро написала записку Роджеру и оставила ее на маленьком столике в холле.

Ленч Деймон провел в одиночестве в ресторане, где прежде никогда не бывал. Боялся случайно встретить кого-то, с кем ему пришлось бы разговаривать. Ночью он видел еще один загадочный сон и хотел спокойно поразмышлять, что бы он мог означать. Во сне он с Шейлой был на многолюдной вечеринке. Все ходили вокруг большого буфета с тарелками в руках. Еда была сытная, и ее было много. Внезапно вошел его отец, но это был не тот улыбающийся, цветущий человек из постоянно повторяющегося сна Деймона. Он сутулился, у него было мрачное, усталое выражение лица, и Деймон удивился, увидев отца на вечеринке, потому что он должен был быть в тюрьме. Деймон спросил: «Как ты оттуда выбрался, папа?»

«Вчера они выпустили сто двадцать человек», — сказал отец. Он без удовольствия посмотрел на других гостей, а затем подошел к Шейле и спросил: «Ты по-прежнему моя жена или уже нет?»

«Конечно, — сказала Шейла, — я ваша жена».

«Тогда почему ты ешь все это?» — спросил отец, беря у нее из рук тарелку и опрокидывая ее содержимое, обильно политое соусом, на пол.

Возможно, сон продолжался дальше, но Деймон не мог больше ничего вспомнить.

Одиноко сидя в раздражающем гуле ресторана, Деймон пытался разгадать этот сон. Его отец никогда не совершал никаких преступлений, всегда был нежен со своим сыном, которого обожал, скончался до того, как Деймон встретился с Шейлой, никогда не пытался познакомиться с подружками сына и обладал изысканнейшими манерами. Возможно ли, что после того, как истлело его тело, такому же тлению подверглась и душа? Или же он, Роджер Деймон, во сне подсознательно превратил отца из мягкого и любящего человека, каким его помнил, в мрачную и омерзительную фигуру, стремясь избегнуть искушения стать таким же неулыбчивым и суетливым призраком?

И что значило число в сто двадцать человек?

Закрыв глаза, он прикрыл их руками и склонился над столом, чтобы не видеть никого из посетителей ресторана. Он настолько глубоко погрузился в свои ощущения, что едва не вздрогнул, услышав голос официантки:

— Что-нибудь еще, сэр?

— Нет, спасибо, — сказал он. — Счет, пожалуйста.

Расплатившись, оставил на чай и попросил разменять доллар, потому что ему надо было позвонить лейтенанту Шултеру. Он пытался дозвониться до него каждый день с тех пор, как они с Шейлой услышали слова Заловски в то утро перед завтраком, но каждый раз из отдела убийств ему отвечали:

— Лейтенанта Шултера нет.

— Вы не знаете, когда он будет?

— Нет, сэр. Не желаете ли передать ему, кто звонил?

— Спасибо, нет. Я позвоню еще раз.

Найдя бар, он зашел в него, заказал виски, чтобы продемонстрировать благородство своих намерений, а затем, оставив рюмку на стойке, пошел в дальнюю часть бара, где был телефон.

На этот раз ему повезло: в наушнике зарокотал хриплый голос.

— Лейтенант Шултер слушает.

— Лейтенант, — сказал Деймон, — я звонил вам несколько дней назад.

— Я уезжал из города по делу. У вас какие-нибудь новости?

Деймон рассказал ему о голосе на автоответчике.

— Ага. Четыре дня назад, не так ли?

— Да.

— И с тех пор ничего?

— Нет. Ни слова.

— Возможно, ему уже надоели эти игры, — сказал Шултер. — Он забавлялся, будя вас по ночам, а теперь, может быть, звонит другим людям. Я бы особенно не беспокоился. — Деймон был уверен, что Шултеру уже надоела вся эта история. — Пока делать ничего не стоит. Если хотите, можете зайти в ваш местный полицейский участок и подать жалобу Джону Дою, что вас оскорбляют и угрожают по телефону, хотя я сомневаюсь, что они смогут чем-то помочь вам. По ночам в Нью-Йорке раздается до десяти тысяч таких звонков. Вы уже закончили свой список?

— Я над ним работаю. — Деймон чувствовал себя как плохой ученик, который не приготовил задание и ждет, что его выгонят за это из класса.

— Звоните мне, если что-нибудь произойдет, — сказал Шултер. — Да, кстати, они проверили того пария, Маквейна. Пусто. Соседи говорят, что он не выходит по вечерам вот уже около года, а ножами в его доме не разрезают даже бифштекса.

— Спасибо, лейтенант, — поблагодарил Деймон, но детектив уже повесил трубку.

Вернувшись к стойке, он отпил половину рюмки, расплатился с барменом и оставил ему солидные чаевые. Как знать, иронически подумал он, вдруг бармен станет твоим врагом?

Ему все еще не хотелось возвращаться в контору. Он знал, что отвратительно вел себя последние несколько дней, был груб с мисс Уолтон, воздвигнул невидимую стену молчания между собой и Оливером, сварливо распек мисс Уолтон за то, что она переключила на него человека, с которым он не хотел разговаривать, и в конце разноса сказал, что отныне будет говорить только со своей женой и мистером Шултером.

Все это отразилось на атмосфере в конторе. Когда Деймон показывался в дверях, тишина в комнате, он чувствовал это, сгущалась, становилась плотной и напряженной.

Стоя в баре и глядя на недопитое виски, он испытывал стыд за то, что взвалил собственные беды на плечи его верных и все понимающих друзей. Тут его посетила одна идея, и настроение сразу улучшилось. Он купит подарки мисс Уолтон и Оливеру и предложит их как знак примирения, как признание своей вины и обещание, что в будущем он будет вести себя более по-товарищески. Необходимость что-то покупать для другого человека, стремление доставить ему удовольствие будет противоядием чувству жалости, которое он испытывал к себе. Думая о тех, кто ему предан, он решил купить что-то и для Шейлы.

Когда вышел из бара, показалось, что улицы стали светлее, и почувствовал себя хорошо — впервые с момента ночного телефонного звонка.

Во-первых, мисс Уолтон. Бедная женщина, она слишком толста, трудно найти для нее что-то элегантное, что сделает ее хоть немного привлекательнее. Он подумал, что в магазине «Сакс» может быть нечто приятное для нее. Подойдя к магазину, он щелкнул пальцами. Наконец-то понял, что купит. Мисс Уолтон постоянно мерзла. Они с Оливером любили прохладу, и ей приходилось смиряться. Чтобы вынести постоянный холод в конторе, она вынуждена была тепло одеваться, сетуя на климат Нью-Йорка. Даже летом она надевала под платье свитер, когда они включали кондиционер. Сколько Деймон ее помнил, на ней всегда был как бы один и тот же темно-коричневый шерстяной джемпер. На самом же деле о годами она все толстела и толстела и вязала бесконечные новые свитера, большего размера — чтобы вместить в них свое полнеющее тело, но они всегда были одинаковые, как близнецы. Он решил, что купит ей вязаный джемпер, постаравшись подобрать того же покроя, что она любила, но более веселого цвета.

Довольный собой, Деймон ускорил шаги. Голова старая, но еще работает, подумал он. Впервые за десять дней он принял решение, не имевшее отношения к Проблеме, как он теперь ее мысленно называл — с заглавной буквы.

В магазине стоял мелодичный гул, производимый женщинами. Это было куда приятнее, чем гвалт ресторанного зала, где женщины высокими голосами требовали скорее принести ленч.

Он нашел отдел, где продавались женские свитера. Когда симпатичная чернокожая девушка, обслуживавшая его, спросила: «Какого размера, сэр?» — он замялся. Он знал, какой размер носит Шейла, — сорок второй. Мим Уолтон была раза в два толще Шейлы, но ниже ростом. Он не очень разбирался во всех этих тонкостях, но знал, что просить восемьдесят четвертый размер не должен.

— Видите ли, — сказал он продавщице, — я не совсем уверен. — Он сделал руками движение, описывая полукруг, который, по его мнению, должен был дать представление о груди мисс Уолтон. — Я бы сказал, что в этом месте она такого размера, — предположил он.

Продавщица засмеялась, обнажив белоснежные зубы, и он рассмеялся вместе с ней. Купля-продажа оказалась веселым представлением, укреплявшим дружеские узы между расами.

— Боюсь, сэр, — сказала девушка, — что здесь вы не найдете ничего подходящего. Может, вам обратиться в отдел для мужчин?

— Благодарю вас, — сказал он и, раздумывая, направился к лифту. Кто бы ни нанимал девушек для работы здесь, его надо поблагодарить.

Он купил свитер из легкой голубой шерсти, который оказался слишком велик для него, когда он попытался его примерить, но все же приобрел его. Продавец заверил, что, если леди он не подойдет, его можно будет принести обратно и обменять. Он видел, что стоит свитер очень дорого, но был не в том настроении, чтобы беспокоиться о деньгах. К тому же, расплачивался кредитной карточкой «Сакса», а счет придет только в конце месяца, так что он отбросил сомнения.

Очутившись в отделе для мужчин, он подумал, что должен присмотреть что-нибудь и для Оливера Габриелсена. Он знал его размеры, потому что Шейла под Рождество купила ему лыжный свитер.

Деймон с удовольствием бродил вдоль прилавков и стоек с одеждой, радуясь этим небольшим каникулам в магазине, понимая, почему женщины проводят окончание дня в покупках, которые становятся для них сильнейшим наркотиком.

Он купил для Оливера темно-синий блейзер с медными пуговицами и попросил, чтобы его завернули как для подарка.

— Это все, сэр? — спросил продавец. — А что-то для вас?

Деймон помедлил мгновение.

— А почему бы и нет? — решился он. — Что вы можете предложить?

— У нас большой выбор кожаных пиджаков, — сказал продавец. — На прошлой неделе они были у нас в витрине. И им почти нет сноса. И особенно хороши, если вы проводите много времени на свежем воздухе.

— Да, пожалуй. — Еще одна прекрасная идея. — Скоро я вообще все время буду жить на свежем воздухе. — Внезапно мысль, что он может выйти на пенсию и смотреть на все свысока из Коннектикута, которая все время казалась ему нелепой фантазией, стала вполне реальной.

— С вашего разрешения, сэр, — сказал продавец, подводя его к длинной стойке, где висели пиджаки. — Какой у вас размер, вы сказали? Пятьдесят второй?

— Вы мне льстите, — улыбнулся Деймон. Этот день радовал его все больше. — Пятьдесят четвертый — так будет вернее.

Продавец с сомнением посмотрел на него, но снял с вешалки кожаный пиджак натурального цвета. — Примерьте вот этот.

Сидел он прекрасно.

— Вы куда крупнее, чем можно подумать с первого взгляда, — сказал продавец.

— Увы, — ответил Деймон. — Будьте любезны переслать мне его. — Он дал свой адрес. — И попрошу вас доставить пиджак утром, когда дома будет служанка. Я скажу ей, чтобы она подождала.

Он снова вынул из кармана кредитную карточку. Пиджак стоил больше, чем весь костюм, который он когда-то купил, но новых пиджаков он не покупал вот уже лет шесть. Инфляция, небрежно подумал Деймон. Плюнь и не обращай внимания. Он увидел, что бумажник старый и потертый — уж и не помнил, сколько лет таскал его в кармане.

— Где у вас отдел кожаных изделий, скажите, пожалуйста?

— Внизу.

Что-то мурлыча про себя, Деймон спустился вниз в купил бумажник из свиной кожи. Инфляция на этом отделе не сказалась.

— Завернуть? — спросил продавец.

— Нет. Это я купил для себя. И если вы ничего не имеете против, сейчас положу в карман.

Он вынул свой старый бумажник и опустошил его: кредитные карточки, водительское удостоверение, деньги — доказательства его существования и свидетельство того, что он является гражданином страны, которую сам себе выбрал. Аккуратно уложил все документы в новый бумажник и засунул его в нагрудный карман. Когда повернулся, чтобы уйти, продавец спросил его:

— Простите, сэр, что вы собираетесь делать вот с этим? — Он прикоснулся к старому, потрескавшемуся куску кожи с таким видом, словно тот пачкал ему пальцы.

— Выкиньте его, — великодушно разрешил Деймон.

Затем подумал о Шейле. Мыслимо ли забывать душу этого праздника, который он для себя устроил. Она сердилась, если он ее называл рулевым, ибо была непоколебимо убеждена, что все решения в их доме принимаются путем согласия. Это было неправдой.

— Кстати, — спросил он у продавца, — не скажете ли мне, где меховой отдел?

Продавец показал ему, и он снова двинулся к лифту, небрежно неся коробки с покупками. Роджер Деймон, провозвестник мира между народами, носитель золотых слитков, доброй воли и гармонии, пришел в мир «Сакса».

Продавщица, которая встретила его в меховом отделе, была симпатичная седоволосая женщина с изящной прической; извинившись, что в связи с весной отдел предстанет не во всем блеске, она сказала, что с удовольствием покажет джентльмену все, что его интересует.

Время года не имело для Деймона никакого значения.

Шейлу ждет еще много зим. В воскресном приложении к «Таймсу» он видел объявление о спортивных мехах. У Шейлы спортивная подтянутость, подумал он.

— У нас есть норка, — предложила элегантная леди.

Это была светлая шубка на три четверти, с поясом и шалевым воротником. Деймон не представлял себе, каким спортом может заниматься женщина в таком одеянии, но спрашивать не стал. Не поинтересовался он и тем, каким спортом занимались норки на ферме. Им исчезновение не угрожает.

— Не можете ли вы надеть шубу на себя, чтобы я посмотрел, как она выглядит? — попросил Деймон. — У моей жены примерно такой же рост и, насколько я припоминаю, — он попытался улыбнуться без всякой двусмысленности, — м-м-м… те же самые формы. — Затем, вполне в стиле общего духа благожелательности, который всегда царил у «Сакса», он сказал: — Она прелестна.

Деймон не добавил, что у его жены волосы отливают вороненым блеском, который будет еще больше контрастировать с цветом шубки, чем седые волосы продавщицы.

Женщина прошлась перед ним взад и вперед, демонстрируя изделие; шубка смотрелась великолепно: продавщица накинула на голову шалевый воротник, глубоко засунула руки в карманы и взмахнула полами, как крыльями бабочки, чтобы покупатель смог увидеть шелк подкладки.

— Я беру ее, — сказал Деймон.

Женщина внимательно посмотрела на него.

— Вы не хотите взглянуть на другие меха? Или поинтересоваться ценой?

— Нет, — сказал Деймон и почему-то добавил: — Я спешу.

— Очень хорошо, сэр.

Это был не тот день, чтобы торговаться. Наконец-то он присоединился к той части племени американцев, у которых было высокоразвитое чувство долга, к ненасытным покупателям. Он был на крыльях воодушевления. Покупай, покупай, покупай, и все твои тревоги мигом улетучатся.

Небрежно бросив кредитную карточку, этот тотем его племени, и даже не взглянув на цену, попросил женщину доставить покупку на следующее утро, от девяти до двенадцати.

Спустившись вниз, к выходу из магазина, он сразу же подумал, что надо было бы отправиться в контору и вручить подарки мисс Уолтон и Оливеру. Но восторг лихих трат, прежде неведомый ему, властно овладел им. День был молод, и сокровища Имперского города лежали вокруг, дожидаясь появления его кредитной карточки.

Он замурлыкал мелодию из «Камелота», бормоча крутившиеся у него в голове слова: «Ручки свои мне дай, милым меня зови».

Громко хмыкнул, и проходившие мимо люди удивленно взглянули на него. Стоял всего лишь апрель. Но ему казалось, что весна в разгаре, и он был не в силах справиться с собой. Куда же пойти теперь, в какой магазин? Вспомнившаяся песенка сделала за него выбор. Свернув с Пятой авеню, он пошел вниз по направлению к Медисон-авеню, на углу которой стоял большой музыкальный магазин. Пусть будет музыка, волшебные звуки которой успокоят его исстрадавшееся сердце. Деймон забыл о времени, листая каталоги, и продавец, наблюдавший за ним, становился все любезнее по мере того, как пополнялся список пластинок, интересовавших выгодного покупателя. Бетховен, отец мой, брат мой; Шопен, пылкий поляк, с его ненавистью к русским; Моцарт, этот искрящийся фонтан; Лист, мрачный проповедник; Брамс, глубокие тревожные вздохи из сердца Европы; Малер, Рихард Штраус, последние звуки Вены; Пуленк, легкомысленный колокольчик — не всему можно верить, что он написал — tant pis[12]; Элгар, Ив, ну, пошло двадцатое столетие, ребята; Гершвин, сливающиеся голубые звуки улиц Нью-Йорка; Копленд, танцор из Аппалачей, западные ритмы; Шостакович, Стравинский, что там по поводу русской души? Ищите ответ у Ленина и Троцкого. Список все разбухал и разбухал. Нам нужно приобрести и великих исполнителей, Артура Рубинштейна для начала, Казальса, Штерна, Шнабеля, даже если это старые записи, Горовица, Сеговию с фламенко, Ростроповича для сравнения с Казальсом. Подождите, не спешите, молодой человек, у нас есть еще оперы. Начнем с «Фальстафа» Верди, «Кози фан тутти» и, конечно, «Волшебной флейты». Я посоветуюсь с женой и завтра подберу еще кое-что. Вагнера пока отложим, если вы ничего не имеете против. Хотя, может быть, «Мейстерзингеров». Мы не должны забыть и о дирижерах… Бернстайн, Караян, Тосканини. Вы похожи на одного из тех молодых людей, которые отлично представляют новое поколение, и я вам доверяю выбрать остальных.

Думаю, молодой человек, что для одного дня достаточно. Но было бы просто богохульством слушать эту симфонию величественных звуков на дребезжащем старом проигрывателе. Дайте-ка мне послушать, как звучит новая модель. Деймон прослушал несколько из них. Эти умные японцы, — каждый раз звук такой, словно оркестр играет у тебя в комнате, чисто и выразительно. Он представил, как сидит на крылечке домика дядюшки Бьючелли в Коннектикуте, этакий сельский джентльмен в аккуратном кожаном пиджачке, которому сноса нет, смотрит на золотящиеся на закате поля и уносится в глубь веков на крыльях ангельских голосов, поющих только для него. Проигрыватель, который он выбрал, был не из дешевых, но и не особенно дорогой. Он выписал чек и, получив заверения, что покупка будет доставлена утром, вышел из магазина, очень довольный собой.

Очутившись на улице, Деймон удивился. Было уже около половины шестого, солнце угасало. Нью-Йорк представлял собой сотни Великих Каньонов, запруженных людскими толпами, и свет умирающей звезды сиял над равнинами Нью-Джерси. Все большие магазины уже закрывались. Теперь все в порядке с музыкой, и можно наслаждаться ею до конца жизни, а вот с книгами — хуже. Он вспомнил, сколько их исчезло из его библиотеки. А сколько не прочитано — все не хватало времени; придется наверстывать упущенное в Коннектикуте. Конечно, когда он вернется к своей обычной бережливости, станет самим собой, он придет в ужас от того, как провел этот день, но сейчас он не мог отделаться от воспоминаний об исчезнувших книгах и о тех, которые он одалживал у друзей или в библиотеках и потом был вынужден возвращать. К счастью, он вспомнил, что большой книжный магазин на Пятой авеню открыт весь вечер. Когда он приехал в Нью-Йорк, это был город книжников, каждая улица предлагала км магазины и лавчонки, обильно запорошенные пылью, где старый продавец в очках, когда ты спрашивал у него какой-то том, отвечал: «Думаю, что знаю, где искать эту книгу».

Затем лез куда-то на скрипящую полку и минут через десять возвращался, скажем, с учебником Бурке «Покорений колоний» или с первым изданием киплинговских «Казарменных баллад». Все лучшее смыто волной времени, подумал Деймон, охваченный ностальгией. «Никогда, — каркнул ворон, — никогда». Никогда.

Не оглядывайся назад. Думай только о том, что впереди. У каждого поколения свои проблемы и желания. Пространство стало одним из самых дорогих предметов потребления на этом крохотном перенаселенном клочке суши, омываемом водой. «Распродано» — вот что легко могло бы стать девизом каждого издательства, с которым ему приходилось теперь иметь дело. Не поддавайся чувству печали, скажи мне, сколько книг Скотта Фицджеральда можно было найти, когда он умер, не считая тех редких и дорогих изданий у торговцев, чьи имена печатаются мелким шрифтом на последних страницах «Нейшн» и «Нью Рипаблик». И не забывай, что самые крупные бестселлеры последних лет уже валяются в мусорных корзинах.

И все же сокровища можно раскопать. Идя по Пятой авеню, Деймон мысленно составил их список. Он был огромен. Остановившись у светофора, вдруг ясно представил себе, чем занимался весь день и продолжает заниматься. Он выстроил завершенную или полузавершенную стену из вещей вокруг себя и тех, кто был рядом с ним — Шейлы, плечи которой в течение долгих зим будет кутать купленный им мех, мисс Уолтон с вечными цветами на ее столе, — ей теперь будет тепло, Оливера, щеголяющего в своем новом блейзере на будущих праздниках на Лонг-Айленде, да и себя в своем кожаном пиджаке, которому не будет сноса. Книги, мысленно включенные им сейчас в список, составят его собственную обширную библиотеку, и потребуются десятилетия спокойных дней и вечеров, чтобы одолеть ее. Почти вплотную Деймон столкнулся со смертью, с Заловски, но в этот прекрасный апрельский вечер он поверил в свое будущее и радостно направился в магазин, улыбаясь при мысли, что, если даже Заловски как-то и доберется до его денег, покупки этого дня значительно уменьшат его улов.

Как бы там ни было, новый телевизор ему не нужен, хотя тот, что стоял у них дома, был маленьким, по экрану вечно шли волны, и он ломался чаще, чем работал. Телевизор в будущее брать не стоит. Он принадлежит сегодняшнему дню, сиюминутности, и нельзя допустить, чтобы похитил завтрашний день. Когда он отправится в Коннектикут, то пожертвует его Красному Кресту.

В книжном магазине первым делом Деймон заказал полное собрание стихов Йетса в честь Мориса Фитцджеральда и для Оливера, чтобы тот читал их в свободное от вечеринок время. Помедлил перед полками, выбирая то, что может быть интересно мисс Уолтоп. Она же не будет носить свитер двадцать четыре часа в сутки. Остановился на поэме Эмили Дикинсон — сухое слово утешения, которое в Новой Англии передается от одной старой девы к другой и смягчает их одинокие ночи в Нью-Йорке.

Первое, что он взял для себя, — большое двухтомное оксфордское издание «Словаря английского языка», набранное таким мелким шрифтом, что к изданию прилагалось увеличительное стекло. Пытаясь оправдать свою экстравагантность, Деймон подумал, что слова — его профессия, и если хоть что-то в этом столетии осталось неизменным, то, конечно, только английский язык.

Затем он заказал прекрасную копию «Библии короля Джеймса», набранную крупным элегантным шрифтом. Его собственная была истрепана и помята, страницы ее пожелтели, и ему казалось, что с каждым годом шрифт становится все мельче и мельче.

Потом внезапно он взял себе «Дон Кихота» Сервантеса, избранные эссе Эмерсона, «Записки» Гонкуров, «Потерянный рай» Мильтона, «Приключения Николаса Никльби» Диккенса, «Братьев Карамазовых» Достоевского и «Восстание масс» Ортеги, «Смерть конфедерата», полную биографию Роберта Э. Ли и, чтобы уравновесить выбор, воспоминания генерала Гранта и «Доктора Фаустуса» Манна («та обнаженная башня Илиума — на ней Елена прекрасная одарила меня бессмертным поцелуем»), и грустно подумал о том, в каком смысле слово «обнаженная» употребляется в наши дни. Кроме того — поэзия Гюго и Рембо на французском. Его ждут долгие часы погружения в чужой язык, на котором он не говорил, в сущности, после окончания колледжа. Кто знает — вдруг им с Шейлой захочется попутешествовать зимой, когда станет трудно выносить ветер с моря. Боссуэлловские «Лондонские дневники» станут еще одним видом путешествия.

Большинство этих книг он в свое время покупал, щедро давал почитать друзьям, у которых они и застревали. Надо вновь собрать все самое ценное, что было утеряно.

Список, который Деймон наконец вручил продавцу, вырос до ста наименований. Крохотная капля в безбрежном море литературы, мостик через века от греческих драматургов до Сола Беллоу. Захвачу завтра, сказал он продавцу и заказал еще. Пусть продолжается экстаз. Возблагодарим дорогую миссис Женевьеву Должер с ее «Погребальной песнью», сделавшую возможным этот день, Да будет благословенно ее сентиментальное сердце домашней хозяйки, пусть все ее пироги будут круглыми и вкусными! И пусть Заловски проклинает эти никому не нужные приобретения, на которые идут уже его, как он, наверно, считает, средства. И пусть в его голосе звучат нищенские нотки вместо угрожающих. Стоя у прилавка и проглядывая длинный список книг, Деймон почти с радостью решил, что отключит автоответчик, сам будет поднимать трубку и спокойно согласится на встречу с Заловски, куда отправится спокойно и презрительно — в любое время и место. Сегодня он приобрел амулет, талисман, который защитит его. Пусть это было глупо, но так он чувствовал и так был готов действовать.

Попросил продавца завернуть книги, которые купил для мисс Уолтон и Оливера. Остальные в картонных ящиках сложит в подвале, где хранятся разные вещи. Не откроет ящики, пока они не двинутся в Коннектикут. Иначе Шейла придет в отчаяние при виде того хаоса, который воцарится в квартире.

Деймон вышел на проспект, предвкушая то наслаждение, которое ждет его от чтения всех этих книг, и уже было направился к дому, когда ему пришло в голову, что, теша свой дух, он совсем забыл о плоти. В магазинчике на Медисон-авеню было отличное вино и особенно вкусный ликер, и он поспешил туда, чтобы успеть до закрытия магазина. Побродил там меж полок, читая знаменитые названия на этикетках — Монтраше, Шато-Лафит, Шато Мутон-Ротшильд, Картон Шарлемань, Муэ-Шандон, Дом Периньон, Шато-Марго. Названия эти звучали для него как перезвон свадебных колоколов.

Да, молодой человек, теперь примите у меня заказ. Бутылку того, бутылку этого, три бутылки Лафита. Я знаю, что пить это вино можно не раньше, чем через восемь лет. В городе у меня нет подходящего погреба для хранения, пусть оно пока полежит у вас на складе. Скоро я собираюсь перебраться в свой дом в Коннектикуте, там есть великолепный погреб. Когда придет время, я найму большой фургон, чтобы забрать бутылки, — ведь у меня будет с собой много книг и картин, я не вижу тут никаких проблем. И если у вас есть в холодильнике шампанское, я бы купил бутылки две Мумма, заверните, пожалуйста, поаккуратнее, я возьму их с собой.

Он с удовольствием подписал чек на две тысячи шестьсот семьдесят три доллара и сорок центов и вышел из магазина; прохладные бутылки с шампанским прибавились к пакетам с подарками для мисс Уолтон и Оливера, которые он должен будет вручить только завтра, потому что сегодня его офис уже закрыт. С таким грузом идти пешком было трудно, он остановил машину, предвкушая тот момент, когда откроет бутылку для них с Шейлой.

Распахнув дверь в квартиру, крикнул:

— Шейла!

Но не получил ответа. В холле горел свет, и когда он положил пакеты, то увидел записку от Шейлы на маленьком столике.

«Дорогой Роджер! У матери был инсульт, и она в плохом состоянии. Я уезжаю в Берлингтон, где она лежит в больнице. Пыталась дозвониться тебе, но сейчас уже четыре часа, тебя все нет, а я должна спешить, чтобы успеть на самолет. Оливер хочет, чтобы ты пожил у них, пока я не вернусь, или, если ты не против, он может перебраться к тебе. Пожалуйста, не упрямься. И прошу тебя, не приезжай ко мне. Больница, где лежит умирающая пожилая женщина, что и в лучшие времена не хотела тебя видеть, — не самое подходящее место для тебя сейчас. Кроме того, я позвонила сестре, и она тоже приедет со своим мужем, а я знаю, как ты к ним относишься. Она сказала, что тетка, мать Джан-Луки, тоже будет здесь, — мы вполне справимся, твоя помощь не потребуется. Просто позвони мне в гостиницу в Берлингтоне, чтобы я знала, что у тебя все в порядке. И молись Богородице.

С любовью, Шейла».

Подъем, владевший Деймоном весь день, стал медленно гаснуть, уступая место чувству вины. Пока он швырял деньги, как пьяный техасский нефтяник, у которого зафонтанировала скважина, Шейла нуждалась в нем, а его не было рядом. Деймон не любил свою тещу, да и она терпеть его не могла, но, конечно, не желал ей смерти. Он никому не желал смерти. А уж Шейле сталкиваться со смертью на этой неделе было совсем ни к чему!

Он вошел в гостиную. Увидев, что автоответчик отключен, вспомнил, что сам хотел сделать это, как только придет домой. Телепатия. Обмякнув, сидел в кресле и смотрел на телефон, моля, чтобы тот зазвонил. Но звонка не было.

Деймон снял трубку и попросил справочную Вермонта дать ему номер телефона гостиницы «Холлидей-Инн» в Берлингтоне. Не очень-то удачное название для гостиницы, в которой надо ждать, чем завершится болезнь матери. В прежние времена американцы более продуманно выбирали названия гостиниц — «Надгробный камень», «Аризона», «Долина смерти». Язык, как и все прочее, приходит в упадок.

Шейла говорила спокойно. Только что она была в больнице и пришла в гостиницу, чтобы немного отдохнуть и перекусить. Состояние матери без изменений.

— Левая сторона у нее парализована, речь нарушена, и я не понимаю, узнает она меня или нет. Мне казалось, что у вегетарианцев не бывает инсульта. — Она хрипло засмеялась. — Впустую ела эту травку матушка.

— Шейла, дорогая, — сказал Деймон, — ты уверена, что я тебе там не нужен?

— Абсолютно, — твердо сказала Шейла. — Ты еще не звонил Оливеру?

— Нет. Я только что вошел в квартиру.

— Ты ему позвонишь?

— Да.

— Ты не останешься сегодня в квартире один?

— Нет. Я обещаю.

— Роджер… — Она помедлила.

— В чем дело?

— Я сегодня провела ленч с Оливером… — Шейла словно не была уверена, стоит ли продолжать.

— Да? — Роджер не сомневался, что о чем бы они ни говорили с Оливером за ленчем, разговор шел о нем.

— Он случайно увидел твой блокнот, Роджер. Ты оставил его на столе.

— Вот как? — Он даже не ощутил раздражения. Они с Оливером постоянно ходили от одного стола к другому.

— Он увидел начало твоих двух списков — личные враги и профессиональные, прочитал только одно имя — Макендорфа. Я догадываюсь, почему ты начал этот список, но…

— Я все объясню тебе, когда мы увидимся, дорогая, — мягко прервал ее Роджер.

— Я хотела сказать тебе, что мы с Оливером начали составлять свой список. Мне ужасно не хочется делать этого по телефону, но кто знает, может быть, будет иметь значение один день…

— Мне кажется, что я и сам справлюсь, — Деймон пожалел, что не прервал разговор раньше. — Не думаю, что вы с Оливером могли бы…

— Ты подумал о Джан-Луке? — спросила Шейла. — Здесь его мать, и я спрашивала о нем. Он совершенно пропал из виду. Как будто умер. Но в то же время…

— Я позабочусь о Джан-Луке, если он появится, — сказал Деймон, давая понять, что хотел бы кончить разговор.

— И еще одно, — настаивала Шейла. — Оливер рассказал мне о мистере Гиллеспи, который сошел с ума…

— С тех пор он не показывался, — нетерпеливо сказал Роджер. — Можно подумать, что кроме тебя и Оливера некому вспомнить о тех, кого я как-то задел. Может быть, все это неважно, может, я столкнулся с «голубым», с кем-то, кто… — Он слегка запнулся. — Ну, это трудно выразить в словах — с кем-то неизвестным, со злым духом, которого мы должны обнаружить не позже, чем завтра, или вообще никогда. Дорогая, тебе есть о чем беспокоиться. Забудь обо всем этом хотя бы на время. Прошу тебя.

— Хорошо, — сказала она. — Но обещай мне еще раз, что ты не будешь один сегодня вечером.

— Обещаю. И еще…

— Что еще? — испугалась Шейла, словно ожидая нового потрясения.

— Я люблю тебя.

— Ох, Роджер, — потрясенно сказала Шейла. — Я поклялась, что не буду плакать. Спокойной ночи, мой дорогой. И будь осторожен.

Деймон положил трубку, закрыл глаза и стал думать о худой старой леди, которая сейчас недвижимо и безгласно лежит на больничной койке. Им выдался тяжелый месяц — беда за бедой. Вспоминалось французское выражение, что неприятности всегда ходят втроем. И он, и Шейла уже обрели по одной. Надо готовиться к третьей. Хотя почему две без третьей? А может, три без четвертой? Или еще хуже — десять из двадцати?

Открыв глаза, он постарался отогнать от себя навязчивые мысли и подумал с благодарностью о Шейле, которая не позволила ему приезжать, чтобы делить вязкую скуку соболезнований, сталкиваясь с ее скандальной сестрой и ее нудным мужем и видя рыдающую тетю, сына которой когда-то спустил с лестницы.

Он вспомнил, как сразу же после войны в больнице Нью-Хевена умер его отец. Его высохшая рука стремилась прикоснуться к Роджеру, последней косточке рассыпавшейся семьи. Ну что ж, раз Шейле пришлось наносить семейный визит, подумал он, самое время и ему нанести такой же.

Деймон набрал номер Оливера Габриелсена.

— Господи, — встревоженно сказал Оливер, — какого черта вы исчезли?

— Просто побродил. Мне надо было выполнить несколько поручений.

— Вы знаете о матери Шейлы…

— Да. Я только что говорил с Шейлой. Состояние ее матери неизменно.

— Не хотите ли приехать к нам? — спросил Оливер. — Или разрешите мне приехать к вам?

— Ни то, ни другое.

— Роджер, — умоляюще сказал Оливер, — вы не должны сегодня оставаться один!

— И не собираюсь оставаться. Я на несколько дней уезжаю из города.

— Куда же вы отправляетесь?

— Это не столь важно. Не оставляйте дел в офисе. Я свяжусь с вами.

Он повесил трубку. Оливеру придется подождать свой синий фланелевый блейзер.

Глава пятнадцатая

Поднялся он рано и прямо из мотеля пошел на кладбище. Оно было ухоженным, но из-за своего расположения между железной дорогой и одной из двух главных улиц не служило украшением города, хотя его обитатели не жаловались. С тех пор, как Деймон в последний раз был здесь на похоронах отца, их стало заметно больше.

На участке семьи Деймонов стояло три надгробья, четвертое место принадлежало ему. Отец его был задумчивым и добрым человеком. Деймон стоял, глядя на три могилы, поросшие первой апрельской травой, в них лежали мать, отец и брат Дэви. На похороны матери Деймон не успел: был в море. А когда умер брат, родители решили, что он слишком мал еще, чтобы присутствовать на похоронах.

На кладбище не было других Деймонов, потому что его отец переехал в Форд-Джанкшн из Огайо совсем молодым человеком.

Если бы Деймона спросили, почему после стольких лет он пришел на семейные могилы, вряд ли он нашел бы слова для ответа. Сны последнего времени и появлявшийся в них отец беспокоили его. Когда тебе за шестьдесят, естественно думать о смерти и о месте последнего успокоения, но решение, пришедшее к нему после разговора с Шейлой, взять напрокат машину и отправиться на кладбище, было скорее инстинктивным, автоматическим. Теперь он был здесь, отдавая долг людям, которых когда-то любил, и чувствовал, как уходит напряжение и опускается на него тихое, без примеси печали чувство покоя, которому не может помешать ни громыхание поездов, идущих на юг к Нью-Хевену, ни разговоры двух мужчин, которые рыли неподалеку свежую могилу, откуда доносился свежий весенний запах сырой земли, отвергающий смерть, или, по крайней мере, делающий приемлемее мысль о смерти.

Три прекрасных человека одной с ним крови — его мягкий, благородный, всю жизнь трудившийся отец, его мать, которая неустанно вела дом, его брат, который был слишком юн, чтобы согрешить в чем-то. Семья, семья…

Да, это была хорошая идея — отправиться из Нью-Йорка в места, где прошло его детство, чтобы объединиться со своей единственной семьей и самому убедиться, что скромные могилы — последнее пристанище их чистых душ — содержатся в порядке.

На другой день после «Реквиема» Моцарта он заглянул в текст Мессы. Память у него была хорошая, и школьной латыни оказалось достаточно, чтобы он мог вспомнить первую строфу. Ее он и шептал про себя, стоя у надгробий: «Покойся в мире…»

Пропустил повтор первых трех строк Мессы и прошептал грустные последние слова: «Кирие элейсон, Христе элейсон».

«Почитай отца своего и мать свою, как Господь Бог повелел тебе, и да пусть продлятся твои дни и да почиет мир на тебе…»

С чувством стыда из-за того, что за могилами столько лет ухаживали чужие люди, он вышел с кладбища, нашел неподалеку цветочный магазин, купил несколько охапок белых лилий и, вернувшись обратно, украсил могилы хрупкими белыми цветами. Покойтесь в мире, мои дорогие, и молитесь за меня…

«И да почиет мир на тебе…»

Невозможно удержаться, чтобы не подумать о себе, даже в самые благоговейные минуты.

С последней мыслью, засевшей у него в голове, он покинул кладбище и в машине проехал через весь город. Очутившись в прошлом, решил посетить все места, где проходили его веселые детство и юность: старик, тоскующий по весне своей памяти, вспоминающий те времена, когда был свободен от забот и уверен в себе, времена синяков и царапин детства. Решил зайти в дом, где родился и жил до восемнадцати лет, после чего отправился в колледж и уже не вернулся. Он пройдет мимо своей школы, вспоминая и уроки латыни, и весенний бал, на котором он впервые потанцевал с девушкой, и футбольное поле, где прохладным октябрьским днем они праздновали победу… Может быть, подумал он, я загляну в телефонный справочник и поищу, остался ли тут кто-нибудь из старых приятелей. Тогда казалось, что они — друзья на всю жизнь… Увы!

Ну, а теперь о живых или, точнее, о еще живых. Он повернул к мотелю и, отложив завтрак, позвонил в Берлингтон.

На сей раз голос у Шейлы был мрачен.

— С ней все так же. Врач говорит, что это хороший признак. Доктора… — Она вздохнула. — Мы хватаемся за каждое их слово, стараемся убедить себя, что дела идут все лучше, верим в них. Они делают все, что могут, но от судьбы не уйдешь. Как ты?

— Прекрасно.

— Оливер у тебя?

— Нет. Прошлой ночью я уехал в Форд-Джанкшн. Я здесь в мотеле. Я подумал, что было бы неплохо уехать из Нью-Йорка на пару дней.

— Форд-Джанкшн, — задумчиво повторила она. — У тебя нет других забот?

— Это утро стоило всего, — сказал он. — Верь мне. Выяснилось, что меня осенила прекрасная идея.

— Надеюсь, — с сомнением произнесла она. — Слушай. Я не могу отсутствовать в школе больше, чем два дня. Оставайся там, где ты находишься, или гуляй в окрестностях, сколько тебе вздумается. Только не возвращайся в Нью-Йорк, пока я не приеду. Мне пришло в голову, что скоро начинаются весенние каникулы, и мы можем уехать на Олд Лайм, раскинуть там лагерь и отдохнуть вдали от всех дней десять или около того. Используем наш отпуск, а если с матерью что-то случится, Берлингтон не так далеко. Как тебе эта идея?

— Ну… — Он начал что-то говорить о работе, но Шейла прервала его.

— Ты не должен сразу принимать решение. Позвони мне завтра утром, и мы все обсудим. Я обещала врачу, что буду в больнице до десяти. Пожалуйста, прошу тебя, подумай о себе, мой дорогой. И оставь своих мертвых в покое.

Первым делом он поехал к дому, в котором родился. Свернув на знакомую улицу, сбросил скорость, проезжая мимо старого дома Уайнстайнов. Как и все остальные строения, он был окружен аккуратно подстриженной лужайкой; все дома, обшитые деревянными планками или крытые гонтом, отличались скромностью и старомодностью, с удобным крыльцом, над которым красовались декоративные викторианские завитки. Но этот дом навевал на Деймона особые воспоминания. Манфред Уайнстайн, его ровесник и ближайший друг с десяти лет до момента расставания, когда они разъехались по разным колледжам. Манфред был одним из лучших спортсменов в городе, звездой защитной линии в бейсбольной команде школы. Он был толстощек и обладал обманчиво спокойной внешностью, волосами цвета пакли, вздернутым носом и детской розовой кожей, которая не загорала даже под полуденным солнцем. У него был неожиданно низкий и очень громкий голос, и во время матчей он, обращаясь к товарищам по команде, мог перекричать всех на стадионе. Учился достаточно хорошо, любил читать, предпочитая Дюма и Джека Лондона, но был фанатично убежден, что будущее его — бейсбол. Как хороший друг, Роджер, хотя сам не очень увлекался бейсболом, проводил долгие часы на стадионе, подавая ему мячи, которые Манфред ловил легко и изящно, и они уходили с поля, только когда становилось темно. Среди общих друзей бытовало неколебимое убеждение, что Уайнстайн завершит свою спортивную карьеру в высшей лиге. И тут Деймон вспомнил, что ни разу не встречал фамилию Манфреда ни в одном из газетных отчетов об играх Национальной или Американской лиг, и задумался, что же, собственно, произошло.

Уайнстайн поступил в колледж Арнольда в Нью-Хевене, готовивший учителей физического воспитания. Деймон, все еще лелеявший мечту покорить Бродвей как актер, поступил в Карнеги-тех, драматическая студня которого пользовалась самой высокой репутацией. Летом Манфред играл за какую-то не очень заметную команду из Кейп-Кода, в которой собирались игроки из колледжей Новой Англии, пока Деймон искал себе занятие в разных театриках «под соломенной крышей» по стране.

С началом войны Манфред пошел в морскую пехоту, а Деймон выбрал себе отдел снабжения того же рода войск, потому что его семья постоянно испытывала финансовые затруднения, и деньги, которые он мог тут получать, помогли бы его отцу и матери продержаться на плаву. Вернувшись в свой городок на похороны отца, Деймон услышал, что Уайнстайна тяжело ранило на Окинаве и он до сих пор лежит в военно-морском госпитале.

Медленно проезжая мимо его дома и не сводя с него глаз, Деймон почувствовал угрызения совести из-за того, что такую тесную мальчишескую дружбу свели на нет капризы времени и географии. Он не знал, как сложилась у Манфреда жизнь, жив ли он или умер, и подумал, узнают ли они друг друга, если случайно столкнутся на улице.

Обаятельный юный защитник — не единственный обитатель этого дома, интересовавший его. Элси, сестра Манфреда, была первой женщиной, с которой Роджер оказался в постели, когда ей было восемнадцать, а ему — семнадцать лет. Светловолосая, голубоглазая девушка с мягкими, нежными чертами лица, чуть полноватая, как ее брат, но в то же время очень привлекательная, она была застенчива и романтична. Ее чуть вздернутый, слегка удлиненный носик придавал ей экзотическое обаяние, из-за чего она казалась старше своих лет. Элси была одной из лучших учениц школы, обожала чтение и помогала брату с Роджером готовиться к экзамену по истории, в которой прекрасно разбиралась. Она призналась Деймону, что хочет учиться в Сорбонне и попутешествовать по Европе, чтобы посмотреть на те места, о которых читала: Аустерлиц, поле славы Наполеона, церковь Сан Хуан де Луц, в которой было бракосочетание Генриха IV и испанской принцессы и где умер Веласкес. Роджер был без ума от нее с десяти лет и не верил своему счастью, когда она в первый раз поцеловала его и потом, когда отдалась ему.

Как и Деймон, она была совершенно невинна, и у них все произошло впопыхах и быстро. Они торопились и во второй раз, занимаясь любовью, потому что были в его комнате, и он не знал, когда вернутся родители. Смущенный неловкими предосторожностями, которые предпринимала Элси, он спросил ее, что она будет делать, если обнаружит, что забеременела.

— Я покончу с собой, — спокойно сказала она.

Вспоминая это время, Деймон подумал о том, как непохоже нынешнее молодое поколение на молодежь дней его юности. Сам он не имел детей, если не считать сына Джулии Ларш, но от своих друзей, у которых были дети-подростки, слышал, как юноша, не имеющий права голоса, приглашает на уик-энд в дом девочку, и та без всякого стеснения знакомится с его родителями, и о матерях, дарящих дочери в день пятнадцатилетия противозачаточные таблетки. Он не знал, к чему ведут подобные изменения, укрепилась ли любовь на столь долгом пути, но сомневался, что сегодня восемнадцатилетняя девушка скажет, что покончит с собой, обнаружив, что беременна.

Во всяком случае, испуганный словами Элси, он никогда больше не притрагивался к ней, и с тех пор, как она закончила школу и уехала в Бостон, чтобы поступить там в колледж, они больше не виделись. Манфред никогда не показывал вида, что знает о романе между сестрой и своим лучшим другом, и, проезжая мимо дома, который он знал не хуже своего собственного, Деймон пытался понять, молчал ли Манфред из-за того, что действительно ничего не знал, или проявлял такт.

Привыкший к постоянной смене пейзажей в Нью-Йорке и обилию соседей в городе, где он обосновался после войны, Деймон восхищался первозданным обликом улицы, ее мирным покоем; даже воздух, казалось, был таким же, как и сто лет назад, и останется таким же еще через сто лет. Единственная разница заключалась в том, что деревья на углу здорово выросли с тех пор, как он в последний раз видел их, но когда он оказался рядом со своим домом, тот представился ему точно таким же, каким он его запомнил в последний раз на похоронах отца, только тогда он был выкрашен в белый цвет, а сейчас стал темно-коричневым с красными ставнями. Отец по завещанию оставил ему дом, но суммы, которые предстояло выплачивать за него, были столь высоки, что Деймон, в то время еще пытавшийся завоевать себе положение в театрах Нью-Йорка, знал, что даже с тем доходом, на который он рассчитывал, если решит сдать дом в аренду, не сможет себе позволить ежегодные платежи. Поэтому продал дом и, получив за него деньги, был счастлив, что смог расплатиться с долгами отца.

Последние годы жизни были не очень благоприятны для больного старого человека, и все его усилия поддерживать свое производство игрушек по соседству с Нью-Хевеном, куда он регулярно ездил вот уже столько лет, уходили впустую, сколько бы он ни вкладывал средств. Отец умер, не оставив ни гроша.

Остановив машину, Деймон посмотрел на дом. Лужайка была ухожена, перед домом стояли детская коляска и велосипед.

Каждые два года он помогал отцу белить дом и сарай, где отец мастерил игрушки, которые сам придумывал, — маленькие копии конных фургонов с ювелирно сделанной кожаной упряжью и медными заклепками, модельки старых локомотивов на паровой тяге с угольными тендерами и вагонами, лошадок, оловянных солдатиков в мундирах времен Революции и Гражданской войны в полном вооружении и с артиллерией.

Руки у отца были искусные, но сам он не обольщался на свой счет и признался сыну на смертном одре, что потратил жизнь на возню с безделушками. Деймон помнил те бесконечные часы в сарае, когда отец, насвистывая, скоблил дерево и аккуратно раскрашивал миниатюрные фигурки.

Внутри дома царил абсолютный порядок, как и на лужайках перед ним. Мать хозяйничала со скрупулезной тщательностью, и хотя проводила три вечера в неделю в небольшом офисе в Нью-Хевене, где вела бухгалтерские книги, записывая приход и расход и рассылая письма, дом всегда был безупречно ухожен. Припоминая безукоризненный порядок, свойственный Новой Англии, Деймон усмехнулся, представив себе возмущение матери, если бы она увидела пыльные завалы книг и пластинок, среди которых жил ее сын.

Он подавил желание выйти из машины и, постучавшись в дверь, представиться и посмотреть, кто тут живет, а может, если удастся, осмотреть дом внутри. Ностальгия слишком легко переходит в мазохизм, а он не был мазохистом. Когда уже собирался тронуться с места, открылась дверь и выскочил темноволосый мальчуган. На нем были вельветовые брюки, распахнутая у ворота рубашка, он держал в руках бейсбольные перчатки. Деймон не мог отвести от него взгляд. Это был тот самый мальчишка, который шнырял между машинами на Шестой авеню, или близнец того, чей снимок был у него в альбоме. Мальчик вскочил в седло велосипеда, с любопытством взглянул на Деймона и нажал на педали.

Деймон покачал головой, удивляясь тем фокусам, которые играют с ним время и память. Включив зажигание, он развернул машину и двинулся в том направлении, откуда приехал.

Томас Вулф был неправ, когда писал, что невозможно вернуться в тот дом, откуда вы родом. Вулф таки вернулся домой, правда, после смерти. Можешь вернуться и ты, но лучше этого не делать.

Когда он медленно ехал по улице, то увидел мужчину примерно его лет, окапывающего цветочные грядки перед домом Уайнстайнов. У него были редкие седые волосы, заметный животик, но Деймон узнал его, хотя их разделяло расстояние в двадцать ярдов и почти полвека жизни. Это был Манфред Уайнстайн.

Деймон помедлил, прежде чем нажать на тормоз. О чем можно говорить после стольких лет? Не предал ли этот взрослый человек те невысказанные обеты, которые связывали двух мальчишек? Не охватит ли каждого тайное разочарование при общении? Расставаясь на следующий день после выпускного вечера, они пообещали не терять друг друга из вида, сохранить дружбу.

То, что казалось привычным прощанием на лето, ширилось, углублялось, становилось провалом, пропастью, геологическим разломом. И может быть, лучше все и оставить в таком виде.

Деймон задумчиво держал ногу на педали тормоза. Наконец он снял ее, решив поддать газу. Но было уже поздно.

— Святые угодники! — Манфред Уайнстайн спешил к нему с лопатой в руке. — Роджер Деймон!

Деймон вылез из машины, и какое-то мгновение они стояли молча, глядя друг на друга и глупо улыбаясь. Затем пожали друг другу руки. Уайнстайн бросил лопату, и они сделали то, чего никогда не делали в мальчишеском возрасте, — обнялись.

— Какого черта ты здесь оказался? — спросил Уайнстайн.

— Приехал навестить тебя.

— Все тот же старый врун! — Голос у Манфреда по-прежнему был низкий и громкий, и Деймон понадеялся, что соседей, которые слышат, как Уайнстайн встречает друга детства, шокировать нелегко. — У меня кофе на плите. Заходи. У нас с тобой вдоволь времени.

На кухне стоял все тот же выскобленный деревянный стол, за которым мать Манфреда, высокая полная женщина в синем переднике, отороченном белыми кружевами, угощала их молоком и пряниками, когда они возвращались вечером после игры. Теперь они пили кофе — может быть, из тех же чашек. Жил Уайнстайн один. Пока он лежал в госпитале после войны, его отец продал магазин готовой одежды, в котором Манфред подрабатывал после окончания колледжа.

Деймон освободился от потока воспоминаний.

— Каким образом ты стал продавать галстуки и смокинги? — спросил он. — Я-то думал, что ты подался в бейсболисты.

— Так я и сделал, — грустно сказал Уайнстайн. — Меня приглашали и старые «Бруклин Доджерс», и «Ред сокс». А потом я отколол глупость.

— Не похоже на тебя.

— Это ты так думаешь. Я бы мог возвести небоскреб из моих ошибок. Впрочем, как и многие другие, вероятно.

— Что ты сделал?

— Я доигрывал последний сезон в «Арнольде». Мы вели семь к трем, и игра была сделана, что понимали все, кроме твоего закадычного дружка Манфреда. Мяч полетел в мою сторону, но слишком далеко для третьего базового, я прыгнул за ним и попытался схватить, но потерял равновесие и основательно пропахал землю. Я все же поймал мяч, но вместо того, чтобы бросить его ребятам, сам, как последний идиот, попытался запустить его в поле и тут услышал хруст в плече. Так и кончилась моя карьера. В одну секунду. — Он вздохнул. — Кому нужен защитник с одной рукой? И я, как ты выразился, стал продавать галстуки и смокинги. Человек должен есть — любил повторять мой отец. В нем было полно таких премудростей. — Уайнстайн улыбнулся. — Во всяком случае, я рад, что он жив и обитает в Майами, скоро ему будет девяносто, этакий веселый вдовец среди пожилых леди, он по-прежнему шлет мне самородки своего разума из Солнечного Пояса. Сам я женился после войны, мне повезло, насколько это возможно. Жена была хорошей хозяйкой и не пилила меня, во всяком случае, я этого не помню, она подарила мне двух прелестных детей, мальчика и девочку; оба сейчас взрослые и работают в Калифорнии. Но давай сменим тему, — резко сказал он. — Я годами не вспоминал о Нью-Хевене. О тебе я знаю, читал в газетах эти штуки. Никак ты ныне высоко взлетел, не так ли?

— Средне, — сказал Деймон. — Хорошая жена. Вторая. В свое время сделал ошибку и рассчитался за нее. Детей нет. — И добавил, вспомнив Джулию Ларш: — Тех, кого я знаю.

— После таких новостей стоило бы съездить и навестить тебя, — сказал Уайнстайн.

— Было бы неплохо, чтобы ты собрался. Ради прошлого.

— Да, старые времена. — Уайнстайн на мгновение закрыл глаза, а затем махнул рукой, словно отгоняя невидимую паутину. — Мне рассказали, что когда ты приезжал на похороны отца, то спрашивал обо мне, и я думал даже черкнуть тебе, но так старался выжить, что было не до того.

— Как долго ты был в госпитале?

— Два года.

— Господи милостивый!

— Было не так плохо. Никто мною не командовал, не орал на меня, и я вдоволь занимался образованием. Мне нечего было делать, и я читал все, что попадало мне в руки.

Деймон видел, что сделали с ним годы, как глубоко морщины прорезали его лицо.

— Морская пехота… — грустно сказал Уайнстайн. — Я вступил в нее на первой же неделе после Пирл-Харбора. Продавал пиджаки в магазинчике отца в Нью-Хевене, но мне казалось, это не то место, где должен быть американец, когда идет схватка с нацизмом. — Он горько усмехнулся. — Я так и не видел немцев. Только желтые лица. Это еврейское счастье… Никогда не знаешь, поступаешь ты правильно или делаешь глупости. Я был сержантом в артиллерии. Где-то в доме валяется Бронзовая звезда. Думаю, я получил ее за то, что выжил. — Он легко засмеялся. — Когда вышел из госпиталя, перспектива снова стать продавцом в чужом магазине не привлекала меня. Парень из моего подразделения был полицейским в Нью-Хевене, и он пригласил меня в полицию. То было неплохое время. Оно имело для меня особое значение. Я не Джордж Вашингтон и не отставной адмирал с налитыми кровью глазами, но каждый боролся за свою страну как умел. Может, я несколько сентиментален, но когда кладешь на карту свою жизнь, то ощущаешь особую ответственность за все, что делаешь. Если эта страна пойдет к чертям, то только из-за небрежного отношения к законам. Нападения средь бела дня, расовые бунты, убийства, политики воруют направо и налево, соседи поджигают свой дом ради страховки, дети играют в ковбоев и индейцев с пистолетами марки «Воскресный специальный», фунтами приобретают наркотики и подделывают чеки, Национальная Ружейная Ассоциация добивается, чтобы каждый психопат мог держать у себя дома полный арсенал, люди гонят машины, словно они апачи на тропе войны. — Он почти рычал, голос его разносился по всему дому, — Какое-то время я дежурил на дорогах, и когда останавливал людей и говорил им, что они едут через город со скоростью девяносто миль, в то время как в Коннектикуте ограничение до пятидесяти пяти, они смотрели на меня так, словно я обозвал их мать шлюхой, и готовы были линчевать губернатора, потому что, по их мнению, ограничение скорости — это его идея, и он оскорбил честь штата, ибо внезапно стало ясно, что в нем самая низкая аварийность в Америке. — Он засмеялся. — Я увещевал их, как священник на собрании дам — любительниц вязания. Но если ты не веришь в закон, ты не веришь ни во что. Я видел немало продажных полицейских, но это не мешало мне любить свою работу. Может, я привык находиться среди оружия и грубых мужиков… — Он говорил, словно извиняясь. — Так или иначе, вышел в отставку пять лет назад, с неплохой пенсией детектива, лейтенантом, и, хорошо ли мне было, плохо или никак, все уже позади. Я вожусь в саду, немного играю в гольф, сужу игры лиги для малышей, захаживая на школьное поле, где пытаюсь показывать защитникам, как брать низовые мячи, иногда навещаю детей в Калифорнии. Брожу по этому старому дому, который слишком велик для меня, но я живу в прекрасном городке, в единственном доме, который я знал, и не могу даже подумать о том, чтобы расстаться с ним… — Он снова легко рассмеялся. — Ладно, Роджер, с двухминутной историей жизни Манфреда Уайнстайна покончено. На книгу явно не тянет, не так ли?

— В твоем изложении, конечно, нет.

Манфред хмыкнул:

— За что я всегда тебя любил, — ты никогда не давал мне задрать нос, даже если я за один сезон набирал 356 очков. Рад убедиться, что ты не изменился.

— Я знаю еще одного полицейского, который был в морской пехоте, — сказал Деймон. Он понимал, что подсознательно сравнил милого старика, сидящего напротив него за кухонным столом и похожего на благополучного дедушку, с мрачноватым каменноликим лейтенантом Шултером. — Это человек по фамилии Шултер.

Уайнстайн удивился:

— Я о нем слышал. Мы получали телексы от него. Из отдела по расследованию убийств в Нью-Йорке.

— Он и есть.

— Какого черта тебе понадобились эти ищейки из отдела убийств?

Деймон вздохнул:

— Это долгая история.

— У нас целый день. Во всяком случае, у меня. — В глазах у Уайнстайна зажегся жесткий огонек, и на мгновение Деймон опять увидел артиллерийского сержанта, детектива из большого города, и подумал, что Манфред Уайнстайн — человек, с которым лучше не сталкиваться, когда он занят расследованием.

— Началось все, — сказал Деймон, — с телефонного звонка…

И он рассказал об угрозе Заловски, о его словах на автоответчике, о разговорах с Шултером, о списках, о столкновении на улице с человеком, который давно был мертв, о мальчике с бейсбольными перчатками на Шестой авеню, который несколько минут тому назад выскочил из соседнего дома и укатил на велосипеде. Уайнстайн слушал внимательно, не спуская глаз с лица Деймона, — так же смотрел на него Шултер.

— В общем-то, — продолжал Деймон, — люди, с которыми приходится сталкиваться нам с женой, не прибегают к таким средствам, как угрозы. Они могут не любить меня настолько, чтобы как-то досадить мне, но не таким способом. Я пытался набросать для Шултера несколько имен. Говоря по правде, Манфред, мне кажется, что все это за пределами здравого смысла. Можно с таким же успехом наугад выбрать любое имя из телефонного справочника. Не будь на дворе двадцатое столетие, я бы обратился к религии и попросил бы папу изгнать демона. Демон, Деймон — ужасно близко, не так ли?

— А что тебе подсказывает нутро? — спросил Уайнстайн. — Я бы начал с этого.

Деймон помедлил, думая о своих снах, о призраках, которые появлялись днем и ночью после первого телефонного звонка.

— Мне кажется, что снаружи стоит кто-то, кто хочет меня прикончить.

— Для меня этого вполне достаточно. И что ты собираешься делать, когда вернешься в Нью-Йорк? — спросил Уайнстайн.

— Я уже решил. В следующий раз, когда он мне позвонит, в любое время дня и ночи, я пойду и встречусь с ним. И покончу с этой историей раз и навсегда.

— Ты говорил Шултеру об этом?

— Еще нет.

— Но собираешься рассказать?

— Да.

— Хочешь узнать, что он тебе скажет? — В голосе Уайнстайна послышались грубоватые нотки. — Он тебе скажет как раз то, что я тебе собираюсь сказать, ты псих. Пойми, что этот тип будет вооружен. И скорее всего, как все эти рехнувшиеся, с ног до головы. Тебе повезет, если он просто утащит тебя, засунет куда-нибудь и будет ждать выкупа, если вообще он все это затеял ради денег. Я не знаю, чем ты занимался и что читал в последнее время, но неужели тебе неизвестно, что по всей Америке люди режут друг друга и пристреливают из-за места на парковке, из-за доллара, за пачку сигарет, просто оттого, что один белый, а другой черный?

— Так или иначе, но мне надо с этим покончить, Манфред, — сказал Деймон. — Это сводит меня с ума. У меня ощущение, что я обложен со всех сторон и какой-то колдун втыкает в куклу иголки, а эта кукла — я.

Уайнстайн добавил кофе Деймону и себе. Поставив кофейник обратно на плиту, он насыпал в чашки сахар, и звяканье ложечки было единственным звуком, нарушавшим тишину пустого дома. Откинув голову, он уставился в потолок, погрузившись в размышления, затем крепко потер лицо, и однодневная щетина издала под его ладонью скрипящий звук.

Деймон молча наблюдал за ним, слегка сожалея, что решение выйти из машины привело к тому, что он взвалил груз своих проблем на плечи вновь обретенного старого друга, и в то же время чувствуя облегчение: наконец он разделил их с человеком, который не только принимает его невзгоды близко к сердцу, но может разобраться в сложившейся ситуации профессионально.

— Ни в коем случае, — наконец сказал Уайнстайн хриплым и уверенным голосом. — Ни в коем случае ты не должен идти на встречу один. Мы поедем в Нью-Йорк вместе, и я буду с тобой. Круглые сутки…

— Но… — попытался запротестовать Деймон.

— Без «но».

— Могут пройти недели и месяцы, прежде чем этот человек позвонит мне. Может быть, и никогда. Я не могу увозить тебя из дома, подвергать опасности.

— У меня нет ничего, кроме времени.

— У нас маленькая квартира. Мы с Шейлой спим на двойной постели. Единственное место, которое я могу предложить тебе, — это диван в небольшой комнате.

— Мне доводилось спать и на земле. Во всяком случае, я перед тобой в долгу за те часы, что ты провел, подавая мне мячи.

— Тоже мне долг, — иронически улыбнулся Деймон. — Там, запусти я мяч не так, тебе не угрожала опасность быть убитым.

— Пей кофе, — сказал Уайнстайн, — стынет. — Он допил свою чашку. — Мне нравится идея освободить улицы от еще одного сукиного сына. — Он улыбнулся как ребенок. — Получу удовольствие. А если начнет брыкаться, пистолет у меня с собой.

На его лице промелькнула зловещая ухмылка, как бы предвкушение некого удовольствия.

— Пора тряхнуть старыми костями. Я уже чувствую себя моложе. Лучше позвони своей жене и скажи ей, что у вас в доме будет гость. Я тоже должен подготовиться к встрече с ней.

— Ну что ж! — сказал Деймон. — Если ты хочешь поступать как последний дурак, я могу быть тебе только благодарен.

— Куда ты сейчас направляешься? — спросил Уайнстайн. — У тебя есть в городе еще какие-то дела?

— В сущности, нет. Я сделал все, ради чего приезжал. — Деймон вспомнил россыпь белых лилий на могиле. — Когда я наткнулся на тебя, то просто глазел по сторонам.

— Спасибо и за это, старина, — улыбнулся Уайнстайн. — Мне надо только побриться, одеться, как подобает джентльмену, и смазать пистолет. Ты уже расплатился за номер?

— Нет.

— Если через часок заедешь за мной, я уже буду готов. Знаешь, как ехать обратно?

— Если я заблужусь, спрошу по дороге, Манни, — улыбнулся Деймон. Никто не называл так Манфреда, да и Деймон делал это лишь изредка прежде — шутя или поддразнивая. Он добавил совершенно серьезно: — Ты в самом деле уверен, что тебе понадобится пистолет?

— Это не Англия, Роджер. В Соединенных Штатах Америки полицейские пользуются оружием. Если оно двадцать четыре часа будет у них лежать дома, во всех городах страны начнется Варфоломеевская ночь.

— Ты кого-нибудь убивал? — Спросив это, Деймон тут же пожалел о своем вопросе.

— Я был в морской пехоте. А мы там не играли в пинг-понг, — с некоторым удивлением сказал Уайнстайн.

— Я подразумевал гражданскую жизнь.

— Для полицейских не существует такого понятия. Я убил двух человек, когда вел, как ты говоришь, гражданскую жизнь. Могу сказать лишь то, что они это заслужили. И за каждого из этих подонков я получил медаль. Не волнуйся. Я не собираюсь стрелять, пока в этом не будет необходимости. И постараюсь свести неприятности к минимуму.

— Прекрасно, старый стоппер, что ты на моей стороне.

Деймон встал.

— Слушай, Манфред, я хотел тебя еще кое о чем спросить.

— О чем? — Уайнстайн подозрительно посмотрел на него.

— Как Элси?

— Она умерла, — ровно сказал Уайнстайн. — Она сменила религию, ударилась в христианство, не ходила к докторам и умерла шестнадцать лет назад. Еще вопросы? — Голос у него был хриплым.

— Нет. — Еще один сон, подумал Деймон, еще одна тень в процессии. — Она жила в Европе?

— Нет. В Бостоне она вышла замуж за подонка, который никогда не работал больше двух недель, и она должна была содержать его. Он был полоумным писакой, поднимал много шума, превозносил свой атеизм и проклинал евреев за то, что они принесли в мир — так он говорил — заразу христианства, и Элси меня удерживала, чтобы я его не выпорол. Я думаю, что она обратилась в христианство из-за него. Этот мерзавец все еще жив. Сволочам везет. Последнее, что я о нем слышал, — он организовывал эти мерзкие группы, в которых каждый спит с каждым. Типичная история, когда люди перестают верить в Бога. А как ты, Роджер? — с вызовом спросил он.

— Пятьдесят на пятьдесят, — сказал Деймон.

— Лучше, чем по нулям. Если бы я сменил религию, то, скорее всего, стал бы католиком. Они прощают грешников. У нас это редко бывает. Я договорился до синевы, убеждая Элси, что если она не хочет быть еврейкой, то пусть лучше хоть музыкой занимается. — Он грустно рассмеялся. — Почему вы с ней расстались?

— Трудно сказать. — Невозможно рассказать религиозному человеку, что его восемнадцатилетняя сестра собиралась покончить самоубийством, если забеременеет от его лучшего друга.

— Ну, ты избавился от многих тревог. Она была чертовски глупа. И к тому было много причин. А теперь отправляйся. И поезжай осторожно. Не хочу, чтобы ты сломал себе шею и надул меня.

Они вышли на солнечную улицу, и Деймон сел в машину. Прежде чем включить двигатель, он задумчиво посмотрел на Уайнстайна, на морщины, которые годы, печаль, тяжелая работа прорезали на его лице, но его холодные голубые глаза были по-юношески ярки.

— А ты был таким тихим, спокойным мальчиком. Я не помню, чтобы ты дрался. Кто бы мог подумать, что ты станешь таким суровым старым стервятником?

Уайнстайн улыбнулся.

— Я, — сказал он.

Глава шестнадцатая

Из мотеля Деймон позвонил в офис и попросил к телефону Оливера.

— Где вы? — встревоженно спросил Оливер. Когда он волновался, голос его звенел, как дискант.

— За городом, — сказал Деймон. — Но не очень далеко. Я буду после ленча.

— Как мать Шейлы?

— Все то же. Шейла должна быть в Берлингтоне как минимум до среды.

— Вы сегодня вечером останетесь у нас или же хотите, чтобы я приехал к вам?

— Ни то ни другое.

— Роджер, — умоляюще просил Оливер, — Шейла не простит мне. Она будет думать, что я подвел и ее и вас. И если с вами что-то случится, она меня проклянет.

— Она ничего не будет думать и не станет вас проклинать. Я привезу с собой друга, который поживет у меня.

— Вы не обманываете меня?

— Разве я когда-нибудь врал?

— Только иногда, — сказал Оливер.

Деймон засмеялся.

— Но не в этот раз.

— Звонил Проктор. Он хочет, чтобы вы позвонили ему. Он говорит, что это очень важно. Ему нужно до конца недели принять решение.

— Позвоните ему и скажите, что к полудню я с ним свяжусь. И перестаньте волноваться.

— Попробую, — невыразительно протянул Оливер.

Повесив трубку, Деймон расплатился по счету и поехал за Уайнстайном.

Когда они добрались до его нью-йоркской квартиры, Деймон удивился, увидев, что весь холл завален коробками с книгами и пластинками, а в пакетах — меховая шубка для Шейлы, подарки для Оливера и мисс Уолтон, кожаный пиджак, две бутылки шампанского, которые он притащил домой, и теперь они стояли в тепле. Он забыл охвативший его прилив страсти к покупкам и не успел оставить инструкции уборщице, которая не знала, что делать со всеми этими вещами.

— Святые угодники, — сказал Уайнстайн, — это что — канун Рождества?

— Я купил вчера кое-что, — сказал Деймон. Неужели всего лишь вчера? Ему казалось, что прошло несколько месяцев. — Кое-что, необходимое для жизни. Книги, пластинки и все такое.

— А это что? — Уайнстайн показал на большую коробку.

— Должно быть, проигрыватель, который я заказал.

— Чем ты занимаешься — готовишься к ядерной войне?

Деймон засмеялся.

— Не так уж серьезно. Я заберу все это с собой к нам на Олд Лайм. — Он рассказал Манфреду и о ждущем их домике, и о том, почему он сегодня не может увидеть Шейлу. — Я готовлюсь, уйдя на пенсию, забраться в леса и хочу, чтобы хоть что-то напоминало мне, какая она, цивилизация, оставшаяся в больших городах.

— Цивилизация большого города была бы куда более приемлема, — мрачно сказал Уайнстайн, — если бы она заключалась только в этом.

Через гостиную они вошли в маленькую комнатку, где Деймон работал.

— Боюсь, что вот это будет твоим ложем, — сказал Деймон, показывая на узкий и короткий диванчик.

— Слава Богу, что я так и не вырос, — сказал Уайнстайн. — Годится. Предупреждаю, я храплю.

— Я закрою двери.

— Моя жена говаривала, что храп мой слышен и в Поукинси. Дверь не спасет. Кстати, я видел у тебя на входе два замка. Верхний новенький. Ты давно врезал его?

— Сразу же после первого звонка.

— Сколько человек имеют ключи?

— Только мы с Шейлой и служанка.

— Может быть, неплохо было бы мне поговорить с ней.

Деймон рассмеялся.

— Она большая черная толстая женщина с низким контральто. Поет в церковном хоре у себя в Гарлеме. Раза два мы ходили ее слушать. Работает у нас пятнадцать лет, повсюду валяются деньги, драгоценности Шейлы… и она никогда ни к чему не притронулась. Единственное, в чем ее можно упрекнуть, она перетапливает квартиру, когда ей холодно.

— О’кей, — сказал Уайнстайн. — Поставим крест на контральто. И все же не очень полагайся на замки.

— Я и не полагаюсь. Поэтому я рад, что ты здесь, пусть даже мне и не удастся больше заснуть.

И сразу же зазвонили оба телефона, один в спальне, другой — в гостиной. Уайнстайн вопросительно взглянул на Деймона.

— Ты будешь отвечать?

— Конечно. Мой ночной приятель никогда не звонит днем.

Это была Шейла.

— Я звонила в мотель, — сказала она, — и мне сообщили, что ты расплатился. Я прикинула, что ты уже должен быть дома. Оливер у тебя?

— Нет.

— Ты обещал мне, что не будешь оставаться в квартире один, — упрекнула она его.

— Я не один. Со мной один мой старый друг, Манфред Уайнстайн. Я рассказывал тебе о нем. Мы вместе росли мальчишками. Так уж вышло, что он стал детективом. Сейчас он на пенсии и во имя старой дружбы любезно решил присосаться ко мне, как пиявка. У него куча оружия, — Деймон говорил легко и небрежно, словно его веселило присутствие гостя с наплечной кобурой, из которой торчал тупорылый пистолет 38-го калибра.

— А ты все это не придумал, чтобы успокоить меня? — подозрительно спросила Шейла.

— Поговори сама с ним. Манфред, подойди к телефону!

— Мэм, — загудел Уайнстайн в трубку, — разрешите поблагодарить вас за гостеприимство.

Если громкость может убеждать, подумал Деймон, Шейла будет покорена.

Несколько секунд он молча слушал, и Деймон, стоявший рядом, почувствовал обеспокоенность в голосе Шейлы, хотя не мог разобрать ни слова.

— Не беспокойтесь, мэм, — наконец произнес Уайнстайн. — Ему будет безопасно, как ребенку на материнских руках. Надеюсь, что скоро мне представится удовольствие увидеть вас воочию. — Он протянул трубку Деймону. — Она хочет поговорить с тобой.

— Роджер, — сказала Шейла. — Со стороны мистера Уайнстайна очень любезно предложить тебе свою заботу, но мне хочется поскорее вернуться и увидеть тебя. Пока не получается. С матерью все так же. Она в коматозном состоянии. В среду из Бостона приезжает большой специалист, и я должна остаться, пока он не осмотрит ее. Я звонила в школу, они сказали, что отлично справятся пока без меня. До чего приятно узнать, что не относишься к числу незаменимых. — Она с иронией рассмеялась.

— Ты незаменима для меня.

— А ты понимаешь, что значишь для меня? — Голос Шейлы понизился почти до шепота. — Мистер Уайнстайн не очень безрассуден?

— Я могу сказать лишь то, что еще мальчишкой он был очень осторожен, — Деймон постарался придать голосу шутливое выражение, — и с тех пор не очень изменился. Не сходи из-за меня с ума. Со мной все в порядке. Как с ребенком на руках матери, по выражению Манфреда.

— Надеюсь, что могу в это верить. Во всяком случае, не пей слишком много со своим другом-детективом.

— Он пьет только кофе.

— Не пей слишком много кофе. — Это была маленькая печальная шутка.

— А ты не веди себя как хлопотливая еврейская мамаша, — сказал Деймон, и Шейла засмеялась, хотя и не очень уверенно.

— Будь спокоен, дорогой, — сказала она. — И звони почаще. Это единственный луч света в здешнем мрачном царстве.

— Я надеюсь, что специалист из Бостона поможет.

— Одного оптимизма тут мало. Самое худшее, если она останется лежать в таком же состоянии. Месяцами, годами… — Голос у Шейлы дрогнул. — Это ужасно. Мне трудно заходить в комнату. Я помню ее симпатичной молодой женщиной. Льет дождь. Как у вас в Нью-Йорке?

— Прекрасно. Только чуть туманно.

— Пусть тебе будет хорошо с твоим другом! Теперь я рада, что ты нашел его. Скажи ему, что мне понравился его голос. Мне нравятся мужчины, которые говорят громко и ясно. И еще скажи ему, что я надеюсь, ему не придется пускать в ход свой пистолет.

— Скажу.

— Теперь я должна попрощаться с тобой. Я звоню из телефонной будки в больнице, и рядом стоит женщина. — Она совсем по-детски поцеловала микрофон.

Деймон медленно повесил трубку.

— Дела в Берлингтоне не так уж хороши, а? — сказал Уайнстайн. Он видел, как менялось выражение лица Деймона, пока тот говорил по телефону.

— Старость, — задумчиво произнес Деймон. Мать Шейлы была всего лишь на несколько лет старше его, и это мрачное слово относилось к нему так же, как и к ней.

— Что ты собираешься делать? Я могу помочь разобрать весь этот багаж в холле, включить проигрыватель. Я обустроил весь дом такими штуками и помню, когда ты был мальчишкой, у тебя все валилось из рук.

— Я не изменился, — засмеялся Деймон, — Шейла не позволяет мне даже вкручивать лампочки. Но я голоден и сооружу нам что-нибудь закусить. — Завтракал он очень рано, а сейчас был уже второй час. — Затем я отгоню машину и верну ее «Герцу». После этого было бы неплохо появиться в конторе. На моем столе, наверно, лежит куча работы.

— Прекрасно. Я тоже проголодался и хотел бы увидеть, что представляет собой твоя контора, и немного поболтать с твоими коллегами.

— Не очень-то на это рассчитывай. Я и так заставил их изрядно нервничать. — Деймон со стыдом припомнил, как он вел себя на прошлой неделе. — Я бродил по конторе, как зомби. А мой партнер — тихий, умненький молодой человек, который очень привязан ко мне, и боюсь, он подумал, что я слегка рехнулся.

— Не беспокойся, — сказал Уайнстайн. — Допроса третьей степени не будет. — Потом добавил: — Во всяком случае, пока.

Когда они после ленча появились в офисе, Деймон представил Уайнстайна как джентльмена, который взялся для них читать рукописи, потому что после успеха «Погребальной песни» их количество более чем удвоилось. Какое-то время мистер Уайнстайн будет заниматься чтением рукописей прямо в офисе, чтобы привыкнуть к распорядку. Деймон сознавал, что это звучит несколько странно, но все же это было лучше, чем сообщать его коллегам, что в любой момент они могут услышать пистолетную пальбу.

Затем он вручил мисс Уолтон и Оливеру подарки.

— Я знаю, что в последние несколько дней я был просто невыносим, и это — слабая попытка принести вам свои извинения.

Мисс Уолтон с трудом сдержала слезы, когда открыла коробку и увидела шерстяной свитер. Она стыдливо поцеловала Деймона дрожащими губами, что делала лишь в исключительных случаях — когда он вручал ей премию к Рождеству. Она пожелала надеть свитер тотчас же.

— Как тонко вы дали мне понять, что эта старая тряпка, — она с отвращением отбросила свой обвисший коричневый свитер, — уже просто непереносима. — Хихикая, она швырнула его в мусорную корзину и добавила:

— Прощай навсегда, ты, противная тряпка.

Прежде чем посмотреть на большую коробку, скрывавшую блейзер, Оливер содрал обертку с книги Йетса, хотя Деймон вручил оба подарка одновременно. Деймон с удовлетворением заметил, что книга для его партнера-альбиноса — самое важное. Оливер, увидев имя автора, укоризненно посмотрел на Деймона.

— Роджер, — сказал он. — Неужели вы думаете, что дома у меня нет экземпляра Йетса?

— Держу пари на десять долларов, что когда вы приметесь искать книгу, то обнаружите, что кто-то стащил ее или забыл вернуть.

Оливер засмеялся.

— Подумаю, — сказал он. — Я ее давно не видел. — Затем, открыв большую коробку, он вытащил блейзер, примерил его и стал расхаживать по комнате. Сидел он прекрасно. Сняв блейзер, Оливер бережно повесил его в шкаф. — Слишком шикарно для работы. Несколько экстравагантно, Роджер, но я рад, что вы решили пустить пыль в глаза. Хотя это обойдется мне в копеечку. — Он улыбнулся с таким выражением благодарности, что Деймон испугался — не расплакался бы. — Моя жена умрет от зависти, и мне придется раскошелиться на такой же для нее.

— Вам не придется потратить ни одного цента, — произнес Деймон. — Я куплю такой же и для нее. Из-за того как я с вами недавно обращался, я, должно быть, доставил вам немало неприятностей. Скажите ей, что это предложение мира со стороны босса. А теперь за работу.

Рассортировав кучу рукописей, он вытащил роман в полторы тысячи страниц, полученный от человека, которого он никогда не видел, и вручил его Уайнстайну, расположившемуся наконец на диване лицом к двери.

— Вот тебе занятие на целый день.

Затем снял пиджак, повесил его на спинку стула и сел за свой стол. Он видел, что Уайнстайн остался в пиджаке, и думал, что Оливер не заметит излишней щепетильности новичка. Когда Уайнстайн на несколько минут покинул комнату, направившись в туалет, Оливер подошел к столу Роджера и спросил, понизив голос, чтобы не услышала мисс Уолтон:

— Где вы подцепили этого парня?

— Он мой старый друг и специалист по английской литературе. Особенно хорошо разбирается в детективах.

— Он не похож на гуманитария.

— Как и вы. В наши дни гуманитарий может представать в самых разных видах.

— Сколько мы ему будем платить? — Время от времени Оливер пытался выступать в роли партнера.

— Нисколько, — сказал Деймон. — Посмотрим, как у него пойдут дела. Пока мы не примем окончательного решения, я буду платить ему из своего кармана.

Оливер начал было протестовать, но Деймон остановил его.

— Это будет только справедливо. Нас завалили работой из-за того, что я так долго бездельничал. Тс-с-с. Он идет.

Как раз перед закрытием офиса зазвонил телефон. Это был Шултер.

— У меня есть для вас кое-какие новости, Деймон. Можем ли мы встретиться через десять минут? На том же месте, где мы виделись в последний раз. — Его тон вызвал у Деймона мрачное предчувствие.

— Я приду. Если у вас нет возражений, прихвачу с собой приятеля.

— Умеет ли он держать язык за зубами?

— Гарантировано.

— Через десять минут, — повторил Шултер и повесил трубку.

Когда Деймон и Уайнстайн вошли в бар, он сидел на том же самом месте, в пальто, застегнутом до самого верха, в той же смешной маленькой шляпе, мрачно и подозрительно глядя по сторонам. Он не встал, чтобы поздороваться с ними, и не протянул руки, когда Деймон представил Уайнстайна, а просто что-то буркнул, уткнувшись в чашку с кофе. Уайнстайн тоже заказал кофе подошедшей официантке. Деймон попросил принести пива. Он заметил, что, когда говорил с Шултером, горло у него пересыхало.

— Мистер Уайнстайн знаком с вами, — сказал Деймон. — На профессиональной почве.

— Что вы имеете в виду? — подозрительно спросил Шултер. — Что значит на профессиональной почве?

— Он был детективом в полиции Нью-Хевена. Теперь он на пенсии. Я его знаю с детских лет. Он приехал пожить со мной — ну, что-то вроде телохранителя, — пока не разрешится наша маленькая проблема.

Теперь Шултер с интересом посмотрел на Уайнстайна, который в это время внимательно обводил глазами помещение, не оставляя без внимания ни других посетителей, ни перемещения официантки и бармена.

— Вы вооружены? — спросил Шултер.

— Вооружен. — Уайнстайн взглянул на Шултера, вежливо улыбнувшись.

— Тем лучше.

— С любезного разрешения отдела полиции Нью-Хевена.

— Вы не против, если я поинтересуюсь о вас в Нью-Хевене?

— Пожалуйста, — сказал Уайнстайн. — Первое имя Манфред.

— Никогда не слышал о детективе по имени Манфред, — с сомнением покачал головой Шултер.

— Всегда о чем-то слышишь в первый раз, — Уайнстайн улыбнулся еще шире.

— Итак, — сказал Деймон, — каковы же ваши новости, лейтенант?

Шултер подождал, пока официантка поставила перед Деймоном заказанное им пиво, а перед Уайнстайном кофе. Когда она отошла, сказал:

— Это относительно Ларшей. Два дня назад миссис Ларш попала в сумасшедший дом.

— О, Господи! — воскликнул Деймон. Тревожные опасения, которые он испытывал во время телефонного разговора, оправдались. После первого звонка Заловски вокруг него распространялись беды, как от камня, брошенного в пруд, круги по воде. И он был этим камнем.

— Ее задержали, когда она обнаженной бродила по улицам, — продолжал Шултер. — Выяснилось, что она около года лечится у психиатра. Тот сказал, что она шизофреничка. Я подумал, что вы должны знать об этом.

— Спасибо, — мрачно сказал Деймон.

— Кстати, ее психиатр говорит, что она никогда не говорила своему мужу, кто отец ребенка. Все это она выдумала. Мистер Ларш по-прежнему сходит с ума, считая, что ребенок похож на всех соседей.

— Еще раз спасибо.

Уайнстайн не мог скрыть своего удивления.

— Кто эта миссис Ларш, Роджер? И какое она имеет отношение к тебе и к лейтенанту?

— Объясню позже.

— У вас есть какие-то новости? — спросил Шултер. — Были еще звонки?

Деймон покачал головой:

— Никаких новостей. И звонков тоже.

— Я бы посоветовал вам какое-то время не посвящать вашу жену в это дело. Вернее, это не совет, а указание.

— В настоящее время ее нет в городе.

— Постарайтесь подержать ее там подольше. Ну, — Шултер встал, — я двинусь. Детектив, — обратился он к Уайнстайну, не скрывая ехидства в голосе, — не прострелите себе ногу, когда будете вытаскивать свою погремушку.

— Постараюсь, — вежливо ответил Уайнстайн. — Я давно уже не делал таких ошибок.

Шултер брезгливо посмотрел сверху вниз.

— Надеюсь, вам повезет. Кончайте свое питье и позвоните мне, если что-то изменится.

Широкая бычья спина исчезла в проеме двери.

— До чего дружелюбный малыш, не правда ли? — сказал Уайнстайн, — Отнюдь не обожатель нью-хевенской полиции. А теперь расскажи мне о миссис Ларш.

Когда Деймон рассказывал, Уайнстайн слушал молча. Деймон видел явное неодобрение на лице своего друга.

— Для взрослого человека ты действовал как полный болван, — подытожил Уайнстайн рассказ Деймона. — Коль скоро пускаешь в ход своего петушка, думай о семье. Слава Богу, что она рассказала обо всем только психиатру. В противном случае, я не стал бы осуждать мужа, если бы он разрядил в тебя свой пистолет.

— Кончай причитать надо мной, как раввин, — раздраженно сказал Деймон. — Неужели ты никогда не удирал днем покрутить роман с девчонкой? Если будешь отрицать, я все равно тебе не поверю.

— Во всяком случае, я был осторожен. У меня никогда не было никаких незаконных детей, из-за которых на меня могли наброситься чьи-то мужья.

— Браво, — сказал Деймон. — Помолись за спасение моей души.

— Успокойся, парень. Что сделано, то сделано. И теперь нам нужно подумать, как действовать дальше.

— Отлично.

— Ты считаешь, что это могло быть последней каплей для мужа? — спросил Уайнстайн. — Его жена в сумасшедшем доме, а твои портреты появляются в газетах рядом с рассказами, в которых говорится, какой ты великий человек и как ты здорово зарабатываешь.

— Кто знает? Может, мне ему позвонить?

— Чего ради? — удивился Уайнстайн.

— Например, чтобы сказать правду. Некоторые люди — вот как я, например, имеют привычку советоваться со своей совестью.

— Совесть, совесть, — нетерпеливо сказал Уайнстайн. — Ты что — на дне Страшного Суда? Если у парня раньше были причины пристрелить тебя, то теперь, когда ты ему позвонишь, у него будет поводов в десять раз больше. У него и так хватает неприятностей. Только чтобы удовлетворить свое дикое эгоистическое стремление выглядеть получше в глазах неутешного ревнивца, ты взвалишь себе на плечи еще одну заботу. Кстати, судя по твоему рассказу, данная леди была совершеннолетней и прекрасно понимала, что делает. И потом, откуда ты знаешь, что тогда же с ней не спали еще одиннадцать молодцов?

— Да, конечно, — согласился Деймон, — это вполне возможно.

— Более чем возможно. Может, теперь она слетела с катушек, но одиннадцать лет назад она была вполне в своем уме. Ты сказал Шултеру, что я твой телохранитель. Вижу, что должен быть хранителем и твоих мозгов тоже.

На Деймона произвела впечатление горячность, с которой говорил Уайнстайн, но его задело ироническое отношение к растревоженной совести грешника. Друг детства стал обвинителем, и на мгновение Роджер пожалел, что Манфред узнал его, когда он проезжал мимо грядки, которую тот окапывал.

— Ты говоришь, как коп, — сказал он. — Если в кодексе нет преступления, ты отвернешься и будешь смотреть в другую сторону, даже если оно совершается у тебя под носом.

— Ты чертовски прав, считая, что я говорю, как коп. А коп не должен крутить головой, придумывая себе заботы. Если тебя мучает совесть, пойди и внеси пожертвование в сиротский дом. Или пойди на исповедь и признайся, что ты согрешил. Пообещай, что грешить больше не будешь, и опусти десятидолларовую бумажку в ящик для пожертвований. — В его голосе не было юношеской преданности дружбе. — И еще одно. Как насчет твоей жены? Как ты думаешь, что она скажет: как я счастлива, что ты наконец обрел семью? Становись старше, Роджер, становись старше. Ты в заботах по горло. И не копай яму еще глубже.

— Ты слишком громко говоришь, — сказал Деймон. — Люди оборачиваются посмотреть, кто это там орет. Может, теперь пришло время Шейле все узнать, и я поговорю с ней.

— Надеюсь, у вас никогда не произойдет такого разговора. А если он и случится, позаботься о том, чтобы я не имел к нему никакого отношения.

Сквозь сгущающиеся сумерки они неторопливо и молча спустились в нижнюю часть города. К тому времени, когда они достигли Четырнадцатой улицы, возбуждение Деймона стихло. Он искоса посмотрел на Уайнстайна. На его лице застыло выражение упрямства.

— Эй, стоппер, — окликнул Деймон. — Мир?

Несколько секунд выражение лица Уайнстайна не менялось. Затем он ухмыльнулся.

— Конечно, старина, — сказал он. Их протянутые руки встретились.

Перед обедом он помог Деймону оттащить в подвал все книги и разложить пластинки. Деймон повесил в гардероб шубку Шейлы, а Уайнстайн принялся монтировать проигрыватель и тянуть провода. Много времени для этого не потребовалось, и скоро Деймон мог умиротворенно расположиться поодаль со стаканчиком в руке, приготовясь слушать первую пластинку — трио Бетховена.

В середине произведения зазвонил телефон. Деймон оцепенел.

— Вперед, — сказал Уайнстайн. — Сними трубку.

Деймон подошел к телефону, помедлил, протянув руку, и снял трубку.

— Алло.

— Это Оливер. Я просто звоню вам сказать, что, если бы мы побились об заклад относительно Йетса, вы бы выиграли. — Он засмеялся. — Я все перерыл. В доме его нет. Вы мудрый старый книжник, партнер. Увидимся в понедельник. Желаю вам хорошего уик-энда. Утром мы отправляемся в Хэмптон, и я хочу вам сообщить, что блейзеру предстоит первое испытание.

Уайнстайн внимательно наблюдал за Деймоном.

— Ну?.. — спросил он, когда Деймон положил трубку.

— Это был Оливер Габриелсен.

— Слушай, Роджер, — сказал Уайнстайн. — Я не буду отвечать по телефону. Если этот парень позвонит, он не должен знать, что в доме есть еще один человек.

— Ты прав.

— И не буду поднимать вторую трубку, — продолжал Уайнстайн. — Не хочу, чтобы он услышал щелчок на линии.

— Об этом я и не подумал.

Уайнстайн кивнул.

— Ты занимаешься другими делами.

— Я быстро учусь.

— Ничего в этом нет хорошего, — сказал Уайнстайн. — Я предполагаю, что ты не зайдешь слишком далеко — вечно подозревать всех и вся, как я. Где у тебя кухня? Ты доверишь мне приготовление обеда? С тех пор, как умерла жена, я стал чертовски хорошим поваром.

— В доме ничего нет, — сказал Деймон. — И в честь почетного гостя я хочу угостить тебя отличным французским обедом, приготовленным не детективом на скорую руку.

— Слушаюсь, офицер. И прихватим с собой еще девчонок для танцев.

Девчонок не было, но Уайнстайн с удовольствием опустошил тарелку лукового супа и съел бифштекс marchand de vin. Официант смотрел на него с презрением, потому что Уайнстайн, едва только они уселись за столик, заказал черный кофе, а затем еще одну чашку, чтобы промыть бифштекс, в то время как Деймон предлагал ему полбутылки калифорнийского красного вина.

Уайнстайн ел основательно, сопровождая каждое блюдо полудюжиной ломтей хлеба. Но к концу обеда, когда перед ними вырос яблочный пирог со взбитыми сливками, он наклонился вперед и сказал:

— Было бы куда справедливее, если бы все эти штуки достались мне, когда я был молодым, с волчьим аппетитом. Но у меня никогда не было денег, чтобы позволить себе что-нибудь, кроме просто обеда. Ну, что ж, если в этом будет заключаться моя работа, я не имею ничего против, чтобы этот парень не появлялся, пока мне не исполнится девяносто лет. Ах, Роджер… — в голосе его появились сентиментальные нотки, — мы были такими хорошими друзьями… все эти годы… — Он сделал широкий жест рукой, словно пытаясь охватить все ушедшие десятилетия. — Почему, чтобы встретиться, пришлось дождаться какой-то паршивой неприятности?

— Потому что человек не способен оценить то дорогое, что у него есть, — грустно сказал Деймон.

В ту ночь, хотя храп Уайнстайна вполне подтверждал характеристику его жены, и, казалось, дом колыхался от непрестанных крещендо этого храпа, Деймон спал спокойно и без снов. Была суббота, будильник не поднимал его, и он спал почти до десяти часов; так долго он не спал с тех пор, как служил в морской пехоте, когда после конвоя, в котором было торпедировано шесть их судов, ему предоставили отпуск.

Глава семнадцатая

Уик-энд прошел великолепно. Выяснилось, что Уайнстайн обожает кино, особенно фильмы о преступниках и убийцах: он буквально помирал со смеху в самых серьезных моментах, видя, как детектив стреляет в человека только по подозрению, или следя за безумно запутанными сюжетами, в которых никто не мог разобраться. Между делом он рассказал парочку историй из своей полицейской жизни. Нью-Хевен, оказывается, знаменит не только Йельским университетом. Два дня Деймон был в приподнятом настроении и теперь уж не сожалел, что проезжал мимо дома старого друга, когда тот решил готовить грядки под весенние посадки.

В воскресенье вечером Манфред настоял, что будет готовить обед сам, и подал на стол типичное для янки меню — мясо в горшочке с пюре, зеленый горошек, а на десерт — яблочный пирог. С передником вокруг обширной талии, с засученными рукавами, обнажавшими его мускулистые волосатые руки, и с рукояткой пистолета, торчащей из подмышечной кобуры, ремни которой перекрещивали спину, в маленькой кухне он представлял собой неповторимое зрелище, когда возился с кастрюлями и сковородками, как опытный шеф-повар, тщательно исследуя их чистоту. И когда, почувствовав ароматный запах, доносящийся из кухни, Деймон вошел туда и увидел это зрелище, то расхохотался. Уайнстайн подозрительно посмотрел на него.

— Что тут смешного?

— Ты, — сказал Деймон и миролюбиво добавил: — Пахнет восхитительно.

— Тебе надо попробовать мою стряпню, когда за столом будут настоящие ценители, — сказал Уайнстайн.

После обеда они отправились в бар около площади Вашингтона. В нем было полутемно, но уютно, лица посетителей за длинной стойкой красного дерева скрывались в полумраке, никто никому не мешал. В дальнем конце бара, высоко над головами, стоял телевизор. Он работал, но звук был милосердно приглушен.

Владелец бара Тонн Сенальяго серьезно относился к выпивке. Стремясь угодить своим клиентам, он завел цветной телевизор, но понял, что лучшие посетители предпочитают пить в тишине или тихо разговаривая с друзьями. В этот бар не заглядывали случайные прохожие в поисках столь же случайных встреч. Женщин встречали здесь с изысканной вежливостью и, как правило, предлагали им отдельный столик. Когда они отвечали, что предпочитают сидеть или стоять у бара, Тони с сожалением констатировал: «Увы, закон этого не запрещает» — и делал все возможное, чтобы бармен обслуживал их словно в сонной летаргии. Он совершенно не боялся, что получит кличку «паршивого мужского шовиниста», и Деймон восхищался им. Тони был вдумчивым читателем, и в добрые старые времена Гринвич-Виллиджа очень многие писатели вели свои счета за его счет, как он сам говорил. Когда к Деймону попадала какая-то особенно хорошая книга, он обычно давал Топи копию, а затем с вниманием и уважением выслушивал его мнение.

— Прекрасное местечко, — оглядываясь, сказал Уайнстайн, когда они уселись на высоких стульях у стойки.

— Да, немало здесь проведено прекрасных дней и вечеров. — Деймон невольно вспомнил так непохожий на этот бар на Шестой авеню, где он попытался предотвратить драку.

Манфред сразу же заказал пива. Когда Роджер отпробовал свое виски с содовой, Манфред заговорил:

— Думаю, что одна порция пива меня не прикончит. Хотя доктора клялись, что чайная ложка отравы может спровоцировать возобновление алкоголизма и я снова покачусь под откос.

— Ты? — с удивлением спросил Деймон. — Когда ты был пьяницей?

— Скажем так, я купался в выпивке, — серьезно ответил Уайнстайн. — Я врезался в дерево на машине, в которой ехал вместе с женой, и с тех пор завязал. Это было восемь лет назад. Ты знал, что у моей матери по всему дому были распиханы бутылки с джином?

— Нет.

— Увы, так было.

Деймон в изумлении покачал головой. Эта образцовая мать и хозяйка дома в своем вечном голубом переднике, которая поила их молоком! Оказывается, улица его детства была не так невинна, как запечатлелась в его памяти.

После ссоры в пятницу вечером они больше не говорили о Джулии Ларш и ее сыне. Манфред был уверен, что убедил Роджера и тот оставил идею связаться с мужем Джулии. Уайнстайн был не из тех людей, которые мешкают в поисках аргументов.

— Выпивка, — сказал он, — это как езда на велосипеде — неважно, сколько ты на него не садился, ты никогда не забудешь, как это делается. — Прикончив первую порцию пива, заказал еще. — Если я попрошу третью, разрешаю тебе переломать мне руки.

— Это говорит о том, по крайней мере, что тебе свойственны слабости.

— Если слабость вообще имеет отношение к гуманности, — торжественно произнес Уайнстайн, — я сплошная гуманность. — Затем он резко сменил тему разговора. — Думаю, что Оливера Габриелсена мы так и не одурачили.

— Почему ты так думаешь?

— Когда ты на минутку вышел из комнаты поговорить с мисс Уолтон, он спросил меня, почему я не снимаю пиджак. В офисе тепло, и я буду комфортнее себя чувствовать. Разговаривая со мной, он все время смотрел на мой оттопыривающийся пиджак. И еще он спросил меня, где я получил свою степень по литературе.

— И что ты ему ответил?

— Я придумал какое-то место в Оклахоме. Придется припомнить, как оно называется, на случай, если он снова спросит. Батнемский Христианский университет. Так звали моего босса в полиции.

Деймон засмеялся.

— Насколько я знаю Оливера, он обязательно наведет справки. Что ты скажешь, если он сообщит тебе, что такого университета не существует?

— Я скажу ему, что он закрылся во время войны.

— Не лучше ли будет раскрыть карты? Он достаточно умен, чтобы понять все происходящее. Моя жена беседовала с ним.

Уайнстайн с раздражением посмотрел на него.

— Что ты понимаешь в правде? У тебя какая-то навязчивая идея! Ты слышал выражение — «знать только то, что необходимо»?

— Да. Оно употреблялось во время Манхеттенского проекта, когда делали атомную бомбу. Людям говорили только то, что было необходимо для их работы, и ничего больше.

— Хорошее правило, — сказал Уайнстайн. — Оно должно быть всюду. В правительстве, в полиции, в браке. Ты уверен, что твоей жене надо знать о твоих делах с этой сумасшедшей бабой из Индианы?

— Во всяком случае, не сейчас.

— Что ты имеешь в виду — не сейчас? Никогда. Ты говорил мне, что тебе повезло в браке. Какого черта ты хочешь разрушить его?

— Давай повременим с этим разговором, а? Но уж коль скоро мы говорим о женитьбе, как это ты больше не женился?

— Я бы сказал, что я однолюб, — ответил Уайнстайн. — Но я бы соврал. Женитьба… — Он пожал плечами и снова припал к бокалу с пивом. — Кто выйдет за меня замуж? Старый толстый полицейский с мордой, как пляж после боя на Иводзиме, с пенсией, которой едва хватает мне на мясо и картошку. Кто мне достанется? Старая дева, школьная учительница, которая всю жизнь шарахалась от мужчин, вдова с крашеными волосами, грудями до пояса, которая дает объявления, что ищет в компаньоны джентльмена со сходными вкусами, разведенная дама с пятью детьми, которая ищет копа, потому что ее бывший муж был автоинспектором? — Он прикончил остатки пива одним могучим глотком, — Я испытываю уважение к двум вещам. К себе и к сексу. Я потерял их из-за того, что сказал два проклятых слова «Я выпью». — Манфред мрачно посмотрел на пустой стакан, стоящий перед ним на стойке бара. — В еврейской религии говорится, что, когда умирает жена, муж должен жениться на ее сестре. Свою жену я обожал, и делать этого мне не хотелось.

— А почему в самом деле?

— У моей жены не было сестры. — Он хрипло рассмеялся, словно клоун на арене, смеющийся собственным шуткам.

Когда он успокоился, Деймон спросил:

— Насколько ты придерживаешься еврейских обычаев? — В доме Уайнстайнов он никогда не встречал никаких видимых следов набожности.

— Видишь ли, — Уайнстайн сразу стал серьезным, — я ем свинину и в синагоге был один-единственный раз, когда мне надо было там кое-кого арестовать, но я не сомневаюсь в своем еврействе, нравится мне это или нет. Я читал Библию, но… Нет, думаю, что практически никто не может сказать этого обо мне. Религия… — Он наморщил лоб, словно ему было трудно подобрать соответствующие слова для выражения своих чувств. — Это как огромное круглое облако, внутри которого скрывается какая-то тайна. — Он широко развел руки, как будто обнимая большой невидимый глобус. — Большое, как планета, может быть, как солнечная система, а может, такое, что его размеры можно исчислить только в световых годах. А каждая религия — это то, что располагается на поверхности облака: одна дает смутное представление о том, что кроется внутри, вторая рассказывает по-другому о том же, лепечет быстро и невнятно, и никто не знает толком, что же там на самом деле. Или, как говорит мой, мать его так, шурин-атеист, может быть, все это лишь выдумка для успокоения человека, ибо все знают, что придется умереть, и религия кормит их Большой Ложью. Что за Большая Ложь? — спросите вы. Бессмертие. Шурин был так самоуверен, что хотелось дать ему пинка под зад. Кого я терпеть не могу — это тех самоуверенных типов, которых не убедишь даже четырьмя правилами арифметики и свидетельскими показаниями. — Он рассеянно поиграл пустым стаканом. — Утешение. Неплохое слово. Но о себе я точно знаю, что превратился в печального старика. Меня ничто не может утешить. Меня не утешает сознание того, что мне придется умереть. Или что тебе придется умереть. И никогда я не утешусь после смерти своей жены. И если у меня в самом деле бессмертная душа, это самое худшее наказание, которое могло мне достаться. И когда затрубят трубы Страшного Суда, мне чертовски не захочется подниматься. Да ну… — Он нетерпеливо махнул рукой. — Ночная болтовня за кружкой пива. — Уайнстайн обратился к бармену. — Еще одно пиво. До следующей порции я отменяю свое решение относительно перелома моих рук. — Манфред попытался улыбнуться. — Может, ты попробуешь спросить у Шултера, когда снова увидишь его, что для него служит утешением. Прости, я слишком много болтаю. И о вещах, в которых я разбираюсь, как последний идиот. Я слишком долго жил один, и когда я попадаю в общество, то начинаю нести невесть что.

— Я женат и живу не один, — сказал Деймон, — но и я, попадая в общество, часто тоже начинаю нести ахинею. Ты бы только послушал меня, когда я начинаю рассуждать, скажем, о Рональде Рейгане или о бродвейских театрах. — Он говорил легко и небрежно, стараясь развеять мрачное настроение Уайнстайна, но видел, что у него ничего не получается.

— Этот мир, — мрачно произнес Уайнстайн. Он помотал головой и замолчал, словно в этот вечер ему стало ясно, что обилие всемирного зла просто не поддается описанию. На мгновение он повернул голову и посмотрел на телевизионный экран. Там шла коммерческая передача — реклама пивной компании. Оператор великолепно снял группу рослых мужиков, негров и белых, обслуживающих нефтяную вышку: они подтаскивали трубы, свинчивали их, крутили огромные маховики, обливаясь потом под палящим солнцем. Когда же лучи солнца превратились в сплошное золотое зарево, люди кончили работу, побросали свои инструменты и, перекинув через плечо куртки и повесив на руки каски, счастливые, направились к бару, где, негромко посмеиваясь и похлопывая друг друга по спинам, приникли к запотевшим бокалам с пивом, которого, по замыслу постановщика, раньше и в глаза не видели.

— Ну и дерьмо собачье, — прорычал Уайнстайн. — Веселые американские рабочие, без всяких расовых различий. Неужто они считают, что могут кого-то обдурить? — Он допил пиво одним мощным глотком. — Идем отсюда.

Домой они добрались почти к полуночи, и Уайнстайн стал откровенно зевать. Перед тем, как лечь спать, он сказал:

— Прости, если я действовал тебе на нервы. Утром буду в форме и в лучшем настроении. Спокойной ночи, малыш.

Роджера разбудил телефонный звонок. Спал он крепко, ему снилось, что он продирается сквозь темную толщу воды, стремясь к свету. Повернувшись, он снял трубку. Деймон был уверен, что храп в соседней комнате прекратился. Фосфоресцирующий циферблат будильника показывал двадцать минут четвертого.

— Деймон? — Он узнал голос. — Это Заловски. Я хочу с тобой увидеться. Даю тебе десять минут. Я тут неподалеку…

— Минутку. Я еще сплю.

Услышал, как открылась дверь в спальню. На пороге вырос Уайнстайн в пижаме, слабо освещенный сумеречным светом.

— Слушай как следует, — продолжал Заловски. — Я буду ждать тебя десять минут, как и сказал. На Вашингтон-аллее. Надеюсь, ты знаешь, где она находится.

— Я знаю, где это.

— Прекрасное укромное темное местечко для небольшого серьезного разговора. И если ты понимаешь, что тебе надо делать, то не будешь откалывать никаких номеров. Считай, что ты предупрежден.

— Предупрежден.

Заловски повесил трубку.

— Это он, — Деймон положил трубку на рычаг.

— Я собираюсь, — сказал Уайнстайн.

— Он на Вашингтон-аллее. Мы проходили ее вечером по пути из бара. Как раз напротив Пятой авеню, когда выходишь на площадь. На другой стороне проход для пешеходов.

— Я буду идти за тобой. Ярдах в семидесяти сзади.

— Дай мне немного времени поговорить с ним, выяснить, чего же он хочет. — Деймон поспешно одевался.

— Не волнуйся. Когда я тебе буду нужен, я буду на месте. Как ты себя чувствуешь? Волнуешься?

— Не особенно. Скорее, мне любопытно.

— Молодец.

Вышли они не вместе. После ухода Деймона Уайнстайн подождал в холле примерно минуту, потом выскользнул наружу и последовал за Деймоном, как раз когда он поворачивал на Пятую авеню.

Движения на улице почти не было. Мимо проехала одинокая машина, и в луче ее фар Деймон увидел двоих, с трудом бредущих пьяных, обнявших друг друга за плечи и хрипло оравших песню. Пьяные пели «Когда святые маршируют в рай», и Деймон подумал, что, должно быть, они вместе служили в армии.

Шел он неторопливо, чувствуя себя совершенно спокойным, воспринимал все четко. Назад не оглядывался. Дойдя до выхода на Вашингтон-аллею, остановился. Небольшая улица-аллея, вероятно, не более ста ярдов в длину, была совершенно темной, если не считать слабого пятна света, падающего из единственного освещенного окна дома в самом ее начале. Деймон двинулся вперед.

Когда прошел почти всю улицу, голоса пьяниц стали громче, и Деймон испугался, что по какому-то дурацкому совпадению кто-то из них живет в одном из изящных домов, расположенных по обе стороны улицы. Почти подошел к последнему дому, когда тень, едва различимая в густой темноте, возникла перед ним.

— Отлично, — произнес знакомый голос. — Здесь ты можешь остановиться.

Лицо человека оставалось в тени, и только смутно можно было предположить, какого он роста.

— Наконец, — холодно сказал Деймон. — Какого черта все это значит?

— Я же говорил тебе, что тут не до шуточек, верно?

— Я ведь пришел, не так ли? И один, — Деймон испытывал почти непреодолимое желание обернуться и убедиться, что Уайнстайн где-то поблизости.

— Это твои приятели?

— Кто?

— Те двое типов, что орут.

— Понятия не имею, откуда они взялись. Пьяницы, попавшиеся мне по дороге сюда.

— Думаешь, что ты очень умный, да? Пьяницы, значит. Где ты только выучился таким штучкам?

Голоса раздавались еще громче, отдаваясь эхом от стен зданий. Деймон повернулся. Двое стояли теперь у входа в аллею — два смутных силуэта, освещенных слабым светом уличных фонарей на Пятой авеню. Было похоже, что пьяницы собираются исполнить серенаду в честь обитателей аллеи. Затем от стены одного из зданий отделилась еще одна тень, мелькнув в свете, падающем из окна. Это был Уайнстайн.

— Имел я тебя! — крикнул Заловски. Он резко толкнул Деймона, и тот, едва не упав, схватился за дверь. Заловски спустил курок, и Деймон увидел, как Уайнстайн опустился на землю. Тогда он бросился на Заловски и, схватив его за руку, резко рванул в сторону.

Раздался еще один выстрел. Деймон увидел, как один из певцов скорчился на мостовой, крича от боли. В то же мгновение из окна здания, напротив которого он боролся с Заловски, брызнул яркий свет. Заловски был дико силен и вырвался из рук Деймона. Свет бил ему в спину, и Деймон по-прежнему не видел его лица. Заловски тяжело дышал.

— Ну, сволочь, — прорычал он, — ты не уйдешь от меня.

Деймон кинулся бежать к выходу из аллеи. Тут же раздался еще один выстрел. Но на этот раз стреляли с его стороны. Это был Уайнстайн, который стоял на коленях на мостовой. Деймон услышал стон Заловски, а затем металл зазвенел о камни. Мерзавец убегал, направляясь к дальнему выходу из аллеи. Бежал, поддерживая свою правую руку, косолапо, но легко. Мелькнул в воротах и исчез.

Деймон бросился к Уайнстайну, теперь уже лежавшему на спине, вытянувшись на асфальте, залитом его кровью.

Издалека донесся вой полицейской сирены.

Глава восемнадцатая

— Теперь вы можете войти, — сказал врач. — Мистер Уайнстайн в сознании и спрашивал о вас. Но только, прошу вас, всего несколько минут.

Деймон сидел рядом с лейтенантом Шултером в маленькой приемной реанимационного отделения больницы, куда привезли Уайнстайна и пьяного певца, пораженного второй пулей Заловски. Когда его довезли, выяснилось, что он мертв.

Это был длинный и утомительный день. Перестрелка произошла примерно в половине четвертого утра, а сейчас дело шло к семи часам вечера. Первым делом, пока Уайнстайн лежал на операционном столе, другой детектив начал допрашивать Деймона, а затем приехал Шултер и сам взялся за дело. К счастью, полиция выставила из больницы всех газетчиков, но Деймон мог себе представить, какие заголовки появятся на первых полосах газет. До часу он был не в состоянии позвонить Шейле, но сейчас она ехала домой из Вермонта и должна появиться с минуты на минуту.

Шултер, на удивление любезный, настоял, чтобы Деймону принесли кофе и сандвичи, пока он снова и снова выспрашивал о каждой детали и о каждом движении тех, кто был втянут в перестрелку. Он сообщил Деймону, что обнаружены следы крови на том месте, откуда стрелял Заловски и где был найден его пистолет, а также на углу улицы. Свидетели видели, как мужчина влез в стоящую там машину и тронулся с места. К сожалению, никто не запомнил ее номера. К еще большему сожалению, Деймон не мог дать описания нападавшего, кроме самого приблизительного: как будто среднего роста, ширококостный, очень сильный. И еще такие детали — споткнулся, едва не упал, когда его подстрелили, но оправился и убежал. Пуля должна была попасть ему или в правый бок, или в правую руку, потому что он держал пистолет в правой руке и сразу же бросил его после ранения.

— С такой дырой он далеко не уйдет, — сказал Шултер. — И скоро, точнее, очень скоро, ему придется обратиться к доктору, и через десять минут после того, как выйдет от него, мы будем у подлеца на хвосте.

— Желаю вам удачи, — сказал Деймон. — И себе тоже.

Он не чувствовал такой же уверенности.

Уайнстайн получал пулю, раздробившую колено. Он сразу же потерял много крови, и Шултер изумлялся, что в таком состоянии он еще мог не только стрелять, но и поразить цель, еле видную в слабом свете фонаря. Шултер почти не обратил внимания на смерть человека, который пел «Когда святые маршируют в рай». Такие вещи случались в Нью-Йорке каждый день, для него это было «в пределах нормы», привычно и обыденно. Шултер смотрел на прохожих, как на особый вид живых существ, которые постоянно подвергаются опасности, что казалось ему нормальным.

Деймон молчал и думал о том, что взгляды Шултера на жизнь окружающих сильно отличаются от его собственных воззрений на этот деликатный предмет. За последние две недели понятия о норме сильно сместились. Это было правдой, что ранний певец был первым человеком, с которым он столкнулся, отправляясь на встречу с Заловски, если пьяное шатание по Пятой авеню в середине ночи можно описывать в таких выражениях, но статистика Шултера не включала других жертв из списка Деймона, — Мориса Фитцджеральда, Мелани Дил, Элси Уайнстайн, Джулии Ларш, матери Шейлы, не говоря уж о самом Уайнстайне. Деймон понимал, что становится невропатом, но ничего не мог поделать с собой: мысль о том, что люди, так или иначе связанные с ним, становились жертвами и без случайной перестрелки, мучила его.

Убитого уже опознали. Его звали Брайант, он прибыл в Нью-Йорк из Тулсы в Оклахоме на конференцию страховых агентов. Деймон вспомнил слова Мориса Фитцджеральда о допустимых потерях и подумал, включил ли в их список Шултер и этого несчастного мистера Брайанта.

Манфред лежал один в палате, бледный и неподвижный, с ввалившимися щеками, к венам его тянулись трубки, а в ране был дренаж. Глубоко запавшие глаза тревожно смотрели на Роджера.

— Как ты себя чувствуешь? — Деймон старался говорить как можно тише.

— Дышу.

— Врач сказал мне, что с тобой все будет в порядке.

— Ручаюсь, что это он говорит всем девочкам, — чуть улыбнулся Уайнстайн.

— Во всяком случае, уже через пару месяцев ты сможешь ходить.

— Куда? Ладно, как у тебя дела?

— Прекрасно. Ни царапинки.

— Вот оно, ирландское счастье, — Манфред взял Роджера за руку. Пожатие было еле ощутимым. — Я беспокоился о тебе. Этот сукин сын удрал?

— Да. Но недалеко, как думает Шултер. Ты попал в него. Долго он не побегает.

— Я должен был бы снять его первым же выстрелом. Эта проклятая третья кружка пива, — с горечью сказал Уайнстайн. — А потом ты кинулся бежать в мою сторону, закрыл его, и я не успел выстрелить второй раз. И тут я почувствовал, что отключаюсь. Тоже мне телохранитель. Ночь любителей диксиленда.

— Как бы там ни было, — твердо сказал Деймон, — ты спас мне жизнь. Если это может тебя успокоить.

— Успокоить… Я слышал, как заорал один из тех пьяниц, галдящих позади меня. В него тоже попало?

— Он мертв…

— О, Господи, — простонал Уайнстайн. — Ну, теперь ты хоть что-то выяснил? Что это за подонок? Что ему надо?

— Не успел. Он сразу же заподозрил, что те горлопаны — мои люди, а потом увидел тебя…

— Все предусмотреть невозможно. Всегда есть вещи, которые нельзя предвидеть… — хрипло сказал Уайнстайн. — Надо же было, чтобы эти двое мужиков вывалились с вечеринки в нужное время и в нужном месте. Прости, не могу больше разговаривать. Они напичкали меня разными лекарствами и, видно, хотят продержать в таком состоянии недели две. Не беспокойся обо мне. Я буду… — Он закрыл глаза и провалился в наркотический сон.

Деймон с облегчением покинул отделение реанимации, в воздухе которого чувствовалось постоянное напряжение, медсестры следили за экранами с пляшущими изломанными линиями, означавшими жизнь и смерть несчастных, прикованных к аппаратам и трубкам, лежащих в других палатах.

Шейла с Оливером уже ждали его. Она позвонила Оливеру из Вермонта, чтобы он встретил ее в аэропорту. Тревога покрыла бледностью ее лицо. Когда Деймон вошел, она молча приникла к нему.

Этим вечером они ничего больше не могли сделать для Уайнстайна, и Деймон валился с ног от усталости. Попросив врача сразу же позвонить Оливеру, если ночью что-то произойдет, он последовал за Шултером сквозь путаницу коридоров к маленькому заднему дворику, чтобы избежать встречи с репортерами у парадного выхода. Теперь, когда у Шултера на руках был один труп и двое тяжело раненных, ленивая скука, с которой он относился к проблемам Деймона, сменилась почти отеческой заботливостью, где уже не было места рассказам о психах, которые по ночам звонят по всему Нью-Йорку до десяти тысяч раз, выкрикивая в телефон оскорбления. Он настоял, что будет сопровоявдать их в такси, и, вылезая из машины, так бережно поддерживал Деймона, словно тот был инвалидом.

— Не волнуйтесь, — сказал он, прощаясь, — этот тип уже ни при каких условиях не будет вам надоедать. Если я для чего-то вам понадоблюсь или вы решите, что мне необходимо с чем-то ознакомиться, у вас есть мой номер. Завтра вам придется подписать ваши показания, и на этом все завершится для вас. Вся эта история — дело федерального масштаба. — Затем он обратился к Шейле: — Миссис Деймон, как следует заботьтесь о своем муже. Он очень смелый человек, и у него был тяжелый день. — Притронувшись к полям своей шляпы, Шултер сел в такси и исчез.

Дорис Габриелсен была маленькой пухлой пышноволосой женщиной с забавной манерой разговаривать: она не оканчивала ни одного предложения. Прежде это позабавило бы Деймона, но сейчас горячее участие и тепло, с которым она их приняла, глубоко тронули его. В комнате для гостей стояли цветы, а все газеты были тактично убраны с глаз долой. Она поставила на стол ломтики холодного мяса, сыра, на буфет — картофельный салат и предложила Деймону виски с небольшим количеством содовой, прежде чем он притронулся к еде. Приготовив питье и для остальных, один стакан взяла себе и перед тем, как выпить, подняла его со словами:

— За лучшие дни. И за здоровье мистера Уайнстайна.

— Аминь, — сказал Оливер.

Виски обожгло Деймону горло, но очень скоро оказало свое действие: его охватило приятное чувство расслабления и сонливости, ощущение, что вокруг все спокойно и хорошо и он может больше ни о чем не беспокоиться, так как в надежных дружеских руках и свободен от необходимости принимать решения.

Он не был голоден, но ел старательно, как послушный ребенок, и утолил жажду холодным пивом, которое Дорис поставила перед ним.

— Надеюсь, что вы меня извините, — обратился он к хозяйке после обеда. — Я совершенно вымотан. Мне надо немного прилечь.

— Конечно, — сказала Дорис.

Шейла последовала за ним и, когда он сел на край кровати, встала на колени, чтобы помочь ему снять туфли. Она почти не говорила с ним после того, как обняла его в больнице, словно боялась, что слова могут дать начало бурному потоку эмоций, которые она сдерживала в себе.

— Отдыхай, дорогой, — она накинула на него одеяло. — И ни о чем не думай. Вокруг тебя любящие друзья. Я привезу твои вещи.

Сделав над собой усилие, он поднес к губам и поцеловал ее руку. Она содрогнулась, словно сдержав приступ рыданий, но на глазах у нее слез не было. Наклонившись, поцеловала его в лоб.

— Засыпай, — сказала она, потушив лампу.

Деймон закрыл глаза и почти тотчас же погрузился в глубокий сон без всяких видений.

Проснувшись, как от толчка, несколько минут не мог понять, где находится, но затем увидел сидящую с ним рядом Шейлу, освещенную слабым светом, пробивавшимся из полуоткрытой двери. Была абсолютная тишина. Он чувствовал себя больным. В груди словно разгоралось пламя, и казалось, что его вот-вот вырвет. Он с трудом поднялся.

— Прости, — хрипло сказал он. — Меня вроде мутит.

Шейла помогла ему спуститься с кровати и последовала за ним до ванной. Махнув рукой, чтобы не шла за ним, Деймон неверными шагами переступил порог ванной и закрыл за собой дверь. Его вырвало и недавним обедом, и теми сандвичами, которые он ел с утра. Прополоскал рот, почистил зубы щеткой и пастой, приготовленными для него на полочке, затем вымыл лицо ледяной водой. Почувствовав себя лучше, вернулся в спальню.

— Кажется, картофельный салат не пошел мне на пользу.

Шейла невесело посмеялась.

— А как насчет убийцы?

Он заставил себя тоже улыбнуться.

— Сколько сейчас времени? — спросил он.

— Половина третьего.

— Пожалуй, пора ложиться спать.

Когда он сбросил одежду, ноздри его резанул запах мужского пота, прошедших страхов, резкий лекарственный запах больницы. Все, что на нем было, он сложил под открытым окном и голым залез в постель. Заметил, что две кровати сдвинуты вместе: заботливая Дорис, бывавшая у них в гостях, постаралась, чтобы им было удобно, как дома. Внезапно, не веря самому себе, он ощутил острое желание и, когда Шейла в ночной рубашке вышла из ванной, прошептал:

— Сбрось ее и иди ко мне.

Вторая кровать не понадобилась им до самого утра, когда наконец оба они уснули.

Всю неделю Деймон не покидал квартиру Габриелсенов. Он чувствовал, что не может встречаться ни с репортерами, ни вообще с кем бы то ни было, отвечать на телефонные звонки, подписывать контракты, решать, что заказывать в ресторане. Шейла, которой пришлось вернуться на работу, посещала Уайнстайна в больнице каждый день и возвращалась с хорошими новостями о его состоянии. Оливер взял на себя заботы об офисе, но не утомлял Деймона рассказами о делах. Только сообщал о ежедневных звонках знакомых, желающих его компаньону всяческих благ. Искренним голосом он отвечал на расспросы, что не подозревает, где сейчас находится Роджер.

— Просто удивительно, — сказал однажды ему, — до чего легко сгинуть в Нью-Йорке.

В глазах Деймона он заметно вырос за эти несколько дней. Ему показалось, что в светло-русых волосах Оливера появилось несколько сединок.

Газет в квартиру не приносили, и Деймон был благодарен за это внимание. Надеялся, что настроение постепенно изменится к лучшему, но шло время, а он по-прежнему не проявлял никакого интереса к тому, что делается в мире, что в своей последней речи сказал президент, в какой стране произошла очередная революция, в каком новом преступлении обвинено ЦРУ, чьи пьесы идут сейчас на Бродвее, к кому этим утром приковано особое внимание и кто скончался.

К счастью, начался бейсбольный сезон, и можно было часами следить за игрой. Он сидел у телевизора с отсутствующим видом сомнамбулы, не испытывая особого пристрастия ни к одной из команд, а просто следя за стремительными гибкими движениями игроков. Когда начиналась сводка новостей, выключал телевизор.

Остальные тоже делали вид, что их не интересуют события в мире, и никогда при нем не включали телевизор. Деймон молча, как больной ребенок, принимал их заботу о себе. Когда не было игры, часами сидел с книгой на коленях, открытой на одной и той же странице. Дорис, поначалу обаятельная, светская и болтливая, быстро поняла, что Деймон хочет лишь одного — чтобы его оставили в покое, и стала бесшумно двигаться по дому. Днем, когда остальные были на работе, она подавала ему обед на подносе, чтобы он мог есть в одиночестве. Она быстро усвоила, что не имеет смысла спрашивать у него, что он хочет на ленч или к обеду, и сама стала составлять меню, ставя еще на поднос розу в вазочке и полбутылки вина. Первые два-три дня он пил вино, но жжение в желудке, возникавшее после каждого глотка, теперь заставляло его оставлять бутылку нетронутой.

Он не говорил ни Шейле, ни Дорис, что плохо чувствует себя, и хотя Оливер сделал маленький бар в гостиной, Деймон не притрагивался к разнокалиберным бутылкам. Шейла никак не реагировала на это внезапное воздержание.

Снов, приходивших к нему по ночам или во время долгой послеобеденной дремоты, он не помнил, просыпаясь. Каждую ночь он спал, обхватив Шейлу руками, словно зверь, который глубокой зимой ищет тепла и уюта рядом со своими братьями и сестрами. Через неделю Шейла сообщила ему, что, по всей видимости, Уайнстайн месяца через два сможет покинуть больницу, но на костылях и в гипсе. Она сказала, что во время долгих ежедневных разговоров буквально влюбилась в Уайнстайна и не может даже допустить мысли, чтобы отправить его одного в большой пустой дом, где о нем некому будет позаботиться. Она предложила Уайнстайну, когда его отпустят из больницы, поехать с Деймоном в Олд Лайм, где он может приходить в себя, а Роджер избавится от вопросов и соболезнований своих друзей и посетителей офиса. Манфред ответил, что и слышать об этом не хочет, он годами заботился о себе сам и не желает взваливать на них эту ношу только потому, что так паршиво исполнил взятую на себя обязанность защищать Роджера. Но Шейла сказала ему, что дела еще не кончены — Уайнстайн может взять с собой пистолет на тот случай, если у Заловски есть друзья, которые решили отомстить за него, или если он явится самолично, несмотря на заверения Шултера, что ныне этот мерзавец никому не сможет причинить вреда.

Шейла не спрашивала Деймона, одобряет ли он ее планы, а Деймон не задавал вопросов и ничего не предлагал сам. Не спрашивал он и о том, как дела у матери Шейлы. Он был как бы погружен в пристальное внимание к самому себе, свойственное инвалидам, и хотя знал, что рано или поздно ему придется снова заниматься своей жизнью, понимал, что время для этого еще не пришло.

Со свойственной ей чуткостью Шейла не пыталась вывести его из этого состояния глухой летаргии или как-то развеселить его. Его нервы, да и ее, как он предполагал, были натянуты до предела, и он никуда не мог деться от вереницы своих призраков, которые являлись ему и тихим днем, и бесконечными ночами, от этой череды мертвых и искалеченных. Он старался выглядеть сдержанным, но никто не подозревал, чего ему стоят эти усилия и что одно неверное слово может вызвать у него взрыв слез и ярости. Он не признавался Шейле, что его не покидает ощущение, будто ничего еще не завершено, и нарастает в нем предчувствие беды, понимание того, что все случившееся — всего лишь прелюдия к смутной и загадочной катастрофе, которая, сардонически усмехаясь, глядит из будущего.

Не говорил он Шейле и о своих непрекращающихся приступах рвоты после еды. Дорис, с религиозной трепетностью ухаживавшая за ним, не предполагала, что постоялец страдает больше от ее стараний, чем от пережитого.

Все в свое время, мрачно думал Деймон. Когда я обрету силы покинуть этот дом, я тайно обращусь к врачу и скажу ему, что и кровь у меня, и кости никуда не годятся и что остро нуждаюсь во внимании науки.

Это случилось раньше, чем ему хотелось, и теперь уж молчать не имело смысла.

Утром восьмого дня после перестрелки он проснулся очень рано от жгучего спазма в желудке. Осторожно, чтобы не разбудить Шейлу, сполз с постели и, согнувшись в три погибели, придерживаясь рукой за пол, чтобы не упасть, почти пополз в ванну. У него невольно вырвался стон. Он ввалился в ванну, но у него не хватило сил закрыть за собой дверь. Он не заметил, как рядом с ним оказалась Шейла, а только почувствовал ее руку на своем лбу и услышал ее голос:

— Не волнуйся, дорогой, я здесь, с тобой.

Тут же оказался и Оливер. Деймон стыдился собственной наготы и не мог даже поднять глаза, посмотреть, накинула ли Шейла халат. Голос Оливера доносился откуда-то издалека, словно из гулкого длинного коридора, когда он спрашивал:

— Как звонить вашему врачу?

— У него нет врача. — В ее голосе звучало то сожаление, с которым она говорила на эту тему все двадцать лет. — А мой врач — гинеколог.

Затем Деймона охватило ощущение комичности всего происходящего и, склонившись над туалетом, он услышал свой собственный смех.

— Я вызову нашего, — сказал Оливер. — Надеюсь, он не уехал из города.

— Не стоит, — Деймон внезапно почувствовал, как боль отпустила его. — Я в полном порядке. — Выпрямившись, он с достоинством накинул на себя халат, который висел на двери ванной. — Небольшое несварение желудка. Вот и все. — Он посмотрел на Шейлу, благодарный за то, что она успела накинуть халатик, а потом отвел глаза, потому что его испугало выражение ее глаз и складка у рта. — Теперь я просто прилягу и подремлю.

— Не изображай из себя дурацкого спартанца, — сказала Шейла, взяв его за руку и ведя к постели. Очутившись под одеялом, он почувствовал, как расслабились все мышцы. Он ободряюще улыбнулся Шейле и Оливеру, стоявшим над ним.

— Я себя прекрасно чувствую. Ужасно хочется есть. Как вы думаете, могу ли я получить немного апельсинового сока, кофе и поджаренного хлеба?

Доктор Бричер оказался высоким обаятельным пожилым человеком с седыми волосами и изящными внимательными манерами, внушавшими доверие. По его мнению, этот случай не представлял собой ничего особенно серьезного.

— Просто надо немного отдохнуть, — сказал он, — несколько дней соблюдать легкую диету, перед едой принимать «Маалокс» и ни о чем не беспокоиться, — он говорил с подчеркнутой серьезностью, словно тревоги и беспокойство были самыми страшными болезнями, с которыми он сталкивался за свою многолетнюю практику в Нью-Йорке, — и вы будете как новенький.

Деймон был рад, что Оливер догадался пригласить этого внимательного, чуть старомодного врача, а не какого-нибудь медика-технократа новой формации, который первым делом отправляет своего пациента в больницу, где его начинают терзать разнообразными медицинскими исследованиями и пугать визитами специалистов, каждый из которых тут же выясняет, что пациент стал жертвой именно той болезни, изучению которой он посвятил себя сразу же после окончания медицинского колледжа. Деймон смущенно поблагодарил доктора и заверил его, что сейчас он чувствует себя куда лучше, чем последние несколько месяцев, но Шейла мрачнела с каждой минутой, и недоверие полыхало в ее глазах. Приободренный заверениями доктора и скромностью предписанного им лечения, Деймон почувствовал, что сумрак, было овладевший его душой, рассеивается, как утренний туман на рассвете, и понял: пора кончать с тем, что он стыдливо окрестил ипохондрической слабостью, пора вставать на ноги и заняться делами, пока они не превратились в руины под рассеянным, хотя и преданным руководством Оливера.

Когда доктор ушел, Шейла, провожавшая его до дверей, вернулась с еще более странным выражением лица.

— Ты ведешь себя как ребенок, — сказала она, — как тот маленький мачо, которому дали по носу, течет кровь, а он говорит, что ему совсем не больно. Что ты о себе знаешь — ты ведь не смотришь на себя в зеркало, разве что когда бреешься. Ты можешь одурачить врача, но свою жену провести тебе не удастся. Тебе больно, и чем скорее ты признаешься в этом, тем лучше. Ты болен, и ничто в мире меня больше не интересует, и никто меня не убедит в обратном. Когда вечером я вернусь с работы, мы еще поговорим об этом.

Ее непроницаемые черные глаза метали молнии, и она хлопнула дверью уходя.

Восхитительная женщина, подумал он, облокачиваясь на подушки. Тут же выкладывает все, что у нее на уме!

Но когда Шейла вернулась с работы, им было не до разговоров о его болезни. Шейла пришла с красными и опухшими глазами, словно плакала весь день. Ей в школу после того, как тщетно пытался дозвониться к ним домой, позвонил Грегор Ходар. Этим утром Эбба Ходар погибла от взрыва бомбы, подложенной в один из стоящих автомобилей, когда шла по улице в Риме. От нее ничего не осталось, сказал Грегор, нельзя даже похоронить.

Этой ночью, держа Шейлу в объятиях, после того, как порция снотворного погрузила ее в глубокий милосердный сон, Деймон вспомнил рассуждение лейтенанта Шултера о пределах нормы. В своей статистике лейтенант явно не учел Рим.

Когда Шейла окончательно успокоилась, Деймон наконец позволил себе заплакать в темной комнате. Что упустила из виду, мучительно думал Деймон, страдая и за своих друзей и за себя, каким предупреждением пренебрегла эта обаятельная и простая женщина?

Глава девятнадцатая

Он попытался написать письмо Грегору, исчеркал три листа бумаги, которые полетели в мусорную корзину, и принялся за четвертый. Соображал он туго и не мог составить ни одного предложения: все плыло перед глазами, словно в тумане. Невозможно, думал он, глядя на лежащий перед ним лист, изложить в словах то, что чувствуешь.

Когда раздался осторожный стук в дверь, он скомкал и четвертый лист.

— Войдите.

— Мне очень не хочется вас беспокоить, — это была Дорис, — но позвонил доктор Бричер и хочет поговорить с вами.

Деймон поблагодарил и пошел за ней в холл, где находился телефон.

Когда она уходила, давая ему возможность спокойно поговорить, Деймон обратил внимание, что она полностью одета, в юбке и свитере, с аккуратной прической и макияжем, хотя было только десять часов утра. С тех пор, как они с Шейлой поселились в квартире Габриелсенов, он никогда не видел Дорис в халате или непричесанной и понял, что она именно для него с самого утра приводит себя в порядок, чтобы, не дай Бог, он не почувствовал, что его присутствие нарушает то, что может быть названо приятной домашней распущенностью. Он должен поблагодарить Дорис за ее такт. Но как-нибудь в другой раз.

— Доктор Бричер? — сказал он, взяв трубку.

— Мистер Деймон. Я думал о вас всю ночь. Мне кажется, что вы описали не все симптомы, которые вас беспокоят. Например, не черного ли цвета рвотные массы?

Деймон помедлил несколько секунд. Это правда, несколько раз он заметил черные подтеки, но связал это с выпитым недавно кофе.

— Не совсем, — неуверенно проговорил он. После того, что случилось с Эббой Ходар, заботиться о сомнительных нарушениях деятельности собственного организма казалось ему просто невозможным.

— Прошу вас, мистер Деймон, — настаивал доктор. — Это может быть очень важно. Я не хочу, чтобы вы меня воспринимали как перепуганную старую деву, но очень часто бывает, что такие люди, как вы, никогда не болевшие, имеют склонность не обращать внимания на серьезные симптомы, считая их просто временным недомоганием.

— Ну хорошо, доктор, — наконец признался Деймон, — коль скоро вы об этом заговорили, я видел то, что вы упоминаете. Раза два, мельком и немного. Сейчас я, в сущности, ничего не чувствую.

— Ради общего блага, — сказал Бричер, — и особенно ради вас самого, вы нуждаетесь в гораздо более тщательном исследовании, чем я лично могу организовать. Я направлю вас к доктору Цинфанделю из Бойлстонской центральной больницы. Он один из самых блестящих диагностов города, и я не успокоюсь, пока он вас не осмотрит.

— Все это суета на пустом месте… — Деймон замолчал. Внезапная боль, горячий комок в желудке помешали ему продолжить, но тут же все прошло. — Да, доктор, — сказал он. — Спасибо, что вы беспокоитесь обо мне. Я пойду к нему.

— Моя секретарша позвонит вам и скажет, когда вы сможете увидеться с Цинфанделем. Если он подтвердит, что нет причин для волнения, и вы, и я, и ваша жена вздохнем спокойнее. Времени для этого жалеть не стоит.

— Спасибо, доктор, — Деймон повесил трубку. Вернувшись в комнату, он снова присел к столику, за которым пытался написать Грегору. Он смотрел на те несколько слов, которые успел набросать, и поражался тому, каким странным стал его почерк — дрожащим, почти не узнаваемым. Поставив локти на стол, он обхватил голову руками и закрыл глаза.

На следующее утро он уже был в Бойлстонской центральной больнице, расположившейся в самом сердце Манхеттена. Больница была столь велика, занимая огромный кусок городской территории, что казалось, если вынести из-за ее массивных стен все кровати и расставить их на улицах города, все страждущие найдут себе на них место.

Сидя в приемной доктора Цинфанделя, он чувствовал себя совершенно по-дурацки, потому что уже ровно сутки у него ничего не болело. Накануне он хотел было отказаться от этого визита, но когда сказал об этом Шейле, ее мрачный вид дал ему понять, что мира между ними не будет, пока он будет настаивать, что ему нет смысла подвергаться исследованиям. Оливер тоже включился в дело, пригласил старшего брата, хирурга из госпиталя Цедар-Синай в Лос-Анджелесе, и тот подтвердил высокую оценку доктора Цинфанделя, данную Бричером.

Доктор Цинфандель оказался светловолосым, остроносым человечком невысокого роста, с резкими движениями, который совершенно свободно и без устали ориентировался в джунглях скрытых злосчастий. Вопросы сыпались из него градом. Каковы интервалы между приступами болей? Каков характер недомоганий? Чувствуете ли спазмы в желудке? В какое время стул? От чего умерла ваша мать? Отец? Был ли у вас гепатит? Нет ли у вас аллергии к пенициллину? Сколько раз за ночь вам приходится мочиться? Был ли у вас сифилис? Гоноррея? Задыхаетесь ли вы, когда поднимаетесь по лестнице? Набирали или теряли вы вес за последнее время? Сколько раз и неделю вы вступаете в половые сношения? В месяц? Какие операции перенесли? Проходили ли ежегодный медицинский осмотр? Когда в последний раз посещали врача? Ах, двадцать пять или около того лет назад? На лице у доктора Цинфанделя появилось недоверчивое и удивленное выражение, и он черкнул несколько строк на листе, который заполнял. Когда вас впервые стали беспокоить боли? Опишите их, пожалуйста. Каковы ваши привычки в еде? Испытываете ли вы склонность к острой пище? Как вы можете охарактеризовать ваши алкогольные наклонности?

— Как умеренные.

Доктор Цинфандель устало улыбнулся, давая понять, что он слышал эти слова много раз, даже от запойных пьяниц, которые, встав с постели, сразу же тянутся за полным стаканом джина, от пациентов, которые лечились от белой горячки, и от тех, кто потерял положение в обществе, потому что считал привычным употребление нескольких рюмок коньяка после пяти порций мартини к ленчу.

— Что вы считаете умеренным потреблением, мистер Деймон?

— Пару шотландских виски перед обедом, время от времени полбутылки вина к обеду и случайные вечеринки.

Улыбка поползла по лицу доктора, а перо быстрее заскользило по бумаге. Позже Деймон узнал, что доктор Цинфандель, несмотря на свое имя, которое звучало как сорт винограда, из которого делают восхитительное вино, был страстным поклонником чая, и только чая, проклиная алкоголь, так как его единственный сын мог общаться со своей матерью и отцом только когда приходил в себя после жесточайшего похмелья.

— Продолжим. Подвергались ли вы в последнее время каким-то исключительным стрессам?

Деймон помедлил с ответом. Он подумал, что если описать этому специалисту по внутренним болезням попытку убийства, которой он подвергся, разорванную взрывом на клочки жену его друга и все прочие нарушения внешнего порядка, сочтет ли он все это исключительным стрессом?

— Да, — сказал он, надеясь, что чуткий врач удовлетворится этим ответом.

— Физическим? Интеллектуальным?

У чуткого доктора, подумал Деймон, не было привычки оставлять что-то недосказанным.

— Думаю, что можно сказать и так и так, — ответил Деймон. — С вашего разрешения, я предпочел бы не распространяться на эту тему. — Он не хотел восстанавливать и памяти тот момент, когда на узкой темной улице прогрохотал выстрел, упал Уайнстайн, а бедный выпивоха в агонии скорчился на мостовой. — Все это есть в газетах.

— Боюсь, что я слишком занят, чтобы внимательно читать газеты, — сухо отреагировал доктор Цинфандель, давая понять, что не страдает от этого.

— Скажем так: подвергался сильному стрессу.

Доктор Цинфандель окинул взглядом то, что написал, бормоча про себя что-то. Похоже, что список вопросов подошел к концу. У него могут в запасе быть и другие, подумал Деймон. Например, каково состояние вашего духа, сэр? Грешили ли вы? Когда скончался ваш брат, на примешивалось ли к ощущению детской печали и чувство радости, что теперь вы остаетесь единственным сыном и вам достанется неразделенная любовь отца и матери? Верите ли в сны, в предчувствия, в сверхъестественное? Считаете ли вы себя счастливым или несчастным человеком? Как вы предполагаете, в каком возрасте умрете? Жульничаете ли с налоговой декларацией? Волнует ли вас денежный вопрос? Где предпочитаете оказаться, когда начнется ядерная война? Вы говорите, что вас ни разу не ранило. Вы в самом деле верите в это? Есть ли, по вашему мнению, Бог? Если вы верите в него, не считаете ли, что смерть Эббы Ходар на римской улице — это часть плана, по которому Бог руководит человечеством? Верите ли в то, что любому событию предшествует что-то вроде его тени? Согласны ли вы с поэтом, когда он говорит: «Не в наготе, а в облаке славы являемся мы»?

Деймон внимательно наблюдал за доктором: сморщив нос и нахмурившись, тот как радаром скользил глазами по написанным им строчкам. Похоже, что его натренированный мозг не был обрадован ответами Деймона и выводами, которые напрашивались после этой беседы.

— В сущности, — сказал Деймон, — сейчас я чувствую себя совершенно здоровым.

Врач нетерпеливо кивнул. Эти истории он уже слышал.

— Боюсь, что дело выглядит не так тривиально, как вы думаете. Единственный способ, который может нас убедить, — это пропустить вас через комплексное исследование — рентген, сканирование, кардиограмма, анализ крови, выделений, исследование печени, легких, почек и так далее — несколько дней пристального наблюдения. И я хотел бы показать рентгенограмму и результаты анализов хирургу.

— Хирургу? — Деймон почувствовал, как у него пересохло во рту. — Зачем мне хирург?

— В таких случаях всегда лучше перестраховаться, — спокойно объяснил Цинфандель. — Перекрыть все улицы, так сказать. Пустить в дело все наши машины, диагностическую технику, словом, все — чтобы у нас была полная уверенность.

В конце концов, подумал Деймон, он не может сказать, что унция предосторожностей не стоит фунта лекарств.

— Я не хочу, чтобы вы излишне беспокоились, — мягко сказал Цинфандель. — О хирурге я упомянул на всякий случай.

Если он упомянет его еще раз, решил Деймон, я встану и уйду.

— Есть ли у вас хирург, которому вы доверяете и который является специалистом и в терапевтических заболеваниях? — спросил Цинфандель, занеся карандаш, чтобы записать имя.

— Нет. — Деймон слегка устыдился необходимости признать, что за всю жизнь он не удосужился обзавестись такой важной приметой культурного человека, как личный хирург.

— Тогда я предложил бы доктора Роггарта, — сказал доктор Цинфандель. — В своей области он более чем известен и ведет здесь операции. Вы не против, если я свяжусь с ним?

— Я в ваших руках, доктор, — с мрачной задумчивостью разрешил Деймон.

— Отлично. Можете ли вы подготовиться и прибыть в больницу завтра днем?

— В любое время по вашему указанию.

— Вы нуждаетесь в отдельной палате?

— Да. — Добрая старая «Погребальная песнь»! До ее выхода в свет Деймону бы досталась самая дешевая койка в больнице. Богатство имеет свои преимущества. А теперь вы можете страдать без всяких свидетелей и слушать только собственные стоны.

— Будьте готовы, что вам придется остаться как минимум на три дня. — Доктор Цинфандель встал.

Разговор был завершен. Он протянул руку поднявшемуся Деймону. В момент рукопожатия Деймон был поражен силой доктора, ему показалось, что сквозь его кисть прошел электрический ток. Если ему доведется познакомиться с доктором Цинфанделем поближе, подумал Деймон, покидая его кабинет, он приготовит свой список вопросов относительно его здоровья.

Через пять дней он уже находился в уютной отдельной палате, подготовленной для операции, которая должна была состояться в семь часов следующего дня, — и доктор Цинфандель, и хирург не без оснований предполагали, что у Деймона может быть рак желудка. Анализы не внушали надежд. Предположения доктора Цинфанделя получили подтверждение, и хирург недвусмысленно предупредил, что, если откладывать операцию, последствия могут быть самыми печальными.

Оливер снова пригласил брата, и тот сказал, что у хирурга, доктора Роггарта, прекрасная репутация. Когда Оливер передал эти слова Роджеру, он мрачно усмехнулся и спросил, помнит ли Оливер его речи о том, что он, мол, и одного дня в жизни не болел.

— Это дало мне хороший урок, — продолжал Деймон. — Бог не любит хвастунов. — Он старался выглядеть спокойным и все воспринимать с легкостью, но его не покидало паническое чувство, и это ему не нравилось. Все шло к этому, думал он, все, начиная с того проклятого телефонного звонка.

Но доктору Роггарту паника не была свойственна. Крупный, розовощекий, одетый в костюм жемчужно-серого цвета, он заполнял собой всю комнату, как широкая, неторопливая в течении Миссисипи, воплощенная в человеке, его движения были величественно-добродушны, а речь нетороплива и продуманна. Пухлые мягкие руки никак не соответствовали облику знаменитого хирурга. Он расположился на жестком стуле рядом с кроватью.

— Я должен объяснить миссис Деймон, как обстоят дела, — сказал он. — Уверен, что она разделяет мою убежденность. Все пройдет хорошо. Анестезиолог, который уже исследовал вас, считает, что больших трудностей не будет. Я предполагаю, что вы вернетесь в свою палату через пять или шесть часов после того, как очнетесь. — Он изрекал эти слова как истины, когда-то выученные наизусть и повторенные тысячи раз, слова, которые он, наверно, скажет и себе на смертном одре. — И если у вас есть какие-то вопросы, я буду рад в меру своих способностей ответить на них.

— Да, — сказал Деймон. — У меня есть вопрос. Когда я смогу вернуться домой?

На полных припухлых губах врача мелькнула легкая грустная усмешка, словно рябь на глади моря. Улыбка эта говорила, что люди, благополучию которых он посвятил всю свою жизнь и которым желал всего самого лучшего, всегда стараются при первой же возможности расстаться с ним.

— При сегодняшнем положении дел точно сказать это невозможно. Я думаю, дней двенадцать-пятнадцать, в зависимости от того, как вы будете выздоравливать. Есть у вас еще вопросы?

— Нет.

Встав, доктор Роггарт одернул свой жемчужно-серый жилет, обтягивавший внушительный животик.

— После пяти часов есть вам нельзя. Вас побреют и дадут снотворное, чтобы вы спокойно спали всю ночь. Утром, перед тем, как вы покинете эту палату, медсестра сделает вам укол, и прежде, чем вас довезут до лифта, вы уже будете спать. Надеюсь, что вам предстоит спокойная ночь, сэр.

Когда он покидал палату, вошла Шейла. Она спускалась вниз в кафе выпить чашку кофе. Деймон вел им счет. Это была сегодня уже шестая. Обычно она пила одну за завтраком, и ее хватало на день. Это единственный симптом напряжения, который она себе позволила продемонстрировать. Лицо ее было спокойным и сдержанным, а волосы аккуратно причесаны. Она улыбнулась доктору Роггарту, который склонился своим внушительным корпусом в едва заметном поклоне.

— Я заглядывал к вашему мужу, мадам, чтобы понять состояние его духа. Счастлив сказать, что нахожу его превосходным.

— Над шрамами шутит лишь тот, кто никогда не был ранен, — весело отреагировал Деймон. Пустая бравада, подумал он, для галерки. Выступаешь на котурнах, как сказал бы Манфред Уайнстайн. — Для меня все в первый раз.

— Вы счастливый человек, сэр, — сказал доктор Роггарт. — Я лично перенес три серьезные операции за последние пятнадцать лет.

— Значит, вы их ходячая реклама, — улыбнулся Деймон, опускаясь до легкой лести тому, кто возьмет в руки скальпель.

Доктор Роггарт смутился.

— Я слишком толст, — сказал он, — Я не пью, почти не ем и все же слишком толст. — Он величественно покинул палату.

— Первые его слова, — сказал Деймон, — которые звучали как-то по-человечески. О том, что он толст.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Шейла, неотрывно глядя на Деймона.

— Прекрасно. Я ощущаю себя сущим идиотом, валяясь тут в середине дня.

— Эта больница существует больше пятидесяти лет, — сказала Шейла. — И за пять дней ты ее порядки не изменишь. Я звонила Манфреду. Он отощал, но весел, прыгает на костылях по всей больнице и уже отыскал источник марихуаны. К тому же нашел двадцатидвухлетнюю сестричку и всерьез подумывает о женитьбе. Готов держать пари, что выберется из больницы раньше тебя. Сказал, что ставит восемь против пяти.

Деймон усмехнулся.

— Может, мы вместе и освободимся.

— Я сказала ему, что независимо от того, кто выйдет первым, он должен оставаться у нас, пока окончательно не расстанется со своими костылями.

— У тебя на руках окажутся двое старых калек. Почему бы тебе не нанять приходящую медсестру?

— Вы двое можете изображать из себя калек сколько влезет, — решительно парировала Шейла, — но мне никакая помощь не нужна. Ты меня знаешь. У меня все плясать будут.

— Тут уж ты не врешь, — Деймон взял ее за руку. — Когда я вот так держу тебя за руку, — нежно сказал он, — я чувствую, что мне ничего не угрожает.

Желудок проняла внезапная боль, и он невольно сжал руку Шейлы.

— Что с тобой? — встревоженно спросила она.

— Ничего особенного. — Он попытался улыбнуться. — Последний привет от картофельного салата Дорис. — Ему хотелось, чтобы время летело быстрее и обещанное ему успокоительное скорее оказало свое действие. Впервые в жизни он мечтал впасть в забытье.

Уже давно миновал полдень, а Шейла с Оливером все сидели в больничной палате. Они оба были там, когда в семь утра Деймона увезли на каталке и, засыпая, он попрощался с ними слабым взмахом руки. Теперь они устали от всех разговоров и лишь вздрагивали и напрягались, слыша шаги в коридоре. Шейла, давно бросившая курить, опустошила целую пачку «Мальборо», и палата, несмотря на постоянно открываемую дверь, была полна дыма. И Роггарт и Цинфандель обещали Шейле, что сразу же после операции они спустятся вниз и поговорят с ней.

Прошло пять часов, но никто из них не появлялся.

Наконец в палату вошел доктор Роггарт в зеленом операционном халате и шапочке, сдвинув на лоб маску. Он выглядел замученным и серьезным.

— Как он? — вскинулась Шейла. — Где? Почему так долго? — В ее хриплом голосе не осталось ни следа сдержанной мелодичности. — Вы же обещали, что его привезут сюда.

— Простите, миссис Деймон, — сказал врач. — Он в реанимационной. Ваш муж очень болен, очень, очень болен.

— Что это значит?

— Операция оказалась гораздо более серьезной, чем мы предполагали, — устало продолжал Роггарт. — Постарайтесь успокоиться, мадам. Были определенные сложности. Выяснилось, что образовалось прободение раковой опухоли. Вокруг места перфорации возникло интенсивное заражение тканей, которые было необходимо иссечь. По всем законам ваш муж должен был день и ночь кричать от боли.

— Он не из тех, кто кричит.

— С медицинской точки зрения, — сказал доктор Роггарт, — стоицизм не такое уж преимущество. Он приводит к осложнениям, которых можно было бы избежать, если бы раньше обратиться к врачу. Кровопотеря была такая… такая… Это невозможно себе представить, — вяло протянул он, отводя глаза в сторону. — Мы сделали все, что в наших силах. Он подключен ко всем системам жизнеобеспечения, искусственного дыхания, переливания крови… Мне нужно возвращаться. Я должен проконсультироваться и с доктором Цинфанделем, и с другими врачами, которые работали вместе со мной. Возможно, что кровотечение может начаться снова. Но мы надеемся, что оно прекратится само собой.

— А если нет? — спросила Шейла, еле выдавливая из себя слова.

— Поэтому мы и должны посоветоваться. Вряд ли он сможет выдержать еще одну операцию. Мы должны обсудить план действий, надеемся, что переливание окажет свое действие… Оно продолжается.

— Сколько он уже перенес переливаний? — спросил Оливер.

— Двенадцать.

— Господи Боже! И вы все продолжаете?

— Это необходимо. Угрожающе падает давление… Вы должны понимать — предпринимаются героические усилия.

— Я не очень разбираюсь в медицине, — голос Оливера был неприязнен так же, как и у Шейлы, — но мой брат — хирург в Цедар-Синай в Лос-Анджелесе, и он как-то сказал мне, что множественные переливания связаны с огромным риском…

Роггарт слабо улыбнулся, теперь в нем не было и следа прежней покровительственности.

— Я согласен с вашим братом. Но будь он сегодня на нашем месте, я уверен, он делал бы то же самое, что и мы. А теперь я должен идти. Меня ждут… — Он двинулся к дверям.

— Я хочу его увидеть. — Шейла схватила доктора за рукав.

— Сейчас это невозможно, миссис Деймон, — вежливо сказал Роггарт. — С ним еще работают. Может быть, какое-то время спустя, если вы придете в реанимацию. Я ничего не могу вам обещать. Мне ужасно жаль. Это случается так часто… — Он еле ворочал языком. — Так часто. Вскрываете полость в поисках одного… и находите другое. Такое кровотечение… Доктор Цинфандель даже хотел спуститься и ввести вас в курс дела.

— Он в сознании?

Роггарт пожал плечами.

— Трудно сказать. — С этими словами он вышел.

Оливер обнял Шейлу.

— Он выкарабкается. Я в этом просто уверен. Он сильный…

— Ваш муж очень болен, очень, очень болен, — ровным, как у Роггарта, голосом сымитировала Шейла. — Индюшачье курлыканье. Перевод — приготовьтесь к той минуте, когда вам объявят, что он скончался. И скоро.

— Тс-с-с, тс-с-с, — Оливер притянул ее к себе, целуя в лоб. — Я позвоню своему брату. Если кто-то и может нам сказать, что делать, то только он.

— Он за три тысячи миль, — сказала Шейла. — И у меня ощущение, что все вокруг за три тысячи миль.

Он проснулся, или ему это показалось. Боли не чувствовал. Все кончилось, подумал он. Я вылез. Но лежал он не в постели. Вокруг него было нечто вроде маленького театра. Задник поднятой сцены был закрыт белым занавесом. Вокруг — никого. Он не понимал, сидит, лежит или стоит. Занавес был залит белым светом, а затем на нем появилось изображение. Фотография улыбающегося доктора Роггарта в своем жемчужно-сером одеянии. Под ним — надпись «Доктор Александр Роггарт представляет „Смерть Роджера Деймона“».

Деймон пришел в ярость.

— Довольно паршивая шуточка, — сказал он или подумал.

Потом вдруг понял, что лежит несколько по диагонали на небольшой авансцене, а с экрана льется свет. Рядом с ним под тем же углом лежал Морис Фитцджеральд. Оба они были как бы вытянуты в длину, оба молодые и в вечерних костюмах.

— Это серьезно, — прошептал Деймон, странным образом чувствуя, что привык к такой манере разговора, когда нельзя понять, то ли ты говоришь, то ли думаешь. — И выпить нечего.

Затем увидел — слева от него со сцены свешиваются ноги трупа. Пальцы его были почерневшие и вспухшие, словно их перетянули веревкой, чтобы прекратить циркуляцию крови. На подошве одной ноги была черная дыра. Деймон знал, что рядом с ним лежит Христос с дырами от гвоздей, которыми его прибивали к кресту. Он сам был Христом, и Христос был им, и он был готов к погребению. Его терзала невыразимая скорбь, но он не мог двинуться.

Доктор Роггарт, все еще в своем жемчужно-сером пиджаке, вышел из-за кулис и притронулся к потемневшей ноге, к скрюченным пальцам.

— Как я и думал, — сказал Роггарт. — Пальцы отмерзли из-за той воды, что пришла до Потопа, — сама она не замерзает, но превращает в лед все, с чем соприкасается.

— Думаю, он меня узнал, — сказала Шейла Оливеру. Они сидели в небольшой приемной перед реанимационным отделением. Маленькая седовласая женщина в аккуратном фланелевом костюмчике неслышно плакала рядом с ними. К восьми вечера Шейле было позволено на несколько минут войти и посмотреть на Деймона. — Глаза у него были открыты, и мне кажется, он пытался мне подмигнуть. Со всеми этими трубками, особенно с теми двумя, что шли ему прямо в горло, он не мог бы заговорить, если бы даже и захотел. Они по-прежнему переливают ему кровь, но внутреннее кровотечение продолжается, и кровь скапливается у него в груди и в брюшной полости, которая вздулась и все растет. Она сдавливает легкие, трудно дышать, и ему дают кислород. — Шейла говорила ровно, словно отчитываясь о прошедшей встрече общества хирургов. — В ногах циркуляции крови нет, они холодные как мрамор. Я позвала сестру прикрыть ему ноги одеялом. Думаете, их это волнует? Ведь тут никто не жалуется. Цинфандель все повторяет: «Ваш муж очень больной человек». Теперь он признался, что, вероятно, они перерезали ему артерию. До сих пор мне этого не говорили, все твердили, что у него обильное кровотечение. Широко известен в своей области, — горько усмехнулась она.

Теперь он был на катере, слышал, как работает мощный двигатель. Каким-то образом ему стало ясно, что они где-то в теплых водах Тихого океана, около берегов Индонезии, и будут снимать тут фильм под руководством мистера Грея. Только самого мистера Грея не было. Он исчез в глуби Таинственной Индонезии. И Деймон должен был продолжать работу без него.

Он спустился на нижнюю палубу. Мужчина в белом халате склонился, над радиопередатчиком. У него была взлохмаченная коричневая борода, он был молод, с приятным лицом.

— В отсутствие мистера Грея, — сказал Деймон, — фильмом буду заниматься я. Я приказываю вам взяться за управление судном.

Бородатый мужчина гневно посмотрел на него.

— У меня есть свои дела! — возмутился он.

Хорошенькая евразийская девушка с плоским лицом вошла в помещение. На ней были синие джинсы и мужская рубашка навыпуск. Деймон знал, что это кинозвезда. Предполагалось, что она будет петь в фильме, но у нее оказался немелодичный хриплый голос. Деймон пришел в ужас, услышав ее.

— Что-то надо с ней делать, — сказал он мужчине с бородой.

— Оставьте меня в покое, — нетерпеливо оборвал его мужчина. — Разве вы не видите, что я занят?

— Я звонил брату, — сказал Оливер. Наступило утро следующего дня. Шейла спала в отдельной палате. Оливер — на диване в приемной. Кто бы из докторов ни проходил мимо, у всех был озабоченный вид. — Он спросил, сделали ли они артериограмму, чтобы определить источник кровотечения. Они ее сделали?

Шейла устало покачала головой.

— Он сказал, что вы должны предложить им ее сделать. Вы знаете, что это такое? — спросил Оливер.

— Нет.

— И я тоже.

Шейла кивнула.

— Я попробую. Не знаю, что вообще может принести ему пользу. Похоже, что врачи махнули на него рукой. Слава Богу, что есть медсестры, ни на минуту не оставляющие Роджера. Ночная дежурная сказала мне, что у него почти нет красных кровяных шариков, уровень гемоглобина упал до критической точки. Ему трудно дышать. Они думают, что начинается воспаление легких, и пытаются вентилировать легкие через трубку. Глаза по-прежнему открыты, но, похоже, что он не узнает меня.

Чуть погодя вошел Цинфандель с красными от недосыпа белками и нервно подергивающимся кончиком носа.

— Я уверен, миссис Деймон, что вам надо немного отдохнуть, или врачам придется заниматься и вами. Вы не принесете своему мужу никакой пользы, если подобным образом будете себя изматывать.

— Кровотечение у него по-прежнему продолжается? — спросила Шейла, пропустив его слова мимо ушей.

— Боюсь, что да.

— Пытались ли вы провести артериограмму?

Цинфандель с подозрением посмотрел на нее.

— Что вы знаете об артериограммах, миссис Деймон?

— Ничего.

— Вы говорили с другими врачами! — Тон у него был обвиняющим.

— Конечно, говорила. Я переговорю с тысячей других врачей, если решу, что один из них может спасти жизнь моему мужу.

— Что касается дела, — продолжал Цинфандель, — мы решили сегодня утром сделать артериограмму. — Он снова вернулся к своему спокойно-благожелательному, как у воспитателя детского сада, тону. — В ходе этой процедуры в артерию в паху вводится игла с катетером, который продвигается к месту предполагаемого повреждения. Затем вводится контрастный материал, делается рентгенограмма, и, если повезет, мы можем обнаружить источник беспокойства. Через катетер в артерию под давлением вводятся маленькие желатиновые пилюли — две, три, четыре, в зависимости от ситуации. Если кровотечение остановилось, мы должны понаблюдать несколько дней, обрело ли оно необратимый характер. Вам все ясно, миссис Деймон?

— Да, спасибо.

— Я не из тех врачей, — с гордостью сказал Цинфандель, — которые мистифицируют больных или их близких. Я всегда считал, что надо представлять положение дел таким, каково оно есть, пусть даже порой оно кажется ужасным.

— Я понимаю вас, — пробормотала Шейла.

— Как только я буду твердо знать, как идут дела, я сразу же сообщу вам. А тем временем, прошу вас, послушайтесь моего совета и отдохните немного.

— Еще раз спасибо.

Цинфандель выскочил из комнаты. Он обходил больницу по кругу, словно этот стремительный аллюр был единственным средством, способным остановить приближение смерти на том огромном пространстве, которое он старался держать под контролем.

— По моему мнению, он типичный сукин сын, — сказал Оливер, — но вроде в своем деле разбирается отменно.

— Да, — согласилась Шейла. — И если бы только он оперировал вместо другого…

Он находился в комнате с массивными стенами, в каком-то специальном помещении больницы. Напротив того места, где лежал, была ярко освещенная комната, там медсестры вместе с его друзьями, похоже, организовали вечеринку: они ели, пили и весело болтали друг с другом. Из нескольких кассетных проигрывателей постоянно доносилась мрачная похоронная музыка. Молодой врач сказал:

— Это подлинная находка. Я нашел ее сегодня. Эта музыка звучала на похоронах принца Альберта Бельгийского. Запись стоит двести долларов, но игра стоит свеч.

Он сказал или подумал, что обратился к Шейле, которая то появлялась, то исчезала в затуманенном сознании, но сейчас склонилась над ним:

— Скажи им, чтобы они прекратили эту чертову музыку.

В той же комнате рядом с ним лежал старик. Мускулистый молодой негр в рубашке с короткими рукавами, похожий на бывшего боксера, яростно лупил старика в грудь и в живот. Деймон знал, что старик умирает, и вот он умер. Деймон чувствовал — теперь очередь за ним, но руки его были крепко привязаны к кровати, и он ничего не мог сделать. Труп старика увезли на каталке, а молодой негр повернулся, и его обнаженные мускулистые руки обрушили на грудь Деймона град таких же безжалостных ударов. Время от времени негр прекращал избиение и брил его старомодной опасной бритвой. После каждого движения он приклеивал на щеку Деймона маленький кусочек пластыря, на котором писал шариковой авторучкой дату и время. Затем он снова принимался его избивать. Деймон не позволял себе кричать, смирившись с тем, что этот негр рано или поздно прикончит его.

Но в ярко освещенной комнате, напротив которой он лежал, раздался взрыв смеха и кто-то сказал:

— Мы вроде опоздали на вечеринку. Оттащите его куда-нибудь подальше до завтра.

Его несли, и он не знал, куда; веселые голоса остались где-то позади, и он был наедине с ярким светом, режущим глаза.

Шейла снова появилась над ним.

— Ты должна забрать меня отсюда, — сказал он, хотя как-то догадывался, что из его губ не вырывается ни единого звука.

— Дорогой мой, — как будто проговорила Шейла, — люди платят кучу денег, чтобы умереть именно в этой комнате.

— Во всяком случае, — беззвучно продолжал внушать он ей, — забери от меня этого черного человека. Он хочет убить меня. Они все хотят убить меня. Ты должна обратиться в полицию. Попроси Оливера позвонить в «Таймс». Он всех знает в газетах. И тебе тоже надо уходить. Они могут убить и тебя.

Шейла уплыла куда-то, а он попытался уснуть, но яркий свет мешал ему. На стене висели большие часы, они шли задом наперед, стрелки были в непрестанном движении. Они хотят, чтобы я окончательно спутал время, подумал Деймон, чтобы я не отличал дня от ночи. Это какая-то изощренная пытка.

— Говорить он не может, — сказала Шейла Оливеру, — но каким-то образом дал мне знать, что ему нужна ручка и листок бумаги. Артериограмма пока что сработала, и он крепнет. Во всяком случае, он уже может держать ручку и что-то сообщать. Разобрать, что он пишет, почти невозможно, но я догадываюсь — ему кажется, будто негр, работающий в отделении, хочет убить его. Негр разминает ему грудь, чтобы легкие могли освободиться от скапливающихся в них сгустков крови, проветривались и чтобы Роджер мог дышать. Но попробуй объяснить это человеку, который почти все время находится без сознания. Деймон никоим образом не расист, но, наверно, где-то внутри нас, на иррациональном уровне… — Она беспомощно пожала плечами. — Во всяком случае, я сказала дежурному врачу в реанимации, чтобы он убрал от Роджера этого медбрата. У него и так хватает причин для волнения. Выяснилось, что в первый же день они сделали ему двадцать шесть переливаний. Никто не понимает, как он еще жив. Почки окончательно отказали. Они решили подключить его к гемодиализу, но врач не сможет приступить к работе раньше завтрашнего утра. И еще хотят извлечь трубку у него изо рта и сделать трахеотомию, чтобы окончательно не погубить его голосовые связки. — Ее тон обрел горькую иронию. — Они все же считают, что у него есть шанс выжить, и хотят, чтобы он мог об этом рассказывать. Но специалист, занимающийся этим, появится не раньше понедельника, то есть только через четыре дня, и, может быть, уже будет поздно. Газеты полны историй о врачах, которые делают подобную операцию при помощи перочинного ножа на полу ресторана, когда кто-то подавился куском бифштекса. А они даже не могут договориться о том, как называется эта операция. Один врач говорит — трахеотомия, а другой считает, что это трахеостомия. — Шейла с изумлением покачала головой. — Так важно название! Прибавить или убрать одну букву «с» — и может измениться весь смысл. Откуда мне знать? Сейчас я думаю, что в молодости я должна была изучать медицину вместо детской психологии. Тогда, наверно, я могла бы разобраться в этом огромном, жутком больничном механизме.

Оливер молча слушал ее тирады. Несколько раз он заходил посмотреть на Деймона и разговаривал с некоторыми молодыми врачами и с симпатичными сестричками, и, так как его тревожило состояние Роджера, он был склонен верить, когда ему объясняли, что если Деймон пережил первые несколько трудных дней, то скорее всего постепенно пойдет на поправку. Когда общался с братом, что делал ежедневно, брат неизменно уверял его, что врачи знают свое дело. Оливер чувствовал, что Шейла держится из последних сил. Она заметно потеряла в весе, и ее неизменно блестящие, аккуратно причесанные волосы теперь имели жалкий вид, а лицо осунулось до бритвенной остроты. Раньше она была немпогословна, а ее нынешние бессвязные длинные речи наводили на пугающую мысль, что характер, не выдерживая напряжения, рассыпается на отдельные фрагменты. Он хотел бы набраться смелости и сказать, что и для нее и для Деймона было бы лучше, если бы она покинула больницу на два-три дня: атмосфера реанимационного отделения действовала на нее убийственно. Но чувствовал, что не может выдавить из себя эти слова. Шейла воспримет их как его попытку оправдать свое бегство. Она проводила в приемной почти круглые сутки, иногда подремывая на стуле, но поминутно бегая в палату Деймона, чтобы убедиться, не хочет ли он ей что-то сказать. Это было правдой, что она оставалась единственным связующим звеном с миром, с которым Роджер не хотел терять связи, потому что только она могла разбирать его каракули на листке бумаги. Теперь он страдал от жажды и постоянно выводил слово «вода». Доктора и сестры говорили, что он получает достаточно жидкости внутривенно, а через трубку ему поступает в желудок питательная смесь на полторы тысячи калорий в день. Ему нельзя пить, потому что все, что будет воспринято через рот, попадет в его измученные и изрезанные легкие. Как-то раз она попыталась дать ему прохладную сладкую жидкость, но он тут же выкашлял ее обратно. Шейла выжала апельсиновый сок на тампон, смазанный глицерином, и смочила им его пересохшие губы. Он улыбнулся или попытался улыбнуться, будто острота сока хоть на несколько секунд дала ему иллюзию утоления жажды.

— Все это забудется, — Оливер искал слова, которые могут ее успокоить, — как только он выйдет отсюда. Все сестры говорят это.

— Пытка, — Шейла словно не слышала его. — Он продолжает писать одно слово — пытка — прежде чем напишет что-то еще. — Она вытащила из сумочки клочок бумаги, буквы на котором показались Оливеру следами какой-то странной птицы на песке. — Убирайтесь отсюда. Можете убираться. Уходите отсюда. Вы должны уйти. Позвоните юристу. О… это вам, Оливер. Он знает номер. Повестка. Хабеас корпус. Тюрьма.

— Сестры говорили мне, что то же происходит со всеми, — сказал Оливер. — У них даже есть название. Синдром РА — реанимации.

— Они уже вас охмурили! — набросилась на него Шейла. — Они считают, что приручили вас. Я вижу, что вы пьете с ними кофе, ходите покупать сандвичи. На чьей же вы стороне в таком случае?

— О Господи, Шейла, — устало сказал Оливер.

Шейла глубоко вздохнула.

— Простите, Оливер. Простите меня. Я и сама не понимаю, что несу в эти дни.

— Забудем ото, — он потрепал ее по руке.

Через комнату прошел врач, и Шейла с надеждой посмотрела на него. Доктор не обратил на нее внимания и зашел в конференц-зал, где обычно собирались все медики, чтобы обсудить отдельные случаи и выслушать указания.

— Он выглядит сущим скелетом, — тихо сказала Шейла. — Все кости на лице видны. Невозможно представить, что такие руки, такие сильные мужские руки, смогли так быстро высохнуть. Похоже, что он теряет по пять фунтов в день. Словно постепенно исчезает у меня на глазах.

Глава двадцатая

Четверо в масках тащили его в пещеру. И хотя не было сказано ни слова, он знал, что глава их — Заловски. Пещера, высеченная в скале, была обширной и вместительной, с высокими сводами. Он не шевелился. Очутившись в пещере, увидел вырубленный из камня саркофаг, предназначенный для него, и понял, что похоронят его не в одиночестве. Прислонившись к стене, казавшаяся очень высокой, с гордой королевской осанкой, закутанная в ниспадающую розовую мантию, с рассыпанными по плечам волосами, освещенная багровым светом, неподвижно, как мертвая, стояла его жена. Он только не помнил, как ее зовут. Коппелия была единственным именем, которое приходило ему на память, и он в раздражении повторял его снова и снова. Затем возникло имя Корнелия, но знал, что и оно неверно.

Почувствовав резкую боль в руке, он проснулся или почти проснулся. Пещера исчезла вместе с фигурой, залитой багровым светом, он вспомнил, что жену зовут Шейла, она жива. Он же преисполнен благодарности к неловким рукам доктора, который старается взять у него кровь из вены, а боль от уколов мешает спать. Это был тот самый доктор с всклокоченной бородой, которого он старался назначить капитаном судна, когда ему казалось, что они в плавании. Только сейчас Деймон не мог передвигаться по палубам, потому что недвижимо лежал внизу со связанными руками. По-прежнему перед глазами были неправильно идущие часы, которые обманывали его. Глупая попытка одурачить его, чтобы не спал. Попытался заставить себя почти разборчиво написать слово «спать» на желтом листке бумаги. Кто бы ни дежурил рядом с ним, первой его обязанностью было не давать ему спать. В глаза все время било яркое неоновое сияние. Он уже не помнил, как выглядит дневной свет.

Его постоянно тыкали иглами, чтобы взять или дать кровь. Вены были изранены, большинство врачей не могли сразу ввести иглу, его руки и ноги были в черно-синих кровоподтеках от беспрестанных попыток, и он от всего сердца проклинал доктора Цинфанделя, потому что всякий раз, как тот появлялся, то приказывал или брать у него анализ, или готовить переливание крови.

Казалось, что каждый, кто заступал на дежурство, получал право качать из него кровь или подсоединять трубки для внутривенного вливания, и он был искрение благодарен тем, кто с инстинктивным умением мог сразу же попасть в его измученные вены. К сожалению, он не знал их имен.

Объединенные отряды врачей все время проявляли к нему интерес, и каждый из них включал то одного, то другого специалиста из соответствующих паршивых медицинских учреждений или с кафедр. Врачи по его легким, его почкам, его горлу, куда были засунуты трубки в то место, где проводилась трахеотомия, по глубоким пролежням, которые надо было снова и снова промывать и перебинтовывать. Мочился он через катетер, не всегда успешно, и мечтал о том времени, когда с наслаждением позволит себе нормально помочиться и спокойно сесть на унитаз. Он был наг, и с ним обращались как с куском мяса, и он жил, если это вообще можно назвать жизнью, в ощущении постоянного унижения.

Сестры продолжали мять его грудь, чтобы он мог выхаркивать скапливающиеся сгустки мокроты в легких. Негр держался от него в стороне, но Деймон видел, что он шныряет по коридору, лишь дожидаясь своего часа. Деймон еще раз предупредил Шейлу о нем и написал ей умоляющую просьбу обратиться в полицию, пока не поздно.

Как-то днем или ночью он услышал отдаленный звук полицейской сирены и с торжеством подумал, что послание, переданное через жену, наконец достигло цели. Он видел, как засуетились врачи и сестры и бросились из помещения, оставив в нем только негра, который подошел к его постели и сказал:

— Они думают, оставив меня здесь, что я тут же покончу с тобой. Ошибаются! Но если вы, мистер, думаете, что вам удастся ускользнуть от меня, вы тоже ошибаетесь. — И тогда Деймон понял: черный человек — агент Заловски, внедренный в госпиталь, чтобы завершить начатое им гнусное дело.

Затем негр сел ему на грудь и стал прилаживать к голове провода и динамитную шашку.

— Как только они войдут в дверь, эта штука взорвется. И ты вместе с ней.

Деймон чувствовал ледяное спокойствие и удовлетворение от того, что умрет так скоро.

Завершив свою работу, негр спрыгнул с груди и исчез, а Деймон остался один во внезапно наступившей тишине; свет начал постепенно ослабевать, а все приближающийся звук сирены стихать, пока совсем не смолк, и вокруг стало абсолютно тихо.

И пусть, думал Деймон. Шейла предала его, отказалась от него. Он лежал в полутьме и ждал.

Связанный по рукам и ногам, что не давало ему возможности дотянуться до звонка, он пытался движениями глаз, слабым стоном, трепыханием кончиков пальцев дать знать врачам и сестрам, сновавшим мимо него, что хочет пить. Они проходили не глядя, словно он был попрошайкой на паперти, а они спешили на свадьбу.

Теперь он постоянно дышал через респиратор, ибо выяснилось, что у него заболевание, которое некоторые врачи считают вирусным воспалением легких, а другие просто закупоркой дыхательных путей. С отстраненным холодным интересом он наблюдал за своим состоянием и за их стараниями лечить его, и когда доктор Роггарт нанес один из своих редких визитов, он нацарапал на листке: «Умру ли я?»

Доктор Роггарт ответил:

— Все мы рано или поздно умрем.

Деймон попытался презрительно отвернуться от этого человека, но не смог.

Среди окружающих был один врач, в обязанности которого, но мнению Деймона, входило не давать ему пить. У него влажные, белесые, вечно чем-то испачканные усики, длинные темно-русые волосы и робкие глаза идиота; все время он носился взад и вперед в распахнутом белом халате, полы которого развевались. Он вечно занимался неким таинственным проектом, который крутился вокруг какого-то персидского ковра, на фоне которого Деймон должен был позировать для фотосъемок. Деймон чувствовал, что идет по раскаленному песку в смутном окружении каких-то монументов и надгробий, под безжалостным солнцем, пробивающимся сквозь голые ветки деревьев на маленьком островке посреди озера. Его переносило с места на место в долю секунды, как по волшебству, пока доктор, который в восприятии Деймона и был этим волшебником, в неизменном сопровождении сестры в аккуратно подогнанном халатике, то и дело щелкал своей камерой, весело напевая. Как-то раз Деймон попытался обратиться к нему, и волшебник не отказался побеседовать с ним, позволив себе даже добродушный юмор.

— Чем, в сущности, вы заняты? — спросил Деймон однажды.

— Увидите, когда закончу, — сказал волшебник. — Журнал путешествий платит премию за фотомонтаж, который с наибольшей полнотой отобразит суть и дух моего ковра. Вы должны отбросить все эти ваши жалобы на отсутствие воды и научиться сотрудничать, как и все остальные.

Это был первый намек на то, что во власти волшебника находится кто-то еще.

— Никто не будет жаловаться, — сказал Деймон, — если наконец вы дадите им вдоволь воды.

Волшебник рассмеялся.

— Отлично. Я дам каждому возможность пить сколько в него войдет — от десяти утра до полудня. Потом, попомните мои слова, и два часа дня они будут снова клянчить воду. — Отвязав Деймона от дерева, он расхохотался, когда Деймон бросился к озеру и погрузил лицо в его прохладу.

В два часа волшебник безжалостно привязал его снова, и жажда мучила его больше, чем обычно, а со всех сторон он слышал жалобные голоса, взывавшие: «Воды, воды!» И сквозь эти стоны раздавался смех волшебника.

Сам не понимая каким образом, теперь он мог отличать ночь от дня. По ночам он находился на нижней палубе судна, и в это время они не позволяли, чтобы лучи солнца касались его глаз. Его ночной сиделкой, которую он теперь узнавал, была симпатичная стройная женщина, очень смуглая от загара, с мягким приятным голосом. Один из врачей, моложавый крупный мужчина с бычьей шеей, часто посещал ее после того, как она занимала свой пост у постели Деймона. Он шутил с ней.

— Хотел бы я быть рядом, — говорил он, — когда вы принимаете солнечные ванны, — и хрипло смеялся.

Она отвечала ему словами, которые в устах женщины звучали непристойно. Непристойные ремарки, повторял Деймон про себя, отдают безвкусицей. Особенно если исходят от такого изящного и деликатного создания. И он был поражен до глубины души однажды ночью, когда доктор с бычьей шеей скользнул в комнату, чтобы пошептаться с ночной сиделкой, она склонилась над Деймоном и тихо сказала:

— Я выйду на несколько минут.

Он знал, куда и зачем она вышла — чтобы лечь в пустую койку с этим похотливым врачом.

В следующий раз он чувствовал, что находится в лодке наедине с врачом, и плывут они через озеро к островку.

— Я знаю, зачем вы меня везете на остров.

— Зачем же?

— Там вы собираетесь меня убить, — спокойно сказал Деймон.

Доктор гневно выхватил из кармана блестящий металлический предмет и ударил Деймона по лбу. Боль была нестерпимой, но она длилась всего лишь секунду.

— Я здесь, чтобы спасти вам жизнь, — сказал врач. — И не забывайте об этом.

Он находился на судне. Стоял на коленях, ноги были привязаны к деревянному брусу перед ним, а рядом, привязанный таким же образом и тоже на коленях, стоял незнакомый человек. Две медсестры сновали вверх и вниз по трапу, ведущему на другую палубу. Это были Джулия Ларш и, скорее всего, ее дочь: они были очень похожи. Проходили мимо, не обращая внимания на стоны Деймона и другого человека, молящих о глотке воды. Наконец Джулия Ларш с раздражением подошла к ним. Она не подала виду, что узнает отца своего ребенка.

— Тебе дадут пить в полдень, — сказала она. — А пока заткнись.

Внутренние часы продолжали идти, и теперь все было нормально. Движения стрелок на большом циферблате заметить было нельзя. Они стояли на двадцати минутах десятого.

Нечеловеческим усилием он удерживал себя от желания взглянуть на часы, пока не решил, что прошло не меньше часа. Но было всего двадцать пять минут десятого. Человек, привязанный рядом с ним, стонал все громче, и кто бы ни показывался на трапе, Джулия Ларш или ее дочь, он хрипел, еле шевеля распухшими губами: «Воды! Воды!»

Потом стоны человека ослабели, и в забытьи он стал перекатывать голову из стороны в сторону. Деймон был бы рад что-нибудь сделать для него, даже прикончить его и тем прекратить мучения, но со связанными руками и вспухшим во рту языком он мог издавать только невнятные звуки сочувствия. Это был самый длинный период в жизни Деймона, длиннее, чем путешествие в Европу, длиннее, чем любой переход через Северную Атлантику во время войны. Когда он наконец позволил себе взглянуть на часы, была одна минута двенадцатого. Искоса бросил взгляд на человека рядом. Тот издал последний слабый стон, как вздох ребенка, и голова его упала. Он умер.

Деймон слышал, как корабельные склянки отбили полдень. С кувшином воды и двумя стаканами появилась Джулия Ларш.

— А где другой? — спросила она.

— Он мертв. — Облизывая губы, Деймон жадно наблюдал, как Джулия наливала стакан воды. Он посмотрел на второго человека. Лохмотья, привязанные к деревянному брусу, по-прежнему были здесь, но тело исчезло.

— Они забрали его, или он превратился в энергию и улетучился, — тупо сказал Деймон, наблюдая, как Джулия ставит кувшин и стакан на палубу, чтобы развязать ему руки. Схватив стакан, он опустошил его и протянул, чтобы его наполнили снова. С бесстрастным выражением лица Джулия исполнила его просьбу, и он снова опустошил его одним глотком. Утолив наконец жажду, он укоризненно сказал Джулии: — Если бы ты пришла на две минуты раньше, он бы жил.

Джулия равнодушно пожала плечами.

— Закон есть закон.

После этого он мог пить, сколько хотел. Шейла приносила ему по шесть маленьких баночек холодного апельсинового сока, и, наслаждаясь потрясающим ароматом льющегося в горло напитка, он чувствовал, что ему его постоянно не хватает. Волшебник и его высохшая помощница исчезли, и из всех врачей, которые заходили в отделение реанимации, к Деймону подошел только маленький человек с совиным лицом и в роговых очках, который делал ему трахеотомию. Он сказал, что хочет заменить трубку в горле, и если Деймон научится затыкать дырку в новой трубке, то сможет разговаривать. Это был доктор Левин, единственный, кто подбадривал Деймона, и поэтому нравился ему.

На следующее утро доктор Левин явился, как и обещал.

— Первым делом, — сказал он, — мы вытащим эту штуку. — Он взялся за изогнутую пластиковую трубку, подсоединенную к емкости с питательной смесью, висевшей над головой Деймона. — Доктор Цинфандель сказал, что вам уже пора есть нормально.

Деймон со страхом смотрел на него. Он был уверен, что есть нормально уже не сможет, и его ждет голодная смерть. Но доктор Левин уверенным легким движением извлек из носа Деймона трубку и засунул ее в мешок, висевший на том же штативе. Затем он ввел новую трубку, дающую возможность дышать, и Деймон тут же попытался издать невнятные звуки, лишь отдаление напоминавшие речь.

— Немножко будет неприятно, — сказал доктор. — Словом, поболит. Но все быстро пройдет, и если я дам вам обезболивающее, вы даже уколы не будете чувствовать. — Затем, бесцеремонно принявшись за дело, он извлек из горла старую, полуокислившуюся трубку и вставил новую. Доктор был прав, сказав, что будет больно, но так как Шейла и Оливер были тут же, взволнованно наблюдая за ним, он постарался не показать виду.

Изгиб новой металлической трубки как-то мешал ему в горле.

— А теперь… — доктор Левин, как флейтист, заткнул дырку в трубке, — сделайте глубокий вдох и попробуйте заговорить.

Деймон глубоко вдохнул воздух. Его охватил страх. Несмотря на слова врача, он был уверен, что заговорить ему не удастся. Но сказал он четко и ясно, хотя голос у него был с неким металлическим оттенком:

— Заберите меня отсюда.

Оливер и Шейла рассмеялись, и в смехе Шейлы была высокая истерическая нота.

— Теперь попробуйте еще раз, — сказал доктор Левин.

Деймон покачал головой. Для первого дня он сказал достаточно.

Шейла сидела в приемной у доктора Цинфанделя. Она привела волосы в порядок и надела повое платье вместо неизменных в течение последнего времени свитера и юбки. В разговоре, который ей предстоял, она хотела чувствовать себя собранной, спокойной и твердой.

— Вы можете войти, — сказала секретарша Цинфанделя.

Встав, Шейла уверенно вошла в кабинет, где Цинфандель сидел над историями болезней. Он выглядел усталым и опустошенным. Шейла знала, что он являлся в больницу каждый день к пяти и часто оставался до одиннадцати вечера. Как-то он упомянул, что у него есть жена и двое детей, и Шейла испытывала к ним жалость, хотя никогда не видела никаких следов их существования, и на столе врача не было никаких семейных фотографий.

— Он маньяк в своем деле, — сказал Оливер, и Шейла согласилась, что характеристика подходит этому измученному неуклюжему человеку.

Взглянув на нее, Цинфандель быстро улыбнулся, под глазами у него были темные круги, а голова забита бесконечными симптомами тысячи разных болезней.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал он. — Я рад, что мы выбрали минутку поговорить друг с другом. Вы знаете, что я обязан предупредить вас.

— Да, — сказала Шейла. — И думаю, что вы ошибаетесь.

Цинфандель вздохнул.

— Я не могу перевести его из реанимации, миссис Деймон. Ваш муж по-прежнему в очень тяжелом состоянии. Его жизнь висит на волоске. Как вы хорошо знаете, я никогда не лгу своим пациентам или их близким. Да, действительно, пациенты, которым приходится проводить в этом отделении достаточно долгое время, имеют склонность впадать в депрессию. Но в случае с вашим мужем первым делом мы должны спасти его тело. У нас есть свои профессиональные принципы, за нами наш опыт.

— Все это я понимаю, доктор, — Шейла старалась говорить спокойно, — но, прожив с этим человеком столько лет, и я кое-что знаю о нем. Жизнь из него почти ушла. Он столько потерял в весе, что от него остались только кожа и кости. Ежедневно он теряет по фунту. Он отказывается есть…

— Питательная смесь, которую я прописал, смешанная с молоком…

— Я все знаю о питательной смеси. Вы можете выписывать все что угодно, но он делает один глоток и отворачивается к стене. Я приношу ему деликатесы… копченую лососину, икру, супы и фрукты… но он пьет только апельсиновый сок. Как вы думаете, сколько он может жить на апельсиновом соке? Он впал в летаргию, им овладел фатализм. Он ждет смерти как избавления.

— Вы преувеличиваете, миссис Деймон.

— Я хочу его забрать из этого проклятого реанимационного отделения, где он окружен умирающими и аппаратами, напоминающими о смерти, и отвезти обратно в палату, чтобы хоть что-то изменилось в его жизни, чтобы он почувствовал ее движение. Он здесь, как дикое животное в загоне, как тот дикий зверь, который отказывается есть за решеткой и предпочитает молча ждать смерти.

— Его невозможно транспортировать, — хрипло сказал Цинфандель, — он нуждается в подключении к аппаратам, к респиратору, к кислороду, к мониторам… его сердце, пульс, давление… количество гемоглобина, которое продолжает оставаться угрожающе низким. В любую минуту может произойти неожиданность. Понадобится мгновенная помощь. Отделение реанимации — единственное место, где мы можем гарантировать ее. Вы должны понимать, миссис Деймон, что мы несем ответственность за его жизнь…

— Как и я. — Шейла была непреклонна. — И если он останется здесь, он ее потеряет.

— Я понимаю ваши опасения, — вежливо настаивал Цинфандель. — Но у вас субъективная точка зрения. Мы не можем позволить себе такой роскоши. Мы должны делать выводы, исходя из объективных данных. И я прошу вас доверять нам.

— Не могу. — Шейла встала и вышла из кабинета.

Когда Оливер вошел в приемную реанимации, куда он являлся каждый вечер после работы, то заметил, что Шейла встревожена куда больше обычного.

— Что случилось? — спросил он.

— Я должна поговорить с вами, — Шейла огляделась. В помещении были еще два посетителя и главный врач в форменном халате отделения, который шептался в уголке с одним из них. — Здесь мне не хочется разговаривать. Давайте выйдем и выпьем по чашке кофе.

— Ему хуже? — встревожился Оливер.

— Ему становится хуже с каждым днем, — сказала Шейла и не проронила больше ни слова, пока они не заняли столик в небольшом кафе рядом с больницей, где обычно обедали и которое часто посещали в перерывах сестрички. И сейчас около входа стояла группа из трех медсестер. Шейла провела Оливера к отдельному столику.

— Что происходит? — повторил свой вопрос Оливер.

Со дня перестрелки на лице его застыло тревожное выражение, но сейчас оно особенно было заметно. Он напоминал Шейле маленького мальчика, который потерялся в толпе и старается сдержать слезы, оглядываясь в поисках матери.

— Нечто странное, — сказала Шейла. — И я толком не знаю, что именно. — Она рассказала ему о разговоре с Цинфанделем. — Если из-под Роджера каждый день уходит земля, то, значит, имеет смысл что-то делать. Но доктор стоит каменной стеной. Они как будто слушают меня, но ничего не слышат. Есть ли у вас какие-нибудь соображения?

Оливер болезненно сморщил лицо и издал странный горловой звук.

— Видите ли, я не хотел бы беспокоить вас, но…

— Но что?

— Это всего лишь предположение… — Он замолчал.

— Продолжайте, Оливер, — нетерпеливо сказала Шейла. — Не ходите вокруг и около.

— Они делят ответственность.

— Кто делит ответственность? Какую ответственность? — Шейла с трудом сдерживалась.

— Все они. Врачи. Шейла, мне это сказали под глубоким секретом.

— Ради Бога, Оливер, перестаньте говорить загадками.

— Вы знаете Пенни, ту симпатичную светленькую сестричку?

— Да.

— Я раза два обедал с ней. — Он покраснел. — Кроме того, что она очень привлекательна, она еще и весьма интеллиг…

— Без описаний, — неумолимо прервала его Шейла. — К делу.

— Помните, Роджер как-то написал вам, что просит связаться с юристом.

— Конечно, помню.

— Ну, и кто-то прочитал эти слова, прежде чем они попали к вам. Или один из них, я имею в виду врачей, их увидел. Я думаю, что он сообщил и другим. Они думают, дело в том, что вы и Роджер хотите подать в суд на Роггарта, на больницу и на всех из-за плохого лечения. На миллионы долларов.

— Роджер никогда в жизни ни на кого не подавал в суд. Каждый раз, когда он читает в газете о таком процессе, он приходит в ярость, он снова и снова повторяет мне, что это подрывает в Америке веру в медицину.

— Вы знаете это, — сказал Оливер. — Я это знаю. А они нет. Во всяком случае, Пенни так считает. Они идиоты и сходят с ума. Есть и еще кое-что, о чем рассказала Пенни.

— Что именно?

Оливер повернул голову, чтобы посмотреть, не подошел ли кто-нибудь тихонько к ним.

— Когда после операции его везли в реанимацию, один из врачей, который тогда дежурил, сказал: «Еще одна жертва мясника Роггарта».

— О, Господи, — простонала Шейла. И тут же набросилась на Оливера. — Ваш собственный брат сказал, что он — один из лучших врачей в стране.

— Простите! Если он и сделал ошибку, то он, по крайней мере, чистосердечно заблуждался. Если мой брат сказал, что Роггарт — один из лучших врачей в стране, значит, он это слышал. Может быть, в свое время Роггарт и был таковым. А может, никогда и не был. — Оливер пожал плечами. — Репутация. Есть писатели, до которых Роджер не дотронулся бы и длинной палкой, но они читают о себе двадцать лет подряд восторженные статьи. Что же касается врачей — это же закрытая корпорация. Относятся они друг к другу снисходительно, у них нет привычки пинать друг друга. И тут есть еще кое-что. Когда Роджер уже был в реанимации и в журнал заносился весь ход операции, на первой странице появились три буквы. — Он помедлил. — Не знаю, должен ли я вам рассказывать об этом, Шейла.

— Что за три буквы? — яростно спросила она.

— ЗСС.

Шейла нахмурилась.

— Что это значит?

— Пенни сказала, что это значит «Заметай свои следы». — Оливер вздохнул, словно сбросив с себя непосильную ношу. — Они знали, что была допущена большая ошибка, и все, кто имел к этому отношение, были предупреждены, что ее надо скрывать.

Шейла закрыла глаза ладонью. Когда она опустила руку, лицо у нее было каменным.

— Свиньи, — почти прошептала она. — Циничные свиньи.

— Но вы никому не скажете об этом? — встревоженно спросил Оливер. — Если они выяснят, что это идет от Пенни, они выкинут ее в две минуты.

— О Пенни не беспокойтесь… Я сама во всем разберусь. Завтра же я заберу Роджера из этого проклятого заведения. Почему вы мне раньше не сказали об этом?

— Какой был в этом смысл? Теперь они боятся. А разозлись они, чем бы это помогло Роджеру?

— Оливер, — сказала Шейла. — Сегодня вечером я не могу идти в больницу. Я не знаю, что я там сделаю или скажу. Я хочу, чтобы вы отвели меня в шикарный ресторан, заполненный здоровыми людьми, которые радуются хорошей еде, не интригуют друг против друга, и там вы поставите мне виски и купите бутылку вина. Если только у вас не назначена встреча с прекрасной Пенни.

Олпвер снова покраснел.

— Мы только что вместе с ней спускались на лифте, она сдает смену, и так как обеденное время, она…

— Не надо извиняться, — Шейла улыбнулась. — Если Роджер в больнице, это не означает, что мужчина не может посмотреть на симпатичную девушку. Просто поднимитесь наверх и скажите Роджеру, что проведете ночь с ним, так как врачи настояли, чтобы я отдохнула. Он все поймет. Там внизу есть салун. Я буду ждать вас у бара. И не удивляйтесь, если к тому времени, как вы придете, я уже напьюсь.

Когда Цинфандель в шесть утра нанес свой обычный визит, Шейла уже была на месте, с мрачным выражением лица расположившись на легком стульчике у окна. Цинфандель, как всегда по утрам, был оживлен и весел. Он взглянул на висевший в ногах кровати график температуры, заполняемый сестрой по ночам, притронулся к голым ногам Деймона, уже потерявшим зловещую черноту, и спросил у пациента, как тот себя чувствует.

Деймон, который с ненавистью воспринимал ежеутреннее врачебное посещение, означавшее, что для него снова начинается день бесконечных страданий, мрачно ответил:

— Паршиво.

Цинфандель улыбнулся, словно это состояние больного убедительно доказывало, что тот на пути к полному выздоровлению.

— Пальцы у вас еще холодные, — он давал понять, что вполне понимает настроение Деймона.

— Порой они мерзнут. А иногда — вот как сейчас, кажется, что горят огнем.

— Возможно, это симптомы подагры.

— Ради Бога, во рту у меня вот уже несколько месяцев не было ни капли спиртного, — сказал Деймон.

— Одно и то же может оказывать на разных людей самое разное воздействие. Я скажу кому-нибудь, чтобы у вас утром взяли анализ крови, и мы проведем кое-какие исследования.

Деймон застонал.

— Неужели вы думаете, что вам удастся найти хоть одного, кто знает, где у человека расположены вены? Сантехники, которых вы ко мне посылаете, засаживают в меня иглы по десять раз, чтобы выжать хоть пару капель крови.

— Ваши вены… — грустно покачал головой Цинфандель. — Мне бы не хотелось снова говорить на эту тему. — Сделав несколько заметок, он снова повесил график температуры в изножье кровати и повернулся уходить.

Шейла, не поздоровавшаяся с врачом и не обмолвившаяся с ним ни словом, встала.

— Я хочу вам кое-что сказать, — проговорила она. — Выйдем. — И вышла за ним в коридор.

— Надеюсь, что это не займет много времени, — сказал Цинфандель. — У меня очень жесткий распорядок.

— Я хочу, чтобы мистера Деймона перевели в отдельную палату, — потребовала Шейла. — Сегодня же.

— Это невозможно. Я уже объяснял вам, что…

— Если он не будет переведен, — ровным голосом продолжала она, — я отправляюсь к нашему юристу и добьюсь предписания суда, по которому заберу его отсюда и переведу в другую больницу.

Она видела, как в тусклых глазах врача при слове юрист что-то вспыхнуло на мгновение.

— Я посмотрю, что можно сделать, — сухо сказал Цинфандель.

— Вы не будете смотреть, что можно сделать. В три часа пополудни вы переведете его.

— Миссис Деймон, вы заставляете меня делать то, что противоречит моему опыту и принципам. Вы диктуете нам, как обращаться с больным, как лечить, вы слушаете сплетни сестер и выдвигаете передо мной невозможные требования. Теперь вы угрожаете мне судебной тяжбой…

— В три часа, — жестко повторила Шейла и пошла в палату, где Деймон пытался уснуть.

Этим утром Деймон в последний раз плавал в видениях.

Непонятно, почему он получил возможность свободно передвигаться по всему судну. Оно и само изменилось. Теперь это был не грязный запущенный сухогруз, а белоснежный пароход, заполненный пассажирами. Все торопливо складывали вещи и прощались друг с другом, потому что корабль вот-вот должен был войти в порт. Деймон откуда-то знал, что порт этот — Сиэтл. К тому же, он понимал, что все сходят на берег, а ему придется остаться на борту.

Издавая протяжные гудки, судно стало швартоваться. Медсестры, которых он наконец научился отличать друг от друга, пробегали мимо него не в белых одеяниях, а в прелестных разноцветных дорожных костюмчиках, с новыми прическами, с броским макияжем на юных лицах, высокие каблучки их туфелек цокали по палубе, когда они на прощание весело махали ему. Только одна остановилась, чтобы сказать «до свидания». Она была самой симпатичной из них, и звали ее Пенни. Из больших голубых глаз со светлыми ресницами струились слезы, омывая ее ангелоподобное личико.

— Почему вы плачете? — не скрывая симпатии к ней, спросил Деймон.

— Я влюблена в Оливера Габриелсена, — всхлипнула она, — он тоже любит меня, и мы поженимся.

— Ах, Пенни, вы рождены для рыданий. Вы вечно будете плакать.

— Я знаю, — плача, ответила она. Потом поцеловала его мягкими влажными губами и, подхватив чемоданчик, спустилась по трапу.

Доктор с бычьей шеей в застегнутом на молнию дождевике, украшенном надписью «Вирджинский университет», остановился перед Деймоном.

— Вам что-нибудь нужно принести с берега?

Деймон подумал.

— Кока-колу, — сказал он. — Со льдом.

— Будет сделано, — доктор стальной хваткой пожал ему руку. Затем тоже спустился по трапу, и все огромное судно осталось в распоряжении Деймона.

К полудню его перевели в отдельную палату. Деймон не спрашивал Шейлу, каким образом ей удалось это сделать, и она ему не говорила. В палате были душ и туалет, и когда с помощью костылей, без которых он не мог передвигаться, Деймон добрался до туалета и расположился в нем, он испытал состояние, близкое к экстазу. Опираясь на костыли, он посмотрел на себя в зеркало. Перед выходом из реанимации парикмахер побрил его, и черты его лица теперь резко обострились. На него смотрел человек, которого он с трудом узнавал: бледно-зеленая кожа, обвисшая на костях, как старый пергамент, глубоко провалившиеся потухшие глаза… Глаза мертвого человека, подумал Деймон, а затем, осторожно выбрасывая перед собой костыли, дюйм за дюймом добрался до палаты, где Шейла и нянечка помогли ему улечься в постель, потому что у него не было сил сделать это самостоятельно.

Ему было приятно увидеть, что в комнате нет часов.

— Я принесла «Таймс», — сказала Шейла. — Хочешь взглянуть?

Деймон кивнул и положил перед собой газету. Дата ничего не значила для него. Заголовки были лишены смысла. Язык казался ему сущим санскритом. Он позволил газете упасть на покрывало. Грудь начал разрывать жуткий кашель. Сестра соединила трубки и через отверстие в горле ввела их ему в легкие, а потом подсоединила компрессор, чтобы сделать вентиляцию. Он уже привык к процедуре, но только сейчас почувствовал, как она болезненна.

Шейла принесла ему шоколадный коктейль с мороженым и яйца всмятку. Такие коктейли нравились ему, когда он был мальчишкой, и он отпил несколько глотков, но затем отставил его. Шейла встревожилась, и он почувствовал себя виноватым, но пить больше не мог.

Повязки с груди и живота уже сняли, но он отказывался взглянуть на шрамы. Сестры по четыре или пять раз в день меняли пластырь на большом пролежне у него на ягодице, на который он раньше не обращал внимания, пока не стал чувствовать боль и от него, и от постоянных уколов, вливаний или переливаний крови. Он отлично помнил все свои галлюцинации, но не был уверен, в самом ли деле происходили такие события в его жизни или они ему просто пригрезились, так что ни с кем о них не говорил. Иногда испытывал сожаление от того, что не умер, ибо был уверен, что из больницы живым не выйдет, и все отпущенное ему время воспринимал как бессмысленное продолжение агонии.

Он отвергал настояния Шейлы и медсестер, круглосуточно по восемь часов каждая дежуривших около него, вставать с кровати и ходить хотя бы по несколько шагов ежедневно. Он пытался есть, но что бы ни брал в рот, все казалось ему комком сухой шерсти, который он с трудом жевал, чтобы потом выплюнуть.

Дневная медсестра взвешивала его каждое утро. Он без всякого интереса выяснил, что весит сто тридцать восемь фунтов. Когда попал в больницу, весил на тридцать семь фунтов больше.

Был в комнате и респиратор, хотя Цинфандель сказал Шейле, что доставить его сюда невозможно. Но Шейла обратилась прямо к старшей сестре, старой ирландской леди, тепло относившейся к ней, и та лишь презрительно фыркнула, когда Шейла передала ей слова Цинфанделя, и сказала, что может за полчаса поставить любой аппарат в любое место. Часто приходил Оливер, пытавшийся развеселить Роджера рассказами о том, как идут дела в офисе, но он заставил его замолчать, сказав однажды:

— Шел бы ты знаешь куда, Оливер!

Деймон помнил симпатичную сестричку Пенни, плакавшую в его сне, когда прощалась с ним на борту пришвартовавшегося судна.

— Оливер, — спросил он, — ты женишься на Пенни?

Оливер в ужасе посмотрел на него.

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — пробормотал он.

— Я должен тебя предупредить, — продолжал Деймон. Сон явно превращался в реальность. — Дорис пара тебе. И кроме того, она из породы победительниц. При всей своей красоте Пенни из тех, кто вечно и непоправимо проигрывает. И ты будешь весь остаток жизни есть хлеб печали. — Умирающий, подумал он, имеет право говорить не кривя душой.

Глава двадцать первая

Несмотря на то, что он честно пытался есть то, чем Шейла соблазняла его, и пить сытные молочные коктейли, приготовленные ею, потерянный вес не возвращался, и даже несколько шагов взад и вперед по холлу изматывали его к концу дня. Напряжение и тоска, едва не погубившие его в отделении реанимации, потихоньку отпускали его. Теперь он чувствовал себя спокойным, готовым ко всему, что может случиться.

Мысль о смерти стала для него настолько привычной, что больше его не волновала. Он думал, что если врачи и медсестры оставят его в покое, он умрет умиротворенно, с блаженной улыбкой на лице. Только бы галлюцинации не мучили его после смерти, а чудеса современной медицины не вернули к жизни. Фраза «могильный покой» представлялась шуткой дурного пошиба. Шестьдесят пять — не такой плохой возраст для прощального прохода.

— Время уходить, — сказал он как-то Шейле, узнав, что один из его старых клиентов в Голливуде совершил самоубийство, имея на то весомые, убедительные причины.

Заткнув пальцем дырку в трубке и выполняя инструкции доктора Левина о необходимости глубокого дыхания, он спросил Шейлу, было ли так, что он умер, а потом его вернули обратно.

— Нет, — сказала она, и он поверил, ибо знал, что Шейла никогда не врет, даже по самым серьезным поводам.

Наконец доктор Левин, которого к тому времени Деймон стал считать одним из немногих врачей, умеющих лечить все, влетел в палату и сказал:

— Пора вам говорить как нормальному человеку.

Без всякой подготовки он бесцеремонно извлек трубку и спокойно предложил:

— Поговорите-ка.

Деймон с недоверием посмотрел на склонившееся над ним овальное лицо и подумал, а что я, собственно, теряю? Он сделал глубокий вдох и нормальным голосом произнес:

— Четыреста семь лет назад наши предки основали на этом континенте новую нацию…

— Вот и отлично, — доктор Левин быстро пожал Деймону руку. — Теперь вы больше меня не увидите. И надеюсь, что, когда в следующий раз откроете рот, у вас найдется сказать что-то более интересное. — И с этими словами исчез.

Чувствуя всю прелесть вновь обретенного красноречия, Деймон обратился к Шейле, которая не без страха наблюдала за процедурой:

— В этой палате чертовски жарко. Будь так любезна, включи кондиционер.

Всю свою жизнь, не считая тех бурных лет, когда он хотел стать актером, он относился к людям, которые проводят большую часть времени, читая или слушая слова других людей, но сейчас он целиком принял то лживое утверждение, что дар речи, присущий человеку, существует для того, чтобы отличать его от животных.

Комната была полна цветов, подарков от друзей, клиентов, продюсеров, издателей и просто благожелателей, и до тех пор, пока Деймон не настоял, чтобы телефон вынесли из палаты, в день раздавалось не менее десяти звонков от людей, которые рвались навестить его. Он отказался снимать трубку, и Шейла приняла на себя обязанность отказывать всем, кроме Оливера и Манфреда Уайнстайна. Манфред навестил Деймона в первый же день, когда его выпустили из больницы. Он тяжело ступал, опираясь на палку. Сильно похудел, и щеки его уже не были столь розовыми, как недавно, но чувствовалось, что уходить он не собирается.

Уайнстайн был не из тех, кто любит кокетничать и играть словами. Взглянув на исхудавшее лицо Деймона, он воскликнул:

— Господи, Роджер, а тебя-то кто подстрелил?

— Американская Медицинская Ассоциация. Когда ты сможешь бросить эту палку?

Уайнстайн скорчил гримасу, напомнившую Деймону выражение лица семнадцатилетнего Манфреда, когда, совершив успешный проход в зону противника, он возвращался на скамейку запасных.

— В этом сезоне много очков я не наберу, — сказал Уайнстайн. Он собирался отправиться в Калифорнию навестить своего сына, но пообещал, что вернется, как только услышит, что Деймона выпустили из больницы. Он был взбешен оттого, что нью-йоркская полиция конфисковала его пистолет, так как разрешение на его ношение было действительно лишь в Коннектикуте. — Копы, — презрительно сказал он. — Слава Богу, что хоть не упекли меня в кутузку из-за того, что я попытался спасти от смерти своего друга.

Он несколько раз говорил с Шултером, но никаких следов Заловски не обнаруживалось. Ничего не удалось извлечь и из пистолета. Шултер придерживался теории, что Заловски был ранен гораздо серьезнее, чем они предполагали, где-нибудь тихонько скончался и был без шума похоронен членами той мафиозной семьи, к которой принадлежал. Уайнстайн, в свою очередь, предполагал, что тип этот уехал в Южную Америку, на Сицилию или в Израиль. Он был убежден, что вся организованная преступность находится в руках итальянцев, кубинцев или евреев и что Заловски, каково бы ни было его настоящее имя, — лишь пешка в игре большого рэкета.

— Поправляйся, старый петух, — сказал он Деймону перед уходом, — Мне надо еще немного заняться этим чертовым коленом. — Но по выражению его лица Деймон понял, что Уайнстайн уверен — им никогда больше не доведется увидеться.

Оливер рассказал о Женевьеве Должер, дважды в неделю присылавшей в больницу огромные корзины с цветами. Она пекла восхитительные пироги и, пока Деймон был в больнице, закончила новый роман «Каденция». Ее издатель учетверил сумму аванса, а Оливер выторговал у издателей дешевых серий в бумажных обложках и киношников большие гонорары. Она настаивает, сказал Оливер, что должна хоть раз увидеть Деймона и поблагодарить его за все, что он для нее сделал. «До того, как станет поздно», — мысленно закончил Деймон предложение.

— Она говорит, что вы единственный человек в ее жизни, заставивший ее почувствовать себя женщиной.

Деймон застонал, но сказал, что увидится с ней. Это будет только справедливо, подумал он, — ведь без Женевьевы Должер у него не было бы ни отдельной палаты с сиделками, которые неусыпно заботятся о нем, ни доктора Цинфанделя, берущего по сто долларов за визит, который вот уже какую неделю каждое утро заходит к нему.

— О’кей, — сказал он. — Но предупреди ее — только десять минут. И скажи, что я слишком слаб, чтобы слушать ее излияния в любви ко мне.

Но, прежде чем на него обрушились эмоции Женевьевы Должер, Деймону пришлось встретиться еще с одной женщиной.

— Твоя бывшая жена Элейн — как там ее фамилия — дважды звонила вчера, — сказала Шейла. Она только что поднялась из регистратуры на первом этаже, где ей любезно вручили послания для нее и Деймона, так как телефон был выставлен из комнаты. — Она говорит, что хочет просто повидаться с тобой.

— Спармен, — сказал Деймон. — Она вышла замуж за человека по фамилии Спармен. И давно развелась.

— Что мне ей сказать? — спросила Шейла. Она никогда не встречалась с Элейн, и Деймон видел, что и сейчас не горит этим желанием. Но он чувствовал, что если ему суждено скоро умереть (вариант вполне допустимый), у него есть определенный долг перед женщиной, которую он когда-то любил и с которой недолго в молодости был счастлив, — она имеет право попрощаться с ним. Кроме того, учитывая ее приятелей-игроков и сомнительные знакомства, может быть, ей удалось узнать, кто такой Заловски и что ему нужно от него, и рассказать об этом она может только с глазу на глаз. Элейн всегда старалась развеселить его, порой это получалось у нее умно, порой не очень, но он чувствовал, что немного развеется с ней.

— Скажи ей, что я буду рад ее увидеть.

Он понимал, что его слова не обрадуют Шейлу, но не мог отбрасывать свое прошлое из-за мимолетного недовольства своей жены. Шейла начала было что-то говорить, но в это время в палату вошел один из дежурных врачей, специалист по легочным заболеваниям. Это был симпатичный молодой человек солидной комплекции, с аккуратно подстриженными и причесанными угольно-черными волосами. Он регулярно заходил каждый день, бегло осматривал Деймона и неизменно говорил одно и то же: «Почему бы вам не попросить сестру вывести вас на террасу на крыше, где вы сможете подышать свежим воздухом?» — и уходил. Он так же получал по сто долларов в день, хотя Деймон не нуждался в его советах дышать нью-йоркским смогом и бензиновыми выхлопами, что никак не могло пойти на пользу его израненным легким.

Когда Элейн на следующий день вошла в палату, он пожалел, что немного обидел Шейлу, сказав, что хочет увидеть свою бывшую жену. Она с головы до ног была одета в черное, и в первый раз за все время знакомства на ней не было ни следа макияжа. Шейла тактично оставила палату, когда нянечка сообщила, что явилась миссис Спармен.

— Мой дорогой бедняжка, — сказала Элейн и нагнулась, чтобы поцеловать его в лоб, но он бесцеремонно отвернул голову. — Я пришла бы раньше, но ничего не знала. Мы были в Вегасе, потом в Нассау и только что вернулись в Нью-Йорк, два дня назад. Какое горе…

— Элейн, в этом идиотском одеянии ты выглядишь сущей вороной. Оно действует мне на нервы. Почему бы тебе не отправиться сейчас долой и прийти в другой день в бикини или в чем-нибудь столь же веселом.

— Мне не хотелось заставлять тебя думать, что я слишком фривольна, — обиделась Элейн.

— Ты и так фривольна. Это единственное, что мне в тебе пока нравится.

— Я знаю, как себя чувствуют инвалиды, — сказала Элейн. — В своих страданиях они стремятся обидеть самых близких и дорогих.

— Я не страдаю, — устало процедил Деймон, — а ты не относишься к моим близким и дорогим.

— Тебе не удастся меня оскорбить. Но если это простое скромное платье не нравится тебе, то знай, что пальто, которое я оставила внизу, отнюдь не черного цвета.

— Так пойди и накинь его! — сказал Деймон. Умереть было бы куда проще, подумал он, если бы только они оставили тебя в покое.

— Я мигом, — Элейн вылетела из комнаты, и ее округлые, обманчиво юные икры мелькнули из-под платья.

Когда она вернулась, на ней было ярко-оранжевое пальто с красным лисьим воротником.

Неисчислимо количество способов мучить человека, прикованного к постели, подумал Деймон, жмурясь от ярких солнечных лучей. Пробиваясь в комнату и освещая его бывшую жену, они делали ее похожей на елочную игрушку.

— Так лучше? — спросила она.

— Намного.

— У тебя всегда был ехидный язык. Но я думаю, что, может быть, в такие минуты… — Она оставила предложение незавершенным.

— Если ты не имеешь ничего против, Элейн, давай не будем говорить о таких минутах, — попросил Деймон.

— Этим утром, прежде чем прийти сюда, я молилась за тебя, — торжественно сообщила Элейн.

— Надеюсь, что твои молитвы достигнут неба.

— В соборе святого Патрика, — добавила Элейн, как всегда давая окружающим понять, что она понимает, какое впечатление производит респектабельный адрес.

— Ведь ты даже не католичка!

— Я просто шла по Пятой авеню. Католики тоже верят в Бога. — Элейн была, так сказать, сторонница экуменического движения. Если бы все разделяли его неопределенные теократические воззрения, подумал Деймон, религиозным войнам пришел бы конец.

— Так они считают, — сказал Деймон. — Теперь я хочу задать тебе вопрос. Во время своих путешествий с приятелем слышала ли ты что-нибудь о… о моих проблемах?

— Фредди расспрашивал повсюду. У всех, кого он мог найти, и всех, кто, как он знал, большие и уважаемые люди в… ну, по ту сторону закона. — Элейн осторожно облизала свои полные ненакрашенные губы. — Несколько раз он попадал в сложные ситуации. Для него это было довольно рискованно, скажу я тебе, потому что это не та публика, которой можно безнаказанно задавать много вопросов, но Фредди ради меня пойдет в огонь и…

— Он что-нибудь узнал? — нетерпеливо прервал ее Деймон.

— Ничего.

— О’кей, — Деймон откинулся на подушку и закрыл глаза. — Я ужасно устал, Элейн. С твоей стороны было очень любезно навестить меня, но сейчас, думаю, мне надо немного вздремнуть.

— Роджер… — Элейн помедлила. Обычно ей это не было свойственно. — У меня есть одна просьба…

— Какая? — Он не открывал глаз. Во всяком случае, смотреть на оранжевое пальто ему больше не хотелось.

— Помнишь ту фотографию, которую я тебе подарила в день рождения, снятую в первый год нашей свадьбы…

— В единственный год, что мы были женаты. — Он по-прежнему не открывал глаз.

— Ту, что мы вдвоем на пляже, которую я поставила в серебряную рамочку? Помнишь?

— Помню.

— Ты был тогда таким молодым и симпатичным. С ней связано так много воспоминаний. Как ты думаешь, ты мог бы ее найти?

— Я оставлю ее тебе в своем завещании.

Элейн всхлипнула, и он открыл глаза, посмотреть, притворяется ли она или нет. По ее бледным щекам текли слезы. Она не притворялась.

— Я не это имела в виду, — оправдывалась она, борясь с рыданиями.

— Ты получишь ее, дорогая, — мягко сказал он и потрепал ее по руке.

— Поправляйся, пожалуйста, Роджер, — дрожащим голосом пробормотала она. — Если ты даже никогда не захочешь увидеть меня, мне надо знать, что ты жив и здоров.

— Постараюсь, — тихо сказал Деймон. Затем он снова закрыл глаза. Когда через несколько секунд он открыл их, Элейн рядом с ним уже не было.

Когда на следующий день сиделка сказала, что в приемной ждет миссис Должер, он попросил пригласить ее, но добавил, что просит сиделку оставаться в палате все время, пока тут будет находиться миссис Должер.

Когда женщина, присутствие которой неизменно напоминало ему о его собственном возрасте, уверенно вошла в палату, он едва не поперхнулся от изумления. Пухлая маленькая домашняя хозяйка из предместья бесследно исчезла: перед ним стояла светская, изысканно одетая леди с изящной прической. На ней был элегантный зеленый твидовый костюмчик, словно только что из Парижа, на сгибе руки висела сумочка из зеленой крокодиловой кожи, и с тех пор, как они в последний раз виделись, она потеряла фунтов двадцать. Интересно, через какие мучения пришлось пройти ее мужу и детям, подумал он.

Но голос ее остался тем же самым — скромным и вежливым.

— О, Роджер, — сказала она. — Я звонила каждый день, и они все время отвечали мне, что вы в критическом состоянии.

— Теперь я выкарабкался. Вы прекрасно выглядите, Женевьева.

— Я слежу за собой. Соблюдаю диету, хожу на аэробику, начала просматривать «Вог» и не позволяю себе лечь, если не прочитала перед сном хотя бы десять страниц. Не буду изливаться в благодарностях вам и Оливеру. Он был настоящей башней стражи, отстаивающей «Каденцию». Хотя, — торопливо добавила она, — такого, как вы, не существует… Первым делом вы должны поправиться. Это самое важное. Я принесла вам небольшой подарок. — Несмотря на твидовый костюм, крокодиловую сумку и потерянные двадцать фунтов, которые делали ее неузнаваемой, она говорила так же застенчиво. Войдя, она сразу же поставила на стол квадратную картонную коробку и сейчас открыла ее. — Я знаю, как ужасно кормят в больницах, и поэтому сама испекла для вас яблочный пирог. Вы любите яблоки? — встревоженно спросила она.

— Люблю. — Он не хотел говорить ей, что вот уже два месяца не в состоянии проглотить даже кусочек плотной пищи.

— Как вы думаете, мы можем получить тарелку с ножом и вилкой? — спросила миссис Должер у сиделки. — Я хочу собственными глазами посмотреть, как он съест кусочек.

Сиделка посмотрела на Деймона, и тот кивнул. Я справлюсь, подумал он, пусть даже ценой собственной жизни.

— Мы купили новый дом в Амангасетте, — сказала миссис Должер. — Наш старый дом выходил окнами на улицу, там было ужасно шумно, и в нем не было места, которое целиком принадлежало бы мне и где я могла бы работать. Мне лучше пишется, когда перед глазами у меня океанская гладь. Когда я все приведу в порядок, вы должны будете обязательно навестить меня, и чем дольше вы пробудете у нас, тем больше я буду рада. Конечно, с вашей женой.

— А не очень ли далеко отсюда Амангасетт? Для вашего мужа, я имею в виду. Ведь его офис в Нью-Йорке.

— В конце месяца он ушел на пенсию. Он не хочет больше никому подчиняться. Он сказал, что не имеет смысла иметь богатую жену, если не знаешь, как тратить ее деньги. — Она весело хихикнула, совсем как девчонка. — Кто бы мог подумать, что в жизни мне еще придется поддерживать мужчину?

Сиделка вернулась с ножом и вилкой на тарелке, и миссис Должер разрезала пирог.

— Надеюсь, что он пойдет вам на пользу. Никогда не знаешь, как получилось.

Сиделка подняла спинку кровати. Деймон сел и взял тарелку из рук миссис Должер.

— Выглядит просто великолепно, — сказал он, оттягивая тот момент, когда ему придется положить в рот первый кусок.

— О пирогах все говорят, что они хорошо выглядят, — сказала миссис Должер. — Но красота пирога в его вкусе. — Она снова хихикнула, радуясь собственной находчивости.

Деймон сделал глубокий вдох и откусил от края крохотный кусочек. Он держал его во рту так осторожно, словно тот нестерпимо обжигал. Затем начал аккуратно жевать. Проглотил. Пошло. В самом деле было вкусно. До сих пор единственный вкус, который он ощущал, был вкус апельсинового сока. Он позволил себе откусить от пирога кусок побольше и с удовольствием съел его. Выражение лица миссис Должер напомнило детский восторг на лицах его клиентов, читавших скупые строчки обозрения об их только что вышедших книгах.

Он доел свой кусок.

— Браво! — засмеялась сиделка, неделями безуспешно пытавшаяся заставить его проглотить хоть что-то.

С внезапным приливом благодарности к Женевьеве Должер он сказал:

— Ну, а теперь я бы съел еще кусочек. — Он знал, что страшно рискует, и после того, как миссис Должер покинет комнату, его может вырвать, но чувствовал, что должен выразить благодарность этой милой и преданной женщине, и одних слов тут недостаточно.

Миссис Должер, вспыхнув от радости, отрезала солидный кусок пирога и водрузила его на тарелку. Ел Деймон с наслаждением, не ощущая никаких позывов к рвоте.

— Завтра, мисс Медфорд, — сказал он сиделке, — когда вы будете меня взвешивать, держу пари, что буду как минимум на два фунта тяжелее.

Мисс Медфорд скептически покачала головой. Сегодня утром он был тем же скелетом весом в сто тридцать восемь фунтов.

Собираясь уходить, Женевьева вдруг засуетилась, и растерянность совершенно не соответствовала ни ее новой прическе, ни крокодиловой сумочке.

— Если я могу для вас что-то сделать, — сказала она, остановившись на пороге, — хоть что-то, дорогой мой Роджер, только позвоните мне.

Он был рад, что сегодня Шейла отправилась в Берлингтон, где ее мать, медленно поправлявшаяся после удара, попросила Шейлу помочь ей перебраться домой. Шейла считала, что выздоровление матери — признак того, что полоса несчастий миновала их семью и что страдания, которые в последние месяцы испытывали ее мать и Деймон, уже позади. Если Шейла так считала, Деймон мог только радоваться за нее. Что же касается его, он полагал, что факт улучшения состояния старой недолюбливавшей его женщины из далекого Вермонта вряд ли повлечет за собой быстрые изменения в его жизни.

То, что ему удалось один за другим съесть два больших куска пирога, радовало его куда больше, хотя, когда на следующее утро мисс Медфорд взвесила его, он по-прежнему весил только сто тридцать восемь фунтов.

Глава двадцать вторая

— Доктор, — Шейла сидела в кабинете Цинфанделя. По другую сторону стола врач нервно поигрывал карандашом. — Доктор, — сказала она, — пока он в этой больнице, мы не можем заставить его есть. Он съел лишь два куска яблочного пирога, который неделю назад принесли ему друзья, и это все, если не считать ту гнусную питательную смесь, прописанную вами, которую мы смешиваем с молоком или с водой.

— Она поддерживает в нем жизнь. В ней есть все необходимые витамины, протеины, минералы…

— Его жизнь она не поддерживает, — с горечью проговорила Шейла. — Он не хочет поддерживать свою жизнь. Мы счастливы, если удается заставить его выпить полстакана смеси за день. Он хочет оказаться дома. Вот это и поддержит его жизнь.

— Я не могу взять на себя ответственность…

— Я возьму на себя эту ответственность, — твердо сказала Шейла. Гнев, который она до поры до времени таила в себе, наконец вырвался наружу. — И если необходимо, — пустила она в ход ту угрозу, которая заставила их перевести Деймона из реанимации, — я завтра же отправлюсь к своему адвокату и получу письменное предписание, по которому вы будете вынуждены предоставить его моему попечению.

— Вы идете на риск убить своего мужа, — предупредил ее Цинфандель, но Шейла понимала, что он уже сломлен.

— Я принимаю этот риск!

— Нам придется провести серию анализов.

— Я даю вам на них три дня, — резко сказала Шейла, отбрасывая экивоки корректного обращения. Ныне все точки над «i» были расставлены: они враги, и победа одного означала сокрушительное поражение для другого.

Деймон без жалоб и без всякого интереса перенес сканирование, рентген и анализ крови. Шейла не передала ему свой разговор с Цинфанделем, и он уже примирился с мыслью, что живым из больницы не выйдет. Он по-прежнему не обращал внимания на «Нью-Йорк таймс», и единственной его радостью оставался апельсиновый сок. Он был погружен в свои мысли, и когда Шейла сказала, что получила весточку от Уайнстайна из Калифорнии, он заплакал и хрипло сказал: «Он сделал в жизни лишь одно неправильное движение», — словно долгая разлука со стоппером его, Деймона, ошибка. Он вспоминал, что время от времени в комнату входит женщина в зеленом платье, которая дает ему сок, но он не мог припомнить имени этой женщины. Время от времени мисс Медфорд заставляла его вставать с кровати и с палочкой ходить по коридору, но, выглянув из окна в конце коридора, он понял, что прогулки его больше не интересуют, а заверения мисс Медфорд, что с каждым днем он ходит все увереннее, воспринимались им совершенно равнодушно.

Он несколько оживился, когда после двух дней анализов, исследований и рентгена Шейла сказала, что врачи вполне удовлетворены состоянием его здоровья.

Шейла не говорила ему, зачем он должен подвергаться целой серии исследований. Чтобы избежать лишних разочарований, она хотела дождаться последнего момента, когда его освобождение станет неизбежным, и лишь тогда обрадовать Роджера. Такого же мнения держалась и мисс Медфорд, с радостью воспринявшая новость. Она же первая и принесла ему известие об избавлении, сменив на рассвете ночную сестру и размахивая газетой:

— Сегодня вас выписывают, мистер Деймон! Тут об этом целая колонка. И еще сообщают о леди, пишущей книги, и о вашем агентстве, которое помогло ей заработать чуть ли не миллион долларов.

— Не верьте ничему, что вам доводится читать до восьми утра, — сказал Деймон. Он был удивлен суховатым обращением доктора Цинфанделя, когда тот нанес свой ежедневный визит.

— Здесь говорится, что сегодня вы выходите из больницы после серьезной болезни, связанной с той перестрелкой на Пятой авеню, как они выражаются. Они думают, что вы были ранены. О докторе Роггарте почему-то не упоминают. — Мисс Медфорд мрачно посмеивалась. Она не принадлежала к числу обожателей этого врача. За те несколько раз, когда тот приходил навестить Деймона во время ее дежурства, она держалась с ледяной вежливостью, словно ее только что вынули из холодильника.

— Нет уж, — сказал Деймон. — Я не верю в волшебные сказки. Каким образом эта чепуха попала в газеты?

— Во всех больницах, где я работала, — сказала мисс Медфорд, — всегда находился кто-нибудь: врач, сестра, ординатор, чиновник, имеющий знакомого в газете, который давал ему билеты на премьеры в обмен на информацию… И не думайте, что здесь вы столкнулись с исключением.

— А вам кто-нибудь говорил, что меня сегодня выписывают?

— Нет, — призналась мисс Медфорд. — Ни слова.

— Тогда дайте мне еще поспать. Мне снился прекрасный сон о том, как мы с отцом пошли на футбол.

И только когда Шейла, придя со свежим бельем и чистой рубашкой, вытащила его из постели и стала одевать, он понял, что это правда, не выдержал и заплакал.

— Внизу ждет Оливер с автомобилем, взятым напрокат, — сказала Шейла. — Мы поедем в дом на Олд Лайм. Не заставлять же тебя взбираться на третий этаж нашей квартиры, ведь мы с Оливером не можем носить тебя.

Сестра настояла, чтобы он сел в кресло с колесиками, и отвезла его к запасному выходу, несмотря на уверения Деймона, что он достаточно силен, чтобы выйти отсюда самостоятельно.

Был мягкий солнечный весенний день, и когда его выкатили за дверь, Деймон набрал в грудь воздуха, а затем медленно, с трудом встал. Он увидел Оливера, который, улыбаясь, стоял у арендованной машины. Деймон весело махнул ему тросточкой, которую ему вручили в больнице. Все он видел с предельной резкостью: Оливера, почки на деревьях, окаймляющих двор, тень от своей руки, держащей тросточку.

Он не чувствовал себя ни больным, ни здоровым, а просто человеком, жадно впитывающим в себя все краски мира, заставлявшие его щурить глаза. Он слышал за спиной низкий голос мисс Медфорд, дававшей Шейле последние инструкции. Он сам сделал шаг по направлению к ждавшему ею Оливеру. И тут из-за машины вышел человек в синей ветрозащитной куртке. Деймон знал, кто это, хотя не понимал, откуда к нему пришло это знание. Мужчина двинулся ему навстречу. Деймон видел его лицо. Оно было одутловатым, круглым, цвета мокрой тряпки; глаза — как два отверстия в черепе, сделанные сверлом. Человек что-то вынул из кармана. Это был пистолет.

Наконец-то, подумал Деймон, испытывая сумасшедшее облегчение, он меня нашел.

Грохнул выстрел. Деймон остановился. Кто-то вскрикнул. Затем человек, скорчившись, упал на мостовую в двух футах от Оливера, по-прежнему стоявшего у приоткрытой дверцы машины.

Откуда-то появился Шултер с пистолетом в руке в сопровождении двух крупных мужчин, тоже с пистолетами.

Деймон подошел к тому месту, где Шултер и двое сопровождающих его склонились над телом, лежащим на асфальте. Встав на колени, Шултер приложил ухо к груди лежавшего.

— Мертв, — сказал Шултер. — Наконец хоть раз эти чертовы газетчики напечатали что-то стоящее. Я чувствовал, что он появится, — Шултер лучился от удовольствия, как охотник, который загнал гигантского оленя, чьи рога послужат великолепным украшением коллекции трофеев над камином.

— Вы его знаете?

Деймон посмотрел на мертвеца, куртка которого блестела от крови. Деймон никогда раньше не видел его. Он покачал головой. Лицо его было спокойным.

— Это может быть кто угодно, — с удивлением сказал он Шейле, которая обхватила его руками. — Он так и не закончил свое дело.

Деймон сидел в садике в Олд Лайме, не отводя глаз от Зунда. Спускались сумерки, свет, падавший на берег, начинал меркнуть, придавая воде отсвет темной стали. Он слышал, как на кухне Шейла, готовя еду, что-то мурлычет про себя. Теперь ему постоянно хотелось есть, и при мысли об обеде тут же возникало ощущение голода. Кроме завтрака, ленча и обеда, Шейла еще готовила для него к одиннадцати часам яйцо всмятку, а также кормила его в пять и перед тем, как он засыпал в скрипучем старом доме, кряхтевшем по ночам, как судно на ветру. За две недели он набрал десять фунтов и гулял по саду без палочки.

Здесь его недавно навестил Шултер.

— Чертовски сложное дело, — говорил он. — Ни малейшей возможности для идентификации. Ни водительских прав, ни кредитной карточки — ничего. Никаких примет на теле. Пистолет оказался старым немецким П-38, из тех, которые некоторые наши джи-ай притаскивали с войны. Он мог сменить до двадцати владельцев. Это все, что нам известно. — Шултер удивленно покачал головой. — Он пришел просто ниоткуда. Возник на мостовой. Вылез из канализации. Ниоткуда.

Ниоткуда, повторял про себя Деймон, сидя в сумерках. Он вспомнил, как ему хотелось, чтобы его оставили в покое и дали умереть в больнице, и как он не испытал страха, увидев выходящего из-за машины человека с пистолетом в руке.

Из кухни появилась Шейла, подпоясанная фартуком, с двумя стаканами виски с содовой — один для него, а второй для себя. Она села рядом с ним на стул, он взял у нее из рук стакан, и они молча сидели, глядя на темнеющую гладь Зунда. Он взял ее за руку.

— Целительница, — ласково сказал он. — Дарительница жизни.

— Тебе в твоем возрасте не идет сентиментальность. Я просто женщина, которая принесла тебе виски перед обедом.

— До чего прекрасное место! — умиротворенно сказал Деймон, когда они оба выпили.

Примечания

1

Кличка, прозвище (фр.).

2

Испанское ругательство.

3

Здравствуйте, синьор, у синьоры все в порядке? (итал.).

4

В чистом виде, само по себе, как таковое (лат.).

5

Массою, во множестве, в целом (фр.).

6

Хозяйка дома (фр.).

7

Перевод Г. Кружкова.

8

Перевод М. Лозинского.

9

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

10

Любовь побеждает все (лат.).

11

От лат. diffamare: разглашать, порочить — опубликование в печати сведений, позорящих кого-либо.

12

Тем хуже (фр.).

Content

Ирвин Шоу
Допустимые потери

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Примечания