Маргарет Макфи

Западня для лорда

Глава 1

Королевский театр, Ковент-Гарден, Лондон

Ноябрь 1810 г.

Оглушительно громкие аплодисменты под сводами Королевского театра в Ковент-Гардене не смолкали, даже когда опустили занавес, скрыв от публики знаменитую актрису. Сегодня давали шекспировскую пьесу «Как вам это понравится».

Мисс Венеция Фокс с улыбкой обняла подругу-актрису, и они вместе сошли со сцены.

— До сих пор не расходятся, Элис.

— Поверить не могу! Потрясающе! Мне еще никогда не приходилось наблюдать подобной реакции.

Элис Суитли округлила глаза. Когда она волновалась, мягкий ирландский акцент становился более заметным.

Венеция рассмеялась:

— Ты привыкнешь.

— Думаешь, это повторится?

Улыбнувшись подопечной, Венеция согласно кивнула:

— Ты права. Жизнь еще никогда не казалась мне такой прекрасной.

Элис пребывала в такой же эйфории, что бурлила в Венеции. Даже убогий узкий коридор с осыпающейся штукатуркой, столь резко контрастирующий с роскошным фойе театра, не мог испортить женщинам настроения.

У двери в их общую гримерную Элис замешкалась и неуверенно посмотрела в лицо Венеции:

— Венеция, спасибо тебе за помощь. За то, что убедила мистера Кембла позволить мне выйти сегодня на сцену вместе с тобой. Спасибо за все.

— Я знала, что ты станешь звездой. — Венеция снова крепко обняла подругу. — Давай-ка сходим в зеленую комнату[1], а потом как следует отпразднуем успех.

— Да, только после зеленой комнаты, — подтвердила Элис. — Видишь, я пытаюсь вести себя профессионально, как ты меня учила.

Венеция рассмеялась. Ей было отрадно наблюдать за тем, сколь многого Элис удалось добиться за минувший год. Ее лицо сияло уверенностью, самоуважением и восторгом. Распахнув дверь гримерной, Венеция шагнула вперед, в своей эйфории не чуя земли под ногами.

Однако стоило переступить порог и заметить лежащий на туалетном столике букет роз, как улыбка тут же исчезла с ее лица, а приподнятое настроение мигом улетучилось.

Не заметившая смены настроения Элис продолжала весело щебетать. При виде цветов обрадовалась еще больше:

— О, кто-то предвосхитил события. Побывал здесь раньше других. — Она коснулась пальчиком центрального цветка в букете. — Какая причудливая композиция. Как думаешь, кому из нас посчастливилось получить такой подарок?

Чтобы ответить, Венеции даже не нужно было читать маленькую белую карточку, прикрепленную к коричневой бумаге, которой были обернуты цветочные стебли. Букет состоял из двенадцати темно-бордовых цветков с нежными бархатистыми лепестками, а в центре, разительно контрастируя с остальными, красовалась одна-единственная кремово-белая роза. Все в точности так, как сказал Роберт. Этот букет являлся посланием, которого Венеция ожидала уже несколько недель. Его не было так долго, что она почти успела позабыть о данном ею обещании. Почти.

Венеция взяла карточку с небрежно нацарапанным на ней черными чернилами вензелем.

— Похоже, у тебя появился новый поклонник, который к тому же не утруждает себя написанием длинных посланий. Всего-то инициалы. — Элис удивленно вскинула брови. — Как это загадочно.

Венеция не усматривала в послании ничего загадочного. Она с трудом выдавила из себя улыбку и, опустив глаза на карточку, прочла вслух два слова, выведенные почерком, не узнать который просто невозможно:

— «Сегодня вечером».

— Звучит интригующе! — воскликнула Элис. — Кто же он?

— Представления не имею, — солгала Венеция, наигранно небрежно бросив карточку на туалетный столик, демонстрируя, что это ничего для нее не значит.

— Вот Хоувик и Девлин переполошатся, — заметила Элис. — Хоувик полагает, что близок к цели.

— Он ошибается. — Венеция не поддалась на уловку подруги.

— Значит, тебе больше Девлин по душе? — В глазах Элис заплясали озорные чертики.

— Элис!

— Я тебя нарочно поддразниваю! — усмехнулась та. — Но если бы герцог и виконт боролись за право сделать меня своей любовницей, поверь, я не стала бы долго раздумывать.

— Лучше зарабатывать деньги собственным трудом, чем отдаваться во власть мужчины, — заявила Венеция, думающая вовсе не о герцоге Хоувике и не о виконте Девлине. И не о себе в роли порабощенной женщины.

Она заставила себя отвлечься от мыслей о прошлом и сосредоточиться на предстоящем вечере, на том, как устроить ловушку для еще одного богатого мужчины. Судя по завуалированному цветочному посланию Роберта, этот человек уже ожидает ее в зеленой комнате. Всего лишь еще один заносчивый, похотливый аристократ, такой же, как все прочие. Но это было не так. Взяв себя в руки, Венеция не позволила себе раздумывать ни о том, кто этот человек и что сделал, ни в опасности, которую он возможно представляет. Вместо этого она с холодной отрешенностью сосредоточилась на том, как нужно подготовиться.

— Поторапливайся же, Венеция. Нас ждут в зеленой комнате.

— Пусть подождут. Это лишь сильнее раззадорит аппетит.

Они ждут. Он ждет. Мрачно улыбнувшись от осознания брошенного ей вызова, Венеция повернулась спиной к Элис и стала расшнуровывать корсаж сценического костюма.

— Не стоило мне поддаваться на твои уговоры и приходить сюда.

Френсис Уинслоу, известный в свете под именем виконта Линвуда, обвел взглядом зеленую комнату Королевского театра, заполненную джентльменами, флиртующими с актрисами второго плана, которые пришли сюда сразу после представления. Комната была украшена в стиле рококо: на обитых зеленым стенах искусная позолоченная лепнина, перед большими зеркалами в витиеватых рамах свечи в хрустальных подсвечниках, с потолка свешивался один-единственный канделябр, в котором горело ровно столько свечей, сколько требовалось, чтобы скрыть обшарпанность претенциозной обстановки.

— Отчего же? Неужели тебе не хочется увидеть прославленную мисс Фокс или мисс Суитли?

Маркиз Рейзби надменно вскинул бровь:

— Возможно, в другой раз.

— Черт возьми, Линвуд, тебе это пойдет на пользу. Уверяю, дамы того стоят. Они и на сцене кажутся красавицами, а уж вблизи… Мисс Фокс — воплощение холодного серебристого лунного света, мисс Суитли — жарких солнечных лучей. Каждая по-своему божественна. — Он очертил руками в воздухе изгибы женского тела. — Ты ведь понимаешь, о чем я?

— Да.

— Которая из них тебе больше по душе?

— В настоящий момент я не ищу женского общества.

— А ведь уже немало времени миновало, — заметил Рейзби, изгибая бровь.

— Верно, — согласился Линвуд. — Но меня интересует совсем другое. И тогда, и теперь.

— Возможно, — не сдавался Рейзби. — Мне кажется, тебе не мешает забыться в чьих-то теплых, сладострастных объятиях.

— Не хочу забываться.

Разум Линвуда был занят вещами посерьезнее, чем погоня за юбками, хотя он дорого бы дал, чтобы все было по-другому. Однако дни праздных развлечений и ничего не значащего флирта миновали и никогда уже не вернутся, судя по хаосу, в который превратилась его жизнь.

— Мисс Суитли я уже обработал, она готова капитулировать, зато мисс Фокс совсем другое дело. В ней красота сочетается с утонченностью. Ты только вообрази, каково это — позабавиться с двумя одновременно! — Рейзби вздохнул.

Линвуд понимал, что приятель всего лишь хочет помочь, но пребывает в неведении касательно произошедшего и тех поступков, которые совершил Линвуд. Он отогнал от себя мрачные мысли, включая финальную сцену с Ротерхемом.

— Оставляю тебя в компании актрисок и твоего воображения, — отозвался Линвуд. — Буду ждать тебя на балконе.

— Несчастный! — Рейзби заулыбался в свойственной ему добродушной манере и покачал головой.

Венеция точно знала, как опознать мужчину, которого ищет. «У него трость черного дерева с набалдашником в виде серебряной волчьей головы с инкрустированными изумрудами глазами». В голове, пока она пробиралась через толпу мужчин в зеленой комнате, ища глазами нужную ей трость, звучали слова Роберта. Тростей было в изобилии, но нужной не находилось. Все же и трость, и ее владелец где-то в театре, Роберт не отправил бы ей послание, не будь полностью уверен. В этот момент Венеция заметила слегка колеблющиеся от ветра темно-красные гардины, за которыми скрывались выходящие на балкон французские двери. Она нервно вздрогнула от того, что придется проделать с ним наедине и в темноте.

Ей потребовалось полчаса, чтобы, минуя Рейзби, Хоувика и Девлина, добраться до гардин и проскользнуть за них, оставаясь незамеченной. Дверь была слегка приоткрыта. Сделав глубокий вдох, Венеция распахнула ее шире и шагнула вперед в объятия холодной, влажной лондонской ночи.

Она тут же заметила в лунном свете силуэт мужчины, смотрящего на освещенную улицу. Его темная фигура, казалось, была высечена из того же портлендского камня, что и балюстрада балкона. Венеция окинула взглядом бобровую шапку и перчатки, которые он держал в левой руке. Правая рука сжимала трость, наконечник которой был прижат к блестящему сапогу для верховой езды, а набалдашник в самом деле имел форму волчьей головы с поблескивающими крошечными зелеными камешками. Предостережения Роберта об этом человеке и о том, что он совершил, снова всплыли в памяти, обдав холодом. Но Венеция даже не думала о том, чтобы изменить решение, напротив, сделала шаг вперед, принимая вызов.

Мужчина полуобернулся к ней.

— Не возражаете?

Она жестом указала на карниз, нависающий над балюстрадой рядом с тем местом, где он стоял.

— Вовсе нет, — произнес он мягким, низким голосом, вовсе не грубым и не холодным, чего можно было бы ожидать от подобного мужчины. — Я как раз собирался уходить.

— Не из-за меня, надеюсь?

Венеция говорила неспешно, лениво-соблазнительно, приближаясь к балюстраде. Она остановилась на некотором расстоянии от него, тем не менее достаточно близко, и посмотрела не на него, а, как и он, на улицу.

— Кто бы мог подумать, что это место может стать таким хорошим убежищем?

Ей было отлично известно, как вовлечь мужчину в разговор и возбудить его интерес, всего лишь сообщив ему что-нибудь о себе. Это умение — неотъемлемый атрибут любой актрисы, и Венеция много лет его совершенствовала.

— Убежищем? — переспросил он.

Она продолжала неотрывно смотреть на залитую светом фонарей улицу, чувствуя на лице и низком декольте холодное дыхание ветра.

— Несколько драгоценных мгновений тишины посреди ночного неистовства. — Она всматривалась в проезжающие мимо экипажи и джентльменов, идущих под руку со своими любовницами. — Я частенько прихожу сюда перед спектаклем и после него. Чтобы подумать. Мне это помогает.

— Вам не нравится играть на сцене?

— Напротив, очень нравится. Мне не по душе другие обязанности.

— Вы имеете в виду зеленую комнату?

— И еще кое-что. Но, — она глубоко вдохнула и выдохнула, выпустив в морозный воздух облачко пара, — это часть моей профессии. Все прописано в контракте, представляете?

— Очаровывать и восхищать.

— Можно и так сказать. — Она придвинулась чуть ближе к нему для лучшего обзора декольте. — Но в действительности — чтобы вызвать интерес к театру и обеспечить щедрые пожертвования. Ведь и вы заплатили гораздо больше за возможность посетить зеленую комнату, чем за сам билет, не так ли, сэр?

— Так.

— Позволяя соблазнить себя.

— Вам, мисс Фокс?

— Возможно, — игриво произнесла Венеция. Понизив голос, точно заговорщица, поверяя сообщнику тайну, она продолжила: — А возможно, и нет. Не нам, актрисам, об этом говорить, чтобы не разрушать иллюзии правдивыми словами.

Она улыбнулась, потому что того требовал созданный ею образ, после чего впервые за все время внимательно посмотрела в его лицо — лицо убийцы. Словно высеченное резцом скульптора, оно неожиданно показалось ей очень красивым. У него была оливковая кожа и волнистые темные волосы, черные, как полночь, глаза, в глубине которых светился живой ум. Взгляды их встретились, и Венеция почувствовала себя так, будто он провел пальцем по ее обнаженной спине.

У нее екнуло сердце, а желудок совершил головокружительный кульбит. Она все смотрела в его притягательные глаза, не в силах отвести взгляд. Твердым, внимательным взором он буквально поработил ее, она и сама неоднократно проделывала подобное с другими мужчинами. Ее сердце неистово колотилось. Пытаясь взять себя в руки, она потупилась, но ей не удалось справиться с сотрясающей ее тело дрожью. Ей пришлось призвать на помощь все свое сценическое мастерство, прежде чем она сумела снова взглянуть в его глаза.

— Ночи становятся холодными, а актрисы выступают не в теплой шерстяной одежде, — пояснила она, словно извиняясь за свою дрожь, не оставшуюся незамеченной.

— Верно. — Его взгляд скользнул по ее платью, обнаженной коже и мягким полукружиям грудей, затем он снова сосредоточил внимание на ее лице. — Совсем несоответствующий наряд.

«Сыграй свою роль. Это всего лишь еще одна пьеса. А он очередной мужчина».

— А вы почему здесь? — поинтересовалась она, глядя ему в глаза, вновь надев личину холодной, собранной и обворожительной мисс Фокс, хотя внутренне все еще трепетала. — Почему предпочли холод ноябрьской ночи гостеприимству зеленой комнаты?

Он вернулся к созерцанию Боу-стрит:

— Мне нужно кое-что обдумать.

— Вы разочаровываете меня. Я-то решила, что вы здесь из-за меня. — Он посмотрел на нее, она тут же очаровательно скривила губки, показывая, что дразнит его, хотя ее сердце до сих пор учащенно билось. — Даже вечер в театре не может отвлечь вас от важных дум?

— Похоже на то.

— Должно быть, что-то серьезное. Или всего лишь замечание о наших с мисс Суитли артистических способностях?

— Будьте уверены, ваше мастерство ни у кого не вызывает сомнений:

— Вы мне льстите, а лесть на этом балконе запрещена. Согласно моим правилам, ей место в зеленой комнате, но не здесь.

— Дело в том, мисс Фокс, что я был очарован вашей игрой.

Она лукаво улыбнулась и намеренно стала смотреть на улицу.

— В таком случае мне чрезвычайно интересно узнать, о чем же вы размышляете, сэр.

До ее слуха долетали привычные уличные звуки, а молчание собеседника затянулось настолько, что Венеция испугалась, не слишком ли далеко зашла в своих расспросах.

— Вам об этом узнать совершенно не захочется, уж поверьте мне.

Эти слова были произнесены таким пронзительно-откровенным тоном, что она страшно испугалась. Притворилась всецело поглощенной созерцанием улицы, а на самом деле просто не хотела, чтобы он прочел в ее глазах правду.

— У всех нас что-то на уме.

— Вы, к примеру, разучиваете роли, пытаетесь решить, кому отдать предпочтение, Девлину или Хоувику.

— Не совсем так, — возразила она, думая о цели, которую она преследовала.

— Что же тогда, позвольте спросить?

Воззрившись на него, она на мгновение задумалась. Интересно, что бы он сделал, открой она ему истинные мотивы. Эта мысль заставила ее широко улыбнуться.

— Вы просите меня раскрыть секреты, а сами до сих пор даже не представились, сэр. — Она выгнула ухоженную бровь, как истинная femme fatale[2]. — За кого вы меня принимаете?

Он внимательно всмотрелся в ее лицо.

Их взгляды еще раз скрестились, и хотя теперь Венеция была к этому готова, снова ощутила странное покалывание во всем теле. Ее сердце бешено забилось, не только из опасения, что он может уйти.

— Прошу меня простить, — наконец произнес он и слегка кивнул. — Меня зовут Линвуд.

— Рада с вами познакомиться, лорд Линвуд, — наигранно-официальным тоном ответила она.

— Взаимно, мисс Фокс.

Стоило ей заслышать его густой, точно шоколад, голос, как кожа тут же покрывалась мурашками. Мысленно собравшись и ненадолго задержавшись взглядом на его губах, она снова посмотрела ему в глаза:

— Вот мы и представлены должным образом.

— Верно, — согласился он.

Венеция взглянула на него и ее лицо озарилось соблазнительной улыбкой.

— Поэтому можете рассказать мне о том, что у вас на уме.

— Вам об этом узнать совершенно не захочется, лорд Линвуд, уж поверьте мне.

— Touche[3], мисс Фокс. — В его голосе слышалось легкое удивление, хотя лицо оставалось непроницаемым.

Изогнув губы в легкой усмешке, она опять вернулась к созерцанию лондонских улиц.

— Что привело вас нынче вечером в зеленую комнату? Никогда вас там раньше не видела.

— Я сопровождаю своего друга лорда Рейзби. Выражаясь вашими словами, он жаждет быть соблазненным или, точнее, сам выступить в качестве соблазнителя.

— А вы?

— А я не ищу себе любовницу, мисс Фокс.

— Так же как и я — покровителя.

В ее глазах сквозило холодное презрение.

— Хоувик и Девлин придерживаются на сей счет иного мнения.

— Они заблуждаются.

Она наградила собеседника еще одним стальным взглядом. Линвуд посмотрел ей в глаза и, немного помедлив, спросил:

— А если бы я пришел сюда специально, чтобы дождаться вас?

— Мы с вами вдвоем в темноте. — Она слегка изогнула бровь. — Кто знает, что могло бы случиться?

Не шевелясь, они продолжали взирать друг на друга во мраке. Венеция, истинное воплощение соблазна и чувственного приглашения, стояла неподвижно и очень тихо. На губах и в глазах притаилась едва заметная, но многообещающая улыбка.

Дверь балкона открылась.

— Линвуд, я… — Рейзби резко остановился при виде Венеции. — Прошу прощения, я не подозревал…

— Приношу свои извинения, джентльмены. — Только теперь ей удалось разорвать зрительный контакт с Линвудом и присесть в реверансе. — Лорд Линвуд. — Она в последний раз посмотрела на него, затем перевела взгляд на Рейзби. — Лорд Рейзби. — Проходя мимо Линвуда, наклонилась к нему и, вдохнув запах его одеколона, чуть слышно прошептала: — До следующей встречи, милорд.

Миновав Рейзби, Венеция прошла в зеленую комнату, ни разу не оглянувшись, хотя и ощущала на себе тяжелые взгляды обоих мужчин.

Именно с этого все и началось.

Глава 2

Даже когда Венеция вернулась в комнату, закрыв за собой дверь, ее сердце продолжало гулко колотиться.

То, что произошло между ней и Линвудом, у нее не случалось прежде ни с одним другим мужчиной. Он оказался совсем не таким, каким она его представляла. Да, мрачен и опасен, но одновременно было в нем нечто тревожащее и очаровывающее. Она постаралась тут же пресечь эту мысль, не желая признаваться даже самой себе в чувствах, испытанных ею при взгляде в глаза Линвуда. Теперь слишком поздно что-либо менять. В любом случае она не собиралась отступать от плана, первая часть которого уже осуществилась, они познакомились, семена посеяны. В следующий раз будет проще иметь с ним дело, теперь-то она уже знает, чего ожидать.

— Ты в порядке, Венеция? — прошептала Элис, всматриваясь ей в лицо.

Венеция тут же выдала успокаивающую улыбку, маскирующую истинные чувства.

— Ну разумеется.

— Сегодня у Хоувика с Девлином появились соперники. — Элис взглядом указала в угол комнаты. — Новые поклонники.

Проследив за взглядом подруги, Венеция увидела группу мужчин. Одни держали в руках большие букеты цветов, другие — шампанское. Рассматривали ее высокомерно и похотливо, их лица раскраснелись от чрезмерного количества выпитого спиртного. Мужчины, привыкшие обладать женщинами и держать власть в своих руках. Мужчины, над которыми теперь и у нее появилась некая власть. Она не имела права самоустраниться ни ради себя, ни ради какой-либо другой актрисы. В этом она не солгала Линвуду. При мысли о нем ее тело снова содрогнулось, как воды спокойного озера, растревоженные брошенным в него камнем.

В этот момент Линвуд и Рейзби, словно услышав ее мысленный призыв, проскользнули в комнату с балкона. Взгляд черных глаз Линвуда скрестился через комнату с ее взглядом и задержался чуть дольше положенного. Ее сердце на мгновение запнулось, хотя это конечно же осталось незамеченным. Внешне она по-прежнему оставалась столь же собранной и уверенной в себе, что и всегда, — умение, приобретенное за долгие годы упорной практики.

Линвуд слегка кивнул ей. Она в ответ чуть заметно улыбнулась, после чего намеренно сосредоточила внимание на Элис под его пристальным взглядом.

— Они идут сюда, — сообщила Элис, неотрывно глядя на стоящих в углу джентльменов.

Венеция кивнула. В этом заключалась ее работа. Она превосходно с ней справлялась и получала хорошие, очень хорошие деньги, позволяющие вести тот образ жизни, который она хотела. Одним-единственным взглядом она, оставаясь хозяйкой положения, могла прервать беседу, если та выходила за рамки дозволенного. Блистала и очаровывала, не изменяя своим твердым принципам, и пыталась научить тому же Элис.

— Осторожнее с Куигли, он не так безобиден, как кажется, — предупреждающе шепнула она подруге.

Выбросив Линвуда из головы, Венеция повернулась к ищущим ее внимания мужчинам, и вечер пошел своим чередом.

Два дня спустя на балу у виконта Буллфорда Линвуд снова заметил загадочную Венецию Фокс. Он любовался ее миндалевидными глазами и играющей на губах завлекающей улыбкой. В ее походке определенно прослеживалось что-то текуче-кошачье. Мужчины провожали ее жадными взглядами, но она либо не догадывалась об этом, либо не придавала значения. Венеция показалась ему расслабленной и изысканной соблазнительницей, однако совсем не такой, как он представлял. Не вульгарная, готовая на все, скорее дразнящее-недоступная. На ней было платье цвета красного вина, шелк которого переливался в свете камина, глубокий полупрозрачный красный, выгодно подчеркивающий ее черные волосы и белоснежную, с жемчужным сиянием кожу.

Линвуд наблюдал за тем, как Венеция приветствует сначала Рейзби и Монтейта, затем Буллфорда и Девлина с Хоувиком, поочередно флиртуя с каждым из них, если это можно так назвать, ведь, несмотря на блеск в глазах, она всех удерживала на расстоянии вытянутой руки. Именно Венеция Фокс являлась хозяйкой положения. Хотя вокруг нее толпилось множество мужчин, ни одному не позволялось дотрагиваться до нее, как бы сильно им того ни хотелось. Неудивительно, что за нее назначали столь высокую цену. Линвуд вспомнил ее соображения об иллюзиях и о том, что легкое заигрывание с гостями — часть ее профессии. Подобные игры считались очень опасными для любой женщины, а для такой красавицы и подавно.

Он наблюдал за ней, потому что она была обворожительна, а еще, разговаривая с ней, он позабыл о других, более мрачных событиях своей жизни. Именно из-за нее он здесь, хотя и не намеревался развивать отношения.

Их взгляды на мгновение встретились, после чего она снова повернулась к мужчине, с которым до этого беседовала.

Дождавшись, когда Венеция ускользнет на балкон, Линвуд последовал за ней, нашел ее у балюстрады всматривающейся в залитый лунным светом сад. Не говоря ни слова, подошел к ней и тоже стал смотреть вдаль.

— Нам нужно положить конец таким встречам. — Она не обернулась. В голосе звучала насмешка. — Поползут слухи.

— Вы боитесь слухов?

— Напротив. Вам отлично известно, я должна их всячески поощрять.

— В таком случае вам следует радоваться моему присутствию.

— Вот как?

Она повернула голову и встретилась с ним взглядом. Линвуд не сумел понять по ее интонации, рада она его видеть или сердится. В ее глазах светилась некая холодность, постепенно угасшая. Она выгнула бровь, будто спрашивая, не намерен ли он уйти. Он положил руки на плоское ограждение балкона. Довольно улыбнувшись, Венеция снова принялась рассматривать окутанный мраком сад. Ее губы не походили на маленькие розовые бутончики, которые Линвуд так любил в женщинах, скорее, были полными и страстными, навевающими мысли об эротических наслаждениях, которые они могут ему доставить.

— Еще одно убежище? — поинтересовался он.

— Вам известны все мои секреты, лорд Линвуд.

— Не все.

— Верно, не все, — согласилась она, поворачиваясь и глядя ему прямо в лицо. В ее глазах промелькнуло и тут же погасло некое выражение, которое он не сумел понять. — У меня их очень много.

— Я заинтригован, мисс Фокс.

Он не кривил душой. Венеция была самой известной и востребованной актрисой Лондона. Ослепительной и притягательной и одновременно холодной. Репутация опережала ее. Линвуду еще не приходилось встречать женщину вроде нее.

— Моими секретами или мной самой?

— И первым и вторым. Но мне казалось, льстивые речи нужно приберегать для зеленой комнаты.

Венеция рассмеялась. В лунном свете ее глаза под изящными бровями казались серебристыми, а кожа бледной и совершенной, точно фарфор.

— Я поведаю вам один из своих секретов в обмен на один из ваших, — произнесла она хрипловатым манящим, как у сирены, голосом, смело глядя ему в глаза.

Молчание затянулось, возникшее между ними чувственное напряжение сделалось более заметным.

Их окружала темнота, столь же густая и непроницаемая, как тайны, которые Линвуд хранил в своем сердце и скорее унес бы с собой в могилу, чем поведал кому-нибудь.

— В самом деле, мисс Фокс? Вы согласны раскрыть мне свою самую страшную тайну в обмен на мою?

Она посмотрела в чернильно-синее небо, усеянное крапинками звезд, снова перевела взгляд на Линвуда. Ее глаза, казалось, излучали сияние.

— Нет, — негромко отозвалась она, снова удивив его прямотой, — я бы этого не сделала. А как поступили бы вы?

— Думаю, ответ на этот вопрос вам уже известен.

— Да.

— Похоже, у нас много общего.

— Может быть, когда дело доходит до секретов. — Она посмотрела прямо ему в глаза, поразив в очередной раз холодностью и отрешенностью. — Сомневаюсь, однако, что вы способны охранять тайны столь же тщательно, как и я.

— Боюсь, вы недооцениваете меня, мисс Фокс.

— Уверяю вас, лорд Линвуд, это вы недооцениваете меня.

— Звучит как вызов.

— Я люблю вызовы.

В ее глазах полыхало пламя. Между ними снова воцарилось молчание, смешанное с желанием. Венеция стала смотреть в сад. Линвуд почувствовал возбуждение, подогреваемое стремлением лучше узнать эту женщину. Он внимательно всматривался в ее профиль, не в силах отвести взгляд.

— Вы давали представление сегодня вечером?

— Я даю представление каждый вечер. И каждую минуту каждого дня тоже. Эта цена, которую актрисе приходится платить, если она хочет стать знаменитой.

— Сейчас вы тоже играете, мисс Фокс?

— Разумеется, — не колеблясь ни секунды, подтвердила она.

Он ожидал иного ответа, а ощутил на себе воздействие той власти, которую она имела над мужчинами.

— Вы всегда говорите столь откровенно?

— Я актриса, лорд Линвуд, потому никогда не бываю откровенной.

Она снова улыбнулась, вызвав ответную улыбку, столь редкую за последние несколько месяцев.

— Что представляет собой настоящая Венеция Фокс?

Он никогда бы не осмелился задать этот вопрос ни одной другой женщине, ее же спросил, потому что действительно хотел услышать ответ.

— Что вы имеете в виду?

— Довольна ли она тем, что всегда пребывает в тени божественной актрисы мисс Фокс?

— Божественной? Вы снова мне льстите.

— А вы уклоняетесь от ответа.

— В таком случае да, она очень довольна тем, что скрывается в тени.

— Могу ли я с ней познакомиться?

— Едва ли она сумела бы вас заинтересовать.

— Почему бы не предоставить мне право самому судить об этом?

Линвуд заигрывал с ней, намереваясь продлить очарование, хотя в настоящее время ему было совершенно не до флирта и женщин.

— Раскрыть душу перед незнакомцем?

Она изогнула изящную бровь и слегка подалась вперед таким образом, что взгляд Линвуда сам собой устремился к ее декольте, а перед мысленным взором предстала картина того, как она обнажает перед ним восхитительную грудь. Он понимал, она лишь играет с ним, как и со всеми прочими, но в данный момент ничуть не волновался. Эта женщина — единственное, что отделяет его от горечи и ужаса собственных мыслей и воспоминаний.

— Возможно, мы не всегда будем чужими друг другу, мисс Фокс.

— Возможно, — согласилась она, одаривая его чувственной улыбкой.

В ночном воздухе разлились чарующие чистые звуки музыки, доносящиеся из бального зала.

— Волга, — сказала она. — Мой любимый танец.

Их взгляды встретились.

— Боюсь, мисс Фокс, сегодня вечером я не танцую.

Да и как он мог, когда столько висело на волоске?

Венеция сделала несколько шагов ему навстречу и остановилась, едва не касаясь подолом платья мысков его ботинок. Склонила голову набок, загадочно глядя на него. Линвуду вдруг захотелось поцеловать ее, отведать на вкус ее губы, поддаться искушению, которое она воплощала. Он уже долгое время не был с женщиной. Но стоило лишь потянуться к ней, ощутить горько-сладкий аромат апельсина, как она отстранилась и прошептала, лаская ему щеку своим теплым дыханием:

— Это была не просьба.

Ее голос взволновал не только душу, но и мужское естество, воспламенив кровь.

Венеция отстранилась не сразу, несколько замешкавшись.

— Думаю, как-нибудь после полудня нам стоит прокатиться в экипаже. — Слова сами слетели с языка, прежде чем он успел осознать, что говорит.

Она посмотрела ему в глаза, омыв холодным сине-белым блеском зимнего моря, влекущим и одновременно недостижимым. Линвуд тут же догадался, что она намерена отказать.

— Может быть.

Сияние глаз стало жарким, но она тут же опустила длинные черные ресницы и зашагала обратно в бальный зал, чувственно покачивая бедрами.

Часы в маленькой гостиной пробили одиннадцать, когда Венеция наливала кофе сначала Элис, затем себе.

— Отвечая на твой вопрос, скажу: да, вчера вечером все прошло хорошо, — улыбаясь, ворковала Элис. — Рейзби предложил мне содержание в тысячу фунтов в год за то, чтобы я стала его любовницей. И еще дом на Харт-стрит недалеко отсюда. Ты только вообрази! Мы бы тогда жили с тобой почти по соседству. А еще он обещал проследить, чтобы дом обставили самой лучшей мебелью. Уверена, это предложение не сравнимо с тем, что посулил тебе Хоувик, такая уйма денег мне даже не снилась.

— Не стоит так уж превозносить предложение Хоувика, Элис.

— До меня дошли слухи, что он предложил тебе десять тысяч фунтов.

— Тебе ли не знать, что сплетням доверять не стоит.

— И все же это должна быть значительная сумма.

— Значительная, но не столь большая, как ты себе представляешь, — солгала Венеция, думая о тех огромных деньгах, которые герцог Хоувик готов был ей предложить. Некоторые мужчины считали, что могут купить весь мир, стоит лишь сторговаться в цене. Она едва не скривилась от этой мысли.

— И все же ты его отвергла.

Попивая кофе, Венеция тщательно обдумывала ответ. Отношение Элис понять несложно. Венеция же, руководствуясь личными соображениями, предпочитала выйти за рамки того, что считалось нормальным в профессии актрисы.

— И что же ты ответила Рейзби?

— Сказала, мне нужно время все обдумать. Прежде всего, хотелось переговорить с тобой.

— А сама ты как считаешь?

— Не потребовать ли больше денег.

Венеция посмотрела подруге в глаза.

— Не нужно на меня так смотреть. — Элис отвернулась. — Мне отлично известно твое мнение о женщинах, продающих себя мужчинам. Но тысяча фунтов в год не та сумма, от которой можно отказаться.

— Верно. Однако не забудь о том, что после успеха пьесы мистер Кембл будет вынужден увеличить тебе жалованье, ведь ему придется соперничать с другими театрами, которые попытаются сманить тебя на лучших условиях. Мне известно, что ты посылаешь деньги матери. Если тебе требуется финансовая помощь…

Элис покачала головой:

— Я не стану брать у тебя деньги. Ты и так много для меня сделала, Венеция. Кроме того, дело не только в деньгах. Рейзби — маркиз, он молод, красив и нравится мне. Я бы с радостью стала его любовницей.

— Элис, Рейзби может быть кем угодно, но не позволяй ему очаровать и одурачить себя. Он распутник, джентльмен с дурной репутацией. Опасайся его.

— Я не питаю никаких иллюзий на его счет. Поверь мне, я знаю, как это происходит. Я не дурочка, стараюсь быть практичной и надеюсь извлечь для себя максимальную выгоду.

— Что ж, в таком случае, — Венеция вздохнула, — требуй большего. Не называй свою цену и не показывай, что склонна принять предложение или окончательно все решила. Очаровывай его малым, а не большим. И, самое главное, не позволяй ему себя и пальцем коснуться, пока соглашение не будет задокументировано, подписано и копия не окажется у тебя в руках.

— Слушаюсь, мадам! — усмехнулась Элис. Усмешка тут же погасла, сменившись задумчивым выражением. — Рейзби сказал что-то о тебе и виконте Линвуде. Я видела его в зеленой комнате, но понятия не имела, что ты была с ним наедине на балконе.

Венеция не стала отрицать очевидное. Даже Элис она не могла объяснить, во что оказалась вовлеченной, поэтому просто пожала плечами, будто произошедшее ничего для нее не значит.

— Не в твоих привычках уединяться с мужчинами. И меня ты всегда от этого предостерегала.

— Для Линвуда я сделала исключение.

Элис нахмурилась.

— Тебе следует быть с ним осторожнее.

— Почему? Тебе что-то о нем известно?

Пауза слишком затянулась. Наконец Элис покачала головой и отвела взгляд:

— Ничего особенного. — Она прикусила губу. — Ты ведь не… заинтересована в нем, не так ли?

Венеция улыбнулась подруге.

— Я заинтересована в нем не больше, чем в Хоувике, Девлине или ком-то еще. То есть мне нет до него дела. — Она лгала. На самом деле, она была чрезвычайно заинтересована в Линвуде, но не в том смысле, о котором намекала Элис. Она не позволяла себе думать о том, что почувствовала, глядя в его глаза, стоя рядом с ним, проведя непродолжительное время в его компании. — Что ты о нем слышала?

— Ничего конкретного, — Элис старательно отводила взгляд, — только то, что он человек опасный, и с ним шутки плохи. Дыма без огня не бывает.

— Верно.

Венеция была в курсе подозрений Роберта о Линвуде и о пожаре, дотла спалившем особняк и имущество, нажитое человеком в течение всей жизни.

После этого женщины заговорили на другую тему.

На следующий вечер Венеция не видела Линвуда. Оставив Элис в зеленой комнате с Рейзби, она покинула здание театра через черный ход и вышла на Харт-стрит, где ее ожидал экипаж, чтобы отвезти домой.

Лакей распахнул перед ней дверцу, она, плотнее закутываясь в длинный темный плащ, скользнула внутрь. Лишь когда дверца со стуком закрылась, и экипаж тронулся, она заметила, что не одна. В углу на противоположном сиденье притаился мужчина. Решив, что это Линвуд, Венеция негромко вскрикнула, но потом узнала его.

— Роберт! — воскликнула она, прижимая руку к груди. — Как же ты меня напугал!

— Не нужно так нервничать, сестренка. Я же не Линвуд.

— Мог хотя бы предупредить, что придешь.

— Едва ли я сумел бы это сделать, ты не находишь?

Она вздохнула, понимая, что сводный брат прав.

— Как у тебя обстоят дела с виконтом?

— Мне удалось раззадорить его интерес.

— Ни секунды в этом не сомневался. У тебя непревзойденный талант. Никому бы другому не удалось притвориться очарованной таким мужчиной.

Венеция потупилась, не желая встретиться с ним взглядом и выдать правду. Не хотелось говорить, что Линвуд относится к типу мужчин, пользующихся популярностью у женщин, причем не в силу привлекательной внешности, а из-за окружающей его ауры мрачной таинственности. Он не такой, как другие мужчины. Разыграть интерес к нему оказалось невероятно легко, даже принимая во внимание то, что он совершил.

— Не нравится мне эта роль, Роберт.

— Понятное дело. Но так будет лучше.

— Как скажешь.

— Мне самому не по душе тебя об этом просить, Венеция, — угрюмо произнес Роберт. — Возможно, стоило бы просто вызвать негодяя на дуэль и покончить с ним.

Венеция посмотрела на него со своего места:

— Он может убить тебя.

— Как крепка твоя вера в мои силы, — сухо парировал он.

— Нам обоим известно, на что он способен, поэтому не хочу, чтобы ты подвергал свою жизнь опасности.

— Знаю. Я рад, что ты беспокоишься обо мне. — Он ободряюще пожал ей руку. — Нужно придерживаться плана, если хотим предать Линвуда в руки правосудия.

Венеция кивнула.

— Тебе уже удалось узнать что-нибудь полезное?

— Пока ничего, за исключением того, что его терзают какие-то мрачные мысли.

— Полагаю, такое воздействие на него оказывает совершенное убийство. — Голос Роберта звучал низко и серьезно. — Но красивой женщине всегда по силам ослабить бдительность мужчины и развязать ему язык, даже если он так осторожен, как Линвуд.

Венеция ничего не ответила, заставляя себя сосредоточиться на том, ради чего они все это затеяли.

— Когда ты снова его увидишь?

— В понедельник вечером, хотя сам он об этом пока не знает. На званом ужине у Рейзби.

— Хорошо. — Роберт постучал тростью в потолок экипажа, требуя остановиться. В тусклом свете посмотрел на сестру. — Будь осторожна, Венеция, обещаешь?

— Как обычно.

Коротко хохотнув, Роберт быстро поцеловал ее в щеку и растворился во мраке ночи, как тень. Экипаж покатил дальше. Венеция снова подумала о Линвуде. Мужчине, совершившем убийство. Единственном мужчине, пробудившем в ней желание. Она плотнее закуталась в отороченный мехом плащ, но так и не сумела избавиться от холода, пронизывающего до костей.

Глава 3

Линвуд стоял в одиночестве посреди гостей, собравшихся у Рейзби, и размышлял о том, кто же из двоих солгал, Рейзби или Венеция Фокс. Произошедший во второй половине дня разговор с приятелем до сих пор звучал у него в голове.

— Я тебе не вру! Говорю же, мисс Фокс действительно прислала записку пару часов назад. В ней сказано, что она посетит мой прием при условии, если ее посадят рядом с тобой. — Рейзби мерил шагами гостиную в квартирке Линвуда. — И после этого ты будешь уверять, что между вами ничего не произошло на балконе, шельма ты эдакий!

— Мы вежливо побеседовали, ничего больше.

— Не знаю, что ты такого сказал, но, похоже, ей это пришлось по душе. Прежде она никогда не бывала ни на моих приемах, ни на приемах других джентльменов. — Он криво усмехнулся. — Похоже, божественная мисс Фокс заинтересовалась тобой, Линвуд. Хотя одному Богу известно почему.

Линвуд покачал головой, но слова Рейзби всколыхнули что-то в его душе. Он понял, его желание обладать Венецией Фокс стало еще сильнее. Да и какой мужчина не отреагировал бы на женщину вроде нее?

— Разумеется, я направил ей ответное послание, в котором заверил, что ее желание будет исполнено, и я с нетерпением ожидаю ее визита.

Мужчины переглянулись.

— Ты не можешь подвести меня, Линвуд. Ты просто обязан прийти. — Улыбнувшись, Рейзби добавил: — Представляешь, какая будет удача, если Венеция Фокс удостоит своим присутствием мое маленькое суаре! К тому же ты мне кое-чем обязан.

Линвуд явился на прием к Рейзби и теперь ожидал прибытия Венеции. Стоял в одиночестве, держа в руках бокал искрящегося шампанского, не отпив ни глотка.

Его слуха достигали обрывки разговоров других людей. Мужчины обсуждали лошадей, азартные игры и политику. Женщины щебетали о моде, деньгах и мужчинах. Лакеи незаметно скользили среди гостей, заново наполняя их бокалы. То и дело слышались переливы смеха артисток, любовниц, куртизанок. Ни единой достойной женщины среди них. Куртизанки все как одна были прекрасными созданиями, облаченными в дорогие вызывающие туалеты со столь низким декольте, что просвечивали соски. Они красили их красным, надеясь привлечь к себе еще больше внимания, впрочем, как и прозрачными подолами платьев. Несомненно, на приеме собрался исключительно полусвет. Внезапно все разговоры стихли, воцарилось молчание.

Линвуд заметил, как подействовало на собравшихся появление новой гостьи. Все взгляды тут же устремились на нее. Мужчины приосанились и выпятили грудь, демонстрируя интерес и восхищение, лица заострились, приобретя почти хищное выражение. Эта перемена не осталась незамеченной их спутницами, которые, прищурившись, смотрели на женщину, являющуюся предметом всеобщего желания. Линвуду не нужно было оборачиваться к двери, чтобы понять, что это Венеция Фокс, но он все же обернулся и не пожалел об этом. Гости возобновили прерванную беседу.

Венеция заметила Линвуда почти сразу. Он стоял у самого дальнего окна в одиночестве. Всем своим видом он распространял вокруг себя мрачную, напряженную ауру, которая, казалось, требовалась ему исключительно для того, чтобы отпугивать любого, кто захотел бы приблизиться к нему. Их взгляды встретились поверх толпы гостей. Венеция почувствовала, как ее сердце камнем устремляется вниз. Это ощущение возникло у нее сразу, и ей начало казаться, что, помимо них двоих, в комнате никого больше нет.

— Мисс Фокс, премного благодарен, что почтили мой прием своим присутствием.

Голос Рейзби разрушил иллюзию, опустив ее с небес на землю. Она отвела взгляд от Линвуда и признательно улыбнулась хозяину:

— Мне приятно здесь находиться.

— Позвольте предложить вам бокал шампанского. Прежде всего мне хотелось бы познакомить вас с несколькими моими друзьями, а потом будет подан ужин.

Она заметила, как он быстро посмотрел на Линвуда, затем снова сосредоточил внимание на ней.

Венеция дерзко посмотрела в глаза Рейзби, будто подстрекая его прокомментировать условие, которое она поставила. На ее губах играла легкая улыбка. Она знала, он обо всем рассказал Линвуду.

Но проницательный Рейзби и словом не обмолвился о ее записке. Поблагодарив одними глазами, Венеция приняла из его рук хрустальный бокал искрящегося шампанского и прикоснулась губами к ободку, не сделав, однако, ни глотка. Она позволила Рейзби представить друзей, ни разу не взглянув в сторону Линвуда. Мысленно же подготавливала себя к тому, что должна проследить, чтобы убийце не удалось ускользнуть от правосудия. Это самое меньшее, что она могла сделать для Роберта и для человека, которого всегда называла только Ротерхемом, хотя он играл в ее жизни очень важную роль.

На ней было платье из шелка цвета листвы деревьев, стоившее целое состояние, но достойное каждого уплаченного за него пенни. И цвет, и покрой изумительно ей шли, что добавляло уверенности в себе. Юбка слегка облегала бедра и ноги, вырез, едва приоткрывающий грудь, дразнил обещанием. Для Венеции подобный наряд был сродни облачению в защитные доспехи. Она отлично знала свое оружие и обращалась с ним очень умело.

Она обменялась любезностями с Фоллингхемом, Буллфордом и Монтейтом, с Рейзби и Элис, которая, последовав ее совету, выбрала для сегодняшнего вечера почти девственный наряд из шелка кремового цвета, так что Рейзби не мог отвести от нее глаз. Наконец, перед Венецией появился Линвуд.

— Полагаю, вы уже знакомы с лордом Линвудом?

Слова Рейзби предназначались исключительно для окружающих. Венеция знала, что за каждым ее шагом пристально наблюдает не одна пара глаз, а сказанные слова, как и люди, с которыми она разговаривала, наутро могли попасть в колонку светских сплетен.

— Да, мы встречались, — подтвердила она, глядя в глаза Линвуду. Как бы она ни готовилась к этому, все равно снова ощутила в груди нервный трепет.

— Прошу меня извинить, я на минуточку. — Рейзби тут же растворился в толпе, оставив их с Линвудом наедине.

— Мисс Фокс. — Линвуд не сводил с нее пристального взгляда.

— Лорд Линвуд.

Гонг прозвучал прежде, чем дворецкий успел провозгласить, что ужин подан.

— Позвольте сопроводить вас к столу, — произнес Линвуд низким голосом вежливо и уверенно, но без напора. Однако Венеция уловила в его тоне нечто, отчего по коже побежали мурашки.

— Принимаю ваше предложение. — Они оба знали, что предложение в действительности исходило от нее, но Линвуд был умнее и проницательнее прочих мужчин.

— Я так и думал.

Он улыбнулся ей заговорщической улыбкой, понятной только им двоим. Она в ответ поджала губы и, взяв его под руку, проследовала в гостиную.

Угощение, как обычно на званых ужинах у Рейзби, было превосходным. Гостям предложили цесарку и павлина, гуся и пирог с индейкой и ветчиной, сладкую айву, картофель с каперсами под сливочным соусом, желе из кролика, пряный лук-порей, капусту с имбирем, огромных размеров пирог, начиненный различными фруктами, и сливовый пудинг. Однако, если бы впоследствии у Линвуда спросили, что он ел, он не смог бы ответить, поскольку его вниманием безраздельно владела сидящая рядом женщина.

Она не заигрывала и не делала ничего из того, что он от нее ожидал. Напротив, их беседа текла легко и непринужденно. Они говорили о Бонапарте и о войне, бушующей на континенте, о выставке в Королевской академии искусств и о пари, которое капитан Дайамонд держит с Мильтоном. И ни слова о Ротерхеме.

Время пролетело незаметно. Проведя всего час в компании Венеции, Линвуд почувствовал, как отступает окружающий мрак, а тяжкое бремя, лежащее на его плечах, становится легче. Она всецело завладела его вниманием, заставив забыть то, что прочно отпечаталось в памяти его семьи и друзей и оказывало влияние на повседневную жизнь. Когда с ужином было покончено, и слуги убрали со стола, Линвуд осознал, что не хочет прощаться с Венецией.

— Полагаю, вечер окончен, лорд Линвуд.

Даже звук ее голоса оказывал на него успокаивающее действие. Он вдохнул аромат апельсина, сопровождающий ее повсюду, где бы она ни появилась, и посмотрел в прекрасное лицо и чистые светло-серые глаза, намекающие на таящиеся в их глубине тайны.

— Вовсе не обязательно, — произнес он так тихо, чтобы услышала только она.

Венеция смерила его пристальным взглядом, который, казалось, проник прямо ему в душу.

Рейзби, сидевший во главе стола, поднялся:

— У меня припасен для вас сюрприз. Еще одно блюдо к моему столу, угощение не только для желудка, но и для глаз.

Двойные двери столовой распахнулись, и шесть слуг — по трое с каждой стороны — внесли нечто, напоминающее длинный серебряный поднос, на котором распростерлась обнаженная женщина в маске, изящно украшенная фруктами. Дольки апельсинов перемежались с лимонами и лаймом, яблоками, зеленым и красным виноградом, ежевикой и крыжовником. Поверх этого радужного ассорти, почти скрывающего тело женщины, была насыпана серебристая сахарная пудра. Едва ли кому-то из присутствующих мужчин пришло в голову задаться вопросом, где это Рейзби удалось раздобыть столько фруктов накануне зимы.

— Леди и джентльмены, позвольте представить вам мисс Верт.

Мисс Верт, отлично знакомая всем приглашенным джентльменам, была куртизанкой «Дома радужных наслаждений миссис Сильвер» — первоклассного лондонского борделя.

Слуги Рейзби водрузили поднос на стол.

Линвуд почувствовал, как напряглась мисс Фокс, сидящая слева от него. Посмотрев в ее сторону, он успел перехватить взгляд, которым она обменялась с мисс Суитли. Та едва заметно покачала головой и улыбнулась мисс Фокс. Юная актриса коротко посмотрела в глаза Линвуду, затем снова переключила внимание на Рейзби, рядом с которым сидела. Рейзби переплел свои пальцы с ее, нимало не беспокоясь о том, что это может кто-то увидеть.

Линвуд с мисс Фокс сидели недалеко от Рейзби, поэтому голова лежащей на подносе мисс Верт оказалась в непосредственной близости от них, стоило лишь протянуть руку, и можно было коснуться ее. Линвуд различил даже легкое подрагивание мягких зеленых перьев и сверкающих стеклянных бусинок, из которых была сделана ее маска. На ее губах лежала вишенка, напоминающая глянцевую красную жемчужину.

— Это очарование будет украшать стол на время, когда леди удалятся освежиться, а джентльмены станут наслаждаться портвейном, — провозгласил хозяин приема.

В комнате зазвучат вызывающий смех и непристойности, невзирая на присутствие дам, которые еще только вставали со своих мест. Будучи представительницами полусвета, они не могли, в отличие от истинных аристократок, рассчитывать на столь же почтительное к себе отношение.

Выражение лица Венеции не изменилось, по-прежнему оставаясь безмятежным, сдержанным и непроницаемым, но, по сути, представляло собой маску, как у куртизанки на столе. На долю секунды Линвуду удалось застать ее врасплох, и он прочел в ее взгляде негодование, возмущение и пугающую решимость, шокировавшую его. С ее губ не сорвалось ни единого слова, ни единая морщинка не исказила прекрасного лица, но не ощутить источаемые волны почти осязаемо дышащего напряжения было просто невозможно. Линвуд удивлялся, как присутствующие ничего не чувствуют. Однако спустя мгновение дверца в ее душу захлопнулась столь же внезапно, как и распахнулась, никому бы в голову не пришло предположить, что она чем-то недовольна.

— Прошу извинить, лорд Линвуд, — произнесла она таким тоном, что он засомневался, действительно ли видел то, что видел, или ему показалось. С этими словами она вышла из комнаты.

Венеция попросила лакея принести ей ее плащ и, вместо того чтобы вернуться с остальными женщинами в гостиную, незаметно отвела Элис в сторону.

— Едем со мной. Тебе не стоит здесь оставаться. Венеция говорила негромко, чтобы ее не услышал никто, кроме подруги, но настойчиво. Элис лишь покачала головой:

— Мне кажется, Рейзби намерен увеличить сумму. К тому же я знаю, как держать его в узде. — Она коснулась руки Венеции. — Не стоит так переживать из-за Эллен. — Она указала взглядом на дверь в гостиную. — То есть мисс Верт. Рейзби не допустит, чтобы с ней что-нибудь случилось, к тому же он хорошо ей заплатит.

— Эта женщина… Эллен… была твоей подругой?

Элис кивнула:

— И до сих пор ею остается. Все девушки миссис Сильвер всегда поддерживают друг друга.

— Скажи ей, что она может прийти ко мне. Я помогу ей избавиться от миссис Сильвер, как помогла тебе.

— Она не хочет уходить, поскольку зарабатывает больше меня и ей нравится то, что она делает.

— А находиться во власти мужчин, собравшихся сейчас в гостиной, ей тоже нравится?

Элис смущенно отвела взгляд:

— Так устроен мир, Венеция.

— Передай ей мои слова, Элис. — Венеция посмотрела на подругу. — Прошу тебя.

Та кивнула:

— Хорошо, но я уже знаю, каков будет ее ответ.

Женщины переглянулись.

— Чуть позже я отвезу тебя домой.

— Возможно.

Венеция знала, спорить с Элис бессмысленно.

— Помни, что я тебе говорила: Рейзби нужно держать на расстоянии до конца, невзирая на его заверения.

Элис кивнула:

— Я так и сделаю.

Появился лакей с плащом Венеции и накинул его ей на плечи. Она поблагодарила его, и тот замер, ожидая дальнейших распоряжений.

— Передам Рейзби твои извинения.

— Самым неискренним тоном, пожалуйста, — улыбнулась Венеция, наблюдая за тем, как подруга направляется в гостиную. — Мой экипаж прибыл? — спросила она лакея, который принес ей плащ.

— Да, мадам, но на перекрестке столкнулись две телеги, перекрыв дорогу. Экипажу не проехать. Не меньше часа пройдет, пока движение восстановят. Присоединитесь ли вы к другим леди, пока будете ждать?

В гостиной раздался новый взрыв смеха. Венеция тут же ощутила приступ гнева и отвращения.

— Нет. — Она больше ни секунды не останется в этом доме. От этой мысли желудок мучительно сжался. — Мой дом недалеко отсюда. Я пойду пешком.

— Пешком, мадам? В одиночестве?

— Ужасно скандально, не правда ли?

Улыбнувшись лакею, взирающему на Венецию так, будто у нее внезапно выросла вторая голова, она выскользнула за дверь, которую он перед ней распахнул.

Выйдя из дома и глотнув морозного воздуха, приятно холодившего кожу, Венеция испытала небывалое облегчение. Еще большим облегчением стал звук закрывающейся парадной двери. Она приказала кучеру ждать на случай, если Элис все же решит воспользоваться его услугами, после чего бесшумно зашагала по дорожке, обогнув несколько ожидающих экипажей, и оказалась на улице.

Она миновала перекресток, где столкнулись телеги, и двинулась дальше, размышляя о лежащей на подносе мисс Верт, обнаженной и беззащитной. При этой мысли в груди будто разверзлась бездна. Стоило подумать о Линвуде и прочих мужчинах, наслаждающихся зрелищем, как все тело затопила жаркая волна отвращения. Повернув на Беар-стрит, она направилась в сторону Сесил-корта. Она внимательно вслушивалась и всматривалась в темноту пустых улиц. Отважившись идти ночью в одиночестве, она рисковала, но мысль о том, чтобы остаться в особняке Рейзби, зная, что происходит в гостиной, была ей совершенно невыносима. Еще минут десять, и она дома в безопасности.

Фонари на улице не светили, что лишь усиливало нервозность Венеции. Крепче вцепившись в ридикюль, она ускорила шаг. Со ступеней изящного особняка, мимо которого она проходила, в ее сторону метнулась маленькая черная тень. Венеция вздрогнула. Это оказался всего лишь кот, темная шерсть которого сливалась с мраком ночи. Мяукнув, он растворился во мраке. С ее губ сорвался короткий смешок. Собственная пугливость разозлила. Мысленно она приказала себе не глупить, но дорогу преградили двое мужчин, поджидавших на тех же ступенях.

Венеция остановилась.

— Мы не хотели пугать вас, мадам.

Голос мужчины был таким же грубым, что и его внешность. На вид лет тридцать, среднего роста, тучный. На голове черная шапка, скрывающая волосы. Он смотрел на Венецию алчным взглядом, не соответствующим вежливым словам. Его подельник казался моложе. На обезображенном оспой лице сверкали жестокие глаза. Сердце Венеции бешено забилось.

Она заметила, как они разглядывают ее добротный плащ и маленький блестящий ридикюль с длинной ручкой, обернутой вокруг запястья, на котором красовался браслет с бриллиантами.

— Опасно леди одной ходить по улицам глухой ночью, — произнес толстяк. — Особенно леди вроде вас.

Венеция не удостоила его ответом.

— А может, вы и не леди вовсе. — Он снова смерил ее дерзким взглядом, будто пытаясь рассмотреть, что скрыто под плотным плащом. — Может, вы та самая актриска?

Во рту пересохло, как в пустыне. Она спрятала руки и ридикюль в складках плаща.

Мужчина заметил это движение и расхохотался:

— Это не поможет, дорогуша.

— Возможно, и нет, — согласилась Венеция, — а это может.

Она выбросила вперед руку и нацелила на обидчика маленький пистолет с ручкой из слоновой кости. Он ухмыльнулся, хотя в глазах промелькнул страх.

— Играем по грубому, значит?

Венеция изогнула губы в подобии улыбки:

— Подите прочь, оба, и я не стану стрелять.

— Сильно сомневаюсь, леди, что вам вообще известно, как…

— Напротив. — Она нажала на спуск. — Мне это отлично известно.

Выстрел для такого маленького пистолета прозвучал оглушающе громко.

— Вы подстрелили меня! — изумленно воскликнул бандит, хватаясь за окровавленное бедро, будто до сих пор не мог поверить в случившееся.

Венеция бросилась бежать, но второй бандит схватил ее и с силой прижал к себе, не давая вырваться.

— Нужно убираться отсюда, Спайк. Выстрел привлечет внимание сторожей. Что будем с ней делать?

— Заберем с собой. Я еще поквитаюсь с этой ведьмой.

Венеция старалась не поддаваться панике.

— Я так не думаю.

Донесшийся с некоторого расстояния голос был низким, убийственным и прорезал ночную тишину, как нож. Сердце Венеции затрепетало. Линвуд.

— А ты, черт побери, кто такой? — спросил Спайк.

— Не важно. Отпусти женщину!

Выражение лица Линвуда не изменилось, по-прежнему оставшись замкнутым и почти безразличным. Он не отрываясь смотрел на негодяя. Его неподвижность обескураживала, а спокойствие было более опасным, чем развязность или показная бравада. Опасность витала в воздухе, такая осязаемая, что лишь совершенно бесчувственный человек не сумел бы это понять.

Никто не сдвинулся с места и не произнес ни слова, лишь мужчина, удерживающий Венецию, сильнее впился пальцами ей в руки.

Хотя она и ожидала, что Линвуд атакует противника, но, когда это случилось, стало для нее полной неожиданностью. Он сделал выпад вперед с быстротой и убийственностью гадюки. Набалдашник в виде волчьей головы сверкнул в свете луны и с силой поразил негодяя, держащего Венецию. Тот выпустил жертву и опрокинулся назад. Затем Линвуд ударил по ноге раненого сообщника. Вскричав от боли, тот рухнул на дорогу.

Линвуд не удостоил его ни единым взглядом. Подойдя к Венеции, взял ее за руку и быстро повел прочь. В домах по соседству стали зажигаться фонари, захлопали двери, но Линвуд с Венецией уже растворились во мраке. Лишь когда они, завернув за угол, оказались на другой улице, той самой, на которой она жила, Венеция остановилась и посмотрела ему в лицо:

— Что вы здесь делаете? Я полагала, вы до сих пор у Рейзби. Думала, вы… — «Едите фрукты прямо с обнаженного тела куртизанки, подобно всем прочим развратным гостям маркиза», — мысленно закончила она.

— Десерт пришелся мне не по вкусу.

Она внимательно всматривалась в его глаза, выискивая ложь, но так и не обнаружила.

— А потом я узнал, что вы решили идти домой пешком. — Он был предельно серьезен, выражение лица столь же жестко, что и при встрече с бандитами. — Очень глупо с вашей стороны, мисс Фокс, а я не считал вас глупой.

Заслышав порицание в свой адрес, Венеция покраснела. Внутренне признавая справедливость его слов, она тем не менее стала противоречить еще более яростно:

— Я не хотела больше ни секунды оставаться в том доме. Кроме того, я вовсе не беззащитна.

— Да, я видел.

Она не смогла понять, в самом ли деле он имел в виду свои слова или иронизировал. Румянец на щеках стал еще жарче. Обоим было известно, что случилось бы, не подоспей он вовремя.

— В следующий раз дождитесь меня.

— В следующий раз? — эхом отозвалась она, раззадоренная из-за своей уязвленной гордости. — Не слишком ли вы самонадеянны?

Линвуд ничего не ответил, ни единый мускул не дрогнул на его лице. Он посмотрел на нее, заставив устыдиться собственной мелочности.

— Простите меня, — пробормотала она, отводя взгляд. — Я благодарна вам за вмешательство.

Их взгляды встретились в темноте. Венеция подумала о том, что Линвуда надо опасаться ничуть не меньше, чем бандитов. В действительности она испытывала к нему лишь настороженное любопытство и физическое влечение, но не страх.

— Я провожу вас домой, мисс Фокс.

Он не предложил ей руки, не улыбнулся. Она кивнула, понимая, что едва не погубила тщательно разработанный план, и ей срочно нужно сказать что-то, чтобы поправить ситуацию, но не могла этого сделать. Чувствовала себя неуверенно и неловко, была потрясена сильнее, чем могла бы признаться даже самой себе. Причиной подобного состояния стало не нападение, а Линвуд.

В неловком молчании они дошли до парадной двери ее дома и остановились.

— Доброй ночи, мисс Фокс.

Между ними будто разверзлась бездна, а взаимопонимание, которого они достигли за ужином, вмиг улетучилось. Венеция испугалась, что проиграла игру, едва успевшую начаться. Стукнув несколько раз дверным молоточком, Линвуд развернулся и зашагал прочь.

— Линвуд, — не давая себе времени передумать, окликнула она.

Он замер у ограждения, затем медленно развернулся и посмотрел на нее. Уличный фонарь освещал его темную фигуру мягким желтоватым светом. Не сводя с него глаз, Венеция подошла, не обращая внимания на открывшуюся за ее спиной дверь. Подойдя, прижалась к его губам в нежнейшем поцелуе.

— В следующий раз я обязательно вас дождусь, — чуть слышно пообещала она.

В черной глубине глаз Линвуда промелькнула вспышка, в следующее мгновение Венеция оказалась в его объятиях. Линвуд целовался столь искусно, что заставил женщину забыть о ее миссии. Никто никогда ее так не целовал.

Ее сердце бешено колотилось, пульс участился, тело томилось желанием. Она никогда не испытывала ничего столь необузданного и мощного, пугающе возбуждающего. Она прильнула к нему, обхватив за шею и повинуясь страсти, ревущей в ушах и воспламеняющей кровь. Его язык обвивался вокруг ее языка, ласкал, дразнил, очаровывал, подчинял себе. Когда он целовал ее, все остальное казалось не важным, и она всем существом стремилась к его теплу, страсти, примитивному неистовству.

Прервав поцелуй, подняла голову и посмотрела в глаза Линвуду, черные опасные глаза, скрывающие множество тайн. Она пребывала в ужасе от потери самоконтроля, от интенсивности захватившего чувства, от кричащего физического желания, заставившего ее прильнуть к нему всем телом, опалившего жаром лоно. Притворяясь спокойной, что ни в коей мере не соответствовало истинному состоянию, она отступила на шаг, чтобы проложить между ними некоторое расстояние.

Они смотрели друг на друга в темноте, нарушая ночную тишину своим прерывистым дыханием. Напряжение нарастало. Опасаясь вымолвить хоть слово, Венеция развернулась и медленно зашагала к ярко освещенному холлу. Прежде чем войти в дом, обернулась и еще раз посмотрела на Линвуда, который до сих пор стоял на том же месте и взирал на нее пристальным взглядом. Их глаза встретились в последний раз, затем она скрылась за дверью. Дворецкий повернул ключ в замке.

Она прислонилась спиной к толстой дубовой двери, гадая, стоит ли. Линвуд все еще снаружи. Ее ноги сделались ватными, когда она дотронулась пальцем до припухших от поцелуев губ.

— С вами все в порядке, мадам? — с беспокойством спросил Альберт, старший дворецкий.

Она кивнула:

— Да, все прекрасно.

Она через силу улыбнулась, чтобы развеять его тревогу. Но это была ложь. Чувствовала она себя далеко не прекрасно. Тело пылало от возбуждения, раздразненное реакцией на виконта Линвуда.

— Сегодня портвейн перед сном подавать не нужно. Мисс Суитли до завтра не вернется домой, — пояснила она, направляясь к широкой лестнице на второй этаж.

— Очень хорошо, мадам. Я отправлю к вам Дейзи, чтобы помогла с туалетом.

— Благодарю вас.

Облачившись с помощью горничной в ночную сорочку и накрывшись одеялом, Венеция легла в постель, но заснуть не смогла. У нее не получалось ни лежать спокойно, ни даже смежить веки. Тело до сих пор пульсировало от нервного возбуждения, в голове роились тысячи мыслей.

«Десерт пришелся мне не по вкусу». Похоже, слова Линвуда прочно отпечатались в ее сознании, хотя и не следовало обращать на них внимание. Даже если бы он взобрался на обеденный стол и оседлал мисс Верт, это деяние не сравнилось бы с тем, что он совершил прежде. Венеция чувствовала, что ее это беспокоит очень сильно. Линвуд не остался, подобно другим мужчинам, потешить свою похоть. Вместо этого отправился вслед за ней. Только благодаря ему она сейчас в безопасности в своей постели. В этом таилась глубокая ирония. Как и в том, что ее влекло к нему, а его к ней. Закрыв глаза, она подумала о том, что из-за этого достигнуть цели будет и труднее, и легче одновременно. Чем быстрее удастся узнать что-то полезное против него, тем скорее все закончится. Но при этом нужно вести себя осторожно, потому что такого развития событий ни она, ни ее брат предвидеть не могли. Стоит опасаться не Линвуда, а собственной реакции на него.

Глава 4

Линвуд сидел в одиночестве в своем кабинете, наблюдая за догорающими янтарными угольками в камине. На столике подле него лежал экземпляр «Мессенджера», газеты, владельцем которой он являлся, раскрытый на той же странице, на какой ее оставил. Угасающие отблески огня отражались в бокале в его руке, придавая бренди насыщенный золотисто-каштановый оттенок. Он сделал глоток, почувствовав мягкое ароматное жжение сначала на языке, затем в горле. Впервые за долгое время его не тревожили мысли о Ротерхеме.

В его сознании царил образ Венеции Фокс. До сих пор пьянил запах ее духов, на губах ощущался вкус ее поцелуя. При воспоминании о поцелуе и охватившем их тела пламени, когда она прижималась к нему, Линвуд тут же возбудился. Он жаждал обладать ею со времени их первой встречи на балконе зеленой комнаты. У него было много женщин, но ни одна из них не шла ни в какое сравнение с Венецией. Интригующая и неотразимая, она была гораздо красивее других. Похоже, испытываемое им влечение было взаимным. Между ними определенно возникло что-то вроде связи. Линвуд ощутил новый прилив желания. Возможно, Рейзби прав, ему не повредит забыться. Кто знает, вдруг он сумеет заснуть, не опорожнив предварительно полбутылки бренди.

Он поставил бокал на столик, его внимание привлек броский газетный заголовок, красующийся сверху на аккуратно сложенной странице. Со вчерашнего дня он перечитал эту статью уже много раз. «Лорд Доусон с Боу-стрит утверждает, что герцог Ротерхем был — застрелен». Возбуждение тут же пропало, мозг активно заработал. Эта проблема сама по себе не исчезнет. Возникло неприятное ощущение, что смерть Ротерхема не финал, а, наоборот, начало чего-то такого, что, не будучи немедленно взято под контроль, угрожало погубить всех. Линвуд не мог позволить себе забыться даже в объятиях такой чаровницы, как Венеция Фокс. Нужно полностью сосредоточиться на сокрытии убийства. Он налил себе новую порцию бренди.

На следующий день Венеция все еще пребывала не в духе. Причиной тому было и то, что произошло накануне ночью между ней и Линвудом, и то, что он до сих пор не нанес ей визита. Хотя, если бы он явился без доклада, она все равно отказалась бы его принять. Сидя в гостиной напротив нее, Элис своим рассказом также не способствовала улучшению настроения Венеции.

Элис буквально лучилась восторгом и радостью. Бледность кожи, как и темные круги под глазами, красноречиво свидетельствовали о том, что ночь она провела без сна.

— Ты приняла предложение Рейзби, — не скрывая разочарования, констатировала Венеция.

— Он пообещал мне две тысячи в год и дом на Харт-стрит. Как можно от такого отказываться? — Покраснев, она ненадолго замолчала. — Пожалуйста, пойми меня.

— Ты всецело предаешься в его руки, Элис. А что будет, когда он пресытится тобой и возьмет другую любовницу?

Девушка лишь пожала плечами:

— Если это случится, я найду нового покровителя.

— Когда это случится.

— Я отлично понимаю, что делаю, Венеция, и уже все решила.

— Флиртуй с ним, поддразнивай, спи с ним, в конце концов, раз уж тебе так хочется, но только не позволяй захватить над собой власть.

— Слишком поздно. Я сказала ему «да».

— Отказаться никогда не поздно, — возразила Венеция.

— Правда, назад дороги нет. — Элис посмотрела ей в глаза. Некоторое время ни одна из них не произносила ни слова. — Я хочу его, — добавила она, будто бы это все объясняло. — Хочу этих отношений. Просто порадуйся за меня.

Покорно вздохнув, Венеция улыбнулась:

— Я рада, что ты счастлива.

Элис улыбнулась в ответ.

— А что случилось с тобой прошлой ночью? Линвуд отправился искать тебя. Нашел?

— Да.

— И?.. — не сдавалась Элис.

— Проводил меня домой.

Венеция ни словом не обмолвилась ни о напавших на нее бандитах, ни о том, как Линвуд ее спас.

— Он тебе нравится, не правда ли? — встревоженно спросила Элис.

Венеция подумала о том, что ей не может нравиться мужчина вроде него. Ведь ей известна тайна, которую он скрывает. И все же она не могла не отметить, что он не принял участия в пире с мисс Верт, вместо этого поспешив ей на выручку. Не стоило забывать и о вспыхнувшем между ними темном влечении.

— Он не похож ни на одного известного мне мужчину.

— Венеция, — Элис прикусила нижнюю губу, — тебе надо вести себя с Линвудом осторожно. Он нехороший человек.

По телу Венеции пробежал холодок, взгляд заострился.

— Ты уже второй раз меня об этом предупреждаешь, Элис. Тебе о нем что-то известно?

Элис снова прикусила губу, как делала всегда, когда волновалась или не знала, как поступить.

— Если это как-то повлияет на твое решение рассказать мне, готова признать, я действительно питаю к нему интерес.

— Я поклялась молчать, но… — Элис колебалась, — мне кажется, тебе стоит об этом знать. По крайней мере, ту часть, где фигурирует Линвуд.

Венеция кивнула, напряженно ожидая продолжения. Ее сердце билось быстрее обычного.

— Это случилось, когда я работала на миссис Сильвер. Линвуд пришел в ее «Дом радужных наслаждений» и…

Желудок Венеции судорожно сжался, накатила дурнота.

— Линвуд был твоим клиентом? — в ужасе прошептала она.

— Нет! — вскричала Элис, шокированная этим предположением. — Ни моим и ничьим вообще. Нет, — повторила она, нахмурившись от нахлынувших неприятных воспоминаний. — Ему нужна была информация. Он предложил целое состояние, чтобы мы выдали одну из нас.

— Одну из вас? Не понимаю.

— Настоящее имя одной из девушек миссис Сильвер. Ты же знаешь, ни одна из нас не называет клиентам своего настоящего имени. Но с той девушкой все было по-иному. Мы поклялись хранить ее тайну.

За молчание нам заплатили много денег, поэтому я не могу рассказать тебе о ней. Скажу лишь, что Линвуд обещал щедрое вознаграждение даже за самые скудные сведения о ней.

— Он хотел ее? — спокойно поинтересовалась Венеция.

— Не в том смысле, в каком ты думаешь. Вокруг этой девушки и одного высокородного джентльмена разгорелся скандал, Линвуд пытался что-нибудь разнюхать для своей газеты. Он ведь владелец «Мессенджера», знаешь ли.

— Я этого не знала, — ответила Венеция, мысленно отмечая, что нужно будет сообщить об этом Роберту при следующей встрече.

— Он опасен.

— Он угрожал тебе?

— Нет, ничего подобного. Говорят, они с отцом замешаны в разных темных делишках. Он красив, Венеция, красив, точно дьявол, но будто окутан тьмой. Выбрала бы ты лучше Девлина или Хоувика.

— Я не хочу ни Девлина, ни Хоувика.

Ненадолго воцарилось молчание.

— Тогда будь предельно осторожна. — То же самое говорил Роберт. — Он холоден и лишен каких бы то ни было эмоций. Ничто не может его поколебать. Возможно, Линвуд великолепен в постели, но он… опасен.

В намерения Венеции входило выяснить, в какой степени он опасен.

Тем же вечером Линвуд сидел в своей ложе в Королевском театре и смотрел игру Венеции Фокс. Эту пьесу он уже видел, поэтому счел хорошей проверкой для актерского мастерства ее способность увлечь его созданным образом, а не внешностью. Абстрагировавшись от происходящего на сцене, он посмотрел сначала на свою мать, затем на сестру, сидящих подле него. Мэриэнн была всецело поглощена пьесой, и отражающиеся на ее лице эмоции свидетельствовали, что она всем сердцем переживает за судьбу героини, которую играет Венеция. В последнее время сестра была довольна и уверена в себе, что не могло его не радовать. Все это стало заслугой ее мужа Рейфа Найта, сидящего с другой стороны ложи.

Когда объявили антракт, Линвуд с Найтом покинули дам под предлогом того, чтобы принести им прохладительные напитки.

— Ты читал вчерашний «Мессенджер»?

— Разумеется. — Найт поджал губы. — На Боу-стрит пронюхали, что Ротерхем вовсе не совершал самоубийства.

Семена слуха о самоубийстве были посеяны газетой Линвуда.

— Убийство или самоубийство, этому пора положить конец, — заявил Найт.

Линвуд покачал головой:

— Появятся вопросы и стремление раскопать что-то в прошлом. Боюсь, во время расследования может всплыть то, что должно оставаться скрытым.

— Этот ублюдок даже из могилы не перестает доставлять нам неприятности.

— Возможно, вам лучше уехать из города. Отвези Мэриэнн на зиму в деревню.

— Принимая во внимание происходящее, нам будет лучше здесь. Если правда выплывет наружу…

При этих словах лицо Линвуда будто окаменело.

— Не выплывет. Я прослежу за этим.

Мужчины обменялись взглядами. Они не жаловали друг друга, но были вынуждены действовать заодно.

— Ты меня ни о чем не спрашивал, — сказал Найт.

— И ты меня тоже, — отозвался Линвуд. — Будет лучше, если мы оставим все как есть. Ради блага Мэриэнн.

Найт угрюмо кивнул.

* * *

На следующий вечер после похода Линвуда с семьей в театр Венеция появилась на балу у Фоллингхема. Она выискивала Линвуда в толпе гостей и не заметила приближения Хоувика.

— Венеция, — произнес он низким собственническим голосом, от которого у нее тут же упало сердце.

— Ваша светлость.

Она присела перед ним в реверансе, взгляд Хоувика немедленно скользнул по ее груди.

— Ах, ну к чему эти формальности между нами.

— Они необходимы, я не хочу оскорбить вас, — ответила она.

— Как будто тебе удастся это сделать. — Он изогнул бровь. — Разве мы не друзья?

— В той мере, в какой вообще возможна дружба между мужчиной и женщиной.

Он рассмеялся. Венеция улыбнулась в ответ тщательно отрепетированной улыбкой, содержащей легкий намек на кокетство.

— Тебе нравится бал?

— Да. Роскошный прием, ваша светлость.

— Меня зовут Энтони. Я бы хотел, чтобы ты называла меня по имени.

Она снова улыбнулась, будто соглашаясь, но не сделала того, о чем он просил.

— Лорд Фоллингхем сильно потратился.

— Этот бал не шел бы ни в какое сравнение с тем, какой дал бы я в твою честь.

— Мы уже говорили об этом.

— Исполни же мой маленький каприз, — прошептал Хоувик.

Улыбнувшись, она посмотрела ему в глаза:

— Вы же знаете, что я потакаю лишь собственным капризам.

— А ты жестокая женщина, Венеция.

— Зато откровенная.

Он рассмеялся:

— Возьми меня под руку, давай пройдемся по залу.

Несмотря на антипатию к заносчивому Хоувику, Венеция взяла его под руку, позволив пройтись по бальному залу. Она была полностью уверена в том, что держит ситуацию под контролем, но, когда они проходили мимо небольшой комнаты, в которой Фоллингхем выставлял свою коллекцию предметов античности, Хоувик сделал быстрое неожиданное движение и увлек ее туда, прежде чем она успела понять, что происходит.

— Ваша светлость! Я возражаю.

Всю свою жизнь Венеция всячески избегала подобных ситуаций, зная, что уединяться с мужчиной в укромном уголке далеко не так безопасно, как заигрывать с ним посреди многолюдного бального зала.

Хоувик был одет более изысканно, чем все прочие гости. Богат, титулован и хорош собой — воплощение мечты женщины ее общественного положения. Но Венеция не хотела становиться ничьей любовницей. Скорее ад покроется коркой льда, чем она окажется в унизительном положении, продаст себя какому-нибудь богачу, который будет распоряжаться ее телом по своему усмотрению, а пресытившись, выбросит прочь, как мусор. В памяти снова всплыли детские воспоминания, подлившие масла в огонь решимости и отвращения.

— Давно пришло время нам с тобой переговорить с глазу на глаз, Венеция. — Хоувик впился в нее чистыми голубыми глазами. — Хватит с меня писем, записок и обсуждения дел на глазах у всех.

От льющегося в окна лунного света находящиеся в галерее мраморные статуи казались живыми.

— Вы можете оставаться здесь и размышлять, сколько душе угодно. Прошу извинить, я приглашена на танец.

Венеция развернулась, намереваясь уйти, но герцог схватил ее за запястье и притянул к себе:

— Прежде мы поговорим.

Вскинув бровь, она красноречиво посмотрела сначала на его пальцы, сжимающие ее руку, затем в глаза. От былого очарования не осталось и следа, в его взгляде полыхало лишь холодное пламя ярости.

— Пожалуйста, Венеция, — с мольбой в голосе произнес он, не ослабляя, однако, своей хватки.

— Что ж, хорошо, — согласилась она, пытаясь контролировать и собственный гнев, и зарождающуюся панику. — Раз вы так невежливо настаиваете.

— Больше никаких ухищрений. Тебе известно о моем желании, я добиваюсь тебя уже несколько месяцев. Я предложил тебе больше, чем любой другой женщине, но ты по-прежнему считаешь эту сумму недостаточной.

— Вы неправильно меня поняли, ваша светлость.

Он взмахнул другой рукой, призывая к молчанию.

— А потом на сцене появился Девлин, угрожающий увести тебя у меня из-под носа.

— Вы заблуждаетесь.

— Сильно в этом сомневаюсь, Венеция. Твой план сработал.

— План?

— Ты воспользовалась Девлином, чтобы набить себе цену. — Он ухмыльнулся. — Правила игры известны мне так же хорошо, как и тебе. Отдаю должное твоей проницательности. — Он кивнул ей, отчего его светлые волосы заискрились в серебряном свете луны. — Ты победила и потому получишь все, что пожелаешь. Я даю тебе carte blanche[4]. Повелевай мной. Назови свою цену, и она будет уплачена.

— Повторяю, вы заблуждаетесь на мой счет, ваша светлость.

— Напротив, я отлично понял тебя.

— Я не продаюсь. — Она говорила медленно и холодно, пронзая герцога выразительным взглядом. — Будьте добры отпустить мое запястье, нам нечего больше сказать друг другу.

В его глазах вспыхнул огонь недоверия.

— Это еще что за новая тактика?

— Не тактика, истина.

— Мы несколько месяцев вели переговоры.

— Нет. Это вы посылали мне письма с предложениями, но я ни на одно из них не ответила.

Повисло молчание. Пламя в глазах Хоувика разгоралось ярче.

— Ты ввела меня в заблуждение!

— Если это так, приношу извинения, это никогда не входило в мои намерения.

— Не входило в намерения? — Он все еще не мог поверить в реальность происходящего, при этом начиная сердиться. — Я так не считаю! Ты дразнила меня, подогревая мой интерес все эти месяцы.

— Я ясно вам все объяснила.

Он прищурился:

— Так ты уже сговорилась с Девлином?

— Нет. — Венеция пыталась скрыть за внешним спокойствием учащенное сердцебиение и пробуждающийся страх. — Но даже если так, это не ваше дело.

— Думаешь, можешь выставить меня на посмешище перед всем Лондоном? Обвести вокруг пальца на потеху себе и свету?

— Разговор окончен.

Она попыталась высвободиться из его хватки, но Хоувик держал крепко.

— Еще нет, Венеция.

Паника усиливалась, но она старалась подавить ее своей стальной волей.

— Вы зашли слишком далеко, сэр.

— Очевидно, недостаточно далеко.

Он склонился к ней, обдав запахом бренди. В его глазах светились гнев и похоть.

— Отпустите меня!

— Я не люблю, когда меня выставляют на посмешище!

— В бальном зале полно народу, — пригрозила она.

— Но здесь-то мы одни, мисс Фокс. — Свободной рукой он заскользил по ее бедрам и ягодицам и прижал ее к паху, демонстрируя силу возбуждения. — Кроме того, всем отлично известно, что между нами происходит.

— Нет! — отрезала Венеция. Ее разум усиленно работал. Она понимала, что не может поднять крик, точно дебютантка. К тому же — и тут Хоувик прав — никто бы ей все равно не поверил. Кровь отлила у нее от лица. — Отпустите меня, — более яростно повторила она, но его губы уже тянулись к ее губам.

— Как мне кажется, леди не по душе ваше внимание, Хоувик, — раздался из тени знакомый голос, тихий, но угрожающий.

Хоувик быстро перевел взгляд на выступившего из угла Линвуда. В темноте черты его лица казались острее, черные волосы темнее, а глаза и вовсе светились дьявольским огнем. Он представлялся столь же совершенным, что и окружающие мраморные статуи. Волчьи глаза на его трости тоже зловеще сверкали. В лунном свете и укрытый тенью, Линвуд являл собой воплощение красоты и опасности. Его поза и манера держаться выражала крайнюю сосредоточенность и настороженность, балансирующие на грани агрессии.

— Это касается только меня и мисс Фокс. Вы же не глупы, Линвуд. Я человек могущественный и богатый. — Хоувик смерил взглядом своего визави. — Лучше бы вам скорее уйти.

— В ваших словах мне слышится угроза.

— Понимайте как знаете.

Напряжение в маленькой галерее нарастало. Сердце Венеции колотилось так быстро, что причиняло боль. Затаив дыхание, она ожидала, что Линвуд повинуется и уйдет, оставив ее наедине с Хоувиком.

— Я не тронусь с места, — произнес он спокойным пугающим голосом.

Воцарилось тяжелое молчание. Мужчины смотрели друг на друга, точно два пса, которые, оскалившись, готовятся к схватке.

— Ах, вот в чем дело! — воскликнул наконец герцог, как человек, только что совершивший великое открытие. — Это не Девлин перебивал мои ставки, а вы.

— Отойдите от мисс Фокс.

— А если я этого не сделаю?

Линвуд смерил Хоувика взглядом человека, который не остановится ни перед чем, даже перед убийством. У Венеции кровь застыла в жилах от этого взгляда. Очевидно, Хоувик тоже это понял, потому что ослабил хватку.

— Убирайся, — приказал он ей и толкнул через галерею к двери. — Но знай, между нами ничего не закончено, Венеция.

— Более чем закончено, Хоувик, — мрачно произнес Линвуд.

— Еще посмотрим, Линвуд.

— Закройте за собой дверь, мисс Фокс, — приказал ее защитник.

Венеция не спешила уходить, опасаясь того, что может произойти между мужчинами. Хоувик выше и полнее Линвуда, хотя Линвуд более гибкий, поджарый, сильный и мрачно-решительный.

В это время Линвуд впервые встретился взглядом с Венецией, она, кивнув, развернулась и поспешила прочь из галереи, оставив мужчин наедине.

Венеция прохаживалась по залу, внешне спокойная и собранная, как всегда, хотя внутренне вся трепетала. Наконец ей удалось разыскать Элис.

— Хорошо проводишь время? — поинтересовалась Элис, казавшаяся очень счастливой.

— Как никогда.

— Черт побери! — вдруг воскликнула Элис, с ужасом и восторгом глядя куда-то за спину Венеции.

Все присутствующие повернулись в ту же сторону, даже музыканты на мгновение перестали играть. По бальному залу прокатилась волна сдавленного шепота.

У Венеции возникло нехорошее предчувствие. Ей совсем не хотелось знать, что происходит, но она все равно обернулась.

Хоувик пробирался через толпу гостей к двери. Его белоснежная рубашка и галстук были заляпаны пятнами крови, он прижимал платок к разбитому носу.

Венеция взирала на него широко раскрытыми глазами.

— Ради всего святого, что с ним случилось? — прошептала Элис.

Венеция промолчала, хотя ответ был ей отлично известен. Как и все присутствующие, она просто наблюдала за Хоувиком.

— Девлин? — как бы про себя предположила Элис.

Очевидно, многим пришла в голову подобная мысль, взгляды обратились в сторону Девлина. Но тот стоял у высокого французского окна в дальнем конце зала, шокированный не меньше других.

Глубоко вздохнув, Венеция взяла бокал шампанского с подноса проходящего мимо лакея. Внутренне до сих пор трепеща от пережитого потрясения, она не могла не думать о том, что герцог едва не погубил ее репутацию, а спасение пришло от мужчины, который, по ее мнению, был на это не способен. Ведь он хладнокровно застрелил сидящего за столом в кабинете безоружного человека, который к тому же не вполне оправился от ранения в ногу, полученного во время охоты. Венеция отыскала глазами Линвуда. Он разговаривал с Рейзби. На мгновение их взгляды встретились, потом танцующие пары скрыли его из вида. Когда же они отступили, Линвуд уже исчез.

Сердце Венеции неистово колотилось, кровь быстро бежала по жилам. Потупившись, она попыталась восстановить самообладание и снова надеть маску собранной, невозмутимой мисс Фокс. Высоко вскинув голову, кивнула, будто в ответ на фразу Элис. В зале играла громкая веселая музыка, но в ушах Венеции до сих пор эхом звенел голос Линвуда: «Я не тронусь с места».

Он спас ее. Снова. От осознания того, что она уже узнала о Линвуде, тревога стеснила ей грудь. Ее брату это тоже не понравится.

Глава 5

На следующее утро Линвуд прислал Венеции записку следующего содержания:

«Не окажете ли мне честь прокатиться сегодня после полудня в Гайд-парке? Надеюсь, вы не сочтете это предложение чрезмерной самонадеянностью с моей стороны.

Ваш преданный слуга,

Л.».

Его почерк оказался угловатым и резким, с уверенно выведенными пером буквами, с силой впечатанными в дорогую бумагу. Черные чернила тоже были самыми дорогими. Читая послание, Венеция представляла, как слышит глубокий, плавный голос мужчины, его написавшего. В слове «самонадеянность» таилась легкая ирония и напоминание о ночи, когда он спас ее от бандитов. Перед мысленным взором снова возникло угрюмое прекрасное лицо с четко очерченными скулами и чувственными губами, способными заставить женщину напрочь позабыть о благоразумии.

Венеция скомкала лист бумаги, испытывая огромное искушение отправить его в камин, превратить в горку золы. У нее не было ни малейшего желания кататься с Линвудом по парку, особенно учитывая противоречащие логике и здравому смыслу чувства, которые он в ней вызывал: возбуждение, влечение, потеря контроля. Она закрыла глаза, понимая, что не вправе ему отказать, ведь он часть игры, на которую она осознанно согласилась. Вздохнув, она осторожно развернула скомканный лист и стала разглаживать его. Долгое время простояла у окна, глядя на записку в неверном осеннем свете и размышляя о написавшем ее человеке, который совершил хладнокровное убийство. Наконец, глубоко вздохнув, она села за маленький письменный стол в гостиной, открыла один из ящиков и спрятала послание Линвуда. Затем положила перед собой стопку чистых листов бумаги и, обмакнув перо в чернила, принялась писать ответ.

Когда Альберт объявил, что Линвуд ожидает в гостиной, Венеция ощутила ужас и, как бы ни старалась это отрицать, удовлетворение от того, что он все-таки пришел. Ей одновременно хотелось приказать Альберту выпроводить его вон и в то же время увидеть. Она испытывала несвойственную ей неуверенность. Пришлось напомнить себе, что она не может прогнать Линвуда, поскольку нужно прежде всего думать об исполнении возложенной на нее миссии, единственной причине их встречи. Венеция сидела перед туалетным столиком и гляделась в ручное зеркальце, ничего не видя в нем. Намеренно не торопясь, она вдела в мочки ушей жемчужные сережки, провела пальцами по мягкой шапке из меха белого кролика, проверила, на месте ли удерживающие ее шпильки.

Ее платье и мантилья были льдисто-голубого цвета, какой бывает поверхность моря солнечным зимним утром. Этот наряд очень гармонировал с ее серыми глазами. Венеция тянула время, заставляя Линвуда ждать и пытаясь успокоиться, как обычно поступала перед выходом на сцену. Правда, прежде ни одна роль не заставляла ее так сильно нервничать. Вздохнув, она покинула комнату.

— Лорд Линвуд.

Он стоял у камина. Его наряд, состоящий из сюртука цвета ночи, коричневых бриджей и начищенных до блеска сапог для верховой езды, удивительно гармонировал с ее платьем, будто он заранее знал, что она наденет. При каждой встрече с Линвудом Венеция заново испытывала шок от его притягательной внешности. Она окинула гостя внимательным взглядом, заметив, что он до сих пор держит в руке шапку, перчатки и трость, хотя мог бы отдать дворецкому. Когда он посмотрел на нее своими черными глазами, она покраснела вопреки хваленому хладнокровию и собранности. Это разозлило ее и придало решимости, в чем она в настоящий момент очень нуждалась.

Она заметила, что и Линвуд рассматривает ее.

— Вы прекрасны.

— Вы льстите мне.

— Вам отлично известно, что это не так.

Взгляды их встретились, тело Венеции, казалось, завибрировало от воспоминаний об их поцелуе.

— Гайд-парк, — сказала она.

— Если, конечно, у вас нет иных предпочтений.

Его глаза потемнели так же, как за мгновение до их поцелуя. Венеция ощутила разлитое в воздухе возбуждение и вдруг почувствовала, что ей нечем дышать. Сознание наводнили образы, невероятно убедительные и реальные. Он касается губами ее губ, их языки сплетаются, дыхание затрудняется, она пробует его на вкус, прикасаясь кончиками пальцев к его крепким мускулам. Охватившее ее желание было столь мощным, что, казалось, способно соперничать с жаром адова пламени. Венеция отступила назад, дальше от Линвуда, искушения и опасности.

Она покачала головой, вежливо улыбнувшись, но показное спокойствие резко контрастировало с бешено колотящимся сердцем и неистово мчащейся по венам кровью.

— Всему свое время, милорд.

Он коротко кивнул, точно скрепляя их молчаливое соглашение. С трепещущим от страха сердцем она развернулась и зашагала прочь из дома к экипажу Линвуда.

Линвуд сидел спиной к лошадям, предоставив мисс Фокс обозревать все вокруг, сам же смотрел только на нее. Она была из тех женщин, которыми можно любоваться всю жизнь, и это не надоест. Она опиралась на подушки и казалась, как и обычно, расслабленной, собранной и полностью контролирующей ситуацию. Но стоило ему взглянуть в ее чистые серые глаза, как она словно опустила занавес, отгородившись от него.

— Новое ландо.

Она погладила черную обивку экипажа рукой, затянутой в перчатку из светло-кремовой кожи козленка.

— Отцовское, — ответил он.

Венеция провела пальцем по вышитому на подушечке гербу.

— Граф Мисборн. Известно ли ему, что вы в его экипаже катаете актрис по Лондону?

— Только одну актрису, — произнес Линвуд, намеренно оставив ее вопрос без ответа.

— При этом вы проживаете в апартаментах на Сент-Джеймс-Плейс, хотя особняк вашего отца находится неподалеку.

— Вы наводили обо мне справки.

Осознание этого польстило бы самолюбию мужчины, и Линвуд не исключение.

— Не более чем вы обо мне. Когда той ночью вы провожали меня домой, даже не спросили, куда идти.

— Похоже, мы уличили друг друга во взаимном интересе.

Она отвела взгляд, будто не желая признавать справедливость его слов.

— Но при этом вы не ищете покровителя, — произнес он низким голосом.

— Как и вы — любовницу, — отозвалась она.

Взгляды их встретились. Линвуд испытал быстрый, резкий прилив возбуждения. Венеция улыбнулась легкой соблазнительной улыбкой, не затронувшей глаз, с повышенным интересом рассматривая окрестности.

Они въехали в парк со стороны Гайд-Парк-Корнер[5] и теперь следовали модным маршрутом по Роттен-Роу[6]. Поздней осенью в довольно холодную погоду в парке было малолюдно. Им встретились всего два экипажа. В первом несколько пожилых дам, смерив Линвуда с Венецией пристальными взглядами, потупились, как того требовали правила хорошего тона. Во втором экипаже катались герцог Арльсфорд с супругой. Мужчины посмотрели друг на друга с затаенной враждебностью, но Линвуда это нисколько не взволновало.

На голубовато-белом небе не было ни единого облачка, а солнце висело так низко, что приходилось прищуриваться. Багряные листья деревьев трепетали на холодном ветру и падали в траву. По мнению Линвуда, красота окружающей природы не шла ни в какое сравнение с красотой сидящей рядом с ним женщины.

— Ваше представление прошлым вечером было непревзойденным.

Венеция замерла. В глазах промелькнули замешательство и едва заметный страх.

— Мое представление?

— Я привел мать и сестру с мужем посмотреть на вашу игру.

Она закрыла глаза и улыбнулась. Линвуд заметил, что напряжение, сковавшее было ее лицо, сменилось облегчением. Ему стало интересно, с чем связана такая реакция. Быстро совладав с собой, она снова открыла глаза.

— Я видела вас в ложе вашего отца. Понравилась ли пьеса вашим матушке и сестре?

— Чрезвычайно.

— А отец вас не сопровождал?

— Нет. — Он не снисходил до этого.

Легкий ветерок поигрывал мехом ее шапки, заставляя его мягко трепетать. Остаток прогулки они изредка отпускали ничего не значащие замечания, но преимущественно молчали, и это их совершенно не тяготило. Прежде Линвуду не приходилось встречать женщины, которая не попыталась нарушить затянувшуюся тишину. Наконец ландо подкатило к северо-восточному выходу под названием Камберленд-Гейт. Венеция, любовавшаяся листвой деревьев и голубизной неба, глубоко вздохнула.

— Какой прекрасный день, — пробормотала она как бы про себя. — Я же зачастую вижу лишь вечера и ночи. — Тут она повернулась к Линвуду и одарила его ослепительной улыбкой. — Благодарю за приглашение.

— Всегда пожалуйста. Не хотите ли выпить горячего шоколада у Гантера? — предложил он, когда они выехали за пределы парка. Он готов был на что угодно, лишь бы подольше побыть в ее обществе.

— А вы и правда выведали обо всех моих слабостях, лорд Линвуд, — снова улыбнулась она.

Экипаж свернул на Парк-Лейн, где перед ними открылся вид, от которого солнечный день тут же померк перед глазами.

На углу перевернулась тележка продавца овощей и фруктов, повсюду рассыпались красные и зеленые яблоки. Стайка детей налетела на них и тут же расхватала, весело перекрикиваясь и переругиваясь. Из-за этого происшествия ландо Линвуда совершило вынужденную остановку у дома, где он меньше всего хотел бы находиться, — у пепелища, зияющего в ряду сложенных из портлендского камня городских домов.

Венеция всматривалась в обуглившиеся останки жилища, гадая, не является ли перевернувшаяся тележка делом рук Роберта, вознамерившегося остановить экипаж на этом самом месте.

— Дом герцога Ротерхема, — негромко произнесла она, чувствуя, как испарилось дружеское расположение, еще минуту назад царившее между ними, напомнив, что в действительности она всего лишь притворяется, чтобы достичь желанной цели.

Линвуд не произнес ни слова, но она, даже не глядя, почувствовала произошедшую в нем перемену настроения. Или, возможно, изменилась она сама.

— Похоже, поджог, — наигранно легкомысленным тоном, будто лишь для поддержания разговора, заметила она.

— Вот как? — скованно отозвался Линвуд.

— Полагаю, кто-то сильно ненавидел Ротерхема.

— Возможно.

Выражение лица было замкнутым и отстраненным, будто данная тема его совершенно не интересовала.

Повернувшись к Линвуду, Венеция внимательно посмотрела ему в глаза:

— Вы его знали?

— Совсем немного. Мой отец в молодости вел с ним дела. — Его глаза сверкнули. — А вы?

Подобный вопрос застал ее врасплох.

— Поверхностно. — Она не солгала. — Он покровительствовал театру.

В действительности для нее Ротерхем значил гораздо больше.

— Каково ваше мнение об этом человеке?

Она тщательно обдумала ответ.

— Высокомерный, педантичный человек, любил, чтобы ему повиновались. Во многих аспектах проявлял жестокость и вел себя заносчиво, как любой богатый человек, обладающий властью. При этом не имел обыкновения уклоняться от исполнения долга.

— Долга? — иронично усмехнулся Линвуд.

— Он во всем был человеком слова, — продолжала Венеция. Да, Ротерхем ей не нравился, но она будет защищать его до конца.

— Вот уж точно, — натянуто согласился Линвуд, имея в виду какой-то конкретный случай из прошлого. — Похоже, ваше знакомство было не таким уж поверхностным.

У нее екнуло сердце. Миновало несколько мучительно долгих секунд, прежде чем она сумела ответить.

— Едва ли. — Она пыталась замаскировать страх за безразличным тоном.

Она уверяла себя, что Линвуд ничего не знает. Едва ли вообще кому-либо что-то об этом известно. Помнила, что нужно разыгрывать свою роль предельно осторожно.

— Он вам нравился? — поинтересовался Линвуд.

— Нет. — И это было правдой. — Я пыталась внушить себе любовь к нему, но не смогла.

Линвуд внимательно всматривался в ее глаза, она готова была поклясться, что слышит биение собственного сердца и ощущает, как по коже бегают мурашки. Игра становилась все более напряженной.

— А вы?

Он покачал головой:

— Сомневаюсь, что найдется хоть один человек, утверждающий обратное.

Венеция снова посмотрела на останки дома с торчащими обугленными балками и закопченными стенами.

— Но даже в этом случае спалить дом дотла… — Глядя на пепелище некогда величественного особняка, она продолжала задавать вопросы. — Зачем кому-то понадобилось это делать?

Он пожал плечами:

— Уверен, у этих людей имелись на то причины.

— Неужели найдется человек, заслуживающий такой ненависти и крайнего отвращения?

— Некоторые люди заслуживают гораздо большего, — произнес Линвуд. Взгляд его при этих словах потемнел и стал более холодным.

— Быть убитыми, например? — чуть слышно молвила Венеция, удивленно вскидывая брови.

— Несомненно.

Она сглотнула, шокированная его откровенностью. Казалось, в воздухе повеяло холодом. Налетевший порыв ветра взметнул тонкий шелковый подол ее платья и мантилью.

— Он мертв, — сказала она.

— Да, — согласился Линвуд без сожаления.

Они посмотрели друг на друга, забыв о царящей вокруг кутерьме из-за рассыпанных яблок.

— Негоже плохо отзываться о мертвых, — предупредила она.

Линвуда это обстоятельство, похоже, ничуть не беспокоило.

— Сомневаюсь, что даже Ротерхему удастся восстать из ада, чтобы преследовать нас.

— Вы так уверены, что он попал именно в преисподнюю?

— Да.

— А тот, кто отправил его туда? Что станет с этим человеком?

От его смелости и ее собственной сердце Венеции забилось быстрее. Откровенность беседы навевала мысли об интимных разговорах между любовниками. Она боялась, что он догадался об игре, которую она ведет, боялась услышать его ответ, боялась охватившего обоих желания.

Линвуд пристально всматривался в нее. Венеция не в силах была отвести взгляд, чувствуя, что напряжение между ними достигло небывалого накала.

Он склонился к ней, для того, чтобы поцеловать или прошептать ответ, она не знала, но все равно потянулась ему навстречу.

Тут его возничий прокричал, что дорога свободна, разрушив тем самым заклинание, настигшее их посреди оживленной улицы. Венеция никак не могла этому помешать. Покачиваясь, ландо продолжило путь.

Венеция задумалась, что сделала бы, если бы Линвуд признал свою вину или поцеловал ее на глазах у всех белым днем. Эта мысль заставила содрогнуться.

— Вам холодно.

От его внимания ничего не ускользало.

— Немного, — призналась она, чувствуя, что продрогла до костей.

Вынув из-под сиденья дорожный плед, он накинул ей его на колени.

— Вы не станете возражать, если мы перенесем визит к Гантеру на другой день, милорд?

— Как пожелаете.

Повисло неловкое молчание.

— Я шокировал вас прямолинейными разговорами, — наконец произнес он.

— Я не из тех женщин, кого легко шокировать.

В действительности она поразилась, как сильно Линвуд ненавидит Ротерхема и тому, какие чувства он в ней всколыхнул. Пришлось призвать на помощь актерское мастерство, чтобы не подать виду и сохранять привычный невозмутимый вид. На сиденье рядом с Линвудом лежала трость. Изумрудные волчьи глаза были устремлены прямо на нее, казалось, они проникают в самую ее суть. Она отвернулась, запрещая себе воображать небылицы.

— Вы работаете сегодня вечером?

— Да.

— А завтра?

— Тоже.

Молчание.

— У меня свободен вечер воскресенья, — подсказала Венеция.

— А у меня, напротив, занят. И это не та встреча, которую можно перенести или проигнорировать.

— Как это, должно быть, прискорбно для вас, — сухо заметила она.

Он улыбнулся.

— Мы могли бы отправиться пить чай к Гантеру в пятницу.

— Могли бы, — ответила она тоном, по которому нельзя было понять, согласна она или нет.

Ландо остановилось перед ее домом. Линвуд вышел первым и протянул ей руку, помогая спуститься по ступеням. Даже через кожаные перчатки Венеция ощутила тепло его пальцев. Он задержал ее ладонь в своей на мгновение дольше положенного.

Венеция посмотрела ему прямо в глаза и увидела, что они в действительности не темно-карие, как она изначально считала, а черные. Такой цвет может быть только у Линвуда и… у самого дьявола.

— В два часа, — сказала она, потупившись, и зашагала к двери, уже распахнутой для нее.

Ни разу не оглянувшись, Венеция вошла в дом. Альберт закрыл за ней дверь. Она прошла сразу в спальню, снимая на ходу перчатки, и осторожно выглянула в окно. Линвуд уже сел в ландо, но еще не уехал.

Даже с такого расстояния она чувствовала исходящие от него опасность и притягательность. Будто почувствовав, что она смотрит на него, Линвуд поднял голову, глядя прямо на ее окно, и, хотя не мог ее видеть, взгляды их встретились. У Венеции екнуло сердце. Она задерживала дыхание до тех пор, пока он не отдал приказ трогаться и не уехал.

Она смотрела вслед ландо и сидящей в нем темной фигуре до тех пор, пока те совсем не скрылись из вида, гадая, сколь много она рассказала Линвуду, действуя против своего обыкновения утаивать правду. Эта игра не была похожа ни на одну из тех, в какие ей доводилось играть прежде. Ставки были высоки, приходилось показывать истинную сущность вопреки обыкновению этого не делать. Но иногда так следовало поступить, чтобы усыпить бдительность противника. Какая, в самом деле, опасная игра! Венеция понимала, что ей просто необходимо выйти победительницей.

В ту ночь Линвуду снились обугленные останки дома Ротерхема и пожар, превративший величественный особняк в черный скелет. Пламя, озарявшее ночное небо Лондона, было видно за несколько миль, а угли впоследствии тлели еще целую неделю. Ночной кошмар мучил его довольно часто, но на этот раз все было по-другому, и стоящая у окна темная фигура, которую он всегда считал Ротерхемом, колебалась и трансформировалась в золотом сиянии пламени. Линвуд всматривался в нее слезящимися от дыма и жара глазами, отчаянно желая увидеть, как Ротерхем сгорает заживо. Однако у окна стоял не герцог, а женщина с черными волосами и тонкой белой шеей, женщина, чьи губы так часто поддразнивали его легкой соблазнительной улыбкой, а светло-серые глаза лишь слегка намекали на внутреннюю сущность. Венеция Фокс.

Она стояла у окна тихо и неподвижно, будто смирившись с постигшей ее участью, но во взгляде читался страх. Линвуд устремлялся к ней, желая спасти, и бежал так быстро, что легкие начинало саднить от копоти, а во рту и на губах появлялся медный привкус крови. Но было слишком поздно, пламя разгоралось на его глазах, поглощая все вокруг себя, и Линвуд с ужасающей ясностью понимал, что погубил Венецию. В его душе поднимались гнев, тревога и чувство потери, от которых невозможно было избавиться.

Содрогнувшись, он пробудился ото сна. Ноги запутались в одеяле и простыне, на коже выступили капельки пота, хотя в комнате было довольно холодно. Он тяжело дышал, внутренности сводило от предчувствия беды. Откинув одеяло в сторону, он встал с постели, подойдя к окну, раздвинул шторы и стал всматриваться в темную улицу. Фонари погасли, луна давно пропала. Линвуд смотрел до тех пор, пока не успокоилось бешеное сердцебиение и не высох пот на коже. Венеция появилась в его ночном кошмаре, без сомнения, после остановки возле обугленного дома Ротерхема и последовавшего за этим разговора. Он решил, что ее интерес к Ротерхему вполне естествен, но лучше от этого не стало. Обратно в постель Линвуд не вернулся. Вместо этого достал бутылку бренди, плеснул себе порцию и стал пить, наблюдая за тем, как на небе занимается рассвет.

Следующим вечером по окончании представления в гримерную Венеции доставили целые охапки цветов. Тут был огромный букет трепетных лилий с оранжевыми сердцевинами, распространяющий по комнате тяжелый аромат. К ним прилагалась записка с многоречивым любовным стихотворением от Девлина. Венеции было отлично известно, что ему нет дела до любви, только физические отношения, и он считает, что может купить ее. Она отложила записку, не читая стихов. Помимо лилий доставили четыре букета роз и один хризантем, все от разных поклонников. Среди цветов была и одна-единственная ветка с маленькими кремовыми цветочками, почти не видными за большими зелеными листьями. На карточке стояла всего одна буква — Л. Эти цветы выделялись среди прочих, потому что не были ни кричаще-красивыми, ни яркими. Склонившись, Венеция вдохнула тонкий аромат, и тут ее осенило.

— Судя по твоей улыбке, цветы от Линвуда, — заметила Элис.

— Так и есть.

— Не очень-то они подходят для соблазнения женщины.

— Совсем наоборот, — негромко ответила Венеция.

На лице Элис отразилось недоверие.

— Что же это за цветы такие?

— Это испанское апельсиновое дерево.

Венеция передала ветку подруге. Элис с опаской принюхалась.

— Да это же твой запах! — воскликнула она.

— Из этих цветов изготовлены мои духи.

— Признаю, Линвуд умен.

Венеция надеялась, что он окажется недостаточно проницательным, чтобы рассмотреть ее истинную сущность. Вдыхая тонкий аромат, она почувствовала тревогу.

В тот вечер Линвуд не пришел в зеленую комнату, за что Венеция была ему очень благодарна. Она знала, что ее будет ждать Роберт. Понимала она и то, что игра с Линвудом приняла неожиданный оборот.

Она задержалась у небольшой дверки, ведущей со сцены прямо на улицу, всматриваясь в ночную темноту в поисках сводного брата.

— Венеция, я здесь, — сдавленно прошипел он.

— Роберт.

Он сел в экипаж следом за ней. Дверца со стуком закрылась, и они тронулись.

Экипаж давно уже растворился в ночи, когда от каменного фасада дома со стороны Харт-стрит, на которую можно попасть с черного хода театра Ковент-Гарден, отделилась тень. Помедлив мгновение, фигура бесшумно двинулась в сторону оживленной Боу-стрит. Никто не заметил человека, у которого, как казалось безлунной ночью, вовсе не было лица. Дойдя до Боу-стрит, он затерялся в людской толпе. В свете уличных фонарей на набалдашнике трости сверкнули два зеленых огонька.

Глава 6

— Как хорошо, что ты решил прокатиться с утра верхом, Линвуд, — с улыбкой заметил Рейзби. Их лошади неспешно скакали по Гайд-парку. — Говорил же я, тебе не помешает забыться.

— Ты и понятия не имеешь, в какой степени, — цинично ухмыльнулся Линвуд.

— Как ты находишь загадочную мисс Фокс?

— Загадочной. — Линвуд вспомнил о том, как дожидался ее по окончании пьесы во тьме Харт-стрит, чтобы удивить, но, как оказалось, удивила его она, тайно встретившись с незаконнорожденным сынком Ротерхема Робертом Клэндоном. Интересно, что их связывает? Неужели Венеция — любовница Клэндона и одновременно ведет какую-то игру с ним, с Линвудом?

Скорее всего, дело тут в чем-то более дерзком и опасном, принимая во внимание ее повышенный интерес к Ротерхему. Как бы то ни было, Линвуд вознамерился все выяснить.

Рейзби рассмеялся.

В утреннем воздухе висела туманная дымка, через которую пробивались бледновато-белые лучи солнца. Лошади под наездниками похрапывали, выпуская пар, точно сконструированный инженером Тревитиком локомотив.

— Лично для меня загадка, как тебе удалось, черт побери, возбудить ее интерес, когда все другие потерпели поражение? Она отказала Хоувику, который, по слухам, посулил ей годовое содержание в двадцать тысяч. А Девлин, мне доподлинно известно, предложил десять. У тебя таких денег нет.

— Возможно, мисс Фокс не продается.

Линвуд полагал, что слова, сказанные ею в античной галерее у Фоллингхема, правдивы. Теперь же, узнав о Клэндоне, он больше не был уверен ни в чем касательно ее.

— А происшествие с Хоувиком твоих рук дело?

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

По своему обыкновению. Линвуд предпочитал держать рот на замке. Он не из тех, кто выбалтывает тайны, ни свои, ни чужие. Но Рейзби не так-то просто провести.

— Ты такой же скрытный, как и она.

Линвуд промолчал.

— Отличная пара, я бы сказал.

При этих словах Линвуд улыбнулся:

— Возможно, так и есть.

— Я знал, что она тебе нравится.

— Я этого никогда не отрицал.

Не мог не признать, что его влечет к Венеции. Он хочет ее. И даже двойной игре не удастся изменить этого факта. Только теперь он станет вести себя еще более осторожно и осмотрительно. Принимая во внимание родство Клэндона с Ротерхемом и ее вопросы о герцоге, он просто обязан докопаться до сути дела. Коротко хохотнув, Рейзби покачал головой.

— А что тебе о ней известно? — Линвуд задал вопрос, ради которого предложил другу утреннюю прогулку.

— У тебя все так серьезно, да?

— Боюсь, да. — Линвуд думал о том, что едва ли Рейзби это одобрит.

Заслышав такое признание, тот удивленно вскинул брови.

— Что ж, это другое дело. — Он погладил рукой в перчатке гриву своей кобылы, от чего та довольно всхрапнула. — На протяжении нескольких лет ее имя связывалось с разными видными представителями высшего света. Хоувик и Девлин — одни из последних в списке. Но, по слухам, мисс Фокс никогда не приглашала мужчин к себе домой.

— Какие еще имена тебе известны?

— Арльсфорд, Хантер, Монтейт и даже сам Йорк.

— А что насчет Роберта Клэндона?

— Нет. — Рейзби недоуменно нахмурился. — Если, конечно, ты не узнал что-то, мне неизвестное.

Линвуд покачал головой:

— Должно быть, я ошибся.

— Не думаю, что она предпочитает таких мужчин, как Клэндон.

— Каких же мужчин она предпочитает?

— Мужчин вроде тебя, очевидно, — улыбнулся Рейзби.

Линвуд не обратил внимания на это замечание, отлично понимая, что интерес к нему Венеции Фокс совсем не таков, каким кажется на первый взгляд.

— Любовницей кого из перечисленных тобой джентльменов она была?

— А вот это не вполне ясно. Наша мисс Фокс умеет хранить секреты. — Рейзби ухмыльнулся. — И от своих мужчин требует того же. При малейшем неповиновении она тут же охладевает к ним. Возможно, именно поэтому ты ей и нравишься.

Слова Рейзби не показались Линвуду убедительными.

— А каково ее происхождение?

— Честно говоря, никто ничего не слышал о ней до тех пор, пока она не стала знаменитой. Известно лишь, что с тех пор, как Кембл взял ее под свое крыло, она преданно служит в Королевском театре в Ковент-Гардене. Говорят, она родом из уважаемой семьи, ее отец младший сын, посвятивший себя служению церкви, мисс Фокс его единственный ребенок. Это еще более добавляет ей таинственности, есть нечто приятно возбуждающее в дочери священника, которая должна была бы вырасти благочестивой, а стала распутной женщиной. Но отыщется ли во всей этой истории хоть слово правды, никто не знает. — Рейзби замолчал, пожимая плечами. — Если ты так в ней заинтересован, попроси орден Волка выяснить для тебя ее подноготную.

— У ордена есть дела поважнее.

Незачем беспокоить столь незначительной просьбой тайное общество, членами которого они с Рейзби являлись. Оно было основано для выполнения значительных миссий вроде восстановления справедливости. В его рядах состояли многие могущественные и влиятельные люди страны: политики, аристократы, даже особы королевских кровей, поэтому Линвуд не мог рисковать их разоблачением, привлекая нежелательное внимание к смерти Ротерхема.

— Есть, но сейчас такое затишье, что, если шепнуть словечко в нужные уши…

Линвуд лишь головой покачал:

— Я сам разберусь.

— Как хочешь. Будь я на твоем месте, не стал бы сильно стараться. Она актриса. Все они добиваются славы одинаково, и ни у одной не найдешь белоснежного, точно лилия, прошлого. Но ведь ты хочешь всего лишь спать с ней, а не брать в жены. Так что ее постельный опыт будет очень кстати.

— Без сомнения, — неопределенно отозвался Линвуд.

— Хватит уже о мисс Фокс. Туман рассеивается, и Монти начинает нервничать. — Кобыла Рейзби дернула удила, будто соглашаясь со словами хозяина. — Спорим на бутылку бренди, что я прискачу в Гайд-Стрит-Корнер раньше тебя!

Линвуд кивнул, принимая пари, и оба они, пришпорив лошадей, пустились галопом сквозь клочья тумана.

Как и было условлено, на следующий день Линвуд нанес Венеции визит в два часа. Хотя день выдался погожим, он приехал не в открытом ландо, но в карете, внутри которой даже при отдернутых занавесках и ярко сияющем солнце создавалась атмосфера интимности.

Он отдал распоряжение о горячем кирпиче для согревания ее ног и о пледе из овечьей шерсти на случай, если она пожелает им воспользоваться. В воздухе была разлита осенняя прохлада, но, находясь в столь тесном соседстве с Линвудом, Венеция не чувствовала холода. Она слишком остро ощущала его присутствие рядом, но не забывала и о предписываемой ей роли. Со дня знакомства между ними сохранялось странное напряжение, не имеющее ничего общего с лицедейством. Оно было столь же реальным, что и трепет, охватывающий ее всякий раз, когда Линвуд просто находился поблизости. Когда же он касался ее, сердце совершало головокружительный кульбит. От нее требовалось сыграть роль влюбленной женщины, таковой она в действительности и являлась, даже не нужно было притворяться.

Они почти не разговаривали, не обменивались светскими сплетнями, не делали ничего, чтобы разбить лед сковавшего их напряжения. Когда экипаж остановился перед заведением Гантера, Линвуд помог Венеции выйти. Взяв его под руку, она прошествовала в чайную комнату. В дверях они столкнулись с мужчиной, который как раз уходил. Это был джентльмен в годах, хорошо одетый, правой рукой опирался на трость, левую, согнутую под неестественным углом, держал перед собой. Его некогда темные волосы были щедро тронуты сединой, аккуратная серебряная бородка не могла скрыть изнуренного морщинистого лица. Черные глаза показались Венеции знакомыми.

Она почувствовала, как напряглись мышцы на руке Линвуда.

— Френсис, — негромко произнес мужчина.

Венеция тут же догадалась, кто перед ней. Годы не были благосклонны к графу Мисборну, однако в его чертах угадывался молодой человек, которым он некогда был, очень похожий на ее спутника.

— Сэр.

Голос Линвуда прозвучал холодно и официально, без единой нотки уважения или любви к отцу. Напротив, выражение его лица стало еще более жестким.

— Как давно мы не виделись.

— Я был занят, — ответил Линвуд.

Венеция ощущала царившую между мужчинами неловкость. Мисборн обратил свой взгляд на нее.

— Позвольте представить вам мисс Венецию Фокс. Мисс Фокс, граф Мисборн. — Последовала небольшая пауза, после которой он с горечью добавил: — Мой отец.

Мисборн и Венеция почтительно поприветствовали друг друга, после чего граф снова повернулся к сыну:

— Ты придешь на обед в воскресенье?

— В этот день у меня дела.

— Тогда приходи, когда сможешь, хоть ненадолго. Ради матери. Ты же знаешь, как она о тебе беспокоится.

Линвуд скованно кивнул, после чего добавил:

— Прошу меня извинить, сэр.

— Конечно.

В глазах Мисборна промелькнула тень боли. Кивнув, он ушел. Линвуда с Венецией проводили к их столику. Заметив, что он провожает взглядом отца, она подумала о том, что стала свидетельницей очень личной сцены, гнева и уязвимости, которые он бы вовсе не хотел явить свету.

Он перехватил ее взгляд. В его глазах застыла настороженность и стремление защититься. Подошел официант с листком бумаги и карандашом, готовый принять заказ. Венеция стала расспрашивать его о пирожных, дав Линвуду время собраться с мыслями, хотя встреча с графом Мисборном и слишком тесное соседство с Линвудом напрочь отбили у нее аппетит.

— Итак, — негромко произнесла она, когда официант удалился.

Линвуд тут же насторожился.

— Вы пойдете сегодня в театр?

— Да, — ответил он. В его взгляде появилось странное выражение, облегчение ли, благодарность? — Есть одна актриса, которую мне хотелось бы увидеть.

— А вы мне не говорили, что являетесь поклонником творчества мисс Суитли.

Улыбнувшись, он положил руку на стол недалеко от ее руки, однако не касаясь, поскольку они находились в общественном месте. Но Венеция чувствовала близость его пальцев столь же отчетливо, как если бы он гладил ими ее ладонь. Она повернула руку, и его взгляд тут же устремился к тому месту, где из-под перчатки показалась узкая белоснежная полоска кожи запястья. Затем Линвуд снова посмотрел ей в глаза, будто они только что разделили некое общее переживание, которого она не вполне понимала.

— Вам отлично известно, что я интересуюсь вовсе не мисс Суитли. — Его голос был низким, бархатистым, интимным.

Продолжая смотреть ему в глаза, Венеция негромко ответила:

— Все же вы узнали ее по прошлому.

Он не стал разыгрывать непонимание.

— Да.

Венеция уже слышала признание из уст Элис, но хотела, чтобы Линвуд тоже рассказал ей об этом.

— Вы были ее клиентом?

Удивившись такой смелости, он вскинул бровь:

— Мне нет нужды посещать бордели, мисс Фокс.

— Я не об этом вас спросила.

Этот разговор не имел ничего общего ни с Ротерхемом, ни с тем, что она должна была сделать. Подобный вопрос вообще не должен был ее волновать, но волновал очень сильно. Затаив дыхание, она ожидала ответа.

— Я не был ее клиентом, как, впрочем, ни одной женщины.

— И все же предлагали ей деньги.

— Верно, — не моргнув глазом, согласился Линвуд.

Они сидели в чайной комнате в окружении других представителей высшего света, пили чай с пирожными, ведя очень опасный личный разговор. Венеция подалась вперед и произнесла чуть слышно:

— За любовную связь?

Он усмехнулся:

— Разве я вам не сказал, что не плачу за это деньги?

— Лорд Линвуд, вы опять проигнорировали мой вопрос.

— А вы задаете их слишком много, мисс Фокс, — чуть слышно произнес он.

У Венеции возникло дурное предчувствие. Выражение лица Линвуда, интонация голоса оставались непроницаемыми. Ее подозрения несколько развеялись, когда он добавил:

— Уверен, мисс Суитли уже сообщила вам подробности моего предложения.

— Как это ни удивительно, нет.

Венеция нахмурилась. С ее стороны было ханжеством притворяться оскорбленной тем, что Элис не доверяет ей, но она ничего не могла с собой поделать.

— Она сказала лишь, что вы хотели заполучить информацию, но о ком, мне неизвестно.

Воцарилось молчание. Линвуд опустил взгляд на ее руки. Она теребила пуговки на перчатке. Заметив, что он наблюдает за ней, она тут же перестала это делать и, взяв с блюдца чашку, поднесла к губам и сделала глоток, прежде чем снова посмотреть ему в глаза.

— Значит, она вам ничего не рассказала.

Венеция промолчала.

Глаза Линвуда были непроницаемы.

— Это не имеет к нам никакого отношения, мисс Фокс.

— Вот как? Вы платите за информацию одной из девушек миссис Сильвер?

— Я владелец газеты, публикующей подобного рода истории. Неужели вы никогда не совершали поступков, о которых впоследствии сожалели?

— Я стараюсь этого не делать.

Он кивнул, наигранно поздравляя ее с этим.

— А иных сожалений у вас нет, милорд? — изогнув бровь, поинтересовалась Венеция, побуждая его рассказать о Ротерхеме.

— В жилах мужчин в моей семье течет дьявольская кровь, мисс Фокс, подстрекающая на совершение поступков, о которых впоследствии невозможно не сожалеть, даже если они совершены из самых благих побуждений. — Он смотрел на нее немигающим внимательным взглядом, казалось понимая, что за игру она ведет.

И его слова, и взгляд заставили ее содрогнуться. Она перевела разговор на более безопасную тему, но воцарившееся между ними напряжение не пропало. Она сильно нервничала, что ей совсем несвойственно, и испытала огромное облегчение, когда пришло время возвращаться домой. Они ехали в молчании. Даже когда экипаж остановился у дома Венеции, и Линвуд помог ей выйти, он не произнес ни слова. Она испугалась, что в своих расспросах об Элис, публичных домах и Ротерхеме зашла слишком далеко.

— Доброго дня, лорд Линвуд.

Развернувшись, она сделала несколько шагов по направлению к двери и услышала голос Линвуда, мягкий и нежный, как шепот любовника, от чего по ее телу побежали мурашки.

— Венеция, знай, я не привык размениваться. Если ты принадлежишь мне, то мне одному. Как и я тебе. Если же нет, нам больше нечего друг другу сказать.

Она замерла на месте. Ее сердце неслось галопом, напуганное тем, что он имел в виду и куда могут завести эти отношения. Развернувшись, она посмотрела ему в глаза.

— Доброго дня, мисс Фокс.

Линвуд поклонился, сел в экипаж и уехал, оставив ее стоять посреди улицы и смотреть ему вслед.

Три дня спустя Венеция одной из первых прибыла на частное суаре, которое Рейзби давал в честь своей новой любовницы Элис. Исполняя роль хозяйки, та стояла подле него, приветствуя прибывающих гостей.

— Я тебе очень рада, Венеция, — с улыбкой произнесла Элис, затем чуть слышно добавила: — Я взяла на себя смелость пригласить Линвуда, хотя мне этого совершенно не хотелось.

— Спасибо.

Венеции в очередной раз захотелось раскрыть Элис истинную причину своего интереса к этому человеку. Последние несколько дней она провела в тревоге о нем, поэтому сейчас не стала дожидаться, когда виконт подойдет к ней, направилась к нему сама.

— Мисс Фокс. — Фоллингхем отвесил ей поклон. — Вы, разумеется, знакомы с Линвудом.

— Да.

Она перевела взгляд на человека, заставляющего ее сердце неистово колотиться.

Линвуд коротко кивнул, не сказав ни слова. Когда он посмотрел ей в глаза, у нее в ушах снова зазвучали слова, сказанные им при последнем расставании. Она размышляла над ними три ночи, но так и не смогла решить, было ли это предупреждение, или вопрос, или и то и другое разом. Предлагал ли он ей перейти от легкого флирта к серьезным отношениям, предостерегая при этом, что не потерпит неверности с ее стороны? Его слова беспокоили ее много больше, чем следовало бы. Она чувствовала, что игра принимает нежелательный оборот, пугающий и очаровывающий одновременно.

— Мисс Суитли оказала Рейзби честь, — произнес Фоллингхем, отвлекая Венецию от мыслей о Линвуде.

— Верно, лорд Фоллингхем.

— Рад был слышать об их соглашении, — бросая быстрый взгляд на ее бюст, вежливо произнес он.

— Он делает ее счастливой, — наконец молвила она, хотя и не понимала, почему, невзирая на все ее предупреждения, Элис так отчаянно стремится быть с Рейзби.

— Как и она его. Он как глина в ее руках.

«Я не стала бы столь уверенно утверждать подобное». Она не высказала этого вслух, хотя ни секунды не сомневалась, кем предстает Элис в глазах Рейзби. Он воспользуется ею, а потом выбросит, как обычно поступают высокородные джентльмены с женщинами вроде Элис.

— Тост за мисс Суитли и Рейзби, — провозгласил Фоллингхем, поднимая бокал шампанского.

Венеция и Линвуд последовали его примеру, но осушил бокал один лишь Фоллингхем. Линвуд прикоснулся губами к ободку, Венеция поступила так же.

Линвуд вперился в нее черным пронзительным взглядом. Им были известны тайны друг друга. И снова в ушах Венеции раздался отголосок слов, сказанных им при последнем расставании. Принадлежит ли она ему? Она задавала себе этот вопрос на протяжении трех последних ночей. Ей были известны собственные сильные стороны и цель игры, требовавшей предельного внимания. Если Линвуд решил увеличить ставки, она готова принять вызов. Кроме того, если ответ на его вопрос отрицательный, он просто уйдет, и план Роберта пойдет насмарку. Но была и еще одна причина, в существовании которой она не хотела признаваться даже самой себе.

— Сюда идет Клэндон, — с улыбкой объявил Фоллингхем.

Шокированная, Венеция сделала большой глоток шампанского, но поперхнулась.

— Дорогая мисс Фокс, позвольте вам помочь.

Готовый оказать помощь, Фоллингхем выхватил носовой платок, но она отвернулась от него и приняла платок у Линвуда. Она прижала его к губам, будто целуя, потом вернула владельцу.

Фоллингхем понял, что слишком пристально взирает на карман, в который Линвуд убрал платок.

— Мы пили за здоровье хозяев, Клэндон, — провозгласил он. — С Линвудом вы, разумеется, знакомы.

Досадуя на Роберта за то, что не поставил ее в известность о своем приходе, Венеция не удостоила его взглядом. Роберт в свою очередь не смотрел на Линвуда. Воцарилась холодная, напряженная атмосфера. Венеция заметила, как Линвуд скользнул взглядом по траурной ленте на руке Роберта.

— Жаль Ротерхема, — произнес Фоллингхем. — Ужасно потерять отца таким образом.

— Да, — пробормотал Клэндон. Внезапно на глаза ему навернулись слезы, и он, потупившись, откашлялся.

Во взгляде Фоллингхема отразилось сочувствие, на лице Линвуда не дрогнул ни единый мускул.

— Убежден, однако, что преступнику не удастся избежать правосудия. — Роберт говорил так же напыщенно, как и его отец.

— Да, — согласился Фоллингхем. — Знакомы ли вы с мисс Фокс?

Роберт посмотрел ей в глаза.

— Пока не имел удовольствия. — Поклонившись, он с интересом посмотрел на нее, от чего ей стало не по себе. — Мисс Фокс.

Венеция подумала, что брат умеет притворяться гораздо лучше ее. Она присела перед ним в реверансе.

— Мои соболезнования, мистер Клэндон.

— Благодарю вас.

Роберт посмотрел на Линвуда, будто ожидая, что тот также скажет несколько соответствующих случаю слов, но Линвуд упрямо хранил молчание. Так они взирали друг на друга, ни один не желал уступать.

— Клэндон, позвольте представить вас нашей хозяйке, мисс Суитли, — произнес Фоллингхем, кладя руку Роберту на плечо и уводя его прочь.

Прежде чем обратиться к Линвуду, Венеция дождалась, когда брат отойдет подальше.

— Вы не принесли ему свои соболезнования.

— Я не сожалею о смерти Ротерхема.

Линвуд пристально всматривался ей в лицо, ожидая ответа.

— Опасно так говорить, ведь убийца еще не найден.

— Возможно, мне нравится жить в опасности. — Он на шаг сократил расстояние между ними и, омывая дыханием ее щеку, прошептал на ухо: — Так же как и вам, Венеция.

Кто-то исполнял на фортепьяно мелодичный напев «Зеленых рукавов»[7]. Комната была ярко освещена свечами, отражающимися в зеркалах и тысячах трепещущих хрустальных подвесок канделябров, свисающих с потолка и стен. Низкий мужской смех и женские кокетливые слова, позвякивание бокалов и звук открываемой где-то в отдалении бутылки сливались в единый гул, но Линвуд с Венецией не замечали ничего и никого вокруг, будто пребывали в собственном мире. Позабыв о своем игривом настрое, Венеция слушала громкое быстрое биение собственного сердца. Из бокала, который она держала в руке, поднимались пузырьки. Некоторое время она наблюдала за ними, пытаясь сосредоточиться, затем посмотрела в черные пронзительные глаза Линвуда. Они разожгли в ней огонь, о существовании которого она не подозревала.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, милорд, — чуть слышно, но не наигранно произнесла она.

Откуда ему знать правду о ней, не так ли? Возможно, осознание собственной вины сыграло с ней злую шутку, и она наделила его слова иным смыслом. Невзирая на опасность, она необычайно отчетливо ощущала его мужское начало и невероятно сильное желание, охватившее ее.

— Один вопрос между нами не прояснен, Венеция.

Таких вопросов было очень много, но она поняла, о чем речь. «Если ты принадлежишь мне, то мне одному. Как и я тебе. Если же нет, нам больше нечего друг другу сказать», — прошелестело между ними эхо сказанных тогда слов.

— Мы не можем позволить вам безраздельно завладеть вниманием мисс Фокс, — объявил Девлин, подошедший под руку с миссис Сильвер. Чары были разрушены.

— Вот как? — Линвуд не сводил глаз с Венеции.

Вопросы — высказанные и невысказанные — повисли в воздухе. Линвуд счел недобрым знаком, что Венеция с Клэндоном притворились, будто незнакомы. Шпионит ли она для своего любовника? Или незаконнорожденный сынок Ротерхема платит ей? Линвуд вспомнил странный ответ Венеции, когда похвалил ее игру, а также повышенный интерес к убийству Ротерхема. Осознание этого принесло и радость, и горечь.

Миссис Сильвер, хозяйка первоклассного борделя в Сент-Джеймсе, была одета в сдержанное серое платье, разительно контрастирующее с откровенно провокационными нарядами ее девушек. Хотя она и являлась спутницей Девлина, тот смотрел только на Венецию, лаская взглядом изгибы ее тела, выгодно подчеркнутые смелым платьем пурпурного цвета. Венеция встала ближе к Линвуду.

— Мисс Фокс.

Девлин поцеловал ей руку. Благосклонно приняв его приветствие, она не позволила ему задержать ее ладонь в своей ни секундой дольше положенного. Вместо этого взяла Линвуда под локоть, подавая Девлину, да и Линвуду, молчаливый знак.

— Линвуд. — Девлин смерил его холодным оценивающим взглядом и снова обратился к Венеции: — Я видел вашу игру прошлой ночью. Блестящее представление, как обычно.

— Благодарю. Вы очень добры, сэр. — Венеция призывно улыбнулась одними глазами.

— А вы были вчера в театре, миссис Сильвер? — спросил Девлин у своей спутницы.

— Нет, сэр.

Улыбка миссис Сильвер погасла, стоило ей взглянуть на Венецию. Линвуд отметил, что женщины не сказали друг другу ни слова.

— Возможно, в следующий раз мне стоит вас пригласить, — произнес Девлин, не сводя глаз с выреза платья Венеции.

— Благодарю за предложение, но у меня, к сожалению, на этой неделе все вечера заняты. И на следующей тоже, — отозвалась миссис Сильвер.

Губы Венеции слегка изогнулись. Линвуд гадал, как это Девлин не замечает царящего между женщинами ледяного отчуждения.

— Прошу нас извинить, — сказал он, уводя Венецию в другую часть зала.

— Вы получили ответ, лорд Линвуд?

Он посмотрел в ее прекрасные глаза, таящие множество секретов:

— Не уверен, мисс Фокс.

— Хотите, чтобы я озвучила его, милорд?

— Я хочу быть точно уверен в происходящем.

Еще мгновение она удерживала его взгляд.

— Что ж, хорошо. — Отпустив его руку, она шагнула к нему и прошептала: — Я твоя, и только твоя.

Эти слова произвели на него такое же оглушительное действие, как если бы она провела пальцами по его мужскому достоинству. И это невзирая на то, что ему уже о ней известно! Она снова воззрилась ему в глаза.

— Рад слышать.

Он мимолетно пожал ей руку, забыв, что они стоят у всех на виду. Он возьмет то, что она предлагает, по опыту зная, что врагов нужно держать как можно ближе к себе, чтобы переиграть их. Пусть Клэндон и дальше считает себя вне подозрений. Кроме того, Линвуд все еще хотел овладеть Венецией.

Девлин и миссис Сильвер снова прошли мимо них. При виде этой женщины в глазах Венеции промелькнула плохо скрываемая враждебность. Посмотрев на Линвуда, она поняла, что он это тоже заметил.

— Похоже, когда дело касается миссис Сильвер, мне нужно активнее использовать актерское мастерство.

— Оно и так безукоризненно.

Он почувствовал, как она напряглась, заслышав такое замечание.

— Какой же вы льстец.

— Вам следовало бы уже понять, что льстить не в моих правилах.

— Полагаю, да, хотя я так мало о вас знаю.

Линвуд задумался, понимает ли она, насколько близко подобралась к правде.

— Что именно вы хотите обо мне узнать, Венеция?

— Я хочу узнать о вас все, милорд.

Глядя ему в глаза, она легонько погладила его ладонь и поспешно убрала пальцы, не позволив поймать их. Линвуду едва удавалось сдерживать возбуждение.

— Немногого же вы хотите.

— Всего лишь вас. — Она одарила его опасной соблазнительной улыбкой.

Он не улыбнулся в ответ, взглядом пригвоздив ее к месту.

— Я расскажу вам то, что вы хотите знать, мисс Фокс, — и понизил голос до шепота, — а вы взамен поведаете мне то, что хочу знать я.

— Что же? — спросила она, обдувая его щеку своим теплым дыханием.

— Все о вас, Венеция Фокс.

— Соглашение о честном обмене? — уточнила она, победно сверкая глазами.

— Давайте поклянемся говорить только правду или безмолвствовать.

Они стояли слишком близко друг к другу, будто собирались поцеловаться, словно здесь кроме них больше никого не было.

— Согласны, мисс Фокс?

Она потупилась, спрятав глаза за длинными черными ресницами. Мгновение колебалась, а когда снова посмотрела на него, в ее взгляде не было ни тени тревоги. Линвуд отдал должное ее самообладанию.

— Да, — ровным голосом ответила она.

— Тогда скрепим договор.

— У вас есть предложение, как это сделать?

Это было сказано нарочно, чтобы помучить его. Венеция из тех женщин, кто чувствует свою власть над мужчинами. В его сознании тут же возник образ распростертой под ним обнаженной Венеции, которую он целует в губы и овладевает ею. Безжалостной рукой мастера он отогнал прочь это видение.

— Традиционно. Во всяком случае, пока. — Он пожал ей руку. Они по-прежнему стояли слишком близко друг к другу, и это напоминало ласку любовников. — Скрепим честную сделку.

Венеция ничего не сказала, лишь содрогнулась всем телом от осознания серьезности происходящего.

Почувствовав это, Линвуд усмехнулся.

Глава 7

Лишь на следующий день он приоткрыл завесу тайны, объясняющую, почему Венеция Фокс так ненавидит миссис Сильвер. Льющийся через окна солнечный свет мягко золотил обшитые деревянными панелями стены и темно-синие шторы элегантного, просторного зала клуба для джентльменов «Уайтс», создавая разительный контраст с минусовой температурой на улице. В комнате было немноголюдно, несколько престарелых пэров мирно подремывали на выстроенных в ряд стульях с высокими спинками. Старый лорд Соумс, туговатый на ухо, преспокойно читал газету, не обращая внимания на храп соседа. Большие старинные часы размеренно и успокаивающе тикали. Линвуд и Рейзби пили кофе в дальнем углу зала, подальше от людских глаз.

— Элис беспокоится из-за твоего общения с Венецией. — Рейзби отхлебнул кофе.

— Меня это не удивляет. Мисс Суитли считает меня воплощением дьявола.

— Мне удалось разузнать кое-что любопытное о твоей мисс Фокс, — улыбнулся Рейзби.

— Продолжай.

Линвуд старался не казаться чрезмерно заинтересованным.

— Элис сказала, что тебе известно о ее работе на миссис Сильвер.

— Надеюсь, она прояснила также характер нашего с ней взаимодействия. Что мы не…

— Да-да. Она очень мила.

— Ты хотел поведать мне что-то о мисс Фокс, — подсказал Линвуд.

— Верно. — Рейзби отвлекся от мыслей о своей новой любовнице. — Думаю, тебе небезынтересно узнать, что именно мисс Фокс убедила Элис покинуть заведение миссис Сильвер и поступить в театр. Она взяла ее под свое крылышко, за что Элис ей благодарна.

— Эта новость не нова.

— А как тебе вот эта? На моем знаменательном ужине мисс Фокс сделала аналогичное предложение мисс Верт.

Линвуд вопросительно вскинул бровь.

— Она хотела «помочь» ей покончить с прежней жизнью. Неудивительно, что миссис Сильвер вне себя, невзирая на то что мисс Верт отказалась.

Вспомнив о враждебности между женщинами, Линвуд понял, на что намекает приятель.

— Мисс Фокс сманивает девушек миссис Сильвер.

— Похоже на то.

Линвуд вспомнил ночь, когда гостям предложили на десерт мисс Верт, сервированную фруктами, и как вознегодовала Венеция.

— Есть и еще одна интересная новость. — Рейзби улыбался, как кот, которого угостили сливками. — Известно ли тебе, что все горничные мисс Фокс в прошлом куртизанки? И она их всех спасла.

— Я этого не знал.

— Если верить Элис, у мисс Фокс ярко выраженная позиция касательно проституции. Напрашивается закономерный вопрос: почему? — дипломатично произнес Рейзби.

— Да. — Линвуд посмотрел ему прямо в глаза. — Как много, по-твоему, известно мисс Суитли?

— Полагаю, немного. Мисс Фокс не привыкла поверять свои секреты.

И все же она раскроет их ему, один за другим.

Тем вечером Венеция Фокс сидела напротив Линвуда в городском экипаже. Они не зажигали фонаря, чтобы видеть друг друга, им достаточно было льющегося в окно лунного света и мягкого сияния уличных фонарей. Дороги были запружены экипажами, направляющимися в театры Ковент-Гардена.

— До и после представления дорожное движение становится невероятно плотным, но меня это обычно не касается, — сказала Венеция.

— Отчего же?

— Потому что я приезжаю в театр за несколько часов до начала спектакля.

— И покидаете его через несколько часов после окончания?

— Не так долго, но достаточно, чтобы избежать образованного каретами затора.

— И не столкнуться с джентльменами, которые, устав вас ждать, разойдутся по домам.

Она храбро посмотрела ему в глаза:

— Профессия актрисы всегда сопряжена с определенной опасностью. — Но очевидно, она не считала Клэндона опасным для себя.

— Вы всегда можете ускользнуть со сцены через черный ход.

Линвуд хотел проверить, сдержит ли она слово всегда говорить правду. Повисла некоторая пауза, прежде чем она признала:

— Верно.

— Я это запомню.

Их взгляды встретились.

— Вы собираетесь преподнести мне сюрприз?

Он улыбнулся, не желая говорить, что уже это сделал.

— Если я вам расскажу, сюрприза не получится.

— Вам вовсе не обязательно поджидать меня в темноте и холоде Харт-стрит. Можно пройти в теплую удобную гримерную.

Она не хотела давать ему шанс уличить ее в связи с Клэндоном.

— Что ж, в таком случае я приду в вашу гримерную… если в самом деле захочу устроить вам сюрприз.

— Я была бы только рада, — потупившись, ответила Венеция. — Хотя, должна признать, не люблю сюрпризы.

— И я тоже, — согласился он. — Но иногда они того стоят.

Его слова можно было истолковать двояко.

— Возможно, — согласилась она.

Она посмотрела на него в упор, будто защищаясь от возможной угрозы. Напряжение нарастало. Они вели игру, в которой на кону истина, ложь и желание.

Решив сбавить натиск, он сменил тему разговора:

— Нравится ли вам выступать в роли зрителя, а не стоять на сцене?

Венеция пожала плечами:

— Честно говоря, нет. Я начинаю анализировать игру актеров, вспоминаю реплики и повороты сюжета. Для меня театр — это всегда работа, вне зависимости от того, нахожусь ли я на сцене или сижу в ложе.

— Так зачем же вы идете в театр нынче вечером?

Она посмотрела на его залитые лунным светом прекрасное лицо и волосы:

— Вы в самом деле хотите знать?

— Я мог бы попробовать угадать, но в свете нашего недавнего соглашения решил спросить.

— Что ж, хорошо. — Посмотрев прямо ему в глаза, она призналась: — Я приняла приглашение, чтобы провести вечер в вашем обществе. А зачем вы меня пригласили?

— Хотел побыть рядом с вами, Венеция.

Он не лгал. Он не вышел бы из этой игры, даже не будь в ней замешан Ротерхем. Ему действительно нравилось ее общество, невзирая на то, сколь многое она от него скрывала. И он ее не винил, потому что поступал так же, утаивая ужасные секреты, о которых она не могла даже помыслить.

Венеция улыбнулась.

— Нам не нужно идти в театр, чтобы побыть вместе, — сказал он.

— Но вы ведь приобрели билеты. Если мы не появимся, наши места будут пустовать, что негативно скажется на актерах.

Линвуд постучал тростью в потолок экипажа, призывая кучера остановиться, и вышел. К нему тут же устремилась парочка оборванных потаскух. Он вручил им билеты и дал денег больше, чем они сумели бы заработать за неделю, затем сел обратно в экипаж.

Венеция наблюдала за ним со странным выражением лица.

— Вы меня удивляете.

— Вам это не нравится?

— Это был великодушный жест.

Линвуд вспомнил, что Рейзби говорил ему об отношении Венеции Фокс к проституции.

— Пусть у них хоть сегодня появится возможность окунуться совсем в другой мир.

— Боюсь, что они продадут билеты и прокутят все деньги, — с печалью в голосе ответила Венеция.

— По крайней мере, у них есть выбор. В любом случае места пустовать не будут.

Она молча всматривалась в его лицо, наполовину скрытое тенью, наполовину освещенное светом луны.

— Куда же мы теперь отправимся?

— Куда пожелаете. Выбор за вами. Где вам больше всего хочется оказаться в эту ясную звездную ночь?

Венеция улыбнулась. Он и не догадывается, как тронуло ее это описание. Сознание заполонили воспоминания о прошлом, счастливые и печальные одновременно, и она задумалась, осмелится ли поделиться с ним. Требуется недюжинная смелость, чтобы играть в кости с самим дьяволом.

— Боюсь, вы будете разочарованы.

— С вами, Венеция, это просто невозможно.

— Что ж, хорошо. — Она немного помолчала, затем объявила: — Мне хотелось бы оказаться в оранжерее у себя в саду.

Если Линвуд и удивился, то виду не подал.

— Туда мы и отправимся.

— Давайте пешком, чтобы избежать затора, — предложила она.

Он взял ее за руку.

— В таком случае, мисс Фокс, позвольте сопровождать вас в вашу оранжерею пешком.

— С удовольствием, лорд Линвуд.

Они искренне улыбнулись друг другу, что, казалось, связало их воедино. Затем Линвуд вышел, чтобы отдать распоряжения кучеру.

Он не стал опускать ступени и, подхватив Венецию, поставил ее на землю, прижав к себе на мгновение, чтобы дать ей возможность ощутить его крепкое, мускулистое тело и осознать, что она находится рядом с мужчиной. От его запаха кровь взыграла у нее в жилах, она отступила от него с большой неохотой, приняв предложенную им руку и положив пальцы на сгиб его локтя. Точно достопочтенная пара, они зашагали по запруженной экипажами улице прочь от театра и царящей вокруг него суеты.

По дороге они почти не разговаривали, но оба по-прежнему осознавали, что участвуют в странной дуэли, хотя и испытывают к противнику влечение. То был восторг от прогулки по краю пропасти, грозившей необходимостью раскрыть правду о себе, которой никто не знает, и услышать аналогичное признание от противника. Они играли в интимность и страсть, доверие и предательство. Ее и его разоблачение.

Ощущая под своими пальцами твердую руку Линвуда, Венеция крепче сжала ее, будто пыталась защититься от холода.

До ее дома они дошли довольно быстро. Увидев хозяйку, Альберт изумился, удивление возросло, стоило ему заметить Линвуда, возникшего из тени.

— Прошу вас, входите, лорд Линвуд, — пригласила она, осознавая, что мужчина впервые переступает порог ее дома.

Альберт хотел было взять у нее плащ, но она покачала головой:

— Благодарю вас, Альберт. Мы с лордом Линвудом будем в оранжерее.

Дворецкий смерил Линвуда взглядом.

— Хорошо, мадам.

И не произнес больше ни слова, но она догадалась, о чем думает он и что подумают остальные слуги. Но ничье мнение не в состоянии было остановить ее. Сердце билось быстрее обыкновенного, щеки тронул легкий румянец.

Не говоря ни слова, Линвуд проследовал за Венецией через кухню к двери черного хода. Альберт зажег фонарь и передал его ей.

— Вам еще что-нибудь нужно, мадам?

— Нет, благодарю вас, это все.

Она сняла с деревянного крюка у двери тяжелый металлический ключ, привычным жестом сжав его в кулаке.

Линвуд придержал для нее дверь, Она вышла в сад, как делала это множество раз. Только на этот раз все было по-другому.

Луна светила столь ярко, что фонарь был ни к чему, но Венеция все же несла его перед собой, следуя по дорожке, по которой могла бы пройти даже с завязанными глазами. Это была узкая тропинка, по обеим сторонам которой вился кустарник и были разбиты клумбы, цветы на них увяли с наступлением осени. Линвуд бесшумно ступал позади ее, она отчетливо ощущала его присутствие, хотя они не касались друг друга. Ее чувства обострились до предела.

Оранжерея, которую нельзя было увидеть ни из дома, ни с улицы, находилась в центре сада, темная, молчаливая, манящая. Ключ без труда повернулся в замке, дверь открылась. Лунный свет устремился внутрь, отражаясь от стеклянных стен.

Венеция замешкалась на пороге. В ветвях деревьев, похожих на скрюченные пальцы ведьмы, шелестел ветер, в душу ей закралось сомнение. Возможно, она совершает ошибку, приглашая врага в свою крепость, в самое сердце.

«Линвуд, — казалось, пел ветер. — Линвуд».

Повернувшись, она стала всматриваться в его красивое лицо, осознавая, как сильно рискует, приведя его сюда и оставаясь с ним наедине. Играет в кости с самим дьяволом. Взяв его за руку, она перешагнула порог оранжереи.

Глава 8

Венеция поставила фонарь на старую дубовую скамью. Вопреки ожиданиям Линвуда, в оранжерее не было ни цветочных горшков, ни садовых совков, ни иных инструментов, только скамья, печурка и широкая кожаная кушетка, которая лучше смотрелась бы в светской гостиной.

— Никаких цветов, — произнес Линвуд.

— Вообще никаких, — заговорщически улыбнувшись, подтвердила Венеция. — Обычно я прихожу сюда по ночам, когда не работаю, но в последнее время это случается нечасто из-за… отвлекающих обстоятельств.

— Я тоже в последнее время немного отвлекся.

— Всего лишь немного? — лукаво спросила она.

Он улыбнулся:

— Должен признать, все гораздо серьезнее.

Опершись о спинку скамьи, Венеция посмотрела на него:

— Я никогда сюда никого не приводила. Даже Элис.

Фонарь стоял за ее спиной, так что ее лицо оставалось в тени. В воздухе был разлит холодный бодрящий запах ночи.

— Я польщен, Венеция.

Повисло долгое молчание, казавшееся, однако, вполне естественным.

— Именно из-за оранжереи я и купила этот дом. — Она с нежностью осмотрелась вокруг. — Полагаю, я влюбилась в нее с первого взгляда. — Она улыбнулась, будто про себя, точно забыв, что не одна. Спохватившись, снова посмотрела на Линвуда. — Вы уже догадались, зачем я сюда прихожу?

— Чтобы укрыться от мира? — предположил он.

Ее улыбка стала шире.

— В ваших словах есть зерно истины, но ответ неверный. Попробуйте еще раз.

— Чтобы учить роли?

— Вы совершенно не стараетесь, милорд.

Линвуд шагнул к ней:

— А вы действительно хотите, чтобы я разгадал ваши тайны?

Темнота сгущалась вокруг них, шепча, намекая. Венеция не ответила на его вопрос, но раскрыла еще одну истину о себе:

— Многие пытались, никому это не удалось.

Он улыбнулся, принимая брошенный вызов:

— Вы сказали, что приходите сюда только по ночам и всегда в одиночестве. Здесь нет ни книг, ни записей, ни свечей или фонаря, за исключением того, что вы приносите с собой. Ключевым элементом вашей оранжереи является кушетка, на которой можно с удобством лежать.

— Верно.

— Напрашивается только один вывод. — Он выдержал драматическую паузу. — Вы приходите сюда любоваться звездами.

Ахнув от удивления, Венеция рассмеялась:

— Верно!

— А вы, оказывается, тайный астроном!

— Едва ли. Мне недостает знаний, но я люблю смотреть на звезды, ярко сияющие на небосводе.

Произнеся эти слова, она подняла голову. Линвуд проследил направление ее взгляда, но увидел лишь отражение их лиц и света фонаря в стеклянной крыше. Он потушил фонарь, и оранжерея погрузилась во мрак.

Венеция стояла неподвижно, Линвуд тоже, привыкая к темноте. Когда они снова посмотрели вверх, не увидели стекла, вместо него расстилался черный бархат ночного неба с рассыпанными на нем бриллиантами звезд.

Венеция шумно выдохнула, от восхищения или от того, что до этого задерживала дыхание, Линвуд не знал.

— Разве это неудивительно?! — восторженно воскликнула она.

— Да, — согласился он, имея в виду вовсе не звезды. Было удивительно наблюдать за произошедшей с ней метаморфозой, видеть живую женщину, а не маску, которую она предпочитала являть миру. — Взгляните вон туда, южнее. Это Пегас.

Она склонила голову, и он ощутил прикосновение ее волос и тонкий аромат духов.

— Не вижу.

— Видите квадратную фигуру, образованную четырьмя звездами в основании? — Он показал.

— Теперь да. — В ее голосе слышалась улыбка. — Я смотрела на них долгие годы, но не знала, как они называются.

Они снова замолчали и продолжили наблюдение. Наконец Венеция окинула Линвуда внимательным взглядом, будто оценивая, и стала массировать затекшую шею.

— Есть более удобный способ это делать.

Ему не требовалось смотреть на кушетку, чтобы понять, что она имеет в виду.

— Любоваться звездами, я хочу сказать, — объявила она привычным холодным, непроницаемым тоном, а затем добавила чуть мягче: — Вы же понимаете меня, лорд Линвуд?

— Отлично понимаю, — ответил он, угадывая ее внутреннюю борьбу.

Дождавшись, когда Венеция устроится на кушетке, он осторожно пристроился рядом, не касаясь ее. Некоторое время они лежали в молчании, созерцая небо с мириадами звезд.

— Теперь я различаю Пегаса более отчетливо, — наконец произнесла Венеция.

— Это признак наступления осени.

— Это созвездие названо в честь мифического крылатого коня?

— Да, того самого. Если посмотреть на него вверх ногами, то при наличии хорошего воображения можно увидеть лошадиную голову.

Венеция склонила голову набок, внимательно всматриваясь в небо.

— А яркая звездочка прямо над нашими головами — это Полярная звезда. По ней ориентируются путешественники, — пояснил он.

— Так вот она какая. Я-то представляла ее самой крупной звездой небосвода.

— Это распространенное заблуждение. Есть звезды крупнее и ярче Полярной. Иногда мы ошибочно принимаем за звезды планеты.

— Как интересно. Расскажите мне еще что-нибудь.

— Вон тот небольшой круг из звезд, расположенный под копытами Пегаса, — это Рыбы. Их всего две, и этот кружок изображает голову одной из них.

— А где же Дева, то есть девственница?

— Созвездие Девы в это время года не видно. Придется подождать до весны. Зато видно кое-что другое неподалеку от Пегаса и Рыб. — Он указал на звезды. — Водолей.

Венеция слегка задела его руку, глядя в ту сторону.

— Группа из тех пяти крохотных звездочек представляет собой его кувшин.

— Вижу.

Линвуд взглянул в ее заинтересованное лицо:

— Мне тоже нравится любоваться ночным небом, Венеция.

— Похоже на то. — Перекатившись на бок, она посмотрела на Линвуда. — Маленькой девочкой я любила наблюдать за звездами через чердачное окно. Я тогда часто повторяла, что, когда вырасту, у меня будет дом со стеклянной крышей, чтобы можно было созерцать ночное небо, лежа в кровати.

— Так оно и случилось.

— Да, — негромко подтвердила Венеция.

Ее улыбка подсказала ему, что происходящее имеет для нее гораздо большее значение, чем просто совместное созерцание звезд. Рассказывая и показывая ему, она делилась частичкой самой себя, выходя за рамки игры, которую они затеяли.

Опершись на подушку, Венеция некоторое время смотрела на него молча, затем поинтересовалась:

— Где вы всему этому научились?

— В Итоне и Оксфорде, а еще прочел в книгах отца.

— Так вы ученый.

— Нет.

Помедлив мгновение, она прикоснулась к его лицу и принялась очерчивать пальцами скулы:

— Вы похожи на своего отца.

Линвуд сжал зубы, чтобы подавить горький ответ.

— В тот день, когда мы столкнулись с ним у Гантера, я не могла не заметить, что между вами не все гладко. Я тогда решила, что это из-за меня.

— А какая разница?

Она пожала плечами, отчего темный плащ сместился, обнажив кусочек нежной белоснежной кожи.

— Ваш отец — граф, а вы — его сын. Я же простая актриса.

— Я не стыжусь вас, Венеция. А моего отца и вовсе не должно волновать то, с кем я провожу время.

— Похоже, вы на него сердитесь.

— Иногда оказывается, что отцы — вовсе не те великие люди, какими кажутся нам в детстве. Хотя, возможно, ваш батюшка — иное дело, я же опираюсь на собственный горький опыт.

Венеция смущенно потупилась:

— Мои отношения с отцом нельзя назвать простыми. Он был далек от идеала, каким сам себя полагал.

— Полагал?

— Он умер.

— Мне очень жаль.

Она посмотрела на него со странным выражением во взгляде.

— А ваша матушка? — снова спросил Линвуд.

— Она скончалась, когда мне было десять лет.

— Печально, что вы потеряли ее в столь нежном возрасте.

— Это было давно. К тому же я быстро научилась заботиться о себе.

— Сельский викарий и его супруга, вступившие в неравный брак?

— А вы, похоже, многое обо мне успели выяснить, — поддразнила она.

— Верно, — не стал отпираться Линвуд. — Так это правда?

Она горько рассмеялась:

— Едва ли. Но всегда гораздо приятнее предаваться очаровательным фантазиям, чем жить в суровой действительности, вы не считаете?

— Это зависит от того, что скрывается за пеленой очарования, — ответил Линвуд.

Она потупилась, на щеках появились тени, отбрасываемые длинными ресницами.

— Венеция.

Ее имя звучало в его устах нежно и мягко, точно шелк, навевая мысли о поцелуях.

— Линвуд…

— Не Линвуд, — возразил он, проводя по ее щеке подушечкой большого пальца. — Меня зовут Френсис.

Она всматривалась в его черные глаза, чувствуя, как в животе у нее неистово порхают бабочки.

— По имени человека называют в кругу семьи или близких друзей, а еще так обращаются друг к другу любовники.

— А кем мы друг другу доводимся, Венеция?

Его откровенный вопрос поразил ее, она не спешила отвечать, всматриваясь в его глаза, но без привычного желания соблазнить, стараясь проникнуть в глубь его души.

— Не знаю. — В ее крови бушевала страсть, сердце бешено колотилось, тело жаждало его поцелуев. — Вы оказались не таким, как я ожидала.

— А чего вы ожидали? — чуть слышно произнес он.

Вытянув руки вперед, она осторожно приложила их к его крепкому подбородку.

— Не этого, — прошептала она и, капитулируя, прильнула губами к его губам. — Точно не этого.

И поцеловала его нежно и осторожно, опасаясь, что поцелуй может оказаться не таким, как предыдущий, и еще более страшась, что он окажется именно таким, как она помнила. Их губы слились воедино, касаясь, пробуя на вкус, исследуя. Затем Линвуд поработил ее рот. Венеция поняла, что память ее не подводит. Закрыв глаза, всецело предалась ощущениям, растворяясь в охватившем ее безумии.

Запах и вкус Линвуда напрочь лишили ее желания притворяться, теперь открылась настоящая Венеция, страстно отвечающая ему. Внутри ее будто что-то пробудилось к жизни, что-то настоящее, вернуть к жизни которое мог лишь он один. Он проник в ее кровь, сердце и разум, она с жадностью поглощала его, наслаждаясь ощущениями, ослабив свою защиту и явив истинную суть. Ни один мужчина прежде никогда ее так не целовал. Поцелуй Линвуда заставил забыть, кто она и кто он. Для нее существовал лишь нынешний момент и мужчина, целующий ее настойчиво и благоговейно одновременно, разжигая в ней страсть, пробуждая всепоглощающее желание.

Венеция стала отвечать ему быстрее, яростнее, повинуясь внутреннему неистовству. Линвуд прижал ее к себе, и она тут же прильнула к нему всем телом, сгорая от желания. Его руки умело гладили ее по спине, груди, талии и бедрам. Она едва могла дышать, кружилась голова, а последние оставшиеся крупицы здравого смысла грозили вот-вот покинуть ее. Упершись рукой в грудь Линвуда, она прервала поцелуй.

Его глаза были черны, как у самого дьявола, и столь же опасны. Тяжело дыша, они воззрились друг на друга. Венеция все еще лежала у него на груди.

— Понимаете теперь? — прошептала она, не сводя с него глаз, и крепко вцепилась в него руками, понимая, что, если отпустит, неминуемо упадет прямиком в пропасть.

— Да, — отозвался он, проводя рукой по ее волосам. Его дыхание также было прерывистым.

Венеция не притворялась, не играла в изощренную игру. То, что между ними произошло, было для нее самым реальным в жизни. И очень мощным. Чтобы вернуть себе самообладание, она стала думать о Роберте, о Ротерхеме, о том, как Линвуд всадил ему пулю в голову. Она отпрянула от Линвуда, понимая, что, если он снова ее коснется, она позабудет все на свете. Сила собственного желания поразила до глубины души, и дело тут не только в физическом влечении, но и в духовном единстве. Чем лучше она узнавала этого мужчину, тем сильнее ее к нему тянуло. Ей стоило большого труда снова надеть личину невозмутимой мисс Фокс и не допустить того, чтобы их отношения зашли слишком далеко. Призвав на помощь все свое актерское мастерство, она разыграла спокойствие и самообладание, которых не испытывала.

— Думаю, для одной ночи любования звездами вполне достаточно, лорд Линвуд, — произнесла она холодным голосом, поднимаясь с кушетки.

Тем не менее голос еще не вполне пришел в норму, сердце продолжало бешено колотиться. Она по-прежнему страстно желала Линвуда, а он смотрел на нее, будто знал об этом.

На следующий вечер, стоя посреди бального зала, в котором представители высшего общества и полусвета перемешались, точно в калейдоскопе, Линвуд взирал на собравшихся невидящим взглядом. Он думал о Венеции и о том, что между ними произошло в ее оранжерее. Она приоткрыла ему свою истинную сущность. И хотя она талантливая актриса, Линвуд всегда мог точно определить, когда она играет, а когда говорит искренне. Прошлой ночью определенно не притворялась. Показав ему то, что скрывала от других, она обнажила свою уязвимость и доверие, выглядела искренне шокированной и смущенной их взаимным влечением, будто это не было частью плана, разработанного ею и Клэндоном, в чем бы он ни заключался. В ее взгляде и голосе, когда она произнесла: «Вы оказались не таким, как я ожидала», не было и тени притворства. Линвуд размышлял об этом всю ночь. Венеция тоже оказалась совсем не такой, как он ожидал. Ему было интересно, как она поступила бы, если бы он столкнул ее лицом к лицу с Клэндоном, но понимал, что не имеет права рисковать, давая понять сынку Ротерхема, что ему известно о его махинациях. Только не сейчас, когда ставки столь высоки. Ему придется играть, чтобы усыпить бдительность Клэндона, а еще он очарован Венецией Фокс.

— А вы, я вижу, витаете в облаках, лорд Линвуд, — раздался у него над ухом голос Венеции.

— Пойман с поличным, — отозвался он.

— Такой сдержанный джентльмен, как вы? Вот уж не думаю.

Ее губы изогнулись в легкой усмешке, в глазах сверкал задорный огонек. Эмоционально открытая мисс Фокс осталась в прошлом, сегодня она снова разыгрывала соблазнительницу.

— Я протестую против вашей оценки моего характера.

— Не стоит. — Она теснее придвинулась к нему, будто собираясь поверить какой-то секрет, и он снова ощутил горьковато-сладкий аромат ее духов, экзотичный и эротичный одновременно. Этим запахом пропитался его вчерашний сюртук, висящий ныне в шкафу. — Мне нравится сдержанность в мужчинах.

— В самом деле? — негромко произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Вчера ночью мне так не показалось, Венеция.

Он заметил, как тронулись легким румянцем ее щеки и в глубине глаз промелькнула какая-то тень, прежде чем Венеция потупилась. Когда же она снова на него посмотрела, в ее взгляде отражалась лишь железная решимость.

— Идемте ужинать, — сказала она.

Линвуд бросил взгляд на очередь в столовую. Венеция вскинула бровь. Ее глаза были холодными и вызывающими, рот манящим.

— Я распорядилась, чтобы для нас накрыли столик в оранжерее.

— Чувствую себя польщенным.

— Больше, чем вы думаете, лорд Линвуд, — прошептала она чувственным, как прикосновение шелка, голосом и взяла его под руку.

Вместе они покинули бальный зал и отправились в прилегающую к нему оранжерею, двери которой были открыты, поэтому туда долетали мелодичные звуки пианино. Любой, кто пожелает, мог прогуляться здесь, растения, кустарники и ползучие лианы создавали ощущение уединенности, даже если в действительности это было не так. У фонтана, напевающего журчащую песнь, был накрыт на двоих круглый столик. Рядом с ним стояло большое серебряное ведерко со льдом, в котором охлаждаюсь шампанское, а на столе высилась открытая бутылка кларета.

Линвуд дождался, когда за стол сядет Венеция, и лишь после этого занял свое место. Из ниоткуда возник лакей. Наполнив шампанским сначала ее фужер, затем его, он столь же бесшумно удалился.

Проигнорировав шампанское, Линвуд сделал выбор в пользу кларета. Налив два бокала, он протянул один Венеции. Она приняла его с улыбкой, то было искреннее изумление.

Зачем вы заказали шампанское, Венеция, все равно ведь его не пьете?

Вы очень наблюдательны. Никто этого никогда не замечал.

— Еще одна составляющая иллюзии?

— Никто не станет восхищаться актрисой, которая не пьет шампанское.

— Вообразите, какой разразился бы скандал, если бы вы взамен потребовали чаю.

Она рассмеялась, и он улыбнулся. Первоначальная неловкость прошла, сменившись симпатией.

— Предлагаю тост за новых друзей, — сказала она, поднимая бокал.

— За новых друзей, — эхом повторил он, и они чокнулись, удерживая бокалы прижатыми друг к другу дольше положенного.

Когда они пили вино, их взгляды встретились. Момент был нарушен появлением лакея. Он прошептал что-то на ухо Венеции, от чего на ее лице отразилось выражение ужаса, после чего бесшумно удалился. Все же ей быстро удалось восстановить привычное хладнокровие.

Она встала из-за стола. Линвуд последовал ее примеру.

— Боюсь, мне придется покинуть вас, милорд. Мое присутствие требуется в другом месте.

— Плохие новости?

— Да.

Она не стала ничего объяснять, просто протянула руку для прощального поцелуя, он взял ее, но не поцеловал.

— Позвольте мне пойти с вами.

Прочтя в ее взгляде мимолетное выражение ужаса, он искренне обеспокоился тем, что могло явиться его причиной. Возможно, Клэндон шантажирует ее?

Улыбнувшись, Венеция покачала головой и высвободила руку, намереваясь уйти.

— Благодарю за предложение, но я вынуждена отказаться.

Он ничего больше не сказал, стоял и наблюдал, как она удаляется. Она сделала три шага, мягко покачивая бедрами, после чего остановилась, будто обдумывая что-то, затем обернулась к нему.

— Это должно оставаться в тайне, — предупредила она.

— Я умею хранить тайны.

— Да, верно, — согласилась она.

Молчание затянулось, но Венеция не сделала больше ни шагу.

— Я буду рада вашему обществу, — сдаваясь, призналась она.

При этих словах Линвуд ощутил укол удовлетворения и облегчения.

Их совместный уход в разгар веселья не остался незамеченным, вызвав множество перешептываний и переглядываний, но, если Венецию и волновало это хоть сколько-нибудь, она не подала виду. В ее походке не было поспешности, но Линвуд чувствовал, что она движется к какой-то цели, умело и деликатно отваживая тех, кто пытался задержать ее. Когда они оказались в холле, появился лакей с ее плащом. Линвуд помог ей надеть его, и они вышли из дома, направившись к ожидающему экипажу.

Венеция не дала возничему никаких указаний, но он, похоже, отлично знал, куда нужно ехать. Дверца закрылась, карета тронулась с места и быстро покатилась в противоположную сторону от улицы, на которой жила Венеция.

Глава 9

— То, что вы увидите сегодня, Линвуд… место, в которое мы направляемся… Никто не знает о моей с ним связи, и я хочу, чтобы так было и впредь, — произнесла Венеция, твердо глядя ему в глаза.

— Я никому не скажу ни слова.

— Благодарю вас.

Она отвела взгляд и стала смотреть на темный силуэт здания, мимо которого они проезжали. Между бровями залегла складка, будто ситуация чрезвычайно ее тревожила.

Венеция больше не заговаривала с Линвудом. Как и он с ней.

Свет фонарей указывал путь. Линвуд догадывался, куда они направляются. Экипаж двигался вперед, оставив позади фешенебельную, элегантную Аппер-Гросвенор-стрит, миновав центр города, деловой район. Они ехали на восток, в район Уайтчепел с его узкими улицами, разбитыми колеями и жалкими трущобами по обеим сторонам дороги. Неудивительно, что знаменитая мисс Фокс настаивала на сохранении секретности. Подобное окружение совсем не подходило для ее блеска и очарования. Линвуд гадал, зачем они вообще сюда отправились и во что она оказалась замешана. Второй раз за вечер он подумал о Клэндоне.

Внезапно экипаж остановился у хибары, столь же непримечательной, как и все прочие.

— Приехали, — сказала Венеция, надевая капюшон плаща, полностью скрывающий ее лицо.

Линвуд почувствовал зловоние еще до того, как лакей распахнул перед ними дверцу.

Отчасти Венеция сомневалась, стоит ли идти на такой риск, приглашая с собой Линвуда, но одновременно считала, что поступает правильно. Заслужить его доверие являлось частью ее задачи. Она пыталась уверить себя, что его присутствие всего лишь часть игры, но в действительности была рада, что он рядом и ей не придется пройти через все это в одиночку. Если же он предаст ее, разгласив все что знает о ее деятельности, не так уж много она потеряет. Никто ничего не сможет доказать, и ее тайны будут по-прежнему в безопасности. Она зашагала вперед, не оборачиваясь, зная, что он последует за ней.

Стекла выходящих на улицу окон первого этажа были выбиты, и валяющиеся на тротуаре крупные осколки поблескивали, как сахарная глазурь. Она сделала несколько шагов, и стекло захрустело под ногами. Линвуд схватил ее за руку и помог обойти опасный участок.

— Осколки испортят ваши туфельки, — пробормотал он.

В дверном молоточке не было необходимости, так как дверь была раскрыта настежь. На раме зияли свежие отметины. Венеция все же стукнула два раза молоточком, прежде чем войти.

— О, мисс Фокс! — воскликнула Лили. Ее бледное лицо было искажено тревогой. — Хвала небесам, вы здесь! Сейди сказала, что до утра вас нельзя беспокоить, но я не знала, что делать. Дверь сломали, окна выбили.

— Послав за мной, ты поступила правильно, — заверила Венеция.

Миновав холл, она прошла в небольшую гостиную и замерла на пороге, с трудом веря своим глазам. Мебель была разбросана по всей комнате, занавески сорваны, картины и вазы разбиты.

— Что произошло?

Лили ответила:

— Когда я вернулась, все уже было разгромлено. Кто бы сюда ни вломился, он точно знал, где спрятаны деньги. Пропало все до последнего пенни.

Венеция обвела взглядом разоренную гостиную. Дверь жалобно поскрипывала на ветру, раскачиваясь вперед и назад. В комнате было очень холодно, закопченный камин, похоже, давно не растапливали.

— Кто-нибудь пострадал?

— Сейди. Она единственная была дома. Все остальные девушки еще не вернулись.

— Где она сейчас?

— Наверху, в своей комнате. — Лили поджала губы.

— Насколько она плоха? — спросила Венеция, ощущая, как от нехорошего предчувствия сводит желудок.

Лили посмотрела на Линвуда, будто только заметила его в темноте, затем снова перевела взгляд на Венецию. Венеция почувствовала скрытый в этом взгляде вопрос и ощутила укол вины за то, что привела в это безопасное место чужака.

— Ему можно доверять.

Она внимательно посмотрела на Линвуда, чувствуя, что сказала правду. Сердце екнуло, и она поспешно повернулась к Лили.

Лили так вовсе не казалось, тем не менее она кивнула.

— Эти звери получили свое, не заплатив. Все четверо. Вы ведь понимаете, что я имею в виду?

Венеция побледнела.

— Ты послала за доктором?

Лили покачала головой:

— Сейди не хочет.

Венеция изо всех сил боролась с подступающей тошнотой и старалась стереть с лица выражение ужаса. Тут она почувствовала прикосновение Линвуда к своему плечу, одновременно успокаивающее и обнадеживающее.

— Идите к ней. А я все улажу здесь.

Она колебалась, не желая оставлять его в одиночестве и опасаясь того, что ждет ее наверху.

— Она нуждается в вас, Венеция, — произнес Линвуд.

Она кивнула, признавая его правоту, и, еще раз украдкой взглянув на Лили, выскользнула из комнаты.

Физические повреждения Сейди были незначительны, но шрамы, нанесенные ее душе, без сомнения, останутся на всю жизнь. Она заверила Венецию, что с ней все в порядке. Любая продающая свою любовь женщина рискует оказаться в подобной ситуации. Кошмар, которого страшится каждая из них. Даже невзирая на то, что для Сейди он обернулся пугающей реальностью, это ее не остановит, и в будущем она может снова вернуться к своему ремеслу. Единственное, что Венеция могла сделать, — поддерживать существование этого дома. Она оставалась с Сейди до тех пор, пока не раздался осторожный стук в дверь и на пороге не появилась Лили в сопровождении доктора.

— Ваш друг-джентльмен настоял на враче. И деньги ему заплатил тоже.

То было начало невероятно длинной ночи. Оглядываясь назад, Венеция понимала, что без поддержки Линвуда она не справилась бы. Они работали бок о бок с вернувшимися домой женщинами, подолы платьев которых были столь короткими, что виднелись нижние юбки из красной фланели. Они выметали битое стекло и прочий мусор, чинили все, что могли. Линвуд ненадолго отлучился, а когда вернулся, привел с собой бригаду плотников. Одному богу известно, где ему удалось раздобыть их в такой час. При свете фонарей они принялись латать парадную дверь и вставлять стекла.

Когда Венеция и Линвуд наконец покинули дом, уже светало, и чернильно-черное небо начало бледнеть. Улицы были пустынны, поэтому стук, производимый их экипажем, казался просто оглушительным.

Венеция посмотрела на Линвуда, сидящего напротив нее. Его жилет и рубашка были запачканы, рукав прекрасного темно-зеленого сюртука из-за переноски мебели порвался, сапоги поцарапались и запылились.

Венеция пребывала не в лучшем виде. Ее синее шелковое платье испачкалось и разъехалось по швам, поскольку она ползала в нем на коленях по полу. Ее волосы, лишившись половины шпилек, свободно рассыпались по плечам. Она гневно откинула их назад, чувствуя себя усталой и грязной из-за того, что случилось в приюте для падших женщин в Уайтчепеле.

— Как давно вы помогаете им? — спокойно, без тени осуждения в голосе поинтересовался Линвуд.

— Несколько лет, — ответила она, надеясь, что он не станет вдаваться в подробности. Она была так измотана, что сомневалась в своей способности скрывать правду. — Одна благотворительная организация предоставляет приют для женщин древнейшей профессии, пожелай они зарабатывать себе на жизнь иным способом. Здесь они и их дети могут оставаться сколь угодно долго.

— Такое дело стоит затраченных усилий.

— Рада, что вы меня понимаете. Многие, увы, нет.

— Как себя чувствует пострадавшая женщина?

Его голос слегка дрогнул, он переживал не меньше ее.

— Физические повреждения незначительны. Но кто знает, какие шрамы насилие оставит в ее душе? Она выживет. Женщины — существа сильные. Им по-другому нельзя.

— Возможно, не такие сильные, как им кажется, — мягко возразил Линвуд.

Венеция тут же поняла, что он имеет в виду вовсе не обитательниц Уайтчепела. Их взгляды встретились.

— Вот поэтому они так часто пускают пыль в глаза, — призналась она, грустно улыбаясь. — Спасибо за то, что сопровождали меня, и за все, что сделали.

— Всегда пожалуйста, Венеция. Рад, что позволили помочь.

Посмотрев ему прямо в глаза, она высказала то, что было на сердце:

— Вы не тот человек, которым вас считает весь Лондон.

— То же самое я могу сказать и про вас.

— Возможно, мы и в самом деле друг друга стоим, — повторила она слова, произнесенные лунной ночью на балконе.

Он протянул ей руку, и она, сжав его пальцы, пересела на сиденье рядом с ним. Ехать, держа его за руку, казалось совершенно правильным и успокаивающим после всех невзгод, пережитых этой ночью, а также и вновь всплывших в памяти давних воспоминаний.

— Мне страшно за этих женщин. — Невидящим взором глядя на противоположную стенку экипажа, Венеция заново переживала аналогичную сцену из ее прошлого. — Негодяи, совершившие это, скорее всего, были наняты хозяином одного из домов терпимости, где прежде работали эти женщины.

— В таком случае велика вероятность, что магистраты с Боу-стрит отыщут их.

Венеция лишь покачала головой:

— Констебли ничего не станут предпринимать. Не в первый раз уже возникают подобные трудности, хотя такого ужаса, как сегодня, еще не было. Закон не охраняет проституток. — В ее голосе послышалась горечь, которую она, будучи слишком усталой, даже не пыталась замаскировать. — Простите меня, я вовсе не собиралась читать вам нотации. — Она откинулась на спинку сиденья. — Боюсь, для вежливости я слишком измотана.

Он нежно обнял ее за плечи:

— Изнасилование — страшное преступление. Мерзавцы, его совершившие, будут найдены и наказаны, Венеция. Я уверен, что в данном конкретном случае магистраты с Боу-стрит внимательнее отнесутся к своим обязанностям.

Венеция была слишком усталой, чтобы понять истинный смысл его слов. Ее голова отяжелела, отказываясь соображать. Линвуд казался ей сильным, теплым и безопасным, и она прислонилась к нему, радуясь, что он искренне обеспокоен как судьбой бедной поруганной женщины, так и ее собственной.

— Боюсь, вы заблуждаетесь, хотя всем сердцем хочу, чтобы вы оказались правы.

— Правосудие восторжествует, Венеция.

— В самом деле?

Его слова имели горько-сладкий привкус. Правосудие для павших женщин. И для Ротерхема. Об этом сейчас думать совсем не хотелось. Переплетя пальцы с пальцами Линвуда, она положила голову ему на плечо и, запретив себе думать о чем-либо, просто наслаждалась его обществом, покачиваясь в экипаже, катящемся по спящим улицам Лондона.

Венеция легла в постель, как только приехала домой, но ее сон был тревожен. Ей снился Линвуд.

Во сне она стояла в своей спальне. Судя по льющемуся из окон холодному свету, был белый день, но она тем не менее была облачена в свое новое вечернее платье из черного шелка, которое приберегала для особых случаев и которое наверняка вызвало бы нешуточный скандал. Но такая огласка пойдет на пользу и ей, и ее театру. Ее волосы были собраны в высокую прическу с несколькими выпущенными прядями, красиво обрамляющими лицо и ниспадающими на шею. Она смотрела на мужчину, сидящего у нее на кровати, полностью одетого во все черное, будто они заранее договорились о соответствии нарядов. Он хранил молчание, его черные глаза сверкали от страсти и невысказанных секретов.

— Вы хотите меня? — спросила она низким, томным голосом, напряженно ожидая ответа, который по какой-то причине представлялся для нее чрезвычайно важным.

Линвуд не произнес ни слова. Ему не нужно было этого делать, ответ она прочла в его взгляде, в его напряженном теле, в окружающем воздухе, которого вдруг стало так мало, что было нечем дышать.

Венеция перевела взгляд на пистолет, который держала в руке, старомодный дуэльный пистолет, совсем как у ее отца. Он казался ей невероятно большим и тяжелым, но при этом рука не дрожала, направляя оружие в цель, в грудь Линвуду. Она снова воззрилась ему в лицо.

Линвуд не посмотрел на пистолет даже тогда, когда она взвела курок, приготовившись стрелять.

— Линвуд. — Она произнесла его имя громко и отчетливо и зашагала к нему. — Линвуд, — повторила она мягче, как изысканную ласку.

Она подошла к нему вплотную, уперев дуло пистолета прямо в белоснежную льняную рубашку, под которой скрывалось сердце. Венеция содрогнулась, казалось, она слышит его биение.

Он прошептал только: «Венеция», после чего подался вперед и прильнул губами к ее губам. Этот поцелуй все изменил. Пистолет был забыт. Линвуд все изменил. Он целовал ее, она льнула к нему, подчиняясь чувству, зреющему в ней с самого первого дня. Он обхватил ее груди, бедра, разрушая существующие между ними преграды, прикасался к ней так, как ни один мужчина. Он целовал ее и ласкал до тех пор, пока она не прекратила сопротивление. Сняв друг с друга одежду, они упали на кровать в едином крепком объятии. Ее лоно пульсировало от желания. Она раздвинула ноги, открывшись ему, нуждаясь в нем и в том, что мог дать ей только он один.

— Да, — прошептала Венеция, долгие годы отвечавшая неизменное «нет».

Она встретила темно-пронзительный, обжигающий взгляд Линвуда, когда он склонялся над ней, касаясь лона кончиком своего члена, поддразнивая и оттягивая момент окончательного слияния.

— Френсис. — Она чуть слышно позвала его по имени, показывая тем самым, кто они друг другу. — Френсис! — вскричала она изо всех сил, сгорая от желания и нетерпения, чтобы он поскорее вошел в нее, сделал своей.

Вздрогнув, Венеция пробудилась ото сна. Сердце бешено колотилось в груди, кровь неистово неслась по жилам. Она прерывисто дышала, в тишине спальни звук казался оглушительно громким. Сон, от которого она не вполне оправилась, казался столь реальным, что она огляделась по сторонам в поисках Линвуда. Но никого не обнаружила в спальне, залитой серебристым лунным светом.

Камин давно погас, и ее дыхание облачкам и вырывалось в холодном воздухе. Лежа под одеялом, Венеция дрожала, но вовсе не от озноба. Напротив, тело сжигал огонь желания, соски под грубой тканью ночной сорочки набухли, между ног полыхало пламя. Лоно трепетало и томилось, моля о прикосновении мужчины с красивым, серьезным, опасным лицом и черными глазами, способными проникнуть прямо в душу.

Скользнув рукой между ног, она дотронулась до увлажнившейся промежности.

— Френсис, — прошептала она, удивляясь быстрой и неожиданной реакции собственного тела.

Изогнувшись, громко вскрикнула, захваченная мощным взрывом эмоций, унесшим ее далеко за пределы одинокой спальни на вершины, о существовании которых она и не помышляла.

Она медленно спускалась с небес на землю. Туман страсти рассеялся, оставив лишь холодное, четкое осознание действительности. Венеция перекатилась на бок, обхватив себя, испытывая вину и стыд и ощущая еще большее одиночество, чем прежде. Из-за того, что происходило между ней и Линвудом, границы между притворством и реальностью оказались стерты, и она уже не могла ответить, где кончается игра и начинается правда. Узнав его ближе, она поняла, что он совсем не такой, каким кажется. Ей хотелось раскрыть ему все свои тщательно скрываемые годами тайны, подарить свое тело и уважение, а также то, что чрезвычайно напоминало любовь.

Этого Венеция никак не могла допустить.

Следующий день не задался с самого утра. Венеция проспала, а когда все же поднялась с постели, чувствовала головную боль, усталость и вялость — следствие продолжительного ночного бодрствования. Одеваясь, она случайно наступила на подол платья и разорвала его, потом узнала, что в доме возникли проблемы с кухонной плитой. Значит, кухарка не сумела согреть воды, не говоря уже о том, чтобы что-то приготовить. Помимо всего прочего, Венеции никак не удавалось отыскать листы с текстом ее роли. На этом беды не закончились. Одна из лошадей захромала, пришлось договариваться о визите ветеринара, после чего спешно ловить наемный экипаж, чтобы ехать в театр.

Она опоздала. Мистер Кембл пребывал в мрачном расположении духа, вся труппа ждала только ее. Она с трудом запоминала свои слова, и ситуация ухудшилась еще больше, когда она заметила вертлявого человечка, разговаривающего с мистером Кемблом. Что-то в его манере держаться выдавало его официальный статус. Венеция догадалась о том, что человек магистрат с Боу-стрит, еще до того, как он достал из внутреннего кармана пиджака темную дубинку, подтверждающую его статус. От нехорошего предчувствия Венецию будто обдало зимним ветром, дующим с кладбища.

— Мисс Фокс, с вами желает переговорить один джентльмен с Боу-стрит. Уделите ему минутку.

Рабочий сцены говорил достаточно тихо, но Венеция не могла не понимать, что этот визит разожжет любопытство всей труппы.

— Проводите его в мою гримерную.

Она не могла думать ни о чем ином, кроме как о том, что Линвуда схватили и обвинили в убийстве. Ее сердце, казалось, билось прямо в горле, голос сделался слишком высоким. Она так нервничала, что почувствовала дурноту. Стараясь не смотреть на магистрата, громко произносила свои слова и кое-как отыграла до конца сцену, показавшуюся ей чрезвычайно длинной. Потом направилась в гримерную.

Мужчина ожидал в коридоре, опершись о стену.

— Мистер Коллинз из отделения на Боу-стрит, — представился он, делая шаг вперед и демонстрируя свою дубинку. — Я хотел бы переговорить с вами, мисс Фокс.

— Разумеется.

Она пригласила его в гримерную и дождалась, когда он закроет за собой дверь.

— Чем могу быть полезной, офицер?

Она не стала присаживаться, лишь оперлась о трюмо.

— Нет-нет, мисс Фокс. — Человечек покачал головой и покраснел. — Ничего подобного. Я пришел с хорошими новостями. Мы раскрыли одно из горячих дел, о котором вам будет небезынтересно узнать. Отделение настаивает на соблюдении строжайшей секретности, — он посмотрел на нее восхищенным взглядом, — принимая во внимание вашу вовлеченность в это дело.

Что-то, подозрительно напоминающее страх, зашевелилось у Венеции в животе. Она крепче схватилась за край трюмо и, изогнув губы в холодной улыбке, воззрилась на человечка с совершенно невозмутимым видом, не выдающим истинных чувств. Ждала, когда он снова заговорит.

— Мы схватили их.

Кровь с шумом прилила ей к голове, так что она едва расслышала последнее слово. Их.

— Все четверо надежно упрятаны в камере на Боу-стрит.

— Все четверо, — повторила она и тут осознала, что речь идет вовсе не о Линвуде.

— Они больше не побеспокоят ни единой женщины в Уайтчепеле. Ваша благотворительная организация может безбоязненно продолжать работу, мисс Фокс.

От облегчения у нее едва не закружилась голова. Она опустилась на стул, не в силах совладать с мыслями.

— Как вам удалось поймать их так быстро?

— Это очень странно, мисс. Я пятнадцать лет на службе, но ничего подобного не встречал. У всех четверых вдруг проснулась совесть, они явились в отделение с поличным и чистосердечно во всем признались. Поэтому их жертве, — тут он сверился со своими записями, — некоей мисс Сейди Смит, нет нужды являться на судебное разбирательство, давать показания.

— В самом деле, новости замечательные, мистер Коллинз.

— И не нужно предавать огласке вашу благотворительную работу.

— Еще лучше. — Она улыбнулась. — Благодарю вас за визит.

Улыбнувшись в ответ и поклонившись на прощание, он вышел, закрыв за собой дверь.

Венеция даже не попыталась встать со стула. В звуке тяжелых шагов удаляющегося по коридору магистрата ей слышался отголосок слов Линвуда. «Мерзавцы будут найдены и наказаны, Венеция. Я уверен, что в этом конкретном случае магистраты с Боу-стрит внимательнее отнесутся к своим обязанностям». Оставалось только гадать, насколько далеко простирается власть Линвуда и как он может повлиять на раскрытие преступления в ту или иную сторону. Для нее это стало напоминанием о том, на что он способен, и это пугаю. Не меньше испугали ее и собственные чувства, когда она считала, что его арестовали. Глядя в зеркало, она ощутила, как кровь стынет в жилах. Игра оказалась куда более опасной, чем она думала. Необходимо некоторое время провести вдали от Линвуда, обо всем хорошенько подумать и собраться с силами. Он по-прежнему остается убийцей Ротерхема, и ей нужно заставить его ответить за это деяние.

Глава 10

На протяжении трех дней после встречи с мистером Коллинзом Венеция намеренно избегала Линвуда, укрепляла моральный дух и разбиралась в чувствах, которые она к нему испытывает.

Совершая покупки однажды днем, она заметила идущих по противоположной стороне улицы двух женщин, которых тут же узнала. Одетая в строгий пурпур матрона — леди Мисборн, мать Линвуда, а молодая белокурая женщина — должно быть, сестра, леди Мэриэнн, которая совсем недавно стала миссис Найт. Ее замужество носило довольно скандальный характер.

Венеция всматривалась в женщин, которые, невзирая на различия, определенно были матерью и дочерью. Старшая, более высокая, располнела с годами, но по-прежнему была окружена ореолом превосходства и снобизма. Черты ее лица расплылись, очевидно, из-за какой-то болезни. Леди Мэриэнн была ниже матери. Джентльмены назвали бы ее крошечным бриллиантом. Женщины были поглощены разговором. Леди Мисборн снисходительно улыбалась тому, что говорила дочь.

Венеция безошибочно угадала момент, когда они ее заметили. Выражение лица леди Мисборн застыло от ужаса, но она тут же справилась с собой и отдала дочери краткий приказ:

— Отвернись, Мэриэнн. Немедленно. Нечего показывать этой женщине, что мы ее видим.

Венеция поняла, что им известно не только кто она такая, но также о ее связи с Линвудом.

Леди Мэриэнн не послушалась матери и не отвела взгляда. В отличие от Линвуда она была белокурой, миниатюрной и очень хорошенькой. Только глаза столь же черны, как у брата. В ее взгляде не было осуждения, лишь любопытство оценщика.

— Мэриэнн! — негодующе воскликнула леди Мисборн.

Но леди Мэриэнн слова матери нисколько не взволновали. Посмотрев Венеции прямо в глаза, она отвернулась и продолжила путь тем же неспешным шагом, не обращая внимания на увещевания матери.

Тем же вечером Венеция снова увидела леди Мэриэнн, на этот раз на балу, куда она пришла в сопровождении Линвуда. Три дня, проведенные вдали от него, помогли ей вернуть былую уверенность в себе, и сегодня она была привычно сдержанна и хладнокровна. Вопреки тому, что произошло между ними в оранжерее и в экипаже по пути из Уайтчепела, а может, именно из-за этого, она надела черное шелковое вечернее платье вызывающего покроя с очень глубоким вырезом. Все присутствующие леди неодобрительно косились на нее, джентльмены пялились с нескрываемым восхищением, стоило их спутнице отвернуться. Линвуд же взирал с мрачным видом собственника, и это придало ей сил сопротивляться ему и не забывать о своей миссии. Улыбнувшись, она сосредоточила внимание на сестре Линвуда.

Рядом с ней стоял очень высокий темноволосый мужчина, судя по их бессловесному общению, — муж. В отличие от прочих женщин леди Мэриэнн не обошлась с Венецией пренебрежительно ни тогда на улице, ни теперь. На краткое мгновение их взгляды встретились. Линвуд также заметил свою сестру с мужем, после чего снова посмотрел на Венецию.

Хотя выражение его лица было, как обычно, непроницаемым, Венеция догадалась, что присутствие на балу леди Мэриэнн явилось для него полной неожиданностью. Он не выказал и тени недовольства, хотя ситуация для него сложилась совсем непростая. Его сестра и его… inamorata[8]. При мысли об этом у Венеции по позвоночнику забегали мурашки, но она старалась не обращать на них внимания. Едва ли это слово подходило для описания их отношений, но, похоже, все вокруг именно так и считали.

— Вы не знали, что ваша сестра будет на этом балу?

— Нет.

— Тогда это в три раза более неприятно для вас… и для нее тоже, — пробормотала она.

Линвуд ничего не ответил, но его выдало то, с какой силой он сжал челюсти. Ей бы следовало обрадоваться этому обстоятельству и воспользоваться им себе во благо. Но когда их взгляды встретились, она сумела увидеть то, что скрывалось за маской сильного человека, и осознание этого не принесло ожидаемого удовлетворения. Она, как и он, испытывала неловкость.

— Линвуд и божественная мисс Фокс, — бодрым голосом произнес подошедший к ним Рейзби.

— Рейзби. — Линвуд слегка кивнул приятелю.

— Прошу меня извинить, джентльмены, мне нужно припудрить носик, — объявила Венеция, радуясь появлению Рейзби.

Она пробиралась через толпу гостей, улыбаясь в ответ на неодобрительные взгляды светских матрон и похотливые — их мужей. Решила, что, приведя ее сюда, Линвуд навлечет на себя всеобщее порицание. Но ей не хотелось сейчас думать о том, что ради нее он осмелился бросить вызов общественному мнению. Хотя в зале присутствовало много людей, перед ней все расступались, а несколько дам и даже джентльменов демонстративно повернулись к ней спиной. Венецию это ни в коей мере не тревожило. Она привыкла к подобному обращению, как и к вторжению на чужую территорию. Этим аристократам, случись им оказаться на вечере в полусвете, был бы оказан столь же холодный прием.

Стоило Венеции войти в дамскую комнату, как две находящиеся там матроны, презрительно хмуря брови, тут же поспешили увести своих юных подопечных, украдкой бросающих любопытные взгляды на скандальную женщину, оказавшуюся в их рядах. Матроны с силой захлопнули за собой дверь, чтобы еще раз подчеркнуть, как сильно ей здесь не рады.

Венеция пришла сюда вовсе не для того, чтобы удовлетворить зов природы, ей нужно было побыть одной. Встав перед зеркалом, она напомнила себе о том, о чем раздумывала целых три дня. Невозможно более отрицать возникшее между ней и Линвудом влечение. Но она испытывала к нему лишь страсть, а страсть, какой бы мощной та ни была, можно победить. Она не слабохарактерная особа, которую мужчина может дергать за ниточки, словно марионетку. И менее всего такой мужчина, как Линвуд. Он ведь убил Ротерхема. Единственная причина, побудившая ее находиться сегодня рядом с ним, заключалась в том, чтобы заставить его признать правду и предстать перед правосудием.

Поправив прическу, она извлекла из ридикюля маленькую баночку румян, помаду и стала подкрашивать губы. Дверь открылась. Венеция даже не подняла головы, ожидая новой волны осуждающих возгласов, но услышала лишь негромкий щелчок закрывающейся двери и шорох шелкового платья.

Взгляд переместился на стоящую за ее спиной женщину, которой оказалась сестра Линвуда.

Леди Мэриэнн, похоже, совсем не удивилась, застав ее здесь. Их взгляды на мгновение встретились, затем она подошла и, встав рядом с Венецией, провела рукой по бледно-розовому вечернему платью, разглаживая невидимые складки. Венеция перестала подкрашивать губы.

— Значит, вы знаменитая мисс Фокс.

— А вы — леди Мэриэнн, — отозвалась Венеция, предлагая ей баночку с румянами.

— Благодарю вас, нет, — вежливо отказалась та.

— Сестра лорда Линвуда.

— Да, имею честь ею являться.

— Не думаю, что ваш брат одобрит этот разговор.

— Может, и нет, — с улыбкой ответила Мэриэнн.

Женщины посмотрели друг на друга.

— Вы приносите ему радость, когда так много причин для печали, поэтому я одобряю вас, мисс Фокс, если только вы не причините ему боль.

«Когда так много причин для печали». Эти слова накрепко впечатались в сознание Венеции, но она постаралась отогнать их прочь, обвиняя себя в глупости.

— Уверена, ваш брат прекрасно может о себе позаботиться.

Леди Мэриэнн едва заметно покачала головой:

— Гораздо лучше он умеет заботиться о других. Подозреваю, однако, вам это уже известно, — она помедлила, прежде чем продолжить, — раз вы в него влюблены.

— Леди Мэриэнн… — Венеция оборвала себя на полуслове.

— Я узнаю взгляд, которым вы на него смотрите.

— В самом деле?

Спокойные рассуждения Мэриэнн раздражали ее. Эта живущая в мире собственных иллюзий девочка и понятия не имеет о том, в какие отношения могут вступать актрисы вроде нее с аристократами вроде него.

— Да. Пообещайте мне, что не причините ему вреда.

Венеция повернулась к ней, готовая выдать заранее заготовленный ответ, но что-то во взгляде Мэриэнн остановило ее, заставив ограничиться просто кивком.

— Мне пора возвращаться в бальный зал. Вашей репутации будет нанесен урон, если станет известно, что мы здесь разговариваем.

Мэриэнн тепло ей улыбнулась:

— Спасибо, что печетесь обо мне.

Венеция поспешила уйти, чтобы не дать Мэриэнн возможности угадать еще что-нибудь в выражении своего лица.

Рейзби все еще разговаривал с Линвудом.

— У меня разболелась голова, — объявила она, даже не делая попытки казаться убедительной. — В связи с этим, лорд Линвуд, прошу вас отвезти меня домой.

— Разумеется, мисс Фокс.

Он смотрел на нее серьезным взглядом, не выдающим ни единой эмоции. Она улыбнулась ему, дразня, и смело выдержала его взгляд, вызвав волну перешептываний.

— Прошу нас извинить. Рейзби. — произнес он.

Маркиз вздернул бровь и ухмыльнулся, послав Линвуду лукавый взгляд.

Скромно, точно дебютантка, Венеция положила руку на сгиб его локтя, и они покинули зал. Уже в экипаже Линвуд посмотрел на нее:

— Спасибо, Венеция.

— Боюсь, я не понимаю, что вы имеете в виду.

Не сводя с нее взора, он улыбнулся искренней улыбкой, от которой сердце у нее в груди затрепетало. Он благодарил ее за то, что, сказавшись больной, она покинула бал, на котором присутствовала его сестра, избавив тем самым от неловкости.

— У нее глаза такие же, как у вас.

— Но более мягкое сердце.

Венеция подумала о ночи в Уайтчепеле, о том, как он пекся о правосудии для бедной женщины, а потом в экипаже заботился о ней самой. Все это шло вразрез с совершенным им ужасным преступлением.

— Я бы не стала утверждать это с такой уверенностью, лорд Линвуд.

Он улыбнулся. Экипаж свернул на Кинг-стрит.

На следующий вечер Линвуд встретился с Венецией снова. Днем он получил от нее записку с приглашением на ужин к ней домой. Читая послание, он почувствовал, как в животе разливается тепло от предвкушения уединенного вечера в ее обществе и того, к чему это может привести.

Столовая в доме Венеции оказалась столь же элегантной и замысловатой, как и хозяйка дома. Комната была декорирована в мягких кремово-карамельных и топазно-золотистых тонах, гармонирующих с бежевой отделкой стен, демонстрируя первоклассный вкус, к которому стремились многие, но достичь которого удавалось лишь избранным. В столовой стоял длинный обеденный стол красного дерева, украшенный искусной резьбой, пол устилая ворсистый турецкий ковер. Элегантный камин явно создан под впечатлением древнегреческих дорических колонн. Над ним висело массивное зеркало в золоченой раме, по обеим сторонам которого имелись хрустальные канделябры на три свечи. Камин располагался напротив большого полукруглого окна, декорированного кремовыми полосатыми занавесками, задернув которые можно было отгородиться от дождя и холода ненастных дней. На одной из стен Линвуд заметил небольшое полотно Рембрандта. За основное освещение в комнате отвечал необычный белый канделябр, который казался совершенно невесомым по сравнению с тяжеловесными конструкциями, бывшими нынче в моде. Он сочетал в себе элегантность и смелость, качества, присущие самой Венеции Фокс, привыкшей устанавливать моду, а не слепо следовать чужим правилам.

За последние несколько дней Линвуд не мог думать ни о чем и ни о ком, кроме нее. Кем бы она ни являлась, влечение между ними вполне реальное и очень сильное. Ни одну женщину он не желал с такой страстью, как ее, и никого не мечтал познать так, как ее. Его влечение выходило далеко за рамки простой физиологии. Венеция нравилась ему. Он восхищался ею и даже уважал, хотя в этой игре она выступала его противником. Она поистине мужественная женщина с крепкими нервами, уверенная в себе и сильная, но с мягкой, сострадательной и ранимой душой. Линвуд чувствовал, что между ними возникла связь, которой не было прежде. И она тоже чувствовала. Он видел это в ее глазах, улавливал в реакции ее тела, ее голосе. Их игра стала более напряженной, и Линвуда это радовало.

Он дождался, когда она займет свое место во главе стола, сел в противоположном конце, проложив между ними десять футов отполированной поверхности.

— Декор ваш собственный или уже был в доме, когда вы его приобрели?

— Полностью мой собственный.

— Вы наделены необычайным вкусом.

В знак признательности она прижала руку к груди и слегка улыбнулась.

— Я не мог не заметить Рембрандта.

Картина стоит целое состояние, куда больше, чем смогла бы заработать даже самая высокооплачиваемая и успешная актриса.

— Это подарок.

— От поклонника?

Чувствуя, как в нем закипает гнев, Линвуд подумал о Клэндоне. Но даже незаконнорожденный отпрыск Ротерхема едва ли мог позволить себе купить такую дорогую вещь. Потом он вспомнил, что Рейзби упоминал о Арльсфорде, Гантере, Монтейте и Йорке.

— От моего отца.

— Который, похоже, вовсе не сельский священник.

— Нет.

Она отвела взгляд, показывая, что не желает развивать эту тему.

Разговор прервался, когда прибыл дворецкий Альберт и лакеи, принесшие множество серебряной посуды, которой стали сервировать стол. Два лакея остались у стен, готовые в любой момент услужить.

— Надеюсь, вы голодны, Френсис, — произнесла Венеция, глядя ему прямо в глаза. Она впервые назвала его по имени, и он осознал всю значимость этого.

— У меня волчий аппетит, Венеция. — Он не сводил с нее глаз.

Улыбнувшись, она стала накладывать себе еду. Линвуд дождался, когда она сделает выбор, и лишь тогда стал выбирать сам.

— Кушанья восхитительны, — похвалил он.

— Я передам вашу похвалу кухарке.

Они разговаривали о ничего не значащих вещах, взгляды на которые у них совпадали, и ели. Лакеи следили за тем, чтобы бокалы не пустовали. Будучи наедине с Линвудом, знающим о ее нелюбви к шампанскому, Венеции не нужно было притворяться, поэтому им подали вино.

Ужин, казалось, окончился слишком быстро. Тарелки опустели, столовые приборы были отложены в сторону. Венеция и Линвуд переглянулись через стол.

— Не хотите перейти в гостиную, чтобы выпить?

— С удовольствием, Венеция.

Он последовал за ней, загипнотизированный покачиванием ее бедер и опьяненный витающим в воздухе тонким ароматом ее духов.

Гостиная оказалась небольшой комнаткой, меблированной удобной не вычурной мебелью, неизменно элегантной. Здесь имелись книжная полка и письменный стол, более подходящий для мужчины, чем для женщины, а у жарко натопленного камина стояли диван и кресло. Гостиная казалась опрятной, но не необжитой, в отличие от прочих комнат. На столе громоздилась стопка писем и газет, несколько перьев, на боковом столике, возле графина, лежал позабытый дамский роман. С подлокотника кресла свешивалась газета, которую Венеция, похоже, читала раньше. Уютная гостиная позволяла увидеть за маской актрисы подлинную женщину, каковой представала Венеция Фокс.

Слуг в комнате не было. Линвуд закрыл за ними дверь.

— Бренди? — предложила она.

— С удовольствием, — кивнул он.

Она налила два бокала, один из которых передала ему, второй оставила себе.

— За друзей, Френсис, — провозгласила она.

— За друзей, Венеция.

Он полагал, что в некотором роде таковыми они друг для друга и являются, несмотря ни на что.

Их бокалы на мгновение соприкоснулись.

Линвуд сделал глоток, ощутив на языке мягкий вкус. Бренди был столь же хорош, что и у его отца. Он наблюдал за тем, как она делает глоток, очень по-женски, что разительно отличалось от его собственной манеры.

— Бренди, не шампанское?

Она улыбнулась:

— Вас это шокирует? Я никогда не приглашаю джентльменов на ужин и не предлагаю им бренди.

Она села в кресло ближе к огню.

— Значит, я первый?

Она кивнула, торжественно глядя на него:

— Какие бы слухи на этот счет ни ходили в свете.

Осознание этого обрадовало его.

— Почему вы никогда никого не приглашали к себе прежде?

— Я не хочу отвечать на этот вопрос.

— И все же?

Не сводя с него пристального взгляда, она водила пальцами по ободку бокала, опасно балансирующего на подлокотнике кресла.

— Возможно, вам стоит задаться вопросом, почему я пригласила вас?

Она отвернулась, чтобы поставить бокал на маленький столик, и случайно смахнула с подлокотника газету. Та упала на пол. Венеция нагнулась ее поднять, но Линвуд опередил. Их руки встретились, взгляды перекрестились, в воздухе разлилось желание. Линвуд погладил ее большим пальцем, она разжала ладонь. Ее глаза потемнели. Он ощутил, как сотрясается ее тело, заметил, как слегка приоткрылись губы. Наконец, потупившись, она отняла руку.

Они выпрямились, дыша в унисон.

— «Лондон мессенджер»? — произнес он.

— Ваша газета.

Кивнув, он взглянул на страницу, которую она читала.

— Убийство Ротерхема, — подсказала она.

— Эта статья существенно увеличила объемы продаж, — заметил он, понимая, что игра вышла на новый уровень. Однако он продолжал говорить спокойно и уверенно, будто эта тема ничего для него не значила.

— Какой грубый подход, — сказала Венеция.

— Да, такой я человек. Не делаю секрета из своего отношения к Ротерхему.

— Это верно, — согласилась она и, указав на газету, добавила: — Здесь ни слова о пожаре.

— Неудивительно. Он ведь случился три года назад.

— Три года. Как хорошо вы это запомнили, Френсис.

Да, Венеция достойный противник. Догадался, к чему она клонит.

— Очень хорошо.

— Интересно почему?

Она выжидающе посмотрела на него.

— Не каждый день сгорают дотла дома герцогов. Величественное было зрелище, по словам очевидцев, — парировал он.

Напряжение между ними нарастало. Игра становилась все более захватывающей. Она на мгновение замолчала, вслушиваясь в рев опасного желания, Линвуд с легкостью предугадал ее следующий вопрос.

— А вы среди них были?

— Как велик ваш интерес к Ротерхему, Венеция, — негромко заметил он.

— Все интересуются этим случаем. — Она смотрела в его глаза столь же пристально, как и он в ее. — Вы не ответили на мой вопрос.

— Половина Лондона наблюдала за пожаром, — произнес он.

— Кто станет сжигать дотла дом человека, к тому же герцога?

Линвуд вспомнил о мраке прошлого, о том, как Ротерхем замертво рухнул на стол, получив пулю в голову. Подумав о подозрениях Клэндона и вопросах касательно убийства, возникающих теперь, он понял, как нужно поступить. Он хотел увидеть, как трепещет жилка на шее у Венеции, как расширяются ее глаза, обрамленные длинными ресницами. Подойдя к ней ближе, он наклонился к ее уху. Она стояла не шелохнувшись, точно статуя. Витающее в воздухе напряжение требовало разрядки.

— Человек вроде меня, — прошептал он. Заслышав такое признание, она задышала чаще. — Но вы ведь это давно знали, не так ли, Венеция?

Она кивнула, слегка приоткрыв губы, не произнеся ни слова.

— А все остальное?

Задержав дыхание, она напряженно ожидала его ответа. Воздух раскалился настолько, что едва не потрескивал.

Линвуд покачал головой, не поясняя, однако, отрицает ли он свою вину или отказывается отвечать на вопрос.

— Давайте этой ночью не будем больше говорить на эту тему.

Венеция выдохнула. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, затем она подошла к камину, неотрывно глядя на пляшущие язычки пламени.

В тишине слышалось потрескивание угольков и тиканье часов на каминной полке. Перезвон колокольчиков отметил наступление следующего часа.

Линвуд скользил взглядом по каминной полке, уставленной дорогими безделушками. Его внимание привлекла одна, выбивающаяся из общего ряда. То была маленькая ваза кремового цвета с нарисованными на ней розовыми цветочками и зелеными листьями. Вещица довольно милая, хотя и дешевая, такую можно купить на развале за пенни. К тому же пребывала в плачевном состоянии. По боку тянулась трещина, на ободке виднелись две выбоины, одна больше другой. Под ними проступала терракотовая глина. Словом, единственный предмет, не соответствующий элегантной обстановке дома Венеции Фокс.

Они не говорили о чудовищных событиях, создавших пропасть между ними и прикрывающихся многослойной маской правды.

— Эта ваза принадлежала моей матери, — пояснила Венеция, не глядя ни на Линвуда, ни на вазу. — Бабушка, которую я никогда не знала, купила ее для мамы, когда та была маленькой девочкой. Единственное, что осталось у меня в память о ней.

— Должно быть, она вам очень дорога.

— Так и есть.

Печать и сожаление стеснили ему грудь. Венеция повернулась к нему. Обоим было известно, все дело в Ротерхеме. На ее лице плясали золотистые отблески пламени. Во взгляде было что-то еще, помимо осознания их опасной игры, что-то проникшее Линвуду в душу.

Он провел рукой по ее волосам, склонив ее голову набок.

— По-вашему, мы зашли слишком далеко, Венеция? — прошептал он.

— Напротив, ничего подобного, — столь же тихо ответила она.

Скользнув взглядом по его губам, она снова посмотрела ему в глаза, читая в них страсть и желание. Снаружи бушевала непогода. Дождь с силой стучал в оконные стекла, ветер громко завывал, задернутые занавески слегка покачивались, но Линвуд с Венецией смотрели только друг на друга.

Он поцеловал ее со всей страстью, сжигающей его изнутри на протяжении вечера. Венеция отвечала ему так же пылко. Приятное ощущение. На подсознательном уровне он понимал, что именно она, как ни абсурдно, его судьба. Эта женщина, сознающая свою власть над мужчинами, тянулась к нему, тем самым порабощая его еще сильнее. Он стал вынимать из ее волос шпильки, позволяя длинным черным, блестящим локонам свободно заструиться по плечам. Пропускал их через пальцы, как часто поступал в своих эротических снах, преследовавших его со дня их знакомства.

Ее руки легли ему на шею вплелись в волосы. Она возвращала поцелуй с той же лихорадочной страстью, что бурлила и у него в крови. Он снова и снова гладил ее спину, бедра и груди, казавшиеся невероятно белыми в вырезе темно-красного шелкового платья. Обнимая одной рукой за талию, другой легонько сжал ей грудь, чувствуя охватившее ее возбуждение.

— Никакого корсета… снова, — выдохнул он.

— Я никогда их не ношу. — Венеция едва смела дышать.

Нащупав бутончик соска через слои шелка, Линвуд принялся потирать его большим пальцем. Ахнув, она изогнулась, сильнее выпятив грудь. Он прижимал ее к себе, поддерживая за спину, лаская грудь.

Завладев обеими грудями, он стал прокладывать цепочку из поцелуев вдоль линии подбородка, тонкого и женственного, затем, на мгновение задержавшись, спустился к шее. Венеция запрокинула голову, облегчая ему задачу, он отыскал место, где пульсировала голубая жилка, коснулся ее языком. Принялся лизать, посасывать, осторожно прикусывать зубами это место, не переставая пальцами ласкать груди. Венеция тяжело дышала ему в висок, из горла вырывались сдавленные хрипы. Он снова завладел ее губами, запечатлев поцелуй, потом воззрился ей в глаза. Их совместное дыхание перекрывало и тиканье часов, и вой ветра, и шум дождя за окном, скрадывало все звуки, кроме биения сердец. Их страсть и желание яростно пытались разорвать сковывающие цепи и вырваться на свободу.

Линвуд коснулся ее плеча, скрытого мягким рукавом платья. Его пальцы замерли на границе красного шелка, и он снова посмотрел Венеции в глаза. В тишине комнаты отчетливо слышалось ее прерывистое дыхание. Не сводя с нее взгляда, он скользнул пальцами за отворот платья.

Венеция вздрогнула. Натужно сглотнув, она облизнула губы. Линвуд стянул рукав, обнажив белоснежную кожу плеча, и принялся покрывать его поцелуями, затем переместился к ключице. Венеция поцеловала его в макушку и заставила посмотреть себе в лицо.

— Френсис, — прошептала она, целуя его в губы.

Линвуд принялся расстегивать крючки платья. Наконец платье ослабло, явив его взору тонкую шелковую сорочку, плотно охватывающую тело. Его пальцы продолжили чувственное исследование ее груди, губы снова слились воедино.

Платье Венеции бесформенной грудой упало к ногам. Линвуд рывком разорвал ткань сорочки, которая с легким шорохом устремилась вслед за платьем. Упиваясь близостью ее тела, он подхватил ее под ягодицы, оторвал от пола и прижал спиной к стене у камина. Венеция сплела ноги у него на талии, соприкоснувшись влажным теплым лоном с его возбужденным членом. На пути их полного слияния стояла преграда, образованная его бриджами и ее панталонами.

— Венеция, — прошептал он.

Она впитала свое имя с его губ в поцелуе, откинула волосы с его лба, очертила пальцами линию подбородка и снова стала целовать.

— Френсис.

Зрачки ее глаз расширились и потемнели. Она дышала с трудом и явно пребывала в растерянности.

Попеременно беря в рог то одну грудь, то другую, смакуя ощущение, Линвуд подводил их отношения к логической развязке, которая казалась неминуемой.

— Венеция.

Снова слияние губ. Свободной рукой он стал расстегивать пуговицы на бриджах, стремясь как можно скорее высвободить плоть и соединиться с Венецией. Сгорая от желания любить ее, сделать своей, он сильнее вжал ее в стену, а она крепче прильнула к нему. Краешком глаза он заметил движение и, повинуясь молниеносным инстинктам, успел подхватить сорвавшуюся с каминной полки вазу, которая столь много значила для Венеции.

Разжав ладонь, он продемонстрировал ей спасенную вазу.

— Я успел вовремя, — сказал он.

Она шокированно посмотрела сначала на вазу, затем перевела взгляд на Линвуда. Он почувствовал: она мгновенно отдалилась от него еще до того, как пошевелилась. Высвободившись из его объятий, осторожно поставила вазу обратно на полку, подняла с пола платье, прикрываясь им.

Глядя в ее глаза, Линвуд пытался понять произошедшую в ней резкую перемену. Она взирала на него тем холодным, соблазнительным взглядом, к которому всегда прибегала в качестве защиты. Раскрепощенная женщина, которую он сжимал в объятиях всего лишь несколько секунд назад, исчезла без следа.

— Венеция, — начал было он, но она прижала палец к его губам:

— Можете воспользоваться моим экипажем. Доброй ночи, Линвуд.

Она позвонила в колокольчик.

— Вы снова называете меня Линвудом? — поинтересовался он спокойным тоном, за которым скрывался гнев.

На мгновение ее взгляд дрогнул, но лишь на мгновение. Слабая улыбка не затронула глаз. К тому времени, как на звонок явился дворецкий, бриджи Линвуда были снова тщательно застегнуты. В последний раз посмотрев ей в глаза, он развернулся и, не говоря ни слова, вышел из комнаты.

Глава 11

Как только за ним закрылась дверь, улыбка на ее лице погасла. Она крепко зажмурилась, будто это могло помочь избавиться от воспоминаний о том, что случилось, о водовороте эмоций, разрывающих ее изнутри. Она вслушивалась в удаляющийся звук шагов Линвуда — сначала по лестнице, затем по мраморному полу передней. Раздался спокойный голос Альберта, открылась и закрылась дверь. Не в силах сдержаться, Венеция устремилась к окну и, отогнув уголок занавески, стала наблюдать за тем, как Линвуд вышел под дождь. Подняв голову, посмотрел на ее окно, на мгновение их взгляды встретились. Его прекрасное лицо снова превратилось в непроницаемую маску мрачного и опасного человека, каким он предстал перед ней в вечер знакомства. Венеция ощутила приливший к щекам жар стыда и сожаления и кое-что еще, что она не готова была признать. Не дожидаясь ее экипажа, Линвуд развернулся и зашагал прочь, растворившись в ночи. Она заметила, как блеснула в его руке трость с серебряным набалдашником. Понимала, что должна опустить занавеску и отойти от окна, но не трогалась с места до тех пор, пока темная фигура, постепенно уменьшаясь, не пропала совсем, растворившись во мраке.

Ее желудок болезненно сжался, в груди тревожно кольнуло. Опустив занавеску, она прижалась спиной к стене, уставившись на щербатую вазу. Сделав несколько шагов в ту сторону, она наступила на шпильки для волос. Посмотрев себе под ноги, она опустилась на колени и стала аккуратно поднимать шпильки одну за другой, памятуя, что последним к ним прикасался Линвуд. Венеция даже не пыталась поправить прическу, позволив волосам волнами струиться по плечам. Она положила пригоршню шпилек на каминную полку рядом с вазой своей матери, затем осторожно провела пальцами по ее поверхности. В голове сами собой возникли слова: «Совсем как мать». Уронив сжатые в кулаки руки, она крепко зажмурилась и задержала дыхание. Никогда. Открыв глаза, воззрилась на стену, к которой Линвуд ее прижимал. Казалось, что она до сих пор ощущает нежные прикосновения его рук, чувствует жар и страсть его губ.

Линвуд заставил ее позабыть обо всех правилах, как и о том, кто он такой и что совершил. Он признался ей в том, что ответствен за уничтожение особняка Ротерхема. Он пустил пулю Ротерхему в голову. Ротерхему, ее отцу. Какая женщина пожелает мужчину, способного на подобное? А она действительно его желает и душой, и телом. Считая это страстью, она лишь обманывала себя. Глубоко в душе она понимала, что происходящее между ними нельзя назвать простым влечением.

Линвуд затуманил ее сознание, заставил поступиться принципами. Но, глядя в его глаза, она видела в нем не убийцу, а понимающего мужчину, который не играет по общественным правилам, выказывая собственное к ним пренебрежение. Он жестко контролировал эмоции, при этом производил впечатление человека, который перевернет небо и землю, чтобы сделать то, что, по его мнению, является правильным. В этом он походил на нее. Родственная душа. Человек с множеством тайн. Ситуация стремительно выходила из-под контроля.

Она прижала руку ко рту, понимая, что следует опасаться не Линвуда, а саму себя. Стоило лишь подумать о нем, как учащался пульс и по телу разливалось томление. Когда он дотрагивался до нее, она забывала саму себя. Продолжать подобную игру становилось слишком опасно. Она понимала, что нужно сделать. То, что завтра вторник, было только на руку.

Ее взгляд снова остановился на маленькой щербатой вазе. Возможно, мать в самом деле присматривает за ней с того света, причем гораздо лучше, чем делала это при жизни.

На следующий день репетиция для Венеции обернулась сущей катастрофой. Она забывала слова, пропускала реплики, не могла сосредоточиться. Видела обращенные на нее взгляды других актеров. Встревоженный мистер Кембл объявил перерыв.

Элис последовала за Венецией в гримерку и плотно прикрыла за собой дверь.

— Что стряслось?

— Ничего, — отозвалась она, беззаботно улыбаясь подруге, демонстрируя то, что вполне владеет своими эмоциями. Но это была ложь. Она неверно оценила происходящее между ней и Линвудом, ибо в действительности не могла думать ни о чем ином.

Элис с беспокойством всматривалась в ее лицо:

— Вид у тебя такой, будто бы ты не спала всю ночь.

— Я спала как младенец.

Еще одна ложь.

— Дело в Линвуде, не так ли?

При упоминании его имени ее сердце дрогнуло. Пришлось призвать на помощь силу воли, чтобы сохранять спокойное выражение лица и разговаривать с Элис с привычным хладнокровием.

— Ты совсем помешалась на Линвуде, Элис.

Хотя помешалась она сама.

— Венеция, я беспокоюсь о тебе. — Подруга взяла ее за руку. — Никогда тебя такой не видела. Прошу, расскажи мне, что тебя тревожит?

Венеции и хотелось бы это сделать, но она лишь покачала головой:

— Просто немного не в своей тарелке. У меня женские дни. — Прикрывая одну ложь другой, она не смогла бы отделить ее от правды. — Отдохну пару дней и снова буду в порядке.

Элис кивнула.

— В последнее время я была поглощена собой и Рейзби. Сегодня же вечером загляну к тебе, поболтаем, как в старые добрые времена.

Венеция покачала головой:

— В другой раз. Когда все закончится, — добавила она, имея в виду опасную игру с Линвудом.

Элис бросила на Венецию подозрительный взгляд, будто понимая, что происходящее с ней выходит далеко за рамки ежемесячного женского недомогания, но не стала мучить ее вопросами, вместо этого крепко обняла.

— Никогда не забывай о том, что я всегда готова поддержать тебя, Венеция. — Она накинула на себя шаль. — Мне не хочется оставлять тебя в таком состоянии.

— Иди, не заставляй Рейзби ждать. А у меня собственные планы.

— Ты уверена?

— Да.

Элис вышла, закрыв за собой дверь.

Некоторое время Венеция просидела перед зеркалом. Ей не нужно было переодевать костюм или снимать макияж. Театр погрузился в тишину. Она знала, что фонари над парадным крыльцом скоро погасят, и маленький коридор, в который выходила дверь ее гримерной, тоже погрузится во мрак. Глядя на свое отражение в зеркале, она отметила неуверенность во взоре. Под глазами залегли темные круги — следствие бессонной ночи, щеки, не тронутые румянами, казались неестественно бледными. Закутавшись в шаль, она погасила свет в гримерной и направилась к дверце на сцене.

Экипаж ожидал ее на углу Харт-стрит. Ночь уже окутывала город своим покрывалом. Роберт бесшумно вышел из тени и сел в экипаж Венеции.

— Как продвигается претворение нашего плана? — поинтересовался он, испытующе глядя на нее.

— Моя работа с Линвудом окончена. Мне нет нужды его снова видеть.

Роберт подался вперед. На лице застыло недовольное выражение.

— Она едва началась. Мы условились, что ты будешь встречаться с ним три месяца, выуживать интересующую нас информацию.

Пришло время сказать ему, но слова застряли у нее в горле, а плечо будто сжата обвиняющая рука. Одно она знала наверняка: продолжать игру более невозможно.

— Я уже достигла желанной цели, — сдавленно вымолвила она.

Роберт недоверчиво прищурился и внимательнее всмотрелся в лицо сестры:

— Что ты имеешь в виду, Венеция?

Она сглотнула, но комок в горле никуда не пропал. Придется рассказать брату и положить конец происходящему.

— Линвуд ответственный за пожар в доме Ротерхема.

— Он тебе в этом признавался? — Роберт удивленно вскинул брови.

Она кивнула и, будучи не в силах смотреть в его сияющие торжеством глаза, стала теребить пуговички перчаток.

— Мне с трудом верится в это, — произнес он и, улыбаясь, стал потирать подбородок. — А что с убийством?

Венеция покачала головой:

— Едва ли он признается в подобном женщине, которую пытается затащить в постель.

Брату не известно о том, что на самом деле происходило между ней и Линвудом. Она страшилась слов, которые тот мог сказать ей, еще больше опасалась, что это никак не повлияет на ее к нему отношение. Игра достигнет неизбежной развязки, если она это допустит.

— Отчего нет? — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Он же признался в поджоге, почему бы не признаться и в убийстве?

— Это далеко не одно и то же.

— Согласна, — чуть слышно ответила она.

— Дом сгорел дотла, Венеция. Пожар явился недвусмысленным выражением ненависти и разрушения. И после этого ты продолжаешь считать, что мужчина, совершивший подобное деяние, не способен пустить пулю в голову твоего отца?

Венеция знала, что слова Роберта не лишены смысла. Странно, если бы из ниоткуда появился еще кто-то, ненавидевший Ротерхема до такой степени, что решился на его убийство.

— Нам обоим известно, что это сделал именно он, Венеция.

Ненадолго воцарилось молчание.

— Как бы то ни было, я настаиваю на том, что все кончено. Ты получил желаемое. Я исполнила свою часть соглашения и не намерена снова встречаться с Линвудом.

— Не торопись, сестричка.

— Я все решила, Роберт, — твердо заявила она.

— В таком случае придется отменить свое решение. Есть кое-что, о чем я тебе не рассказал.

От нехорошего предчувствия у нее стеснило в груди.

— Мой свидетель, видевший, как Линвуд в ту ночь выходил из кабинета отца, исчез. Несомненно, Линвуд к этому причастен… с его-то связями.

Венеция вспомнила о злодеях из Уайтчепела, которые сами явились с повинной в полицию.

— При отсутствии свидетеля единственным доказательством, уличающим Линвуда в причастности к смерти Ротерхема, является его признание тебе. Если, конечно, нам не удастся отыскать орудие совершения убийства, пистолет нашего дражайшего батюшки.

— Даже если и виновен, он мог давным-давно избавиться от пистолета.

— Нет. Зачем вообще было брать его, если он не собирался сохранить на память в качестве сувенира? Оружие убийце не принадлежало, следовательно, не могло служить уликой против него, тем не менее он унес его вместе с книгой из отцовской библиотеки.

— Ах, так пропала еще и книга.

— Линвуда заметили уходящим с книгой в руке, на полке остался зазор, которого не было, когда я навешал отца раньше, тем же днем. Если книга обнаружится у Линвуда… — он помедлил, — в пятницу вечером его не будет дома. У него собрание, которое начинается в девять и продолжается до полуночи. — Роберт выжидающе смотрел на сестру.

— Найди кого-то другого для этой миссии.

— Тебе это сделать будет проще всего. О вашей связи всем известно, поэтому тебе не составит труда убедить слуг проводить тебя в его личные покои, якобы дожидаясь его возвращения, а на самом деле все обыскать.

— О нашей с ним связи и так множество слухов. Мое посещение его дома ночью равносильно признанию всему Лондону, что я его любовница.

— В прошлом тебе приписывали любовные связи с другими мужчинами, тебя же эти домыслы никогда не беспокоили.

С Линвудом все иначе.

— Так нужно, Венеция. Это докажет его вину. Или невиновность.

Последние слова эхом отдались у нее в голове. Она посмотрела брату в глаза:

— Ты уверен, что Линвуда не будет дома?

— Абсолютно.

Она сглотнула.

— Последний раз иду на это.

— Согласен.

Она кивнула.

Экипаж остановился на той же аллее, где обычно. Роберт чмокнул Венецию в щеку и, открыв дверцу, растворился в ночной тьме. Она не стала смотреть, как он уходит, просто поехала домой.

От Линвуда не поступало никаких вестей ни этим днем, ни в течение двух последующих. Как бы она ни старалась уверить себя, что вовсе не ждет его визита, все тщетно. Стоило хлопнуть парадной двери, как она вся подбиралась, думая, что в комнату вот-вот войдет Альберт и объявит, что лорд Линвуд просит об аудиенции или хотя бы прислал записку. Она никогда не оставалась дома ради визита кого бы то ни было, и ради Линвуда не стоило делать исключение. А он так и не появился.

В пятницу время тянулось необычайно медленно. Свинцово-серое небо, зловещее и гнетущее, зеркально отражало настроение Венеции. Она пыталась читать пьесу и учить свою роль, но из-за чрезмерного волнения не получалось сосредоточиться. Она и сожалела о том, что не пошла на репетицию, которая помогла бы ей отвлечься от мрачных мыслей, и понимала, что от пребывания в театре ее состояние не изменилось бы.

Утро.

День.

Вечер.

Наконец, Венеция оказалась в комнате, в которую не входила с того памятного вечера. Гостиная. В камине горел огонь, свечи в канделябрах также были зажжены.

Газета, открытая на статье об убийстве, лежала сверху стопки на столе, материнская ваза стояла на своем месте, на каминной полке, лишь пригоршня шпилек исчезла.

Сбросив туфельки, Венеция удобно устроилась с газетой в кресле и в очередной раз перечитала статью, написанную журналистом Линвуда, хотя делала это уже не менее сотни раз. Когда она подняла глаза на вазу, часы пробили девять раз.

Поднявшись с кресла, Венеция отправилась готовиться к предстоящему заданию.

Ночь выдалась безветренной и промозглой. Казалось, холод пробирает до костей. Даже лошади вели себя норовисто. На небе, укутанном покрывалом из облаков, не было видно ни луны, ни звезд. Шел дождь.

Экипаж катился вперед. Венеция сидела неподвижно, собираясь с мыслями. Скоро она прибыла на Сент-Джеймс-Плейс. Слишком скоро. Экипаж остановился перед домом, указанным на визитной карточке Линвуда. Шторы на обоих окнах были задернуты, одно темное, другое слегка освещенное. Натянув на голову капюшон, Венеция вышла из экипажа.

Завидев ее, лакей, открывший дверь, очень удивился. Она откинула капюшон, чтобы он ее узнал.

— Мисс Фокс, к лорду Линвуду, — объявила она, дерзко глядя ему в глаза.

Не колеблясь ни секунды, он пригласил ее внутрь.

— Боюсь, лорда Линвуда нет дома, мадам.

— Я готова подождать, — весело ответила она, сбрасывая черный бархатный плащ ему на руки.

Тот ловко поймал его. Скользнув взглядом по ярко-пурпурному платью, поспешно потупился. Лакей явно не знал, как поступить, будто к Линвуду никогда прежде не являлись по ночам посетительницы. Венецию это обстоятельство обрадовало. Улыбаясь, она продолжала невозмутимо смотреть на лакея.

Пряча глаза от смущения, он откашлялся.

— Возможно, его светлость еще долго будет отсутствовать.

— Я никуда не спешу.

При этих словах он сглотнул.

— Сюда, пожалуйста, мадам.

Он проводил ее в комнату, в которой стояли письменный стол, книжный шкаф, два мягких кресла и диван. В камине горело небольшое пламя, на каминной полке стояла одна зажженная свеча. Часы показывали половину десятого.

Венеция опустилась в кресло поближе к камину.

— Не желаете чаю, мадам?

— Нет, благодарю вас. Я сюда не чай пить пришла.

Лакей сделался пунцовым под стать ее платью.

— А что там?

Венеция указала на дверь, находящуюся сбоку от камина.

— Кухня, мадам.

— А за той, в дальнем конце комнаты?

Она не смотрела в ту сторону, не желая сводить взгляда с лакея.

— Спальня лорда Линвуда, — поколебавшись мгновение, ответил он.

— Ах, — негромко произнесла она и улыбнулась, будто именно это и жаждала услышать.

Лакей уставился в пол. Румянец на его щеках сделался еще жарче.

— Что-то еще, мадам?

— Нет, — ответила она.

Он выскользнул через дверь, ведущую на кухню.

Венеция тут же поднялась с кресла и стала прохаживаться по комнате, прикидывая, с чего начать. Остановившись у книжного шкафа, просматривала кожаные корешки, скользя по ним пальцами и читая написанные золотыми буквами названия. Ненадолго задержалась у секции, посвященной астрономии, стараясь не вспоминать о ночи, проведенной в оранжерее в обществе Линвуда, но память была неумолима. Не в силах удержаться, она взяла одну из книг и, раскрыв ее, на первой же странице обнаружила изображение Пегаса. При виде его что-то сжалось в груди. С шумом захлопнув книгу, она поставила ее на место.

В шкафу стояли книги по классической литературе, истории, войне и искусству, а также по охоте и даже один том, посвященный обитающим в Британии волкам. Все они были в темно-синих кожаных переплетах, таких же, как и книги Ротерхема. У Венеции не было времени просматривать каждую из них, определяя владельца. Ни один том не казался украденным из библиотеки отца.

Она сосредоточила внимание на письменном столе, дизайном напоминающем ее собственный, стоящий в гостиной. Исключение составляло то, что на поверхности из темно-синей кожи стояли серебряный стаканчик для перьев и чернильница. Рядом лежали два чистых листа бумаги с напечатанным вверху именем Линвуда и его гербом, будто он собирался писать письмо.

Венеция многие годы изучала поведение людей, крошечные черточки, о существовании которых они не подозревали, но из которых складывался характер. Это помогало ей убедительно исполнять роли. Она задумалась о натуре Линвуда, о темноте, скрывающейся у него внутри, о его совершенном самоконтроле, который другие люди ошибочно считали полным отсутствием эмоций. Ей не доводилось встречать мужчину более страстного, чем он. Все в нем шло вразрез с ее ожиданиями. Он мыслил не как другие, просто был другим.

Она села за его стол на его стул и попыталась посмотреть на мир его глазами. Где бы он стал прятать что-то важное? Ответ прозвучал в ее голове столь отчетливо, как если бы Линвуд сам прошептал ей его на ухо. На самом видном месте. Венеция посмотрела перед собой. С одной стороны у стены стоял книжный шкаф, с другой висела картина, изображающая скаковую лошадь у конюшни.

Она подошла к картине, заглянула за нее и улыбнулась.

Полотно оказалось на удивление легким, когда она сняла его с крюка и прислонила к стене. За ним обнаружился встроенный сейф. Разумеется, он был заперт. Возможно, Линвуд носит ключ с собой, но, будучи человеком предусмотрительным, наверняка держит дома дубликат. Венеция снова села за стол и выдвинула верхний ящик, когда внизу раздался звук открываемой двери, послышались голоса, один из которых не узнать было невозможно.

От страха у нее упало сердце. Едва она успела задвинуть ящик обратно, быстро и тихо, как только могла, вошел Линвуд.

Глава 12

Он не улыбнулся. В пламени свечи его глаза, когда он скользнул взглядом по картине, показались абсолютно черными.

— Мне хотелось узнать больше о человеке, с которым я имею дело, — спокойно произнесла Венеция, хотя сердце бешено колотилось в груди.

— С которым имеете дело? После небезызвестных вам событий я склонен считать по-иному.

Ни один из них не произносил ни слова.

— Прошу меня извинить, милорд. Я совершила ошибку.

С этими словами она хотела было пройти мимо него. Он не стал ее задерживать, лишь произнес спокойно:

— Неужели вы не хотите получить то, за чем пришли, Венеция?

Она остановилась и посмотрела ему в глаза, опасаясь, что действительно проиграла эту игру.

Линвуд откинул волчью голову на трости, явив ее взору серебряный ключик на черной бархатной подушечке. С его помощью отпер замок сейфа и, отойдя в сторону, сделал приглашающий жест рукой:

— Прошу! Вам ведь так отчаянно требуется узнать, что внутри.

Венеция посмотрела на него. Выражение его лица было непроницаемым, во взгляде поблескивало нечто, заставившее ее устыдиться.

Часы в углу тикали медленно и размеренно, являя разительный контраст бешено колотящемуся сердцу. Она шагнула к сейфу. Внутри не было ни пистолета, ни книги, лишь несколько толстых пачек банкнотов и мешочек из телячьей кожи с золотыми гинеями, но не они завладели вниманием Венеции. Она смотрела на стопку разномастных документов и писем, поверх которой лежала театральная программка пьесы «Как вам это понравится» с Венецией Фокс и дебютанткой Элис Суитли в главных ролях, датированная днем знакомства Венеции и Линвуда. Она взяла программку, в нее был вложен мужской носовой платок, чистый и аккуратный, но с отпечатком женских губ — ее губ. Когда она подняла глаза на Линвуда, в них стояли слезы.

Он стоял, не говоря ни слова, позволяя ей проникать в его тайны. Она вернула платок и программку на место.

— Вы не осмотрели остальное.

— В этом нет нужды.

Они уставились друг на друга.

— Вы говорите со мной, как со своим лакеем, Венеция.

— Мне вообще не следовало этого делать. — Она посмотрела на свои руки. — Но есть ряд вопросов, которые я должна вам задать.

Она старалась не ради себя, ради Роберта. Линвуд выжидающе молчал.

— Вы спалили дом Ротерхема.

И снова он ничего не ответил.

— Что между вами произошло? За что вы его так ненавидите?

От этого вопроса у него напряглась челюсть, в глазах появился опасный блеск.

— Ротерхем из тех людей, кто брал, что хотел, не беспокоясь, кто при этом пострадает.

От нехорошего предчувствия у нее засосало под ложечкой.

— Что он сделал?

— Он причинил много зла близкому мне человеку. Очень много зла.

В его взгляде застыла боль.

— Мне очень жаль. — Венеция отлично понимала, что ее отец вполне способен на любую жестокость.

— И мне тоже, Венеция, — дрогнувшим голосом ответил он.

Воцарилось молчание. Главный вопрос, оставшийся невысказанным, повис в воздухе.

— Вы знаете, кто я такой, Венеция, и чего стою. Я никогда не притворялся другим человеком.

Их взгляды снова встретились. Венеция видела того же Линвуда, что и всегда. Мужчину, завладевшего ее душой. Она слегка коснулась его руки.

— Да, Френсис, — сказала она, глядя ему в глаза так пристально, будто пытаясь проникнуть в самую душу. — Думаю, знаю.

Обхватив его лицо руками, она поцеловала его в губы.

Сначала Линвуд никак не реагировал, сохраняя привычный невозмутимый вид, но Венеция ощущала происходящую внутри его борьбу. Поцеловала его еще раз, и еще, не с целью соблазнения, лишь желая дать выход всему, что испытывала к нему: нежность и понимание, желание и любовь.

Наконец, барьеры, за которыми скрывались его истинные чувства к Венеции, пали, и он стал отвечать с не меньшей страстностью и эмоциональным накалом. Он покрывал поцелуями ее губы и пульсирующую у основания шеи жилку, ключицы и ямочку между ними. Его жаркое дыхание волнами омывало обнаженную кожу ее плеч, заставляя содрогаться от стремления получить большее. Обвив руками талию, Линвуд крепко прижал ее к себе. Она мечтала навсегда остаться в его объятиях. Их тела были словно созданы друг для друга. Когда он целовал ее, тревога и чувство ответственности тут же отодвигались на второй план. Венеция понимала, что для нее на свете существует один-единственный мужчина — Линвуд, и так было всегда.

Одной рукой он сжал ее грудь, она отреагировала столь же остро, будто бы между ними не существовало многих слоев одежды и они лежали обнаженными на кровати. Вторая рука медленно скользила к потаенному местечку у нее между ног, где неминуемо должно окончиться их страстное путешествие. Прикосновения и ласки Линвуда обдавали Венецию мощным пламенем преисподней.

Расстегнув на ней платье и высвободив груди, он принялся целовать их, пробовать на вкус, лизать до тех пор, пока соски не превратились в плотные бутончики. У нее подкашивались ноги, отказываясь держать, но она лишь крепче прижимала к себе его голову, требуя новых ласк.

Дыша тяжело и прерывисто, Линвуд отстранился от нее, чтобы сорвать с себя сюртук и жилет. В черных глазах полыхал огонь страсти.

Венеция развязала узел его галстука, затем стала расстегивать пуговицы его хлопковой рубашки, стремясь как можно скорее прикоснуться к его обнаженной коже. Он стянул с себя рубашку и отбросил ее в сторону. В сиянии свечи она разглядывала гладкие рельефные мышцы его груди и живота. Его тело оказалось еще более притягательным, чем Венеция себе представляла. Она стала гладить его, любуясь контрастом, создаваемым ее белыми пальцами на его золотистой коже.

В следующее мгновение она снова оказалась в объятиях Линвуда. Он крепко прижал ее к груди и принялся вынимать шпильки из волос. Он целовал, ласкал и поддразнивал ее. Сквозь ткань его бриджей и своих нижних юбок она отчетливо ощущала его крепкое мужское естество, прижимающееся к ее животу. Не прерывая поцелуя, он стал подталкивать ее в свою спальню.

С наслаждением Венеция наблюдала, как он полностью обнажился перед ней. Глядя на его пенис, она думала о том, что должно случиться, чувствуя томление между ног. Наконец он уложил ее на кровать и накрыл собой.

— Да, — прошептала она, будто во сне. — Да.

И раздвинула ноги ему навстречу.

К утру дождь прекратился, воцарилась тишина. Улицы еще не просохли, но в воздухе была разлита свежесть и сладость. Небо над шпилем Сент-Джеймсской церкви только-только начинало алеть. Скоро солнечные лучи окончательно прогонят ночную мглу. Венеция сделала глоток свежего воздуха, радуясь наступлению нового дня.

Все дома в округе еще спали. Ставни на окнах были закрыты, как смеженные веки на лицах. Улицы были пустынны, лишь одинокий дворник шагал на работу с метлой наперевес, как с мушкетом. С ветки на Венецию косила глазом взъерошенная красногрудая малиновка. Тихо закрыв за собой дверь, Венеция села в ожидающий экипаж Линвуда и отъехала, бросив прощальный взгляд на окно его спальни. Она знала, сейчас он лежит обнаженным на огромной кровати, погруженный в сон. Венеция улыбнулась, думая о том, что никогда еще не чувствовала себя такой счастливой. У Линвуда нет пистолета, значит, он невиновен.

Когда она приехала домой, слуги уже проснулись и ждали ее. Она была не в силах смотреть в их слегка растерянные лица. Все знали, что она ездила к Линвуду, и понимали, что произошло ночью, но ей не было дела до пересудов. Ничто не могло нарушить радостное расположение духа.

Она испытывала усталость, которую принимала с радостью. Как и чувство удовлетворения и наполненности. Она вымылась в теплой воде, смыв засохшие между ног пятна крови и вспоминая при этом, как нежен и мягок был с ней Линвуд, как ласкал, какие слова нашептывал на ушко. Она выбрала бледно-желтое платье, соответствующее приподнятому настроению, и, одевшись, позвала горничную укладывать волосы. Она выбрала скромную прическу и, посмотревшись в зеркало, увидела сияющую от счастья женщину. Она влюблена в Линвуда, все остальное не имело значения. Ее тело до сих пор содрогалось от сладких воспоминаний.

Часы на каминной полке пробили четверть первого. Горничная помогла ей облачиться в мантилью, подходящую по цвету к платью. Обмотав вокруг шеи золотистый ажурный шарф и надев на руки бежевые перчатки, Венеция отправилась на встречу с Робертом.

* * *

Линвуда разбудил грохот проезжающих мимо его окна экипажей и телег. Он чувствовал себя отдохнувшим, примиренным с самим собой, счастливым. Первое за многие годы утро, когда он не просыпался, с ужасом гадая, что готовит грядущий день. Тому лишь одна причина. Венеция.

Место на кровати рядом с ним пустовало и даже успело остыть. Отбросив одеяло, Линвуд прошел в свой кабинет. На письменном столе лежала его одежда, сложенная аккуратной стопкой. Венеции нигде не было видно. Улыбнувшись такой осторожности, он вернулся в спальню, размышляя о том, в какую странную игру они сыграли. Но она того стоила, ведь в результате он получил Венецию. И влюбился в нее.

Она бесподобна. Уникальна. Женщина пылкая и сильная, в то же время ранимая. И она принадлежала ему. Как и он ей. Линвуд вспомнил, как они занимались любовью, страстно и нежно, как он обнимал ее, как сплетались их тела. Они любили друг друга, потом засыпали, просыпались, любили друг друга и засыпали снова. И так всю ночь. Он ни разу не вспомнил о Ротерхеме и о том, что с ним связано. В его мыслях безраздельно царила Венеция, она много для него значит. Улыбнувшись, Линвуд еще раз посмотрел на кровать, на которой они занимались любовью, и вдруг в тусклом свете через зазор в занавесках заметил пятна на белой простыне.

Он нахмурился, не понимая, откуда они взялись. Забыв о своей наготе, направился к окну и раздвинул шторы, впустив в комнату дневной свет. Присмотрелся к пятнам внимательнее, и его осенило. Это невозможно, но доказательство находилось сейчас перед его глазами. Он вспомнил, каким тесным показалось ему лоно Венеции. Она вскрикнула и с силой вцепилась в него, когда он вошел в нее первый раз. Он любил ее страстно и лихорадочно, не подумав о том, что она может оказаться девственницей. Прежде ему никогда не приходилось лишать девушку невинности. Теперь же осознал, что, вопреки бытовавшему в свете мнению, Венеция Фокс девственница. Он вспомнил о том, что произошло между ними у нее в гостиной. Они были очень близки к слиянию, но затем она отстранилась. Он счел это намеренным жестоким поддразниванием, теперь же понял, как глубоко заблуждался. Необходимо поговорить с ней. Запустив руку в волосы, он позвонил в колокольчик, призывая камердинера.

Театр был пуст и погружен во тьму. Когда Венеция открыла дверцу черного хода, чтобы впустить Роберта внутрь, порыв ветра чуть не задул свечу.

— Как все прошло? — спросил он, идя по коридору в ее гримерную.

— Хорошо.

Венеция не смотрела на брата, не хотела, чтобы он прочел по ее лицу правду. Приведя его в гримерную, она поставила свечу на туалетный столик, а он тем временем закрыл дверь.

— Ты нашла, что искала?

Она покачала головой:

— У него этого нет, Роберт.

— Надеюсь, ты искала тщательно.

— Я обнаружила сейф, где хранятся самые дорогие для него вещицы. — При воспоминании об этом у нее потеплело на сердце. — Но украденного у Ротерхема там не было.

— А книжные полки проверила?

— У Линвуда много книг в таком же переплете, что и книги Ротерхема. Я не заметила ни одной, которая бы выбивалась из общего ряда.

— Все равно что искать иголку в стоге сена! — воскликнул Роберт, прикусывая кончик ногтя на большом пальце.

— Пистолета у него нет. А ты сам говорил, что это означает его невиновность.

— Отсутствие доказательств не признак невиновности. Он мог спрятать его где угодно.

— Или это не он.

— У нас, по крайней мере, имеется его признание.

Он посмотрел на Венецию, в его взгляде она прочла невысказанное предложение.

— Нет, Роберт, — твердо ответила она, качая головой.

— Этого достаточно, чтобы его арестовали. Я справлялся у адвоката.

— Я не пойду в полицию.

— Даже несмотря на то, что он спалил дотла дом нашего отца?

— Это вовсе не означает, что он повинен в смерти Ротерхема. — Венеция стояла на своем.

— Ты забываешь о том, что свидетель, заметивший, как Линвуд выходил из особняка Ротерхема в ночь совершения убийства, пропал.

— Свидетель мог ошибиться. Или намеренно хотел оболгать Линвуда.

— Он честный человек и заслуживающий доверия свидетель. Нечего и сомневаться, он видел именно Линвуда. — Роберт прищурился. — Не слишком ли рьяно ты его выгораживаешь, а?

Венеция потупилась, но снова заставила себя посмотреть на Роберта:

— Вовсе нет.

— Что-то в тебе изменилось, сестра.

У нее дрогнуло сердце. Ее изменила любовь Линвуда.

Роберт пристально рассматривал ее.

— Ты сделала что-то для себя несвойственное.

— Всего лишь надела новое платье и мантилью. Из ателье мадам Бойссерон.

— Очень элегантное. И идет тебе.

Венеция слабо улыбнулась, радуясь тому, что при тусклом свете свечи Роберт не заметил, как она покраснела.

— Я так понимаю, тебе удалось выбраться из дома Линвуда до его возвращения?

Она ответила не сразу.

— Венеция? — с нажимом произнес Роберт.

— Линвуд вернулся раньше времени, — призналась она.

Воцарилось молчание.

— Мне удалось… урегулировать ситуацию, — добавила она, не желая посвящать брата в подробности.

Он кивнул.

— Он тебя подозревает?

— Не думаю.

Роберт улыбнулся:

— Я не сомневался в том, что тебе удастся это сделать.

Венеция не улыбнулась в ответ. От слов брата ей стало не по себе. Она понимала, что должна рассказать ему, но произошедшее между ней и Линвудом казалось чересчур личным. Взяв свечу, она подошла к двери и открыла ее.

— Все кончено. У него нет того, что ты ищешь, я выхожу из игры.

— Как пожелаешь. Ты отлично справилась со своей ролью, Линвуд ни о чем не догадался.

От этих слов ее с Линвудом отношения вдруг показались грязными и порочными.

— Тебе нужно уйти, пока никто не заметил, — сказала она, ведя его по коридору к двери на сцене.

— Еще довольно рано, — возразил он. — На улицах пустынно, и в театре нет никого, кроме нас.

— Мистер Кембл скоро придет и члены труппы тоже. Некоторое время нам не стоит видеться, Роберт.

— Согласен. Не стоит предавать огласке характер наших отношений.

— Это лишь навредит.

Она содрогнулась при этой мысли.

— До свидания, Венеция. И спасибо.

Она кивнула.

Заперев за ним дверь, она прислонилась к ней спиной и стала вслушиваться в его удаляющиеся шаги. Она испытывала огромное облегчение от того, что ее дела с Робертом окончены. Брат уже все решил, и никакие слова не в силах переубедить его. Все же их разговор оставил неприятный осадок. Сделав глубокий вдох, она медленно пошла по коридору к своей гримерной. Ее чувствительное лоно болезненно реагировало на каждый шаг. Френсис. Она гадала, проснулся ли он уже, заметил ли ее кровь на простыне и, самое главное, что она ему скажет, когда они снова встретятся.

У себя в гримерной она подготовила все, что может понадобиться для вечернего представления. В коридоре послышался какой-то шорох. Она нахмурилась, гадая, вернулся ли Роберт, или пришел какой-то рабочий сцены. Взяв свечу, она подошла к двери и выглянула в коридор:

— Мистер Кембл?

Тишина.

— Есть там кто-нибудь? — позвала она, но в ответ услышала лишь эхо.

В тусклом коридоре никого и ничего не было. Венеция содрогнулась и тут же обругала себя за излишнюю нервозность, еще раз порадовавшись, что ее дела с Робертом закончены.

Закончив проверять костюмы, она взяла рукопись со своим текстом и вышла на улицу через боковую дверцу, тщательно заперев за собой замок. Солнце уже взошло, церковный колокол в отдалении пробил девять раз. По главной улице ехали экипажи и телеги, раздавалось цоканье лошадиных копыт и хлопанье дверей. Жители Лондона окончательно проснулись. Плотнее закутавшись в шаль, Венеция забралась в свой экипаж, ожидающий ее на боковой аллее. Опустив глаза на страницу, попыталась повторить слова роли, но безуспешно. В ее мыслях царил Линвуд и страсть, которую они разделили ночью, поэтому она не заметила одинокую темную фигуру, вышедшую из тени здания театра и зашагавшую вдоль по улице в противоположную сторону.

Глава 13

Линвуд стоял у окна своей гостиной, глядя на улицу. Радость утра померкла для него. Он проиграл в затеянной им с Венецией игре. При мысли о том, какие надежды он возлагал на отношения, начавшиеся между ними вчера, ощущал лишь горькое разочарование. Он вступил в игру, отдавая себе отчет в том, что сильно рискует, а сделал ставку на свое сердце. И был превзойден мастером. Увлекся хорошеньким личиком и сладострастной фигуркой, позволил заманить себя в ловушку. Венеция всецело завладела его мыслями, заставив позабыть даже о том, о чем забывать не следовало. Заставила его поверить, что их чувства взаимны, а они родственные души. Но все это оказалось иллюзией, как и женщина, скрывающаяся под маской божественной мисс Фокс. Линвуд полагал, что может отличить, когда она разыгрывает роль, а когда нет. Как оказалось, заблуждался. Представление, данное ею прошлой ночью, доказало, что она действительно непревзойденная актриса, а он всего лишь легковерный дурак.

При свете дня пятна крови на простыне казались темно-красными. В воздухе до сих пор ощущался аромат духов Венеции, смешанный с запахом недавней страсти. На белой подушке остался ее длинный черный волос. Линвуду казалось, что его руки все еще гладят ее атласную кожу, уши слышат ее дыхание, а губы сливаются с ее губами. До боли стиснув зубы, он перешел в кабинет, но тут ему в глаза бросилась косо висящая на стене картина со скрытым за ней сейфом, содержимое которого больше не являлось для Венеции секретом. Она раскрыла тайны его сердца, чтобы растоптать их. «И как это она не сообщила об этом Клэндону наряду со всем остальным», — с горечью подумал он. Поправил картину, будто бы это могло стереть воспоминание о том, что к ней прикасалась Венеция, затем сосредоточил внимание на книжном шкафе. Некоторое время стоял не шевелясь, чувствуя себя еще более одиноким, уязвленным и злым, чем когда-либо прежде, что было, по сути, нелепо, принимая во внимание все произошедшее между его семьей и Ротерхемом. Затем он позвонил в колокольчик.

— Смените постель, полностью. Проветрите спальню и кабинет тоже, она здесь ждала. Избавьтесь от всякого следа пребывания здесь мисс Фокс.

На его лице не отражалось никаких эмоций, как и обычно, оно было предельно серьезным. Прихватив свою трость, Линвуд вышел из дома. Был ясный осенний день. Ему нужно было подумать о Венеции и о том, какое направление примет теперь затеянная ими игра.

— К вам приходил лорд Линвуд, мадам. Я сказал ему, что вы уехали в театр, — сообщил Альберт и с сомнением добавил: — Надеюсь, я поступил правильно, сообщив ему эту информацию. Он отчаянно желал вас увидеть, и я… — Пожилой дворецкий смущенно закашлялся.

— Он не говорил, когда вернется?

— Нет, мадам.

Весь день Венеция ожидала его визита или записки. Она напряженно вслушивалась, когда подъедет его экипаж, и раздастся стук латунного дверного молоточка, но этого все не происходило. День клонился к вечеру, и радостное предвкушение в сердце сменилось неуверенностью и дискомфортом. Даже если Линвуд не заметил крови на простыне и ни о чем не догадался, она надеялась, что он захочет увидеть ее столь же сильно, как и она его. Она заставила себя повторить роль — сегодня вечером в театре давали «Розину», — но, невзирая на восторженно-тревожное состояние перед премьерой, никак не могла избавиться от беспокойства о Линвуде.

Венеция собиралась уже отправляться в театр, когда приехал Линвуд. Она сидела у себя в гостиной, готовясь к представлению, когда дворецкий привел его к ней.

— Френсис. — Она улыбнулась, испытывая небывалое облегчение при виде его. — Вы выбрали самое неподходящее время. С минуты на минуту я должна ехать в… — Она оборвала себя на полуслове, заметив выражение его лица, и поняла, что все изменилось. — Френсис?

— Вы не были честны со мной, Венеция.

Его голос и выражение лица были столь же холодными и отстраненными, как и в вечер знакомства.

— Да, мне следовало рассказать вам, что я девственница.

— И об этом тоже, — мрачно согласился он.

Время будто остановилось, а вместе с ним ее сердце, дыхание, окружающий мир. Все будто внезапно покрылось толстым слоем льда. Она медленно повернулась к Линвуду.

— Когда я проснулся, вас уже не было, — произнес он.

— Я опасалась разоблачения, но надеялась, что увижу вас сегодня, и мы поговорим.

— А потом я заметил вашу кровь на простыне.

Сглотнув, она ничего не ответила.

— Тогда я приехал сюда, и мне сообщили, что вы в театре. Я отчаянно желал увидеть вас, убедиться, что не причинил вам боли. — Коротко рассмеявшись, он покачал головой. — И я поехал в театр, к боковой двери, как вы мне и говорили.

Венеция закрыла глаза, предугадывая, какими будут его следующие слова, готовая услышать их. На сердце вдруг легла тяжесть, будто по жилам у нее текла не кровь, а лед.

— Когда я подошел к двери вашей гримерной, услышал мужской голос, голос Роберта Клэндона.

Венеция прижала руки к вискам. «Боже, нет! Только не это!»

— Характер вашей беседы не мог не привлечь моего внимания, Венеция.

Она вздохнула, понимая, что нужно немедленно прояснить ситуацию, ибо уклониться не удастся.

— Как много вам удалось подслушать?

— Достаточно.

Поджав губы, она попыталась сглотнуть стоящий в горле комок.

Раздался стук в дверь.

— Экипаж ждет, мадам. — Альберт посмотрел сначала на Линвуда, затем на Венецию. — Прошу прощения за вмешательство. — С этими словами он поспешно ретировался.

— Кем вам доводится Клэндон, Венеция?

Она лишь покачала головой. Это был единственный вопрос, на который она не могла ему ответить, не в состоянии была раскрыть свое сердце и мрачные тайны прошлого. Тогда она все потеряет, а он возненавидит ее до конца дней, если это уже не произошло.

— Никем.

— Никем, — чуть слышно повторил он.

В его черных глазах сверкал угрожающий огонь, на лице появилось рассерженное опасное выражение, но от этого оно не стало менее прекрасным. Ничто в нем сейчас не напоминало о мягкости и нежности прошлой ночи.

— Он всего лишь мужчина, с которым вы состоите в сговоре. Я полагал, возможно, он ваш любовник, но прошлая ночь показала, что в этом я заблуждался. Так что за отношения вас связывают? Денежные?

— Так вы знали? — поразилась Венеция.

— Разумеется, знал. Мне все известно с самого начала. Все ваши расспросы о Ротерхеме. — В его глазах полыхало черное пламя гнева, но выражение лица оставалось непроницаемым. — Клэндон полагает, что я убил его отца, и подослал вас заманить меня в ловушку.

Она отвела взгляд, зная, что бессмысленно отрицать очевидное.

— В таком случае зачем вы вступили в эту игру?

— По той же причине, что и вы, Венеция.

Она смотрела на него, такого непроницаемо-недосягаемого, и чувствовала, что ее сердце вот-вот разорвется от боли.

— А прошлая ночь?

— Всего лишь логическое завершение.

Его слова полоснули ее, точно кинжал. Она отвесила ему звонкую оплеуху.

Линвуд даже не поморщился. Стоял перед ней молчаливый и неколебимый как скала. В его черных опасных глазах она могла без труда прочесть обвинения еще более худшие, чем те, что были высказаны вслух.

Окружающий воздух, казалось, потрескивал от напряжения.

— Клэндон прав, вы очень хорошая актриса, Венеция. Стоило сыграть в вашу игру, чтобы уложить вас в постель и получить то, что не сумели все прочие мужчины Лондона.

— Убирайтесь прочь! — вскричала она.

Их взгляды на мгновение встретились, затем Линвуд поклонился ей и вышел.

Часы пробили семь, но Венеция не трогалась с места. «Розина» и театр были забыты. Она вслушивалась в его удаляющиеся шаги, в стук закрываемой двери, по щекам текли слезы. Прижав руки к глазам, она отчаянно разрыдалась, впервые с тех пор, когда была ребенком.

* * *

От Линвуда веяло арктическим холодом и яростью, когда он покинул особняк Венеции Фокс. Он всячески пестовал эти чувства, потому что знал, с чем в конечном итоге останется. С зияющей раной в сердце. Он шел по мостовой, чеканя шаг, и морозный воздух холодил ему лицо.

Он шел не оглядываясь, снова и снова повторяя себе, кем на самом деле является Венеция. Он отдалялся от ее дома и от нее, но, сколь бы велико ни было проложенное между ними расстояние, он не мог сбежать от того, что лежало у него на сердце. Линвуд проходил мимо женщин, опасливо на него косящихся, и мужчин, притворяющихся, что не замечают его вовсе. Он проделал уже половину пути, когда обнаружил, что забыл трость у Венеции. Прежде он никогда ее нигде не оставлял. Он хотел было продолжить путь, а за тростью отправить лакея, так как не имел ни малейшего желания снова встречаться с Венецией, но понимал, что так поступать нельзя. Трость являлась символом ордена Волка. Он поклялся оберегать ее ценой жизни и никогда не оставлять без присмотра. Будучи человеком, относящимся со всей серьезностью к принесенным клятвам, он развернулся и пошел назад.

Линвуд почувствовал запах дыма еще до того, как оказался на Кинг-стрит, но не придал этому значения; лишь повернув за угол, увидел царящую вокруг суету. На мгновение его сердце перестало биться, а желудок камнем упал вниз. Из дома Венеции выбегали люди, в полукруглом окне гостиной виднелись языки пламени. Линвуд бросился бежать.

Все происходило слишком быстро. Зазвенело битое стекло, огонь разгорался сильнее. К тому времени, когда Линвуд достиг особняка, из окна повалил густой черный дым, поднимающийся в ночное небо. Собравшиеся перед домом слуги и горничные с запачканными сажей лицами с ужасом взирали на происходящее. Все плакали. Из соседних домов выскакивали соседи в халатах и тапочках. Кто-то плескал водой из ведра на беснующийся океан пламени. Наконец Линвуд заметил Альберта. Венеции нигде не было видно.

— Венеция! — вскричал он, но ответа не получил.

Он пробрался к Альберту через царящий вокруг хаос и заметил, что старый дворецкий держит в руках его трость.

— Слава богу, вы вернулись, милорд. Она все еще внутри! — сказал Альберт, возвращая ему трость.

Линвуд наспех пробормотал слова благодарности, выхватил из кармана носовой платок и, обмакнув его в ведро с водой, прижал к лицу. Передняя дверь была распахнута настежь. Он вошел в холл, наполовину охваченный пламенем.

Деревянная балюстрада загорелась, когда он поднимался по ступеням. Из-за густого едкого дыма, разъедающего глаза, он едва видел, что творится вокруг.

— Венеция! — звал он, пытаясь перекричать ревущее пламя. — Венеция!

Наконец он заметил ее, бледное видение с белым, точно мел, лицом и черными как ночь волосами. Ее изумрудно-зеленое платье было хорошо заметно среди оранжевых языков пламени. Она кашляла.

Едва Линвуд поднялся на второй этаж, как ступени за его спиной обвалились. Схватив Венецию и прижав к себе, он втолкнул ее в спальню и закрыл за собой дверь, обеспечив им несколько драгоценных минут.

В ее глазах отражались страх и шок. Линвуд понял, что готов на все, лишь бы только стереть это выражение с ее лица.

— Лестница сгорела, — сообщил он.

— Другого пути нет, Френсис. Мы в ловушке.

Он посмотрел на окно. Проследив за его взглядом, она сказала:

— Мы на втором этаже. Прыгать отсюда слишком высоко.

— В таком случае нужно смягчить падение.

Он поднял скользящую оконную раму, впустив в комнату поток холодного воздуха с улицы. Огонь за дверью взревел еще яростнее. Высвободив из своей трости клинок, Линвуд обрезал веревку, приводящую в действие подъемник окна. Оно тут же захлопнулось, и в комнате стало невыносимо жарко. Спрятав клинок обратно в трость, он сделал на конце веревки петлю и обмотал ее вокруг металлической защелки окна. Дым сгущался, дышать становилось все тяжелее. Орудуя серебряным набалдашником, он выбил стекло и избавился от наиболее острых осколков. Затем выбросил веревку в окно и вскарабкался на подоконник. Крепко удерживая веревку в одной руке, вторую протянул Венеции, но она не двинулась с места.

— Веревка недостаточно длинная! — вскричала она.

— У нас нет иного выхода, Венеция. Придется довериться мне.

Она нерешительно оглянулась через плечо на пробивающееся из-за двери пламя, затем снова посмотрела на Линвуда.

— Пожалуйста, Венеция, — произнес он, беря ее за руку и заставляя вскарабкаться на подоконник. — Смотри на меня, и только на меня.

Она взглянула ему в глаза.

— Держись за меня крепче. Обхвати руками за шею, а ногами за талию.

Она прижалась к нему так, как он сказал, и они заскользили вдоль стены вниз. Веревка не доходила до земли футов двенадцать, и Линвуд прыгнул, по возможности стараясь смягчить удар Венеции.

Уже прибывшая пожарная команда передавала по цепочке ведра с водой, стараясь взять пламя под контроль. Подхватив Венецию на руки, Линвуд понес ее прочь от горящего дома. Когда они оказались на безопасном расстоянии, положил ее на землю и встал перед ней на колени. Ее лицо было испачкано сажей, волосы пребывали в полном беспорядке, шелковое платье погублено. Она взирала на него, до сих пор ощущая, как они, тесно прижавшись друг к другу, спускаются по веревке из горящего дома.

Она посмотрела на его руки. Перчатки оказались прорезанными, ладони кровоточили. Когда их взгляды снова встретились, в ее глазах стояли слезы.

— Слава богу, Венеция! — вскричала прибывшая Элис Суитли, опускаясь на колени рядом с подругой. Рейзби остановился чуть поодаль. — Мы заметили пламя из окна спальни. Рейзби сказал, что горит твой дом. Мне оставалось только молиться, чтобы не случилось худшего. — Элис обняла Венецию. — Хвала небесам, ты в порядке.

— Все нормально? — спросил Рейзби у Линвуда, оглядывая его с головы до ног.

Тот лишь кратко кивнул. Элис продолжала хлопотать над Венецией.

— Не беспокойся, все будет хорошо. Ты ведь не станешь возражать, если она поживет у меня, не так ли? — обратилась она к Рейзби. — Можешь отнести ее?

— Элис. — Рейзби пытался оттащить ее от Венеции.

Но Линвуд уже поднялся на ноги, подхватив свою трость.

— Позаботьтесь о ней, — сказал он и, развернувшись, зашагал прочь, скоро растворившись в ночи.

На следующий день Венеция и Элис сидели за завтраком в столовой в доме Элис, когда раздался стук дверного молотка.

— Неужели репортеры уже узнали, где ты находишься? — нахмурилась Элис.

Венеция со вздохом плотнее запахнула халат.

— Рано или поздно они все равно бы меня нашли.

— Гестон избавится от них. Как здорово держать дворецкого для такого рода дел, ты не считаешь?

Венеция улыбнулась подруге.

— Ваши отношения с Рейзби развиваются.

— Да, — кивнула Элис. — Я счастлива.

— Искренне за тебя рада, Элис.

Они улыбнулись друг другу.

— Но довольно обо мне. После того, что случилось, нам нужно подумать о…

Тут раздался стук в дверь, на пороге появился дворецкий Элис.

— Некто мистер Клэндон желает видеть мисс Фокс.

Венецией овладела паника.

— Так отошлите его прочь. Мисс Фокс сегодня никого не принимает.

— Джентльмен очень настаивает, мадам. Говорит, что никуда не уйдет, пока не увидит мисс Фокс.

— Позовите лакеев и выгоните его.

— Нет, — поспешно отозвалась Венеция. — Я приму его.

Элис удивленно посмотрела на подругу:

— Ты уверена?

— Да.

— В таком случае проводите его в гостиную, Гестон, — распорядилась Элис. — Хочешь, чтобы я пошла с тобой? — спросила она у Венеции.

— В этом нет нужды. С мистером Клэндоном я разберусь сама. — Заметив выражение лица Элис, добавила: — Он мой… давний друг.

— Вот как, — ответила та, и Венеция тут же поняла, о чем она подумала. — А я и не догадалась.

Венеция почувствовала, как к щекам приливает жар. Ей ненавистны весь этот маскарад и необходимость лгать, но она не могла открыть подруге правду.

Стремление поскорее выпроводить брата было столь велико, что она даже не стала утруждать себя переодеванием.

Когда Венеция пошла в гостиную, поспешно закрыв за собой дверь, Роберт стоял у дивана. Его лицо было бледно.

— Я пришел сразу, как только услышал новости. — Он приблизился к ней, внимательно всматриваясь в ее лицо. — Хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

— Не следовало тебе сюда являться, Роберт. Риск слишком велик.

— А ты ожидала, что я буду сидеть дома и грызть ногти, гадая, в каком состоянии находится моя собственная сестра? Не ранена ли, не при смерти ли? Черт побери! Я проходил мимо твоего дома и видел, сколь немного от него осталось. Невозможно описать словами то, что я почувствовал при виде этих тлеющих руин. Если бы только знала…

Он отвернулся, не в силах справиться с собственными эмоциями.

— Прости меня, Роберт, я не подумала об этом.

О Роберте она вообще напрочь забыла. Он с тревогой посмотрел на нее:

— Ты не ранена?

Венеция покачала головой:

— Нет, я в порядке.

— Хвала небесам. — С шумом выдохнув, он закрыл глаза и прижал пальцы к вискам. Его руки подрагивали. — Какого черта ты вообще делала дома, Венеция? Ты же должна была быть в театре.

Она колебалась, не зная, говорить ли ему правду, и решила, что все же должна.

— Линвуд приходил ко мне.

— Линвуд? — повторил Роберт, явно шокированный этой новостью.

Венеция кивнула.

— Мы повздорили, он знает правду, Роберт. Ему все известно с самого начала. — Даже когда он занимался с ней любовью.

— Обо мне?

— О том, что мы с тобой затеяли, о сборе информации, соблазнении, ловушке. Ему лишь неизвестно, что ты мой брат. По его мнению, ты меня просто нанял.

— Он знает? — Роберт удивленно поднял брови. — Неудивительно, что ты не нашла пистолета. — Он стал вышагивать по комнате, затем снова повернулся к Венеции. — Был ли он в доме, когда начался пожар?

Она покачала головой:

— Он ушел незадолго до этого.

— Боже мой, — прошептал Роберт, у Венеции кровь застыла в жилах. — Он ведь уже проделывал такое раньше. Он сам тебе признался. Он застукал тебя, когда ты обыскивала его кабинет, а потом спорила со мной. Он точно знал, что ты подослана соблазнить его и заманить в ловушку.

Он многозначительно посмотрел на нее. Ход его мыслей был вполне ясен.

— Нет! Все совсем не так!

— А как?

Она лишь покачала головой, понимая, что не следует разглашать произошедшее между ней и Линвудом, так как и сама не до конца это понимала.

— Он не причинил бы мне зло. Он спас меня из горящего дома, рискуя своей жизнью. Зачем бы ему было так поступать, если бы именно он учинил поджог?

— Возможно, кто-то его видел. Или решил, что это выглядит подозрительно. Или просто вознамерился поиграть в героя. Не знаю, Венеция. — Закрыв глаза, он снова потер лоб, разговаривая скорее с самим собой, чем с сестрой. — Я и не предполагал, что все может так обернуться. — Он посмотрел на Венецию. — Хочешь ты этого или нет, придется пойти в полицию, сообщить о пожаре в доме нашего отца… и в твоем собственном ложе.

Сердце Венеции бешено заколотилось.

— Нет!

— Да, — настаивал Роберт. — Он же хотел убить тебя! А ты что собралась делать? Сидеть и ждать, пока он попытается сделать это снова? Все зашло слишком далеко и должно прекратиться немедленно. Из-за этого ублюдка я потерял отца, не хочу лишиться еще и тебя. — Помолчав немного, он добавил: — Либо ты идешь в полицию, либо это сделаю я.

— Ты не посмеешь! — вскричала она.

— Еще как посмею.

— Если ты это сделаешь, все выплывет наружу. Обо мне, о тебе, о Ротерхеме и… о моей матери. Все, что я так тщательно скрывала.

— Если такова цена спасения твоей жизни, я готов ее уплатить.

— Но я буду погублена!

— Едва ли. Линвуд убил Ротерхема, я не стану стоять в стороне и ждать, когда он убьет тебя. Или ты сегодня же идешь в полицию, Венеция, или завтра это сделаю я. — Он посмотрел на нее. — Знаю, что тебе это не по душе, но так будет лучше.

В его глазах она прочла упрямую решимость, которая была ей очень хорошо знакома. Кивнув на прощание, Роберт вышел из комнаты.

Глава 14

— У тебя в кабинете пахнет сажей и дымом. — Рейзби налил бренди в два стакана. — Знаю, для спиртного еще чертовски рано, но после случившегося вполне допустимо.

— Одежда, которая была на мне вчера, выброшена. Я вымылся с головы до ног, но запах все равно остался.

Точно так же Линвуду никак не удавалось избавиться от мыслей о Венеции. Как она стояла посреди пламени, потом прижималась к нему, неотрывно глядя на него. Он взял стакан.

— Ты видел ее сегодня утром?

Рейзби покачал головой.

— Из-за случившегося счел неуместным оставаться на ночь. — Он отхлебнул бренди. — Элис я навещу позднее. Полагаю, ты идешь со мной?

— Нет.

— Тогда передать мисс Фокс, что ты навестишь ее позже?

— Я не стану этого делать.

— Но я думал…

— Ты ошибался.

Воцарилось молчание.

— Прости меня, Рейзби, — сказал Линвуд. — В последнее время собеседник из меня никудышный.

— Это и понятно, дружище.

Линвуд сделал глоток бренди.

— Уверен, мисс Суитли о ней позаботится.

— Без сомнения, — заверил Рейзби, жестом указывая на группу репортеров, собравшихся у парадной двери дома Линвуда. — Как давно они тут?

Линвуд еще красными от дыма глазами проследил направление его взгляда.

— С рассвета.

— Они считают, что она у тебя.

Линвуд ничего не ответил, лишь крепче сжал челюсти.

— А ты, я вижу, совсем не отдыхаешь.

— Слишком много мыслей в голове, не дают уснуть, как обычно, — ответил Линвуд. «Венеция Фокс. То, что между ними случилось. Роберт Клэндон. Ротерхем».

Даже почувствовав на себе вопросительный взгляд Рейзби, он не обернулся.

— Тебе нужно постараться поспать, — сказал Рейзби.

— Прежде следует разобраться с проблемами.

Они сели ближе к огню, чтобы допить бренди.

Вскоре Рейзби засобирался домой. Линвуд понимал, что должен позволить ему уйти, и не произносить ни слова. Когда друг был на полпути к двери, все же позвал его:

— Рейзби!

Тот остановился и посмотрел Линвуду в глаза.

Линвуд понимал, что своим вопросом приоткроет другу тайну сердца.

— Ты ведь сообщишь мне, как она?

— Разумеется, — кивнув, мягко ответил Рейзби.

Подойдя к окну, Линвуд наблюдал, как отъезжает экипаж Рейзби. В комнате стало очень тихо, лишь раздавалось тиканье часов. Налив себе еще бренди, он подошел к книжному шкафу и стал рассматривать кожаные корешки книг. Его взгляд задержался на одной.

Он не сожалел, что Ротерхем мертв, какие бы последствия это за собой ни влекло. Подняв глаза, увидел картину со скаковой лошадью и тут же подумал о скрытом за ней сейфе и о ночи, когда он занимался с Венецией любовью. Решив не оставаться в комнате, где его преследуют воспоминания, он приказал слуге подготовить экипаж, намереваясь ехать в «Уайтс».

— Венеция?

Подняв глаза от созерцания пламени в камине, Венеция увидела Элис, с тревогой глядевшую на нетронутый поднос с ужином.

— Ты ничего не ела.

— Нет аппетита. — В желудке поселился тошнотворный тяжелый страх.

— После ухода Клэндона ты не двинулась с места.

Сглотнув, Венеция плотнее запахнула халат.

— Мне о многом нужно подумать.

Линвуд все знал с самого начала. Все, что произошло между ними в ту ночь, когда он любил ее, было иллюзией. Он забрал у нее все, что она могла дать — доверие, тело, сердце, — сочтя это хорошим завершением их игры. От осознания этого у Венеции до сих пор голова шла кругом. Влюбившись в человека, который испытывал к ней лишь презрение, она, наивная слабая женщина, в точности повторила судьбу своей матери.

— Неудивительно. Мы ведь едва не потеряли тебя.

Элис села на диван подле Венеции.

«Он пытался убить тебя, Венеция». Она крепко зажмурилась, стараясь избавиться от звучащих в голове слов Роберта. Даже сейчас снова и снова вспоминала взгляд Линвуда, когда он спас ее из огня. Он не сказал ни слова, просто опустил на землю и зашагал прочь.

— Ты бледна, как привидение. — Нахмурившись от беспокойства, Элис взяла сжатую в кулак руку подруги. — И холодна, как лед. Ты еще не оправилась от шока. Я пришла сказать, что приходил магистрат с Боу-стрит поговорить с тобой о пожаре. Но я велела ему вернуться завтра, когда тебе станет лучше. — С этими словами она поднялась.

— Пожалуйста, подожди, — чуть слышно произнесла Венеция, беря подругу за руку. У нее теснило грудь от осознания того, что, если она ничего не предпримет, это сделает Роберт.

— Конечно, — спокойно ответила Элис, присаживаясь обратно.

Все узнают ее тайну, кем она в действительности является. Венеция вспомнила, какой ненавистью светился взгляд Линвуда, когда он признавался в поджоге дома Ротерхема. Он знал, что она должна была заманить его в ловушку. Роберт прав: Линвуд виновен. Все, кто предупреждали ее, также правы, он опасен. Но она все еще колебалась.

— Венеция, — тихо молвила Элис, — день почти закончился.

Венеция почувствовала, как ее сердце совершило головокружительный кульбит. Ее время на исходе.

* * *

На следующий день Линвуде Рейзби были в «Уайтс», когда вошли магистраты с Боу-стрит. Те еще не взглянули в его сторону, но Линвуд догадался, что они явились за ним.

— Наконец-то, — пробормотал он, испытывая облегчение от того, что все скоро закончится. Больше не будет поисков, вопросов, расследований.

— Лорд Линвуд, вы арестованы за убийство его светлости герцога Ротерхема.

Допив бренди, он встал.

— Вы не можете просто врываться сюда и… — начал было Рейзби.

— Оставь, Рейзби, — спокойно перебил Линвуд. — Эти джентльмены выполняют свою работу.

Он безропотно позволил надеть на себя наручники.

— Линвуд? — шокированно прошептал Рейзби.

Все, кто был в клубе, повскакивали и в ледяном молчании смотрели, как его ведут к полицейскому экипажу. Перед зданием уже собралась небольшая толпа. Линвуда затолкали внутрь и усадили на простую деревянную скамью, как заурядного воришку. На полу валялась сырая грязная солома. Дверь за ним с грохотом захлопнулась, послышалось лязганье ключа.

— Френсис! — долетело до него эхо знакомого голоса.

Повернувшись, Линвуд посмотрел в крохотное, забранное решеткой окошко и увидел посеревшее, перекошенное от ужаса лицо отца. В его глазах, так напоминающих его собственные, светилось понимание.

Весь следующий день Венеция провела как во сне, не участвуя в круговороте жизни. Кто-то нанес ей визит в доме Элис, но подробностей она не помнила. Снова и снова твердила себе, что обе ипостаси Венеции Фокс — и таинственная, недосягаемая для мира особа, и скрывающаяся за этой маской реальная женщина — в безопасности, но это не приносило желанного облегчения. Казалось, ледяной холод навсегда овладел ее телом. Ночами она не могла заснуть, а еда казалась ей неотличимой по вкусу от опилок. Книги и модные журналы, принесенные Элис, лежали аккуратной нетронутой стопкой на столе. По ночам Венеция сидела в кресле и, глядя на горящее в камине пламя, думала о Линвуде.

Элис отвезла Венецию в ателье мадам Бойссерон, чтобы заказать новый гардероб взамен погибшего при пожаре, но даже самые лучшие шелка казались ей всего лишь рогожей. Она пассивно соглашалась со всем, что предлагали Элис и мадам. Когда мадам Бойссерон приложила к ее лицу отрез зеленой ткани и подвела ее к зеркалу, она не смогла заставить себя посмотреть на свое отражение.

Дни тянулись серой, однообразной чередой. Венеция не знала, сколько времени минуло с тех пор, как Линвуда арестовали. Она безучастно сидела в маленькой гостиной на втором этаже, не притрагиваясь к чаю.

— Они все еще там, — сообщила Элис, подходя к окну.

— Неужели? — Венеция даже не обернулась. Ее голос был спокоен, лишен эмоций и интереса, взгляд устремлен на тлеющие в камине угли.

— Когда же эти стервятники устанут ждать и разлетятся по домам?

Венеция ничего не ответила.

Элис двинулась было к подруге, но замерла, заметив лежащую сверху стопки газету с броским заголовком и изображением Венеции. Поставив чашку на стол, она скомкала газету и бросила ее в огонь, затем села рядом с подругой.

— Рейзби не следовало это так оставлять.

Венеция перечитала статью уже сотню раз, снова и снова бередя свою рану. «Лорд Линвуд признался в убийстве своей любовнице, божественной мисс Фокс».

— Я пыталась предупредить тебя о нем.

В словах Элис не было ни тени тайного злорадства, лишь искреннее беспокойство.

— Да, — не глядя на подругу, ответила Венеция.

— Он в самом деле признался тебе в поджоге?

Венеция кивнула, наблюдая за тем, как пламя поглощает газету, превращая ее в бесформенный черный ком. Это не имело значения; будь у нее карандаш, она бы по памяти записала статью от начала до конца, не пропустив ни одного треклятого слова.

— В газете пишут, что он виновен и в поджоге твоего дома тоже.

Венеция промолчала.

— Ты поступила правильно, Венеция.

— Неужели? — прошептала она.

— Разумеется.

— Почему в таком случае я чувствую, что это не так? — спросила она, не сводя глаз с газеты, которая к тому времени стала кучкой пепла. — Если бы на месте Линвуда был Рейзби, ты бы пошла в полицию?

— Не знаю, — честно сказала Элис. — Между мной и Рейзби все по-другому.

— Возможно, эти отношения имеют больше сходства, чем тебе кажется, — прошептала Венеция.

Повисло молчание, нарушаемое лишь тиканьем часов на каминной полке.

— Но это неправда, что они напечатали, ведь так? — чуть слышно спросила Элис. — Ты ведь не любовница Линвуда?

Венеция истерически расхохоталась. Ироничность происходящего ножом врезалась ей в сердце.

— Нет, я не его любовница.

— Ты не оставалась у него на ночь?

— Оставалась, — нехотя призналась Венеция.

— Ты с ним спала?! — изумленно воскликнула Элис. — А я думала…

Венеция впервые посмотрела подруге прямо в глаза:

— Я люблю его, Элис.

Пораженная подобным признанием, Элис смотрела на нее, хватая ртом воздух:

— Этого не может быть! После всего, что он сделал. Он же пытался убить тебя!

Венеция сглотнула, но это не помогло ей избавиться ни от стоящего в горле комка, ни от боли в сердце. Она снова стала смотреть на пламя.

— Прости меня, я не думала, что… — с сочувствием в голосе прошептала Элис. — Только не Линвуд.

— Мама как-то сказала мне, что мы не выбираем, в кого влюбляться. Она была права.

Элис взяла ее за руки. На каминной полке по-прежнему тикали часы. Жизнь шла своим чередом.

— Ах, Элис. Если бы ты только знала всю правду.

— Как же мне тебя жаль. — Элис обняла подругу.

Закрыв глаза, Венеция мысленно опустила спасительный щит.

— Завтра я возвращаюсь к работе, — объявила она.

— Так скоро?

— Мне нужно работать, Элис. Не могу же я прятаться здесь до скончания века. Театр, выступления — это все, что у меня есть. Как еще мне выжить?

— Я могла бы одолжить тебе денег.

Венеция лишь покачала головой. Она имела в виду вовсе не деньги.

— Также начну подыскивать себе новый дом. Мое присутствие здесь осложняет ваши с Рейзби отношения.

— Рейзби все понимает и не возражает. Не спеши уезжать.

— Спасибо, Элис. Ты хорошая подруга.

Но им обоим было известно, что Венеции нужно уехать как можно скорее.

* * *

— К вам посетители, ваша светлость! — раздался голос охранника.

Ключ повернулся в замке, дверь камеры Ньюгейтской тюрьмы с лязганьем распахнулась.

Линвуд ожидал стоя, но к нему явился не отец, а сестра с мужем.

— О чем ты только думал, приведя ее сюда? — прорычал он, глядя на Рейфа Найта.

— Прошу тебя, не сердись на него, Френсис! — воскликнула Мэриэнн. — Я сказала, что пойду одна, если он не согласится сопровождать меня. Я бы так и сделала.

— Ты стала еще более упрямой с тех пор, как вышла замуж, сестричка, — со вздохом сказал Линвуд.

— Верно.

Она печально улыбнулась, бросилась ему на шею и крепко обняла. Он неловко похлопал ее по спине. Наконец она отпустила его и стала осматривать камеру: темное одеяло на кровати, умывальник, комод, крошечный стол с одним стулом. Вся мебель новая.

— Папа позаботился об обстановке?

Линвуд кивнул.

— Тебя хорошо кормят?

— Отец все предусмотрел.

— А свечи у тебя есть? А книги, чтобы скоротать время? Я могу принести тебе.

— Спасибо, Мэриэнн, мне ничего не нужно.

Она кивнула.

— Если тебе что-то понадобится…

— Я тут же дам тебе знать.

Как бы она ни крепилась, Линвуд понимал, какое это для нее ужасное потрясение. Все молчали.

— Как бы мне хотелось… — начала было Мэриэнн, но прикусила губу, изо всех сил стараясь не разрыдаться.

— Ротерхем мертв, Мэриэнн, — сказал он. — Конец всему, что было прежде.

Он многозначительно посмотрел на Найта, который стоял с непроницаемым лицом, тем не менее Линвуд заметил промелькнувший в его глазах проблеск благодарности.

— Слишком высока цена, — произнесла Мэриэнн, всматриваясь в лицо брата.

— Возможно. Но я не раскаиваюсь в том, что сделал.

— Френсис, — прошептала она, и слезы заструились по ее щекам.

Он улыбнулся, понимая, что ей пришлось пережить за эти годы.

— В действительности есть кое-что, что ты можешь для меня сделать.

— Только скажи.

— Не приходи сюда больше.

Закрыв глаза, она всхлипнула:

— Прошу тебя, Френсис.

— Пообещай мне, Мэриэнн.

Она кивнула:

— Хорошо, раз таково твое желание.

Обняв рукой за плечи, Найт стал подталкивать ее к двери:

— Идем, Мэриэнн.

Она рыдала навзрыд, не стесняясь. Взгляды мужчин встретились. Рейф Найт кивнул:

— Я всегда буду о ней заботиться.

— Лучше тебя этого никто не сделает. — Линвуд всегда это знал.

Тяжелая дверь захлопнулась, и он снова остался один.

Тем вечером Венеция смотрела репетицию спектакля в театре. Ее роль исполняла дублерша. Она слушала, как мистер Кембл объясняет девушке, как нужно держаться на сцене, каким голосом произносить слова, как воздействовать на зрителя, все то, что было для Венеции жизнью, имело значение. Прежде, но не теперь. Она чувствовала себя опустошенной и оторванной от действительности, бледной тенью прежней уверенной в себе женщины.

— Венеция?

Она поняла, что мистер Кембл обращается к ней.

— Мистер Кембл? — переспросила она.

— Ты уверена, что должна находиться именно здесь?

— Где же еще мне быть?

Театр — ее дом, ее семья, сколько она себя помнит. Ей было страшно представить, где бы она была и что делала, если бы не театр.

— Дублерша вполне может завершить сезон.

— Напротив, мистер Кембл, я сделаю это сама.

Она просто обязана так поступить. Театр являлся ее внутренней сущностью.

— Рад это слышать, — с улыбкой ответил мистер Кембл и, понизив голос, добавил: — С мисс Болтон зал остается полупустым. Публика приходила смотреть на твою игру, ты же знаешь.

Она ничего не ответила.

— Я распоряжусь, чтобы твое имя включили в пятничные афиши.

Она кивнула.

— Мы несколько выбились из графика. Отправляйся домой, Венеция, отдохни.

Домой. У нее больше нет дома.

— В пятницу я хочу видеть тебя в самой лучшей форме.

С этими словами он поспешил к дублерше, мисс Болтон. Все зашевелились, возвращаясь к работе и позабыв о Венеции. Развернувшись, она зашагала прочь.

Возвращаясь в особняк Элис, она заметила из окна экипажа прогуливающуюся по тротуару пару. Они держались за руки. Судя по одежде, оба были бедны, но смотрели друг на друга с выражением благоговения и любви. Она отвернулась к другому окну, и тут ей на глаза попалась открытая коляска, в которой сидел Хоувик с некоей леди, оба молодые и красивые. Вспомнив ту ночь, когда Линвуд спас ее от поползновений герцога, она почувствовала себя еще более несчастной.

Приехав к Элис, она направилась в гостиную, на ходу стягивая перчатки и развязывая ленты капора. Элис и Рейзби стояли у камина, крепко обнявшись. При виде ее они отпрянули друг от друга.

— Прошу прошения, — сказала она, краснея, — я не знала.

— Подожди, — окликнула ее Элис, видя, что Венеция уже развернулась, чтобы уйти. — Рейзби только что вернулся из Ньюгейта от Линвуда.

Венеция тут же остановилась и, не в силах совладать с собой, медленно развернулась. Она старалась изображать спокойствие, но сердце в груди билось с такой силой, что Рейзби наверняка услышал.

— Как он?

— Настолько хорошо, насколько вообще может быть при сложившихся обстоятельствах.

Своими словами он убил частичку ее души. Опустив глаза долу, она стала рассматривать вытканный на турецком ковре рисунок: изысканное переплетение золотой нити с синей. Сказать было нечего. Слышалось потрескивание углей в камине.

— Мисс Фокс, — произнес Рейзби.

Она подняла голову.

— Он говорит, что не поджигал ваш дом, и хранит молчание касательно остальных вменяемых ему обвинений. — Помолчав немного, Рейзби добавил: — Он не станет отпираться в убийстве Ротерхема.

— Боже, помоги ему! Его же повесят!

Закрыв глаза, она прижала руку ко рту, испугавшись того, что выдала себя. Внутри все похолодело. Она заметила, как переглянулись Элис с Рейзби.

— Венеция… — начала было Элис.

— Прошу меня извинить.

Элис хотела последовать за Венецией, но та лишь покачала головой и выбежала из комнаты.

Глава 15

— Был обнаружен пропавший пистолет Ротерхема, Френсис. — Отец Линвуда сидел напротив него за маленьким столиком. — В иле на берегу Темзы. — Он обеспокоенно хмурил брови. С тех пор как Линвуд видел его в последний раз, тот сильно постарел и осунулся, под глазами залегли тени, будто он не спал много дней. — Это веская улика против тебя.

Линвуд ничего не ответил.

— Наша газета освещает события с осторожностью, ну а остальные… что ж, можешь представить.

— Могу, — согласился Линвуд.

Помолчав немного, отец добавил:

— Я поговорил со всеми, кто может быть нам полезным, когда дело дойдет до суда, но…

— Ротерхем был герцогом. От его убийства не удастся откупиться никаким количеством денег и никакими связями. Властям нужно покарать преступника, подав тем самым пример обществу.

— Наверняка что-то можно сделать. — Отец посмотрел на Линвуда. — В этом деле ключевую роль играют показания мисс Фокс. Всем остальным можно пренебречь, но только не этим. Вот если бы она внезапно исчезла.

— Не смейте ее трогать!

— Я имел в виду подкуп. Ты всегда думаешь обо мне самое худшее.

— Интересно, с чего бы это?

Отец потупился.

— Я отдам ей все свои деньги до последнего пенни, если понадобится.

— Предупреждаю, держитесь от нее подальше.

— Неужели ты думаешь, что я буду сидеть и ждать, пока тебя повесят из-за какой-то шлюхи?

— Что бы вы ни думали, она не шлюха. Если меня повесят, за такое не страшно и умереть, вы не находите?

Закрыв глаза, отец принялся медленно массировать себе лоб.

— Какого черта ты вообще ей это рассказал?

— Мы с мисс Фокс играли в очень опасную игру. Я сделал ставку и проиграл.

— Да ей на тебя наплевать! Завтра она возвращается на подмостки Ковент-Гардена. Все билеты, до последнего, распроданы за цену вдвое больше обычной.

— Пообещайте мне, что она не пострадает, — произнес Линвуд.

— Я не стану причинять ей зло, — ответил отец, но Линвуда его слова не убедили.

— Поклянитесь жизнью Мэриэнн.

В глазах отца отразилась боль.

— Клянусь, — с презрением произнес он. Лишь тогда Линвуд уверовал в безопасность Венеции.

Отец и сын переглянулись.

— Черные деяния моего прошлого настигают моих детей, сначала дочь, теперь и сына.

Некоторое время ни один из них не произносил ни слова.

— Мне самому следовало бы убить Ротерхема, — наконец вымолвил отец.

И снова воцарилось молчание.

— Есть много слов, которых я никогда не говорил тебе, Френсис. Я раскаиваюсь в том, как обращался с тобой все эти годы. Мой отец воспитывал меня в строгости, и так же я поступал с тобой. Думал, это научит тебя противостоять жизненным трудностям. Но я был жесток и слишком критичен и сожалею об этом.

Линвуд посмотрел на него.

— В прошлом я совершил множество ошибок, Френсис. Я поступал эгоистично, сурово и безжалостно, но знай, я отдал бы жизнь, чтобы исправить то, что причинило боль Мэриэнн и тебе. Я не могу изменить случившегося с Ротерхемом, зато могу сказать, что люблю тебя и всегда гордился таким сыном, как ты. Мне следовало сказать тебе это давным-давно.

Повисло молчание. Мисборн положил руку Линвуду на плечо:

— Сынок. — Кивнув, он встал из-за стола. — Я приду завтра утром, и послезавтра тоже, и буду приходить до самого суда.

Подойдя к запертой двери, он постучал, чтобы его выпустили.

— Благодарю вас, — прошептал Линвуд.

Остальные слова так и остались невысказанными.

На следующее утро Венеция и Элис сидели друг напротив друга за завтраком. На Элис была красивая розовая ночная сорочка, поверх которой накинут халат, на Венеции — простое платье серого цвета, которое она получила от модистки. Волосы были собраны в узел на затылке, лицо лишено всякой косметики. Дворецкий поставил на стол перед ней большой серебряный поднос с корреспонденцией.

— Почему бы тебе не отложить эти письма подальше? Прочтешь, когда будешь чувствовать себя лучше, — с тревогой произнесла Элис.

Венеция лишь покачала головой:

— Нужно разобраться с ними прямо сейчас. Я в порядке, правда.

— Ты мне такой не кажешься. Похоже, не спала уже много ночей подряд.

Грустно улыбнувшись, Венеция посмотрела на кофейную чашку.

— Я не могу перестать думать о нем.

— Неудивительно, после всего, через что тебе довелось пройти. Но ты поступила правильно, даже, не сомневайся в этом.

— Вот как? — Она посмотрела на подругу. — Он не выгораживает себя, а это значит, смертного приговора не миновать. — Она поморщилась. — Его повесят. Почему он так себя ведет? Это же глупо.

Элис лишь пожала плечами:

— Возможно, в нем пробудилась совесть, и он решил понести заслуженное наказание, но никак не может заставить себя сделать признание.

— Не могу избавиться от ощущения, что я что-то упустила, неправильно поняла ситуацию. Это гложет меня день и ночь. — Она посмотрела на свои руки. — А еще чувство вины.

— Тебе не в чем себя винить.

— Разве? — Венеция воззрилась на подругу. — Все лондонские газеты трубят о моем участии в этом деле, и ничего тут не изменить. Именно я пошла в полицию и рассказала то, в чем признался мне Линвуд. И остальное тоже.

— Он же пытался убить тебя! У тебя не было иного выбора, кроме как обратиться в полицию.

Покачав головой, она снова подумала о взгляде, которым Линвуд смотрел на нее после того, как спас из пламени. То был не взгляд убийцы. В его глазах отражалось то же, что лежало у нее на сердце: боль, недоверие, любовь:

— Элис, а что, если он невиновен? — озвучила она вопрос, мучивший ее долгими бессонными ночами.

Воцарилось напряженное молчание.

— Как тебе такое в голову могло прийти? Он виновен, и точка. Каждый день против него находят новые улики. Невиновный человек станет отрицать, что совершил преступление, Венеция. Положа руку на сердце, он во всеуслышание заявил бы, что не убивал Ротерхема. Но Линвуд этого не делает.

При иных обстоятельствах Венеция сама стала бы утверждать то же самое. Это казалось логичным объяснением. Так считал весь Лондон. Но ведь Лондону не было известно, сколь далеко зашли отношения между Линвудом и Венецией.

— Он не может не быть виновным.

С какой бы легкостью ни дались Венеции эти слова, они не могли изменить того, что подсказывало сердце.

Она просматривала письма, не вскрывая ни одного, зная — это всего лишь предложения от журналистов рассказать историю или от джентльменов, желающих сделать ее своей любовницей. Тут ее внимание привлекло одно письмо, отличающееся от прочих. В правом верхнем углу была напечатана особая марка. Отбросив другие конверты в сторону, Венеция вытянула этот и перевернула его. Отправителем значился Олд-Бейли[9].

Екнуло сердце, защемило в желудке. Дрожащими пальцами она сломала печать и, развернув лист, стала читать. Новость сломила ее.

— Что случилось, Венеция? Ты побледнела как мел.

— Суд над Линвудом назначен через две недели, — произнесла она, едва шевеля губами.

— Тем скорее ты от всего этого избавишься.

— Меня вызывают в качестве главного свидетеля.

Она положила письмо на стол, понимая, что должна будет выступить с обвинением против Линвуда и тем самым затянуть петлю на его шее. Она прикрыла глаза.

— Ты же знаешь, как нужно поступить, не так ли, Венеция?

Она открыла глаза и посмотрела на Элис:

— Да, знаю.

В тишине комнаты слова звучали точно острые льдинки. Ей стало холодно, боль в груди затрудняла дыхание.

Сглотнув, она снова посмотрела на письмо. Сложив ею, поднялась из-за стола.

— Ты же ничего не съела.

— Мне пора в театр. Там перекушу.

Элис кивнула.

— Билеты на сегодняшнее представление были распроданы за час.

— Да, слышала.

Она направилась к двери.

— Венеция?

Обернувшись, она посмотрела на подругу.

— С тобой будет все в порядке? — спросила Элис.

Венеция с трудом растянула губы в подобии улыбки.

— Да, — ответила она. — Как и всегда.

Элис кивнула.

В тот день Венеция полностью погрузилась в репетицию. Заставляла себя сосредоточиться на словах роли, так как Розиной быть проще, чем Венецией. Все были очень заняты, суетились, требовали, напрягались, как и перед всяким другим представлением. Масла в огонь подливало осознание того, что все места в зале раскуплены, все взгляды будут устремлены на Венецию, а все репортеры будут готовы в любой момент написать о ней новую статью. Венеция растворилась без остатка в этой столь привычной для нее атмосфере. Здесь она точно знала, что делать.

Она пребывала в спокойствии весь день и вечер, даже одеваясь в старомодное платье Розины с тугим корсажем, плотно охватывающим ее талию. Ей расчесали волосы, так что они ниспадали волнистыми кудрями, подкрасили губы, подрумянили щеки.

За пятнадцать минут до поднятия занавеса ее, наконец, оставили в одиночестве, давая возможность настроиться на представление. На нее тут же нахлынули мысли о Линвуде. Она села за туалетный столик и ощутила боль в груди, которая скрывалась там с момента ее разговора с магистратом на Боу-стрит. Она не стала смотреть на свое отражение в зеркале, принявшись вместо этого перечитывать свои заметки о роли Розины и безуспешно пытаясь сосредоточиться на спектакле.

В коридоре послышались чьи-то быстрые шаги. Венеция подняла голову в тот момент, когда дверь гримерной распахнулась и внутрь ворвалась маленькая фигурка, закутанная в черный плащ. Аккуратная ручка откинула капюшон, и перед Венецией предстала сестра Линвуда, леди Мэриэнн. Ее взгляд был совершенно безумным, щеки раскраснелись, светлые волосы разметались по лицу.

— Мисс Венеция Фокс, как вы, должно быть, довольны собой. — Она сотрясалась от гнева. — Ваше имя у всех на устах и в каждой газете! Вы собрали полный зал!

Венеция поднялась, оказавшись почти на голову выше Мэриэнн.

— Я понимаю ваше расстройство, леди Мэриэнн, но сейчас вам нужно немедленно уйти.

— Почему? Вам неприятно слышать правду?

— Нас не должны видеть вместе. Это может нанести урон вашей репутации. А мне скоро на сцену.

— Ах, вот что для вас имеет значение?

— Мне очень жаль вашего брата, правда. — Венеция понимала, как неубедительны ее слова.

— Жаль? — Леди Мэриэнн воззрилась на нее, как на дьявола во плоти. — Как же вы можете сожалеть, если повесят его именно из-за ваших слов? — яростно вопрошала она.

Ее гневному призыву удалось пробить брешь в стене притворства, которую Венеция тщательно возводила вокруг себя весь день.

— Как вы могли так поступить?! — кричала Мэриэнн. — Вы же были его любовницей!

— Леди Мэриэнн!

— Вы пообещали мне, что не причините ему вреда! Я думала, вы любите его. Какой же я была дурой! Вам нет дела ни до кого, кроме себя!

Венеция ахнула.

— Он поджег мой дом! — воскликнула она, стараясь заставить Мэриэнн понять. — Он солгал.

— Никогда! — Мэриэнн подошла к ней вплотную, Венеция видела, как ее тело сотрясается от эмоций. — Мой брат никогда не причинил бы вам зла. Что же касается лжи, то он скорее промолчал бы, чем сказал неправду. Он делает все это только ради того, чтобы…

— Мэриэнн!

В дверном проеме возникла высокая фигура Рейфа Найта. Одним прыжком он подскочил к жене и, схватив ее в охапку, оттащил от Венеции.

— Это не способ, — осторожно произнес он, глядя жене в глаза, будто передавая бессловесное сообщение.

Дыхание Мэриэнн постепенно успокаивалось. Она кивнула мужу.

Найт повернулся к Венеции, которая чувствовала себя виноватой за произошедшую между супругами размолвку.

— Извините мою жену, мисс Фокс. Естественно, она переживает за брата, — произнес он тихим вежливым голосом.

Венеция не сомневалась в том, что в его словах таится предупреждение.

— Конечно, — ответила она.

Еще мгновение Найт холодно смотрел на нее, затем надел Мэриэнн на голову капюшон и вывел из гримерной. Дверь за ними со скрипом закрылась. Венеция не тронулась с места.

«Он скорее промолчал бы, чем сказал неправду». Слова леди Мэриэнн до сих пор вибрировали в воздухе, очень похожие на недавно сказанные между ней и Линвудом. Венеция почувствовала удушье.

Раздался стук в дверь, в проеме появилось лицо работника сцены, пришедшего за ней.

— Ваш выход, мисс Фокс.

— Благодарю вас. — Она не тронулась с места.

— Мисс Фокс, — повторил мужчина.

Кивнув, она последовала за ним по коридору на сцену.

Едва Венеция успела добежать до кулис, как зажглись огни. В образе Розины она вышла на сцену под свист и перешептывание зрителей. Театр был забит битком и, казалось, чуть не лопался по швам. Она услышала, как кто-то выкрикнул имя Линвуда, и ей стоило огромных усилий не отреагировать.

Нужно быть Розиной, и только Розиной. Она должна произносить слова роли и двигаться по сцене так, как того требовал мистер Кембл. Но она не была Розиной, она была Венецией, которая слышала лишь стук собственного сердца и помнила их с Линвудом соглашение. «Клянемся говорить правду или безмолвствовать». Она исполняла роль, а мозг активно устанавливал на места кусочки головоломки. Все это время объяснение лежало на поверхности, но она была слепа, чтобы заметить его. Не договорив реплики, Венеция замерла посередине сцены. По сравнению с истиной все прочее показалось ей мелким и незначительным.

Она посмотрела на костюм Розины, на мистера Инкльдона, актера, исполняющего главную мужскую роль Белльвиля, на созданную ими иллюзию.

Суфлер из будки тут же зашептал ей окончание фразы.

На кону жизнь мужчины, которого она любит.

Суфлер заговорил снова, на этот раз так громко, что его услышали даже зрители в первых рядах.

Венеция посмотрела на расстилающееся перед ней море лиц. Объятые благоговейным ужасом, они перешептывались. Мистер Инкльдон — Белльвиль произнес свою следующую реплику, тревожно поглядывая на Венецию.

Ничто не имело значения, ни пьеса, ни зрители, ни карьера мисс Венеции Фокс. Ей жизненно важно узнать, не посылает ли она невиновного человека на верную смерть. Существует один простой способ это выяснить. «Клянемся говорить правду или безмолвствовать».

Открыв рот, она заговорила не от лица Розины, а от Венеции Фокс:

— Я Должна пойти к нему.

С этими словами она сошла со сцены, оставив мистера Инкльдона и всех присутствующих потрясенно смотреть себе вслед.

Глава 16

Церковный колокол пробил восемь раз. Это означало, что божественная мисс Фокс сейчас на сцене исполняет очередную роль, а весь Лондон внимает, затаив дыхание. Линвуд ощутил на языке горький вкус предательства, но, даже получи он второй шанс, не стал бы ничего менять. Такой исход казался неизбежным с момента их первой встречи на балконе зеленой комнаты. Он не смог бы отказаться от этой женщины, потому что она являлась второй половинкой его души.

Пламя свечи задергалось от сильного потока воздуха. За дверью камеры послышался шум, громкие мужские голоса, свист, улюлюканье. Затем воцарилась тишина. В замке повернулся ключ, и Линвуд ощутил аромат духов Венеции. Он поднял глаза. Она стояла перед ним, одетая в костюм Розины.

Охранники как зачарованные не сводили с нее глаз, и он не мог их в этом винить. При виде Венеции многие мужчины теряли способность рассуждать здраво. Ее бледная кожа являла разительный контраст черному атласу волос и красному платью, в которое она была одета. Очень рискованный наряд. Тесный корсаж плотно охватывал тело, дразня видимым в вырезе декольте кусочком нижней сорочки и пышными округлостями грудей. Озаренная сиянием свечи, она являла собой воплощение мужских эротических фантазий. Линвуд вспомнил, как держал ее в своих объятиях, наслаждаясь гладкостью кожи, как их тела сливались воедино и она шептала его имя, достигая наивысшей точки наслаждения. Ему пришлось призвать на помощь самообладание, чтобы не выказать никакой реакции.

— Лорд Линвуд, — произнесла она, тщетно пытаясь скрыть за официальным обращением тот факт, что она слегка запыхалась.

Стояла перед ним, внешне спокойная и невозмутимая, как и всегда, хотя в действительности это было совсем не так. Линвуд читал это в ее глазах, угадывал по тому, как быстро вздымается и опускается ее грудь, чувствовал в воздухе.

— Мисс Фокс.

Их взгляды встретились. Линвуд не хотел произносить ее имя в тесном пространстве камеры. Он посмотрел на стражников, они тут же попятились к двери и исчезли, оставив его наедине с Венецией, заперев за собой дверь.

Он не шевелился.

Она тоже.

— Разве вам не нужно сейчас быть на сцене Королевского театра?

Она покачала головой:

— Уже нет.

— Зачем вы здесь, Венеция?

— Мне нужно кое о чем вас спросить.

— И вы думаете, я отвечу вам?

— Да.

Подойдя к нему совсем близко, она смело посмотрела ему в глаза. Его сердце забилось в три раза быстрее обычного.

— Это вы устроили пожар в моем доме?

— И вы еще спрашиваете, Венеция, — пробормотал он, содрогаясь от холодящих душу воспоминаний. Он горько усмехнулся. На шаг сократив расстояние между ними, он в упор посмотрел на нее и твердо произнес: — Нет, то был не я.

Ни один из них не отводил глаз, продлевая взаимную пытку. Линвуд видел, как пульсирует жилка у нее на шее, какой решимостью полны ее глаза.

— Вы убили Ротерхема?

Линвуд непроизвольно сжал челюсти.

— Эту тему я обсуждать не готов.

— Отчего же нет?

— На то есть причины.

В углу камеры промелькнула маленькая тень. С потолка медленно и ритмично капала вода.

— Какие же?

— И это тоже не подлежит обсуждению.

— Вы этого не делали, Френсис, не так ли?

Он вскинул бровь:

— Вы задаете один и тот же вопрос, лишь сформулированный иначе. Ответ на него будет прежним.

— В таком случае я перефразирую: я знаю, что вы этого не совершали.

— Опасные слова из уст главной свидетельницы обвинения, Венеция.

В ее глазах отразились вина и печаль, она тут же потупилась. Справившись с эмоциями, снова посмотрела на него:

— Мы связаны клятвой честности, Френсис. Она сопровождала нас на протяжении всей нашей игры.

— Выуживание правды из другого в обмен на собственные откровения.

— Да, — негромко отозвалась она.

Их взгляды встретились, выдавая подавляемые чувства, которые они до сих пор испытывали друг к другу.

— Вы ничего не сказали в ответ на обвинение в убийстве, потому что, признавшись в его совершении, солгали бы.

— А быть может, я промолчал потому, что ложью явилось бы отрицание?

— Вас повесят, Френсис.

— Вероятнее всего, да.

— Своим молчанием вы лишь убеждаете всех в собственной виновности в преступлении, которого не совершали.

— И какой здравомыслящий человек станет так поступать?

Он поспешно отвернулся, опасаясь, что Венеция может о чем-то догадаться.

— Никакой, если только он не защищает кого-то.

При этих словах Линвуда сковал ледяной холод.

— Вы как-то сказали мне, что Ротерхем причинил боль близкому вам человеку.

Линвуд все еще стоял к ней спиной, хотя понимал, что должен повернуться и защищаться. Им овладел такой ужас, что стало трудно дышать, не говоря уже о том, чтобы пошевелиться. Он стоял очень тихо, пытаясь вернуть самообладание, притвориться, что ничего особенного не происходит.

— Вот и еще одна причина стать для Ротерхема рукой возмездия.

— Или выгородить того, кто в действительности совершил убийство. До меня дошли слухи, что ваш отец с Ротерхемом были старыми приятелями, потом поссорились и перестали друг с другом разговаривать. Добрые друзья могут превратиться в злейших врагов. Гнев, копившийся годами, должен быть выпущен на свободу. А Ротерхем не из тех людей, кто легко забывает. Полагаю, всему виной та давняя ссора.

От осознания того, сколь близко Венеция подобралась к разгадке, у Линвуда кровь застыла в жилах. Он повернулся к ней:

— У вас богатое воображение, мисс Фокс. Вам стоит написать пьесу, а мистер Кембл поставит ее на сцене.

Линвуд произнес это холодно и бесстрастно, но вдруг почувствовал, как его пробил пот.

Они мерили друг друга взглядами. Всем своим видом Венеция говорила, что его слова ее не убедили. Линвуд надеялся, что она начнет протестовать. Напряженный момент никак не желал заканчиваться.

— Я не стану свидетельствовать против вас, Френсис, — сказала она со странной смесью решимости и смирения в голосе.

— Вы намерены солгать, заявив, что я ни в чем вам не признавался?

Покачав головой, она слабо улыбнулась:

— Намерена говорить правду или безмолвствовать.

Слова эхом разнеслись в тесном пространстве камеры. Слова, записанные в ее сердце. Его сердце екнуло при виде такого выражения мужества, дерзости и глубины понимания.

— Вы не можете так поступить, Венеция.

— Скоро вы убедитесь в том, что могу, Френсис.

Она посмотрела на него с вызовом.

— Если вы откажетесь говорить, вас заключат в тюрьму.

Она лишь пожала плечами, будто угроза ее совершенно не пугала.

— Вы хоть понимаете, каково это — находиться за решеткой?

Неужели она не осознает, что на кону не только ее карьера?

Венеция обвела взглядом камеру, затем снова посмотрела Линвуду в глаза:

— Да, понимаю.

— Венеция, вы ничего не понимаете. Вы самая желанная женщина во всем Лондоне. Множество мужчин жаждут заполучить вас. Стражу можно подкупить, да и сами они не прочь поразвлечься. В тюрьме вы не будете в безопасности.

— Даже если так, они не смогут похитить у меня жизнь, — возразила она.

— Не пытайтесь изображать из себя продажную девку, нам обоим известно, что вы совсем не такая.

На мгновение ее маска уверенной, умудренной опытом женщины пала, явив лик маленькой беззащитной девочки. Венеция поспешно отвернулась, пытаясь совладать со своими чувствами.

— Я совершила ошибку и не стану подтверждать ее, выступив против вас в суде.

В ее словах звучало упрямство, в глазах сверкала решимость. Она крепко сжала губы.

Проведя по волосам, Линвуд отвел взгляд.

— Да поможет нам Бог, Венеция, — чуть слышно прошептал он, не в силах совладать с собой.

— Мне очень жаль, Френсис, — так же тихо отозвалась она. Ее самоконтроль изменил ей впервые с тех пор, как она вошла к нему в камеру. — Я считала вас виновным. Не желала ничего подобного и не думала, что мы… — Она прикусила губу, не закончив фразы. Когда она снова посмотрела ему в глаза, он прочел в ее взгляде чувство, которое было невозможно скрыть. — Я сделаю все возможное, чтобы спасти вас.

Развернувшись, она зашагала к двери.

— Все возможное, Венеция? — спросил он. Его сердце бешено колотилось. — Раз уж вы настроены столь решительно, есть один способ…

Венеция повернулась.

Линвуд медленно подошел, не сводя глаз с ее лица.

В ее глазах стояли слезы, голубая жилка на нежной шее пульсировала в бешеном ритме, грудь быстро вздымалась и опускалась.

Молчание становилось невыносимым.

— Жена не может свидетельствовать против мужа, — чуть слышно сказал он.

Венеция не сразу поняла, что он имеет в виду.

— Выходите за меня замуж, — хриплым голосом произнес он.

Таких слов Венеция от него никак не ожидала. Она уставилась на Линвуда широко раскрытыми глазами, хотя и была точно уверена, что слух ее не подвел. В воцарившейся напряженной тишине она отчетливо слышала биение собственного сердца. Внутри все переворачивалось, кровь так быстро бежала по жилам, что закружилась голова. Она потянулась к спинке стула, но Линвуд опередил ее, поддержав за талию крепкой рукой. Ей показалось, что от его касания ее кожа вспыхнула ярким пламенем.

Она посмотрела в его глаза, глаза мужчины, которого любила всем сердцем. При иных обстоятельствах она с радостью бы приняла его предложение, сделалась бы его супругой, родила ему детей.

— Вы говорите несерьезно, — прошептала она.

— Никогда еще не был столь серьезен.

Его глаза подтверждали правдивость намерений.

— Это невозможно, — запротестовала Венеция. — Вы наследник графского титула, а я — простая актриса.

— Мне известно, кем мы оба являемся, Венеция.

А еще он сидел в тюрьме по обвинению в убийстве, и все из-за ее слов.

В молчании она рассматривала прекрасные черты его лица, прямой нос, четко очерченные скулы и подбородок, черные глаза, пылающие страстью, способные проникнуть в самую суть ее души. Выйти замуж за сильного мужчину, которого любит она сама и который любит ее, — детская мечта. Она готова была тысячу раз принять предложение Линвуда, но только не в таких обстоятельствах.

— Вы хотите жениться на мне, чтобы спасти от тюремного заключения, — с болью в голосе произнесла она. — Не уверена, что могу позволить вам это.

Что-то вспыхнуло в глубине его глаз.

— Сделав вас своей женой, я точно смогу избежать петли.

Дыхание давалось Венеции с трудом. Линвуд все еще поддерживал ее за талию, и ей казалось, что она слышит стук его сердца. Через единственное решетчатое окошко под потолком в камеру проник солнечный лучик, смягчивший черты его лица. Она не знала, может ли доверять ему. Разум говорил одно, сердце — другое.

— Вы же сказали, что сделаете все возможное, Венеция.

Какие бы причины ни крылись за его предложением, он прав. Не сводя с него глаз, она кивнула:

— Да. Можно ли все устроить в срок?

Она понимала, что нужно отстраниться, но вовсе не его рука удерживала ее рядом.

— Мой отец дружен с архиепископом Кентерберийским. Ему не составит труда раздобыть нам священника и выписать специальный документ с нашими именами.

С ее именем на документе. Венеция закрыла глаза, осознавая всю трудность происходящего. Ее имя. Не имело значения, как далеко она сбежала, что делала, чтобы скрыться, правда о ее рождении всегда будет преследовать по пятам и дышать в спину.

Линвуд поджал губы.

— Неужели эта перспектива столь ненавистна вам?

Венеция осознала, какой должна показаться ему ее реакция.

— Вы все не так поняли. Дело в том, что…

Он взирал на нее взглядом столь пронзительным, что она едва смела дышать.

— Так в чем же дело?

В его голосе прозвучала опасная нотка.

Настал момент истины. Чтобы спасти Линвуда, Венеции придется открыть ему то, что скрывала всю жизнь, кем она в действительности доводится Ротерхему. Это признание все между ними изменит. Она сделала глубокий вдох, слегка коснувшись грудью его торса. Он крепче прижал ее к себе.

— Есть кое-что, чего я не говорила вам. Френсис. Мое признание заставит вас пересмотреть предложение.

— Как много мрачных тайн, Венеция. Вылили мы вообще когда-нибудь честны друг с другом?

Всматриваясь в его черные глаза, она различала таящуюся в их глубине ранимость. Протянув руку, провела пальцами по его заросшей щетиной щеке:

— Больше, чем вы можете себе вообразить.

Она никак не могла заставить себя произнести изобличающие слова, но иного пути не было.

— Я не та, кем вы меня считаете. Кем считает меня весь Лондон.

Венеция закрыла глаза, позволив себе раствориться в чувстве близости тела Линвуда, с жадностью впитывая мельчайшие ощущения, тепло его дыхания, омывающего ей щеку, его притягательный, успокаивающий запах, крепость обнимающей руки. Стараясь навсегда запечатлеть в сердце все это, она прижалась к нему в последний раз. Его отношение к ней разительно переменится, когда он узнает правду.

— Все мы не те, кем нас считают люди, — мягко заметил он.

Открыв глаза, она посмотрела в любимое лицо. Время тянулось мучительно медленно. Наконец она принудила себя произнести:

— Когда я оказалась в Лондоне, то выбрала для себя фамилию Фокс. Это мой сценический псевдоним.

Линвуд выжидающе молчал.

С трудом сглотнув, она продолжала смотреть ему прямо в глаза, хотя очень хотела потупиться. Испытывала стыд и страх, будто снова стала маленькой девочкой, стоявшей перед Ротерхемом много лет назад.

— Мое настоящее имя — Венеция Клэндон.

Она почувствовала, как Линвуд весь подобрался от подобного признания.

— Однажды вы спросили, кем мне приходится Роберт Клэндон. Вы решили тогда, что он меня нанял. — Правда могла больно ранить его. — На самом деле он мой сводный брат. — Она с такой силой сцепила пальцы, что они побелели. — Оба мы незаконнорожденные дети герцога Ротерхема, хотя и от разных женщин. — Она посмотрела Линвуду в глаза. — Я дочь Ротерхема, Френсис.

Его молчание ранило ее сильнее, чем могло бы ранить его презрение. Лицо в свете свечи оставалось совершенно непроницаемым.

— Значит, вы были замешаны в этом наравне с Клэндоном. — Она содрогнулась от тона, каким были произнесены эти слова. — Крестоносцы, жаждущие мести.

— О мести не могло быть и речи.

— Тогда справедливости. Вы же лишились столь любящего папочки.

— Ротерхем не был любящим. Напротив, холодным, жестоким и расчетливым. Все сказанное о нем — чистая правда. Да, мы хотели добиться справедливости. Френсис, я в самом деле считала вас виновным! Что бы я ни думала о своем отце, он исполнил свой долг по отношению ко мне. Забрал меня, когда умерла мать, принимал участие в моем воспитании. В конечном итоге и я не могла отказаться исполнить свой долг перед ним. Он заслуживал этого.

Они смотрели друг на друга в молчании.

— Мне следовало бы давно догадаться. У вас его глаза — светло-серебристые, как лунный свет.

Венеция потупилась, не желая, чтобы что-то в ее внешности напоминало Линвуду о Ротерхеме. Но в ее жилах текла кровь отца, и ничто не могло этого изменить. И дело не только в кровном родстве.

— А вот с Юхэндоном у вас мало сходства.

— Роберт пошел в мать, она была экономкой Ротерхема.

— Как вам обоим повезло, — произнес он холодным, отстраненным тоном, каким обращался к остальному миру.

Они стояли так близко друг к другу, не шевелясь, Венеция ощущала жар его тела и связывающие их эмоции.

Она ничего не могла добавить, чтобы исправить ситуацию. Призрак Ротерхема повис между ними. И так будет всегда.

— Ротерхем открыто признал Клэндона своим сыном. Зачем было делать секрет из того, что вы его дочь, Венеция?

— Он признал бы и меня тоже, но я этого не хотела.

— Если бы стало известно, что вы дочь герцога, пусть и незаконнорожденная, вам было бы гораздо проще жить на свете.

Это правда. Венеция добилась всего, что имела, именно благодаря вмешательству и покровительству отца. Но она не могла заставить себя рассказать Линвуду остального, достаточно признания в том, что она дочь Ротерхема.

— Дело не в том, что он мой отец.

— В чем же тогда?

Она пожала плечами, будто ответ не имел большого значения, хотя в действительности именно это обстоятельство определило всю ее дальнейшую жизнь.

От него она денно и нощно пыталась сбежать. Венеция перевела разговор на другую, менее опасную тему.

— Итак, теперь вам все известно.

Напряжение в тесной камере было таким осязаемым, что стало почти невозможно дышать. Венеция страшилась презрения Линвуда и ненавидела себя за то, в какую ситуацию они оба угодили.

— Да, — сдавленно произнес он. — Но это никак не повлияет на наши планы.

Венеция недоверчиво посмотрела на него:

— Вы хотите жениться на мне, даже зная, что я незаконнорожденная дочь ненавистного вам человека? Человека, причинившего боль кому-то из близких вам людей, — вы ведь готовы умереть, защищая их?

Венеция не могла поверить в реальность происходящего.

— О дне бракосочетания я сообщу дополнительно, — заявил он.

Выражение его лица было непроницаемым, в глазах сверкала ярость.

Стать женой мужчины, которого она любит, но который ненавидит ее? До конца дней испытывать на себе его презрение? Венеция хотела было согласиться на тюремное заключение. Она потупилась, испытывая невероятную боль в сердце. Но дело не в ней. Она должна спасти Линвуда от петли, которую сама же накинула ему на шею.

— Будьте готовы, Венеция.

Она кивнула. Наконец он отвел глаза. От осознания того, что она еще раз предала невиновного человека, ее затопило чувство вины. Нужно было слушать свое сердце, которое всегда все знало. Поспешно развернувшись, Венеция забарабанила в дверь, призывая тюремщика. Не в силах совладать с собой, заплакала.

Когда дверь открылась, она выскочила из камеры, ни разу не оглянувшись, зашагала прочь от мужчины, которого любила и за которого выйдет замуж. Мужчины, которому сама подписала приговор.

Глава 17

Вопреки ожиданиям, Венеция не получила от Линвуда вестей ни на следующий день, ни потом. Приближалась дата суда, и она стала подозревать, что либо он передумал на ней жениться, либо случилось что-то ужасное. Она хотела снова пойти к Линвуду в тюрьму, повидаться с ним, узнать, что происходит, все что угодно, только не неизвестность, домыслы, страхи, но гордость не позволяла ей это сделать. Тогда она решила придерживаться изначального плана — не выступать свидетелем в суде. Она не представляла, что ждет ее в тюрьме, но понимала: будучи единственным барьером между Линвудом и петлей, сможет исправить зло, причиненное ему, отказавшись говорить. Ее дни превратились в один сплошной кошмар.

Письмо прибыло за два дня до суда. Под пристальным взглядом Элис она спрятала его в карман и открыла, лишь уединившись у себя в спальне. Трясущимися руками сломала печать и развернула толстый лист гербовой бумаги Линвуда.

Послание было очень кратким: «Завтра в одиннадцатом часу. Л.».

Венеция испытала огромный прилив облегчения, но ненадолго. Завтра. При мысли о том, что готовит ей завтрашний день, у нее тревожно сжалось сердце.

Раздался стук в дверь.

— Венеция? — обеспокоенно позвала Элис.

— Лучше присядь, Элис. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

На следующее утро экипаж Рейзби без опознавательных знаков вез Венецию и Элис в Ньюгейт. Хотя ночью Венеция не сомкнула глаз, сейчас, направляясь на собственную свадьбу, чувствовала себя очень спокойно. На ней было простое дневное платье цвета зеленой листвы, поверх которого был надет темный плащ. Ее волосы были убраны в классическом строгом стиле. Единственным ее украшением были жемчужные сережки. Едва ли такой наряд можно было назвать подходящим для новобрачной, но она не хотела ничем выдать себя перед теми, кто мог наблюдать за происходящим. Не осмеливалась ставить под угрозу успешность проведения церемонии.

Бросив взгляд на Рейзби, Элис склонилась к ней и прошептала:

— Еще не поздно передумать, Венеция.

Рейзби догадался, что Элис пытается отговорить ее от замужества, но ничего не сказал. От его привычного веселого расположения духа не осталось и следа, он выглядел почти таким же холодным и серьезным, как Линвуд. А уж в серьезности намерений Линвуда сомневаться не приходилось.

Сглотнув, Венеция тщательно разгладила складку на бежевой перчатке из кожи козленка. Это было совершенно излишним, принимая во внимание размах того, что они затеяли. Но на кону стояла жизнь Линвуда, поэтому Венеция не позволяла себе думать о том, что случится, если им не удастся осуществить план… или, наоборот, удастся. Она просто сосредоточилась на том, что должна сделать. Даже сейчас она продолжала играть роль хладнокровной, невозмутимой мисс Фокс, хотя Рейзби и Элис знали правду и про ее настоящее имя, и про истинные чувства.

— Ты знаешь, я не собираюсь менять решение.

Со вчерашнего дня они только и делали, что спорили об этом.

В голове Венеции снова и снова звучали вопросы подруги: «Что, если ты заблуждаешься? Все доказательства указывают на него. Что, если он пустил пулю в висок твоего отца?»

Но ее вера в Линвуда оставалась неколебимой. «Нет, Элис, он этого не делал». Такой ответ шел вразрез с логикой и уликами, но ее сердце считало его единственно правильным.

Даже если она заблуждалась, это уже не имело значения. Она не могла допустить, чтобы его повесили.

Когда они прибыли, Линвуд находился в камере один, чисто выбритый и безукоризненно одетый. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы напомнить Венеции, сколь он восхитительно красив и привлекателен и как сильно она его любит. При виде его у нее перехватило дыхание, а сердце на мгновение перестало биться в груди.

— Мисс Фокс, — поприветствовал он ее официальным тоном, будто они не собирались жениться. — Мисс Элис. — Он кивнул другу. — Рейзби.

Их глаза снова встретились, и она прочла страсть, таящуюся в его взгляде. Он мог сколь угодно долго скрывать свои истинные чувства от целого мира, но только не от нее. Каждой клеточкой тела она ощущала его присутствие и свою связь с ним. Они поженятся для того лишь, чтобы спасти его, и ни для чего больше. Да и как может быть иначе после всего, что произошло, после того, как он узнал, кем она в действительности является? Предательство и обман всегда будут стоять между ними, затмевая любовь и желание.

Дверь камеры открылась, вошел граф Мисборн в сопровождении высокого, тощего человека в мантии священника, сжимавшего в руках маленькую потрепанную книжечку. Только тогда Венеция, наконец, осознала реальность происходящего.

По виду священник был старше графа и явно нервничал, что неудивительно, учитывая, как власти могут истолковать этот брак. Венеции стало интересно, не заставили ли его силой прийти сюда. Одного взгляда на Мисборна было достаточно, чтобы понять: немного найдется людей, способных ему перечить.

Длинные костлявые пальцы священника раскрыли страницу в книге, отмеченную красной ленточкой. Он посмотрел на Венецию, но она не сумела понять, что таится в его взгляде — любопытство, порицание, сожаление. Она не стала отводить глаза, отказываясь чувствовать себя пристыженной или запуганной. Она взирала на него со своей легендарной дерзкой самоуверенностью. Священник сам отвел глаза, притворившись, что ищет нужное место на странице. Высоко вздернув голову, Венеция встала слева от Линвуда. Они не обменялись больше ни единым взглядом.

— Приступайте, — скомандовал он.

Священник начал произносить слова, которые свяжут их воедино перед Богом и людьми. Слова, которые нельзя обратить. Они спасут Линвуда от презренной участи, на которую его обрекла Венеция.

Сдержанно и невозмутимо она дала ответ, изо всех сил пытаясь скрыть бушующий в душе ураган чувств. Лишь когда Линвуд взял ее за руку и надел на палец кольцо, самообладание изменило ей. Его рука показалась ей очень теплой, в отличие от собственной, леденяще-холодной, а прикосновение легким, но собственническим. Венеция не осмеливалась посмотреть ему в лицо, опасаясь, что его глаза похитят остатки ее самообладания.

Голос священника зазвучал снова, но она не улавливала смысла слов. Для нее значение имели лишь пальцы Линвуда, коснувшиеся ее подбородка, повернувшие ее лицо к себе. Он склонился к ней и поцеловал с такой страстью, как если бы они были наедине, и Рейзби, Элис, Мисборн и священник не стояли рядом. Он целовал ее так, будто она не была дочерью Ротерхема и не предавала его. Венеция отвечала, будто и в самом деле являлась распущеннейшей из шлюх, каковой считали ее в свете. Наконец он прервал поцелуй, и она отступила на шаг, проложив между ними некое расстояние.

— Церемония окончена, — объявил священник.

— Слава богу, — с облегчением ответил Мисборн.

— Поздравляю, старина, — произнес Рейзби с напускной веселостью, пожимая Линвуду руку. Однако взгляды, которыми они при этом обменялись, были предельно серьезными.

Элис обняла и расцеловала Венецию, но не смогла выдавить из себя ни слова.

Никто не пожелал им счастья. Никто не думал, что при данных обстоятельствах это вообще возможно. Каким бы глупым это ни казалось, Венеции вдруг захотелось плакать.

— А теперь нужно отвезти тебя домой, — объявила Элис, беря Венецию под руку.

Она не подняла глаз на Линвуда из опасения, что разрыдается. Накинув на плечи плащ, последовала за подругой к двери. Священник шел за ними по пятам.

— Венеция. — Оклик Линвуда заставил ее замереть на месте.

По ее телу прошла дрожь, сердце камнем упало вниз. Она догадалась, что он намерен ей сказать. Зажмурившись, она попыталась собраться с мыслями, но тщетно. У нее участился пульс, сердце молотом ударяло в груди.

— Если брак не консумирован[10], его можно аннулировать.

— Вы же не ожидаете, что она… — возмутилась Элис, но тут же умолкла. — Только не в этом месте.

— Наши оппоненты будут хвататься за любую возможность признать этот брак недействительным, — произнес Мисборн.

В камере воцарилось молчание. Венеция почувствовала, как на руку ей легли пальцы Элис.

— Тебе вовсе не нужно этого делать, Венеция.

— Линвуд прав. Я хочу все сделать правильно.

Мысль о том, что должно случиться после бракосочетания, самая очевидная мысль, вообще не приходила ей в голову, несмотря на то что она всю жизнь вращалась в полусвете и считалась самой распущенной женщиной чуть ли не во всей Англии. Несмотря на текущую в ее жилах кровь матери. Венеция улыбнулась горькой иронии ситуации.

На лице Элис появилось сочувственное выражение. Венеция посмотрела на Рейзби.

— Рейзби отвезет тебя домой, Элис.

— С удовольствием, — отозвался он, глядя на Венецию с пониманием и уважением. Он был способен на гораздо более глубокие чувства, чем хотел показать.

Венеция наблюдала за тем, как все уходят. Дверь захлопнулась, в замке повернулся ключ, в камере воцарилась тишина, но даже тогда Венеция не повернулась к Линвуду.

Он не произносил ни звука, но ей казалось, что его дыхание стало ее дыханием, его кровь — ее кровью, его сердцебиение — ее сердцебиением.

— Мы не можем ждать наступления ночи, Венеция. — Его слова прозвучали неторопливо, холодно и цинично, однако она различила в них нечто большее. — Весть о нашем бракосочетании распространится быстро, поэтому нужно целесообразно использовать то немногое время, что имеется в нашем распоряжении до прибытия законников.

Он говорил так, будто предполагал завершение какого-то официального дела, а не исполнение священного акта любви между супругами.

— Да, я понимаю.

Венеция так и не смогла заставить себя посмотреть ему в лицо. Действуя спокойно и методично, стала расстегивать перламутровые пуговицы на платье. Те, до которых ей было трудно дотянуться, расстегнул за нее Линвуд и тут же отступил на шаг. Венеция сняла платье, оставшись в тонкой нижней юбке, льнущей к ногам.

При виде ее Линвуд резко вздохнул, но она не подала виду, что это заметила. Развязав ленты, она сняла юбку и переступила через бесформенную груду одежды у своих ног. Подняв руки, стала вытаскивать из волос шпильки. Ее молочно-белая кожа являла разительный контраст с черными волосами, частично скрывающими полные груди с розовыми и уже затвердевшими сосками.

Линвуд не мог отвести глаз от ее роскошного тела, округлостей груди, тонкой талии, мягкого живота и крутых бедер. Мужское естество тут же отреагировало, несмотря на ситуацию, в которой они пребывали, несмотря на жесткий самоконтроль, которому он привык подвергать свои чувства и желания, несмотря на то, что стражники наверняка подслушивают под дверью.

Решетка на двери поднялась, и в камеру просунулось лицо охранника.

Венеция не обратила на это никакого внимания, оставшись на прежнем месте с высоко поднятой головой и не стесняясь собственной наготы. На ней остались лишь чулки и белые шелковые туфельки.

Линвуд, напротив, отреагировал мгновенно. Ринулся вперед и заслонил ее своим телом, скрыв от похотливого взгляда стражника то, что мечтал лицезреть каждый мужчина в Лондоне. Вынув из кармана пачку банкнотов, он показал их ему.

— Решетка должна оставаться закрытой до конца этого дня и на протяжении всей ночи.

Жадные глазки стражника впились в деньги.

— Утром вы получите еще столько же, если моя просьба будет неукоснительно исполнена, — холодно произнес Линвуд.

Охранник облизнул тонкие губы. Соблазн слишком велик, но он все же колебался, безуспешно пытаясь рассмотреть за широкой фигурой Линвуда хоть кусочек тела Венеции.

Придвинувшись ближе к окошку, Линвуд убийственно улыбнулся. Охранник побледнел. Понизив голос, Линвуд произнес, глядя ему прямо в глаза:

— Эта леди — моя жена, а я осужден за убийство герцога, ни больше ни меньше. Тем не менее меня освободят. Уверен, вы понимаете, как я обойдусь с любым человеком, который увидит мою жену обнаженной. Думаете, меня что-то сможет остановить?

Охранник нервно сглотнул.

— Я лично прослежу, чтобы решетка оставалась закрытой, милорд. Поздравляю с женитьбой.

— Я рад, что мы поняли друг друга.

Линвуд просунул деньги в окошко. Грубая рука с той стороны поспешно их схватила.

Линвуд развернулся, и его глазам предстало зрелище, которое столь отчаянно стремился увидеть стражник: спина и ягодицы обнаженной Венеции. Дневной свет целовал ее тело, делая его еще более восхитительным и манящим. Она стояла не шевелясь, будто вырезанная из мрамора статуя Венеры, гордая и холодная, еще не тронутая мужскими похотливыми руками. Линвуд старался не демонстрировать эмоции, теснящие ему грудь. Он женился на ней и теперь разделит с ней ложе, чтобы спасти ее и себя самого. О большем он не позволял себе даже думать.

Обойдя, он встал перед ней.

— Нам больше никто не помешает.

Она по-королевски кивнула, отказываясь, однако, смотреть ему в глаза.

Линвуд сорвал с себя сюртук и бросил его на стол, за которым ел и писал письма, затем развязал галстук и также отбросил прочь. За галстуком последовали жилет и рубашка, которую Линвуд поспешно стянул через голову. Сев на стул, он стал снимать сапоги, чулки и в последнюю очередь бриджи и кальсоны. Полностью обнажившись, он подошел к Венеции.

Она продолжала смотреть на что-то в углу камеры. Линвуд ждал. Наконец она посмотрела на него.

Ее голубовато-серебристые глаза походили на глаза Ротерхема. Черные зрачки были расширены, но таящееся в них выражение ничем не напоминало выражение глаз герцога.

Какая бы кровь ни текла в ее жилах, какие бы тайны ни скрывались в сердце, она находилась сейчас рядом с ним и тоже понимала, что их игра приняла неожиданный оборот и выйти из нее невозможно. Она могла отвернуться от него не более, чем он от нее.

Линвуд уверял себя: то, что должно между ними произойти, будет касаться исключительно физиологии, но не любви, хотя и понимал, что лжет самому себе. Он не желал анализировать свои чувства к стоящей перед ним женщине, но в одном был уверен: она проникла в его сердце, пробила брешь в оборонительной стене, чего не удавалось сделать прежде ни одной женщине. Считая Линвуда виновным, она победила в его же собственной игре, а теперь, уверовав в его невиновность, вознамерилась спасти любым способом. Она дочь Ротерхема. И его жена.

Нахлынувшие эмоции стеснили ему грудь, но, будучи человеком опытным, он поборол слабость. Не произнес ни слова, лишь окинул быстрым взглядом вздымающуюся грудь Венеции, женственную линию подбородка, влажные соблазнительные губы. Невзирая на терзающее его смешанное чувство боли, гнева и желания, он очень нуждался в ней, ведь он всего лишь простой смертный.

Он слышал ее частое дыхание, учащенное биение сердца. В тишине камеры напряжение между ними обострилось до предела. Первобытное желание, похоть… Любовь. При последней мысли Линвуд зарычал, будто желая опровергнуть очевидное.

Венеция облизнула губы, которые прежде терзали его разговорами по душам, и это возымело на Линвуда действие подобное спичке, брошенной в сухой трут. Остатки самообладания покинули его, и, одним прыжком преодолев разделяющее их расстояние, он заключил ее в объятия.

Она не сопротивлялась. Их губы слились в страстном, пламенном поцелуе. Забыв о нежности, Линвуд запустил руку ей в волосы и заставил склонить голову, обеспечивая себе лучший доступ к ее шее. Ахнув от такой стремительной атаки, Венеция схватилась за Линвуда, теснее прижимаясь к нему.

Единение губ было жадным и крепким, тела разгорячились и вспотели от желания.

Одной рукой поигрывая розовым острым соском Венеции, второй Линвуд подхватил ее под ягодицы, прижал к своей напряженной плоти. Она взяла в руку его разгоряченный член.

Он поднял ее, она обхватила ногами его талию, будто намереваясь впустить его в себя немедленно, но он отнес ее на кровать и, уложив на одеяло, сам лег сверху, отчаянно стремясь слиться с ней, избавиться от муки, терзающей тело и воспламеняющей кровь.

Линвуд почувствовал ее запах и принялся ласкать шелковистую кожу. Она безраздельно завладела всеми его органами чувств, присутствуя везде, где бы он хотел ее видеть. Заполнила собой пустоту в его душе. Единственная женщина, которую он когда-либо любил и которая полагала, что он пытался убить ее. Отогнав эту мысль, он коленом развел ей ноги, готовясь проникнуть в ее лоно.

Она с готовностью приподняла бедра, но тело содрогнулось, а дыхание сделалось прерывистым. Замерев, он посмотрел на нее. Она ведь была девственницей, пока он не овладел ею.

Он почувствовал, как ее пальцы сильнее впиваются ему в бедра, призывая его продолжать.

— Френсис! — прошептала она, и блестящее серебро глаз сменилось чернотой желания.

Прикоснувшись рукой к ее лону, он почувствовал влагу. Венеция готова принять его. Он принялся ласкать ее клитор, потирая его до тех пор, пока она не застонала от нетерпения.

— Прошу тебя, — взмолилась она, прикусывая кожу у него на шее.

— Да, — прошептал он ей на ухо, снова овладевая ее губами. В этом поцелуе он излил владевшие его душой отчаяние и муку.

Погрузив два пальца в лоно, он наблюдал за тем, как ярче разгорается пламя в ее глазах. Наконец он проник в нее, но задвигался не сразу, давая ей время привыкнуть к новому ощущению, пристально наблюдая за ней, упиваясь охватившим их чувством, мощным и разрастающимся еще сильнее, далеко вышедшим за рамки просто желания и страсти.

— Френсис.

Их взгляды встретились. Он начал двигаться внутри ее, медленно, затем быстрее, глубже, напористее, она приподнимала бедра, отвечая ему. Наконец она удовлетворенно вздохнула, а он излился в нее струей семени.

Он поцеловал ее в губы с нежностью, не соответствовавшей их отчаянному любовному акту. В черных пронзительных глазах она прочла не гнев и презрение, а чуткость, ранимость и еще нечто, удивительно похожее на любовь.

«Я люблю тебя», — мысленно призналась Венеция и поцеловала его, стараясь передать все, что было у нее на сердце. Прильнула к Линвуду в попытке навсегда удержать самые драгоценные мгновения. «Я люблю тебя», — снова подумала она, спускаясь с небес на землю в его крепкие объятия. Очарование момента постепенно рассеивалось, Венеция так и не смогла произнести этих слов вслух.

Линвуд скатился с нее и лег рядом. Он тоже хранил молчание, но в единственном брошенном на нее взгляде она прочла отголосок того, что произошло между ними. Затем он отвернулся и, не глядя больше на нее, встал с кровати и стал одеваться быстро, размеренно, четко. Выражение прекрасного лица снова сделалось непроницаемым, как в вечер их знакомства. Холод тюремной камеры скоро развеял испытываемое Венецией ощущение чуда, тепла, единения, оставив лишь пустоту в душе.

Она попыталась сглотнуть ком в горле, казавшийся огромным камнем. Она была слишком горда, чтобы показать, как ей сейчас больно. Встав с кровати, она оделась и, будучи превосходной актрисой, снова изобразила на лице ледяное спокойствие, хотя внутренне заливалась слезами. Царившее между ними молчание говорило красноречивее всяких слов.

Повернувшись к нему спиной, она стала застегивать пуговицы зеленого шелкового платья, в котором выходила замуж. Те, до которых она не смогла дотянуться, просто оставила незастегнутыми, намереваясь скрыть это распущенными волосами, но Линвуд пришел на помощь, и у нее разом перехватило дыхание от ощущения его близости. Она чувствовала прикосновение пальцев к своей обнаженной шее, ее сердце билось так громко, что готово было вот-вот выпрыгнуть из груди. Закончив, Линвуд отступил на шаг назад.

— Нам нужно обсудить завтрашний день, — сказал он бесстрастным голосом.

Венеция кратко кивнула, и они, сев друг против друга за маленький столик, точно незнакомые люди, а не любовники, принялись хладнокровно и бесстрастно обговаривать свое поведение на суде. Однако Венеция никак не могла заставить себя отвести взгляд от кровати со смятыми простынями, еще хранящими тепло их недавней страсти.

Глава 18

День сменился вечером, вечер ночью.

— Ты хочешь, чтобы я ушла? — спросила Венеция.

Ее волосы все еще оставались распущенными, в остальном же она вернула себе присущее мисс Фокс холодное самообладание.

Линвуд понимал, что следует отослать ее домой. Она стала его женой, и теперь никто не сможет оспорить подлинность брака, столь тщательно консумированного. Чтобы в этом убедиться, достаточно одного взгляда на ее разрумянившиеся щечки, на спутанные волосы и окутавшую ее ауру порока.

Он покачал головой, не желая произносить этих слов, как и признавать свою слабость, но в эту ночь ее присутствие рядом требовалось ему, как никогда.

— Оставайся, — негромко произнес он, — если хочешь.

Венеция кивнула, тут же почувствовав нахлынувшую на него волну облегчения.

Его душа была полна сожалений, боли и смущения. Преследовали тени прошлого, порушенные иллюзии, предательство. Но что еще при таких обстоятельствах мог сказать мужчина женщине, являющейся его женой? Женщине, которую он любит?

— Венеция.

Какие слова он мог произнести, зная, что утром его жизнь будет положена на весы, и еще неизвестно, в какую сторону склонится чаша? Линвуд отлично понимал, что даже самые тщательно разработанные планы могут рухнуть. К нему подбиралась тьма. Он провел рукой по волосам.

Венеция, будто понимая внутреннюю борьбу, бросилась в его объятия. Не говоря ни слова, она прильнула к его губам, и все, что терзало его, тут же отступило. Они любили друг друга страстно, неистово и нежно всю ночь напролет, ибо, только растворившись друг в друге, могли удержать на расстоянии призраков прошлого и угрозу будущего.

Они любили друг друга снова и снова, пока не забрезжил рассвет. Пришло время Венеции отправляться домой.

Они оделись в молчании, готовясь к грядущему дню и всему, что им предстоит.

Он застегнул пуговицы на ее платье.

Она завязала ему галстук.

В тюрьме царили тишина и спокойствие. Все спали.

— Френсис, я…

Она легонько прикоснулась к лацкану его сюртука, глядя так пристально, будто могла проникнуть через слои одежды в самое сердце. В тишине слышались отголоски многих не сказанных ими слов. Наконец она медленно подняла прекрасные глаза. Их взгляды встретились, и Линвуд подумал о том, что, даже стоя на краю пропасти, упав в которую он лишится всего, включая и Венецию, он ничего не стал бы менять.

Она потянулась к нему, он решил, что она хочет поцеловать его, но она этого не сделала, лишь прикоснулась щекой к его щеке и замерла. Этот жест тронул Линвуда до глубины души. Он ощущал трепет их дыхания.

— Я люблю тебя, Френсис, — прошептала Венеция и быстро отступила назад, не давая ему возможности поймать себя, забарабанила в решетку. Быстро накинула на голову капюшон плаща, чтобы скрыть беспорядок в прическе.

— Венеция!

Она обернулась в последний раз, он заметил в ее глазах слезы. Но было уже поздно.

Дверь закрылась, отделив их друг от друга.

Позднее тем же днем Венеция находилась в суде. На лице застыла маска абсолютного самоконтроля и уверенности в себе, хотя костяшки пальцев, скрытые черными кожаными перчатками, побелели от напряжения. Она отчаянно молила Бога, чтобы заседание прошло согласно их плану и не осудили невиновного человека.

— Ваша честь, со всем уважением к свидетельнице обвинения, — произнес барристер, одетый в черно-белую мантию и парик, обращаясь к восседающему на возвышении судье, в руках которого была судьба Линвуда.

Со стороны сидящих на скамьях для публики людей раздался приглушенный шепот. Все повернули голову в сторону женщины, которая, как они считали, готова вот-вот отправить на виселицу своего любовника. Они взирали на нее со смесью отвращения и восхищения. Венеция заметила Мэриэнн, сидящую рядом с лордом Мисборном. На мгновение взгляды двух женщин встретились, Венеция поспешно отвернулась, всецело сосредоточив внимание на Линвуде.

— Мисс Фокс отказывается давать показания, и ее нельзя привлечь за это к ответственности, принимая во внимание то, что она больше не мисс Фокс, а леди Линвуд.

По залу суда прокатился громкий вздох, за которым последовал гул возбужденных голосов.

— Обвиняемый и свидетельница обвинения являются мужем и женой, — добавил барристер на случай, если кто-то до сих пор не понял смысла сказанного.

— Черт побери, он просто взял и женился на ней! — раздался чей-то голос с галерки.

— Тишина в зале суда! — воскликнул судья. На его щеках выступили красные пятна. На мгновение он посмотрел на Венецию с осуждением, затем продолжил заседание.

Шум на галерке стих, все напряженно ожидали решения судьи.

— Итак, лишившись показаний мисс Фокс, можете ли вы доказать, что именно лорд Линвуд учинил пожар в лондонском особняке герцога Ротерхема и каким-либо образом связан с убийством его светлости?

Желудок Венеции болезненно сжался. Во рту пересохло так, что стало трудно глотать. Она с силой сжимала руки в кулаки, и тяжелое кольцо с печаткой Линвуда до боли впивалось ей в палец.

— Нет, ваша честь, — наконец вынужден был признаться барристер.

Хвала небесам! Впервые с тех пор, как вошла в зал суда, Венеция посмотрела на Роберта. На его лице застыло разгневанное, угрюмое выражение. Он качал головой, будто не вполне верил в реальность ее дерзкого поступка. Все сочувствовали сыну убитого герцога и считали Линвуда злодеем. Венеции стало интересно, как повели бы себя эти люди, узнай они, что она дочь Ротерхема.

Она повернулась к судье, напряженно ожидая вердикта.

— В свете имеющихся сведений или их отсутствия, — взгляд судьи на мгновение задержался на Венеции, — с учетом выдвинутых против него обвинений, мне не остается ничего иного, кроме как признать обвиняемого…

Все присутствующие в зале, включая Венецию, затаили дыхание, ожидая финального слова.

Казалось, секунды стали вечностью. Линвуд, такой же красивый и невозмутимый, как обычно, смотрел куда-то вдаль. На лице застыло привычное отстраненное выражение, будто не его судьба решалась сейчас в зале суда. Судья все медлил, оттягивая приговор. Венеция не знала, сколько еще сможет вынести эту пытку.

— …невиновным.

Закрыв глаза, она шумно выдохнула. Нахлынувшая на нее волна облегчения казалась столь мошной, что она опасалась лишиться сознания.

Все заговорили и задвигались разом. На краткое мгновение Венеции удалось перехватить взгляд Линвуда, в котором она прочла нечто большее, чем облегчение и триумф. В следующую секунду он исчез из поля ее зрения.

Формальности были исполнены очень быстро. Рейзби подскочил к Венеции, уводя ее прочь от любопытных журналистов.

Часы на каминной полке в кабинете Линвуда тикали громко и размеренно. Мисборну, его жене и Мэриэнн с Рейфом Найтом сообщили, что Венеция дочь Ротерхема, но ни один не сказал по этому поводу ни слова. Наконец все расселись по своим экипажам и уехали, с трудом пробираясь через толпившихся на улице представителей прессы. Линвуд отпустил своего лакея, с которым Венеция обошлась без церемоний, когда пришла погубить человека, ставшего теперь ее мужем. Впервые после суда они остались наедине.

Линвуд стоял у окна, наблюдая за волнующимся морем репортеров, которое постепенно скрывалось из вида в подступающих сумерках.

Венеция сидела в кресле у камина, не торопясь нарушать царящее в комнате молчание. Теперь, когда все закончилось, на место ужаса и напряжения пришли усталость и неуверенность. Она осторожно массировала пальцами виски.

Наконец Линвуд отвернулся от окна и подошел к ней. Некоторое время взирал на нее с выражением, понять которое ей не удалось, потом взял за руку и рывком поставил на ноги, так что их тела оказались плотно прижатыми друг к другу. Отблески пламени камина освещали не только прекрасные черты его лица, но и залегшие под глазами темные круги. Линвуд вдруг показался Венеции чрезвычайно изможденным, чего она не замечала за ним раньше. Ее сердце сжалось от осознания того, что сегодняшнее слушание затронуло его гораздо больше, чем он хотел показать.

— Все наконец-то закончилось, — сказала она, уткнувшись лбом ему в плечо.

Он коснулся губами ее волос.

— Нет, Венеция. — Он склонился к ней. — Все только начинается. — Его глаза светились теплом и нежностью, при виде которых в душе Венеции всколыхнулась надежда. — То, что ты сказала мне, когда уходила из тюремной камеры…

Она протянула ему свое обнаженное сердце, готовая к тому, что он растопчет его.

— Это правда, Френсис. Тебе я всегда говорила только правду, что бы ты ни думал.

— Ты меня любишь.

— Да, люблю.

Он провел большим пальцем по ее губам, будто стараясь удержать сделанное ею признание. Внимательно вглядываясь ей в глаза, произнес:

— Я тоже люблю тебя, Венеция.

Ее сердце дрогнуло, душа встрепенулась.

— Я знаю.

Поцеловав, Линвуд подхватил Венецию на руки и отнес в свою спальню, где стоял ее нераспакованный чемодан. Уложив жену в кровать, он занялся с ней любовью.

«Лорд-убийца на свободе. Линвуд ускользнул от правосудия, прельстив божественную мисс Фокс шестизначной цифрой и будущим титулом»! — кричали заголовки газет.

— Тебе не удалось не пропустить эту новость в печать?

Рейзби, зашедший навестить Линвуда следующим утром, кивнул на газеты.

— Мы же не владеем всеми газетами в Лондоне, — возразил Линвуд, разливая кофе по чашечкам.

— Лишь большинством из них, — улыбнулся Рейзби.

— А это означает, что в некотором роде скандала удалось избежать.

— Вот уж в самом деле удача. — Взгляд Рейзби скользил по заголовкам. — А мисс Фо… то есть леди Линвуд их уже видела?

Линвуд согласно кивнул.

— Плохо.

— Возможно. Но Венеция понимает, как это работает. Предупрежден — значит вооружен. Сам знаешь.

Рейзби посмотрел на свою чашку.

— А не лучше ли вам уехать? Залечь на дно в деревне на несколько месяцев, пока слухи не поутихнут? У меня есть охотничий домик в Шотландии, которым вы можете воспользоваться, когда захотите.

— Спасибо, Рейзби, но ты знаешь, я не стану этого делать.

— Увы, да, — угрюмо согласился тот.

— Мы намерены опровергнуть скандальные слухи.

Кивнув, Рейзби сделал глоток кофе.

— Найдется множество людей, считающих, что Ротерхем получил по заслугам.

Рейзби посмотрел в глаза Линвуда, без слов передавая завуалированное послание. Линвуд никак не отреагировал на слова друга, хотя сердце его дрогнуло.

Послышался шорох шелка, и, подняв голову, он увидел стоящую на пороге спальни Венецию. Оставалось только гадать, как много из их разговора она услышала.

— Леди Линвуд, — пробормотал Рейзби, отставляя чашку. Мужчины поднялись, но поклонился только Рейзби. — Прошу прощения за столь ранний визит. Я не хотел причинять вам неудобств.

— Ваш визит не доставил никаких неудобств, Рейзби. Вы всегда желанный гость в этом доме, — с достоинством, не уступающим герцогине, произнесла Венеция. Однако в ее голосе слышалась некая прохладца.

— Вы очень добры, но мне пора идти. Леди Линвуд… Линвуд. — Поклонившись, Рейзби посмотрел на приятеля. — Если изменишь решение касательно охотничьего домика…

Похлопав Линвуда по плечу, Рейзби вышел, а Венеция уселась в кресло, которое он освободил. Помолчав немного, она произнесла:

— Я слышала, что он сказал о Ротерхеме.

Линвуд ждал.

— Он считает тебя виновным.

— Да.

— Но продолжает называться твоим другом.

В глазах Линвуда вспыхнуло пламя.

— Весь Лондон полагает, что я убил герцога и вышел сухим из воды. Так будет всегда.

— Нет, если найдут настоящего убийцу.

Он напряженно сжал челюсти и посмотрел вдаль враз потемневшим взглядом.

— Вот только ты этого не хочешь, не так ли? — чуть слышно добавила Венеция.

Он посмотрел на нее так, будто сумел проникнуть в самую душу.

— Нет, — наконец признал он. — Не хочу.

Признание повисло между ними в воздухе.

— Зачем тебе защищать его?

— Я не его защищаю.

— Кого же тогда?

Он лишь покачал головой:

— Это не мой секрет, поэтому я не могу раскрыть его тебе, Венеция. Я дал клятву неразглашения и намерен сдержать ее, как и все свои клятвы.

В тишине комнаты будто снова зазвучали принесенные им брачные обеты, а еще данное ранее обещание: «Клянемся говорить правду или безмолвствовать».

— Я знаю. Именно так я и догадалась, что ты невиновен.

— Несмотря на улики, указывающие на меня, — улыбнулся он одновременно печально и цинично.

— Да.

Он поцеловал ее в лоб.

— Благодарю тебя, Венеция.

Она улыбнулась.

— Будет нелегко, несмотря на все влияние моего отца.

— Ничто хорошее не дается просто так, — чуть слышно отозвалась она.

Еще раз улыбнувшись друг другу, они слились в страстном поцелуе.

На протяжении последующих дней Венеция не раз замечала, что Линвуда что-то тревожит, как бы тщательно он ни пытался это скрывать. Она ловила его задумчивое выражение, когда он считал, что она не видит. Просыпаясь ночью, обнаруживала, что он лежит во тьме без сна. Когда он все же засыпал, его сновидения были тревожны. Венеция понимала: все это из-за убийства Ротерхема. Ее муж не убивал его, но знает, кто это сделал. Какая бы страшная тайна ни скрывалась за этим деянием, Линвуд готов защищать этого человека ценой собственной жизни или до конца дней незаслуженно считаться убийцей.

Венеция переживала за него, переживала из-за ужасающей тайны и того, какое действие она окажет на них обоих. Сколь бы сильно она ни пыталась, ее поцелуям не удавалось прогнать тревогу из его глаз, она не могла настаивать на том, чтобы он раскрыл ей тайну, поскольку сама была не до конца откровенна с ним.

Венецию переполняло чувство любви и нежности к мужу, человеку, которому пришлось немало вынести из-за нее и к которому стремилось ее сердце. Он любил ее невзирая на то, что она дочь Ротерхема, но она не могла заставить себя раскрыть ему всю правду из опасения лишиться его любви.

Однажды ночью Венеция проснулась и обнаружила, что Линвуда рядом с ней нет. Встав с постели, завернулась в большую шаль и отправилась на поиски.

Он стоял у окна в кабинете, глядя на ночную улицу. В комнате было темно, и в свете луны его обнаженное тело казалось серебристым.

— Френсис, — позвала она, обнимая его за талию и целуя в холодное плечо. Затем встала рядом с ним и тоже посмотрела в окно.

— Венеция.

Скользнув рукой к бедру, он теснее прижал ее к себе.

— Не хотел будить тебя.

— Я проснулась сама.

Стоя рядом, они созерцали чистое ночное небо с рассыпанными по нему мириадами звезд, сияющих ярче всех бриллиантов на свете, и тоненький, едва различимый серп луны. Венеция без труда отыскала глазами знакомую фигуру, столь много значившую для них обоих.

— Пегас, — прошептала она.

— Да.

Он поцеловал ее в висок. Они продолжали стоять и смотреть на небо.

— Ты встревожен.

— Немного.

— Из-за Ротерхема.

Он кивнул.

— Тебя не повесят, даже если и считают виновным.

— Это-то меня и беспокоит, Венеция.

— Френсис? — испуганно позвала она.

— Не волнуйся, мне совсем неохота плясать на виселице. А вдруг они надумают вздернуть вместо меня кого-то другого?

— Все тайно верят в твою виновность. Едва ли кому-то в голову придет искать иного виноватого.

— Надеюсь, ты права, Венеция.

— Как бы мне хотелось заблуждаться.

Он погладил ее по щеке.

— Если бы ты знала правду, изменила бы свое мнение.

Мрачная печать в его голосе заставила ее содрогнуться. Линвуд прижался губами к ее щеке:

— Ты совсем замерзла, Венеция. Давай вернемся в постель. Завтра мы идем в гости к моим родителям, а потом впервые появимся в свете и будем объектом самого пристального общественного внимания.

Нащупав в темноте ее руку, он переплел свои пальцы с ее.

В гостиной графа Мисборна раздавалось громкое тиканье часов. Еще более громким показался стук фарфоровой чашечки, которую леди Мисборн поставила на блюдце. Мать Линвуда не удостоила Венецию ни единым взглядом с тех пор, как та вошла в комнату.

— Возможно, твоя… жена… хочет еще чая, — обратилась она к Френсису. Говоря «жена», она скривилась, точно от боли.

Венеция выглядела невозмутимой, как обычно. Беззвучно поставив чашку на блюдце, она ответила:

— С удовольствием, леди Мисборн.

Мать Линвуда даже не пошевелилась, чтобы налить Венеции еще чая. Она так ни разу на нее и не взглянула. Ее губы были плотно сжаты, будто она пососала лимон, на лице застыло упрямое, враждебное выражение.

Воцарилась неловкая пауза. Наконец, Венеция сама взяла чайник.

— Кто-нибудь хочет еще чая?

Прокашлявшись, Мисборн отказался.

— Благодарю, нет, — произнес Линвуд, одновременно и гордясь своей женой, и стыдясь материнской мелочности.

— А я буду.

Она спокойно наполнила свою чашку и поставила чайник обратно на стол. На лице леди Мисборн отразился ужас.

— Как вы посмели изображать из себя хозяйку, мадам? — гневно обратилась она к Венеции.

— Очень просто, раз вы ведете себя столь грубо, матушка, — ответил Линвуд.

— Грубо? — Ахнув, леди Мисборн посмотрела на него так, будто он ударил ее. — Грубостью было привезти в мой дом эту женщину!

— На случай, если вы забыли, напоминаю: эта женщина — моя жена. Если вы не в состоянии обращаться с Венецией соответственно, мы немедленно уедем.

Леди Мисборн поспешно поднесла к глазам кружевной платочек.

— Как ты разговариваешь с матерью, Френсис! — воскликнул Мисборн. — Она очень чувствительная особа, и ей нелегко переносить все это.

— Нам всем нелегко это переносить, — отозвался он. — Не забывайте, если бы не Венеция, я бы сейчас болтался на виселице.

Нахмурившись, Мисборн вскочил со своего места:

— Черта с два, мальчик! Это она накинула удавку тебе на шею! Если бы не она, тебе удалось бы выйти сухим из воды. Она манипулировала тобой так, как ей хотелось. Яблочко от яблоньки недалеко падает. После всего, что Ротерхем учинил с нашей семьей, мы приняли к себе его незаконнорожденную дочь-потаскуху! Как он, должно быть, хохочет над нами из могилы!

Поставив чашку на стол, Линвуд вскочил и встал напротив отца.

— Вы зашли слишком далеко, сэр! — произнес он убийственно спокойным тоном.

Венеция также поднялась с места и взяла Линвуда под руку, чувствуя, как напряглись его готовые к удару мышцы.

Отец отступил на шаг:

— Возможно. Но ты мой сын, мой наследник. Да, я согласился организовать твой брак с этой женщиной, чтобы спасти твою жизнь, но эта ситуация мне по-прежнему не нравится.

— У нас с Венецией все совсем не так, как вам представляется, — объявил Линвуд, глядя на отца. Это было самое большее, что он мог поверить родителям.

Возможно, Мисборн понял, что хотел сказать ему сын. Схватившись за голову, он печально воскликнул.

— Ну почему именно она?!

— Вы задали неверный вопрос, сэр, — гневно ответила Венеция.

Удивленно вскинув брови, Мисборн уставился на невестку.

— Вы говорите, ему удалось выйти сухим из воды. Она покачала головой. — Хотя ваш сын и готов был отправиться на виселицу, своей вины он не признал. Вы хоть раз спросили его, а он ли винов…

— Довольно, Венеция, — перебил ее Линвуд, но слово «виновен» уже повисло в воздухе зловещим вопросом.

— В самом деле, Френсис? — Она повернулась к нему, гневно сверкая глазами. — Надеюсь, все поняли.

Побледневший Мисборн в шоке смотрел на сына, впервые с сомнением на лице.

— Френсис? — прошептал он.

— Вы никогда меня об этом не спрашивали, — отозвался тот. — Ни разу. Это многое говорит о вашей вере в меня.

— Но?.. — Мать Линвуда перестала теребить носовой платочек и вскочила, опередив мужа. — Что он такое говорит, Джордж?

Мисборн взирал на сына с выражением ужаса на посеревшем лице. Посмотрев в черные глаза отца, столь похожие на его собственные, Линвуд позволил себе приоткрыть перед ним завесу правды.

— Бог мой! — прошептал Мисборн, наконец-то начиная осознавать.

— Джордж? — испуганно переспросила его жена.

— Вы сами ей все объясните, сэр. — Линвуд поклонился. — А теперь прошу меня извинить, мы уезжаем. Нам с супругой нужно готовиться к вечернему выходу в свет.

Венеция взяла его под руку, и они удалились.

Глава 19

Несколько часов спустя Венеция стояла в холле их особняка, ожидая, пока Линвуд поможет ей надеть темный бархатный плащ. Ее вечернее платье было того же богатого темно-красного оттенка, что и в вечер их первой встречи на балконе, произошедшей, казалось, целую вечность назад. Шелковая юбка нежно обнимала изгибы ее бедер. Черные шелковистые волосы были убраны в высокую изысканную прическу с несколькими выпущенными прядями, струящимися по шее. Сегодня Венеция выглядела еще более прекрасной, чем в тот судьбоносный для них обоих вечер, потому что теперь, глядя на нее, Линвуд видел не чувственную замысловатую актрису, а настоящую женщину, скрывающуюся за этой маской.

Вынув из кармана черную кожаную коробочку, он протянул ей.

Открыв крышку, Венеция ахнула от неожиданности. На бархатной подушечке лежало ожерелье из рубинов такого же насыщенно-бордового цвета, что и ее платье, в окружении бриллиантов, сияющих ярче звезд.

— Семейные рубины, — пояснил он. — Мать прислала. Теперь, когда ты стала моей женой, они принадлежат тебе. Таким образом она пытается извиниться перед тобой и поддержать на сегодняшнем выходе в свет, где все увидят на тебе это украшение.

— Оно прекрасно, — прошептала Венеция.

— Не так прекрасно, как ты. — Линвуд надел ожерелье ей на шею.

Некоторое время они стояли в молчании, глядя друг другу в глаза. Оба понимали, что ожидает их нынешним вечером в театре.

— Ты готова, Венеция?

— Рядом с тобой я всегда готова.

Она положила руку на сгиб его локтя, и они зашагали к экипажу.

Реакция общества оказалась именно такой, как ожидал Линвуд. Все смотрели на них открыв рот и намеренно громко перешептывались: «Убийца. Шлюха». Добрые соседи родителей Линвуда, его крестная мать, люди, называвшие себя его друзьями, все поворачивались к нему и Венеции спиной. Линвуд чувствовал, как в нем медленно закипает гнев. Он негодовал из-за приема, оказанного его жене. Высший свет жесток, мелочен и слеп в своем лицемерии. Почувствовав, как ее пальцы сильнее сжимают его руку, он встретился с ней взглядом. Женщина, в которую она превратилась, казалась сильнее, спокойнее и увереннее в себе, чем когда-либо была Венеция Фокс. Она улыбнулась ему, и он помимо воли улыбнулся в ответ.

— Мы же не разочаруем этих людей, не так ли? — негромко произнесла она, касаясь губами его губ.

Леди, стоящие неподалеку от них, ахнули от ужаса, мужчины испустили долгий завистливый вздох.

— Вы неисправимы, леди Линвуд, — прошептал он ей.

— И вы тоже, лорд Линвуд, — с улыбкой парировала она.

Его сердце на мгновение перестало биться. Он последовал за Венецией в их ложу, готовый противостоять целому свету, если понадобится.

На следующий день Венеция стояла у окна гостиной, наблюдая, как ее муж направляется на собрание своего клуба. Она смотрела до тех пор, пока он не скрылся из вида. Светило солнце, но во влажном воздухе разливалось предчувствие скорой зимы. Плотнее запахнувшись в шаль, Венеция направилась к столу, намереваясь написать письмо мадам Бойссерон.

Не прошло и двадцати минут, как раздался стук в парадную дверь. Вошел дворецкий:

— Миледи, вас желает видеть леди Мэриэнн, миссис Найт. Велите принять?

Венеция кивнула:

— Прошу вас, проводите ее ко мне.

Перед ней появилась сестра Линвуда. На ее лице застыло выражение неуверенности.

— Леди Линвуд… Венеция… Я проезжала мимо и решила пригласить вас с Френсисом к нам на ужин на следующей неделе.

— Вы очень добры, леди Мэриэнн.

— Просто Мэриэнн, пожалуйста. И на «ты». Мы ведь теперь сестры, разве нет? — застенчиво улыбнулась Мэриэнн.

— Верно. — Венеция улыбнулась в ответ. — Спасибо, Мэриэнн. Я понимаю, как нелегко тебе было прийти сюда.

— Ничего подобного. Я сожалею лишь, что не сделала этого раньше.

— Что ж, теперь ты здесь, и только это имеет значение. Пожалуйста, присаживайся. Не выпить ли нам чая?

Мэриэнн снова улыбнулась и несколько расслабилась.

— С удовольствием. — Она присела в кресло напротив. Окинув беглым взглядом стопку бумаги на столе и недописанный лист, произнесла: — Я помешала тебе писать письмо.

— Вот и хорошо, рука отдохнет.

Некоторое время они говорили о пустяках, не вспоминая Ротерхема, суд и прошлое Венеции. Наконец Мэриэнн поставила пустую чашку на поднос и встала, намереваясь уйти.

— Благодарю тебя за то, что спасла жизнь моему брату, Венеция. Тогда, в дамской комнате, я не ошиблась, говоря, что ты любишь его.

— Я люблю его больше, чем способна выразить словами, — призналась Венеция.

Повисло молчание.

Мэриэнн теребила перчатку, не торопясь уходить. Она явно хотела поговорить еще о чем-то, но не знала, с чего начать. Покусав нижнюю губу, наконец подняла глаза на Венецию и спросила:

— Он объяснил тебе почему?

На полке тикали часы, потрескивали горящие в камине угли.

— Нет. Сказал, что это не его тайна, — ответила Венеция.

— Не его. Моя.

Тут Венеция вспомнила, что Линвуд говорил ей о своей ненависти к Ротерхему: «Он причинил много зла близкому мне человеку».

— Ротерхем, — произнесла она вслух, и от нехорошего предчувствия у нее засосало под ложечкой.

— Он был твоим отцом, Венеция, а еще настоящим монстром.

— Он обидел тебя. — При этой мысли ей сделалось нехорошо.

Помолчав мгновение, Мэриэнн призналась:

— Он изнасиловал меня.

От ужаса Венеция на некоторое время лишилась дара речи, но взяла себя в руки.

— Мои соболезнования, Мэриэнн.

В этот момент Венеция осознала смысл гневных слов Мисборна и поняла, чего стоило Линвуду, да и всем им, принять в свою семью дочь Ротерхема.

— Я и понятия не имела.

— Нам удалось отлично все скрыть. В противном случае я навсегда была бы погублена.

— Как бы то ни было, в случившемся нет твоей вины.

— Нам отлично известно, как несправедливо может быть общество, клеймя женщину позором, Венеция.

— Да.

Женщины посмотрели друг другу в глаза.

— Ротерхем ускользнул на континент прежде, чем мой отец и брат сумели до него добраться. Они поклялись убить его, если он вернется. Они не думали, что он на такое отважится, а он именно так и поступил. — Последние слова она произнесла сдавленным голосом. Закрыв черные глаза, так похожие на глаза Линвуда, она сделала глубокий вдох, затем еще один. Открыв глаза, она снова стала прежней хладнокровной женщиной. — Френсис — хороший человек.

— И привык сдерживать клятвы, — спокойно добавила Венеция.

— Я хотела рассказать тебе, потому что знала: он этого не сделает. Теперь-то ты все понимаешь, Венеция, не так ли?

Венеция кивнула:

— Кажется, начинаю понимать.

— В таком случае рада, что пришла к тебе сегодня.

— И я тоже, — ответила Венеция, но не улыбнулась, потому что не знала, откровенна ли с ней Мэриэнн.

Понаблюдав за тем, как отъезжает ее экипаж, Венеция обвела взглядом комнату. Теплый осенний свет погас, сменившись холодными серыми сумерками.

Ей никак не удавалось избавиться от мысли о том, что Ротерхем сотворил с Мэриэнн. От осознания этого к горлу подступала тошнота, тело сотрясал озноб, вне зависимости от того, сколь близко она подходила к камину. Она не могла не думать о том, что сделал бы Роберт, если бы кто-то совершил надругательство над ней самой. А ведь узы, связывающие Линвуда с его сестрой, гораздо крепче тех, что связывали ее с Робертом.

Венеции не удавалось забыть боль, отразившуюся в глазах Линвуда при упоминании отцом о его вине. Когда она бросилась защищать мужа, на его лице появилось выражение благодарности, любви и чего-то еще, затронувшего потаенные уголки ее сердца. Она уважала его за то, что он сохранил тайну Мэриэнн. Он действительно человек слова, заслуживающий уважения. И она любит его. Тем не менее никак не удавалось избавиться от гнетущего ощущения в душе. Она продолжала размышлять о семейных связях, тесно переплетенных во мраке прошлого, и о тех, кто беззаветно верил в виновность Линвуда.

Венеция нервничала, и преодолеть это не помогал ни чай, ни письма, которые она писала, ни бесцельное глядение в окно. Не находя себе места, она беспокойно вышагивала по кабинету, ожидая возвращения мужа. Час был уже поздний, а его все не было. Стемнело, дождь забарабанил в окна, ветер, затянул заунывную песнь, раскачивая занавески.

Сев за письменный стол, Венеция снова стала размышлять о мраке, познакомившем ее с Линвудом, о том, что рассказала ей Мэриэнн. Как много случилось за несколько прошедших недель, они казались годами. Венеция вспомнила, как в прошлый раз сидела в темноте за этим столом. В ту ночь она пришла в поисках доказательств его вины.

Прикрыв глаза, она воскресила в памяти ужасный эмоциональный конфликт, который тогда переживала: ей хотелось отыскать пистолет и книгу, в то же время она страшилась этого. Линвуд показал содержимое своего сейфа. Он до сих пор скрывался за картиной, изображающей лошадь, гордо стоящую у конюшни. Венеции стало интересно, хранятся ли все еще театральная программка и платок в сейфе, или Линвуд выбросил их, когда узнал о ее предательстве. Не желая больше думать об этом, Венеция перевела взгляд на книжный шкаф.

Что почувствовал Линвуд, узнав, что Ротерхем ее отец? Лишь в свете признания Мэриэнн Венеция осознала, как непросто пришлось тогда Линвуду. Подумав о Ротерхеме, всегда отстраненном и угрюмом, и о любившей его женщине, которая стала ее матерью, она тут же испытала привычное чувство стыда и гнева. Ее отец монстр. Чтобы отогнать от себя эти воспоминания, Венеция принялась рассматривать стоящие на полках книги, те же, что стояли здесь и в ночь первого посещения кабинета Линвуда. Книга о созвездиях, в которой, как ей известно, имелось изображение Пегаса, стояла рядом с книгой об обитающих в Британии волках. На полке ниже точно такая же книга о волках.

Венеция почувствовала, как от сковавшего ее ужаса кровь стынет в жилах, в животе образуется пустота. Как же она раньше ничего не замечала? Волк. Это слово, казалось, прыгнуло на нее с обложки, заставив вспомнить о трости мужа с серебряным набалдашником в виде волчьей головы с глазами-изумрудами.

Взяв книгу, она положила ее на стол. Внутри будто разверзлась пропасть, ей совсем не хотелось раскрывать эту книгу, но она понимала, что должна это сделать. Дрожащими пальцами откинула обтянутую темно-синей кожей обложку.

Сердце перестало биться. Жизнь остановилась. Все, во что она верила, рассыпалось в прах. В книге не было ни именного листа, ни монограммы, указывавшей на принадлежность Линвуду или Ротерхему, только убористый, аккуратный почерк, который она слишком хорошо знала. Им были исписаны все страницы книги, оказавшейся дневником.

Венецию будто ударили под дых. Задыхаясь от неожиданности, будучи не в силах пошевелиться, она могла лишь безучастно смотреть. Все плыло перед глазами. Каким бы невероятным это ей ни казалось, такова горькая реальность.

— Боже, помоги мне, — прошептала она. — Великий Боже! — Она прижала руки к животу, силясь сдержать рвотные позывы. Никогда в жизни ей не было так плохо. — Только не это! — взмолилась она, хотя ничто на свете не могло изменить того обстоятельства, что перед ней лежал личный дневник Ротерхема.

Ее легкие отказывались прокачивать кислород, грудь будто сковало железным обручем, который уменьшался в размерах, медленно, но неумолимо душа ее. Но эта боль не шла ни в какое сравнение с той, от которой страдало ее сердце.

Венеция не помнила, как добралась до кресла. Опустившись в него, осталась сидеть в сгущающейся темноте, ошеломленная болью и шоком. Она понимала, что Линвуд мог добыть этот дневник только в одном месте, а это, в свою очередь, означало, что Роберт прав.

От осознания этого сердце как будто вырвали из груди. Она была не в силах уразуметь, отчего ей так больно. Понимала двигавшие Линвудом мотивы и даже готова была простить ему убийство. Но только не предательство. Да, именно предательство причиняло столь сильные страдания и собственная наивность и нежелание признавать очевидное. Она поморщилась при воспоминании о том, что сказала отцу Линвуда.

Корила себя за легковерность и стремление защитить мужа.

Линвуд ей не солгал. Он никогда не заявлял о собственной невиновности. Отчего же она чувствует себя так, будто ее вера в человека, которого она любит и за которого вышла замуж, обратилась в пыль и развеялась по ветру? Она-то полагала, что игра в правду и ложь окончена и остались только он и она. Но Линвуд, даже одержав победу, продолжал разыгрывать свою партию.

Венеция не проронила ни слезинки. В душе воцарились ужасающая чернота, ярость и опустошенность. Казалось, так теперь будет всегда. Она не могла ничего делать, сидела и ждала, слушая заунывную песнь ветра за окном и ритмичный стук дождя в стекла.

Глава 20

Собрание членов ордена Волка закончилось позже, чем предполагал Линвуд. Он не пошел с остальными пропустить по стаканчику, сразу отправился домой. Открыв дверь кабинета, тут же понял: что-то случилось.

Он не сразу заметил в темноте Венецию. Огонь в камине почти погас, и комната погрузилась во мрак и холод.

— Венеция?

Взяв свечу, он зажег, ее от едва тлеющих углей и с ее помощью зажег все остальные свечи в канделябре.

Подошел к жене:

— Не думал, что ты станешь дожидаться меня. Собрание затянулось.

— В самом деле? — убийственным тоном, от которого у Линвуда кровь застыла в жилах, произнесла Венеция.

— Что случилось? — спросил он, подходя к ней вплотную.

— Мэриэнн приезжала днем.

— Вот как, — прошептал он.

— Рассказала, что с ней сделал Ротерхем.

— Тогда ты не можешь не понимать, почему я не сообщил тебе об этом.

— Да, понимаю.

— Рад это слышать.

— Ты лгал мне.

— Я никогда не лгал тебе, Венеция.

— Разве нет?

— Нет.

— Чем ты можешь поклясться, Френсис?

— Чем скажешь.

— Моей жизнью? Или жизнью Ротерхема, возможно?

— О чем ты говоришь!

Она указала глазами на стол. Линвуд увидел дневник Ротерхема, который он забрал из его кабинета в ночь убийства.

— Да, вижу.

— И я тоже вижу. Наконец-то. Это дневник Ротерхема. Как ты, наверное, потешался надо мной, заставляя верить в свою невиновность! Смеялся над моей наивностью. И твои родители тоже. Твое актерское мастерство многократно превзошло мое.

— Все не так, как ты думаешь. Я могу объяснить присутствие у меня этой вещи.

— Точно также, как объяснить убийство Ротерхема? Или ты намерен дальше обманывать меня, ведя изощренную игру?

Линвуд плотно сжал губы.

— Наша игра давно окончена. Но даже тогда я не обманывал тебя.

— Возможно, и нет. Ты педантично следовал правилам. Лишь тщательно подбирал слова, разрабатывал хитроумную тактику.

— Впервые в жизни не делал ничего подобного.

— Нет? Поклявшись говорить мне правду или безмолвствовать, ты хранил молчание вместо того, чтобы защищаться. Я считаю это хитроумной тактикой. — Она горько рассмеялась. — Неудивительно, что ты никогда не отрицал свою вину, даже когда мы оставались наедине. Какой же я была дурой! Верила, что ты кого-то выгораживаешь. — С ее губ сорвался еще один нервный смешок, в глазах стояли слезы. — А все оказалось… несколько не таким, как я думала. Ты убил Ротерхема, защищая честь Мэриэнн.

— Венеция!

— А знаешь, что во всем этом самое ужасное, Френсис? Если бы ты с самого начала был откровенен со мной и признался в убийстве, мне было бы все равно. — Слезы потекли по ее щекам, но она смахнула их быстрым, нервным движением. — Ты сделал из меня дуру.

— Ты ошибаешься, Венеция.

Линвуд подошел к ней, намереваясь обнять, но она оттолкнула его руки и хотела отвернуться, однако он схватил ее в охапку и заставил посмотреть себе в глаза.

— Я не убивал Ротерхема. Клянусь тебе.

В тишине комнаты слова прозвучали особенно громко. За окном бушевала непогода, лил дождь, завывал ветер, раскачивая занавески и заставляя трепетать пламя свечей, от которого на лице у Линвуда появлялись опасные тени.

Она тяжело дышала, прижимаясь к его груди.

— У тебя его дневник.

— Да. Но я его не убивал.

Будучи не в силах смотреть на отражающуюся в глазах Венеции боль, Линвуд произнес:

— Теперь, когда я больше не связан тайной Мэриэнн, могу рассказать тебе все.

Посмотрев на него долгим взглядом, Венеция кивнула:

— Так расскажи же мне.

Подойдя к окну, Линвуд вгляделся в темноту ночи:

— Ты права. Я защищал Мэриэнн. Она поведала тебе, что он с ней сотворил?

— Да, — прошептала Венеция. — Теперь я понимаю, почему ты хотел убить его.

— Поверь, я страстно этого желал. И мой отец тоже. Мы сделали бы это три года назад, но негодяй ускользнул на континент.

— А ты спалил его дом в качестве предупреждения, чтобы он не смел возвращаться назад.

Линвуд покачал головой:

— Я сжег дом, чтобы уничтожить его личные дневники. На протяжении долгих лет он тщательно документировал свой интерес к Мэриэнн, как и то, что сотворил с ней. Также он упоминал о связях с моим отцом. Если бы кто-то прочел все это… я не мог подвергать сестру такому риску.

— Но в Италии Ротерхем не остался. В начале этого года он вернулся в Лондон.

— Из-за Мэриэнн. Он был одержим ею.

При этой мысли Венеция содрогнулась.

— Но ведь она моложе меня, его дочери.

— Для него это не имело значения. Он был из тех людей, кто привык всегда получать желаемое. Он хотел Мэриэнн даже после того, как она вышла замуж. Ты встречалась с Рейфом Найтом, ее мужем.

Венеция кивнула.

— Такого человека лучше не злить.

— Верно. — Линвуд вспомнил, каково это — разозлить Рейфа Найта. — Найт убил бы Ротерхема, не останови его Мэриэнн. — Глядя на ночную улицу, он видел перед мысленным взором совсем другую картину, случившуюся не так давно, — закат в Хоунслоу-Хит. — Ротерхему было позволено убраться живым с условием, что он немедленно уедет из страны. Но он остался. Он даже посещал те же светские приемы, что и моя сестра, чтобы помучить ее.

— Могу лишь догадываться, каково ей было.

Венеция накрыла его ладонь своей. Помолчав немного, он продолжил:

— В ту ночь я отправился в дом, который он снимал, чтобы предупредить: у него ровно день, чтобы покинуть Лондон. Но когда я пришел, — Линвуд закрыл глаза от нахлынувших воспоминаний, — он уже был мертв — лежал на своем столе в луже крови. — Линвуд до сих пор ощущал во рту ее металлический привкус. — Кто-то меня опередил, причем совсем недавно. Труп еще не остыл.

— Ты решил, что его застрелил твой отец.

— Рука моего отца давно ослабела. Он не смог бы удержать пистолет. Я решил, что это сделал Найт. Он любит Мэриэнн, сама знаешь. — Помолчав немного, он повернулся к Венеции. — Поэтому я отыскал дневник и ушел. Следующие несколько недель были настоящей пыткой. Я был рад, что Ротерхем мертв, но также испытывал злость.

— Знал, что будет расследование. Опасался, что всплывет имя Мэриэнн.

Он кивнул.

— А еще потому, что часть меня жаждала лично прикончить негодяя.

— А потом появилась я со своими вопросами, — негромко добавила Венеция.

— А потом появилась ты со своими вопросами.

Они переглянулись.

— Ты не оказывал сопротивления, ибо не хотел, чтобы разоблачили Найта.

— Если бы Найта повесили, это убило бы Мэриэнн. Она и без того слишком много страдала.

— Должно быть, тяжело было нести эту ношу в одиночестве.

— Я рад, что наконец-то могу рассказать тебе, Венеция.

Воцарилось молчание. Воздух в комнате был настолько насыщен эмоциями, что казалось, вот-вот раздастся взрыв. Венеция плакала, не стесняясь и не отирая слез. Линвуд протянул к ней руки, она упала в его объятия, прижалась щекой к груди и громко разрыдалась от облегчения и сочувствия к мужу, на долю которого выпало столько испытаний. Она плакала, а за окном бесновались дождь и ветер.

Линвуд обнимал ее, пока она не выплакала все свои слезы, пока непогода внутри и снаружи не улеглась, оставив лишь успокаивающее биение его сердца. Она прижалась губами к его тонкой белой сорочке, пропитанной ее слезами, и поцеловала его прямо в сердце, затем стала покрывать поцелуями пульсирующую жилку на шее, показывая, как сильно его любит. Наконец добралась до его губ и слилась с ним в сладком поцелуе. Поглаживая его влажные волосы, вгляделась в черные задумчивые глаза.

— Я люблю тебя, Френсис, — сказала она, развязывая ему галстук и отбрасывая на пол.

Расстегнув воротничок рубашки, поцеловала ямочку у основания шеи. Ее руки соскользнули с широких плеч вниз, по отворотам сюртука, ощущая влажную от дождя шерстяную ткань и тепло его тела.

— Ты же простудишься.

Она стянула с него сюртук. За ним последовали жилет и рубашка.

Прижав пальцы к груди Линвуда, Венеция ощутила громкое, размеренное биение его сердца. Запечатлев поцелуй на гладкой коже, она заскользила руками вниз к мускулистому животу.

Услышала, как он вздохнул, содрогнулся всем телом, когда она стала расстегивать пуговицы на бриджах и ласкать напрягшийся член через тонкую ткань панталон.

Схватив за талию, Линвуд крепко прижал ее к себе и принялся целовать, одновременно расстегивая платье. Наконец они полностью обнажились друг перед другом в свете свечей.

— Я согласился бы еще сотню раз пройти через тьму, боль и страдания, потому что они привели меня к тебе. Я люблю тебя, Венеция. Всецело и безоговорочно. Это правда.

Заключив ее в объятия, он занялся с ней любовью.

К утру непогода улеглась, небо прояснилось и снова стало голубым, выглянуло солнце. Линвуд чувствовал, что с его плеч сняли тяжкое бремя, хотя он все еще тревожился, как бы расследование властей не раскрыло вину Найта. Что бы ни случилось в прошлом и что бы ни готовило будущее, он мог все снести, зная, что Венеция любит его. Теперь он понял, что испытывает Найт к Мэриэнн. Он удивлялся лишь, как это его зять не прикончил Ротерхема еще раньше. Если бы кто-то причинил зло Венеции, Линвуд поквитался бы с мерзавцем, не колеблясь ни секунды.

От холодного солнечного света ее бледная кожа заблестела, щеки слегка порозовели. Она была его сердцем, жизнью. Подняв глаза от чашки кофе, она заметила, что он наблюдает за ней, и улыбнулась. Эта улыбка перекликалась с радостью, клокотавшей в его сердце. Протянув руку через стол, она переплела свои белые пальцы с его смуглыми. На ее тонком безымянном пальчике красовалось массивное обручальное кольцо.

Они остановились у книжного шкафа. Солнечный свет озарял страницы дневника Ротерхема, до сих пор лежащего на письменном столе.

— Подумать только, он все это время находился здесь, а я и не заметила, что у тебя две одинаковые книги. — Печально улыбаясь, она закрыла дневник. — Прямо на виду, как я и предполагала.

Линвуду потребовалась секунда, чтобы осознать смысл сказанного, его сердце забилось быстрее.

— Но ты ведь пришла в мой кабинет в поисках пистолета, а не дневника.

— И того и другого вообще-то.

— Так ты знала, что дневник пропал?! — не в силах замаскировать удивление, воскликнул Линвуд, пристально глядя на жену.

— Мне не было известно, что это именно дневник, но я знала, что книга у тебя. — Улыбнувшись, она озадаченно посмотрела на него.

— Откуда, Венеция?

Он изо всех сил старался задать этот вопрос обычным тоном, но от нехорошего предчувствия тело напряглось, точно струна.

— Роберт сказал. Его свидетель видел, как ты уносил книгу.

— Клэндон! — Это имя сорвалось с его языка, как проклятие. От осознания того, что на самом деле произошло, у Линвуда закружилась голова. — Каким же я был треклятым идиотом! — пробормотал он, прижимая руку ко лбу.

— Что ты хочешь сказать?

— Ротерхема застрелил вовсе не Найт, а Клэндон.

Линвуд поморщился от собственного заблуждения.

— Роберт? Но это нелепо!

— Клэндон мог узнать о том, что дневник у меня, лишь одним способом — если находился в ту ночь в комнате.

— Но свидетель…

— На мне был плащ, в складках которого я надежно укрыл дневник, прежде чем выйти из кабинета.

— Возможно, брат просто заметил отсутствие какой-то книги на полке.

— Я сдвинул остальные книги так, чтобы не осталось зазора. Кроме того, Клэндон даже не знал о существовании дневника, пока не увидел, как я его забираю.

— Ты не можешь этого утверждать.

— Могу, Венеция.

Он посмотрел на нее в упор.

— Другая книга в твоем книжном шкафу — та, что имеет такое же название, — негромко произнесла она.

Он снял ее с полки и протянул Венеции:

— Это мой дневник.

— Не понимаю.

— Ротерхем был членом одного очень секретного клуба под названием «Орден Волка». Я тоже состою в его рядах.

Она провела пальцами по выгравированным на корешке золотым буквам, задержавшись на слове «Волк».

— А твоя трость с набалдашником в виде волчьей головы?

— Волк — это наш символ. Каждый член ордена обязан ежедневно вести дневник. И каждый прячет его одинаково.

— Одна и та же книга, — прошептала она.

— Обтянутая кожей, сочетающейся с общей цветовой гаммой библиотеки. Писать на ней имя владельца не разрешено, только номер на корешке. Также нам категорически запрещается разглашать любую информацию, связанную с клубом, кому бы то ни было. Ты же знаешь, что за человек был Ротерхем.

— Да.

— Он никогда не рассказал бы о таком Клэндону.

Она закрыла глаза.

— Не могу в это поверить. Роберт никогда бы так не поступил. Отец всегда был добр к нему, признал его своим сыном, представил свету, положил хорошее содержание. Он даже выплатил его карточные долги. Мой брат, конечно, далек от идеала, но убийство… Случившемуся должно найтись иное объяснение. — Она посмотрела на дневник Ротерхема. — Ты его читал?

— Я не особо продвинулся, — процедил Линвуд сквозь зубы. — Негодяй часто излагает свои фантазии, в которых фигурирует моя сестра.

Венеция побледнела.

— Возможно, за несколько дней до смерти он упоминал о чем-то, что может дать нам подсказку.

— Ты права, — кивнул Линвуд.

— Я прочту дневник, Френсис.

Линвуд посмотрел на нее, испытывая огромную благодарность за то, что она предложила это.

— Я не хотел бы, чтобы ты через это прошла, — негромко произнес он.

— Но мне нужно знать. Мэриэнн — твоя сестра, а Роберт — мой брат.

Он согласно кивнул, признавая справедливость ее слов.

— Мы прочтем его вместе.

У Венеции внутри все обмерло, к горлу подступала тошнота, когда они с Линвудом, сидя на диване, читали написанные Ротерхемом слова. Он ведь ее Отец. Линвуду чтение дневника давалось с еще большим трудом.

Начав со дня убийства, они двигались в прошлое и очень скоро узнали всю правду. Это был вопрос всего лишь нескольких дней.

Закрыв глаза, Венеция вздохнула.

Линвуд захлопнул книгу.

Больше они к чтению не возвращались.

— Тебе не нужно встречаться с ним, Венеция. Я сделаю это один.

— Мы сделаем это вместе. Я должна поговорить с ним, дать ему шанс объясниться.

— Вместе, — повторил Линвуд, сплетая свои пальцы с ее, чтобы поддержать.

* * *

— Ты освободила убийцу нашего отца, и после этого тебе хватает наглости явиться ко мне домой и бросаться такими обвинениями?

Прищурившись, Роберт переводил взгляд с Венеции на Линвуда и обратно. Он так убедительно покачал головой от негодования, что в душе Венеции, невзирая ни на что, забрезжил лучик надежды — вдруг каким-то образом ее муж ошибся, а написанное в дневнике отца не соответствует действительности. Ей хотелось верить Роберту. Даже узнав правду, она желала, чтобы убийцей оказался Найт.

— Моя собственная сестра! — презрительно воскликнул Роберт.

— Мой собственный брат, — мягко вторила Венеция. — Я все знаю, Роберт.

— Ты знаешь лишь то, что Линвуд вложил в твою голову. Мало ему было выйти сухим из воды, так он еще и тебя вздумал против меня настраивать.

— Я так верила тебе, Роберт. — Она покачала головой.

— Он ведь признался в поджоге, разве нет? Но ты веришь ему, а не мне. Это все из-за его титула и респектабельности. Отчего ты не хочешь увидеть то, что творится у тебя под носом, Венеция?

— Я вижу. — Она вытащила дневник Ротерхема и продемонстрировала его брату. — Вот книга, за которой ты меня послал. Та самая, которую Линвуд забрал из кабинета нашего отца. — Она сделала паузу. — Ты не знал, что это его дневник, не так ли? Хотел лишь с его помощью уличить Линвуда.

У Роберта задергался кадык.

— И в нем Ротерхем писал о тебе.

Он побледнел.

— Я знала, что тебе нравится вести разгульный образ жизни, Роберт, но не подозревала, сколь сильно карточные долги, алкоголь и… прочие излишества… вышли из-под контроля за последние годы. Ротерхем тоже не имел об этом понятия. Вернувшись из Италии и обнаружив, что ты погряз в долгах, и тебе угрожают кредиторы, он пришел в ярость.

— Можно подумать, он сам являлся образцом добродетели, — пробормотал Роберт.

— Он счел, что ты покрываешь позором его имя.

— Я не сделал ничего такого, чего не делал он сам всю жизнь.

— Ты не умел действовать тайно.

— Все мы время от времени совершаем ошибки.

— Ротерхем оплатил твои долги, как ты и ожидал.

— По-твоему, я убил его из чувства благодарности?

— Нет. Ты убил его, потому что он намеревался изменить свое завещание.

Венеция ожидала и отчаянно желала, что брат станет все отрицать, но тот молчал. По его лицу и глазам она догадалась: это правда.

Роберт отвел взгляд, а когда посмотрел на нее снова, его глаза были подобны двум кускам холодного голубого мрамора. В них сквозило презрение.

— Он собирался полностью лишить меня содержания. Меня, своего сына! И оставить все тебе. Хотел преподать мне урок, старый мстительный ублюдок!

— И ты его убил.

— Это вышло случайно. — Он потупился, нахмурив брови, будто заново переживал события той ночи. — Мы поспорили. Он сказал, что гниль нужно искоренять, пока не распространилась. Это для моего же блага. Так будет лучше для меня. Лучше? Мы все больше распалялись. Ради всего святого, Венеция, он хотел вышвырнуть меня из моего собственного дома! — Роберт посмотрел ей в глаза. — На стене висел заряженный пистолет, я схватил его и стал угрожать. Знаешь, что он сделал? Посмеялся надо мной. Сказал, что у меня кишка тонка, и я на такое не осмелюсь. Вот я и показал ему, что это не так.

От этих слов ей сделалось не по себе. Роберт всегда был избалованным и испорченным, но она и помыслить не могла, что он способен на убийство.

— Почему Линвуд?

— Просто оказался не в том месте не в то время. — Роберт пожал плечами. — Я хотел представить все так, будто старик сам себя застрелил, но услышал, что кто-то идет, и спрятался. Появился Линвуд, которого я всегда не любил. Давай посмотрим правде в лицо, первого приза за популярность ему точно не завоевать. Всем известно, что и в нем самом, и в его папаше есть что-то дьявольское.

— Из-за тебя его могли повесить!

— Все лишь вздохнули бы с облегчением. Он дурной человек. Венеция. Это тебе любой скажет. К тому же он спалил дом отца, что сыграло мне на руку. Я бережно хранил пистолет у себя, потом понял: нет необходимости его подбрасывать. — Он посмотрел на Линвуда. — Она прекрасна, не так ли? Какому мужчине удастся побороть такое искушение?

— Я не понимаю. — Венеция повернулась к мужу: — Что он имеет в виду?

— Твоя роль в этой игре заключалась вовсе не в сборе информации. Клэндон не знал, что я могу сделать какое-то признание. Он намеревался лишь выставить тебя перед всем Лондоном моей любовницей.

— Браво, Линвуд.

Роберт шутливо похлопал в ладоши.

— Нет, — прошептала Венеция, посмотрев на брата. — Зачем тебе понадобилось это делать, зная, что я думаю о подобного рода отношениях?

— Мне нужен был заслуживающий доверия свидетель. Кто еще сгодился бы на эту роль лучше любовницы? Женщины, которая делит с ним ложе. Но потом ты все испортила.

— Так это ты устроил поджог в моем доме?

— Я же не знал, что ты внутри! Думал, ты уже уехала в театр.

— Ты заставил меня поверить, что это дело руте Линвуда!

— Ты влюбилась в него, а я не мог этого допустить. Мне нужно было каким-нибудь образом заставить тебя понять, как он опасен.

— Ах ты, ублюдок! — вскричала она.

— Не более чем ты, дорогая сестричка. Я сын экономки, а ты дочь дешевой шлюхи из публичного дома.

Обвинение повисло в воздухе. Венеция ахнула. Она боялась посмотреть на Линвуда.

— Так ты забыла упомянуть мужу об этой маленькой детали, не так ли? Ему известно лишь о благородном жеребце, но не о покрытой им кобыле.

Во рту у Венеции пересохло. От стыда и жестокого разоблачения ей хотелось забиться в какую-нибудь щель и затаиться там.

— В этом вы заблуждаетесь. Так же как и во всем остальном, Роберт. Венеция рассказала мне абсолютно все.

Линвуд встал между ней и Робертом, заслонив ее от брата. Его голос был необычайно холоден, но Венеция была ему очень благодарна. Чувствовала, как в груди разливается тепло.

— В таком случае вы не можете не понимать, что это ее — как бы лучше выразиться? — ахиллесова пята. Она сделает все, чтобы не допустить огласки ее маленькой тайны, даже пойдет в полицию и сообщит о признании любовника, — презрительно фыркнул Клэндон.

Венеция почувствовала, как кровь отливает от лица, но продолжала стоять на том же месте и слушать.

— Плохо уже то, что ваша жена — актриса и незаконнорожденный ребенок, между прочим, человека, которого, как все считают, вы убили. А теперь подумайте, какой будет скандал, если откроется, что Ротерхем зачал ее в публичном доме. Вам с отцом принадлежат далеко не все газеты в городе, Линвуд.

Линвуд рванулся вперед так неожиданно, что Венеция ничего не успела предпринять. Только что он стоял рядом с ней, а в следующую секунду уже прижимал Роберта к стене, держа за горло.

— Не думаю, что вам захочется кому-то об этом рассказать, Клэндон.

— Я буду безмолвствовать, если, конечно, кое-что получу взамен, — сдавленно прокаркал Роберт. — Думаю, мы понимаем друг друга.

— Черта с два, — негромко ответил Линвуд.

Переведя глаза на Венецию, Роберт заговорил с ней:

— Подумай только, какой стыд, раскрытие грязного секрета. Секрета, который ты упорно скрывала все эти годы. Убеди мужа не разглашать моего участия в этом деле, и я тоже буду держать рот на замке.

— Вы будете держать рот на замке, Клэндон. Я лично за этим прослежу, — мрачно пообещал Линвуд. — Я не позволю вам навредить ей.

Заметив, что он сильнее сжал горло брата, Венеция вскричала:

— Френсис! Прошу тебя, остановись!

Линвуд посмотрел ей в глаза. В его взгляде она прочла не презрение, понимание. Помедлив еще мгновение, он все-таки отпустил Клэндона. Тот облегченно задышал, потирая шею, на которой уже начали проступать синяки.

— Линвуд на свободе, — произнёс он. — Нельзя дважды арестовать человека по одному и тому же подозрению. Не так уж многого я прошу, Венеция.

— Только того, чтобы он оставался негодяем в глазах общества. — Она в упор посмотрела на брата. — Сообщай в газеты, Роберт, будь ты проклят. Я лично стану свидетельствовать против тебя.

Роберт удивленно уставился на нее. Она позвонила в колокольчик, призывая лакея.

* * *

Два часа спустя Венеция находилась в гостиной. Поникшим голосом рассказывала мужу финальную часть своей истории, не осмеливаясь поднять на него глаза. Линвуд стоял у камина, в котором колыхались языки пламени.

— Моя мать была шлюхой в одном публичном доме, завсегдатаем которого являлся Ротерхем. Он взял ее в свой дом и назвал любовницей, но потом пресытился и отослал обратно. Она была бедна, одинока необразованна, да еще с внебрачным ребенком на руках. Ей просто больше некуда было пойти. Она скончалась за год до своего тридцатилетия, но выглядела при этом много старше своих лет.

— Вот почему ты покровительствуешь приюту для женщин, желающих прекратить заниматься проституцией, в Уайтчепеле. И почему до меня в твоей жизни не было ни одного мужчины, — наконец осенило Линвуда.

Она кивнула:

— Я поклялась, что не пойду по стопам матери. Я ненавидела Ротерхема за то, что он сотворил. Но, как ни велика моя любовь к маме, я ненавидела и ее тоже, потому что она позволила Ротерхему распоряжаться собой. Я считала ее слабой из-за того, что она любила его, несмотря ни на что, она всегда повторяла мне, что женщина не выбирает, в кого влюбиться. Я ей не верила. Тогда. — Венеция ненадолго замолчала. — До тех пор, пока не встретила тебя. — Она посмотрела ему в глаза. — Мне очень жаль. Френсис. Следовало рассказать тебе все давным-давно. До того, как мы поженились. До того, как стало слишком поздно. Но мне было стыдно.

Не сводя с нее взгляда, он взял ее за руку и заставил встать.

— Тебе нечего стыдиться, Венеция. Я люблю тебя, и это неизменно. — Он поправил выбившуюся из ее прически прядь волос. — Но я понимаю, как болезненна для тебя эта часть твоего прошлого. Не нужно нам было приходить к Роберту. Никто не должен узнать о твоей матери.

Она покачала головой.

— Люди считают тебя виновным, Френсис. Думают, будто тебе, как виконту, сошло с рук убийство герцога. Будто мы заключили с тобой сделку, ты купил мое молчание, женившись на мне.

— Не важно, что думают они. Нам-то известна истина.

— Нет, это важно. Я видела, как болезненно ты все воспринимаешь, что даже твои близкие друзья и члены семьи верят в твою виновность.

— Небезосновательно. Клэндон прав, Венеция, я злодей.

— Нет, Френсис. Ты добрый и благородный человек.

— Ты не спросила, что бы я сделал, если бы Ротерхем отказался покинуть Лондон, невзирая на мои угрозы.

— Ты убил бы его? — негромко ахнула она.

— Не стану отрицать такой вероятности.

— Ты не можешь знать, что случилось бы. Значение имеет лишь то, что ты его не убивал. Мы должны заявить обществу, что ты честный человек. Я не отступлюсь.

Их взгляды встретились.

— Даже если твоего брата повесят?

Она кивнула, хотя и со слезами на глазах, и поспешно опустила голову.

Линвуд поднял ее подбородок и посмотрел прямо в глаза:

— А что, если его просто вышлют из страны?

— Это было бы великой милостью.

— В таком случае мы станем просить о ней у тех, кто наделен влиянием.

Венеция бросила понимающий взгляд на прислоненную к стене трость с набалдашником в виде волчьей головы со сверкающими изумрудными глазами.

* * *

Присутствие на суде стало для Венеции тяжелым испытанием. Роберт обнародовал правду о ее матери, но все оказалось не так страшно, как она ожидала. Наоборот, она испытала облегчение оттого, что не нужно больше ничего утаивать. Линвуд любит ее, несмотря ни на что, все остальное меркло по сравнению с этим. Роберта признали виновным в убийстве отца и приговорили к ссылке в Австралию с запретом когда-либо возвращаться в Англию.

Через неделю после суда ранним утром Венеция стояла у окна гостиной в их доме на Сент-Джеймс-Плейс. Плотнее запахнув халат, чтобы скрыть наготу, смотрела на покрывший улицы первый снег, похожий на вату. Скоро Рождество. Венеция размышляла о том, как сильно изменилась ее жизнь всего за один сезон. Ее незыблемая вера в прошлое, будущее и себя претерпела разительные перемены. Из прославленной актрисы она превратилась в виконтессу. Власть, слава и успех не принесли ей счастья. Оно пришло от сердца, от всепоглощающей любви к другому человеку, который тоже ее любит. На душе у нее потеплело при мысли о муже, спящем в соседней комнате.

Раздался негромкий шорох. Линвуд, все еще обнаженный и теплый, только что поднявшийся с кровати, обнял ее сзади и поцеловал, в волосы.

— Я думала, ты еще спишь, — сказала она.

— Только не без тебя, — пробормотал он. Посмотрел сначала на припорошенную снегом улицу, затем на Венецию.

— О чем ты задумалась?

Эти слова перекликались с теми, что он сказал ей на балконе в вечер их знакомства. Кажется, это было целую вечность назад.

— Только о хорошем, — улыбнулась она. — Я рада, что твое доброе имя восстановлено.

— Благодаря тебе, — прошептал он ей на ухо. — Я люблю тебя, Венеция.

— Я тоже тебя люблю, Френсис.

Из мрачных тайн и хитроумных игр выросла искренняя любовь, которая продлится вечность. Улыбнувшись, Линвуд потерся носом о ее шею.

— Возвращайся в постель, любимая.

— Да, — с улыбкой согласилась она.

Взявшись за руки, они пошли в спальню. Впереди у них целая жизнь в любви и согласии. Словно перекликаясь с согревающим их сердца счастьем, за окном радостно закружились белые снежинки, укутывая лондонские улицы сияющим покрывалом.

Примечания

1

Зелеными комнатами в театрах назывались артистические уборные. Стены в них зеленого цвета.

2

Роковая женщина (фр.).

3

Туше! Здесь герой признает, что задет словами героини.

4

Неограниченные полномочия, предоставление полной свободы действий (фр.).

5

Гайд-Парк-Корнер — площадь в Лондоне, примыкает с юго-востока к Гайд-парку, считается самым шумным и перегруженным перекрестком в Великобритании.

6

Роттен-Роу — аллея для верховой езды в лондонском Гайд-парке.

7

«Зеленые рукава» — популярная старинная песня, известная с XIV века.

8

Любовница, возлюбленная (ит.).

9

Олд-Бейли — традиционное название центрального уголовного суда, расположенного в центре Лондона.

10

То есть брак заключен, но супружеских отношений нет.

Content

Маргарет Макфи
Западня для лорда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания