Генри Кейн

Кровавый триптих

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Бег на длинную дистанцию

Дистанция была немалая — от пляжного шезлонга до операционного стола, но я покрыл эту дистанцию — и дня не прошло. Дистанция была немалая — от яркого солнца, мирной голубизны бассейна, бездонной лазури чистого высокого неба до прокуренного подвального бара в Гринвич-виллидж, до молодой леди по имени Рози — почти столь же нагой, сколь нагим был автоматический пистолет в её руке, до перестрелки в гараже на Девятой авеню, когда мне пришлось прикрываться трупом, точно щитом, до амбала по имени Зигги, который выпускал в меня одну за другой пули и некоторые из них попали в цель; до крови и грязи и мерзкого смрада смерти. Немалая была дистанция, но я пробежал её — все тем же летним днем.

Вечеринка накануне того дня протекала в лучших традициях нью-йоркских пирушек. Это был банкет по случаю премьеры нового мюзикла, устроенный продюсером (и его сворой ангелочков) в шестнадцатикомнатном особняке на Западной Сентрал-Парк-стрит, — один из тех банкетов, который как правило развивается по одному из двух сценариев: удачно или обнадеживающе.

На обнадеживающих вечеринках царит атмосфера скабрезного веселья в то время как сердца главного режиссера, продюсера и ангелочков в унисон тревожно екают в паузах между скучнейшими речами о финансовых проблемах театра, ибо все они с нетерпением ожидают двух часов ночи — времени «Ч», когда появляются утренние выпуски «Таймс» и «Трибюн» — в отчаянной надежде, что театральные критики, по мановению волшебной палочки, либо по необъяснимому капризу настроения, либо по здравому размышлению превратят заготовленную ими сухую жвачку в воздушное сахарное суфле. Обычно такого рода приемы внезапно комкаются сразу же после прибытия газет с рецензиями.

Но довольно об этом.

Вечеринки же удачные совсем иного рода. Тут царит подлинный дух веселья. Главный режиссер, продюсер и ангелочки рано или поздно (скорее рано) достигают состояния нирваны, что в просторечии именуется «упиться в сосиску». Тут никто не ждет рецензий. Улюлюканье и возгласы безумствующих гостей сами по себе являются рецензиями. Нескончаемые требования вновь и вновь поднять занавес сами по себе являются рецензиями. Тут никто не чувствует никакой неловкости или скованности. Успех тут столь же очевиден, как беременность в летнюю пору. Общее веселье заразительно. Банкет достигает кульминации. Шампанское льется рекой, как и положено шампанскому, виски — как и положено виски, а коктейли «водка-мартини» с однообразной регулярностью превращают гостей в бездыханные манекены, завалившиеся за стул или диван. Сюда собирается весь город — от фамильярных официантов ресторана «Линди» до печального мэра, бубнящего о неминуемой забастовке водителей городских автобусов.

Вот они какие, нью-йоркские веселые вечеринки. Каковой была та, куда пригласили меня.

Все были веселы — кроме меня. А виной всему была как всегда девушка (и я безнадежно, беспомощно, безжизненно пожимаю плечами).

Смуглая, с глубоким свежим загаром. Блондинка с блестящими губами. Высокая, с отличной фигурой. Глаза голубые и сияющие, рот красный и сияющий, золотые волосы тоже сияли. Она была в едва прикрывавшем её нагое тело черном платье из искристого атласа, строгого покроя, без всяких там финтифлюшек, плотно облегавшем фигуру. Платье начиналось где-то на середине её загорелой груди и доходило до икр. Ее стройные ноги были облачены в черные нейлоновые чулки. Наряд завершали черные туфли на высоких каблуках. Если девушке хватает духу появиться в обществе в черных нейлоновых чулках, значит, она какая-то особенная. В ней и было нечто особенное. Я глядел на неё во все глаза: когда она шагала ко мне, чуть в раскачку, высоко подняв голову и отведя плечи назад, точно шла наперекор штормовому ветру. Я глядел ей вслед: у неё были дерзко отведенные назад плечи, сильные руки, осиная талия а ниже крутая линия размеренно перекатывающегося двухолмия, которого так стесняются женщины и так обожают мужчины. Да, я не спускал с неё глаз ни когда она шла в мою сторону, ни когда удалялась. На ней не было никаких драгоценностей, кроме трехкаратного золотого колечка — явно подарка жениха.

Это колечко испортило мне все настроение.

Я впервые заметил её довольно поздно — было уже, наверное, часа два ночи. Возможно, она приехала слишком поздно, возможно, все её просто поглотил людской водоворот — четыреста гостей в шестнадцати комнатах двухэтажного дома. Шла игра в кости, отчаянная игра между мужской и женской командами, мне пришел черед бросать. Только я изготовился, припав на одно колено, как мой взгляд упал на неё — она стояла в дальнем углу комнаты — и у меня тут же пропала всякая охота к игре и весь азарт улетучился. Я отдал свои кости соседу, выпрямился и направился к ней, но она уже выходила. У лестницы я её потерял. Меня поймали в свои объятья две пухлые дамы-близняшки в одинаковых очках в роговой оправе и зеленых платьях — им вздумалось обсудить со мной перипетии национально-освободительного движения в Африке. Я удачно избежал этой участи, задушив дискуссию в зародыше несколькими глупыми замечаниями, чем выказал свое полнейшее невежество в данном предмете, и оставил их ошарашенным и возмущенными.

После тщетного прочесывания дома, я нашел её опять на первом этаже в окружении мужчин в смокингах — никто из них не был мне знаком. Но тут мимо прошествовал продюсер, отнюдь не трезвый, но ещё не утративший способности разумно мыслить. Я быстро заговорил с ним, слегка подталкивая его локтем и усиленно подмигивая, и держал его за руку до тех пор, пока в его затуманенном мозгу не блеснул луч понимания.

— А, ясно, ясно, я понял, — наконец промычал он.

Он прорвался сквозь шеренгу смокингов и вернулся с ней. Потом он не без труда отвел нас в более или менее спокойный уголок, одарил её взглядом, одарил меня взглядом и, сияя, произнес:

— Вам надо познакомиться. Вам непременно надо познакомиться. Лола Сазерн. Питер Чемберс.

— Здравствуйте! — сказал я.

— Почему? — спросила она.

Он удалился.

— Простите?

— Зачем? — повторила она

— Зачем — что?

— Зачем нам надо знакомиться?

— Ох, не знаю, правда, не знаю. Но он мне все уши прожужжал по этому поводу, все показывал вас в толпе и повторял, что нам с вами надо познакомиться.

— Все уши?

— И правое, и левое.

— Но я же приехала сюда минут десять назад.

Я только рот раскрыл.

Но она была со мной мила. Ее голубые глаза медленно проехались по мне, потом она улыбнулась и, честно говорю, тут-то я и погиб. Когда она улыбнулась, обнажились два ряда идеально белых зубов, обрамленных ярко-красными губами, но дело было не в этом. Ее ослепительно белые зубы обрамлялись губами точно сияющей рамой, глаза её сузились и ноздри небольшого носика затрепетали. Но даже и не в этом было дело. Все дело было в выражении, которое возникло у неё на лице с этой улыбкой. Можно было подумать, что ей только что рассказали скабрезнейший анекдотец, и она восхищалась каждым произнесенным словом, хотя и пыталась это скрыть изо всех сил, и улыбнулась как бы против воли, то есть как бы улыбалась, чтобы скрыть свою естественную реакцию. От этой улыбки у меня по спине и затылку мурашки забегали.

— Вы тоже заняты в этом мюзикле? — спросила она — Но ведь вы не танцуете. Только не надо меня уверять, будто вы танцор.

— А что вы имеете против танцоров?

— Ничего. Если они женщины. — Улыбка стала ещё шире.

— Нет, я не участвую в спектакле.

— А глядя на вас, можно подумать, что вы из театрального мира. Вы такой импозантный мужчина. Я никогда не стесняюсь этого говорить мужчине прямо в лицо. Так лучше. Зачем водить вас за нос. Мужчина бреется и прихорашивается и то и се — почище всякой женщины, а когда знакомится с незнакомой девушкой, вечно мучается вопросом, как он ей понравился. А девушка молчит. И он думает, что утратил сексапильность. Ну а вы…. нет. Мне нравятся красивые мужчины… Как вы сказали, ваше имя?

— Чемберс. Питер Чемберс.

— И не участвуете в мюзикле.

— Как и вы.

Она нахмурилась. Очень мило.

— Почем вы так считаете?

— Все очень просто. Если бы вы участвовали в спектакле, вы бы и так знали, что я не из труппы.

— Вы очень проницательны!

— Это моя работа

— А в чем заключается ваша работа?

— Шевелить мозговыми извилинами.

— О, боюсь, вы мне не по зубам.

— Очень жаль.

— Нет, правда!

— Я полицейский.

— Э, нет. Вы совсем не похожи на полицейского. Не надо мне врать.

— Я частный полицейский. Частный детектив. Это правда.

— Знаете, странное дело, мне очень трудно это себе представить, ну, я имею в виду частных детективов. Я, знаете, и не думала, что они и в самом деле существуют на свете, я всегда считала, что их ну… придумали специально для кино, где они играют свою таинственную роль. Как, вы говорите, вас зовут?

— Питер Чемберс.

— А знаете… — Ее улыбка увяла и глаза приняли задумчивое выражение. — Я вас знаю. Я уже видела вас. Вы ведь ухаживали за Джейн Роллингс. Так?

— С тех пор уж столько воды утекло…

— Сейчас она живет в Европе.

— На Бермудах.

— Ах да, верно, на Бермудах. И счастлива со своим мужем.

— Да, познакомилась в Константинополе с принцем, свадьба состоялась в Цюрихе, после чего они обосновались на Бермудах. Та ещё история.

— И… вы не переживали?

— Я? Я не тот человек, леди. Я, знаете ли, как жертва случайного наезда на темном шоссе. Отделываюсь легкими ушибами и… эфемерными переживаниями. Так, пожалуй, можно это назвать.

— А мне о вас говорили… Я теперь смутно припоминаю — довольно лестные отзывы о ваших деловых качествах.

— А, значит, они все-таки существуют, эти лихие ребята!

— Кто?

— Частные детективы.

Она капризно сжала губки.

— Я не думаю, что…

— Но вы же слышали обо мне лестные отзывы. Вы же смутно припоминаете. Кстати…

— Да?

— А как вас зовут?

Улыбка вернулась. Одна бровь чуть приподнялась и голубой глаз лукаво сверкнул.

— Один ноль. Туше! Лола Сазерн. Уроженка Нового Орлеана — города, который ношу в своем сердце. А вы чертовски милы! Но честно говоря, что касается памяти на имена и род занятий, то я запоминаю все это точно персонаж кинофильма — представьте себе: парень случайно встречается с девушкой, а на ней красное платье — вырви глаз — и под ним ничего, и она раз-другой оказывается в его объятьях, и он ощущает её близкое тело, а потом на сцене появляются суровые ребята и учат нашего героя уму-разуму на первый раз ласково. Мне продолжать?

— О да! Я заинтригован и очарован….

— А вы мне нравитесь. Правда. Очень рада, что встретила вас здесь.

— Взаимно, мисс Новый Орлеан. Жутко нравитесь! Как вы сказали, вас зовут?

— Лола. Рифмуется с «кока-кола» — это напиток такой прохладительный. Сазерн — вовсе не то же самое, что «сазан», так как не имеет отношения к пресной воде. А вы Питер Чемберс, и мне о вас много рассказывали и сейчас я просто балагурю, изливаю на вас поток сознания. Мне продолжать?

— Несомненно.

— Итак, они учат нашего героя уму-разуму, а потом уволакивают куда-то, и он оказывается в крохотной вонючей квартирке и пытается сбежать, но его опять учат уму-разуму, на этот раз уже по-серьезному — он теряет сознание и тут все в кадре начинает вертеться кружиться концентрическими кругами, и когда наш герой наконец приходит в себя, он понимает, что его то ли накачали наркотиками, то ли ещё что-то в этом роде. И вот старая дама — ей лет сто не меньше — она добрая тетушка одного из гангстеров — входит в комнатушку как раз в тот самый момент, когда наш герой завершает свое мучительное путешествие по концентрическим кругам. Она поднимает его с кровати, к которой он привязан веревками, и начинает водить его за ручку, водить, водить несколько часов. Он приходит в себя и свихивается…

— Свихивается? Как это?

— Он начинает избивать людей. Всех и каждого. Он ломает незнакомым людям пальцы, ломает им носы, ломает им руки, выбивает зубы, прошибает им черепа. Кровь льется рекой, бьет ключом, разливается морем разливанным. И очень скоро все плохиши валяются вокруг в синяках и кровоподтеках, а наш герой принимается за девчонок. Девчонки разных цветов кожи и разной комплекции, но они всегда голые, абсолютно голые, в чем мать родила, и он их всех убивает выстрелом в пупок, что ему не составляет никакого труда. А расправившись со всеми пупками по соседству, он накидывается на нашу старую знакомую в красном платье, ну и, разумеется, она-то и есть то самое… она и есть его злой гений, который совершил все предыдущие убийства, поэтому она остается той единственной преградой, которая отделяет его от получения всей страховки от несчастного случая. Это означает, что ему надо расправиться ещё с одним пупком. И вот он срывает с неё красное платье и стреляет прямехонько в пупок… и ему это не составляет никакого труда.

— Пора выпить, — прервал её я.

— Вы читаете мои мысли.

— Что вы будете?

— Мартини. А у меня для вас новость.

— Новость?

— Я уже выпила несколько бокалов…

— Это для меня не новость, сестренка. Стойте здесь и не двигайтесь.

Я пошел к бару и скоро вернулся, стараясь не разлить наполненные до краев бокалы с мартини. Мисс Лолу Сазерн уже окружили пятеро задумчивых молодцов — трое были во фраках, а двое в смокингах и кто-то из из них оказался чертовски проворным, потому что мисс Сазерн держала в обеих руках по бокалу мартини. Только между нами — мисс Сазерн была натянута все равно что нахлобученная на уши шляпа в осеннюю непогоду. Или точнее сказать, была во время нашей с ней беседы. Теперь же она заливалась журчащим смехом и высоко поднимала то один бокал, то другой.

Вот тогда-то я и заметил у неё на пальце кольцо.

Я пробормотал какой-то жалкий тост, чокнулся со всей компанией и залпом заглотил оба своих мартини. Я, увы, не смог браво разбить пустые бокалы о каминную решетку, потому как в комнате камина не было, так что я поставил их на первый попавшийся поднос. После чего я вернулся в комнату, где шла игра в кости, и остаток в ночи уже не видел Лолу Сазерн. Хуже того, я просадил двести семьдесят долларов, делая очень неплохие, как мне казалось, ставки. Я все ждал, когда же кому-нибудь подфартит. И не дождался.

На следующее утро я проснулся от настойчивых взрывчиков, сотрясавших мои внутренности. Я выбрался из постели, погрузил одеревеневшую голову под струю холодной воды из-под крана и дождался, пока она немного помягчеет. Потом я принял душ, побрился, выпил полбанки томатного сока и отправился к себе в офис. Моему настроению соответствовал бы промозглый дождливый лень, но уж коли наступает невезуха, то не везет по-черному, сами знаете. День выдался чудесный — теплый и ясный. В небе нагло изгилялось огромное желтое солнце.

Обстановка в офисе была куда лучше. Я появился там в половине первого и не обнаружил ни записок, ни писем, ни чеков, ни клиентов, а моя смертельно-бледная Миранда, моя секретарша, стала жаловаться на расстройство желудка. Я отпустил её домой. Она переключила свой коммутатор на мой аппарат и ушла. Мне естественно, оставалось только одно: взять такси, доехать до площадки для поло, раздеться и пойти загорать на левом поле. И я вознамерился именно так и поступить. Я выключил свет, вырубил коммутатор и, позвонив в секретарскую службу, попросил их позаботиться о моем бизнесе. Открыв дверь в коридор, я столкнулся с Лолой Сазерн.

— Уходите или только пришли? — спросила она.

— Как вам будет угодно.

— Уж и не знаю, как мне к этому отнестись.

— Опять могу повторить: как вам будет угодно.

— Я хотела пригласить вас на прогулку.

— Отлично. Я собираюсь уходить.

— Куда?

— Куда прикажете, мисс Сазерн.

Я проследовал за ней к лифту. Мы спустились вниз, и я распахнул перед ней дверь парадного. На ней был бледно-голубой костюм и голубые босоножки на высоких каблуках, с немыслимо сложно переплетенными ремешками. Ее изящные и тонкие лодыжки плавно переходили в полненькие мускулистые икры. Свои золотистые волосы она собрала сзади в конский хвост, который болтался, касаясь плеч. Ее походка безошибочно выдавала события прошлой ночи: она шагала, слегка покачиваясь, но достаточно заметно, чтобы вынудить стоящих в вестибюле мужчин проводить её многозначительными взглядами и сложить губы в безмолвном присвисте.

Перед парадным, прямехонько под знаком «Стоянка запрещена», стоял кадиллак с откидным верхом — последняя модель — черный и блестящий.

— Это мой, — заявила она.

— Это ваш?

— Ну да.

— Неплохо.

Она села за руль, а я устроился рядом с ней.

— Видите, я рисковала получить штрафной талон. Вот как мне необходимо было увидеть вас.

— Вы же могли позвонить.

— Но я не могла бы умыкнуть вас — по телефону.

Мы довольно долго мчались в северном направлении и наконец оказались на обсаженном тенистыми деревьями шоссе Уэстчестера. Я спокойно сидел, откинув голову на мягкие подушки, курил и молчал. Наконец Лола Сазерн произнесла:

— Вам не интересно, куда мы едем?

— Мне и так хорошо — рядом с вами.

— Странный вы тип!

Молчание. Я чуть приподнял голову и выглянул из окна. Мы ехали к Коннектикуту.

— Мне следует извиниться за вчерашнее, — сказала она.

— Извиниться? За что?

— Я наклюкалась. Сильно наклюкалась.

— Да и я нельзя сказать чтобы был трезв. Послушайте, можно задать вам вопрос?

— Валяйте.

— Чем вы занимаетесь?

— Что значит чем?

— Ну, чем зарабатываете на жизнь?

— А! Я занимаюсь нырянием в воду.

— Просите, не расслышал.

— Нырянием в воду.

Я некоторое время переваривал эти слова, потом швырнул сигарету в окно и сказал:

— То есть вы, значит, надеваете маску, ласты и разглядываете рыб на глубине?

— Нет, ни маска, ни ласты мне не нужны. Я надеваю только купальник, забираюсь на вышку и прыгаю в воду. Очень красиво.

— И этим вы зарабатываете себе на жизнь?

— Я начала заниматься прыжками просто потому, что мне это нравилось. Теперь я профессионал. Прыжки в воду приносят мне неплохой доход.

— И этот кадиллак куплен на те деньги?

— Нет. Это совсем другая история.

— Предназначенная для моих ушей?

— Да.

— Я весь внимание.

— Не сейчас.

Обожаю слушать всякие истории. Когда на горизонте частного сыскаря появляются молодые леди, снимают его с насиженного места, сажают в новенький автомобиль и везут по живописным сельским автострадам, давая ему возможность подышать здоровым свежим воздухом, все их истории как правило имеют прямое касательство к частному сыску — а я лучший в мире слушатель историй, имеющих самое непосредственное касательство к частному сыску. Но моя леди сказала: «Не сейчас» — так что я отбросил всякие меркантильные соображения. И заметил:

— Прыжки в воду. Боже мой, милая моя, я мечтаю как-нибудь взглянуть на вас.

— Еще взглянете.

— И когда же?

— Очень скоро. Мы как раз туда едем.

— Мы будем прыгать в воду?

— Не мы — я. В будущем месяце открывается новое водное шоу. Я там одна из главных выступающих. У коротышки, который организует это шоу, есть потрясающее имение в Оук-Биче. Знаете Оук-Бич?

— Это где-то около Вестпорта?

— Именно. Там у него шикарное имение. Плавательный бассейн и все такое прочее. Сейчас он в Европе, но он мне разрешил пользоваться этим бассейном в любое время. Для тренировок.

— А раньше вы там бывали?

— Вообще-то нет — с тех пор как он уехал — ни разу. Для тренировок у меня есть свои места. Но сегодня я решила, что было бы очень неплохо туда съездить. Погода отличная, тепло, солнечно и мне захотелось побыть с вами наедине там, где мы могли бы спокойно поговорить. Вчера на банкете я, конечно, дурачилась — насчет вас и вашей профессии. Но сегодня мне нужен ваш совет.

— Я привык к этому.

— К чему?

— Сначала со мной дурачатся, а потом рано или поздно просят оказать услугу.

— У вас есть какие-то возражения?

— Ни единого!

Имение в Оук-Биче скорее напоминало мавританский замок Мы подъехали по извилистому гравийному проселку к высоким железным воротам Я вылез из машины и дернул за небольшой колокольчик, который издал оглушительный звон — точно колокол пожарной машины. На звон из крохотной сторожки вышел человек, помахал нам и поспешил к воротам. Лола высунула из окна свою золотистую головку и помахала ему в ответ. Он распахнул ворота, и я вновь занял место в кадиллаке рядом с Лолой. Мы вкатили на территорию имения. Лола обменялась с сторожем очередными приветственными взмахами, и скоро мы потеряли его из вида, завернув за поворот все той же гравийной дороги. И вскоре достигли самого дома Ничего себе дом! Это было величественное здание с фундаментом из красного кирпича, над которым монументально высилось новомодное деревянное сооружение в шесть этажей с по меньшей мере сотней комнат внутри. Сторож, должно быть, позвонил предупредить о нашем прибытии: сверху по лестнице нам навстречу уже спешил дворецкий. Лола поставила кадиллак на ручной тормоз, и мы вышли.

— Добро пожаловать! — произнес дворецкий. — Как приятно видеть вас здесь, мисс Сазерн.

— Привет, Фред.

— Я отгоню вашу машину, мэм. Вы с джентльменом будете завтракать?

— Нет, спасибо. Я просто хочу немного потренироваться. Бассейн наполнен, надеюсь?

— Да, все в порядке.

— В таком случае мы с этим джентльменом хотим переговорить наедине. В бане никого нет?

— Никого. Здесь вообще никого нет за исключением слуг, и мы никого не ждем. Не желаете, чтобы я вас туда подвез, мэм?

— Нет, мы прогуляемся.

Ну и прогулка, доложу я вам! Мы топали добрых три четверти мили, а я, надо сказать, отнюдь не мастер спортивной ходьбы даже после месяца трезвой жизни. Так что когда мы добрались до бани, я просто впал в дверь. Кстати, это она тоже сказанула — баня! Когда говорят «баня», ты думаешь: ага, значит, баня. Но это оказалось вовсе не то самое: это был коттедж из красного кирпича с кухней, где можно было наготовить еды на маленькую армию, и двадцать симпатичных комнаток, обставленных спальными гарнитурами, причем в каждой был свой сортир. Попав на кухню, я первым делом открыл холодильник и увидел, что он забит провизией под завязку, достал бутылку пива, откупорил и залпом выпил.

— Вы и впрямь хорошо знакомы с парнем, которому принадлежит это имение?

— Он женат. — печально ответила она.

— Ну пойдемте к бассейну, а то я сейчас расплавлюсь.

— Я сама просто об этом мечтаю.

— А что мне надеть вместо плавок? Или ничего?

— Во всех спальнях есть мужские и женские купальные принадлежности сколько угодно и все простерилизовано. Выберите себе по размеру. Увидимся у бассейна.

Я стал бродить по «бане», разглядывая все вокруг и бурча себе под нос что-то о том, как же здорово иметь кучу бабок. Наконец я нашел себе подходящие плавки желтого цвета. Я сбросил одежду, надел плавки и отправился к бассейну.

Широкий и довольно длинный бассейн был наполнен прозрачной голубой водой с зеркальной поверхностью и выглядел довольно мирно. По парапету бассейна были расставлены шезлонги и простые стулья вокруг столиков, на которых стояли ведра для льда. По углам бассейна стояли шкафчики. Я подошел к одному из них и, открыв дверцу, обнаружил там полный набор — от джина до шампанского.

Лолы нигде не было видно. А мне уже было невтерпеж. Я дымился как печеная картофелина. Я бултыхнулся в бассейн, нарушив сонное спокойствие воды. Вода была холодная и освежающая. Я немного поплавал и поплескался, потом вылез, поколдовал у одного из шкафчиков, сварганил себе выпить, улегся в шезлонг и стал обсыхать на солнце. Мне было хорошо, чертовски хорошо.

А через секунду стало ещё лучше.

У дальнего края бассейна я увидел Лолу Сазерн. На ней был белый купальник, белая шапочка, на плечи наброшено полотенце. Если одетая Лола Сазерн была неотразима, то Лола Сазерн в купальнике была неотразима ещё больше. Я подумал, как же выглядит Лола Сазерн без купальника.

— Эй! — крикнула она мне. — Вы хорошо смотритесь! Лучше, чем я предполагала.

— Но не то что вы.

— В смысле?

— Вы вписываетесь в этот пейзаж.

Она улыбнулась, и даже на таком расстоянии можно было ощутить, какая у неё умоляющая улыбка, улыбка, скрывающая тайные намерения, соблазнительная, влажная, теплая улыбка. Потом она сбросила простыню, взбежала на трамплин, встала на самый краешек доски, раскинула руки и прыгнула в воду. Красиво, ничего не скажешь. У меня даже дыхание перехватило. Прыжок был геометрически идеальным, безукоризненным, четко рассчитанным. В последующие полчаса я купался в море наслаждения. Представление было настолько фантастическим, что я и думать забыл о её теле. Почти забыл.

Потом она крикнула:

— Ну вот и все. Закончила. Прыгайте сюда и поедем.

Я прыгнул в бассейн и мы поплавали немного. Она подплыла ко мне, рассекая воду, — на губах у неё играла улыбка, легкая, но упрямая, ротик чуть кривился. Я положил ей руки на плечи и поцеловал. Она прильнула ко мне всем телом. Потом отпрянула и, лукаво поглядев на меня, заметила:

— А ты мне нравишься. Очень нравишься. Я даже немножко влюблена в тебя. Наверное, это случилось вчера вечером. — Она с плеском отплыла подальше. — Пойдем.

Выйдя из воды, она сняла купальную шапочку и, растрепав волосы, вытерла лицо полотенцем, потом вытерла мое лицо.

— Давай посидим немного на солнышке, — попросила она. — Поговорим.

— Давай.

Кожа её блестела и переливалась. У неё были полные сильные бедра вытянутые, с блестящим загаром. Она вообще вся сверкала — губы, волосы, тело. Я стал думать, что все это от солнца, что этот светло-коричневый цвет кожи не её естественный цвет, что такой или такой же коричневый оттенок имеют и прочие участки её тела даже под купальником…

— Садись, — сказала она. — Мне кажется, ты можешь мне помочь.

— Я с удовольствием попытаюсь.

Мы растянулись на шезлонгах рядом друг с другом. Солнце палило нещадно. Я впал в дремоту, но слушал её внимательно.

— Для женщины это все так сложно. Этот бизнес.

— Но ты великолепна. Ты блистательна.

— Если этим приходится зарабатывать себе на хлеб насущный, то это ерунда.

— А ты зарабатываешь?

— Раньше нет. Теперь — да.

— Что-то я не врубаюсь.

Она потянулась, вытянула руки над головой и тут же вся моя сонливость прошла.

— Когда-то я была замужем — совсем девчонкой, — продолжала она. — Мой муж был много старше меня, почти на тридцать лет. Он оставил мне хорошее наследство. По крайней мере, так оно сначала казалось.

— Ты хочешь сказать, что он умер?

— Да.

— Естественной смертью?

— Да.

— Потом деньги кончились. Ты это хочешь сказать?

— Да.

— А как же прыжки в воду?

— Ерунда все это. Прыжки в воду приносят мне жалкие гроши.

— Но ты же можешь заняться чем-то другим. Это хорошее начало. У тебя несомненный талант, ты молода, красива. В тебе есть коммерческий потенциал.

— Заняться? Чем? Где? Как?

— Кино. Телевидение. Много чем. Другим то удалось сделать себе карьеру. Пловцам, например…

— Все не то, друг мой. Чтобы стать актрисой, надо много учиться.

— Другим же удавалось.

— Они начинали в глубоком детстве. Давай взглянем правде в глаза. Мне уже двадцать восемь. Нельзя начать карьеру кинозвезды с нуля, в возрасте двадцати восьми лет.

— Тебе не даешь…

— К черту лесть. Мне двадцать восемь. Мне делали предложения, очень много. Но ничего из этого не вышло… — Она передернула плечами. — потому что ничего и не могло выйти. Ничего кроме одних неприятностей от кучи скучающих мужиков. Один гонялся за мной вокруг рояля, другой приставал у письменного стола, третий прижимал к радиатору центрального отопления, а сколько их лезло целоваться, так что плеваться хотелось. И все равно ничего. Ничегошеньки. Я не хочу себя обманывать. — Она внезапно разразилась нервным звонким смехом, обнажив белые зубки, и в её глазах зажегся лукавый огонек. — Я взвалила себе на плечи непосильный груз.

— А на палец?

— Не поняла…

— Кольцо.

— А, это как раз связано с историей, которую я хочу тебе рассказать.

— Колечко-то в три карата как минимум.

— Шесть, друг мой, шесть.

— Вот видишь, какой я специалист. Ну выкладывай свою историю.

Она заерзала, чтобы поудобнее устроиться в шезлонге, и я поймал себя на мысли, что сонливости моей как не бывало.

— Я в жизни много чего повидала. Должна тебе это заявить сразу. Я вовсе не чопорная дамочка, не старая дева, не провинциалка. Я щедро раздавала свою благосклонность, кажется, это так называется…. но не без разбору. Только мужчинам, которые мне нравились. И принимала их благосклонность. От мужчин, которые мне нравились. Но только пойми меня правильно. Я не гулящая. И не дешевая шалава. Так что давай, чтобы тут все стало ясно.

— Отлично. С тобой все ясно. Продолжай.

Она протянула руку со сверкающим на пальце кольцом.

— Четыре месяца назад я была помолвлена. Не знаешь старика Бена Паланса?

Старик Бен Паланс был когда-то моим клиентом — семидесятилетний флотский капитан в отставке, со сморщенным лицом и с гривой седых волос.

— О, ты никак одумалась после неудачи с первым мужем? поинтересовался я. — Но у этого вообще ни гроша за душой! — И сразу же пожалел, что сказал это. В её глазах показались слезы. — Я просто идиот, поспешил заметить я. — Извини. Сегодня у меня что-то башка не варит.

— Наверное, я этого заслуживаю.

— Да нет же. Я просто пытался поострить. Продолжай. И пожалуйста, прости меня.

— Помнишь, я вчера сказала, что слышала о тебе. Только потом уже, когда я уехала, мне пришло в голову, что это Бен мне про тебя рассказывал. Он о тебе очень высокого мнения.

— А я о нем. Но где связь?

— Я помолвлена с сыном Бена.

— С Фрэнком? С Фрэнком Палансом?

— Ты с ним знаком?

— Нет. Я о нем слышал, конечно, но мы ни разу не встречались. — Я привстал. — Послушай… Только не обижайся. Восприми мои слова буквально. Ладно?

— Валяй.

— Ты девочка, которая привыкла к приятностям в жизни и которая не видит для себя никакого будущего в своей нынешней профессии, потому что она не приносит ей материального благополучия, поэтому девочка думает: уж если когда я и выйду замуж, то удачно… а под словом «удачно» она имеет в виду деньги.

— Ну и?

— Ну и что там у вас с Фрэнком Палансом?

— Не понимаю.

— Как я слышал, он отличный малый и все такое, но он моряк или что-то в этом роде. Точка. Старший помощник и что-то в этом роде.

— Неверно.

Я вздернул брови, а она подняла левую руку.

— Кольцо это мне купил Фрэнк. Кадиллак — подарок Фрэнка. У него собственный дом с кучей слуг в Скарсдейле и десятикомнатная квартира в Нью-Йорке. Он не старший помощник капитана. Он владелец собственного торгового судна.

Пораженный услышанным, я только и смог выдавить из себя:

— Жаль, что никто не удосужился дать мне полный отчет о старине Фрэнке.

— Я познакомилась с ним месяца четыре назад. У нас был бурный роман так это называется. Но потом я поняла, что все это страшная ошибка и, чем дальше, тем все больше это становилось мне ясно. Фрэнк — мерзкий тип.

— В каком смысле… мерзкий?

— Мерзкий, злой, мстительный, отвратительный… Вот в каком смысле. Я его до смерти боюсь. Я не могу тебе передать, каким кошмаром для меня были эти четыре месяца. К счастью, он много времени проводил в плавании.

— А со стариком ты об этом говорила?

— Нет. Зачем его расстраивать. Фрэнк уже взрослый. Какой смысл бегать к его отцу и жаловаться.

— А какой тогда смысл жаловаться мне?

— Потому что ты… Я хочу, чтобы ты мне помог.

— Но как?

— Я хочу, чтобы ты меня защитил от Фрэнка. И… — Она запнулась на мгновение. — Я хочу оставить себе подарки Фрэнка… Я их заработала.

— И в каком сейчас состоянии дело?

— Какое дело?

— Ваш роман.

— Я расторгла помолвку накануне его ухода в рейс.

— Когда это произошло?

— Три недели назад.

— Когда он возвращается?

— Сегодня.

Я неловко заерзал. Мне предстояло затронуть малоприятную тему.

— Кто платит гонорар?

— Какой гонорар?

— Ну, мне надо есть пить, платить за квартиру…

— Я тебе ничего не могу предложить. Я практически разорена.

— То есть как ничего?

Наши глаза на секунду встретились, и потом, точно два подростка, застигнутые врасплох под темной лестницей, мы страшно смутились. Уставившись на солнце и заморгав, я заметил:

— Между вами что-то произошло — ссора, что-то в таком духе?

— Да.

— Нечто, что обострило ваши отношения. Нечто, из-за чего все рухнуло?

— Ну да. Соблазнительная брюнетка по имени Роуз Джонас. Певичка в клубе «Рейвен». В каком-то смысле можно сказать она стала для меня подарком судьбы. Ее появление дало мне прекрасный повод.

— Он с ней давно знаком?

— Пару месяцев.

— Как они познакомились?

— Понятия не имею.

— А когда он её встретил?

— Не знаю.

— А когда у вас произошла ссора? И где?

— Я же сказала. Накануне его отплытия в рейс. В его городской квартире. Ссора была серьезная. Очень. Он меня даже ударил — один раз, но и этого было достаточно. Он потребовал вернуть кольцо и машину, и заявил, что перепишет полис — немедленно — на её имя.

Я сел в шезлонге и взглянул ей в лицо. Полис! Тут пахло деньгами. Деньги. Ни одна ищейка в мире не может похвастаться лучшим нюхом, чем я, когда дело касается хрустящих зеленых бумажек дяди Сэма.

— Какой такой полис?

— Ну, это был его очередной широкий жест — надо думать. Вроде шестикаратного кольца и кадиллака.

— К черту жесты! Что за полис?

— Он застраховал свою жизнь и составил страховой полис на мое имя. С условием выплаты двойной компенсации в случае смерти от несчастного случая.

— Ты вдруг заговорила как страховой агент. Не обращай внимания — я опять пытаюсь острить. И сколько же?

— Пятьдесят тысяч долларов ноль-ноль центов.

— Неплохо.

— Неплохо-то неплохо, но все уже в прошлом. Он же сказал, что собирается изменить завещательное распоряжение и уж если он сказал, так он и сделает. Так что можешь губы не раскатывать.

— Мои губы не имеют никакого отношения к страховым полисам, — возразил я.

— Неужели? — коварно изумилась она и встала — Ну так что, берешься за мое дело?

Я оглядел её с ног до головы.

— Надо подумать.

— Подумай в бане. Я изнываю от жары.

Мы двинулись к коттеджу.

— Умираю от голода, — сказала Лола. — Не надо одеваться. Мы примем душ, выпьем, я приготовлю чего-нибудь этакое.

— Не возражаю.

В коттедже я сразу потерял её в анфиладе спален, принял теплый душ, побрился, оросил лицо приятно пахнущим лосьоном, который нашел в аптечке, и причесался. Все ещё голый, я стал рыскать по всем шкафам и наконец в какой-то кладовке нашел белоснежный махровый халат. Я надел его, и он тут же впитал в себя весь солнечный жар, полученный моим телом на воздухе. Я широко зевнул. Мною вновь овладела дремота. Но меня ждала работа — и ещё было не время погружать свое размякшее тело в манящий уют мягкой постели. В ящике письменного стола я нашел ручку и листок бумаги. И написал:

«Настоящим поручаю Питеру Чемберсу представлять мои интересы в отношениях с Фрэнком Палансом. Его гонорар составит двадцать процентов от суммы, причитающейся мне по договору страхования жизни вышеозначенного Фрэнка Паланса, оформленного в мою пользу.»

Я поставил дату и провел черту для её подписи. Положив составленный документ на стол, я улегся в кровать, вздохнул, потянулся и уже был готов погрузиться в сон, как в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул я.

На ней тоже был махровый халат. Тоже белоснежный, но немного не такой, как у меня, да и форму имел несколько иную. В верхней его части отчетливо просматривались две выпуклости, далее он сужался к поясу, а ниже опять расширялся. Мое сердце забилось так, словно в нем поселился маленький негритенок с там-тамом. Она расчесала свои золотистые волосы, которые ниспадали волной на плечи, и наложила косметику на лицо. Ее пухлые губы сияли красной помадой. Как же романтично, черт побери!

— Подпиши бумагу там на столе! — стараясь сохранять спокойствие, сказал я.

Лола прочитала, поставила подпись и, отложив ручку, улыбнулась.

— Хоть ты и умный парень, ты себя обманываешь. Ведь этот полис уже не в мою пользу. Я же Фрэнка знаю. Но если все пока остается в силе — что ж, тебе же лучше. Я с удовольствием заплачу тебе двадцать процентов. — Теперь улыбка была широкой и радостной, — потому что тогда мне достанется восемьдесят процентов… Но я надеюсь, ты не собираешься его укокошить?

— Нет. Не собираюсь.

— Очень жаль. Ладно, теперь, когда бумага подписана, ты будешь работать на меня?

— Угу.

— Ну тогда тебе причитается настоящий гонорар. По крайней мере, аванс.

— Неужели?

— Аванс, — повторила она, подходя к кровати. — Небольшой аванс! Улыбка сползла с её полураскрытых губ, и ноздри слегка затрепетали. Она наклонилась надо мной: от неё исходил сладкий аромат — солено-сладкий, если говорить точнее, — и она прижалась к моему рту пухлыми красными губами.

Я не шевелился. И не обнял её. Мы соединились только ртами, только широко раскрытыми влажными губами и горячими языками. Потом её щека заскользила по моей щеке, а язык проник мне в ухо, и я услышал её дыхание и теплый шепот:

— Я люблю вас, мистер Чемберс. Я от вас с ума схожу, и знаю это, но я вас люблю, люблю, люблю…

Потом она выпрямилась, отошла и встала около кровати. Не улыбалась только глаза сверкали и губы блестели. Ох уж этот её влажный теплый блеск…

— Я тут недавно думал кое о чем…

— О чем же? — Ее голос долетел до моего слуха точно издалека.

— Ты такая смуглая.

Теперь она заговорила хрипловато и медленно.

— Нет. Вовсе не смуглая. Я же блондинка. И кожа у меня молочно-белая. А это загар.

— Мне очень нравится твоя смуглая кожа.

— Так странно. Даже смешно, когда смотришься в зеркало. Словно я какая-то двухцветная. Коричневая — белая, потом опять коричневая и белая…

Я молчал. Ни слова не сказал. Я не произнес: «Интересно было бы посмотреть» — я молчал как рыба, и тут эта её улыбочка опять зазмеилась по губам, по блестящим красным полным губам, и губы эти извивались словно две маленькие непоседливые гусеницы позади которых виднелись ослепительно белые зубы. Не отрывая от меня взгляда, она медленно развязала пояс и резким движением отбросила халат в сторону.

В Нью-Йорк мы вернулись в пятом часу. Она жила в доме номер 880 по Мэдисон-авеню. Поцеловав её на прощанье, я сказал:

— Сиди дома и ни о чем не думай, я буду действовать.

Я доехал на такси до отеля «Вэлли» — угол Восемьдесят шестой и Вест-Энд-авеню. Здесь жил старик Паланс. Я позвонил ему снизу, и он с радостью пригласил меня зайти. Он ждал меня у раскрытой двери. На нем была футболка, джинсы и сандалии. Старик Паланс был здоровенный, но не жирный. В момент рукопожатия с ним вам сразу становилось ясно, что он все ещё мужчина в расцвете сил.

— Очень рад тебя видеть, Пит. Молодец, что заглянул ко мне.

— И я рад тебя видеть, Бен.

— Ну, заходи, заходи. — Он впустил меня в комнату и закрыл дверь. Давай-ка я тебе налью стаканчик. — Он махнул рукой на почти пустую бутылку на бюро. — Я предпочитаю бурбон. Но у меня есть и для гостей. А если нет, я заказываю в баре. Ты что будешь?

— Ничего, Бен, спасибо.

Его глаза опечалились.

— А что такое? Ты не болен?

— Нет.

— Завязал?

— Нет.

— Значит, это деловой визит. В чем дело?

— Дело связано с Фрэнком.

В голосе старика зазвучали тревожные нотки.

— У него неприятности?

— А почему ты спрашиваешь, Бен?

— Потому что он, дурак, сам нарывается на неприятности. — Бен залпом осушил свой стакан, выдвинул стул для меня, а сам уселся на другой. и, набив трубку и закурив, продолжал. — Ты садись, садись. Моя старуха, мир её праху, родила мне шестерых. Пятерых девчонок — ангельских созданий, а шестого — мальчишку. И он недоделком вышел. — Старик передернул плечами. Не знаю, может, общий баланс и хороший. Так что случилось, Пит?

Я вкратце изложил ему суть. Когда я умолк, он покачал своей седой головой и заговорил, не выпуская изо рта трубку.

— Она хорошая девочка, эта Лола. Слишком хорошая для него. Слушай, Пит, не хочешь сегодня вечерком сходить со мной?

— Куда?

— Я встречаюсь с ним поле рейса. Вечером в у него в офисе. Он должен прибыть в восемь. Парню уже тридцать пять, а старый папаша все равно за ним ходит как за малым дитятей. У меня есть ключ от его конторы. Я буду его там ждать. Мне надо с ним кое-что обсудить. Не Лолу — массу других вещей, но сегодня у нас состоится последний разговор. Или мы поладим, или конец всему. Я уже три недели только об этом и думаю.

— Но я-то что могу сделать? Я же к вашим делам никакого отношения не имею.

— Ты мой друг. И ему это известно. Он про тебя все знает. Вы же с ним не знакомы?

— Нет.

— Ну, тогда пойдем вместе. Дело пахнет скандалом, знаешь, какие бывают разборки между отцом и сыном, но пусть уж все одно к одному. В конце концов ты представляешь своего клиента. — И он грустно улыбнулся. — Мне это не нравится. Сильно не нравится. Может быть, поэтому я и не хочу идти туда один, мне нужен кто-то для поддержки. Кто-нибудь помоложе да поэнергичнее. Ничего себе разговор отца о собственном сыне, да?

— Я тебе сочувствую, Бен.

— Пора нам с ним кое-что выяснить раз и навсегда. И я хочу, чтобы ты присутствовал, Пит.

— Хорошо.

— Куда мне за тобой заехать?

— Я сам за тобой заеду. Сюда. Около половины восьмого.

— Отлично.

Далее мой путь лежал в клуб «Рейвен» в Гринвич-виллидж. Клуб оказался типичным «подвалом» — злачным местечком со всеми характерными примочками. Посетителей здесь развлекали слащавой попсой, танцем живота и пародиями на популярных актрис, причем местным пародистам не надо было слишком напрягаться, чтобы изображать особ женского пола. Это было обыкновенное кабаре, где все — от бармена до гардеробщика — норовили тебя обжулить, но дела тут шли хорошо, ибо отбоя не было от публики, обожающей подобные низкопробные зрелища. Этот «Рейвен» находился здесь довольно продолжительное время и по праву считался старейшим увеселительным заведением в округе, постоянно обновляя свой репертуар. Многие наши нынешние знаменитости начинали свою карьеру на эстраде «Рейвена» и нередко стремительное падение с вершины славы забрасывало их обратно на эту же сцену. Интерьер заведения был прямо скажем мрачноватым: черные стены, черные столики с черными стульями и красные фонари, освещающие красный потолок. Оживал клуб довольно поздно — около десяти вечера, а последний заказ на спиртное тут принимали в четыре утра. В столь ранний час главный зал был ещё заперт, но бар уже работал, и всякий мучимый жаждой посетитель, которому удавалось сюда проникнуть, обслуживался по первому классу. Менеджера звали Том Коннорс — в своем заведении он подрабатывал вышибалой и в этом качестве в иные ночи ему приходилось крутится почище уличного пса, сражающегося со своими блохами. В одну из таких ночей (точнее, ранним утром) я случайно оказался в этом клубе и наблюдал следующую сцену: изрядно подвыпивший — и, видно, имевший слишком высокое о себе мнение — громила замахнулся на Тома пивной бутылкой, и Том ответил ему ударом в челюсть, одним, но точным ударом. Парень рухнул на пол, а когда кто-то решил его все-таки поднять, обнаружилось, что он мертв. Потом выяснилось, что у этого скандалиста пошаливало сердчишко — оно-то его и доконало в тот вечер, но сие происшествие и для Тома, и для «Рейвена» могло обернуться серьезными неприятностями, не слишком крупными, но нервотрепки бы всем хватило (ведь строго говоря, никакого преступления Том не совершил). В те времена мое слово для городской администрации кое-что да значило, и я это слово произнес. С того дня в глазах Тома Коннорса я стал большим человеком.

В баре «Рейвена» я заказал себе шотландский виски с содовой и спросил у бармена, где Том.

— А ты кто такой будешь, земляк?

— Питер Чемберс.

— Сию минуту!

Бар представлял собой отгороженное от главного зала темное круглое помещение с кабинками вдоль стен и единственным официантом, который выглядел куда более потрепанным жизнью, чем престарелый молодожен. Бармен подал знак официанту, тот подошел, перегнулся через стойку, выслушал шепот бармена, взглянул на меня, не разгибаясь, ускользнул прочь и вернулся с Томом Коннорсом. Том положил свою лапу мне на спину и слегка потрепал по плечу.

— Здорово, Пит-приятель. Давненько не виделись.

— Выпьешь со мной, Том?

— Не возражаю, — Он бросил бармену. — Джин и тоник в бокале. И в счет не ставь. Это старый друг заведения. Когда бы он ни появлялся здесь, счет ему не выставляй. Ты меня понял?

— Да, — бармен смешал ему джин с тоником и поставил бокал на стойку. Том поднял бокал и отсалютовал мне.

— Так вот я и говорю, давненько ты у нас не появлялся. Что, надоели наши представления? У нас тут появились две девочки, они танцуют самбу так, что у тебя волосы на голове зашевелятся.

— Может, перейдем в кабинку, Том?

— А чего ж нет. Бери свой стакан. — Мы зашли в кабинку и устроились за столиком друг напротив друга. — Ну, выкладывай, что у тебя за дело. Не скрывай ничего от старины Тома. У тебя здесь дипломатический иммунитет. Выкладывай.

— Ты знаешь парня по имени Фрэнк Паланс?

— Знаю.

— И что за парень?

— Парень и парень. Постоянный клиент. Больше ничего о нем сказать не могу. В кредит не просит, ведет себя тихо. Хорошая рекомендация, как думаешь?

— А кто такая Роуз Джонас?

— Малышка поет у меня.

— И какая связь?

— Ты о чем?

— О связи между Фрэнком Палансом и Роуз Джонас.

Он не спеша пил джин с тоником, и его зубы слегка лязгнули о край широкого бокала, когда он расплылся в усмешке.

— Нет мне это нравится — как ты со мной толкуешь. Прямо-таки следователь или адвокат. Я тебе никогда не рассказывал, как меня однажды вызвали свидетелем в суд? Взяли как-то одну дамочку, которая держала веселый дом, и нашли в её записной книжечке мое имя, а я женатый человек, у меня сын учится в колледже в Нью-Джерси…

— Какое это имеет отношение…

— К Нью-Джерси?

— Нет, нет к Фрэнку Палансу и Роуз Джонас.

Он оттолкнул пустой бокал и сложил руки на столе.

— Мальчик любит девочку — вот какое отношение.

— А девочка мальчика?

— А девочка нет.

— Ну, и на что это похоже?

— Она им играет.

— И велика ли её добыча?

— Судя по тому, сколько он просаживает, — велика.

— А у неё кто-то есть? Кто-то особенный?

Он кивнул, многозначительно подмигнув.

— Большой человек.

— Кто?

— Джо Эйприл.

— Большой человек?

— Очень большой.

— Но очень глупый?

— Как пробка.

Я запустил эту информацию в свой компьютер, но никакого вразумительного ответа не получил

— Джо Эйприл, говоришь… Большой и крутой. — Я покачал головой. Что-то не склеивается. Не может он быть таким большим, каким ты его мне обрисовал. Я давно в этом бизнесе, но о таком ничего не слышал.

— Склеивается, ещё как склеивается.

— Как?

— А так, что он гангстер из Калифорнии.

— Да ну!

— Из Фриско. Прибыл к нам со своей маленькой мафией. Играет по-крупному и выигрышем сорит направо и налево. Либо он у нас все под себя подгребет, либо его быстро скрутят. Тут же высшая лига. У этого парня кишка не тонка. Но что касается шариков в башке — тут я не уверен в их наличии. Я же видал их, приятель. Самые башковитые как правило сидят тише воды ниже травы. А этот парень звонит очень много.

— А что Роуз Джонас?

— Он привез её с собой с Запада.

— Кто, Эйприл?

— Ну я же говорю.

— Тогда как сюда затесался Фрэнк Паланс?

— Этот Эйприл перетрахал половину телок в Нью-Йорке. Паланс смазливый парень. Я думаю, она его использует как кнутик для Эйприла.

— А с чего это ей надо зарабатывать себе на жизнь?

— Да они ведь разные бывают, приятель. Одни любят полеживать себе на шелковом белье да спать до полудня, другим нравится чем-то заниматься, не сидеть на месте, быть в центре внимания — аплодисменты, успех…

— Ну и как, удается ей вызвать ревность у своего друга?

— По-моему, не очень. Я так думаю, что Эйприл уже сыт по горло девчонкой Роуз. И похоже, Роуз это тоже чует. У неё в последнее время даже туго стало с деньгами.

— А что Паланс?

— Не понял.

— Ну, допустим, Эйприл снял её с довольствия.

— Ну и?

— Фрэнк-то Паланс, насколько я знаю, подаяния не просит. Так что Роузи-малышка, наверное, с голоду не умирает.

— Да ты бы видел эту Роуз, приятель. Имеет страстишку к купюрам. Но у неё прямо-таки дар растратить все вмиг — тут с ней никакая дама не сравнится, я уж, доложу тебе, видал всяких. Она может поспорить на шампанское для всех посетителей клуба — а их бывает до двух сотен человек и если проигрывает, может поспорить по новой. Просто хохмы ради.

— И что она хороша?

— В каком смысле?

— Как певица.

— Ничего себе.

— И внешние данные?

— Красавица.

— А как считаешь, хоть чуточку она к Фрэнку испытывает теплые чувства?

— Я считаю, она его терпеть не может.

— Но почему?

— Когда леди играет крапленой колодой, а у неё все идет наперекосяк, она может эту самую колоду порвать и выбросить. Так они часто поступают, бедовые леди. Посмотрел бы ты, как она на него иногда смотрит… когда он сам этого не замечает… — Том поднял руки над столом и хлопнул в ладоши. Недобрым взглядом смотрит она на него, вот что я тебе скажу.

— И как они познакомились?

— Их свел Эйприл.

— А откуда он Эйприла знает?

— Вот тут я пас. Слушай, приятель, дай-ка я тебе дорасскажу ту историю, как я был свидетелем в суде, где та маленькая мадам начала колоться насчет своей маленькой черной записной книжечки, которая вовсе не была маленькой, да и черной её назвать было трудно, что бы газеты там ни писали на этот счет…

Я зашел за стариком Беном в половине восьмого. Мы с ним выпили по стаканчику, поболтали, потом спустились вниз, поймали такси, и старик Бен сказал шоферу:

— Саут-стрит. Когда приедем, я покажу дом.

Саут-стрит без пяти восемь летним вечером тиха, пустынна и пропитана смогом, а старые дома выглядят мрачными и сильно потрепанными временем. Мы вышли из такси и оказались на абсолютно пустой улице, чью пустоту нарушал только черный автомобиль, замерший у тротуара. Сидевший за рулем человек спал. На улице не было ни души. Я последовал за Беном в узкий темный подъезд пропахший ароматами кухни, мы поднялись пешком по деревянной лестнице и оказались у двери с табличкой, освещенной желтым светом коридорной лампы:

ФРЭНК ПАЛАНС — МЕЖДУНАРОДНЫЕ МОРСКИЕ ПЕРЕВОЗКИ

— Лихо? — пробурчал старик. — А по мне, так черт знает что.

Он вставил в замочную скважину большой ключ, отпер замок, толкнул дверь внутрь и, оставив ключ торчать в замке, пропустил меня вперед, потом вошел следом. Мы оказались в старомодном большом офисе. Письменный стол, кресла, скамейки, шкаф для бумаг, телефон и напротив входной дери у стены огромный сейф.

— Тут в такое время суток прямо чувствуешь себя как в фантастическом замке, тебе не кажется? — заметил я.

— Да нет. Что тут такого фантастического. — Он выдвинул нижний ящик письменного стола и извлек оттуда бутылку и два стаканчика. — Шотландский. Ты ведь это предпочитаешь?

— Как всегда. А что же ты, Бен?

— Я могу пить все что угодно. Хотя предпочитаю определенные этикетки. — Он разлил виски по стаканам. — Воды плеснуть?

— Сделай милость.

Он подошел к раковине в углу комнаты, повернул кран и подставил мой стакан под тонкую струйку воды со словами:

— Скажи, когда будет довольно.

— Довольно.

Он подал мне стакан. Свой виски он выпил неразбавленным. Потом выдвинул кресло, уселся в него и задрал ноги на стол. Он наполнил свой стакан и продолжал пить виски как воду. Я же, опустившись на деревянную скамью, стал неторопливо поглощать содержимое своего стакана. Он пустился рассказывать мне всякие морские байки, и я слушал его вполуха и клевал носом. Так прошел час. Потом дверь распахнулась и появившийся на пороге парень весело произнес:

— Привет, шкипер!

Он появился бесшумно. Это был высокий мужчина с сильно отросшей щетиной. У него были черные быстрые глаза, тяжелые черные брови, квадратная нижняя челюсть и волевой подбородок. Одет он был в черные полотняные штаны, в черный свитер с высоким горлом, сюртук и флотскую фуражку. В руке он держал тяжеленный саквояж.

Старик снял ноги со стола и поднялся. Я поставил свой стакан на скамью и тоже встал. Вошедший поставил саквояж на пол и обменялся со стариком рукопожатием.

— Привет, шкипер, — повторил он и спросил. — А как зовут твоего друга?

— Питер Чемберс.

— А… я о вас слышал. — Он выбросил вперед ладонь и я её пожал. — Я Фрэнк. Паршивая овца в стаде. — С этими словами он улыбнулся. У него были большие белые зубы. Он сдвинул фуражку на затылок. У него оказались черные волосы, сальные и курчавые. Заметив бутылку на столе, он налил себе в отцовский стакан, выпил до дна и со стуком поставил стакан на стол. — Ну так. Чем обязан столь неожиданному визиту?

— Нам надо поговорить, сынок. Прямо сейчас.

Фрэнк указал на меня пальцем.

— В его присутствии?

— Он мой друг. Все, что ты намерен сказать мне, можешь говорить и при нем. Даже если ты скажешь, что ты убийца, мне наплевать — говори при нем. Он друг, а я своим друзьям доверяю.

— Что ж, друг так друг.

— Ну, говорить будем? Пора бы наконец нам все выяснить.

— Ладно, говори. Но у меня времени в обрез. Что тебя тревожит, шкипер?

— Мне кажется, ты занимаешься перевозкой нелегальных грузов, и это меня тревожит. Мне кажется, ты связался с мафией, и это меня очень тревожит. Мне кажется…

— Перестань, шкипер.

— Как ты мог в это вляпаться? Чем ты занимаешься? Откуда у тебя взялись деньги на покупку собственного торгового судна? А дом в Скарсдейле? А вся эта роскошная жизнь? На какие шиши? — В голосе старика зазвучали металлические нотки.

Парень ухмыльнулся.

— Да я ещё и не раскрутил дело по-настоящему. — Он наклонился к саквояжу, раскрыл его и вытащил стальной чемоданчик-сейф. Он поставил его на стол и любовно погладил ладонью. — Ты только посмотри сюда, папа. Здесь выручка от продажи груза, который я доставил в Южную Америку… наличными… американскими банкнотами. Знаешь, сколько тут? Сто пятьдесят «кусков» — вот сколько! И из них десять процентов — чистыми, не считая накладных расходов — мои! Неплохо, а, за один рейс? А дальше будет больше. Я сейчас над этим работаю.

— И что ты собираешься с этим делать?

— С чем?

— С этими деньгами. С наличными.

— Положу их в сейф, сяду и буду ждать. Потом зазвонит телефон. Потом приедут двое и заберут. Плохо ли?

— Ничего хорошего. И ты это прекрасно понимаешь.

— Все изменится к лучшему.

— Каким образом?

— А таким, что я буду полноправным партнером. У тебя, шкипер, очень честолюбивый сын. — Фрэнк взял чемоданчик и двинулся с ним к сейфу. Он встал на колени и начал крутить цифровой диск, набирая код замка, а мы смотрели за его манипуляциями, отвернувшись от двери.

— А представь, если бы из них семьдесят пять тысяч были мои! воскликнул он ликующе. — Семьдесят пять «кусков» за один рейс! Что ты на это скажешь, шкипер?

— Скажу, что ты подлый вор! Скажу, что ты завяз в грязном бизнесе. И все это мне кажется недобрым делом, а недобрые дела имеют обыкновение рикошетить прямо в тебя.

— И именно сейчас и отрикошетит! — произнес вдруг голос у нас за спинами.

Не успели мы и слово вымолвить, как тот же голос продолжал весьма сурово:

— Не оборачиваться! А иначе схлопочете пригоршню пуль, которые уж точно не отрикошетят. Вот вам для затравочки.

Прогремел выстрел, и пуля влетела в стену. Комнату наполнил ядовитый запах горелого пороха. Мы не шевелились. Голос продолжал:

— Так. Ты там с чемоданчиком, протяни его мне назад и не вздумай оборачиваться!

Голос был тяжелый, горловой и скрипучий — незабываемый голос.

Фрэнк подтолкнул ящик назад.

Голос продолжал негромко отдавать команды.

— Так, ещё немного. Еще немного. Вот умник. Так, теперь достаточно.

Фрэнк проговорил:

— Мне надо сказать одну вещь.

— Говори. Только тихо.

— Я обращаюсь к отцу и его другу. Я вас прошу: не предпринимайте никаких необдуманных шагов. Я не хочу, чтобы кто-то из вас пострадал. Если это грабеж — ладно, деньги все равно застрахованы. Поэтому не надо никаких героических порывов.

— Умница, — произнес голос. — А теперь вставай.

Фрэнк поднялся.

— Замечательно. — продолжал невидимый гость. — А теперь положите ладони на затылок. Замечательно. Теперь подойдите лицом к стене — так и стойте. Замечательно.

Все дальнейшее произошло в мгновение ока.

Прогремели пять коротких выстрелов.

Фрэнк упал.

Хлопнула дверь.

Лязгнул в замке ключ.

Из коридора донесся топот ног — человек сбегал по лестнице.

Старик склонился над сыном, а я бросился к двери. Она не поддавалась. Внизу на улице взревел мотор и, визжа шинами, автомобиль укатил.

— Он умер, — пробормотал Бен. — Он умер.

Я стал звонить в полицию.

Когда прибыл детектив-лейтенант Луис Паркер, дверь была уже открыта. В кармане у Фрэнка я нашел ключ, вытолкнул из скважины торчащий снаружи ключ и открыл замок. Я выскочил на улицу и огляделся по сторонам, но, конечно, никого не увидел.

Фотографы и эксперты Паркера сделали свое дело и вскоре и они и старик ушли. Труп увезли. Паркер сунул сигару в рот.

— Ну и что ты скажешь, приятель?

— Убийство, малыш.

— И что же это за убийство, приятель? Убийство во время совершения другого преступления — или что-то другое?

— Что-то другое.

— Но ведь из твоих слов следует…

— Чистой воды преступление. И совершил его неизвестный. Фрэнк Паланс сам сказал, что не хочет героических жестов, что не хочет неприятностей. Неизвестный завладел чемоданчиком с деньгами, у него был ключ от двери, а трое мужиков точно манекены покорно стояли у стены, уткнув носы в обои и держа руки на затылках. Ему не обязательно было стрелять, так?

— Неубедительно.

— И еще.

— Что?

— Пять выстрелов в одного. Не в меня, не в старика. Он стрелял не в целях самообороны, лейтенант Это было хладнокровное преднамеренное убийство, убийство первой степени.

— Тут ты прав на все сто, — согласился Паркер.

Раздался стук в дверь.

— Входите! — крикнул Паркер.

Кэссиди, молодой детектив, распахнул дверь, мигнул мне в знак приветствия и обратился к Паркеру:

— Фрэнк Паланс был официальным владельцем судна, лейтенант. — Он сунул руку в карман и вытащил сложенный листок бумаги.

— Это ещё что? — спросил Паркер.

— Таможенная декларация, сэр. Из неё явствует, что было на борту.

— И что же, Кэссиди?

— Канаты, сэр.

— Канаты?

— Да, сэр. Канаты и веревки на тридцать тысяч долларов.

— А как же насчет полутораста тысяч долларов в чемоданчике?

— А ты сам видел? — спросил Паркер.

— Чемоданчик?

— Деньги.

— Нет.

— Тогда откуда же ты знаешь, что в чемоданчике были деньги?

— Я этого не знаю. Но предполагаю, что судно перевозило контрабанду, — Я взглянул на Кэссиди. — Этот «торговец» достаточно большой, чтобы взять на борт дополнительный груз?

— На эту громадину можно погрузить Статую Свободы.

— Это только предположения, — заявил Паркер. — Теперь давай займемся тобой, Питер. Ты что здесь делал?

— Пришел со стариком.

— Это мне известно. Зачем?

— Я знаком с девицей, с которой Паланс был помолвлен. У них все разладилось. Девица боялась, как бы он ей не стал мстить. Мы со стариком были много лет друзьями, вот я и пошел поговорить с Беном, а он сказал, что говорить мне надо не с ним и что сегодня он встречается со своим сыном. Он пригласил меня пойти с ним. Вот и все дела.

— Ясно. Теперь уходим. И не исчезай, Пит. Позванивай. Почаще.

Было без четверти одиннадцать, когда я позвонил в дверь Лоле. Она отозвалась из-за двери:

— Кто там?

— Пит.

Лола открыла дверь — и я расплылся в улыбке. Девочка, похоже, с каждым часом расцветала все больше и больше. На ней была голубая атласная пижама с откровенным декольте, доходящим до пояса. Она поцеловала меня, закрыла дверь и прильнула ко мне всем телом, обвив руками мою шею. Лола не отпускала меня и, подхватив её на руки, я отнес её в гостиную. Она умело изобразила бездыханное тело: голова её бессильно свесилась, руки болтались, тело обмякло. Я осторожно положил её на широкий мягкий диван и сел рядом. Я снова поцеловал её, повинуясь требованию, горящему в её взоре. Тут она села и спросила:

— Что случилось?

— А что?

— Ты не расположен к поцелуям. Ты где-то далеко. Не со мной. — Уголок её рта дрогнул. — Как, уже?

— Нет. Не так же быстро.

— Тогда в чем дело?

— Ты подписала со мной контракт.

— Ну и? — На её лице возникло недоумение. — Послушай, если я могу рассчитывать, что ты меня сумеешь защитить от Фрэнка, если мне можно не беспокоиться о сломанном носе или выбитом глазе, тогда я готова выплатить тебе двадцать процентов до последнего цента — чего ты все равно не получишь, потому что, как я уже тебе говорила, он переписал страховой полис.

— А кольцо? А кадиллак?

— Я их не верну. Поверь, я не шутила, когда говорила, что заработала их. Но только не думай, что я какая-то там алчная дрянь. Я не такая. Клянусь, я впервые в жизни не хочу возвращать то, что от меня требуют вернуть. Но только никому не удастся сделать из меня дуру. Никому!

— Никто и не собирается.

— Я ведь не такая плохая, какой могу показаться. Уж поверь мне, — Она отвернулась.

— Верю, — я взял её за подбородок и повернул лицо к себе. — Тебе можно теперь не думать о Фрэнке — до самой смерти. И кольцо, и кадиллак — они теперь твои.

Между бровей у неё пролегла морщинка.

— Что-то я не понимаю.

— Он мертв.

Ладонь Лолы взлетела к её рту, прижалась к губам. Во взгляде, медленно встретившемся с моим, сквозил ужас.

— Ты… убил его?

— Нет.

Ужас растворился в её глазах и сменился испугом, недоумением и отчаянием. Рука бессильно упала.

— Что случилось?

Я ей все рассказал.

Когда я закончил свой рассказ, кровь отлила от её лица, пальцы дрожали.

— Где ты держишь эликсир жизни? — спросил я.

— Что?

— Виски. Тебе надо глотнуть.

Она указала на дверь. Я пошел к двери, толкнул её и оказался в кухне. В белом шкафчике над раковиной я обнаружил целую батарею бутылок. Я налил в бокал брэнди, принес в комнату и заставил Лолу выпить залпом. Ее щеки быстро порозовели.

— Но ведь и тебя… могли убить, — прошептала она.

— Такая возможность предусмотрена в издержках производства. Моего бизнеса. Это нормальный риск моей профессии и учитывается в размере гонорара. Кстати, о гонораре. — Я сел рядом с ней на диван. — Этот страховой полис теперь играет куда более важную роль, чем вчера.

— Но я же сказала…

— Я знаю, что ты мне сказала. Но ведь это ты мне сказала. Лучше мне послушать страхового агента. Ты не знаешь, кто он?

Она приложила пальцы к вискам, пытаясь припомнить.

— Фрэнк мне говорил как-то. Сейчас подумаю. Кейт. Или Грант. Не помню. Кейт Грант или Грант Кейт.

— Ну, это несложно выяснить. У тебя есть телефонный справочник?.

Лола встала с дивана и принесла мне книгу. Мы уселись рядом и стали листать справочник. Агента звали Кейт Грант. В справочнике были указаны два номера — офиса и домашний. Для звонка в офис было уже поздновато. Я позвонил ему домой. После нескольких звонков на другом конце провода раздался сонный голос:

— Алло?

— Мистер Грант?

— Да, это я.

Я постарался изменить голос и заговорил на две октавы ниже. Лола прижала свое ушко к трубке вместе со мной.

— Это мистер Паланс.

— Фрэнк?

— Нет, отец Фрэнка. Бен Паланс.

— Да? Да, мистер Паланс?

— Простите, что потревожил вас так поздно

— Ничего страшного, сэр.

— Дело очень срочное. Речь идет о страховом полисе Фрэнка. Он говорил мне о том, что изменил полис в пользу другого бенефициария. Это произошло накануне его ухода в рейс. Он упоминал имя молодой леди по имени Роуз Джонас.

— Да, сэр, — подтвердил страховой агент. — Я помню: перерегистрация бенефициария. Он со мной связывался. И отдал мне соответствующие распоряжения. Роуз Джонас — совершенно верно.

— Благодарю вас, — Я положил трубку.

— Ну вот, видишь? — воскликнула Лола.

— Вижу, — мрачно заметил я и попрощался.

— Ты куда?

— Работать.

В «Рейвене» было шумнее, чем в зале сената при обсуждении госбюджета. На сцене выступала Роуз Джонас со своей версией «Звездной пыли». Мне доводилось слышать вариации и получше, но аранжировка оказалась очень удачной, а уж зрелища подобного этому я в жизни не видывал, Она была сложена так, что, без сомнения, в койке могла обеспечить комфорт: практически обнаженная верхняя часть колыхалась в символическом бюстгальтере, а остальное тело без всяких признаков нижнего белья томилось в узком черном с блестками платье, в котором ей, надо думать, было невозможно сесть. Черные волосы были зачесаны на бок, так что виднелось одно ухо, а с другой стороны они волнами падали на обнаженное плечо. У неё были черные, как угли, широко посаженные глаза с дьявольским блеском, впалые смуглые щеки и страстный рот с ярко-красными губами. Она источала секс в зрительный зал, и каждая впадинка и возвышенность её тела, выставленного на всеобщее обозрение, посылали откровенный призыв. Я мог понять Фрэнка Паланса. Эта девица легко могла заткнуть за пояс любую блондинку.

Найдя Тома Коннорса, я спросил у него:

— Могу я подождать малышку?

— Где?

— В её гримерной.

— Что, запал на нее?

— Очень может быть. Но пока нет. У меня башка другим забита.

— Неприятности?

— Возможно. Ее дружок должен появиться?

— Нет.

— Почему такая уверенность?

— Обычно он сначала звонит.

— Тебе или ей?

— Или мне или ей.

— Ей сегодня звонили?

— Нет.

— Давно она здесь?

— С семи.

— Ладно. проводи меня в гримерную.

Гримерная как гримерная — во всех кабаре такие: комнатка со сладким ароматом кольдкрема, трюмо с яркими лампочками вокруг зеркала. Я закурил и стал ждать. Том ушел. Когда Роуз наконец появилась, она не проронила ни слова. Она взяла пачку сигарет «Шерман», вытащила одну и закурила, глубоко затягиваясь и быстро выпуская струйку дыма.

— Что вам здесь надо? — Она говорила медленно. Низким голосом.

— Меня послал Фрэнк, — ответил я.

— Какой?

— Фрэнк Паланс.

— Вы кто?

— Пит.

— А дальше?

— Просто Пит.

— И вас послал Фрэнк? Зачем?

— Мне надо вам кое-что сообщить.

— Хорошо. Сообщайте.

— Он мертв.

Длинная коричневая сигарета замерла в воздухе. Черные глаза прищурились. Между красных губ показался кончик красного блестящего языка и, скользнув по нижней губе, вернулся обратно в рот. Потом она произнесла:

— Какого черта? Что вам надо? Кто вас послал?

— Нам надо поговорить, Роуз.

Сигарета вернулась в рот и из её ноздрей вылетели две струйки дыма. Она сощурилась, размышляя над моими словами. Медленно оглядев меня, спросила:

— Говорить будем прямо здесь?

— Честно говоря, здесь мне бы не хотелось

— Мне можно одеться?

— Разумеется.

Она затушила сигарету в пепельнице, зашла за ширму, переоделась в платье и туфли, вышла и спросила:

— Можно я сама отведу вас? Туда где можно спокойно поговорить.

— Ради Бога!

Она набросила на плечи норковый палантин, достала из комода сумочку и бросила мне на ходу:

— Пошли, герой. Пытаешься подзаработать лишний доллар?

— Ну да. Всегда пытаюсь честно подзаработать лишний доллар.

Мы отправились на такси в Нижний Ист-Сайд и всю дорогу молчали только переглядывались. Мы вышли на углу Аллен-стрит и Ривингтон. Я расплатился и она повела меня к ветхому зданию, которое лет тридцать не ремонтировалось — знаете, в таких сортиры находятся не в квартирах, а в общем коридоре. Мы прошли через вестибюль, воняющий крысами, свернули направо, и она быстро вставила ключ в скважину. Очень шумно отперла замок, распахнула дверь, и мы вошли. Я первым.

Это была старенькая грязная комнатушка — гостиная и кухня одновременно — и пара незакрывающихся дверей в правой стене. Единственным признаком современности был телефонный аппарат на древнем дребезжащем холодильнике. Я обернулся к Роуз.

В руке она держала пистолет.

Маленький автоматический умелец.

Он ей был ужасно к лицу.

— Ну, чмыш, чего ты хочешь? Говори! — Роуз сняла палантин и сбросила его на пол. Потом уронила на него свою сумочку и повторила: — Давай, чмыш, говори, что тебе от меня нужно.

— Фрэнк мертв.

— Это ты уже говорил. Откуда ты знаешь?

— Что знаю?

— Что он мертв.

— В газете прочитал.

— Врешь.

— Почему?

— Это произошло слишком поздно, чтобы попасть в утренние газеты, и слишком поздно, чтобы попасть в вечерние газеты. Сообщение появится не раньше завтрашнего дня.

— А ты-то откуда знаешь?

— Поиграть решил со мной? — Она улыбнулась, и я опять заметил кончик её быстрого красного языка. Она устремила взгляд мимо меня на дверь в стене и позвала: — Тихоня! Выходи.

Дверь отворилась и из неё показался толстенький коротышка. На нем были штаны и больше ничего. Округлое брюшко, начинавшееся сразу под грудью, поросло волосами. Ноги у него были босые и грязные. Глазки утопали в жирных складках лица и поблескивали точно у зверька, а когда он перевел взгляд на Роуз Джонас, блеск в его глазках стал ярким и хищным — ну совсем как у дикого зверя.

— Привет, Роузи. Красивое платье. Очень тебе идет. Новое? Оно мне нравится, Роуз.

Она указала ему на меня стволом автоматического пистолета.

— Этот один из новеньких ребят Джо?

— Нет.

— Уверен? А то этот умник все что-то вынюхивает. У него есть информация. Я же с тобой разговариваю, Тихоня.

Коротышка нехотя отлепил свои глазки от её тела. Он посмотрел на меня и криво улыбнулся. Во рту у него недоставало одного переднего зуба.

— Этот, что ль?

— Ты его знаешь?

— Знаю. Он был с ними. В конторе у Фрэнка.

— Тогда все ясно. — Она подошла ко мне ближе. — Так кто же ты, черт побери?

— Пит.

— Кончай свою волынку, Пит. Ты кто?

— Никто.

— Расстегни пиджак.

Я расстегнул. Она залезла внутрь рукой и стала искать документы, а я перед тем, как это сделать, сладко улыбнулся: это же было все равно, что отнять булку у восьмидесятилетнего старика. Левой рукой я схватил пистолет, а правой двинул ей в челюсть. Она рухнула как подкошенная на свой норковую палантин. Тихоня метнулся ко мне с изяществом беременного носорога, и даже если в голове у него были россыпи бесценных мыслей, каждая из них втолковывала ему, что самое главное в этой ситуации — направленный на него пистолет. Тихоня остановился на как вкопанный и, похоже, был на грани истерики.

— Эй, не надо! Только не делай необдуманных поступков, парень. Подумай сначала!

— А никто и не собирается совершать необдуманные поступки. Вот разве что мозги твои разбрызгаю по полу. Да вот только грязи тут от этого вряд ли прибавится.

— Не надо. Прошу вас. Не говорите так, мистер.

— Ты на кого работаешь, толстун?

— Ась?

— Работаешь на кого?

— Слушайте, мистер…

— Сам слушай, толстун. Ты сегодня пристрелил одного парня. Убил.

— Не вам об этом говорить!

Я вдруг сорвался на пронзительный фальцет.

— Не мне? Да я же там был! Помнишь?

— Не вам говорить об убийстве, мистер. Об этом пускай скажет судья и присяжные. А мне положен адвокат.

— Послушай, умник! Ты мне лекцию о правосудии не читай! Мне нужна информация. Не воображай себя шибко умным, толстун. Ты стреляешь в стену только для того, чтобы мы поняли, что у тебя в руке пушка, и тут же просишь не шуметь. Но вот что постарайся понять. Хорошенько постарайся. Или я получу от тебя информацию, или ты получишь… свинцовую плюху. Такое бывает с теми, кто оказывает сопротивление при аресте.

— Ты легавый?

— Частный. На ладно. Монетка в автомате. Где же музыка?

— Я работаю на Джо Эйприла.

— Давно?

— Пару месяцев.

— Ты из Калифорнии?

— Нет.

— Откуда?

— Детройтский я.

— Чем занимается Эйприл?

— Не знаю.

Я засомневался, что он не врет, но не стал настаивать.

— Где его логово?

— Чего?

— Пасется где он?

— Гараж «Армандо».

— Это где?

— Угол Тридцать первой и Девятой.

— Ладно. Где твой ствол?

Он мотнул головой на раскрытую дверь.

— В спальне.

— Двигай!

Я вошел с ним в вонючую комнатенку. Его кобура болталась на металлической стойке древней кровати. Я вытащил револьвер и, выведя коротышку обратно в кухню-гостиную, приказал ему сесть.

Он сел. Роуз по-прежнему находилась в горизонтальном положении на полу.

— Настоящее имя? — спросил я у него.

С достоинством:

— Родерик Даллас!

Я подошел к холодильнику и во вторай раз за сегодняшний вечер позвонил в полицию, но на сей раз вызвал лично детектива-лейтенанта Луиса Паркера.

Когда под окнами завыли полицейские сирены, Роуз Джонас все ещё полеживала на полу без движения.

Я сыграл заключительный акт вместе с Паркером. Нам пришлось долго уламывать кое-кого, но в конце концов уломали. Затея была лихая, но ведь они и сами были лихие, эти крутые ребята из Калифорнии, которые обожали звонить почем зря. Надо было пробиться в самое их лежбище и брать всех скопом — накрыть всю их малину молниеносно и без шума. Должно было сработать. У нас могла получиться не просто облава, а лучше, чем облава, но для начала нам пришлось выдержать натиск стряпчих, слетевшихся со всех сторон с воплями о нарушении каких-то там поправок к Конституции. Я этих умников впервые видел, да и они меня, кажется, тоже. Вот их-то и понадобилось уламывать, но Паркер-то был полицейским до мозга костей и ему хватило ума понять, что именно так — одним наскоком быстро и без шума — мы сможем накрыть всю их малину.

Такси домчало меня до гаража «Армандо» за четверть часа. Гараж представлял собой мрачное и на вид неприступное здание с задраенными окнами и спущенной металлической дверью на замке. Я нажал на кнопку звонка и услышал внутри шум и лязг. Открылось малюсенькое окошко и меня спросили, чего мне надо.

— Эйприл, — коротко ответил я.

— Ты от кого?

— От Тихони.

Окошко захлопнулось. Наступила тишина. Потом что-то заурчало и металлическая дверь, дернувшись, отъехала вверх — на достаточную высоту, чтобы я смог войти. Я вошел. Металлическая дверь со скрежетом опустилась. Сторож сказал:

— В офисе.

В длинном гараже стояло не больше пяти машин — новеньких, полированных. Мой провожатый открыл дверь офиса и я вошел. Здесь света было побольше. Теперь я рассмотрел провожатого — он оказался длинным худым парнем со смуглым рябым лицом. На нем был пиджак с подкладными плечами и светло-серая узкополая шляпа. Сидящий за письменным столом выглядел совсем по-другому. Открытое улыбающееся лицо, светлые волосы, ослепительно-белая рубашка с французскими манжетами и с монограммой Д.Э. на нагрудном кармашке — в общем, джентльмен с журнальной обложки.

— Джо Эйприл? — уточнил я.

— А тебе на что?

— Я из Детройта. Вчера приехал. Повидался со старым корешом Родериком Далласом, которого все кличут Тихоней. Он посоветовал к тебе ткнуться.

— Зачем?

— Работенка нужна.

— Постой. А откуда тебе известно, где Тихоня залег?

— Да я Тихоню знаю с тех пор, как он под стол пешком ходил. Мы с ним частенько беседовали — можно сказать душу изливали — посредством междугородной телефонной связи.

— Ишь ты какие словеса плетешь.

— Сие есть предмет моей гордости, сэр.

— И ты, значит, вел с ним междугородние телефонные разговоры аж из Детройта?

— Это я могу себе позволить. Да и Тихоня рассказывал, что он здесь не нуждается.

— Ладно. Так чего ты хочешь?

— Очень немного. В Детройте я что-то слегка переработал и вот приехал в Нью-Йорк на краткий заслуженный отдых. Первым делом я решил навестить своего старинного кореша Тихоню, а он мне говорит, что залег на дно пока, так как он замочил какого-то чмыша сегодня. Он говорит, может, я тебе на что сгожусь. Я, признаться, обожаю собирать зелененькие хрустящие бумажечки с портретиками наших славных государственных деятелей. Вот я и пришел.

Он меня пристально оглядел.

— Баранку вертеть умеешь?

— Шутишь! Я вертел баранкой, когда Тихоня ещё вертел мамкиной сиськой.

— Помолчи-ка, приятель. Как тебя зовут?

— Скотти. Скотти Сондерс.

— Помолчи, Скотти. — Он потянулся к телефону, набрал номер, подождал и произнес:

— Алло? Тихоня?

— Это я, босс. — Тихонин свистящий шепот, казалось, эхом зазвучал под низким потолком гаража.

— Как ты там?

— Нормально. Малость поджилки трясутся. Но ничего.

— Тут у меня твой дружок.

— Который?

— Скотти Сондерс.

— А, да, босс. Стоящий парень.

Лицо Эйприла просветлело. И на нем появилось выражение удовольствия. Он не испытывал бы такого удовольствия, зная, что в эту самую секунду «кольт» Паркера уткнулся стволом в висок бедняге Тихоне. Так что Тихоня не соврал насчет трясущихся поджилок.

Эйприл решил устроить ещё одну проверочку.

— А откуда он, этот краснобай?

— Который?

— Скотти Сондерс.

— Оттуда же, откуда и я — из Детройта, босс. Очень смышленый паренек.

— Ладно. Сиди и не рыпайся там. Я с тобой свяжусь. — Эйприл положил трубку, взглянул на рябого и кивнул на меня. — Познакомьтесь, ребята. Джек Зигги. Скотт Сондерс.

Мы обменялись рукопожатием.

— Вообще-то это хорошо, что ты подвалил. — сказал Эйприл. — Пока Тихоня залег на дно, у нас как раз одного человечка и не хватает. Ты знаком с Блохой Бернсом?

— Нет.

— Блоха из Калифорнии. Он мне рекомендовал Тихоню. для работы здесь. А теперь погляди на Зигги повнимательнее.

Я поглядел и спросил:

— А зачем?

— Вы с Зигги будете работать в паре. Сегодня. Ты сегодня свободен?

— Если заработок подходящий, то свободен.

Эйприл кивнул Зигги, и тот вышел. Я услышал, как заурчала открываемая металлическая дверь. Потом дверь с таким же урчанием закрылась.

— Садись, сынок, — предложил Эйприл.

— Спасибо, — ответил я и сел.

— Я тебе сейчас обрисую картину. Мы начали по новой заниматься старым рэкетом. Мы перегоняем автомобили по заказу.

— Как это — по заказу?

— К нам поступают заказы со всех концов… ну, словом, отовсюду — с Кубы, из Мексики, из Южной Америки. Заказчик говорит. что ему требуется. И все. Зеленый «бьюик» с откидным верхом? Пожалуйста. Черный «кадиллак»-седан? Милости просим. Вот так-то. Мы рассылаем наших следопытов, чтобы они разыскали нужный нам образец — и угнали его. Ба-бах и все! Потом мы товар малость перекрашиваем, меняем молдинги — и дело в шляпе. Ну, как тебе?

— Нравится. А какой навар? Для шестерок вроде меня.

Он выдвинул ящик стола. Там лежал автоматический пистолет и куча банкнот. Он взял несколько бумажек со словами:

— Тут пять сотен. Ну вот, теперь, считай, тебя внесли в платежную ведомость. Своим я плачу хорошо. Жаловаться не на что. Если будешь работать чисто и прилежно, я сделаю тебя богачом. Скурвишься — ты покойник.

— Как этот Фрэнк Паланс? — тихо произнес я.

— У Тихони слишком длинный язык

— Когда он мне шепчет на ушко, не слишком длинный.

— Фрэнк Паланс. Я взял его в дело, сосунка этого. Стелил ему мягко, купил на свои сухогруз, научил его, как все провернуть.

— А как?

— Он у нас экспортом занимался. Краденые тачки сплавлял за кордон.

— Ну, и где же он лопухнулся?

— Возомнил из себя невесть что, мало ему стало. А когда моим ребятам вдруг становится мало и они пытаются у меня под носом отстегнуть себе лишнего, то им каюк, братец! Я этого сосунка Паланса ввел в дело, я его и вывел. Да только мне захотелось это сделать самому.

— Что-то не совсем ясно.

Глаза у Эйприла были голубые. Он меня ими просто припечатал к стулу. И сказал серьезно:

— Ты как считаешь, Тихоня любит пушкой баловаться?

— Тихоня — нет!

— Он сегодня такой шухер устроил — сильно меня подставил. Я попросил его взять Паланса за яйца, забрать бабки и принести все мне Бабки-то он принес, а Паланса угрохал — дурррак! А может, парень раскаивался, может, он бы смог оправдаться — в чем я сомневаюсь — но я теперь этого уж не узнаю. Тихоня вдруг с катушек слетел. И стал палить… Как думаешь, может, Тихоня слишком нервный для такой работы?

— Не знаю.

Эйприл выложил на стол пять сотенных купюр.

— Вот бабки. Будет больше. Но только смотри, не зарывайся как этот Паланс. Играй спокойно, головы не теряй — и ты далеко пойдешь. Малый неплохо зарабатывал на этом деле, очень неплохо. Но вдруг ему захотелось хапнуть сразу много. Ну вот ему и запихнули весь его навар в глотку. Ну ладно, малыш, бери свои бабки.

Я взял деньги, встал и засунул банконоты в карман.

Заурчав, дверь гаража поднялась, потом снова опустилась.

Вошел Зигги с револьвером в руке.

— Ну что там? — спросил Эйприл.

— Я ходил проверить, как дела у Тихони.

— Так?

— Ни Тихони, никого. Об остальном рассказала мне Лили.

— Что за Лили?

— Хозяйка кондитерской напротив. Тихоню замели.

— Кто?

— Легавые — кто же еще. Легавые замели Тихоню и Роуз Джонас тоже замели. — Он махнул револьвером в мою строну. — Этот гад подсадной.

Эйприл плотно сжал губы.

— Вот тебе и краснобай. Ладно. С ним я сам разберусь. — Он потянулся за автоматическим пистолетом в ящике письменного стола.

Эти ребята не были дилетантами. Обитатели этого гаража были не то что Роуз Джонас, которая держала свой пистолет точно вареную сосиску. Здесь тебя могли бы пристрелить и никто бы бы ничего не узнал, ни одна живая душа. Такое было местечко. Здесь тебя пришьют — ты и глазом не успеешь моргнуть. Так что терять мне было ровным счетом нечего. А вот получить я мог жизнь. Тут дело не в мужестве или отваге… Просто мне ничего другого не оставалось, если, конечно, я не хотел превратиться в труп.

Я прыгнул на него, невзирая на то что другой держал меня на мушке. Я прыгнул на него, хотя он достал свой автоматический, а другой помахивал стволом прямо перед моим носом. Я сделал изящный прыжок, который мог бы оказать честь Лоле Сазерн, мощно оттолкнувшись от пола, и вместе с Эйприлом и его вертящимся креслом покатился по полу, а Зигги заскакал вокруг нас, выбирая удобный момент для выстрела.

Наконец ему показалось, что такой момент настал. Он выстрелил. Дважды. И убил босса.

Автоматический пистолет Эйприла оказался у меня в руке, и я, воспользовавшись его трупом точно щитом, три раза выстрелил и промахнулся, а потом пуля попала мне в плечо, а ещё одна прошила труп и достала мою грудь, но потом я уж не промахнулся, и во лбу Зигги разверзлась кровавая дыра, из неё хлынула кровь и покрыла ему лицо красной маской, а из дыры вдруг забелела раздробленная лобная кость, и он упал, а я переполз через мертвого Джо Эйприла, попытался встать на ноги, но не смог…

Я полулежал в кровати, прислонившись к подушке, и ждал их появления Паркера и прочих действующих лиц. Радости я не испытывал. Через три дня я собирался покинуть это заведение. Одна пуля прошла навылет через левое плечо и рана оказалась неопасной. Ее промыли, забинтовали — и все дела. Даже кость не задело. Другая пробила мышцу около легкого, но и тут мне повезло. Легкое не было задето. Но все же врачи решили его проверить, и мне сказали, что эта рана неприятная. Потому-то я и оказался на больничной койке. Но на три дня всего.

Заснуть я не мог и в голове у меня крутились одни и те же мысли. Наконец я привстал, снял трубку с телефонного аппарата на столике и набрал номер Паркера. И вот теперь я ждал Паркера с гостями. Единственное, что сказал мне Паркер так это то, что ни Тихоня, ни Роуз Джонас не были поставлены в известность о смерти Эйприла и Зигги, что, конечно, делало честь сообразительности Паркера, но какого черта — убийство Фрэнка Паланса все равно было пока не раскрыто: мы знали, что его продырявил Тихоня, но не знали почему. Пока не знали.

Я услышал в коридоре шаги и попытался придать себе как можно более бравый вид. Первым в палату вошел Паркер и долговязый худой парень с мешками под глазами. Паркер представил нас друг другу — Кейт Грант, Питер Чемберс — но у меня не было времени на обмен любезностями.

— Мистер Грант, — пустился я с места в карьер, — в страховом полисе Фрэнка Паланса действительно был пункт о двойной компенсации в случае смерти от несчастного случая?

— Да, сэр, именно так.

— Полис у вас? — обратился я к Паркеру.

— Нет, он в управлении. Он же вступает в силу.

— Он больше не нужен, мистер Грант, — продолжал я. — Кто бенефициарий? Вы знаете?

— Да.

— Отлично. И кто же?

— Вы хотите знать — кто им был первоначально?

— Да.

— Фанни Ребекка Форцинрассел.

— Что-о?

— Это такое имя, сэр. Фанни Ребекка Форцинрассел.

— Ладно. В таком случае накануне его ухода в рейс три недели назад, насколько я понимаю, вас попросили изменить завещательное распоряжение. Верно?

— Верно.

— На чье имя?

— Простите…

— Вы изменили имя бенефициария — на чье имя?

— А… На некую Роуз Джонас.

— Постойте. Фрэнк Паланс занимался перевозками… противозаконных грузов. Он собирался пробыть на судне целый день. Вы хотите сказать, что он смог выбрать время для того, чтобы покинуть судно, приехать к вам в контору и обсудить страховые дела?

— Нет, все было не так. Он отдал мне распоряжения по телефону. Я подготовил бумаги, как он и просил.

Тут явно был прокол. Огромный прокол, как в автомобильной покрышке, напоровшейся на трехдюймовый гвоздь. Я мысленно скрестил пальцы на правой руке.

— Так значит он не успел ничего подписать?

— Нет.

Нет! Я шумно выдохнул Для меня это «нет» означало двадцать тысяч долларов. Нет!

— А он собирался их подписать?

— Да. Я же все подготовил. Но как вы верно заметили, у него в тот день не было времени. Я все сделал, как он просил, и бумаги дожидались его возвращения.

Я заговорил уже спокойно и веско — ну точно дипломированный адвокат.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, мистер Грант, но без подписи субъекта договора страхования изменение завещательного распоряжения не имеет юридической силы. Другими словами, в условиях страхования жизни Фрэнка Паланса сохраняется статус-кво. Правильно?

— Абсолютно.

Паркер усмехнулся.

— Фанни Ребекка Форцинрассел. Повезло девчонке!

— Благодарю вас, — сказал я с жаром. — Премного вам благодарен.

Паркер выпроводил его из палаты и вернулся с Тихоней, Роуз Джонас и полицейским.

— Ох ты, парень, тебе здорово досталось! — сказал Тихоня.

— Тебе будет хуже, приятель. Тебя посадят на стул.

На сей раз он предстал передо мной одетым — ботинки, штаны и плохо сидящий пиджак.

— Очень может быть. — сказал он. — А может и нет. Таким тихоням, как я, частенько выпадает джокер.

— В твоей колоде есть только один джокер, который может спасти тебя от стула. И этот джокер у меня, приятель.

— У тебя? И ты его предлагаешь мне? — В уголках губ этого коротышки показалась слюна.

Паркер удивленно вскинул брови, наблюдая за нами. Роуз Джонас достала пачку сигарет и задымила как паровоз.

— Ты, Тихоня, большой любитель пострелять по живым мишеням?

— Я-то не очень.

— Ты Тихоня такой ненадежный. И пострелять любишь по живым мишеням? Жмешь на спусковой крючок от страха, да? Стоит вас пугнуть, как вы уже палите во все стороны без разбора. Ты такой, Тихоня?

— Это не про меня.

— Да ведь над тобой издеваются, Тихоня. Тебя выдают за трусливую собачонку с поджатым хвостом. Ненадежный. Палит почем зря. Да они же смеются над тобой, Тихоня.

— Кто смеется? Кто?

— Да все. Вся братва. Джо Эйприл. Зигги.

Он захихикал.

— А, так ты с ними сцепился. Вот откуда у тебя свинцовые плюхи в брюхе.

— Оттуда, оттуда. Но они надо мной не смеются, Тихоня. Они смеются над тобой. Они хохочут до колик. Они же на тебе крест поставили. Большой жирный крест. Тихоня-то наш — да его хлебом не корми — дай только кого-нибудь замочить. Нервный. Пугливый. Слышал бы ты, какие они шуточки про тебя отпускают.

— Я этого не люблю. Не люблю, когда про меня шуточки рассказывают.

— Да ведь и она над тобой смеется. Роуз Джонас.

— Только не Роузи.

— Она тоже считает, что ты обожаешь палить из пушки почем зря. Она такие шутки откалывает про тебя, когда остается наедине с ребятами. Она даже легавым хохмы откалывает. Про тебя, лопух.

— Только не Роузи. Она-то знает, что я не такой.

— Заткнись! — бросила Роуз.

Тихоня повернул к ней.

— Не надо так со мной разговаривать, Роузи. Разговаривай тихо.

— Заткнись! — повторила Роуз.

Тихоня смотрел на неё так, точно собирался расплакаться.

— Выведи её отсюда, — попросил я Паркера.

Паркер кивнул полицейскому, и тот вывел Роуз из палаты.

— Я же знаю, что ты вовсе не большой любитель стрельбы, — сказал я Тихоне. — Ты не такой. Ты надежный, ты вовсе не трус. И не любишь палить из пушки почем зря. Ведь так?

— Это точно. И не люблю, когда зубоскалят про меня.

— А они все зубоскалят. У тебя за спиной. Особенно Роуз — она больше всех изгиляется. Все хи-хи да хи-хи. Да она же пойдет в отсидку ненадолго, а отсидит, так и выйдет на волю. Вот потому-то она и смеется над лопухом-Тихоней. У нее-то что, на пушку, которую она носит в сумочке, лицензии нет. Вот это она и получит срок — и всего-то делов. По сути-то выйдет сухой из воды. Не то, что ты. Ты-то влип по-серьезному. Сядешь на стул как миленький. А Роузи будет только смеяться над лопухом-Тихоней. Как только остается наедине с ребятами, вечно откалывает про тебя всякие шуточки.

— Не может быть. — глухо ответил Тихоня.

— А ты спроси у лейтенанта.

Паркер вступил в игру.

— Вопроса нет. Роузи над тобой смеется больше всех. Только о тебе и зубоскалит.

На глазах у Тихони выступили слезы. Из этих слабоумных можно веревки вить.

— Мне это не нравится. Зачем надо мной смеяться. Надо мной не надо…

— Ты просто лопух.

— Может быть.

— Она же тебя в это дело втянула.

— Может быть.

— Ну и лопух!

— Может быть.

— Она тебя уговорила, но она тебя не включила в список.

— Это ты о чем?

— О бабках.

— О каких бабках?

— О страховом полисе Фрэнка Паланса. Он же пообещал ей, что перепишет завещание на нее. Она тебе об этом говорила?

Тихоня не ответил.

— Говорила она тебе, лопух?

— Нет, не говорила.

— Ну, теперь понимаешь?

— Что?

— Что ты лопух с большой буквы «л». Она тебе про бабки ничего не сказала, потом распускает про тебя байки, что тебя хлебом не корми — дай только замочить кого-нибудь. Ну, не лопух ли ты после этого?

— Лопух, — согласился он.

— И обожаешь из пушки палить?

— Нет.

— Это она попросила тебя. Она знала, что тебя послали туда взять деньги и привести Фрэнка к Джо. И вот она тебе сказала: прихлопни его для меня. Прихлопни его. Он за моей спиной крутил с другой. Я хочу, чтобы он сгинул… и тогда… я буду твоя. Вот что она тебе сказала. Что-то вроде этого, а ты оказался таким лопухом, что клюнул и согласился. Так дело было, приятель? Так, Тихоня?

— Да, так оно и было.

— Ты от неё без ума, да?

— Да. Я лопух. Ладно. Я лопух, но шутки шутить про меня не надо. Не люблю, когда по меня шутки распускают…

— Теперь послушай меня, Тихоня.

— Я слушаю.

— Если ты скажешь мне правду, может быть, тебя признают виновным в убийстве второй степени. Если её признают виновной в соучастии, тогда тебе не подпалят задницу. Вторая степень — это значит, что тебе дадут пожизненное. А когда у тебя пожизненное, всегда есть шанс помилования. К тому же никто над тобой не будет смеяться. Люди скажут: ну что ж, парень лопухнулся из-за девчонки, с кем не бывает — да таких случаев миллион. И все будут знать, что ты не убийца поганый и не трус, и никто над тобой подшучивать не станет. Понял?

— Да вроде бы.

— Она тебя обвела вокруг пальца, приятель. Надо её наказать.

— Надо наказать.

Паркер увел его. Должно быть, в коридоре толклись полицейские, потому что Паркер сразу вернулся.

— Отличная работа. Окружному прокурору ты бы очень понравился. Как же тебе это удалось?

— Как считаешь, до суда он не передумает давать показания?

— Уверен, что нет. Надо только их держать порознь. Как только мы получим его показания на бумаге, с подписью и печатью… она начнет его топить и очень скоро совсем запутается. Спасибо тебе, Пит. Но как же тебе удалось?

Я поправил подушку. и ответил:

— Я же постоянно находился в центре событий. И наблюдал за их развитием.

Паркер усмехнулся.

— Ты мне зубы не заговаривай.

— Нет, правда. Я же все сам видел. Видел, что она не особенно опечалилась, когда я ей сообщил о смерти Фрэнка. Она знала об убийстве. Потом она повезла меня в дом, где отсиживался Тихоня. И нацелила на меня пушку, прежде чем я успел ей сказать хоть слово. Она спросила, откуда мне известно про смерть Фрэнка, и я ответил, что из газет. Она знала, что я вру, потому что ей было известно даже время убийства. А как бы ей это стало известно, если бы она сама не приложила руку к этому делу? Тихоня ничего ей не сказал после — он принес чемоданчик с деньгами своему боссу, и босс позаботился, чтобы он залег на дно. Он не поехал в клуб смотреть на Роуз и, значит, не общался с ней.

— Но он мог позвонить.

— Мог, но не звонил. За весь вечер Роуз никто не звонил. Это я знаю из первых рук. Я видел, какими глазами смотрит Тихоня на ту девчонку, и знал, что Эйприл — он мне сам сказал — приказал Тихоне доставить ему Фрэнка. Доставить но не убивать. И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сложить все эти разрозненные фактики воедино…

— Котелок у тебя варит, Пит. Мягко говоря.

— Мисс Сазерн там?

— Да. Чересчур сладкая булочка даже для Питера Чемберса.

— Пригласи её ко мне, лейтенант. Да, и… я бы обошелся без свидетелей.

— Вас понял, сэр. Доброй ночи и желаю удачи.

— Доброй ночи, лейтенант.

Несколько минут я провел в одиночестве. Потом вошла Лола — в черном костюме, черной кружевной блузке и черном беретике. Она вошла в палату на цыпочках, немного бледная, немного встревоженная.

— Ты в порядке? — спросила она. — Скажи мне правду. В порядке?

— В полном. Через три дня меня выпишут.

— Я рада. Поцеловать тебя можно?

— Нежно.

Она поцеловала меня в губы. Нежно. Мое выздоровление началось.

— Так ты Фанни Ребекка Форцинрассел? — спросил я в лоб.

Она вспыхнула до корней своих чудных золотистых волос.

— Обалдеть можно, правда?

— Это точно. — Мы оба рассмеялись, а я спросил: — Ты можешь это доказать?

— А это необходимо?

— Да.

— Почему?

— Потому что это может стоить сто тысяч долларов.

Она решила, что я шучу, и подыграла мне:

— Знаете, сэр, если речь идет о ста «кусках», то от этих «кусков» у меня голова кругом идет, но уж если надо что-то доказывать, то будьте уверены, что я собираюсь получить все сполна и ни центом меньше. А что это за шутка?

— Никакая это не шутка. Фрэнк знал про это твое имя?

— Знал. Между прочим, это настоящее. Роскошно звучит, да? Но где ты откопал эту строго секретную информацию?

— Это имя фигурирует в страховом полисе Фрэнка Паланса. Имя его бенефициария.

— Фигурировало, ты хочешь сказать. Завещательное распоряжение было изменено. В пользу Роуз Джонас.

— Ошибка.

— Но ты же сам звонил при мне страховому агенту. Кейту-как-там-его…

— Он получил распоряжение изменить условия страхового договора в пункте о бенефициарии. Все бумаги были готовы, но Фрэнк не успел ничего подписать. Он собирался это сделать после своего возвращения из рейса. И если бы он подписал — тебе бы ничего не досталось. Однако Фрэнка поторопились убить. Поэтому страховой полис сохраняет свою прежнюю силу и бенефициарием покойного выступает некая Фанни Ребекка Форцинрассел, которой предстоит получить двойную страховую сумму.

— Не может быть! — Она учащенно задышала. — Вот это да!

— И за меня тоже можешь порадоваться. Сумма страховки составляет пятьдесят тысяч, но Фрэнка застрелили, а это смерть от несчастного случая, и в этом случае выплачивается двойная страховка — сто тысяч долларов. И все они твои…

— Ух ты…

— Ну что, тебе не жалко выплатить мне причитающиеся двадцать процентов? Если да, то пора начинать бухгалтерию…

— Только не тебе, милый. Для тебя мне ничего не жалко. Я же тебя люблю. — Лола склонилась ко мне и пощекотала губами мое ухо. — Я хочу, чтобы ты поскорее выбрался отсюда. Я не могу дождаться…

— Я тоже — уж можешь мне поверить.

В палату неслышно вплыла крахмально-белоснежная сестра.

— Больной в очень тяжелом состоянии, — проскрипела сестра крахмальным голосом. — Вы нарушаете все правила внутреннего распорядка — с этими полицейскими и прочими посетителями… Больной утомился, мисс.

— Разве? — изумился я.

Лола послала мне воздушный поцелуй:

— Приду завтра.

— Ты прелесть!

— В часы, отведенные для посещения.

— Я буду с нетерпением ждать этого момента.

На её губах заиграла лукавая сияющая улыбка.

— Я тоже!

Крахмальная сестра увела её.

Я лег и стал размышлять. Через три дня меня выпишут. Как приятно выписаться из больницы через три дня и попасть в горячие объятья соблазнительной блондинки. Я стал вспоминать, как впервые её увидел, вспомнил ту игру в кости на банкете, вспомнил нашу поездку в Оук-Бич и вид её роскошной изящной фигуры, когда он замерла на кончике трамплина, и резкое движение руки, развязывающей пояс белого махрового халата, и коричневое тело с двумя белыми полосками…

Она была похожа на меня — давно уже не ребенок, много чего в жизни испытавшая… Возможно, она сказала мне правду о своем возрасте, возможно, нет: а так очень на меня похожа — решительная, увлекающаяся, двужильная: бежит, падает, встает, падает, снова встает… Интересно, надолго ли этот союз — Лола Сазерн и Питер Чемберс. Но сколько бы он ни продолжался, все в нем будет так же, как и в нашей жизни — будем спотыкаться, падать, снова подниматься и упрямо бежать вперед. Я выдвинул ящик тумбочки и достал подписанный ею в бане на Оук-Бич контракт. Перечитав короткий текст, сложил листок и положил обратно в ящик.

Контракт обещал мне ровно двадцать тысяч родных и незаменимых долларов.

Любовь любовью, но кушать-то человеку тоже надо.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Воскресная бойня

Пожалейте бедного частного сыщика!

Разрешите представиться — перед вами парень, кого угораздило выбрать себе профессию, ставшую мишенью для клеветы в респектабельных газетах и насмешек в бульварных листках, охаивания в кино, пародирования в радио — и телевизионных постановках — и тем не менее, невзирая на нескончаемые потоки облыжного злословия, он еще, видите ли, должен зарабатывать себе на пропитание законным, с позволения сказать, бизнесом.

Но он давным-давно уже привык сносить все это.

Он давным-давно привык к тому, что всякий лопоухий олух уверен, будто ему не составляет труда мгновенно разрешить головоломный и в высшей степени идиотский ребус, что каждый злодей считает его злейшим личным врагом, а каждый гангстер только и мечтает плюнуть ему в лицо и посмотреть, как ему это понравится, и всякий лоботряс норовит покрасоваться перед ним, поигрывая невесть откуда взявшимися бицепсами, и любая фифа только и ждет, что он полезет к ней под юбку.

Он давно уже и к этому привык.

Не привык же он вот к чему — к беспечной публике, которая привыкла думать, будто он не сидит на месте и что ему надлежит работать без передыха круглые сутки семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году; и один из представителей этого клана скучающих бездельников — вот в этот самый момент — тычет пальцем в кнопку моего дверного звонка, и звонок оглашает мою квартиру оглушительным воем, точно взбесившаяся сирена воздушной тревоги, которая будит среди ночи добропорядочных граждан, почивающих мирным сном праведников.

Дело было в воскресенье. Накануне я отправился в постель довольно поздно после трудной недели. Воскресенье был моим законным выходным, и я имел намерение проспать добрую половину дня. А может и аж до понедельника. Бывает такое. Бывает даже с лучшими из нас и с худшими — и я вовсе не претендую на первое. Но и лучшие, и худшие, и те что посередке, — они-то почему должны становиться жертвами причуд всяких там чудил, насмотревшихся кинобоевиков или начитавшихся бульварных газетенок, или запомнивших слишком много детективных постановок, которыми без разбору засоряют эфир литературно-драматические редакции наших радиостанций.

Звонок разрушил мой мирный сон.

Я откинул одеяло и в свирепой ярости зашагал из спальни в прихожую и прошествовал мимо гостиной к входной двери — с единственной мыслью. Открою дверь, посмотрю в глаза наглому осквернителю моих снов и, с размаху захлопнув дверь перед его носом, вернусь в постель, нахлобучу подушку на голову — и пусть его трезвонит, пока у него палец не отсохнет.

Я распахнул дверь — и все мои сладострастные намерения вмиг улетучились.

Первое что бросилось мне в глаза — револьвер.

Большой револьвер, чей ствол ткнулся мне прямо в пояс пижамных штанов. Я успел распознать в нем пушку 45-го калибра, а потом узнал и ухмыляющуюся рожу его владельца.

— Пэтси Гурелли, — выдохнул я.

— Ну! — отозвался Пэтси Гурелли.

— Нечего тебе стоять на сквозняке, — заметил я. — Входи. Как приятно видеть такого неожиданного гостя в такое чудесное воскресное утро.

— Уже далеко не утро, — буркнул Пэтси Гурелли.

— Как не утро?

— К тому же у тебя везде горит свет. Ты, верно, завалился спать поздно?

— Сегодня же воскресенье, насколько мне известно. Ты же не будешь этого отрицать?

— Воскресенье, точно. Но не утро.

— А сколько времени?

— Восемь. Вечера.

— Ну ладно, заходи…

Пэтси ввалился в квартиру, и я закрыл за ним дверь. Но Пэтси не сдвинулся с места. Он хотел, чтобы я шел впереди. Его рот разъехался в широкой ухмылке, когда я двинулся в гостиную и, обернувшись в дверях к нему, сказал:

— Пэтси, малыш, будь как дома.

— Кажется, я тебя сдернул с койки, а?

— Можно и так сказать.

— Ладно. Шутки в сторону. Присесть можно?

— Отчего же, садись. Смею ли я быть настолько негостеприимным, принимая у себя такого долгожданного гостя, который зажал в своем пудовом кулачище столь красноречивый знак его дружелюбия.

— Господи! На тебя сегодня что, напал словесный понос, а, сыскарь?

Пэтси вздохнул и плюхнулся в кресло, не выпуская из руки свою грозное оружие. Это был здоровенный парень с кривыми ногами, широченными плечищами, сплюснутым носом, скрипучим голосом и длинными ручищами, оканчивающимися ладонями, похожими на банановые гроздья.

— Ну, давай, выкладывай, в чем суть.

— Какая суть?

— Твоего вторжения. Что тебе от меня нужно?

— Мне? Мне-то ничего не нужно. А вот в тебе есть нужда.

— У кого?

— У босса.

— Какого ещё босса? В этом городе с недавних пор последний забулдыга воображает себя боссом.

— Фрэнк «Мясник». Фрэнк Слотер.

У меня брови поползли вверх.

— Пэтси, малыш, ты, видно, делаешь головокружительную карьеру!

Улыбка Пэтси несколько увяла.

— Получил новую работу.

— Фрэнк «Мясник». Странно, как он это додумался послать ко мне только одного своего головореза. Этот босс обычно высылает бригаду в фургоне.

— Да нет. Это уже не в моде. Фрэнк стал большим человеком, крутит крупные дела, — Пэтси встал. — Ну вот, ты теперь в курсе. Собирайся и пошли поскорее.

— Ты на тачке?

— Не-а. Поедем на такси. Так я смогу держать тебя на мушке всю дорогу.

— У всех на виду что ли?

— Не-а. Под пиджаком, но наготове. Так-то.

— А ты делаешь успехи, Пэтси, малыш. Когда-нибудь тебя повысят до мальчика на побегушках.

— Хорош языком чесать, сыскарь. Одевайся и пойдем.

— Сначала я приму душ.

— Лады, но я буду рядом.

Под суровым присмотром Пэтси я принял душ. Потом перехватил кусок и оделся. После чего потушил в квартире свет — оставив только лампочку в прихожей у двери. Когда я потянулся рукой к выключателю, Пэтси был тут как тут, немного, правда, осовевший и убаюканный моим миролюбием. Тут я резко развернулся и с силой ткнул ему локтем в диафрагму. Он задохнулся, согнулся пополам, и его круглая рожа поцеловалась с моим выброшенным вперед кулаком. Его отбросило к стене, и он медленно сполз на пол с остекленевшими глазами.

Вырвав у него из руки револьвер, я стал ждать.

Он сел на пол и, точно пьяный, замотал головой. Из его отвислых губ вылетел свистящий клекот. Но скоро его глаза приняли осмысленное выражение.

— Ты чего… — начал он.

— Вставай!

— Ты чего… — Он снова замотал головой, уже свирепо. — Какого черта?!

— Вставай, приятель.

Он, морщась, поднялся на ноги. И сказал мрачно:

— Ну, и на кой черт ты это сделал?

— Я не хотел

— Тогда на кой?

— А на что же это будет похоже?

— Похоже? Что похоже? О чем ты, черт тебя возьми?

— Пэтси, малыш, имей терпение. У меня репутация очень крутого малого. Это же неотъемлемая часть моего бизнеса. Именно поэтому, надо полагать, твой босс и хочет меня видеть. Вот я говорю… на что это будет похоже… если ты появишься с сияющей рожей, а я в грустях? Разве это будет достойно меня?

— Не знаю, — сказал Пэтси горестно. — Все зависит от того, как посмотреть.

— Ну, раз теперь револьвер у меня, посмотрим на дело с моей точки зрения. Будешь корчить из себя крутого как-нибудь в другой раз, понял, с кем-нибудь еще. А сейчас — пошли. Я отведу тебя на встречу с Мясником.

— Ему это не понравится.

— Может быть. А может быть, он получит море удовольствия.

Ребята в мафии возносятся к вершинам власти и низвергаются вниз чаще, чем опереточные диктаторы в солнечных революционных республиках. Фрэнку «Мяснику» внезапно выпал билетик с первым номером. Он занимал огромную квартиру на последнем этаже семиэтажного белого здания в южной части Пятой авеню недалеко от Вашингтон-сквер. Такси подкатило к подъезду с живописным навесом, протянувшимся от парадного до бордюра тротуара.

— Пэтси, сегодня ты банкомет. Расплатись с водилой.

Пэтси сунул шоферу несколько бумажек и мы вышли. Сонный швейцар окинул нас ленивым взглядом, когда мы протопали мимо него в просторный вестибюль. Мы отправились к запасному лифту без лифтера в глубине вестибюля. Пэтси нажал на кнопку — двери разъехались, мы вошли в кабину и доплыли до седьмого этажа. Выйдя в холл, мы обнаружили одну дверь — на каждом этаже здесь была только одна квартира. Пэтси аккуратно позвонил в дверь. Открыл сам Фрэнк Мясник.

— Ну вот, я его привел, — скорбно буркнул Пэтси.

— Здорово, Чемберс, — сказал Фрэнк.

— Привет.

Фрэнк перевел взгляд с меня на Пэтси и обратно. Потом спросил:

— Так кто кого привел?

— Он на меня напал, — стал оправдываться Пэтси.

— Ну, входи!

Фрэнк провел нас в шикарно обставленную гостиную. Это было что-то среднее между гостиной и кабинетом — типично холостяцкая комната со всеми характерными примочками, включая исполинского размера резной письменный стол в дальнем углу. Я огляделся вокруг, одобрительно кивнул и заметил:

— Очень мило, очень. Тут поработал классный дизайнер.

— Хрен тебе дизайнер. — отрезал Фрэнк. — Это все я сам.

— Ну что ж, мои поздравления. — Я достал из кармана пушку 45-го калибра. — Можно мне отдать игрушку твоему юнге?

В глазах Слотера заиграли веселые искорки.

— Нет, отдай мне. — Я протянул ему револьвер, и он передал его Пэтси со словами: — Только не говори мне, что ты угрожал револьвером мистеру Чемберсу!

Пэтси тяжко вздохнул.

Мясник повернулся ко мне и с горькой усмешкой заметил:

— Он же не знал, бедняга.

— А теперь будет знать?

— C этой секунды я гарантирую, что он будет отличаться образцовым поведением.

— Премного благодарен. Так в чем проблема? Что тебе от меня надо?

— Помощи. — Улыбка исчезла с его губ. Он сложил руки за спиной и, склонив голову, зашагал по комнате.

Фрэнк Слотер-«Мясник» был крупный мужчина шести футов трех дюймов роста и достаточно молод для своего головокружительного, если не сказать рискованного взлета к самой вершине пирамиды мафии. Фрэнку было под сорок. Свои блестящие черные волосы он расчесывал на косой пробор. Пошитый на заказ щеголеватый костюм отлично сидел на его мускулистой фигуре. У него было квадратное решительное лицо и узкие бледно-голубые глазки, сверкавшие точно водная поверхность, отраженная в стекле.

— Какого же рода помощь может оказать Питер Чемберс Фрэнку Слотеру?

— Учитывая твой опыт, парень, немалую.

— А о чем идет речь, друг мой?

— Об убийстве.

Убийство. Ну ясное дело. Он остановился, и на его губах вновь расцвела улыбка — но не такая, как раньше: обнажившая два ряда ровных зубов, это была скорее печальная гримаса.

— Иди-ка сюда! — Он тронул меня за локоть и жестом пригласил пройти с ним к письменному столу. — Взгляни-ка, друг мой, да гляди хорошенько.

Я взглянул и — если шумный спазматический всхлип можно назвать вздохом — вздохнул.

Позади письменного стола, скрючившись и раскинув руки, на полу лежал Стюарт Кларк со слегка посиневшими губами и неестественно раскрытым ртом. Его невидящие широко раскрытые глаза смотрели прямо на меня. Стюарт Кларк, молодой заместитель окружного прокурора Нью-Йорка, прославившийся своей бескомпромиссной борьбой с мафией, удачливый красавчик, чья блестящая стремительная карьера обещала ему в скором будущем ни мало ни много место губернатора штата. Труп Стюарта Кларка лежал под письменным столом в росокошных апартаментах крупного мафиозо по имени Фрэнк Мясник. Над правым глазом Кларка зияло пулевое отверстие, а на правой щеке бурым пятном запеклась кровь.

— Впечатляющая картинка? — раздался у меня за спиной голос Фрэнка.

Развернувшись к нему, я заметил:

— Все вы, ребята, одинаковые. Рано или поздно вы слетаете с катушек. Ну, теперь-то ты, парень, здорово влип.

— Послушай…

— И как это тебя угораздило — тебя, которого все считают большим умником. Как же ты мог свалять такого дурака?

— Ты можешь послушать?

— Я весь внимание.

— Хочешь верь, хочешь нет, но это не я. Я к этому не имею никакого отношения.

— Ах, ну конечно! Он покончил с собой. Стюарт Кларк заявился к тебе в дом и пустил себе пулю в лоб — только чтобы сделать тебе подлянку. Наверно, ты будешь гнуть эту линию на суде. — Я щелкнул пальцами. — Где пистолет?

— Не знаю.

— А теперь ты меня послушай, Мясник…

— Сам послушай. Этот труп под столом — чистой воды подставка. Кто-то пытается меня подставить. Навесить убийство.

— Боже мой, Мясник, ну что ты пытаешься мне доказать… Всем известно, что у тебя с этим парнем была давняя война. Это же известно каждой собаке в Нью-Йорке.

— Что верно, то верно.

— Этот Кларк тебе не одну палку в колеса сунул… Сколько он устраивал на тебя налетов, сколько он арестовал твоих ребят, скольких отправил париться на нары…

— Фигня это все. Он все бил по «шестеркам».

— Да, но он сжимал кольцо вокруг тебя и, судя по слухам, ты очень серьезно подумывал избавиться от его назойливого присутствия в твоей жизни.

— Но не таким же способом…

— А как же, босс?

— Только без крови. Не такой же я дурак. Он же заместитель окружного прокурора. Неужели ты думаешь, я хотел спустить на себя всех легавых Нью-Йорка?

— Ну и как же тогда?

— Политическими средствами — вот как. В этом городе у меня есть кое-какие связи. Я работал над этим. Да, я собирался его прищучить, но политическими методами, а не… так же. Послушай, детектив, я же Фрэнк Слотер… Я не дурак. Неужели ты и впрямь думаешь, что я мог бы подложить самому себе такую свинью?

Я заходил по комнате и мельком взглянул на Пэтси: тот, усевшись в кресло, глядел на нас и, судя по его взгляду, мало что понимал. Я ходил и размышлял. Аргументы Фрэнка, надо признать, были резонными. А я обожаю резонные аргументы.

Фрэнк снова заговорил:

— Да ты сам подумай, парень. Я же никогда не имел отношения к мокрухе.

— Да, по бытовым убийствам ты не проходил. Но тут есть разница. Мафиозные разборки, заказные убийства — таких дел вокруг тебя творилось немало. Того, чего потом никогда не распутаешь — расправа со всякой мразью, чему и сами полицейские до смерти рады. Но такого ещё не было, тут я с тобой согласен. Это то, что я называю бытовым убийством. То есть по личным мотивам, сугубо по причине внутреннего конфликта между двумя парнями, которые что-то не поделили, если ты меня понимаешь. В таких убийствах ты замечен не был, признаю.

— Тогда зачем мне вдруг за такое браться? Да ещё вот так по-глупому. Сам подумай.

Я подумал. Я ходил кругами и думал. А повернувшись к нему лицом, увидел, что он тянет ко мне руку, и в ладони у него две бумажки по тысяче долларов каждая.

— Это что? — поинтересовался я.

— Твой гонорар.

— За что?

— За то, чтобы ты меня вытащил из этого дерьма.

Деньги я положил в карман и сказал:

— Ладно, я берусь. И играть буду по-честному. Но если выяснится, что это ты его пришил, деньги я тебе все равно не верну.

— По рукам.

— Ладно. У тебя есть пушка?

— Есть.

— Где?

— У меня. — Он отдернул полу пиджака и вытащил из-за пояса револьвер. — Лицензия на ношение имеется.

— Покажи.

Я изучил револьвер. Барабан был полный. Я его понюхал. Им давно не пользовались. Я вернул ему револьвер со словами:

— Пуля в теле покойного мистера Кларка, конечно же, не от твоего ствола?

— Ясно, нет.

— Хорошо, мистер Слотер. Теперь когда вы стали моим клиентом, я бы хотел выслушать ваши показания.

— Разумеется. Как тебе известно, я здесь не живу. Это мой городской дом…

— А где ты живешь?

— У меня особняк в Вестпорте.

— Тогда что ты тут делаешь — в воскресенье-то?

— Я конец недели провел в Нью-Йорке. Решил сегодня сюда заглянуть, просмотреть почту, проехаться по городу. Ну, приехал. Около трех. Почитал накопившиеся письма, кое-что поделал, а в четыре мне позвонили.

— Кто?

— Хаббел Уэйн.

— Владелец клуба «Шестьдесят девять»?

— Он самый. У нас с ним кое-какие общие дела. Он попросил меня принять его здесь. Я согласился. Он назначил встречу на пять. Меня это устраивало. Потом я вспомнил, что мне ещё надо было заехать в пару мест. Но я сказал Хаббелу, чтобы он приезжал, а на тот случай, если я не успею вернуться к его приходу, я оставлю дверь незапертой. На том мы и порешили.

— И ты выезжал в город?

— Да.

— В котором часу?

— Примерно в половине пятого. Но мне надо было переделать массу дел, и я понял, что на это уйдет много времени — часа два-три. Я перезвонил Хаббелу, но его уже не было. Тогда я оставил ему записку.

— Где?

— Вон там на столе.

Я пошел к столу и обнаружил нацарапанную карандашом записку. «Буду не раньше 7:30. Если хочешь, дождись.»

— Именно в это время я и вернулся. В пол-восьмого, — сказал Слотер.

— Хаббел Уэйн был здесь?

— Никого не было. Только этот парень лежал на полу.

Такие вот дела. Я спросил:

— А что Пэтси?

— Я сам заехал за ним и он все время был со мной. Мы обнаружили… мм… Кларка вместе. И я тут же послал Пэтси за тобой. Я понял, что влип в неприятную историю, и решил посоветоваться со специалистом, а потом уж вызывать полицию. Вот и вся история, Чемберс, от первого до последнего слова.

— Ты Уэйну не звонил?

— Никому я не звонил. Я послал за тобой Пэтси, а сам остался здесь. И скажу тебе откровенно, брат, я очень рад, что он тебя привел.

Наступила тишина. А на полу лежал мертвый окружной прокурор и известный гангстер сидел в кресле с озадаченным лицом.

— Да, похоже на подставку, — произнес наконец я. — Не такой же ты осел, чтобы убить прокурора у себя в доме. Какие-нибудь соображения есть?

— А то!

— И кто же?

— Уэйн — кто же еще!

— Но почему он?

— Две причины. Уэйн мне задолжал двадцать пять «кусков», которых у него нет. Об этом-то он и хотел со мной поговорить. Плюс у него есть личные счеты с Кларком, что-то там связанное с девчонкой. Словом, такой вот подставкой… он разом избавляется от Кларка и от меня. И спасает свои двадцать пять… Правда…

— Что?

— Буду с тобой откровенен. Ты же сам спросил, какие у меня на этот счет соображения. Вот это мое соображение. Но тут есть одна неувязочка.

— Какая?

— Я забыл оставить дверь незапертой для Хаббела Уэйна!

— Повтори-ка, приятель!

— Пойдем, я покажу. — Он повел меня к входной двери, открыл её и указал на дополнительную личинку замка. — Вот. Если её перед уходом утопить внутрь, дверь останется незапертой. Так вот я забыл её утопить. И дверь оставалась все время закрытой снаружи.

Тут я заметил, что дверные ручки на внешней и внутренней стороне двери разные: на внутренней стороне ручка была медной, внешняя — стеклянной.

— А почему ручки разные? — спросил я.

— А, — усмехнулся он. — Авария. Когда я вернулся, внешняя ручка сломалась. Пока тебя ждал, я вызвал менеджера и попросил его заменить ручку хотя бы времянкой. Стеклянная — это времянка и есть, пока не найдут медную. А вам, сыскарям, до всего есть дело — все замечаете!

— Угу, — кивнул я, щелкая личинкой. — А ты уверен, что дверь была заперта?

— Абсолютно. Я же ключом её отпирал.

— Тогда что же нам делать с твоей великой версией?

— Не знаю. Я думаю вот что. Уэйн приехал, вошел в квартиру, прочитал мою записку, понял, что меня не будет ещё часа два, воспользовался каким-то предлогом чтобы заманить сюда Кларка, тут он его грохнул и сбежал, предоставив мне расхлебывать эту кашу. А если учесть все эти слухи насчет моего желания прищучить Кларка — отличная подставка!

— Но как же он смог сюда проникнуть — если дверь была заперта?

— Это ты мне сам скажи!

Мы вернулись в квартиру.

— А он мог попасть сюда каким-то иным путем?

— Нет. Тут у меня есть пожарная лестница. Но на окне колючая проволока и его можно открыть только изнутри. Я, конечно, считаю, что это мог быть только Уэйн, но сказать по правде, я не мог взять в толк, как же он умудрился попасть сюда… если попал.

— Сколько здесь комнат?

— Шесть. Две спальни, гостевая, гостиная, столовая и кухня.

— А кладовка?

— Само собой.

Он повел меня по коридору, и я тут же ударился обо что-то локтем.

— Черт! — взвыл я, потирая ушибленное место. — Это ещё что за штука? — и указал на торчащую из стены железяку.

— Мусоропровод. Извини, забыл тебя предупредить. Я сам вечно на него натыкаюсь.

Я внимательно обследовал его квартиру. Симпатичное было гнездышко: красивые спальни, увитая колючей проволокой сетка на окне гостевой комнаты, выходящем на пожарную лестницу, просторная терраса. Завершив осмотр, я заявил:

— Нет, решительно утверждаю, что сюда кроме как через входную дверь попасть невозможно.

— Верно.

— И ты уверен, что дверь была заперта?

— Хотел бы я думать иначе.

— Но тогда ты главный подозреваемый.

— Сам понимаю. Но зачем мне тебе врать? Ну и что мы будем делать?

— Дай мне сорок пять минут, от силы час.

— А потом?

— Вызови полицию.

— Надо ли?

— А у тебя есть другое предложение?

— Да вроде нет.

— Расскажи им все как было. Только правду и ничего кроме правды. Все, что ты мне рассказал. Они устроят проверку и, скажу тебе, парень, будет лучше, если все твои показания подтвердятся!

— Подтвердятся-подтвердятся! — торопливо подхватил он и, когда я уже был у двери, спросил: — А ты сам куда сейчас?

— К Уэйну Хаббелу, куда же еще…

Клуб «Шестьдесят девять» находился на углу Шестьдесят девятой улицы и Парк-авеню. Это было тихое уютное местечко, имевшее среди завсегдатаев репутацию «приюта обманщиков» — заведения, где женатые мужчины снимают девчонок, замужние дамы — мужиков, мужья — чужих жен и т. д. — такая публика составляла основную клиентуру. Прочие же были ребята из шоу-бизнеса, или ценители хорошей кухни, или любители тихой спокойной атмосферы, да ещё те кто жаждал отдохновения от роскошных варьете, шумливых комиков и джаз-бандов, состоящих из духовых инструментов. Клуб «Шестьдесят девять» себя почти не рекламировал, администрация не держала в штате пресс-агентов и своей популярностью он был обязан исключительно молве. Владельцем клуба был Уэйн Хаббел, совмещавший обязанности метрдотеля, которому помогала восхитительная леди по имени Марта Льюис. Я знал Марту ещё с тех давних пор, когда она не была хозяйкой столь фешенебельного заведения и зарабатывала себе на жизнь экзотическими танцами в старом кабаре «Фламинго». Уэйна Хаббела я не имел чести знать. Я встречал его несколько раз в разных местах, но лично с ним знаком не был.

Добравшись на такси до Шестьдесят девятой, я прошел квартал до клуба. Сдал шляпу в гардеробе и сел на высокий табурет к стойке бара. Я заказал виски с водой. За стойкой стоял Джерри Карас, который последние двадцать лет подавал спиртное в лучших барах города.

— Как жизнь, мистер Чемберс? — поинтересовался он.

— Все отлично, Джерри. Просто замечательно.

— Давненько вас не видно.

— Да дела, понимаешь, совсем замотался.

— Смешать, мистер Чемберс?

— Да, пожалуйста.

Я отпил из стакана, развернулся на табурете и стал рассматривать помещение. Клуб был разделен на два зала. В одном помещался коктейль-холл с барной стойкой — небольшое квадратное помещение с розовыми лампами, маленькими черными столиками и тонкими черными стульями, у входа помещался гардероб, пол был устлан толстым золотистым ковром, а в алькове у дальней стены виднелись две телефонные будки. И все.

А сквозь арку в стене-перегородке виднелся сам клуб. Это был просторный зал с плотными красными портьерами на каждой стене — для лучшей акустики. В клубе, выдержанном в золотых и красных тонах, царил полумрак: из крошечных отверстий в потолке струился синий свет, а на каждом столике помещался крошечный светильник с красной лампочкой. Вдоль стен стояли золотые диванчики и золотые же длинные столы. Ну и самое главное небольшая до блеска отполированная эстрада и тихая музыка Альфредо Трини и его шестерых скрипачей.

Время по здешним меркам было ещё раннее. В клубе сидело несколько господ из числа попечителей. Я заметил Марту Льюис и Уэйна Хаббела за первым столиком. В коктейль-холле кроме меня находилась только одна парочка — они тихо перешептывались за черным столиком.

Повернувшись к Джерри, я спросил:

— Кому здесь насолил Стюарт Кларк?

— А что?

— Я спрашиваю не из праздного любопытства.

— Ясно. Раз ты один сюда пришел, значит не развлекаться.

— Так кому?

— А что такое?

— Джерри, строго между нами. Я тебе скажу, но ты сразу забудешь.

— Ну?

— Он мертв.

— Кто?

— Стюарт Кларк. Убит.

— Окружной проку… — Лоб Джерри избороздили морщинки. Морщинки на ровном лбу Джерри примерно равносильны истерическому припадку простого нью-йоркца со здоровой психикой.

Я вытащил бумажник, положил двадцатку на прилавок и прижал её кончиком пальца.

— Это не взятка, Джерри.

— А что же?

— Чаевые. Все, что ты мне сейчас скажешь. тебе все равно пришлось бы рассказать следователю, а у меня такое ощущение, что я тут оказался чуть-чуть раньше следователя, спешащего сюда на всех парах.

Джерри ухмыльнулся, сложил бумажку и повернулся взять бутылку виски. Он налил в стакан и добавил воды.

— За счет заведения. Клиент, который дает такие чаевые, имеет право хоть раз выпить за счет заведения. — Улыбка стала шире, и я понял, что мы заключили контракт.

Он поставил бутылку на место и вытянул толстенький указательный палец. Я посмотрел в указанном им направлении и, как я и предполагал, палец был устремлен к столику Марты и Хаббела.

— Вон там сидит компания самых отъявленных ненавистников Кларка.

— Оба?

— А что такое компания, по-твоему? Один что ли?

— Я что-то туго соображаю, Джерри. Извини. Расскажи-ка мне сначала о Хаббеле.

Джерри положил локти на прилавок и взъерошил волосы.

— Помнишь малышку по имени Кэти Принс?

— Художницу?

— Ее. Когда-то она танцевала. Совсем чокнутая девица. Часто появлялась в самых крутых заведениях. И всегда в компании денежного мешка.

— Ну и что?

— Мистер Уэйн из-за неё просто голову потерял. Чего раньше за ним не наблюдалось. У них был бурный, безумный роман — пока она его не бросила.

— Ради кого?

— А ты догадайся.

— Кларк?

— Молодец. Мальчик Кларк совсем другое дело — выпускник Принстона, молодой, из благородных и с туго набитым карманом. Он и вхож в самые фешенебельные места. Ты бы стал осуждать девочку?

— И как Уэйн к этому отнесся?

— Хреново. Но он ничего не мог сделать. У девочки на пальчике вдруг появилось колечко с камешком такой величины, что её впору было фотографировать для рекламы «Тиффани»{ Крупнейшая фирма ювелирных изделий }. И очень скоро, как поговаривали, должны были зазвонить свадебные колокола. Плюс Кларк справил страховку на сотню тысяч в её пользу.

— А ты-то откуда все это знаешь?

— Как говорят репортеры, фонтан-то бьет. Бармен, он же стоит прямо у этого фонтана.

— Ты знаешь её адрес?

— Восточная Шестьдесят третья, дом десять.

— А Марта Льюис? Она-то с какого боку в этом деле?

— Ты умрешь…

— Валяй!

— Этот парень, похоже, был падок на симпатичных телок.

— Кто?

— Да Кларк!

— А поподробнее…

— Когда он только появился в этом городишке, он познакомился с Мартой. Она тогда трясла сиськами в «Фламинго». Догадайся дальше сам.

— Что-то моя догадалка сегодня сдохла…

— Он с ней сошелся, закрутился и — женился!

— На Марте?

— Ну! Она как раз к тому времени уже сошла с дистанции. А год назад она развелась с ним в Рино. После этого он её облил холодной принстонской водой, если ты понимаешь, о чем я. Она ненавидит его.

— Когда ваше заведение открывается?

— В восемь. Мы работаем с восьми до четырех утра. Вот когда тут крутятся настоящие бабки. Мистер Уэйн большой мастер своего дела.

Я положил на прилавок ещё одну двадцатку.

— Парень, а ты не перегибаешь ли палку? — осторожно спросил Джерри.

— Нет. Разменяй мне купюру. Дай-ка побольше четвертаков. Мне надо позвонить в Рино. По делу.

— В Рино? По делу? Не поздновато ли?

— Учитывая разницу во времени, там ещё не стемнело. И не забудь, Джерри, что весь этот разговор должен остаться между нами.

— Можешь рассчитывать на старину Джерри.

Я забрал пригоршню мелочи и отправился в телефон-автомат звонить в Рино Уолдо Брайенту. Опустив в щелку монетоприемника несколько монет, я наконец услышал в трубке голос Уолдо.

— Как идут дела, адвокат? — спросил я. — Это Пит Чемберс.

— Привет, Пит!

— Мне нужна твоя услуга, Уолдо.

— Я твой старый должник, Пит.

— Мне нужны сведения по одному разводу.

— Когда?

— Чем скорее, тем лучше.

— Но сегодня воскресенье.

— Сам знаю.

— Не ворчи!

— Ты сможешь, Уолдо. Воскресенье — не воскресенье, ты же там большая фигура. Это очень срочно.

— Фамилии знаешь?

— Жена — Марта Льюис, в замужестве Марта Льюис Кларк. Муж — Стюарт Кларк.

— Стюарт Кларк? Ваш окружной прокурор? Тот самый?

— Тот самый.

— Тогда смогу. Я знаю судью, который занимался этим делом. Мне даже не придется ходить по канцеляриям. Я смогу раздобыть копии бумаг прямо в его офисе. А что тебя именно интересует?

— Факты. Телеграфируй мне домой. Если меня не будет, пусть подсунут телеграмму под дверь. Ладно?

— Будь спокоен, приятель!

— Премного тебе благодарен, Уолдо.

— Перестань!

Я вышел из будки, подмигнул Джерри, прошел под аркой в клуб и, взяв стул, подсел за столик к Марте и Хаббелу. Марта мельком окинула меня взглядом, узнала, улыбнулась, обнажив сверкающие зубы, и сказала:

— Боже мой! Любовь всей моей жизни вдруг восстала из пепла! Где ты пропадал, красуля?

— В разных местах.

— Только не здесь. Я уже работаю тут девять месяцев, а тебя ни разу не видела.

— Я не большой поклонник скрипичных ансамблей.

— А, тут мало девочек — вот что ты хочешь сказать. Из «Фламинго» тебя силком нельзя было вытащить. Ты уходил только когда появлялись уборщики со швабрами. — Она обратилась к Уэйну. — Ты не знаком с Питом Чемберсом?

— Не имел удовольствия. — Он говорил, едва шевеля губами, но четко проговаривая слова с почти правильным британским акцентом.

— Хаббел Уэйн. Питер Чемберс, — представила нас Марта. — Мистер Уэйн владелец этой мышеловки.

Уэйн улыбнулся, встал, и мы пожали другу другу руки. Он был не слишком большого роста, худощав, неописуемо элегантен и обладал изысканными манерами. У него было узкое гладкое лицо, нервные карие глаза, каштановые волосы с завитками над ушами и аккуратненькие усики над маленьким ротиком. Рука оказалась тонкой и холодной.

— Мне надо отойти, — сказал он.

— Я бы хотел поговорить с вами, мистер Уэйн.

— Ради Бога. Это может подождать несколько минут?

— Конечно.

— Мне надо заглянуть на кухню. Мелочи, но необходимые. Я скоро вернусь.

Итак, я остался наедине с Мартой Льюис, что было приятнее, чем быть наедине с Джерри-барменом или следовать за Уэйном на кухню. Марта Льюис была прекраснее, чем обычно. Когда я познакомился с ней во «Фламинго», она была совсем девчонкой — не больше девятнадцати. Теперь я бы дал ей двадцать семь: она была в полном соку, в полном расцвете своей молодости и красоты, такая же, как раньше, хотя и чуточку более сдержанная, впрочем присущая ей необузданность по-прежнему угадывалась во взгляде, в каждом изгибе её тела. Она всегда отличалась большими формами — соблазнительными и более чем откровенно очерченными. Я вспомнил, как выглядели её обнаженные бедра, когда она танцевала в «Фламинго». Теперь её бедра были прикрыты черной облегающей тканью атласного платья, но руки и плечи и добрая половина груди были выставлены на всеобщее обозрение, и это было зрелище куда более захватывающее, чем то, что можно увидеть с первого ряда партера музыкального театра. Марта Льюис была высокая, с гладкой упругой кожей и фигурой, похожей на песочные часы: выпуклый верх, тонкая талия и широкие бедра — широкие, упругие и гладкие, и не жирные. У неё были блестящие черные волосы, коротко подстриженные под мальчика, с колечками на лбу, огромные угольно-черные глаза, высокие скулы, тонкий нос с трепетными ноздрями, сверкающие жемчужно-белые зубы и полные красные губы.

— Я всегда питала к тебе слабость, — проговорила Марта.

— Фиг-то!

— Нет правда!

— Взаимно.

— Да? Ты никогда этого не показывал.

— Как я мог? Ты же постоянно была занята с очередным ухажером.

— Теперь я свободна. — Она сложила красные блестящие губы в поцелуй. Пальцами правой руки она слегка почесала левую руку и, нахмурившись, капризно заметила:

— Что-то тут прохладно.

— Да нет, мне не кажется.

— Мне не по себе как-то, у меня какое-то нехорошее предчувствие. Мне страшно. — Она тронула меня за рукав. — Пойдем потанцуем?

Танцевать с Мартой Льюис было одно удовольствие. Мы слились воедино. Ее тело стало частью меня — теплое, близкое, податливое, причем Марта, чтобы не испортить линию тонкого черного платья, предусмотрительно не надела под него никакого нижнего белья, что действовало на её партнера по танцу опьяняюще. Она приблизила свои горячие губы к моему уху и прошептала:

— Когда мне страшно, я хочу оказаться в чьих-нибудь объятьях, я хочу чтобы меня любили. Это безумие, но это правда. Тебе не кажется это безумием? Обними меня, обними покрепче!

Я стал мечтать о том, как хорошо было бы забыть о Фрэнке Слотере, о трупе в его шикарной квартире, о двух тысячах долларов гонорара — как вдруг увидел входящего Хаббела Уэйна.

— А вот и босс! — сказал я.

— Пошел он…

— Где ты была сегодня днем, Марта?

— А что?

— Так, ничего, просто интересно.

— Спала.

— До которого часа?

— Часов до семи. Потом втиснулась в эти французские доспехи, наложила макияж и приехала сюда. Что за странные ты задаешь вопросы?

— Обычные вопросы.

— Ты останешься, Пит? Я бы этого хотела.

— Я не могу. Мне надо кое о чем порасспросить Уэйна — и я тут же уйду.

— Вернешься?

— Что-то не хочется сидеть тут и слушать ваши скрипочки.

— Я смогу уйти, если хочешь. Возвращайся, Пит!

Я поцеловал её в мочку и сказал:

— Вернусь.

Наш танец окончился. Уэйн уже занял место за столиком и Марта повела меня к нему.

— Хочу предупредить тебя, Хаббел. Мистер Чемберс — частный сыщик.

— Слышал, — ответил Уэйн. — Я узнал фамилию.

Марта сжала мне руку и, прошептав: «Так не забудь!» — послала нам воздушный поцелуй и удалилась. Я сел рядом с Уэйном.

— Боюсь, у меня для вас печальная новость, мистер Уэйн, но я спешу и не могу разводить долгие разговоры.

— Тогда давайте коротко.

И я ему рассказал все с самого начала — с той минуты, как Гурелли ввалился ко мне домой. И выложив ему все со всеми подробностями, я сказал:

— Теперь ваша очередь.

— А вам что за дело?

— Я представляю интересы Фрэнка Слотера. Он мой клиент.

Когда я рассказал Уэйну про Кларка, он страшно побледнел. Но теперь к нему вернулся прежний цвет лица и апломб. Он розовел как новорожденный. Улыбнувшись, Уэйн сказал:

— А меня в клиенты не хотите взять?

— Боюсь, нет. Вы с ним конфликтующие стороны. Это не этично. Но вот что я вам скажу, мистер Уэйн. Я обычно работаю таким образом. Если вы будете играть со мной честно, и если вы не замешаны, я приложу все усилия, чтобы доказать вашу непричастность… Если же нет….

Его карие глаза быстро бегали по моему лицу.

— Хорошо, мистер Чемберс. Задавайте вопросы. Я буду отвечать.

— Отлично. Вы должны Фрэнку Слотеру двадцать пять тысяч долларов?

— Да.

— Вы не можете немного рассказать об этом долге?

— Тут нечего скрывать. Я вложил деньги в рисковое предприятие — один клуб в центре. В Гринвич-Виллидж. Немного отличается от этого. Клуб гомосеков — вот что там. Для меня это нечто вроде страховки, деловой страховки. Если одно тихое предприятие на окраине окажется под угрозой банкротства, с молотка пойдет этот клуб в Виллидж. Это вам понятно?

— Абсолютно.

— Мне нужно было сто тысяч. У меня имелось семьдесят пять. Я взял взаймы у Слотера двадцать пять, разумеется, под хороший процент. Короче говоря, проект с клубом лопнул. И я остался должен Слотеру.

— Вы сегодня ему звонили?

— Звонил.

— Просили о встрече?

— Да.

— А был уговор про незапертую дверь?

— Все верно. Мы назначили встречу на пять. Он сказал, что может отсутствовать и что оставит для меня дверь незапертой. Но дверь оказалась заперта. И я ушел.

— А что вы делали потом?

— Пошел в кино.

— В кино?!

— Ну да. Дел у меня не было. Я просто хотел убить время до возвращения Слотера. Из кинотеатра я ему несколько раз звонил. Никто не брал трубку. В конце концов было уже поздно, и мне пришлось ехать сюда. Что я и сделал.

Я сцепил пальцы и мучительно думал.

— Можете все это доказать? — спросил я наконец.

Его маленький рот слегка разъехался в улыбке.

— Да какие же доказательства можно представить для прогулки и похода в кино? Даже если я вам стану пересказывать содержание фильма, это мало что докажет. Я пошел в кинотеатр повторного фильма и, возможно, раньше уже видел эту картину.

— Именно об этом я и подумал.

— Ну и что мы будем делать дальше, мистер Чемберс?

— Фигурально выражаясь, не знаю. А конкретно — поедем к мистеру Слотеру. Или вы предпочитаете отправиться туда в сопровождении полиции?

— Не стоит.

Он взял свою шляпу, я свою и мы отправились.

В квартире у Фрэнка Слотера было уже полным-полно полицейских. Всем заправлял детектив-лейтенант Луис Паркер — Луис Паркер-«Отдел убийств», честный малый и старинный мой приятель. Труп уже унесли. В квартире находился швейцар дома, но Пэтси Гурелли нигде не было видно. Паркер подошел к нам и натянуто улыбнулся моему спутнику.

— Вы Хаббел Уэйн?

— Да, сэр.

Паркер метнул взгляд в мою сторону.

— Полагаю, это ты его доставил?

— Так точно, лейтенант.

— Ладно, мистер Уэйн. Я готов выслушать ваши показания.

Пока Уэйн рассказывал, я приблизился к Слотеру.

— Куда Пэтси подевался?

— Я разрешил ему сделать ноги до приезда полиции. Нечего его впутывать в мои дела.

— Ты им все выложил?

— Все, как ты и советовал.

Хаббел замолчал.

— Тебя ввести в курс дела, Пит? — спросил Паркер.

— Сделай одолжение.

— Стюарт Кларк занимал апартаменты в «Уолдорфе». Сегодня днем ему позвонили. Сразу же после этого он позвонил гостиничной телефонистке, сообщил, что уходит, и попросил, если ему кто-то будет звонить, переключать звонки на этот номер… на номер Фрэнка Слотера. А это означает, что он после того звонка направился именно сюда.

— А в котором часы ему позвонили?

— Телефонистка не знает. Она только и помнит, что звонили ближе к вечеру, между четырьмя и шестью. — Он повернулся к Слотеру. — Это не вы звонили, мистер Слотер?

— Не я.

— Вы, мистер Уэйн?

— Нет, сэр.

Паркер поманил пальцем швейцара, и тот подошел. Палец Паркера переместился в направлении Уэйна.

— Вы видели этого джентльмена?

— Д-да… кажется, да, — неуверенно ответил швейцар.

— Когда?

— Я… точно не помню. Я видел, как он входил в дом. Это было часов в пять.

— Отлично. Вы уже показали, что видели и мистера Кларка. Кто из них пришел первый?

Швейцар прикрыл глаза. Потом открыл их. Потом потер ладонями бока, нахмурился, поджал губы, прищурил один глаз. И наконец выпалил:

— Не могу сказать. Я не запомнил. Я же просто открываю дверь и закрываю дверь — и все дела. Я видел этого джентльмена и того тоже видел того, что мертвый. Вот и все дела. Видеть-то видел, а кто первый вошел — не знаю.

Паркер была сама любезность.

— Ну хорошо. Успокойтесь. Все это вполне понятно. Разве можно ожидать, что простой швейцар способен предоставить мне такую информацию — разве что если он сторона заинтересованная. Ладно. — Палец вновь уперся в Уэйна. — Вы видели, как он выходил из дома? В какое время?

— Я не видел, как он выходил.

— Как-как?

— Не видел, как он выходил.

— А что, в доме есть другой выход?

— Да, сэр. Черный ход. Но он всегда заперт.

— Но вы, тем не менее, не видели, как он выходил?

— Слушайте, лейтенант, я же всего лишь открываю да закрываю парадную дверь. Иногда не открываю. Иногда приходится открывать дверцу такси, иногда я спускаюсь в подвал покурить. Я же не записываю, кто входит, кто выходит. Это не мое дело. Я вам сказал: как этот джентльмен выходил, я не видел. Но это же не значит, что он вообще не выходил. Просто я этого не видел.

Голос Паркер был все ещё по-прежнему доброжелательный, но в нем уже проскользнула нотка нетерпения.

— Ну конечно, понятное дело. Ваши показания занесены в протокол. Вы свободны. Идите караульте свою дверь. Пока, дружище!

Швейцар ушел, а Паркер приложил ладонь ко рту и широко зевнул.

— Ну-с, мистер Уэйн, такова общая картина и многие детали в неё вписываются. Слотер сказал, что вы должны ему двадцать пять тысяч. Это правда?

— Да.

— Расписка есть?

— Нет, сэр. Я дал ему слово. И если бы я не заплатил, ну… мистер Слотер так или иначе получил бы долг.

— Ладно. Кроме того у нас есть информация, что у вас с Кларком был конфликт. По поводу девушки Кэти Принс. Вы не будете этого отрицать?

— Нет.

— Итак, одним выстрелом можно было убить двух зайцев. Вы пришли сюда, Слотера не оказалось дома. Вы нашли его записку, где он писал, что до половины седьмого он будет отсутствовать. У вас было достаточно времени, чтобы быстренько провернуть дельце. Вы позвонили Кларку и попросили его прийти сюда. Отпечатки пальцев на телефонной трубке смазаны, и мы не можем этого доказать. Кларк был известный сорви-голова, ничего не боялся. Он пришел сюда. Вы его застрелили. А потом сбежали. Так вы сразу избавились от соперника: вы подставили Слотера таким образом, что спасли свои двадцать пять тысяч. Непробиваемого алиби у вас нет. Прогулка по городу, киносеанс это все ерунда чистой воды. Вы выбросили револьвер и преспокойно отправились по своим делам. Так было дело или не так?

— Одна неувязка, — вставил я. — Одна большая неувязка.

— Валяй!

— Дверь квартиры была закрыта. Другого входа нет. Как он попал внутрь?

— Оч-чень своевременный вопрос, мистер Частный Сыщик, — медленно произнес Паркер. Его палец снова взмыл в воздух. Подойдите, мистер Уэйн.

Уэйн подошел к Паркеру.

— Вы не будете возражать, если я поинтересуюсь содержимым ваших карманов?

— Если это необходимо, пожалуйста.

— Это очень необходимо.

Паркер опустошил карманы Уэйна и разложил все на столе. Бумажник, связка ключей, авторучка, записная книжка, расческа, носовой платок, сигареты, спички и несколько монет. Паркер пролистал записную книжку, раскрыл бумажник, потом взял связку ключей. Он пошел к двери, открыл её и один за другим стал вставлять ключи в замочную скважину. Два ключа не влезли, третий влез, но не поворачивался, четвертый же мало того что подошел, так он ещё и повернулся в замке. Паркер несколько раз повернул ключ вправо и влево, и с каждым поворотом толстенький язык замка вылезал и втягивался точно язык огромной змеи. Наконец Паркер бросил это занятие, закрыл дверь, и повернувшись к нам, приложил палец к губам.

— Вот как было дело, — тихо сказал он.

Хаббел Уэйн был бледен как полотно. Он пошатнулся и едва на упал на меня.

— Хотите что-нибудь сказать, мистер Уэйн? — спросил Паркер.

— Я… ничего не понимаю. Я просто… ничего не понимаю.

— Ладно, — бросил Паркер. — Тут одно из двух. Либо у Слотера внезапно помутился рассудок, и он грохнул своего заклятого врага прямо в собственной квартире, либо Хаббел Уэйн сочинил гениальный план и попытался его осуществить. Либо так, либо эдак. — Он приблизился к трясущемуся Уэйну и добродушно положил свою мясистую руку на его локоть. — Когда вы в последний раз стреляли из огнестрельного оружия, мистер Уэйн? Сегодня?

— Нет.

— Но недавно?

— Нет же… если угодно знать, я в жизни не стрелял…

— Нет? — Паркер отпустил его локоть, и Уэйн припал ко мне. Я ощутил, как он дрожит. — Ну а что вы, мистер Слотер?

— Стрелял, но довольно давно. Месяца два назад. В тире у себя в загородном доме.

— Ладно, — сказал Паркер. — По крайней мере тут мы можем получить доказательства. Не соблаговолите ли примерить парафиновую перчаточку, мистер Уэйн?

— Парафиновую перчатку? Что это?

— Это экспертиза, показывает, стреляли ли вы недавно или нет. Хотите или нет, но вам придется примерить её на себя. — Он взглянул на Слотера. Вы согласны, мистер Слотер?

— Всегда к вашим услугам, лейтенант.

— Отлично, джентльмены. Тогда полный вперед.

Мы помчались в нижний Манхэттен, оглашая сиренами улицы города и распугивая транспорт, точно нервная дама за рулем, которой докучает советами сидящий на заднем сиденье муж.

Парафиновая экспертиза заключается в следующем: это научный эксперимент. Когда производится выстрел из огнестрельного оружия, невидимые невооруженным глазом частицы нитратов оседают на ладони стрелка. Парафиновый тест был изобретен для обнаружения таких частиц. Для этого надо растопить очищенный белый парафин и лить его на ладонь испытуемого, пока на коже не образуется пленка толщиной примерно в одну восьмую дюйма. От горячего парафина поры кожи расширяются и выделяют частицы нитратов. Когда остывший парафин отвердеет, корку осторожно снимают с поверхности ладони. Присутствие нитратов определяют с помощью химического реагента, называемого, извините за подробность, дифениламином. Этот реагент наносится на внутреннюю поверхность парафиновой корки, и положительная реакция на наличие нитратов проявляется в виде синих пятен. В том и состоит суть теста, называемого парафиновая перчатка, мои юные друзья. Конец урока.

Задрав ноги на колченогий письменный стол, я изучал потрепанный том по истории химического анализа, применяемого в криминалистике, пока лаборант Макс Берли капал расплавленным парафином на ладони Фрэнка Слотера. Скоро он возвестил:

— Результат отрицательный! — и приступил к Уэйну. Двадцать минут спустя он произнес:

— Положительный!

— Ты уверен? — переспросил Паркер.

— Вопроса нет, лейтенант. Эта реакция положительная на все двести.

На сей раз Хаббел Уэйн обошелся без преамбул. Он просто рухнул без чувств к ногам лейтенанта Паркера. Минут через пять его привели в чувство и Паркер сказал:

— Извините, мистер Уэйн, я должен вас задержать. — Паркер вызвал двух здоровенных полицейских и наказал им: — Отведите его вниз, оформите и… полегче, ребята.

— Я свободен? — спросил Слотер.

— Да, — ответил Паркер. — Ты тоже, Пит. И если я вам понадоблюсь, найдете меня здесь. Я пробуду тут всю ночь.

Когда мы вышли, Слотер спросил:

— Подбросить тебя куда-нибудь?

— Не надо.

Он поймал такси и укатил, а когда возле меня притормозило второе такси и водитель вопросительно посмотрел на меня, я махнул ему и, забравшись на заднее сиденье, сказал:

— Восточная Шестьдесят третья, дом десять.

Было ещё не слишком поздно. Ясная ночь с холодной белой луной и россыпью звезд. Я сидел на заднем сиденье и обмозговывал события этого дня. Мне было немножко даль Хаббела Уэйна. Вдруг водитель прервал мои мысли:

— Приехали, мистер!

Я расплатился с ним и вышел к чистенькой каменной шестиэтажке. Оказавшись в небольшом вестибюле, я подошел к панели с дверными звонками и стал искать фамилию «Принс», как вдруг внутренняя дверь распахнулась и из холла вышла молодая пара. Я поймал дверь и спросил у них, где живет Кэти Принс.

Парень ответил:

— Вы прямо у цели. Первая квартира. Прямо. Студия.

Я поблагодарил его, он подмигнул мне и, обхватив свою девушку, увел её прочь. Я позвонил в дверь квартиры номер один. За дверью раздалась переливчатая мелодия, дверь отворилась, и на пороге оказалась пожилая дама в шляпке с пером.

— А я как раз собралась уходить, — сообщила она.

— А? — не понял я.

— Вам кого?

— Кэти Принс.

— А вы кто?

— Вы сказали, что уходите?

— Да, я её работница. Мне вообще-то уже пора. Но она занята, и я скажу, что к ней посетитель.

— Не беспокойтесь…

— Как-как?

Я взмахнул перед её носом бумажником и быстренько его убрал.

— Идите-идите. Я из полиции. К мисс Принс.

— Вы из полиции? Я тут на почасовой работе. Неприятности мне не нужны, мистер. — Ее мутные глаза смотрели на меня умоляюще. — Не люблю быть замешанной в…

— Идите домой, мадам. Вы ни во что не замешаны. До свиданья.

— Я могу идти?

— Можете. Если, конечно, сами не желаете остаться.

— Нет. Терпеть не могу иметь дело с полицией. У меня с вами никогда не было конфликтов…

— Ладно. Вы меня не видели и я вас не видел. Идите домой.

Она постояла несколько секунд и сказала:

— До свиданья, мистер. Спасибо вам.

— Прощайте.

Она ушла, я проник в квартиру и тихо закрыл за собой дверь. Я миновал крошечную прихожую и вошел в просторную аляповато обставленную гостиную, где не оказалось никакой Кэти Принс. В дальней стене я заметил деревянную дверь. Подойдя к ней, я толкнул её и то, что предстало моему взору, заставило меня вытаращить глаза так, точно у меня вдруг открылась скоротечная базедова болезнь.

Я попал в студию художника. Комната купалсь в резком белом свете, струящемся от люминесцентных ламп с потолка. На небольшом подиуме посреди комнаты стоял никто иной, как бывший боксер и борец-профессионал Корнелиус Флик. На мистере Флике не было надето ничего, за исключением микроскопических трикотажных трусиков в обтяжку. Грудь его вздымалась как палуба океанского лайнера, а бицепсы вздулись как якорные цепи означенного судна. Но не от этого зрелища мои глаза едва не вылезли из орбит. Я и раньше неоднократно имел удовольствие лицезреть мистера Флика в таких же узеньких трусиках в обтяжку.

А вот Кэти Принс я не лицезрел никогда.

То есть, я хочу сказать, Кэти Принс в микроскопических трусиках.

На мисс Кэти Принс тоже не было ничего кроме супер-узеньких трусиков, которые сейчас у нас принято называть «бикини». Мисс Кэти Принс оказалась зеленоглазой длинноногой блондинкой с загорелой кожей и короткой мальчишеской стрижкой. Мисс Кэти Принс обладала потрясающей фигурой, была умопомрачительно сложена, причем жировые ткани равномерно распределялись в соответствующих местах, и имела при этом царственную стать. В левой руке она держала мольберт, в правой — кисть и живописала мускулистое тело мистера Флика маслом на бескрайнем куске холста. Она косо посмотрела на меня и спросила:

— Кто вас впустил?

— Случайно забрел, — отозвался я.

— Не боись, малышка. Это просто частная ищейка, — буркнул Флик.

— Здорово, Корни!

— Здорово, ищейка! — Корни добродушно осклабился.

— Не улыбайся! — строго прикрикнула мисс Принс. — Не меняй позы!

Корни сглотнул ухмылку. Мисс Принс нанесла очередной мазок. Я стоял и глупо таращился на нее.

— Что вам нужно? — спросила хозяйка студии.

— Мне?

— Вам!

— Меня зовут Питер Чемберс.

— Я потрясена! — Она не переставала манипулировать кистью. — Меня интересует не ваше имя, а ваша профессия.

— Частный дознаватель.

— Очень смешно.

— Перестаньте, мисс Принс. Я к вам по очень серьезному делу.

— Черт! — Она швырнула мольберт в сторону, за ней полетела кисть. — Ну как можно работать в таких условиях! Хоть уходи в монастырь…

— Это вы-то в монастырь? — усмехнулся я.

Уперев руки в боки, мисс Принс спросила:

— Так что вам надо? — Потом, перехватив мой взгляд, устремленный на её оголенное тело, она явно смутилась. — Простите! — Она пошла в угол, сдернула со спинки стула халатик и накинула на себя.

— Что-то я ничего не пойму, — сказал я.

Корни все ещё стоял на подиуме.

— Корни, можешь отдохнуть! — бросила она.

Корни усмехнулся и сошел с подиума.

— Сигаретки не найдется, ищейка?

Я дал ему сигарету, дал огня и сказал:

— И все-таки я ничего не понимаю.

— Это не вашего ума дело, — отрезала мисс Принс. — Но я объясню. Корни — потрясающая модель. Но я хочу добиться определенного выражения, определенного напряжения тела и лица и я обнаружила, что этого можно добиться, только если я работаю в этой, если угодно, рабочей одежде. Если у вас есть комментарии — меня они не интересуют.

— Бабы, — прокомментировал Корни, — они же свихнутые.

— Мисс Принс, — начал я без предисловий. — вы не могли бы мне сказать, где вы были сегодня между четырьмя и восемью часами.

— Послушайте…

— Лучше ответить, — вмешался Корни. — Этот парень вечно копается в отбросах. С ним хлопот не оберешься.

— Так вы можете ответить?

— В музее. По воскресеньям он открыт допоздна.

— В каком музее?

— Фонд Блендера. Музей современного искусства.

— С вами был кто-нибудь?

— Нет. Я ходила одна. А к чему эти вопросы?

— Позвольте ещё один?

— Да?

— Это правда, что вы являетесь бенефициарием по страхованию жизни Стюарта Кларка?

В её глазах заиграли зеленые искры.

— Это, знаете ли, немного выходит за…

— Так это правда, мисс Принс?

— Да, но что с того?

— И вы по этой страховке получите кругленькую сумму?

— Что? Что вы такое говорите?

— Я говорю, что в случае смерти Стюарта Кларка вы должны получить солидную сумму. То есть если вы не приложите ручку к его смерти…

— Слушайте, что вы мелете, черт побери?

— Мисс Принс, позвольте я его урою, — предложил Корни.

— Лучше вариант — это жестокий вариант — заметил я, — так что позвольте вам все сказать напрямую. Мне очень жаль, мисс Принс, но Стюарт Кларк сегодня был убит.

Ее лицо побагровело. Она шумно сглотнула слюну и беспомощно воззрилась на Корни.

— Этот парень не любит шутить, — скорбно произнес Корни.

— Кто? — хрипло произнесла она. — Кто это сделал?

— Полиция задержала одного из ваших старинных друзей.

— Кого же?

— Хаббела Уэйна.

Ее рука метнулась к губам.

— Не может быть…

— Ну ладно, я вам оказал услугу. Сообщил вам информацию быстро и без затей. Если вас интересуют подробности, позвоните детективу-лейтенанту Луису Паркеру в полицейское управление. Они и так рано или поздно наведаются к вам. Теперь вы предупреждены.

— Услугу? — переспросила она.

— Хотите я урою этого умника? — снова предложил Корни.

— Ну вот и все, — продолжал я. — Спасибо за интервью. — Двинувшись к двери, я услышал за спиной слова Корни:

— Спокойно, мисс Принс, эти частные сыскари все такие. Они же незатейливы как дверная ручка.

Дверная ручка! Я поспешил обратно в дом к Слотеру.

Но я не стал подниматься в его квартиру, а наоборот спустился в подвал и постучался в дверь, на которой красовалась черная табличка с белой надписью:

СМОТРИТЕЛЬ

Дверь мне открыл рыжий здоровяк с веснушчатым лицом, на котором тут же возникло удивленное выражение. Он был бос, в выцветших штанах и такой же рубашке навыпуск.

— Позвольте с вами поговорить? — спроил я вместо приветствия.

— О чем?

Я продемонстрировал свой удостоверение.

— Я детектив и расследую одно дело, — слово «частный» я предусмотрительно опустил. Обычно это помогает. Помогло и на сей раз. Позвольте войти?

— Конечно. — любезно произнес он — Одну минуточку! — с этими словами он отвернулся и крикнул в глубину коридора. — Зайди в спальню, Ленора. Тут пришел мужчина, хочет со мной поговорить. — Послышались шаркающие шаги, и хозяин снова обратился ко мне. — Мы тут с женой по пивку прошлись. Не ждали гостей. Входите, мистер…

— Чемберс.

— А я Уэллс. Проходите, пожалуйста.

Он повел меня в кухню.

— Пивка хотите?

— Нет, спасибо.

— Чем могу вам помочь, мистер Чемберс?

— Завтра об этом можно будет прочесть в газетах. В вашем доме произошло убийство.

— Убийство? Где?

— На верхнем этаже. В квартире мистера Слотера.

— Да-да, — задумчиво пробормотал Уэллс. — То-то Фриц… это наш швейцар… вел сегодня себя так странно. Говорил намеками, нос задирал. Все говорил, что ему нельзя разбалтывать… Так вот оно в чем дело. Убийство? В квартире у Слотера? Ну, дела…

Я угостил его сигаретой и дал прикурить.

— Вы сегодня у него меняли дверную ручку? — спросил я, задувая спичку.

— Ну да.

— В котором это было часу?

— Да вечером. — Он принес пепельницу и я бросил туда горелую спичку. Примерно в пол-восьмого-в восемь.

— А что там с ней произошло?

— Да её не было. Оторвалась, что ли. Я привинтил новую, временную.

— А старая где?

— Что старая?

— Старая ручка. Та, что там была раньше. Вы же привинтили ручку снаружи?

— Ну да.

— А внутри ручка бронзовая.

— Точно. Да они обе должны быть бронзовые — и та, что внутри, и та, что снаружи. А я снаружи сегодня поставил временную, стеклянную. Воскресенье, сами понимаете. Скобяные-то лавки закрыты.

— Так, ну и где же старая, бронзовая?

Он почесал затылок.

— Знаете, а я у него даже и не спросил. Мистер Слотер показал мне дверь, сказал, что ручку надо заменить — ну, так оно и было — на двери вижу: только одна ручка — внутри. Я и поставил снаружи временную, из стекла.

Я затушил сигарету в пепельнице.

— Телефон у вас есть?

— Ну да. — Он показал мне аппарат.

Я позвонил в полицейское управление и попросил лейтенанта Паркера.

— Привет, лейтенант, это Пит Чемберс.

— Слушай, приятель, зачем ты на меня спустил эту девицу? Она тут реку слез наплакала.

— Какую девицу?

— Кэти Принс.

— Что-то быстро она объявилась, а?

— Слишком быстро. Ладно. Что у тебя?

— Вы у Слотера провели обыск?

— Конечно. А ты что думаешь, мы спим на ходу?

— Нашли что-нибудь необычное?

— Необычное? Например?

— Например, дверную ручку.

— Чего?

— Дверную ручку.

В трубке повисла тишина.

— Шутить изволишь?

— Нет.

— Никакой дверной ручки мы не нашли.

— Вы там хорошенько порылись?

— Дюйм за дюймом.

— Ладно, лейтенант. Спасибо.

— А что такое, Пит?

— Сам не знаю пока. Когда узнаю, извещу тебя. Как у тебя с Уэйном?

— Тут уже два его адвоката сидят. Из высокооплачиваемых. Держим круговую оборону.

— Смотри, слабину не дай, лейтенант.

— Спасибо за совет. А я-то подумывал махнуть в круиз на Багамы. Но теперь, видно, придется сдавать билеты… — и он бросил трубку.

Я же изобразил для мистера Уэллса небольшой спектакль. Еще немного подержав трубку у уха, я сказал:

— Ну, всего хорошего, лейтенант! — и аккуратно положил её на рычаг. Потом прошелся по кухне, приводя в порядок свои мысли. Я прислонился к стене и тут острая боль пронзила мой ушибленный локоть. — А что у вас с мусоропроводом? — поморщившись, спросил я у Уэллса.

— Простите, что?

— Мусоропровод, — повторил я. — Сегодня в квартире у Слотера я ударился локтем о ручку мусоропровода. Как это у вас тут все устроено?

— Ну, в каждой квартире есть дверца в трубу мусоросброса, по трубе мусор сбрасывается вниз в печь.

— А где печь?

— В подвале.

— А это разве не подвал?

— Печь в полуподвале.

— Понятно. А когда вы сжигаете мусор?

— Каждый вечер. В восемь.

— Уже сожгли сегодняшнюю порцию?

— Сегодня не будем сжигать.

— А что такого особенного в сегодняшнем дне?

— Воскресенье. Я сжигаю мусор каждый день, кроме воскресенья.

— А печь большая?

— Роскошная. Просто загляденье.

— Пойдемте взглянем на нее. Сходим поглядим, мистер Уэллс.

— Отчего же, мистер Чемберс, не сходить. Только тапки надену.

В полуподвале он включил свет — большой белый плафон. Печь оказалась здоровенной конструкцией с дверцей размером два на два фута. Я начал раздеваться, Уэллс молча наблюдал за мои действиями. Он только один раз нарушил молчание, поинтересовавшись:

— Это не мистера Слотера убили?

— Нет.

— Кого-то другого?

— Да. В квартире у мистера Слотера.

Я остался в одних трусах.

— Схожу принесу кочергу, — сказал Уэллс.

— Я сейчас полезу в печь и сам побуду кочергой. Вы не возражаете?

— А чего же. Закон на вашей стороне.

Внутри печь представляла собой кучу горелого шлака и там было темнее, чем в прихожей подпольного борделя. Я высунул голову.

— У вас нет фонарика, мистер Уэллс?

— Тут у меня есть и фонарик. Есть и душевая, и полотенце, все, что нужно, есть.

— Пока нужен фонарик.

— Несу!

Он принес мне фонарик и я нырнул обратно в печь. Я уже привык к едкому смраду перегоревшего мусора и полез внутрь как пытливый геолог в только что обнаруженную им пещеру мезозойской эры. Минут через двадцать я вышел с трофеями.

— Бумажного пакета не найдется?

Уэллс передал мне мусорный пакет. В него я сбросил бронзовую дверную ручку, пару дорогих мужских замшевых перчаток и белый шелковый носовой платок.

Уэллс усмехнулся.

— У вас такой вид, точно вы из забоя вылезли.

— Можно я воспользуюсь вашим душем?

— Милости прошу, сэр.

Вскоре, одетый, крепко сжимая в руке мусорный пакет, я сказал:

— Мистер Уэллс, я благодарю вас за сотрудничество. Вы мне очень помогли. — и полез в бумажник. Смотритель честно заработал свои двадцать, и, вынув двадцатку, я её отдал ему.

— Спасибо, сэр.

— Расходы оплачивает бухгалтерия, — пожал я плечами. — Еще одна вещь.

— Да, сэр?

— Никому не рассказывайте о наших с вами похождениях. Это очень важно.

— Можете на меня рассчитывать, сэр.

Арнольд Клемсон был престарелый джентльмен, он вечно сутулился и как бы виновато моргал глазками, вооруженными очками. Арнольд Клемсон преподавал физику в Иельском университете, а после ухода на пенсию открыл свою Независимую лабораторию и весьма преуспел в новом начинании. Независимые лаборатории у нас в стране давно уже стали неотъемлемой частью нашей культуры — как джин для коктейля «мартини». Независимые лаборатории убеждают вас в безвредности табакокурения. Независимые лаборатории рассказывают вам о витаминах в замороженных полуфабрикатах. Независимые лаборатории занимаются расчетами прозрачности нижнего женского белья. Независимые лаборатории исследуют действенность зубных паст. Независимые лаборатории информируют вас об эффективности мыла — короче, без независимых лабораторий мы превратились бы в ущербную нацию — ведь что за удовольствие жить, не зная, какой именно сорт мыла на 97,066 % состоит из химически чистых веществ, или какой сорт наших любимых сигарет содержит наименьшее количество смол, или сколько людей сохранили в идеальном состоянии свои десна, пользуясь зубной пастой с фтором (или без оного)?

Арнольд Клемсон разместил свою лабораторию в двухэтажном доме на углу Пятьдесят седьмой улицы и Десятой авеню. На нижнем этаже располагалась лаборатория, а на верхнем этаже он жил. Мистер Клемсон привык рано ложиться, поэтому я просто вжал пальцем кнопку дверного звонка и стал ждать. За дверью раздался оглушительный звон, смахивающий на сирену пожарной тревоги, но я не отпускал кнопки. Наконец дверь открыл сам мистер Клемсон, одетый и улыбающийся.

— Отлично, отлично, — произнес он, всматриваясь в меня сквозь стекла очков в серебряной оправе, — Питер Чемберс, если не ошибаюсь?

— Именно так, сэр.

— Очень приятно вас видеть, молодой человек. Всегда приятно. Вы вносите некоторое разнообразие в тоскливо-монотонную жизнь старика. Полагаю, я могу вам чем-то помочь?

— Да, сэр, можете.

— Ну входите, входите! — Он включил свет и провел меня в лабораторию.

— А я думал, вы уже спите.

— Вовсе нет, вовсе нет. Сегодня мне не спится. Я как раз пью чай и мечтаю о каком-нибудь увлекательном задании

— Уж не знаю, насколько увлекательной вам покажется моя просьба… — с этими словами я раскрыл мусорный пакет. — Перчатки, дверная ручка и носовой платок. Я бы хотел получить их полный анализ и подробное заключение.

— Отлично. Очередное расследование?

— Вроде бы да.

— Когда вам нужно заключение?

— Чем скорее, тем лучше. Вы не могли бы отправить его мне на квартиру?

— Конечно. Я сам и доставлю. Моим старым костям иногда требуется разминка. — Он улыбнулся. — Ну, мне предстоит восхитительная ночка. Благодарю вас за доставленное удовольствие.

— А я благодарю вас за то, что вы приняли меня в столь неурочный час. И я очень рад, что нашел вас в столь хорошем расположении духа. Счет пришлите мне в офис.

— Уж пришлю, пришлю, молодой человек, об этом не беспокойтесь.

— Ну, побегу. Буду ждать дома.

Мне пришлось пересечь Девятую авеню в поисках такси.

— Угол Шестьдесят девятой и Парк, — бросил я водителю, и мы понеслись через весь город, и скоро я уже сдал шляпу в гардероб и воссел на табурет перед баром Джерри Караса.

— Разговоры, разговоры, — пробурчал Джерри.

— Ну да?

— Да уж весь город гудит.

— О чем?

— О том, что Кларк сыграл в ящик, а Хаббел в лузе.

— Как элегантно ты выражаешься — если не сказать цинично.

— Да только Хаббела из лузы очень скоро вытащат. А если хочешь знать мое мнение, то уже вытащили.

— Ну да?

— Да. Ты-то где пропадал?

— Дела, дела. Ну так что Хаббел?

— Адвокаты прибежали и, засучив рукава, принялись за работу. Сегодня воскресенье, но они отправились к судье домой и подписали постановление о неприкосновенности личности. А у полиции ничего не было на него…

— Так-таки и ничего?

— Ничего. Повод для убийства? Так в Нью-Йорке у многих есть повод убить Кларка. Нитраты? Так это у многих можно найти. Пушку не нашли, свидетелей нет.

— Но у них же есть ключ, которым открыли дверь квартиры Слотера.

— Ну и что? Нельзя же предъявить обвинение в убийстве на основании ключа. Слушай, а ты знаешь, что такое постановление о неприкосновенности личности?

— Джерри, мальчик мой, ты не устаешь меня поражать. Я-то конечно знаю, что это такое. А ты?

— Ну да! Это бумага, подписанная судьей. Это бумага, по которой тебя вытаскивают из тюряги для слушаний в уголовном суде. Вытаскивают хотя бы на время, под залог. А судья уголовного суда решает, отпустить тебя домой или обратно закатить в лузу — в зависимости от того, имеется ли у легавых достаточно улик, чтобы ты предстал перед судом.

— Молодец, Джерри.

— И придется признать, что в настоящее время имеется, как говорят, обоснованные сомнения в его виновности и, значит, есть шансы для выдачи этого постановления, а судье ещё предстоит решить, располагает ли полиция и впрямь достаточными уликами, чтобы держать его за решеткой.

— Ну как бы там ни было, пока что постановление он получил и может выйти из-под замка.

— Он уже вышел, или очень скоро выйдет. Я же говорю только то, что знаю. Он у нас ещё не показывался. — Джерри положил на прилавок картонный кружок. — Тебе что налить? Что раньше?

— Сделай милость.

На плечо мне опустилась рука. Обернувшись, я увидел Марту Льюис. В её больших черных глазах стоял страх, а на кончике носа поблескивали бусинки пота. Высунулся кончик языка, проехался по верхней губе.

— Что же ты мне не сказал? — тихо спросила она.

— Не знаю. Духу не хватило. Я подумал, ты и сама скоро все узнаешь.

Она стояла очень близко. Теплая ладонь скользнула мне на бедро.

— Я боюсь, Пит.

— Мы можем уйти отсюда?

— Куда?

— Ко мне.

— Ну, если ты так хочешь…

— Мне надо там быть, кроме того я хочу с тобой поговорить.

— Поговорить? — теперь её рука нежно стала поглаживать мое бедро.

— Ты сможешь, Марта?

— Да. Я попрошу метрдотеля Димитрия подменить меня. — Она улыбнулась. — Пойду приведу в порядок лицо — встретимся здесь. Не уходите, детектив!

Я выпил, расплатился с Джерри, а тут и Марта появилась в легком пальто, наброшенном на плечи. Я взял шляпу, и мы сели в стоящее у дверей такси. Как только мы отъехали, я услышал взревевший позади нас автомобильный мотор. Мы свернули направо и следовавшая за нами машина тоже свернула направо. Я не оборачивался. Мне было наплевать. Если за нами хвост, мне было ровным счетом начихать. Кто бы ни следил за мной, он мог только оказаться моим невольным помощником. Пока что все это напоминало карусель.

— Мне у тебя нравится. Так уютно, — проговорила Марта.

— Давай пальто.

— Да, конечно.

Она сняла пальто и подала мне. Потом подняла руки вверх — и при виде всех удивительные изгибов её тела у меня перехватило дыхание. На губах у неё играла кривая улыбочка, на лице застыло выражение довольного ребенка, но взгляд был напряженным и манящим.

— Я тебе нравлюсь?

— Не то слово, — и я, сжимая в руках её пальто, направился к стенному шкафу.

— Постой-ка! — Марта подошла ко мне, обняла мое лицо обеими ладонями, потом прильнула губами к моему рту и, чуть приоткрыв губы, вонзилась в меня горячим влажным языком. Потом уронила руки, её глаза сузились, ноздри затрепетали. — Я так давно хотела это сделать, — прошептала она.

— Что ж ты раньше не сказала? — сконфузившись, спросил я. — Так можно я все-таки отнесу пальто?

— Да. И налей мне чего-нибудь.

— Что желаете, мисс? — спросил я, вешая пальто.

— Водка есть?

— Есть все.

— Водка-мартини?

— Только в этом доме…

— Ну ладно, уговорил. Двойную!

Я смешал коктейли в кухне — двойной мартини с водкой для неё и шотландский с водой для себя — и отнес все это в гостиную. Она взяла свой бокал дрожащей рукой, отпила самую чуточку, чтобы не разлить, и протянув вперед бокал, сказала:

— За нас.

— За обоих.

Я отпивал свой виски с водой маленькими глоточками, а она сразу жахнула полбокала.

— Что-то я немного нервничаю. Я все пила джин с тоником там, в баре, пока ждала тебя.

— Присядь.

Она села рядом со мной на кушетке. Я поставил стакан на столик. Свой бокал она не выпускала из рук, пила медленно и смотрела на меня сверкающими глазами. Ее красивое лицо теперь было спокойным. Она отставила пустой бокал в сторону и спросила:

— Ну что, о чем будем говорить?

— О Стюарте Кларке.

— Он был сволочью. Точка. Бездушный, бессердечный, самая настоящая сволочь. Стюарт Кларк. Сволочь и ничего больше.

В дверь позвонили. Я пошел открывать. Арнольд Клемсон, стянув шляпу с головы, произнес:

— Добрый вечер, молодой человек. — Под мышкой он держал небольшой сверток, похожий на коробку конфет в подарочной обертке.

— Добрый вечер, мистер Клемсон. — Я впустил его и закрыл дверь. — Все в порядке?

— В полном порядке. — И тут он заметил мою гостью. — О, я надеюсь, что не вторгаюсь…

— Нет, сэр. ничуть. Ну-с, каковы наши достижения?

— Достижения, да! — Он бросил шляпу на стол, положил рядом с ней сверток, а потом расстегнул пиджак и достал конверт. Открыв его, он вытащил напечатанный на машинке листок бумаги, водрузил очки на нос, прокашлялся и начал:

— У нас имеется бронзовая дверная ручка, замшевые мужские перчатки серого цвета и белый шелковый носовой платок. Дверная ручка. Обычная бронза. Вместе с тем представляется, что означенную дверную ручку обрабатывали раствором гипохлорита натрия.

— А перчатки?

— На левой перчатке обнаружены обычные загрязнения. Совсем другая картина с правой перчаткой. На правой перчатке обнаружены следы нитратов.

— Нитратов? А что с платком?

— Здесь тоже имеется наличие гипохлорита натрия. Вам известно, что такое гипохлорит натрия, молодой человек?

— Да, сэр.

Он удивленно воззрился на меня.

— Неужели?

— Сегодня в полицейском управлении я читал толстенный том по криминалистическому химическому анализу. Гипохлорит натрия это отбеливатель, используемый в прачечных. Верно?

— Абсолютно. — Арнольд Клемсон бросил взгляд на Марту и покачал головой. — Эта современная молодежь — кладезь самой разнообразной информации.

— Неужели? — отозвалась моя гостья.

Клемсон вложил лист бумаги обратно в конверт.

— Я горю желанием узнать, почему гипохлорит натрия оказался на простой дверной ручке. Вы хотите, чтобы я оставил это заключение у вас?

— В сон вас ещё не клонит, мистер Клемсон?

— Нисколько. А что?

— Вещественные доказательства у вас в этом свертке?

— Да.

— В таком случае, сэр, я доставлю и этот сверток и ваше заключение в полицейское управление.

— Вы хотите сказать, что все это предназначается для них?

— Да.

— Тогда я сам и отнесу. С удовольствием. Когда я встречаюсь с тамошними экспертами, всегда приятно с ними обсудить общеинтересные проблемы. У меня обычно нет времени на такой обмен опытом, но сегодня во время бессонницы… Да и к тому же вы мне дали поручение…

— Какой у меня, однако, дорогой посыльный.

— Нет, нет, за доставку платы я не возьму. — Он усмехнулся. — Это за мой счет. Кому именно это передать?

— Детективу-лейтенанту Луису Паркеру. И привет от меня.

Он снова усмехнулся.

— Ну я уж по полной программе. На словах ничего не надо передать?

— Нет, сэр. Он и от этой посылки будет прыгать от радости.

— Ну ладно, тогда я двинусь, — Арнольд Клемсон взял шляпу, сверток, откланялся. и я выпроводил его

— Странноватый старичок, — сказала Марта. — Кто это?

— Ученый — химик с мировым именем.

— Они все с приветом, эти ученые?

— Со странностями — пожалуй, но только не с приветом.

Она встала.

— Пришло время повторить. — Марта пошла на кухню, я за ней. Кухня у меня крошечная, не развернешься. Смешав ей мартини, я обернулся и оказался прямо тык-впритык к ней — и тут же она крепко обвили меня руками, её рот запылал на моих губах, и она чуть раздвинула бедра, приглашя меня прильнуть к ней.

И тут… в дверь позвонили.

— Вот гады, — прошипел я сквозь зубы.

Она пошла за мной в прихожую. На пороге стоял мальчишка из «Вестерн юнион». Я расписался в получении телеграммы, дал ему на чай и закрыл дверь.

— Может, тебе стоит завести табличку «Просьба не беспокоить»?

Но я её не слушал. Я читал телеграмму.

ИСТЕЦ СТЮАРТ КЛАРК. ОТВЕТЧИК МАРТА ЛЬЮИС КЛАРК. ДЕЛО ЗАКРЫТО. БЕЗ АПЕЛЛЯЦИИ. ПОСРЕДНИК ФРЭНК СЛОТЕР. БЕЗ ОТСТУПНЫХ. ОТВЕТЧИЦЕ ВМЕНЕНО ВЕРНУТЬ ДЕВИЧЬЮ ФАМИЛИЮ. АДВОКАТ ИСТЦА БЕН РЕЙДЕР. ПОЛНОМОЧНЫЙ АДВОКАТ ОТВЕТЧИЦЫ ПОЛ КЛАЙН. ВОТ И ВСЕ. ОДНОЙ УСЛУГОЙ МЕНЬШЕ. ГОРЯЧИЙ ПРИВЕТ. УОЛДО БРАЙЕНТ.

— Джерри малость ошибся, — сказал я. — Это не ты развелась с Кларком. Это Кларк развелся с тобой.

Тут её глаза превратились в щелочки.

— Что? О ком это ты?

— О Стюарте Кларке. Помню, ты мне говорила, что не любила его.

— Сначала любила, но потом он начал меня обзывать по всякому — я и дура, я и необразованная, и как он во мне ошибся, и зачем он со мной закрутил… А после он вообще перестал меня замечать, начал гулять направо и налево, а когда я тоже стала гулять, тут он меня и застукал — частные сыщики, скрытые кинокамеры, «жучки» в телефоне. И у меня был выбор — либо я по-тихому соглашусь на развод, либо он меня ославит на всю страну. — Она широко раскрыла глаза. В них стояли слезы. — Не любила, говоришь? Да я ненавидела его всеми фибрами души — этого негодяя.

— Ладно, пошли.

— Куда?

— Повидаемся со Слотером.

— Это ещё зачем?

— Он мой клиент. И мне надо ему кое о чем рассказать. — Я пошел к стенному шкафу, достал пальто Марты, тронул её за плечо и открыл дверь. В холле было темно. Но я помнил, что когда я открывал Клемсону и потом когда пришел посыльный из телеграфной компании, в холле горел свет — значит, только что кто-то вывернул лампочки. Но у меня в прихожей горела лампа, и мы оба стояли в дверях в снопе яркого света. Я повалил её на пол. Повалил резко и сам упал рядом, и тут прогремело два выстрела, и потом послышался топот ног: человек сбегал вниз по лестнице. Марта обхватила меня руками, застонала и задрыгала ногой. Наконец ей удалось зацепить дверь и захлопнуть её.

— Обними меня, — рыдала она, — Я боюсь, боюсь! Обними меня! Обними!

И я обнял её — прямо на полу.

Через полчаса мы были в пентхаусе на Вашингтон-сквер. Дверь нам открыл Фрэнк Слотер.

— Ужасно рад вашему приходу, ребята. Правда.

— Первым делом спиртное. Много-много джина для неё и немного виски для меня.

— Сию минуту.

Марта села со своим джином в кресло и поджала ноги. Слотер одним махом выпил полстакана виски и запил содовой. Я отпил из своего стакана и отставил его сторону.

— Слыхали о Хаббеле? Его выпустили!

— А я собирался тебе рассказать.

— Это уже давно не новость. Что нового?

— Я поймал убийцу. Но и это для тебя не новость.

— Ты кого имеешь в виду?

— Тебя имею в виду.

— Ты пьян?

— Я как стеклышко.

— Тогда что за бред ты несешь?

— Это не бред, Слотер. Этут все дело в двойной подставке.

— Слушай, приятель, ты или говори яснее, или…

— Яснее? Можно и яснее. Ты угрохал Стюарта Кларка, но все подстроил таким образом, чтобы выглядело как подставка для тебя. Подставка наоборот. Двойная подставка.

Надо мне было все ему выложить напрямик. Он стоял, улыбаясь невозмутимо, но на лбу у него выступил пот, точно утренняя роса на ландыше.

— Ты с ума сошел, — сказал он. — Но коли тебя распирает от желания произнести речь, валяй, произноси.

— Спасибо, мистер председатель. Начнем с того, что Кларк был парень тебе под стать. Добавим сюда, что ты публично угрожал с ним разобраться. После того, как все твои ненасильственные попытки приструнить его не увенчались успехом. Начнем с этого. Ты не возражаешь?

— Говори, говори, друг.

— Ну ладно. Итак, это было, по моей терминологии, бытовое убийство, которое ты не мог доверить ни одному из своих оруженосцев. Тебе пришлось взяться за дело самому и провернуть его чисто и умело. Но для этого убийства тебе понадобилась ширма.

— Кто же?

— Да Хаббел Уэйн. Он тоже участвовал в этой двойной подставке. Он задолжал тебе двадцать пять штук, но никакой расписки не было. Так что если бы Уэйн умудрился подложить тебе свинью в виде обвинения в убийстве, он бы избавился от долга, который ему бы не пришлось платить, потому как если бы тебя обвинили в убийстве, тебе бы пришел конец. Отличная кандидатура. Потому что парень в его позиции идеально подходит для того, чтобы устроить тебе подставку. К тому же он лично испытывал личную неприязнь к Кларку по поводу девицы Принс. Словом, Хаббел Уэйн идеальная ширма. Ну, что я тебя впечатлил? Как тебе все эти мои построения?

— Без комментариев. Пока.

— Ты все приготовил и тебе оставалось только дождаться подходящего момента. И он настал — сегодня. Уэйн позвонил тебе в четыре. Ты попросил его прийти сюда в пять. Ты добавил, что если тебя не окажется дома, он может войти и дождаться тебя. А ты оставишь дверь открытой.

На губах у него появилась ироническая улыбка.

— А зачем мне понадобилось ему это говорить?

— Да чтобы наверняка знать, что он дотронется до дверной ручки.

Эта фраза его потрясла. Наконец-то я добился от него какой-то реакции. Улыбка увяла и губы сомкнулись в тонкую ниточку.

— А ты хитер. Куда хитрее, чем я думал.

— Продолжать?

— Валяй все выкладывай. Может возникнет повод для сделки.

— На твоем месте я бы не стал на это надеяться. На сделку.

— Я слушаю, друг мой!

— Ладно. Уэйн пришел в пять. А ты позвонил Кларку в «Уолдорф» и сказал, что срочно хочешь его видеть по очень важному делу. Тот тут же приехал сюда, потому что этот парень был не из пугливых, но он был слишком умен, чтобы понять: ты не стал бы вызывать на встречу помощника окружного прокурора в свою квартиру и там его убивать. Но ты — убил! Он пришел, а ты его угрохал. Но ты воспользовался не тем стволом, на который у тебя есть разрешение, ты стрелял из другого.

— Прошу прощения. Тут необходимо внести маленькое уточнение. Помнишь парафиновый тест? Ладони у меня оказались чисты.

— Я прокручу это кино для тебя на замедленной скорости. Я устрою для тебя следственный эксперимент высшей пробы. Прежде всего надень-ка за перчатки. Серые замшевые перчатки.

— Как ты… — он задохнулся. — Как…

— Когда буду готов, я перейду и к этим «как». Серые замшевые перчатки. Ты угрохал его. Он упал под письменный стол. Ты выбросил перчатки в мусоропровод. Потом тут же покинул квартиру, но ты снял замок с предохранительной личинки, чтобы Уэйн не смог попасть к тебе.

— И все?

— Нет, сэр, не все. Ты протер дверную ручку гипохлоритом натрия.

И тут Марта подала голос — спросив сдавленным голосом:

— Но зачем он это сделал?

— Это было частью его плана двойной подставки. Этот недоумок где-то вызнал, что гипохлорит натрия дает положительную реакцию на парафиновый тест. Это точно. Любой полицейский вам об этом скажет — или должен знать а я только сегодня прочитал об этом в химическом фолианте, который нашел в лаборатории судмедэкспертизы. Достать этот реактив несложно. Его используют в прачечных. И вот Уэйн приходит сюда к запертой двери, дергает за ручку, гипохлорит остается у него на ладони — и обрекает себя на то, что тест покажет положительную реакцию, а этот настоящий убийца, работавший в перчатках — получит отрицательную реакцию.

— Ну и что? — спросил Слотер. — Да, и подумай хорошенько насчет сделки, которая у нас с тобой может состояться.

— На этом грязная работа закончилась. Пришла пора делать генеральную уборку. Ты не стал выбрасывать свой ствол — это понятно. Ты куда-то отправился с ним и разобрал его, как делают все умные убийцы. Если ты выбросишь пушку, её внезапно могут найти и использовать против тебя. Но если пистолет разобрать, можно разбросать его части по всему городу — и ищи ветра в поле!

— А дальше? — прохрипел он.

— Потом ты вызвал Пэтси, вернулся сюда и — о ужас, ты обнаруживаешь трупик в своей квартире и посылаешь Пэтси за мной. А почему за мной? Скажу: Ты платишь частному сыщику две штуки. Частный сыщик бросается на поиски злодея и захлопывает для тебя эту двойную ловушку. Он находит повод, которым мог руководствоваться Уэйн. Он добывает тебе Уэйна, чья ладонь дает положительную реакцию на парафиновый тест, он добывает тебе Уэйна, в чьем кармане лежит ключ от твоей двери. Это стоит двух штук — послать на охоту сыскаря, чтобы тот захлопнул расставленные тобой силки. А если ты вдруг допустишь промах и сыскарь, нанятый тобой, это обнаружит, с ним можно будет договориться на шершавом языке доллара. Ты даже умудрился так все подстроить, чтобы я вышел на работу после восьми вечера.

— Почему?

— Да потому что тебе известно, что печь, где сжигают мусор в вашем доме, раскочегаривается в восемь — а там прощай улики, обратившиеся в пепел. Но тут-то у тебя и вышел прокол.

— А что такое?

— Да воскресенье сегодня.

— Ну и что?

— А то, что мистер Уэллс по воскресеньям не разжигает свою печурку.

— Но…

— Никаких «но». Ты замечательно провел разведку, все разузнал — и то, что печь разжигают в восемь, да только забыл выяснить одну маленькую деталь — что по воскресеньям у вас мусор не сжигают. А теперь угадай, что произошло? Любопытный паренек залезает в печь и выуживает из горы мусора пару мужских перчаточек, дверную ручку и носовой платок… Все это уже лежит на столе в полицейском управлении.

— Платок?

— Я могу перечислить твои действия шаг за шагом. Вернувшись сюда с Пэтси, ты, открыв дверь, обтер дверную ручку. Очень хитро ты поступил стер гипохлорит, чтобы Пэтси оставался в неведении… Потом послав его за мной, ты снова воспользовался платком, отодрал дверную ручку и выбросил её в мусоропровод, а смотрителя попросил поставить новую.

В его глазах я заметил искорку восхищения. Он стал расхаживать по комнате. Я отпил из своего стакана. Слотер подошел к мне.

— И что известно полиции?

— Немного. Пока.

Теперь в его взгляде появилось удовлетворенное выражение.

— Хорошо. Хорошо для бизнеса. — Он стоял почти вплотную к мне. — И когда… у тебя началось все это проясняться?

— Когда Паркер нашел у Уэйна ключ. Никакой убийца не стал бы носить при себе такую… страшную улику. Я все никак не мог понять, как же ключ оказался у Уэйна. Теперь понял.

— Ну и как же, черт тебя дери?

— Мне все известно, — грозно произнес я. — Вот сидит малышка, попивает свой джин с тоником. Вы ведь с ней всегда были в дружеских отношениях — ты даже фигурировал в качестве её доверенного лица на бракоразводном процессе. Вот ты и заставил её — возможно, угрозами — незаметно подбросить ключ Уэйну. Что, вероятно, объясняет причину стрельбы около моей квартиры час назад.

— Это что-то новенькое, тоже хочешь мне пришить.

— Нет, все то же. Бытовое убийство. Да только остался один конец, который надо было обрубить. Марта Льюис подбросила ключ Уэйну. Марта Льюис — свидетель! Ты не мог избавиться от неё на Шестьдесят девятой улице, но там стояла твоя машина и когда мы сели в такси, ты поехал за нами, вывернул лампочки у меня на лестничной клетке и — пиф-паф! А ты мазила, приятель.

Бокал с джином ударился о зубки Марты.

— А я считала, что пули предназначались тебе, а не мне. Тебе!

— У тебя не было времени, чтобы разобрать эту пушку, Мясник, продолжал я. — Полагаю, она где-то тут в комнате и в магазине как раз недостает двух патронов. И я уверен, что когда пули выковыряют из моих стен, баллистическая экспертиза подтвердит, что стреляли из твоей пушки. Я уверен, что она все ещё у тебя.

У нас обоих возникла одна и та же мысль одновременно. Нам обоим позарез нужен был этот ствол, и мы бросились за ним, сцепившись как два разъяренных кота. И он врезал мне в промежность, я повис на нем, и мы покатились на пол. Левой рукой я сразу полез к его кобуре на поясе, а правую сжал в кулак и стал бить ему прямо по роже. Наконец он ослабил захват, но я уже завладел кобурой и, отодрав её от ремня, зашвырнул далеко в угол, а он уже опять вцепился в меня. Марта вскочила на ноги и завизжала, а потом резким движением бросила в него бокал. Тяжелый бокал попал ему в точно в лоб и рассек кожу. Кровь залила ему глаза и ослепила. Он облапил меня, придавив всем своим весом. А я тыкал пальцами ему в глаза, лупил по щекам, пытаясь свалить его с ног. И тут прямо передо мной оказался его незащищенный подбородок, и я расплющил о него костяшки пальцев. Его голова дернулась назад, но он стоял, размахивая кулачищами. Я отступил на шаг и вмазал ему в живот, перебив дыхание. И тут же, оттолкнувшись левой ногой, врезал ему ещё раз, вложив в удар правой всю оставшуюся во мне силушку. От этого прямого в челюсть он завибрировал, точно корабль, рвущийся с якоря, и с глухим стуком рухнул на пол.

Марта подбежала ко мне, шепча:

— Я боюсь, боюсь…

— Тебе придется дать показания против него….

— Говорю тебе — я боюсь.

Я поднял кобуру, расстегнул её, вытащил револьвер и показал ей: в барабане отсутствовало два патрона.

— Если дашь показания, будешь в безопасности, — сказал я, — Ты покончишь с ним раз и навсегда. С твоими показаниями следствие будет быстро завершено, передано в суд и его надолго упрячут за решетку. В любом другом случае он обязательно разыщет тебя и убьет.

Я подошел к телефону на столе, но Марта вцепилась мне в локоть.

— Обними меня, милый! Я боюсь. Смертельно боюсь!

Был такой психиатр по имени Кинзи, кажется, он как-то выпустил научный труд, посвященный сексуальной психологии женщин, и там он упомянул о таком факте: многие психологические проявления склонности к браку аналогичны психологическим проявлениям чувства страха и между обоими существует несомненная взаимосвязь. Марта Льюис безусловно могла бы стать потрясающим объектом исследования для этого ученого мужа. Я с трудом вырвался из её объятий и, добравшись до стола Слотера, сел в кресло, но Марта тут же вспорхнула мне на колени. И так, обвив левую руку вокруг её осиной мягкой талии, ощущая ртом её трепещущие горячие губы, я пальцем правой руки набрал «0» и соединился с телефонисткой, после чего мне пришлось-таки вырваться на свободу — хотя и в ходе сладостного поединка, — чтобы поговорить с детективом-лейтенантом Луисом Паркером.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Фальшивая нота

Это был огромный кабинет: квадратный, с высокими потолками и отличной звукоизоляцией. Стены темно-красного цвета были обшиты деревянными панелями, на полу лежал серый ковер с высоким ворсом. Мебель, хотя и незамысловатая, была солидная и очень дорогая. Всякому, кто попадал в этот кабинет, сразу бросались в глаза несколько украшений. На одной стене бледным пятном виднелся Ван-Гог — старый прямоугольный холст в большой коричневой раме (после смерти владельца полотно должно было перейти в коллекцию музея «Метрополитен»). На противоположной стене висело письмо, также обрамленное в коричневую узкую рамку. Письмо, подписанное бывшим президентом Соединенных Штатов, было адресовано Адаму Вудварду Уолл-стрит, 20, Нью-Йорк. Рукописный текст письма гласил:

«Дорогой Адам,

Ты был другом, гражданином, патриотом и верным советником. Благодарю тебя за долгую и неизменную помощь. Люди вроде меня вечно нуждаются в таких, как ты, и всегда будут испытывать в них нужду; ты в служении правительству проявил себя как самоотверженный и — не вознагражденный по достоинству — гражданин. Благодарю тебя и всего тебе хорошего».

Адаму Вудварду было семьдесят лет. Он был человек-легенда, бесстрашный и всемирно известный. Все представители клана Вудвардов с 1800 года были банкирами — все, за исключением Адама, который в ранней юности посвятил себя политике: восемь лет он просидел в кресле конгрессмена и ещё восемь лет прослужил губернатором одного штата на Западе, а затем ушел с политической сцены и стал журналистом, В своих репортажах он никогда не кривил душой. Его считали провозвестником политических бурь, Будучи независимым благодаря своему фамильному состоянию, человек независимых суждений и независимых политических воззрений, двадцать лет он отдал журналистскому ремеслу, двадцать лет он был доверенным лицом и сочинителем речей для многих высокопоставленных чиновников, двадцать лет являлся членом национальных и международных комитетов и комиссий, двадцать лет считался политическим деятелем мирового уровня, и все эти двадцать лет изо дня в день с редкими перерывами его колонка появлялась в газетах всей страны и её читали миллионы.

В половине десятого утра, в ветреный мартовский понедельник Адам Вудвард простер дрожащий палец над своим массивным столом красного дерева и, своим дребезжащим голосом, проспиртованным хорошим виски и прокуренным лучшим табаком, пронзительно закричал:

— Да я на весь мир раструблю, что ты кремлевский агент! Нация содрогнется! Я же газетчик и как газетчик я в восторге от этой новости, но как американец я стыжусь этого. Я не бью ниже пояса. Я не шпионю за людьми. В третий раз я дал тебе возможность доказать мне, что изложенные мной факты неверны. И в третий раз ты не смог представить мне доказательств. Теперь я напечатаю четырнадцать колонок подряд и разоблачу твое истинное лицо. Я восемь месяцев потратил на тщательное расследование, и у меня теперь на тебя вот такое толстенное досье. Факты, факты и неопровержимые документы. И я знаю, кто стоит за тайным обыском в моем кабинете и в моем доме. Но ты там ничего не нашел, верно? И не найдешь. И мне известны твои попытки наложить арест на мои банковские сейфы, но и это тебе не поможет, потому что там тоже ничего нет. Я на время положил досье на хранение в место, где никто ни одна живая душа — даже и не подумает искать. Даже ты не догадаешься, что это за место. И после того как я все это опубликую, от начала до конца, со своими блестящими комментариями, понятное дело, я передам это досье в надлежащие руки — и тогда уж твое будущее будет зависеть только от тебя самого. Все и все. А теперь убирайся отсюда!

Это была длинная речь.

И как оказалась, последняя длинная речь, какую когда-либо произносил Адам Вудвард.

I.

Понедельник — не для холостяков. Понедельник в календаре холостяков следовало бы отменить…. но, разумеется, тогда, к несчастью, остается вторник. Понедельник — это пытка, всю свою жизнь я изо всех сил тщетно пытался избежать муки пробуждения утром в понедельник и сразу же прорваться — пусть и трудом, но неумолимо — в звенящий мир суетливого вторника.

Уик-энд я провел среди зелени за городом на какой-то вечеринке с возлияниями — то было веселье вперемешку с головной болью, коктейль забав и похмелья — и теперь, в понедельник, я возлежал на своей кровати под одеялом, надежно защищавшим меня, как хотелось надеяться, от золотой несносности рассвета и пронзительной наглости телефонных звонков. Что касается солнечных лучей, то защита была глухой. А вот телефон довел меня до исступления. В конце концов я вытряхнулся из стеганого кокона, бросил опасливый взгляд на часы — Боже, уже половина второго! — и, бросившись к телефону, поднял трубку, снова бросил на рычаг и после этого зарыл аппарат под подушками набивного кресла, чтобы заглушить невыносимый вой этого мерзавца.

Но это не помогло.

Я вернулся в постель, принял исходное положение под одеялом, прикрыл глаза и уже начал было проваливаться в сон — но тут разверзся ад… Затрубил дверной звонок, и чья-то могучая рука стала выделывать на дверной панели снаружи барабанную дробь.

Я отшвырнул одеяло и, ругаясь на чем свет стоит, побежал к двери, распахнул её и — мой гнев тотчас испарился при виде скорбного выражения лица мисс Миранды Фоксуорт, моей секретарши.

— Вы? — только и спросил я.

— Я.

Миранда Фоксуорт, невысокая, крепенькая, пухленькая и запыхавшаяся от торопливой прогулки.

— Вы, уж кому-кому но вам-то должно быть известно, что я не люблю, когда ко мне врываются в столь ранний час…

— Уже пол-четвертого!

Взгляд на часы подтвердил её правоту.

— Бежит же время… И ни на миг не остановится. Ладно. Только не смотрите на меня так укоризненно. Входите. — Закрыв за ней дверь, я натянул пижаму. — Кто остался в лавке?

— Никого.

— Великолепно! Ваш босс всегда считал вас отличной секретаршей, а теперь вы пришли и все разрушили. Я же могу нанять другую секретаршу, вам это известно?

— Когда я могу взять расчет?

Ну вот, только этого мне не хватало. Я быстро спустил пары.

— Простите, Миранда. Что-то я разворчался. Вы же понимаете понедельник. Утро.

— Уже половина четвертого.

— Ну я и говорю, вы же понимаете, понедельник, время к вечеру. Что-то очень срочное — раз вы бросили офис и пришли к мне?

— В этом не было бы необходимости, если бы вы подходили к телефону. Она оглядела комнату, подошла к креслу, освободила телефон из узилища, положила трубку на рычаг и водрузила аппарат на надлежащее место. — Звонил Адам Вудвард.

— Кто?

— Адам Вудвард.

Я тупо уставился на нее, ничего не понимая, но когда до меня дошло, я запрыгал на одной ноге, точно со мной случился припадок буйного помешательства.

— Говорите, Адам Вудвард?

— Именно.

— Тот самый?

— Есть только один влиятельный Адам Вудвард.

— И что ему надо?

— Вы.

Я нашел сигареты, вскрыл пачку, закурил и затянулся.

— Миранда, как же так — Питеру Чемберу звонит не кто-нибудь, а сам Адам Вудвард, а я сплю как бревно среди дня. Я вынужден просить прощения у вас, у Адама Вудварда, у всего света.

Ее голос подобрел.

— Вы с ним знакомы?

— Никогда в жизни не встречал. Странно, как это он узнал о моем существовании. Когда он звонил?

— В полдень.

— В полдень, — простонал я. — Всемирно известный клиент — вполне вероятно, что клиент — а я дрыхну без задних ног.

— Он уже два раза перезванивал.

— Но что ему надо? Миранда, он не говорил, по какому вопросу?

— Я была сама вежливость Я сказала, что вы занимаетесь очередным расследованием, что вас нет на месте, но я постараюсь вас найти. Еще я сказала, что вы скорее всего сами ему позвоните.

— И что он?

— Сказал, чтобы вы позвонили. Сказал, что это очень срочно. Сказал, что хотел бы просить вас заняться его делом. Сказал, что у него на примете есть ещё три частных детектива, но что список возглавляете именно вы, и что он готов подождать до четырех, но больше ждать не станет, и что если к четырем вы не проявитесь, он будет вынужден обратиться к другому…

Я одним прыжком оказался у телефона.

— Он оставил номер?

— Оставил.

Она назвала номер и я набрал цифры. В трубке послышался женский голосок, я попросил мистера Вудварда и когда голосок спросил, кто его просит, я ответил: «Питер Чемберс» — и голосок прощебетал: «Одну минутку», после чего наступила пауза, а потом хрипловатый мужской голос произнес:

— Мистер Чемберс?

— Да, это Питер Чемберс.

— Вы звоните из офиса, мистер Чемберс?

— Нет, сэр.

— Тогда откуда же?

— Из дому.

— Ладно. Повесьте трубку. Я перезвоню.

— Вам назвать мой номер?

— Не надо.

— Но он не значится в справочнике.

— Повесьте трубку. Я сейчас перезвоню. Не занимайте линию.

Он дал отбой, а я положил трубку и сказал Миранде:

— А клиент-то чем-то обеспокоен. Даже я у него вызываю недоверие.

— Что вы имеете в виду?

Я передал ей наш с ним разговор.

— Что-то я не понимаю, — удивилась Миранда.

— Он обеспокоен. Меня он не знает. Когда он звонит мне в офис, он уверен, что к телефону подойду я. Когда я сам ему звоню, он понятия не имеет, кто звонит. Я ему говорю, что я дома. Вот он и проверяет. Для таких больших шишек, как он, не существует незарегистрированных телефонных номеров. Сейчас он про меня все узнает, а потом позвонит. И будет знать наверняка, что к телефону подойдет нужный ему человек.

Вызвать у Миранды восхищение столь же непросто, как получить согласие миллионера на брак его единственной дочери с нищим, но она одарила меня кивком, вздернутой бровкой и легким подобием улыбки — для Миранды это очень много. Миранда в грош не ставит современную разновидность частного дознавателя. Миранда — почитательница Шерлока Холмса. Но сполна упиться самодовольством мне не удалось. Зазвонил телефон.

Я схватил трубку.

— Алло?

— Мистер Чемберс?

— Да.

— Это мистер Вудвард. Я звоню вам вот почему…

— Я знаю.

— Вы так думаете?

Я ему вкратце сообщил.

— Замечательно. Вы молодец. Я бы хотел вас видеть у себя в офисе.

— Когда?

— Как можно скорее. Дом 20 по Уолл-стрит. Кабинет 1901. Но туда не входите.

— А куда?

— В моем кабинете есть несколько приемных, с разных сторон. Когда я обсуждаю сугубо личные дела, я предпочитаю не сообщать своим секретарям, кто ко мне придет. Мой кабинет расположен у угла коридора. За углом есть дверь с табличкой 1910. Дверь ведет прямо в мой кабинет. Позвоните мне снизу из фойе, предупредите о своем приходе, а потом вы постучите в 1910, и я вам сам открою дверь. Вы меня поняли, мистер Чемберс?

— Да, сэр.

— Когда вас ждать?

— В течение часа.

— Отлично. Чем скорее, тем лучше. Тогда до встречи.

— До встречи.

II.

Дом 20 по Уолл-стрит выглядел так, как и должно было выглядеть подобное здание: сооружение из стекла и бетона, устремленное в небо. Облицованный мрамором парадный подъезд, людской поток, текущий в обе стороны через массивные вертящиеся двери, обшитые бронзой, сотни окон, пылающих отблеском закатного солнца. Я позвонил ему из фойе и был вознесен на роскошном лифте к девятнадцатому этажу, потом совершил путешествие по длинному Г-образному коридору и, очутившись перед дверью 1910, постучал. Дверь мне открыл лично Адам Вудвард. Описывать его внешность нет нужды: вы же сами видели её в кинохронике: высокий, долговязый, голова увенчивает длинное туловище. Длинный тонкий нос, выдающийся подбородок, кустистые брови. Но меня поразила моложавая энергия его движений, пронзительные подвижные глаза, гладкая кожа лица.

— А вы Чемберс. Вы, оказывается, моложе, чем я думал, — заметил он. Ну, проходите.

Он сел за стол и сунул сигарету в мундштук. Я дал ему прикурить.

— Благодарю. Мне вас рекомендовали как весьма дельного специалиста…

— Кто, позвольте спросить?

— Фогерти, из Вашингтона.

— О, исключительный человек этот Фогерти, — отозвался я.

— Да, просто подарок судьбы для тех, на кого он работает, золотая голова, но это все лирика, давайте-ка перейдем к нашему делу.

— Давайте, сэр.

— Садитесь. Я узнавал о ваших обычных расценках. Я заплачу вам больше того, что вы обычно получаете.

— За что?

— Я хочу чтобы вы… стали моим телохранителем, что ли. Я хочу, чтобы вы были моим телохранителем до дальнейших распоряжений. Мне потребуется все ваше время, двадцать четыре часа в сутки. Я понимаю, что оторву вас от прочих дел — вот потому-то я и намерен платить вам сто долларов в день, начиная с этого вот момента. Вы согласны?

— Ну…

Он полез в левый карман брюк, достал бумажник, вынул оттуда семь сотенных и протянул мне.

— Недельное жалованье в виде аванса. Хорошо, мистер Чемберс?

Попробуйте сами отказаться от семи сотен наличными! Я не отказался и только смиренно сказал:

— Я работаю на вас, сэр. Позвольте узнать, в чем будет заключаться работа?

— Я вам вкратце сейчас изложу. Я разоблачил коммунистического агента, но не совсем обычного. Я полагаю, это будет весьма шумной сенсацией, безумно шумной сенсацией. Я задумал серию статей, основанных исключительно на фактах, которые постепенно подведут читателя к заключительной статье, где я во всеуслышанье обнародую имя агента. К тому времени я уже передам весь собранный компромат в соответствующие инстанции и тогда-то, полагаю, тут его губы искривила угрюмая усмешка, придавшая ему сходство с сытым волком, — я более не буду нуждаться в ваших услугах.

— В таком случае я могу предположить, что лицо, которое вы намерены разоблачить, подозревает о вашем намерении.

— Более чем подозревает, мистер Чемберс. Я открыто признался в своем намерении этому лицу. Я предложил лицу доказать мне мою неправоту и я оттягивал публикацию трижды, в последний раз — сегодня утром. Я абсолютно убежден, что у этого лица нет никаких опровержений.

— И вы полагаете, что он может прибегнуть к насилию против вас?

— Да, потому что к насилию прибегают в момент сильного нервного напряжения. При этом насилие может быть направлено против меня, но оно может получить и прямо противоположную направленность и иметь своим следствием самоубийство. Это уже не мое дело, но я нанял вас с целью пресечь всякую возможность первого варианта. Я впрочем, не верю, что подобная попытка может иметь место, но все же… — он пожал плечами. — Все мы психологически отрицаем факт насилия, направленного против нас, а я хочу избежать этой психологической ловушки — вот я и прибег к вашей помощи.

— А как зовут это лицо?

— Мне бы не хотелось этого говорить.

— Хорошо, но это мужчина или женщина?

— Давайте оставим этот разговор, мистер Чемберс. Но я вам вот что скажу. С того момента, как я объявил этому лицу о своем намерении, в моем доме в Ривердейле был учинен тайный обыск, ко-то пытался проникнуть в мой офис и очень может быть, что мой банковский сейф также был вскрыт. Банковские сейфы, увы, не столь уж неприступны, несмотря на два ключа от замка и внушительный антураж банковского хранилища. Ведь если некто обладает достаточно большими связями — а в моем случае эти связи могут быть очень и очень большими…

— И за чем же они охотятся?

— За компрометирующими документами, о которых я упомянул. Я составил солидное досье на эту птицу, там все документировано, и из этих строго документированных улик впоследствии может получиться очень занятная публикация с эффектом разорвавшейся бомбы… Но до поры до времени я, как говорится, схоронил все бумаги в надежном месте. И я хочу получить ваш совет, вы же специалист. Может быть, мне следует куда-то перенести этот тайник и поскорее — тут я буду целиком полагаться на ваше мнение и на предложенный вами способ транспортировки материалов. Мы об этом ещё поговорим.

— Когда, сэр?

Он усмехнулся, вынул сигарету из мундштука, вмял её в пепельницу и встал.

— Нам пора. Не откажетесь поужинать со мной? У меня дома. Я живу в Ривердейле, о чем уже упоминал. Идемте, мистер Чемберс.

Он подошел к массивной двери, в которую я вошел к нему, и закрыл её на три разных замка.

Я постучал по дверной панели.

— Солидная защита!

— Внутри листовая сталь. И посажена на особые петли. Как и эта! — с этими словами он подвел меня ко второй двери, толкнул её и вывел в крошечную прихожую, после чего запер дверь тоже на три замка.

— А вы сказали, что кто-то учинил обыск в вашем офисе, — заметил я.

— Я не сказал, что в офисе учинили обыск. Я сказал: кто-то влез. Неизвестным удалось проникнуть в приемные. Но сюда они влезть не смогли. Они — она или он — просто не предвидели, что на их пути возникнет стальная дверь.

— Значит, вы их прячете здесь?

— Что?

— Компрометирующие материалы.

— Не-ет. Можно проникнуть и сквозь стальную дверь, если очень надо. Нет. Перво-наперво они стали искать в офисе. Я же сказал: я говорил с этим лицом трижды. Когда мы разговаривали вторично, я убедил своего оппонента, что интерсующаяя его информация находится не здесь и что было бы глупо пытаться снова вслепую пробить стальную дверь. Полагаю, мои заверения возымели действие, потому что сюда больше не пытались вламываться. К тому же я за дополнительную плату поручил сторожу этого здания раз в полчаса осматривать офис в ночное время — чтобы пробраться сквозь эти двери в мой личный кабинет потребуется не меньше получаса.

— Тогда почему же вы не спрятали эти документы здесь?

— Потому что кто угодно может подкупить сторожа. Или убить его.

— Вот тут вы правы, мистер Вудвард.

Он провел меня через несколько помещений, где, склонив головы над какими-то бумажками, работали его клерки и секретари, и он со всеми прощался и с ним прощались, и наконец он помахал своей секретарше в приемной, мы спустились на лифте и вышли через вращающиеся двери на улицу, и скоро я уже с трудом поспевал за ним. Мы двигались в восточном направлении.

— Мой гараж находится недалеко от Перл-стрит, — пояснил он. Я попытался поддержать разговор на ходу.

— А «Нью-Йорк буллетин» — вы там печатаетесь, да?

— Угу.

— Очень люблю эту газету. Ваши колонки никогда не пропускаю.

— Хорошо.

— Никого там не знаю — только одного репортера.

— Кого же?

— Парня, который ведет колонку бродвейских сплетен. Пол Кингсли.

Он резко остановился и я машинально проскочил вперед. Нагнав меня, он пробурчал:

— Весьма честолюбивый молодой человек.

— Кто?

— Кингсли.

— Неужели?

— Очень честолюбивый.

— Я и не знал.

На Перл мы свернули направо, а потом ещё раз направо к реке и оказались на сумрачной широкой улице, сплошь застроенной оптовыми складами и пропахшей ароматами специй из бакалейных лавок.

— Гараж вон там! — сказал Вудвард. И тут я увидел большой черный автомобиль, который, набирая скорость, мчался прямо на нас, а в следующий мгновение я увидел высунувшуюся из окна черную палку, и тут я сильно ударил старика по спине — он покатился на тротуар и я за ним, да только во время падения я задрал голову, забыв о всякой предосторожности, и заметил, как палка плюнула огнем, а потом услышал выстрелы и противный визг летящих пуль, а затем увидел их обоих — одного с обрезом в руках и другого за рулем, после чего черный автомобиль-убийца пронесся мимо и, отчаянно визжа шинами, на повороте, скрылся за углом. Я узнал обоих.

Потом наступила тишина, ужасная мертвая тишина после смертоносного визга, лязга и выстрелов. Потом послышался топот бегущих ног и вопли людей и вокруг нас начала собираться толпа, а я, вскочив на ноги, тут же стал безымянным, безликим зевакой, быстро растворившимся в толпе.

Адам Вудвард был мертв, три пули засели у него в черепе. Он лежал недвижно с волчьим оскалом муки на лице. Вдали раздался вой сирены «скорой помощи». Я поспешил прочь и толпа лишилась одного очевидца происшествия.

Я узнал обоих: за рулем сидел Гарри Страм, а из обреза палил педрила, отчаянный и хладнокровный убийца, имевший привычку по-девчачьи хохотать, известный в городе только под фамилией Фейгл.

Я поймал такси и поехал домой, мучимый сомнениями.

III.

Дома я вступил в поединок со своими сомнениями. Я выпил два хайболла, потом разделся, наполнил ванну, сварганил ещё один хайболл, прихватил пачку сигарет и погрузился в ванну вместе со своими сомнениями. Я пил, курил и сражался со своим вторым «я».

Итак, Адам Вудвард нанял себе телохранителя. Да это ж смех! Телохранитель, у которого даже пушки при себе не оказалось. Хотя, конечно, у меня для этого нашлись оправдания: телохранитель же не знал, что его собираются нанять в этом качестве. У меня было намерение по пути в Ривердейл заскочить к себе домой и взять ствол. У меня также было намерение задать ему кое-какие вопросы — конкретно, самый естественный: зачем он обращается к услугам частного детектива, почему не идет в полицию. Впрочем, я заранее знал ответ. Он же опасался связей «лица» и он опасался ненужных сплетен. Когда просишь полицию приставить к тебе охрану, надо пускаться в объяснения и никогда не знаешь, останутся ли твои страхи и твои объяснения в стенах полицейского участка или нет, и ты не будешь знать, что за человека тебе предложат — у тебя не будет выбора и придется брать что дают.

Все эти доводы лишь усилили мои сомнения. Что я имел — семьсот зеленых, мгновенно умершего клиента — уже, считай, бывшего — и неспокойную совесть. Самое меньшее, что я мог сделать — это поставить полицию на уши и пустить их по следу головорезов, которые пришили Адама Вудварда. Что вновь возродило мои сомнения. Я узнал киллеров и был уверен, что меня они не узнали. Фейгл мастерски управлялся с нарезным оружием, и на этот раз он воспользовался автоматом без суеты и уложил только конкретную жертву, хотя, разумеется, вполне мог бы потратить и на меня несколько пуль, если бы он знал, кто я такой, памятуя о первом правиле гангстерской науки: лучший свидетель — мертвый свидетель. Но ребята сидели в мчащейся на бешеной скорости машине, их клиент находился прямо перед ними на линии огня, на улице было не слишком светло, а я мог оказаться просто долговязым хмырем, который случайно оказался рядом с Адамом, шагающим навстречу собственной смерти. Итак — опять — сомнения: идти ли мне в полицию? Полиция, стрекот телетайпа, федеральный розыск, описание примет убийц переданы по радио и ТВ. Ребят повяжут и все обернется очередной блестяще провернутой полицейской операцией.

Меня же такой ход событий совсем не устраивал. Я хотел, чтобы все было шито-крыто, ни улик, ни свидетелей — ничего. Я хотел, чтобы ребята отпраздновали с блеском исполненное заказное убийство, чтобы они потратили честно заработанные бабки, чтобы потом они ходили по улицам не таясь, расслабились и тепленькими попали прямехонько ко мне в лапы. Я вздыхал, пил виски и курил одну за одной. Я шел против принципа. Вообще-то я не сторонник той идеи, чтобы становиться вершителем правосудия в одиночку. Так я себя убеждал. Я готов был стать помощником правосудия, его правой — или левой — рукой. Мне надо было найти их, сесть им на хвост — во всяком случае, зайти к ним с тыла — а потом уж навести на них правоохранительные органы, а себя предложить в качестве главного свидетеля совершенного ими убийства.

Так что вот. Никаких полицейских. Пока.

Я вылез из ванны и вытерся. Потом побрился, одел рубашку-апаш. Часы показывали восемь. Я позвонил в кафе на первом этаже и заказал ужин в комнату. Было ещё слишком рано отправляться в джунгли на поиски хищников. Да и джунгли-то ещё не были джунглями. это был пока что большой город с восьмимиллионным — причем благочинным — населением, посвятившим себя честному труду и пристойным отдыху и удовольствиям. Потом, значительно позже, когда многие из них отправятся мирно спать, наступит час моей охоты.

Но что делать теперь? С чего начать? За что хвататься? С кем поговорить? У кого узнать побольше информации об Адаме Вудварде? Я позвонил кое-кому, но результаты оказались неутешительными. Старик, давно вдовец, детей нет. Я сделал ещё один звонок — в приемную «Дейли ньюс» и попросил Эла Дэвиса, сотрудника с двадцатилетним стажем и моим старинным приятелем. Меня соединили довольно быстро.

— Привет, Эл. Пит Чемберс.

— А, здорово, сыскарь!

— Окажи услугу, старина.

— Так, а ещё что?

— Ты знаешь Пола Кингсли?

— Да кто же не знает Пола Кингсли.

— Ну и что скажешь?

— Желторотый гаденыш с неуемным темпераментом. Но далеко пойдет. Ведет довольно-таки мерзкую колонку и знает всех и каждого, как наверху, так и внизу. Работает как крот, но при этом лезет только вверх. Любит газетное дело, но мечтает оказаться среди сильных мира сего. Готов отдать правую руку лишь бы сесть в руководящее кресло. Умеет играть жестко, но знает, когда и кого нужно умаслить… слышал, он в прекрасных отношениях со своим боссом.

— Кто такой?

— Линкольн Уитни, владелец «Буллетина».

— А что он за птица?

— Это я хотел бы от тебя услышать: слишком высоко летает. А я простой репортер.

— А что Кингсли?

— Что именно?

— Ну, я хочу спросить, что он за человек, Эл. Ты же меня понял.

— Как я и сказал, гаденыш.

— И что сие означает в данном конкретном случае?

— Означает, что он интриган, пробивной малый, готов плясать под любую дудку. Короче, за душой ничего, ни достоинства, ни чести.

— Эк ты его любишь!

— Я его ни люблю, ни ненавижу.

— А как войти с ним в контакт?

— У нас что сегодня?

— Понедельник.

— Ну тогда считай, тебе повезло.

— Это почему?

— А потому, что в понедельник вечером наш Очарованный принц устраивает аудиенции у себя дома. Интервью, взятки, оплата долгов. Вечер понедельника он сидит дома.

— А где это?

— Дай-ка посмотрю, — он ушел, но скоро вернулся. — Пит?

— Я все ещё тут.

— Западная Сентрал-Парк, дом 262.

— Какая квартира?

— Это частный дом.

— Спасибо тебе, Эл.

— С тебя ужин в приличном ресторане.

— Заметано. Пока.

Я видел Пола Кингсли в злачных местах, которые сам любил посещать, а однажды стал героем его колонки. За последние два года он раз пять или шесть обращался ко мне за незначительной информацией и посему был моим должником. Теперь я собрался истребовать этот долг. Адам Вудвард был знаком с Полом Кингсли, И меня разбирало любопытство, насколько хорошо. Поэтому я надел рубашку с воротничком, повязал галстук, облекся в портупею, проверил обойму пистолета, прежде чем сунуть его в кобуру, затем надел пиджак, поверх него легкое пальто и отправился в дом 262 по Западной Сентрал-Парк. Означенный дом оказался светло-коричневым трехэтажным особняком с большой белой кнопкой звонка справа от полированной черной двери. Я вонзил палец в кнопку и услышал, как на весь дом заголосил звонок. Слушал я довольно долго, но ничего не произошло. Тогда я оторвал палец от кнопки, отступил назад и задрал голову вверх. В верхнем этаже горел свет, поэтому я подошел к черной двери, подергал за ручку и, удостоверившись, что дверь заперта, стал звонить. Звонил я долго — ведь все равно в столь ранний час других дел у меня не было. Наконец лязгнул замок и дверь распахнулась.

— Вы долго звоните, — заметила молодая особа.

— Ну, не преувеличивайте!

— Простите.

— Милая, если вы горничная, то будь я вашим хозяином, я бы вас немедленно уволил.

— Я не горничная.

— А я не ваш хозяин, — вздохнул я.

Малышка была одета в туго обтягивающий свитер-водолазку белого цвета, черную бархатную юбку, из под которой виднелись ножки в нейлоновых чулках и в черных кожаных туфельках на шпильках. Вместе с каблуками росту в ней было пять футов два дюйма, но выглядела она ужасно миленько. У неё были серебряные короткие волосы, нелепые черные очки в огромной оправе, живые голубые глаза, бледные щеки без тени макияжа, крошечный надутый ротик и всем своим видом эта особа словно хотела доказать, что она — воплощенная чопорность.

— Простите, вам кого? — спросила чопорная малютка.

— Я пришел к Полу Кингсли.

— Вам назначено?

— Разумеется.

— Как ваше имя?

— Питер Чемберс.

— Входите, пожалуйста.

Я очутился в квадратной прихожей с настенными бра и голубым ковром и последовал за ней, мягко ступая по ковру. Мы миновали арку, за которой оказался просторный холл — на полу все тот же голубой ковер, стены желтые, свет струился сверху от тяжелой люстры на толстой цепи. Холл был обставлен со вкусом подобранной современной светлой мебелью. Справа и слева располагались двери, а прямо в середине холла начиналась ведущая на второй этаж лестница, устланная, разумеется, голубым ковром. Она пошла к правой двери. У неё были тонкие изящные лодыжки, а бархат юбки соблазнительно обхватывал округлость зада. Она дважды постучала и обернулась. Впервые за все время её личико осветила улыбка, и от чопорности не осталось и следа.

— Когда он занят, то даже на стук не отвечает, — сказала она. Пройдите сюда, — с этими словами она указала пальчиком на вторую дверь. — Это что-то вроде приемной.

Она открыла левую дверь и на этот раз моя нога утонула в ковре, а глаза уперлись в темно-зеленые стены. Помещение освещалось лампами в кованых подставках, вокруг стояла темная резная мебель — комоды, шкафчики, масса стульев, — а в углу столик-бар с батареей бутылок. Мой взгляд, должно быть, слегка задержался на этикетках, потому что как только я взглянул на нее, она сказала:

— Угощайтесь!

— А вы?

— Если вы настаиваете, то немного брэнди.

— Я не настаиваю.

— Брэнди.

Льда я не нашел и сделал себе хайболл безо льда, а ей налил брэнди в широкий бокал.

— Я Марсия Кингсли, — представилась она.

— Жена Пола?

— Нет.

— Сестра?

— Нет.

— Но не мать же!

— Я сводная сестра. Меня удочерили родители Пола. Давно. Они уже умерли.

— Ясно. — Я прошелся по комнате. — И долго мне тут предстоит ждать?

— Он за вами придет, как только освободится. Мне нравится ваша походка.

— Простите?

— Она такая легкая, пружинистая.

— Это хорошо?

— О да! Вы похожи на тигра. А знаете, почему вы так долго стояли на улице под дверью?

— Почему же?

— Сегодня у горничной выходной. У нас есть и дворецкий. Но сегодня у него тоже выходной. По понедельникам, начиная с пяти вечера, все домашние собираются наверху. У Пола по понедельникам много разных посетителей, и мы не хотим болтаться под ногами. Он сам открывает дверь.

— Моего звонка он, видно, не расслышал?

— Иногда он бывает страшно занят и тогда ни на что не обращает внимания. Я к вам спустилась с третьего этажа.

— Спасибо. Я могу как-то вас отблагодарить — ну, походить перед вами пружинисто и легко как тигр?

— Сядьте.

Она села и я тоже сел, а когда уже почти совсем расслабился, она вдруг брякнула:

— А что вы думаете по поводу Адама Вудварда?

Этот вопрос заставил меня буквально выпрыгнуть со стула и я с трудом удержал в руках стакан. Я постарался скрыть свое изумление.

— Вудвард? — отозвался я как можно более спокойно, но слово прозвучало точно вороний крик. — А что?

— Он мертв.

— Адам Вудвард?

— Убит на улице. Из проезжающей машины.

— А вы откуда знаете?

— По радио и в теленовостях только об этом и говорят.

— Адам Вудвард, — задумчиво протянул я, усаживаясь обратно.

— Вы были с ним знакомы?

— Раз как-то встречался. А вы?

— О да! Чудесный был человек. Бедняжка Эдвина.

— Эдвина?

— Эдвина Грейсон.

— Танцовщица?

— Да-да.

— А какого хрена… Мм… простите… Какое отношение Эдвина Грейсон имеет к Адаму Вудварду?

— Надо думать, теперь по всему городу поползут сплетни…

— О чем?

— Об их отношениях.

— Каких?

Она отпила брэнди. Я уже успел составить о ней некоторое впечатление: ей двадцать шесть лет, окончила частную начальную школу, среднюю школу и колледж. Она обладала приятным глубоким голосом с немного горловым выговором, и в её манере говорить ощущалась та унаследованная культура, которая точно прилипает к человеку — так южный акцент не исчезает даже много спустя после того, как Южная Каролина остается в одних воспоминаниях детства.

— Они были очень долго знакомы… — начала она, но осеклась и по её решительному кивку головой я понял, что вдаваться в подробности она не намерена.

Я встал и долил виски в стакан.

— У Пола, я смотрю, дела идут неплохо. Хорошую берлогу он себе устроил.

— Этот особняк не его.

— А чей?

— Виктора Барри.

Имя показалось мне знакомым, но я не смог увязать его с кем-то определенным.

— Барри?

— Редактор «Буллетина».

— Ах, ну да. Богатенький?

— Не так что бы уж очень.

— Но такой дом…

— Да у него больше ничего нет. Получил его по наследству. Мы тут вроде как квартиросъемщики. Пол, Рита, я…

— А кто такая Рита?

— Жена Пола. Еще тут живет Марк Дворак. Мы платим каждый за себя.

— Это какой Дворак? Ученый?

— Да, мой коллега.

— Бросьте!

— А вы женоненавистник?

— Я женообожатель.

— Тогда что плохого в ученой даме?

— Ничего. Если она похожа на вас.

— Я вундеркинд. Колледж окончила в шестнадцать, это истинная правда, сэр! Потом защитила диссертацию, получила несколько стипендий от университетов с мировым именем. Наука! Моими руководителями были крупнейшие светила. Пусть вас не смущает мой вид маленькой девочки. Я брэнди пью уже лет десять. В своей области я большой авторитет. Работала в Оук-Ридже. Теперь работаю вместе с Двораком в составе группы гражданских специалистов в лаборатории корпуса связи в Форт-Монмуте.

— Ну… — начал я и тут моя челюсть отвалилась, точно к нижней губе привесили гирю.

— Нет, я правда знаменитость. Можете как-нибудь почитать справочники.

— Ну…

— А чем вы занимаетесь?

— Я?

— Вы.

— Я частный детектив.

— Правда? — тут у неё отпала челюсть. — Впервые в жизни.

— Я тоже впервые в жизни вижу женщину-ученого.

Она поставил бокал.

— Пойдемте навестим Пола.

Я поставил свой пустой стакан рядом с её бокалом и последовал за ней к двери Пола. Она постучала. Потом ещё раз.

— Не надо! — остановила она меня, когда я взялся за дверную ручку. Но я не послушался: если Пол был занят с посетителем, то ему предстояла встреча с очередным.

Но посетителей у Пола не было.

Пол был в одиночестве. Он сидел в большом кожаном кресле. На нем был синий костюм белая рубашка, красный галстук и черные остроносые туфли. У него был широкий двугорбый подбородок, длинный тонкий нос, песочные волосы коротко подстрижены. Он смотрел прямо на нас с далеко не веселой усмешкой. Он сидел, широко расставив ноги, и каблуки его остроносых туфель глубоко вонзились в коричневый ковер — такой же, как в соседней комнате. У него были белые как воск уши, вокруг глаз виднелись белые круги, а на рубашке слева расползлось красное пятно. Даже издали мне стало ясно, что он мертв.

Она пронзительно вскрикнула. Раз. другой.

Я и не подозревал, что у этой малышки-ученой такие могучие легкие.

Потом в комнату начали сбегаться люди.

IV

В особняке по-прежнему толпилось много людей, труп уже унесли, а из полицейских осталось только трое детективов: Абрамовиц, старший детектив, здоровенный молчун, Кэссиди, старший детектив, здоровенный молчун, и лейтенант Луис Паркер, тощий говорун. Прочими присутствующими были Рита Кингсли, Виктор Барри и Марк Дворак. Среди присутствующих находились также Марсия Кингсли и я.

Рита Кингсли была высокой блондинкой с белым лицом, чья полная фигура покоилась в пижаме желтого шелка. Виктор Барри оказался высоким шатеном с карими глазами, плотно сжатыми губами и бегающими желваками. На нем были мокасины, светло-коричневые брюки и белая спортивная рубашка. Марк Дворак: седые виски, серые глаза, черные ресницы, римский нос и тонкие черные усики. Долговязый и широкоплечий, в черном бархатном блейзере, черных брюках и черных же шлепанцах с кисточками. По моей грубой прикидке Рите было тридцать, Виктору тридцать пять, Марку чуть за сорок.

— …вы все находились в доме, так что каждый из вас мог его убить, говорил Паркер. — Мой долг предупредить вас, что все вы находитесь под подозрением и все, сказанное вами, может быть использовано против вас.

— А не кажется ли вам, что он мог покончить жизнь самоубийством? — спросил Марк Дворак. Говорил он с едва уловимым иностранным акцентом, мягким как патока и мелодичным голосом. Он нервно ходил кругами, мягким и энергичным шагом спортсмена.

— Мы не отметаем никакую возможность. Пока. Но по первому впечатлению это не самоубийство. Предварительный анализ отпечатков пальцев показал отсутствие отпечатков на рукоятке ножа. Самоубийца не стирает свои следы. А если он убивал себя в перчатках, то должен был в них и остаться. А их на нем нет.

Марсия отерла ладони о юбку.

— Отпечатки пальцев вообще очень трудно распознать на рукоятке ножа, в особенности такой рифленой, как эта.

— Тут вы правы, леди. Потому-то я и отправил нож в лабораторию. Да и вскрытие кое-что нам прояснит на этот счет. — Паркер подошел к ней вплотную. — А откуда вам известно, как выглядела рукоятка ножа?

— Я же видела. Когда нож был воткнут в тело…

Паркер огляделся вокруг.

— Кто-нибудь из вас ещё видел нож?

Никто не ответил. Рита Кингсли поежилась. Правая половина её пижамного жакета чуть откинулась и обнажила верхнюю часть полной груди — кожа была юная и лоснящаяся. Она поправила жакет, продев большую пуговицу в петлю. В её больших голубых глазах не было ни слезинки. Она приходилась женой убитому, но не плакала.

— Вы совершите большую ошибку, если ограничите круг подозреваемых нами, — произнесла она. У неё был высокий голос и говорила она с чуть утрированными интонациями. Каждое слово у неё получалось как круглый камешек, но текли они одно за другим. Она говорила — точно выплевывала горошинки. — У моего мужа весь вечер были посетители. В дверь звонили не переставая.

— Кто-нибудь знает, что это были за люди?

Никто не ответил. Так оно было после приезда Паркера: все его вопросы присутствующие в основном встречали молчанием.

— Ладно, — продолжал лейтенант. — Давайте тогда разберемся с версией самоубийства. Здесь присутствует его жена, сестра, два его друга. Все вы живете в этом доме. У него были причины покончить с собой?

Никто не ответил.

Тут раздался звонок в дверь. Долгий и резкий.

— Это, должно быть, мистер Уитни, — сказал Паркер и кивнул Кэссиди. Откройте.

Кэссиди вышел и вернулся с высоким мужчиной могучего телосложения. Весь он был какой-то квадратный. Квадратные плечищи едва умещались в темно-сером костюме, сшитом на заказ. Толстая шея бревном торчала из белого воротничка и переходила в широкое складчатое и тщательно, до блеска, выбритое багровое лицо. Квадратный обрубок носа, квадратный агрессивный подбородок, квадратная верхняя губа над большим ртом. А черная шляпа-котелок и черный галстук придавали ему вид священника. Брови у него торчали уголком и волосы топорщились в разные стороны, точно усики насекомого. Арки бровей высились над глазами — маленькими, голубыми юркими, как у жучка, имевшими капризно-повелительное выражение. Глазки-жучки обежали всех присутствующих и мгновенно выхватили из толпы главное лицо лейтенанта Паркера.

— Я Линкольн Уитни. Это ужасно. Просто ужасно. Куда катится этот город?! Двое в один день!

— Двое? — отозвался Кэссиди.

Уитни на каблуках развернулся к детективу.

— Адам Вудвард. Пол Кингсли. Двое! — Он снял котелок и бросил его на письменный стол. По котелком оказались расчесанные на прямой пробор светлые волосы и высокий лоб, убегающий к почти плешивому темени. Он подошел к Паркеру. — Полагаю, вы лейтенант Луис Паркер.

— Так точно, сэр.

Уитни обвел всех рукой и его напряженное лицо немного разгладилось.

— Полагаю, вы не будете слишком долго отнимать время у этих людей. Вряд ли вы найдете убийцу среди них.

— Мы пытаемся прояснить вариант с самоубийством, — сказал Паркер.

— Самоубийство? Чепуха!

— Почему же, мистер Уитни? — спросил Марк Дворак. Он нервно крутил кончик своих усиков.

— Потому что у него было все, ради чего стоит жить. Вот почему. Взгляд Уитни прыгнул на Виктора Барри. — Ты им не сказал еще?

Барри держался спокойно. Это был сухощавый приятный на вид мужчина с добрыми, почти нежными карими глазами. Но было видно, что под маской спокойствия скрывается могучее самообладание — только беспокойные желваки выдавали его волнение. Он даже говорил будничным голосом.

— Нет.

— Отчего же?

— Просто мне казалось, что такая новость не должна исходить от меня. Официального сообщения ещё не было. Знали только вы, он и я. К тому же вы могли и передумать. Я в это бизнесе не первый год. Не люблю лезть без очереди…

— О чем это вы? — вмешался Паркер.

— Бергер, мой выпускающий редактор, уволился на прошлой неделе. А сегодня я вызвал Пола Кинсгли и объявил ему о новом назначении. На должность выпускающего редактора. Но попросил помалкивать пока я не поставлю в известность сотрудников.

— А он не выдержал, — подхватил Барри. — Он рассказал мне, а я пошел к мистеру Уитни и сказал ему, что Пол мне проболтался.

— Зачем? — спросил Паркер.

— Наябедничал. Я сам рассчитывал на это место. Я никогда не скрываю своего мнения и на этот раз не скрыл.

— Как бы там ни было, — заговорил Уитни, — Пол Кингсли получил то, о чем долго мечтал. И вряд ли он пошел домой и всадил себе нож в сердце от радости. Так что самоубийство можете вычеркнуть из списка, лейтенант. Ваш капитан все мне рассказал по телефону. Нет, это не было самоубийством, но и все эти люди не были убийцами. Пол вел колонку, довольно скандальную, и нажил себе немало врагов. Вот где бы я искал, лейтенант, — не среди друзей, а среди врагов.

— Правильно, сэр! — с готовностью кивнул Паркер. Он знал, когда надо подыграть. Уитни подошел ко мне.

— А кто вы, молодой человек?

— Питер Чемберс.

— Он частный детектив, — пояснил Паркер.

— Как, уже? — лоб Уитни покрылся морщинами, а брови ещё больше выгнулись. — И что же вы тут делаете?

— Меня пригласил мистер Кингсли. Я пришел по его просьбе. И я обнаружил тело.

— Понятно. Вы находились в это комнате с ним одни?

— Не выйдет, мистер Уитни! К тому ж я предпочитаю убивать людей не ножом — слишком много крови. Лучше всего удушить веревкой.

Уитни улыбнулся, протянул веснушчатую руку и похлопал меня по плечу.

— Он не при чем, — заявил Паркер.

— Не сомневаюсь, — отрезал Уитни. — Полагаю, вы можете отпустить этих людей с миром, лейтенант. — Он взглянул на часы. — Уже почти полночь.

— Так точно, сэр!

— Мне можно уйти? — осведомился я у Паркера.

— Уходи, но не пропадай.

V

Я совершил круг почета по самым что ни на есть злачнейшим заведениям города и только в полтретьего утра наконец-то обнаружил искомое колечко. Два колечка, точнее говоря. Я упустил их в паре мест, но я сорил деньгами как Рокфеллер на курорте и по крайней мере выяснил, что они шатаются по городу вместе и, самое главное, вызнал, что они держат путь к «Бенджи». Заведение «Бенджи» представляло собой двухэтажный барак на углу Томпсон-стрит в Гринвич-Виллидж. Дом был частный, но никто никогда в глаза не видел владельца: на самом же деле заведение принадлежало мафии и здесь привечали друзей, но с одним условием — карманы у друзей должны были быть набиты зеленью. Цены тут явно завышали, но подавали все что душе угодно любого цвета, любого размера, любого пола; можно было удалиться в отдельный кабинет, можно было окунуться во всеобщий бедлам, можно было поиметь бутылку, иглу, трубку, цепь, плетку; можно было вести тихую спокойную беседу, можно было горланить непотребные песни, можно было выписать себе целый оркестр и он наяривал бы тебе одному всю ночь, можно было окружить себя целой сворой лучших стриптизерок страны и они ублажали бы тебя одного своими порочными прелестями. Но все это при условии, что ты — друг, неважно откуда — с самой вершины социальной лестницы или из-под забора, и от тебя ждали, что ты будешь разбрасывать доллары как пшено птицам. Все помещения от танцевального зала до приватного кабинета были даже снабжены надежной звукоизоляцией; на всех окнах висели плотные черные занавески. Наружу не проникал ни единый лучик.

Словом, я попал куда надо. Я отпустил такси за квартал до нужного дома и остаток пути прошел пешком. От «Бенджи» вышли двое. Один из них оказался Гарри Страм. Его спутником оказался вовсе не Фейгл. Он появился в компании фигуристой блондинки, которая висела у него на руке и он её поддерживал. Страм был высокий, худой и смазливый и никогда не напивался до потери пульса. Он довел её через улицу к симпатичному неброской расцветки новенькому седану, одной рукой открыл дверцу, другой рукой втолкнул её внутрь, захлопнул дверцу, обошел автомобиль спереди, сел за руль и укатил.

Я вошел в заведение.

Чистенькое фойе имело весьма благопристойный, даже консервативный вид — приятное освещение, гробовая тишина.

На полу лежал толстый бежевый ковер, он же устилал ступени ведущей на второй этаж лестницы. Мебель была простенькая. Лифта не имелось. Справа располагалась небольшая комнатенка с раскрытой дверью. Комната имела девственно чистый вид: дубовый полированный пол, овальный китайский ковер в желтых, розовых и черных тонах, изящная мебель из тикового дерева, и тиковый же письменный стол. На столешнице виднелись шесть кнопок и телефонный аппарат — и ничего больше. Телефон этот был способен вызвать радость и смех, а кнопки — смерть и суматоху. В дальнем конце комнаты виднелась дверь. Я понятия не имел, что было за той дверью, да и не хотел знать. За столом восседал седой мужчина с добродушным лицом херувима. Звали его Дэнни Мэдисон.

У Дэнни Мэдисона была внешность удачливого миссионера лет шестидесяти, посвятившего свою жизнь спасению заблудших душ. На деле же Дэнни Мэдисон трижды проигрывался в прах, растратил крупную сумму, после чего надолго сел — но все это случилось с ним тридцать лет назад. С тех пор Дэнни нашел свое место в жизни. Он, наверное, видел все зло, на какое только способен человек, но после всех передряг у него осталось лицо улыбающегося ангелочка. Мужая и матерея, Дэнни усвоил ряд золотых житейских правил как нельзя лучше соответствующих его натуре: гляди в оба, но держи рот на замке, запоминай все, но держи рот на замке, живи как хочешь, но держи рот на замке. И Дэнни Мэдисон ничего не ведал ни сном ни духом — а уж его и записные бандюги ставили на цугундер и жгли ему пятки раскаленными утюгами, он попадал и в лапы противоположного лагеря — высиживал часами в комнате для допросов под свирепыми рожами легавых — но Дэнни Мэдисон как всегда ни сном ни духом… Поговаривали, что ему нравилось испытывать боль и он держался до последнего, пока не терял сознание — но при этом ни сном ни духом… Он только моргал, недоуменно пожимал плечами, сладко улыбался и… Можно было только подивиться проницательности и многомудрию высших заправил мафии, посадивших Дэнни Мэдисона за этот тиковый стол у «Бенджи», где он и восседал последние пятнадцать лет.

Когда я вошел, Дэнни поднял глаза и — ну, догадайтесь сами — широко улыбнулся. Я знал про Дэнни одну вещь, которую, должно быть, знали и другие: Дэнни открывал рот только тогда, когда ему этого очень хотелось только тогда. И Дэнни, как и прочие аксессуары у «Бенджи», стоил очень дорого. Я выудил из кармана одну из сотенных Адама Вудварда и положил её на стол перед Бенджи.

— У меня послание для Фейгла, — сказал я.

— Да?

— Я видел, как только что отсюда вышел Гарри Страм.

— Да?

— Страм попросил меня кое-что ему передать.

— Да?

Я вытащил ещё две сотни и положил их рядом с первой.

— У меня мало времени, Дэнни. Мне надо передать послание.

— Он гнида.

— Кто?

— Фейгл. Противный грубиян. Очень хорошо, что у тебя для него послание. Не нравится мне этот задира, у него плохие манеры, не уважает стариков. Посмотри в комнате 1-G.

— На первом этаже?

— Угу.

— Стучать надо?

— Не надо, если у тебя есть ключ. — Он выдвинул ящик. Там лежал ключ. Я его взял. — Оставь ключ в замке. Если возникнет шухер, я скажу, что ты меня огрел дубинкой и забрал ключ. Синяки у меня редко выскакивают — а если меня правильно бить, то вообще следов не остается.

— Спасибо.

— Иди передай ему свое послание. И не волнуйся ни о чем. Там его не найдут. Его найдут в сточной канаве, где ему самое место.

— Это не то послание.

— Заранее кто может знать… — Я пошел к двери. — Эй!

— Что?

— Он с оперением.

— Спасибо, Дэнни, я учту.

— Да пошел ты…

Мне не было нужды идти на цыпочках: толстые ковры в коридорах заглушал мои шаги. В левой я держал пушку, а правой подергал дверную ручку. Ключ мне не понадобился. Дверь отворилась. Фейгл был в этот вечер беспечен. С одного взгляда на него я понял причину.

Комната являла собой пейзаж кошмара из новеллы Боккаччо: золотые гобелены на красных стенах, диван с золотой обивкой и четырьмя зелеными подушками, из золотых бра струился красный свет, пол и потолок представляли собой были сплошное зеркало. Как и потолок. Из невидимых динамиков струилась сладкая музыка. На позолоченном столике с изящными ножками стояла бутылка виски, ведерко со льдом, сифон с содовой и стаканы. Еще там лежал «люгер». Фейгл сидел за столиком в непосредственной близости от «люгера». На нем были черные ботинки, черные брюки в обтяжку (под штанинами вздымались бугры мышц), черный широкий пояс и белая шелковая рубашка с открытым горлом. Сидящая рядом с ним дама удачно вписывалась в атмосферу комнаты: обтягивающее зеленое платье с одной лямкой, широкий золотой пояс, золотые туфли на каблуках, рыжие короткие волосы в мелких завитках, обильная косметика на лице, накладные ресницы. Да только дама оказалась не совсем дамой. На щеках у неё красовалась суточная щетина.

Я переложил свою пушку в правую руку. Стоя в дверях, я позволил им как следует меня рассмотреть.

— Как тебе живая картина, ублюдок? Гы! — осведомился Фейгл.

Рыжее с щетиной спросило:

— Ты его знаешь?

— Строгий дядя с пушкой. Стоит ему шевельнуть пальцем, как он свалится замертво от перепугу. Гы!

— Ты! — тихо сказал я.

— Я? — пропищало рыжее.

— Вон отсюда. Живо!

У Фейгла было приплюснутое узкое лицо и длинный подбородок. Светлые волосы конским чубом ниспадали на лоб. Глаза у него были бледно-серые, но серый цвет переходил в какой-то белесый вокруг неестественно расширенных зрачков. У него была привычка поджимать верхнюю губу к деснам, отчего обнажались желтые, широко расставленные, точно волчьи клыки, зубы. Он хихикнул и хлопнул рыжее по спине.

— Слыхал? Строгий дядя с пушкой желает потолковать. С глазу на глаз. Вали отсель. Жди наверху. Давай, не заставляй дядю ждать.

Рыжее встало со стула и прошмыгнуло мимо меня. Я закрыл дверь и прислонился к косяку. Фейл поднялся, пошатнулся, оперся рукой о столик. Ладонь легла рядом с «люгером».

— Ну что стряслось, приятель?

— Кто тебе заплатил за Вудварда?

Верхняя губа поджалась. Он засопел.

— Это тебе кто насвистел?

— А что?

— А то, что у легашей нет ничего. У легашей полный ноль. Мне доложили.

— Так кто платил, Фейгл?

— А тебе-то что за дело?

— Я работаю с этим делом.

— Тогда работай на соседней улице, приятель. А кто тебе насвистел про Фейгла?

— А тебе нужен офицер с блестящим значком? Тебе приятнее с ним толковать, чем со мной?

Фейгл больше не раздумывал. Он все сказал. Он схватил «люгер» и выстрелил, но Фейгл был дока по части длинноствольных — с пистолетом у него явно были нелады, но ему могло повезти, поэтому я опустил ствол и пальнул ему по ногам, но Фейгл превзошел сам себя. Я-то решил, что если заставлю его хромать, у него язык вмиг развяжется, но Фейгл, видно, в детстве насмотрелся вестернов и, сделав два отчаянных прыжка и походя разгромив зеркальную секцию потолка, он бросился на пол и там схлопотал свинцовую плюху в глаз. Кровь брызнула точно из гейзера — и он умер.

Я обтер ключ носовым платком, положил его на стол, потом тщательно вытер дверные ручки внутри и снаружи и, спустившись вниз, вышел от «Бенджи». Прошагав сотню-другую ярдов по улице, поймал такси.

VI

Протяжный вопль будильника вырвал меня из объятий сна. Было одиннадцать часов утра вторника, но труба звала в поход. Я принял душ, и вода окончательно разбудила меня. Я побрился, позавтракал и отправился в управление полиции. Вид у Паркера был усталый.

— Как идут дела? — спросил я.

— Хреново. — Он сощурил свои черные глазки. — А у тебя что за интерес?

— Я нашел убийцу. И у меня профессиональный интерес.

— Нет, мистер. Из-за этого ты в такую рань не стал бы вылезать из постели и не поперся бы сюда через весь город.

— Я вострю свой топорик. И пока не хотел бы вдаваться в подробности.

— Но ты же поделишься со мной?

— Непременно.

— Мы старые знакомцы, Пит.

— И до сих пор не перебегали друг другу дорогу. Не будем портить отношения, Луи.

— Ладно.

— Так как продвигается дело?

— Говорю — хреново. Начальство на психику давит. Линкольн Уитни большая шишка, и он уж брызжет слюной.

— Вудвардом тоже ты занимаешься?

— Нет, Бог уберег. Только Кингсли. Самоубийство исключено. Экспертиза показала, что нож тщательно обтерли. Ну и убийца был в перчатках.

— А вскрытие?

— Ничего особенного. Да и тело у нас забрали. Он в часовне Мэннинга, на Семьдесят девятой.

— Что за нож?

Тут его глаза заблестели.

— Здесь есть кое-что интересненькое, но я пока держу эту карту про запас, и ты тоже помалкивай.

— Конечно, Луи.

— Нож иностранного производства. Вроде наших «перышек» с выбрасывающимся лезвием — но европейский. Я двадцать человек послал по следу. Этот ножичек — хорошая зацепка.

— Что-нибудь еще?

— Ничего. А у тебя есть что-нибудь для меня?

— Пока ничего. Не узнаешь для меня один адресочек?

— Давай.

— Эдвина Грейсон. Балерина.

Он нажал кнопку переговорного устройства и повторил имя в микрофон. Потом устало улыбнулся.

— Связано с нашим делом?

— Нет. С Вудвардом.

— Вудвард? — он даже подпрыгнул. — А что, есть связь между Вудвардом и Кингсли?

— Не знаю. Мой основной интерес — Вудвард.

Вошел полицейский в форме с информацией для меня. Эдвина Грейсон. Адрес и телефон. Она жила на той стороне парка. Восточная Восемьдесят четвертая улица, 15. Я поблагодарил Паркера и полицейского и снизу позвонил ей. Если уж для частного сыщика час был ранний, то и для балерины тем более. Ее надо было заранее предупредить о визите. Я представился, сказал, что это связано со смертью Вудварда, сказал, что это срочно. Она попросила дать ей полчаса. Я согласился. Потом позвонил в свой офис. Миранда передала мне, что звонил Линкольн Уитни. Он просил зайти к нему в три. Я поблагодарил Миранду, вышел на улицу и купил у старушки в киоске на углу свежий номер «Буллетина». Адаму Вудварду была посвящена большая статья. Полу Кингсли — поменьше, а на последней странице в девяти строках сообщалось у об убийстве гангстера Уоррена (Фейгла) Слитерхауса — что определенно явилось итогом бандитской разборки. Его труп обнаружили в сточной канаве на Ривингтон-стрит с пулей в глазу. Я вернулся к статье об Адаме Вудварде. В ней не содержалось ничего существенного, кроме одного: было объявлено вознаграждение в пять тысяч долларов за информацию об убийце или убийцах Вудварда. Топорик, который я вострил, потяжелел. Я свернул газету и вернул её старушке-газетчице, которая тревожно посмотрела на меня, точно я намеревался потребовать у неё назад свой пятачок.

VII

Дом номер 15 по Восточной Восемьдесят четвертой улице оказался высоким узким зданием белого цвета с мраморным вестибюлем и псевдожемчужными кнопочками звонков около начищенных медных табличек с фамилиями жильцов. Я тронул кнопочку рядом с фамилией ГРЕЙСОН и дверной замок тут же лязгнул. Я поймал дверь, взглянул на номер квартиры — 6В. Небольшой чистенький лифт бесшумно вознес меня на шестой этаж. Она уже ждала у раскрытой двери. Меня пронзила холодная стрела, точно мой желудок затеял азартную игру с сердцем. Описать внешность Эдвины Грейсон точнее всего можно было только одним словом — ого!

Начну снизу: белые туфельки на пробковой платформе, мускулистые, но стройные загорелые бедра — голые под чистенькими теннисными шортами, стянутыми на талии белым плетеным ремешком, гладкий загорелый голый животик, короткий свитерок белой шерсти, начинавшийся там, где руки переходят в плечи, и заканчивавшийся ровно под выдающейся вперед грудью.

— Мистер Чемберс?

— Да.

— Входите.

Она была смуглая, черные волосы уложены сзади в кольцо, вздернутый носик, чей кончик чуть шевелился когда она говорила. высокие скулы, подбородок с ямочкой, полные губы, нижняя чуть оттопыренная и влажная. И глаза. Глаза занимали чуть не половину лица. Огромные черные, миндалевидные, сияющие, смелые, властные… Они были широко посажены и в уголках чуть загнуты кверху; губы были темно-алые, ресницы густые и длинные. Беспокойные глаза, пронзительный, пожирающий взгляд.

— Вы сказали, что дело серьезное, мистер Чемберс.

— Я частный детектив.

— Вы сказали, что речь идет о мистере Вудварде.

— Он нанял меня вчера. В качестве телохранителя.

— Вчера?

— Перед тем… как его убили.

Она отвернулась, я же не спускал с неё глаз. Это было все равно что смотреть на сцену: каждое её движение было точно выверенным, грациозным па танцовщицы.

— Почему же вы пришли ко мне?

— Потому что, как я слышал, вы были друзьями, добрыми друзьями.

— Верно! — в её голосе прозвучал вызов. Она повернулась ко мне. — Я знала Адама Вудварда десять лет. Он был мне предан.

Я даже не пытался угадать её возраст. У Эдвины Грейсон — у всех Эдвин Грейсон — нет возраста. Я не раз видел её на сцене. Эта была актриса с большой буквы, великая актриса, красивая, раскованная, своенравная, презиравшая общественные условности нашего времени, живущая в собственном мире, устроенном по её разумению. Для неё не существовало никаких преград. Она сама устанавливала для себя правила. Ее имя было постоянно связано со скандалами, которые никогда, впрочем, не потрясали моральных устоев, а всегда оказывались довольно забавными, и она неизменно была выше пересудов и недомолвок — даже люди, падкие на скандалы, знали это. Но мне никогда не доводилось ничего слышать о её связи с Адамом Вудвардом.

Я предложил ей сигарету, которую она отвергла. Тогда я закурил сам и начал ходить по комнате. Комната была просторная, хорошо обставленная. Типично женская комната: белый ковер, голубые стены, серо-розовые портьеры под цвет мебели, мягкие, уютные и очень удобные посадочные места.

— Вы никогда не танцевали, мистер Чемберс?

— Нет.

— Мне нравится ваша походка.

— Это цитата?

— Простите?

— Нет, ничего.

Она приблизилась ко мне.

— Вы высокий красивый мужчина с романтической профессией. Готова поспорить, вы пользуетесь успехом у женщин.

— Есть немного.

Она тронула меня за руку.

— И такой сильный. — Ее длинные красные ногти впились мне в кожу. Я выпустил струю дыма ей в лицо. — Вам больно?

— Да.

— Тогда почему же вы не отойдете?

— Только не от вас, сестра.

— Сестра! — Она рассмеялась. Зубы у неё были белые, ровные и правильной формы. — Все что угодно — только не сестра-монашка. У меня возникло безумное желание, мистер Чемберс — поцеловать вас.

Ну и балерина!

— Шутите? — недоверчиво спросил я.

— А вы попробуйте.

— Как нибудь в другой раз.

Ногти впились глубже.

— Ну же!

— В другой раз! — я отбросил её ладонь и отошел.

— А знаете, я сама себе нравлюсь.

— Слушайте, леди, перестаньте. Я на работе.

— Да зачем вам?

Она на миг одержала надо мной верх.

— Он же был старик. Быстрая смерть. Так и должно быть. Я бы хотела так же умереть.

— Но ведь… его убили. Кто-то его убил. И должен ответить за это перед законом.

— Вы полицейский?

— Я частный детектив.

— Вы полицейский?

— Нет.

— Тогда надзор за исполнением законов — не ваша прерогатива. Зачем вы вообще занимаетесь этим?

— Он же нанял меня. В качестве телохранителя.

— Но раз он умер — раз его убили, вы оплошали. Нет правда, выходит, не такой-то вы умелый… — дерзкие глаза оглядели меня с ног до головы, носик напрягся, — …телохранитель. Моя интуиция подсказывает, что вы куда способнее в качестве… мужчины.

Когда имеешь дело с артисткой, оказываешься в другом мире.

— Леди, я бы попросил вас…

— Так почему вы этим занимаетесь?

Я зашагал по комнате. Потом затушил сигарету в пепельнице. Я излагал ей причины, которые, как мне казалось, она была способна понять. Я уже собрался встать перед ней на четвереньки. И даже попытался.

— Оплошал как телохранитель — возможно. Но у меня есть оправдание. Масса оправданий. Но давайте пока не будем об этом. Вы актриса. У вас есть профессиональная гордость. Не могу себя причислить к актерам, но и у меня есть профессия, как и у вас, и у меня тоже есть некая профессиональная гордость. Мистер Вудвард заплатил мне семьсот долларов. Возможно, для вас это мелочь, но неважно. Его убили и мне это не по душе. Вот я и хочу добраться до тех, кто его убил. Можете назвать это профессиональной гордостью. Мне наплевать, как вы это назовете. Но мне надо довести дело до конца.

Она уперла руки в боки, грудь её вздымалась, глаза сверкали, и она глядела на меня точно добрая матушка на сыночка, который пришел с ней проститься перед отъездом в колледж.

— Я люблю вас, — сказала она.

— В другой раз.

— Нет, все-таки, что вам надо?

— Спасибо.

— Вы произнесли такую замечательную речь.

— Спасибо.

Ее улыбка превратилась в девчачью ухмылку.

— Я просто уверена, что вы великолепный любовник.

— В другой раз.

— Обещаете?

— Слово чести!

— Так что же вам надо?

Я сложил ладони. Они были влажными. Я насиловал свою природу, изображая труднодоступного.

— Вам известен кто-нибудь, кто ненавидел Адама Вудварда настолько, что желал его смерти?

— Нет.

— Это очень быстрый ответ.

— Я уже думала об этом. Как ваше имя, мистер Чемберс?

— Питер.

— Питер, я думала об этом с того самого момента, как это случилось. Если бы я кого-то знала, то сразу бы пошла в полицию, невзирая на то, что тем самым я бы… пошли бы сплетни, и весьма ядовитые… о нас с Адамом. Но нет никого — никого, мне известного. Он участвовал в большой политике, он был незаурядным человеком, у него конечно же были враги, но нет никого, кого я бы знала лично. Вот и все. Жаль. Но я ничем не могу вам помочь.

Здесь мне больше нечего было делать. До поры до времени.

— Спасибо большое.

— Выпьете чего-нибудь?

— Нет, спасибо.

— Знаете, кроме шуток, вы мне нравитесь. Я бы хотела вас узнать поближе. — Она подошла к столу, выдвинула ящик, достала бумагу, перо, что-то нацарапала. — Вот. Это в театр. «Уэбстер». Приходите за кулисы. Сегодня. Отдайте эту записку охраннику. Давайте поужинаем после спектакля. Ждите меня в моей уборной.

Я взял записку не глядя. Сложил и сунул в карман.

— Слышали о Поле Кингсли?

— Да. Ужасно.

— Вы знали его?

— Конечно. Я частенько бывала у него в доме на Западной Сентрал-Парк. Как и Адам. Та ещё семейка! — её глаза сузились и она улыбнулась уголками рта. — Да, кстати, а кто из них рассказал вам обо мне… и Адаме?

— Виктор Барри. — Терять мне было нечего.

— Та-ак. — Теперь её рот злобно изогнулся. — А о себе и Рите он вам тоже рассказал?

— О какой Рите?

— Жене Кингсли. Он разве не рассказал вам, что Рита ненавидела Пола? Он не рассказал вам, что они трахались прямо у Пола под носом? Что три года они просили Пола дать Рите развод, а он ни в какую?

— Почему?

— Из вредности, по-моему. У Риты к Полу не осталось никаких чувств. Пол бегал за каждой новой юбкой из Техаса. Но развод ей не давал, хотя оба — Рита и Виктор — буквально умоляли его об этом.

Я двинулся к двери.

— Что ж, это мотив.

— Для чего?

— Для убийства Пола.

Ей почему-то такая мысль не пришла в голову. Она же была балерина, а не следователь. Глаза у неё расширились и лицо приняло виноватый вид.

— Вряд ли. У них бы духу не хватило. — Возможно, эта мысль не пришла ей в голову, а может быть, она сделала вид, что не пришла. — Мне надо сожалеть?

— Отчего?

— Оттого, что у меня появилось мстительное искушение распустить сплетни.

— Обсудите это со своей совестью. — Я дотронулся до замка. На её двери был только один замок.

Она широко улыбнулась.

— А я уже это обсудила.

Взглянув на замок, я сказал:

— Пора идти.

— Сегодня вечером увидимся?

— Буду стараться из всех сил.

— А я ждать.

— Пока! — я закрыл за собой дверь.

Один замок. Старомодный.

VIII

К Уитни идти было ещё рано. День стоял чудесный. Я пошел по аллее на другую сторону Центрального парка и нажал на белый дверной звонок дома 262 по Западной Сентрал-Парк. Дверь открыла круглолицая негритянка.

— Кого вам нужно, сэр?

— Мистер Дворак дома?

— Нет, сэр.

— Мистер Барри?

— Нет, сэр.

— Миссис Кингсли?

— Нет, сэр.

— Последняя попытка. Марсия Кингсли?

Она широко улыбнулась.

— Да, сэр, она дома. Входите, пожалуйста. — Она провела меня в комнату с зелеными стенами и столиком-баром. — Как мне вас представить, сэр?

— Питер Чемберс.

— Спасибо.

Бутылка виски и бутылка брэнди стояли на столике, причем к бутылке брэнди, похоже, в последнее время частенько прикладывались. Льда не было, не было и содовой воды, поэтому я опрокинул стопку чистого скотча. И тут рядом со мной выросла Марсия Кингсли, источая аромат терпких духов и брэнди.

— Привет! Можно мне брэнди?

Чопорное выражение лица все то же, щеки без тени макияжа те же, но голубые широко раскрытые глаза блестели, что не скрывали даже большие очки с темными стеклами, и ещё в ней появилась какая-то живость, чего вчера не было. Я подумал, как она выглядит без очков, Она была неотразима в черных вельветовых джинсах, светловолосую головку обхватывала красная лента, на ножках были красные туфли. Ее одеяние завершали красный пояс и красная блузка с открытым горлом, причем под блузкой угадывался бюст, размер коего был тревожно велик для столь миниатюрного создания.

Я налил ей брэнди в бокал, но она поправила меня:

— Еще!

Я долил, она взяла у меня бокал и припала мне на грудь:

— Я должна вам кое-что сказать, — прошептала она. — Я нализалась.

— А что в этом такого?

— О, мне не пристало так переживать по поводу его смерти, у нас с Полом давно уже все было кончено, но все так неожиданно произошло…

— Знаю.

Она ещё теснее прижалась ко мне. У неё было мягкое теплое тело.

— Хорошо, что вы пришли. Я думала о вас. Даже пыталась вам позвонить. Но в книге указан только ваш офисный номер. Вас не оказалось на месте. Я попросила дать мне ваш домашний, но ваша секретарша мне отказала. И я не оставила записки.

— Что-то срочное?

— Нет, просто хотелось поговорить с вами. В доме никого нет.

Я назвал ей свой адрес и номер телефона.

— Запишите!

— Я и так запомню.

— Ага.

— На днях я к вам зайду.

— Конечно. А где все?

Она отшатнулась, и я сразу ощутил пустоту. Она отпила брэнди.

— Мы с Марком взяли отгул, но он ушел. И Рита ушла. А Виктор сегодня изображает большого человека.

— Это как?

— Ну, он же получил то, о чем всегда мечтал. Мистер Уитни назначил его выпускающим редактором.

— Я смотрю, смерть Пола обернулась выгодой для него.

— А вот это не смешно!

— Простите.

Она села в кресло, поджав под себя ноги.

— А вы милый. Походите! Своей тигриной походкой.

Но я не собирался изображать тигра. Сегодня. Сегодня мне предстояло прояснить кучу запутанных дел. Я глотнул виски, которое согрело мне желудок. Я посмотрел на свернувшуюся клубочком в кресле женщину. Я бы с радостью походил перед ней тигром, мне бы это очень даже понравилось, но только не сегодня. Как-нибудь в другой раз. Я хмыкнул.

— Что такое?

— Как-нибудь в другой раз… Сегодня я вынужден все откладывать на потом. Наверное у меня размягчение мозгов.

— Говорите загадками. Но все равно вы милый.

— До скорого!

— Вы куда?

— По делам.

Дела привели меня ровно в три часа к дверям редакции «Буллетина» на Восточной Тридцать четвертой улице, где я выдержал поединок с тамошним цербером, после чего очутился в многооконном офисе Линкольна Уитни. Уитни был в голубом пиджаке и голубом галстуке с жемчужной булавкой.

— Очень рад, что нашли время, молодой человек, — улыбнулся он. Солнечный свет освещал его круглое красное лицо точно прожектор. Ему на вид можно было дать не больше пятидесяти: напыщенный самоуверенный пятидесятилетний дядя с повелительными манерами, а ведь вчера вечером он выглядел куда старше.

— Отложил все прочие дела, — отозвался я.

— Ценю, ценю. Дело, конечно, идет о Поле. Полиция делает все что в их силах.

— Как всегда.

Он почесал пальцем бровь.

— Я бы хотел иметь более подробную информацию, я хочу быть в курсе расследования. Полиция, конечно, с нами сотрудничает, но это ведь закрытая организация.

— Вы предлагаете мне работу, мистер Уитни?

— Да. Я навел о вас справки. Вы справитесь. Вы как предпочитаете, твердый гонорар в конце или поденную оплату?

— На ваш выбор.

— Пятьсот?

— Звучит заманчиво, если только дело не слишком затянется.

— Если затянется, непременно попросите надбавку. — Он выдвинул ящик, достал пачку банкнот, отсчитал пять и передал мне. Иногда вот такое случается — ежедневно платят наличными и только сотенными. А бывает, считаешь каждый центик.

Он дал мне листок бумаг и махнул на мраморную подставку для карандашей и ручек.

— Напишите расписочку, пожалуйста.

— Конечно.

Пока я писал, он поинтересовался:

— А что от вас хотел Пол?

— Не знаю, — я отдал ему расписку.

— Простите?

— Я не знаю. Он позвонил и попросил меня прийти. Он не сказал, зачем.

Уитни встал — крупный, и какой-то шкафообразный в своем простом голубом пиджаке…

— Мне необходимо получать от вас отчет ежедневно, мистер Чемберс. И я полагаю, у вас есть связи… Я хочу знать, как продвигается расследование. Кстати, вам известно, что объявлено вознаграждение за поимку убийц Вудварда?

— Да, я читал.

— Вознаграждение объявили мы через наших адвокатов. Пять тысяч. Так что имейте в виду, молодой человек. Если вы не будете манкировать тем, за что я вам плачу, займитесь и этим тоже.

— Спасибо, сэр.

Он улыбнулся уголками губ и протянул мне свою веснушчатую толстенькую лапу.

— Ну что ж, тогда…

Мы обменялись рукопожатием и я ушел, а по дороге спросил, где находится кабинет выпускающего редактора. Мне объяснили, и я, войдя без стука, обнаружил Виктора Барри в объятьях Риты Кингсли. Они даже не слышали, как я открыл дверь.

— Ай-яй-яй! — воскликнул я. — Тело ещё не предали земле…

Они расцепились — лицо Барри вспыхнуло и обратилось в маску гнева, он двинулся на меня, играя желваками, но она встала между нами и оттащила его в сторону.

— Напрасно вы не дали ему помахать кулаками, — усмехнулся я. Она повернулась ко мне спиной и стала отгонять его растопыренными ладонями назад, пока не усадила за стол. Только после этого она сама уселась в кресло. Выглядела она очень клево, в узкой кирпично-красной юбке и крохотной шляпке с вуалеткой, а когда она закинула ногу на ногу, обнаружилась весьма соблазнительная икра и чуточку пухловатые лодыжки. в целом нога оказалась очень стройненькая.

Уперев ладони в стол, Барри проскрежетал:

— Что вам угодно?

— Поболтать. О Поле Кингсли.

— А вам-то какое до этого дело?

— Сотрите губную помаду со щеки!

— Убирайтесь вон!

Я склонил голову набок.

— Значит, разговора не получится?

— Разговора? О чем нам говорить? Вы ворвались ко мне без спроса. Убирайтесь пока я не приказал вас вышвырнуть силой.

Он был высокий, худой и такой весь аккуратненький в полосатой рубашке с воротничком на пуговках, но кровь ещё клокотала в нем: лицо было красное и на лбу выступили бусинки пота.

— Ворвался без спроса, говорите? Да не совсем. Убийство Кингсли входит в круг моих интересов. У меня клиент.

— Какой ещё клиент?

— Линкольон Уитни.

Костяшки пальцев, упертых в стол, побелели.

— Для убийства необходим удобный момент. У вас обоих таких моментов сколько угодно. Для убийства также требуется мотив. Вот эта дама с вуалью ненавидела своего мужа, а смерть ничуть не хуже развода. Вот вам и мотив. У перемазанного губной помадой парня с грозными желваками — тот же мотив. К тому же он получает наконец место, с которого его почти что согнали. Вот вам ещё мотив! — я направился к двери. — Хороший сегодня денек, ребята. Ну, продолжайте миловаться!

Выйдя на улицу, я поймал такси и отправился к себе в офис и выслушал нотацию Миранды. Когда она замолчала, чтобы перевести дух, я сообщил ей, что голоден, и строгая матушка в душе Миранды оттеснила проповедника, и она ушла купить мне что-нибудь на обед. Я набрал номер Эдвины Грейсон. Телефон звонил и звонил, пока наконец не прозвучал щебечущий голосок:

— Резиденция Грейсон.

— Мисс Грейсон, пожалуйста.

— Нет дома, сэр, — пропел голосок. — Ей что-нибудь передать?

Все телефонистки секретарской службы щебечут одинаково.

— Это секретарская служба?

— Да, сэр.

— Когда она вернется?

— А кто спрашивает?

— Питер Чемберс. Это по делу. И очень важно.

— Ее нет дома. Простите, сэр!

— Ей можно куда-нибудь позвонить?

— Нет! Ее не будет весь день. А вечером с ней можно связаться в театре.

— Спасибо. Огромное.

— Спасибо, сэр.

Я открыл сейф и вытащил чемоданчик с инструментами и проверил набор оборудования, которому позавидовал бы любой опытный взломщик. Я выбрал нужную отмычку, и в ту же секунду ощутил прикосновение щеки Миранды, которая потерлась о мою щеку с неодобрительным мычанием.

— Рано или поздно вас отправят за решетку.

— Миранда, прошу тебя…

— Рано или поздно…

— Да брось! Я же не облечен никакой властью. Я не полицейский. Так что мне не возбраняется иногда взять фальшивую ноту.

— Рано или поздно, — возразила она

— Миранда, я рыцарь без копья, герой без герольдов, гладиатор без победных труб. Такие как я, встречаются в любом бизнесе. Я то что стыдливо называют частная ищейка. Стоит тебе сказать, чем ты занимаешься, как все вокруг начинают хохмить, каламбурить, хихикать, поднимать брови. Я действую в пределах очень строго кодекса чести — моего собственного — и по-моему, я делаю немало добра. Да-да, можешь фыркать сколько угодно, но ведь даже ты, милая Миранда, должна признать, что… убийство омерзительно…

— Вот ваш обед, гладиатор!

Я проглотил пару сэндвичей и, прихватив отмычку, помчался к дому 15 по Восточной Восемьдесят четвертой улице. Я позвонил в несколько квартир, и сразу из нескольких мне открыли входную дверь, потом я прождал минут десять в вестибюле, потом поднялся на шестой этаж и приступил к отмыканию замка квартиры 6В. Потом я проник внутрь, заперев за собой дверь. Жалюзи были опущены, и в комнатах было прохладно и темно — идеальные условия для работы. И я поработал на славу. За час я узнал ничуть не меньше, чем за то же время могут узнать девочка с мальчиком на заднем сиденье автомобиля ночью. Ничего. Ни малейшей мелочи, представляющей хотя бы какой-то интерес, и признаюсь, я был страшно этим разочарован, потому что у меня было сильное подозрение, что я что-то найду. Я уже собирался сделать ноги, как вдруг услышал звук вставляемого в замок ключа. Я бросился в коридор и встал так, чтобы отворившаяся дверь скрыла меня, и уже приготовил объяснительную речь для хозяйки дома, но это была вовсе не дама, а мужчина, так что я, естественно, напал на него сзади. Мы сцепились как два борца в телевизионном поединке, но вскоре я уложил его на обе лопатки и смог заглянуть в лицо. Это был Марк Дворак. И я был ему больше удивлен, чем он при виде меня.

— Боже ты мой, да что вы, в самом деле… Отпустите!

Я повиновался. Он встал.

— Какого черта вы тут делаете? — спросил я.

Он поправил пиджак и легким движением руки привел в порядок усы. И на его лице вновь заиграла улыбка, и он заговорил привычным мелодичным голосом, по-старомодному протяжно выговаривая слова:

— У меня ключ. А что у вас?

— Ключ?

— Ну да.

Даже современный болван способен уловить намек, если ему этот намек разжевывают и кладут в рот. Я бросил на Дворака восхищенный взгляд.

— Ключ… А я-то думал, это Вудвард.

— Вудвард был стариком.

— А вы молоды?

— Как посмотреть. — Он достал пачку сигарет и закурил. — Ну так что вы тут делаете?

— Может быть, я ваш преемник.

Он и бровью не повел.

— Сомневаюсь, что преемник в данном случае подходящее слово. Вокруг Эдвины любовники ходят стаями. Конкурент, я бы сказал, а не преемник. Что ж, примите мои поздравления.

— Спасибо, конечно. И уж раз вы тут оказались и мы с вами вроде как братья по классу, давайте поболтаем.

— О чем?

— Да так, ни о чем. Давайте выберем какую-нибудь отвлеченную тему. Например, убийство.

Парень оказался кремень.

— Убийство — отлично. Кого убили?

— Давайте ближе к дому. Скажем, Кингсли.

— Вполне подходяще. — Он затянулся и выпустил дым через ноздри. — Мы сосредоточимся на каком-то определенном участке интересующей нас темы?

— Давайте поговорим об орудии убийства. Похоже, никто ещё не заинтересовался орудием.

— Ножом, что ли?

— Именно.

— Увы, я не могу это обсуждать, поскольку у меня не было возможности рассмотреть его. Марсия завизжала, мы все бросились туда, но вы — так решительно! — заставили нас остановиться на значительном расстоянии от трупа, чтобы ничего не трогать. К сожалению, нам придется оставить этот предмет в стороне.

— Принято. Тогда перейдем к более традиционному предмету. Мотив убийства.

— Давайте для начала включим свет. А то я вас уже и не вижу.

Он был прав. Уже стемнело.

— Это не праздное любопытство, — пояснил я, щелкнув выключателем. Мистер Уитни нанял меня разобраться в убийстве Кингсли.

— Уитни? — Магическое имя! Он постарался скрыть свое изумление, но не смог.

— Ладно, мистер Дворак, в интересах дела начните вы первый.

— Хорошо, сэр. Первым я назову вам Виктора Барри, достойного джентльмена, для которого, впрочем, смерть Кингсли открывала дорогу к занятию должности, на которую он давно уже метил.

Я захлопал.

— Браво! А я назову вам Риту Кингсли. У неё роман с Виктором, она ненавидела Пола. И после смерти Пола ей тоже открывается дорога к браку с Виктором.

Он явно опешил. И нервно затянулся сигаретой.

— А вы и впрямь поработали. Снимаю шляпу, сэр.

— Ваша очередь.

— Марсия. Пол отплатил Рите за её нелюбовь вдвойне. Он застраховал свою жизнь, кажется, на пятьдесят тысяч, и оформил страховку в пользу Марсии, а не Риты. Как, по вашему, есть тут мотив?

— Пожалуй, да. Итак, три члена семьи имели прямую выгоду в результате смерти Пола Кингсли. А что скажете о четвертом?

Он щелкнул каблуками и с улыбкой отвесил поклон.

— Обаятельный джентльмен, ученый, занимающийся исключительно важными исследованиями и абсолютно равнодушный к смерти или жизни соседа по дому, которого он считает велеречивым, ультрасовременным занудой.

— Вы его не любили?

— Мягко говоря. Но моя антипатия не была столь сильной, чтобы я желал его смерти, если вам хочется знать именно это.

— А как вы вообще оказались в этом доме?

— Очень просто. Барри получил в наследство большой многокомнатный дом, а доходов у Барри с гулькин нос — только жалование, которое он получает за работу в газете. Туда въехали Пол с Ритой — это было давно — они стали платить ему колоссальную ренту. Потом, когда Марсия вернулась из Оук-Риджа, она тоже поселилась там за, спешу добавить, весьма приличную плату. Я работал в Монмуте. Марсия вошла в мою группу и она настояла, чтобы я пожертвовал роскошью гостиничного номера ради более уютной комнаты в городском доме. — Он усмехнулся. — Я снимаю у них тоже за немалые деньги.

— Спасибо за откровенность, мистер Дворак.

— Не стоит благодарности. А теперь позвольте вам задать практический вопрос?

— Слушаю.

— Кто из нас двоих все-таки остается?

— Ну, это просто! — Я пошел к двери. — Будем соблюдать протокол. Вы все ещё занимаете место во главе стола. Поцелуйте её за меня.

— Извините. Я её поцелую за себя.

IX

Потеплело. На небе высыпали звезды. Мне хотелось спать и подышать свежим воздухом. и я не мог решить, в чем нуждаюсь больше. Поэтому я пошел по улице. Прошагал я много, мысленно перебирая все события дня. И очень скоро я очутился перед театром «Уэбстер» и с удовольствием стал разглядывать на афише портрет Эдвины Грейсон во весь рост. Внизу была приклеена табличка «Билеты проданы». Надо же, представления были рассчитаны на двадцать недель, они уже отыграли три недели и все равно каждый вечер аншлаг. Эдвина Грейсон. Ценой нашего знакомства было убийство, нет два убийства, а я-то корчил из себя труднодоступного… Я передернул плечами. Нет, определенно, когда я работаю, у меня начинаются нелады с сообразилкой. Я пошел на угол, сел в такси и попросил отвезти меня домой. Расплатившись с шофером и перекинувшись шуткой с швейцаром, я поднялся на лифте, открыл дверь, зажег свет и увидел Гарри Страма, развалившегося на моем диване.

— Руки за голову! Хреновый у тебя замок. Ребенок может его вскрыть.

Я положил ладони на затылок.

— Все замки хреновые. Я знал одного мужика, который наставил у себя железные двери, да все равно ему всадили две пули в башку.

Гарри Страм. Высоченный и худющий, он сидел на низком диване и колени его торчали вверх, а локти покоились на торчащих коленях, и в руках он держал тупорылый револьвер 38-го калибра. Он спокойно и даже небрежно держал револьвер обеими изящными белыми руками, да и вообще он был спокойный парень с лицом зловещим, как у каменного идола, и белым, как у прокаженного, но все же смазливым, надо признать. Глубоко запавшие черные глаза, прямые черные брови над ними, впалые щеки, тонкий большой рот, точно шрам, и торчащий вперед подбородок. Гарри Страм в безукоризненно пошитом черном костюме, ослепительно белой рубашке, узком желтом галстуке, начищенных до блеска черных штиблетах и узких черных носках. Гарри Страм, худой и длинный, с револьвером в белых руках, казавшимся продолжением его тела, — этакий сапфир, сияющий на розовом сафьяне.

— Ты мусор, — у него была манера тихо, убаюкивающе говорить одними губами, а лицо при этом оставалось неподвижным как камень, а глаза пустыми. — Ты уже труп. Обрубок. Дуршлаг.

Гарри Страм. С револьвером. Нет револьвера — нет и Гарри Страма.

— Полегче, Гарри-дружок. Ты ошибся дверью.

— Может быть. Но я так не считаю. Ты с пушкой?

— Да.

— Честный малый. Люблю честных. Ценю. Я тебе сделаю хорошо. Не больно. Ты же знаешь Гарри. Гарри многих угрохал. Гарри может сделать больно. А тебе больно не будет. Я люблю честных ребят.

Один ноль в мою пользу. Гарри Страм любил почесать языком. Мне это было на руку. Он встал с дивана, весь из себя высокий, худой, гибкий, спокойный, подошел ко мне и сунул свой тупорылый мне в ухо. Потом запустил руку в мою кобуру, вытащил пистолет, отошел к дивану, бросил мой пистолет на пол, сел. Я шагнул вперед и тупорылый встрепенулся, точно черепашья голова.

— Ты куда, приятель?

— Руки с головы можно опустить, Гарри?

— Валяй.

Но я все же сумел подойти к нему ещё на шаг.

— Ты что тут делаешь, Гарри?

— Ты ж меня пригласил.

— Что-то не припомню

— Ах ты. А чего же ты ждал? Что я к тебе с медалью приду?

— За кого?

— За Фейгла.

— Гарри, ты сотрясаешь воздух. Но все без толку.

Теперь в его лице появилось выражение. Печали. У Гарри была ранимая душа.

— Ты со мной так не разговаривай, чмыш! Гарри всегда говорит с толком. Гарри не какой-то там вшивый чмыш из глухой деревни. Гарри городской. И не мочит хохмы ради. Гарри мочит либо по заказу, либо по личному. У Гарри и так дел по горло.

— А сейчас-то мочить собрался как?

— По личному.

— Кто-то дал тебе не тот адресок, приятель.

— Я так не считаю.

Я мотнул головой на столик, где лежала пачка сигарет.

— Закурить можно? — и сделал еще шаг вперед.

— Нет.

Но я уже сделал ещё два шага. То, что мне и нужно. Он был в пределах досягаемости. Теперь только бы он продолжал балагурить. В таком случае я бы смог отвлечь его хоть на мгновение…

— Если это не по заказу, Гарри, то можешь идти заниматься своими делами. Тебя надули.

— Ты мне мозги не крути! Ты же нас вчера искал, мне доложили. И ты нашел Фейгла у «Бенджи». Его рыжий дружок целый день сегодня рыдает, но в перерывах между рыданиями он описал гостя. Это ты был. А теперь скажи, что ты вчера не виделся с Фейглом у «Бенджи».

— Конечно, виделся.

— Зачем?

— А он пустил феню, что хочет встретиться со мной.

— Шутишь, парень.

— Мне с тобой шутки шутить нечего, Гарри.

— А с чего бы это ему с тобой встречаться?

— Он хотел сговориться.

— С кем? С тобой?

— С законом.

— Да у тебя мозги закипели!

— Слушай меня внимательно, Гарри. До Фейгла дошло, что полиция вешает на вас обоих мокрое дело, которое вы вчера провернули. Фейгл получил верную информацию — вас опознал незаинтересованный свидетель. У Фейгла-то котелок всегда варил. Он знал, что у меня большие связи. Вот он и шепнул, что хочет меня видеть. Ты сам подумай, Гарри. Как бы я сам додумался пойти к «Бенджи»? Ты спроси у его дружка. Рыдальщика. Сам спроси, разве Фейгл не приказал ему оставить нас вдвоем, что он захотел поговорить с глазу на глаз.

— У тебя была пушка. Ты её вытащил.

— Ну да. Я же не знал, что ему от меня надо. Пока он сам не сказал. А когда я сегодня прочитал в газете, что его замочили, я подумал на тебя.

Я подбирался все ближе.

— И чего он хотел? — теперь в его глазах сверкнул огонек.

— Он хотел, чтобы я пошел в полицию и предложил сделку. Он был готов им сдать тебя в обмен на помилование.

Гарри напрягся.

— Сволочь! — потом он успокоился. — Врешь, парень. — Потом он стал хитрить. — А кого вчера замочили? Как?

— Адама Вудварда. В центре у Перл-стрит. Ты был за рулем. Фейгл стрелял из обреза.

Он соединил колени и дернулся. Тут я на него прыгнул.

Я выбил у него револьвер из рук, одновременно рванул его вверх, оторвал от дивана и врезал ему в рот. Кожа на костяшках моих пальцев лопнула, но его зубы порвали ему верхнюю губу, и у него появилась какая-то чудовищная нечеловеческая улыбка, кровь хлынула ручьем и он повалился на пол. Я схватил его за шиворот и поднял голову вверх. Я схватил двумя пальцами его порванную верхнюю губу и оттянул вниз… Дыра была знатная, правда, зубы больше не белели.

— Ну, а теперь побеседуем спокойно, приятель, — сказал я.

Его трясло точно в лихорадке. Без револьвера Гарри был тьфу.

— Давай! — я толкнул его на диван и подобрал оружие, взяв свой пистолет в правую руку. Чемберс-двухстволка, в роли шерифа. Мне недоставало только шпор, шляпы, лошади и прерий за спиной. И красавицы-подружки. А в грозном противнике я не нуждался. Грозный противник корчился передо мной на диване, глотая кровь сквозь дыру на верхней губе — у него точно появились алые усищи. — Давай потолкуем, Гарри.

— Слушай, сыскарь, по рукам, давай по-мирному, я зла не держу. — Он шепелявил, кровь стекала струями. по подбородку. Он провел ладонью по губам и вымазал все лицо красными полосами.

Я опустил его револьвер в карман, переложил свою пушку в другую руку и приподнял его с дивана за черные волосы.

— Кто сделал заказ, Гарри? Теперь ты будешь говорить, приятель, или я тебя здесь же и кончу. — и я отпустил его. Гарри плюхнулся на диван.

Он смотрел на пистолет.

— Стреляй, сволочь! Стреляй, гад! — прошипел он.

Я с размаху чиркнул пистолетом по его лицу, несильно, но на щеке образовался короткий кровавый овраг. Мне это не доставляло никакой радости, но я начинал тихо закипать. Вот этого парень уже не смог вынести — я же говорю: Гарри без револьвера — тьфу! Из глаз у него брызнул слезы.

— Ты убийца, Гарри, — рявкнул я. — Ты мокрушник. Ты же не такой уж силач, вообще-то говоря. Я же совсем другое дело. Посмотри на меня, Гарри. Я не буду стрелять. Я из тебя отбивную котлету сделаю, Гарри! — Я приподнял его, схватив за галстук. — Последний раз спрашиваю, Гарри, кто сделал тебе заказ?

— Пол Кингсли.

Я так и ахнул. и выпустил его. Он рванул галстук вбок, расстегнул рубашку. Он задыхался. Потом стал трогать лицо, нашел рваные раны и осторожно их ощупал, потом взглянул на окровавленные пальцы.

— Мне нужно к врачу, сыскарь. Я задыхаюсь, кровь в глотку льется.

— Пол Кингсли. А зачем ему?

— Он не сказал. Он сделал нам заказ. И заплатил хорошо.

— Сколько?

— Шесть штук. По три. Мне и Фейглу.

Я бросил ему носовой платок.

— Приложи к губе.

— Мне надо к врачу.

— Сейчас вызову, не плачь.

Я пошел в кладовку, нашел там магнитофон и приказал ему все повторить. Он все повторил. Потом я позвонил в полицию.

Х

В квартире у меня толпились полицейские. Гарри Страма зачинили и залатали. Четыре раза запись с его показаниями была прослушана. К ней добавился новый материал — беседа Паркера со Страмом. Наконец Паркер сказал:

— Ладно, мы проведем опознание и на этом закончим.

После чего вся компания двинулась в часовню Мэннинга с миссией извлечения тела из гроба и предъявления его Гарри для опознания. Гарри опознал, и его повезли в управление, а мы с Паркером отправились в кафе по соседству, где он заказал себе чай с лимоном и бутерброд с салями и соленым огурцом. Я рассказал ему все, начав со звонка Вудварда. Паркер закурил сигару.

— Первое что приходит на ум, — заметил он. — Кингсли был коммунистическим агентом, Вудвард его раскусил и Кингсли его убрал.

— Замечательно, но кто тогда убрал Кингсли?

— Мы почти у цели.

— Каким образом?

— Мы получили данные о продавце ножа. Иностранец, сейчас проживает на Стейтен-айленде, а в Нью-Йорке у него антикварная лавка. Мои ребята как раз сейчас им занимаются.

— Посвятишь меня?

— Как только, так сразу. А ты молодец. Пять тысяч вознаграждения твои. Что ж, желаю тебе удачи. У тебя нет случаем пушки, из которой пришили Фейгла?

— А то! Прошу, лейтенант! — с этими словами я вытащил из кобуры свой пистолет. — Глаза продавца за прилавком едва не вылезли из орбит. Паркер заметил это и крикнул через зал:

— Спокойно, приятель! — и посветил ему полицейским значком.

— Да, сэр, — пролепетал тот. Глаза у него все ещё грозили выскочить наружу. — Это честь для нас.

— Давай-ка двинемся отсюда, — предложил Паркер. — Расплатись — ты у нас сегодня богач.

— С превеликим удовольствием.

На улице он спросил меня:

— Не хочешь проехаться со мной в управление?

Я взглянул на часы.

— Не могу. Дела.

— Вечно у тебя дела, — вздохнул он. — Я смотрю, твой бизнес идет в гору. Где тебя искать, когда мы возьмем продавца ножа?

— Дома.

— Ладно. Я позвоню. Тебя подбросить куда-нибудь?

— К театру «Уэбстер».

Он иронически взглянул на меня. Мы сели в машину и я отлично прокатился по Нью-Йорку с полицейской сиреной.

— Не забудь поставить меня в известность, — сказал я ему на прощанье.

— Не забуду.

Я пошел к служебному входу, отдал охраннику записку, которую даже не разворачивал, но там, вероятно, было написано все что надо, потому что он сказал:

— Ясно, сэр. По коридору направо. Артистические уборные на втором этаже. Первая дверь направо.

Я вошел в уборную и увидел Эдвину Грейсон, лежащую на кушетке в костюме, который едва прикрывал её тело, длинные полные изящные ноги были обнажены до бедер. Она обратилась к своей костюмерше, пухлой седой женщине:

— Спасибо, Анна. Можешь пойти за кулисы. И подожди меня там. Мне после следующего номера понадобится твоя помощь.

— Слушаюсь, мисс Грейсон. У вас есть пять минут.

— Я буду через три.

Костюмерша вышла. Грейсон села и одарил меня ослепительной белозубой улыбкой. Она потянулась и провела ладонями по своим грудям.

— Отдыхаю. У меня ещё два выхода. Надеюсь, вы меня подождете.

— Обязательно.

Эдвина соскочила с кушетки. Я наслаждался каждым дюймом её тела. Она присела к туалетному столику и начала приводить в порядок лицо. Я огляделся. Уборная как уборная: кушетка, стулья, стол, телефон, туалетный столик, ширма, дверь в туалет с душем и огромный чемодан. Я кивнул на него.

— Не верю, что всеми вашими костюмами можно набить его доверху.

— Вы правы, — Она разговаривала с тремя моими отражениями в трехстворчатом зеркале. — В этом сундуке хранятся вещи, которые я годами не вынимаю. Чемодан артиста — это как чердак старого фермерского дома. — Она встала. — Ну, мне пора идти изображать балерину. Ждите.

— Есть!

Я закрыл за ней дверь и задвинул засов. Свой осмотр я начал с туалета и тщательно все исследовал. На это ушло немало времени, но я ничего не обнаружил, потом я обратился к чемодану — он был незаперт, и на его осмотр тоже ушло много времен, но я выудил со дна толстенький и дорогой на вид саквояжик. У саквояжика был медный замок и как только я заметил золотые инициалы А.В., по спине у меня заструился холодный пот.

Я водворил все вещи обратно в чемодан, отодвинул засов и открыл дверь — и столкнулся с ней. Эдвина шла вместе со своей костюмершей. В руках у меня был саквояжик.

— Вы же не уходите? — спросила она.

Они вошли, а я незаметно положил саквояжик инициалами вниз на туалетный столик.

— Мне пора. Я позвонил и… Мне надо идти.

Черные бездонные глаза буквально пожирали меня.

— Но у меня ещё только один выход.

— Мне надо быть дома. Может быть, запишете кое-какие цифры.

Седая костюмерша принесла мне карандаш и бумагу, и я продиктовал ей свой адрес и номер телефона.

— Жаль, что я не могу остаться! — с этими словами я двинулся к двери.

— Вы забыли свой саквояж! — крикнула она.

Я вернулся и пристально посмотрел на нее. У неё на лбу возникла поперечная морщинка.

— Я и не заметила, что вы с ним пришли. Ох уж эта работа. Даже отдыхая, постоянно о ней думаешь. Вы попали не в самый лучший момент, Питер. Обыкновенно я не принимаю гостей во время спектакля. Я-то думала, вы придете после.

Она даже не взглянула на саквояж. Подхватив его, я бросил:

— Люблю вас, сестра!

Сверкнули зубы и один глаз торжественно подмигнул мне:

— Взаимно, брат!

— Вам надо переодеться, мисс Грейсон, — сказала костюмерша.

— Пока! — попрощался я.

Она махнула рукой.

— Я позвоню. Не знаю, когда, но позвоню. И ничему не удивляйтесь. Никогда. Не зря же говорят, что я непредсказуема.

Я спустился по железной лестнице и вышел мимо охранника на улицу. Сев в такси, я стал думать об Адаме Вудварде. Конечно же, он сам припрятал саквояж в таком месте, где никто бы не стал искать — даже хозяйка чемодана. Она выступала здесь в течение двадцати недель и он мог бы забрать его в любое удобное время. Кому бы пришло в голову искать там? Но, пожалуй, он сделал это импульсивно — скорее всего, сунул саквояж в чемодан пока она выступала на сцене. Именно об этом он и хотел поговорить со мной и услышать мой совет.

Такси подкатило к моему дому, я расплатился, дал огромные чаевые и, прошмыгнув мимо швейцара, взлетел наверх, а вбежав к себе, сразу же приступил к замку саквояжа. Только я его открыл, как зазвонил телефон. Это был Паркер.

— Если поторопишься, успеешь к финалу!

— Куда?

— В дом, где жил Кингсли. Я их всех собрал. Поживее, дружок!

— Лечу, лейтенант!

Я схватил саквояж, запер дверь и заметил, между прочим, что Страм не составил на замке ни царапинки. Швейцар сказал мне:

— Это для вас — и вручил мне белый конверт.

— Где вы его взяли?

— Посыльный принес.

— Спасибо! — я сунул письмо в карман, выбежал на улицу, поймал такси, назвал водителю адрес и включил свет в салоне. Едва я успел перерыть содержимое саквояжа, как водитель объявил:

— Дом 262, сэр!

Я снова звонил в белый звонок. Дверь открыл Виктор Барри. Он поглядел на меня так, словно проглотил кусок ваты, думая, что это мороженое.

— Имейте в виду, я вас не приглашал! — после чего он проводил меня в комнату с зелеными стенами.

Они все были тут, включая и Линкольна Уитни, и все они выглядели как и раньше, за исключением Марсии, та была просто сногсшибательна в обтягивающем вечернем платье на узких бретельках. Был тут и Паркер в сопровождении целого взвода полицейских.

— Ну, вот у нас кворум, — объявил Паркер и обратился к полицейскому. Введите его!

Полицейский вышел и вернулся с низеньким лысым человечком в темном костюме. Лицо у него было все в морщинах как жилетка толстяка.

— Так, ну начнем, — сказал Паркер. — Назовите ваше имя, сэр.

— Антон Амстердам. — Чудно, что такой маленький человечек обладал столь низким голосом. Говорил он со странным акцентом, вроде бы французским.

— Вы давно живете в Соединенных Штатах?

— Восемь лет. Но я теперь американский гражданин. И горжусь этим.

— Чем вы занимаетесь?

— Я торгую антиквариатом.

— Откуда вы родом?

— Из Антверпена. В Антверпене у меня был процветающий бизнес, я…

— Ладно, — перебил его Паркер. — Сейчас я покажу вам нож — узнаете ли вы его? — Паркер вытащил означенный предмет из кармана и передал его Амстердаму.

— О да! — Лысый коротышка любовно держал нож. — Я же уже заявил вам, что узнал его.

Паркер ухмыльнулся.

— Помню. Но сейчас мы все повторяем. Чтобы все было по закону. Итак, вы узнаете этот нож?

— Да, это разновидность ножа с выбрасывающимся лезвием, отличная от аналогичных ножей американского производства. Он был сделан в Италии в эпоху позднего Ренессанса, возможно, в шестнадцатом веке. Он золотой, ручной работы с хитроумно спрятанным лезвием, которое выталкивается пружиной, после нажатия потайной кнопочки вот здесь. Вот так! — Словно из ниоткуда появилось шестидюймовое смертоносное лезвие. — А убирается лезвие путем нажатия на другую потайную кнопку. Вот так! — и лезвие исчезло в рукоятке. Теперь нож был похож на золотую безделушку с искусным орнаментом. Этот нож был одной из достопримечательностей моей коллекции в Антверпене. Там я и продал его.

— Квитанция сохранилась?

— Конечно, И фамилия покупателя.

— Вы ведете такой строгий учет?

— Да, сэр. Я привез все свои бумаги с собой в Америку.

— Могу я увидеть эти записи?

— Да, сэр.

— Передайте их мне, пожалуйста.

— Не могу.

Паркер озадаченно смотрел на коммерсанта.

— Послушайте, мистер Амстердам…

— Я ведь уже передал, сэр. Они у вас.

Паркер громко расхохотался.

— Полицейский я, может, и хороший, но юрист дрянной. — Он вытащил из кармана листок бумаги и отдал его Амстердаму. — Вот лист бумаги. Вы можете сказать, что это?

— Это мои записи. Я вел такие записи в своем магазине в Антверпене. Здесь содержится информация о продаже ножа эпохи Ренессанса.

Наши стройные ряды дрогнули. Марк Дворак подошел к Паркеру и сказал возмущенно:

— Полагаю, довольно ломать комедию. Можно взглянуть на нож? — Паркер передал ему нож. Тот осмотрел его и вернул. Потом подойдя к Амстердаму, вперил в него взор, улыбнулся и проговорил сквозь зубы:

— Ну конечно! — Потом заговорил с Амстердамом по-французски, тот в ответ улыбнулся и они быстро залопотали друг с другом по-французски и чуть не обнялись.

После этого Амстердам подошел к Паркеру и, указав пальцем на Дворака, произнес извиняющимся тоном:

— Это Марк Дворак. Знаменитый ученый. Это он купил у меня в Антверпене нож.

— Хорошо, — произнес Паркер. — Мистер Амстердам, вы свободны. Уведите!

Полицейский вывел Амстердама из комнаты. А Паркер обратился к Двораку.

— Ну, приятель, теперь ваша очередь.

— Я действительно купил этот нож в Антверпене, — заявил Дворак. — Мне он показался очень красивой вещицей. И полезной. — При этих словах Рита охнула. Дворак повернулся к ней. — Для вскрытия писем, а не для убийства! Тем не менее, мой дорогой лейтенант, уже год как он мне не принадлежит.

— Нам понадобятся доказательства более веские, чем ваши слова.

— Вы их получите.

— Итак, нож вам не принадлежит. Как это понимать?

— Я подарил его.

— Да что вы? А теперь вы будете меня уверять, что счастливый обладатель ножа недавно пропал без вести с экспедицией в Гренландию!

— Напротив. Обладатель ножа присутствует в этой комнате. — Он поклонился и простер руку в направлении присутствующих.

Рука уперлась в Линкольна Уитни.

У Паркера заклокотало в глотке.

— Линкольн Уитни? — прохрипел он.

Уитни приблизился к нему.

— Позвольте взглянуть?

Паркер передал ему нож. Уитни повертел нож в руках и с улыбкой вернул его лейтенанту.

— Совершенно верно, сэр. Марк подарил мне эту вещь около года назад. Я использовал его в качестве пресс-папье у себя в офисе.

— Вы не обнаружили его пропажу?

— Честно говоря, нет. На моем рабочем столе всегда царит страшный бедлам — это может подтвердить любой из здесь присутствующих.

— Так… Но ведь вы могли бы проинформировать меня, что имеете к этому ножу некоторое отношение, — недовольно проговорил Паркер.

Уитни повысил голос.

— Проинформировать вас, сэр? Разумеется, я бы вас проинформировал, если бы мне показали этот нож! Но этого не сделали! — Его внушительное лицо побагровело, складки на щеках затряслись. — Если это косвенное обвинение, офицер, то вы просто с ума сошли. Да любой мог стащить у меня со стола этот нож. Ежедневно сотни людей приходят ко мне в кабинет…

— Я вас ни в чем не обвиняю, мистер Уитни.

— А я обвиняю! — раздался в комнате мой голос.

Воцарилась тревожная тишина. Все замерли. У Паркера отвалилась челюсть. Уитни подскочил ко мне.

— Послушайте, вы, маленький… — его веснушчатая рука потянулась к моему горлу.

Я ударил.

Я ударил его по одной складчатой щеке, и складки на второй щеке затряслись как желе и он покатился по полу точно пивной бочонок, и когда он вскочил на ноги, в руке у его блеснул маленький пистолет 22-го калибра, а боковой карман пиджака свисал клоком вниз. Я же был безоружен. И снова его ударил. Он тяжело выдохнул — так автобус дает выхлоп, потом я сильно ударил его по руке с пистолетом и «двадцать второй» полетел на ковер. В дело вмешались полицейские и заломили мне руки за спину. На ковре рядом с пистолетом Уитни валялся мой кожаный саквояж. Паркер подскочил ко мне с перекошенным лицом и сверкающими глазами. Он заорал, брызжа слюной.

— Пит! Ты спятил? Ты совсем свихнулся? Что ты себе позволяешь?

Высвободившись из объятий полицейских, я спокойно сказал:

— А ты загляни в этот саквояж. Саквояж принадлежал Адаму Вудварду. Паркер нагнулся и поднял саквояж. — Там полно документов и все они говорят об одном, что… — тут я указал пальцем на Уитни, — этот гад коммунистический агент. Там факты, даты, имена его сообщников.

— Уитни? — задохнулся Паркер.

Уитни забарахтался, но полицейские цепко держали его.

— Старея, люди иногда выживают из ума. Богатым иногда требуется что-то ещё помимо денег. Может быть, власть. Возможно, наше государство перестало устраивать этого ублюдка. Возможно, ему захотелось купить себе звание комиссара или стать суперменом всех времен и народов. Я сам не знаю, чего ему надо было, но этот негодяй затесался в группу «агентов влияния» Москвы. И Вудвард каким-то образом про это узнал.

— Это невероятно! — подал голос Виктор Барри.

— Вудвард тоже так считал. Он считал поначалу, что все улики, какими бы достоверными они ни казались, возможно, были провокацией. И он вызвал к себе Уитни на откровенный разговор. И все ему выложил. И дал ему шанс искупить свою вину, отмыться. Да Уитни не пожелал. Трижды Вудвард заводил с ним этот разговор. В последний раз он вызвал его вчера утром. Вчера утром он предупредил Уитни, что собирается напечатать серию разоблачительных статей и опубликовать их по всей стране, а потом передать все компроетирующие Уитни материалы властям.

— Линкольн Уитни… — обескураженно протянул Дворак.

— Да, Линкольн Уитни. И кстати, вы-то что здесь делаете?

Он улыбнулся.

— Я позвонил сюда от своей знакомой. Мне передали, что полиция хочет меня видеть. Вот я и приехал. Продолжайте!

— Да-да, — заторопил меня Паркер. — Продолжай.

— Уитни попытался замять дело, предприняв попытку заполучить документы. Он проник в дом к Вудварду, устроил там обыск, потом вломился к нему в офис и уже собрался, наверное, проникнуть в личный депозитный ящик Вудварда в банке. Но бумаги были вовсе не там.

— А где? — спросил Паркер.

— Это не для всеобщего сведения, лейтенант. Я сообщу об этом в полицейском управлении.

— Ладно.

— Итак, вчера утром он начал действовать. Он избавился от Вудварда и сильно надеялся, что бумаги уже не всплывут, а если и всплывут, то он как-нибудь разберется и с этой незадачей. Но главной проблемой был Вудвард. И Уитни надо было действовать быстро. И он обратился к Кингсли, завсегдатаю всех злачных мест, приятелю гангстеров, умнику с непомерными амбициями. Далее я могу только догадываться…

— Продолжай играть в угадайку, — заметил Паркер. — Ты только посмотри на него!

Пот градом катился по лицу Уитни, он осел в руках полицейских. его маленькие глазки налились кровью и, не мигая, смотрели на меня — его точно загипнотизировали.

— Так вот, — он обратился к Кингсли, и тот сделал ему следующее предложение: убери Вудварда и я сделаю тебя выпускающим редактором, а вдобавок хорошо заплачу. Кингсли нанял двух бандитов — Фейгла и Страма — и они выполнили заказ. Фейгл убит — я его убил. А Страм признался в убийстве и назвал имя заказчика — Кингсли.

— Вернемся ко вчерашнему дню, — заметил Паркер.

— Да. Вудварда убили, но за убийством стоял Кингсли. Но наш московский агент не лыком шит. Кингсли был краном, который в любую минуту мог дать течь. Живой Кингсли представлял угрозу — двойную: с одной стороны он знал, что Уитни через него замешан в убийстве Вудварда, плюс Кингсли мог докопаться до истинной причины, побудившей Уитни организовать убийство Вудварда. По понедельникам Кингсли обычно устраивал вечер приемов, причем никто из домочадцев ему не мешал, и Кингсли сам открывал входную дверь. И вот к нему явился наш кремлевский заговорщик и коварно всадил ему в грудь свой клинок. Вот и все.

— Молодец! — похвалил Паркер.

— Он даже меня сегодня нанял. Я должен был заняться собственным расследованием убийства Кингсли. И мимоходом он задал мне вопрос: а не сообщил ли мне Кингсли, зачем он хотел меня видеть? Хитрый старый пройдоха готов был залезть в каждую дыру. Если угодно знать, то Кингсли мне и не звонил. Я пришел в этот дом по делу Вудварда. Старик нанял меня как телохранителя, но он пришел к этому решению слишком поздно, и его убили вскоре после того, как мы вышли из его кабинета. А наш кремлевский заговорщик занял круговую оборону — ведь он вменил мне в обязанность информировать его о том, как продвигается официальное следствие по делу Кингсли.

— Уведите его! — приказал Паркер.

— Я с тобой! — кивнул я ему.

XI

Я был дома в два часа утра и пребывал в отличном настроении. Мне даже спать уже не хотелось: перевозбудился. Я обещал Паркеру утром приехать в управление дать показания для протокола. Я пил виски с водой и думал о том, что адвокаты Уитни, вероятно, вытащат его из петли, потому что Кингсли был мертв, а Страм понятия не имел, кто стоит за Кингсли, впрочем обвинения в государственной измене так или иначе никто с него снять не может, и Уитни был весь в дерьме как детский подгузник. Хотя это уже меня не касалось. Моя работа была завершена. У меня осталось чистыми четыреста с гонорара Вудварда, ещё у меня были пятьсот Уитни и ещё предстояло получить пять тысяч вознаграждения. И в сумме это было пять тысяч девятьсот баксов, а за окном вот-вот должно было забрезжить утро вторника, а я сидел дома в перевозбужденном состоянии. И я стал думать о приятной компании и перебирать в уме номера телефонов тех, кто бы мог не спать в столь поздний — или ранний — час. И тут я вспомнил про конверт, который передал мне швейцар.

Я нашел его, вскрыл и прочитал следующее:

В три часа утра ведьмы не колдуют, но я заскочу к вам в три.

Надеюсь застать вас дома.

Я разорвал записку в мелкие клочки и протанцевал с ними к мусорной корзинке, потом принял душ, побрился и надел черные брюки, черные тапки и белую футболку — в таких девчонки бегают по гаревой дорожке. И тут я вспомнил её сильные упругие ноги танцовщицы и безумные черные глаза и загорелую кожу — и заранее возликовал. Я достал бутылку шампанского, заготовил льда, сделал бутерброды и вытер везде пыль. Часы показывали три часа и зуммер домофона приветливо задребезжал. Я бросился в коридор, распахнул дверь и — увидел Марсию Кингсли.

Я остолбенел. Дубина!

— Ну, что вы стоите? Записку получили, надеюсь?

Вы себе многих можете вообразить, знаю, но многих не можете, но я вот ручаюсь, что вы не можете себе вообразить тип ученой дамы в очках, без всякой косметики на лице и со строгим выражением лица.

Ребята… этих вы себе и представить не можете.

Даже в розовом сне.

Content

Генри Кейн
Кровавый триптих

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ Бег на длинную дистанцию

ДЕНЬ ВТОРОЙ Воскресная бойня

ДЕНЬ ТРЕТИЙ Фальшивая нота