Джеймс Кейн

Побег

Я был приписан к кухне, стоял на раздаче жратвы для охранников. А вовсе не для заключенных, как говорили по радио. До этого работал в прачечной, но пальцы рук и ног здорово опухали, а в ушах постоянно стоял звон — наверное, из-за этого вонючего жидкого мыла, а потому меня перевели на кухню. Кстати, совсем забыл представиться. Я — Ред Конли. Если вы никак не можете вспомнить, сходите в библиотеку, покопайтесь в подшивках старых лос-анджелесских газет. Вы прочтете об этом человеке удивительные вещи. Ведь, согласно утверждениям всех этих писак, Ред Конли мертв.

Все утро лил дождь, а где-то около одиннадцати приехал фургон с мясом. Они пропустили его во двор, и тут Куки стал звать меня и Багза Каленсо, чтоб шли разгружать. Багз, он уже в пятой отсидке и получил срок сразу по трем статьям, последней из которых являлось нарушение условий досрочного освобождения. Но они, естественно, не стали мелочиться и влепили ему на полную катушку, так сказать по совокупности. Он должен был выйти на свободу где-то в 2042 году — да и то при хорошем поведении. Лично меня упекли за кражу новеньких покрышек из гаража Маллина, ну того, что на холме. Сама идея выкатить эти покрышки была блестящей, но меня застукали прямо на месте, не успел даже обертку с них сорвать. И я просидел уже год. И все у меня было о'кей, и если так пойдет и дальше, то где-то через месяц меня должны будут освободить досрочно.

Ну короче, мы с Багзом стали разгружать мясо, причем я таскал сами туши, так как был помоложе. А он работал с крюками, так как уже давно насобачился это делать. Я взваливал четверть туши на спину и тащил в морозильную камеру, где Багз нацеплял ее на крюк, свисающий с провода над головой. Затем нажимал на кнопку, и говядина отъезжала туда, куда ей и положено: грудинные части по одну сторону, задние — по другую. Всего в фургоне находились четыре бычка, два — для тюрьмы, два должны были ехать куда-то дальше. А это в свою очередь означало, что всего там было восемь четвертинок. И вся разгрузка заняла у меня минут десять, если не больше. Потому как мясо — это вам не птичьи перышки, и между ходками надо было маленько отдышаться. Но в конце концов я все разгрузил, и Багз стал орать и звать водителя, поскольку тот находился не на улице, как обычно, а где-то в помещении, прятался от дождя. Он орал и орал, и голос его разносился по коридорам, и совестил, и материл этого водилу на чем свет стоит, потому как честные налогоплательщики штата Калифорния ждут не дождутся этого самого мяса, а он, видишь ли, где-то прохлаждается, и вообще ему давно пора убрать свой гребаный фургон со двора. Вот к чему сводились его крики. А водила тем временем чесал языком с Куки, а потом к ним подвалили еще ребята, и вот они стояли, шутили разные там шутки и ржали, как кони. Что вообще-то было против правил, но надо же людям хоть иногда расслабиться.

И Багз стоял в дверях, смотрел на меня, усмехался, а потом вдруг перестал усмехаться и смотрел уже совсем по-другому — эдак цепко и жестко. И тут я услыхал в небе над головой рев моторов. Ну короче, вы поняли, куда я клоню. Дверь кухни выходит на задний двор, а там на стене стоит охранник. Но и охранник тоже человек, как и все мы, разве нет?.. И еще неравнодушен к разным там армейским штучкам и просто обожает глазеть на всякую там технику. Ну и естественно, он так и замер с ружьем в руках и закинул голову посмотреть, что ж это там такое летит. Тут из-за туч вырвалось звено из трех двухмоторных самолетов, за каждым тянулся белый раздвоенный шлейф. И наш Багз не стал терять время зря. Махнул мне рукой, и мы сделали буквально два шага. После чего он проверил, как там впереди, а я попятился назад. А затем Багз рванул к фургону, ну и я, естественно, следом. И мы залегли между разрубленными на четвертинки тушами.

И едва успели распластаться на животах, как вышел водила, все еще обмениваясь шутками с ребятами с кухни. Сел в кабину, завел мотор, проехал немного и остановился. И мы слышали, как он говорит что-то охранникам у ворот. Затем он снова включил мотор и рванул вперед, вниз по склону холма, и так быстро разогнался, что мне пришлось поплотней захлопнуть пасть — это чтоб ветер не вытряс всю душу. Ха-ха-ха, вот так! У Багза, похоже, были те же проблемы, но оба мы пока держались и сидели тихо, как мышки, чтоб водитель, не дай бог, нас не услышал. Толстый, невзрачный такой коротышка, он вел машину и пел «Тюремную песню» — просто жуть до чего паршиво. Но потом, съехав с холма, сбросил скорость. И тут Багз хватает меня за плечо и встает. Встает во весь рост, и я вижу его лицо. Оно искажено, и взгляд у него как у маньяка. А руки — так прямо готовы вцепиться водителю в глотку.

Тут я наконец очнулся. Господи, да мне ж осталось сидеть всего какой-то месяц, и во что я ввязался?.. Сижу в фургоне с убийцей. А стало быть, вину его мы будем делить поровну, чего бы он там дальше ни натворил. И тогда я закричал водителю, громко, во всю мочь. Тот ударил по тормозам и обернулся, но было слишком поздно. Багз, потеряв равновесие, свалился прямо на него и стал душить — у бедняги язык вывалился изо рта. Я вцепился в Багза и умолял его не делать этого. А потом вдруг заметил, что с машиной что-то неладно. Она потеряла управление и несется вперед и через две секунды вполне может оказаться в канаве и перевернуться. Если, конечно, ничего не предпринять. И тогда я перегнулся, схватился за руль и на животе переполз вперед, на место рядом с водителем. Так что левой ногой мог теперь дотянуться до тормозов.

Все это время Багз, вцепившийся в парня мертвой хваткой, оттаскивал его назад, и тело бедняги изогнулось дугой, а колени упирались в руль. А потом что-то тихо так хрустнуло, и у меня тошнота подкатила к горлу. А после я увидел, что за рулем уже не этот несчастный, а Багз. Он хрипло дышал, прямо как какое-то животное, однако умудрился переключить передачу, и мы снова ехали нормально. А чуть погодя он и говорит:

— Слазь туда, назад. Пошарь у него по карманам, может, курево найдется.

— Сам слазь.

— Ты тут пассажир или кто?

— Нет, просто пропащий человек.

— О'кей, пропащий человек. Тогда советую поглядывать назад и проверять, нет ли погони. Потому как если они еще не хватились, у нас есть маленько времени. Ну, пока не поднимут тревогу.

— У тебя что, зеркала, что ли, нет?

— Ах, ну да, позабыл. Ты просто пассажир, сел покататься, да, сука?

— Зачем ты убил этого парня?

— А ты как думаешь, зачем? Или он с нами, или против нас. А теперь об этом можно не думать. Он больше не помешает.

— Но можно было его просто связать. На худой конец — выкинуть из машины. Короче, как-нибудь да избавились бы. А теперь на нас навесят еще убийство.

— Мы все сделали правильно.

— Не мы, а ты.

— Будем считать, тебе это зачтется. На том свете.

— Ладно. Заткнись и веди машину.

— Тоже мне, умник нашелся…

Тогда я размахнулся и врезал ему кулаком прямо по зубам. Нога его соскользнула с педали газа, фургон замедлил ход. Я надавил на тормоза, и мы остановились. Я еще разок дал ему по зубам так, что из разорванной губы хлынула кровь. Затем схватил этого гада за шкирку, оттащил от руля и стал бить. И бил до тех пор, пока рука не онемела, а физиономия у него стала… ну точь-в-точь те отходы, что мясник швыряет в ведерко. Потом толкнул его на свое место. Сел за руль, и мы поехали дальше. Но ничего хорошего я в том не видел. Мы находились в старом фургоне для перевозки мяса, дождь заливал ветровое стекло, сзади в кузове у нас лежал покойник. И куда ехать — было совершенно непонятно. Однако я почувствовал себя немного лучше.

На приборной доске я увидел кнопку. Подумал, что это радио, и нажал. Может, услышим, что там происходит, узнали они уже о побеге или нет. Но вместо радио там оказалось совсем другое. Панель откинулась, за ней открылся бардачок, полный сигарет, жвачки, каких-то карт, яблок, и еще там был вроде бы фонарик. Я взял сигарету, прикурил, глубоко затянулся, и все это время Багз не сводил с меня глаз. И я подумал: дать ему, что ли, сигарету? Потому как сам он шевельнуться не мог — после того, как я его отделал. А может, еще мало досталось, сукиному сыну… И я начал было вытаскивать сигарету из пачки, но тут он протянул лапу. И я увидел, что то был вовсе никакой не фонарик, а револьвер. И он не сводил с него глаз.

— Эй, ты, крыса, слышь, чего говорю?

— Не глухой, Багз.

— Веди машину.

— Я и веду.

— Веди, куда я скажу.

— Валяй, говори.

Он сказал, и мы начали вилять и описывать зигзаги. То выезжали на автомагистраль, то съезжали с нее на простую дорогу. Но я так понял, что направлялись мы к Лос-Анджелесу и что город уже близко. Впереди нас все время ехал зеленый седан. Какое-то время Багз молча смотрел на него, жуя шоколадки, которые отыскались в бардачке под яблоками. А потом выпрямился на сиденье и говорит:

— А ну наддай ему в зад! Наддай, говорю!

— Что это значит — наддай?

— Наддай, чтоб он убрался с дороги.

Я осторожно приблизился к зеленой машине. Затем прибавил газу и стукнул его в задний бампер. И, не успев опомниться, вижу: Багз выскакивает из фургона и бежит вперед, запихивая револьвер за пояс брюк. Ну и конечно, тот парень, что ехал в зеленой машине, вышел, и Багз начал что-то орать и показывать на наш фургон. Но парень, похоже, никак не врубался, ему было не до того. Он глаз не сводил с Багза, а лицо у того было все в крови, и бедняга никак не мог понять, как это от такого легкого столкновения Багз мог раскурочить себе всю морду. А Багз все кричал ему что-то, но в это время мимо проезжала длинная колонна трейлеров, и он не хотел рисковать ребята-дальнобойщики могли вступиться за этого парня. Но как только они проехали, этот ублюдок выхватил револьвер и приказал парню снять одежду и отдать все бабки, что при нем были. Тут я очнулся, выскочил из фургона, обежал их справа, запрыгнул в зеленую машину и взялся за руль.

Но Багз, похоже, предусмотрел и это. Как только я оказался за рулем, он оттеснил парня, и тот теперь загораживал мне дорогу. Теперь этот заморыш покорно выполнял все приказы Багза — стаскивал с себя шмотки одну за другой. А Багз складывал их на капот и прикрывал дождевиком парня. Наконец тот остался нагишом и, стуча зубами от холода, умолял Багза оставить его в покое. Тут Багз и всадил в него пулю — ну прямо как в кино. Сперва вижу, как они стоят перед капотом, по разные стороны от сложенной на нем одежды, а в следующую секунду гремит выстрел. И Багза я вижу, а того парня — уже нет. Затем Багз сгребает все шмотки, сует их под мышку и запрыгивает ко мне в седан на заднее сиденье. И говорит: «Вперед!» Я завожу мотор и резко выворачиваю руль влево, но все равно машина так легонько подпрыгнула, точно мы переехали через что-то мягкое.

Когда примерно через полчаса Багз перебрался на переднее сиденье, на нем уже была одежда того парня. И морду он маленько оттер от крови. Вообще-то выглядел он все равно хреново, зато, в отличие от меня, сменил тюремные штаны и пересчитывал денежки. Денег было немного, но считал он их страшно долго. А потом и говорит:

— Ты небось опять спросишь, на кой я его убил, верно?

— Сам кашу заварил, Багз.

— Да такой сопляк, как этот… кому он, на хрен, нужен? К тому же опознают его не скоро, ясно? Ведь при нем ни водительских прав, ни клубного галстука, ни ярлычка на пиджаке — короче, ничего. А потому опознают его не скоро. И все это время мы будем ехать, усек, придурок? Мы едем в этой машине, и никто не знает, откуда у нас эта машина, чья она и все такое. Никто ничего не знает. Кроме того, что мы больше не ворочаем мясные туши! Ясно тебе?

— О, очень умно. Теперь понимаю.

— А пришил его для того, чтоб не стал колоться перед легавыми. Чтоб не вякнул лишнего, усек? Ну и потом все мы, конечно, знаем, что это ты прикончил его.

— Да. Хорошо.

— Что это значит — хорошо?

— Ну раз ты говоришь, что это я его убил, значит, я.

— И кончай строить из себя умника.

— О'кей.

— И кончай стучать зубами, понял?

Когда произошла эта история с машиной, я весь взмок от страха и напряжения. Шоколадками Багз со мной не поделился, и я чувствовал себя продрогшим, голодным и вымотанным вконец. А зубы все продолжали стучать. И тогда я крепко-крепко сжал челюсти, и они вроде бы перестали. Было уже около четырех или пяти, и мы уже въехали в Лос-Анджелес. И тут я задался таким вопросом: отчего это он меня не убивает? Ведь он получил все, что хотел. Машину, костюм, дождевик, даже немного бабок. Я ему больше не нужен. И тут в животе у меня так все и опустилось, и я понял: он собирается убить меня. Весь вопрос только в том — когда. Он сидел рядом, изредка косился в мою сторону, револьвер лежал у него на коленях. И я понял — он сделает это, как только машина остановится. И вот, когда мы подъехали к перекрестку, я проскочил на красный свет. Багз оскалился, точно бешеный пес:

— Ты что, сдурел, ехать на красный?

— Я не заметил.

— Я же сказал, кончай строить умника.

— Да честное слово, не заметил!

— Хочешь, чтоб нас копы остановили, да?

— Но если человек просто не заметил, что красный, на кой хрен он будет останавливаться?

— Не забудь остановиться на следующий.

— Конечно. Само собой.

Следующий перекресток я проскочил на скорости семьдесят миль в час, и он начал орать как безумный и тыкать в меня стволом. Но выстрелить на этой скорости боялся. Зато у меня было зеркало заднего вида. А у него не было. И я углядел в этом зеркале яркий такой огонек. Сперва один, потом за ним показался второй. А за ним еще один. Я продолжал мчаться со скоростью семьдесят, но они догоняли. Перед следующим перекрестком я маленько сбросил газ — притворился, что собираюсь остановиться. И почувствовал, как Багз весь напрягся и приподнял ствол. Сбросив скорость до сорока, я резко ударил по тормозам и вывернул руль. Машина завертелась, как волчок. И тут грянул выстрел, и мне показалось, что все в салоне взорвалось. Но он свалился на пол и стрелял не прицельно. Не помню, ударил я его или нет. Но хорошо помню, как распахнул дверцу и выпрыгнул из машины. Внутри, в машине, продолжали греметь выстрелы. Снаружи, на улице, с воем сирен подъезжали и останавливались мотоциклы, и все трое полицейских тоже начали палить. Я побежал, затем вдруг провалился. Но не упал, а продолжал лететь куда-то. Потом меня подхватила вода и понесла, точно щепку. Я пытался встать, ухватиться за что-нибудь. Но не мог. Затем вдруг все погрузилось в черную тьму, и я чувствовал лишь одно — что падаю, падаю куда-то. А потом грянулся о камни, да так, что, показалось, позвоночник переломился пополам. А вокруг журчала и бежала вода, и я вслепую стал шарить руками, пытаясь понять, где оказался.

То была канализационная труба.

Таких по всему городу полно. Одни совсем маленькие, керамические, другие большие, из бетонных блоков. Все они проходят под улицами и предназначены для стока вод во время ливней. И в асфальте специально проделаны колодцы, чтоб можно было спуститься и прочистить, если засорилось, а вдоль тротуаров попадаются зарешеченные такие отверстия, которые забирают воду. Я знал, что колодцы снабжены железными скобами, чтобы случайно свалившийся сюда человек мог выбраться наружу, но не видел их. И насколько широка эта труба, тоже не знал. Но догадывался, что, может, фута три или около того. В лицо все время хлестала вода. И я ловил ртом воздух, всякий раз заглатывая при этом галлоны воды, потом отплевывался, и все начиналось сначала.

Сколько все это продолжалось — точно не скажу. Может, час, а может, как мне теперь кажется, всего минуту. Потом впереди забрезжил серый свет, и футах в четырех-пяти от себя я увидел решетку еще одной водозаборной трубы. Протянул руку и хотел ухватиться за нее, но поток не давал, отталкивал. Рука сорвалась, и меня понесло дальше по черной трубе. Я продолжал хватать ртом воздух, задыхался, кашлял, но голова уже начала работать. Я сообразил, что где-то впереди должен быть еще один колодец и что я просто не имею права его пропустить. Надо успеть ухватиться за скобы… Но искал я его справа, там, где видел предыдущий, а он оказался слева, и я снова пролетел мимо. Затем пропустил еще два и начал орать. Пусть жизнь моя была никчемной и жалкой, однако не хотелось заканчивать ее здесь, тонуть, как крыса, в канализации. И хотя рот у меня был полон воды, я завопил что было мочи, как какой-то маньяк.

Снова увидел впереди свет и изготовился. Только на сей раз то был не колодец. То был большой квадратный коллектор, куда впадала моя труба. И тут я забарахтался, и дышать стало легче, и спина моя больше не колотилась о трубу, потому как тут было куда просторнее. Я поднял голову и увидел, что надо мной фута на два воздуха. Но радоваться было рано, и вскоре я понял почему. Вода с ревом хлестала из труб и собиралась в большом бассейне. И уровень ее повышался прямо на глазах. Так что и тут воздуха скоро не будет. Я уже не орал. Сдался. Меня несло вперед, точно тряпичную куклу, а мне было глубоко плевать.

Вскоре что-то царапнуло за нос. Я поднял руки и едва не окочурился от страха. Потому как увидел, что потолок нависает в каких-то шести дюймах над головой. Рев воды усилился, и я понял, что приближаюсь к очередной трубе. Понял, что дела мои совсем плохи, собрался, вдохнул как можно больше воздуха. Ударился головой и тут же глубоко нырнул, чтоб обойти препятствие. И оказался в совсем узенькой трубе. Спина все время цеплялась за что-то, а я знай твердил про себя одно: «Ты не должен дышать, не должен!» Жить мне оставалось считанные секунды, насколько хватит воздуха в легких, и я это очень отчетливо понимал. И вдруг почувствовал, как сдавило горло. Как тогда, в фургоне, когда мы съезжали с холма. Потом ударился животом и тут, помимо воли, открыл рот. И сделал вдох. И в рот попал самый настоящий чистый воздух. Я открыл глаза. Кругом было темно, но вдалеке мерцали огни уличных фонарей. Меня прибило течением к бетонной стене. Кругом бурлила и шумела вода, а примерно в двадцати футах виднелось круглое черное отверстие. И я понял, что меня просто выбросило из сточной трубы. И прежде чем вырубиться, я сообразил, что попал в реку.

Не стану подробно рассказывать, как мне удалось выбраться оттуда, о том парне, который проезжал в машине, заметил меня и остановился. А потом отыскал кусок резинового шланга и бросил мне конец. Вытащил, привез к себе домой, закутал в одеяла, открыл банку горячего супа, а потом угостил еще кофе с молоком и уложил в постель. Нет, если рассказывать о нем слишком долго, вы еще, пожалуй, догадаетесь, кто он такой. И тогда у него будет куча неприятностей, больше, чем стоит вся моя никчемная жизнь. К тому же я хотел рассказать вам совсем о другом. О том, что произошло утром, когда он вошел в маленькую комнатушку, где я спал, присел рядом на кровать и у нас состоялся разговор по душам. Кстати, он прежде всего сообщил, что его жена с ребенком уехали на уик-энд к каким-то родственникам. И тут я понял — этим самым он дает мне понять, что разговор будет строго между нами и что о нем не должна знать ни одна живая душа. А потом он спросил:

— Как твое имя?

— Бад. Бад О'Брайан мое имя.

— Забавно! А я думал, ты Конли.

— С чего вы взяли?

— Да был такой заключенный по фамилии Конли. Как раз вчера бежал. А по метке на твоих штанах я понял, что ты и сам из тюрьмы, верно?

— Ну допустим…

— Хочешь почитать, что про тебя пишут, Конли?

— Да, не мешало бы.

Он вышел, а потом вернулся с кипой газет, и в каждой на первой странице красовались новости обо мне и Багзе. Там подробно расписывалось, как мы с Багзом спрятались в фургоне для перевозки мяса, убили водителя, потом убили еще одного парня. Забрали его машину, а потом участвовали в перестрелке с полицейскими, и, оказывается, Багз ранил одного копа. Но в конце концов они его все-таки схватили. А мое тело смыло в канализацию, причем в том, что это был именно я, никто не сомневался — как раз перед тем, как я провалился, один из полицейских узнал меня. Короче, прочитал я все это и заговорил. И рассказал своему спасителю то, о чем уже знаете вы. И при этом особенно упирал на тот факт, что никого я не убивал. Чтоб он поверил, что это правда, а ведь то и была самая чистая правда. Он выслушал меня, помолчал немного. А потом и говорит:

— Примерно так я и думал. Особенно когда прочитал в отчетах, за что сидел Каленсо и за что — ты. Ладно, пусть будет так. Я тебе верю. Нет, честно, я действительно тебе верю. Ты никого не убивал. И ты мертв. А что касается копов, то они твердо убеждены, что ты погиб, утонул. А это в свою очередь означает, что сегодня, в воскресенье, ты, фигурально выражаясь, можешь начать новую жизнь. Ну а что дальше? Что собираешься делать с этой своей новой жизнью?

Ну что, по-вашему, я мог ответить на это? Последний раз я всерьез задумался о жизни, находясь на глубине десяти футов под землей, в дренажной трубе, по которой вода несла меня как бешеная, и я едва не утонул. А потому я растерялся и не знал, как лучше ответить на его вопрос. Начал бормотать какую-то муть вроде того, что скорее умру, чем снова стану заниматься преступной деятельностью, что найду работу и буду честно вкалывать, а он слушал, слушал, а потом и говорит:

— Этого мало, Конли.

— Ну уж не знаю тогда, чего еще…

— Сколько тебе?

— Двадцать три.

— В наши дни, когда страна воюет, есть только одно место для парня твоего возраста. И ты о нем позабыл.

— Ну, это… Вообще я был в призывном списке.

— Ты уверен?

— Клянусь, честное слово! О'кей, пусть будет армия. Но не кажется ли вам, что я и так бы в ней был, если б не пришлось отбывать срок?

— А где твоя призывная карта?

Мы еще с минуту потолковали на эту тему, а потом поняли, что тут ничего хорошего мне не светит, поскольку, если я явлюсь в комиссию и назовусь новым именем, отпечатки пальцев меня выдадут. И тогда я говорю:

— О'кей, мистер, я вас понял. Эта наша армия мне никак не подходит. Потому что стоит мне туда сунуться, как штат Калифорния обвинит меня во всех делах, что натворил Каленсо, и приговорит к смертной казни. Но ведь она на свете не одна. Есть и другие армии…

Он поднял голову, долго смотрел на меня. Потом подошел и пожал руку. Вот таким вот образом я оказался здесь, на пути в другую армию, которая сражается за то же правое дело и где парни нужны не меньше, чем в нашей. А пишу я все это на палубе грузового судна, что направляется на запад. Мы с моим спасителем договорились, что я отправлю ему все это по почте в знак доказательства, что не обманул, сдержал обещание. И если и дальше все пойдет гладко, он будет держать эти бумаги под замком, вот и все. А если, не дай Бог, что случится и наше судно нарвется на мину или же каким-то образом вдруг всплывет, что я вовсе не тот, за кого себя выдаю… что ж, тогда он передаст мою писанину какому-нибудь парню и тот напечатает, если, конечно, найдется человек, который захочет прочесть все это. Так что…

Вообще занятно. Эти газетчики, они обычно нюхом чуют стоящий материал, разве нет? А потому, раз вы прочли все это, стало быть, Ред Конли мертв! Или я не прав?..

Перевод с английского Натальи Рейн

Content

Джеймс Кейн
Побег