Тревор Уильям

Утраченная твердь

Уильям Тревор

Утраченная твердь

Это случилось в сентябре 1989 года в четверг, сразу после полудня — в отцовском саду Милтона Лиcона окликнула женщина. Он удивился. Если бы она воровала яблоки, то, заслышав его шаги, легко могла спрятаться за склоном холма. Вместо этого женщина с приветливой улыбкой двинулась ему навстречу — худая, с черными прямыми волосами, казавшимися слишком молодыми для ее изнуренного лица. Милтон никогда ее раньше не видел.

Потом уже он вспомнил, что на незнакомке был не очень чистый плащ — в тени он казался темно — синим, почти черным. На шее болталось что‑то вроде косынки. В руках она ничего не держала. Хотя, если она воровала яблоки, то могла спрятать их за высокими кустами ежевики — всего в нескольких ярдах от того места, где стояла.

Женщина подошла к Милтону и улыбнулась глазами и потрескавшимся ртом. Он спросил, что ей здесь надо; он спросил, что она делает в саду, но женщина не отвечала. Вопреки кроткому выражению ее лица, Милтон вдруг подумал, что она сумасшедшая, и сейчас бросится на него с кулаками. Вместо этого женщина улыбнулась еще шире и раскинула руки, словно собираясь его обнять. Милтон не сдвинулся с места, тогда она подошла совсем близко. Запястья у нее были худые, а пальцы хрупкие, как веточки. Она поцеловала его, повернулась и ушла.

Потом Милтон вспоминал очень тонкие икры ног под кромкой ее плаща, узкие плечи и роскошные черные волосы, которые сейчас казались еще более неуместными. Когда она целовала его, губы не были влажными, как у матери. Они были сухими и твердыми, а прикосновение таким легким, что он почти ничего не почувствовал.

***

— Ну как? — спросил мистер Лисон тем же вечером, когда все сидели на кухне.

Милтон покачал головой. Первыми в верхнем саду созревали коксы. Никто и не ждал их так рано, но иногда после солнечного лета урожай мог застать врасплох. Из‑за странной незнакомки Милтон забыл потрясти ветки, чтобы проверить, легко ли падают яблоки. Но сейчас он вспомнил, что под деревьями их валялось совсем немного и решил, что можно спокойно сказать, будто урожай следует пока оставить на деревьях. Он постыдился говорить, что видел в саду женщину; если бы она не подходила к нему так близко, если бы не касалась его губ своими, было бы совсем другое дело.

Милтону еще не исполнилось шестнадцати. Он был коренастый, как отец и двое братьев — один намного старше Милтона, другой — совсем ребенок. Вся доставшаяся семье красота воплотилась в двух девочках, чему миссис Лисон была в глубине души очень рада, поскольку считала, что иначе ни одна из них не вышла бы так удачно замуж.

— С дороги они выглядят вполне спелыми, — сказал мистер Лисон, размазывая масло по ломтю хлеба. У мистера Лисона были маленькие глазки и квадратное, очень волевое лицо. Редкие седые волосы освободили от своего присутствия свод его головы, зато густыми кустами разрослись вокруг ушей и на затылке.

— Они почти поспели, — согласился Милтон.

Потолок на кухне у Лисонов был низким, пол — плиточным, а стены — бледно — голубыми: несуразное квадратное помещение, а иллюзию пространства в нем создавали снятые двери двух встроенных шкафов, расположенных с обеих сторон ниши, которую вот уже почти пятьдесят лет занимала старая закопченная плита. Раковина, сушилка и третий шкаф, для посуды, размещались у противоположной стены под узким окном. В середине, повторяя пропорции кухни, возвышался дубовый стол. На угловой полке около плиты стоял телевизор. Рядом с дверью во двор в самом прохладном месте, куда не доходил жар плиты, поставили деревянную скамейку с разбросанными по ней подушками и кресло с высокой спинкой, чтобы смотреть оттуда телевизор. Пять некрашеных стульев были расставлены вокруг стола, четыре из них занимала сейчас семья Лисонов.

Несколько поколений успело посидеть на этой кухне начиная с 1809 года, когда один из Лисонов женился на девушке из семьи, в которой не было сыновей. Четырехугольный деревянный дом с террасой, не прибавлявшей ему красоты, перестроили в 1931–ом, когда обнаружилось, что стены совсем обветшали. Таланты уважаемых местных строителей посчитали тогда достаточными для перестройки, и архитектора не нанимали. Сейчас, почти шестьдесят лет спустя, отгороженный разросшимся одичавшим садом от дороги, по которой почти никто, кроме Лисонов, не ездил, дом стоял такой же белый и деревянный, и ни один вьюнок не портил своим легкомыслием его строгого прагматизма. Сзади, вокруг залитого бетоном двора громоздились хозяйственные постройки с красными черепичными крышами и блочными стенами; поля и фруктовые сады располагались с обеих сторон дороги. На три четверти мили в каждую сторону тянулась территория Лисонов — крохотный осколок графства Армаг. Двор содержался в порядке, земля обрабатывалась, Лисоны представляли собой образцовую работящую протестантскую семью.

— Бери еще, Милтон.

Мать протягивала ему салат и кусок холодной свинины. На ужин она разогрела остатки от обеда, картофельное пюре с маслом и зеленым луком покрылось теперь хрустящей коричневой корочкой. Мать положила ему рядом со свининой полную ложку пюре и поставила тарелку на стол.

— Спасибо, — сказал Милтон: вежливость за столом считалась у них обязательной. Он смотрел, как мать кладет нарезанный бекон в тарелку Стюарту; другие дети в доме уже не жили. Сестра Милтона Эдди год назад вышла замуж за протестантского священника Герберта Катчена; другая сестра жила в Лейстере, тоже замужем. Старший брат служил помощником мясника в Белфасте.

— Доедай. — Миссис Лисон соскребла остатки свинины и положила мужу в тарелку. Это была маленькая женщина хрупкого сложения с вьющимися волосами, которые кое — где сохранили рыже — каштановый цвет ее девичества. Красота ее дочерей была когда‑то ее красотой и еще не до конца исчезла.

Выдержав паузу, чтобы все остальные успели наполнить тарелки — это тоже было традицией семьи, — Милтон вернулся к еде. Он любил только что пожаренную свинину. Можно было разогреть ее на плите или в кастрюле, но это уже будет не то. Он любил корочки — гренки, перченую корку молочного пудинга, жареную свинину. Мать никогда об этом не забывала. Иногда Милтон думал, что мать знает о нем абсолютно все, и ему нравилось ощущать вокруг себя постоянную заботу. Он чувствовал приливы нежности, когда смотрел, как она сидит вечерами на кухне — зимой у плиты, летом у открытого окна — и ловкими движениями штопает одежду. Она никогда не читала газет и лишь изредка поднимала глаза к телевизору. Отец прочитывал газету от корки до корки и ни разу не пропустил новостей. Когда Милтон был маленьким, он боялся отца, и только когда они стали работать вместе в поле и в саду, узнал его получше. «Он боится», — часто повторяла миссис Лисон, когда Милтон был ребенком, — «Не забывай, пожалуйста».

Милтон был надеждой семьи, особенно теперь, когда Гарфилд переехал в Белфаст. Три года назад в ответ на прямой вопрос отца Гарфилд заявил, что продаст ферму и сады, если они достанутся ему в наследство. Гарфилд был убежденный урбанист; с раннего детства он рвался в Белфаст, там сейчас и оставался. Стюарт был имбецилом.

— Послезавтра займемся верхним садом, — сказал отец. — Я договорюсь с Глэдди насчет ящиков.

***

Ночью Милтону снилась Эсме Данши: будто она пришла к нему в верхний сад. Очень медленно он снимал с нее темный плащ, потом зеленое платье. Она стояла под яблоней почти совсем раздетая, и кожа у нее была белой, как мука. Однажды они с Билли Кэрью подсмотрели, как его сестры и Эсме Данши купаются в ручье за садом. Во сне Эсме Данши поворачивалась и уходила, но, к великому разочарованию Милтона, опять одетая.

***

Утром сон быстро растаял, но встреча с незнакомкой не выходила у Милтона из головы, и представлялась ему необычайно живой и реальной. Каждая деталь ее внешности четко уложилась в отдельную ячейку сознания — черные волосы, хрупкие вытянутые пальцы, плащ и косынка.

Вечером, когда они снова расселись за кухонным столом, отец попросил его нарвать в верхнем саду ежевики. Он имел в виду завтрашнее утро, но Милтон отправился за нею сразу. Он стоял в сумерках среди деревьев, прекрасно зная, что пришел сюда не для того, чтобы услужить отцу, а потому что был уверен — женщина появится снова. Она вошла в сад через ворота со стороны дороги, и окликнула его оттуда. Он слышал ее прекрасно, хотя голос прозвучал не громче шепота.

— Я святая Роза, — сказала женщина. Она поднималась по склону, и он обратил внимание, что одета она так же, как в прошлый раз. Женщина подошла ближе и дотронулась губами до его губ.

— Это свято, — прошептала она.

Она уходила. Но перед тем, как покинуть сад, остановилась у ворот и оглянулась.

— Когда придет время, — сказала незнакомка, — не бойся. Страха и так слишком много.

Милтон отчетливо понял, что эта женщина мертва.

***

Сестра Милтона Хэйзел писала раз в год в декабре, внутрь рождественской открытки всегда был вложен листок с отчетом о произошедших за год событиях. Двое детей, которых дед с бабкой никогда не видели, родились в Лейстере. Ни разу после свадьбы Хэйзел не появлялась в графстве Армаг.

Мы добрались до Авиньона меньше чем за сутки, хотя пришлось ехать полночи. Дети вели себя не очень хорошо, наверное, устали от дорожных волнений.

Каждое третье воскресенье декабря письмо лежало на каминной полке в комнате, которую все называли задней — в ней собирались только зимой по воскресеньям, в другое время из‑за камина, который топили углем, тут было нестерпимо душно. По случаю третьего воскресенья декабря присутствовали также сестра Милтона Эдди и Герберт Катчен; Гарфилд приехал на два дня погостить, а Стюарт сидел в собственном воскресном кресле и сам себе строил рожи. По воскресеньям в четыре часа подавался чай с бутербродами, яблочным пирогом и печеньем — обычай, без которого в другие дни семья обходилась.

— Они ездили во Францию, — равнодушно прокомментировал мистер Лисон, выдавая голосом недовольство, с которым он относился к образу жизни старшей дочери.

— Во Францию? — с удивленным презрением, по — инквизиторски задрав подбородок, переспросил узколиций и длинноносый пастор Герберт Катчен. Не кто иной, как он проводил бракосочетание Хэйзел, и за три дня до церемонии беседовал по отдельности с женихом и с невестой, и говорил, что они всегда могут к нему обратиться.

— Посмотрите сами, — мистер Лисон прислонился к камину коричневой макушкой. — Ты читала письмо, Эдди?

Эдди сказала, что читала, умолчав о том, что ей самой очень хотелось бы поехать в Авиньон. Раз в году она с Гербертом и детьми проводила неделю в пансионе в Портраш, который им, как семье священника, сдавали за полцены.

— Франция, — повторил ее муж. — Можно себе представить.

— Это точно, — согласился отец.

Пока они говорили, Милтон переводил глаза с одного лица на другое. Утомленность появилась в красивых чертах Эдди, усталость на коже, хотя ей было всего двадцать семь. Лицо отца оставались бесстрастным, и даже тень возмущения не промелькнула в его голосе. В бледно — карих глазах Герберта Катчена блеснула какая‑то мысль, вслед за чем последовал кивок головой: Милтон догадался, что священник вспомнил о том, что в его обязанности входит писать ответ Хэйзел. Он уже писал ей раньше — Эдди говорила об этом в кухне.

— Хэйзел все объяснила, — заметила миссис Лисон. — Они приедут в этом году или в следующем, — добавила она, хотя лучше других знала, что это неправда. Хэйзел отряхнула домашнюю пыль со своих ног.

— Обязательно приедут, — сказал Гарфилд.

Гарфилд был пьян. Милтон наблюдал, как он теряет способность ориентироваться, а губы выворачиваются безвольной толстой улыбкой. Из горлышек пивных бутылок, которые Гарфилд расставил вокруг треугольной открывашки, выползали хлопья пены. Всю вторую половину дня он тянул «Хайнекен». Мистер Лисон пил раз в году, по случаю июльских праздников; Герберт Катчен был трезвенником. Но, когда, приезжая на выходные, Гарфилд напивался, то все терпели, потому что это был Гарфилд, который мог исчезнуть на неопределенный срок, стоило ему хоть в чем‑то возразить.

Поймав взгляд Милтона, Гарфилд подмигнул. Не в нем была причина, из‑за которой Хэйзел не приезжала домой, но и в нем тоже. В Белфасте он был не просто помощником мясника. Гарфилд состоял в одной из протестантских военизированных групп, был, как он называл сам себя, «крутым волонтером» в организации, ставящей своей целью адекватный ответ на жестокости противоположной стороны. Этими крутыми волонтерами питались убийства по принципу «око за око» и бесконечные воспоминания о славном прошлом — с одной стороны, борьба за правое дело — с другой; нейтралитет не прощался. От всего этого и бежала Хэйзел. «Пустые разговоры», — после отчета Гарфилда о своей деятельности по секрету сказала как‑то миссис Лисон, и вспомнила, что старший сын всегда был бахвалом. Мистер Лисон ничего на это не ответил.

— Эй! — неожиданно закричал Стюарт в обычной своей манере. — Эй! Эй! — вопил он, болтая головой с одного плеча на другое, хлопая ртом и вращая глазами.

— Как ты себя ведешь, Стюарт? — сердито окрикнула миссис Лисон. — Немедленно прекрати.

Стюарт не обратил внимания. Он продолжал попытки установить контакт, и его толстое тело неуклюже качалось в кресле. Потом силы иссякли, и он успокоился. Обнимите за нас всех Стюарта, — писала в письме Хэйзел.

Эдди забрала пустые чашки у мужа и у отца. Опять налили чай. Миссис Лисон нарезала новую порцию пирога.

— На, малыш, — она разломала на мелкие кусочки пирог для Стюарта. — Ешь.

Милтон спросил себя, что было бы, если бы он, словно невзначай, рассказал, как четырнадцатого, а потом пятнадцатого сентября, среди яблонь верхнего сада ему явилась женщина, назвавшаяся святой Розой. Нечего и говорить, что она постоянно ему снилась; такие вещи были обычными делом — точно так же могла ему сниться любая другая девочка или женщина. «У нее очень странные волосы», — сказал бы он.

Но Милтон держал все в себе. Поздно вечером, оставшись в задней комнате вдвоем с Гарфилдом, он слушал разглагольствования о том, как город эксплуатирует людей, в которые старший брат всегда пускался, когда был пьян. Милтон смотрел, как с хлопаньем открываются и закрываются его мокрые губы, и как толстая улыбка вспыхивает между фразами про то, что наказание определено и возмездие близко, молодежь обязана предъявить счет, и последние предупреждения сделаны. Всегда есть возможность поставить точку, любил повторять Гарфилд; и на этот раз он поведал о католике, который возвращался домой в дождь, и которому предложили подвезти его туда, куда он вовсе не стремился. Уборщик мусора ставит точку — так это называется, можно считать это работой мусорщика. Всегда знаешь, зачем тебя будит среди ночи телефонный звонок. Не так уж сильно отличается от разделывания коровьей туши — обычная профессия. Гарфилд никогда не рассказывал истории до конца; он должен был оставить что‑то воображению, хотя бы самую малость.

***

Каждое лето мистер Лисон предоставлял свое шестиакровое поле под недавно возрожденное июльское празднество в честь знаменитой победы короля Уильяма над папистом Джеймсом в 1690 году. Мужчины, обвязанные лентами и с котелками на головах, собирались здесь каждый год двенадцатого июля, и звуки флейт и барабанов разносились тогда по лисонским владениям. В середине дня они отправлялись маршем через всю округу, при этом мистер Лисон заметно выделялся в колонне. На нем был специальный саржевый костюм, который он надевал только по воскресеньям и июльским праздникам; так же поступали раньше его отец и дед. Гарфилд до того, как уехал в Белфаст, тоже выходил на марши, он был лучшим флейтистом на много миль вокруг. Милтон маршировал вместе со всеми, но не играл ни на каких инструментах, у него не было музыкального слуха.

Собирались те, кто не видел друг друга целый год с прошлого праздника на шестиакровом поле. Престарелый дядюшка мистера Лисона Уилли, его кузен, родственники жены. Милтон и его приятель Билли Кэрью были здесь самыми молодыми. Мистер Лисон и его ровесники радовались, что людей не становится меньше, что традиция продолжается, и что каждый год появляются новые лица. Пастор Катчен оповещал всех заранее.

Под дробь барабанов и призывные звуки флейты колонна вытекала через железные ворота, выходила сначала на тропинку между полями, а потом на узкую главную дорогу. Прогулка была в радость даже дядюшке Лисонов Уилли и старому Найпу, которому стукнуло уже восемьдесят четыре года. Подбородки задирались вверх, зонты торчали, словно стволы винтовок. Гордость была во всем: в лицах, в отмеряемом барабанным боем шаге, во взмахах рук, в крепко сжатых ручках зонтов. Ни пятнышка на ботинках, ни морщинки на выглаженных костюмах. Мужчины этого графства знали толк в исполнении протестантского долга и в портновском искусстве.

Костюм Милтона цвета соли с перцем специально отогнули в рукавах и обшлагах брюк. Это было заметно, но только если присматриваться — полоска более светлой ткани, а чуть выше — еще одна, появившаяся, когда рукава и брюки отгибали в прошлый раз. Утром мать сказала, что это все, и что больше материала на выпуск нет. Но она сомневается, что Милтон будет еще расти, так что костюм скорее всего послужит ему много лет. Пока она говорила, Милтон чувствовал себя виноватым — это состояние не покидало его последние десять месяцев, после той истории в верхнем саду. Ему казалось нечестным, что мать, которая знала о нем все, даже то, что он не будет больше расти, нельзя посвятить в тайну, — и тем не менее не мог этого сделать. Инстинкт подсказывал, что женщина больше не придет. Ей больше не нужно приходить, Милтон это знал, и, хотя не смог бы объяснить, откуда взялось чувство неловкости, говорить об этом с матерью было бы очень трудно. Воспоминания о женщине целиком заполнили все эти месяцы, прошедшие с сентября. Осень была теплой, и пока в ноябре не пошли дожди, укорачивающиеся дни заливало солнце. Незнакомка была с ним и в солнце, и в дождь, и в жгучий мороз, ударивший в январе. Однажды, когда мороз отступил лишь для того, чтобы вернуться ночью, Милтон, гуляя по склону верхнего сада, оглянулся на длинную линию следов, тянувшуюся за ним по побелевшей траве, и удивился, что не видит рядом следов женщины, которые наверняка должны были каким‑то чудом там появиться. Когда первые розы украсили сухую и теплую садовую изгородь, он подумал, что знакомые цветы совсем другие в этом году, потому что он сам теперь другой и смотрит на все другими глазами. Пришло лето, и воспоминания о женщине стали сильнее.

— Сейчас они отъедут, — человек в голове колонны указал на две машины, стоявшие на пути марша. Обычно машины прижимались к воротам и выключали двигатели, чтобы дать дорогу колонне и не мешать музыке. Женщины и дети махали из окон, карапузов поднимали на руки, и их маленькие ладошки приветственно качались. — Бальзам на сердце, — проговорил один из мужчин.

День был теплый. Белые облака не двигались с места, словно их подвесили к огромной голубой крыше. Почти всегда во время июльского праздника стояла хорошая погода — в графстве не обходили вниманием этот факт, усматривая в нем знак небес. У Милтона праздничный день ассоциировался с потом, собиравшимся на спине, подмышками и на бедрах; рубашка промокала насквозь и местами прилипала, потом она становилось противно холодной. Сейчас солнце жгло затылок.

— Интересно, мы увидим девочку Киссэйн? — поинтересовался шедший рядом Билли Кэрью.

Девочка Киссэйн жила в одном из домов, мимо которых они проходили. С двумя младшими сестренками она обычно выбегала посмотреть на марш. Ее отец, дядя и брат Джордж шли с колонной. Теперь, когда сестры Милтона вышли из игры, девочка Киссэйн считалась самой красивой в округе. Она носила очки, но когда приходила на танцы в «Качалаин Инн», оставляла их дома. У нее всегда были красиво завитые волосы и аккуратно подведенные глаза, а губная помада подходила по тону к платью. И, как утверждал Билли Кэрью, во всем Ольстере не было лучшей пары ног.

— О, Господи! — пробормотал он, когда они поравнялись со скамейкой, где девочка Киссэйн сидела с двумя младшими сестрами. Она сняла сейчас очки, и была в лиловом платье с цветами вроде роз. Когда колонна подошла ближе, стало видно, что на ногах у нее белые босоножки. — О, Господи! — вновь воскликнул Билли Кэрью, и Милтон догадался, что он мысленно раздевает сейчас девочку Киссэйн, как они обычно раздевали всех девочек в церкви. Одна из сестер помахала им зажатым в руке флажком.

Милтон не чувствовал радости. Год назад он точно так же мысленно раздевал девочку Киссэйн, и это почти не отличалось от раздевания Эсме Данши в церкви. Девочка Киссэйн была старше Эсме Данши и на пять или шесть лет старше их с Билли Кэрью. Она работала на птицеферме.

— Знаешь, на кого она похожа? — спросил Билли Кэрью. — На Ингрид Бергман.

— Ингрид Бергман давно умерла.

Занятый своими мыслями, Билли Кэрью ничего не ответил. Он думал об Ингрид Бергман. Когда по телевизору показывали «Касабланку», ничто не могло вытащить его из дома. Для него не имело значения, жива она или умерла.

— Класс! — пробормотал Билли Кэрью, и по тому, каким это было сказано тоном, Милтон догадался, что с девочки Киссэйн снята последняя деталь одежды.

В десять минут первого они миновали гофрированный навес лавки МакКорта «Инструменты и сельхозинвентарь». Они прошли водонапорную башню и первые четыре коттеджа поселка. Они шли сейчас по католической территории: ни одного человека на улице, ни одного лица в окне. Поселок состоял из одной широкой дороги, в конце которой располагался магазин Вогана, пивная, продуктовая лавка Тирнана и бензоколонка, где можно было купить еще и газеты. К бензоколонке примыкало кафе О'Ханлона, затем дорога становилась еще шире, чтобы машины могли развернуться у Церкви Святого Причастия и у школы. Дома в деревне были покрашены в разные цвета: зеленый, розовый и голубой.

Чем дольше шли марширующие мимо пустых окон, тем больше страсти проявлялось в их движениях. Мышцы рук наливались силой, челюсти сжимались. Они прошли мимо Церкви Святого Причастия и резко остановились. Настал естественный момент беспорядка, когда ровные ряды распадались, чтобы колонна могла развернуться. Раздался громкий голос пастора Герберта Катчена, несколько быстрых взглядов были брошены в сторону церкви. Затем колонна двинулась в ту же сторону, откуда пришла, но музыка была теперь другой — словно причиной ее перемены стал вымерший поселок. У гофрированного навеса маккортовских «Инструментов и Сельхозинвентаря», мужчины повернули налево и другой дорогой двинулись обратно, к полю мистера Лисона.

***

В награду за выполненный долг и за твердость в вере полагался пикник. Появились бутылки. Разложили сэндвичи, куриные ножки, ломти мяса и ветчины, картошку, помидоры. Мужчины по двое отходили отлить к живой изгороди, которой ничего не делалось от такого количества кислотной жидкости — это тоже расценивалось, как добрый знак. Пиджаки сняты, котелки на земле, ленты на время свалены в кучу. Произошел обмен новостями, обсуждены свадьбы, похороны и цены на акции. Пастор Герберт Катчен ходил среди рассевшихся на траве мужчин, приветствовал тех, с кем не успел поздороваться раньше, распрашивал о семьях. К пяти часам лица и шеи заметно покраснели, волосы растрепались; бисерины пота ловили лучи клонившегося к закату солнца. Царили эйфория, хмель и уверенность в присутствии Бога.

— Ты не заболел? — спросил Билли Кэрью Милтона. — Что‑то с тобой не то.

Милтон не ответил. Может заболел, подумал он. Заболел или сошел с ума. С самого утра она была с ним, но не так, как раньше, не тем спокойным и постоянным присутствием. С самого утра она уговаривала и изводила его.

— Все нормально, — сказал он.

Если он ничего не сказал родным, даже матери, то Билли Кэрью и подавно не стоило говорить; и тем не менее, все это время, пока они маршировали, что‑то словно заставляло его заговорить о ней — все время: и в вымершей деревне, и потом, когда они повернули назад, а музыка стала другой. Теперь, на пикнике, это что‑то давило на него еще сильнее.

— Черт возьми, какое там нормально, — сказал Билли Кэрью.

Милтон поднял на него глаза и вдруг поймал себя на мысли, что через много лет Билли Кэрью будет таким же старым, как старый Найп. Билли Кэрью со своими угрями и кривыми зубами будет считать свою жизнь удавшейся, как только залезет в трусы девочке Киссэйн.

— На, — сказал Билли Кэрю, протягивая Милтону ополовиненную бутылку бушмила.

— Я хочу вам что‑то сказать, — проговорил Милтон, когда у живой изгороди, где все справляли нужду, нашел пастора Герберта Катчена.

— Говори, Милтон, — остроносое лицо священника сегодня лоснилось от удовольствия. Он подтянул брюки. — Прекрасный день, мы его будем долго вспоминать, — сказал он.

— Я был тогда в саду, — сказал Милтон. — В сентябре. Я смотрел, созрели ли яблоки, и в верхние ворота зашла эта женщина.

— Какая женщина?

— На следующий день она пришла опять. Она сказала, что она Святая Роза.

— Что значит Святая Роза, Милтон?

Пастор Катчен уже шагал к толпе мужчин, но тут остановился. Он не двигался с места и хмуро разглядывал траву под ногами. Затем поднял голову, и Милтон прочитал в его тускло — карих глазах изумление и растерянность.

— Что значит Святая Роза? — спросил он опять.

Милтон объяснил и добавил, что женщина оба раза поцеловала его в губы, это был святой поцелуй, так она сказала.

— Не бывает святых поцелуев, мой мальчик. А теперь послушай, что я тебе скажу, Милтон. Слушай внимательно.

Всех молодых людей в определенном возрасте посещают определенные мысли, объяснил пастор Катчен. Они могут сбить с толку, но причина кроется в тех изменениях, которые происходят у них в организме. Священник напомнил Милтону, что тот закончил школу и встал на путь взрослого мужчины. Путь мужчины тернист и никогда не обходится без искушений. Однажды Милтон унаследует ферму и сады, поскольку Гарфилд отказывается от своей доли. Это то, к чему нужно себя готовить. Мать Милтона — воплощение добродетели, отец готов сделать для людей все, что угодно. Если кто‑то болен, и у него сломался забор, мистер Лисон первым придет на помощь. Мать вырастила пятерых детей, и если младший поражен недугом, то на все Божья воля. Божья милость — вот что превращает порок в дар: несчастный Стюарт, подумает иной, но достаточно посмотреть внимательно, чтобы понять, как это прекрасно, что Стюарту дарована жизнь.

— Сегодня замечательный день, Милтон, сегодня наш праздник. Мы выстояли, ибо мы люди. Вот о чем ты должен думать в первую очередь.

Священник по — дружески опустил руку Милтону на плечо. Он все понимает, говорил этот жест. Он неприятно поражен, но был рад помочь.

— Она меня не оставляет, — сказал Милтон.

Двинувшийся было вперед пастор Катчен остановился снова. Понизив голос, он спросил:

— Она беспокоит тебя там же в саду?

Милтон объяснил. Он сказал, что женщина уговаривала его сегодня целый день, с самого утра. Именно потому что она вынуждала его, он должен был кому‑то все рассказать.

— Не говори никому, Милтон. Ни одной живой душе. Это будет даже не между нами двумя, это умрет во мне. Эдди тоже ничего не узнает.

Милтон кивнул. Пастор Катчен сказал:

— Не расстраивай ни отца, ни мать, сынок, не говори им ни о женщине, ни о ее святости. — Он помолчал, потом заговорил тихо, но выразительно. — Твои мать и отец не будут знать покоя до конца своих дней. — Он снова замолчал. — На свете нет людей лучше, чем твои мать и отец, Милтон.

— Кто такая Святая Роза?

И снова пастору Катчену пришлось прятать свое стремление присоединиться побыстрее к отдыхающим на траве мужчинам. Снова он понизил голос.

— Она не просила у тебя денег? После того, как дотронулась до тебя?

— Денег?

— Бывают такие женщины, мой мальчик.

Милтон знал, что он имеет в виду. Они с Билли Кэрью много раз об этом говорили. По телевизору иногда показывали, как в вызывающей одежде эти женщины разгуливают по городским улицам. Билли Кэрью сказал, что они крутятся вокруг вокзалов, и что если хочешь снять одну из них, лучше всего сразу идти на вокзал. Мать Милтона, увидев однажды по телевизору этих уличных торговок, назвала их «католическими проститутками». Билли Кэрью сказал, что с ними нужно быть осторожным, иначе подхватишь какую‑нибудь болезнь. В своем графстве Милтон ни разу не видел таких женщин.

— Она не такая, — сказал он.

— Ты встретил случайную прохожую, и она подумала, вдруг у тебя есть пара лишних монет. Ты понимаешь, о чем я говорю, Милтон?

— Да.

— Забудь об этой истории. Выбрось из головы.

— Я просто хотел узнать, что она имела в виду, когда говорила: святая.

— Они всегда говорят такие вещи.

Милтон колебался.

— Я подумал, что она мертва, — сказал он.

***

В прежние времена проповедь считалась делом дядюшки мистера Лисона, Уилли. Он читал все проповеди у них в городке, пока не сделался слишком стар и не перестал понимать, что говорит. Милтон еще застал эти речи. Его и Гарфилда специально водили послушать, когда дядюшка Уилли был в зените славы; во время речи старик сжимал в руке библию, время от времени сверяясь с ней и зачитывая цитаты. Он рассказывал весьма правдоподобные истории из жизни Рима: например, про то, как Папа напился до полного ступора, и ему дважды за ночь пришлось перестилать постель, или как родная мать Папы несколько часов дожидалась у него в приемной.

Люди до сих пор читали в городке проповеди — на перекрестках или в других местах, где легче всего было собрать толпу, но гораздо реже, чем во времена дядюшки Уилли — во — первых, потому что появились телевизоры, державшие народ дома, а во — вторых, люди теперь постоянно куда‑то спешили. Но после июльского праздника Милтон стал все чаще задумываться об ораторском искусстве своего родственника. Он вспоминал, какие тот говорил слова, как зачитывал цитаты, и каким образом заставлял свой голос звучать с с максимальной убедительностью. Иногда эти мысли отпускали его на некоторое время, такое состояние можно было бы назвать очищением, если бы кто‑то мог победить грех, считая его несуществующим.

Пастор Катчен был более умерен в своих советах, хотя все, что он говорил, сводилось к тому же самому: если игнорировать то, что произошло, оно как бы перестает существовать. Но после празднования прошло несколько дней, и Милтон понял со всей определенностью, что не может этого сделать. С такой определенностью, что он опять вспомнил дядюшку Уилли — тот был уверен в себе и не допускал сомнений в том, что не имеет права молчать. Внутри Милтона поселилась очень неудобная и беспокойная решимость. Он спросил у матери, зачем старому человеку вдруг понадобилось проповедовать, на что мать ответила: он должен был это делать.

***

Отец Мулхолл не знал, что сказать.

Для начала он не мог вспомнить, кто такая Святая Роза, а может никогда и не знал. Вдобавок, он не очень понимал, что этот протестантский мальчик от него хочет. Мальчик перескакивал с одного на другое, чувствовал, что мысль ускользает, и начинал фразы заново, старался говорить медленнее, но голос у него срывался, и понять его было невозможно. Все это не имело никакого смысла.

— Подожди, мне надо кое‑что посмотреть, — с неохотой произнес наконец священник. Он мог бы сказать, что разберется с этой святой позже, но мальчика явно не удовлетворил бы такой ответ. — Садись, — пригласил он его в гостиную и ушел смотреть батлеровское «Житие святых».

Отец Мулхолл был высокий жилистый человек пятидесяти девяти лет с седыми волосами. Две овчарки последовали за ним, когда он ушел смотреть книги. Как только он вернулся, они вновь расположились у его ног. Комната была холодная, почти без мебели, а ковер на полу такой тонкий, что сквозь него чувствовались доски.

— Вот, есть блаженная Розалина из Вилленев, — сказал отец Милхан, переворачивая страницы. — Блаженная Роза Венерини. Или святая Роза из Лимы. Святая Розалия. Роза из Витербоу.

— Думаю, это она и есть. Определенно она сказала только Роза.

— Может, тебе просто приснилось. День был жаркий?

— Это был не сон.

— Было уже поздно? Может, ты перепутал ее с тенью?

— Поздно было во второй раз. В первый — сразу после полудня.

— Почему ты пришел ко мне?

— Потому что вы должны знать о святых.

Отец Мулхолл вновь выслушал историю о том, как женщина, назвавшая себя Святой Розой все это время не оставляла мальчика в покое, как она становилась все сильнее и сильнее, пока приближались июльские праздники, а в сам этот день стала сильной настолько, что он больше не смог молчать — сказал мальчик.

— О чем не мог молчать?

— О том, что поцелуй был святым.

Все объяснялось тем, что мальчик тронулся. Еще один мальчик с навязчивой идеей в этой странной семье.

— Почему бы тебе не попросить совета у своего священника? Мистер Катчен, насколько мне известно, твой зять.

— Он сказал, чтобы я делал вид, будто ничего не случилось.

Отец Мулхолл ничего на это не ответил. Он проводил Милтона до дверей прихожей. Он чувствовал себя оскорбленным этим визитом, но не подавал вида. Почему святая его церкви решила явиться протестантскому мальчику, когда вокруг столько католиков, особенно здесь, в графстве, где их большинство. Неужели недостаточно, что каждый год двенадцатого июля все эти фермеры съезжаются за несколько миль только для того, чтобы промаршировать через их поселок и показать свое превосходство? Неужели этого мало, и потребовалась еще какая‑то святая? Каждый год двенадцатого июля протестанты заставляют людей прятаться в домах, из‑за них поселок вымирает. Их громкое присутствие служило каждый год напоминанием, что за пределами этого маленького графства находится сила, которая их питает. Отец мальчика поздоровается с тобой, если встретит на улице, может даже поговорить о всякой ерунде, облокотившись на калитку, но ты никогда не знаешь, что он бросит тебе вслед, как только ты повернешься к нему спиной. Его сын, живущий в Белфасте, помашет тебе при случае рукой, но, кто знает, может, он потом смеется над тем, что поприветствовал попа. Ходят слухи, что Гарфилд Лисон причисляет себя к протестантским гангстерам, и кто знает, где найдут применение его профессиональные навыки мясника, когда придет время.

— Я подумал, может, она иностранка, — сказал Милтон. — Не знаю почему.

Два алых пятна вспыхнули на впалых щеках отца Мулхолла. Сдерживать гнев становилось все труднее; он боялся выдать себя, если заговорит. В полном молчании Милтону было указано на дверь.

Вернувшись в гостиную, отец Мулхолл включил телевизор и уселся перед ним со стаканом виски в руках; собаки спали у ног. «Это невероятно!» — воскликнул ведущий программы, аплодируя акробату, на пальце у которого балансировала женщина. Отец Мулхолл тоже удивился, как такое может быть, и скоро передача увлекла его гораздо сильнее, чем раньше, когда никакие протестантские мальчики еще не приходили к нему с визитами.

***

Мистер Лисон старательно вычищал тарелку коркой хлеба, собирая кусочки бекона и остатки темного пудинга. Милтон сказал:

— Она пришла с дороги.

Не особенно вникая, мистер Лисон ответил, что в сад время от времени забредают подозрительные личности. Не часто, но надо знать, что они из себя представляют. На замок все равно не закроешь.

— Не стоит волноваться из‑за такой ерунды, сынок.

Миссис Лисон покачала головой. Дело не в этом, объяснила она; Милтон говорит не о том. Краска сошла с ее лица. Милтон хочет сказать, что разговаривал в саду с папистской святой.

— Это был призрак, — сказала она.

Маленькие глазки мистера Лисона внимательно разглядывали сына. Стюарт, как его всегда учили, поставил маленькую тарелку поверх большой, а сверху водрузил вилку и нож. Он громко рыгнул, но к его удивлению, никто не сделал ему замечания.

— Я спрашивал у отца Мулхолла, кто такая святая Роза.

Миссис Лисон беззвучно открывала и закрывала рот. Ей вдруг показалось, что она сейчас закричит. Мистер Лисон спросил:

— Зачем все это, сынок?

— Я должен рассказать людям.

Стюарт попробовал заговорить, пытаясь булькающими звуками добиться, чтобы его тарелки, вилку и нож отнесли наконец в раковину. Этому его тоже учили, а он всегда старался быть послушным. Но сегодня никто не обращал на Стюарта внимания.

— Ты хочешь сказать, что ходил к католическому священику? — переспросил мистер Лисон.

— Ты не мог войти в его дом, Милтон.

Миссис Лисон смотрела на него неверящими глазами, но Милтон кивнул. Он сказал, что Герберт Катчен велел ему молчать, он старался изо всех сил, но не смог. Он объяснил, что в тот день, когда они шли маршем, он говорил с зятем, пока они стояли вдвоем у живой изгороди, а потом пошел домой к отцу Мулхоллу. Он сидел у него в гостиной, пока священик искал святую в книге.

— Кто‑нибудь знает, что ты ходил к священнику домой, Милтон? — мистер Лисон перевалился через стол и не мигая смотрел на него округлившимися глазами. — Кто‑нибудь тебя видел?

— Я не знаю.

Мистер Лисон жестом приказал Милтону встать и подойти ближе, поднялся из‑за стола и раскрытой ладонью ударил его по щеке. Потом еще раз. Стюарт возбужденно заскулил.

— Отнеси посуду в раковину, Стюарт, — сказала миссис Лисон.

Тарелки с лязгом опустились в мойку, из крана полилась вода, чтобы Стюарт мог помыть руки. Щека Милтона полыхала, из носа текла струйка крови.

***

К просьбе Герберта Катчена о том, чтобы услышанное им на поле не стало известно жене, отнеслись с должным уважением. Но когда эту тему затронули во второй раз, он понял, что дальше утаивать бессмысленно. Во время воскресного визита к родителям жены, когда мистер Лисон ушел посмотреть, как идет дойка, а Эдди с матерью стали выкладывать из больших горшков прошлогоднее сливовое варенье, чтобы Эдди могла забрать его с собой, они с Милтоном вышли во двор. В машине, за время короткой, всего в четыре мили, дороги он пересказал Эдди содержание разговора.

— Ты хочешь сказать, что он собрался проповедовать? — Брови ее поползли вверх, и она в неподдельном изумлении затрясла головой.

Он кивнул. Милтон упоминал в разговоре дядюшку Лисонов Уилли. Он сказал, что ему не понадобятся ни тексты, ни писание, ничего похожего.

— Нет, это не Милтон, — запротестовала Эдди, на этот раз тряся головой еще сильнее.

— Я знаю.

Он пересказал ей признание брата во время июльского праздника. Он объяснил, что не говорил ей об этом раньше, потому что был уверен — ему удалось пробудить в Милтоне здравый смысл, а в этом случае лишние упоминания ни к чему.

— О, Небо! — Воскликнула Эдди, и рот у нее так и остался изумленно открытым. Человек, за которого она вышла замуж, никогда раньше не имел склонности к шуткам, в особенности, к розыгрышам. Помыслы Герберта простирались в сторону совершенно противоположную царству юмора. Но даже зная это, Эдди не поверила, и сомнения очень быстро переросли в уверенность, что этого не может быть. — Ты ведь шутишь, правда?

Не сводя глаз с дорги, он покачал головой. Они не знали ни о визите к католическому священнику, ни о сцене на кухне, которая закончилась оплеухой. Родители Эдди, уверенные, что им удалось, пусть даже такой ценой, достучаться до разума Милтона, хранили молчание, разделяя точку зрения Герберта Катчена, что о подобных вещах лучше не вспоминать,

— Неужели Милтон сошел с ума? — прошептала Эдди.

— Он определенно не в себе. Совсем не в себе.

— Он никогда не интересовался никакими проповедями.

— Знаешь, что он сказал мне во дворе?

Но Эдди думала только о незнакомке, которая, по словам Милтона, говорила с ним. Ее воображение словно застряло там, где на склоне отцовского сада появилась между деревьев католическая женщина.

— Даджен МакДэви, — продолжал Герберт Катчен. — Милтон его помнит.

Эдди вновь в замешательстве сдвинула брови. МакДэви звали человека, которого нашли когда‑то убитым на обочине около Лафгола. Эдди помнила, как отец зашел на кухню и сказал, что кто‑то застрелил беднягу Даджена. Ей было тогда семь лет, Гарфилду четыре, Хэйзел на год больше; Милтон и Стюарт еще не родились. «Кому он мог помешать?» — вспомнила она слова отца. «Он же мухи не обидит!». Отец и Даджен МакДэви учились вместе в школе, много раз ходили маршем. Потом Даджен МакДэви переехал в другую провинцию, получив там должность землемера. Эдди не помнила, чтобы когда‑то его видела, хотя из разговоров между отцом и матерью, которые долго еще продолжались после гибели МакДэви, следовало, что он не раз бывал у них дома. «Снесли бедному Даджену полчерепа,» — свинцово гремел отцовский голос. «Несчастному Даджену все мозги размазали по асфальту.» Отец ходил на похороны, которые прошли очень торжественно, потому что Даджен МакДэви служил когда‑то в ПЗО[1]и был таким образом под особой защитой правосудия. Через несколько недель по подозрению в убийстве в Лафголе арестовали двух юнцов, хоть они и доказывали яростно, что не имеют к случившемуся никакого отношения.

— Даджен Макдэви для Милтона просто имя, — заметила Эдди, и муж ответил, что он понимает. Подъезжая к дому, низкому кирпичному строению с железними ставнями, он сказал что, когда Милтон вышел с ним во двор для этих разговоров, он все время боялся — вдруг мистер Лисон придет их сейчас искать. Милтон же как ни в чем ни бывало расхаживал вокруг машины, еще больше затрудняя положение.

— Это женщина рассказала ему о Даджене МакДэви? — спросила Эдди. — Или кто‑то другой?

— Я не знаю. Сказать по правде, Эдди, когда Милтон завел это все, было очень трудно понять, на каком я свете. Например, он сказал, будто эта женщина мертва.

Дома Эдди схватилась за телефон. «Я перезвоню», — сказала мать, но сделала это только через двадцать минут, когда Милтон был вне пределов слышимости. Во время разговора состоялся обмен информацией: признание, сделанное в день июльского праздника, то, что было потом сказано на кухне и час назад во дворе.

— Даджен МакДэви, — вполголоса сообщила миссис Лисон мужу, повесив трубку. — Он только что говорил Герберту о Даджене МакДэви.

***

В субботу Милтон отправился на велосипеде в первый из городков, которые он избрал для своих проповедей. На автостоянке его слушали, посасывая конфеты, две маленькие девочки. Он объяснил, кто такая Святая Роза из Витербоу. Ему казалось, что он сам не говорит, а тоже слушает, словно его голос принадлежит кому‑то постороннему — Святой Розе, так он растолковал девочкам. Он слушал, как объясняет, почему его старшая сестра Хэйзел не хочет приезжать в провинцию. Он слушал, как описывает вымерший поселок, флейты и барабаны, заполняющие его музыкой, костюм, который был на отце в день июльского праздника. Святая Роза скорбит о Даджене МакДэви, протестанте из Лафгола, которого убили много лет назад. Святая Роза прощает британских солдат и их прячущихся за масками врагов — даже тех, на ком лежит вина за сожженые машины и трупы, не сходящие с экранов телевизоров. Отец Мулхолл был в гневе, говорил Милтон, это читалось в его глазах, он был в гневе из‑за того, что протестантский мальчик пришел к нему в дом. Святая Роза из Витербоу поцеловала его святым поцелуем, сказал он, видимо, отец Мулхолл считает, что это очень важно.

В следующую субботу Милтон поехал на велосипеде в другой городок, немного дальше от дома, а еще через субботу в третий. Он не готовился к проповедям, просто хотел рассказать людям то, что узнал сам. Он должен это сделась, объяснял он и замечал потом, что если люди начинали его слушать, они уже не уходили. Задерживались фермеры, приехавшие в магазины; прогуливающиеся вокруг старики останавливались и слушали, прислонившись к витринам магазинов и стенам общественных туалетов. Один или два человека обязательно начинали ругаться.

В четвертую субботу приехавшие на форде мистера Лисона Герберт Катчен и сам мистер Лисон затащили его в машину. По дороге домой никто не раскрыл рта.

— Позор? — переспросил Милтон, когда мать нашла нужное слово.

— Всем нам, Милтон.

В церкви люди подозрительно его рассматривали, и он заметил, что Эдди тоже не может отвести от него взгляда. Когда он улыбнулся Эсме Данши, та не ответила ему улыбкой; Билли Кэрью избегал его. Отец твердо заявил, что никогда, ни при каких обстоятельствах он не допустит новых проповедей о женщине в саду. Милтон стал было объяснять, что обязан это делать, что это его долг.

— Нет, — сказал отец.

— Этому нужно положить конец, Милтон, — сказала мать. Она ненавидела ее еще сильнее, чем отец — женщину, поцеловавшую ее сына в губы.

В ближайшую субботу они заперли его в спальне, которую он делил со Стюартом, и выпустили только в шесть вечера. Но в воскресенье он опять уехал, и им снова пришлось разыскивать его на улицах городков. После этого были приняты серьезные меры. Стюарт переехал в другую комнату, и все следующие выходные Милтон провел под арестом; дверь оставили незапертой, чтобы он мог ходить в туалет, но еду ему приносила мать — не говоря ни слова, она ставила поднос на тумбочку. Милтон думал, что в понедельник наказание закончится, и все станет как обычно, но этого не случилось. Его выпустили, только чтобы он помог отцу вычистить дренажную канаву, и весь день, пока они работали, расстояние между ними не увеличивалось больше, чем на несколько ярдов. Вечером он был вновь водворен в спальню. Дверь заперли, и так теперь было всегда.

Зимой по воскресеньям, когда сестра Эдди и пастор Катчен приезжали посидеть в задней комнате, Милтон оставался наверху. Он не ходил больше вместе с семьей в церковь. Приехавший из Белфаста Гарфилд категорически отказался нести ему наверх еду, хотя Милтон несколько раз слышал, как мать просила его об этом. Гарфилд теперь вообще не обращался к нему и не смотрел в его сторону.

Когда Милтон занимался дойкой, отец держался поблизости. Он повесил на ворота замок и всегда находил себе работу в одном из сараев или наблюдал за двором из окна кухни. Дважды по субботам Милтон выбирался из окна спальни и садился на велосипед, но оба раза его догоняли. В один прекрасный день он вернулся с отцом из сада и увидел, что пока их не было, на ферму приезжал Джимми Логан и повесил на окно его спальни железную решетку. Велосипед больше не стоял в сарае для торфа — Милтон заметил следы его колес в кузове форда и понял, что его увезли и продали. Мать откопала где‑то старый складной карточный столик, есть на нем было удобнее, чем на тумбочке. Милтон знал, что людям сказали, будто он повредился в уме, но по поведению матери понял, что даже это не может смыть позор, который он навлек на семью.

Когда вновь пришел день июльского праздника, Милтон остался в спальне. Перед тем, как покинуть дом, отец проводил его в туалет и обратно. Отец не сказал ни слова. Он не сказал, что сегодня праздник двенадцатого июля, но по тому, что на отце был праздничный костюм, Милтон догадался сам. Он смотрел из окна, как машина выезжает за ворота, потом слушал, как мать говорит Стюарту что‑то насчет того, чтобы тот не сидел на солнце. Милтон представлял, как мужчины собираются в поле, пастор произносит напутствие, бьют барабаны и строятся ряды. День как обычно был прекрасный; из окна спальни он не видел на небе ни единого облачка.

Время шло медленно. Милтон никогда не был охотником до чтения — ни одной книги он не прочел до конца. Вместе с едой мать иногда приносила газеты, из них он узнавал новости, происходящие в окрестных городках и нескольких деревенских провинциях, в одной из которых он жил. Еще он слушал приемник. Мать собрала все головоломки, которые смогла найти в доме, — некоторые остались еще с тех времен, когда Хэйзел и Гарфилд были детьми, другие, очень простые, покупались специально для Стюарта. Еще она оставила ему колоду карт, в которой не хватало тройки бубен, и коробку с мотками шерсти и спицами, на которых Эдди училась когда‑то французскому вязанию.

В день праздника, в котором Милтону нельзя было участвовать, оставалось только складывать по сотому разу «Дворец Виндзоров» или «Битву Британии», раскладывать пасьянсы из карт с нарисованными на конверте бубями, или слушать целый день диск — жокеев. Он прорепетировал проповедь, во время которой вместо бледно — землистой фигуры Христа или вздорного Бога, хмуро потряхивавшего с облаков седой бородой, он видел женщину в саду.

Время от времени он смотрел на часы и представлял, где сейчас проходит марш. Девочка Киссэйн и ее сестрички уже отмахали флажками. Машины отъехали в сторону, чтобы дать дорогу празднику. «Инструменты и Сельхозинвентарь» МакКорта закрыты, деревенская улица пуста. Перед школой и церковью Святого Причастия марш останавливается, затем разворачивается, некоторое время идет той же дорогой назад, потом, когда вновь доходит до лавки МакКорта, поворачивает налево.

Отперев дверь, миссис Лисон и внесла поднос с едой, и Милтон тут же представил куриные ножки и сэндвичи на пикнике в поле, то, как приносят бутылки, и как мужчины выстраиваются в ряд у живой изгороди. «Можете не соминеваться», — говорит кому‑то отец. — «Доктор Гибни считает, что случай совершенно ясный». Отец имел в виду сумасшествие, хоть и не произносил это слово вслух, но когда он отошел далеко и не мог услышать, один из мужчин прошептал другому, что знает точно — мнения доктора Гибни никто не спрашивал. Позор, о котором они говорили, распространялся от отца Милтона по всему полю и задевал их самих.

Милтон высыпал на карточный стол кусочки головоломки, изображавшие картинку из жизни джунглей, и осторожно сдвинул их в сторону. Теперь он не представлял, что произойдет, если они вдруг откроют двери и выпустят его на свободу. Он не знал пойдет ли опять в город, если вдруг почувствует, что кто‑то заставляет его это сделать, или все уже кончилось, он очистился, как говорил старый дядюшка отца. Очень медленно он выкладывал из кусочков фигуру шимпанзе среди густых веток. Как ему хотелось быть сейчас в поле и допивать из бутылки лимонад, оставленный Билли Кэрью. Как ему хотелось чувствовать лицом солнце, и как пыль осыпается с ботинок после марша.

Он выложил верхний левый угол джунглей и посадил рядом с шимпанзе несколько ярких птиц. Со двора до него доносились голоса Стюарта и матери — недовольно ворчащий говор брата и спокойный материнский. Не вставая с места он иногда видел их самих, когда они появлялись в поле его зрения; Стюарт вис на матери и хватал ее за руки. Потом они вышли со двора через ворота, которые всегда запирали на замок, когда Милтон занимался дойкой. Если погода была теплой, они часто ходили гулять к ручью.

Он опять прорепетировал проповедь. Он говорил о притихших окнах деревни и о том, как стыдно его отцу там, в поле. Он объяснял, что в этот ясный субботний день призван идти к людям, нести им свое свидетельство. Он говорил о страхе. Это было самое важное. Страх — вот оружие бандитов и солдат, из‑за страха вымирает поселок. Из‑за страха его сестра вот уже столько лет не появляется в графстве, где ее ждет родной дом. Из‑за страха его брат играет со смертями.

Потом Милтон нашел слоновью ногу и пристроил ее на место. Интересно, думал он, удастся ему собрать эту головоломку, или она так и останется лежать на столе с дырками потерянных кусочков. Он сам не понимал, зачем ему потребовалось рассказывать о Даджене МакДэви; когда он вспоминал женщину в саду, как она подходит к нему и говорит о страхе, эта много раз слышанная им история представлялась ему совсем в другом свете.

Он собрал еще один кусок серой слоновьей туши. Где‑то вдалеке Милтон услышал звук мотора. Он не обратил внимания, несмотря на то, что звук изменился — значит, машина въехала в ворота. Петли привычно скрипнули, и только тогда Милтон подошел к окну. Во двор въезжал желтый «воксхолл».

Он видел, как открылась дверь и с водительского сиденья встал человек, которого Милтон никогда раньше не встречал. Мотор выключили. Человек распрямился. Затем из машины вышел Гарфилд.

***

— Понадобилась смерть, чтобы ты приехала, — сказал отец.

Всю дорогу из аэропорта Хэйзел молчала. Ей было двадцать шесть лет, на два года меньше, чем Эдди, она была смуглая и темноволосая, тоже как Эдди. С первого дня ее брака, с первой минуты ее изгнания между ней и этими людьми, которых она оставила в прошлом, не существовало больше доверия. Сейчас не время было лгать, не время притворяться, но она сразу почувствовала вокруг себя ложь и притворство. Еще одна смерть в череде смертей, на этот раз слишком близко к ним всем. Любая смерть происходит близко от кого‑то, внутри чьей‑то семьи — она говорила об этом много лет назад, говорила всего один раз, и никто ей не возразил, потому что никто не хотел обсуждать эту тему.

Когда они проезжали деревню под названием Гленви, мистер Лисон затормозил, чтобы пропустить двух переходивших дорогу старух. В знак благодарности те помахали руками. Отец неожиданно сказал:

— Герберт очень нам помог.

Хэйзел снова ничего не ответила. «Значит он был нужен Господу», так наверно Герберт Катчен утешал мать. «На все Божья воля».

— Как Эдди?

Естественно, ее сестра очень переживает. Это потрясение, ужасное потрясение для них всех.

— Но должна же быть причина.

Они попали в длинный ряд машин в узком проезде. Мистер Лисон ехал медленно. Он сказал:

— До того, как мы приедем домой, я должен рассказать тебе, что случилось с Милтоном.

— Бандиты? Неужели Милтон куда‑то впутался?

— Не надо называть их бандитами, Хэйзел. Не нужно присваивать им титул. Они того не стоят.

— Нужно же их как‑то называть.

— Это не они. У них не было причин этого делать.

Хэйзел знала до сих пор только то, что ее брат погиб, что его застрелил неизвестный преступник, пробравшийся в дом, когда Милтон был один; теперь она услышала, как Милтон утверждал, будто ему было видение сверхъестественной женщины. Она узнала, что он верил, будто разговаривал с духом католической святой, что ходил за информацией к католическому священнику, что начал проповедовать на улицах.

— Он говорил людям, то что им не нравилось? — предположила она, игнорируя потусторонний аспект информации.

— Мы держали его взаперти. Когда нужно было работать, я за ним следил. Гарфилд с ним не разговаривал.

— Вы держали его взаперти?

— Бедный Милтон был не в своем уме, Хэйзел. Иногда он приходил в себя, на пару недель, редко дольше. Потом опять начинал говорить о женщине в саду. Он собирался объехать все шесть провинций — читать о ней проповеди. Он сам говорил. Собирался останавливаться в каждом городе и рассказывать свою историю. Он приплел туда же несчастного Даджена МакДэви.

— Что значит держали взаперти?

— Иногда приходилось запирать его в спальне. Милтон не понимал, что делает, девочка. Пришлось продать велосипед. Но он все равно уходил. Несколько раз по субботам ему удавалось убежать. Мы с Гербертом привозили его обратно.

— О, Господи!

— Об этом невозможно было написать в письме. Не нужно винить нас за это. Твоя мать не хотела, чтобы мы писали. Я спросил однажды «Что сказать Хэйзел?», она ответила «Ничего», так оно и вышло.

— Милтон сошел с ума, и никто мне ничего не сказал?

— Так вышло, Хэйзел. Бедный Милтон.

Хэйзел с трудом привела в порядок разбегающиеся мысли. Картина склавывалась из ключей, которыми запирались двери, родителей, для которых двое оставшихся детей превратились в неподъемную ношу — Стюарт с рождения был безнадежным имбецилом, Милтон стал заговариваться. «Милтона убили,» — сказала она мужу после телефонного разговора — в ужасе и уверенная, что Милтон впутался туда же, куда и Гарфилд и не без помощи Гарфилда. И даже сейчас это предположение было еще живо.

Они выехали из проезда, миновали Крэйгавон. Затем снова свернули на узкую дорогу. Дома, поймала себя Хэйзел на мысли, когда стала узнавать знакомые пейзажи; ностальгические воспоминания выглядели чужеродно среди гораздо менее спокойных раздумий. И все же, несмотря на причину визита, несмотря на всю эту ужасную мешанину, ее радовало это путешествие, ей хотелось растянуть время, закрыть глаза и заставить себя поверить в то, что ей действительно приятно возвращаться в мир, которому она когда‑то принадлежала. Скоро они приедут в Драмфин, потом на перекресток Андерсона. Они минуют «Качулаин — Инн» и, не доезжая до деревни, свернут налево. Все было ей знакомо: каждый дом и коттедж, ворота и деревья, отцовские сады.

— Будь помягче с матерью, — сказал он. — Она все время плачет.

— Кто стрелял в Милтона?

— Некого даже заподозрить. Это сильнее всего ее угнетает.

Хэйзел ничего не ответила, но когда отец заговорил снова, перебила:

— А что полиция?

— Финмот делает все, что может.

Машина проехала дом Киссэйнов, розовый и респектабельный, с каменными дельфинами в маленьком палисаднике. Следом появился разрушенный хлев в середине поля Малони — три стены коровника еще стояли, четвертая рухнула, полусгнившая крыша была в пятнах мягкой ржавчины. Потом потянулись сады и просмоленные ворота, через который был виден протекавший внизу ручей.

Отец повернул машину и въехал во двор. Одна из собак залаяла, прыгая взад — вперед и виляя хвостом — как всегда, когда возвращалась машина.

— Ну вот, — с усилием произнес мистер Лисон. — Узнаешь старые места?

В кухне они обнялись с матерью. Мать совсем высохла: круги под глазами, щеки ввалились так, что кожа обтягивала кости. Она схватила Хэйзел за руку и вщепилась в нее изо всех сил, словно прося зашиты. Мистер Лисон отнес наверх чемодан.

— Садись, — высвободив руки, Хэйзел вытащила из‑за стола стул и мягко опустила туда мать. Из противоположного угла кухни во весь рот улыбался брат.

— Ох, Стюарт!

Она поцеловала его, обнимая неуклюжее тело. На его большом лбу уже появились прыщики, короткие жесткие волосы укололи ее в шею.

— Мы должны были предвидеть, — прошептала миссис Лисон. — Мы должны были знать.

— Вы не могли знать. Это невозможно.

— Ему просто что‑то приснилось. Все из‑за этого.

Хэйзел помнила сны, которые видела в возрасте Милтона, полусны, потому что часто это было почти наяву — закрыть глаза, и смотреть, как тебе улыбается Мик Джаггер, слушать U2 или The Damage. Однажды меня обнял Пол Хоган, хихикая призналась как‑то Эдди. Потом начинаются свидания, и все меняется.

— Но как он узнал про эту святую? — зашептала снова мать. — Где он взял ее имя?

Хэйзел не знала. Как‑то это запало ему в голову, сказала она себе, но не стала говорить вслух. Несмотря на все разговоры, мать не хотела об этом думать. Может матери легче верить в то, что ее сын был не в себе, а может наоборот — тяжелее. Ничего невозможно было понять ни по ее голосу, ни по лицу.

— Не бери на себя эту тяжесть. — взмолилась Хэйзел, — будет только хуже.

Чуть позже в кухню зашли Эдди и Герберт Катчен. Эдди заварила чай и выложила на тарелку печенье. Герберт Катчен был очень серьезен, Эдди подавлена. Хэйзел чувствовала, что оба, как и отец, больше всего волнуются за мать. Волнение за мать стало для них практической стороной их общего горя, способом спрятаться от него, отвлекающим маневром — единственным, который был им позволен. Не обращая внимания на общее настроение, Стюарт потянулся за печеньем, усыпанным розовой пастилой, его пухлые пальцы с обгрызенными ногтями выглядели чужеродно и уродливо.

— У него будут самые лучшие похороны, какие только можно, — пообещал Герберт Катчен.

***

Гарфилд стоял в стороне от всех, черный галстук был на месте, черные туфли тоже — взамен полувоенных башмаков, которые он всегда носил. Хэйзел подняла на него глаза, взгляд прошел над открытой могилой, и вдруг она все поняла. Ни о чем не подозревая, она поздоровалась с ним час назад, когда они еще были в отцовском доме; в церкви они стояли рядом; она смотрела, как он выходит вперед, чтобы взять гроб. Теперь, на мрачном церковном дворе, его образ высветился совсем по — другому. Позор искуплен, молчаливо соглашалось молчание.

— Я смогу обуздать свои помыслы, — провозглашал Герберт Катчен, его голос, чуть севший после только что выполненных воскресных обязанностей никогда больше не прозвучит в задней комнате сельского дома. — Поелику на все воля Всемогущего Господа.

На гроб посыпались комья земли.

— Отец наш Небесный, — декламировал Герберт Катчен, и Хэйзел видела, как губы Гарфилда шевелятся в унисон с губами Эдди и с родительскими. Стюарт тоже был здесь, и опять издавал какие‑то звуки. Миссис Лисон держала у лица платок и стояла, крепко прижавшись к мужу; неожиданно выглянуло солнце. — И прости нам наши прегрешения. — Гарфилд повторил губами и эти слова тоже.

С горьким спокойствием Хэйзел расставляла факты по своим местам. Милтону сказали не делать этого. Ему сказали, и сам Гарфилд подтвердил, что в пятнадцать лет бывают какие угодно фантазии. Ему сказали, что говорить о католической святой — значит, подтверждать католические выдумки о том, что их идолы могут двигаться. Но несмотря на все произнесенные слова, Милтон не подчинился. «Ваши тела — вместилища греха,» — в полной уверенности провозглашал когда‑то дядюшка Лисонов Уилли. Возвышаясь над плачущими людьми, его фигура не выражала сейчас ни единой эмоции.

— Аминь, — воскликнул Герберт Катчен, плакальщики повторили, и миссис Лисон зарыдала в голос. Хэйзел подошла к ней ближе, с другой стороны Эдди, чтобы поддержать мать под руки взамен отошедшего отца. Все они знают, бежали мысли в голове Хэйзел, и отец, и мать, и Эдди, и Герберт Катчен. Знают в каждом доме этого графства, точно знают в Белфасте, во всех барах и клубах, где репутация крутого парня Гарфилда подтвердилась и укрепилась.

— Все будет хорошо, мама, — прошепала Эдди, когда три женщины отошли от могилы, но Хэйзел даже не попыталась успокоить мать, она знала, что не сможет. Мать придет к своей собственной могиле в нескончаемой муке от происшедшего, которое будет жить теперь в ней; отца будут грызть воспоминания на каждом из оставшихся ему июльских маршей. Семья ни слова не скажет об этом дне, но сквозь всю свою боль они будут повторять сами себе, что смерть Милтона была предрешена, что так должно было быть, и это будет единственное, что их соединит. Вновь обретенная утраченная твердь.

Примечания

1

ПЗО — полк защиты Ольстера — подразделение Английской армии, рекрутированное в 1972 году из жителей Ольстера, преимущественно — протестантов.

Content

Тревор Уильям Утраченная твердь

Уильям Тревор Утраченная твердь

Примечания