Владимир Войнович

Трибунал

Судебная комедия в двух действиях

Действующие лица

Подоплеков Леонид

Подоплекова Лариса

Подоплекова Света

Председатель трибунала Мешалкин

Прокурор Гвоздилов

Защитник Тюбиков

Секретарь Персикин

Мешалкина Людмила

Мешалкин Жорик

Бард

Горелкин

Юрченко

Терехин

Зеленая

Депутат

Священник

Зритель

Санитары и другие

Действие первое

Что-то вроде пролога

Посреди сцены длинный высокий стол, покрытый зеленым сукном. За ним кресло с высокой спинкой. Еще три маленьких столика со стульями: один перед большим столом, на авансцене, два по бокам. В глубине сцены статуя Фемиды. Глаза у нее завязаны, в одной руке пачка денег, в другой весы, одна чаша которых висит на оборвавшейся с одной стороны цепочке, а другой вообще нет. Слева от Фемиды — клетка, а в клетке скамья подсудимых. В верхней части сцены портреты людей, нам пока незнакомых. Рабочие сцены суетятся, поправляя практически уже расставленную мебель, и не обращая внимания на священника, который ходит следом за ними с ведерком и кропилом. Окунает кропило в ведерко, окропляет все предметы, бормочет подходящие слова почти неслышно.

Священник. Создателю и Содетелю человеческаго рода, Дателю благодати духовныя, Подателю вечнаго спасения, Сам, Господи, пошли Духа Твоего Святаго с вышним благословением на обитель сию, яко да вооружена силою небеснаго заступления хотящим ея употребляти, помощна будет к телесному спасению и заступлению и помощи, о Христе Иисусе Господе нашем. Аминь.

На сцену выходит бард с гитарой. Протягивает купюру священнику, тот молча берет и уходит.

Бард (говорит тихим, домашним, совершенно нетеатральным голосом, в промежутке между фразами настраивая гитару). Кажется, они еще не готовы. Я имею в виду исполнителей. У них даже еще, по-моему, и окончательный текст недоработан. Это вот современное искусство. Все делается наспех, небрежно. Сцену освятили, зрители собрались, а они там все еще текст дописывают, сюжет подправляют, не понимая того, что он все равно приведет их к тому же финалу. Ну, ладно. Я вам пока что-нибудь спою. (Поет).

Течет река издалека,

Все ширясь и полнея.

Течет река, и облака

Качаются над нею…

И отраженный небосвод

Поблескивает тускло.

Вот так и жизнь мою несет

Извилистое русло.

Во время пения где-то, сначала далеко, а потом все ближе, ближе слышатся прерывистые и тревожные звуки сирены то ли скорой помощи, то ли пожарной машины, то ли полиции. По мере того, как звуки усиливаются, бард поет все громче и громче, стараясь их перекрыть.

Юг, Север, Запад и Восток,

Меняются, плутуя…

Из ничего я проистек

И ни во что впаду я.

Ну а пока течет река,

Пока водичка льется,

Пускай и жизнь течет, пока

Совсем не истечется.

Бард (Прекращает петь). Нет, это невозможно. (Помолчав.) Не понимаю, зачем это нужно. (Имитирует вой сирены.) У-у-у-у! Прежние так же уукали. А эти, вы помните, когда еще только на подходе были, когда еще боролись за власть, обещали, что при них никаких ууканий больше не будет. Вы посмотрите на нас, говорили они нам, мы простые люди, по существу такие же, как и вы, мы из народа, мы носим дешевые ботинки, потертые джинсы, мы ездим в автобусах и метро. А теперь видите, опять то же самое. Нет, я не критикан и не борец. Я, если хотите знать, вообще против всякой борьбы. Потому что все равно бесполезно. Будем бороться, получать дубинками по башке, отсиживать свои сутки в участке, пока не добьемся того, что заменим этих другими, которых вместе с нами били дубинками. Но они сядут в свои лимузины и опять засвистят мимо нас: у-у-у-у-у! А мы пойдем пешком и снова будем биты теми же дубинками.

Сцена первая

Между тем звук сирены, точнее, многих сирен, катастрофически нарастает. Свет в зале и на сцене гаснет. Звук сирен смешивается с шуршанием колес, с шумом несущихся с огромной скоростью автомобилей. По сцене слева направо проносятся сине-красные мигалки, в результате чего возникает ощущение, что кортеж автомобилей пересекает сцену. Внезапно мигалки гаснут, исчезают все звуки. Несколько мгновений в зале и на сцене полная темнота и тишина. Затем вспыхивает свет, и одновременно на сцене, во всех проходах и у дверей появляются автоматчики.

На сцену в строгом темном костюме выходит Секретарь. Деловой походкой подходит он к краю сцены и пристально всматривается в публику, как бы пытаясь определить, нет ли среди зрителей возможных злоумышленников. Не разрешив до конца своих сомнений, тихо уходит за кулисы. В репродукторах раздается шум бурных оваций, и на сцену гуськом выходят: Председатель, Прокурор, Защитник и Секретарь. Это их портреты висят над сценой. Как бы отвечая на аплодисменты восторженной публики, они на ходу тоже хлопают в ладоши. Занимают места: Председатель — в центре, Прокурор — за маленьким столом слева, Защитник — справа и Секретарь — посередине. Молча раскладывают бумаги, иногда перешептываясь. Публика ждет; наконец женщина в первом ряду не выдерживает и обращается к сидящему рядом с ней мужчине (это чета Подоплековых).

Лариса. Леня, я не понимаю, что здесь происходит! Почему здесь так много вооруженных людей?

Подоплеков. Успокойся, Лара. Что ты нервничаешь? Это же спектакль.

Лариса. Я понимаю, что спектакль, но почему так много вооруженных людей?

Подоплеков. Я не знаю, почему. Наверное, так нужно. Ты разве никогда не видела на сцене вооруженных людей?

Лариса. Я видела. Но если это настоящий спектакль, то исполнители должны что-нибудь говорить, а эти вышли и молчат.

Подоплеков. Ну и что, что молчат? Возможно, у них такие вот молчаливые роли. Мне кажется, они изображают какое-то важное заседание. (Обращаясь к Председателю.) Господин артист, вы не скажете, какую вы роль исполняете?

На сцене происходит некоторое замешательство. Председатель переглядывается с Прокурором и Защитником, те пожимают плечами. К Председателю подбегает Секретарь и что-то шепчет ему в ухо.

Председатель. А-а, роль. (Подоплекову, важно). Я исполняю роль председателя трибунала.

Подоплеков (Ларисе). Ну вот видишь, я тебе говорил, что это спектакль. А товарищ играет роль как бы председателя трибунала. (Председателю). И что? И вы, очевидно, собираетесь как бы кого-то судить?

Председатель. Что значит как бы? Придумали эту дурацкую вставку «как бы» и суют куда ни попадя. Сегодня как бы хорошая погода, а вчера как бы шел дождь, а это как бы трибунал, и как бы кого-то как бы будут как бы судить. Да не как бы, а просто трибунал, и просто будем судить. Без всяких «как бы».

Подоплеков. Извините, слова-паразиты. Не могу избавиться. Как бы значит, так сказать, в плане того что. Сейчас это все как бы так говорят, как бы, как бы (Ларисе). Вот видишь. Я же тебе говорил. Интересная как бы завязка. Раз есть, так сказать, трибунал, значит, он должен как бы кого-то судить. (Председателю). Это примерно как у Чехова, правильно? Если на сцене висит ружье, значит, оно непременно когда-нибудь выстрелит. (Смеется).

Прокурор. Еще как выстрелит! Так выстрелит, что ого-го!

Защитник (печально). Выстрелит, выстрелит.

Председатель (знаком остановив Защитника, Подоплекову). А что вот вы про Чехова говорили? Он так и сказал, что если висит ружье, так оно обязательно выстрелит?

Подоплеков. Ну да, так и написал, что если, говорит, в первом акте висит, то во втором или третьем обязательно, говорит, бабахнет.

Прокурор. И вы с ним согласны?

Подоплеков. А как же я могу не согласиться, если такой авторитет как Чехов пишет! Это ж не то что теперешние, у которых в книгах только убийства, секс и мат. Иной раз такое наворотят, что я, взрослый человек, краснею, когда читаю. И вот не понимаю даже, куда государство наше смотрит. Согласен, цензуры нет и не надо, но ведь должны же быть какие-то ограничения. А если все позволено: мат, секс и так далее, значит можно как бы и воровать, насильничать и убивать.

Лариса. Леня, зачем ты так? Ты даже не знаешь этих людей, а такие слова говоришь.

Подоплеков. А что я говорю? Я ничего такого не говорю. Я говорю только, что если можно петь под фанеру, торговать своим телом, писать в книгах всякие слова, показывать по телевизору секс — значит, можно воровать, насильничать, грабить и убивать.

Председатель. Вы считаете, можно?

Подоплеков. Что можно?

Председатель. Вы сказали, можно воровать, насильничать, грабить и убивать.

Подоплеков. Вы, господин артист, как-то выворачиваете и как бы даже вырываете мои слова из контекста.

Прокурор. О, какой эрудит! Знает даже слово «контекст».

Подоплеков. Ну конечно, знаю. Я все-таки, слава богу, человек интеллигентный, образованный и любознательный.

Председатель. И верующий.

Подоплеков. Я?

Председатель. Вы сказали «слава богу». Неверующий так не сказал бы.

Подоплеков. Ну да. Сейчас мы все как бы верующие. А как же. Раньше были атеисты, кресты с колоколен сбивали, иконы топором рубили, в церкви свиней загоняли, а теперь все такие набожные, православные просто жуть. Кресты носим, со свечками под образами стоим. А я вообще-то, честно сказать, не очень. Но когда о том о сем думаю, как оно все так получилось, то в голову невольно что-то закрадывается. Трудно, знаете, как-то представить, чтобы все это, ну, я имею в виду, люди, коровы, собаки, ну и всякие другие звери, лягушки и насекомые — сами по себе, так вот, ну как бы из пыли, возникли. Я думаю, там, может быть, какой-то такой вроде как высший разум как бы все-таки есть.

Председатель. Думаете, все-таки что-то такое имеется?

Подоплеков. Да, иногда думаю, что что-то все-таки такое есть.

Прокурор. А иногда думаете, что ничего нет?

Подоплеков. Ну да, иной раз такое тоже приходит в голову. Вот не далее как вчера пошел в супермаркет, пятисотенную бумажку взял, ну набрал в тележку триста грамм колбасы, двести сыра, пачку масла, гречку расфасованную, полез в карман расплачиваться, а моей пятисотки нет. Проверил правый карман, левый, в брюках, в пиджаке — нигде нет, Ну, думаю, значит, сперли, или потерял. И так обидно мне стало. Ну, думаю, бога нет. А тут какая-то тетенька говорит: мужчина, это не вы потеряли денежку? И подает мне мою пятисотенную. Нет, думаю, все-таки есть он. Но вы извините, я вас, вероятно, задерживаю. А вы кого, собственно, судить собираетесь?

Председатель. Что? Кого судить? Нам все равно, кого. Ну, допустим, вас.

Секретарь. Да, допустим, вас.

Подоплеков. Меня? (Смеется). А почему меня?

Председатель. А почему не вас?

Секретарь. Вот именно. А почему?

Подоплеков. Потому что меня вроде не за что. Я такой это, так сказать, самый простой человек. Инженер. Хожу на работу, смотрю по телевизору КВН, «Минуту славы», «Ледниковый период», а ничего такого как бы не совершал. (Садится на место).

Председатель. Всякий человек, который живет, что-нибудь совершает.

Секретарь. А который не живет, тот ничего не совершает.

Председатель. Ну, что же вы сели? Поднимайтесь сюда.

Секретарь. И не стесняйтесь.

Подоплеков (встает, смущается). Я? Да ну что вы! (Смеется). Я перед публикой выступать не умею. Все-таки, как бы сказать, не артист.

Председатель. Ну почему же не артист? Знаете, Шекспир сказал: «Весь мир — театр, и люди в нем актеры». Поднимайтесь, и посмотрим, актер бы или не актер.

Подоплеков (смущаясь еще больше). Да что вы! Да какой уж из меня актер! Если вам нужен из зрителей какой-нибудь такой ассистент, вы уж, как бы сказать, пригласите кого-то другого. Потому что я перед публикой просто теряюсь. Ну, вы начинайте, начинайте. (Садится).

Председатель (смеется). Чудак-человек! Да как же мы можем без вас начинать? Мы же трибунал. Нам нужен подсудимый.

Секретарь. А трибунал без подсудимого — это все равно что свадьба без жениха. (Смеется).

Председатель. Поднимайтесь, поднимайтесь!

Подоплеков (вскакивает). Ну, мне это, в конце концов, надоело. Я думал, вы шутите. А вы из меня хотите какого-то, понимаете, клоуна сделать. А я вам вовсе не клоун. Вы выступаете, вот и выступайте, а я буду смотреть. А если что, и вообще уйду и потребую у администратора: пусть мне даже деньги за билет вернут. (Ларисе). Пойдем, Лара! Я даже и вовсе этот спектакль смотреть не хочу, довольно, я бы сказал, дурацкий.

Прокурор. Вы слышали? Он сказал, спектакль — дурацкий.

Председатель. (Прокурору). Что? Что?

Прокурор (волнуясь, встает). Ваша честь, я вот смотрю на то, что происходит, и думаю: ну как же вы позволяете этому человеку так нагло себя вести?

Председатель. Ну а как же. Если даже человек совершил преступление, мы должны вникнуть во все подробности, понять, что его толкнуло на этот поступок, учесть смягчающие вину обстоятельства. Мы же, в целом, гуманные люди.

Прокурор. Ваша честь, гуманизм, как всем известно, является важнейшей чертой нашего общества, но при этом никто не должен воспринимать наш гуманизм как слабость. Вы просите его по-хорошему, а он издевается, нам мешает, публику задерживает. А публика ждет.

Подоплеков. Вот именно, что публика ждет. Публика ждет от вас нормальных, увлекательных спектаклей с глубоким содержанием, а вы какой-то чушью занимаетесь. Театр, понимаете ли, абсурда. Глупость такую придумали — зрителей на сцену таскать. Да я такую мерзость и смотреть не желаю.

Лариса. Я же тебе говорила, не надо ходить на всякую современную чепуху. Лучше бы Чехова посмотрели или Островского.

Подоплеков. Ну откуда же я знал, что чепуха? Я думал, раз такое название, «Трибунал», значит детектив какой-нибудь про бандитов, ментов или чекистов. Пойдем отсюда, ну их!

Председатель. Я вам последний раз говорю: поднимитесь сюда, или я прикажу вас доставить силой.

Подоплеков (пробираясь к выходу). Как же, прикажешь. Приказатель нашелся.

Председатель (полицейским). Доставьте его сюда!

Трель полицейских свистков. Полицейские Горелкин и Юрченко в бронежилетах, в касках с прозрачными забралами спрыгивают со сцены, перегораживают Подоплекову дорогу. Завязывается борьба.

Подоплеков (сопротивляясь). Только без рук! Я буду жаловаться! Помогите! Люди, куда же вы смотрите? Что же вы молчите? Разве вы не видите, что здесь происходит? О господи, народ безмолвствует. Лара, хоть ты меня слышишь?

Лара. Слышу, Леня!

Сопротивляясь, Подоплеков слегка ударяет ладонью по забралу Горелкина.

Прокурор. Ваша честь, прошу заметить, он ударил полицейского. Кажется, он его убил!

Председатель. Убил или кажется?

Прокурор. Кажется, убил.

Председатель. Чтобы не казалось, надо сделать вскрытие и убедиться.

Прокурор. Совершенно, ваша честь, с вами согласен.

Защитник. Я протестую. Мой подзащитный никого не убил. Полицейский жив, он еще сопротивляется.

Председатель (глубокомысленно). Если сопротивляется, значит, очевидно, все еще жив.

Прокурор. Но если сделать вскрытие, он жив не будет.

Председатель. Тоже верно. В таком случае пусть посопротивляется, а потом уже сделаем вскрытие.

Прокурор. Но пока он вот. Всегда готовый к подвигу простой русский человек, сержант Горелкин.

Сцена вторая

Горелкин и Юрченко доставляют Подоплекова с завернутыми за спину руками на сцену и тут же начинают обыскивать. Стаскивают пиджак, выворачивают карманы, раздирают подкладку. Выворачивают карманы брюк, вытаскивают ремень, спарывают пуговицы. Снимают ботинки, вытаскивают из них шнурки.

Горелкин (составляя протокол, перечисляет изъятые при обыске предметы). Паспорт общегражданский, выданный на имя Подоплекова Леонида Леонидовича, — один. Паспорт заграничный с визой турецкой, с визой болгарской — один. Театральные билеты — два. Водительские права одни. Сигареты «Мальборо», зажигалка, расческа, нож перочинный — один.

Прокурор. Зачем так длинно писать: «нож перочинный»? Напишите просто: «нож».

Горелкин. Просто нож один.

Председатель. А что это у вас, Горелкин, под глазом?

Горелкин. Разрешите доложить, Ваша честь, это синяк.

Прокурор. Это гематома. Тяжкое телесное повреждение.

Горелкин. И еще он мне сломал ноготь на пальце. Вот. (Показывает палец).

Секретарь. Какой ужас!

Прокурор. Гематома и ноготь — это множественные повреждения. Я полагаю, Ваша честь, что Горелкина надо немедленно отправить в медицинское учреждение.

Председатель. Я об этом же и говорю. Приобщите протокол обыска к делу, водворите задержанного на скамью подсудимых и доставьте Горелкина в медицинское учреждение. Пусть наши специалисты его вскроют и выяснят, насколько опасны для здоровья полученные им увечья.

Защитник. Ваша честь, я возражаю, Горелкин жив.

Председатель. Ну и хорошо. Я буду только рад, если вскрытие подтвердит вашу гипотезу.

Полицейские отводят Подоплекова в клетку, после чего Горелкин, прикрывая рукой подбитый глаз, удаляется, а Юрченко с автоматом наизготовку занимает место у клетки. Подоплеков садится на скамью подсудимых, успокаивается и деловито оглядывает свою поврежденную при обыске одежду.

Председатель. Ну что, подсудимый, вы готовы?

Подоплеков не отвечает.

Председатель. Подсудимый, я к вам обращаюсь.

Подоплеков. Ко мне?

Председатель. Ну а к кому же?

Подоплеков. А я не признаю себя подсудимым.

Председатель. А это неважно, кем вы себя признаете. Важно, кем мы вас признаем.

Секретарь. Вот именно. Мало ли кто кем себя признает! Важно, кто вы на самом деле. И вообще, когда к вам обращаются, надо вставать.

Подоплеков (поднимаясь). Ну хорошо, могу и постоять.

Председатель. Назовите ваше имя, отчество, фамилию.

Подоплеков. Ну, допустим, Подоплеков Леонид Леонидович.

Председатель. Кем работали до ареста?

Подоплеков. До незаконного задержания работал инженером в фирме по ремонту холодильных установок.

Председатель. Семейное положение?

Подоплеков. Женат. Имею двоих детей.

Председатель. К судебной ответственности прежде привлекались?

Подоплеков. Не привлекался.

Сцена третья

Председатель (встает, и вместе с ним встают все участники спектакля). Зачитывается обвинительное заключение по делу Подоплекова Леонида Леонидовича, женатого, имеющего двоих детей, ранее несудимого. Подоплеков обвиняется в том, что сего дня (указывается действительная дата, когда играется спектакль), явившись в помещение, где проходило заседание специального трибунала, вел себя вызывающе, высказывал суждения экстремистского характера, публично пропагандировал воровство, насилие и убийства, произносил угрозы террористического характера, ссылаясь на некоего авторитета Чехова, упоминал о каком-то ружье, которое якобы непременно должно выстрелить. Будучи вызван для допроса, отказался прибыть к месту отправления правосудия, не подчинялся требованию председателя трибунала, называя данное заседание чушью, абсурдом, дурацким спектаклем, мерзостью…

Подоплеков. Да это какой-то бред!

Председатель …бредом…

Подоплеков. Идиотизм!

Председатель …идиотизмом. При задержании оказал сопротивление представителям власти, в результате чего сержант Горелкин получил увечья, несовместимые с жизнью, и доставлен в медицинское учреждение для патологоанатомической экспертизы. Все эти деяния предусмотрены уголовным кодексом и содержат в себе признаки таких преступлений, как оскорбление и неподчинение власти с попыткой совершения террористического акта и убийства представителя власти.

Защитник. Ваша честь, если вы имеете в виду полицейского Горелкина, то он все-таки еще жив.

Председатель. Жив? А что же делали с ним врачи?

Прокурор. Они до сих пор борются за его жизнь.

Председатель. Ну хорошо, пусть пока поборются. (Подоплекову). Вы признаете себя виновным в предъявленных вам обвинениях?

Подоплеков. Конечно, нет.

Председатель. Подсудимый, как Председатель данного трибунала я должен вам разъяснить, что чистосердечное признание совершенных вами преступлений и искреннее раскаяние могут облегчить вашу участь.

Подоплеков. Но я не понимаю, в чем я должен признаться!

Председатель. Почему же вы не понимаете? Вы же не можете сказать, что обвинения вымышлены.

Подоплеков. Вот именно — вымышлены.

Председатель. Напрасно вы так говорите. С практикой вымышленных обвинений мы давно покончили. Мы предъявляем обвинения только в действительно совершенных преступлениях. Ну посудите сами, разве вы не утверждали, что в нашем обществе можно воровать, грабить, насиловать и убивать? Разве не вы угрожали нам ружьем, которое, как рассчитывал ваш авторитет, должно здесь выстрелить? Разве не вы оскорбляли суд и оказывали упорное сопротивление власти?

Прокурор. В результате которого сержант Горелкин получил тяжелые повреждения, находится в критическом состоянии, и врачи борются за его жизнь.

Подоплеков. Вы все врете! Что я мог ему сделать? Он такой здоровый. Ноготь он сам сломал, когда вцепился в меня, синяк у него был до того, а я ему только пуговицу оторвал.

Прокурор. Умышленное повреждение имущества и оскорбление мундира.

Председатель (Прокурору). А что, если Горелкина еще не вскрыли, мы можем его допросить?

Прокурор. Я думаю, что можем. Он находится в тяжелом состоянии, и врачи борются за его жизнь, но когда речь идет о долге, Горелкин готов подняться даже из гроба.

Председатель. Для допроса вызывается свидетель Горелкин. Где Горелкин?

Прокурор. А вон врачи борются за его жизнь.

На сцену вкатывается больничная койка с Горелкиным, которого обступили врачи в масках. Один из них занес скальпель над Горелкиным, тот хватает его за руку, сопротивляется.

Председатель. Горелкин, пока наши специалисты не подвергли вас патологоанатомической экспертизе, вы можете ответить на наши вопросы?

Горелкин. Да-да, я могу. Не надо экспертизы, я все так скажу.

Председатель. Скажите, Горелкин, а руководство вашего отделения, я уверен, учтет ваш подвиг. Вам знаком подсудимый?

Горелкин (приподнявшись на локте, вглядывается в Подоплекова). Так точно, знаком.

Председатель. Что вы можете сказать по данному делу?

Горелкин. Значит, дело было так. Находясь в данном помещении на дежурстве, я был предупрежден, что ввиду важного юридическо-политического мероприятия здесь возможны провокации со стороны экстремистских элементов и других групп враждебного населения. А майор Коротышев прямо сказал, что провокация не только возможна, а даже непременно будет ввиду неизбежного характера данного мероприятия. И одному из вас, говорит, то ли тебе, Горелкин, то ли тебе, Юрченко, будет заехано в физиономию, и этот заезд необходимо будет использовать в борьбе с нашими оппонентами. Я, конечно, надеялся, что заехано будет Юрченке, а не мне, но все же подготовился и, пришедши сюда, стоял вон там, когда мне было сказано, что вот этот человек, который с женой громко разговаривает, его как раз будем брать и, возможно, он, значит, этот заезд совершит. Ну, так оно впоследствии и получилось. Когда мы его пригласили на сцену, он стал произносить всякие слова, кусаться и махать кулаками, в результате чего я имею сломанный ноготь, синяк и, возможно, даже сотрясение мозга.

Защитник. Возможно или точно сотрясение?

Председатель. Я снимаю ваш вопрос. На него не может быть ответа, пока вскрытие не подтвердило диагноз.

Защитник. Тогда другой вопрос. А как вы думаете, Горелкин, действия подсудимого носили заранее обдуманный характер или были совершены в порядке самообороны?

Горелкин. Поскольку я заранее был предупрежден о возможном нападении, то, думаю, и нападатель знал о своих планах заранее.

Прокурор. Логично, логично.

Защитник. Скажите, Горелкин, когда вас инструктировали по поводу…

Председатель. Ваш вопрос снимается как не имеющий отношения к делу.

Защитник. Горелкин, ответьте на вопрос, были ли…

Председатель. Вопрос снимается.

Защитник. Ваша честь, я еще не задал вопрос, а вы уже…

Председатель. Возражение снимается. Допрос окончен. Свидетель, вы можете идти.

Горелкин. А, спасибо, спасибо! (Вскакивает с койки и порывается убежать).

Председатель. Свидетель, куда вы?

Горелкин. Вы же сказали, что я могу идти.

Председатель. Но я же не в буквальном смысле. Вы свободны, но ходить вам еще, наверное, нельзя. Вы лежите, а наши специалисты сейчас вас бережно отнесут.

Защитник. Ваша честь, мне кажется, свидетель был не в очень тяжелом состоянии, раз он может ходить.

Прокурор. Ваша честь, я протестую. Свидетель ходить не может.

Защитник. Но он же сейчас сделал несколько шагов.

Прокурор. Мало ли кто чего сделал. А, может, он был в горячке. Так бывает. Я сам помню, у нас в Афгане голову кому-нибудь, бывало, прострелишь, ну даже совершенно насквозь, так он сначала вроде как упадет, а потом вскакивает и бежит, как курица, знаете, без головы. (Смеется).

Председатель. Смешно было?

Прокурор. Очень. Бежит, руками машет, как крыльями, а в голове дырка. (Смеется).

Председатель. Ну ладно, зачем вспоминать такое? Что было, то прошло. У вас есть вопросы к подсудимому?

Прокурор. Есть. Скажите, обвиняемый, каким образом вам удалось проникнуть в это помещение?

Подоплеков. Что это значит — проникнуть? Я не проник, я прошел, как все, через дверь.

Председатель (мягко). Подсудимый, не надо говорить за всех. Нас сейчас интересуют не все, а только вы.

Подоплеков. А я говорю, что прошел сюда, как все, по билету.

Прокурор. А кто вас снабдил билетом?

Подоплеков. Меня никто не снабжал, я купил два билета за свои собственные деньги.

Прокурор. Где купили?

Подоплеков. У нашей сотрудницы Зеленой. Она раньше, когда наша фирма называлась еще НИИ, культоргом была, и вот до сих пор проявляет инициативу, шарит по Интернету, достает дешевые билеты на что-нибудь и всем предлагает. Она тоже здесь находится. Если вы мне не верите, можете спросить у нее.

Прокурор. Еще спросим. И когда же вы приобрели у нее эти билеты?

Подоплеков. Недели две тому назад.

Прокурор. То есть заблаговременно?

Подоплеков. Я не понимаю, к чему вы клоните.

Председатель. Подсудимый, вам не надо ничего понимать. Вам надо только отвечать на вопросы.

Прокурор. А что же, у этой вашей Зеленой были билеты только сюда или еще куда-нибудь?

Подоплеков. Я не знаю. У нее бывают билеты на разные мероприятия. В другие театры, в кино, в зоопарк, в планетарий, иногда в Лужники или на какие-то выставки.

Прокурор. Но вы из всех возможностей выбрали только эту? Почему? Не потому ли, что именно эта площадка вам показалась наиболее подходящей для вашей акции?

Защитник. Ваша честь, я протестую.

Председатель. Протест отклоняется.

Подоплеков. Я пришел сюда, потому что Зеленая мне сказала, что есть такая пьеса, называется «Трибунал», я подумал, что может быть что-то интересное, а если бы я знал, что такая дурь, и что со мной такое будут вытворять, разве бы я пошел?

Прокурор. Логично. Каждый злоумышленник, совершая преступление, рассчитывает избежать наказания. Если бы он знал, что наказание неотвратимо, с преступностью давно было бы покончено.

Председатель. А что бы мы тогда делали?

Прокурор. Что?

Председатель. Ничего. У защиты есть вопросы?

Защитник. Есть. Скажите, Подоплеков, вы сожалеете о том, что произошло?

Подоплеков. Еще бы не сожалеть! Да если бы я знал…

Прокурор. Вот-вот. Если бы он знал…

Защитник. У меня пока все.

Сцена четвертая

Председатель. Для допроса вызывается свидетельница Подоплекова. Свидетельница, поднимитесь сюда!

Лариса. Еще чего, буду подниматься. Над мужем издеваетесь, так еще и я вам нужна.

Председатель. Свидетельница, вы видели, что бывает с теми, кто отказывается выполнить распоряжения трибунала? Не заставляйте нас прибегать к силе вторично. Поднимайтесь.

Лариса. Хорошо, я подчиняюсь. (Поднимается на сцену).

Председатель. Свидетельница, суд предупреждает вас, что на задаваемые вам вопросы вы должны отвечать только правду. За отказ от дачи показаний и за дачу ложных показаний вы будете привлечены к уголовной ответственности. Понятно?

Лариса. Чего уж тут не понять?

Председатель. Распишитесь у секретаря, что предупреждение вам сделано.

Лариса расписывается.

Свидетельница, вы знакомы с подсудимым?

Лариса. Как же мне быть с ним незнакомой, если я его жена?

Председатель (мягко). Свидетельница, вы должны не комментировать вопросы, а отвечать на них по возможности ясно и кратко. Сколько лет вы знакомы?

Лариса. Пятнадцать лет.

Председатель. А в браке как давно состоите?

Лариса. Это как считать. Мы сначала два года без расписки жили.

Прокурор. То есть незаконно?

Лариса (сердится). Я вам говорю: не незаконно, а без расписки.

Председатель. Свидетельница, не придирайтесь к словам. Без расписки — это и есть незаконно. И как же это с вами случилось?

Лариса. Что — это?

Прокурор. Вас спрашивают, как вы впервые вступили на путь незаконных отношений с подсудимым?

Лариса. Обыкновенно, как все.

Председатель. Обобщать не надо, говорите конкретнее.

Защитник. Ваша честь, а мне кажется, свидетельница говорит достаточно конкретно. Как все — это значит, что были влюбленные взгляды, встречи под липами, пение соловьев, стихи любимых поэтов, вздохи, касания…

Лариса. Как здорово вы все описываете!

Защитник. Вот видите, значит, так все и было?

Лариса. Ну да, да, почти что. Правду сказать, всяких этих взглядов, лип, соловьев, стихов, вздохов не было. А касания были. Мы познакомились у моей подруги на дне рождения, сидели рядом, и он под столом положил мне руку сперва на коленку…

Защитник. И вы, конечно, тут же дали ему отпор?

Лариса. Ну да, я хотела дать отпор, а потом побоялась. Дашь, думаю, отпор, а потом с этим отпором одним и останешься.

Прокурор. Логично.

Председатель (заинтересованно). И что же потом?

Лариса. Потом мы разговорились…

Защитник (подсказывая). О стихах? О звездах?

Лариса. Да нет. Совсем о другом. Он говорит, у меня ключ есть. Товарищ в командировку уехал, квартира простаивает.

Прокурор. И вы в тот же вечер согласились?

Лариса. Ну да, в тот же. Потому что на следующий вечер его товарищ уже возвращался из командировки.

Прокурор (выражая презрение). У меня больше нет вопросов.

Лариса. А потом мы три года жили вместе, и я ему на расписку ни разу даже не намекнула. Но когда забеременела, он сам благородно мне предложил, и мы взялись за руки, как дети, и пошли в ЗАГС пешком.

Председатель. Значит, в законном браке состоите?..

Лариса. Тринадцать лет.

Председатель. Дети большие?

Лариса. Света в пятом классе, а Игорь в детский сад ходит, в старшую группу.

Председатель. Значит, вы вместе прожили большую жизнь. И, наверное, никто другой не знает подсудимого так хорошо, как вы?

Лариса. Да уж, конечно.

Председатель. В таком случае расскажите нам все, что вам известно о подсудимом.

Лариса. О подсудимом мне известно, что он очень верный муж, заботливый отец и вообще очень хороший человек.

Прокурор (иронически). Прямо хоть икону с него пиши.

Председатель. Хороший человек или плохой, суд таких оценок не принимает.

Защитник. Ваша честь, все-таки моральный облик, поведение подсудимого, репутацию его следует учитывать.

Председатель. Учтем. Продолжайте, свидетельница.

Лариса. Я не знаю, что продолжать.

Прокурор, Ну, расскажите хотя бы, что вам известно об экстремистских взглядах вашего, с позволения сказать, мужа.

Лариса. Ни о каких таких взглядах ничего не знаю.

Прокурор. Ну хорошо. Когда вам стало известно о намерении вашего мужа проникнуть сюда?

Лариса. Вот опять проникнуть. Мы не проникали, мы просто пришли. Леня как-то вернулся с работы…

Председатель (мягко). Вы должны говорить не Леня, а подсудимый.

Лариса. Для кого подсудимый, а для меня — Леня. Леня как-то пришел…

Председатель (строже). Свидетельница, а я вам еще раз говорю, вы должны называть его не Леня, а подсудимый.

Лариса. А я вам говорю, что я не буду называть своего мужа подсудимым. Для меня он — Леня, Ленечка.

Председатель. Свидетельница, мне придется вас наказать.

Подоплеков. Лара, я тебя прошу, не возражай им. Ты же видишь, это какие-то придурки. Если они и тебя схватят, с кем наши дети останутся?

Лариса. Я понимаю. Я должна быть очень осмотрительной, но не могу же я тебя называть подсудимым. Я люблю тебя, Ленечка.

Председатель (почти в истерике). Свидетельница, ну что же вы делаете? Я не хочу вас наказывать, но вы меня вынуждаете. Горелкин! Черт подери, где этот Горелкин? Неужели его уже вскрыли?

Горелкин. Я здесь!

Санитары вкатывают койку с Горелкиным.

Подоплеков. Ваша честь, не надо Горелкина! Моя жена не подумала. Она, как бы сказать, политически незрелая и юридически неграмотная. Это моя вина. Я в Интернете сидел, все читал, а ей ничего не рассказывал. А ей самой некогда. Работа, дорога, пробки. А еще ведь надо сготовить, постирать, за Игорьком в садик сходить, у Светки уроки проверить. Лара, пожалуйста, не противься, называй меня, как они хотят. Мне все равно будет приятно. Я люблю слышать твой голос, что бы ты им ни произносила.

Лариса. Ленечка!

Прокурор. Ды-ды-ды!

Лариса (спохватившись). Подсудимый мой! Подсудимочкин! (Плачет).

Председатель (растрогавшись). Надо же! Какая любовь! Как она его любит! Почему меня никто так не любит?

Секретарь (волнуясь). Ваша честь, разрешите возразить. Вас народ любит.

Председатель. Народная любовь переменчива, как погода в октябре. Пока сидишь высоко, народ тебя превозносит, а слетишь с кресла — затопчет. Ну да ладно. Продолжим допрос. (Ларисе.) Значит, вы говорите, подсудимый пришел с работы и…?

Лариса …и говорит, что достал билеты в театр. Я ему сразу сказала, что, наверное, какая-то чепуха, но потом подумала, что надо же когда-то выйти на люди, отвлечься от домашнего быта, от кухни, от стирки…

Прокурор. Значит, вы даже не попытались отговорить его от этой безумной затеи?

Лариса. Нет, не попыталась. Если б я знала…

Прокурор (смеется). Ну вот опять. Если б знала. Надо было знать. Ведь это преступление не могло совершиться случайно, по внезапному, необдуманному побуждению. Оно, безусловно, результат выношенных и законченных убеждений. Вы живете с подсудимым столько лет. Неужели за это время он ни разу не высказал вам своего неприятия нашей судебной системы, не высказал своей звериной, я бы сказал, ненависти ко всему нашему?

Лариса. Да что это вы такое говорите? Да зачем это он будет на себя такое наговаривать?

Председатель. Ну зачем же наговаривать? Бывает, у человека накипело на душе: по службе обошли, премии лишили, зарплату задержали, в автобусе кто-нибудь на ногу наступил, — ну и срывается. На людях еще как-то терпит, а домой придет и сорвется. Ненавижу, говорит, этот народ, эту страну…

Прокурор (подхватывает). Взял бы, говорит, ружье, и всех этих председателей, секретарей, прокуроров…

Лариса. Да что вы! Да как можно! Да мой Леня, он не только секретарей и прокуроров, он даже мухи в жизни не обидел.

Прокурор. Ха-ха, сейчас мы у мух еще справку попросим.

Председатель. Свидетельница, поймите, перед вами не враги. Мы пришли сюда не для того, чтобы сделать кому-то плохо, а для того, чтобы разобраться во всем спокойно и объективно, чтобы помочь вашему мужу и вам. Но и вы должны помочь.

Прокурор. Да-да, вы должны нам помочь, помочь вам и тем самым помочь вашему так называемому мужу. Может быть, он такой скрытный, что даже от жены утаивал свои звериные взгляды. Но между мужем и женой бывают же такие интимные, понимаете ли, ситуации, когда он не выдерживает и полностью раскрывает свою звериную сущность.

Лариса. А-а, вы об этом. Это другое дело. Конечно, в интимной ситуации он да, иногда звереет.

Прокурор (быстро). И что он вам тогда говорит?

Лариса (взволнованно). Он ничего не говорит, он рычит.

Прокурор. И тем самым выражает свою звериную ненависть?

Лариса. Да что это вы такое говорите? Да почему же ненависть? Он выражает свою звериную страсть ко мне. Он такой, знаете, неуемный. Я вот на двух работах работаю и целый день на ногах, а он, если первый домой пришел, не успеешь дверь открыть, кидается прямо как зверь… Я говорю: «Леня, да что же ты делаешь?!»

Председатель. Не Леня, а подсудимый.

Лариса (покорно). Да что же ты, говорю, подсудимый, делаешь!

Председатель (нервно). Свидетельница, не надо так говорить! Вы волнуете членов суда. Вы оказываете на них воздействие. В такой обстановке просто невозможно работать. Суд удаляется в совещательную комнату.

Секретарь. Прошу встать! Суд уходит.

Прокурор и Секретарь скрываются за дверью туалета с вывеской WC, а Председатель замешкался. Лариса вскакивает на сцену, приближается к клетке.

Лариса. Леня!

Подоплеков. Лара!

Лариса. Ленечка, ты не беспокойся, я буду за тебя бороться, тебя освободят, ты вернешься домой.

Подоплеков (обреченно). Нет, Лара, не надо себя тешить напрасными надеждами. Отсюда не возвращаются.

Лариса. Леня, я тебя не понимаю, почему ты не веришь в наше правосудие. Ведь есть же у нас какие-то законы и есть, я уверена, есть, есть честные неподкупные судьи. Мне рассказывали, в одном городе, не помню в каком, там есть один судья очень добрый и, ты себе представляешь, даже взяток, говорят, не берет, к телефону не подходит и судит всегда только по закону и справедливости. И этот тоже… ну в нем же есть что-то человеческое. Разберется, Леня, примет правильное решение, и справедливость рано или поздно восторжествует. Мой дедушка тоже в свое время пострадал, его расстреляли, а потом реабилитировали. Посмертно. Мама рассказывала, что это был праздник в нашей семье.

Подоплеков. Не надо тебе таких праздников, Лара. Не жди меня, выходи замуж. Ты еще молодая, красивая, у тебя и зарплата неплохая. Ты еще встретишь какого-нибудь хорошего человека. Может быть, даже богатого. Будешь хорошо одеваться, ездить на дорогой машине. Только смотри, чтобы он не таскал тебя по театрам.

Лариса. Не говори глупости, мне никто не нужен, кроме тебя… Ленечка, я тебя люблю, я буду за тебя бороться. Я добьюсь твоего освобождения.

Председатель (остановился перед дверью туалета). Это что там за разговоры? Разве можно допускать контакты подсудимого со свидетелем? Остановите их. Есть там кто-нибудь?

Голос Горелкина. Есть!

Появляется Горелкин в больничных штанах, шлепанцах и в полицейском форменном пиджаке.

Председатель. А, это вы, Горелкин? Врачи вас еще не вскрыли?

Горелкин. Никак нет. Я с ними борюсь за свою жизнь. Но когда я слышу, что кого-то надо остановить…

Председатель. Удалите, пожалуйста, подсудимого и отправляйтесь в реанимацию. Главное в вашем положении — это интенсивное лечение, уход и покой. (Скрывается за дверью).

Горелкин (зычно). Ну, разойдись! (Толкает клетку в глубь сцены).

Лариса (оставаясь на месте, простирает руки). Леня!

Подоплеков. Лара, забудь меня! И детям не говори, что я арестован.

Лариса. Но они же спросят, куда ты делся. Что я им скажу?

Подоплеков (удаляясь). Скажи им… Скажи, что я попал под автобус.

Сцена пятая

Секретарь (вышел из туалета, идет по направлению к Ларисе и, заглядывая в книгу, заучивает английские фразы). Хелло. Ай эм рашенситизен. Айвудлайк ту бай сам кайнд оф модест вилла он Майями бич. (Наталкивается на Ларису) О, сорри!

Лариса. Что?

Секретарь. А, это вы? Очень переживаете?

Лариса. Я не переживаю. Я возмущена. Я просто дрожу от негодования. За что вы схватили моего мужа? Вы же знаете, что он ни в чем не виноват. За что вы его схватили.

Секретарь. Лично я никого не хватал. Я канцелярская крыса. Я сижу и пишу протокол. Что скажут, то и пишу! Скажут: «освободить» — я напишу «освободить». Скажут: «расстрелять» — напишу «расстрелять». Но это я так, фигурально. Смертная казнь у нас отменена, и сейчас самое большое, что может грозить вашему мужу, — это пожизненное заключение.

Лариса. Пожизненное? За что?

Секретарь. Бессмысленный вопрос. Мой сосед на даче копал огород. Поднялась буря, свалила сосну, сосна упала, убила соседа. За что? Мой товарищ поехал в Таиланд отдохнуть, а там цунами, и он утонул. За что? А тетя моей бабушки не пила, не курила, а в двадцать восемь лет, вы представляете себе, заболела раком легких и умерла. За что?

Лариса. Что вы сравниваете? Там воля Божья, а тут люди решают.

Секретарь. Вот именно, что люди решают. Но если Бог допускает такую несправедливость, то чего же вы от людей-то хотите? Чтобы они были справедливее Бога?

Лариса. Вы так говорите, чтобы оправдать то, что вы участвуете в этом безобразии.

Секретарь. Велл, я участвую. А вы разве нет?

Лариса (изумленно). Я? Ну да, ну в каком-то смысле, конечно, но все-таки у нас очень уж разные роли.

Секретарь. Роли разные, а игра одна.

Лариса. Но имеет же значение, кто какое участие в этой игре принимает.

Секретарь. Вот именно! Имеет. Очень даже имеет. (Неожиданно наклоняется к Ларисе). Ничего, вот прокурор умрет, и тогда все будет хорошо.

Лариса (видя в Секретаре тайного единомышленника). Да? А с чего бы ему умереть? Он прекрасно выглядит.

Секретарь. Это только снаружи, а внутри он весь давно прогнил, можно даже сказать, разложился.

Лариса (с надеждой). И думаете, он скоро умрет?

Секретарь. Непременно умрет. Я еще в жизни не встречал ни одного бессмертного прокурора.

Лариса. Ну как же. Прокурор умрет, а председатель?

Секретарь. Так и председатель умрет.

Лариса. И тогда вы думаете, что-то может перемениться к лучшему?

Секретарь. Да, вот так.

Лариса. Ну почему у нас все так устроено, что если надеешься на перемены, надо дожить до того, чтобы кто-то умер?

Секретарь. Такая традиция. Но я вам должен сказать, что когда председатель умрет, о нем напишут, что был он хорошим добрым человеком, любил людей, детей и животных, в душе был гуманист и всегда хотел только хорошего, но имел слишком мягкий характер.

Лариса. И выносил мягкие приговоры?

Секретарь. О нет. Приговоры он выносит не мягкие. Понимаете, если он будет выносить мягкие приговоры, то все поймут, что у него мягкий характер. Поэтому он скрывает, что у него мягкий характер, и приговоры выносит суровые. (Заметив вышедшего из уборной Прокурора, шепотом). А вот, кстати, и прокурор. (Меняет тему, громко). И вы напрасно пытаетесь таким образом добиться для своего мужа каких-то поблажек. Нельзя сосредотачиваться на своих мелких обидах. Оглянитесь вокруг, и вы увидите, сколько хорошего есть в нашей жизни. Строятся новые дороги и расширяются старые. Протяженность линий метро увеличилась на восемь процентов. Идет подготовка к Олимпийским играм и футбольному чемпионату. Взят курс на инновацию и модернизацию, скоро учителям повысят зарплаты, а ветераны Великой Отечественной войны получат по отдельной квартире.

Лариса. Я вас не понимаю, что вы такое говорите? Если ветераны войны, которая кончилась семьдесят лет назад, до сих пор без квартир, то сколько же лет мне добиваться справедливости для своего мужа?

Секретарь. Вам только муж ваш интересен, а на других вам наплевать. На то, что в аптеках не хватает нужных лекарств, а четверть населения страны живет за чертой бедности.

Прокурор (приблизившись). В чем дело?

Секретарь. Да вот гражданка утверждает, что муж ее ни в чем не виновен.

Прокурор. Ну да, невиновен.

Лариса. Вы согласны? Значит, вы снимаете ваши обвинения?

Прокурор. С какой стати? Я же обвинитель.

Лариса. Ну и что. Бывают же случаи, когда прокурор убеждается, что подсудимый не совершал преступления и отказывается от обвинения?

Прокурор. Бывают такие случаи? Где вы такое видели?

Лариса. Вчера видела в каком-то сериале по телеку.

Прокурор. А-а, по телеку. По телеку и оправдать могут.

Лариса. А в жизни нет? Даже если невиновен?

Прокурор (Секретарю). Взрослая женщина, а не понимает, что невиновность — это еще не повод для оправдания. (Уходит).

Секретарь. Видите, какие у нас прокуроры. Но его самого можно оправдать. Он в Афгане был, он в Чечне воевал, он контуженный. Но мне, честному человеку, каково в такой системе работать?

Лариса. Найдите себе работу в другой системе.

Секретарь. Милая моя, да что же вы такое говорите? У нас у всех одна система. Если вы печете булки, чините сапоги, сидите в Госдуме, судите сами или вас судят — вы все равно участвуете в одном общем деле.

Лариса. Ой, господи! По вашим словам, мы все, чтобы мы ни делали, все равно все — подлецы.

Секретарь. Именно, именно, все — подлецы. Одни больше, другие меньше, а в общем какая разница?

Лариса. Это у вас хорошая философия, удобная. Одни сажают, другие сидят, а в общем все участвуют в одном подлом деле. Какой же тогда выход для честного человека?

Секретарь. Выход один. Валить отсюда и как можно дальше. Вы думаете, для чего я учу чужой язык?

Лариса. А для чего?

Секретарь. Для того, чтобы… (Заметив подходящего председателя, резко меняет тему). Вы думаете, там вам будет лучше? Да там гораздо хуже. Произвол в Гуантанамо. Пытки заключенных. Ракеты средней дальности. Вмешательство во внутренние дела. Прослушивание частных разговоров. Акт Магнитского и расчленение русских сирот — вот куда вы нас зовете.

Лариса (ошеломленно). Я? Я никуда вас не зову. Я хочу только, чтобы моего мужа, моего Леню, чтобы освободили и все. Он ни в чем не виновен.

Председатель (подойдя). О чем разговор?

Секретарь. Да вот гражданка утверждает, что муж ее ни в чем не виновен.

Председатель. Оставьте нас.

Секретарь. Пожалуйста. (Уходит).

Лариса. Хамелеон.

Председатель. Что, сильно переживаете?

Лариса. Ну а как же мне не переживать? Сами подумайте. Еще вчера мы жили как нормальные люди. Работали, воспитывали детей, строили планы, в Турцию собирались на отдых. И вдруг ни с того ни с сего я лишаюсь мужа, дети — отца, отец — свободы. За что? За то, что он пришел в театр?

Председатель. А вы считаете, этого мало?

Лариса. А вы считаете, много? Если этого достаточно, то почему вы арестовали только моего мужа? Вон их сколько, все они пришли, проникли в данное помещение с заранее обдуманным намерением, а некоторые даже и по предварительному сговору, почему вы их не хватаете?

Председатель. Понятно почему. Потому что они сидят тихо, с места не вскакивают, не задают лишних вопросов и вообще молчат. Впрочем, все впереди.

Лариса. Они молчат потому, что их лично пока что не трогают. А если любому из них ваш этот недорезанный сержант начнет заламывать руки, да бить его дубиной по голове, так в любом из них быстро проснется гражданское чувство.

Председатель. Так вот в том то и дело. Чтобы в них во всех это чувство не проснулось, надо брать кого-нибудь по отдельности и заранее. Тогда все невзятые будут знать, что карающий меч правосудия может опуститься на каждого. Поэтому благоразумный гражданин ведет себя осторожно, ни с какими вопросами не выскакивает. Он молча смотрит, что ему показывают и хлопает, когда нужно. Или не хлопает. Но не лезет со своими неуместными вопросами.

Лариса. И за вопросы надо его сажать?

Председатель. Вот вы послушайте мнение старшего человека. Родство с Подоплековым ничего хорошего вам не даст. Но как только будет вынесен приговор, вас, по вашему желанию, сразу же с ним разведут. А вы еще молодая, красивая, полная сил, вы найдете себе кого-то другого, еще даже лучше вашего этого. Мы вам даже можем помочь, подобрать кого-нибудь. Например, из недавно освобожденных.

Лариса. Никто мне не нужен, кроме моего Лени. И если вы его посадите на долгие годы, я его буду ждать. А если ушлете его куда-нибудь далеко, я поеду за ним в Магадан, на Колыму, на Северный полюс.

Председатель. Да ладно, поеду. Декабристка нашлась. Так уж сильно любите?

Лариса. Да вот, представьте себе, сильно.

Председатель. Да? И чем это он вас так прельстил? Большими заработками?

Лариса. Да какие там заработки. Зарплата, которую два месяца платят и три задерживают.

Председатель. А тогда что еще? Это самое?

Лариса. Да, и это самое. И не только. Он вообще верный муж, любящий отец, честный и благородный человек, наглому не уступит, слабого не обидит, у богатого копейки не возьмет, с бедным последним поделится. А меня любит, как в самом начале, когда мы жили еще без расписки.

Председатель. И в чем же это проявляется?

Лариса. Хотя бы в том, что всегда с работы спешит домой. И вот сколько уж лет, а я для него всегда желанна. Другие на сторону смотрят, а он ко мне. И мне, говорит, никто больше не нужен.

Председатель. И чем же вы его так привязали?

Лариса. А тем, что стараюсь ему во всем угодить. Всегда к его приходу с работы в квартире приберу, сама принаряжусь, причешусь, на ужин что-нибудь вкусненькое приготовлю.

Председатель (недоверчиво). И так каждый вечер?

Лариса. Каждый.

Председатель. И это вам не в тягость?

Лариса. Что вы! В радость. Это же муж, отец моих детей.

Председатель. Слушайте, а как же вы будете жить без него? Будете правда ждать?

Лариса. Если посадите, буду.

Председатель. Ну и дура.

Лариса. А почему вы меня обижаете?

Председатель. Я не обижаю, я констатирую. Дура. Она будет ждать, стареть, а если он когда-то вернется, его встретит старуха…

Лариса. Он и сам будет немолодой.

Председатель. Не надейтесь. Лагерная жизнь многим людям идет на пользу. Свежий воздух, физический труд и умеренное питание. Это не то что мы: сидим целые дни без движения, курим, потребляем алкоголь и жирную пищу. А там человек лучше сохраняется. И вот он придет, еще здоровый, крепкий, истосковавшийся по женскому телу, а его встретит старуха, седая, беззубая, с отвисшими сиськами. Или вы надеетесь, что он будет жить с вами из благодарности? Из благородства?

Лариса. Я думаю, что он будет любить меня любую.

Председатель. Да?

Лариса. Да.

Председатель. Да, счастливый он человек, ваш Ленечка. И потому снисхождения не заслуживает.

Лариса. Как это?

Председатель. А вот так. Баланс нужно соблюдать. Такое счастье в любви должно же быть уравновешено чем-то противоположным. (Уходя, рассуждает сам с собой). Вот говорят, справедливость, справедливость. Какая там к черту справедливость!

Сцена шестая

Большая клетка. В ней Подоплеков.

Юрченко, лязгая засовом, открывает дверь в клетку и закрывает за вошедшим внутрь Защитником. Защитник стоит перед Подоплековым улыбаясь, но тот в апатии и ни на что не реагирует.

Защитник (протягивает руку). Позвольте от всей души крепко пожать вашу руку.

Подоплеков (не глядя на Защитника, вяло протягивает руку). Пожмите.

Защитник (трясет руку Подоплекова). Восхищен! Искренне восхищен вашим мужеством. Вы так прямо, откровенно, при всем народе высказали свои принципиальные критические убеждения.

Подоплеков. Вы что, смеетесь? Какие у меня убеждения? У меня их отродясь не бывало.

Защитник. Ну зачем так скромничать? По-моему, у вас убеждения есть, и вполне определенные.

Подоплеков. Убеждения, убеждения… Длинный язык у меня, а не убеждения.

Защитник. Значит, вы чувствуете, что вели себя как-то не совсем правильно?

Подоплеков. Что за вопрос? Вы же видели сами, как я себя вел. Характер такой дурацкий. Всегда лезу узнать: что, где, чего. Все мне интересно. Сидел бы себе, помалкивал в тряпочку, как другие. Да что там говорить!

Защитник. Очень рад от вас все это слышать. Когда человек сам понимает свои ошибки, начинает осознавать пагубность своих поступков, — это уже и есть первый шаг к исправлению. А если вы к тому же прямо и принципиально осудите свое недавнее поведение во весь голос, моя задача защитить вас значительно упростится.

Подоплеков (настороженно). Я не понимаю, о чем вы говорите.

Защитник. Слушайте, мы должны вместе разработать определенную и четкую программу вашей защиты. Вот сейчас судьи выйдут, я попрошу дать вам немедленно слово, и вы сразу, без обиняков, не виляя, со свойственным вам мужеством скажете, что, оказавшись в тихой, спокойной, располагающей к размышлениям обстановке, обдумали свое неправильное поведение, осудили свое преступное прошлое и глубоко раскаиваетесь, что своими действиями нанесли непоправимый ущерб народу и обществу.

Подоплеков. Чушь какая! Какой ущерб, какое преступное прошлое? Ну сказал я что-то, ну не подумал…

Защитник. Вот именно! Вот так и скажете: не подумал. В конце концов, судьи и прокурор, они же люди. Они могут понять и простить. Ну, конечно, полностью оправдать они вас не могут, но, учитывая чистосердечное признание и искреннее раскаяние, могут значительно снизить наказание. Ну, дадут они вам лет, скажем, пять, ну, десять от силы.

Подоплеков (хватается за голову). Десять лет!

Защитник. Что вы так пугаетесь! Вы знаете, годы летят так быстро. И эти десять пролетят, вы и не заметите… Зато вернетесь, дети уже взрослые, не надо растить, беспокоиться. Даже младшенький уже и коклюшем переболеет, и скарлатиной.

Подоплеков (закрыв лицо руками, сквозь слезы). Десять лет!

Защитник. Я вижу, вас ужасает сама эта цифра десять. Но в местах заключения есть самые разнообразные возможности. Зачеты за перевыполнение плана, за хорошее поведение. А может, так повезет, что попадете куда-нибудь, скажем, на урановые рудники. Там и вовсе день за три идет. Поработаете — и через три года дома.

Подоплеков. Через три года? Лысый и импотент?

Защитник. Ну и что, что лысый. У нас вон сколько лысых, и ничего — живут, женятся, делают карьеру. Даже среди руководителей государства бывают. А что касается второго, то дети у вас уже есть, а заниматься этим просто так — глупо, скучно, как говорят, контрпродуктивно. Тем более, что жена ваша готова любить вас любого. Слушайте, Подоплеков, Леонид Леонидович, Леня, признайся честно и бескомпромиссно, и ты мне поможешь. Ты поможешь мне, я помогу тебе. Я буду тебя так защищать, я произнесу такую речь, ты даже представить себе не можешь.

Подоплеков. Слушайте, а вы, может быть, того?.. (Крутит у виска пальцем).

Защитник (обиженно). Ты хочешь сказать, что я сумасшедший?

Подоплеков. Да не только вы. Председатель, прокурор, заседатели.

Защитник. Нет, Леня, ты не прав. Так не может быть, чтобы ты один был нормальный, а все остальные нет. Ну сам подумай.

Подоплеков. Да, может быть, вы правы. Мне, правда, кажется, что я живу среди сумасшедших. Но так же не может быть, чтобы все — да, а я — нет.

Защитник. Вот! Это разумное предположение. На этом мы и будем строить нашу защиту. Вызовем хороших экспертов и отправим тебя лечиться. Там тебе процедуры разные, галоперидол, аминазин, шоковая терапия. Лет пять-шесть полечишься и выйдешь полным идиотом. Я не шучу, но это — правда: здорово быть идиотом, которого ничто не задевает, не волнует, не терзают ночные страхи, не мучает совесть, не будоражит сознание. Соглашайся, Леня!

Подоплеков. Нет, только не это. Хочу видеть, слышать, знать, чувствовать, любить и ненавидеть.

Защитник. Ну что ж, подсудимый, вы лишаете меня аргументов, затрудняете мою задачу и усложняете собственную судьбу. Увы! (Покидает клетку)

Сцена седьмая

Квартира Председателя. Людмила Мешалкина в халате и в папильотках сидит перед телевизором, смотрит передачу «Давай поженимся». Открывается дверь. Входит Председатель, снимает ботинки, надевает домашние тапочки.

Людмила (полуоборотясь). Чего так поздно?

Председатель. Задержался. А почему в таком виде?

Людмила. В каком?

Председатель. В этих вот штуках. В халате застиранном.

Людмила. Мы же сегодня никуда не идем.

Председатель. А ты считаешь, что прилично выглядеть нужно только где-то и для кого-то. А перед мужем можно как угодно?

Людмила. Опять не в духе?

Председатель. А с чего мне быть в духе? У других мужа в тюрьму сажают, она готова ждать его хоть всю жизнь. Я от тебя такой жертвы не требую и на любовь уже не надеюсь, но на уважении буду настаивать. В конце концов, я работаю как вол, я занимаю важную должность, я получаю большую зарплату и имею еще кое-что помимо зарплаты, и все это не прогуливаю в Куршевеле, а приношу домой. И в своем доме я имею право хотя бы на уважение.

Людмила. Сань, да ты что, да ты как это и с чего? Я тебя уважаю. Я уже семнадцать лет тебя уважаю.

Председатель. Да? А за что ты меня уважаешь? За то, что я людей безвинных сажаю?

Людмила. А что делать, Саня? У тебя ранимая душа и мягкий характер, но тебе приходится быть суровым. Но если ты откажешься, на твое место придет кто-то еще хуже тебя.

Председатель. Что ты говоришь! Хуже меня никого не бывает.

Людмила. Это как для кого. Для меня ты лучше всех.

Председатель. А почему ж ты меня встречаешь в таком виде? Неужели у тебя нет понимания или хотя бы чувства, что выглядеть надо хорошо не только до замужества, но и после. После — даже важнее, чем до. Чтобы поддерживать то, что меня влекло к тебе раньше. Чтобы я, придя с работы, увидел тебя, потянулся к тебе, захотел тебя.

Людмила (игриво). А сейчас ты меня не хочешь?

Председатель. А сейчас я хочу есть. Как у нас насчет ужина?

Людмила. Сейчас. Гречневую кашу с котлетой будешь?

Председатель. Да что ты мне все время кашу, кашу, кашу… Хоть бы что-нибудь придумала для разнообразия. Водка есть?

Людмила. Ну конечно. Вот.

Председатель. А закуска? Есть у нас что-нибудь, кроме каши?

Людмила. Сань, ну конечно. Колбаса докторская, сыр масдам… Сань, икра есть! Белужья.

Председатель. Белужья. Тебе деньги, что ли, некуда девать? А где сын?

Людмила. Жорик у себя в комнате. Он, кстати, тоже не ужинал.

Председатель. Так зови.

Людмила стучит в дверь. Появляется Жорик с айпедом в руках.

Жорик. Привет, пап.

Председатель. Привет. Садись, поешь. Что ты все со своим айпедом ходишь? Порнуху, что ли, в нем смотришь?

Жорик. Зачем?

Председатель. Ну а что там еще?

Жорик (делает бутерброд с икрой). Много чего. Новости смотрю, блоги читаю.

Председатель. Нашел тоже чем заниматься. Слова какие-то появились: блоги, твиты, посты, хосты, инстаграммы. Уж лучше б порнуху смотрел.

Людмила. Сань, ты что говоришь? Ребенку шестнадцать лет.

Председатель. Как раз самое время смотреть порнуху. Более естественно в этом возрасте, чем лазить по блогам. Гей-пропаганда среди несовершеннолетних запрещена, значит, пропаганда нормального здорового гетеросекса должна поощряться. (Жорику). А что ты сразу за икру хватаешься? Поешь котлеты сначала.

Жорик. Не хочу котлеты. Надоели.

Председатель. А икра не надоела? И что же твои блогеры пишут?

Жорик. Как всегда. Коррупция, подтасовки на выборах, рейдерские захваты, оборотни в погонах, басманное правосудие.

Председатель. И обо мне пишут? Чего молчишь? Пишут?

Жорик (потупясь). Пишут.

Председатель. И что пишут?

Жорик. Сам почитай.

Председатель. Не буду. Перескажи своими словами.

Жорик. Ну пишут: «Печально известный судья Мешалкин…»

Председатель. Ну да, для кого печально, а для кого, может и радостно известный. Ну, а чем именно я печально известен?

Жорик. Пап, ну ты же сам знаешь, что о тебе такое мнение, что ты не судишь, а исполняешь заказ, телефонное право, слушаешь только прокурора, защиту игнорируешь, что твои процессы называют «Мешалкин суд».

Председатель. Мешалкин суд? Это уже что-то литературное. Это может войти в историю. Был Шемякин суд, а теперь Мешалкин. Это небось ваш учитель литературы говорит. Говорит?

Жорик. Нет, он ничего не говорит. Он в мою сторону даже не смотрит. А учитель физики, он у нас новый, вчера знакомился с классом, перекличку делал, когда до меня дошло, посмотрел на меня, спрашивает: «Мешалкин, а твой отец кем работает?» Я сказал: «Юристом», и весь класс засмеялся. И он тоже улыбнулся.

Председатель. Ага. Класс засмеялся, он улыбнулся, ты устыдился. Да? Стыдишься отца? (Жорик молчит). Чего молчишь? Я тебя спрашиваю, стыдишься отца? (Распалившись). Говори, сукин сын, стыдишься?

Жорик (с вызовом). Да, стыжусь. А как не стыдиться, если учителя мне в глаза не смотрят, а в классе Серов сидел рядом со мной — пересел к Кузичеву?

Председатель. Понятно. Дай-ка сюда. (Выхватывает из рук сына бутерброд с икрой, икру стряхивает на тарелку. Хлеб возвращает сыну). На, кушай. Полакомься. Если хочешь с икрой, в холодильнике есть кабачковая.

Жорик. Я не люблю кабачковую.

Председатель. Ах ты не любишь? Ты любишь красную, ты любишь черную. Но если ты хочешь, чтобы папа твой был честным судьей, привыкай к простой пище. Честные люди питаются скромно. С завтрашнего дня на скутере ездить не будешь, это стыдно. Часы сними. Я тебе куплю за сто рублей на блошином рынке другие. Куда пошел?

Жорик. К себе.

Председатель. Айпед оставь. Честный судья тебе такого купить не может.

Жорик. Хорошо. Что еще? Вот у меня айфон. Положить?

Председатель. Положи тоже. Причин стыдиться поменьше будет.

Жорик кладет на стол айпед и айфон, выходит, громко хлопнув дверью.

Людмила. Ну зачем ты так? Ты же видишь, у него в школе такая нагрузка. Он и так ничего не ест, а ты…

Председатель. Ничего, проголодается — съест. Не обязательно питаться деликатесами. Мне дедушка мой говорил: «Хлеб да вода — молодецкая еда». И тебе тоже не обязательно в норке ходить. Норковая шуба больше подходит норке, а не корове.

Людмила. Сань, не пей больше.

Председатель. И без этого, что у тебя в ушах и на пальцах, можно обойтись. И ездить на Тойоте необязательно. У нас метро — лучшее в мире.

Людмила. Сань, что с тобой? (Пытается убрать со стола водку).

Председатель (перехватывает бутылку, наливает, выпивает). У меня вон подсудимый на фирме инженером работает, приносит домой в месяц, сколько ты за один раз в супермаркете оставляешь, а она его любит. Она, когда он приходит домой, в папильотках не сидит. И не ждет, что он сам в холодильник полезет. А теперь, когда его посадили, готова за ним на край света, готова ждать его, несчастного, нищего всю жизнь. И ничего за это не потребует, никаких Тойот, никаких норок. Он нищий, а она его уважает. Он принципиальный, а она готова в самовязанной кофте ходить. Ладно, стели, спать хочу.

Сцена восьмая

Квартира Подоплековых.

Света сидит за компьютером. Входит Лариса.

Лариса. Чем занята?

Света. Уроки собираюсь делать.

Лариса. А пока в фейсбуке своем копаешься?

Света. Да нет, читаю блоги, комменты, твиты.

Лариса. О нашем деле что-нибудь пишут?

Света. Только о нем и пишут.

Лариса. А что именно?

Света. Да разное. Пишут, что процесс Подоплекова играет роль маленькой победоносной войны, то есть способствует отвлечению внимания наиболее уязвимых слоев населения от ухудшения их экономического положения. А один очень известный блогер пишет, что дорогостоящий процесс затеян исключительно с коррупционной целью. Потому что бюджетные деньги, выделенные на следствие, предварительные экспертизы, адвокатские услуги, охрану и содержание подсудимого, уведены в сторону и растворились в оффшоре.

Лариса. Я так и думала, что дело в воровстве. Но не понимаю, неужели для того, чтобы что-то украсть, надо обязательно кого-то посадить?

Света. Посадить — это само собой. Но есть и другая причина. Тут в комментах один пишет под ником «Старикхоттабыч» в одно слово. Судом, говорит, над заведомо невиновным власть посылает обществу сигнал, что у нас ни один человек, каким бы законопослушным он ни был, не должен чувствовать себя полностью защищенным. Ни презумпция невиновности, ни отсутствие вины не могут защитить никого ни от чего. Прокурор, пишет он, говорит глупости не потому, что он правда глуп, а потому, что тем самым доказывает, что вот я буду говорить глупости, все мои доказательства будут бредовыми, а адвокат, наоборот, будет красноречив и убедителен, алиби твое будет бесспорным, но ты все равно будешь сидеть.

Лариса. А еще что пишут?

Света. Да эти комменты, это как мусорный ящик. Пишут, чего хотят.

Лариса. Ну например?

Света. Ну вот я тебе подряд прочту.

Динозавр 84. Процесс Подоплекова показывает, что воровская власть чувствует свою полную безнаказанность.

Дмитрий. Всякая власть от Бога. Справедливых судов нет нигде. В вашем Пиндостане безвинных просто казнят, но либерасты об этом говорить не любят.

Бульдог. А ты, портянка, пройди стирку, а то воняешь.

Комментарий удален.

Комментарий удален.

Авгур. Пока цены на нефть стоят высоко — Подоплеков будет сидеть.

Бригадир. Запасов нефти хватит еще лет на сорок.

Авгур. Вот сорок лет и будет сидеть.

Силин. А по-моему, Подоплеков — еврей.

Опер76. Окстись, Маруся. С такой-то фамилией.

Силин. Да фамилия у него, может, по бабушке.

Опер76. А ты прибабахнутый по дедушке.

Бульдог. Неуправляемая монархия — наше светлое будущее!

Антиквар. Бульдожий словесный понос принял угрожающую форму.

Бульдог. А ты его принимай внутрь три раза в день по рецепту врача.

Динозавр 84. Пока чекисты у власти — никакой оттепели не будет.

Озирис. Вот, блин! А у меня Винда семерка опять глючит.

Гибридизатор. Предлагаю поменять местами: Мешалкина на нары, Подоплекова в председатели!

Лариса. Хватит. Надо же, какие глупости пишут.

Света. Давай и мы что-нибудь напишем.

Лариса. Давай напишем, только не сюда, а в Страсбург, в Европейский суд по правам человека.

Света. Это мы еще успеем. А пока предлагаю одиночный пикет.

Лариса. Это как?

Света. Очень просто. Берем картонку, пишем на ней фломастером: «Мешалкин — сволочь».

Лариса. Ну это слишком грубо.

Света. А не грубо он не поймет.

Лариса. Нет-нет, это все-таки слишком. Давай напишем так: «Я жертва Мешалкина» или даже без «я», просто: «Жертва Мешалкина».

Света. Давай. Вешаем это на грудь и стоим в людном месте напротив театра.

Сцена девятая

Лариса стоит в одиночном пикете с плакатом: «Жертва Мешалкина!» Мимо идет Председатель. Останавливается.

Лариса. Здравствуйте.

Председатель. Давно стоите?

Лариса. С утра.

Председатель. А зачем?

Лариса. Хочу привлечь внимание общества.

Председатель. И удается? (Сам отвечает). Не удается.

Лариса. Да, не удается. Народ молчит, потому что все запуганы такими судьями, как вы. Каждый думает, что если я выйду, со мной сделают то же, что с Подоплековым.

Председатель. Вот именно, если бы вы были не такие пугливые, то мы были бы не такие храбрые. Мы позволяем себе ровно столько, сколько вы разрешаете.

Лариса. Вы считаете, что мы все трусы.

Председатель. Или равнодушные, что еще хуже. Ведь пока вашего мужа не посадили, вы ни на какие пикеты не ходили, потому что вас это не касалось. Ну да, вы видели по телевизору, слышали по радио, читали в Интернете, что кого-то где-то не так судили, кого-то били в полиции, кому-то засунули в одно место бутылку из-под шампанского или черенок от лопаты, ну, может быть, у вас в душе что-то шевелилось. Но через минуту вы все забывали. Потому что своя жизнь, свои дела. Надо детей отправлять в школу и в садик, мужа встречать с работы, прибраться, переодеться, приготовить что-нибудь вкусное, а если где-то кто-то кого-то насилует, так это же не меня. А если где-то кто-то кого-то убивает, так это же не меня. А если где-то кого-то кто-то…

Лариса. Да, вы правы, это все так. Но ведь я, я простая женщина, я многого не знала, не понимала. А вы занимаете такую высокую должность…

Председатель. Но при этом я член того же общества, что и вы. Равнодушного и запуганного. Других пугаю и сам боюсь.

Лариса. А совести своей не боитесь? Я вот смотрю, вы неважно выглядите. Может быть, плохо спали, может быть, вам снились кошмары.

Председатель. Да, спал действительно плохо. Кошмары, не кошмары, а всякая дрянь — да, снилась.

Лариса. А сейчас как себя чувствуете?

Председатель. Да ничего. Просто не выспался. Чувствую некоторую разбитость. Голова немного кружится.

Лариса. И мальчики кровавые в глазах?

Председатель. Что? Какие мальчики? (Испуганно). Я не педофил.

Лариса. Правда? Детей не любите?

Председатель. Что за глупости? Я детей люблю. Я детей люблю, но не так, как вы думаете. А впрочем, я их никак не люблю.

Лариса. А почему?

Председатель. Потому что. Неблагодарные твари. Я его кормлю, одеваю и обуваю. Я ему покупаю все, что ему хочется. Скутер, велосипед, горные лыжи, компьютер, айпед, айпод, айфон, часы швейцарские, а он говорит, что он меня стыдится.

Лариса. Какой молодец!

Председатель. Молодец?

Лариса. Конечно. Раз вы сами стыдиться не умеете, он делает это за вас. Он пытается спасти от позора вашу фамилию и хочет, чтобы вы не делали того, что делаете.

Председатель. Глупость какая. Не делать того, что делаю. А что делать?

Лариса. Это зависит от того, есть ли у вас совесть. Если ее у вас нет, то вы можете делать, что хотите — она вас мучить не будет. То, чего нет, не болит. А если она у вас есть, то вам ее надо бояться больше всего. Вы думаете, что на нее можно наплевать, но она вам потом докажет, что плевать на нее нельзя. Она вас будет тревожить, она не даст вам спокойно жить, она будет терзать вас по ночам и спрашивать: «Мешалкин, зачем ты это сделал?» И все, что вы получите за то, что на нее наплюете: продвижение по службе, повышение зарплаты, премии, награждение орденом — все это вам будет не в радость, кусок не полезет вам в горло, и мальчики кровавые, они все-таки до вас доберутся.

Председатель. Замолчи, глупая баба, и не пори ерунды. Ничто меня мучить не будет. На свете есть тысячи судей, которые ничем не лучше меня, они выносят любые приговоры и не страдают.

Лариса. Зато вы представляете, если вы совершите хотя бы один честный, принципиальный и благородный поступок, как высоко вы взлетите в глазах общества! Ваш сын будет вами гордиться. Люди будут смотреть на вас с восхищением, люди будут показывать на вас своим детям, они будут говорить им: «Смотри, вон идет судья Мешалкин. Самый благородный судья на земле. Это он сделал понятие «Мешалкин суд» синонимом честного правосудия»…

Председатель. Врешь ты все. Если я буду так делать, как ты говоришь, никакого Мешалкина суда не будет. Меня просто разжалуют, выгонят с работы, и кем я тогда буду?

Лариса. Героем. Вы не хотите стать героем?

Председатель. Героем? Хочу. Очень хочу стать героем. (Выдерживает долгую паузу). Но боюсь.

Оба уходят.

Сцена десятая

На опустевшей сцене появляется Бард с гитарой на ремне. Поправляет реквизит, подходит к Фемиде, меняет повязку на глазах. Один глаз открывает, другой закрывает.

Бард (обращаясь к публике). Должно же в жизни что-то меняться. (Поет под гитару.)

«Зачем расцветаешь?» — спросили цветок.

Ответил: «Затем, чтобы цвесть».

«Но есть ли в цветеньи какой-нибудь прок?»

Ответил: «Наверное, есть.

А если и нету, судьбе навсегда

Спасибо за краткую честь:

Пред тем как, завянув, пропасть без следа,

Хотя бы немного поцвесть».

Появляется Лариса с плакатом на груди.

Лариса. Здравствуйте.

Бард. Здравствуйте.

Лариса. А вы все поете?

Бард. А я все пою.

Лариса. В мире происходит столько зла. Войны, насилие, уличная преступность, педофилия, работорговля, судебные расправы над невиновными, а вы все на своей гитарке трень-трень. Поете про цветочки.

Бард. А что же я должен делать?

Лариса. По-моему, ясно, что. Если у вас есть хоть капля гражданской совести и немного гражданского мужества, бросьте эту вашу гитару, выйдите на площадь, скажите, что пока происходят такие безобразия, как это судилище над Подоплековым, вы не можете писать стихи, не можете петь ваши песни. Вспомните золотые слова: поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан.

Бард. Хорошие слова. Но, видите ли, это касается тех, кто может не быть поэтом, а я поэт.

Лариса. Но как поэт, вы же можете делать что-то, чтобы мир стал хоть чуть-чуть получше.

Бард. А я именно это и делаю, но своим способом. Выйти на площадь и погибнуть может каждый, но кто же воспоет подвиг погибших? Нет, дорогая, у меня другая задача. Вы слышали такие слова:

Господа, если к правде святой

Мир дорогу найти не сумеет,

Честь безумцу, который навеет

Человечеству сон золотой.

Лариса (почтительно). Это ваши стихи?

Бард. Нет, это Беранже. А мои вот эти. (Подбирая мотив, напевает)

Я был недавно в недальнем Где-то,

Там люди тесно живут, как в гетто.

Суровый климат — зима без лета…

И не хватает тепла и света.

Неотличимы там день от ночи,

Там люди бродят во тьме на ощупь.

И хоть друг друга они не видят,

Друг друга крепко все ненавидят.

Все злобой, словно мочой, пропахли

И сами в злобе свой зачахли,

Как куст иссохший чертополоха.

Не существуют, а прозябают.

И только радость у них бывает,

Когда соседу бывает плохо.

Сломал ли ногу, свернул ли шею,

Или украли в метро бумажник,

Иль терпит в чем-то ином лишенья,

Его соседям — и свет, и праздник.

Так жизнь проходит во тьме и злобе.

Развлечься нечем душе и телу.

Но если кто-то кого угробил,

Тогда, конечно, другое дело.

Ну, как вам?

Лариса. Здорово. Только я бы на вашем месте все-таки уточнила. Вот вы пишете: «в недальнем Где-то». А зачем это где-то? Вы назовите конкретно, где именно. Или это вот украли бумажник. У кого, кто украл? Кто свернул шею? Кто кого угробил? Если бы вы заодно затронули проблему нелегальной миграции. Что, скажем, какой-то кавказец зарезал нашего русского парня. Тогда бы и правоохранительным органам было легче работать, и общественность осознала бы остроту ситуации. А вы все где-то кто-то кого-то чего-то…

Бард. Да, вы правы. Но я же не гражданский поэт, а лирический. Я пою о том же самом, но создаю образы обобщенные, метафорические. (Поет).

Течет река, вода мелка и мелки наши страсти.

Мы ради лишнего куска рвем ближнего на части.

Друг друга губим ни за что и ни за что терзаем,

И перед тем, как впасть в ничто, в ничтожество впадаем.

Лариса. А дальше что?

Бард. А дальше у меня не получается. Никак не найду концовку.

Лариса. А вот потому и не находите, что не конкретно. А вот написали бы, что этот сволочь судья Мешалкин впал в ничтожество, так этим можно было бы и кончить.

Бард. Вы не можете понять, что меня этот ваш конкретный Мешалкин не интересует. Этих Мешалкиных знаете сколько. Про каждого отдельного не напишешь. А Мешалкин как обобщенный образ, как типическая фигура нашего времени, это совсем другое. (Уходит)

Сцена одиннадцатая

Появляется Священник в рясе.

Священник (останавливается, читает). «Жертва Мешалкина!» А что этот Мешалкин сделал? Изнасиловал, что ли?

Лариса. Хуже.

Священник. Убил кого-нибудь?

Лариса. Хуже.

Священник. Да что ж может быть хуже?

Лариса. Он во мне веру в справедливость убил. За это его самого убить мало.

Священник. А себе какую кару выберешь? В чем сама-то грешна?

Лариса (удивленно). Я? Я ни в чем.

Священник. Святая, что ли?

Лариса. Да нет, обыкновенная.

Священник. Обыкновенная, значит грешная. А грешный человек разве может другого грешного судить?

Лариса. Ну грех-то греху рознь. Я всего один раз мужу изменила. Да и то с его же начальником. Чтоб ему же продвижение по службе сделать. Это, согласна, грех, но во благо. А тут человек пришел в театр, а его хватают, волокут на сцену и судят ни за что ни про что. Можете в это поверить?

Священник. Отчего ж не поверить? У нас такие порядки, кого хошь закатают.

Лариса. Но церковь, батюшка, должна же с этими порядками как-то бороться. Может, вы за мужа моего заступитесь?

Священник. Ну, вот еще, зачем же я буду заступаться?

Лариса. Ну как же, человека ни за что посадили, а вы связь с Богом имеете.

Священник. Да, имею. Но у нас связь-то, сама понимаешь, не такая как с земным начальством. Не телефон, не скайп, а мистика.

Лариса. Ну хорошо. Но по мистической связи вы же можете Ему сообщить, что вот, мол, на земле безобразия происходят. Человека, отца двух детей ни за что ни про что…

Священник. Глупости говоришь. Зачем же я буду Ему сообщать, Он сам, что ли не видит? Видит Он все, отлично видит.

Лариса. А если видит, почему ж допускает такое? Почему этих вот прокурора, судью почему не накажет?

Священник. Накажет, накажет, за Ним, как говорится, не заржавеет. Не здесь, так там накажет. Адскими муками накажет. Но прежде того тебе испытание посылает.

Лариса. Да не Он же посылает. А эти вот сволочи, прокурор, судья.

Священник. Так через сволочей и посылает. Через хороших людей такое не пошлешь, а через этих как раз. Твоему мужу испытание тюрьмой, чтоб посмотреть, выдюжит или нет, а тебя на верность разлукой испытывает. Если он выдюжит, героем среди людей станет. А ты, если дождешься и не оступишься, Господь грех твой с начальником спишет, а тебя праведницей сделает, в рай попадешь. А рай — это, как бы тебе сказать, рай — это вечное блаженство, вечный, чтоб тебе понятно было на твоем языке, оргазм.

Священник идет дальше. Лариса бежит за ним.

Лариса. Батюшка, милый, этот оргазм, он когда еще будет, а сейчас-то за что же нам эти муки? Ну попросите Господа за нас, ведь Он всемилостив, Он услышит.

Священник (строго). Он услышит. Он всемилостив. Но милость Его особая и проявляется по-разному. Посылает Он нам радости — это милость. Посылает страдания — это милость. Наш Бог — это сила, и неверно представлять Его милым таким покемончиком, которого можно так вот на пустом месте разжалобить.

Лариса. Но что же мне делать?

Священник. Молиться и радоваться. Страдания возвышают и приближают человека к Богу. Если мужа посадили, дом сгорел, болезнь обнаружилась — молись и радуйся. (Уходит.)

Сцена двенадцатая

Лариса стоит в пикете. Мимо идет Депутат.

Лариса. Здравствуйте!

Депутат. Угу. (Идет дальше.)

Лариса (семенит рядом). А я вас узнала.

Депутат. Да меня все узнают. Я ж человек публичный. В Думе заседаю, по телевидению выступаю.

Лариса. Вот вы мне как раз и нужны.

Депутат. Что значит — я вам нужен? Вы представляете себе, кто я и кто вы?

Лариса. Да, конечно, представляю. Я простая русская женщина, ничем не примечательная, серая мышка, офисный планктон, сетевой хомячок, а вы крупный государственный деятель, народный избранник, имеете, как я слышала, большие научные достижения.

Депутат (смягчился). Да, кандидат наук и скоро стану доктором. И чем могу помочь?

Лариса. Да тут у меня, вы, может быть, видели, мужа арестовали.

Депутат. Мужа арестовали? И за что же?

Лариса. Да в том-то и дело, что совсем ни за что.

Депутат. Ну это все говорят, ни за что. Но что-то ж он сделал.

Лариса. Да вот именно, что ничего не сделал. Просто пришел в театр.

Депутат. Что значит — просто пришел? Зачем пришел? По чьему заданию? Госдепа?

Лариса. Чего-чего?

Депутат. Что «чего-чего»? У нас без одобрения Госдепа никто ничего не делает. Вся страна находится под американской оккупацией. В правительстве сидят американские ставленники. В одной только Москве находятся девятьсот тысяч хорошо подготовленных американских бойцов. Сегодня они ведут себя как обыкновенные граждане. Работают, ездят в метро, ходят в кино, в музеи, в театры, и их ничем не отличишь от добропорядочных граждан. Но завтра поступит сигнал из Вашингтона, и они все как один выйдут на улицы уже в американской военной форме и с оружием, и нам ничего не останется, как немедленно сдаться. А впрочем, мы уже все и сдались. Все процессы у нас ведутся американцами. Они всем указывают, какую роль кто исполняет. Что должны говорить судьи, что должны отвечать подсудимые, как должны реагировать зрители, вот эти вот. (Показывает на зал.) Они все американские агенты. Они смотрят и реагируют на все по указанию Госдепа. Когда надо молчать, когда смеяться, когда аплодировать. И все это они делают за хорошие денежки.

Лариса. Ой, какие ужасы вы рассказываете. Значит, у Лени никаких шансов нет? И вы за него не заступитесь?

Депутат. Ну почему же нет. Вот сейчас закончу кое-какие свои дела, допишу диссертацию и направлю депутатский запрос. В американский Госдеп. (Уходит.)

Сцена двенадцатая

На сцене Телеведущий.

Телеведущий (видит Ларису, останавливается). Я слышал, вы тут с этим сумасшедшим только что говорили.

Лариса. Он говорит, что он депутат.

Телеведущий. Мания величия. Разве настоящий депутат может такой бред нести?

Лариса. Мне тоже кажется, что не может. Но несет. А вы кто?

Телеведущий. А вы меня что, не узнаете?

Лариса. Ой, боже, неужели это вы?! Я-то узнала, но глазам своим не поверила, неужели, думаю, это он сам, пешком, без машины и без охраны. Да я же ваши передачи просто обожаю. И все смотрела. Вместе с мужем, пока его не посадили.

Телеведущий. Так это ваш муж… как его?

Лариса. Подоплеков.

Телеведущий. Да-да, Подоплеков. И за что же его посадили?

Лариса. Так в том-то и дело, что ни за что. За то, что пришел в театр.

Телеведущий. За то, что просто пришел?.. Так это же прекрасно.

Лариса. Не поняла, что прекрасно? Что пришел или что посадили?

Телеведущий. И то и другое. Это же тема! Приходите на мое ток-шоу «На злобу дня». Мы назовем нашу передачу знаете как? «Театр абсурда»! Я приглашу самых видных режиссеров, писателей, блогеров, депутатов, спортсменов, полицейских, священнослужителей, искусствоведов, правоведов, правозащитников. Позовем Проханова, Жириновского, может быть, даже Марию Арбатову.

Лариса. И что будем делать?

Телеведущий. Поговорим, обсудим. Что такое современный театр или суд. Есть ли между ними какая-то разница. Затронем попутные темы. Коррупция, миграция, гей-пропаганда, педофилия.

Лариса. А о муже моем будем говорить?

Телеведущий. А как же! Только о нем и будем. Если не сумеем защитить, так, по крайней мере, сделаем ему хороший пиар.

Лариса. Какой пиар? Вы не понимаете, что он сидит?

Телеведущий. Понимаю, что сидит. Замечательно, что сидит. Лучшего повода для пиара и быть не может. (Уходит).

Сцена тринадцатая

Обстановка телестудии. Стулья, расставленные полукругом. Участники передачи: Телеведущий, Депутат, Член Общественной палаты, Адвокат, Актриса, Писательница-феминистка, Просто женщина, Правозащитник.

Телеведущий. Добрый вечер. Наша сегодняшняя передача будет посвящена так называемому делу Подоплекова, которое вызвало неоднородную реакцию и практически раскололо наше общество. Дело в том, что Подоплеков, будучи, как утверждают свидетели, совершенно трезвым и в своем уме, пришел в театр на спектакль «Трибунал» и мало того что сам пришел, но еще подверг тому же риску свою жену Ларису. Здравствуйте, Лариса.

Лариса. Здравствуйте.

Телеведущий. Расскажите подробно, как это было.

Лариса. Ну как было, обыкновенно. Мы пришли на спектакль, сели в первом ряду, актеры молчат, Леня одного спросил, что будете делать, а тот говорит: будем, говорит, вас судить. И тут же его схватили и вот и… (Плачет.)

Дальше Телеведущий бегает по сцене с микрофоном, сует его по очереди участникам шоу.

Просто женщина. Теперь она плачет. А что ты думала, когда шла в этот, как бы театр. Почему сама не остановилась, мужа не остановила. Не любишь ты его! Не любишь!

Актриса. Подождите, ну чего вы сразу орете? Надо же разобраться, что к чему. Мы, русские бабы, как привыкли? Он иголка, а я нитка. Куда он туда и я. Если мужик зовет, разве можем мы ослушаться?

Феминистка. Уши вянут слушать такое. Мы одной ногой стоим в Европе, а до сих пор представить себе не можем, что женщина имеет те же права, что мужчина. И те же обязанности. Меня удивляет не то, что она мужа не остановила, а то, почему ее саму не посадили? Это же явная дискриминация по признакам пола. Потому что прокуроры и судьи сексисты.

Телеведущий. Мы сейчас говорим не о правах женщин, а о юридическом казусе. Человек пришел в театр, и его арестовали только за то, что он туда пришел. Разве возможно такое в двадцать первом веке?

Депутат. Да такого и в двадцатом не бывало.

Адвокат. Ну, положим, в годы сталинских репрессий могло быть и похуже.

Депутат. Ох, как вы надоели с этими сталинскими репрессиями. Вспомните лучше лихие девяностые, как Ельцин с Гайдаром развалили великую державу и ограбили весь народ.

Телеведущий. Господа, я прошу вас вернуться к нашей теме. У нас речь не о Ельцине и Гайдаре, а о простом русском человеке Леониде Подоплекове, он державу не разваливал и народ не грабил.

Депутат. А это как посмотреть. Что же вы думаете, Ельцин с Гайдаром только вдвоем всю эту операцию провернули? Вспомните, что говорил по этому поводу Збигнев Бжезинский.

Телеведущий. Причем тут Збигнев Бжезинский? Мы говорим о Подоплекове.

Депутат. Именно о нем Збигнев Бжезинский и говорил. Он говорил, что в борьбе с Россией нам помогут сами русские. Особенно те неустойчивые, которые склонны к алкоголизму, гомосексуализму и педофилии.

Правозащитник. Виноват в чем-то Подоплеков или нет, не имеет значения. Пока существует этот режим, он будет сидеть.

Член Общественной палаты. Слушайте, а что мы сосредоточились на этом Подоплекове? Что, у нас больше проблем нет? Ну посадили и посадили. Суд разберется. А нам надо подумать, что делать с Северным Кавказом. Нужна конструктивная политика. Эффективные социальные программы. Создание новых рабочих мест. Помощь многодетным семьям.

Депутат. Вы что, кому нужны их многодетные семьи? Их и так слишком много, они и так только то и делают, что размножаются.

Член Общественной палаты. А что, вы хотите рождаемость регулировать по национальному признаку?

Депутат. Хорошо, регулировать не будем. Но давайте тогда там не запрещать гей-пропаганду, а наоборот, поощрять. Пусть занимаются мужеложством, скотоложством, лишь бы детей не плодили.

Член Общественной палаты. Ну это уж совсем какой-то изощренный фашизм.

Депутат. Я, может быть, фашист, но ты идиот.

Член Общественной палаты. Сам идиот.

Депутат. Негодяй! Сволочь! Держите меня, я ему сейчас дам в морду!

Телеведущий. Пожалуйста, без перехода на личности.

Депутат. А что же он несет? Хватит им помогать. Их надо отделить от России. Огородить китайской стеной, и пусть там убивают друг друга, режут, это их внутреннее дело.

Правозащитник. Вы забываете, что речь идет о наших российских гражданах.

Депутат. Никто не забывает. Но, хоть и граждане, не обязательно им мигрировать туда-сюда. Надо вернуть прописку и пусть все живут там, где живут. Кавказцы на Кавказе, азиаты в Азии, москвичи в Москве.

Просто женщина. Правильно! А то выйдешь на улицу, сядешь в метро — одни черные лица. Страшно жить!

Телеведущий. Господа, я напоминаю, у нас передача не о мигрантах, а о Подоплекове.

Депутат. Что касается этого типа, то я бы таких просто расстреливал.

Адвокат. Провокационное заявление. Я вынужден напомнить, что у нас есть презумпция невиновности, а смертной казни нет.

Депутат. Но наша партия добивается возвращения смертной казни. В конце концов добьемся и тогда всех, всех, всех расстреляем.

Постепенно разговор превращается в общий галдеж. Все говорят одновременно. Из общего гула вне всякой логики вырываются отдельные слова и короткие фразы.

Все.

Вскормлены американским Госдепом.

Чиновники своих детей за границу…

А я монархист.

Кто не хочет кормить свою армию…

Не связывают свое будущее с Россией.

Я как православный человек….

Дайте мне досказать…

Идите в храм и молитесь.

Русские давно стали самой угнетаемой нацией.

Такого воровства еще никогда не было.

А я вам говорю, что мы отстали от Европы на двести лет.

Ваша Европа давно погрязла в содомском грехе.

Перестаньте на меня кричать.

Это вы на меня кричите.

Я на вас кричу, потому что вы на меня кричите.

Мы вымирающая нация.

Армию развалили, а она ходит по бутикам.

Телеведущий. Всем спасибо. Наша дискуссия была, может быть, излишне эмоциональной, но это объясняется беспокойством за судьбу одного из наших сограждан. Ну а окончательное решение примет, конечно, суд. Берегите себя и своих близких.

Антракт.

Действие второе

Сцена первая

Лариса и Света стоят, обе с плакатами «Жертва Мешалкина».

Лариса. Ну и что толку, что мы здесь стоим?

Света. Толк в том, что привлекаем внимание. Люди подходят, спрашивают, делают выводы, рассказывают другим, пишут твиты, хосты и инстаграммы. Я смотрела список людей, чаще других упоминавшихся в прессе на прошлой неделе папа, на шестом месте.

Появляется Защитник.

Защитник (Ларисе). Можно вас на секунду? (Отводит Ларису в сторону.) Слушайте, я вас везде ищу, а вы здесь стоите с этими дурацкими плакатами. Чего вы хотите этим добиться?

Лариса. Хочу привлечь широкое внимание к делу моего мужа.

Защитник. Зачем?

Лариса. Разве не понятно? Если в суде я не могу добиться справедливости, значит, мне не остается ничего другого, как обратиться за помощью к народу.

Защитник. К народу? (Смеется.)

Лариса. А чего вы смеетесь?

Защитник. Да так. Стишок вспомнил.

Служи народу, ты не барин,

Служи, при этом примечай:

Народ премного благодарен,

Когда ему дают на чай.

Лариса. Пошлый стишок. Это вы сами сочинили?

Защитник. Нет, не сам, а поэт Арго в середине прошлого века.

Лариса. В далекой древности. Когда люди еще не понимали, что народ — это святое понятие.

Защитник. Именно тогда-то и понимали. Пока не поняли, что это чушь. Народ никогда ничего не решал, не решает и решать не будет. Для того чтобы у нас решить какой-то вопрос, надо не на народ рассчитывать, а действовать через нужных людей, тихо, гордыню свою никак не выказывая. Если вас в чем-то обвиняют, надо признать вину, покаяться, попросить прощения и, как говорится, повинную голову меч не сечет. Поймите, прокурор и судья, они ведь тоже люди, но на них оказывается давление. В совещательной комнате стоит телефон, так от одного его звонка судью охватывает панический страх. Сам по себе он добрейшей души человек. Но он человек долга, понимаете? И если долг ему что-то велит, так он уклониться никак не может, он же патриот.

Лариса. А если патриот, значит, жертву свою должен добить до конца?

Защитник. Но сейчас для судьи возникла сложная ситуация. Понимаете, каким-то образом дело вашего мужа, ну совершенно рядовое, попало в печать, в Интернет. Журналисты и блогеры его подхватили, раздули. Правозащитники еще раньше вас обратились в Европейский суд по правам человека. Информацию раздула иностранная пресса, а через печать это дошло до Ангелы Меркель.

Лариса. До самой Ангелы Меркель? И что же она?

Защитник. Да она-то ничего. Но ее подслушал президент Обама и обещал поднять вопрос о Подоплекове на ближайшем саммите и арестовать в Америке кого-нибудь из русских торговцев оружием.

Лариса. А что думает об этом Мешалкин?

Защитник. Мешалкин. А почему вы думаете, что он что-нибудь думает?

Лариса. Но он ведь судья.

Защитник. Вот именно. Если бы он что-нибудь думал, то вряд ли был бы судьей. Но в данной ситуации… Он, конечно, очень сердит, но, с другой стороны, желает избежать международного скандала и даже готов освободить вашего мужа.

Лариса. Так в чем же дело? Пусть освободит.

Защитник. А как?

Лариса. Да очень просто. Он скажет: «Освободить», секретарь запишет: «Освободить», а этот вот откроет клетку, и все.

Защитник. Какая вы наивная. Как же можно освободить кого-то, если он сам об этом не просит? Нет, надо, чтобы он признал свою вину, покаялся… И все, и очень просто.

Лариса. Но вы же и раньше настаивали, чтобы Леня признал вину и покаялся. Но тогда вы обещали ему урановые рудники.

Защитник. Ну было это, было. Но тогда дело еще не дошло до Меркель и Обамы, а теперь ситуация изменилась в вашу пользу, ловите момент.

Лариса. А что если он признается, покается, а вы его обманете?

Защитник. Как вы можете так думать? Я же православный человек!

Лариса. Православный, значит хороший?

Защитник. Значит очень хороший.

Лариса. А католик?

Защитник. Католик будет похуже.

Лариса. А мусульманин, иудей, буддист?

Защитник. Хуже всех атеисты. Так как же мое предложение?

Лариса. Я могу поговорить с Леней, но за результат не ручаюсь. Он ведь такой гордый, правдивый и непреклонный. Никакой компромисс с совестью для него неприемлем.

Защитник. Я понимаю. Очень хорошо понимаю, я сам такой. Но любящая жена, если б она у меня была, могла бы сделать со мной все, что угодно. А вы же любящая. Вот и постарайтесь. Покормите его чем-нибудь вкусненьким, напомните о несовершеннолетней дочурке, о маленьком сыночке, о вашем сложном материальном положении. Наконец, приласкайте его по-женски, сами знаете как.

Лариса. Ну, хорошо, я поговорю, приласкаю, он покается, его выпустят, а потом какая гарантия, что его снова не схватят, если опять придем куда-то не туда?

Защитник (понизив голос). Потом гарантии нет, но будет возможность сбежать. Понятно?

Лариса. Понятно.

Защитник. Ну что, идем?

Лариса (вздыхает). Ой, я даже не знаю. (Дочери.) Светка!

Света. Да, мама.

Лариса. Я тут ненадолго отлучусь, а ты пока постой, дождись меня. Но если тебя будут брать полицейские, не сопротивляйся. Подними руки, чтобы все видели, что ты сопротивления не оказываешь и никаких полицейских не бьешь. А то, знаешь, они такие чувствительные. Как ударишь его по каске, так у него сразу гематома и сотрясение мозга.

Защитник. Зачем вы ребенка втягиваете во взрослые дела?

Лариса. В ребенке я воспитываю гражданина. (Вешает на Свету поверх ее картонки свою и уходит.)

Сцена вторая

Света с плакатом. Мимо идет Жорик Мешалкин. Останавливается, читает плакат: «Жертва Мешалкина!»

Жорик. Это кто же жертва Мешалкина?

Света. Я, наверное.

Жорик. А что он тебе плохого сделал, этот Мешалкин?

Света. Он посадил моего отца. Разве этого мало?

Жорик. Ну, может быть, было за что.

Света. Да ты что! Мой отец самый честный человек на земле. Он никогда не воровал, не давал взяток и не брал.

Жорик. А мой отец говорит, что взятки не берут только те, кому их не дают.

Света. А кто твой отец?

Жорик. Мешалкин.

Света. Ты шутишь?

Жорик. Нисколько.

Света. В самом деле, похож. И чего ты от меня хочешь? Может быть, надеешься вырвать плакат?

Жорик. Не бойся, не собираюсь.

Света. А чего же ты хочешь?

Жорик. Если можно, стану рядом с тобой.

Света. Зачем?

Жорик. Затем, что я тоже жертва Мешалкина.

Света. В каком смысле? Он тебя бьет?

Жорик. Нет. Но он отнял у меня все, что у меня было. Айпед, айфон, скутер, горные лыжи, фирменные часы. Лишил меня детства.

Света. Какой негодяй!

Жорик. Дело не только в этом. А в том, что он отнял даже больше, чем у тебя.

Света. Не говори ерунды. У меня он посадил отца. А твоего отца, то есть себя самого он же не посадил.

Жорик. Он сделал хуже. Он лишил возможности гордиться своей фамилией меня и всех Мешалкиных. А ведь на свете есть много хороших и даже очень хороших Мешалкиных. Которые честно работают, не воруют, не берут взятки, не состоят в Государственной думе. И что, они все теперь должны стыдиться своей фамилии? И мне придется всю жизнь жить с этой фамилией.

Света. Ну это совсем не обязательно. Ты когда вырастешь, можешь жениться и взять фамилию жены.

Жорик. А кто же пойдет за Мешалкина? Ты же не пойдешь?

Света. Давай сначала вырастем, а потом посмотрим.

Жорик. Давай посмотрим. А пока, можно, я стану рядом с тобой?

Света. Можно. (Вешает на Жорика плакат, который оставила Лариса.) Знаешь, когда мы с тобой вырастем и ты будешь такой же хороший как сейчас, мы с тобой поженимся, и ты возьмешь мою фамилию.

Сцена третья

Клетка. Снаружи Юрченко, внутри Подоплеков. Появляются Лариса и Защитник. Юрченко открывает дверь в клетку.

Защитник. Ну, с Богом!

Лариса входит в клетку. Подоплеков сидит съежившись в дальнем углу.

Лариса. Здравствуй, Леня.

Подоплеков (не выражая радости). Здравствуй, Лара.

Лариса. Вот, пирожков тебе напекла с капустой. И пивка по дороге купила.

Подоплеков. Пивка? А как же тебе удалось его пронести?

Лариса. Председатель разрешил. Пусть, говорит, побалуется.

Подоплеков. Да? Это чем же я заслужил такую заботу?

Лариса. Да просто так. Он, знаешь, все говорят, человек в принципе добрый, отзывчивый… Он подумал и решил тебя освободить.

Подоплеков. Он? Меня? Ты что, смеешься?

Лариса. Да не смеюсь, Лень. Он сказал адвокату, чтобы адвокат мне сказал, чтобы я тебе сказала, что хоть сегодня освободит, только…

Подоплеков. Только что?

Лариса. Ну, Лень, я знаю, что ты человек благородный, бескомпромиссный, принципиальный и непреклонный, но у тебя все-таки, Ленечка, семья, я, дети, но это же такая ерунда, чистая формальность, Ленюшечка, этому же никто не придает никакого значения.

Подоплеков. Я не понимаю, о чем ты? Скажи человеческими словами.

Лариса. Лень, ну, говоря человеческими словами, они хотят, чтобы ты признал свою вину и покаялся.

Подоплеков. А, ну я уже это слышал. Я покаюсь, а они пошлют меня на урановые рудники.

Лариса. Да какие там рудники, Леня! Они тебя просто оправдают.

Подоплеков (недоверчиво). И я выйду на свободу?

Лариса. Ну конечно, выйдешь, Леня. Еще как выйдешь!

Подоплеков (размышляет вслух). И я, значит, должен только признать вину и покаяться. (Решительно.) Да я хоть сейчас.

Лариса. Леня, я знаю, ты такой гордый, такой непреклонный, но…

Подоплеков (начинает смеяться. Сначала тихо, потом громче, до истерики, выдавливая сквозь смех отдельные слова). Мне? Свободу? Только за то, что покаюсь?

Лариса. Леня, я понимаю, цена слишком велика. Ты человек честный, правдивый, привык жить не по лжи.

Подоплеков. Я бы привык. Но если у нас такая система, что они врут, и им врут, и они хотят, чтобы им врали, так пусть они потонут во лжи.

Лариса. Я понимаю, Леня, каяться так трудно. Придется пережить неприятные моменты. Некоторым покаяние твое не понравится.

Подоплеков. Плевал я на тех, кому не понравится.

Лариса. Может быть, некоторые даже перестанут подавать руку.

Подоплеков. Плевал я на их руки.

Лариса. Может быть, даже кто-нибудь плюнет тебе в лицо.

Подоплеков. И пусть. Неужели свобода не стоит плевка в лицо? А? Но я все-таки не понимаю, а с чего это вдруг они так раздобрились? Ведь еще недавно пугали меня урановыми рудниками и сумасшедшим домом.

Лариса. Ты не знаешь, Лень, а оказывается, общество наше не такое равнодушное, как нам казалось. Мы со Светкой стояли в одиночных пикетах. Я в Страсбург написала, а Светка еще, вот умная девочка, вся в тебя, Ленечка, каждый день по четыре-пять блогов по Интернету распихивала. И что ты думаешь? Оказывается, есть у нас общество, есть народ. Народ, Леня, а не только какие-то маринады.

Подоплеков. Кто?

Лариса. Ну эти, которые никого не представляют, одиночные такие придурки.

Подоплеков. Маргиналы, что ли?

Лариса. Вот они, да. А Интернет гудит, ты знаешь, оппозиция собирается провести в твою пользу гулянье по Страстному бульвару с белыми ленточками. А еще, Лень, иностранцы за тебя выступают. Вот эта Ангела Меркель и президент Обама. Арест, Обама говорит, оппозиционера Подплекова, является убедительным доказательством отсутствия в России свободы слова и независимого суда.

Подоплеков. Что? Президент Обама лично про меня лично что-то сказал? И фамилию мою назвал?

Лариса. Назвал, Леня, только неправильно. Пыдыплоков, говорит. Ты представляешь? Уж не умеешь правильно выговорить, так помолчи, а он лезет. А одна французская газета так вообще договорилась до того, что господин Подоплеков, это ты, как узник совести может стать теперь знаменем оппозиции.

Подплеков. Интересно. (Отодвигает от себя еду.) А ты ничего не перепутала? Я знамя оппозиции. А что ты думаешь? А почему бы и нет? Если французская газета пишет, Меркель говорит, Обама называет…

Лариса. Да-да, такой везде шум. Зачем нам это нужно?

Подоплеков. Ага. Значит, все же сбывается.

Лариса. А что, Лень, сбывается?

Подоплеков. А я разве тебе не говорил? Лет двадцать тому назад цыганка мне нагадала. Тебя, говорит, мил-человек, ждет широкая дорога. Ты, говорит, далеко пойдешь, высоко взлетишь, люди будут завидовать тебе черной завистью.

Лариса. Такие глупости наговорила, а ты до сих пор в уме держишь. Да кто ж тебе будет завидовать, если ты в клетке сидишь?

Подоплеков. Хоть и в клетке, зато вон как прославился. На весь как бы мир. Народ за меня выходит на улицы, Меркель заступается, Обама называет фамилию…

Лариса. Да неправильно называет. Пыдыплоков, говорит.

Подоплеков. Да хоть как. Но если называет. Если я стал знаменем, так что ж ты меня пирожками своими соблазняешь?

Лариса. Так нет, Лень, соблазняют пирожками тебя эти вот. Я пирожки пекла, а они соблазняют. А если что, так ты мне скажи, а я им скажу. Я им, Лень, сразу сказала, что ты гордый и непреклонный. И я тобой горжусь.

Подоплеков. А я горжусь, что ты мной гордишься.

За стеной слышен неясный шум и отдельный выкрик: «Свободу Подоплекову!»

Подоплеков. Что это?

Лариса. Не волнуйся, Лень, это маринады бузят.

Подоплеков. А по-моему, это народ волнуется.

Сцена четвертая

Бард с гитарой. Появляется Лариса.

Лариса. Здравствуйте.

Бард. Привет.

Лариса. Ну, что происходит?

Бард. Ровным счетом ничего.

Лариса. А я слышала, народ волнуется, требует освободить Подоплекова.

Бард. Ну поволнуется, пошумит, потом его успокоят. У нас для этого есть ОМОН, дубинки, электрошокеры, водометы, автозаки. Народ волнуется, а процесс продолжается. Вон видите, они уже идут.

Члены трибунала быстро занимают свои места.

Председатель (членам суда). Коллеги, мы должны иметь в виду, что наш процесс затянулся и стал причиной нездоровой шумихи в нашей стране и за рубежом, где подсудимый представлен чуть ли не героем, борцом за права человека и узником совести. Поэтому предлагаю ставить вопросы так, чтобы раскрыть моральный облик нашего подсудимого. (Стучит молотком. Обращаясь к залу). Продолжается судебное следствие по делу Подоплекова Леонида Леонидовича. Для допроса вызывается свидетельница Соленая.

Секретарь. Зеленая, ваша честь.

Председатель. Зеленая. Здесь она?

Зеленая. Здесь.

Председатель. Поднимитесь сюда. (Зеленая поднимается.) Назовите вашу фамилию, имя и отчество.

Зеленая. Зеленая Альбина Робертовна.

Председатель. Вы знакомы с подсудимым?

Зеленая. Да, мы работаем в одной фирме.

Председатель. В каких служебных отношениях находитесь?

Зеленая. Мы коллеги. Он инженер, а я в рекламном отделе занимаюсь продвижением наших товаров на рынок и уже сама по себе, но с одобрения руководства стараюсь способствовать культурному отдыху наших работников. Устраиваю экскурсии по местам боевой славы, посещение музеев, театров, молебнов, короче, всякие корпоративные мероприятия.

Председатель. И подсудимый тоже участвовал во всех этих делах?

Зеленая. Да, иногда.

Председатель. А вообще, что можете сказать о нем?

Зеленая. Ничего хорошего.

Прокурор. Логично. А скажите, свидетельница, в этот театр вы его насильно привели?

Зеленая. Да что вы! Я ему предложила билеты, он заинтересовался названием, стал спрашивать меня, о чем это. Я говорю, не знаю, я слышала, там вроде кого-то судят.

Прокурор. А он что?

Зеленая. А он говорит: «Очень интересно. Я, — говорит, — люблю, когда кого-то судят».

Председатель. Когда кого-то, но не его.

Прокурор. Если он заранее этим процессом заинтересовался и даже приобрел билеты, можем ли мы считать, что он явился сюда с заранее обдуманным намерением?

Зеленая. Да, я думаю, мы можем так считать.

Прокурор. Скажите, свидетельница… Нравственный облик подсудимого нам более или менее ясен. Но меня интересует, он действовал в одиночку или имел сообщников?

Зеленая. Точно сказать не могу. Но ближе других он сошелся с Терехиным, они, я знаю, вместе в шахматы играли.

Защитник. А Терехин этот тоже здесь?

Зеленая. Да, должен быть здесь. Я думаю, он где-нибудь там сидит. Точно, во-он он, видите?

Председатель (вглядываясь). Это который в сером пиджаке, что ли?

Зеленая. Ну да, в полосочку.

Председатель. Да, да, вижу. А что это он в заднем ряду сидит? Билетов, что ли, получше не достал?

Зеленая. Нет, места у нас у всех были хорошие, не дальше шестого ряда. Наверное, с кем-нибудь поменялся. У него уже привычка такая, он даже на наших летучках всегда сзади других сидит.

Председатель. Ну, хорошо, пусть сидит. (В зал.) Вы, Терехин, приготовьтесь, вы нам тоже понадобитесь. (Прокурору.) У вас еще есть вопросы к свидетельнице?

Прокурор. Есть. (Зеленой.) А скажите, свидетельница, не выражал ли когда-нибудь обвиняемый своего неприятия нашей системы судопроизводства, своей звериной ненависти к членам суда?

Зеленая. Вслух? Нет, я от него ничего такого не слышала.

Прокурор. Ну, если вы не слышали и никто не слышал, это может свидетельствовать только о его скрытности, о том, что он очень умело маскирует свою истинную сущность.

Зеленая. Об этом я как-то не подумала.

Прокурор. Вот именно, что не подумали. А надо было подумать. Если бы вы и ваши сослуживцы вовремя об этом задумались, подняли тревогу, преступление можно было предотвратить.

Зеленая. Да, вы правы. Мы должны это учесть, сделать необходимые выводы…

Подоплеков. Мерзавка!

Председатель. Подсудимый, перестаньте выражаться!

Зеленая. Ничего, я к этому уже привыкла.

Прокурор (заинтересованно). Что, он часто вас оскорблял?

Зеленая. Ну, бывало. (Волнуясь.) Я, конечно, не хотела говорить, но раз он себя так ведет, я скажу. Вообще надо сказать, что Леонид Леонидович…

Председатель. Не Леонид Леонидович, а подсудимый…

Зеленая. Да, извините. Подсудимый отличается неуживчивым характером, с коллегами заносчив, высокомерен. Хвастается тем, что у него IQ выше, чем у других, а сам до сих пор ездит на старых «Жигулях». Все уже давно пересели на иномарки, а он все на свой трешке тарахтит. К коллегам по работе абсолютно равнодушен. Мы столько лет в одной комнате друг против друга сидели… И вот, знаете, иной раз прическу сменишь или придешь в новой кофточке… Ну хоть бы раз заметил: «Алечка, как ты прекрасно выглядишь».

Председатель. Не Алечка, а свидетельница.

Зеленая. Ну, пусть бы спросил: «Свидетельница, где ты так загорела? А что за сумочка? Неужто «Луи Ветон»? Вы не поверите, но он за столько лет даже не удосужился запомнить, когда у меня день рождения. (Всхлипывает.) И вообще, надумал жениться, взял женщину со стороны, хотя в нашей фирме есть свои не хуже.

Лариса (вскакивает на сцену). Это кто не хуже? Ты, что ли? Да Леня мне всегда говорил…

Председатель (грозно). Кто-кто говорил?

Лариса. Подсудимый, подсудимый говорил, что у свидетельницы ноги короткие, а нос на троих рос, ей одной достался.

Подоплеков (с упреком). Лара!

Зеленая (надменно). Не знаю, кому он что говорил. Мне он говорил, что у меня нос греческий.

Лариса. Древнегреческий.

Прокурор. Вот, ваша честь, видите, одной женщине он говорил одно, а другой другое.

Защитник. Ваша честь, замечание прокурора не имеет отношения к делу.

Председатель. Вы свободны. (Зеленая спускается в зал.) Для допроса вызывается свидетель Терехин. Терехин здесь? (Пауза.) Я спрашиваю, где Терехин?

Зеленая (из зала). Он только что там сидел.

Секретарь. Я тоже его только что видел.

Прокурор (саркастически). Он тоже только что видел. Да надо было не видеть, а задержать. Ведь заранее было ясно, что сбежит.

Защитник. Ну, нет. Это было трудно предвидеть. Тем более что там вокруг него были люди.

Прокурор. Вот именно, были люди. Но надо еще посмотреть, что за люди. Может, они тоже сбежать собираются.

Сцена пятая

Шум за кулисами. Горелкин волочит по полу Терехина.

Председатель. Что такое? Кого это вы притащили?

Горелкин. Как что, ваша честь, данный гражданин пытался бежать. Я его из такси выволок.

Председатель. А, Горелкин! Вы уже выздоровели?

Горелкин. Никак нет, ваша честь. Я фактически нахожусь при смерти, но когда я вижу, что человек бежит…

Председатель (растроган). Надо же! В таком состоянии, но когда речь идет о долге… Спасибо, Горелкин! Спасибо! Сейчас наши специалисты окажут вам необходимую помощь.

Санитары укладывают Горелкина на носилки и уносят.

Какие люди! Где, в какой еще стране вы найдете таких людей? Впрочем, встречаются еще и другие. (Терехину, с упреком). Что же это вы, свидетель, сбежать собрались? И не стыдно?

Терехин (трясясь от страха). Сты-ты-ты-ты.

Председатель (передразнивая). Сты-ты-ты. Ваши фамилия, имя и отчество?

Терехин. Те-те-те-те-терехин.

Председатель. Тетететерехин или просто Терехин?

Терехин. Просто Те-те-те-те-терехин.

Председатель. Имя-отчество?

Терехин. Пэ-пэ-петрСсыч.

Председатель. Петр Ссыч?

Терехин (охотно соглашается). Пэ-пэ-петрСсыч!

Председатель. Что значит Ссыч? Может быть, Силыч?

Терехин (соглашается). Ссыч.

Председатель. Или Сергеевич?

Терехин (соглашается). Ссыч.

Председатель (раздражаясь). Я вас не понимаю. Ваш паспорт с собой?

Терехин (соглашается). Сэ-сэ-сэ-сэ… (Дрожащими руками выворачивает карманы, из которых на пол летят какие-то бумажки, таблетки, носовой платок, спички и сигареты. Наконец находит и подает председателю паспорт.)

Председатель (читает). Сысоевич. А вы говорите Ссыч.

Терехин (с готовностью соглашается). Ссыч.

Председатель. Свидетель, сейчас вы будете допрошены по делу Подоплекова Леонида Леонидовича. Суд предупреждает вас, что вы должны говорить только правду. За отказ… и так далее будете привлечены… это вам понятно?

Терехин. По-по-по-по…

Председатель. Распишитесь у секретаря, что предупреждение вам сделано.

Терехин непослушной рукой расписывается.

А что это вы так дрожите? Вам холодно?

Терехин. Хо-хо-хо-хо!..

Председатель. Или жарко?

Терехин. Жа-жа-жа-жа…

Председатель. Слушайте, перестаньте дрожать. Возьмите себя в руки. (Терехин понимает приказание буквально и берется руками за бока.) Ну, успокоились?

Терехин. Успо-ко-ко-ко…

Председатель. И поднимите свои вещи. Что это вы их по всей сцене раскидали? А что у вас там за таблетки?

Терехин (ползая по сцене). Ва-ва-вали…

Председатель. Валиум, что ли? Вот и примите его. Успокаивает. (Терехин высыпает в рот горсть таблеток, поднимается с колен). Ну, теперь можете говорить?

Терехин. Теперь могу.

Председатель. Это правда, что вы с подсудимым находились в дружеских отношениях?

Терехин. Правда. (Спохватившись.) Неправда. Только иногда. Шахматы, пиво, и все.

Прокурор (оживившись). Даже пиво пили?

Терехин. Очень редко.

Председатель. Да пожалуйста, пейте. Только не забывайте, что чрезмерное употребление пива вредит вашему здоровью.

Прокурор. Обычно люди, которые пьют вместе пиво, они друг с другом разговаривают, иногда даже очень откровенно. Иногда даже, как говорится, душу друг другу раскрывают. Хотелось бы знать, о чем вы говорили с обвиняемым?

Терехин. Ни о чем.

Прокурор. Совершенно ни о чем?

Терехин. Совершенно ни о чем.

Прокурор. Не могу поверить. Глухонемые, и те о чем-то между собой говорят. Так о чем же вы говорили? (Терехин молчит.). Может быть, о женщинах? (Терехин молчит.) О спорте? (Терехин молчит.) О политике? Неужели даже о политике не говорили?

Терехин (пугается). О по-а-литике? Не го-го-го…

Прокурор. Не верю! Неужели даже за кружкой пива он ни разу не высказал вам своей звериной ненависти к нашей судебной системе? Неужели, даже зевнув ферзя, ни разу не сказал, что он бы всех этих судей, и прокуроров, и адвокатов из пулемета ды-ды-ды?

Терехин (в ужасе). Ды-ды-ды! (Падает на колени и, простирая руки, ползет к Прокурору.)

Председатель. Свидетель, что вы делаете?

Терехин (ползет к Председателю, обхватывает его ноги руками). Я больше не бу-бу-бу…

Председатель вырывается и отскакивает в сторону. Терехин ползет и хватает за ноги Защитника, повторяя: «Не бу-бу-бу…»

Председатель. Свидетель, прекратите сейчас же истерику. (Секретарю.) Немедленно успокойте его! Горелкин! (Вбегает Горелкин.) Уберите его. (Горелкин хватает Терехина за ноги и уволакивает за кулисы.)

Сцена шестая

На сцену вскакивает Зритель.

Зритель (обращается к публике). Господа, я не понимаю, что тут происходит! Хватают ни в чем неповинного, славянской внешности, нашего православного человека и ни с того ни с сего устраивают форменное судилище. Вытаскивают какого-то запуганного сослуживца и бред, который он со страху несет, принимают за доказательство вины. Перед нами абсолютный беспредел, а мы сидим, смотрим, смеемся, хлопаем в ладоши. Да что же это такое? Неужели вы не понимаете, что если и дальше все будем молчать, так то, что случилось с Подоплековым, может случиться с каждым из нас. Не допустим же этого. Один за всех… (Не успевает договорить).

С криком: «…и все за одного!» на сцену выбегают две девушки (если можно три, а еще лучше четыре), обнаженные до пояса (пародия на группу «Фемен»). У них на груди и на спине написано: «Свободу Подоплекову!» Прыгают на сцене, кривляются, выкрикивают, визжат: «Свободу Подоплекову! Свободу Подоплекову! Свободу Подоплекову!»

Все растеряны.

Председатель. Что это такое? Вы кто такие?

Девушки. Свободу Подоплекову! Свободу Подоплекову!

Девушки подбегают к Председателю обнимают его с двух сторон, тискают, целуют напомаженными губами.

Одна из девушек (громко). Миленький, не будь сволочью, освободи Подоплекова.

Председатель. Хулиганки! Я вас посажу! Влеплю каждой по двушечке, а то и по трешечке. Эй! Кто там есть? Горелкин!

Выскакивает из-за одной кулисы Горелкин.

Горелкин. Я!

Председатель. Юрченко!

Из-за другой кулисы выбегает Юрченко.

Юрченко. Я!

Председатель. Уберите немедленно этих бля…

Заглушающий звук: «Пи-пи-пи-пи!» Горелкин, Юрченко, Прокурор и Защитник кидаются на девушек. Пытаются оттащить их от Председателя. Они, вцепившись в него, яростно сопротивляются и продолжают визжать: «Свободу Подоплекову! Свободу Подоплекову!»

Подоплеков (в клетке). Молодцы, девчонки! (Хлопает в ладоши).

На сцену выбегает Священник в рясе и с большим крестом в руках.

Священник (громовым голосом). Кощунницы! (Девушки отпрянули от Председателя, а Горелкин, Юрченко, Прокурор и Председатель — от девушек, и все замерли). Твари богомерзкие, сгиньте!

Девушки падают на пол и ползут за кулисы — одна налево, другая направо. Священник бегает между ними, топает ногами, приговаривая проклятья.

Дьяволицы бесстыжие, от греха рожденные, в грехе пребывающие, сгиньте, сгиньте, сгиньте!

Девушки (доползают до кулис, вскакивают на ноги, выкрикивают). Свободу Подоплекову! (Исчезают.)

Прокурор. Какая распущенность!

Секретарь. Попробовали бы они сделать это в мечети.

Прокурор. А если бы в синагоге?

Защитник. А если бы в клетке с тиграми?

Председатель (отдувается). Уфф! (Стирает помаду бумажными носовыми платками, швыряя каждый использованный на пол.) Работать не дают, но что делать! Такая у нас страна. Такой народ. Такое уважение к правосудию. Объявляю прения сторон. Слово представляется государственному обвинителю.

Сцена седьмая

Прокурор. Уважаемый суд. Только что мы с вами видели безобразную сцену. Девицы легкого поведения вскочили на сцену, устроили форменный шабаш, и мы оказались беззащитными перед этими уродами женского пола. Пятеро мужчин не смогли справиться с этими фуриями. Как и с каких пор это стало возможно? С тех пор как власть в стране захватили так называемые демократы. Это они в угоду своим американским хозяевам развалили великую страну, разрушили экономику, отменили смертную казнь, а самое главное — создали обстановку, в которой понятия нравственность, патриотизм, верность своему долгу у них вызывают только смех или кривые ухмылки. К таким, с позволения сказать, людям относится наш подсудимый? Равнодушный к нашему великому прошлому, к подвигам, совершенным нашим народом в годину испытаний под руководством Дмитрия Донского, Минина и Пожарского, Суворова, Кутузова, маршала Жукова и генералиссимуса Сталина, он не противился развалу страны, не выступил против преступного сговора в Беловежской пуще, и, судя по его сегодняшнему поведению, радостно потирал руки, когда наблюдал расстрел избранного народом парламента. Он долго и терпеливо вынашивал свои преступные планы и вот решил, что час икс наступил. Уважаемый суд, только благодаря мудрости и бдительности нашего председателя, намеченное зловещее преступление удалось прекратить. Теперь этот человек прикидывается невинной овечкой, делает вид, что не понимает сути своих деяний, и ловко пользуется демагогическими приемами. Я, мол, сюда не проникал, а пришел, я билетом был не снабжен, а купил его, я сержанта Горелкина не бил и убивать не собирался. А откуда тогда у Горелкина гематома, откуда у него сломанный палец?

Защитник. Не палец, а ноготь.

Прокурор. А что такое ноготь? Ноготь это часть пальца, палец часть руки, а рука часть всего тела. Логично? Логично. Логично и то, что преступник не сумел довести до конца свои зловещие планы, пойман, изобличен, уличен показаниями свидетелей Горелкина, Зеленой и Терехина. Сам же он от сотрудничества со следствием уклонялся, на путь исправления не стал, в связи с этим я прошу суд приговорить подсудимого Подоплекова к длительному лишению свободы с отбыванием в колонии строгого режима.

Председатель. Слово в защиту подсудимого предоставляется адвокату Персикину.

Защитник. Уважаемый суд. Велика вина моего подзащитного, но, принимая во внимание тот факт, что Подоплеков имеет на иждивении двух несовершеннолетних детей, ранее к судебной ответственности не привлекался и по службе характеризуется положительно, прошу приговорить его к не очень длительному лишению свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима.

Председатель. Подсудимый, вам предоставляется последнее слово.

Подоплеков. Уважаемые судьи, прежде всего хочу сказать вам спасибо, До встречи с вами я был рядовым инженером, который занимался холодильными установками, пил пиво, иногда играл в шахматы и ничем больше не интересовался. Поэтому арест оказался для меня большой неожиданностью. От неожиданности растерялся и не сразу понял, что вы все это делаете ради моего же блага из желания превратить меня в гражданина. (Прокурор и Защитник хлопают в ладоши, Председатель благожелательно кивает головой). Раньше мои интересы были мелкими, кругозор узким, а духовных запросов я не имел, можно сказать, никаких. О чем я думал? Да ни о чем. Я, конечно, слышал, что где-то что-то происходит, что где-то кого-то за что-то судят, а кого за что, это, я думал меня не касается. А теперь вы мне очень хорошо показали, что это меня даже очень касается и это может случиться с любым. И с теми, кто сидит в зале. И с вами, Прокурор, и с вами, Адвокат, и даже, ваша честь, с вами.

Председатель (с мягким укором). Подсудимый, ну что вы говорите?

Подоплеков. И я понял, что не имею права сидеть тихо и молча принимать то, что происходит. И я должен протестовать, бороться, сопротивляться. Я должен, и вы должны, и все должны. Если вы не хотите, чтоб вас схватили, как меня…

Выкрики из-за кулис. Правильно!

Подоплеков. Мы должны сплотиться.

Выкрики из-за кулис. Браво, Подоплеков!

Подоплеков. Если мы сплотимся, если будем все вместе, то мы будем непобедимы. Граждане судьи, сейчас вам кажется, что вы судите меня. Вы еще не понимаете, что на самом деле суд идет над вами. Потому что не вы, а история и мы здесь суд. (Выкрикивает). Мы здесь суд!

Голоса из-за кулис. Мы здесь суд!

Подоплеков. Один за всех!

Голоса из-за кулис. И все за одного!

Председатель (стучит молотком). Внимание, прошу соблюдать порядок. Подсудимый, прекратите ваши выкрики, или я удалю вас из зала.

Подоплеков. Вы можете удалить меня из зала, но не из истории, в которую сами меня вписали.

Председатель. Горелкин!

Горелкин. Я здесь, ваша честь!

Председатель. Удалите!

Горелкин. Слушаюсь! (Утаскивает клетку вглубь сцены.)

Публика. Позор! Позор!

Шум продолжается.

Председатель. Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения приговора.

Сцена восьмая

На сцене появляется Бард. Настраивает гитару. Вбегает Лариса.

Лариса. Что здесь происходит? Есть новости?

Бард. Есть. Я закончил свою песенку.

Лариса. Поздравляю. А что с трибуналом?

Бард. А с трибуналом. Да я как-то не интересовался. Кажется, Председатель удалился писать приговор.

Лариса. И как вы думаете, что он напишет?

Бард. Ну обычно он просто переписывает то, что написал прокурор. Но сейчас на него оказывается такое давление.

Лариса. Разве он к этому не привык?

Бард. Он привык. Но он привык к давлению только с одной стороны. А теперь с одной стороны начальство, с другой вот эти люди, которых называют маргиналами или народом и с третьей стороны его совесть.

Лариса. Совесть? Вы думаете, она у него есть?

Бард. Судя по данному тексту, вроде имеется.

Лариса. Но я еще ни разу не видела совестливого судью.

Бард. Я тоже. Но, похоже, что автор этой истории идеалист и допускает, что какой-то отдельно взятый судья может обладать этим рудиментом.

Сцена девятая

Совещательная комната.

Председатель (один. Репетирует свою речь. Читает, не отрывая глаз от бумаги, тихим неуверенным голосом и скороговоркой. Одни слова проглатывает, другие вообще разобрать невозможно). Именем тратататассийской федерации такого-то числа такого-то года специальный трибунал в составе седателя Мешалкина курора Гвоздилова секретаря бубубубу, подсудимого плекова при защитнике Персикине, разбирая дело плековататата Леонидовича, женатого, имеющего двоих детей, ранее несудимого, установил. Трататататататаплеков Леонид Леонидович женатый имеющий, явился в мещение, где происходило заседание специального бунала, вел себя вызывающе, высказывал экстремистского характера, публично пропагандировал воровство, насилие и убийства, произносил угрозы, ссылаясь на Чехова. Будучи вызван для допроса, отказался прибыть к месту та-та-судия, не подчинялся требованию председателя, называя данное заседание чушью, абсурдом, дурацким спектаклем, мерзостью…бредом, идиотизмом. При задержании оказал сопротивление Горелкин получил несовместимые с жизнью. На основании вышеизложенного суд приговорил Подоплекова… Что там за шум?

Секретарь (вошел). Это шумят сторонники Подпоплекова.

Председатель. А сколько их?

Секретарь. Совсем немного. Тысяч пять-десять-двадцать. Жалкая кучка обкуренных маргиналов.

Председатель (продолжает). …Признать виновным и назначить наказание в виде лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии общего…

Телефон (звонит недовольно). Дзынь-дзынь-дзынь!

Председатель. Строгого.

Телефон (доволен). Блям-блям.

Появляется молча как олицетворение совести Лариса.

Председатель …колонии общего…

Телефон. Дзынь-дзынь-дзынь!

Лариса смотрит с упреком на Председателя.

Председатель. Ну что, что тебе нужно? Дать условный срок?

Телефон дребезжит угрожающе. Лариса смотрит с упреком. Председатель время от времени дотрагивается до трубки, но тут же, словно обжегшись, отдергивает руку.

Председатель (отвернувшись от телефона, решительно). Подоплекова обвиняемого, имеющего, ранее несудимого… (Кричит.) Оправдать!

Лариса исчезает. Телефон звонит истерически, трясется и подпрыгивает.

Председатель …И назначить наказание…

Телефон замолкает.

Появляются молча Света и Жорик.

Председатель. Оправдать, оправдать, оправдать!

Света и Жорик исчезают.

Телефон взбесился, звонит, дребезжит, подпрыгивает.

Председатель (хватает его, швыряет на пол, пинает ногами). Оправдать! Оправдать! Оправдать!

Телефон звонит, шум за сценой усиливается. Звон разбитых стекол. Всполохи каких-то огней. Вбегает Секретарь.

Председатель. Что происходит?

Секретарь. Ничего особенного. Обыкновенный народный бунт.

Председатель. Бессмысленный?

Секретарь. И беспощадный.

Председатель. В чем выражается?

Секретарь. Как обычно. Бунтовщики переворачивают машины, бьют витрины, бьют приезжих, грабят магазины.

Председатель. Это хорошо. Значит, мы их не интересуем.

Секретарь. Боюсь, что круг их интересов широк, потому что они идут с портретами Подоплекова.

Председатель. А где же прокурор?

Секретарь. Он и защитник присоединились к бунтовщикам и возглавили первую колонну. (Бежит к выходу.)

Председатель. А вы куда же?

Секретарь. Туда же. Надеюсь, еще успею.

Появляются полицейские Горелкин и Юрченко.

Председатель. А вы чего явились? Вы мне не нужны. Ваша роль окончена.

Горелкин. Я очень извиняюсь, но вы арестованы.

Председатель. Я? Арестован? На каком основании?

Горелкин. На основании ордера на арест.

Затемнение.

Сцена десятая

Бард (выходит на сцену, поет, аккомпанируя себе на гитаре).

Течет река, мерцает дно

И шелестит осока.

Жизнь наша хлопотная, но

Недолгая морока.

Вот скоро устье, а потом,

Впаденье в неизбежность.

Но перед тем, как впасть в ничто,

Впаду в любовь и в нежность.

(Как бы заметив, что он находится на сцене, спохватывается.) Ой, извините. Такая вот привычка или способ существования. Что бы ни произошло, а я пою свои песенки. А произошло то, чего вы не могли себе даже представить. Еще вчера ситуация казалась настолько безнадежно стабильной, что никто не мог даже вообразить себе, что то, что случилось, вообще может случиться. Однако, господа, если вам не хватает вашего собственного воображения, то усвойте хотя бы то, что история, хоть никого ничему не учит, но пытается. История показывает вам наглядно, что она непрерывный поток, в котором нет ничего несокрушимого. Незыблемые монолиты превращаются в труху, то, что было наверху, оказывается внизу, могущественные владыки становятся самыми беззащитными и жалкими существами, ищущими спасения и нигде его не находящими. Впрочем. Минутку. (Слышен приближающийся звук автомобильной сирены или многих сирен). О, господи, опять это у-у-у. Я надеялся, что никогда больше не услышу этих ужасных звуков. Я отношусь к той породе людей, которых вежливые люди называют неисправимыми оптимистами, а невежливые, извините, дураками. Каждый раз при смене исполнителей главных ролей я надеюсь, что они будут не такими, как прежние, но они опять играют тот же спектакль в слегка подправленных под себя предлагаемых обстоятельствах.

И повторяется картина, что была в начале спектакля. Звук многих сирен катастрофически нарастает. Свет в зале и на сцене гаснет. Звук сирен смешивается с шуршанием колес, с шумом несущихся с огромной скоростью автомобилей. По сцене слева направо проносятся сине-красные мигалки, в результате чего возникает ощущение, что кортеж автомобилей пересекает сцену. Внезапно мигалки гаснут, исчезают все звуки. Несколько мгновений в зале и на сцене полная темнота и тишина. Затем вспыхивает свет, и на сцене на своих местах трибунал почти в том же составе, но в клетке сидит Председатель, а в председательском кресле — Подоплеков, который внимательно вглядывается в публику.

Подоплеков (выдержав паузу). Дальнейшее заседание трибунала будет проведено в закрытом режиме. Зрителей, не имеющих специального допуска, прошу покинуть помещение. Генералу Горелкину поручаю проследить за порядком.

Занавес.

Content

Владимир Войнович
Трибунал

Действующие лица

Действие первое

Что-то вроде пролога

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Сцена пятая

Сцена шестая

Сцена седьмая

Сцена восьмая

Сцена девятая

Сцена десятая

Сцена одиннадцатая

Сцена двенадцатая

Сцена двенадцатая

Сцена тринадцатая

Действие второе

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Сцена пятая

Сцена шестая

Сцена седьмая

Сцена восьмая

Сцена девятая

Сцена десятая