Рейчел Винсент

Смерть Солнечного Садиста

«…Через минуту вас ждет прогноз погоды. Просим обратить внимание на список школ, в которых отменят занятия. Прямо сейчас главные новости к этому часу…»

С глухим стоном я оторвала взгляд от учебника истории и уставилась в телевизор. Местные новости меня не интересовали, но хотелось узнать, отменят ли занятия в школе. Если отменят, значит, о первой главе, посвященной Второму всемирному конфликту, можно временно забыть.

Невозмутимая и безупречно одетая ведущая сидела перед раскрытым ноутбуком и смотрела в камеру. Белоснежные клыки упирались в пухлую нижнюю губу.

«Вчера вечером на стоянке торгового центра «Гейтвей» полиция обнаружила обгоревшие останки еще одного ребенка, последней жертвы Солнечного Садиста. Как и предыдущие жертвы, девочка была обескровлена, связана и брошена на смертоносном утреннем солнце. Официально личность погибшей еще не установлена, но из авторитетных источников стало известно: в полиции почти уверены, что это девятилетняя Фиби Хейс, которая не вернулась из школы две ночи назад».

Что? О других жертвах я, разумеется, тоже слышала. О них все слышали. Но «Гейтвей» находится в десяти минутах ходьбы от нашего дома. Солнечный Садист орудует у меня под боком!

«За текущий месяц это уже четвертое убийство ребенка, совершенное с особой жестокостью. Первое произошло в Центральном районе. Полиция обращается к родителям с убедительной просьбой не оставлять детей без присмотра и держать с ними постоянную связь. Располагающих любой информацией о Солнечном Садисте и заметивших что-то подозрительное просим немедленно обращаться в полицию…»

Отмена занятий сразу отошла на второй план. Я с отвращением щелкнула кнопкой пульта. Надо быть полным ублюдком, чтобы кормиться от другого человека, тем более от ребенка, а потом бросить его на солнце! Это самое настоящее надругательство, лишающее бедных родителей надежды, что их дитя упокоится с миром.

Солнечный Садист — ну и кличка! Видимо, у тележурналистов иссякла фантазия, не могут придумать серийному убийце нормальную кличку. Зачем ее вообще придумывать?!

Из глубины дома донесся тоненький голосок:

— Фи-и-и! — (Я снова оторвалась от учебника: неужели Люси слышала новости?!) — Она укусила ту девочку? — захихикала сестренка, и я вздохнула с облегчением: страшные новости Люси пропустила.

— Ага, потому что та старуха действительно ведьма! — Ломающийся голос Оскара делал сказку страшнее и драматичнее. — А ты думала, она гладит детишек по головке и отпускает с миром?

Я бросила учебник на диван и вскочила, тотчас забыв о домашней работе. Когда мы с Оскаром были маленькими, мама часто рассказывала сказку, которая нам очень нравилась. Особенно та ее часть, где храбрая девочка вышвыривает ведьму на солнцепек и та превращается в головешку. Потом девочка освободила брата, они вместе дождались сумерек и побрели домой по прохладному темному лесу.

Люсинда снова захихикала, и я, слушая продолжение сказки, на цыпочках побежала по коридору. Я не обулась и по ковру двигалась совершенно беззвучно.

— Будешь хихикать или сказку слушать?

— Все, все, буду тихо сидеть! — закричала Люсинда. — Читай дальше!

Я заглянула в детскую: Люси, в желтой ночнушке с оборочками, сидела на кровати, прижав к животу бордовое одеяло. Белые кудри рассыпались по плечам. Сестренка широко улыбалась — в свете ночника блестели и голубые глазки, и маленькие острые клыки.

Над ее плечом полумрак детской пересекал тоненький солнечный луч. Он просачивался сквозь узкую брешь в обитых темно-розовым плюшем ставнях, за которыми еще час назад светила луна.

Оскар сидел на стуле у кроватки Люси и читал любимую сказку из старой книги в кожаном переплете, купленной задолго до рождения наших родителей.

— «Ведьма крепко сжала Гретель, приникла к шейке девочки и вонзила клыки в ее тонкую белую кожу. Глоток, еще глоток — она пила сладкую детскую кровь, наслаждаясь каждой каплей. Гретель слабела, потом без чувств упала на пол и закрыла глаза. — Оскар взъерошил свой жесткий белый ежик, а я нахмурилась: разве в сказке Гретель теряла сознание? — Когда девочка умерла, ведьма повернулась к клетке, где сидел Гензель, в ужасе взиравший на бездыханное тело сестры. Мальчик понимал: теперь его очередь».

Голубые глаза Люси расширились от ужаса, нижняя губа задрожала.

Гневно стиснув зубы, я влетела в детскую, отняла у брата книгу, а свободной рукой дала ему подзатыльник.

— Ты, урод, зачем отсебятину гонишь? — Я обожгла брата недовольным взглядом, и на его бледных щеках в кои-то веки появился румянец. — Люси шесть лет! Ей нужна сказка, а жуткие импровизации оставь для своих идиотов-приятелей! — рявкнула я.

— Это не сказка, Кез, а назидательная история. — В бледно-зеленых глазах Оскара горело убеждение. — Мораль в том, что нельзя брать конфеты у незнакомых. Чему она научит Люси, если умолчать о возможных последствиях?

Оскар потянулся за книгой, но я решительно отступила:

— Во-первых, учить Люси — не твоя забота, а в главных, Люси — первоклассница, значит, для нее «возможные последствия» не включают смерть и каннибализм. Обучением пусть занимается учительница, а тебе лучше заняться домашней работой, не то скажу маме, что ты опять пугал сестру.

Оскар насупился, но без разговоров вышел в коридор. Мама до сих пор злится на него за двойку по математике. Мой брат далеко не дурак — экзамены за второй и пятый классы сдал экстерном и стал самым юным старшеклассником в нашей школе за последние два года. Но каждое утро корпеть над домашней работой ему не улыбается. Пока не придумал, как исправить двойку на пятерку, не делая домашку, злить маму он не решался.

— Люси, милая, — заворковала я, села на краешек ее кровати и взяла с горы игрушек, наваленных у изголовья, розового медвежонка-девочку с блестящими белыми клыками, — вон Звездочка из-за тебя тоже спать не ложится!

— Это правда случилось? — Люси юркнула под одеяло, и я накрыла ее до груди.

— Что «правда случилось»?

— Ведьма правда укусила Гензеля и Гретель, а потом выпила их кровь?

— Конечно нет! — Я подняла уголок одеяла и уложила Звездочку рядом с хозяйкой. Бело-розовое плюшевое ухо медвежонка оказалось в плену мягких, вкусно пахнущих кудряшек Люси. — Гензель и Гретель из сказки, а Оскар все напутал. Нам мама по-другому рассказывала: Гретель убила ведьму, спасла брата, а потом оба жили долго и счастливо.

Только Люси на счастливый конец не купилась:

— Оскар говорит, раньше кормились именно так, а пить кровь из пластиковых пакетов и резать мясо ножом стали позднее.

— Ну, Оскар болтает ерунду. В следующий раз так ему и скажи.

— Значит, мы никогда не пили чужую кровь? — улыбнулась Люси. — Тогда зачем нам клыки?

«Черт тебя подери, Оскар! — с досадой подумала я. — Наговорил ребенку полуправду, а мне расхлебывать. Не объяснять же первокласснице, как в Средневековье использовали клыки!»

— Хорошо, про клыки сейчас расскажу, но два раза объяснять не буду, так что слушай внимательно!

Люси кивнула с самым серьезным видом и обняла Звездочку.

— Знаешь, что такое рудиментарные части тела?

Малышка покачала головой.

«Конечно, откуда, ей же всего шесть!»

— Рудиментарными называются части тела, которыми мы пользовались в давние времена. Но наши тела стали совершеннее, и теперь отдельные органы нам не нужны, как крылья птице, которая разучилась летать. Копчик, например, людям больше не нужен: хвостов-то у нас нет! С клыками — та же история.

— То есть раньше мы пили кровь? — Люси крепче прижала к себе Звездочку.

— Ну, давным-давно пили.

Люси снова сделала большие глаза и нахмурила бледный лобик:

— Люди ели детей?

— Нет! Кормиться от других людей, в том числе и от детей, не разрешалось, даже когда наши предки жили в пещерах. Мы ели животных, так же как и сейчас. Просто в ту пору холодильников не было, поэтому, чтобы мясо и кровь не портились, люди ели все сразу. Никаких ведьм, пьющих детскую кровь, точно не было! Это фантазии Оскара на тему сказки, которую рассказывала нам мама.

— А почему мама мне ее не рассказывает? — спросила Люси, и я чуть не застонала.

Умеет же сестренка задавать трудные вопросы! «Потому что с тех пор, как от нас ушел папа, она работает в двух местах и не то что сказки рассказывать — спать едва успевает!» — подумала я, но вслух, естественно, произнесла другое:

— Потому что сейчас мама очень занята. Хочешь, я сама расскажу тебе правильную сказку?

Люси немного повеселела и прижала Звездочку к груди.

— Будешь спать? — спросила я.

Люси кивнула, и я хорошенько подоткнула одеяло. Щелчок выключателя — и в детской воцарилась тьма, разбавленная тоненьким солнечным лучиком, который не мог причинить ей вред.

Я уже шагнула к порогу, когда Люси шепнула:

— Я люблю тебя, Кез!

— Я тоже люблю тебя, Люси!

Я оставила дверь приоткрытой и ушла в гостиную. Оскар сидел перед телевизором и опять, опять не делал домашку!

— Что это? — Я упала на диван рядом с Оскаром, который тотчас убрал ноги с замусоренного журнального столика.

— Группа «Сгусток», живое выступление.

На экране худющий тип орал на зрителей, едва размыкая губы, накрашенные помадой цвета запекшейся крови. Напудренное белой пудрой лицо контрастировало с гривой длинных черных как смоль волос.

— Рубен Бенч на гитаре играет как бог! Я тоже выкрашу волосы в черный цвет.

— Размечтался! — фыркнула я. — Мама ни за что не позволит!

Даже если позволит, новый цвет волос вряд поможет Оскару наладить отношения со сверстниками. С интеллектом выше среднего и ростом ниже среднего ораву приятелей не заведешь. Черные волосы чудес не творят.

— Позволит, если пятерку по математике принесу.

— Мечтай-мечтай…

Оскар пнул меня по лодыжке, но прежде, чем я смогла отомстить, дверь распахнулась. Я прищурилась, защищаясь от яркого солнца, и в прихожую влетела мама. У меня тотчас заслезились глаза, но крыльцо у нас крытое, поэтому прямые лучи в дом не попадают, и Люси, самой чувствительной из нас четверых, не грозит опасность, даже если она не ляжет спать до восьми утра.

Мама захлопнула дверь и отряхнула сапоги от снега.

— Простите, ребята, я снова поздно. — Развязав тесемки, мама опустила синий бархатный капюшон, сняла накидку и повесила на крючок слева от двери. — Люси уже легла?

— Да, но если хочешь пожелать доброго утра, думаю, она еще не спит.

— Спасибо, Кез!

Мама скинула сапоги, одернула блузку — в последнее время она поправилась, поэтому многие вещи сидят не так хорошо, как прежде, — бросила сумочку на приставной столик и ушла к Люси.

Через пару минут она вернулась и села на диван между мной и Оскаром.

— Мам, если я в этом семестре получу по математике пять, можно будет покрасить волосы в черный, как у Рубена Бенча? — Оскар показал на телеэкран: теперь Бенч пытался переорать собственную группу.

— Конечно нет! — Мама взглянула на гитариста с легким отвращением. — Это же неестественно! Ты Люси до смерти перепугаешь!

— Уже испугал! — ухмыльнулась я, перехватив мрачный взгляд Оскара. — Он уже ее испугал, сочинив новый конец сказки про Гензеля и Гретель.

— Хватит сказок с жуткими концами, ладно, Оскар? По крайней мере, пока настоящий монстр на свободе…

Ее слова напугали нас с Оскаром не меньше, чем сказка — Люси.

Будильник, как обычно, прозвенел в шесть вечера, я нажала кнопку «дремать», а потом вспомнила, что и сегодня у мамы вечерняя смена. По будням она работает в приемной известного адвоката — отвечает на телефонные звонки и потчует его теплыми лейкоцитами. Значит, мне нужно разбудить Оскара и собрать в школу Люси.

С каждой секундой становилось все темнее. Когда я приняла душ, можно было запросто открыть ставни и разбудить Люси здоровой дозой лунного света. «По дороге включу свет в комнате Оскара!» — решила я.

Через двадцать минут я расчесывала волосы, торопливо шагая в детскую. В соседней комнате ныл Оскар: я швырнула его подушку на пол, когда он попытался заслониться ею от света.

— Люси-и-инда! — негромко пропела я и подошла к окну. Сестренка перевернулась на бочок и натянула одеяло до подбородка. Я подняла шпингалет и открыла ставни — прекрасная лунная ночь встретила бархатной темнотой. — Люси, милая, пора вставать!

Я включила ночник, и моя сестренка нехотя села, хлопая огромными глазищами такой светлой голубизны, что радужка едва выделялась на фоне белков. Я всегда тайком завидовала ее глазам: моя радужка окрашена слишком интенсивно, да и волосы тоже. У Люси и Оскара белые, почти бесцветные кудри, такие же как у мамы, а у меня жесткие русые волосы отца. Смотрюсь в зеркало и каждый раз его вспоминаю. Где его черти носят? Папа ушел от нас три года назад, и Люси почти его не помнит.

— Давай, милая, пора одеваться и завтракать, не то Оскар займет ванную и ты не успеешь почистить зубки.

Люси надела два свитера: на холодильнике мама оставила записку, что к полуночи сильно похолодает. Господи, опять! Я с нетерпением ждала весны, хотя ночи станут короче.

Ну вот, одела — заплела косички — почти разбудила! Я привела сестренку на кухню, усадила на ее любимый стул и достала из холодильника яйца и сосиски. Сосиски я сунула в микроволновку и подогрела до тридцати семи градусов. Градус ниже — Люси закапризничает и не станет их есть.

Пока сосиски грелись, я сделала коктейли. Одно яйцо и цельная кровь для Люси, два яйца и эритроциты — для меня, никакой цельной крови, не то расплывусь.

Через пару минут появился Оскар. Он, как всегда, выпрямил кудри и поставил их ежиком. Брат сделал два тоста со сгущенной свиной кровью и открыл баночку с тромбоцитами. На экране появился ведущий и зачитал главные новости ночи. В первую очередь он, разумеется, упомянул обгоревшее тело на стоянке торгового центра.

Во второй половине вчерашнего дня погибшую официально опознали как Фиби Хейс, и появилась первая зацепка. Две одноклассницы Хейс видели, как в понедельник после школы она садилась в голубой седан.

Когда крупным планом показали фотографию Хейс, я чуть не подавилась коктейлем. Знала ведь, что Фиби девять — об этом говорили в утренних новостях, — но почему-то, глядя девочке в глаза, поверить в ее гибель было куда труднее.

— Не хочу сосиски! — Люси с отвращением ткнула их вилкой.

— Вчера же ела! — напомнила я, поднеся стакан ко рту, а сама подумала: «Как хорошо, что она сидит спиной к телевизору!»

— А сегодня они дурацкие! — Люси подтолкнула сосиску к лужице крови. — Ненавижу холодные сосиски!

Я закатила глаза и сама взялась за вилку.

— Из печки я достала их теплыми, — проговорила я и украдкой взглянула на телеэкран за спиной Люси: спецкор рассказывал о погибшей девочке.

Фиби Хейс училась в четвертом классе школы на другом конце города. Люси точно не была с ней знакома, так что мне не придется рассказывать сестренке о ритуальных убийствах малышей. И слава богу! Пусть этим займется мама, если сочтет нужным!

— Хочешь тост? — Оскар протянул Люси свой кусок.

— Ага, только свиную кровь я не люблю. Люблю ягнячью, она нежная и сладенькая, как крем!

«Ну и капризуля!» — читалось во взгляде Оскара. Он запихнул в рот остатки завтрака и бросился выполнять прихоть сестренки. Мама заставила бы Люси съесть сосиски, но она на работе, отчасти поэтому малышка капризничает.

Я въехала на стоянку для учащихся, притормозила, чтобы не сбить идиота в роликовых кроссовках, и поставила машину на отведенное место. Школьную стоянку освещали яркие фонари-автоматы, под которыми кучковались ученики, из-за мороза одевшиеся потеплее.

— Только посмотри на них! — процедил Оскар, глядя в ветровое стекло. — Как мошкара на свет слетаются!

Оскар наблюдал за самой большой группой, собравшейся возле Амелии Гаррисон и ее новой машины. Члены ее фан-клуба не желали считаться подвывалами, но каждый искал предлога прикоснуться к машине и заговорить с Амелией.

— Какая мерзость! — поморщился Оскар и засунул учебник в брошенный на пол ранец. — Самое страшное — это не вина их, а беда. Влечение к определенному физическому идеалу, определенному сочетанию черт заложено в нас на клеточном уровне. По сути, это сигнал: мол, та особь здорова и способна произвести на свет здоровое потомство.

Я лишь глазами захлопала: разве двенадцатилетние мальчишки рассуждают о клеточном уровне и произведении на свет здорового потомства?

— Знаешь, почему над тобой смеются? Не потому, что ты коротышка, а потому, что ты всем ботанам ботан!

Оскар нахмурился:

— Я серьезно! Ты только посмотри на нее!

Я посмотрела.

Глаза, кожа и волосы Амелии светлые, как у всех нас: миллионы лет во мраке живем, зачем нам пигментация?! Но Амелию Гаррисон считали воплощением идеала эволюции: ее радужка почти не отличалась от белков, а волосы казались прозрачными. Чтобы подчеркнуть красоту, Амелия каждый вечер втирала в свою гриву блестящий гель, и при любом освещении волосы сияли как звезды. Завистницы болтают, что она искусственно нарастила клыки. Верить или нет, не знаю, но не сомневаюсь: еще год назад зубы Амелии такими длинными и белыми не были.

— Ты просто завидуешь! — Я распахнула дверцу, и лодыжки тотчас ужалил ледяной ветер.

— Не завидую, а жалею! Они ведь даже не понимают, что находятся в полной власти своих желаний и инстинктов. Я лучше парализованным прикинусь, чем буду участвовать в этой мышиной возне!

Понятно, почему Оскар мечтает покрасить волосы в черный, хотя все вокруг осветляются. Его цель — стать белой вороной, а не слиться с толпой, к которой он испытывает зависть и презрение.

— Сделай одолжение, озвучивай свои философские перлы, когда никто не слышит! — взмолилась я, не желая спасать братишку от очередных побоев.

— Считаешь меня идиотом? — Оскар нахмурился, распахнул дверцу и закинул рюкзак за спину. — Не жди меня после уроков, у нас заседание научного клуба!

— Тебя подвезут? — Я захлопнула дверцу и смотрела на брата в опущенное окно.

— Кого-нибудь попрошу.

Я недовольно посмотрела на Оскара и кивнула, прекрасно зная, что подвезет его не одноклассник, а куратор.

— Ладно.

Оскар зашагал к школе, а я подняла с полу свой рюкзак и глянула на заднее сиденье, чтобы проверить, не забыла ли Люси обед. Нет, там валялся лишь мой сотовый. Открыв «раскладушку», я увидела пропущенный звонок: десять минут назад мне звонил Тит. Странно, но звонка я не слышала! Только собралась набрать его номер, как увидела спешащим в мою сторону.

Я захлопнула заднюю дверь ногой, сунула ключи в карман и, бросив рюкзак на обочину дороги, прислонилась к машине.

— Добрый вечер, красавица! — Тит бросил свой рюкзак рядом с моим и наклонился для поцелуя.

Я прижалась к нему и зажмурилась от удовольствия: спереди его теплое тело, сзади холодный металл машины — как здорово! Наши губы встретились, и все остальное отошло на второй план: я наслаждалась его вкусом и игрой его языка.

Клыки Тита скользнули по моей губе, осторожно, чтобы не поцарапать, но достаточно сильно, чтобы намекнуть: я опасен. Возбуждение острой иглой пронзило мое тело и растеклось до кончиков пальцев. Распаляла именно опасность тех клыков, памятников, хм, нашему прошлому.

Поцелуи Тита разжигали инстинкты, которых Оскар не почувствует еще как минимум пару лет. Они будили потребность делать, вернее, позволять Титу делать то, что при сестренке я называла гадким и неприличным.

Приличные люди действительно считают это гадким и неприличным. А мы с Титом неприличные! Мы сгорали от желания, не сдерживаемого ни возрастом, ни отрицательным опытом. Молодость, страсть, ласковые движения его клыков — потребности предков уже не казались такими дикими. Они казались… жутко заманчивыми. Нежность, чувственность, близость — все в одном предельно простом движении. Но пока с соблазнами мы боролись и ограничивались ласками, ведь табу есть табу, и ввели их не просто так. Психопаты вроде Солнечного Садиста превратили употребление свежей крови в символ жестокости, распутства и смерти. Эти уроды весь кайф нам поломали!

Наконец Тит отстранился, и я неохотно выпустила его из объятий.

— Знаешь, я пришел в школу только из-за тебя! — хриплым от желания голосом заявил он, и его рука, лежавшая на моей талии, скользнула вверх…

Я улыбнулась и вернула руку на прежнее место.

— После уроков! — объявила я, схватила ранец и потащила Тита к школе. — Кстати, ты мне звонил? — спросила я, когда он зашагал рядом.

— Ага, сегодня утром, перед тем как лечь спать. Спасибо, что перезвонила! Дело могло быть срочным! — Тит широко ухмыльнулся, показывая, что шутит, и я толкнула его рукой, в которой по-прежнему держала сотовый.

— Да ладно тебе! Я только что увидела пропущенный звонок! Чего ты хотел?

— Краткое содержание главы пятнадцать, которую по истории задали. — Непослушная белокурая прядь упала Титу на лицо, и он невинно захлопал ресницами.

Я закатила глаза: знает ведь, засранец, что я отличница и постоянно учу уроки!

— Экономические последствия Второго всемирного конфликта. Примерно то же самое, о чем говорили на вчерашнем уроке.

— Ага, если бы я не спал сладким сном, то, вероятно, понимал бы, о чем речь.

— Вот что значит дни напролет играть в компьютерные игры!

— Сон не так важен, как кажется!

Тит распахнул и придержал входную дверь, а я проскользнула под его рукой и с улыбкой повернулась к нему:

— Зато семестровые отметки точно важны!

Остаток ночи прошел неинтересно, даже скучно, и, когда прозвенел звонок с последнего урока, мне отчаянно хотелось развлечься.

Машины у Тита нет, поэтому я отвезла его домой. Слава богу, его родители возвращаются лишь на заре! Моя рубашка упала на пол через минуту после того, как закрылась дверь. Джинсы продержались до коридора, лифчик я бросила на комод в шаге от кровати Тита, телефон — на тумбочку. Все, можно оборачиваться и смотреть!

Тит не раздевался, ведь я люблю раздевать его сама, словно разворачиваю очень вкусный и аппетитный подарок. С оберткой никогда не церемонюсь — сдираю, и все!

Мы упали на кровать, я опустила голову на мягкую, сладко пахнущую шампунем подушку, и Тит впился в мои губы поцелуем. Одной рукой он придерживал себя, другой шарил по моему телу с возмутительным самообладанием.

Мое терпение было на исходе, пальцы подгоняли Тита: скорее, скорее! Мои губы впивались в него, язык скользил по его клыкам. Требовалось одно резкое движение, одна царапина, для прелюдии хватит одной капельки крови…

Тит отстранился; в светлых, почти белых глазах полыхала с трудом сдерживаемая страсть.

— Уверена, что хочешь?

Этот вопрос Тит уже задавал — он же парень! — но в такой ситуации никогда. Разумеется, прежде я никогда его так не провоцировала.

Я серьезно задумалась. С одной стороны, мне хотелось, очень хотелось. В школе болтали, что какие-то старшеклассницы это пробовали. Мол, одна-единственная капелька крови превращает заурядный секс в сверхъестественный. Если такое происходит с обычными любовниками, что станет с нами? Обычными нас при всем желании не назовешь!

Нет, если серьезно, то, наверное, не смогу. Кровопускание — это здорово, это возбуждает, но отчасти потому, что это запрещено, и запрещено не случайно.

Я покачала головой, и Тит улыбнулся. Он был согласен ждать, потому что каждое «нет» считал временным, и я никогда не спорила. Поживем — увидим.

Тит снова поцеловал меня, исследуя мой рот с удвоенной энергией, словно показывал, что не расстроен моим решением. Он накрыл меня собой, и я провела пальчиком по его спине, почувствовав, как напрягаются и расслабляются стальные мышцы. Мои ноги раздвинулись сами и обвили его крепкие бедра.

Я закрыла глаза, и Тит вошел в меня. Этот момент еще не приелся, и я искренне считала его чудом. Мы двигались навстречу друг другу, и я думала: «Господи, пусть секс всегда кажется чудом. Пусть рядом со мной всегда будет Тит!»

Урча от удовольствия, Тит отстранился, но через секунду снова вошел в меня во всю длину. Он двигался так ритмично, что я…

На тумбочке застрекотал мой сотовый.

— Плюнь на него, Кез! — умоляюще проговорил Тит, отстранившись в очередной раз.

— Не могу! — Я потянулась за сотовым, а Тит с глухим стоном скатился с меня и лег на бок.

— Извини, наверное, Оскару не с кем ехать домой! — Я отыскала новое сообщение и поднесла сотовый к уху, страшно распаленная тем, что Тит до сих пор внутри меня. Банальное прослушивание голосовой почты превратилось в нечто замечательное.

Сообщение оставила мама. Почему-то казалось, что она оставила его не только что, а несколько часов назад.

«Кезья, сегодня утром у меня собрание. Пожалуйста, забери Люси из школы. Люблю тебя, милая, заранее спасибо!»

— Черт подери! — Я оттолкнула Тита куда грубее, чем сама хотела, и, увидев его обиженное лицо, поморщилась. — Извини, мне нужно бежать!

В начальной школе уроки заканчиваются раньше, чем в средней, к Титу мы приехали как минимум пятнадцать минут назад, значит… Значит, Люси ждет уже почти полчаса и наверняка решила, что ее забыли.

— В чем дело? — спросил Тит, рывком притягивая меня к себе.

— Я должна забрать сестренку из школы и уже опаздываю.

На его лице читалось такое явное разочарование, что моя самооценка вознеслась до небес. Я улыбнулась, желая хоть немного подсластить горькую пилюлю.

— Прости, пожалуйста! — Я натянула брошенные у двери сапоги и схватила ключи. — Слушай, моя мама раньше ужина домой не вернется. Давай встретимся у меня минут через двадцать, и я попрошу Оскара присмотреть за Люси.

Тит неохотно кивнул. По дороге к двери я чмокнула его в щеку и понеслась к машине, ловко огибая черные зеркала замерзших луж. Мой драндулет недовольно закряхтел, когда я дала задний ход и нажала на газ.

Пешеходный переход напротив спортклуба во тьме едва просматривался, и я промчалась через него, чудом не задев девушку в пуховике и джинсах-скинни. Девушка зашипела и оскалилась, а я тихо ругнула свой дешевый сотовый.

«Если бы папа не слинял, мы не покупали бы такое дерьмо!»

Я не боялась, что Люси потеряется. Ее школа лишь в четырех кварталах от нашего дома, и вот уже полтора года мы ежедневно возим ее одной дорогой. Просто стоял дикий холод, а Люси частенько забывает застегнуть куртку. Если она заболеет, мама возьмет больничный, чтобы за ней ухаживать, а значит, в следующем месяце получит меньшее жалованье.

Тем не менее наши финансовые проблемы заслонялись опасениями пострашнее. Вдруг случится что-то ужасное? Шестилетней девочке нельзя разгуливать по городу в одиночку, даже по знакомому району. Как-никак, по улицам рыщет психопат, который высасывает у детей кровь и бросает их умирать на солнце.

Захотелось прибавить газу, хоть я и убеждала себя, что все в порядке. Разве учительница отпустит Люси домой одну?

По пути в начальную школу я дважды проехала на красный и один раз на желтый, а когда оказалась на месте, под ложечкой засосало так, что страх превратился в панику. Стоянка примыкала к заднему фасаду школы, именно там дети обычно ждут родителей — выстраиваются в ряд и под надзором учителей высматривают знакомую машину.

На сей раз ни очереди машин, ни детишек на тротуаре я не увидела, лишь учительницу, наблюдающую, как десяток малышей сражаются за напичканный светодиодами баскетбольный мяч.

На малышей я едва взглянула. Баскетбольная площадка прекрасно освещена, и я сразу поняла: Люси среди играющих нет. Во-первых, я одевала ее сама, а в главных, Люси ненавидит баскетбол.

Ключи громко звякнули — я вырвала их из зажигания и сунула в карман, потом захлопнула дверцу, запахнула куртку на груди и по замерзшему газону рванула к черному ходу.

Коридор напоминал лабиринт, утыканный дверьми, возле которых на стенах висели детские рисунки. Пахло антисептиком: в отсутствие детей уборщицы наводили чистоту. Огромным усилием воли я сдержалась, чтобы не помчаться через школу во весь опор. Я пошла быстрым шагом — сапоги скрипели по полу, сердце неслось бешеным галопом.

Я понимала: с Люси почти наверняка все в порядке. Небось сидит в приемной директора, грызет крекеры, или что там у них припасено, и раскраску раскрашивает. Увидит меня, бросится на руки и заноет: мол, ждать пришлось… Но мы еще не встретились, и мое сердце все сильнее сжимали ледяные клешни страха.

Что-то случилось, интуиция подсказывала: что-то случилось.

Я свернула за угол, и впереди наконец показалась приемная директора с закрытыми белыми мини-жалюзи окнами. Последние восемь футов я пробежала бегом и распахнула дверь куда резче, чем хотела.

Все присутствующие разом повернулись ко мне. Между высоким картотечным шкафом и окном, выходящим на стоянку, стояли две секретарши; в углу молодая практикантка делала копии на старом дребезжащем ксероксе. Где же моя сестра? Где шестилетняя девочка с белыми кудрями? Детская скамеечка напротив ксерокса пустовала.

— Люсинда Картрайт, — прохрипела я, задыхаясь от напряжения, которое почувствовала лишь сейчас. — Где Люсинда Картрайт?

— Она… — Секретарь повернулась к практикантке, которая выравнивала большую стопку бумаги и в ответ на вопрос пожала плечами, затем ко мне. — Ее забрали, как и всех детей, кроме тех, кто остался в группе продленного дня. Эти сейчас на улице играют в баскетбол.

Черт подери! Кровь застыла в жилах: боялась я не напрасно, интуиция не подвела!

— Кто ее забрал и куда? — Я хлопнула ладонями по шкафу, смяв список волонтеров.

— Не знаю… — промямлила та же секретарша и взглянула на практикантку, которую, судя по беджу, звали Синтия.

Синтия откашлялась и растянула губы в обаятельной улыбке, продемонстрировав изящные белые клыки. Вероятно, такая улыбка успокаивает расшалившихся малышей и неугомонных родителей, но я не из тех и не из других, и я плевать на нее хотела.

— Ее, как и остальных детей, забрали минут пятнадцать назад, — сказала Синтия, протянув указательный пальчик к зеленой кнопке ксерокса.

— Кто забрал? — не унималась я.

— Я не видела, — пожала плечами Синтия. — Но она ушла не последней.

Я стиснула кулаки и бросилась в атаку:

— Иными словами, вы не знаете, что случилось с шестилетним ребенком, оставленным на ваше попечение? — Синтия открыла рот, но ответить я ей не дала. — Вариантов два: вы отпустили Люси одну либо с человеком, у которого нет права ее забирать. Такое право есть только у меня и моей матери, а она недавно позвонила мне и попросила заехать в школу. В последний раз спрашиваю: где моя сестра?

— Не знаю, — наконец призналась Синтия, забыв о ксероксе.

Черт подери! Я повернулась к секретаршам и оскалила клыки, — надеюсь, вышло угрожающе.

— Звоните в полицию! — Никто не пошевелился, и я снова хлопнула ладонями по шкафу. — Сейчас же!

Секретарши подскочили, одна схватила трубку и стала набирать номер. Я повернулась к практикантке:

— Моя мать работает в крупнейшей юридической фирме штата. Если с моей сестренкой что-то не так, она предъявит иск лично вам. К концу разбирательства вы пожалеете, что родились не на солнечном пляже!

Я с треском захлопнула дверь и снова понеслась по коридору. Удивляла не собственная отвага, а вопиющий непрофессионализм учителей. Как можно отпустить шестилетку домой одну?

При лучшем раскладе Люси действительно пошла домой одна — вернувшись, я застану ее перед телевизором уплетающей шоколадный пудинг. Или она еще в пути, и я успею ее перехватить…

Дверью черного хода я хлопнула так, что все детишки с баскетбольной площадки, которых другая практикантка уже собрала, чтобы вести в школу, посмотрели на меня. Лунный свет серебрил лобовое стекло моей машины — единственной на стоянке. Я открыла дверцу, скользнула за руль, дала задний ход и медленно выехала за территорию школы, высматривая одиноко бредущих детей.

Я проехала один квартал на восток, свернула за угол и, включив дальний свет, стала оглядываться по сторонам в поисках Люси. Вот несколько малышей чуть старше моей сестры бредут домой с родителями, братьями или сестрами. Все тепло одеты и скрыты от меня темнотой, разбавленной светом фонарей. Оказавшись в двух кварталах от дома, я обнаружила, что на улице осталась лишь троица, играющая в салки при свете фонариков.

Почему так безлюдно? Неужели местные жители инстинктивно чувствуют беду? От груди напряжение растеклось по рукам и ногам — тело подсказывало: приближается опасность, словно уже занималась заря. Только, если верить часам на приборной панели, еще и трех не было, значит, у меня оставалось почти четыре часа «нормальной» темноты, а потом над городом встанет солнце и разгонит всех по домам.

За полтора квартала до дома я прильнула к лобовому стеклу, заметив на противоположной стороне улицы движение. Потом в свете фар что-то блеснуло.

Я прищурилась и разглядела детскую фигурку: длинные белые кудри, пушистые розовые брюки с кружевами по краям штанин — Люси! Слава тебе господи! В темноте блестел серебряный браслет, который папа подарил ей за месяц до своего исчезновения. Он как знал, что вот-вот нас оставит! Когда же Люси успела его надеть? Впрочем, неудивительно, что я ничего не видела. Мама запрещает Люси носить браслет в школу — боится, что потеряет. Но моя сестренка не раз и не два прятала его в рюкзачок и форсила перед подружками.

Сегодня ее упрямство только радовало!

Я опустила окно — ледяной ветер хлестнул меня по лицу — и открыла рот, чтобы позвать Люси. Но тут из-за угла свернула другая машина и вклинилась между мной и сестренкой. Пришлось ждать, когда она проедет. Только машина не проехала, а затормозила и остановилась рядом с Люси. Ее косички едва просматривались сквозь лобовое стекло той машины. Водитель перегнулся через сиденье, открыл окно и что-то сказал моей сестренке. Люси кивнула, и он распахнул заднюю дверцу.

К моему вящему ужасу, Люси села в машину, на цвет которой я обратила внимание лишь сейчас. Это же голубой седан!

— Нет! — заорала я в открытое окно.

Водитель поднял голову, взглянул на меня с расстояния ста футов и погнал прочь.

Все случилось слишком быстро, и мысли перепутались, но Люси я видела четко. Она помахала мне с заднего сиденья и улыбнулась, сверкнув белыми клычками.

Нет! Я нажала на педаль газа и изо всех сил повернула руль влево. Машину бросило в переулок, перпендикулярный дороге, прямо на фонарный столб! Я врезалась лбом в руль. Секундой позже пассажирскую дверцу «поцеловала» другая машина, и я ударилась головой об окно.

Не кто иной, как Солнечный Садист, боднул меня посреди дороги в полутора кварталах от дома. Мы же с Титом договорились встретиться, боже мой!

Я покрутила головой, надеясь, что исчезнет застилающий глаза туман, и, повозившись с ручкой, открыла дверцу. Вскочив, я заковыляла к пассажирской дверце, здорово погнутой массивной решеткой радиатора седана.

Ледяной воздух вспороли крики, и моя бедная голова чуть не раскололась пополам. Кричали дети, которые играли в салки. По асфальту застучали их шаги, хлопнула дверь, и я едва услышала, как они зовут маму.

— Отпусти ее! — крикнула я водителю, но слова прозвучали слабо и неуверенно.

Туман перед глазами не рассеивался, — как-никак, дважды ударилась головой. На меня смотрели две Люси, с одинаково разинутыми от удивления и страха ртами, и два похитителя, открывавшие одинаковые водительские дверцы.

Когда в глазах перестало двоиться, Солнечный Садист был уже в шаге от меня. Высокий — даже голову пришлось поднять, — он сверкнул желтоватыми клыками и занес кулак для первого удара. Молниеносное движение — и кулак обрушился мне на голову.

Воцарилась замечательная темнота и пугающая тишина.

Очнулась я рядом с Люси. Это следовало считать плюсом — единственным в той ситуации, ведь Люси плакала, обильно орошая слезами мои щеки.

— Проснись, Кез! — всхлипывала она, и, открыв глаза, я увидела ее личико.

Далеко не сразу я вспомнила, где мы и как сюда попали, но пульсирующая боль в затылке живо воскресила в памяти голубой седан и водителя, который, вероятно, меня вырубил.

— Люси, милая, успокойся! — Я села, прижавшись спиной к холодной двери. — Что случилось? Где мы?

— Не зна-а-аю! — зарыдала Люси, откинув назад мокрые от слез кудри. — После уроков меня не забрали, я пошла домой, а тот дядя сказал, что папа велел отвезти меня к нему. Я села в машину, потому что очень скучаю по папе.

Да, с байкой этот ублюдок попал в яблочко!

— Потом я увидела тебя. Дядя врезался в твою машину. Ты вылезла на улицу, но шла как-то странно, а потом дядя тебя ударил, и ты упа-а-ала! — В слезах, которые сопровождали сбивчивый рассказ Люси, было столько страха, что я прижала сестренку к себе и впервые огляделась по сторонам.

Мы сидели на тонком грубом ковре в пустой комнатушке с белыми стенами. На единственном окне стальные ставни, которые были не только закрыты, но и заблокированы висячим замком. Солнце сквозь них не просачивалось, значит, на улице еще не рассвело.

Я полезла в карман за сотовым. «Черт подери, его нет!» — беззвучно выругалась я, нисколько не удивившись.

— Где тот дядя? — спросила я, глядя на дверь.

Люси вытерла слезы полой своей блузки. Ее курточка валялась на полу, скомканная так, словно Люси спала на ней как на подушке.

— Не знаю. Дядя затащил тебя сюда и сказал, что, если я не буду слушаться, он тебе убье-о-от. Он закрыл дверь и ушел. Я пробовала открыть, но она заперта.

Ну конечно заперта! Как же иначе, раз на ставнях замок?! Я все равно проверила — Солнечный Садист не только запер дверь, но и засов задвинул. Хлипкий замок с поворотным ригелем я бы сломала, но что делать с засовом?

Затем я осмотрела окно: стальные петли, стальные жалюзи, стальной замок, который их блокирует… В общем, без посторонней помощи нам не сбежать.

В последнее время я не пропускала ни одного выпуска новостей и отлично понимала, что случится дальше.

Я прикусила язык, чтобы не пугать Люси гневными криками, а когда села у стены, она свернулась клубком, положив голову мне на колени. Я накрыла сестренку курткой и стала смотреть на дверь. «Вот бы она открылась! — думала я. — Мне нужен хороший план. А еще больше — оружие».

Время тянулось очень медленно. Из-за двери нашей «камеры» не доносилось ни звука. Я почти не сомневалась: дом, в котором мы находились, пустовал.

Куда страшнее тишины, нарушаемой лишь мирным сопением Люси, была полоска света, сочившегося между половинками ставней. Может, показалось? Нет… одна за другой убегали минуты, и я поняла, что мне не кажется. Время не остановилось, и вот-вот наступит рассвет. Уверена, мы с Люси им «насладимся»!

Около семи утра (судя по яркости полоски света) за стеной раздался скрип — это открыли или, наоборот, закрыли дверь. Так или иначе, в доме кто-то появился.

— Проснись, Люси! — шепнула я, но сестренка лишь повернулась на бочок. Я легонько тряхнула ее за плечо — Люси застонала и открыла глазки. — Просыпайся, милая, кто-то пришел!

— Кез, что… — захлопав ресницами, начала Люси, но потом ее взгляд стал осмысленнее.

Сестренка села так резко, что, задев макушкой подбородок, чуть не сломала мне зубы, и схватила меня за руку. Ее колотило от страха. Не знаю, что Люси слышала об убитых малышах — в черте города погибли уже четверо, — но она понимала, что мы в опасности, хотя и не представляла, в какой именно.

— Не бойся, солнышко! — Я погладила Люси по голове: мама делает именно так. Потом встала между ней и дверью. — Главное — прячься за меня!

Я понятия не имела, что случится дальше, но, если нам суждено погибнуть, решила забрать клятого детоубийцу с собой.

Заскрипели половицы — это шаги, и они приближаются, — со скрежетом отодвинулся засов, и повернулась дверная ручка. Люси застучала зубами и схватила меня за рубашку, туго натянув ее на груди. Я снова погладила ее по головке, надеясь хоть немного утешить.

Дверь распахнулась — на пороге стоял Садист, в джинсах и темной толстовке. В руках он держал пистолет. За его спиной виднелся кусочек соседней комнаты.

Люси охнула, наверняка выглянув из-за моей спины.

— Прости за пистолет! Знаю, это банально и затерто до дыр, но ты появилась внезапно, и я не представляю, чего от тебя ждать.

Я молчала: не стану разговаривать с похитителем, ни за что!

— Сперва хотел просто от тебя избавиться: для большинства моих клиентов твой «сок» недостаточно свеж, но потом решил: не пропадать же добру! — Его взгляд скользнул по моей груди, и я вздрогнула от отвращения.

— Не выйдет!

— Правда? — улыбнулся он, снова показав желтые с бурыми пятнами клыки. (Неужели это от крови Фиби Хейс?) — Тогда мне стоит опустить любезности и пристрелить тебя прямо здесь, на глазах у твоей сестры.

Люси всхлипнула и еще сильнее вцепилась мне в рубашку.

— Нет! — решительно проговорила я и для Люси и для себя самой. Нельзя, чтобы перед своей гибелью малышка увидела мою мучительную смерть.

Похититель шагнул в сторону и показал на соседнюю комнату:

— После вас, мисс!

Я повернулась к Люси, села на корточки и подняла ее подбородок, чтобы малышка посмотрела мне в глаза.

— У нас с тобой все будет хорошо! — пообещала я, отчаянно надеясь, что не лгу. — Подожди меня здесь, ладно?

Люси кивнула. По ее щекам катились слезы, и я еще сильнее возненавидела Солнечного Садиста: ублюдок, сестренку мою напугал! Сумею — отомщу ему!

— Пошли! — Похититель схватил меня за руку и оттащил от Люси, которая зарыдала еще сильнее. Он поволок меня в соседнюю комнату, по замыслу — гостиную, а на самом деле — пыточную. — Видишь? — Солнечный Садист кивком показал на странный металлический стол, занимавший ее бóльшую часть. Я люблю смотреть детективы, поэтому сразу его узнала. Это секционный стол, на котором делают вскрытия!

«Надо быть вконец сдвинутым, чтобы держать секционный стол в гостиной!» — подумала я.

— Здесь мы обескровливаем маленьких вкусняшек, разливаем их «сок» в тару и рассылаем по разным уголкам мира. Цены на «сок» — бешеные, а первый дегустатор — я. Сама понимаешь, контроль качества. — В холодных глазах Садиста вспыхнул огонек, и меня замутило.

— Ты — гребаный психопат!

Не успев сообразить, что делаю, я врезала ему кулаком по голове. В глазах потемнело от гнева и невыплаканных слез. Избить бы ублюдка до полусмерти, схватить Люси и бегом отсюда!

Я снова треснула Солнечного Садиста, но элемент неожиданности уже исчез, и мой кулак скользнул по его левой щеке. Сквозь пелену гнева я увидела, как он поднимает пистолет, а секундой позже нечто другое — стремительно движущееся бледно-розовое пятно. Люси!

Из нежного, как цветок, рта вырвался дикий крик. Вытянув руки вперед, Люси рванула к похитителю.

— Нет, Люси, нет! — Я испугалась, что сестренка хочет в него врезаться, как в Оскара, когда они дерутся, но разве ей сбить взрослого мужчину?!

Только Люси решила действовать иначе — она схватила Садиста за правое запястье в каких-то дюймах от пистолета. Маленькая ручка побелела от напряжения. Люси наклонила голову и оскалила клыки. Личико перекосилось, зубки угрожающе блеснули. Люси вцепилась в запястье Садиста с такой силой, что на тоненькой шейке проступили мышцы.

Садист завопил от боли, выпустил меня и стал отталкивать Люси. Как же он пистолет в руке удерживает?

— Отпусти, маленькая стерва, отпусти! — вопил он.

Не выпуская его запястья, Люси запрокинула голову, и пистолет наконец упал на ковер. Упал, увы, за спиной Люси и Садиста, поэтому скользнуть мимо них и схватить его я не могла. Вместо этого, я прыгнула Садисту на спину и, обвив руками его шею, превратилась в живое ярмо. Пережать бы ему горло!

Задыхающийся Садист отступил на шаг и высвободил руку. Пока он не зажал рану, из растерзанного запястья хлестала кровь.

Отступив еще на шаг, Садист закрутился как флюгер — хотел сбросить меня, не убирая руки с кровоточащей раны. Ничего не получилось, — впрочем, это и не требовалось: он стал бить меня спиной о стену. От первого удара по позвоночнику растеклась боль. От второго я чуть не потеряла сознание. На третий раз Солнечный Садист поднял обе руки вверх и раненой правой разомкнул мои объятия. К тому моменту мы оба испачкались в липкой крови, поэтому за его шею я держалась с неимоверным трудом, а тут сразу скользнула на пол. Садист развернулся и пнул меня по ребрам. Я скрючилась на ковре, а открыв глаза, увидела в дверях гостиной сестренку. Кровь и слезы текли по лицу Люси на безнадежно испорченную блузку.

— Люси, беги! — крикнула я, но изо рта вырвался шепот: на большее не хватило воздуха.

Но сестренка услышала. Коротко кивнув, она бросилась через гостиную. Садист рванул за ней, но я схватила его за ногу. Он рухнул на пол, ударившись укушенной рукой о край металлического стола. Я сразу поняла — перелом.

Люси отодвинула засов, распахнула дверь, но тут же вскрикнула и в ужасе отпрянула. Я даже голову не стала поднимать — все было и так ясно: стоило Люси открыть дверь, в дом полился ослепительно-яркий свет.

Солнце встало, значит, бежать нам некуда. Мы с Люси застряли в долбаном пряничном домике с ведьмаком, у которого случилось утреннее обострение.

— Прячься! — заорала я, потратив весь оставшийся в груди воздух.

Люси не послушалась: она сжалась в комок за креслом — единственным нормальным предметом мебели в гостиной, ставшим преградой на пути смертельной дозы утреннего солнца.

Лучи проникали сквозь вторую застекленную дверь и пронзали гостиную дюймах в трех над головой Люси. Скоро солнце поднимется, и, если дверь не закрыть, ее кудри начнут дымиться.

В ее возрасте даже отраженный ультрафиолет за секунду спалит всю кожу. Я продержусь чуть дольше…

Распростертый на полу Садист застонал и, опираясь на здоровую руку, поднялся. Все, мешкать больше нельзя! На цыпочках, прячась в спасительной тени по периметру комнаты, я побежала к Люси. Я была совсем близко, когда сильная рука схватила меня за волосы, не позволив упасть.

— Ну, сучка, сейчас проверим, как ты загораешь!

Садист толкнул меня к двери. Солнечные лучи лизнули мои сапоги. Слава богу, что я их надела, хотя они ужасно скользят по ковру. Садист толкнул снова, и я судорожно вскинула руки: лучи полоснули по джинсам. Толкнет еще раз — поджарюсь до хрустящей корочки.

— Кез! — закричала Люси из глубины комнаты.

Лучшего стимула не требовалось. Не допущу, чтобы сестренка увидела, как меня сжигают заживо!

Я быстро опустила правую руку и поморщилась: пальцы ощутили солнечное тепло. Раз — я ткнула локтем меж ребер Садиста и, застав его врасплох, юркнула ему за спину. Так Солнечный Садист оказался между мной и стеклянной дверью. Похититель завопил, над его затылком появился дымок. Здоровой рукой он попытался схватить меня за запястье, но мы оба перемазались в крови, которую пустила ему Люси.

Теперь поднять ногу и как следует пнуть ублюдка в живот… Получилось — Солнечный Садист вылетел прямо на крыльцо! Вставал он, окруженный облаком дыма, поэтому не удержал равновесия, споткнулся и по ступенькам скатился на яркое солнце.

Обожженные руки сильно болели. Я поскорее захлопнула деревянную дверь, задвинула засов и в замочную скважину посмотрела, как Солнечного Садиста поедает пламя. Лишь убедившись, что ему конец, я в полном изнеможении опустилась на пол и прижала спину к тяжелой двери, загораживающей меня от мучительной смерти.

— Люси, иди сюда! — шепнула я. Сестренка нерешительно выглянула из-за кресла. — Страшное кончилось, вылезай!

Люси выползла из-за кресла, забралась мне на колени и заглянула в глаза, покрасневшие от слез не меньше, чем у нее.

— Того дяди… нет?

— Нет и больше никогда не будет! — Я обняла сестренку так сильно, что она пискнула. — Сейчас мы найдем телефон, — я чувствовала, что моего сотового уже наверняка «нет в живых», — и подождем полицию.

Долго ждать не пришлось: вдали уже выли сирены. Вероятно, это постарались соседи, которые потом расскажут журналистам, что Солнечный Садист «казался совершенно нормальным».

На улице хлопнула дверца машины. Это не копы, их сирены еще далеко. Я покрепче прижала к себе Люси.

— Кез, ты там? — спросил знакомый голос.

Я охнула: не может быть, этого просто не может быть!

Я поднялась, вместе с Люси подошла к двери и глянула в замочную скважину, щурясь на слепящем свету. На подъездной аллее, между обуглившимся трупом Садиста и потрепанной малолитражкой родителей Тита, стояла фигура в огромных темных очках и с фиолетовым капюшоном на голове.

— Назад! — крикнула я и, открыв дверь, спряталась за ней вместе с Люси. — Тит?

Тит перешагнул через почерневшее тело, взбежал на крыльцо и распахнул разбитую стеклянную дверь. Подъехала первая машина с копами, за ней еще несколько и последней — «скорая помощь». Тит переступил порог, закрыл дверь, снял капюшон, очки и, заглянув мне в глаза, расслабился:

— Я думал, тот ублюдок тебя убил!

— Нет, хотя очень старался… — Договорить мне не удалось, потому что его губы впились в мои, высосав из меня все слова и воздух.

Когда Тит наконец отстранился, я сделала недовольное лицо. С улицы послышался шум.

— Как ты нас нашел? — спросила я, сжимая его ладонь. Пусть касается меня снова, снова и снова — всегда!

— Прослушивал по радио полицейские частоты. — Тит кивнул в сторону родительской машины. — Я узнал адрес и понял, что нахожусь ближе патрульных. — Что здесь случилось, черт возьми?

Люси дернула меня за рукав, требуя внимания, и мы оба посмотрели на нее.

— Я укусила злого дядю, — ответила она Титу. — Совсем как ведьма в сказке Оскара.

— Да, милая, ты просто молодец! А я сыграла в Гретель из «правильного» маминого варианта и поджарила Солнечного Садиста до хрустящей корочки!

Превозмогая боль в обожженных руках, я погладила сестренку по голове, испачкав белые кудри.

Люси улыбнулась, обнажив маленькие, перемазанные кровью клыки.

«Вот тебе и рудиментарные!» — подумала я, захохотала и не остановилась, даже когда в дом ворвался первый наряд копов.

Перевод А. Ахмеровой

Content

Рейчел Винсент
Смерть Солнечного Садиста