Карен Мак, Дженнифер Кауфман

Любовница Фрейда

Глава 1

Вена, 1895 год

Сезон самоубийств открыт.

Молодая женщина села за письменный стол у окна и обмакнула перо в черные чернила. Перо скребло бумагу, как вороний коготь. За окном висело пепельно-серое небо. С начала ноября стылый воздух пронизывал до костей, и вся ширь Дуная была устлана заплатками льда. Скоро река насквозь промерзнет и встанет до весны. Вот только на прошлой неделе в журнале «Салонблатт» писали о богатой молодой аристократке, которая в подвенечном платье и фате прыгнула на лошади с моста Кронпринца Рудольфа. Красивая кобыла камнем пошла на дно, а тело женщины вынесло на берег, окутанное белым атласным саваном.

Молодая женщина за письменным столом никогда не думала, что дойдет до такой крайности, но сейчас уповала на милосердие сестры, моля о помощи. Она закончила письмо на рассвете, когда перезвон на колокольне Святого Стефана разнесся по всему городу, запечатала конверт и положила его в почтовый ящик за дверью. Еще не раз она вспомнит этот день. Так все и началось.

Двумя днями ранее

С неба сыпал мокрый снег, но женщина бежала по бульвару без пальто и шляпы. В руках у нее был сверток, закутанный в грубые колючие одеяла, ноша сковывала движения, заставляя переваливаться с ноги на ногу. Пряди длинных мокрых волос залепляли глаза и рот, и каждые несколько минут женщине приходилось останавливаться, прижав сверток одной рукой к бедру, чтобы другой смахнуть снег с лица.

Женщина пересекла Рингштрассе — широкий, обсаженный деревьями проспект, окольцовывающий Вену, потом миновала массивные доходные дома, фасады которых отбрасывали тусклые тени на булыжную мостовую.

Непогода все усиливалась, дождь лил как из ведра. Ослепленная дождем, она упорно шла, шлепая прямо по лужам ботинками из хорошей кожи, минуя Шварценбергплац — невидимую границу между аристократией и всеми прочими. Поблизости сиял веселыми огнями ряд роскошных особняков.

Чуть раньше, в спешке, женщина не озаботилась сбегать наверх и захватить шерстяное пальто и перчатки и теперь горько жалела о своей опрометчивости. Она промерзла до костей. «Идиотка, — думала она, — и ботинки испортила».

Женщина замедлила шаг и, проскользнув в железные ворота резиденции баронессы, направилась к черному ходу. Она позвонила в ночной колокольчик, громко постучала, чертыхаясь вполголоса и раскачиваясь от нетерпения. «Да открывайте же эту чертову дверь!» У нее вдруг тупо заныло в боку под налетевшим порывом ветра, пытавшегося лишить ее равновесия. Она перекинула груз через плечо, пальцы, барабанящие в дверь, дрожали.

Когда ночная служанка наконец появилась, Минна яростно пронеслась мимо нее. «Сколько же ты копалась», — подумала она, но вслух небрежно пробормотала: «Добрый вечер» — и стала спускаться по тускло освещенной лестнице в подвал — на кухню. Минна осторожно положила сверток на лежанку около «зверюги» — громадной черной печи у судомойни.

Больное, сонное дитя выползло из-под одеяла и сидело молча, пока Минна подвигала койку ближе к печи, поправляла матрас и устраивала ребенка поудобнее под тлеющей свечой, посверкивающей на деревянной полке.

— Фройляйн Бернайс, вас зовут наверх. Госпожа звонит уже более часа, — произнесла ночная служанка, поправляя накрахмаленный чепец. — Вы уходите, а нам отдуваться… — добавила она и, тяжело вздохнув, нагнулась, чтобы подтереть грязь на ступеньках. — Я сказала хозяйке, что вы пошли прогуляться, но она пропустила мимо ушей, заявила, что вы, наверное, куда-то завеялись.

— Вы же знаете, что у нас закончилась микстура для полоскания, правда, Флора?

— Да, фройляйн, — кивнула та и слабо улыбнулась, — а потом мы пошли к доктору.

— Ребенок бредит, — заметила Минна, — укройся, дорогая, тут холодно.

Откуда-то сквозило, и очень хотелось переодеться в сухое, голова раскалывалась. Минна сунула руку в карман и нащупала коричневый пакетик с порошком. Слава богу, он на месте.

Днем Минна обнаружила, что Флора в ужасном состоянии, девочка работала, но вдруг закашлялась так сильно, что не смогла удержаться на ногах и упала. Несколько раз Минна окунала беспомощно стонущую и икающую малышку в холодную воду, пытаясь сбить лихорадку, но ничего не помогало. Ребенок был безнадежен, щечки пылали от жара, потливость усиливалась. Минна не выдержала — закутала девочку в одеяло и отправилась к врачу.

— Горло болит, — захныкала Флора, пытаясь вдохнуть, когда Минна звонила в дверь доктора.

— Врач тебя вылечит, — ответила она с уверенностью, которой на самом деле не ощущала. — Ты из домочадцев баронессы, очень важная персона.

В дверном проеме появился пожилой господин, утиравший усы льняной салфеткой. Минна заметила женщину за обеденным столом, из комнаты пахло вареной говядиной и вином.

— Господин доктор, моя хозяйка, баронесса Вольф, желает, чтобы вы немедленно осмотрели ребенка. Она очень обеспокоена.

Доктор заколебался на мгновение, но Минна, на дав ему опомниться, стала перечислять симптомы болезни ребенка: лихорадка, кашель, тошнота, потеря аппетита. Не было оснований не верить ей. Даже без пальто и в испачканной грязью одежде она была элегантной женщиной — гибкая и стройная, с прямой спиной, гладкой кожей и безупречной дикцией. Кроме того, лгала она убедительно.

— Уж не скарлатина ли? — спросила Минна, когда врач вел ее к себе в кабинет.

— Неизвестная инфекция, — заключил он после осмотра. — Постельный режим месяц, по крайней мере… менять белье дважды в неделю… леденцы от болей в горле и «Героин Байера» от кашля…

Минна слушала, кивая и понимая, что в доме у баронессы советами доктора будет невозможно воспользоваться. И как ей вообще пришло в голову, что она сумеет выкрутиться? Все ее дни, вечера и даже воскресенья принадлежали баронессе. От нее ожидалось услаждение всех прихотей хозяйки, и промедление означало немедленное увольнение.

Рассуждая о назначениях доктора, Минна пощупала липкий лоб Флоры.

— Не уходи, — растерянно сказала девочка, голос у нее был хриплый и натужный.

В десять лет Флора выглядела всего на шесть, она вцепилась в юбку Минны, предчувствуя разлуку. Минна дала девочке две ложки липкого, сладко пахнущего сиропа и что-то прошептала на ухо. Малышка легла и отвернулась к стене.

Под пристальным взглядом ночной служанки Минна заколола несколько мокрых прядей в маленький узел, многозначительно обтерла каблуки тряпкой и покинула кухню. Она вскарабкалась по узкой лестнице, прошла через переднюю с мраморным полом и помчалась по сводчатому коридору, освещенному заграничными электрическими лампами. Задержалась на секунду у малинового салона, перевела дух и тихо постучала.

— Войдите, — отозвался голос.

Святая святых баронессы выглядела так, будто туда в жизни никто не входил, — дорогие, тяжелые кресла и диваны, обитые камчатной тканью с турецким узором, витражные тени, персидские ковры и коллекционный фарфор: фигурки мопсов, пуделей и экзотических птиц. Чаша с лилиями на инкрустированном столике в углу возле окна, а на письменном столе — серебряное блюдо с кексами к чаю и белоснежными бутербродами. Внешне Минна была спокойна, но щеки горели и сердце бешено колотилось, словно она только что разбила ценную вазу. Кроме того, запах печеного напомнил ей, что с утра у нее не было во рту ни крошки.

— Добрый вечер, баронесса.

— О тебе ходят разговоры, — неожиданно произнесла та томным и рафинированным голосом. Затянутая в мучительный корсет, она сидела, изучая Минну взглядом, который мог бы освежевать кролика. — Хочешь знать, что о тебе говорят? О твоих особенностях — постоянном чтении книг, прогулках и прочем. О том, с чем я мирюсь, претерпевая большие неудобства, и чего пытаюсь не замечать. Ты опоздала. Где ты была?

— Ходила в аптеку. Флора больна.

— Ты думаешь, я не заметила? — усмехнулась баронесса, жестом подзывая ее сесть напротив.

Минна колебалась. Юбка была еще влажной и могла оставить следы на изысканной обивке. Она осторожно села с краю, отодвинув шелковые подушки.

— Я же не чудовище, в конце концов. На прошлой неделе я сама велела кухарке каждый день давать малышке камфару.

«Это было первое и единственное благодеяние, которое баронесса когда-либо совершила для этой девочки», — подумала Минна.

Несчастную Флору наняли в деревне для поденной работы в огромном барочном особняке. Даже тогда девочка выглядела худенькой и бледной, слишком слабой для такой службы. У нее были соломенного цвета волосы, светло-карие глаза, большую часть дня она проводила в кухонном подвале, задыхаясь в густых черных облаках испарений и дыма. Ей приходилось не только скоблить котел, чистить камины, но и драить кастрюли и мыть уборные. Ночью Минна часто видела, как девочка плачет в подушку.

— Камфара оказалась бесполезной. Она нуждается…

Баронесса подняла палец, прервав ее.

— Здесь я решаю, когда мои слуги нуждаются в лекарствах. И кстати, когда у меня на прошлой неделе была ангина, я не заметила, чтобы ты бегала в аптеку ради меня.

Повисла напряженная тишина, пока баронесса поправляла бахромчатые подушки на диване в стиле ампир.

— Замечу, что мне никогда не везло с прислугой, я редко нанимаю людей из Второго округа, но у тебя были очень хорошие рекомендации…

Минна не возражала. Она никогда не жила в Леопольдштадте — во Втором округе, где обосновалось большинство зажиточных венских евреев, но жало антисемитизма часто язвило и ее. Еще в детстве, в школе, она порой мстила преследовавшим ее обидчикам и однажды ударила мальчика так сильно, что у него пошла носом кровь. Став старше, Минна поняла, что лучше игнорировать подонков, хотя каждый раз чувствовала холодок в затылке, слыша оскорбления.

— Уверяю вас, меня заботило лишь состояние ребенка, — ответила Минна тихим, но твердым тоном.

— Тебя должна заботить только твоя работа. Ты моя компаньонка. И, насколько я понимаю, у тебя нет медицинской подготовки.

— Есть. Я работала у доктора в Ингольштадте.

— Как его зовут? — скептически спросила баронесса.

— Доктор Франкенштейн, — беспечно брякнула Минна.

Баронесса смотрела на Минну, потом лукаво улыбнулась, оценив шутку, встала и прошла к камину, чтобы взять корзинку для шитья.

— Ладно, — смягчилась она, — ты должна извиниться, прежде чем мы продолжим.

— Прошу прощения, — произнесла Минна, но без особой искренности.

— Извинение принято, — кивнула хозяйка, — так или иначе, девочка вечно хворает. Слабая и чахоточная.

Баронесса посмотрела в зеркало над каминной полкой и коснулась волос, тщательно зачесанных на макушку.

— Что ты думаешь об этой прическе? Как у Клары. На той неделе в Императорском дворце она была причесана именно так.

— Вам идет, — ответила Минна, глядя на нелепый начес в стиле помпадур и думая, что вряд ли кто-нибудь удержится от смеха, смотря на это убожество.

— Отлично, тогда я так и буду ходить. — Баронесса откинулась на спинку дивана, держа рукоделие на коленях.

Темнело за окном, и в комнате сгущались тени. Слабый стук лошадиных копыт и шуршание колес по брусчатке проникали за тяжелые шторы, драпированные полукруглыми складками, иногда были слышны голоса слуг, эхом разносившиеся по коридорам. Руки баронессы, гладкие, белые, быстро сновали по канве пасторальной сценки, которую она вышивала. Бледная зелень, сочное лиловое небо и пастушок, стерегущий стадо.

Преодолев два лестничных пролета до своей комнаты, Минна быстро стянула с себя мокрую муслиновую юбку, фланелевый подъюбник, шерстяные чулки и расстегнула двадцать пуговиц на белой хлопковой рубашке. Корсет ужасно сдавливал ребра, и Минна с наслаждением вдохнула и выдохнула, распустив шнуровку и бросив на пол это орудие пытки. Ей надо было просохнуть, а то она уже начинала попахивать мокрой псиной. В комнате было темно, соответственно ее настроению, стены — цвета мышьячной зелени. Надев ночную рубашку, Минна отнесла свечу к туалетному столику, за ней следовала ее тень. Она откинула голову и стала расчесывать густые медно-каштановые волосы, собирая их гребнем. В юности Минна тщательно ухаживала за волосами и высоким, стройным телом. Но с годами тщеславия поубавилось. Черты лица и линия шеи по-прежнему были изящны и тонки, но даже при свете свечи были заметны легкие тени под глазами.

Кто бы мог подумать, что, дожив почти до тридцати лет, ей придется стоять и молча выслушивать нотации молодой женщины — своей ровесницы, которая чуть не уморила бедного ребенка, как собаку? Минна могла бы выйти замуж, как ее сестра Марта, если бы жизнь пошла по-другому, если бы отец не разорился и не упал замертво на улице, да если бы не умер жених…

Что толку опять возвращаться к былому? Минна уже давно ни от кого не зависела. Никто из родственников не мог ей помочь — у Марты большая семья, брат Эли женился и уехал, так что выбор у нее небогатый: компаньонка или гувернантка. Она прокладывала свой путь в этом мире, и, похоже, скоро ей снова в дорогу.

Минна закутала плечи шалью и обхватила себя руками покрепче. Она устала. И затылок болел. Она прошла на балкон и взглянула на север.

«Хорошо бы глоток джина, — подумала Мина. — Но и сигарета сойдет». Она прикурила тонкую турецкую папироску, одну из тех, что прятала в нижнем ящике шкафа. Ливень, затих, опустился мрак. Минна сделала глубокую затяжку.

Часто поздно ночью, когда все обязанности были выполнены, Минна читала до тех пор, пока огонек свечи не утопал в лужице воска. Значительная часть жалованья уходила на книги, но это были не светские романы о служанках, блудящих в мансардах, и господах с похотливыми глазами. И не бесконечно скучные мемуары из серии «помни меня» читала она, пока не начинали слезиться глаза. Нет, Минна избрала серьезные произведения, преодолевая «Французскую революцию» Томаса Карлейля [1] — книгу, которая была даже лучше, чем «История нормандского завоевания» Эдварда Фримана [2], и не слишком назидательна при этом. Продиралась сквозь велеречивые абзацы «Происхождения видов» Дарвина, сражалась с трудами Гераклита и Парменида, смысл которых вращался вокруг вечных вопросов бытия.

И наконец, Аристотель. Минна его немедленно отвергла, обнаружив, что он полагал женщину недоразумением природы — недоделанным мужчиной. Она продала книгу без сожалений. Платон тоже не слишком продвинулся, настаивая, что женщины глупее мужчин. Но не могла же она игнорировать каждого философа из-за их узколобых умозаключений. В конце концов, Ницше, которым Минна восхищалась, рассматривал женщин как предмет обладания… собственность, обреченную на служение. И Руссо верил, будто роль женщины — ублажать мужчин. Все это удручало.

Но ничто не раздражало ее в художественной литературе. Более того, эта литература была замечательным противоядием от скуки, страха и одиночества. Минна любила эпистолярные «Страдания юного Вертера» Гёте и вторую часть шекспировского «Генриха Шестого» (первая была перегружена историческими подробностями, и Минна считала ее одним из самых слабых мест в драматургии Шекспира). А для отдохновения ей служил «Франкенштейн» Мэри Шелли — готический роман, который она буквально проглотила. И еще был венский писатель-авангардист Шницлер, он забросил врачебную практику ради драматургии и писал пьесы о героях-аристократах и их любовных связях. Ни иронии, ни морализаторства, просто откровенное, бесчувственное исследование феномена страсти. Ей никогда не приходилось читать ничего подобного. Вкус к прозе Шницлера развивался в ней постепенно, подобно вкусу к оливкам и зернистой икре или к живописи Климта.

Но этой ночью было не до джина, табака или библиомании.

Минна натянула ботинки и в одной ночной рубашке, презрев утомительное количество пуговиц, вернулась в подвал — в тесную каморку Флоры. Ребенок скорчился на кровати, сжимая в руках тряпичную куклу.

Обычно Минна садилась рядом и рассказывала ей всякие истории, но сегодня Флора была не расположена к рассказам. Девочка хотела того, что желает всякий ребенок ее возраста. Она хотела домой — к маме. Минна села рядом и взяла девочку на руки, а Флора прижалась щекой к ее груди. Минна нежно гладила Флору по головке и тихо баюкала, пока веки девочки не отяжелели и не закрылись, и вздохнула с облегчением, когда Флора наконец уснула.

На следующее утро баронесса получила записку от доктора. Тот справлялся о здоровье ребенка и уточнял, что внеурочный прием оплачивается в двойном размере.

— Ты уволена, — заявила баронесса, хмурясь в раздражении, и, глядя в сторону, добавила, что все расходы будут вычтены у нее из жалованья.

Это не было обычное самодурство разгневанной госпожи по отношению к непокорной слуге. Обвинения были справедливы. Не звучало никаких страстных протестов в ответ. Да и смысла не было. Особенно если учесть, что задумала Минна.

Позднее, когда баронесса уехала по делам, Минна упаковала чемоданы и оставила их у заднего крыльца. Сообщила слугам, что ее и Флору уволили, и увезла изумленное дитя на вокзал Вестбанхоф. Она отправляла Флору домой.

Флора была родом из деревушки под Линцем, где зимы тянулись долго, а люди добывали себе пропитание, надрываясь на литейных заводах, шахтах или фабриках. В маленькой жизни Флоры уже были лишения и трагедия — умерла сестра от дифтерии или гриппа, брат попал в тюрьму, и никто давно не слышал об их отце, простом чернорабочем, пропавшем без вести. Но Флора обожала мать. «У нее золотые волосы, — однажды ночью сказала она Минне, — как у феи».

Минна обняла девочку за худенькие плечи, и они вместе, прижавшись, вышли на полупромерзшую платформу, глядя на пассажиров, толпившихся у ворот: женщины в узорчатых жакетах с меховой оторочкой и с причудливыми саквояжами, кудрявая ребятня в теплых пальтишках. Флора казалась спокойной, расслабленной.

Когда подошел поезд, Минна и Флора миновали кондуктора, стоявшего у вагона первого класса с удобными купе и электрическим освещением. Минна подсадила девочку в вагон третьего класса, устроив на деревянном сиденье между двумя матерями семейств, у одной из которых на коленях спал ребенок.

«Не возвращайся сюда», — хотела она сказать, но лишь погладила теплую щечку Флоры и сунула несколько крон в руку одной из ее соседок, получив с нее обещание присмотреть за девочкой. Но Минна понимала, что через несколько месяцев Флору пошлют работать куда-нибудь еще. Такая уж у нее судьба. Минна ощутила горькую тоску и сожаление. Она бы хотела, по крайней мере, чувствовать, что освободила Флору.

Минна проводила взглядом отгромыхавший прочь поезд и долго стояла на пустой платформе, пока тяжесть ее собственного положения наконец не открылась ей. Никаких рекомендаций от баронессы ждать не приходится, это очевидно. Деньги почти иссякли, и нет никакой надежды найти место в ближайшем будущем. Она остановила омнибус и поехала по лабиринту мощенных булыжником улиц, стараясь не замечать наползающей паники. Минне уже казалось, будто найти приличную работу вообще невозможно, но она старалась поддержать в себе угасающее чувство, что счастье ждет за поворотом.

Она остановилась в скромном пансионе вблизи Дуная, но никак не могла заснуть. Время шло, Минна то дремала, то читала, то ходила по комнате. Громко тикали часы на комоде, когда она села наконец за письмо сестре. Больше писать было некому. Даже матери, которая едва сводит концы с концами, живя на вдовью пенсию. Минну постигла очередная катастрофа.

Ее и прежде увольняли несколько раз, и она уже не впервые оказывалась в подобной ситуации. И каждый раз Минна уверяла, что у нее все в порядке, ей нравится ее независимость, свобода, то, что она может сидеть в кафе, читать и беседовать. И каждый раз сестра смотрела на нее с жалостью и ободряюще гладила по руке: «Бедная моя Минна. Ты же знаешь, что, работая на таких людей, покоя не дождешься».

Минне хотелось принять ванну и переодеться, но ее багаж пока оставался в доме баронессы, возможно, все вещи уже вышвырнули на улицу. Как только появится дневной портье, она пошлет за ними. Минна закончила письмо сестре и запечатала его. Годами Марта намекала, что ее муж Зигмунд не в состоянии содержать лишнего человека в доме. Теперь, как сообщала сестра, дела пошли иначе. Медицинская практика расширилась. Они растили шестерых детей — Матильду, Мартина, Оливера, Эрнста, Софи и только что родившуюся Анну. Может, Минна пригодится в доме?

Она надеялась, что Зигмунд войдет в ее положение. Их отношения всегда были сердечными. Несколько лет они вели оживленную переписку на взаимно интересные темы — о политике, литературе и его научных трудах.

Минна закрыла глаза и представила, как Марта открывает письмо и сразу посылает за ней. Образ не выходил из головы. И она, никогда не зависевшая от родни, почувствовала огромное облегчение.

Глава 2

Минна стояла на обледенелом, грязном тротуаре, дрожа в своем пальтишке. Кончики пальцев обожгло холодом, когда она подзывала коляску, но душа цеплялась за спасательный круг мыслей о пристанище хоть где-нибудь.

— Приезжай домой сейчас же, Минночка, — сказала сестра, как всегда, убедительно, — дети ужасно соскучились. Ждем тебя к обеду.

Небо заволокло тучами, ветер дул с реки. В это очередное холодное ноябрьское утро Минна отправилась к сестре. Долговязый кучер, подъехав к ней, поначалу был учтив, но, завидев ее пожитки, сваленные на обочине, словно ее выселили, помрачнел. Он ворчал, запихивая сумки Минны в багажное отделение кареты. Теперь она ехала по пустым улицам, и кучер причмокивал так громко, что чуть ли не заглушал цокот подков.

— Долго ли еще? — спросила она.

Кучер, похоже, вез ее «живописным прогулочным маршрутом» по Рингштрассе, минуя дома в стиле неоклассицизма, ренессанса и барокко и отмечая вслух все достопримечательности:

— Хофбургтеатр был основан императором в одна тысяча восемьсот семьдесят четвертом году, чуть позже Его Величество открыли Оперу, а музей…

«Наверное, пытается выудить приличные чаевые», — думала она, глядя на очертание венского горизонта, похожего на свадебный пирог с заснежными остроконечными башенками и готическими росчерками.

Слова Марты несли утешение, но Минна, к несчастью, понимала, что это была скорее рука помощи, чем приглашение. Но у нее не было выбора, а сестра никогда не могла отказать ей. Стыдно поселиться у кого-то только потому, что больше некуда деваться! С другой стороны, хоть на время, но это было святилище для ее истощенного духа.

Минна нервно взглянула на золотые часики, свисающие с подаренной матерью брошки в виде банта. Она знала, что сестра не терпит опозданий. Обед всегда подавался ровно в час, и ни минутой позже. Никто не входил и не выходил из столовой во время обеда. И все домашние дела выполнялись с военной точностью. Таковы правила Марты. И она будет жить по ее правилам. Как и положено. Это дом Марты, муж Марты, дети Марты.

Фрейды жили в Девятом округе, на крутой невзрачной улице. Один конец ее упирался в респектабельный жилой квартал, а другой устремлялся вниз к взъерошенной барахолке Тандельмаркт, расположенной у канала — старого русла Дуная.

Кучер замолчал. Еще одно упоминание о дворце, театре, и Минна свернула бы ему шею. Когда карета достигла девятнадцатого номера по улице Берггассе, она заплатила ему. Минна прибыла в дом сестры без денег и планов на будущее.

Она всегда замечала, что многоквартирный дом, где жила сестра, обладал благородным фасадом: высокие, украшенные лепниной окна с деталями барокко и классики — с претензией на величие, если не замечать магазинчики на первом этаже. Слева от входа, ведущего в квартиру, находилась кошерная мясная лавка Корнмихеля, а справа — бакалея Вайнера. Дети Фрейдов толпились у входа, чтобы поприветствовать ее.

— Ты ш нами долго будешь, танте Минна? — спросила четырехлетняя Софи, розовощекий, кудрявый ангелок с выразительными губами, безуспешно пытавшимися растянуться в улыбке.

Остальные дети окружили Минну, хлюпали носами и терли глаза. Не успела она ответить, как семилетний Оливер прокричал матери:

— Мама, а где она будет спать? Я слышал, папа говорил, что у нас нет места.

Марта появилась в дверях, вспугнув детей, точно голубков.

— Минна, дорогуша! — воскликнула сестра, встав на цыпочки и целуя ее в щеки. — Как я рада!

— Марта, я не могу сказать, как ты меня…

— Ни слова, дорогая, мы с тобой везучие.

Минна обняла сестру и отступила, чтобы посмотреть на нее. Она не видела Марту с рождения Анны, и ее обеспокоило, как выглядела сестра. Тусклые волосы были расчесаны на пробор и затянуты в узел, лицо напряглось и заострилось. Она выглядела так, будто вышла из подвала — припухшие, с красными прожилками глаза, фиолетовые мешки под ними. Ее обычно аккуратное платье морщило и сбилось набок. Марта всегда была «сестричкой-милашкой», наделенной нежным овалом в меру бледного лица, выражение которого вместе с верхней губой, изогнутой наподобие лука Купидона, придавали ее манере держаться как раз необходимое количество обаяния. Но сейчас, после шести беременностей, она словно утратила контуры, расплылась по краям, и единственное, что проглядывало в ней, была усталость.

— Я так беспокоилась о тебе, — сказала Марта, сжимая руку Минны, когда вела ее в квартиру.

Софи, Оливер и остальные дети отстали и устроили в холле кучу-малу, отталкивая друг друга, чтобы оказаться впереди. Они не спеша проследовали через бюргерскую квартиру, миновали палисандровые консоли, бидермайеровские столы, старые персидские ковры, и шторы, метущие шлейфами пол. В комнате витал легкий запах мебельного масла и мастики. Дети шли позади, лоск воспитанности слетал с них прямо на глазах. Оливер и Мартин ворвались и гостиную и пролетели сквозь нее, как маленькие сорванцы, опрокинув стул, а девочки тянули Минну за рукав, соперничая за ее внимание.

Спальня Минны оказалась маленькой и странной формы — прежде она служила гардеробной при хозяйской спальне, с высоким и узким окном над кроватью. Кувшин с водой у раковины, масляная лампа на тумбочке и кровать, застланная свежими простынями. Был здесь и маленький камин, украшенный изразцами, а в углу стоял деревянный платяной шкаф с резными завитушками.

Марта провела ее в спальню и раздвинула белые муслиновые шторы, выплеснув мягкий полуденный свет на сверкающий паркет. Потом налила стакан воды и протянула Минне.

— Ты похудела, дорогуша, хорошо ли ты ешь? — спросила Марта, пристально разглядывая сестру, примостившуюся на краешке кровати.

Сестры все еще были похожи — одинаковые темные глаза, прямые носы и волосы густые и тяжелые, хотя Минна унаследовала отцовскую худобу, а Марта стала пухлой и солидной копией матушки. В юности разница была не столь заметна, но со временем отличия становились все более явственными.

Дверь с грохотом отворилась — восьмилетний Мартин, старший сын Фрейдов, сражаясь с чемоданами Минны, втащил их в комнату. Он обещал стать красавцем, но пока был неуклюж и толстоват, под правым глазом расползся внушительный синяк. Марта всегда жаловалась, что ребенок вечно попадает в переделки, приходит домой с разбитыми коленями, фонарями под глазами и гневными записками от матерей соучеников.

— Что с твоим глазом?

— Ничего, — ответил он. — Ты к нам надолго?

— Только на обед, — ответила Минна.

— Правда? — с надеждой ответил он, из чего Минна заключила, что проблема «незамужней тетки» еще не разрешилась между его родителями.

Глава 3

— Какая прелесть! — воскликнула Марта, восхищаясь тонкой фактурой шелкового вечернего платья, которое Минна только что извлекла из чемодана.

— Подарок бывшей хозяйки. Ну, не совсем подарок. Баронесса решила, что оно вышло из моды, и велела избавиться от него, — объяснила она, улыбаясь, и воспоминания детства вдруг нахлынули на нее.

Они с Мартой готовились к первому светскому событию года. Как давно это было, и как незначительно, глядя отсюда и сейчас!

Марте было восемнадцать лет, и в глазах ее многочисленных поклонников она была само совершенство — ростом чуть более пяти футов, тонкое, миловидное лицо. А в тот великолепный осенний день ее щеки порозовели после утренней прогулки, и она казалась чистой и непорочной в мягком сером костюме и сапожках. Она и Минна, перейдя широкую Рингштрассе, миновали собор Святого Стефана и Оперу, и оказались в центре старого города, где их семейный портной держал маленькую мастерскую. Первый «шикарный» бал года состоится через полгода, но Марта уже подобрала ткань на платье. Семь ярдов широченной желтой парчи (никаких кринолинов — слишком вульгарно и старомодно) будет отмерено, отрезано и сшито, собрано в корсет, подчеркивая изящную талию Марты, а мягкие складки будут красиво облегать ее скромный derriere [3].

Ателье находилось на искривленной, темной улочке со средневековой мостовой и было зажато между парфюмерным магазином и столярной мастерской, пропахшей лаком. Когда девушки вошли в лавку, они тут же заблудились в шелковых дебрях. Ряды толстых рулонов разноцветных тканей выстроились у стен, закрывая проходы и окна, и это не считая ящиков, переполненных бантами, перьями, кружевами и бахромой. Минна щупала роскошную французскую ткань ручной выделки со сложными итальянскими узорами, шелковистый бархат — малахитовый, гранатовый и мерцающий золотом. Интересно, сколько это стоит? Нигде не было ни одной этикетки.

— Марта, а сколько это все может…

— О, Минна, смотри! Синий бархат, какой цвет — настоящая берлинская лазурь, — ответила Марта, погруженная в себя.

— Твои подружки от зависти покроются «настоящей берлинской зеленью», — усмехнулась Минна.

В четырнадцать лет она была выше старшей сестры и чуточку нескладной — слишком длинные ноги и шея, ключицы, выпирающие из выреза блузки. Минна еще не выходила, да у нее и не было еще вечернего платья. Она сравнила себя с сестрой в зеркале примерочной. Она давно уже сравнивала себя с Мартой, надеясь, что отражение волшебным образом станет таким же, как у сестры, но, увы, так не случалось. «И слава богу», — решила она годы спустя.

Впрочем, кое-что в своем отражении Минне нравилось. Она, как и Марта, унаследовала тонкий фамильный профиль и кожу, белую, без единого пятнышка. Но вот ступни были просто гигантскими, и когда Минне исполнилось восемь лет, они уже не могли меняться с сестрой ботинками или туфельками. Потом волосы — не держащиеся в косах, вечно вылезающие во все стороны беспорядочными прядками. А почерк! Более корявый и неразборчивый, чем у Марты. Домашний учитель никогда не забывал упомянуть об этом, впрочем, признавая с неохотой, что только Минна — настоящая ученица в семье.

После примерки сестры под руку шли по архитектурной бесконечности главной улицы, мимо декоративных фасадов жилых домов, а потом по Кернтнерштрассе мимо кафедрального собора. В те дни трудно было пойти куда-нибудь и не встретить военного при полном параде, и вот уже группа вояк улыбалась сестрам, козыряя. Потом еще несколько улиц в сторону канала, к рынку, где они купили горячие, липкие сливочные пирожные в бумажных стаканчиках и помахали руками людям в лодках. Жизнь была прекрасна, и они были благодарны ей, а это не все девушки умеют. Потому что прошлое было кошмаром.

Десять лет семья жила в Гамбурге, их отец, Берман Бернайс, угодил в тюрьму на четыре года за банковские махинации. Но он был не виноват, и в этом Минна не сомневалась. Долгие годы мучительный налет стыда отравлял время, когда семья собиралась вместе или участвовала в каких-либо событиях. Пока муж сидел, их мать выработала высокомерную позу презрения, желая преодолеть позор, а старший брат, Эли, бросил школу, стал избегать друзей и пошел работать к дяде родом из Киева, который торговал по деревням мануфактурой вразнос. Эли уезжал на недели неизвестно куда, вскоре появлялся, опустошенный духом, без сил, в измятой одежде и пропахший сосисками с капустой. Жаловался на сельскую грязь и болезни, на переполненные постоялые дворы без ванных, но больше всего Эли ненавидел жизнь странствующего разносчика. «Ну да, — подумала Минна, — он показал всем им, уехал в Америку с собственной семьей, теперь побогаче их всех».

Минна помнила день, когда отец вернулся. Он стоял в дверном проеме, словно живой мертвец, волосы седые и клочковатые, борода свисала с подбородка мочалкой. От его вида ее будто камнем ударило, а вся семья словно онемела. Марта отскочила, когда отец приблизился к ней, тогда он повернулся к Минне.

— Моя маленькая красавица, — ласково сказал он. Отец протянул к ней руки и крепко обнял, а она прижалась к его ребрам, проступающим под одеждой.

Вечером, когда они зажгли субботние свечи, семья вела себя тихо и осторожно, но в голосе матери звучали гнев и тревога, и даже годы спустя ни гнев, ни тревога не исчезли. Ее обида только возросла, когда отец нашел новую работу в качестве секретаря знаменитого экономиста и перевез семью в скромный дом на окраине еврейского района в Вене. «Но там живет вполне солидный еврейский средний класс», — уговаривал он, и многие его друзья разбогатели и стали влиятельными при Габсбургской монархии. Сотни еврейских семей, как и они, ринулись в город в те дни, подальше от растущего антисемитизма пригородов Гамбурга, ища счастья и культуру в несравненной Европе. Но все его увещевания пропускались мимо ушей, Эммелина скучала по родной Германии и винила Бермана за позор и нищету. В конце концов, собственная семья была если не богатой, то уважаемой и состоятельной, а все эти неприятности с тюремным заключением опозорили ее доброе имя.

— Вена угнетает меня, — сварливо говорила она, — улицы невыносимо шумные. И все эти уродливые шпили!

— А мне здесь нравится, — обычно замечала Минна, спокойно и вызывающе, косвенно защищая отца. — Не то что в скучной провинции. В Гамбурге просто нечего делать.

Когда мать продолжала список обид на Вену — удручающий авангард, сырая погода, ветхие синагоги, — отец усаживался в кресло и лишь виновато улыбался. Минна садилась рядышком, и они играли в карты или читали. Минна часто будет вспоминать эти мгновения, когда их было только двое.

За день до его смерти Минна с отцом вышли на обычную вечернюю прогулку. На улицах Вены жизнь всегда била ключом, и Минна любовалась красиво одетыми мужчинами в шелковых цилиндрах, женщинами в изысканных шляпках, украшенных перьями, в модных туалетах и переливающихся меховых манто, когда они собирались у парадного подъезда отеля «Империал» или у популярного кафе «Централ». Она любила наблюдать ухоженные черные кареты, подъезжающие к ресторанам, полным людей, которые курили, смеялись, пили свежезаваренный горький кофе по-венски. Воздух полнился дымкой, светом, музыкой. И Минна думала, что любит этот город так же сильно, как мать ненавидит его.

Она помнила день, когда узнала дурную новость. Марта с Минной были в модном магазине, обсуждая, кто из ее бесчисленных поклонников подпишет ей билет с приглашением к танцу, когда вбежал Эли, бледный, как полотно. Берман переходил Рингштрассе на оживленном перекрестке и упал посреди улицы. Очевидцы утверждали, что он постоял мгновение, хватая руками воздух, и рухнул кулем на мостовую — только чудом его не переехала карета. Отцу было всего пятьдесят три года. Смерть от обширного инфаркта.

Следующие дни все было сосредоточено на подготовке к похоронам, которые, согласно еврейским традициям, должны были состояться не позднее двух суток после смерти. Эммелина была безутешна и остра на язык даже больше обычного. Она сидела в кабинете на краешке дивана, с нетронутым рукоделием на коленях. Шторы были опущены, зеркала покрыты черным крепом, и часы показывали время смерти.

— Мы остались ни с чем, девочки. Ни с чем.

Гнев Эммелины можно было бы сравнить с разочарованием Минны. Ее поражала утрата, холодное, темное молчание, наполнившее пространство, которое когда-то было им. Мир казался несправедливым, пустым и беспомощным.

По еврейскому обычаю семь дней семья должна была соблюдать шива [4]. Никаких ванн и прочих омовений. Все носили черные ленты на отворотах и слушали раввина, приходившего несколько раз в день, чтобы прочесть Кадиш [5].

Минну раздражали гости с глазами на мокром месте. Противна была еда, вино и разговоры. В ее четырнадцатилетнем сознании весь мир превратился в грязь. Мать использовала трагедию как повод к возвращению в прежний, более скромный дом в окрестностях Гамбурга. Сестры ехать не хотели, но мать настаивала. Все это время они существовали благодаря великодушию теток, дядей и старшего брата Эли, который теперь зарабатывал на жизнь предпринимательством.

Тогда сестры держались вместе в союзе против матери. Но со временем Минна стала сильнее, красноречивее, обрела способность выдерживать сражения за те маленькие удовольствия, какие им остались.

Когда они хотели пойти на прогулку, именно Минна бросала вызов материнскому бурному темпераменту и излагала требования. Соответственно, Марта стала фавориткой, и мать этого не скрывала, а Минна тоже ничего не сделала, чтобы притвориться, будто не замечает. Марта была послушна, вежлива и со всем соглашалась, Минна — независима и бесстрашна. Это были их роли, которые они играли и сегодня.

— Минна, это у тебя что — выпивка? — спросил Мартин.

— Нет, — солгала она, пряча бутылку и сигареты в нижний ящик комода.

Он продолжал кружить над ней, как стервятник, когда она открыла самый маленький саквояж и вытащила оттуда папку с письмами и фотографию матери во вдовьем чепце.

— Я могу остаться и помочь, — сказал он, впиваясь взглядом в каждую вещь.

Жаль, что у нее не было для него подарка. Раньше Минна всегда дарила всякие мелочи детям: забавные мешочки со стеклянными шариками, открытки с портретами императора Франца-Иосифа или прусских солдат в замысловатых шлемах и с шашками. Были еще открытки, которые ему наверняка понравились — изображения любовницы императора, известной венской актрисы, облаченной в прозрачный наряд — «габсбургский пирожок», как это называли, но такую открытку она уж точно не подарила бы племяннику, даже если бы у нее были деньги. Спасение Флоры обошлось ей дорого, и Мартину пришлось уйти ни с чем.

Минна смотрела, как племянник медленно идет по коридору, а потом села на кровать, еще более разочарованная, чем ребенок. Она слышала далекие звуки толпы, спешащей на Тандельмаркт, крики лодочников на Дунае, перезвоны окрестных церквей, стук кастрюль и журчание воды в кухне. А с другого конца коридора доносились пронзительные голоса ссорящихся детей и воркование младенца.

Марта ободряюще улыбнулась сестре:

— Знаешь, Минна, очень важно жить в кругу семьи.

— Я согласна, — кивнула она. — Если только этот круг — не мама.

Марта засмеялась.

Обе знали: мать зациклилась на том, чтобы выдать Минну замуж. Она всего лишь хотела для Минны того, чего хотят все практичные матери: чтобы ее стареющая и не слишком достойная дочь благополучно обрела мужа. Сколько раз со времени смерти жениха мать предупреждала Минну не быть заносчивой в разговорах, не доверять воображению? Она ведь уже поплатилась за свой несносный характер, убеждала Эммелина, и может остаться одна. Кроме того, Минна оторвана от жизни, слишком пристрастна и нетерпима к людям.

В последний визит в Гамбург мать посоветовала:

— Поменьше болтай об операх Гуно [6] и побольше о чем-нибудь другом, а еще лучше — вообще помалкивай. Большинство мужчин не любят светлый ум, если только он не их собственный.

Такие женщины, как Минна, для Эммелины были «мечеными» — лишние дочери с заурядным будущим, никогда ни к чему не приспосабливающиеся, будто вечно страдающие недомоганиями или просто уродливые. Это был спор, в котором Минна не могла победить. Хорошо, что она не католичка. Мать могла бы похоронить ее в каком-нибудь отдаленном монастыре.

— Не злись, — сказала Марта, поколебавшись, — она желает тебе добра.

— Ее заботит лишь одно, — произнесла Минна, вытаскивая оставшиеся книги из чемодана и ставя их на комод.

— Ладно, человек должен быть реалистом. А женщина — обязательно, — продолжила сестра, запустив пальцы в волосы, привычка, которую Минна помнила с детства: когда Марта боялась, что обидит кого-то, она делала именно так.

— Что ты имеешь в виду? Я должна выйти замуж за друга Эли, торговца из Гамбурга? — спросила Минна, роясь в саквояжах.

— Нет, не за него. Разве не его ты называешь Венецианский Купец? Что ты ищешь?

— Мужа, — пошутила Минна.

Сестры засмеялись, голова к голове, словно две кумушки за чаем.

— Ну, в таком случае у Зигмунда есть коллега, с которым я хотела бы тебя познакомить, доктор Сильверштейн. Выдающийся человек. Закоренелый холостяк. Но в этом возрасте…

— Марта, позволь мне немного отдышаться, прежде чем ты возьмешься за свое.

— Возьмусь за что?

— Ну, просто это…

— Ты должна признать, что были и другие… после смерти Игнаца. Вполне уважаемые. И ты всегда была слишком занята или…

Марта утверждала, что Минна может выйти замуж когда захочет. Просто нужно быть более гибкой, ну, или притвориться таковой. Мужчинам не нравятся женщины, нарушающие обычаи, несущие хаос в их жизнь. А Минна полагала, что замужество ради самосохранения погружает жизнь в невыносимую скуку. Но она взглянула в обеспокоенное лицо сестры и решила успокоить ее:

— Хорошо, дорогая, как только встретишь прекрасного принца, отправляй его прямо ко мне.

Глава 4

— Минна, дорогая, сядь рядом с Зигмундом, — сказала Марта, указывая на два пустых стула на дальнем конце стола. — Ну, и где эти дети? Неужели так трудно прийти вовремя?

Минна оглядела темную столовую. Ей никогда не нравились малиновые набивные обои и плюшевые портьеры, вгоняющие в депрессию, придававшие комнате удушливую похоронную атмосферу. Если бы она могла сорвать эти шторы и заново отполировать багровый стол красного дерева! Но все эти предметы, включая вычурный буфет, были de rigueur [7] всякой приличной столовой. Единственным уникальным предметом обстановки являлся диван, по непонятым причинам задвинутый в дальний конец комнаты и задушенный персидскими коврами. Его назначение оставалось загадкой.

— Зажги свечи, если тебя не затруднит, милая, — попросила Марта, суетясь вокруг цветов.

Она исчезла в кухне, пока дети неспешно стекались в комнату, каждый направлялся к своему месту: Оливер рядом с Софией, Мартин и десятилетняя Матильда напротив. Матильда была самым старшим ребенком и признанной красавицей в семье. Не прошло и двух минут, как она уже командовала всеми:

— Вытри нос, Оливер, где ты воспитывался? Это же противно! Софи, поторопись!

Малышка Анна осталась с фрау Жозефиной в детской, а шестилетний Эрнст, как сообщил Минне Мартин, задержался у логопеда. Эрнст шепелявил сильнее, чем его сестра София, поэтому после нескольких лет невразумительного словоизвержения его все-таки отвели к специалисту.

Все дети выглядели чистыми — аккуратные косички и кружевные переднички у девочек, хрустящие холщовые матроски и бриджи у мальчиков. Минна пыталась пообщаться с каждым, но они были настолько непоседливыми и вертлявыми, что ей никак не удавалось поддерживать беседу, особенно когда они говорили все сразу. По мере того как шум усиливался, Марта сновала между кухней и столовой, проверяя, не подгорело ли печенье или говядина, одному ребенку принесет стакан воды, другому подаст салфетку, снимая по пути руку или ногу дитяти с подлокотника кресла или поднимая с пола комок корпии.

— Да что ж это такое… — пробормотала она, вздохнула и уселась на свое место, выпрямив спину.

Минна разгладила белую шелковую блузу с высоким воротником, закрывающим шею, думая, что в комнате пахнет воскресеньем. Она сняла жакет и распустила волосы еще в спальне, но теперь, наблюдая нарядную обстановку за столом, неожиданно почувствовала себя раздетой. Кружевные скатерти, серебряные подсвечники, дорогой фарфор, вазы с цветами. Марта не сводила взгляда с двери.

— Наверное, Зигмунд снова задержал лекцию… Я просто не понимаю… бесконечно разговаривать со студентами, когда он знает, что мы ждем его… или он пошел пешком по Рингштрассе… за смертью его посылать.

Служанка в переднике промаршировала из кухни, неся дымящуюся супницу, когда Зигмунд возник в проеме двойной двери. Минна и прежде встречалась со своим зятем, но теперь ей показалось, будто она видит его впервые. Зигмунд вошел в комнату и улыбнулся ей. Он был красивее, чем она помнила, более плотно сложен. Борода и волосы тщательно ухожены, Зигмунд был в костюме из шерстяной ткани в полоску, под жилеткой черный шелковый галстук. На груди — незамысловатая золотая цепочка, принадлежавшая когда-то ее отцу, один конец цепочки, протянутый через пуговичную прорезь, прикреплен к часам, а другой украшал жилет. В одной руке зять держал маленькую антикварную бронзовую фигурку, а в другой — сигару. Волосы были густые, черные, слегка посеребренные на висках. Но взгляд! Пронзительный. Темный. Оценивающий.

Минна вспомнила день, когда впервые увидела его — нового воздыхателя Марты. Он стоял на пороге их дома в Вене, бедный еврей, из плохого района города, и семья его не отличалась ни влиянием, ни богатством. Он смотрел на Марту, а Минна — на него. Сгущались сумерки, время, когда день и ночь еще не уверены в своей окраске, но вскоре все цвета дня превращаются в черный. Сестра познакомилась с ним месяц назад, но только сейчас, когда визит закончился, между ними что-то определилось. У Марты кружилась голова, когда она говорила о Зигмунде. Но не у ее матери, женщины из достопочтенного еврейского семейства с корнями в Германии, полагающей, что юный доктор едва ли стоит ее дочери. Однако пара тайно обручилась двумя месяцами позднее. Минна помнила, что необузданная страсть и преследование Марты Зигмундом казались ей тогда какими-то ненастоящими. Словно они разыгрывали воображаемую любовь. Развитие событий озадачивало. Минну, по крайней мере.

Во время первых свиданий Марта почти не говорила. Сестра ее была нежным, хрупким созданием, переполненным надеждой. А Минна оказалась всего лишь версией ее. Тогда она была высока и худа, угловата, волосы вечно в беспорядке. Очень энергичная, разговорчивая, умная. Зигмунд получил то, что хотел, — старомодную душеньку, а не женщину с собственным мнением, готовую ввязаться в серьезный диспут. Роль Минны была определена с самого начала, даже если она этого не понимала. Минна была умной, а Марта — суженой. И вот они, как есть, Марта и Зигмунд: женаты, шестеро детей… женаты, женаты, женаты.

Он постоял, наблюдая за Минной. Она встретила его взгляд — такой же, как раньше, заставлявший ее предполагать, что за ним кроется нечто большее, чем узнавание. Зигмунд пересек комнату и занял место рядом с ней, поставив фигурку перед собой и затушив сигару в маленькой бронзовой пепельнице.

— Минна, дорогая, — произнес он, — чему мы обязаны таким удовольствием?

— Моему увольнению, — ответила она, сдержанно улыбнувшись. — Очередному.

Зигмунд засмеялся, но шутка раскрыла ее положение, которое, учитывая ситуацию, она хотела бы скрыть. Она покраснела, перегнулась через стол и зажгла свечи.

— Минну вытурили? — воскликнул Мартин, и его губы недоверчиво скривились.

— Мартин, придержи язык! — велела Марта.

— Очередному? Ее увольняли и раньше? — звонко вступил семилетний Оливер, которого Зигмунд назвал в честь одного из своих кумиров, великого пуританина Оливера Кромвеля.

— Что ты будешь пить, Минна? — спросила Марта. — Швепс? Пиво? Вино? Зигмунд, что бы ты посоветовал Минне?

— Но кто мог уволить Минну? — не унимался Оливер.

— А кем ты работала? — поинтересовался Мартин.

— Довольно вопросов, — сказала Марта. — Ешьте суп. Так вино, милая? Разве не замечательно, что тетушка Минна с нами?

— Да, — добавил Зигмунд, вежливо привстав, пока Минна не вернулась на стул рядом с ним. — Насколько случайно она оказалась здесь? Чему мы обязаны таким счастьем?

— Минна работала на противную женщину, без чести и совести, кровопийцу. Такое сравнение допустимо. Вино — было бы чудесно.

Он посмотрел Минне в лицо, и в его взгляде промелькнула одобрительная искорка. Потом отвернулся и откинулся на спинку стула, скрестив руки, как много лет назад, когда они с Мартой встречались с ним в кафе среди компании друзей. Зигмунд тогда окончил курс неврологии и жил в тесной однокомнатной квартирке от венской Центральной клиники. Жених Минны, Игнац Шёнберг, один из ближайших друзей Зигмунда, тоже являлся частью их маленькой компании. Он изучал санскрит и философию в университете, и его бурные погружения в детали санскрита бесили Зигмунда, словно пустой вздор.

— Смотрите, этот отрывок называется Turanga Litia . Но на самом деле здесь две мысли: Turanga и Litia. Первое значит «время», а второе — «игра». Игра времени. Конечно, это еще не все… — возбужденно говорил Игнац.

— Не передашь ли ты мне газету? — насмешливо прерывал его Зигмунд.

Обычно друзья встречались днем, и к ним часто присоединялись Марта с Минной. У каждого из них денег хватало лишь на чашку кофе, и они цедили его часами. Марта в основном слушала, но Минна не могла сдержаться, когда речь заходила о поэзии, о смысле жизни, о декламации из Гёте или Шекспира, о политике и о растущей волне антисемитизма в Вене.

Однажды они спорили по поводу теории Дарвина, словно студенты, стараясь поразить друг друга. Фрейд одолжил Минне свою бесценную книгу «Происхождение видов», которую Игнац уж читал и которая вовсе не интересовала Марту.

— Человек произошел от обезьяны? Чепуха! — кипятился Игнац.

Бедный Игнац.

— Какая близорукость! Ты до сих пор веришь, что земля плоская? — бросила вызов Минна.

— Ты хоть понимаешь, что берешь в жены Катарину? — сказал Фрейд, иронически улыбаясь, сидя так, как сейчас, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди.

— Катарину? — Марта вопросительно посмотрела на Минну.

— Да, твой обожаемый Зигмунд только что назвал меня мегерой.

— Я не хотел тебя обидеть, дорогая, — отозвался Зигмунд. — Ты же знаешь, как я люблю одну мегеру за то, что она никогда и ни с чем не согласна.

— Я не обиделась, — произнесла Минна, втайне радуясь, что ее сравнили с шекспировской героиней.

— Я полагаю, что данный персонаж несдержан и остер на язык, — заявил Игнац.

— В этом ее прелесть! — откликнулся Фрейд и продекламировал длинный отрывок из «Укрощения строптивой».

Минна и сейчас видела его таким, каким он был тогда в кафе, бросающим вызов каждому. Голова вскинута, подбородок выдвинут вперед, будто его гений требовал борьбы. Уже в те времена Зигмунд был нетерпелив, переполнен случайными, странными мыслями и считался самым умным в компании. Минна держалась позади и позволяла ему главенствовать в разговорах. Но он ждал ее реакции, и все заканчивалось диалогом между ними.

Более того, между ними годами продолжалась оживленная переписка. Причем началась она странно, вскоре после свадьбы. Сначала они только обсуждали книги. Еще будучи ребенком, в семье с шестью сестрами и властной матерью, Зигмунд читал, чтобы не замечать нищету и хаос, царившие в доме. Минна была счастлива, что кто-то считает ее умницей, а не какой-то неуклюжей уткой.

Она помнила первые письма. Они обсуждали «Озерную школу», Вордсворта и Кольриджа [8]. Потом классических мыслителей. Зигмунд мог писать о Гомере и Данте, щеголяя греческим и латынью. У Минны могли быть иные мнения, она оспаривала интерпретации немецких переводчиков. Они любили Диккенса и русских — Толстого и Достоевского. И, разумеется, Шекспира — Зигмунд хвалился, что начал читать его еще восьмилетним мальчиком.

Он восторгался Шиллером и Гёте, цитируя длинные отрывки из их произведений. Его пленяла античность, исчезнувшие цивилизации, боги, религии, мифы, включая миф о царе Эдипе, к которому он часто возвращался. И к трагедии Софокла «Царь Эдип». Он перевел ее с греческого для выпускного экзамена в гимназии. Зигмунд жаловался на работу врача, на коллег, на постоянные болезни детей, на невозможность бросить курить. Но письма по этому поводу были перегружены деталями, показной трагедией и жалостью к себе:

«Я снова бросил курить… ужасные мучения абстиненции… совершенно не могу работать… жизнь невыносима…»

«Это твоя ахиллесова пята», — отвечала Минна и спрашивала о последних исследованиях. Зигмунд слал ей страницу за страницей с подробностями своего открытия, технике психоанализа и о методике «лечения разговорами». Он хвалил ее, что она внимательна к деталям и вдумчивый читатель его трудов. Минна быстро сообразила, что должна быть осторожна в ответах, поскольку Зигмунд был сварлив и легко обижался.

В последующие годы он попытался привлечь Марту в их литературные дискуссии, но не преуспел. Иногда Минна думала, что у Марты вообще нет никакой активной внутренней жизни. Сестра все реже читала романы и газеты, полагая, что Шекспир непостижим даже в переводах. Исключая сонеты — те ей нравились. Вероятно, как память о четырехлетнем ухаживании, когда Фрейд слал их ей ежедневно. Тогда у нее были любимые писатели, особенно Диккенс, но, казалось, все исчезло с рождением детей.

Марта вышла из кабинета, неся графин с красным вином, и остановилась, заметив, что мальчишки вышли из-за стола, влезли за диван и устроили потасовку, вырывая друг у друга нечто, похожее на игрушечного солдатика.

— Оливер, Мартин, марш за стол! Зигмунд, а где кларет, который стоял на верхней полке? Тот, что твой больной принес тебе вместо платы? Я нашла лишь дешевое столовое.

Он пожал плечами, занятый маленькой статуэткой. Левая рука женской фигурки поднимала копье (которое ныне отсутствовало), а грудь ее обвивала повязка с рельефом головы Медузы. У Зигмунда была странная привычка приносить какой-нибудь антиквариат к обеденному столу и, поставив перед собой, обращаться к нему, словно к воображаемому другу.

«Слава богу, что не вслух», — подумала Минна.

— Первое столетие? — спросила она.

— Второе, Рим, — ответил он. — Афина — богиня мудрости и войны.

— Римская, а не греческая?

— Молодец. Копия греческого оригинала, пятый век до нашей эры, — пояснил Зигмунд, наклонившись к статуэтке.

Марта стояла между ними, наливая сестре вино.

— Танте Минна, — произнес Оливер, — хотите расскажу, что я сегодня выучил?

И пустился в подробное описание географии Дуная, перечисляя все страны, где он протекал.

— Голубой Дунай, который, кстати, никакой не голубой, а скорее грязный, желтый — самая длинная река в Европе, не считая Волги, две тысячи восемьсот пятьдесят километров. Он берет начало в Черном Лесу, а потом течет на запад через Германию, Габсбургскую империю, Словакию, Румынию и Болгарию.

— Замечательно, Оливер, — улыбнулась Минна, предоставляя не по годам развитому дитяте полную свободу изливать неудержимый поток названий и чисел.

Она внимательно слушала, как племянник перечислял города, размышляя, пригодится ли все это ему в жизни.

В какой-то момент все за столом потеряли интерес к его монологу, зато Минна болезненно вовлекалась в наблюдение событий, разворачивающихся перед ней. Интуиция подсказывала, что Оливером дело не закончится.

— Некоторые считают, что его непременно надо пристрелить, — весело пропищал Мартин, — он кого хочешь доведет.

Оливер, не замечая брата, продолжал пламенную и обстоятельную речь, блаженно не ведая, что перешел грань между исчерпывающим и чрезмерным. А тем временем ледники погружались в море, и стволы деревьев выращивали очередное кольцо. Наконец вмешалась Марта:

— У меня сегодня был еще тот денек с одной из наших служанок. Помнишь сестру фрау Жозефины? Брюнетку? Она пришла на замену и сразу уронила один из хрустальных бокалов. О сметании пыли и говорить не приходится. Такая неумеха, что пришлось заставить горничную все переделать. Кошмар. Господи, не нужно быть гением, чтобы догадаться: грязь в доме порождает болезни: холеру, тиф, дифтерию. Правда, Минна?

Та вежливо кивнула и едва заметно поморщилась, зная, что за этим последует.

— О, да, — продолжила Марта, — домашняя пыль содержит грязь с улицы, навоз, рыбью требуху, клопов, падаль, отходы из мусорных баков и — не слушай, Софи — паразитов.

Марта беспокоилась зря, никто ее не слушал, кроме Минны. Никто никогда не слушал ее бесконечные тирады о грязи. Минна считала себя обязанной проявлять хоть какой-то интерес, но это раздражало, если не сказать больше — ей было стыдно. Оливер пререкался с Мартином, а девочки, склонив головки друг к другу, обсуждали нечто секретное, находившееся под столом. Фрейд взглянул на Минну, его глаза блестели, обнаруживая почти нескрываемое раздражение, когда служанка внесла венское жаркое с тирольскими картофельными фрикадельками и капустой.

— Зигмунд, я полагаю, ты практикуешь успешно? — рискнула Минна сменить тему.

— Весьма, хотя, чем больше пациентов, тем лучше.

— А университет? Марта сказала, что аудитории набиты битком. Герр профессор Фрейд не возражает, если я иногда послушаю тоже?

— Нет, нет, нет, он не профессор, — заметила Марта.

— Спасибо, Марта. Спасибо, что напомнила всем об этом, — сказал Фрейд, лучась улыбкой.

«О боже, — подумала Минна, — зачем я это сказала?»

Она ведь знала, что это больная тема. Последние десять лет Фрейд занимал должность приват-доцента в Венском университете, лектора по неврологии без жалованья, а не профессора. Его выдвигали много раз, но министерство образования всякий раз отказывало ему, а он в отличие от коллег упрямо отказывался использовать политические связи и покровительство влиятельных людей для продвижения по службе. В результате год за годом Зигмунд наблюдал, как его коллеги поднимаются по служебной лестнице, а сам оставался на низшей должности.

— Он был в списке, — объяснила Марта, — учитывая его стаж, он должен был стать следующим.

— Вот именно, давай извлечем на свет божий всю историю: я не получил профессора два года назад, не получил в прошлом году, и вот — снова не получил ее. Хочешь добавить что-нибудь, Марта?

— Да. — Видимо, Марта не заметила растущего гнева мужа. — Если бы ты постарался и стал более приветливым…

— Я плохо воспитан?

— Нет, это не я говорю.

— Тогда кто? Кто вообще вправе сказать так обо мне?

— Люди.

— Вот оно что! — Зигмунд насмешливо улыбнулся, отшвырнув вилку и резко отодвинув стул. — Какие люди? Из больницы? Из университета? Или, может, из твоего портняжного кружка?

— Неужели ты ничего не можешь сделать? — спросила Минна, тщетно стараясь нейтрализовать вскипающий диспут.

— Конечно, кое-что он может сделать: изменить свое поведение.

Минна бросила сестре предупреждающий взгляд. Она знает, когда надо остановиться, или нет? Даже Оливер понимал, когда надо держать рот на замке. Остальные дети хранили молчание.

— Марта, ты говоришь странные вещи. Моя личность никак не связана с продвижением. Это мои теории им не нравятся. На самом деле вся моя научная работа — мои теории. Рано или поздно они признают их научную ценность… Но сейчас… кто знает… в любом случае все они антисемиты.

— Ну, конечно. Мы не должны винить себя, потому что все вокруг антисемиты — аргумент на все случаи жизни, — заметила Марта, обернувшись к мужу. — Но кое-что можно сделать, чтобы облегчить себе путь…

— Например?

— Ты должен… нанести визит… или послать цветы.

— Так вот что ты предлагаешь? Я непременно это сделаю, дорогая. Я пошлю им все цветы на свете. Блестящая идея! Видишь, — обратился он к Минне, будто, кроме них, никого в комнате не было, — вот почему я не обсуждаю с ней свою работу.

Марта мелодраматично, глубоко вздохнула, и этот вздох, как помнила Минна с детства, означал уступку, но не поражение. Потом она подхватила кухонное полотенце и кувшинчик кипяченой воды, который всегда держала около своей тарелки, и принялась яростно оттирать пятно от соуса, капнувшего на скатерть с вилки Софи. Минна молча наблюдала, как сестра драит белую скатерть. Самое время сменить тему, поскольку стало ясно, что война может разгореться с новой силой.

— Марта, — произнесла Минна, изображая беззаботность, — ты, кажется, упомянула, что Мартин написал стихи?

— Да, — кивнула сестра, оставив в покое скатерть и потерев плечо, морщась от боли. — Мартин, прочитай нам прямо сейчас!

Тот вытащил листок из кармана и торжественно встал со стула:

— Оно называется «Обольщение гуся лисой».

— Ну-ка, посмотрим. — Оливер, ухмыляясь, вырвал листок из рук брата. — Господи, ты пишешь безграмотно. Как можно написать слово «жывотныи» с ошибками?

Оливер вскочил со стула, когда Мартин бросился к нему, яростно пытаясь отобрать листок. Мальчики носились вокруг стола, пока Оливер не скомкал листок и не забросил его подальше. Минна заметила, что Мартин побагровел от унижения. Они с Оливером всегда боролись за первенство. Когда Эрнст находился рядом, Оливер вел себя тихо — башковитый изгой, увлекающийся математикой и абстрактными проблемами. Но теперь, когда амортизатор отсутствовал, он взялся за Мартина, зная, как довести брата.

— Мальчики, достаточно! — сказала Марта и резко встала, придерживая левую руку, которая вдруг начала дрожать, а потом повисла. Она уронила на пол вилку и ухватилась за плечо.

— Что случилось? — спросила Минна тревожно.

— Рука не слушается.

— Как? Когда это началось?

— После рождения Анны. Иногда рука просто отнимается. Я принимаю салицил. Зигмунд считает, что это «писательский синдром» Schreibkrampf.

— А что это такое?

— Нарушение двигательных функций? — уточнила Марта у мужа.

— Вероятно, — безразлично сказал он.

— Мальчики, немедленно сядьте! И зубы болят тоже.

— Родная моя! — воскликнула Минна.

Мальчики поспешили сесть, придвинув стулья к столу, Оливер самодовольно ухмылялся. Зигмунд достал часы из кармашка и откашлялся.

— Боюсь, мне пора. Должен прийти пациент, — провозгласил он.

— А штрудель? — спросила Марта.

— Позднее. — Зигмунд отодвинул стул и слегка коснулся плеча Минны. — Буду рад видеть тебя на лекциях в любое время.

— С удовольствием, — ответила Минна, польщенная приглашением, и почувствовала, как у нее сильно забилось сердце.

Глава 5

Все дети Фрейдов имели свои особенности, и за неделю Минна разобралась с каждым. Оливер — неудержимый сгусток энергии, Мартин — вечно недовольный смутьян, Эрнст сражался со своей шепелявостью, малышка Софи плохо ела и не могла заснуть даже с ночной порцией касторки и настойки опиума (снадобья, которым Марта, похоже, пользовала от любой болезни). Братская ревность перемежевывалась с истериками и редкими проблесками доброты.

Со временем Минна обнаружила, что постоянно мысленно проверяет, кто рядом с ней, а кто скрылся из поля зрения, и где, собственно, могут находиться эти бесенята, а если исчезли, то куда. При этом Марта была на удивление спокойна даже в ситуациях, когда кто-то разбил голову, зажал палец дверью или расквасил нос.

Однажды поздно ночью Софи, дрожащая и босая, на цыпочках пробралась темными коридорами в тесную спальню Минны. Та поспешно спрятала бокал с джином и портсигар под кровать, когда племянница появилась в дверях.

— Огромное зеленое чудовище в моей комнате. А что такое месячные недомогания, танте Минна?

Когда Софи забралась к ней в постель, Минна растерла ей спинку и прочитала из «Алисы в Стране чудес» о гусенице с волшебным кальяном. Ребенок задремал, а завтра Минна взяла сон Софи под свое крыло, заменив опий чтением перед сном.

По контрасту с ребятней, неотвратимой и вездесущей, Фрейд оставался призраком. Его общение с детьми было минимальным, ограничиваясь «Добрым утром» или «Добрым вечером» всем, включая Минну. Они встречались за обедом, а иногда — за чаем в четыре часа дня. Все остальное время он проводил в одиночестве, погруженный в себя, отбывая заточение в университете, консультируя пациентов или просто уединяясь у себя в кабинете.

Когда-то Минна читала, что для одних дети — центр мироздания, для других нет. И для Фрейда большую часть года они не существовали. Во время учебного года дети его не видели почти целый день, а вечера Зигмунд проводил в кабинете, выходя только, когда они уже спали. Минна могла понять это — он придавал огромное значение работе, но летом, на каникулах, Зигмунд становился внимательным отцом, брал их на прогулку, собирал с детьми грибы, катался на лодке. Шутил с ними, рассказывал истории из собственного детства, читал им свои любимые книжки. Однако отношение его к Марте не менялось круглый год, и это тревожило Минну. Его взгляды выдавали раздражение, и Марта, в свою очередь, выработала собственный стиль общения с мужем, изобилующий нюансами. Это была тонкая интерпретация на тему «выживает сильнейший», когти и клюв. Две птицы клевали друг друга, и, как ни прискорбно было Минне признавать, зачинщицей обычно выступала Марта.

Однажды днем Фрейд зашел в гостиную, читая газету. Он снял туфли, и, взяв жестянку с печеньем на кухне, с удовольствием поедал его, рассыпая крошки по ковру. Потом зажег сигару и уселся в любимое кресло, стряхивая пепел в крышку жестянки.

— Сколько пепла, Зигмунд, и крошек полно, — заметила Марта. — Что случилось с твоим больным?

— Не пришел.

— А как с прогулкой?

Фрейд перевернул страницу газеты, игнорируя вопрос. Плечи Марты напряглись, она отвернулась и смотрела в окно.

— Новая экономка опять оставила окно открытым.

— Не закрывай, душно тут, — сказал он.

— Конечно, не закрою, — произнесла Марта, подойдя к окну и прикрыв его. Затем она взяла рабочую корзинку со скамеечки у камина, подвинула кресло к мужу и села вышивать льняную подушечку.

— Что ты читаешь?

— Газету.

Зигмунд явно был не в настроении, давая ей понять, что ее присутствие нежелательно.

— Ты слышал, что Мейеры сняли виллу во Флоренции на август? — спросила Марта.

В раздражении он на секунду отложил газету и прикурил потухшую сигару.

— А потом они собираются в… Как называется это место на Балканах? Очень экзотическое. Марракеш? Нет. Напомни мне, дорогой, как оно называется? — Марта встала и принялась вытряхивать пепел в корзинку для мусора.

— В Константинополь?

— Нет, не туда, — ответила она, демонстративно сметая крошки у его ног носовым платком.

— В любом случае они всегда хоть куда-то едут. В прошлом году ездили в Кале. Или это был Биарриц? Ты идешь вечером на собрание в Бнай-Брит [9]?

— Нет.

— Гертруда рассказала мне, что ты устроил переполох на последнем собрании. А той сообщил ее муж. Что-то насчет твоих исследований? И поэтому ты не идешь туда сегодня?

— Но сейчас я очень занят здесь, если ты не заметила.

— Конечно, заметила, я здесь живу, если ты не заметил. Я предположила, что ты оскорбил их своими работами. Правда, я не понимаю, почему ты вообще обсуждаешь с ними свою работу? О, милый, что это за пятно на стене над диваном?

Зигмунд отложил газету, скептически поглядывая на жену.

— Пятно над диваном, — повторила Марта.

— Ну, так что?

— Его невозможно вывести, наверное, насекомое залетело с улицы.

Он глубоко вздохнул и медленно выдохнул, пока Марта изучала шитье.

— И в комнате пахнет конским навозом.

Зигмунд встал и опустил раму, будто это была гильотина.

— Так лучше? — спросил он.

— Что? Да, милый, спасибо, — с улыбкой стоика ответила она.

Минна не могла предсказать, когда возникнет диалог такого рода… но она могла предположить множество способов закончить его. Зигмунд мог сбросить жену в реку, пырнуть ножом, отрезать ей язык. Или сделать то, что всегда делал, — выйти, чтобы уединиться в кабинете.

Однажды в субботу Минна проснулась, чтобы встретить замечательный, почти весенний день, который после ледяных дождей показался ей неотразимым. Вся округа ожила. Растворились окна, в них залетали звуки проезжающих карет, приглушенные сплетни служанок, стоящих на тротуаре, и свистки поездов вдалеке. А в доме слышались бесконечные переклички горничных — они шуровали в печках, чистили решетки, драили туалеты, раздвигали шторы и прочищали каминные трубы. Каждому углу и щели в доме уделялось внимание перед завтраком.

Минна, как обычно, решила поглядеть на самую младшую. Анна спала в колыбели, в молочно-белой рубашонке, отороченной кружевами и лентами. Но перед рассветом ее редкие крики стали гневными, плач то усиливался, то затухал. Когда Минна поднялась, чтобы заняться ребенком, она услышала шаги няньки в коридоре, потом открылась и закрылась дверь. Удивительно, что голос младенца может тревожить и успокаивать одновременно.

Стены в детской были чисто выбелены, как и положено (стерильность — лучшая защита от инфекций), обстановки кот наплакал, потертый китайский коврик посреди комнаты казался избитым до полусмерти. В книге «Домоводство» рекомендовалось выбивать детский коврик по крайней мере раз в неделю.

Затем Минна заглянула к Мартину — единственному ребенку Фрейдов, у которого была отдельная комната. Мальчик, сражавшийся с ангиной, сидел за столом, задушенный двумя свитерами и шерстяным шарфом. Как только Минна вошла, он ссыпал пригоршню игрушечных солдатиков в ящик. По полу была разбросана вывернутая наизнанку грязная одежда, книги с переломанными хребтинами валялись кучей в углу, обертки от печенья и грязная посуда захламляли прикроватную тумбочку. «Какой свинарник!» — подумала Минна.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Я пытаюсь заниматься, — ответил племянник, демонстративно выжидая, когда тетка выйдет.

— Да уж, я вижу, — улыбнулась Минна, открыла ящик и извлекла оттуда игрушечных солдат. — Французская пехота? Это хорошо. Знать историю необходимо.

— Согласен, — кивнул Мартин. Глаза у него были чуть воспаленные, но огромные и дружелюбные.

— Но так же необходима и арифметика, а ты, говорят, в ней плаваешь.

— Кто говорит?

— Какая разница?

— Кто? Скажи мне, — настаивал ребенок, — ничего я не плаваю.

— Ну, хорошо, хорошо. Тогда продолжай в том же духе, — сказала Минна, подняла с пола тетрадь по математике и протянула ему.

Он неохотно взял тетрадь, натужно закашлялся и вернулся в кровать.

— Я принесу тебе свеженького супчика и то печенье, которое ты любишь.

Когда Мартин забирался в кровать, Минна увидела разбитые пальцы, ободранные колени и уже выцветшие синяки на шее. «Вечно все не слава богу с этим ребенком! Что ни неделя, то драка». Она решила не замечать небольшую вмятину на оштукатуренной стене, по форме подозрительно напоминающую отпечаток кулака.

Самая старшая, Матильда, десятилетняя уменьшенная копия матери, развалилась в гостиной на лучшем диване Марты, положив ноги в грязных ботинках на бархатную подушку. Когда Минна вошла в комнату, ее допрашивала гувернантка фрау Шиллинг, пожилая дама с хронической аллергией и постоянной одышкой, которая с шокирующей регулярностью принимала в качестве лекарств слабительное и настойку мака. Дама прибыла рано утром, это было карой для Матильды за отказ заниматься на прошлой неделе. Все дети Фрейдов учились дома, но в основном из-за страхов Марты перед инфекциями.

— Назови годы царствования Леопольда Первого, — нудела гувернантка, промокая платком слезящиеся глаза.

— Я не знаю, — отвечала Матильда, умирая от скуки и крутя бахрому подушки.

— С одна тысяча шестьсот пятьдесят седьмого по одна тысяча семьсот пятый, — произнесла фрау Шиллинг, нетерпеливо вороша страницы. — А в каком году он спас Вену от турецкой угрозы?

— Я бы не сказала, что он действительно спас Вену, — усмехнулась Минна, подвигая стул и попутно сбросив ботинки Матильды с подушек. — Я знаю, что говорят о Леопольде, как о великом воине, но в действительности его не было в городе, когда началась эта чертова война, и вернулся он, когда опасность миновала.

Матильда смерила тетку взглядом и положила ноги обратно на подушки.

— И где же он находился? — спросила она.

— В Линце.

— И что там делал?

— Не знаю. Может, гостил у своего кузена — графа или у одной из многочисленных любовниц. Пожалуйста, убери ботинки с подушек.

Матильда сняла ботинки, бросила их на пол и закинула ноги в чулках на подушки.

— Когда проходила Пятнадцатилетняя война? — Фрау Шиллинг нахмурилась, концентрируясь на исторических конфликтах и игнорируя конфликт у себя под носом.

— О, это же Долгая война, когда турки взяли Венгрию… — начала Минна.

— Извините, фройляйн Бернайс. Это не урок, сегодня у нас одни даты.

— Да, сегодня у нас одни даты, — сказала Матильда, передразнивая насморочный прононс гувернантки.

Минна невозмутимо встала, подняла ноги Матильды, точно это были две чугунные гири, и уронила их на пол. Племянница вспыхнула от ярости, рванув колючий высокий воротник, который вцепился ей в шею, будто клешня. Затем Минна пустилась в подробное изложение событий вторжения турков в XV столетии, в описание ужасной варварской войны, решающему эпизоду истории средневековой Австрии, который в итоге привел к длительному царствованию Габсбургов и созданию Австрийской империи в тысяча восемьсот четвертом году.

Матильда сидела насупившись, но молчала, уголки рта опустились, сложившись в гримасу угрюмого отторжения. Сразу после того как Минна описала битву при Кёнигграце, приведшую к освобождению герцогств Шлезвиг и Гольштейн, племянница вскочила, сбросила атласную подушку на пол и вышла, хлопнув дверью.

— Я думаю, это все на сегодня, фрау Шиллинг, — произнесла Минна.

— Ребенок упрямый, никого не уважает и никогда ничему не научится.

— Наверное, это просто переходный период, — ответила Минна, вдруг ощутив себя матерью-защитницей, несмотря на вызывающее поведение дитяти. — В этом возрасте все такие.

Она решила поговорить с Мартой о Матильде, хотя полагала, что посредственность фрау Шиллинг с ее методом обучения так же оскорбительна, как и ее бесчувственное, высокомерное поведение. Кто не знает, что девочкам в этом возрасте нужно тепло и внимание, несмотря на то, что они бывают неуправляемы и капризны?

День шел своим чередом: поручения по хозяйству и забота о детях. Вторую половину дня Софи провела с логопедом, мальчики должны были заниматься, хотя ежеминутно отвлекались в зависимости от настроения или желаний. Сегодня, похоже, самым несобранным был Оливер. Мозги его были забиты мрачными легендами времен варварства, предполагалось, что он зубрит основы обществоведения, а он мог вдруг пуститься в бесконечный поток описаний кровавой резни, в результате чего Минна еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

Затем Мартин. Когда она принесла ему печенье, то заметила, что в дополнение к простуде средний палец на левой руке его был согнут так, что следовало обеспокоиться. Но когда тетя попыталась рассмотреть палец внимательнее, племянник спрятал руку за спину и убежал.

Марта сообщила, что скоро должна идти к врачу — снова дали о себе знать желудочные колики, разлилась желчь, и вообще она чувствует себя неважно. Самое время, поскольку Минна слышала приглушенное шебуршение за плинтусом в кухне, но скорее умерла бы, чем сказала сестре, что в доме, вероятно, завелась крыса. Марта объявила бы на кухне бессрочный карантин, и им недели две пришлось бы выслушивать жуткие истории о «черной смерти» — чуме. Минна просто поставит пару ловушек, и этого будет достаточно. Но все-таки это был не ее дом.

Впервые поселившись на Берггасе, 19, она полагала, что это ненадолго. И даже сейчас, обычно к вечеру, прекращала беготню по дому и обдумывала свое будущее, кружа над бесплодными возможностями, будто гриф над падалью.

Минна могла бы плюнуть на гордость, сесть в поезд и уехать в Гамбург, чтобы жить с матерью. Боже упаси! В лучшем случае их отношения можно было бы описать, как холодные, и зависеть от нее было немыслимо. Или она могла бы опять пойти в гувернантки или компаньонки. Но это снова бессмысленный труд раба с ужасным расписанием на всю неделю и половиной дня выходных в воскресенье после двенадцати. Хотя таким образом она сумеет содержать себя.

На этом месте рассуждений виски начинали пульсировать, и, опасаясь, что начнется мигрень, Минна безмолвно исчезала в кухне и заваривала чай, наблюдая, как кружатся чаинки на дне чашки.

Куда еще податься? Был брат Эли, который эмигрировал в Нью-Йорк. Можно попросить его одолжить ей денег до Нью-Йорка, но начать все сначала в другой стране без мужа и друзей страшно.

А Марта полагала, что Минна должна устроить свою судьбу с пожилым холостяком или вдовцом, выбранным семьей. С тем самым, с которым она познакомилась прошлой зимой. Хорошо одетый, в сюртуке, с сигарой, украшенной золотым ободком. Или с другим — грузным торговцем галантереей, с восковой бледностью и венозными руками. Он был лет на двадцать старше, медлителен и упрям, зато богат. В любом случае брак по расчету, размышляла Минна, браком считаться не может. Она знала женщин, вышедших замуж по выбору семьи за «весьма респектабельного», выбранного наудачу человека.

Кто-то, конечно, возразит, что ничего нет плохого в том, чтобы жить в удобном, хорошо обставленном доме, с каретой и двумя лошадьми, с часто обновляемой одеждой и человеком, который за все это платит. Минна вспомнила подругу детства Элзи — хрупкую, пугливую, бессловесную девушку, купившую пистолет утром после брака по расчету. Она зарядила его, спрятала под накидкой и поехала на вокзал, где просидела весь день, обдумывая самоубийство. Вскоре все-таки вернулась домой и спрятала заряженный пистолет в тумбочку у постели. Элзи призналась Минне: она предупредила мужа, чтобы тот больше никогда не появлялся в спальне. И он не появлялся.

Вот если бы Минне стать более непритязательной с годами и менее деятельной, она бы не оказалась в таком положении. Но сейчас надо постараться не падать духом и какое-то время пожить здесь, чтобы разделить с сестрой ее тяжкую ношу.

Глава 6

В три часа дня Минна уселась на ступеньках в коридоре. День ее измучил, ноги гудели. Она отчаянно хотела уйти из дома. Каждый звук снаружи манил — четырехчетвертное стаккато копыт лошадей, влекущих кареты, звонки трамваев, приглушенные разговоры пешеходов. В конце концов она подошла к фрау Жозефине и предложила ей повести здоровых детей в зоопарк. Плату там не брали, к тому же императорский зверинец расширился, появился загон для бизонов. Дневная служанка может присмотреть за Мартином и Анной.

Когда все устроилось, Минна решила пройтись. Она напудрилась и слегка нарумянилась, коснувшись пуховкой шеи и горла, капнула пару капель розовой воды на руки, застегнула доверху серый плащ и закрепила шпильками украшенную перьями шляпу. Она собиралась пройти к Пратеру [10] и заглянуть в городскую библиотеку, поскольку ей не терпелось взять несколько приличных книг, но когда она шла через вестибюль, то услышала голос Фрейда:

— Это ты, Минна?

— Да, Зигмунд. Я ухожу. Тебе что-нибудь надо?

— Нет, но я тоже подышал бы воздухом. Можно с тобой?

— Конечно, — ответила она, слегка поколебавшись.

Фрейд подхватил пальто, шляпу и последовал за ней на улицу, вдыхая всей грудью, будто свежий воздух был пропитан ароматическими веществами. Минна призналась себе, что ощутила неловкость, когда он обычным жестом взял ее под руку, будто они супруги и вышли прогуляться. Она отстранилась под предлогом, что нужно поправить шляпку, и опять подумала, что не понимает, почему ей неудобно находиться рядом с Зигмундом.

Однако день сиял великолепием, и Минна наслаждалась им от души. Она не сказала Зигмунду, куда собиралась пойти, а он не спрашивал. Зигмунд стремительно вел ее через лабиринты заполненных людьми узких улиц, ведущих к Рингштрассе, минуя кварталы высоких жилых домов, магазины с приоткрытыми дверьми и кафе, где владельцы вытирали столы и ставили стулья. Повозки и кареты наводнили проспекты, готическая башня собора Святого Стефана, сердца столицы, была окутана романтическим свечением.

Фрейд ускорил шаги, и они приблизились к центру. Он вынул из жилета сигару и, отрезав кончик, зажег. Потом потянул Минну в узкий проулок. «Почему бы не идти медленнее?» — подумала она. Он мчался, петляя, как беглец. Густой румянец покрыл ее щеки в попытке угнаться за ним. Минна слишком тепло оделась сегодня. Обычно она носила девять-десять слоев одежды: панталоны, корсет, шерстяные чулки поверх хлопчатобумажных, хлопковый корсаж, нижнюю юбку, лиф, блузу, юбку, пальто. И высокие ботинки, чересчур тесные, созданные для женщин без пальцев на ногах.

Как может человек так нестись и так много курить? Они остановились перед греческой колоннадой парламента. Минна наклонилась, отстегнула верхние пуговицы на ботинках и быстро выпрямилась, не обращая внимания на головокружение.

— Видишь? — спросил Зигмунд. — Эта венская версия Акрополя — модель новой больницы для душевнобольных. Что ты думаешь?

— Ну, это…

— Полная пародия!

Он имел в виду Ам-Штайнхоф — психиатрический госпиталь, который возводился в нескольких милях от города. Зигмунд рассказал Минне о шестидесяти корпусах для пациентов с различными болезнями — излечимыми, неизлечимыми, для полупомешанных, для больных с неврозами, для буйных, сифилитиков и уголовников.

— Вдобавок планируется провести трамвай, разбить сады, построить свинарник, конюшни, часовню и, конечно, кладбище. А современного там — лишь архитектура, лечение старо, как мир, просто иной вид тюремного заключения.

— А твои коллеги участвуют?

— Нет. Всем заправляет какой-то американец Бриггс. Бесконечное финансирование цемента, и почти ничего для неврологических исследований.

Он объяснил, что в заведениях подобного рода, если пациент уже заклеймен как «хронический сумасшедший», с ним может случиться что угодно. Доктора могут, не задумываясь, удалить любую часть тела, если полагают, что это и есть причина болезни, — щитовидку, зубы, миндалины, часть мозга. Они ставят больных под душ, чтобы излечить депрессию, заражают малярией слабоумных, неделями держат несчастных в ванне. И пичкают их опием, барбитуратами, бромидами и слабительным.

Минне его обвинения казались слишком мрачными — все-таки это прогресс по сравнению со Средневековьем, когда пациентов в лечебницах приковывали к стенам или держали в комнатах, похожих на пещеры с маленьким окошком для пищи. Она даже слышала истории про «воскресные зрелища», когда зеваки платили охране, чтобы посмотреть на слабоумных в естественной среде обитания.

Она сказала, что имеет кое-какое представление о современном лечении психических больных.

— Мою последнюю хозяйку, баронессу Вульф, лечили от депрессии электротерапией Эрба. Я наблюдала, как пропускали ток сквозь разные части тела. Зрелище малоприятное.

— Ага, аккумуляторная.

Минна помнила тошнотворный запах хлорки и спирта, доносившийся из приоткрытой двери в комнату, где под стеклянным куполом сверкали блестящие медные диски огромных электрических разрядных устройств. На стенах висели все виды диковинных аппаратов, используемых для шоковой терапии тяжелобольных пациентов, страдающих необычными психическими расстройствами. Минна полагала, что это ужасно, но устроилась на стуле в приемной рядом с женщиной, чьего сына только что поместили в лечебницу. Он поджег диван, утверждая, будто внутри прячется его отец.

— Я жаловался много раз, возражая против подобного лечения, — произнес Фрейд, — поскольку я убежден, что терапия Эрба не помогает больным с нервными расстройствами, максимум — дает частичное улучшение. И как чувствует себя твоя хозяйка?

— Она застрелилась.

— Серьезно?

— Нет, но хотелось бы, — сказала Минна с кривой усмешкой, будто они смеялись шутке, известной только им двоим.

Фрейд посмотрел на нее, следя за мимикой, его глаза сузились.

— На самом деле электротерапия и иные варварские методы просто не работают. Когда я учился в Париже у доктора Шарко, самым лучшим средством считалась гипнотерапия, но вскоре я осознал, что и она малоэффективна.

Минна помнила, что десять лет назад Фрейд ездил в Париж учиться у знаменитого французского невролога.

— Я всегда думала, что утверждения о целительности гипноза притянуты за уши, — заметила она. — Но, по крайней мере, ты пожил в Париже.

— Да, только и пользы, — улыбнулся он. — Вначале казалось, что гипноз работает. Мы вводили больных в транс и получали обнадеживающие результаты. Но со временем выяснилось, что мы выдавали желаемое за действительное. Не всякого больного можно загипнотизировать, некоторые просто не поддаются внушению. Ты, например, как я полагаю.

— Почему ты так решил?

— Просто догадка. Может, попробуем как-нибудь? — предложил он и нежно положил руку Минне на поясницу, помогая обойти лужу. — В любом случае, даже когда лечение было эффективным, симптомы обычно повторялись. И это ввергало в уныние. Здоровье больных почти не улучшалось. Ночные кошмары, глухота, дефекты речи, паралич — множество симптомов. Но когда я вернулся в Вену, то обнаружил, что наиболее эффективный терапевтический метод находился у меня под самым носом. Необходимо заставить пациента рассказать о себе.

— Честно говоря, Зигмунд, это звучит настолько просто, даже не верится, что результаты могут быть столь потрясающими.

— Да, в теории это просто, но на практике сложнее. Мои коллеги имели дело с истерией, с точки зрения неврологии, и зашли в тупик. Я же наблюдал больных, сражающихся с депрессией, бредовым состоянием, сменой настроения, фобиями и маниями, — и тоже ничего не помогало. Но когда я просил пациентов лечь на кушетку и вспомнить прошлое — жестоких отцов, равнодушных матерей, детские травмы, все, что проникло в их подсознание помимо цензуры сознания, — застарелые тревоги и самые жуткие воспоминания извергались из их нутра. Затем, снимая кожуру слой за слоем, наблюдая, интерпретируя и догадываясь, можно открыть, что вызвало симптомы. И таким образом искоренить их.

— Зигмунд, это похоже на катарсис. Освободить больного, заставив его обсуждать прошлое.

— Именно, кушетка — моя лаборатория.

— А можно я на минуту позволю себе выступить в качестве адвоката дьявола? — спросила Минна, подняв указательный палец.

Фрейд снисходительно улыбнулся. В конце концов, этим-то она ему и нравилась.

— Почему они соглашаются лечь и беседовать с незнакомым человеком, посвящая его в свои самые интимные мысли, страшные секреты и даже извращения?

— Люди, которые на протяжении многих лет испытывали сильные боли, сделают все, если уверуют, что это поможет. И как только они начинают говорить, то не могут остановиться. Их воспоминания овладевают ими, и они начинают понимать то, что подавлялось долгие годы. В темных закоулках человеческой жизни тоже есть смысл, и в этом смысле заключена надежда.

Минне хотелось, чтобы Зимгмунд продолжил разговор. Она хотела услышать о его пациентах. Конкретные примеры. Конкретные результаты. Сказать ему, что его открытия чрезвычайно значительны и гуманны. Ведь если Зигмунд прав, то прежнее лечение устарело. И ему подвластно изменить ход истории.

— Хорошо, когда есть с кем поговорить, — произнес он, пристально глядя на нее. — С тем, кто понимает. Мои коллеги считают, что я отправился в поход на ветряные мельницы. Так думает и Марта.

Ураган женщин в кринолинах пронеся мимо, отбросив их в сторону, следом прогрохотал омнибус, а затем двуколка заглушили голоса пешеходов вокруг них. Минна смотрела, как Фрейд вынимает еще одну сигару из кармана. Он закурил, а она наблюдала за группой студентов, бесцельно бродившей по парку через дорогу.

Голова у Минны шла кругом, но она не решалась сказать больше. Смущенно наклонилась, чтобы снова поправить ботинок. Теперь ее донимала водянка на лодыжке. Минна села на ближайшую скамью, пытаясь ослабить причиняющие боль шнурки. Фрейд глядел, как дневной свет нежно переливался в ее волосах.

— На что ты смотришь? — спросила Минна.

— На тебя.

Глава 7

Несколько дней спустя, пока детьми занималась гувернантка, Минна решила посетить лекцию Зигмунда в университете. В конце концов, он сам ее приглашал, и хотя больше не упоминал об этом, она не сомневалась, что приглашение в силе.

Венский университет в пятнадцати минутах ходьбы от дома, и она вполне успеет, если не станет задерживаться. Минна пересекла окаймленную деревьями Рингштрассе, возле здания парламента свернула за угол и пошла мимо неоготических зданий престижного квартала неподалеку от ратуши. Было все так же не по сезону тепло, и, пока она добралась до университета, ее платье взмокло от пота, а шляпка съехала набок.

Несколько минут Минна бродила по студенческому городку, разыскивая медицинский факультет. Массивные университетские здания будто нарочно внушали ей страх своими громадными размерами. Особенно пугали гигантские претенциозные скульптуры персонажей греческой мифологии, установленные повсюду во славу сего благородного центра либерального образования. Пришлось подойти к группе студентов, чтобы спросить дорогу, и вскоре Минна нашла нужное здание. С трудом отворив тяжелую дверь, она собралась с духом и поднялась по лестнице в лекционный зал на втором этаже. Когда она вошла, Фрейд уже начал лекцию.

Аудитория была набита до отказа. Молодые люди стояли даже в проходах, многие были в темных сюртуках и ермолках. Общеизвестно, что большинство студентов-медиков были евреи, как и венские врачи. Кстати, личный врач императора вместе с Фрейдом состоял в организации Бнай-Брит, к ней же принадлежал и главный военный хирург Австрии.

Фрейд стоял на подиуме, его голос эхом разлетался по залу. Он казался расслабленным и даже веселым. Фрейд не обладал ни властным голосом, ни какой-то особенно внушительной внешностью. И все же, когда он говорил, Минна испытывала на себе его странный, поразительный магнетизм. Она заметила, что сейчас Зигмунд остроумнее, увереннее, и речь его исполнена неодолимой силы, словно воскресная проповедь евангелического священника. Лекция только началась, а студенты уже отложили конспекты, завороженные его анекдотами и шутками, которые, скорее всего, потом будут неоднократно пересказываться в кафе. В ее глазах он был великолепен.

— Мне вспоминается одна пара, кажется, я уже упоминал о ней. Эту семью терзали разнообразные противоречивые чувства и ошибочно интерпретируемые сигналы. И вот после недели общения с ними мне казалось, что мы совершили некий прорыв, но тут, — он сделал мелодраматическую паузу, — жена заявляет мужу: «Когда кто-то из нас умрет, я уеду в Париж».

Под дружный хохот студентов Минна пробиралась по залу, ища свободное место.

— Но я отвлекся. Как мы уже говорили на прошлой неделе, невроз есть прямое следствие отклонений в сексуальной жизни, и я считаю, что сексуальная подавленность является ключом к пониманию как невротических расстройств, так и человеческого поведения в целом.

Кто-то хихикнул. Теперь Фрейд приступил к изложению сути своего доклада под названием «Исследования истерии», посвященного сексуальной подавленности и ее воздействию на человека.

— Господа, я собираюсь спровоцировать у вас удивление. Такова моя цель.

Он считал, что в совершенстве владеет собой, но его лицо живо реагировало на малейшие перемены настроения. То Фрейд сверлил студентов свирепым взглядом, то веселился и словно обнимал аудиторию, посвящая ее в некое заветное знание.

— Мы не способны противостоять травматическим воспоминаниям нашего прошлого, воспоминания эти неизменно имеют сексуальную природу. Самые впечатляющие наши достижения запятнаны животной сущностью нашего естества. Такова наша судьба. И если вы сочтете, что это открытие, сделанное мной в одиночку, открытие мрачное, то будете совершенно правы. Уничтожающая сила, лежащая в основе моей теории, воздействием своим сравнима с эпидемией чумы.

Студенты заерзали на стульях, улыбаясь. Они уже привыкли к гиперболам Фрейда.

— Мы, человеческие существа, инфицированы нашим прошлым. Сложность для вас, друзья мои, состоит в том, чтобы понять эту революционную теорию и использовать ее в будущем для исцеления многих пациентов с ошибочным диагнозом.

Минна улыбнулась украдкой. Эта определенность пронизывала его письма к ней многие годы. Предвечернее солнце сочилось сквозь длинные узкие окна, Минна освободилась от тяжелого пальто и стянула серые кожаные перчатки. Стараясь быть незаметной — дело нелегкое, ведь на медицинский факультет принимали только мужчин, — она держала пальто в одной руке и сумочку в другой и, вытягивая шею, пыталась высмотреть свободное сиденье. Молодой человек слева заметил ее и, удивившись поначалу, вежливо встал и предложил ей свое место. Минна поблагодарила и села, избавившись наконец от широкополой шляпы с пером (наверное, для такого случая она выбрала не самый удачный головной убор). Ей не хотелось толкаться в проходе, создавая суматоху. И так уже студенты начали перешептываться о том, что «в классе дама». Фрейд продолжал рассказывать о происхождении своей теории.

— Все началось с пациентки по имени Анна О. двадцати одного года, дочери состоятельной четы из Вены, которая обратилась к моему коллеге, доктору Йозефу Брейеру по поводу необъяснимого паралича правой руки. Несколько недель спустя симптомы усугубились. Постоянный кашель, онемение в конечностях, бред и даже неспособность говорить на родном языке. Доктор Брейер диагностировал истерию и применил лечение гипнозом, но оно не подействовало.

Зигмунд говорит так же, как писал Минне в своих письмах — ясно, убедительно, очень подробно, и, к ее удивлению, он ни разу не заглянул в свои записи.

— Анну посещали глубоко трагические, но прекрасные фантазии и болезненные дневные сновидения. В одном из них змея пыталась напасть на ее больного отца, когда Анна сидела у его постели. Она попыталась убить змею, но не смогла двинуть правой рукой. Пальцы превратились в маленьких змеенышей, а потом всю руку парализовало. А теперь я расскажу вам суть открытия, — объявил Фрейд, спускаясь с подиума.

Он явно смаковал свое влияние на слушателей. В аудитории воцарилось молчание, его низкий баритон эхом отражался в обшитых деревом стенах.

— Анна начала пересказывать свои сновидения и преследующие ее страхи по-английски, но все я вам пересказывать не стану, не дождетесь, — произнес Фрейд, отмахнувшись от засмеявшихся студентов. — Потом ее симптомы ослабли и практически исчезли. В чем причина исцеления? Истерические больные страдают от своих воспоминаний. Воспоминаний о трагических происшествиях, случившихся в глубоком детстве и, повторюсь, имеющих сексуальную природу. Но рассказы о них, или, как очаровательно назвала это Анна, «прочистка дымохода», помогают изгнать демонов.

Минна представляла, до чего нелепой поначалу может показаться теория, утверждающая, будто неврозы возникают на сексуальной почве. Но теперь, выслушав его аргументацию, она была заинтригована. А Фрейд перешел к анализу других случаев и теорий.

Минна понимала, что он оттачивает свое мастерство общения с аудиторией, в огромной степени опираясь на литературу, философию, науку, осознание различия полов и таинства взаимоотношений между людьми. Он был далеко не красавцем, но когда говорил, его слова и жестикуляция подкупали и притягивали, вызывая восторг, заставляя сердца молодых людей биться сильнее. Минна видела это по их глазам. В воздухе витала атмосфера творчества, Фрейд открывал перед слушателями новые возможности, оригинальные способы мышления. Заставлял их смеяться. Их завораживали его странности, противоречивый нрав и… величие.

Воздух становился совсем спертым в этом мужском святилище. Минна стянула шаль. Она бросила взгляд на кафедру, и Фрейд улыбнулся, кивнув ей. Она поймала его взгляд. Как ей хотелось заморозить в своем сознании это неожиданное и тайное удовольствие. Лишь на мгновение встретились их глаза, но ей показалось, будто это заставило его умолкнуть. Огромный лекционный зал, заполненный студентами, вдруг стал для нее таким же уединенным, как небольшая комната, где накрыт обеденный стол на двоих.

Лекция длилась два часа. Фрейд описывал встревоженных пациентов, которые приходили к нему с травматическими историями о сексуальных фантазиях, сновидениях и чувством вины за недопустимое поведение. Рассказал о юноше, имевшем связь с проституткой и проявлявшем впоследствии неестественные, параноидальные симптомы. О молодой женщине, подвергшейся нападению со стороны отца и страдавшей истерией и нервными срывами. О людях с параличом конечностей, нервным кашлем, головными болями, речевыми расстройствами, ужасающими галлюцинациями. Количество симптомов и психических состояний, возникших в результате сексуальной травмы, просто поражало. Больные были настолько возбудимы, что им приходилось прописывать хлоралгидрат, морфин и хлороформ от бессонницы, или же им надевали металлические браслеты на руки и на ноги и подвергали электротерапии.

После лекции Минна наблюдала, как студенты, многие из которых казались такими юными, что вполне бы сошли за хористов из «Венского хора мальчиков», проталкивались вперед и, окружив Фрейда, засыпали вопросами. Временами зал оглашали взрывы хохота, а Минна медленно двигалась к задней двери. Она была уже почти у порога, спиной к подиуму, когда почувствовала на себе чей-то взгляд.

— Фройляйн Бернайс, — позвал Фрейд, и звук его голоса внезапно покрыл гомон в зале, — не будете ли вы так любезны задержаться на минутку?

Минна обернулась и кивнула. Она уже надела пальто, перчатки и шляпу, и ей было неловко и жарко. Стоя у дверей, она переминалась с ноги на ногу. Фрейд сошел с подиума, закурив сигару, и едкий запах дыма потянулся в ее сторону.

— Надеюсь, я не заставил вас скучать…

Мгновение Минна колебалась, высказывать ли свои впечатления, но потом, как обычно, решила ковать железо, пока горячо:

— Вы полностью владели залом, студенты вас обожают, должна признать, но к вашему утверждению, что все проявления истерии возникают на сексуальной почве, они отнеслись… несколько скептически.

Он окинул ее оценивающим взглядом.

— Нет, моя дорогая. Я сказал вовсе не это. Первопричину истерии надо искать в сексуальности.

— Наверное, я прослушала.

— В это трудно поверить, — усмехнулся Фрейд.

— Во всяком случае, вы же не станете отрицать, что порой истерии возникают в результате страха, смерти или отказа.

— Я достаточно ясно изложил свои доводы.

— Видимо, я запуталась, — промолвила Минна, и слова ее прозвучали не так уверенно, как она хотела. — Тот ваш больной — двенадцатилетний мальчик, который отказывался есть… совершенно ясно, что он подвергся насилию. Причину и следствие легко сопоставить. Но в других случаях будет сложно найти связь.

— «Сложно» не означает «невозможно».

— То есть исключений никаких?

— Никаких, достойных внимания, — ответил Фрейд, наклоняясь к ней поближе. — Кое-кто скажет, что я стою на позиции доктрины.

— Вероятно.

— И он будет… что? — игриво спросил Фрейд.

— Неоправданно суров, мой друг.

— Правильный ответ.

— Я так и думала, — улыбнулась она, собираясь уходить.

— Подожди! — попросил он, как-то странно глядя на нее.

Минна ждала, что Зигмунд добавит еще один пункт для подкрепления своей аргументации, но вместо этого он спросил, не будет ли она свободна сегодня ближе к вечеру. Минна удивленно приподняла брови, но тут же вспомнила, что этим вечером, как и всеми прочими субботними вечерами, Фрейд играет в тарок [11] с тремя коллегами по больнице. Один из партнеров заболел и в последний момент прислал свои сожаления и извинения. Очевидно, у него случился не просто кашель, а осложненная бронхиальная инфекция.

— Собственно, друг мой, это Марта предложила. Она напомнила мне, как ты ловко управляешься с картами и легко могла бы заменить недостающего игрока.

Минна припомнила, как в студенческие годы они играли в карты за столиком в кофейне.

— Это было сто лет назад…

— Но я помню, как вы нас просто разгромили однажды.

— Только однажды?

— Ну, хорошо, несколько раз.

Фрейд вернулся к нетерпеливо ожидающим студентам, а Минна отправилась домой. Несколько недель назад она была в полном смятении, влача одинокую жизнь с крадеными удовольствиями. Работала в стольких домах, совершенствуя умение припрятывать еду или выпивку, читая ворованные книги и ссорясь с домашней прислугой, не упускавшей возможности вставить ей палки в колеса. Теперь же Минна была свободна и жила со своей семьей. Перебегая Рингштрассе, она ощутила прилив оптимизма. Пусть это не навсегда, но сейчас ей так необходима передышка.

Глава 8

Карточная игра всегда проходила одинаково. Почти обряд. Ровно в семь часов доктор Эдвард Cильверштейн звонил в дверь, и слуга сопровождал его в маленькую гостиную, где он, дружески похлопав Фрейда по плечу, сразу направлялся к столу с закусками. На него всегда можно было рассчитывать, чтобы создать уютную обстановку обжитой комнаты, и на сей раз он сразу потянул с серебряного подноса огромный кусок торта Захера, обильно кроша на ковер.

— Как дела, Зигмунд? — спросил Эдвард, садясь в кресло.

Вытянув ноги, он извлек из жилета слегка помятую бледно-бурую сигару марки «Мария Манчини» и уставился на нее в восхищении, будто разглядывал женщину.

— Вот благородное, изящное тело, которое я люблю, — сказал доктор Сильверштейн с очаровательной улыбкой. Он зажег сигару и затянулся с преувеличенным удовольствием. — Ах, капризная, но сговорчивая, — добавил он, перелистывая газету.

Фрейд добродушно кивнул коллеге, единственному холостяку в их компании, но все-таки провозгласил преданность своей толстой, простоватой «Трабуко».

— Не так легкомысленна, не столь темпераментна… с ровной, надежной затяжкой. Можешь оставить себе своих «Марий». Нет, с ними слишком много возни.

Доктор Иван Скекель явился вторым, снимая побитое ветрами пальто с обычными извинениями за опоздание — переполненные омнибусы, жена, опухшие суставы и прочее. Он разгладил квадратную бороду, расправил шерстяной жилет на объемистом животе и тоже направился к столу с закусками, чтобы откупорить бутылку вина. Новый гость уже собирался зажечь за компанию третью сигару, когда дверь отворилась, и в комнату вошла Минна.

Она переоделась в белую, отороченную кружевами блузу, приоткрытую на шее, набор гребней украшал волосы, собранные в нежные волны, от нее исходил тонкий аромат лавандового мыла. Минна помедлила, смущенная тем, как взгляд Фрейда блуждал по ее лицу. «Интересно, видит ли он?» — подумала она. Видит ли он ее напряженные плечи, разрумянившиеся щеки и то, как тщательно она накрашена?

Зигмунд всегда заметно преображался при ее появлении. Его пристальный, ясный взгляд смягчался, спадало постоянное напряжение. Он брал Минну за руку, шептал приветствие и снова смотрел в лицо долгим взглядом. Неужели эта интимность — плод ее воображения?

Чуть раньше, когда она переодевалась, сестра была сама неземная доброта, словно мать, собирающая дочь на бал. Тогда почему Минна ощущала, что делает за спиной Марты нечто неподобающее? Если ей нечего скрывать, почему она чувствует себя виноватой?

— Позвольте мне представить вам мою свояченицу, фройляйн Минну Бернайс, — произнес Фрейд, встал с кресла и взял Минну за руку. — Она будет сегодня четвертой. А это Эдуард Сильверштейн и Иван Скекель.

Минна сразу поняла, что Зигмунд не озаботился заранее сообщить партнерам об ее участии в игре. Она спокойно приветствовала всех взглядом ореховых глаз и села на диван.

— Добрый вечер, господа!

— Очарован, — сказал доктор Сильверштейн, нарушив тишину. Потом он взял один из хрустальных графинов, налил в бокал вина и протянул его Минне.

— Вы так добры, — пробормотала она.

Кто такой Эдвард Сильверштейн, Минна знала хорошо. Марта упоминала его несколько раз. Он был в ее списке подходящих холостяков. Сын преуспевающего доктора, меценат, унаследовал семейную практику после того, как отец удалился от дел.

Минна полагала, что волосы у него несколько длиннее, чем требовала мода, но он был красивый человек с влажными карими глазами, исполненными житейской мудрости. И, несмотря на то, что Минна была ему приятна, он, как и Скекель, не понимал, почему Фрейд не позвал четвертым одного из коллег, как всегда бывало в подобных случаях.

Минна пригубила вино и удобнее устроилась на диване. Ей все еще было неспокойно. Ноги затекли и болели весь день, левый ботинок натер пятку. Когда она уходила, дети не спали, один из них что-то кричал, когда она спускалась к Фрейду.

— О чем ты задумалась, дорогая? — спросил Зигмунд, садясь рядом и чуть коснувшись ее плеча. — Сомнения одолевают?

— Ну что ты, — улыбнулась она, положив руку на подлокотник, покрытый кружевными салфетками Марты.

Они так и сидели рядышком, пока Скекель и Сильверштейн заканчивали беседу, стоя у камина. Они говорили о недавнем избрании отъявленного антисемита Карла Лугера мэром Вены.

— Ты ведь понимаешь, что это означает? — кипятился Скекель. — Земля горит под ногами либералов. Это теперь христианско-социальная партия, и им не терпится отобрать у нас права. Средневековье!

— Я бы придержал язык, старина, — заметил Сильверштейн, опустошая бокал. — Так ты можешь растерять пациентов, не говоря уже о связях в правительстве. Вы согласны, фройляйн Бернайс?

— Определенно, у императора не было выбора, — ответила Минна, приготовившись вступить в дискуссию о катастрофических последствиях поддержки Лугера императором, особенно для евреев.

— Наши мнения совпали, — улыбнулся Сильверштейн. — Честное слово, Зигмунд, красавица и умница живет в твоем доме. Что за сокровище…

— Начнем игру, — сказал Фрейд, неожиданно раздражившись.

Он распечатал колоду, стремительно перетасовал ее и взглянул на Минну — досадливо, как ей показалось, отчего она насторожилась. Потом Фрейд разбросал карты против часовой стрелки, по шестнадцать карт каждому игроку, и тщательно уложил шесть карт прикупа рубашкой кверху в центре стола.

Когда стали объявлять ставки, Минна оказалась в неудобном положении, пытаясь участвовать в беседе мужчин, перескакивающих с одной темы на другую, и одновременно сохранять непроницаемое выражение лица, чтобы не скомпрометировать свое мастерство игрока.

— Я отказался от подписки на «Либр», — сообщил Скекель, имея в виду газету «Либр пароль», орудие политики Лугера. — Я не в силах больше выносить этот бред.

— Я читаю только «Ное», — сказала Минна, стараясь думать об игре: «Скидывай в масть».

— У меня есть племянник, — продолжил он, понижая голос, — который сменил еврейское имя на христианское… и стал «художником». Убил мать.

«Не можешь скидывать в масть, отвечай козырем».

— Он может ходить к вечерне хоть двадцать раз на дню, но люди все равно видят в нем еврея.

«Козыри не вышли, значит, я могу зайти с любой карты».

Разговор тек своим чередом, Минна придерживала козырь — тарок, пока его не выкинет кто-нибудь другой. Упаси бог просчитаться в комбинации или не побить карту противника. В какой-то момент она подумала, что ей надо бы играть «болвана». Но тот никогда не возьмет взятку.

Наконец Сильверштейн поднялся, чтобы наполнить бокалы.

— Еще вина, дорогая? — спросил он.

— Не откажусь, благодарю.

Сильверштейн подошел к ней с графином и стал наполнять ей бокал.

— Ну-с, когда у вас выходной, Минна? — спросил он. — Они вообще вас отпускают?

— Минна не прислуга, — заметил Фрейд, глядя на него, — она моя свояченица.

— Не заводись, Зигмунд!

Воцарилось неловкое молчание, и Сильверштейн мудро решил сменить тему:

— Я полагаю, вы читали об Оскаре Уайльде?

— Это невозможно пропустить, все газеты писали, — ответил Фрейд.

— Ему следовало бежать во Францию, но мать посоветовала остаться и «сражаться, как подобает мужчине».

— Вот что случается, если слушаешься маму, — усмехнулся Фрейд.

— Он должен винить только себя, его поведение было безрассудно и нескромно, — добавил Скекель.

— А пьеса «Как важно быть серьезным» произвела в Америке фурор, — произнесла Минна.

— Что ж, теперь ему конец… два года принудительных работ за непристойность и содомию, — добавил Фрейд.

— Господа, это не совсем уместная тема, — промолвил Скекель, кивнув в сторону Минны.

— Меня совершенно не смущает обсуждение Уайльда, — сказала она, отмахиваясь от мужской снисходительной (в лучшем случае) заботы. — Не подай он в суд на маркиза Куинсберри за клевету, так и не попал бы в переделку. Судебное преследование на вершине успеха. Какая трагедия! И непристойные детали жизни бедняги во всех газетах.

— Браво! — воскликнул Сильверштейн, ухмыльнувшись.

— Моя дорогая, вероятно, вы не понимаете… — терпеливо объяснял Скекель, — Мистер Уайльд наслаждался компанией молодых… мужчин. Имели место го-мо-сексуальные акты, — сказал он, медленно произнося каждый слог, будто она была полной идиоткой.

— Мне известно значение слова «гомосексуальный», доктор Скекель. Причем, говорят, что гомосексуализм — просто болезнь возраста. Я слышала, мальчики в университетах постоянно экспериментируют с этим.

— Ну, знаете ли, я учился в университете, мы экспериментировали со многим, но не с этим. Может, в медицинской школе… — сказал Сильверштейн.

— В данном вопросе люди совершенно невежественны, — заметил Фрейд, не обращая внимания на попытку Сильверштейна свести разговор к шутке. — Мои исследования показали, что гомоэротические тенденции начинаются с примитивной оральной стадии, за ней следует анальная и только потом фаллическая.

— Все это очень познавательно, но вряд ли поможет бедному мистеру Уайльду в суде, — вздохнула Минна.

— А если я докажу, что у каждого есть подобные тенденции? — спросил Фрейд, глядя на Сильверштейна.

— Зигмунд, — сказал Скекель, — неуместно дискутировать на такие темы в смешанной компании.

— Чепуха! Минну это не смущает. Правда?

— Верно.

— Вот видишь?

— Еще вина, дорогуша? — предложил Сильверштейн.

— Спасибо.

Игра и беседа продолжались до поздней ночи, причем Скекель откупоривал бутылку за бутылкой. В конце концов Минна потеряла счет опустошенным ею бокалам и с усмешкой наблюдала, как Скекель завел нетрезвый разговор о мировых проблемах.

— Все катится к чертям… Каждый день в городе демонстрация, люди выкрикивают антисемитские лозунги… а монархия… неэффективна. Сможет ли армия с ними справиться? Вот я недавно читал, что мы «полигон для уничтожения»…

— Не верь всему, что пишут, мой друг, — сказал Сильверштейн и взглянул на Минну с улыбкой, откровенно заигрывая, — все не так ужасно.

— Нет, ужасно. Даже число самоубийств возросло.

— Просто парочка аристократов развлекалась, прыгая с моста.

Минна засмеялась, а Сильверштейн встал, сжал ей плечо, приблизился к роялю и принялся барабанить — фальшиво, но с большим энтузиазмом «Прекрасную мельничиху» Шуберта.

— Господа, уже поздно, — сказал Фрейд, морщась всякий раз, когда тот брал не ту ноту.

Скекель долил последний бокал вина и принялся медленно опускать крышку рояля прямо на пальцы Сильверштейна.

— Пошли, Эдвард, я поймаю экипаж!

Когда Сильверштейн вставал, его слегка покачивало.

— Разрешите позвонить вам? — спросил он, целуя руку Минне. — Приятно встретить женщину, обладающую столь обширными знаниями жизни. — И великолепную, — добавил он.

— Вы так добры, — откликнулась она ни к чему не обязывающим тоном, когда Фрейд уже выводил мужчин из кабинета в переднюю. До нее донеслись обрывки спора на лестнице и невнятная реплика Эдварда:

— Значит, она — запретный плод?

— Ты пьян, Эдвард. Иди домой.

Фрейд захлопнул дверь и взобрался по ступенькам в гостиную.

— Я бы на твоем месте не обнадеживал Эдварда, — заявил он и, отшвырнув подушку, уселся на диван.

Зигмунд молчал, пока Минна собирала грязную посуду, а потом пошел за ней в кухню.

— Я его не обнадеживала.

— Он мог решить, что обнадеживаешь.

— Ты меня спрашиваешь или сам мне отвечаешь?

— И то, и другое. Я его хорошо знаю. Эдвард хороший товарищ, но дамский угодник.

— Думаю, что маме бы он понравился, — улыбнулась Минна, — хороший еврейский доктор.

— Ага, но я ей не нравлюсь. И он не умеет мариновать окорок.

— Зигмунд, я не нахожу его особо привлекательным.

— А кого ты находишь привлекательным?

— Сложный вопрос, Марта задает его мне много лет подряд.

Волна усталости накрыла ее, и она замолчала, вытирая последний бокал.

— Да брось ты это. Иди сюда, дорогая, — сказал он, похлопав ладонью по месту рядом с собой на диване.

Минна села, наслаждаясь теплом тлеющих поленьев и потягивая вино из последнего бокала.

— Устал? — спросила она.

— Измотан. Один из пациентов плохо поддается лечению, а еще одна больная сообщила, что больше не придет. Видите ли, беседы со мной слишком огорчительны для нее.

— Почему?

— Некоторые извращения слишком далеко зашли. А причины их — и более того. Если я расскажу, ты упадешь в обморок.

— Ты плохо меня знаешь!

Фрейд смотрел, как она подносит бокал к губам и пробует вино языком, а потом произнес:

— У меня есть пациент — русский аристократ по имени Сергей. У него депрессия, суицидальные наклонности, ипохондрия. Исполнен навязчивых идей, не способен к действию. Мучается от повторяющихся ночных кошмаров: стая злобных волков, которая бродит под его окном и собирается напасть.

— Странно. А он когда-либо встречался с волками?

— Вряд ли. К тому же он художник и нарисовал волков — дыбом шерсть, пасти окровавлены. Источники этих компульсий множественны и смешанны, но мы достигли огромного прогресса в обнаружении детского невроза. Только на прошлой неделе к концу сеанса больной рассказал свои самые ранние сексуальные воспоминания, и оказалось, что он пережил… досексуальный сексуальный шок. Признался, что, будучи ребенком, видел, как его родители занимаются сексом a tergo.

— «А tergo»? — переспросила Минна.

— Как тебе сказать. То есть — сзади.

Минна отказывалась ужасаться. Она как будто слушала сказки о сверхъестественном, приправленные инцестом, мастурбацией, содомией и тому подобным. Фрейд не смягчал деталей, потому что забавлялся с ней, думала Минна и пыталась сохранять невозмутимое лицо, создать впечатление, будто ее интерес — чисто научного свойства.

— Он видел их гениталии во всех подробностях. Я уверен, что вот такое разоблачение родителей во время акта любви воздействовало на его сексуальные аппетиты и сделало ненасытным в эротических потребностях.

— Например?

— Он одержим навязчивой страстью к женщинам с большими ягодицами — преимущественно проституткам и служанкам. Рассказывал, что стоит ему увидеть вставшую на колени поломойку, как он тут же возбуждается. Видение приподнятого женского зада одолевает его, и он может думать только о том, чтобы немедленно овладеть ею.

— И овладевает?

— Нет, насколько мне известно… но унижение и издевательство, похоже, усиливают его желание. Мир полон людей, чего только не желающих, — фетишистов, любителей порки, садизма и даже рабства.

— Почему кто-то должен потакать подобному?

Фрейд придвинулся к Минне, его лицо было совсем близко.

— Существует множество разнообразных эротических предпочтений, дорогая. Например, если бы я обвил твои руки и ноги шелковыми ленточками и, привязав их к столбикам кровати, медленно занялся с тобой любовью, а ты лежала бы, нагая и обездвиженная, отданная на поживу своим самым темным плотским желаниям… Даже ты, наверное, согласилась бы, что это эротично.

«Конечно же, он играет со мной, — думала Минна, зардевшись. — Это сводит с ума». Но ее не отпускало странное, всепоглощающее, мучительное желание слушать Зигмунда снова и снова. Животная сторона его интеллекта всегда восхищала ее. Она вытащила из кармана сигарету.

— Ты не мог бы прикурить ее для меня?

Он чиркнул спичкой и поднес ее к сигарете, созерцая, как Минна затягивается, делая глубокий вдох. Она выдохнула тонкую струйку дыма и попыталась возобновить общение «как коллега с коллегой».

— А другие твои пациенты?

— Есть одна женщина, Дора, — продолжил Фрейд, бросив спичку в камин. — Она пришла ко мне с жалобами на многочисленные симптомы: обморочные приступы и суицидальная депрессия. После множества сеансов мне открылось, что в четырнадцатилетнем возрасте она часто нянчила детей друзей семьи. Назовем их «семейство К.». Мы все знакомы с ними. Но она никогда не признавалась родителям, что хозяин годами домогался ее. А когда она наконец рассказала, родители обвинили ее в том, что она все выдумала.

— Бедняжка!

— Да. Она поведала мне все. Хозяин просил ее сесть к нему на колени, просовывал руку девочке под юбку и вводил пальцы ей в вагину, доводя до оргазма. Она чувствовала бедрами его напрягшийся пенис, он часто просил погладить его восставшую плоть. Проблема в том, что, хотя она горячо это отрицала, я считаю, что ей нравилось сексуальное возбуждение. Когда я сказал ей об этом, она в гневе выбежала вон из моего кабинета.

Фрейд смотрел на Минну и ждал ее реакции.

— Знаешь, — сказала она, расслабленно откинувшись на спинку дивана и пытаясь принимать его подробное описание как чисто профессиональную манеру изложения. — Я могу понять ее разочарование. Могу. Правда, Зигмунд, если бы какой-то взрослый мужчина делал такое со мной, а потом, годы спустя, другой взрослый мужчина сказал бы мне, что втайне мне это нравилось, я бы, наверное, тоже разгневалась и ушла.

— Надо говорить пациентам правду, иначе они никогда не исцелятся. Мужчины и женщины, которые не могут ни есть, ни спать, ни работать. Кто-то влюблен в мужа сестры, кто-то желает смерти своему новорожденному братику. Они одержимы запретным. Мы все больны. И нам необходимо говорить об этом.

— Может, это просто одна из форм исповеди?

— Называй, как тебе вздумается. Но в этом нет ни капли религиозности или морализаторства. Это скорее терпимость.

— То есть?

— Терпимость к самому себе.

— Не душа ли это продолжает сопротивляться? Кажется, философ Эмерсон так считал.

— Иногда даже американцы бывают проницательны.

Шторы были слегка приподняты, и поверх плеча Фрейда Минна заметила, что в доме напротив все окна темные. Интересно, который теперь час? Наверняка полночь. Утром она пожалеет об этом. Минна склонила голову на спинку стула и смотрела, как Зигмунд приблизился к камину и перемешал кочергой угли. Выпрямившись во весь рост, он обернулся к ней.

— Она еще вернется, — произнес он, самоуверенно улыбаясь, — я знаю, что прав.

Зигмунд потянулся за своим бокалом и случайно задел колено Манны. Или не случайно? Она ощутила тяжесть в животе, и это было недопустимо. И вино не помогало.

— Уже поздно, — сказала она, вставая.

Их глаза на мгновение встретились, и Минна подумала: когда же все изменилось между ней и Фрейдом? Приехав сюда, она надеялась, что отношения между ними останутся такими же, какими были всегда — непринужденными и интеллектуальными. Но, видимо, Фрейд, которого она знала, трансформировался в кого-то другого. Это было похоже на новое начало. Но это было не то, чего она хотела. Одна мысль вползла в ее сознание — сможет ли она так поступить со своей сестрой? А он? Неужели он сможет?

Глава 9

— Mинночка, ты уже не спишь? Иди сюда, дорогая! Слышишь, Минна?

Она проснулась с гулким звоном в затылке и опухшими спекшимися губами. Над глазами сгустилась боль, и свет усиливал мучения. Минна перевернулась и резко села, от чего ей стало еще хуже.

— Я встала… Уже встала. Сейчас, только оденусь.

Она откинула простыню и босиком прошла по холодному и бугристому деревянному полу. Тонкие стрелы солнечного света проникали сквозь щели в закрытых ставнях, снизу доносились звуки улицы. Минна растворила окно, и порыв чистого и свежего воздуха ударил ей в лицо. Она вдохнула его всей грудью. «Боже мой, — думала Минна, — я уже много лет не вставала так поздно. Слишком много выпила». Она знала это еще до того, как легла спать. Вот в чем беда… они все слишком много выпили. Ей не следует больше так поступать.

Обычный дневной наряд Минны — накрахмаленная до хруста белая блузка и приталенная юбка, плавно облегающая бедра. Но сегодня она и думать не могла о том, чтобы застегнуть все эти пуговки на блузке. Порывшись в шкафу, Минна выбрала простое синее платье из тонкой шерсти, с которым было куда меньше возни.

Хозяйская спальня находилась в соседней комнате, и прошлой ночью, раздеваясь перед тем как лечь, она слышала через стенку храпение Марты и уже почти сквозь сон смутно ощутила приглушенный звук тяжелых шагов по коридору.

Сестра сидела на кровати, обложившись рукоделием, тут же лежали два популярных журнала — «Парижская жизнь» и «Иллюстрированные новости». Половина кровати, где обычно спал Фрейд, была гладкой и холодной, словно на нее и не ложились. Закрытые ставни почти не пропускали солнечный свет. Едва Минна вошла в комнату, внизу громко хлопнула дверь. Зигмунд ушел. И в ту же минуту требовательный рев младенца огласил дом. Марта потянула за латунное кольцо на шнуре колокольчика, и в кухне раздался звонок. Через несколько минут на лестнице послышались шаги горничной Эдны.

— Что вам угодно, мадам? — спросила она, расправляя простыни и взбивая подушки.

Эдна была крепкой, ширококостной, чуть ли не на голову выше большинства женщин. Она напоминала Минне миссис Сквирс — второстепенное, но запоминающееся действующее лицо из «Николаса Никкльби». Впрочем, в отличие от персонажа Диккенса Эдна не была жестокой и злой. Она запыхалась от поспешного подъема по лестнице и была слегка не в духе.

С утра пораньше Эдна уже разожгла камины, вычистила решетки, принесла воды во все комнаты, разбудила детей и вымыла ватерклозеты.

— Нянька знает, что ребенок плачет? — спросила Марта.

— Наверное, — ответила Эдна, заправляя под свой обширный чепец выбившуюся прядку.

— А как другие дети?

— Горло у Мартина еще воспалено.

— А у Софии и Оливера?

— У них тоже горло рыхлое.

— Не подпускайте их к моему мужу.

Минна слушала, как сестра приступила к методичному рассмотрению детских занятий и недугов, организации и координации, распределению обязанностей и поручений для служанок, няньки, гувернантки и кухарки. Голова у Минны шла кругом. Она все еще никак не могла привыкнуть к вечному беспорядку и бешеному жизненному ритму. Конечно, у нее была нелегкая жизнь, когда она работала в чужих домах, но до сих пор ей не приходилось иметь дело с шестью детьми. Неудивительно, что Фрейд отсиживался в своем кабинете на первом этаже.

Он проводил там часть дня, и вход семейству туда был строго воспрещен. Расположение кабинета усугубляло запрет. Всего один лестничный пролет отделял кабинет от остального дома, но с таким же успехом он мог находиться в другом конце города. Если Фрейд находился в кабинете, никто не смел войти туда.

Марта продолжала инструктировать Эдну, а та вдруг стала бить себя по ляжкам кулаками, а потом запрокинула голову и болезненно сморщилась.

— Что на сей раз? — спросила Марта.

— Опять ревматизм разыгрался.

— Я думала, у тебя люмбаго.

— И это тоже.

— Разумеется. И то, и другое. И колени ломит.

— Да, и колени, — с вызовом произнесла Эдна.

— Как много у тебя болячек!

— Это все поручения, мадам?

— Да. И не забудь про цветы. Их надо полить ровно в одиннадцать.

Эдна испустила тяжкий вздох и, демонстративно прихрамывая, вышла из спальни и закрыла дверь. Марта поморщилась, достала из корзинки рукоделие и принялась обвязывать салфетку, решительно вставляя крючок в петлю и делая накид. Как будто дом действительно остро нуждался в салфетках…

— Ровно в одиннадцать? — промолвила Минна.

— Вечно она забывает.

— Я сама полью.

— Это не твоя обязанность. Эта женщина меня сводит с ума. Ей-богу, что ни неделя, то новая болячка. Еще какой-нибудь недуг, и я укажу ей на дверь.

— Нет, не укажешь. Она с тобой всегда была и будет, — возразила Минна, и раздражение сестры хлынуло волной.

— Я устала от ее нытья! То долги, то муж-мошенник, то больная мать, то сестра, потерявшая место. Я только и делаю, что утешаю ее, потом злюсь и взрываюсь. Затем раскаиваюсь. Можешь сделать мне компресс?

Разговор с Мартой напомнил Минне, что женщины либо держат служанок, либо сами прислуживают. По опыту она знала, что мир делится на хозяек и служанок, на «них» и «нас». Промежуточным звеном являлись гувернантки и компаньонки. Эти женщины, обычно одинокие, существовали в своеобразном социальном вакууме. Они зачастую происходили из крупной буржуазии, но несчастливые семейные обстоятельства, разорение или развод вынуждали их самих зарабатывать на жизнь. Минна познала эту тяжкую стезю, существование в «полосе отчуждения». Прислуга частенько завидовала ей, презирая за то, что она «слишком о себе понимала».

Работая за жалованье, как и прочие домашние слуги, Минна все равно принадлежала к высшему классу. Ее работодатели хотя и не приравнивали ее к слугам, но считали беженкой от несчастливых обстоятельств, посему не заслуживающей того, чтобы с ней обращались как с ровней. А теперь все было иначе. Минна взяла холщовое полотенце, висевшее возле умывальника, окунула его в тепловатую воду и подала Марте.

— Давай сменим тему? Поговорим о Матильде? — предложила Минна.

— Зачем? Она что, тоже заболела?

— Ее тошнит от ученья. Ребенку совершенно неинтересно. К тому же у гувернантки на уроках истории можно умереть со скуки.

— Да ты хоть всех гувернанток от Вены до Берлина перепробуй, нашей Матильде все равно будет скучно. Да и вообще, какой прок от этой латыни или истории?

— По-твоему, девочка должна остаться неучем? Кстати, ты разрешаешь ей в обуви садиться на диваны? Недавно она…

— Разумеется, нет! — перебила Марта. — У меня голова раскалывается. Я глаз не сомкнула всю ночь. Подай мне лекарство, будь так добра, в правом верхнем ящике.

Минна достала кобальтовый флакон «Успокоительного сиропа матушки Бейли» — одного их самых популярных болеутоляющих. Со времени работы у своей последней хозяйки она знала, что средство это было так же доступно, как нюхательная соль. Любой сообразительный человек понимал, что это настойка опиума, а опиум в считаные минуты исцеляет от всего — будь то икота, сифилис, бронхит или невыносимое существование.

Одна знакомая гувернантка глотала данную настойку, словно выпивку, каждый вечер после ужина, а потом несла всякий вздор, пока на все ее беды не опускалась завеса забвения. Минна переживала, что Марта тоже принимает опиумный сироп и, что особенно злило, дает его детям. Достаточно взглянуть на этикетку, чтобы увидеть зло, коварно притаившееся во флаконе: портрет «матушки», напоминающей Екатерину Медичи, в ниспадающих белых одеждах, и младенчика с ликом херувима. Женщина держала в вытянутой руке шприц и загадочно улыбалась. Казалось, что сейчас она даст ребенку теплую бутылочку с молоком, а не отраву.

— Будь с этим поосторожнее, — сказала Минна, — почему бы тебе не выпить глоток виски? Он действует так же.

— Неправда. И к тому же все это принимают и принимали, — отрезала Марта, прижимая влажное полотенце ко лбу.

Сестра права. Действительно, это принимали все. Художники и литературные львы еще с начала века — лорд Байрон, Китс, Эдгар Аллан По, Оскар Уайльд, сэр Артур Конан Дойл и Элизабет Баррет Браунинг. Некоторые от этого и умерли. Даже альтруистка Флоренс Найтингейл [12] прибегала к его успокоительным свойствам. Минна не собиралась уговаривать Марту выбросить настойку, но надеялась, что сможет хотя бы уменьшить дозы.

— Не принимай снотворное днем.

— Я тебе сказала, что всю ночь не спала. Дай сюда!

— Хорошо. Но я перестала давать его Софи.

— Как? Она месяцами не спала по ночам.

— Ей больше не нужно.

— Это нужно мне.

— А что думает Зигмунд?

— Он думает только о работе… и он такой раздражительный.

Минна разглядывала лицо сестры, пока та принимала очередную дозу. Кожа болезненного сероватого оттенка, истонченные, безжизненные волосы прилипли ко лбу. «Черт побери! Она выглядит ужасно, — подумала Минна, — но почему ей безразлично? До рождения детей ее жизненной силы хватило бы на двоих. А теперь все, что она ни делала, казалось, дается с огромным трудом». Порой Марта становилась суетливой и придирчивой, а иногда казалось, будто кто-то выкачал из нее воздух и убил ее, но она еще жила. Сестра откинула голову на подушку и усмехнулась:

— Я бы хотела помочь ему, но Зигмунд ни во что меня не посвящает. Бродит, как туча. Ты и сама видела.

— Это не так, Марта. Ты пробовала с ним поговорить?

— Пробовала, но он сразу раздражается. И к тому же… эти исследования. Честно говоря, я их не выношу. — Марта отбросила компресс со лба, наклонилась вперед и понизила голос: — Они напоминают порнографию.

— В каком смысле?

— Во всех, — ответила она, поджимая губы. — Это замешено на сексе. В приличном обществе никто не обсуждает подобное. Иногда я так жалею, что мы не простое старомодное докторское семейство. Это было бы пристойнее.

Минна вспомнила времена, когда они были детьми, и мать, подобно большинству женщин, избегала любых разговоров не только о сексе, но даже о деторождении, и как тяжело переживала Марта появление первой менструации. Сестричка решила, что умирает, и бросилась вниз по лестнице с криками: «Мамочка, помоги!» А мать спокойно сообщила ей, что ее посетили обычные ежемесячные женские «гости» и выдала прокладку. «После сожги ее», — сказала она. Вот и все. Когда настал черед Минны, она вообще не сообщила об этом матери.

Минна смотрела, как сестра лениво полулежала, прислонившись к спинке кровати, одна рука безвольно покоилась на груди.

— Некоторые из его пациентов буйные. Я даже боюсь идти мимо, когда они выходят из кабинета. Знаешь, один даже пытался покончить с собой прямо у нас дома!

— Как?

— Бросился в лестничный пролет. Ничего не получилось. Но переполох был ужасный.

— Какое беспокойство для тебя!

— Да уж.

Минна вообразила, будто сестра поддержит ее сарказм, но не тут-то было.

— Но в самом деле, ты не можешь отрицать важность его работы? — спросила она.

— Что лежит в его новой теории? Эдипов комплекс! Мне невыносимо даже произносить это. Одна непристойность!

Минна мысленно вернулась к давнему письму от Фрейда, где он касался данной концепции, не вдаваясь в глубокие объяснения. Он упомянул о пьесе Софокла «Царь Эдип» и мифе, который лег в основу ее содержания. Минна помнила ключевые моменты: оракул предрекает Лаию — царю Фив, и его жене Иокасте, что, если у них родится сын, то он в итоге убьет своего отца и женится на собственной матери. У них и правда родился ребенок, и родители бросили умирать его на вершине горы, но он был спасен и вырос в отдаленном царстве как сын правителя.

Когда мальчик подрос, его предупредили, чтобы он не приближался к месту, где родился. Но однажды он случайно сбился с пути, встретился с царем Лаием и убил его, не зная, что это его отец. Вскоре он отправился в Фивы, чтобы избавить город от Сфинкса. И там женился на своей матери, Иокасте, не зная, кто она на самом деле. Иокаста родила ему четверых детей. Из этой древней сказки Фрейд сделал вывод, что все мальчики подсознательно желают своих матерей и мечтают заместить своих отцов. И эти желания будят в них чувство вины, ревности и ненависти к самому себе.

— Это огорчает, — произнесла Марта, с отсутствующим видом потирая лоб. — И как только ему в голову пришло такое? Когда я думаю о своих сыновьях, у меня просто мурашки по коже.

— Я не знаю, как, — ответила Минна с полуулыбкой, — но это кое-что объясняет. Например, почему мужчины женятся на женщинах, которые похожи на их матерей?

— Ты намекаешь на то, что я похожа на Амалию? Это не смешно! — сказала Марта, а Минна захихикала.

— Марта, куда подевалось твое чувство юмора?

— Мне не до смеха. Голова того гляди лопнет. Подай мне флакон, пожалуйста.

Минна присела на край кровати, взяла журнал «Парижская жизнь» и принялась листать страницы, а все ее мысли сосредоточились вокруг резких слов сестры по поводу того, чем занимается ее муж. Когда Фрейд за ней ухаживал, Марта хоть иногда изображала интерес к его работе. Тогда Минна гадала, во что это выльется — в безразличие или открытую враждебность? Она часто думала о том времени, когда Марта и Фрейд обручились, и сейчас ее мысли снова вернулись туда. А затем четыре года помолвки, жених и невеста почти не виделись. Марта и Минна вместе с овдовевшей матерью переехали в городишко на окраине Гамбурга, а Фрейд остался в Вене, чтобы завершить обучение. Будучи студентом-медиком, по уши в долгах, он приезжал очень редко. И по бедности не мог жениться на Марте. Что бы они делали? Прозябали бы в мансарде, пили дешевое красное вино и каждый вечер ели кюгели [13] на ужин? Зигмунд постоянно переживал по этому поводу, называя себя несчастной молодой человеческой особью… вором и попрошайкой, снедаемым жгучими желаниями.

После стольких лет, проведенных в лишениях и разлуке, Марта и Фрейд выстроили множество иллюзий насчет того, как именно они заживут, когда наконец будут вместе. Он добивался ее в письмах с яростной и неукротимой страстью. Она была для него «милым ангелом», «драгоценным сокровищем», «прекрасной возлюбленной госпожой», исполненной сияния и добродетели, а он был ее принцем, ее «блаженным возлюбленным Зигмундом».

Марта показывала письма Минне, как, впрочем, и всем подругам, восхищавшимся пламенной настойчивостью Фрейда. А в тех редких случаях, когда он приезжал, сестры сидели с ним в гостиной, слушали его рассказы об университете — «величайшем учреждении высшего образования, куда стекаются студенты со всего света», о его профессорах — «светилах в своей области науки, таких, как Эрнст фон Брюкке и Йозеф Брейер», и о том, что он «один из лучших на курсе».

Марта была очень мила, сидела напротив Фрейда, кротко сложив руки на коленях, но его достижения не возбуждали в ней интереса. Разумеется, она радовалась за него. Но Минна могла сказать с точностью до секунды, когда сестра начинала беспокоиться, симулировать энтузиазм, а потом принималась теребить диванные подушки и накручивать локоны на палец. Затем она вставала, выходила из комнаты и возвращалась с подносом с кофе и штруделем или печеньем и чаем, время от времени подхватывая разговор, и ее устраивало то, что Минна с удовольствием слушает распустившего хвост молодого доктора.

Громко хлопнула дверь, и шум бегущих детских ног вывел Марту из оцепенения. Минна неохотно оторвалась от чтения увлекательной статьи, объявляющей о том, что громадный рукав «баранья ножка» канул в небытие.

— Мама! Я не стану больше спать вместе с Софи! — крикнула Матильда, ворвавшись в комнату. — Она мерзкая, от ее постели воняет, у нее, наверное, опять случилась эта гадость.

Марта приподняла голову и, пытаясь понять, о чем речь, протерла глаза.

— Милая, но у нас нет свободной комнаты.

— Это теперь у нас нет свободной комнаты! — заявила Матильда, вызывающе глядя на Минну.

— Детка, успокойся!

— Почему ты не попросила Эдну убрать? Постарайся быть терпимее к своей сестричке, — произнесла Минна.

— Постарайся быть терпимее к своей сестричке, — нараспев повторила Матильда. — Тебе легко говорить! Почему бы тебе не поспать с ней? — Она выбежала, хлопнув дверью.

— Минна, догони ее и отругай, — пробормотала Марта.

— Она просто погорячилась, и я действительно заняла ее комнату. Наверное, в следующий раз возьму ее с собой в кафе. И куплю ей апфельштрудель [14]. О чем ты думаешь?

Марта неподвижно лежала в сумрачной душной комнате, окутанная наркотическим коконом, одна рука покоилась на груди, а другая сжимала вязальный крючок. Минна посидела несколько минут возле постели, глядя в расслабленное лицо сестры, губы которой расползлись в милой пьяной полуусмешке. Потом она поправила простыни, подошла к окну и приоткрыла тяжелую штору, впустив несколько лучиков света. Постояла немного, вглядываясь в очертания на фоне неба. «Сегодня от Марты проку не будет», — подумала Минна. Она убедилась, что сестре наконец стало лучше, она приняла дозу пахнущего корицей сиропа и облизала ложку, как кошка облизывает лапу, вдоволь налакавшись молока.

Глава 10

Контуры молодого месяца еще виднелись над городскими крышами, когда Минна вышла от Марты. Гора дел, которые нужно выполнить до обеда, давила ей на плечи, и она подумала: полностью ли расписано у Зигмунда сегодняшнее утро? Минна знала, что у него было заведено принимать пациентов в своем кабинете около восьми часов, сразу после ухода цирюльника, и до обеда Зигмунд редко появлялся наверху. Но порой в его расписании возникали «окна». Минна вернулась к себе и закончила туалет — положила румяна, расчесала и заколола волосы, застелила кровать. Потом пошла вниз, где столкнулась с Эдной, несшей в стирку грязную и мокрую постель Софии.

— Прачка появится только завтра утром. Придется замочить в щелоке, — проворчала она.

— Эдна, мне очень жаль. Пожалуйста, вынесите это, иначе в кухне будет несколько дней не продохнуть, — сказала Минна.

— Кто-то должен поговорить с девочкой! Безобразие!

— Нет-нет, не говорите ей ни слова. Я сама.

«Бедняжка Софи, — подумала Минна, — ведут себя так, будто ребенок совершил смертный грех. Придется мне несколько раз будить ее ночью, чтобы сводить в туалет».

Минна прошла по коридору и заглянула в пустую комнату Софи и Матильды. На кровати Софи лежал голый матрас, в воздухе витал слабый запах мочи, как бывает в темном переулке. Она открыла окно. На кофе нет времени, уже девятый час. Марта обычно выходила на рынок рано утром, чтобы выбрать себе еженедельный букет цветов до того, как у прилавков столпится народ, и Минна мало что успела сделать перед уходом. Она полила поникшие и безрадостные комнатные растения (увы, не ровно в одиннадцать, но цветы, кажется, не возражали), поздоровалась с такой же безрадостной гувернанткой и проветрила гостиную, в которой со вчерашнего вечера витал едкий дух сигар и братвурста [15]. «Все воняет», — подумала Минна и снова сделала вывод, что вина вчера было слишком много.

Было чудесное ноябрьское утро, дул легкий ветерок. Минна собралась на улицу. Минуя лестничную площадку, она заметила, что дверь приемной Фрейда приоткрыта и он сам направляется к двери в клубах табачного дыма. Фрейд поймал ее взгляд, когда она спускалась по ступенькам, и, широко улыбаясь, двинулся ей навстречу. Минне все еще было чуточку неловко за вчерашний вечер, но она решила вести себя как ни в чем не бывало. Он прислонился к стене, худой пятерней взъерошил волосы и мгновенно преобразился в человека, для которого нет ничего приятнее, чем поболтать с первым встречным.

— Как ты можешь курить так рано, — сказала Минна, помахав ладонью перед лицом. — Тебе никогда не бывает плохо от этого?

— Нет, никогда. К сожалению. Куда собралась?

— По делам. Марте нездоровится.

— Войди на минуту. Я хочу кое-что показать тебе.

Минна покосилась на пустую приемную и остановилась.

— Не волнуйся. Следующий пациент придет только через полчаса. Ты это оценишь, присядь.

Она примостилась на краешке стула и наблюдала, как Фрейд исчез в кабинете, а потом вернулся, держа в руке антикварную статуэтку.

— Мой магический амулет, — пояснил он. — Его обладатель предположительно наделялся сверхъестественными способностями.

Зигмунд сообщил, что статуэтка из Древнего Египта. Поднес ее поближе к свету, и Минна увидела, как солнечные лучи отражаются в гладкой бронзе.

— Восхитительно, правда? Мой антиквар в лепешку расшибся, чтобы добыть ее. Только не рассказывай Марте. Она стоит целое состояние. — Фрейд протянул ей статуэтку так бережно, словно это было инкрустированное драгоценными камнями яйцо Фаберже.

— Она прекрасна. Но что это означает? — спросила Минна, ощупывая заклинание, вырезанное по краям.

— Эта статуэтка львиноголовой богини Сехмет, обладавшей властью уничтожать врагов бога Солнца. Собственно, у меня уже около дюжины амулетов, и все разные: из Египта, Рима, Этрурии. Хочешь взглянуть на них? Нет? А у нас все равно нет времени. Моя любимая — глаз Гора, сына Осириса, она лечит и оберегает. Все они имеют мифологическое происхождение, потому-то я их и собираю. Я считаю, что мифологический взгляд на мир — не что иное, как психология, спроецированная на внешний мир.

— И Эдип? — уточнила Минна, вставая и возвращая Фрейду амулет. — Марта сегодня рассказывала мне о твоей теории. — Она решила не упоминать о том, что сестра считает ее непристойной. — Помню, ты касался этого много лет назад в письмах ко мне. Но я понятия не имела, что ты все еще работаешь над ней.

— Разумеется. Она стала частью моего исследования. Марта совершенно ее не понимает. Жаль, что я при ней упоминал об этой теории.

— Но ты не можешь осуждать ее, Зигмунд! Это за пределами того, о чем можно говорить в приличном обществе.

— Но тебя это не беспокоит?

— Нет. Более того, я считаю это увлекательным, — ответила Минна. И по выражению его лица поняла, что ее слова доставили ему удовольствие.

— Многие полагают, будто «Эдип» — трагедия судьбы, рока, — продолжил Зигмунд, воодушевленный ее интересом, — но это гораздо больше, чем трагедия судьбы. Здесь представлена важнейшая мечта человечества. Со дня рождения наш первый сексуальный импульс направлен к матери. И первые желания убить направлены против отца. Миф о царе Эдипе — реализация наших детских желаний.

— Ты действительно считаешь, что Софокл имел в виду именно это?

— Пьеса о тщетности попыток человечества избежать своего предопределения. Но ее также можно интерпретировать как этический и интеллектуальный вопрос. Ее персонажи символизируют импульсы, которые были подавлены, но все еще присутствуют в нашей психике. Страх и чувство вины могут являться причиной всех взрослых неврозов — вот новый универсальный закон.

— Замечательно, — кивнула Минна, впервые осознавая важность данной теории. Реакция сестры была просто эмоциональной и поверхностной.

— Быть до конца откровенным с самим собой всегда нелегко, но все маленькие мальчики влюбляются в матерей, а потом начинают бояться отцов, наказания или, того хуже — кастрации. Ослепление Эдипа символизирует шок и отвращение мужчины, который осознал, что желает собственную мать.

У Зигмунда все совсем не то, чем кажется на первый взгляд. Он все переворачивает с ног на голову. Ей так некогда, но она готова часами слушать его.

Зигмунд стоял, глядя ей в лицо. Внезапно Минна ощутила неловкость и встревожилась от того, что он может прикоснуться к ней, взять за руку, но, к ее облегчению, за спиной послышались шаги — пришел следующий пациент.

— Я должна идти, Зигмунд. Это было очень…

— Познавательно, я надеюсь.

— Да, познавательно, — ответила Минна, поспешно выходя за дверь.

Улицу уже закончили убирать, и тротуар сиял чистотой — ни конского навоза, ни опавших листьев, ни мусора, который варвары выбрасывают из проезжающих колясок. Минна летела по брусчатой мостовой с живостью юной девушки. И только в самый последний момент услышала грузный, натруженный стук копыт за спиной. Она отступила и чудом увернулась от россыпи семечек, брошенных ребенком из открытого экипажа. Все, чего она натерпелась в доме баронессы, бесследно исчезло. Минна вспоминала мягкую улыбку Зигмунда, их беседу. А ведь она будто не жила последние годы. Ощутив прилив тепла, она сняла жакет и перекинула его через руку.

Минна прошла сквозь строй огромных каштанов, пересекла Рингштрассе, миновала величественные резиденции, дворцы, обнесенные решетчатыми оградами, бронзовые фонтаны, украшенные танцующими нимфами, и привлекательные витрины лавочек, встроенных в развалины древней городской стены. Ветерок развевал волосы, и, выбрав цветы для Марты, Минна поддалась искушению пройти через Пратер, сквозь толпу пешеходов, которые глазели по сторонам, сжимая в руках стаканчики с горячим шоколадом, пирожные и свертки, перевязанные бечевкой. В парке жизнь била ключом — уличные продавцы торговали горячими булочками и живыми кроликами в клетках, а дальше на аллеях кого только не было: мимы и клоуны, студенты с рекламными листками и уличные музыканты, огнеглотатели и кукольники. Чинно проплывали дамы в костюмах с высокими воротниками и в экстравагантных шляпах, украшенных перьями, птичками колибри, жуками и бабочками. Но Минна словно не замечала их. Она все думала и думала о Фрейде.

— Ах, Минна, какие чудесные цветы! — воскликнула Марта.

Она села за стол в столовой, не обращая внимания на перепалку между Оливером и Мартином по поводу того, кто оставил камушки на ступеньках и куда они девались.

— И почем? — спросил Фрейд, выразительно кивнув на вазу.

— Да, и почем? — эхом повторил Мартин.

Марта сердито зыркнула на Мартина, но промолчала.

— Нам не нужны цветы каждый день, — недовольным тоном произнес Фрейд, — ты могла бы попытаться быть экономнее.

Щеки Марты заливались краской, пока ее муж распространялся о том, как подорожали говядина, свечи, выпечка и выросли расходы на лечение детей.

— А ты тоже мог бы попытаться есть курицу вместо говядины! — взвизгнула Марта. — И, кстати, мог бы избегать торговцев антиквариатом и табачных лавок!

— Я только сказал, что ты должна найти способ сократить семейные расходы.

— Я и так сокращаю, а ты по-прежнему покупаешь свои антикварные безделушки. Хочешь экономить — так вот тебе отличный способ.

Минна сидела тихо, чувствуя вину за эти чертовы цветы. Ей хотелось растоптать их. Ее мать всегда считала разговоры о деньгах вульгарными. Она никогда не затрагивала эту тему, несмотря на то, что жизнь вертелась вокруг нее. Деньги упоминались только в разговорах о других бедняках, «попавших в несчастливые обстоятельства». Но, оказывается, в этом доме деньги — открытая для обсуждения тема. И Зигмунд сейчас не тот человек, каким он был днем или даже прошлой ночью. Он суров и нетерпим. В противоположность той харизматической и романтической… Нет, при чем тут романтизм? Как это ей вообще пришло в голову? Ведь она-то думала о научных проблемах.

— Танте Минна, а когда у тебя день рождения? — вдруг спросил Оливер.

Господи, благослови Оливера — непредсказуемого, эксцентричного маленького Оливера. Она готова была расцеловать его за неожиданное вмешательство в разговор.

— Восемнадцатого июня.

— Твой знак — Близнецы?

— Да. А откуда ты знаешь про знаки Зодиака? — удивилась Минна.

— А я все про них знаю. Астрологические планеты, карликовые планеты, астероиды, лунные узлы… Мне фрау Штейнхольт рассказывала.

Фрейд тяжело вздохнул при упоминании прежней гувернантки, которую они уволили несколько месяцев назад.

— Ты ведь не веришь в это, Оливер? — произнес он.

— Знаешь, Зигмунд, — вмешалась Марта, — астрология довольно популярна. Моя подруга недавно консультировалась у одной дамы — известного мюнхенского астролога. Баварская аристократия от нее в восторге.

— Значит, она большой авторитет? — усмехнулся он.

— Конечно! Весьма необычно, — трещала Марта, ничего не замечая, — кажется, она предсказала моей подруге, что та умрет, отравившись раками, и теперь она очень осторожна с едой.

— Марта, неужели есть какой-то смысл в том, — сказал Зигмунд с расстановкой, в голосе звучало презрение и высокомерие, — что столь подробное предсказание такого события, как смертельное отравление раками, можно составить, исходя из даты рождения человека?

— Насколько я понимаю, она очень точна!

— Как можно предсказывать будущее по дате рождения? Эти люди ничем не отличаются от обыкновенной цыганки-гадалки.

Марта замолчала и принялась растирать капусту в пюре. Она отказалась от супа из бычьих хвостов, отодвинула жаркое, и теперь ей казалось, будто рука совсем онемела.

— А известно ли тебе, Зигмунд, — мягко вставила Минна, — что в шестнадцатом веке и Галилей, и Нострадамус были практикующими астрологами? И астрология — одно из древнейших учений, сам Платон к нему прибегал. Должна признать, она пошла на убыль, когда Галилей взял в руки телескоп, но даже после этого… — она запнулась, глядя на Марту, — в те времена невозможно было отличить астрологию от астрономии.

— В те времена — да, вероятно. Но с тех пор прошло несколько веков.

— Никто ничего определенного об этом не знает. И ты не можешь знать наверняка. У астрологии множество известных последователей. Август, Константин, понтифики, герои войн… и даже врачи.

— Но я не один из них.

— Марта права…

— О, не беспокойся… Это не имеет значения… — сказала сестра, осторожно отодвигая тарелку.

— Вот именно, — кивнул Фрейд.

— Марта в этом не одинока. Раньше я увлекалась идеями современного французского поэта Жана Луи из Крагенхофа, а он был помешан на астрологии. Это краеугольный камень его литературной карьеры. В своем известном трактате Discours de Sortie он утверждает, что это чистейшая из наук и единственный способ постичь тайны времени и души.

— Тайны времени и души? — повторил Фрейд, отодвинувшись на стуле и изучающе глядя на нее. Он положил ногу на ногу и не торопился выходить из-за стола.

Минну беспокоило, что Фрейд безукоризненно опрятен: отутюженный костюм, накрахмаленная сорочка, аккуратно подстриженная бородка, а у сестры такой неухоженный вид. Марта сменила капот на дневной костюм, но выглядела так, словно забыла причесаться и привести в порядок лицо.

— Да, сопоставляя таблицы рождения и движения планет.

— Я смутно припоминаю имя Жан Луи, — сказал он, улыбнувшись, — не тот ли это Жан Луи, который покончил с собой в прелестном марсельском отельчике?

— Да.

— А напомни-ка мне, к какому стилю он относится?

— Его обычно классифицируют как ученика Расина и Декарта, — ответила она, просияв.

— Расина и Декарта, — эхом отозвалась Марта, теперь уже более уверенная, что Минна на ее стороне.

— Ах, да! — воскликнул Фрейд, пригвоздив Минну взглядом, словно она сочла, будто он только вчера родился.

Он извинился, встал и, проходя мимо Минны, наклонился так близко, что она почувствовала мускусный винный и сигарный аромат его дыхания.

— В следующий раз, — прошептал Фрейд, — выбери своему воображаемому поэту более оригинальное имя, чем имя парикмахера-француза из цирюльни на углу.

Когда он вышел из комнаты, на лице ее появилась неуверенная, никому не предназначенная улыбка.

Глава 11

В тот вечер после ужина Минна стояла у зеркала и вынимала шпильки из волос, когда Марта тихонько постучалась в дверь.

— Можно я войду? — спросила она.

Сестра была в халате и сжимала полный до краев стакан с раствором питьевой соды в трясущейся руке — стоило слегка подтолкнуть, и она расплескала бы содержимое стакана.

— Что случилось? — спросила Минна, заметив у сестры между бровей напряженную складку.

— Мне нехорошо, и голова кружится. Ты не могла бы отнести Зигмунду его ужин? Все готово — надо только взять поднос в кухне на столе возле буфета.

— Ох, Марта, может, пусть лучше горничная отнесет? Мне не хотелось бы именно теперь идти вниз, — произнесла Минна, изнемогая от усталости и мечтая о том, чтобы поскорее лечь.

— Она отпросилась пораньше — какие-то семейные неурядицы. Если честно, мне кажется, будто дети ее измотали. И она всегда терпеть не могла работать в выходные. Но ты же пока одета, в отличие от меня, просто отнеси поднос и оставь у письменного стола.

Минна вздохнула вслед уходящей Марте, побрела в ванную, посмотрела в зеркало на красные ободки вокруг глаз и попыталась обуздать рассыпавшиеся в беспорядке кудрявые пряди. Надо же было Марте попросить ее пойти к Фрейду именно нынешним вечером, когда она очень устала. Минна спустилась вниз, и, подходя к его кабинету, почувствовала невыносимый смрад. В коридоре воняло кислятиной, залежавшимися сигарами, и, как обычно, в воздухе висело ядовитое облако дыма. Она нерешительно постучала в дверь, удерживая поднос одной рукой.

— Войдите!

Минна открыла дверь и заглянула в комнату. Фрейд сидел за столом, уставившись в раскрытую тетрадь. В пепельнице тлела зажженная сигара, а рядом стояла откупоренная бутылка вина. Он был в одной рубашке с закатанными рукавами, пиджак висел на спинке стула. Волосы всклокочены, словно он только что встал с постели после бурной ночи. У нее мелькнула мысль, что так он гораздо привлекательнее, чем в своих безупречных костюмах, застегнутых на все пуговицы. Минна видела голые до локтей руки и складки на шее в том месте, где расходился ворот рубашки. Ее слегка нервировал его вид, пока она ставила поднос между двумя стопками книг на низком столике у стола.

— Это ты? — произнес Зигмунд, подняв голову. — А горничная где?

— Ушла домой. Марта попросила меня принести тебе ужин. Надеюсь, я не отвлекаю.

Окинув ее быстрым взглядом, Фрейд откинулся на спинку стула.

— Ты распустила волосы… — сказал он, пристально глядя на нее. Она откинула волосы назад и смущенно улыбнулась.

— Я уже ложилась, когда пришла Марта.

Минна стояла перед ним и ощущала неловкость. Ей было известно, что никто не входит в кабинет Фрейда без приглашения. Жаль, что Марта сама не смогла спуститься.

— Присядь, — предложил он, беря поднос.

Фрейд поставил его на стол, торопливо смахнув в сторону стопку бумаг и случайно уронив несколько древних фигурок, выстроившихся в шеренгу, словно маленькое войско. Минна поискала свободный стул. Присядет всего на минутку, а потом уйдет. Статуэтки были повсюду: на полках, на столах, на полу, в наборе стаканов… Везде стояли пепельницы, переполненные сигарными окурками. Минна знала, что Зигмунд — коллекционер, но она представить не могла масштабов его увлечения. И еще книжные полки от пола до потолка, уставленные сотнями книг.

. — «Благое вижу, хвалю, но к дурному влекусь» — Публий Овидий Назон.

Садясь на стул, Минна улыбнулась и пригладила волосы.

— Ты цитируешь Овидия.

— Разумеется, он сказал это о сигарах, — пошутил Фрейд, выпуская струю дыма, от которого у нее заслезились глаза. — Бедный отщепенец, сосланный за поэзию — преступление даже худшее, чем убийство. Кстати, к тридцати годам он трижды был женат. Достойно восхищения.

Минна не удержалась от смеха.

— Любовь, поэзия и адюльтер. Надо отдать ему должное. Олимпийские помыслы.

Он снова прикурил потухшую сигару, сделал несколько коротких затяжек и громко закашлялся от накатившего бронхиального спазма.

— Зигмунд, почему ты не бросишь курить?

— Я пробовал сто раз… Но без них не могу сконцентрироваться. Я как-то продержался семь месяцев — самое большее. И все это время я был не способен работать. Совершенно ни на что не годен. Меня одолевали аритмия и депрессия.

— Несчастье какое!

— Вот именно, — кивнул он и приблизился к ней, — но когда я употреблял кокаин, то мне совсем не хотелось курить. Волшебный наркотик. Через несколько минут после приема я чувствовал удовлетворение, даже эйфорию.

— Я помню твои записи на эту тему.

— Ты их читала?

— Конечно, читала, ты же сам их мне присылал.

— Да, я вспомнил.

— Ты был совершенно уверен, что это лечит от всего: от расстройства пищеварения, голода, усталости…

— А также от алкоголизма и морфинизма.

— Но ведь ты просто замещаешь один наркотик другим?

— Вовсе нет… Кокаин не оказывает побочных действий на психику и в умеренных дозах довольно эффективен.

— Марта говорит, что от кокаина она нервничает, и ей плохо.

— А от чего ей не плохо? И зачем ты вообще слушаешь Марту? Она приняла его только однажды. На самом деле тут просто две стороны медали. Ты чувствуешь невероятное спокойствие и собранность и в то же время заряд удивительной энергии. Я могу работать ночь напролет. Почему ты всегда закалываешь волосы наверх, ведь они так красиво ниспадают на плечи? Хочешь сама попробовать, кстати?

Мысли Минны лихорадочно кружились. Фрейд смотрел на нее совсем по-другому, и она насторожилась, подумав, что следует бы уйти. Немедленно. Она просто принесла ужин, и все. Первая мысль у человека, как правило, здравая, но она не всегда наиболее убедительная. Минне было любопытно, что это за кокаин такой. Ей не помешала бы капелька удовольствия. И кто бы отказался получить чуть больше энергии? Она кивнула, а Фрейд благоговейно извлек из ящика синий флакончик, открыл его, капнул немного раствора на кончики пальцев и натер себе ноздри.

— Просто вотри в нос — вот так, — объяснил он, передавая Минне густую мутноватую микстуру с острым медикаментозным запахом.

Она поднесла бутылочку к окну и заглянула в зеркало причудливой формы, висевшее там. Втирая кокаин в ноздри, поймала на себе быстрый взгляд Фрейда. Он наблюдал за ней.

— Ой, он печет!

— Только в первый момент.

— А теперь горечь потекла горлом!

В глотке чесалось, будто хотелось кашлянуть.

— Надо намазать еще чуть-чуть, с другой стороны, — услужливо предложил он.

Минна выполнила все так, как он велел, и чуть не села на статуэтку крылатой Эос, стоящую на стуле у стола.

— Я ничего не чувствую, — сообщила она, возвращая ему флакон, — вот только горло горит как в огне. И виски ломит. Не понимаю, почему ты решил…

— Да?

Минна провела кончиком языка по гладкой эмали двух верхних передних зубов. Ее охватило желание двигаться, она встала со стула и прошлась по комнате. Оступившись, Минна почувствовала, как ухнуло что-то внутри, как бывает, когда вдруг наступаешь мимо ступеньки. И обычный порядок вещей вдруг стал изменяться.

— У меня онемели десны. И язык тоже.

Фрейд улыбался, попыхивая сигарой. И тут Минна ощутила наплыв или, вернее, всплеск из самого нутра, который крепчал, набирая мощи, и поглотил ее в одно-единое прекрасное и величественное мгновение. Она чувствовала свою непобедимость и совершенство. Блаженное спокойствие. В сущности, она чувствовала себя значительно лучше, чем прежде, и к тому же была более сосредоточенной и энергичной.

Внезапно возникла резь в носовых пазухах, и Минна прижала пальцы к вискам. Зигмунд объяснил, что так кокаин насыщает лимфатическую систему и движется через вентральный стриатум, средний мозг, мозжечковую миндалину, орбитофронтальную и префронтальную кору.

Из всех этих дурацких медицинских слов Минна поняла лишь одно — кокаин проникает к ней в мозг, оставляя за собой волну радости. А вскоре волшебство исчезло.

— Все закончилось… кажется.

— Иногда, — произнес Зигмунд, — я несколько раз подряд натираю ноздри, это лишнее, но у меня сегодня много работы, да и тебе это не повредит.

Он вынул изо рта сигару, принял еще дозу, а потом приблизился к Минне и подал ей флакон. Теперь все полыхнуло белым огнем, словно кто-то плеснул спирта прямо в открытую рану. На мгновение Минну охватила паника, и она схватилась за переносицу.

— Мне страшно…

— Не бойся, — сказал Фрейд, обнимая ее.

Как только боль отступила, вернулось онемение во рту: оно охватило зубы, десны, верхнюю губу, спустилось в глотку, мешая глотать. И волна накатила даже скорее, чем в первый раз. Тепло побежало по бедрам, горячими ручьями хлынуло к щекам, губам, плечам, ко лбу. Минна застыла, словно вросла в землю, а в следующее мгновение оцепенение спало. Она положила голову Фрейду на плечо.

— Сколько это еще продлится? — прошептала Минна.

— Это умеренная доза. В конце концов все постепенно угаснет. — Голос его звучал утешительно, глаза были прикрыты.

Она отодвинулась от него и смотрела, как он снова натер ноздри, взял со стола статуэтку и принялся нежно гладить ее.

— Изида, сестра-супруга Осириса, — объяснил Зигмунд, взвесил статуэтку на ладони и обхватил всей рукой. А потом принялся переставлять с места на место антикварные вещицы на полке. Он заметил, что Минна наблюдает за ним с удивлением.

— Видишь ли, поначалу это было увлечение. Но вскоре зависимость охватила меня. Теперь, полагаю, можно сказать, что коллекционирование антиквариата — форма любви. Оно направляет мое чрезмерное либидо на неодушевленные предметы.

Чрезмерное либидо? Минна смотрела на старинные безделушки и воображала, как одна из них, похожая на Медузу горгону фаллическая женская фигурка со змеями на голове, вдруг оживает, спрыгивает с полки и бродит по комнате, снедаемая желанием.

— В любом случае, — продолжил Фрейд, не подозревая о ее кокаиновых фантасмагориях, — это, как видишь, имеет отношение к моей работе. Мне нравится воображать себя археологом души.

Он направился к одной из книжных полок и снял с нее фолиант в кожаном переплете.

— Ты читала это? — спросил он, протягивая ей книгу. Это была «История греческой культуры» Якоба Буркхарда [16]. — Я читаю ее запоем. Примитивные мифы и верования. До трех часов ночи не могу оторваться.

Минна безмолвно наблюдала, как Фрейд выбирает очередную сигару, отрезает кончик, поджигает ее и медленно поворачивает. Он говорил и говорил, курил и курил, перескакивая с одной темы на другую, а потом вдруг неожиданно замолчал.

— Как ты себя чувствуешь?

— Изумительно… Такая легкость, тепло…

— Довольство?

— Да.

— Феноменально, правда? Столько возможностей… Я лечил им пациентов от депрессии и меланхолии, и… Это еще и мощный афродизиак. Иногда он оказывает возбуждающее воздействие на гениталии.

Минна нервно ерошила волосы. Она ощущала безрассудство, полное самопоглощение и желание.

— Мне любопытно, — спросил он, — рассматривая ее изящный профиль, — у тебя никогда ничего не было с Игнацем?

— Конечно, нет, он никогда даже не заикался об этом.

— А должен бы. Это сделало бы его более интересным.

— Игнац и так был интересен.

— О, да, весьма интересен! Если не рассуждал о нюансах санскрита, то вообще сидел как полумертвый.

— Это несправедливо. Признайся, тебе он никогда не нравился.

— С чего это ты взяла?

— Ты не помнишь то письмо?

— Какое? — невинным тоном спросил он.

— Твои так называемые соболезнования мне по случаю кончины Игнаца. Письмо, в котором ты утверждал, что мне без него будет лучше, я должна прекратить всякие отношения с его семьей и сжечь нашу с ним переписку, — сказала Минна и отпила из его бокала.

Фрейд задумчиво вынул еще одну сигару из шкатулки и снова приступил к ритуалу: обрезал, поджег, покрутил в пальцах. Минна наблюдала за ним и ждала продолжения.

— Все равно, — произнес он, величественно выпуская дым, — Игнац и ты были, в сущности, чужими друг другу людьми.

— Это он тебе сказал?

— Всякому было очевидно, что отношения остыли. Ты охладела.

— Я безумно любила его!

— Неужели?

— Безумно, страстно, безмерно! — воскликнула Минна, чувствуя странную жажду прикоснуться к мужчине, который стоял напротив.

Ужаснувшись этому желанию, она ринулась на другой конец комнаты, как можно дальше от него, ощущая, как пылает кожа у нее под блузкой. Фрейд наблюдал за ее движениями, а потом спросил:

— Хочешь вина, дорогая?

Минна кивнула, достала из кармана юбки носовой платок и вытерла нос. На лице выступила тонкая пленка пота, сердце забилось сильнее обычного. Она решила, что это последствия кокаина. Нужно взять себя в руки. Минна отважилась пройти вдоль книжных полок, проводя рукой по толстым кожаным корешкам, и вдруг на нее нахлынула радость. А ведь она могла бы взять любую из этих книг и читать всю ночь напролет, до самого утра, и на следующий день… Взгляд ее блуждал с полки на полку, словно пытаясь запечатлеть в памяти каждое название. Кто-то, наверное, думает, что здесь стоят одни медицинские издания, однако полки ломились от книг по археологии, истории, искусству, религии и философии. На них теснились странные и невероятные сказки, фантазии, пьесы, легенды и романы: Шекспир, Гёте, Твен, Мильтон, Гомер. Трагические герои: Гамлет, Макбет, доктор Фауст, царь Эдип. Детективные рассказы, приключенческие истории… Книги на немецком, французском, итальянском и испанском — Фрейд свободно владел этими языками.

— Будь эта библиотека моей, я бы целыми днями переставляла книги с полки на полку, завела бы алфавитный каталог, в котором расположила бы их по темам…

— Я так и сделал.

— Ну… тогда по авторам… Я выделила бы шкаф для вон тех ветхих фолиантов — они слишком велики для полок.

Минна повернулась и заметила, что он не сводит с нее пристального взгляда.

— Кстати, книга Томаса Карлейля, которую я давала тебе почитать, еще здесь? Давным-давно, когда ты был помолвлен с Мартой. Помнишь?

— Смутно…

— Неважно, за столько лет мне пришлось расстаться с большей частью своих книг…

— Можно я дам тебе одну? — предложил Фрейд, приближаясь к ней.

— Очень мило с твоей стороны, но, наверное, не стоит. А тебе никогда не приходило в голову, Зигмунд, что, живя среди всех этих книг, ты совершенно не нуждаешься в друзьях?

— А тебе? — лукаво спросил он.

— Ни в малейшей степени. Если бы эти книги были моими, у меня не возникло бы желания читать их. Я бы просто созерцала их и думала: «До чего же я умна».

— Ты и так умна, дорогая, — нежно произнес Фрейд, приподняв прядку ее волос и коснувшись шеи.

Ноги у Минны стали ватными. Она могла бы объяснить что угодно, кроме своих ощущений, когда он был с нею рядом, — его голос, его глаза, и как он смотрел на нее, когда думал, что она его не видит.

Но ощущение его теплой кожи она испытала впервые. Как неотвратима эта нагая телесность! Волна желания захлестнула Минну, и она отдернула руку Зигмунда, стараясь рассеять сладкую истому. Боже милостивый, она надеялась, что всему виной кокаин. Устремившись к противоположной полке, Минна сняла оттуда истрепанный том, переплетенный в коричневую кожу. Фрейд наполнил ей бокал и взглянул на книгу, которую она держала в руках.

— Сократ в изложении Платона. Он побуждал людей противостоять самим себе, как и я. На латыни это называется «elenchus» — опровержение или дебаты. Но я заметил, что мои пациенты задают только те вопросы, ответы на которые им уже известны.

— Ты разделяешь взгляды великого Сократа?

— Можно задавать вопросы гигантам. Можно спрашивать кого угодно. Это единственный способ получить ответы. Они нужны всем, за исключением моей жены, конечно, — произнес Фрейд, нервно качнув пресс-папье на столе. Он сморщился раздраженно, при одной только мысли о Марте. — Она — образец личности, которая не ищет ответов, потому что у нее нет вопросов. Как это может быть, спрашиваю я? Кроме вопросов, касающихся детей. Но даже в этом случае она не спрашивает. Когда они болеют, Марта зовет врача. И они всегда нездоровы. Я не помню, чтобы хоть один из них не болел. У них то ангина, то скарлатина, то краснуха, свинка или коклюш. Разнообразные болячки, за исключением оспы и чумы. Марк Твен говорил, что у его дома есть сердце, душа и глаза, в которых… мир, благодать и благословение. Как такое может быть?

Он говорил, выстреливая быстрыми, яростными очередями, с неистовством возбужденного подростка, и речь его становилась прерывистой.

Минна молчала, глядя, как Зигмунд жует горящую сигару. Ужин так и стоял на подносе нетронутый. Засохший форшмак, маленькие квадратные ломтики пумперникеля [17] с маслом, сыр и немецкие сосиски.

— Elenchus — опровержение всего. Опровергать, задавая вопросы. От этого люди становятся более счастливыми и, вероятно, более действенными. Вот потому-то Сократ и предпочел смерть невозможности задавать вопросы. Нет, я не предлагаю Марте сделать подобный выбор. — Он криво усмехнулся и снова увлажнил ноздри кокаином. — Вот видишь, я выбрал кокаин, а Марта — опиум. У нее на то свои причины, у меня — свои. Я использую наркотик, чтобы работать, а она — чтобы жить. Я не посвящен в ее логику, а Марта не разделяет моей. — Он замолчал и посмотрел на Минну, словно сомневался, следует ли продолжить. — Теперь ты понимаешь, что с нами здесь происходит? Я одинок в доме, полном людей.

Было в этом откровении нечто такое, что ей вдруг захотелось оглядеться. Стало не по себе от того, что она явилась свидетельницей его внезапного признания. Минне показалось, будто все приличия отброшены, и она слышит то, чего лучше бы ей не слышать. Но дым дурманил так сладко, почти ностальгически. И вино впечатляло. Ей представлялось, как она скажет что-нибудь очень важное в защиту сестры, но мысли спутались и вышли из-под контроля, сознание парило в пространстве.

— «Познай себя» — так сказал дельфийский оракул. — Вот во что верил Сократ, — промолвил Зигмунд. Ты знаешь, что он первый стал утверждать, что сны не посланы нам богами? Он низвергнул философию с небес на землю — это величайшее его достижение.

«Он такой же, когда читает лекцию, — подумала Минна, — глаза темные и блестящие, как у театрального актера». Она изучала этрусскую статуэтку — точеного сфинкса, полульва-полуженщину.

— Знаешь, — произнесла она, — Сократ ведь был актером и каменотесом, правда, некоторые считают, будто его вообще не существовало. Возможно, Платон его просто выдумал, желая поддержать собственную философию. В конце концов, нет прямых свидетельств того, что он читал лекции, преподавал или даже писал книги. Будучи марионеткой в руках Платона, он просто задавал вопросы. Надо отдать им должное, это были глубочайшие вопросы о нравственности и добродетели. Но где доказательства того, что он когда-либо существовал?

Минна поймала на себе изучающий взор Фрейда. Неощутимое колебание воздуха, словно они понимают друг друга. Будто переживают значительный момент осознания, что все происходящее здесь очень важно. Точно между ними возникло согласие. Или это просто воздействие кокаина.

— А где доказательства того, что его не было? — спросил Зигмунд. — Еще вина?

— Может, Платон слишком много взял на себя? — предположила Минна, принимая бокал. — Спасибо, у меня во рту пересохло. Он ведь был драматургом.

— Мне безразлично, существовал ли Сократ в действительности. Он идеализированное существо, наподобие бога. С богом я тоже не разговариваю. Я не прошу его одобрений. Они нужны Марте. В нашей семье только она и религиозна. Впрочем, я праздную Рождество и Пасху.

На губах его играла демоническая усмешка, и Минна вспомнила свое ортодоксальное семейство, деда — старого раввина из Майнца, — вот кто вознегодовал бы, не умри он внезапно от апоплексического удара.

— Как ты можешь отмечать эти праздники? — спросила она, делая глоток вина. — Ты ведь еврей.

— Думаешь, я буду наказан? Сражен во цвете лет?

— Ты безбожник, Зигмунд?

— «Я могу понять убийство, но не понимаю набожности». Артур Шницлер, — процитировал он с издевательским смехом.

— Скандально известный драматург!

— Тем-то он и привлекает. А ты знаешь, что большинство его работ автобиографичны? — Фрейд затянулся сигарой. — Ах, как же хорошо снова закурить! И как я вообще мог бросать? Семь месяцев без этого тепла между губ.

— Автобиографичны? — удивилась Минна. — Все его мужские персонажи бесчувственные. Каждую неделю меняют возлюбленных.

— Такая уж у него репутация. Он даже тщательно подсчитывает свои оргазмы, — добавил Зигмунд, оценивая ее реакцию. — Записывает их в дневник.

— Правда?

— Да. Говорят, к этому году насчитал уже пять сотен.

— Разве такое возможно?

— Разумеется.

— И у тебя есть опыт в подобных вопросах?

— Не личный, а клинический.

— Конечно, — кивнула Минна, ощущая слабость и головокружение.

— Видишь ли, мы с Мартой живем в воздержании, так что можно понять, почему я снова закурил.

Минна старалась не подать виду, глядя, как он изящно принимает последнюю дозу и медленно выдыхает. Она почувствовала внезапный холод, в воздухе будто сквозняком повеяло, и даже кокаин не смог бы замаскировать потрясение, которое принесло с собой это открытие. Общий сценарий таил необъяснимую угрозу, и ей вдруг стало страшно.

Минна вежливо закруглила разговор, сославшись на усталость — но то было слабое оправдание. С пылающей головой, шатаясь, она покинула кабинет.

Она так долго, многие годы была с ним знакома, но кое-что узнала о нем только сегодня ночью. Фрейд был несчастлив. А несчастливый мужчина опасен.

Глава 12

Минне снова снился этот сон. Мужчина спит рядом с ней, прижавшись грудью к ее спине, рука его нежно обнимает бедро. Она слышит его медленное, равномерное дыхание, и тут их ноги сплетаются, а голова его пристраивается в изгибе ее шеи. Он втискивается в нее, жар его тела пропитывает простыни и погружает ее в слабый огонь желания.

Но ощущение тут же исчезает. Ее охватывает тяжесть, на мгновение она чувствует необъяснимую безысходность, и тогда узнает его. Это Игнац. Впечатление яркое и быстрое. Вдруг начинает теснить в груди, возникает призрачная боль, и Минна прижимает руку к сердцу. Она медленно тянется к нему и упирается рукой в пустоту и мрак.

Минна проснулась, словно от толчка.

Постепенно глаза привыкли к темноте. Виски саднили, нос заложило. Она помнила, как прошлой ночью вскарабкалась по ступеням, еле расстегнула ботинки и стащила одежду, перед тем как рухнуть на кровать и заснуть мертвым сном. Теперь она была измучена, но боялась заснуть, ее мысли блуждали от ясной осознанности к сумраку снов, спутавшему события прошлого и настоящего, все смешалось каким-то непостижимым образом. Годами ей снился этот сон, и каждый раз Минна просыпалась обессиленная и беззащитная. Иногда ей хотелось запереть двери и окна, будто кто-то скрывался во тьме. Порой она просто лежала, в тоске дожидаясь утра. Конечно, при Зигмунде Минна даже не заикнулась об этом. А что же все-таки она ему рассказала? Все было как в тумане.

Минна встала, сняла влажную сорочку и открыла окно. Взмокшие волосы спутались, мышцы на пояснице и ягодицах затвердели. Она надела халат, накинула шаль на плечи и, подойдя к окну, взглянула на канал. День, розовый мазок над небом Вены, едва занимался. Прямо на север тянулся, мерцая, непрерывный лабиринт пересекающихся улиц, будто каждая из них все еще хранила зарю, а уличные фонари были окружены нимбами слабого оранжевого света. Стоял промозглый холод, необычному для этого времени года теплу пришел конец. На Дунае стали появляться островки льда. Еще месяц, и река замерзнет до весны.

Минна стояла, размышляя, почему ей все еще снится Игнац, умерший девять лет назад. Из-за разговора с Фрейдом прошлой ночью? Или это комплекс вины? Она не навещала Игнаца, даже когда он умирал от чахотки. Когда он впервые узнал, что болен и потому вынужден оставить университет, то окутал себя облаком благородной меланхолии, его письма наполнились обрывками из стихов и трудов философов, украденными у Канта или Джозефа Батлера [18]. Вскоре Игнац стал вспыльчив, обидчив и разразился краткими письмами из санатория, в которых требовал не приезжать. И Минна не поехала. А должна была. Зигмунд сказал, что они отдалились друг от друга, но это же неправда! Игнац был не в себе. Кто захочет умирать в одиночестве?

Минна потерла руки, следя за тем, как ее выдох превращается в едва заметный клубок пара. Руки и ноги окоченели, в горле горчило. Она разожгла камин, протянула руку под кровать и достала бутылку джина, прополоскала горло, потом сплюнула в раковину. Ей очень хотелось принять ванну. И хотя Марта не одобряла ее утренние омовения — газовая горелка слишком громко шумела, а иногда и взрывалась, — она все равно наполнила ванну и скользнула в теплую воду.

И когда ее тело погружалось, Минна отмахнулась от голосков, назойливо зудящих в голове и анализировавших ее поведение прошлой ночью, все его последствия и скрытые смыслы. Она всегда считала, что ведет себя по самым высшим стандартам, располагая врожденным умением соблюдать приличия. Однако ее не покидало ощущение, что случившееся прошлой ночью по меньшей мере неуместно, а по большому счету — бесчестно. Кто она — муза или иуда? Способна ли она такое совершить? Вина нежданно-негаданно поглотила ее, точно ядовитое похмелье.

Потом Минну обуяло внезапное желание снова вспомнить каждую мелочь, с того момента, как она вошла к Фрейду в кабинет, и до того, когда вышла, пошатываясь, несколько часов спустя. Ставила ли она поднос с ужином ему на стол или он сам взял его из рук? Когда именно предложил попробовать кокаин? И почему она не отказалась?

А когда Минна намазала нос раствором, он предложил ей вторую дозу или она сама попросила еще? И кто первый заговорил о Марте? Фрейд. Принялся злословить о ней. И почему Минна не поспешила защитить ее? Стыд-то какой! А все кокаин! Все, что с ней произошло, совершенно на нее не похоже. Она ведь не такой человек, чтобы задержаться в укромном обиталище мужчины и дать себя вовлечь в беседу об интимном, набравшись кокаином до ушей. Даже если это был лечебный кокаин.

Но Минну тревожило не то, что она сделала, а то, о чем думала. А думала она о том, что Зигмунд очень обаятельный. А она сама слишком подозрительна в своей признательности ему.

Неожиданно Минна услышала в коридоре знакомые тяжелые шаги, и ей показалось, будто они затихли у нее под дверью. Она затаила дыхание и ждала. Посмеет ли он войти? Шум воды разбудил его. Дверь ее спальни была закрыта, но дверь ванной комнаты осталась распахнутой. Минна погрузила голову в воду и не выныривала, пока шаги не стихли в конце коридора.

Этим утром она не особенно заботилась о своей внешности. Обычно надевала светлые платья, но сегодня натянула на себя темный шерстяной костюм, в котором сопровождала хозяек к приходскому священнику. Ни помады, ни румян. Проходя мимо зеркала, Минна отметила темные круги под глазами, похожие на синяки, и в этот день больше в зеркало не смотрелась.

Но прежде чем она успела выйти, появилась Марта, выглядевшая такой измученной, будто это было не утро, а вечер. Волосы туго стянуты в пучок, а на лбу росинки пота. Блуза выбилась из сильно помятой юбки.

— Ты готова? — спросила сестра.

Минна совсем забыла, что настала ее очередь вести детей в парк.

— Почти, — ответила она, всаживая гребни в волосы.

— Тогда поторопись, может, и я схожу с вами. Зигмунд не придет к обеду. Он поглощен работой в университете. Кстати, спасибо, что вчера отнесла поднос, меня ужасала мысль, чтобы опять тащиться на первый этаж.

Вот в эту самую минуту Минне следовало бы рассказать сестре о прошлой ночи. Умолчание равносильно обману. И было просто немыслимо поступить иначе! Но, может, она делает много шума из ничего? На лекциях Фрейд ведет себя, как прошлой ночью. То он очарователен и остроумен, то значителен и эффектен — литературные ассоциации, юмор — все сразу, с непоколебимой уверенностью и энергией. Человек, который может объяснить, что такое душа, чтобы всем стало понятно. Вероятно, Фрейд просто был Фрейдом. Минна решила вскользь упомянуть, что задержалась в кабинете Зигмунда, доставив туда ужин.

— Я не представляла, какая огромная у него библиотека, как много ценных артефактов лежит кучей… ну, не кучей, конечно, но там все заставлено… — Она замолчала, будто забыв, что хотела сказать, и почувствовала, что у нее пересохло во рту. — В любом случае я злоупотребила его гостеприимством. Больше я не стану отнимать у него время, это на случай, если он скажет, что я навязчива.

Минна знала, что лжет. Она поняла это на середине своей тирады. Знала также, что Зигмунд вряд ли станет жаловаться на ее навязчивость. И очередная волна вины захлестнула ее.

— Не дури. Зиги работает допоздна и никогда не стеснял себя вежливостью, если хотел уединиться, — произнесла Марта, не затруднив себя упоминанием, что сама она годами не входила в его кабинет.

Минна услышала голоса детей с первого этажа и обрадовалась, что можно закончить разговор.

— Мама, и я должна идти? — спросила Матильда, как всегда с вызовом в голосе.

— Ты знаешь ответ. Свежий воздух и упражнения тебе на пользу. Где мальчики?

В комнату радостно ввалился Эрнст.

— Мама, мама, ты только посмотри! Мартин и Оливер дерутся!

Когда Минна и Марта появились на поле боя, то увидели, что мальчики вцепились друг в друга как бульдоги, клыками рвущие друг другу мочки ушей, пучки волос летали по комнате, на животах и шеях глубокие следы ногтей. Мартин прижал Оливера к полу и намеревался добить его последним ударом, а Эрнст подначивал обоих.

— Мальчики! Прекратите немедленно! Мартин, встань!

— Я его ненавижу! — закричал Оливер, губа опухла, из носа текла кровь.

— Это его вина. Он первый начал, — заявил Мартин.

— Иди к себе! Ты чуть не выбил ему глаз!

— Но, мама…

— Ни слова больше.

— Так нечестно. Он лгун! — воскликнул Мартин, направляясь в свою комнату.

— И ты тоже, — сказала Марта раскрасневшемуся Эрнсту, который подпрыгивал от возбуждения.

Минну поражала способность сестры нервничать и раздражаться по любому поводу, но когда дело касалось детей, она становилась холодной, как лед. Они могли вырывать сердца друг у друга на ее глазах, но она была невозмутима. И этот случай не отличался от других. После побоища Марта спокойно объявила, что прогулка отменяется, и исчезла в кухне, чтобы поговорить с кухаркой. А Минна повела плачущего и окровавленного Оливера в ванную.

— Господи всемогущий, — прошептала она.

Жизнь в доме Фрейдов уже научила Минну, что для сестры постоянно только одно — дети дерутся все время и по любому поводу. Она окунула салфетку в воду и стала нежно промывать раны Оливера. Но ссадина на губе оказалась больше, когда смыли кровь.

— Очень больно, милый?

— Да, — ответил он и расплакался.

Минна обняла его, погладила по голове и подумала: «Почему дети одновременно могут быть такими лапушками и такими дикарями? И почему Зигмунда вечно нет рядом, когда дети будто срываются с цепи?» Его книга «Причины истерии» могла бы служить дневником этого дома.

После кровопролития, позднее, Минне послышалось, будто Фрейд позвал ее из кухни, и она помчалась в гостиную. Там она и стояла, вжавшись в угол, ожидая, пока он уйдет. Когда она опять услышала его низкий голос, на сей раз в передней, то предприняла долгое путешествие к себе в спальню: выскользнула черным ходом, прошла через сад, обогнула дом, открыла парадную дверь и поднялась в свою комнату. Минна вела себя как глупая школьница. Но ведь после прошлой ночи и короткий разговор был бы неуместен. Кстати, почему Фрейд еще дома? Он никогда не показывался в такое время. Но не это важно. Минна не хотела видеть его именно теперь, когда в доме было так тихо. Марта отправилась за покупками на Картнерштрассе, мальчики, вечно крутившиеся под ногами, отбывали наказание в своих комнатах, а Матильда и Софи занимались под присмотром гувернантки.

Минна закрыла дверь и попыталась читать, но сосредоточиться было трудно. Она ощущала усталость, смятение и решила прибегнуть к проверенному средству — утешительной прогулке. Но на середине лестничного пролета услышала за спиной расстроенный голосок Софи:

— Танте Минна! Ты куда? И я с тобой…

— Софи, у тебя же уроки. Я ненадолго.

— Нет, нет, не уходи! — Софи сбежала по ступенькам, чтобы сесть Минне прямо на ноги.

— Так нечешно. Мы же долзны были пойти в парк. Оливер и Мартин все ишпортили, и Матильда ужашно жлая. Почему мне нельзя с тобой? Позалуйста?

— Ради бога, Софи. Беда с тобой, да и только, — смягчилась Минна и усадила девочку себе на колени.

Та кивнула и вытерла нос. Затем свернулась клубком и глубоко вздохнула.

— Вот что. Пошли в гостиную, я дам тебе сладенького, а потом ты пойдешь заниматься, — сказала Минна.

Личико Софи просветлело, и они отправились вниз. Софи стала молоть всякую чепуху, Минна не понимала и половины. Шепелявость прогрессировала, а если девочка волновалась, то речь становилась совсем неразборчивой. И уроки логопеда, похоже, не помогали. Они задержались в кухне, где Минна положила на тарелку остатки обеденного десерта и понесла в столовую.

— Танте Минна, а кто старшая, ты или мама? — спросила Софи, усевшись на диван и с жадностью заглатывая пирожное.

Дети в больших семьях, подобно щенятам в стае, рано учатся ловить неожиданные дары судьбы и стоически переносить их отсутствие, когда кто-то другой захватит добычу прежде, чем ты успеешь сказать: «Мое!»

— Твоя мама старше. Почему ты спрашиваешь?

— Интересно. Я сказала Матильде, что ты моложе, потому что кращивей, но Матильда шкажала, что у тебя лошадиное лицо и ты шовсем не молодая. Хочешь кушочек?

— Нет, кушай сама.

— У тебя есть муш? — не отставала Софи, облизывая пальцы.

— На, возьми мой платок, ты же вся липкая. Нет. Мужа у меня нет. А у тебя?

— Я шлишком маленькая, — хихикнула она.

— Я шучу.

— Ну да, а когда ты выйдешь жамуш, ты будешь жить ш нами?

— Я очень надеюсь на это, — произнес Фрейд, входя в комнату.

— Папа, а у нас пирожное, — заявила Софи, вскочив.

— Это прелестно, но ведь совсем ничего не осталось, принцесса, — сказал он, подхватив и обняв дочку.

Минна откинулась на спинку дивана и наблюдала за ними. Часть дня она пыталась избежать встречи с ним, какая глупость! Понятное дело, рано или поздно они должны были столкнуться. Да и как иначе, живя в одном доме, черт побери? Но откуда, откуда эта ужасная неловкость?

Употребление кокаина в компании этого мужчины — чистейшее безрассудство. Но больше всего ее страшило то, что рядом с ним она теряет голову. Однако, несмотря на дурные предчувствия, Минна отмечала мельчайшие детали в его поведении, как только он вошел в комнату — слегка раскрасневшееся лицо, ласковый взгляд в ее сторону, то, как нежно Зигмунд обнял дочь.

Софи высвободилась из его рук и стала прыгать по комнате. Сверху послышался пронзительный вопль гувернантки, звавшей ее.

— Иди, — велел отец.

Софи неохотно вышла и затопала по ступенькам.

— Мне тоже пора, — произнесла Минна, поднимаясь с дивана, — я собиралась прогуляться…

— Если ты не возражаешь, я с тобой.

— А вечерние пациенты?

— Отменились.

«Странно, — думала Минна. — Кажется, его не очень беспокоит наше поведение прошлой ночью». Более того, когда они шли по улицам, Зигмунд вел себя, будто ничего не произошло. Наверное, так оно и было.

Но Минна-то знала, что это ложь.

Глава 13

Смеркалось. Воздух был великолепен, мигали фонари на углах, где полицейские в тяжелых сапогах заступали на ночное дежурство. Фрейд и Минна брели по узкому переулку мимо торговцев картинами к сигарной лавке. Фрейд нырнул туда и сразу направился вглубь, чтобы повидаться с хозяином. Минна осталась среди застекленных ореховых шкафов, вдыхая экзотические, терпкие ароматы. Лавка напоминала об увлекательных приключениях, названия «Монтекристо», «Кинтеро» и «Ла глория Кубана», аккуратно пропечатанные на белом пергаменте, красовались на медных дощечках, прикрепленных к дверце каждого шкафа. Зигмунд перебрал множество сигар различных марок, выбрал одну и потер между пальцев, словно пробовал на ощупь тончайший шелковый лоскут.

— «Х. Апманн», сделана на Кубе немецким банкиром. Восхитительно, — сказал он, прижимая сигару к самому ее носу. Сигара была приторная и сухая, в обертке цвета потемневшего красного дерева.

— Божественно, — прошептала Минна с притворным почтением.

В лавке царила торжественная тишина, почти как в церкви. «Мужчины и их сигары, — думала она, — их вина. И их женщины…»

Они уже были почти у дома, когда Зигмунд предложил зайти и выпить. Неподалеку располагалось кафе «Центральное». Минне надо было вернуться домой еще несколько часов назад.

— Уже поздно, — заметила она, робко улыбнувшись.

— Не так-то уж и поздно, а у меня в горле пересохло.

— Я и так задержалась… и дети… Зигмунд, я в самом деле не могу остаться.

— А если бы осталась, то что бы предпочла?

Минна улыбнулась, сдаваясь.

— Бокал вина. Полчаса, не более.

В помещении царил полумрак — пустые столики, венские стулья. Несколько отставших от своих частей солдат засиделись, цедя выпивку за вечерней беседой. Часа в четыре здесь было бы негде приткнуться. Газовые лампы тихо шипели над столиком в глубине. Минна устроилась на стуле, расстегнула жакет и поправила блузку. Фрейд сел напротив, подозвал официанта и заказал бутылку «Бароло». Она слушала, как он любит это кафе, какое это спасение из тисков его распорядка. Как слаб он на исходе дня. И даже раньше. Неожиданно Зигмунд сменил тему.

— А скажи мне откровенно, дорогая, ты счастлива здесь, с нами? — спросил он.

— Конечно, а как же иначе? Все замечательно.

— Все?

— Ну, не совсем все…

Фрейд молча взглянул на нее. Он был из тех, кто умел использовать преимущества молчания. Минна стянула перчатки и комкала салфетку под его внимательным взглядом. Фрейд отметил, что шея у нее длиннее, чем у сестры, а губы гладкие и блестящие. Минна украдкой бросила на него быстрый взгляд, щеки ее все еще сияли румянцем после прогулки.

— Иногда меня беспокоит, что я в семье обуза, — призналась она, обмахивая лоб носовым платком.

— Ты ошибаешься. Надеюсь, мы ясно дали тебе понять, что это не так.

— И мое будущее… Я не могу вечно навязываться вам.

— Ты не навязываешься. Я тебя не понимаю…

— Понять меня нетрудно, — перебила Минна, — я без работы, без средств, одинокая и беспомощная.

— Значит, ты банкрот?

— Совершенно верно, — кивнула она.

— Шутки в сторону, Минна! Ты знаешь, что у тебя есть дом — наш дом.

— Это очень великодушно, но я не могу оставаться с вами бесконечно.

— Почему? — спросил Зигмунд, бросая взгляд на студентов, которые хотели сесть рядом с ними, но потом нашли место получше.

— Ты не должен спрашивать. Это не дает мне уснуть ночами.

— Что именно?

— Мое будущее.

— Будущее не дает тебе спать?

— Не только будущее! Мне снятся странные сны. Кошмары. Очень тревожные.

— Какого рода?

— Решил проанализировать мои сны?

— Разумеется, нет. Но помнишь ли ты хоть что-то из них?

— В основном полная чепуха, — сказала она, делая глоток вина.

— Тебе снится, что ты опаздываешь на поезд?

— Нет.

— Снится, что ты летишь по воздуху или падаешь с отвесной скалы?

— Нет.

— Снится, что ты стоишь нагая перед незнакомцами и не испытываешь ни малейшего смущения?

— Нет. А тебе?

— Это мой дежурный сон, Минна.

— И как давно он тебе снится? — улыбнулась она.

Зигмунд рассмеялся, а потом посерьезнел.

— Расскажи мне о своих снах.

— Ладно… — Минна наклонилась к нему. — Мне снится, будто я старая дева, живущая в одиночестве на скудную пенсию среди множества шелудивых кошек. У тебя ведь аллергия? В доме воняет рыбой, и никто никогда не приходит, чтобы перемолвиться со мной хоть словом.

— Не дразни меня, — сказал Зигмунд.

— Как я могу? — вздохнула она, наполовину осушив бокал. — Хорошо, если тебе так надо знать, иногда мне снится, что Игнац лежит рядом со мной в постели. Мертвый. И выглядит он ужасно, омерзительно. Он меня пугает.

— Ты любила Игнаца?

— Зачем я рассказала тебе эти глупости?

— Это не глупости. Я работаю над интерпретацией сновидений.

— Толкуешь сны? Я считала, что сны возникают из-за проблем внутренних органов — несварение или что-либо еще.

— Большинство врачей тебе так и скажут, потому что они — идиоты. Просто поразительно, что, несмотря на тысячелетние усилия, научное понимание сновидений по-прежнему туманно. Мы недалеко ушли от древних.

Фрейд пустился в рассуждения о донаучных временах, когда классические философы верили, будто сновидения связаны с потусторонним миром и посылаются богами и демонами. Сны могут предвещать будущее — жизнь счастливую или трагическую.

— И даже теперь большинство врачей и ученых настаивают, что сны — просто реакция на некий внешний раздражитель, вроде мерцания свечи, дождя, грома или жесткого матраса. Многие образованные люди нашего столетия все еще полагают, будто сны вызваны чувственными стимулами, а это лишь незначительный фактор. Наивность! Они уверены, что сознание отрезано от сновидений, но на самом деле сознание — это все.

— Следовательно, если сны не навеваются дождем или грозой и не возникают от несварения, то откуда тогда они берутся?

— Ага! — воскликнул он, улыбаясь. Вопрос ему понравился. Он легонько постучал пальцем по ее голове. — От тебя они берутся. Они ведут свое происхождение из твоего жизненного опыта. Из внутренних ощущений, а не из внешних. И я — первый, кто утверждает: «Сны имеют смысл».

Фрейд заглянул Минне в лицо, стремясь понять ее реакцию, узнать, оценила ли она по достоинству его потрясающее открытие. Минна надолго запомнит выражение его лица в тот момент — это величие, уверенность в себе и огонь в темных глазах. Она отпила еще глоток прекрасного вина и произнесла:

— Тогда каков смысл моего сна об Игнаце?

— Это не так просто. Значение маскируется, может, что-нибудь из твоего детства всплывает.

— О чем ты, Зигмунд?

— Сон заимствует отовсюду, фрагменты разных дней, разных времен… неожиданные образы — тетки, кузины… жениха.

— Обычно я не помню своих снов, но если и помню — они кажутся полной бессмыслицей.

— Именно кажутся. Ушедшая любовь улыбается на ложе рядом с тобой, справляется о твоем здоровье, а потом выхватывает оружие… или, возможно, виной сексуальный контакт с кем-нибудь совершенно неподходящим. Еще вина?

— Да, спасибо. Продолжай.

— Сны моих пациентов — смесь чего-то со всем подряд — из их прошлого и настоящего. Иные истории — полный абсурд, но все-таки необходимо разобраться в их жизни — и сновидения обретут смысл.

— Например?

— Одна женщина пришла ко мне и пожаловалась, что во сне видела свою сестру в гробу и тетку, которая прямо перед ней разбила кувшин, и людей, забрасывавших ее дохлыми животными.

— Против такого мой — просто… ручной…

— Отвратительные женихи не такие уж ручные, — усмехнулся Фрейд и рассказал о сорокалетней вдове.

Та пережила тяжелую травму, когда ее богатый муж внезапно умер, читая газету. Родня супруга обвинила вдову в его смерти, ее преследовали чувства вины и стыда, вот потому-то и страдала она от этих кошмаров. А после была английская гувернантка, служившая у богатого вдовца. Она питала к нему тайную страсть, но чувства не были взаимны. Ее уволили, но разлука с детьми вылилась в сновидение о подгоревшем пудинге. Другую молодую женщину преследовали кошмары, в них на нее набрасывались мужчины со злобными лицами, она просыпалась от удушья и ощущала, будто шея перетянута удавкой. Встретившись с ней несколько раз, Фрейд выяснил, что кошмары эти начались, когда она узнала, что ее сестра вступила в связь с собственным дядей.

Он замолчал, бережно разворачивая новую «Х. Апманн». Отрезав кончик, смочил сигару языком и зажег.

— Причины подобных сновидения скрыты, — продолжил Фрейд, — но после исследования все становится ясно. Сны — лишь симптомы, послания, сообщающие нам, что именно не в порядке. Аллегорическое воплощение наших сокровенных мыслей, желаний. Например, одной пациентке снилось, будто она пытается вставить свечу в подсвечник, а свеча сломана и не может стоять. И это означало…

— Дай угадаю, — перебила Минна, стараясь сдержать улыбку.

— Конечно — тут символика весьма прозрачна.

— Ты обсуждал это со своими коллегами?

— Естественно. Никто не принял это всерьез. Они назвали мою работу сказками и шарлатанством. Как сказал Вергилий:

Flectere si nequeo superos,

Acheronta movebo.

«Если не добьюсь благосклонности вышних, то всколыхну подземное царство».

Они помолчали.

— Зигмунд, у тебя найдется сигарета?

Он отложил сигару, подозвал официанта, изнывавшего от безделья, и попросил закурить. Тот подал ему сигарету из пачки в жилетном кармане. Зигмунд прикурил ее и отдал Минне.

— Значит, ты подобрал ключ к тайне сновидений? — спросила она, глубоко затягиваясь и откидываясь на спинку стула.

— Я, без сомнения, подобрал ключ к тайне твоих сновидений. И к тебе, моя милая.

Минна посмотрела на него и почувствовала прилив чего-то, очень похожего на счастье. Подобного она не переживала уже много лет.

— Пора возвращаться, — вздохнула Минна.

— Еще по одной?

— Не могу. И прошлой ночью я слишком засиделась.

— Хочешь, обсудим это?

— Нет, — ответила она, вставая.

— Я так не думаю, — проговорил Зигмунд, швырнул несколько крон на стол и помог Минне надеть пальто.

И что-то в это мгновение — краткое прикосновение, мимолетный жест, или, может, наклон головы или то, как два человека двигались гуськом, близко друг к другу, — окутало Минну и Фрейда аурой интимности. И всякий, кто оказался бы рядом, когда они покидали кафе, заметил бы это: Минну, с влажным, пылающим лицом и темно-медным узлом волос, и Зигмунда, ведущего ее к двери, и его руку, скользящую по хрупкой спине Минны.

Глава 14

Когда они вернулись домой, их встретила седовласая ночная горничная. В прихожей уже горели газовые лампы, и по стуку убираемой посуды и беготне детей наверху можно было догадаться, что на ужин они опоздали.

— Зиги! — окликнула Марта со второго этажа, глядя сверху вниз на запоздавшую пару.

Фрейд кивнул с натянутой улыбкой, помогая Минне снять пальто.

— Ты не слышала колокольчик? Мы долго звонили, — раздраженно сказал он. — Эта служанка глухая?

— Нет, — возразила Марта, спускаясь по мраморным ступеням, — мы обе сидели с детьми. Хотите поужинать?

— Спасибо, я не голоден. — Он слегка кивнул в сторону Минны, проходя в кабинет мимо жены.

Она небрежно поцеловала Фрейда в щеку, что тот вряд ли заметил перед тем, как исчезнуть за дверью.

— Где вы были? — спросила Марта. — Вас не было три часа, мне пришлось кормить детей.

Дом пропах вареной говядиной, уксусом и раздражением.

— Извини, я утратила всякое представление о времени, — произнесла Минна, захваченная врасплох гневом Марты. — Я столкнулась с Зигмундом и пошла с ним по его делам.

— Ты пропустила ужин. Я могу попросить кухарку подать тебе что-нибудь.

— Спасибо.

В конце концов, она же не ребенок.

— Говядина может быть жестковата. Наш мясник заболел, а его помощник отрубил кусок с жилами, хотя я сказала, какой хочу. Теперь мясо распадается на ломтики с волокнами, и вряд ли их назовешь мягкими… Съешь что-нибудь еще?

Наступило долгое молчание, а потом Минна ответила:

— Думаю, и говядина сгодится.

— Хорошо, дорогая, — отозвалась сестра. — Вареники с вишнями совсем холодные. Попросить кухарку, чтобы подогрела?

— Все в порядке. Не беспокойся.

— Хорошо. — Марта прикрутила фитиль на газовой лампе и, сняв колпак, затушила пламя.

— Они пахнут меньше, если их гасить вот так, — произнесла она. — Кстати, на будущее: ужин — не лучшее время для исчезновения. Конечно, если Зигмунд может обойтись без тебя.

Марта высказала это с оттенком раздражения. «До чего неприятно, — думала Минна, — так расстраиваться лишь потому, что я опоздала на пару часов». Бог свидетель, она работала со дня прибытия как ломовая лошадь. Сестры стояли друг против друга с одинаковыми выражениями лиц. Вечерний свет играл на поверхности недавно отполированной мебели, и Минну вдруг накрыла волна вины. Дело было не в том, что она провела время в кафе с мужем Марты, а сестра сидела дома с детьми. Чувства Минны к Зигмунду были совсем не невинны, и это злило ее. Нет ей прощения, она это знала. Минна ушла к себе в неприятном молчании, словно у них был спор, и обе решили не упоминать повода к нему. В комнате она нашла Софи: девочка сидела на ее кровати скрестив ноги, с книгой сказок на коленях.

— Мама шкажала, ты мне почитаешь перед шном.

— Софи, солнышко, уже поздно.

Минне хотелось сделать глоток джина, принять ванну и лечь в кровать. Но, взглянув в расстроенное лицо Софи, она посадила малышку на колени и начала читать.

Это была сказка о Франце, сельском мышонке, жившем в избушке. Там на окнах висели красные занавески в клеточку, помещались два креслица для двух мышек и горел крошечный очаг. Франц носил красный берет и очки и был очень доволен, поскольку только что украл корзинку клубники, тарталетки на соседней ферме и принес их своим хорошо воспитанным мышатам, не забыв и обаятельных, толстых, мохнатых родителей — обычные типажи детских сказок, но, увы, ничего общего с реальной жизнью детей. Сказки были добрые и бессвязные. Вскоре Минна и прижавшаяся к ней Софи заснули.

Утром Минна встала рано и отвела Софи в ее комнату, стараясь не разбудить Матильду. Ей хотелось кофе и куска хлеба, поскольку она осталась без ужина, но мысль, что она может столкнуться с Зигмундом, держала ее в комнате почти до завтрака. Как обычно, с тех пор, как поселилась здесь, с утра она успела многое: подняла детей, накормила их и отправила каждого по расписанию. Марта вела себя обычно, вчерашнее раздражение исчезло.

— Как спалось, дорогая? — спросила сестра.

— Прекрасно, спасибо. А ты?

— Как дитя. Я так измучилась, что рукой не могла двинуть. Заснула, едва коснувшись подушки. А Зигмунд бодрствовал всю ночь в кабинете. Просто не знаю, что делать с этим человеком.

Марта натянула шляпку, пальто и ушла к мяснику. Сказала, что собирается пожаловаться на вчерашнее мясо, а потом зайдет к портнихе. Минна хотела заметить, что сестре не мешало бы сменить стиль, ее платья безвкусны, давно вышли из моды, но промолчала. Она наводила порядок в гостиной, когда услышала громкие голоса в прихожей.

Минна приоткрыла дверь и увидела в вестибюле доктора Йозефа Брейера — ближайшего коллегу и учителя Фрейда. Старше Фрейда на четырнадцать лет, он выглядел и вел себя, как добрый дядюшка. Модуляции его голоса, как у многих ученых, были впечатляюще рассудительны в отличие от резких выпадов Фрейда, в которых клокотало несогласие и злость.

— Как я ни старался, не могу безоговорочно принять ваши выводы. Мои исследования не подтверждают их, — заявил Брейер.

— Тогда ваши исследования ошибочны, — возразил Фрейд, сердито глядя на бывшего наставника.

— Вы принимаете это слишком близко к сердцу, Зигмунд.

— А как я должен принимать?

— Я же не утверждаю, что не согласен со всем. Однако ваши выводы — грубейшая переоценка сексуальности. Вы слишком далеко зашли.

— Я еще недостаточно далеко зашел! — крикнул Фрейд, заполняя яростью все пространство.

Минна догадалась, что они обсуждают «Исследование истерии».

На лекции, которую она посетила, он занял оборонительную позицию и потом сказал ей, что его выводы о причинах истерии опровергались другими учеными.

— Вы мой самый блестящий студент. Ваши теории вдохновенны, но вы должны пойти на компромисс… уступите хоть чуть…

— Нельзя пойти на компромисс с истиной! — возмутился Фрейд, размахивая пачкой листов.

— Вы должны найти еще доказательства, перед тем как представить вашу работу совету. Эти люди упрямы, как и вы, — улыбнулся Брейер, пытаясь смягчить обстановку. — Если будете продолжать в том же духе, они просто оторвут вам голову.

— Ну и пусть!

— Зигмунд, вы знаете, я вас поддерживаю. Посылаю вам больных. Когда вам не хватало денежных средств, я старался помочь. Но говорю вам, таким образом вы изолируете себя от всех.

— До свидания, Йозеф, — промолвил Фрейд.

Когда он провожал посетителя к выходу, лицо его побагровело от негодования.

— Давайте обсудим в другой раз?

— Не вижу необходимости! — отрезал Фрейд.

Минна наблюдала, как Брейер тщательно прилаживал шляпу, расправлял галстук и наконец удалился, а хозяин бросился в кабинет и захлопнул за собой дверь.

Она рискнула постучаться.

— Что? — рявкнул он.

— Это я, — произнесла Минна, нерешительно открывая дверь.

— Входи! Ты слышала? Он благотворит и одновременно пытается разрушить меня.

Фрейд сидел за столом, сутулясь и пыхтя сигарой.

— Он думает, что если одолжил мне денег, то может указывать мне, что делать, — сказал он, стряхивая пепел на пол и растирая его ногой.

— Я не уверена, что это справедливо. И явно не выглядит…

— Справедливо! Ты мне будешь рассказывать, что такое справедливость! Я на грани великого прорыва в науке, а Брейер изводит меня своими придирками! И что хорошего он мне сделал? Я даже не профессор. Год за годом он невозмутимо наблюдает, как меня обходят другие. Я все еще приват-доцент — после стольких лет преподавания!

— Ты не можешь отрицать, что он беспокоится о тебе.

— Не защищай его. Надеюсь, что он потеряет всех больных, до единого. Поглядел бы я, как ему понравится, если кто-нибудь потребует внести сумбур и разорение в его труды.

Минна вдруг вспомнила Мартина, когда Оливер подшучивал над его стихами. «Я тебя ненавижу, — сказал тогда Мартин, побагровев, и вены на шее у него надулись. — И буду ненавидеть, пока не умрешь. Я надеюсь, что все, что ты делаешь, пойдет прахом».

— Ты выглядишь усталым, дорогой, — сказала Минна, глядя на опухшие веки Фрейда. — Марта сказала, ты не спал всю ночь.

— Я работал, уточняя одну деталь в своей теории, — сообщил он, засовывая бумаги в папку и протягивая Минне. — И ради чего, позвольте спросить?

— Что это? — спросила она, взяв папку.

— Бесполезные бумажки, если верить Брейеру. Почитай и сама реши. Меня не будет всю неделю, но мы все обсудим, когда я вернусь.

— Конечно, — кивнула Минна, с трепетом прижимая к себе папку.

Она полночи не спала, читая заметки Фрейда. Понимала, что он бросил их ей по случайному капризу, после того, как выгнал из кабинета своего наставника Брейера. Однако ей льстило подобное доверие. Сначала Минна думала, что это выводы из того, что она слушала на лекции. Но то, что она собрала по мелочам, пробегая рукопись, было лишь большим количеством историй болезни в подтверждение правоты его открытия. Дни Минны были заполнены жизнью семьи, поручениями и прогулками. Но когда дети засыпали, она доставала рукопись и читала, сидя в кровати, скрупулезно изучая ее, словно только что найденное сокровище.

Я начал с предположения, что мои пациенты вполне осведомлены обо всем, что касается их лечения, и проблема только в том, чтобы заставить их разговориться… Позволить проникнуть в глубочайшие бездны памяти, использовать все средства терапевтического вооружения, уходя глубже и глубже, преодолевая сопротивление постоянно, подобно хирургу, вскрывающему гнойные полости…

Минна не спала, записывая ремарки на полях, маниакально заполняя пустой дневник своими мыслями. На третью ночь шея у нее задеревенела, и она принесла с первого этажа письменный столик. Жаль, что у нее в спальне нет электрического освещения. Было бы гораздо легче читать, чем при свечах. Трудно осмыслить все прочитанное, но это занятие в одиночестве позволило ей заглянуть в мыслительную кухню Фрейда. Между строк ей чудился бесплотный голос, она жаждала поспорить с ним, но Фрейд находился на конгрессе в Берлине.

В процессе чтения у нее начало формироваться собственное мнение по поводу этих заметок. Она начала понимать, чему возражал Брейер, почему не соглашался с тем, что каждый невротический симптом определяется сексуальностью. Разве страх, травма, болезнь, утрата члена семьи, банкротство не могут играть решающую роль? Разве подобные несчастья не способны вызвать невроз и истерию? Например, Минну угнетала смерть Игнаца. Она помнила ночные кошмары после этого. И причина не была сексуальной. Игнац умер от туберкулеза. Минна чувствовала вину, потому что не приехала к нему, но что в этом сексуального?

Кроме того, она заметила, что почти все исследования Фрейда касались женщин из мелкой буржуазии и уже потому — несчастливых. Подумала о своей матери, привыкшей есть кусками штрудель к чаю или уединяться в комнате по вечерам, когда она бывала «сама не своя». Все знали, когда Эммелина находилась в дурном настроении, то есть практически постоянно после смерти мужа. Теперь же, если принять эти исследования, Зигмунд станет утверждать, что поведение матери объясняется чувством вины или некой тайной формой сексуального отклонения, и ее нужно заставить открыться и говорить о своих чувствах. Лечение рано или поздно приведет к успеху, и, возможно, она перестанет мучить семью своей раздражительностью и горечью. Все это казалось Мине неубедительным. Опыт подсказывал, что чем больше мать зацикливалась на своих проблемах, тем сильнее мучила окружающих. Более того, полагала Минна, чем меньше она говорила, тем лучше. Наверное, не следует думать о матери вообще?

Прочитав до конца, она улыбнулась. Как типично для Фрейда это необузданное высказывание: «В заключение мы опровергнем всякое возражение тем, что подчеркнем непоколебимую веру в природу наших убеждений…»

«Точь-в-точь — один из его кумиров, Юлий Цезарь», — подумала Минна. Если уж он не принял критику своего учителя, Брейера, то и ее не станет слушать. Она должна осторожно высказать свое мнение и лишь коснуться сомнений, но с оглядкой.

Минна выглянула в окно и увидела, как свет пробивается через густые дождевые облака, собравшиеся за ночь. В доме было тихо, если не считать ветра, стучащего по крыше, да стального радиатора, шипящего и бубнящего, подобно старику в дреме. Отопительная система устарела, работала с перебоями, как и все в квартире. Глаза болели, и она чувствовала себя, будто набралась наркотика.

В восемь утра начался ливень. Гувернантка не пришла, и уроки отложили до следующего дня. Дети, естественно, отбились от рук, распорядок покатился кувырком, прогулки отменились. Минна попыталась занять их хоть чем-нибудь, начав с чтения. Детям было предложено взять с полок любимые книги.

И когда они разошлись по комнатам, Минна постаралась собраться, но должна была признаться себе, что стала выглядеть так же неряшливо, как и Марта. Волосы, мягкие и спутанные, неаккуратно пришпилены у основания шеи, и носит она самые уродливые рубашки и юбки.

Минна находилась в кухне — наливала в бутылочку молоко для Анны, когда услышала пронзительный крик из комнаты девочек. Она помчалась наверх и обнаружила Мартина в пижаме, читающего Софи «Неряху Петера». Это была популярная детская книга, написанная франкфуртским врачом, якобы книга сказок. Но на самом деле это был сборник самых кошмарных назидательных поучений о том, что может случиться с детьми, которые не слушаются родителей. Минна читала книгу нескольким своим подопечным и решила, что она — не самое подходящее чтение для детей, как и «Детские и семейные сказки» братьев Гримм. Там была история про то, как малыш Дауменлатшер, которому мать запретила сосать палец, кончил тем, что ему отрезали пальцы гигантскими ножницами. Или Каспар, не желавший есть суп. Он отощал и умер. И не забыть бы бедняжку Паулину — крошку, игравшую со спичками и сгоревшую дотла. Мартин смаковал эти сказочки медленно, с ехидной улыбочкой, ожидая реакции четырехлетней Софи.

— Я не хотю эту нигу! — кричала сестренка, выхватив книжку из рук Мартина и бросив на пол.

— Мартин, что ты делаешь? — спросила Минна. — Почему именно эту?

— А ей нравится, — ответил он, изображая святую невинность.

— Что-то мне не верится.

— Скажи ей, Софи, — настаивал Мартин, — что ты сама попросила меня почитать.

— Не плосила!

— Мартин, почему бы тебе не одеться? — произнесла Минна.

— Не хочу.

— Ты же не собираешься весь день проходить в пижаме?

— А что — нельзя? Мама так делает.

— Только когда она нездорова.

— Что ж, тогда и я нездоров, — заявил он, улыбаясь.

Его волосы за ушами завились двумя рожками. И в этот момент Марта просунула голову в дверь.

— Что происходит? — спросила она.

— Танте Минна заставляет меня одеться, а я плохо себя чувствую. Очень плохо.

— Мальчик сильно возбужден, — встревожилась Марта. — Похоже, он заболевает. Это правда, дорогой?

Он изобразил сухой, сиплый кашель.

— И горло ужасно болит.

— Так я и знала! В кровать! — велела Марта.

Мартин хлопнул дверью, торжествующе улыбнувшись Минне напоследок. «Боже, — думала она, — если бы он не выводил из себя, им следовало бы восхититься». Но почему сестра решила вмешаться в такое заурядное происшествие?

— Ты подрываешь мой авторитет, Марта!

— Но ребенок действительно болен.

Минна придержала язык, но это был случай, когда ей хотелось проткнуть сестру зонтиком за сварливость.

Глава 15

Наступила ясная, искрящаяся суббота. Эрнста отвели к логопеду, девочки с матерью ушли на Тандельмаркт, поэтому Минна решила взять Мартина с Оливером на озеро — покататься на коньках. Похоже, Мартин за ночь «выздоровел», и по пути на каток он вместе с братом бегал наперегонки, перепрыгивая лужи и радостно стряхивая с веток снег.

Вспоминая впоследствии то, что произошло позднее, Минна призналась себе, что слышала откуда-то высокие ломающиеся голоса еще до того, как мальчики надели коньки. Наверное, в ту минуту она должна была ощутить надвигающуюся опасность, предупреждение и увести племянников подальше от этого места. Но Минна не почувствовала никаких инстинктивных сигналов, пока устраивалась поудобнее на песчаном берегу, а потом сидела и не двигалась, когда ватага из четырех или пяти мальчиков постарше выскочила из-за кустов и окружила Мартина и Оливера, ругаясь и размахивая камнями и палками. Даже олень знает, как пахнет охотник.

— Грязный жид! — прорычал нескладный курносый подросток, сбивая Оливера с ног и нанося удары в лицо и в грудь.

Другой мальчишка толкнул на лед Мартина, и еще двое навалились на него с яростью, мелькали кулаки и ботинки, брызги крови летели вокруг.

Крики Минны эхом разлетелись над озером, она подбежала и попыталась оттащить нападавших. Хулиганы скрылись в перелеске, как только вокруг начали собираться люди, кто-то вызвал полицию.

Mинна упала на колени и обняла хрупкие, дрожащие плечи Оливера, затем промокнула ему разбитый глаз и прижала платок к рассеченной брови, из которой хлестала кровь прямо ей на блузку.

— Где болит? — спросила она.

— Везде, — простонал Оливер.

— Погляди, что они натворили, — сказал Мартин, ковыляя к ним, — они мне конек сломали.

— Но ты заставил их сбежать, храбрый мой мальчик! — воскликнула Минна.

Пока они брели к дому, мальчики отмалчивались. Она попыталась утешить их, но слова повисали в пустоте. Минна знала, что подобное случается по всей Вене.

Когда они вошли, Фрейд стоял в вестибюле в дорожном костюме, только вернувшись с конгресса с доктором Вильгельмом Флиссом, молодым берлинским врачом, специалистом по заболеваниям уха, горла и носа. Мальчики, едва сдерживая слезы, рассказали отцу о произошедшем.

— Папа, они нас избили! — кричал Оливер, один глаз у него распух и закрылся. — Избили ни за что!

— Их было не менее десяти, — соврал Мартин, отводя взгляд, — но я разогнал их.

— Нет, не разогнал, — возразил Оливер и принялся всхлипывать.

Зигмунд осмотрел разбитые лица сыновей, сломанные коньки, разорванную одежду, сгреб обоих в крепкое отцовское объятие, а потом послал наверх промывать раны.

— Мы добудем вам новые коньки! — крикнул он им вслед, стараясь говорить бодро. Но не сумел. Не получилось. Как только мальчики отошли достаточно, чтобы не слышать разговора внизу, он повернулся к Минне:

— На этом озере вечно устраивают драки. Не понимаю, чего тебе вздумалось повести их именно туда?

— Зигмунд, это неправда. Мы туда постоянно ходим…

— Я уже не первый раз слышу о таком! Тебе следует быть внимательнее.

— Это случилось так быстро… Прости меня.

Фрейд молча выслушал ее рассказ о том, как хулиганы выскочили из кустов, что кричали, но в какой-то момент она заметила, что он не слушает ее. Зигмунд стоял раскачиваясь и смотрел на улицу, пытаясь совладать с гневом. Ручейки пота стекали по лбу, он достал платок и вытер влажные струйки.

— Я доверил их тебе, чтобы ты о них заботилась, — сказал он.

— Да. Я так же расстроена, как и ты.

— Рад слышать, — кивнул он, впервые в тот день взглянув ей в лицо.

Минну удивило такое резкое обращение. Казалось, его гнев вызван чем-то большим, нежели избиение детей. Он отчитывал ее, как безответственную гувернантку. И все. Наверное, просто утомился в дороге, и это какое-то недоразумение. Она собралась с духом и осмелилась взять Зигмунда за руку. Напрасно она это сделала. Опустив голову, он отпрянул. Суровые складки, прочерченные от носа до рта, стали глубже, а темные глаза казались чужими. Что же случилось с ним, пока он находился в отъезде? И связано ли это с ней?

Зигмунд провел остаток дня у себя в кабинете, даже не вышел к семейному обеду. Минне хотелось после его возвращения обсудить с ним свои заметки, но драка на озере, очевидно, болезненно сказалась на нем, и ей ничего не оставалось, как ждать. Поразмыслив, она решила забыть о своей обиде на его холодность и жесткость, объяснив все изнурительной поездкой, и ничем иным.

На следующий день, когда она рискнула спуститься к нему в кабинет, дверь была открыта. Фрейд стоял спиной к ней и смотрел в окно на темный двор, дымя сигарой. Помедлив минуту в нерешительности, Минна легонько постучала в деревянный дверной косяк. В сумерках она разглядела стопки бумаг, захламлявших стол.

— Как поездка? — спросила Минна, стараясь не слишком проявлять заинтересованность.

Прежде чем он ответил, прошла целая минута. Что-то было не так в атмосфере комнаты, и Минна чувствовала себя неуютно. По его фигуре ничего нельзя было заметить, но Минна все равно ощущала неладное. Она с тревогой ждала, пока Зигмунд обернется.

— Весьма плодотворно, — ответил он, вежливо поклонившись, но она отметила, что Зигмунд не предложил ей присесть. Он взял объемистую папку со стола рядом с собой, положил ее на письменный стол и, усевшись в кресло, принялся листать документы.

— Если ты не возражаешь, я хотел бы просмотреть это… Завтра я должен представить кое-какие бумаги.

— Что ж, тогда не стану отвлекать, — сказала Минна, стоя в дверях. Она повернулась, чтобы уйти, но потом добавила:

— Я прочитала твой доклад и сделала кое-какие пометки. Если захочешь обсудить его, то я готова в любое время.

— Собственно, я уже обсудил доклад в Берлине со своим коллегой, доктором Флиссом. Мы все досконально проверили, и, должен сказать, он оказался чрезвычайно полезен.

— О… — выдохнула Минна, возвращая Фрейду доклад.

— Благодарю, — кивнул он, быстро взглянув на нее.

Она наблюдала, как Фрейд небрежно бросил доклад на стопку бумаг, возвышавшуюся на полу.

— Я приложила к нему свои заметки. — Минна подождала, пока он доставал статуэтку, упавшую со стола.

— Вовремя заметил… — сказал он, оглядывая фигурку с пристрастием. — Похоже, тут скол — видишь, вон там, слева. Раньше его не было…

Фрейд протянул ей египетскую богиню Изиду, сестру-жену Осириса, одну из своих любимиц, которую часто приносил с собой за обеденный стол, к досаде Марты.

— Посмотри на шлеме, возле рога. Там точно царапина…

— Да, — кивнула Минна, незаметно вздохнув. — А когда ты сможешь поговорить со мной о докладе? Честно говоря, я потратила на него немало времени.

Фрейд замер. Она уловила отчужденность в его заминке, в том, как он откашлялся и ответил небрежным тоном:

— Очень мило с твоей стороны, но это не стоило твоего труда. Как там мальчики?

Минну бросило в жар, в глазах потемнело от острой боли — реальность будто ударила ее под дых. Его не интересовало ее мнение, и он не собирался читать ее заметки. На самом деле у него никогда и в мыслях не было их читать. Может, в какой-то момент, когда он протянул ей свой доклад, возмущенный замечаниями Брейера, но после и думать об этом забыл.

— У мальчиков все хорошо. Так ты не хочешь читать мои примечания? — не выдержала она.

— Не обижайся, но мой коллега доктор Флисс оказал мне именно такую помощь, в какой я нуждался.

— Правда? — Минна наклонилась, вытаскивая свои записи. — Значит, я уверена, что он обратил твое внимание, что, вероятно, не все случаи истерии имеют сексуальную почву?

— Он не был столь критичен.

— А если кто-то потрясен смертью ребенка?

— Ну, это может быть…

— Или в одночасье потерял свое состояние?

— Такое тоже…

— Или не любит своего мужа — лжеца и волокиту?

— Минна, я могу тебе рассказать, что ты…

— Или застрял в чужом доме под пятой у…

Фрейд поднялся с кресла, и теперь они оказались почти лицом к лицу.

— Во всяком случае, я вправе думать, что есть много причин, чтобы стать истериком, — произнесла Минна, резко развернулась и направилась к двери.

Фрейд проводил ее взглядом. Господи, да он просто не представлял, чего хочет эта женщина!

Глава 16

Несчастная дура! Столько времени потратила, тщательно изучила доклад, внедряясь в его мир сумасшедших людей с ужасающими снами, силясь понять, что такое сексуальный невроз, постичь значение фаллических символов вроде флагштока или дерева, скрытых повсюду, а он не удосужился даже выслушать ее! Наверное, он никогда не принимал ее всерьез. И даже той ночью в его кабинете за беседой об Аристотеле и Софокле она являлась для него всего лишь развлечением. Прими, дорогая, еще кокаинчику, да-да, нюхни как следует, и мы с тобой обсудим мои личные проблемы, до которых никому нет дела, и я никогда не пожалею об этом, как и ты, разве что это разрушит всю твою жизнь… Ну и черт с ним!

И Минна исступленно завалила себя работой, стараясь успокоиться.

Но вот уже три часа ночи, а она не могла думать ни о чем ином, и сон не шел. Разбудить Софи и сводить в туалет пописать? Или спуститься в кухню и выпить чашку чая? Нет. Вдруг Фрейд засиделся за работой и Минна случайно столкнется с ним? Нет, не надо рисковать. Даже после всего случившегося у нее теплилась надежда, что он все еще питает к ней интерес. Вероятно, его вчерашнее безразличие объясняется тем, что он вообще безразличен к ней? Но не Фрейд ли поверял ей свои самые сокровенные мысли? И даже сказал о том, что они с Мартой «живут в воздержании». Ты полагаешь, что есть запретные темы, но для Зигмунда, похоже, нет запретных тем. Даже его далеко не безоблачный брак с ее сестрой. А кто, кстати, предпочел бы, чтобы он стал заурядным доктором и лечил подагру и ревматизм?

Минна считала, что браки никогда не оправдывают надежд. Страсть угасает, яркий образ счастья стирается в браке. Ему на смену приходит почти механическое безразличие. Поэтому муж концентрирует внимание на работе, а жена с головой уходит в хозяйство, и этот почти предопределенный порядок действий способен излечить самые романтические натуры. В глазах Минны большинство женщин, включая сестру, в воображении рисуют нежные отношения, которые продлятся до скончания века, а сами неизбежно становятся тиранически обыденными, скучными, серыми существами.

И только после обеда они увиделись снова. Минна твердо решила не повторять собственных ошибок — вчера в кабинете она вела себя недопустимо. Когда Минна об этом думала, то снова переживала унижение. Да что это она, в самом деле? Ведь Фрейд не жених, который пренебрежительно обошелся с ней — он муж ее сестры. Каким-то образом во время кропотливого, критического анализа его работы Минна забыла данный вопиющий факт. Опасно забывать об этом, и ей было больно осознавать, что она поступила столь эгоистично. С самого начала Минна возомнила, будто чтение его записок дает ей шанс глубже постичь его ум, это может стать отправной точкой для дискуссии. А она обожала беседы с Фрейдом, ради них жила. Но увлечение его умом привело ее в чужие владения, здесь она — незваный гость.

В маленькой гостиной Зигмунд подошел к Минне и мягко взял ее за локоть.

— Дорогая! Я надеялся поговорить с тобой. Думал о том, что случилось, и с удовольствием почитал бы твои заметки.

— О, в этом нет необходимости, — улыбнулась она, словно и не было вчерашней размолвки. — Не помню, куда их девала. Наверное, выбросила в мусор.

— Ты все еще сердишься?

— Почему я должна сердиться? Ты, наверное, ужасно устал. Поездка была утомительной, — сказала она. — Хочешь вина? Будьте добры, принесите доктору Фрейду бокал вина, — попросила она служанку. — Оливер, дорогой, — позвала Минна племянника, — иди сюда и расскажи отцу про наши маленькие походы по кладбищам, пока он был в отъезде.

Оливер, который как раз появился в гостиной вместе со всеми, с удовольствием пустился в пространный и подробный рассказ, до мелочей описывая могилу Моцарта, сравнивая ее с местами последнего упокоения других композиторов, похороненных в Вене.

— Моцарт умер на Раухенштайнгассе, в тысяча семьсот девяносто первом году. Его похоронили в общей могиле на окраине, а потом в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году останки эксгумировали и перенесли на кладбище Святого Марка. Бетховен умер в тысяча восемьсот двадцать седьмом году. Его мемориал гораздо больше. Мне он понравился, а еще могила Шуберта, тот умер в тысяча восемьсот двадцать восьмом году. Оба похоронены на Центральном кладбище.

Минна внимательно слушала племянника, но в какой-то момент заметила, что Зигмунд достал сигару из пиджака и роется по карманам.

— Бедный Моцарт, — вздохнула она, встала, подошла к боковому столу и взяла оттуда коробок спичек. — Истинный музыкальный гений закончил жизнь в нищете, живя подачками друзей, и похоронен в бедняцкой могиле. Печально до слез. — Минна чиркнула спичкой и поднесла ее к сигаре Фрейда.

— Благодарю, — кивнул он, отстраняясь от пламени, которое едва не опалило ему нос.

— А еще там был барон Эрнст фон Фойхтерслебен — философ, который прославился тем, что…

— Достаточно, Оливер! — воскликнул Фрейд.

— Браво, Оливер, очень познавательно! — парировала Минна.

— Минна, я был бы рад прочитать… — настаивал Фрейд.

— Нет необходимости, — не уступала она. — Скучно вчитываться в чужие суждения. О чем бы нам еще поговорить? Может, о новой постановке в Опере? Марта, о чем бы нам побеседовать?

Та с удивлением уставилась на сестру.

— Марта!

— Ну, фрау Симон вошла в наш кружок рукоделий. Тебе тоже следует к нам присоединиться. Мы вяжем крючком чудесные вещицы, тебе понравится.

На следующий день Минна решила пригласить в гости доктора Сильверштейна. Время было подходящее. Марта настойчиво сватала его сестре, и теперь Минна готова была уступить. Словно перезрелая инженю, она сидела в гостиной в розовом платье, выгодно подчеркивающем цвет лица. Эдвард расположился рядом — в кресле у окна. Ее первое впечатление о нем, сложившееся на партии в тарок, подтвердилось. Довольно симпатичный, густые брови, темные глаза, высокие скулы и римский нос, волевой подбородок — лицо аристократа. К тому же он был выше Зигмунда и шире в плечах. Безукоризненная одежда, будто только что от лондонского портного, однако, не делала его похожим на англичанина. При первой встрече Эдвард подарил ей коробку шоколада — Минна оценила этот приятный жест. Потом отдаст их детям. Они находились в доме одни. Детей повели в Пратер, Марта отправилась на Гартенмаркт [19], а Зигмунд — в университет. Минна предложила Эдварду бокал вина из открытой бутылки, стоявшей на сервировочном столике, налив и себе.

— И вот теперь вы поселились здесь, насколько я понял?

— Ну, не совсем. То есть совсем нет, — ответила Минна. — Пока я помогаю Марте с детьми. Вы же знаете, она только что родила шестого малыша. Можете представить, как все сложно…

— Как им повезло, — тактично ответил он, — уверен, сестре хотелось бы удержать вас рядом с собой.

— Вы очень добры, но я раздумываю о том, чтобы на будущий год уехать за границу. — Еще решит, не дай бог, что она — старая дева, приживалка, которой и податься-то некуда.

Они побеседовали о политике, об искусстве, о театральных новинках. Доктор Сильверштейн проявил осведомленность о текущем состоянии дел, и было очевидно, что он читает наилучшую периодику. Чего же ей еще не хватало? Минна поняла, что медицина — не его страсть. Он унаследовал практику и не постеснялся заметить, что она «окупается».

Сильверштейн состоял в попечительском совете венского Музея истории искусств, и ему посчастливилось стать обладателем нескольких небольших работ Климта [20]. Доктор путешествовал с размахом, посещал галереи в Париже и на юге Франции, со знанием дела рассуждал о течении молодых немецких художников-авангардистов, выступивших с яркими портретами проституток и обнаженных девушек, из-за которых не утихает скандал в высших кругах. Но его рассказы об искусстве, казалось, сводились к премьерам «для избранных» и светским приемам в галереях — кто там был, да какие знатные особы почтили присутствием, об искусстве как таковом он говорил мало.

От искусства доктор Сильверштейн перешел к миру скачек, признавшись, что лошади — его второе увлечение. Он помнил, какой племенной жеребец с какой кобылой был повязан на всех лошадиных фермах страны. Когда Сильверштейн неторопливо положил ногу на ногу и наклонился к Минне, его вдруг поразила необычная красота ее лица и изящная форма ног — прежде он этого не замечал.

И она очень образованна для своих лет. А, собственно, сколько ей лет? Он не осмелился спросить.

— Итак, дорогая Минна, доводилось ли вам бывать в Майерлинге?

— В Майерлинге? Это не рядом с охотничьим домиком кронпринца?

— Неподалеку. У меня там дом на озере на краю деревни.

— И вы находились там, когда принц покончил с собой?

— К счастью, нет. Я был в отъезде.

— Сколько лет прошло? Пять или шесть?

— Это случилось шесть лет назад, в январе. Из дворца сообщили, что у принца случился паралич сердца, но местный полицейский, из тех, что прибыли на место его гибели, сказал моему привратнику, что принц застрелил свою возлюбленную, а потом несколько часов пил возле ее тела, прежде чем выстрелить себе в сердце.

— Трагично!

— Весьма. Я часто видел их в Пратере — они держались за руки и целовались. Такие молодые. Казалось, окружающего мира для них не существовало. Ходили сплетни, будто император принуждал сына прекратить эту связь, несмотря на то, что все терпеть не могли его жену. Бедный Рудольф. Вот ее-то, наверное, ему и следовало бы застрелить. — Эдвард рассмеялся. — Уж во всяком случае, так было бы лучше для империи. — Он обвел взглядом комнату. — Трудно постичь, что можно совершить такое, владея всем, все имея. Теперь охотничий домик превратили в монастырь. Представляете?

— Монахини и пистолеты… очень колоритно, — произнесла Минна, потягивая вино.

— Кармелитки в восторге.

— И как давно вы владеете домом?

— Он много лет принадлежит нашей семье. Прямо над озером.

Странно, но чем больше Эдвард рассказывал о своем деревенском пристанище, тем более она теряла интерес. Любая женщина, особенно в ее положении, была бы очарована. Он определенно ухаживал за ней, а Минна не могла отделаться от мыслей: закрыта ли дверь в кладовую, хватит ли сегодня хлеба к ужину или надо было утром зайти в булочную.

И только она собралась предложить Эдварду чаю с пирожными, как входная дверь хлопнула, и на лестнице послышались знакомые шаги. В дверях показался Зигмунд, запакованный в шерстяное пальто, и поклонился ей с притворным удивлением. Почему он вернулся? Не случайно. Он не мог не знать, что сегодня у нее гость. Марта только об этом и говорила.

— Здравствуй, Эдвард, — холодно произнес Фрейд.

Он стоял — грудь колесом, спина прямая, натянут, как струна.

— Зигмунд, — промолвил Эдвард с учтивым поклоном.

Мужчины оценивающе разглядывали друг друга и молчали. Со дня своего приезда Зигмунд будто сторонился Минны, тон его был ровным, резким и обескураживал. А теперь он здесь, прибежал защищать свою территорию, словно пес с вздыбленной шерстью на холке.

— Надеюсь, я вам не помешаю?

— Нет, — ответил Эдвард, ерзая в кресле.

Он извлек из кармана инкрустированный серебряный портсигар, достал сигарету и закурил. В воздухе разлился дорогой аромат.

— Вот и хорошо. У меня встреча… дай, думаю, забегу ненадолго, — продолжил Фрейд и плюхнулся на софу рядом с Минной.

Он порылся в кармане, выудил часы, проверил время, а затем откинулся на спинку, постукивая по полу тяжелым черным ботинком. Похоже, Зигмунд не собирался никуда уходить.

Напряжение усиливалось, стало душно. Минна встала, раздвинула тяжелые узорчатые шторы и открыла окно. Сгущались сумерки, улицы оживлялись, слышно было, как проезжали мимо омнибусы, шаги пешеходов, стук копыт и скрип пролеток, грохочущих по брусчатой мостовой. Скоро и дети вернутся. Зачем он это делает? Нервы, наверное. Глядя, как Зигмунд сосет зажатую во рту сигару, она приняла внезапное решение.

— Эдвард, может, сходим в кафе? Я бы выпила кофе или… пива. — Минна направилась к вешалке и взяла пальто.

Эдвард посмотрел на нее вопросительно и кивнул.

— С удовольствием.

Фрейд встал с удивленным выражением лица.

— Рад был, Зигмунд, — промолвил Эдвард, слегка коснувшись ладонью спины своей спутницы, и они вместе направились к выходу, оставив Фрейда в одиночестве.

А тот стоял, накрепко впечатав ноги в ковер, словно капитан корабля, которого бросила мятежная команда. Наблюдая, как они садятся в экипаж, он отрезал кончик новой сигары и швырнул в камин.

Видимо, вино ударило Минне в голову, поскольку, возвращаясь с Эдвардом домой, она не могла отделаться от мыслей о Зигмунде. Почему, сидя рядом с таким замечательным мужчиной, она ничего не чувствует? Когда он говорил, она представляла, как его слова превращаются в колечки дыма, сероватые облачка, парящие к потолку. Ничего из сказанного им не хотелось повторить, а тем более — запомнить. Конечно, многие женщины ловили бы каждое его слово. Эдвард воспитан, у него прекрасные манеры, но ей душно от его изысканности.

Существовала еще одна причина, которую Минне было нелегко признать. Душа не всегда стремится к свету. Порой душу влечет мрак — его неоднозначность, недосказанность. И общее понимание какой-то идеи или разделенная тайна. Где об уместности или неуместности не может быть и речи.

Минна вспыхнула, осознав, что происходит с ней на самом деле.

— Вам нехорошо? — спросил Эдвард, участливо взглянув на нее. — Эй, кучер, помедленнее!

— Все в порядке.

— Я рад, — произнес он, сжимая ее руку, затянутую в перчатку.

Увы, ее даже отдаленно не трогали ухаживания Эдварда. Минна вспоминала о том, как признательна была, переехав к сестре. А теперь все, что казалось ей божьей милостью — Вена, дом, дети, — оборачивалось для нее божьей карой.

Нужно покинуть этот дом. Нельзя оставаться ради порочного желания, которое не утихнет со временем. Сначала Минна сопротивлялась, полагая, что желания не существует, а если и существует, то порядочность спасет ее. Однако безрассудный жар полыхал в груди.

Ее поведение противоречило всему, что она усвоила, чему научилась. Обыденные приличия не спасали. Для посторонних Минна была доброй сестрой-помощницей, заботливой тетушкой, но за фасадом скрывалась неотвратимая правда. Желание. Как же случилось, что страсть зародилась и парит именно в этом пространстве?

И каковы нынешние обстоятельства их отношений с Зигмундом? Он предельно ясно продемонстрировал ей свои намерения. Итак, решать ей. И все, кроме отъезда, сулило беду. Это не был безвредный флирт.

Минна взлетела по лестнице в свою комнату. Поблизости не было ни души. Как могла она притворяться, что все нормально, если она хочет мужа своей сестры?

Минна попыталась уснуть, но угрызения совести не давали ей и глаз сомкнуть. Она заслужила мигрень, стиснутую шею. Стреляющая боль отозвалась в руках и в сердце.

Минна слышала, как за стеной безмятежно похрапывает Марта. Спит с чистой совестью. Сном праведницы. Минна встала, закуталась в шаль и села за письменный стол.

* * *

Вена, январь 1896 года.

Дорогая моя сестрица!

Сейчас три часа ночи, и я с содроганием пишу тебе это письмо.

Уверена, ты знаешь все, о чем я хочу сообщить, но если нет — умоляю, прости меня.

Я решила уехать, расстаться с вашей семьей. Молю Бога, чтобы когда-нибудь ты снова впустила меня в свое сердце. Случилось вот что. Мы обе любим одного и того же человека. Не знаю, как я могла позволить себе это непростительное моральное падение, могу только сказать, что никогда не хотела причинить тебе боль. Родная моя, сумеешь ли ты когда-нибудь простить меня?

Mинна не решилась поставить подпись. Положила письмо у изголовья, собираясь утром отдать его Марте, но, проснувшись, смяла в комок и бросила в огонь. Даже написав письмо, она никогда не отправила бы его. Никогда.

Глава 17

— Я хотела бы навестить маму, съезжу ненадолго.

Марта сидела за туалетным столиком, упорядочивая заколки и гребни в штабелях деревянных коробок из-под сигар, которые она обила атласом и парчой. Но даже искусное рукоделие Марты не могло изжить крепкий табачный дух.

Она посмотрела на Минну с подозрением. Сестра вряд ли захотела бы навестить мать по доброй воле. Ее отношения с матерью были чреваты «мелкими муками», как она предпочитала их называть. Когда Минна была подростком, то часто повторяла Марте, что, покинув Гамбург, никогда не вернется туда.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего. Просто я хочу домой. Я не видела маму с прошлого лета.

Марта скептически посмотрела на нее и принялась жаловаться на мужа. Это он ответственен, что они обречены на богадельню, и все эти жалобы на безденежье лились в присутствии детей и Минны.

— Да не в этом дело, — сказала Минна, — просто мне надо отдохнуть несколько дней.

— Это из-за детей? Я понимаю, Матильда — трудный ребенок… и Софи липнет к тебе день и ночь. Что, Мартин опять разбушевался?

— Я их обожаю. Если хочешь знать истинную причину, то она в том, что я плохо себя чувствую. Боюсь, что я подхватила простуду… Или еще что похуже. Мне нужен отдых.

— Господи! То-то вчера мне показалось, что тебя лихорадило. Надеюсь, Эдвард не заметил, что ты приболела? Ты не жаловалась ему на недомогание? Мужчинам это не нравится.

— Марта, я не жалуюсь на здоровье, но если бы и пожаловалась, он бы, наверное, проявил участие.

— Что ж, несколько дней пойдут тебе на пользу. Еще не хватало болезни опять по всему дому.

— Я хотела бы уехать вечером, — произнесла Минна, помня, что Зигмунд до девяти часов будет занят с больными.

— Отлично, — кивнула Марта, — можно ночным до Гамбурга, я проверю, ходит ли он.

«Странно, — подумала Минна. — Бегство всегда означало — из Гамбурга». Гамбург вообще не возникал в мыслях со времени последнего кризиса в ее жизни и не возник бы сейчас, не будь он единственным местом, куда она может бежать. Человек ведь должен быть где-то, а в ее случае выбор настолько мал, что и выбирать не приходится.

Когда часы на мраморной каминной полке пробили шесть, с улицы донесся стук колес — подали экипаж. Несколько часов до этого прошли в бесконечном вихре упаковки чемоданов и подготовки к отъезду. Марта выдала Минне на расходы более чем достаточно. Дети послушно выползли из своих комнат и попрощались. Эрнст и Оливер заключили Минну в порывистые объятия, чуть не сбив с ног, Мартин сначала делал вид, будто ему все безразлично, но ухитрился всунуть ей в руку записочку.

— Прочтешь потом, — сказал он, краснея под взглядами братьев.

— Спасибо, дорогой, — улыбнулась Минна, целуя его в лоб и пряча записку в сумку.

Она заметила Софи, одиноко застывшую у лестницы.

— Когда ты велнешься, танте Минна? — тихо спросила девочка.

— Не знаю, солнышко мое.

— А кто будет меня укладывать шпать? — застенчиво заикнулась Софи, не глядя на Минну и старательно рассматривая натертый пол.

Та наклонилась, теплые детские ручки обвили ее шею.

— Ты уже можешь сама заснуть. Большая девочка. А если проснешься ночью, зажги свечку и напиши мне письмо, — сказала Минна, ощущая тяжесть своего решения, которое теперь разрывало сердце.

Как только она вышла из дома, ее охватило странное чувство. Гамбург… Долго она не сможет там оставаться. Но что потом? Другая хозяйка? Минна залезла в карету, откинулась на спинку сиденья, борясь с отчаянием. И когда кучер махнул кнутом над крестцом строптивой лошади, Минна развернула записку Мартина и прочитала: «Дорогая танте Минна, надеюсь, ты выздоровеешь».

Еще одна волна печали подкатила, когда она осознала, что потеряла детей… и Зигмунда. Вот что случается с людьми, если они занимают не свое место. А это место — не ее. И дети — не ее. И, видит Бог, Фрейд — не ее муж. В этом все дело.

Минна прибыла на Вестбанхоф в семь часов и присела на деревянную скамью в зале ожидания. Она была в дорожном наряде: темно-синем платье, отделанном бледно-бежевыми лентами. Минна проверила расписание: ее поезд опаздывал. Она наблюдала поток людей, идущих к платформе, — спешащие матери и их непоседливые дети, продавщицы, служащие, торговцы, тощие уличные разносчики с мешками на плечах. В стороне около караульного расположилась свадебная компания — молодые холеные женщины были одеты в белое — бархатные шляпки и юбки, отороченные горностаем. Все с улыбками смотрели на невесту и жениха, а те медленно шествовали сквозь толпу к поджидавшему их вагону.

Минна услышала свисток начальника станции, с трудом перекрывший гомон толпы, и спросила носильщика о времени прибытия своего поезда. Он пожал плечами. Ей самой не мешало бы знать. На этом вокзале поезда никогда не ходили по расписанию. Ненадежное сообщение — факт, с которым надо смириться. Минна села, достала книгу из сумки, чувствуя себя странно и даже чуть непристойно, будто сбежала из дома и ей не следовало здесь находиться. Но где бы ей хотелось быть? Возможно, в туре по Европе с экскурсоводом, в качестве которого она была бы счастлива иметь словоохотливого Эдварда. Краткая поездка в Венецию с ее мрачными каналами. Посещение тратторий, храмов, вилл и пляжей. Ей нужны новые впечатления, сказала ему Минна. Но не перемены места или ритма жизни хотелось ей — она желала перемены в душе.

Долгое ожидание было нестерпимо и скучно, толпа на платформе постепенно редела по мере прибытия и отбытия поездов. В мягком вечернем свете дома выглядели словно кафедральные соборы с их мраморными полами, огромными арочными окнами и деревянными скамьями. Ничья земля для душ потерянных и заблудших.

Слышался приглушенный звон колокольчиков и паровозных гудков, подающих знаки друг другу, а Минна вспоминала подробности своего отъезда — теплые ручки Софи, прощальные слова детей, болтовню Марты. Она не хотела вспоминать о тяжести ситуации, от которой бежала.

Поезд все не приходил, и носильщик предупредил ее, что его вообще отменили, а следующий будет только утром. Он направил ее в пансион через дорогу от станции, где, по его словам, пассажиры всегда останавливаются, если расписание изменилось.

Когда Минна дошла по узкой улочке до пансиона, темные облака с севера затянули небо, предваряя грозу. Вспышки молнии осветили фасад небольшой меблированной гостиницы, за тяжелыми гардинами в окнах, обращенных к станции, мелькали огоньки.

К Минне, выйдя из тени, шагнул нищий с протянутой рукой.

— Фройляйн, помогите старику в нужде.

Дождь, поначалу моросящий, стал настоящим ливнем.

Она поставила чемодан, дала попрошайке крону, потом поднялась по ступенькам и вошла в вестибюль. Минна зарегистрировалась в истрепанной кожаной книге и сняла последний номер. В нем была покатый бревенчатый потолок, зеленые стенные панели и камин в углу напротив огромного окна.

В комнате Минна сбросила пальто и шляпу на дубовое кресло около простой твердой кровати, занимавшей почти всю комнату. Она отметила, что кровать покрыта белыми хрустящими простынями и несколькими одеялами. Необычно чисто, подумала Минна, для таких пансионов, но все-таки отвернула одеяло, желая убедиться в отсутствии насекомых. Зажгла свечу на каминной полке, вынула ночную рубашку и пеньюар из чемодана и разделась. Минна достала из кармана серебряную фляжку, приложила ее к губам и глотнула холодную жидкость.

Она упала на кровать, но сон не шел. Все ее мысли были о возвращении в Вандсбек, городишко вблизи Гамбурга, где жила мать. Вот она в своей детской спальне, отрешенная от целого мира Вены, выполняет приказы матери. Мысль об этом, ужас пред подобной жизнью сверлили ей мозг, как медленная пуля. Она пыталась читать, только бы не думать обо всем этом, когда вдруг раздался стук. Минна накинула пеньюар и приоткрыла дверь. Там стоял Зигмунд в черном шерстяном пальто, промокшем насквозь, так что капли стекали на пол.

Глава 18

Он шагнул к ней, и Минна отпрянула к стене, словно увидела злодея.

— Зигмунд… — Она судорожно запахнула пеньюар. — Как ты нашел меня?

— Это было нетрудно. Рядом с вокзалом всего одна гостиница.

— Не думаю, что…

— Я не собираюсь играть в игры, — он прервал ее на полуслове, — чего ты хочешь, Минна?

— Совершенно очевидно, чего я хочу. Поехать домой.

— Сомневаюсь. Что у тебя на уме?

— Я тебе не пациентка.

— А я тебе не доктор, — усмехнулся он, надвигаясь на нее. — Хочешь, чтобы я ушел?

— Нет, — прошептала Минна.

— Вот и хорошо, — кивнул Зигмунд, сбросил мокрое пальто, снял жилет, а она стояла и смотрела на него.

Половицы скрипели у него под ногами, когда он отвернулся, снял хлюпающие ботинки и стянул промокшие носки. Минна так и стояла в халате с голыми руками, потирая предплечья в нервном ознобе, а потом заперла дверь и набросила цепочку. Пот выступил у нее на груди.

— Иди к окну, я хочу рассмотреть тебя, — произнес Зигмунд.

Она не пошевелилась, и тогда он сам приблизился к ней и разгладил локоны, ласково коснулся лица и шеи. Руки осторожно скользнули под пеньюар и обняли ее за талию.

Казалось, они всегда, с первой встречи, знали, что это случится между ними помимо их воли. И Минна не могла уйти от судьбы, которая была ей предназначена. Это было бы слишком просто.

Как щедр был их первый поцелуй — внезапное наслаждение, пугающее и непредсказуемое. Она не могла устоять под головокружительным наплывом. Остановившись на мгновение, Минна попыталась вспомнить, кто она такая… но внешний мир как сквозь землю провалился.

— Ложись, — прошептал Зигмунд и легонько подтолкнул ее к кровати.

Он взял ее лицо в ладони, и она перестала соображать. Чувствовала, что потихоньку сходит с ума.

— Зигмунд, — услышала Минна собственный голос, слабый до неузнаваемости.

Она ощутила вкус табака на его губах, ей казалось, что он затягивается ею, сдергивая с шеи галстук, сдирая с себя рубашку. Зигмунд впивался губами в ее шею, ласкал поцелуями плечо и вошел в нее так мягко и с такой нежностью, что она была захвачена врасплох. Толчками он задавал их телам медленный и размеренный ритм. Желание начало спадать, а потом вдруг разлилось по всем ее членам, до кончиков пальцев, с пугающей скоростью.

Они прошли свой путь сквозь плотские часы, вдыхая и выдыхая. Минна не хотела, чтобы Зигмунд останавливался. Они словно зависли во времени без прошлого, в нравственной невесомости.

После все было странно. Он лежал на спине, подложив руки под голову, и внимательно смотрел на Минну. Они почти не разговаривали. Вероятно, потому, что им нечего было сказать в свое оправдание. Минна не плакала, как плачут многие женщины в свой первый раз. И они ничего друг другу не объясняли. Все-таки она любила его. В этом не было никаких сомнений. И вот что из этого вышло…

— В чем дело? — спросил Зигмунд.

Минна отвернулась от него, собираясь встать с постели.

— Ну что ты, так нельзя. Не отталкивай меня после всего, что произошло.

— У меня нет выбора.

— В каком смысле?

— В таком, что ты не можешь переписать историю.

— Нам это и не нужно, — возразил Зигмунд.

— Ты должен уйти сейчас же, — произнесла Минна, порывисто вставая и запахивая халат.

— Тогда ты вернешься домой?

— Нет. Я уезжаю. Завтра.

— Ты вернешься ко мне!

— Это невозможно, — промолвила Минна.

Но Зигмунд поцеловал ее и понимающе улыбнулся, когда она откликнулась на его прикосновение.

А утром, выезжая из гостиницы, Минна тщетно старалась быть неприметной. Ей хотелось казаться просто женщиной, которая идет пешком к вокзалу, чтобы сесть в поезд. Напрасно. Она словно щеголяла в вечернем наряде среди обычно одетых людей. Переступив порог гостиничного номера, Минна вознамерилась не уступать эмоциям и справиться с чувством раскаяния. Она непременно должна уехать в этом поезде.

Минна прошла сквозь центральный вестибюль к платформе, где поезд уже стоял в ожидании и выстреливал в морозный воздух столбы пара из своего черного, звероподобного нутра. «Ничего больше, — думала она. — Никогда. Все это непростительно». Но в то же время Минна знала, что умрет, если никогда больше не увидит его.

В отдаленном тоннеле железнодорожные рабочие в тяжелых шерстяных фуфайках и громоздких кожаных сапогах переводили стрелки. Минна с трудом удержала равновесие, когда платформа вдруг задрожала, и еще один паровоз проследовал мимо, сцепные дышла на колесах вращались и распрямлялись, словно челноки у гигантского ткацкого станка. Прошел сгорбленный носильщик, таща багажную тележку, груженную доверху кожаными чемоданами, вализами и перевязанными бечевкой коробками. Пассажиры высыпали на платформу.

Она чувствовала полное опустошение, сидя в вагоне и глядя на малокровную молодую даму, расположившуюся напротив. Поезд зашипел и содрогнулся, а затем покатил, набирая ход. В мутное, заляпанное грязью оконце Минна глядела на город, остающийся позади. Она закрыла глаза и оперлась головой о деревянную спинку. Что он делает, вот прямо сейчас? Думает ли о ней, думающей о нем?

Минна снова и снова вспоминала каждую деталь. Что он делал с ней, что говорил. Что она делала. Слышно было, как гудел поезд, уносящий ее сквозь серые снежные равнины.

Монотонное движение убаюкивало, сказалась усталость после бессонной ночи, и Минна задремала. Послышалось долгое, настойчивое посвистывание — Минна заметила, что женщина напротив сладко сопит во сне.

Как бывает после смерти близкого человека, жизнь разделилась на «до» и «после». Минна и представить не могла, что в ее жизни случится день, когда все так невероятно запутается, но, конечно, этот день пришел и оставил несмываемое пятно на простыне ее нравственности. Жизнь «до» казалась мимолетной и легкомысленной. А жизнь «после» виделась кошмарной катастрофой.

Не просто роман с женатым мужчиной, а позорное, отвратительное предательство. В семье не без урода, но она — самый жуткий урод. Воплощение разрушения и разложения. Как могли ее чувства к нему, безумные и страстные, дойти до того, чтобы в один миг низвергнуть ее во мрак греха и раскаяния? Минна вспомнила тех юродивых женщин, которые в лохмотьях отираются на углах и лепечут на демоническом наречии — немного безумные, но не буйные, не эта ли судьба уготована и ей? Как ни старалась, она не могла простить себе свою осознанную ненормальность. Никто из живущих на земле не сумел бы выразить всю силу душевных мук, какие терзали ее на пути к материнскому дому.

И все-таки голова, увитая венцом грешницы, не перестала мыслить рационально. Минна пыталась бежать, но Зигмунд явился к ней сквозь бурю и ливень прошлой ночью. И она не смогла противиться ему. Это было ее полное падение, грязное и возмутительное, но она по-прежнему желала близости с ним.

Когда Минна впустила его, она потеряла голову от возбуждения, отбросив и свою невинность, и все запреты в вихре эротического неистовства. Рассудительная свояченица, греховно-сочный запретный плод. Их соитие было пылким, требовательным, безумным, бесконечным потворством собственным желаниям. Ей следовало застрелиться, броситься с моста, ее должны заклеймить, высечь палками или побить камнями.

«Внешне, — думала Минна, — если ничего больше не случится, я примирюсь со своей жизнью, она пройдет спокойно и неприметно». Как послушница, впервые переступающая порог монастыря, она по собственной воле оставляла все, потому что все уже испытала. Но внутри ее навсегда поселилась память, умерщвляющая ее постоянно, кровосмесительное покушение на ее семью, о котором никогда и никто не должен узнать.

Глава 19

Поезд подъезжал к Гамбургу, уже виднелась скованная льдом Эльба и широкий горизонт, изрезанный знакомыми шпилями церквей Святого Николая и Святого Михаила, собора Святого Петра. Но Минну не восхищал открывшийся пейзаж. Несмотря на тысячи мостиков и каналов, пересекающих город, ему далеко до Венеции. А в это время года Гамбург выглядел особенно жестким и зловещим. Уже подмораживало, и ветра с Северного моря на западе и с Балтийского на востоке пробирали до костей, сколько ни кутайся.

Минна собрала свои пожитки, надела пальто и вышла из вагона. Платформу покрывала тонкая наледь, в воздухе тянуло дымом с фабрик на южном берегу реки. Несколько лет назад город охватила самая страшная в Европе эпидемия холеры. К счастью, мать тогда находилась в отъезде, но список умерших ошеломлял.

На вокзале Минна села в экипаж, чтобы доехать до окраин города, дороги там были ненадежные и труднопроходимые. Один раз кучеру пришлось вытаскивать коляску, застрявшую в глубокой колее, полной ледяного месива.

— За это надо бы накинуть, — сказал он на нижненемецком диалекте.

— Хорошо, — кивнула Манна, выдыхая облачка пара.

Раньше она обязательно возразила бы, но теперь, казалось, это не стоит усилий. Вечерело, когда они подъехали к дому матери, на Гамбургерштрассе. Домик был скромный — два этажа, стены из красного кирпича, остроконечная крыша и просторный двор. Минна шагнула на крыльцо и тихонько постучала в парадную дверь. Никто не ответил, и она обошла вокруг дома мимо разросшихся кустов к черному ходу. Мать никогда не запирала заднюю дверь, это была одна из ее давних причуд. Однажды Минна спросила, почему мать требует, чтобы дверь всегда оставалась открытой, на что та невозмутимо ответила: «Потому что, если я случайно запрусь, то всегда смогу выбраться через черный ход».

Узкий коридорчик привел Минну в кухню. Очаг простыл, на некрашеном деревянном столе стояла одинокая тарелка с недоеденным кусочком штрейзеля [21] и чашка холодного чая. Наверное, мать ушла на рынок. Не было времени, чтобы заранее сообщить о своем решении приехать домой.

Все здесь казалось Минне суровым, однообразным и скудным. И только аромат сосны всегда создавал ощущение дома. В тишине она поднялась по ступенькам, чувствуя, что дух ее сломлен, и вошла в свою бывшую спальню. Вот и ковер, который она с детства ненавидела, — линялая путаница неразличимых цветов и пятен. Похоже, мать перебралась в эту комнату. Потертые шали и кофты висели на крючках за дверью, на маленьком столе у кровати стояла открытая шкатулка со штопкой, рядами лежали лоскутки ткани. Исчезли все вещи из детства Минны, даже книги, вероятно, свалены в ящики на чердаке. Внезапно у нее задрожали ноги в приступе легкой паники, она присела на опрятно застланную железную кровать и оглядела комнату, словно только что проснулась.

Минна легла на спину, закрыла глаза и попыталась не вспоминать, как ликовало ее тело, когда Зигмунд обнимал ее. Как ей хотелось, чтобы его руки обвивались вокруг нее, чтобы сплетались их ноги. Она почувствовала опустошение и стыд.

Вот что самое странное. Тогда этого и близко не было, а он, кажется, вообще не думал о последствиях, для него главным было только то, чего они оба страстно желали. Какое безрассудство, это неправильно и… никогда не должно повториться.

Минна вспомнила те времена, когда ей было четырнадцать лет и ее стали замечать мужчины. Для матери все женщины делились на два типа: развратниц, упивавшихся непристойными наслаждениями плоти, и добродетельниц — покорных жен и дочерей, не познавших сексуальной радости. Обычная беда, ничего не стоило чувствительную женщину походя причислить к содержанкам или шлюхам. Другое дело — верные женушки, они исполняют свой долг, имея одну цель — сексуально удовлетворять своих супругов. Такие, как Марта.

Смеркалось, и Минна боялась услышать шаги матери. Она вот-вот должна была вернуться. Минна закуталась в одеяло и начала дремать. Не заметила, как в дверях появилась мать.

— Марта, это ты? — спросила она.

— Нет, мама, это Минна, — отозвалась она и устало улыбнулась, ощущая себя незваным гостем, а не ребенком, который здесь вырос.

Эммелина, сняв тяжелое шерстяное пальто и шляпу, стояла в дверном проеме и вглядывалась в лицо дочери. Как обычно, она была одета в черное. С тех пор, как умер отец, мать облачилась в траур и не сняла его даже через много лет после окончания отведенного для скорби срока. Ей не шел этот цвет. На его строгом фоне кожа матери отливала болезненной желтизной, резкие черты лица заострились, к тому же она придерживалась ортодоксальной еврейской традиции, со дня замужества брила голову и носила парики по сей день… даже овдовев. Минна подумала, что в этой грубой серой волосяной нашлепке, стянутой в хвостик на затылке, и с обвисшей кожей на когда-то миловидном лице мать выглядела лет на семьдесят, хотя ей было чуть больше пятидесяти. Мать стала той, кому прежде только подражала, — старухой.

— Минна! Надо же, вот так неожиданность! И давно ты тут?

— Пару часов. Приехала навестить тебя.

— Ерунда. Ты меня в жизни не навещала.

— Навещала.

— И когда это было в последний раз?

— Мама, уверена, что тебе не хочется спорить прямо с порога.

— И не писала никогда, — обиженно добавила Эммелина.

— Здесь натоплено? Я так согрелась, — сказала Минна. Недостаток сна с прошлой ночи давал о себе знать.

— В чем дело? Что стряслось? — спросила Эммелина, трогая Минне лоб ледяной рукой. — Ты бледная.

— Я просто переутомилась. И Марта посоветовала навестить тебя.

— Странно, ты никогда не переутомлялась, впрочем, в том доме и не такое может быть. У Марты столько забот. Жаль, что ты не сообщила о своем приезде. Я жду на ужин дядю Элиаса и тетю Марию и не уверена, что еды хватит на всех.

— Я не голодна, — солгала Минна. У нее урчало в животе с самого приезда в Гамбург, и она пожалела, что не позавтракала в поезде.

— Ты, конечно, не обязана есть, но я не хотела бы, чтобы и в самом деле не хватило на всех.

«Боже мой, — думала Минна, выглядывая в темное окно, — она гонит меня на рынок».

— Ты же знаешь своего дядю. У него могучий аппетит. Кушает за двоих.

— Может, мне пойти и купить чего-нибудь? — предложила Минна.

— Нет. Я бы сама тебя попросила, не думай. Правда, стол может показаться пустым.

Минна села и пригладила волосы.

Тяжкое, бессильное чувство окатило ее волной. Она знала, что один из самых больших материнских страхов, чтобы кто-нибудь, пусть даже родной брат, не заметил, что они не могут позволить себе приличную субботнюю трапезу.

— Чего бы ты хотела, мама? — спросила Минна, вытаскивая ботинки из-под кровати.

— Купи еще одну халу, и раз уж ты там будешь, то зайди в сырную лавку и возьми кусочек гауды. Иди к торговцу на Хассельбрук.

— А поближе ничего нет?

— Он единственный. Тебе нужны деньги?

— Нет, у меня достаточно.

Лучше умереть, чем попросить у матери хоть крону. Минна нагнулась и застегнула длинный ряд пуговиц на ботинках: сначала левая нога, потом правая. Затем она надела пальто и шляпу. Мать была не в себе, и Минна знала это. Но идти все равно придется. Никто не мог обвинить ее в нелюбезности. Она двинулась за матерью вниз и, проходя через кухню, взяла украдкой яблоко из миски.

— Поторопись, дорогуша. Лавки закрываются. Я приготовлю тебе славный ужин, — ласково сказала ей вслед Эммелина.

Это был сигнал дочери о том, что теперь она должна выразить признательность. Минна этого терпеть не могла. А Марта, наоборот, всегда была благородна и благодарна: «О, мамочка, спасибо тебе!» «Будь я проклята», — подумала Минна, — вспомнив свое бурное отрочество. Сознание, что ей придется застрять здесь на какое-то время, било наповал.

Она бывала и гувернанткой, и компаньонкой последние десять лет, и что она теперь может предъявить? Это было мгновение, когда Минна испугалась, что больше не может управлять своей собственной жизнью. Но надо учиться смирению. Какими бы ни были их прошлые отношения, не мать виновна в грехопадении Минны.

Глава 20

Когда Минна вернулась домой, стол был накрыт, и осталось только зажечь субботние свечи. Она запыхалась, спеша в кондитерскую до закрытия, потом в лавку, где продавались сыры, и важность этих поручений довела ее до головной боли. Минна собралась сесть и снять грязные ботинки, когда сообразила, что тетя и дядя уже прибыли и сидят в гостиной.

— Оставь свертки в кухне и присоединяйся к нам, — холодно произнесла Эммелина.

Минна повиновалась, сбросив ботинки на коврик около двери и быстро засунув последний кусочек пирожного в рот. Она не ела с прошлого вечера и не могла устоять. Слизала крем с пальцев и вошла в гостиную.

— Разве это не прекрасно, Элиас, — моя Минна навестила меня! — воскликнула Эммелина, протянула к ней руки и, наклонившись, придвинула стул поближе к себе.

Казалось, что заботливая, нежная мать только что вошла в комнату вместе с Минной. Таким было публичное лицо матери.

Только самые близкие родственники, включая Зигмунда, который не скрывал, что не любит тещу, могли переносить другую Эммелину — требовательную и агрессивную.

— Минна, дорогая, — сказал дядюшка Элиас, — какая неожиданность. Ты выглядишь прекрасно. Жаль, что я не знал. Эльза с радостью повидалась бы с тобой. Она ожидает ребенка. Трудно поверить. Ее терьерчик уже ревнует, он постоянно капризничает и не сходит с моих колен. У собак, наверное, шестое чувство на такие дела.

— Ты знаешь, что Минна заботится о детях Марты? — вмешалась Эммелина.

— О, да. И как поживают Марта и ее дети? Надо же, Эмми все-таки обзавелась кучей внуков, несмотря ни на что. Да, Эмми? — улыбнулся дядя, откидываясь на спинку кресла.

— Пора ужинать, — произнесла мать, взяв Минну за руку и предлагая следовать за собой.

Запах жареного цыпленка, фаршированного печенкой, просочился в столовую. Конечно, наличествовали также огромные ломти ярко-красной свеклы, и кисло-сладкая зеленая стручковая фасоль, пропитанная маслом, гнездилась рядом с толстенным картофелем в сметане. Минна покрыла халу белой холщовой тканью. Когда они собрались за столом, дядя Элиас натянул ермолку, а Эммелина повязала голову черной кружевной вуалькой и зажгла субботние свечи.

Barukh atah Adonai Eloheinu melekh ha’olam, asher kidishanu b’mitz’otav v’tzivanu l’hadlik neir shel Shabbat [22].

Минна слушала знакомые слова и повторяла молитву за матерью, как они с Мартой делали в детстве каждую пятницу. Зигмунд, разумеется, положил конец всему этому. Он определял все религии «инфантильными и чуждыми реальности», а в разговорах привязанность Эммелины к ортодоксальной вере характеризовал как «бредовую набожность». Особенно с тех пор, как теща стала возносить просительные молитвы, выпрашивая у бога то и это, вместо молитв благодарности. В свою очередь, Эммелина возмущалась, что зять запретил ее дочери соблюдать субботу и даже молиться перед едой.

Но вражда между ними этим не ограничилась. Фрейд обвинял тещу в том, что она «похитила» Марту, забрав ее в Гамбург, когда он ухаживал за ней, полагая, что это была сознательная интрига с целью разлучить их. В ее глазах он был бедный студент с неопределенным будущим, плохая партия для ее драгоценной Марты. Не было секретом, что Эммелина объявила войну Зигмунду, и, может, она и выиграла первую битву, но напоролась на серьезного противника, и в конце концов победил он.

Закончив благословение хлеба, дядюшка обратился к племяннице:

— Когда ты возвращаешься, милая?

— Пока не решила, может, побуду немного, — ответила Минна, заметив, что мать следит за ней.

— А что ты собираешься делать? — поинтересовался дядя.

— Не знаю, подумываю о работе в Гамбурге.

— О, как было бы чудесно! — вмешалась тетушка Мария. — Если бы ты помогла Эльзе с новорожденным. Они как раз сейчас ищут няньку.

У Минны чуть не вырвалось: «Только через мой труп», но она сдержалась. Мысль о работе нянькой у юной двоюродной сестры, за которой она присматривала когда-то, была унизительна.

— Вообще-то мне предложили работу в городе, но если там не сложится, я свяжусь с вами, — соврала Минна, стараясь не смотреть на мать.

— Я как раз подумала, — продолжила тетушка Мария, — помнишь того, которого познакомили с Эльзой, и он ей не понравился? Может, он еще не женат и его можно познакомить с Минной?

Выпить пять или шесть бокалов вина за праздничным субботним ужином было вполне прилично для женщины. И Минне был необходим каждый бокал. Более того, вино вернуло ощущение покоя, пусть и безосновательного, на время уняв тревогу. Позднее, когда они с матерью мыли посуду, Минна тщательно избегала вопросов, касающихся ее стремительного побега из дома Марты, и какова на самом деле была ее роль там. Ответы стали совсем бестолковыми, и мать сменила тему.

— Прекрасные новости про Эльзу, — сказала Эммелина. — Она была такой прелестной девочкой, самой милой из всех ваших двоюродных сестричек.

Она поставила тарелку на верхнюю полку буфета, закрыла стеклянную дверь и повернулась к дочери:

— Ты наелась?

— Да.

— Ты очень худая. Только юные девушки могут себе это позволить. Худоба отражается на лице, да будет тебе известно.

— Я выгляжу старой?

— Ты станешь более привлекательной для мужчин, если будешь казаться чуть добрее. Тогда им не страшно будет подойти.

— Я не собираюсь привлекать мужчин.

— Если хочешь собственных детей, то нельзя так беспечно год за годом избегать мужчин. Помнишь нашу соседку — бедную фройляйн Хеслер? Так ее все и называли. Не помню никого, кто бы не прибавил к ее имени слово «бедная», не смущаясь даже ее присутствием. А тебе почти двадцать семь…

— Двадцать девять.

— Двадцать девять! Как время-то летит! — воскликнула Эммелина, вытирая последнюю тарелку и протягивая ее дочери. — Давай завтра сходим к раву Зелигу. Он всегда дает хорошие советы. Давно знает нашу семью. Потом мы можем повязать. Я покажу тебе мою новую пряжу. Тебе нужно снова заняться вязанием.

— Доброй ночи, мама.

Минна поднялась по ступенькам, думая о том, что она еще и суток не пробыла дома, но уже хочет сбежать. Все возвращается. Тоска по отчему дому… Недуг, которым она никогда не страдала. Жить здесь — все равно что быть похороненной заживо. Она не станет терять времени и немедленно начнет искать работу. Минна распаковала саквояж, наполнила ванну горячей водой и погрузилась в нее. Ортодоксальный еврейский закон запрещал купание в субботу, но мать редко применяла его к дочерям. И слава богу, потому что Минне было необходимо подобное терапевтическое утешение этой ночью. Позднее, когда она лежала в кровати и читала, раздался тихий стук в дверь.

— Я принесла тебе воды, — сказала Эммелина, ставя кувшин с отбитым носиком рядом с кроватью.

— Спасибо, — кивнула Минна, забыв обиду.

В конце концов, мать старалась как могла. Минна слышала, как мать с трудом спускается по ступеням, закрывает входную дверь, затем поднимается в спальню, расположенную напротив ее собственной. «Мне двадцать девять лет. И мать могла бы не напоминать мне об этом», — думала Минна, осматривая спальню. Все выглядело как и раньше, только обветшало. Обои с цветами пожелтели и истрепались по углам, царапины проступили на ящиках комода, половина ручек отвалилась. Не об этом она мечтала ребенком. Но, опять же, Минна никогда не мечтала о домашнем уюте, так пленявшем других девушек. Она уже знала, что материнство — не ее удел.

Минна повернулась на бок и попыталась уснуть, но не смогла остановить внезапно нахлынувшие угрызения совести. Какая-то незнакомка лежала в объятиях этого мужчины. Это была не она. Сложно стереть воспоминания, но надо постараться. Она не позволит им повлиять на ее будущее. До сих пор Минна вела жизнь порядочного человека. Она найдет работу в другом городе и построит себе жизнь, в которой больше никогда не случится ничего примечательного. Минна перевернулась на другой бок и натянула одеяло до подбородка. Потом она услышала шуршание на улице и вспомнила, что черный ход не закрыт. Опоссум? Крыса?

— Черт побери! — воскликнула Минна, отбросила одеяло, поспешила вниз и накинула засов.

Снова вползая под одеяло, она подумала: «Вспоминает ли он обо мне сейчас?»

Глава 21

Утром, пораньше выскользнув из дому, Минна отправилась в кафе на окраине города. Ледяные порывы, бушевавшие вчера вечером, наконец унялись немного, но ветер по-прежнему был силен. Он гнал вороха мусора вдоль обочин и срывал с головы шляпку. Минна сначала собиралась поискать работу по объявлениям в местной газете, но, оглядывая пустынный пейзаж и угрюмые домишки, решила, что необходимо расширить географию поисков. Все здесь оставляло горькое послевкусие заброшенности.

В кафе она схватила газету при входе и села за дальний столик. Порывшись в кармане в поисках мелочи, выудила какую-то бумажку. Что это? Минна сразу же узнала почерк: «Четверг, 2 февраля, 4 часа. Гостиница «Фир Ярешайтен», Гамбург».

«Уже послезавтра! Невозможно», — подумала Минна, хотела выбросить записку в мусор и притвориться, будто она не получала ее. Именно так она должна была поступить. Но вместо этого Минна сложила записку, засунула обратно в карман и попыталась сосредоточиться на своих дневных планах. «Позже решу, как поступить, — сказала она себе. — Будем считать, что это непомерный счет, который ты не в состоянии оплатить». Но записка Зигмунда отягощала ее тело, будто в кармане лежал кирпич. Где он умудрился подложить ее? Почему не сообщил, что намеревается приехать в Гамбург? Наверное, у него конференция, хотя время какое-то подозрительное.

Минна заказала кофе и, подперев руками подбородок, попыталась вчитаться в объявления, обводя карандашом подходящие. Вина — это упражнение в потакании собственным слабостям. Как сказал бы Зигмунд: «Ты сама выбираешь, чувствовать себя виноватой или нет». Бессмыслица. Вину не выбирают. Никто добровольно не захочет испытывать чувство, будто всю твою жизнь затягивает в трясину страстной тоски и боли. И все ее существо трепетало, осознавая опасность новой встречи с ним… но вскоре она поняла, что это неизбежно.

В четверг Минна приехала в Гамбург и прошла несколько кварталов до трактирчика, окна которого находились почти вровень с мостовой. Это была холодная, мрачная, словно чистилище, пещера — прекрасное место для ожидания. Сняв шляпку, Минна попросила кофе и сидела, грея руки о чашку.

Она придирчиво оглядела свое лицо, вытащив из сумки карманное заркальце. Веки чуть покраснели, губы сухие. Подкрасила губы и заметила, что одна щека розовее другой. Как хорошо, что мать не увидела ни румян, ни пудры. Она считала, что красятся только проститутки и актрисы.

Все утро мать говорила без умолку, была в приподнятом настроении, возомнив, что ее дочь вот-вот получит престижное место в доме семейства Кассель. На самом деле Минна сильно преувеличила свои успехи. Она просто ответила на одно из объявлений в местной газете и теперь благодаря собственной ловкости получила надежду. Но она понимала, что, получив письмо, Кассели захотят увидеть ее рекомендации.

«А ты знаешь, что род Касселей — старейший во Франкфурте и самый прославленный? Как они о тебе узнали? От баронессы? Видимо, она рассыпалась в похвалах, и новые хозяева захотят поскорее увидеть тебя».

Из глубокой задумчивости Минну вывел официант, предложивший еще кофе.

— Нет, благодарю. Я выпила бы виски, — сказала она с деланой улыбкой.

Официант какое-то мгновение колебался: привлекательная, на вид благовоспитанная дама, пьющая в одиночестве среди бела дня? Необычная посетительница. Он поставил маленькую рюмку рядом с кофейной чашкой и налил ее доверху, а затем, облокотившись на стойку, наблюдал, как она осушает рюмку. Минна почувствовала, как алкоголь медленно разливается по всему ее нутру.

— Повторить? — спросил он, и ей не понравился его тон.

— Нет, спасибо, — ответила Минна, жестом требуя чек. Потом расплатилась и ушла.

Снова задул ветер с моря. Он остро пахнул рассолом и отворачивал полы пальто, пока она шла по улице. Продумав маршрут, Минна решила сократить путь через квартал Занкт-Паули — мировую столицу похоти, с ее Реепербаном — одним из печально известных в Европе районов «красных фонарей». В юности они с Мартой всегда обходили его. Эммелина предупредила дочерей, что это клоака, где моряки просаживают свои кроны. Но это был самый короткий путь к гостинице, так какого черта? К тому же в дневное время бары и кабаре на перекрестке Гроссе-Фрайхайт были наглухо закрыты ставнями, а тевтонские шлюхи и их клиенты страдали с перепоя или спали без задних ног. Здесь ей ничто не угрожало.

Минна миновала несколько баров, обошла груду обломков и попала в более чистоплотный район, где бюргеры недавно затеяли благоустройство и озеленение. Было уже начало четвертого, когда она приблизилась к гостинице. Ей удалось убить почти три часа.

Помедлив в нерешительности у массивной, обитой кованым железом двери фешенебельного отеля, Минна толкнула ее и вошла. Ее ослепило насыщенное сияние солнечных лучей — так всегда бывает на закате, перед тем, как солнце скроется в сумерках. А вскоре она увидела Фрейда. Он стоял в вестибюле спиной к ней, озаренный заходящим солнцем.

Его прическа, осанка, посадка головы… в нем было нечто особенное, даже со спины. Фрейд обернулся.

— Я не был уверен, что ты придешь.

— Ты знал, что приду, — сказала она, положив руку в перчатке в его ладонь.

Еще не стемнело, мужчина и женщина не ложатся в постель в такую рань. Минна попала в новый мир. «Потаенный мир, — думала она, — в котором ты оказываешься совсем не там, куда собиралась, и сразу же исчезаешь. А когда возвращаешься, делаешь вид, будто ничего не произошло». Анонимность — великая вещь. Ты не рискуешь посмотреть в упор, простые намеки часто прозрачны, а мирское становится гипнотическим. Вступает в силу обоюдная договоренность о том, что безопасно, а что нет, толика приличного поведения при встрече, а затем — волна облегчения, когда наконец вы закрываете дверь и падаете в разгоревшееся пламя страсти.

Они стояли рядом в обшитом черными деревянными панелями лифте, притворяясь, что едут порознь. Нервы у обоих звенели, как струны, взгляды уперлись в кованую решетку двери. Старый лифтер обратился к нему:

— Этаж?

— Седьмой, пожалуйста.

— А вам, фройляйн?

— Седьмой, — ответила она, не глядя на Фрейда.

Лифтер закрыл двери и нажал рычаг сбоку. Было слышно, как вращаются колеса, Минна смотрела, как уплывает вниз элегантный вестибюль отеля. Зигмунд поселился в номер заранее. Все было тщательно спланировано и прекрасно исполнено. Виртуозно. И вот они здесь. Два посторонних человека в лифте.

По ту сторону двери, когда они остались одни в номере, Зигмунд прижал ее к себе, и волна желания ударила ее, пока он снимал с нее пальто, потом блузку. И по его лицу Минна поняла, что он чувствует то же самое.

— Ты скучала по мне? — произнес он.

— Как ты можешь об этом спрашивать?

Надо быть камнем, думала она, чтобы отвернуться от этих чувств. Минна ощущала себя почти бесчеловечной, распутной и хмельной. Это был упоительный разврат.

Когда все закончилось, Зигмунд перегнулся через нее, открыл ящик тумбочки и достал оттуда пачку сигарет. И тут Минна наконец заметила на туалетном столике бутылку шампанского в серебряном ведерке со льдом и два бокала.

— Ну вот, любимая, — с нежностью сказал Зигмунд, — это я привез тебе.

Минна взяла сигарету, села и оперлась затылком на подушку в изголовье. Он помог ей прикурить. Она сделала две-три затяжки, затушила сигарету о подоконник и потянулась за своей одеждой.

— Куда ты собралась? У меня весь вечер свободен.

— А мне пора домой. Мать будет волноваться.

— Подождет.

— Она спросит, где я была.

— Только если это как-то скажется на ее ужине. Давай поговорим.

— О чем? Какие мы современные, как мы восхитительно распущенны? Или попытаешься исцелить меня от себя?

— Невозможно. Это неизлечимо, — промолвил Зигмунд, смакуя дымный привкус на ее губах, — возвращайся в постель.

Позднее, уже уходя, Минна осмотрела номер — белые полотенца, похожие на двух пуделей, свернувшихся на полу в ванной, смятые простыни, пустые хрустальные фужеры возле постели. Она вспомнила сплетение рук и ног, скользких и влажных. Свет просочился под неплотно занавешенное окно, словно секретная записка, просунутая под дверь. Зигмунд позвал ее. Минна наклонилась и нежно поцеловала его в губы. Он отвел непослушный локон от ее лица и вгляделся в него.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О том, когда я увижу тебя снова.

— Не загадывай.

— А разве ты не о том же думаешь?

— Нет.

— Лгунья.

— Я считаю часы. Ты это хотел услышать?

— Я хочу услышать правду.

— Правда в том, что все безнадежно.

— Нет.

Глава 22

Прежде чем сесть на обратный поезд, Минна зашла в аптеку рядом с гостиницей. Она не подумала заранее о ритуале профилактического промывания после полового сношения, потому что после первого свидания твердо решила больше никогда с ним не встречаться. Но это не значит, что она не могла забеременеть уже с первого раза. И о чем она только думала? Не думала вообще. Но теперь надо быть умнее и принять меры предосторожности, как делают и замужние женщины, и проститутки с перекрестка. Вернее всего было бы сразу вскочить с постели и исполнить ритуал там же, в гостиничной ванной. Правда, у нее не было с собой ни спринцовки, ни раствора. Минна вошла в маленькое помещение, где вдоль стен стояли аптекарские шкафы с аккуратно надписанными ящичками. Она обратилась к аптекарю самым непринужденным тоном, и тот выдал ей маточный шприц и готовый раствор карболовой кислоты.

Даже не заходя к матери, Минна взбежала наверх, в ванную, и выполнила необходимую процедуру. Шприц спрятала в вализу, чтобы потом выбросить. Ведь больше он ей не понадобится.

— Так что? Ты получила место? — спросила мать.

— Наверное, да, — ответила Минна.

— Ну, они определенно не жалеют времени на собеседования. Тебя полдня не было.

Вечер Минна провела в страшных и горестных предчувствиях, что ей конец. И ночь прошла без сна, она просто лежала, уставившись в темноту. Один раз не выдержала, встала и пошла в ванную. «Я чудовище», — думала Минна, глядя на свое холодное, резкое отражение в зеркале. Она не могла не думать о плотской любви. Быть вместе с этим мужчиной снова и снова — это как плавать в бассейне со ртутью. Смертельный яд — и все-таки счастье.

Ей бы надо стыдиться своей чувственности. Следует быть более сдержанной. Минна часами не могла отлипнуть от его тела, их лица блестели, будто стекло. Перед тем как покинуть его, она призналась, что во время соития все в ней трепетало и вибрировало, и это было потрясающе. Зигмунд рассказал, что эти ощущения породил основной инстинкт, свойственный не только мужчинам, но и женщинам, и сексуальное удовлетворение — ключ к эмоциональному счастью.

Едва Минна уснула, как снова вскочила в возбуждении и тревоге. Слушала, как тикают часы на каминной полке, и жалобно воет на улице неугомонный соседский пес, и час за часом слабое, скорбное эхо колокола доносится из церкви Святого Михаила. Если бы Минна была католичкой, то пошла бы на исповедь, получила отпущение грехов и жила дальше. Почему звон для нее желаннее, чем покаяние перед стареньким раввином во время одной из трех ежедневных служб в синагоге? Видимо, католики знали, что делают, когда изобрели исповедальни, хранящие секреты от чужого осуждающего ока.

Минна встала, выпила стакан воды, но во рту по-прежнему было сухо. Ее пробрал озноб, а потом неожиданно нахлынули жар и раздражение. Как может что-то настолько важное и умиротворяющее, как сон, быть сущей пыткой?

Она читала о женщинах, открыто отказавшихся от ограничений викторианской морали, о женщинах, которые говорили об удовольствии и эросе, женщинах, которые сегодня скрываются за пылающими щеками и головной болью. Но кто добровольно взойдет на костер, чтобы накормить эту ненасытную тварь?

И все-таки, если бы ей пришлось на суде под присягой отвечать за свое преступление, она призналась бы, что не без сожаления покинула Зигмунда, лишив всякой надежды. Но у нее нет и не было выбора.

Утром пришло письмо от сестер Кассель, предлагавших ей возможное место компаньонки в их доме в зависимости от того, насколько обоюдным будет удовлетворение и согласие.

Минна распрощалась с матерью, и у нее вдруг тоскливо заныло в груди. Обе они не слишком-то были склонны к проявлению чувств, и Минна знала, что мать с радостью вернется к своей одинокой жизни. Это была непоколебимая и стойкая женщина, ее постигли горькие утраты, и она помнила все обиды, когда-либо нанесенные ей соседями, родственниками или друзьями, и даже собственными дочерьми. И почему-то она всегда прощала Марту, но Минну не прощала никогда.

Пребывание дома напомнило Минне, как в юности она избрала для себя иную жизнь, но, кажется, у нее не получалось жить так, как она это представляла. Куда бы она ни шла, ее преследовал вопрос: а что же дальше? Вечная неустроенность, когда ничего не получаешь навсегда. Отъезд из материнского дома должен был бы означать, что где-нибудь в другом месте она станет счастливее. Однако в реальности она жила в услужении и самоограничении. Жизнь, которая кому-то покажется изысканной, а для нее — одно разочарование. Нищета в окружении богатства.

Дом Касселей принадлежал родовитому франкфуртскому семейству, и сестры Белла и Луиза — две старые девы — были последними отростками этого старинного древа. Они обитали в изысканном неоклассическом особняке в районе Саксенхаузен. В доме было три этажа, четыре зала, восемь спален и четыре ванные комнаты. Это было красивое белое сооружение с прямоугольными филенчатыми окнами, искусно отделанными декоративными карнизами. В целом здание впечатляло простотой, пропорциональностью и равновесием — философией, которую сестры отвергли давным-давно, окружив себя роскошной безвкусицей.

Минне отвели комнату на верхнем этаже, с видом на живую изгородь и некое подобие сада позади дома. Как только доставили багаж, ее вызвали в одну из общих комнат. Минна оказалась посреди захламленного дамского гнезда, уставленного разнообразными предметами изысканной меблировки.

Комната была старая, богатая и холодная. Стены ошеломляли рубиново-алым, окна были задрапированы фестончатыми шторами с бахромой, ниспадающими поверх громоздких боковых панелей. Ей никогда не доводилось видеть столько безделушек в одной комнате: фотографии, акварели, статуэтки, книги, вазы, два турецких шлема, служившие в качестве цветочных горшков, золоченые зеркала в стиле рококо и великое множество статуэток из нефрита и розового кварца. Вдобавок произведения искусства являлись грубыми имитациями мастеров прошлого, какие в изобилии водятся в ломбардах.

Подобный декор не такая уж и редкость, подумала Минна. Вот и ее предыдущая хозяйка — баронесса — тоже пала жертвой маниакального собирательства. Вообще, с точки зрения Минны, многие люди с большим достатком заблуждаются, воображая, будто бездумное и беспечное смешение стилей — и есть почтение к благородному прошлому.

Обе сестры возлежали среди вороха подушек на ореховом диване. Старшая, Луиза, была ростом около четырех футов десяти дюймов, с восковым строгим лицом и нервным тиком. Она положила холодную вялую ладонь в руку Минны, щурясь на нее близоруко и неодобрительно.

— Садитесь, фройляйн, — произнесла Луиза, указав на кресло в углу.

Минна неохотно сняла пальто, но набросила его на плечи, присев за приставной итальянский столик эпохи Возрождения. Коленки у нее ходили ходуном от холода. «Неужели эти женщины не доверяют отоплению?» — думала она. Луиза изучала Минну поверх очков, читая ей лекцию о ее обязанностях и правилах поведения (она постоянно говорила «мы», имея в виду себя и сестру), и уведомила ее о том, что ни при каких условиях они не потерпят в своем доме медиумов, коммунистов, вегетарианцев или вульгарных венецианцев. И — вот еще — да! Прислуге категорически воспрещается употреблять алкогольные напитки. Проверка осуществляется путем ежедневных инспекций.

Младшая, Белла, напудренная и нарумяненная в три слоя, унаследовала такой же заостренный нос и крутой подбородок, что и у старшей сестры, но была рыхлой и раскормленной. Минна заметила, что младшенькая имеет обыкновение повторять за старшенькой все, что бы та ни сказала, словно это только что пришло ей в голову, или же, наоборот, заканчивает за ней предложения. Белла предоставила сестре вести первое собеседование, а сама не отрывала взгляда от рукоделия. Спицы мелькали крест-накрест, клацали и клацали, вверх и вниз, петля и накид… Слава богу, в какой-то момент она прекратила инфернальное щелканье и вступила в разговор:

— По воскресеньям в обед мы принимаем гостей.

— Почтенных вельмож и банкиров.

— Никогда нельзя общаться с людьми более низкого круга.

— Мы не выносим карьеристов и женщин, занимающихся сбором пожертвований.

— Они бывают такими прилипчивыми.

— Через день мы играем в карты.

— И еще мы обе поем и играем на фортепиано.

— Тоже через день.

— В пятницу у нас салонные игры.

— Обычно с нашим самым преданным и гениальным другом Жюльеном.

— Cher, trop cher Julian [23].

Прослушав эти глупые речи, Минна так и не поняла, в чем, собственно, заключаются ее обязанности. Однако ей было велено возвращаться к себе, а утром приступать к работе. Минна решила, что ее наняли, предварительно заглянув в список рекомендаций, какие она им прислала, упомянув среди прочих и фамилию баронессы. К счастью, сестры не пожелали просмотреть само рекомендательное письмо баронессы, которого, конечно, не было и в помине.

Минна поднялась по лестнице в свою комнату, сняла серый дорожный костюм и надела халат. Она чувствовала себя опростившейся и совершенно некрасивой. Бросив взгляд на свое отражение в зеркале, заметила, что волосы у нее тускло-бурые, а кожа бледная и безжизненная. Будто она нарочно добивалась собственного исчезновения, чтобы создать другую Минну в ином мире — высоконравственном, правильном мире, где люди верят в честь, самопожертвование и верность.

Она легла, но ее снова ждала беспокойная ночь. Даже в этом доме-крепости Минна слышала шелест листвы, обрываемой напористым ветром. Вдалеке громыхала гроза, и Минну не отпускала знакомая саднящая боль меланхолии. Очередной чужой дом, очередной свод правил и извращенных запретов. В этой работе не было ничего, за что следовало держаться, но Минна надеялась, что уныние со временем пройдет. Все-таки ей удалось сбежать из материнского дома и найти место, где можно переждать и осмыслить, как жить дальше.

Еще один порыв ветра обрушился на крышу. Минна молилась, чтобы ее сознание оставалось в покое до утра. Она больше никогда его не увидит.

Вскоре Минна погрузилась в беспокойные сновидения. Покинутая всеми, она была заперта в пустом доме, и ни одна живая душа не заметила ее исчезновения. Минна проснулась в пять утра от пробирающего до костей холода, снаружи по-прежнему завывал ветер, и теперь она страдала от того, что ухитрилась предать единственного человека, который заботился о ней. Минна села и отбросила прочь эти горестные мысли. Проще жаловаться на физические недомогания, а у нее ломило спину и раскалывалась голова. Одевшись, Минна спустилась в кухню, чтобы приготовить чаю, и остановилась у огромной закопченной плиты, еще не растопленной. Она поплотнее запахнула шаль, спрашивая себя, нет ли на сей счет каких-либо правил, однако холод стоял такой, что это было уже неважно. Она затопила плиту до прихода судомойки и села греться, дожидаясь дальнейших инструкций новых хозяек. Шли часы, Минна оглядела все шкафы и буфеты, забитые блюдами, тарелками, блюдцами и бокалами всех форм и размеров. С потолка свисали медные кастрюли и котелки, ниши ломились от специй, наполнявших воздух экзотическими ароматами Индии, Китая и других заморских стран. Эти дамы, похоже, не прочь поразвлечься. Но кто, скажите на милость, добровольно пришел бы сюда?

Минна сидела и до одиннадцати часов ждала, задремывая и просыпаясь, пока сестры вызовут ее. Потом встала и вышла в гостиную, где увидела сестер на диване, готовящихся пойти наверх и вздремнуть. Минна сообразила, что сон — основное времяпрепровождение сестер и источник их постоянных жалоб. Днем все разговоры вертелись вокруг того, как мало им удалось поспать прошлой ночью, сколько часов им не хватило и когда они собираются разойтись по спальням. Минну проинструктировали, как выдавать таблетки, медицинские рецепты и пепсин, и она получила представление о том, сколько настойки из аптечки будет в самый раз для удовлетворительного ночного сна.

Сестры обсуждали сон с утра до глубокой ночи и вечно страдали от «заторможенности», которую они считали последствием недосыпания, как, собственно, и свое нежелание выходить из дому. Целый день Луиза бормотала что-то. Обычно она похрапывала на софе в гостиной. Белла присоединялась к ней, вязание валилось ей на колени комом заскорузлой пряжи.

Оказалось, что в обязанностях Минны нет ничего необычного — будить сестер утром и быть на побегушках после полудня, пока они изволят отдыхать. Белла и Луиза никогда и никуда не ходили вместе с ней, боясь переутомиться. Минне это было на руку, потому что иногда ей удавалось ненадолго ускользнуть из дому и выпить кружечку-другую пива в местном трактире.

В пятницу, исполнив все поручения, Минна вернулась домой, и Луиза уведомила ее, что с утренней почтой для нее прибыло письмо. Служанка отнесла его наверх, в ее комнату. Едва взглянув на конверт, Минна поняла, что письмо не от Фрейда.

* * *

Вена, 22 февраля 1896 года.

Милая моя Минна!

Не могу передать, как я расстроилась, узнав, что на прошлой неделе ты покинула матушку и нашла работу во Франкфурте. Вчера я получила открытку с твоим новым адресом и должна тебе сказать, что напрасно ты не уведомила меня о своих планах, тем более что и дети, и я очень по тебе скучаем, а ведь мы так надеялись, что через месяц ты вернешься.

Софи особенно огорчилась, узнав, что ты не приедешь домой. Она опять взялась за старое по ночам и часто из-за этого плачет. Зигмунд полагает, что ты решила отправиться на заработки, потому что, наверное, считаешь себя обузой для семьи. Но я уверяю тебя, что это не так.

Мы с тобой не должны разлучаться. Пожалуйста, подумай еще раз хорошенько, и если уж ты не можешь иначе, сделай так, чтобы твое пребывание во Франкфурте не затянулось надолго. Дорогая моя сестричка, мне остается только умолять тебя и надеяться, что ты передумаешь, к нашей радости.

Мне показалось, что мама повлияла на тебя, и по ее совету ты согласилась занять должность у сестер Кассель. Если дело в этом, я могу напомнить тебе о том, что всегда говорил Зигмунд: маме безразлично наше счастье. Хотя он, конечно, иногда бывает слишком суров к ней, но ты сама это прекрасно знаешь.

Кстати, нынче утром, выйдя от цветочницы, я столкнулась с Эдвардом. Он возвращался после приема в больнице. Эдвард любезно проводил меня немного, мы перекинулись словечком. Представляешь, английские скаковые нынешним летом появятся на ипподроме в Дрездене! Еще он рассказал, что только что вернулся из Флоренции и с тех пор просто бредит прекрасными фресками галереи Уффицы. Эдвард справлялся о тебе, и я сообщила, что ты получила место. Он, кажется, был ошарашен и спросил: «Почему именно Франкфурт?» А я сказала: «Я не могу дать ответ на этот вопрос».

Но до чего же он все-таки красив! Какие изысканные манеры! Эдвард спросил у меня адрес твоих хозяев, надеясь, что ты не сочтешь его поступок дерзким, и он не слишком переоценивает твой энтузиазм. Я сказала, что ты обрадуешься весточке, и, уверена, письмо не заставит себя долго ждать.

Что еще? У Анны режутся зубки, Мартин и Эрнст подхватили тонзиллит, Эдна хворает, если ей верить, конечно. Господи, дай мне сил! Зигмунд, как всегда, отсиживается в кабинете, но вчера вечером ненадолго приходил поиграть с детьми в их любимую игру «Сто путешествий по Европе». Он передает тебе привет.

Прилагаю письмо, которое написала София. Она каждый день о тебе спрашивает. Лелею надежду, что ты передумаешь и скоро вернешься к нам.

Твоя любящая сестра

Марта.

Минну захлестнули чувства, так трогательно-невинно Марта просила ее вернуться домой. Ей удалось пережить минувшую неделю и укрепиться во мнении не повторять своих прегрешений и держаться от Зигмунда подальше. Но где-то очень глубоко горело в ней неугасающее страстное желание снова увидеть его. Но не бывать этому. Опять накатил жгучий вопрос, словно приливная волна. Как могла она сделать такое своей сестре? Кажется, седьмая заповедь уже повсюду безнаказанно нарушается. Ведь только и слышишь, как такой-то и такая-то завели роман. Однако особые обстоятельства Минны били этот национальный феномен, словно козырь туза. Да, кровь — не водица.

Глава 23

A несколько дней спустя, пока Минна вымучивала ответ сестре, действительно пришла открытка от Эдварда.

* * *

Вена, 26 февраля 1896 года

Дорогая Минна!

Ваша сестрица Марта любезно сообщила мне ваш адрес. Какая удача, что вы во Франкфурте! В будущем месяце я собираюсь в те края на ежегодную распродажу английских скаковых в Нидерраде, это всего пару километров южнее города, он построен по образцу одного из парижских клубов: башенки, цитадели и тому подобное, а рядом — очаровательный ресторанчик. Надеюсь, вы сможете присоединиться ко мне.

Минна, дорогая, возможно, я не уделил достаточного внимания вашей страсти к путешествиям, когда мы виделись в последний раз. Меня восхищает ваш непоседливый дух, и я очень надеюсь снова увидеться с вами.

Эдвард.

Минна небрежно бросила открытку в ящик, где она исчезла среди вороха бумаг, и вспомнила, как Марта ей все уши о нем прожужжала. Сестра права. Эдвард — блестящая партия. Но ее мысли были в таком беспорядке, что она едва ли могла ему ответить.

Минна спустилась в общую комнату и застала там сестер за чтением присланной с нарочным записки от их близкого друга Жюльена Барне — консультанта по декоративно-прикладному искусству. Какое-то время он находился за границей, но возвращался домой уже сегодня к вечеру. В ознаменование его приезда они решили закатить завтрашним вечером импровизированный званый обед a huit heures sonnantes [24]. Повар, кухонная обслуга и горничные получили надлежащие инструкции. Скреблись каминные решетки, мебель выбивалась и полировалась до блеска. Минну отправили за свечами, цветами, фруктами в сахаре, солеными орешками, шампанским и пикантными закусками. Теперь хоть в доме можно будет согреться изнутри и снаружи.

А завтра вечером, с восьмым ударом часов явился почетный гость. Его встретил теплый, ярко освещенный дом, наполненный белыми розами — само воплощение изобилия. Сестры рассказывали Минне, что у Жюльена безупречный вкус и придирчивое око, так что прислуге велели спрятать простецкие пледы и шали, которые сестры вечно разбрасывали, и те валялись, словно обиженные собачки, на диванах и креслах.

— Cher [25] Жюльен. Как мы скучали! — в унисон пропели сестры.

— Мои самые восхитительные клиентки, — ответил он мягким, проникновенным тоном, отдавая шелковый цилиндр, трость с серебряным набалдашником и шерстяную накидку лакею и бросив томный взгляд на Минну, стоявшую в передней. Он одарил лучезарной улыбкой двух женщин, глядевших на него с обожанием, и картинно приложился губами к ручке каждой из них.

Минна внимательно смотрела на этого длинного и прямого, как шест, человека. Он отличался призрачной восковой бледностью, у него были высокие скулы и безупречные волосы, зачесанные назад. Ладони оказались мягкими и по-женски пухлыми, на левом мизинце красовался объемистый сапфир. Они переступили порог гостиной и расселись среди никчемных безделушек и затхлых бутыльков с ароматными притирками.

— Ваш дом, как всегда, очарователен, — произнес Жюльен, оглядывая помещение. — У вас обеих отменнейший вкус.

«О да, если ты любитель покойницких», — подумала Минна.

Компания собралась небольшая и состояла из двенадцати гостей, большинство были знакомы друг с другом, этакая смесь из государственных чиновников, молодых и хорошеньких светских львиц и двоих профессоров неприступного вида. Это были люди, которых редко кто любит, но они оказываются кстати на званых обедах. Минна поразилась умению сестер собрать их, несмотря на то, что гости только и делали, что травили бесконечные байки о своих столетней давности европейских похождениях или скандалах.

— Это напомнило мне «Всемирную выставку» в Чикаго, — промолвил профессор Вертхайм, дальний кузен сестер Кассель.

— Я читал, что президент Кливленд нажал кнопку, и над ярмарочными площадями загорелись сразу сотни лампочек, — произнес герр Бар, бывший министр парламента, который приехал в сопровождении жгучей брюнетки. Белла впоследствии охарактеризовала ее, как jeune femme fatale [26].

— Это правда… Я полностью перестраиваю свой дом.

— Как провели отпуск?

— Прекрасно. И надолго вы в Париж?

— Я слышала, город наводнили американцами.

— Бегите от них, как от чумы.

— Кстати, о чуме… Слышали о «деле Дрейфуса»? Бедняга, новости из Парижа с каждым днем все хуже, — сказал Вертхайм.

Казалось, он обладал информацией насчет «дела Дрейфуса» — одной из самых скандальных новостей, которые, словно эпидемия чумы или оспы, расползались по всей Европе. Его наиболее прогрессивные друзья открыто выступили в защиту артиллерийского офицера-еврея, капитана Альфреда Дрейфуса. Он обвинялся французским правительством в государственной измене — шпионаже в пользу Германии.

— Подумать только, цивилизованная нация — и как себя ведет! Публично разжаловали, сорвали все медали, — прибавила мадам Вертхайм, наблюдая, как ее супруг поглощает одну за другой несколько порций грюйера [27] с ветчиной, стоявших на серебряном подносе. — Несчастная душа, теперь он прикован к койке на Чертовом острове и остается при уме и твердой памяти, видимо, только благодаря чтению Толстого и Шекспира.

Минна сдержалась, чтобы не высказать свое мнение, что все это дело — сплошная судебная ошибка. Доказательства были заведомо подложные. Кроме того, он был единственным евреем в Генеральном штабе… И вот вам пожалуйста.

После приема Минна вернулась к себе наверх и металась по комнате, как тигрица в клетке. Ей хотелось пробраться по задней лестнице в опустевшую гостиную и выпить украдкой бокал вина. Но там стоял такой собачий холод, что она отказалась от этой затеи. Пришлось сосредоточиться на неотложной проблеме. Что она может ответить Марте? Хватит откладывать дело в долгий ящик. Хоть бы сестры проспали до утра. Они вели себя, как непоседливые малые детишки, ночами куролесили, требуя от нее то бутылку с горячей водой, то чашку чая. То подай им еще одно одеяло, то сбегай на чердак за подушкой, а то — еще хуже — выйди на улицу и заставь соседскую собаку прекратить лай. Мысль, что в два часа ночи снова раздастся стук в дверь ее комнаты, была для Минны просто невыносима.

Она зажгла свечу на своем письменном столе, вынула из вализы листок бумаги и принялась набрасывать первый из многих черновиков будущего письма. Мысли прыгали с пятого на десятое: то она думала о том, как она одинока здесь, как растеряна и сбита с толку, а потом признавалась себе, что ужасно скучает по детям, по их причудам, по ссорам, по все возрастающей власти над ней.

«Ты должна разубедить няню давать Софи снотворное… Может, попробуете чаще будить ее ночью? Как Оливер? Сдал ли он вступительный экзамен в гимназию? Как здоровье мальчиков? Пожалуйста, следите, чтобы в комнате у Мартина не было слишком холодно».

Так она промучилась всю ночь, на полу вокруг стула валялись скомканные листки. Перечеркнутые строки, лживые абзацы, пустые темы. И так час за часом… Свечка истаяла до основания, пока Минна, закутавшись в шаль и накинув сверху пальто, перечитывала все, ища правильные слова. В итоге она сдалась и написала сестре короткое прохладное письмо… обычное, но затуманенное ложью.

Она писала, что связана обязательством на новой работе, и совесть не позволяет ей (какая ирония!) бросить своих престарелых хозяек. А что касается личной просьбы Марты вернуться, то она призналась, как и собиралась, что, конечно, ужасно, ужасно соскучилась по детям и с нетерпением ждет отпуска, когда вся семья снова будет в сборе. К письму Минна приложила записочку для Софи, пообещав прислать ей «Детей воды» преподобного Чарльза Кингсли [28] — книгу, которая, по ее мнению, просто не может не нравиться детям.

Минна немного рассказала о новой должности. Но ни словом не обмолвилась об обстоятельствах, которые оказались очень тягостными. Написала, что, хотя ей и льстит внимание Эдварда, она не думает, что у их отношений есть будущее, поскольку никогда не испытывала чувств к этому мужчине.

Минна долго боролась сама с собой — передавать ли привет Зигмунду в ответ на его приветы? Но, во-первых, это было бы ханжество на грани преступления. А во-вторых, он ничего не написал ей лично, ни строчки, ни письма, ни открытки. Она-то знала, что Зигмунд прекрасно умеет писать письма. На самом деле он был настоящим педантом в эпистолярном общении, со всякими правилами вроде того, что ты должен ответить на письмо в течение двадцати четырех часов. Беда в том, что ее побуждения и желания на сей счет были настолько сложны и противоречивы, что она и сама не знала, чего хочет. Минна по-прежнему не сомневалась, что должна бежать подальше от подобных сложностей. Она решила вообще не упоминать Зигмунда.

Минна опять перечитала письмо, спрашивая себя, как она дошла до такого? И тогда ее захватила одна из первичных человеческих слабостей — гадание «если бы да кабы». А если бы со временем она смогла вернуться? Сумела бы она устоять перед искушением? Вероятно. Но все равно это больше не имеет никакого значения. Минна знала, что теперь не в состоянии перестать его желать.

Глава 24

* * *

Вена, 10 марта 1896 года

Дорогая Минна!

Я счастлива, что ты наконец отозвалась, сестричка дорогая, но, хоть убей, не понимаю, почему ты там и почему ничем не намекнула, когда вернешься и вернешься ли вообще. Я боюсь, что это моя вина, или есть причина, о какой ты умалчиваешь. Утешаю себя мыслью, что ты, как и всегда, моя независимо мыслящая сестра, и твой отъезд никак не связан с нами. Права ли я? Неужели ты злишься, что я спорила с тобой в присутствии детей? По правде говоря, я не должна была так реагировать на пустяки.

Обещаю, я больше не буду донимать тебя. Ты сама знаешь, что для тебя лучше, исключая, возможно, то, что касается любви. Кстати, тут я снова вспоминаю об Эдварде. Долго он в холостяках не задержится. Недавно мы ходили к Штернам, так их дочка (девица видная) практически вешалась на него. Она сидела рядом на диване, громко смеясь его шуткам, прижимаясь к нему, чуть ли не на колени лезла и смотрела ему в рот с глупой, пустой улыбкой. Потом Эдвард пошел за вином, и я увязалась за ним в бар, где упомянула твое имя и намеренно отвлекала его до самого обеда. Если это еще один довод, чтобы убедить тебя вернуться, то он, кажется, был заинтересован услышать о тебе. Если судьба не вмешивается, то вмешаться должна я.

В твоем возрасте, Минна, ты уже старовата для романов или флирта. Постарайся быть практичной, когда речь идет о твоем будущем. Ты не должна ждать, пока с розы облетят лепестки. Время не на твоей стороне.

Надеюсь, ты разберешь эти каракули. Моя парализованная рука, в общем, лучше, но ограничивает регулярную переписку. Дети отнимают все время. Малышка Анна ведет себя отлично, с жадностью пьет цельное молоко от Гартнера, что свидетельствует о ее здоровье. Матильда, однако, болеет легкой формой скарлатины. Мы ее изолировали, и пока, благодарение Господу, никто не заразился.

Я совершенно без сил, мы только что вернулись с обеда у свекрови. Как обычно, Зигмунд опоздал, Амалия свирепствовала, пока он не заявился. Она знает, что он всегда опаздывает, но до его прихода даже детей не замечает и, насупившись, снует от двери гостиной к лестнице и обратно. Отец Зигмунда сидит в огромном кресле и молчит. Не понимаю, как он ее выносит? И когда ее «золотко Зиги» наконец появился, Амалия сообщила ему, что он бледен и худ более обычного.

«Хорошо ли он питается?» — спросила она меня, будто я виновата. Затем грубо намекнула на мой вес.

Никакая жена Зигмунда не устроила бы ее. Хорошо, она еще не заметила, что у меня проблемы с рукой и дома остались больные дети. Я рассказала ей, что практика Зигмунда растет. Хотя бы эта новость порадовала ее, это редко случается. Кстати, я прочла Зиги твое последнее письмо, и он рад, что дела у тебя идут хорошо. В любом случае, дорогая, без тебя у нас все застыло. Пиши обо всем подробнее, чтобы меня не мучили тяжелые мысли.

Любящая тебя сестра

Марта.

* * *

Франкфурт, 15 марта 1896 года

Дорогая Марта!

Прочитала твое письмо и должна сказать, что наша размолвка из-за детей не имеет никакого отношения к моему решению занять эту должность. Из-за такой мелочи я бы никогда не уехала. Я уехала потому, что почувствовала: я должна жить своей жизнью, а не навязываться твоей семье. Жаль, что твоя рука все мучает тебя. Хозяйки упоминали, будто появилось новое лекарство — аспирин, производимое Байером здесь, в Германии. Оно должно помогать лучше, чем настойка опия в случае болей. Попроси Зигмунда достать его тебе.

Похоже, что воскресные обеды проходят все так же. Ну, что сказать о бедном Якобе? Отец Зигмунда всегда кажется затюканным, как крыса в капкане, которую вот-вот прихлопнет. Амалии следовало бы знать, что ее бестактные замечания не всем приятны, но ее это не волнует, так почему должно заботить тебя? Она глупая старуха, и мы с тобой знаем, что даже Зигмунд избегает ее.

Благодарю тебя за хлопоты с Эдвардом и заботу о моем будущем (которое ты полагаешь безрадостным). Несмотря на твои наставления, я не могу встречаться с кем-то и тем более выйти замуж только потому, что пришло мое время. Ты предлагаешь не обращать внимания на чувства ради хорошей партии, а мне же, как и раньше, необходимо испытывать романтические чувства. Передай детям, что я их очень люблю.

Твоя Минна.

Минна наклеила марку и приступила к своим обязанностям ровно в десять. То, что началось как обычная процедура несколько недель назад, превратилось в пытку и унижение. Сестры требовали, чтобы она стояла за дверью спален каждое утро, ожидая, когда ее позовут, и в ее обязанности теперь входило купание хозяек, работа, обычно выполняемая горничной, которая неожиданно уволилась неделей раньше. В этот день она вошла в темную, затхлую комнату, где одна из сестер — Белла — лежала, словно морское чудище, тяжело дыша. Минна раздвинула шторы, зажгла газовые лампы, откинула покрывала на кровати и помогла задыхающейся женщине встать. Поддерживая ее, она сопроводила ее в туалет и стояла там, слушая жалобы на затрудненное мочеиспускание. Потом снова взяла даму под руку, помогая обойти лужи на полу (на которые постоянно жаловалась служанка), и вымыла всю ее толщину в белой эмалированной ванне, обшитой красным деревом, что делало ее похожей на гроб.

Она предложила воспользоваться душем, удобно располагавшемся у самой шеи, но Белла настояла на погружении в ванну, требуя, чтобы Минна извлекла ее оттуда, причинив той ужасные боли в пояснице и принудив ее любоваться довольно неприятным и живописным видом своих голых телес.

После ванны Минна открыла деревянный комод, набитый аптечными снадобьями — слабительным, очистительным, маслами, экстрактами и различными порошками, содержащими опий, растворами, успокоительным, пластырями и мылом. Она подождала, пока Белла выберет лекарство на сегодня — бальзам из вытяжки белой сосны от кашля с добавкой морфия, коричневый сироп из сарсапарели для очистки крови и кожи, «Семейный линимент Клариса» в бутылочке цвета аметиста, «Пилюли для почек старого доктора Джессупа». Белла также проглотила любимую настойку от головной боли и летаргии, содержащую опасное количество ртути и свинца.

Затем — косметика. В юности Белла побывала во Франции. Тогда там только начинали появляться салоны красоты, и косметика продавалась повсюду. Белла свято верила в справедливость древнеримской пословицы: «Женщина без румян подобна пище без соли». В результате она использовала помаду, изготовленную из сульфида ртути, тени для глаз со свинцом и пудру из окиси цинка.

Зато она считала недопустимым употреблять белладонну, сок ядовитого паслена, который ее сверстницы использовали для промывания глаз в надежде обрести юношеское сияние во взоре, отчего у них случались приступы временной слепоты. Тем не менее иногда она спала с тонкими ломтиками сырого мяса на лице, поскольку считалось, что это способствует омоложению.

Минна расчесала длинные и спутанные седые волосы Беллы, и стала ее одевать. Сегодня в качестве утреннего одеяния Белла выбрала дневное платье с ярко-синими и светло-лиловыми полосками, требовавшее тяжелый костяной корсет с гибкой стальной проволокой спереди. В дополнение, как всегда в случае проблем с талией, Минне пришлось обернуть старушку кожаными лентами повсюду, уминая и подталкивая все избыточные части плоти, чтобы та смогла уместиться в платье. Более получаса заняло затянуть корсет лентами и застегнуть кожаный пояс, что стоило Минне нескольких сломанных ногтей. Доставив Беллу к завтраку, она разбудила Луизу, и все началось сначала. Около одиннадцати часов Минна мечтала отдохнуть хоть секунду, но это было невозможно. После завтрака в ее обязанности входило посещение аптеки, покупка шоколада, цветов и любимого сестрами блатвурста [29].

По возвращении ей пришлось сидеть в гостиной, доброжелательно и с интересом выслушивать чепуху, которую пустоголовые сестры соизволили обсуждать. Они говорили о покупке дополнительной мебели и украшений на аукционе в пригороде. Жюльен предложил приобрести два приставных столика к дивану и китайскую лампу с вазами. Один бог знает, думала Минна, где в захламленной и безвкусной приемной они умудрятся воткнуть все это.

— Как вы думаете, Минна, нам нужно докупить богемский хрусталь? — спросила Белла. — Я обожаю богемский хрусталь. Не поддельный, конечно.

— Имитации совершенно вульгарны, — добавила Луиза.

Как бы повежливее сказать им, что мусора в доме хватит на десять поместий? Как объяснить им, что дом уже настолько вульгарен, что можно не беспокоиться о подделках? Как сообщить, что у нее раскалывается голова, и она бросит эту работу в то же мгновение, когда ей представится случай. Их прервала дневная служанка, подав Луизе конверт на серебреном подносе. Улыбка озарила ее лицо, когда она читала написанные от руки строчки приглашения.

— Это от Жюльена. Он приглашает нас на вечеринку в его поместье в следующем месяце!

— Я полагаю, сами Ольбричи будут там.

— И Бары… Господи помилуй, он включил даже вас, Минна!

— Какая прелесть, — заметила Белла.

— Он всегда такой вежливый, приглашает даже прислугу, — произнесла Луиза.

Мир должен знать истину — Минна скорее сидела бы дома, чем проводила выходные, слушая писклявые голоса сестер, похожих на двух колибри, трепыхающих крыльями с непостижимой скоростью и летящих неведомо куда. А правда, когда она последний раз могла поговорить по душам? Она вспомнила. Последний раз — с ним, конечно. С кем же еще?

Глава 25

Несколько недель сестры лихорадочно готовились к путешествию, и Минна трудилась по двадцать часов в сутки. Однажды под вечер она нашла на туалетном столике письмо. На сей раз это был его почерк

* * *

Вена, 25 марта 1896 года

Дорогая моя Минна!

Уже поздно, а я все не могу уснуть. По правде говоря, я толком не сплю с тех пор, как ты убежала из номера в отеле, будто за тобой гнался призрак. Хочу, чтобы ты знала: я не позволю тебе остаться во Франкфурте навсегда, мне необходимо снова увидеть тебя.

Как страстно я мечтаю провести с тобой несколько дней подряд, но сумею вырваться во Франкфурт лишь на одну ночь. У меня там есть кое-какие коллеги, и я найду повод приехать в любой день, когда ты сможешь освободиться. Несмотря на твое поведение, я знаю, что ты хочешь видеть меня, и твои «никогда» и «невозможно» не следует принимать близко к сердцу. Особенно, если я приеду не с пустыми руками.

Хочешь, я привезу сигареты или бутылочку джина? Ах, если бы все было так просто…

Из твоего письма к Марте я заключил, что ты устроилась на работу с одной-единственной целью — бросить меня в мучительном состоянии одиночества и лишений. Да-да, именно так и происходит, по твоей милости и по милости моего исследования, которым я занимаюсь вечера напролет, расплачиваясь чудовищной головной болью. Даже кокаин, черт возьми, не приносит облегчения.

Сейчас я сижу за столом и гляжу на Афину — она теперь стала моей любимицей. Она покоится на столике у окна — прекрасная, словно живая. Я начинаю понимать древних греков, которые приковывали статуи цепями, чтобы те не упорхнули. И я, подобно грекам, не хочу отпускать тебя.

Когда же я увижу тебя?

Твой Зигмунд.

Минна сложила письмо и проносила его в кармане несколько дней, читая и перечитывая. Но и без этого письма Зигмунд всегда присутствовал в ее сознании. Она могла думать только о нем.

Вопрос состоял лишь в том, как далеко она способна зайти. Решится ли снова с головой броситься в этот омут? Нет. Никогда. Ее роман с Фрейдом закончен. Она не станет продлевать это безумие. Минна все еще чувствовала на себе несмываемое пятно предательства, хотя и скучала по Зигмунду, по его прикосновениям. В конце концов, если в его мире не существует никаких границ, то они есть в ее мире.

Что ему ответить? Минна решила не писать — вообще, какой в этом смысл? Ей оставалось бы только лгать, что она не может вырваться с работы, или заявить, будто не хочет видеть его. Нет, лучше надеяться на то, что ее молчание охладит Зигмунда и отдалит их друг от друга.

* * *

Вена, 1 апреля 1896 года

Дорогая Минна!

Бога ради, напиши мне хоть слово! Либо ты очень загружена, либо сознательно обманываешь себя, считая, что сможешь убежать от этого. Тебе хоть интересно, каково мне? Ты не спросила, но я тебе расскажу. Я чувствую себя, как несчастная побитая собака. Депрессия, смертельная усталость, неспособность сосредоточиться на работе.

Я понимаю, что ты желаешь скрыть истинные отношения между нами. Это благородно. Но молю тебя, не делай этого таким способом. Марта собирается ненадолго съездить с детьми в Райхенау. Предполагается, что я встречусь с ними две недели спустя.

Если не получу от тебя весточку до отъезда, то заявлюсь к тебе без предупреждения, раз это неизбежно.

Твой Зигмунд.

Франкфурт, 15 апреля 1896 года

Дорогой Зигмунд!

Перейду сразу к делу. Твое письмо испугало меня. Ты сошел с ума? Не вздумай приехать без предупреждения и все испортить. Мы никогда больше не увидимся!

Я довольна своей работой, нет, я погружена в нее с головой и не собираюсь рисковать той жизнью, какую мне удалось построить. Жаль, что тебе плохо, но я чувствую, что ты нарочно для меня преувеличиваешь свои симптомы.

Твоя Минна.

* * *

P.S. Ты мог бы все же прислать мне бутылочку джина.

Следующие несколько дней вся прислуга в доме собирали сестер Кассель в поездку на виллу Жюльена, запланированную на ближайшие выходные, а сами хозяйки квохтали и путались у всех под ногами, точно две переполошенные курицы.

Белла причитала, что эта поездка для них слишком утомительна, и ее нервная суета вызывала у Луизы приступы ярости. Сестры обладали отличительной чертой весьма сомнительного свойства — уже сто лет не бывали ни в гостиницах, ни на вокзалах, ни в кафе, и Минна думала, а что будет, если, упаковав все свои поблекшие меха, пожелтевшие блузки и шерстяные костюмы, они отменят все в последнюю минуту.

В ночь перед отъездом Минна смогла попасть к себе в комнату лишь незадолго до полуночи. После обеда сестры попросили составить список лекарств, необходимых им в дороге, и велели ей просмотреть оба аптечных шкафчика и тщательно упаковать пилюли, таблетки и снадобья, надписав на каждой упаковке время приема и дозировку. Минна нехотя согласилась, но занятие было до того утомительно и уныло, что ее так и подмывало смахнуть лекарства в мусорное ведро. В половине двенадцатого ей пришло в голову, что, ошибись она хоть немного в дозировке — и это может их убить. И только страх быть официально уличенной в преднамеренной небрежности заставил Минну вернуться к этому занятию.

Когда она наконец добралась до своей комнаты, то нашла там очередное письмо.

* * *

Вена, 30 апреля 1896 года

Моя дорогая Минна!

Я запер дверь в кабинете и закрыл все окна, теперь могу спокойно сесть за стол и разобраться с твоими упрямыми отказами увидеться со мной. Я обнажил все мои чувства к тебе, и теперь мне только и остается, что умолять тебя, как может умолять одинокий и заброшенный человек, жизнь которого состоит из бесконечных страданий.

Тебе известно, что мои коллеги отказываются признавать мою работу. Я начал карьеру, полный самых благих намерений. Но я окружен лишенными воображения неандертальцами, именующими себя медицинским сообществом, которые готовы растоптать меня. Моя беда в том, что я не способен идти на компромиссы, не способен ради продвижения льстить и подлаживаться, пусть Марта и твердит, что именно это мешает моей университетской карьере.

Мой «общественный провал» в ее глазах осложняется еще и моим отношением к сексуальности, которую, как ты знаешь, она считает отвратительной и постыдной. Она не желает обсуждать со мной мои труды. И никогда не выказывала ни намека на интеллектуальную страсть или хотя бы интерес к моей работе. В ее понимании, исправное ведение домашнего хозяйства — вот единственная ее обязанность. В прежние времена, когда я пытался объяснить ей, что у мужчины есть и другие потребности, она отвернулась от меня. Теперь наши пути разошлись. Мы все меньше понимаем друг друга.

Поэтому, в отверженности своей я прибегаю к тебе, Минна. Ты всегда меня понимала. Кстати, я хотел бы обратить твое внимание: вопреки твоим первоначальным предположениям, что я-де страдаю ипохондрией, доктор, который только что ушел, сообщил, что у меня тяжелый случай жесточайшей аритмии и небольшая одышка.

Любящий тебя

Зигмунд.

* * *

P.S. Джин какой марки ты предпочитаешь?

Минна сложила письмо и спрятала в ящик вместе с остальными. Неужели глубокоуважаемый доктор не нашел ничего лучше, чем стенания в духе «моя жена меня не понимает»? Минну часто упрекали в неуступчивости и независимости. Но эти качества не всегда так уж плохи. Теперь, например, она может положиться на них, чтобы сохранить свою душу, если такое, конечно, еще возможно. Ей в голову пришла одна мысль, старый урок истории, который она запомнила с детства: «Остерегайтесь турок, у ваших дверей грозящих христианскому миру». Как и во время осады Вены в шестнадцатом веке, одна из сторон победит, но обе понесут огромные жертвы.

Глава 26

В утро отъезда сестры возбужденно болтали, пока служанка и лакей сносили груду шалей и багажа к выходу. Жюльен прибыл вовремя, излучая очарование и радостно улыбаясь выходящим из дому сестрам и Минне, идущей следом.

— Мы глубоко благодарны вам, дорогой Жюльен, за приглашение, — сказала Луиза.

— Глубоко, — эхом откликнулась Белла.

Они были в одинаковых серых саржевых пальто, одинаковых шляпах, черных кожаных перчатках, что для Беллы было явным геройством, поскольку ее пара растягивалась на перчаточной растяжке, чтобы вместить толстые, мясистые пальцы.

— Не стоит благодарности, — ответил Жюльен.

Договорились, что все они отправятся в большой карете сестер.

Длинная юбка Минны хрустела на ветру, когда Жюльен подсаживал ее в карету. Изысканно взяв Минну за руку, он слегка коснулся губами ее перчатки. Она устроилась на сиденье, положив сумочку и книгу на колени.

Фамильное поместье Жюльена располагалось в полусотне километров от Франкфурта и было заложено его отцом после путешествия по Италии в середине шестидесятых годов. Жюльен, единственный наследник, получил его во владение после безвременной смерти родителей.

Долгие часы они тряслись по заснеженным сельским равнинам, минуя церкви, деревушки и древние развалины, петляя по улицам средневековых городов.

Внушительный дом стоял на лесистом склоне в предместье, окруженный рощей необычных елей и фруктовых деревьев. Компания миновала псарню, содержащую свору гончих для охоты на лис и перепелок, но недостроенные конюшни заросли сорняком.

Когда карета наконец подъехала к дому, Жюльен вылез из нее и позвонил в колокольчик, подождал несколько минут и звонил, пока не появился дворецкий, торопливо натягивающий помочи. Он прищурился, глядя на Жюльена через щель в двери, затем отворил ее.

Минна сообразила, что посещения Жюльеном поместья были нерегулярны, особенно в это время года, и он не известил прислугу о своих планах.

Дворецкий приставил деревянную лесенку к дверце кареты и помог сестрам спуститься на землю, приказав кучеру разгрузить багаж. Минна вошла в ворота и заметила, что, хотя поместье было огромным и беспорядочно застроенным, оно явно нуждалось в ремонте — краска на стенах облупилась и пузырилась, двери требовали обновления, множество оконных рам либо растрескались, либо отсутствовали, а окна попросту были заколочены досками. Кроме того, ели под окнами гостиных так разрослись, что закрыли обзор. Проходя мимо кухни, Минна заметила мрачных котов, собравшихся у боковой двери. Видимо, несмотря на всю его претенциозность, Жюльену требовалось от сестер нечто большее, чем «изысканный вкус».

Компания собралась в гостиной за поздним чаепитием, а Минна проследовала в спальни руководить разгрузкой чемоданов сестер. Вернулась она через несколько часов, чтобы помочь сестрам удалиться в их комнаты перед вечерними развлечениями. Когда они достигли пролета на втором этаже, Белла, тяжело дыша и жалуясь на боли в руке, обняла Минну, прижалась к ней и нежным голосом, пахнущим коктейлем, сказала:

— Кто бы мог подумать, что дом Жюльена такая развалина. Не понимаю, что сестра в нем нашла.

Минна удивилась. Она-то полагала, что обе сестры влюблены в Жюльена.

— Не удивляйся. Я ублажала его ради сестры, ты же не думаешь, что нам необходимы эти глупые цветочные горшки из Экс-ан-Прованса?

Минна посмотрела в ее лицо и круги под глазами, почувствовав раскаяние. Она не предполагала, что в душе дряхлой летучей мыши могла быть такая глубина.

Уложив сестер, она удалилась к себе. И тоже попыталась вздремнуть, но зеленые малахитовые часы на комоде тикали так громко, что не давали спать. Минна раздвинула шторы, открыла створки окна и оперла их на карниз. Только бы рама не вывалилась в листву! Потом зажгла турецкую сигарету, которую прятала в чемодане, и снова легла, глядя на нависшую серость сельской местности. Проснулась она от стука в дверь. Это была Луиза, в пеньюаре и шлепанцах, сообщившая, что пора одеваться к обеду.

— Не могли бы вы разбудить Беллу? — спросила она. — Я стучала ей несколько раз, но она спит как убитая.

Минна натянула халат, прошла по коридору и тихо постучала в дверь Беллы. Ответа не было. Она приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Один из шелудивых котов проскользнул в дверь и сидел, почесываясь, на одеяле у изголовья Беллы.

— Брысь! — прошипела Минна и замахала на кота руками, чудовище проскочило мимо нее и исчезло в коридоре.

Что-то заставило Минну повернуться и взглянуть на Беллу. Вероятно, отсутствие звуков, даже хоть какого-то похрапывания, прежде доносившегося из спальни хозяйки.

Белла лежала лицом к стене, голова на подушке, волосы беспорядочно свисали, покрывая лицо. Минна наклонилась и осторожно отвела спутанную седую прядь. Увидела лицо Беллы и поняла: она мертва.

В обычай похоронной компании входило оставить двух немых караульных у входа в дом, где умер человек. «Почему немых?» — спросила Минна мать на похоронах много лет назад. «Потому, — ответила та, — что рядом с умершим полагается быть печальными и молчаливыми, и к тому же инвалидам трудно найти работу, бедняжкам». На похоронах Беллы два немых парня с угрюмыми лицами стояли на страже в потрепанных длинных черных плащах, перетянутых грязными креповыми поясами, и неуклюжих цилиндрах. Только приглашенные гости имели доступ в дом к семье усопшей. Буфет и напитки тоже только для родственников. Тем, кто заметил венок из черного крепа на двери и пытался войти из любопытства, немедленно отказывали.

Все домочадцы не присаживались с момента трагического возвращения хозяек. Каждый с одержимостью был занят устройством тщательно подготовленных похорон. Первые несколько дней ушли на посещение магазинов похоронных товаров, канцелярских принадлежностей и портных, чтобы сшить соответствующую случаю одежду, заказанную Луизой для всех в доме.

Луиза, которая со дня рождения никогда не расставалась с сестрой, была безутешна. Она сидела в кабинете на краешке дивана, с нетронутым рукоделием на коленях, мысли ее витали далеко, и никто не знал, где именно. Она не разговаривала, не ела. Единственное движение, которое Луиза позволяла себе, — периодические походы в спальню, чтобы принять лекарства.

В обязанности Минны в период прощания входило сидение в гостиной рядом с телом Беллы, которое, к несчастью, приобрело красно-коричневый цвет, несмотря на предусмотрительно поставленные на него чаши с солью для замедления разложения. Специально отобранные особо пахучие цветы плохо скрывали тошнотворный запах тления. Поток посетителей, в основном вдов и дальних тетушек с двоюродными потомками, второпях выражал свои соболезнования Луизе, бросал мрачный взгляд на тело Беллы («Разве она не прекрасна?») и исчезал в спешке. Это был не тот дом, где хотелось задержаться.

После похорон и последующих дежурных визитов Луиза сообщила Минне, что им придется сидеть в доме без света шесть месяцев. Потребовалось не так уж много времени после смерти Беллы, чтобы первоначальный наплыв соболезнующих резко иссяк, и почти никто не появлялся. Но хуже всего было то, что Луиза постепенно теряла чувство реальности. Можно было предвидеть изменение поведения после похорон, но никто не ожидал ее постоянных и туманных бесед с покойной сестрой. Минна сознавала, что надо бы проявить сострадание и понимание, но, по правде говоря, уже не могла выносить все это. Через несколько недель Минна сообщила, что увольняется, и связалась с агентством, чтобы найти другую работу в качестве гувернантки или компаньонки.

Вскоре она расширила область поисков, уже ища место продавщицы, секретаря или бухгалтера — новые возможности для женщин, которые позволили бы ей держаться на плаву, но не были связаны с необходимостью работать, живя в чужом доме. И чем больше она об этом думала, тем сильнее ей это нравилось.

Однажды днем, когда Минна умирала от скуки, раздумывая над светским романом из библиотеки Беллы, она услышала, что к парадному крыльцу подъехала карета. Звук лошадиных подков о булыжники, звон колокольчиков на упряжи и приглушенные голоса донеслись с улицы. Минна выглянула в окно и увидела Зигмунда, выходящего из кареты с саквояжем в руке. Он помедлил мгновение, проверяя номер дома. Послеполуденное сияние осветило его профиль, когда он, сняв шляпу, пригладил волосы и направился к двери.

Минна смотрела на него, и сердце ее падало в пропасть. Она хотела бежать в спальню за вещами, но было слишком поздно. Со смешанным чувством страха и неописуемой радости Минна открыла дверь.

— Не старайся выглядеть разочарованной, — произнес Зигмунд, наклонившись, чтобы поцеловать ее в щеку.

— Разочарованной? Я потрясена, — смутилась она. — Что ты здесь делаешь?

— Веселое местечко…. — сказал он, игнорируя ее неловкость и осматривая затхлую гостиную.

Едкий дух древних ковров и увядших цветов был непереносим.

— Мы еще в трауре.

— Нетрудно заметить, — промолвил Зигмунд и подошел к ней, отказываясь соблюдать дистанцию.

Минну поразило, что внешне он ничуть не изменился: аккуратен, начищенные башмаки, крахмальная рубашка. И уверенность, что ему рады. Она и глазом не успела моргнуть, как он зажал ее в углу и поцеловал в шею.

— Тебе не следовало появляться, — заметила Минна.

— Но разве ты не рада, что я здесь? — ответил он с самодовольной улыбкой, ничуть не обеспокоенный ее холодным приемом.

— Ты мог бы написать мне, сообщить…

— Я писал. Я ведь сказал определенно, что приеду.

Минна встретила его взгляд и осознала, что чувства ее не изменились. Она хотела, чтобы Зигмунд остался, и хотела, чтобы ушел.

— Давай прогуляемся, Минна. Пойдем в кафе и поговорим.

— Сейчас не самое лучшее время…

— Так что ты предлагаешь? Я пересек полстраны, чтобы увидеть тебя. Мы можем встретиться в другое время или выпить кофе немедленно.

Зигмунд взял ее за руку, и они стояли, не говоря ни слова.

— Только кофе, — произнесла она, высвободив руку из его ладони и стараясь сохранить самообладание.

Минна оставила Зигмунда в прихожей, набросила пальто, взяла шляпку и быстро взбежала к себе в комнату, умылась и наскоро причесалась. Потом, не боясь быть замеченной, вышла с ним на свежий холодный воздух. Они двигались по улице по направлению к реке, и Зигмунд мягко положил руку ей на поясницу, помогая пробиться сквозь толпу уличных разносчиков. Минна глубоко вздохнула, когда они входили в таверну, и последовала за ним к столу с видом на реку. Они сели, и он заказал бутылку вина и фрукты, сыр и хлеб.

Далее последовала учтивая беседа, обмен новостями. Минна с недомолвками описала смерть Беллы, долгий период траура, уход Луизы из реальности. Фрейд сострадательно кивал, но не забывал наполнять бокалы и рассказывал о непрекращающемся противодействии коллегии психиатров в Вене и о своем негодовании из-за их отказа помочь в его исследованиях.

Минна смотрела на него, временами не видя, словно ее затягивал водоворот звуков. Она пила, не останавливаясь, но губы запеклись, во рту пересохло из-за нервного напряжения.

— Итак, моя дорогая, Франкфурт еще не стоит тебе комом в горле?

— Я не буду работать у Касселей, у меня есть несколько предложений….

— В качестве кого?

— Как получится, может, займусь чем-то новым, без проживания.

— Например?

— Секретарша, или в школе, или… можно продавать шляпы.

— Продавщица? — засмеялся Зигмунд, не совсем уверенный, шутит она или серьезно. — Чушь. Это неприлично.

— Ты не из тех, кто может судить о приличиях. Почему бы мне не торговать женскими шляпками? Красивыми. Из Парижа. По последней моде. Ну, те — с ленточками, перьями и дохлыми бабочками.

Он скептически смотрел не нее, а она продолжила:

— Шляпы делают женщин счастливыми. Я никогда не видела несчастной женщины, выходящей из магазина, где торгуют шляпами. Чего не скажешь о твоих пациентах.

— Милая моя, наверное, пребывание в одной комнате с трупом отразилось на твоей способности мыслить.

Фрейд откинулся на спинку стула, зажег сигару и принялся размышлять над ситуацией. Он и раньше так смотрел. Такой взгляд бывает у человека, собирающегося задать вопрос, который давно волнует его. «Пусть выложит карты», — подумала Минна.

— Ты когда-нибудь бывала в Малойе в это время года? — вдруг спросил Зигмунд.

— В Малойе?

— Это курорт в Швейцарии. В Альпах. Поедем вместе?

— Я не могу.

— Всего на несколько дней. Я же не прошу большего.

— О, да, дорогой, просишь, — сказала она, глядя на него поверх ободка на винном бокале.

Минна неуклюже потянулась за сумочкой. Его предложение вскружило голову и сделало ее беззащитной. Она сразу должна была понять, что он все спланировал. Теперь-то это было совершенно очевидно. Минна посмотрела ему в лицо и отвернулась.

— Как мне теперь жить с самой собой? — тихо промолвила она. — Со своей виной… О господи, Зигмунд!

— Ни мораль, ни Бог здесь ни при чем…

— Я слышала лекцию, — прервала Минна, — вина — не что иное, как наказание, добровольно возложенное на себя под давлением цивилизации. Не это ли ты говорил? Ты можешь оправдать все?

— Сексуальные потребности — часть наших прав, и никто не сумеет выжить, не удовлетворяя их, — ответил Зигмунд, вынув сигару изо рта.

— То есть это всего лишь философский или академический вопрос?

— Если тебе угодно. Это истина. Комплекс вины навязан обществом с целью предотвратить любовь к тем, кого любить не следует. Скажи честно, разве ты не хочешь быть со мной?

— Это не имеет никого значения.

— Поедем со мной. Ты знаешь, как цветок нигрителлы пахнет в завершении своего цветения? Его аромат крепок и сладок, и склоны гор усыпаны ими. Безумно пурпурными и багровыми.

Минна нервно копалась в сумке, оттягивая время.

— Зажги мне сигарету, — попросила она.

Зигмунд достал спички из кармана и помог ей прикурить. Когда Минна затягивалась, он заметил, что у нее дрожат руки. Она откинулась на спинку стула и с силой выдохнула струю дыма. Зигмунд потянулся через стол, ласково убрал прядь волос с ее лица и нежно погладил по щеке. Ощутив его пальцы, Минна оттолкнула руку.

— Я постоянно думаю о тебе, — сказал он, — о том, как мы…

— Только не надо романтики! Это же не ты. И я не желаю слышать о цветах и холмах. Прекрати.

— Хорошо.

Он махнул рукой официанту, попросив принести чек, подобно дельцу, принявшему окончательное решение.

— Допивай. Ты едешь со мной.

— Не знаю, просто не знаю, — пробормотала Минна, ерзая на стуле.

Он сжал ее руку.

— В стоицизме есть свои преимущества, но он никогда не был привлекательным.

— Нечего умничать, — усмехнулась она, — у меня не осталось сил для шуток.

— Я не буду шутить. — Зигмунд подвинулся поближе.

— И сдаваться ты не собираешься.

— Нет.

— Даже если я сейчас встану и уйду?

— Даже если встанешь и уйдешь.

— И я не смогу сопротивляться тебе.

— Бедная Минна, — улыбнулся Зигмунд.

Она поняла его. Это всепоглощающее чувство, всегда охватывающее ее рядом с ним, возобладало над ней, и не было иного пути, чем тот, на который она сейчас решалась вступить. Вернувшись в дом Касселей, Минна собрала вещи, положила письма и книги в саквояж и отогнала прочь все воспоминания о восковых, морщинистых личностях, сидящих в гостиной. Последняя мысль, пришедшая ей в голову на станции, когда они встретились с Зигмундом, была строчка из Сенеки: «Пусть порок бежит, ибо каждый виновный сам себе палач». Она поедет с ним.

Глава 27

Они шли по платформе Центрального вокзала к вагону первого класса. До отправления поезда в Швейцарию оставалось менее получаса, но бригады путейцев все еще суетились у рельсов, поливали из брезентовых шлангов вагоны, простукивали колеса, смазывали шкивы. Вопреки собственным опасениям Минна ощущала прилив сил и возбуждение.

Позади осталась толчея, они с Фрейдом миновали спальные вагоны, вагон-клуб, салон-вагон, вагон-ресторан и достигли той части поезда, где почтенные члены состоятельных семейств и государственные чиновники ехали в свои элитные места следования. Электрические лампы сияли, словно маяки, сквозь большие занавешенные окна, Минна видела, как стюарды, горничные и официанты в белоснежных куртках двигаются между вагонами.

Подобрав юбки, она вошла в вагон и протиснулась через узкий тамбур в купе, которое Фрейд зарезервировал заранее. Немедленно отбросила зудящую мыслишку, что он ни минуты не сомневался в том, что она поедет с ним. Носильщик доставил багаж, и у Минны перехватило дыхание, когда Фрейд запер дверь. Просторное купе сияло роскошью — отделанное черным деревом, с золочеными рамами, отполированными до блеска медными ручками и огромным окном, искусно задрапированным шторами. Откидной диван, который раскладывался, превращаясь в кровать, бесстыдно рдел алой парчой, той же парчой было обито кресло в ванной комнате.

Минна не представляла, что купе в поезде может быть таким шикарным.

— Зигмунд… это так… величественно, — сказала она, — такое чувство, что мы совершаем побег.

И словно в ответ поезд, взвизгнув, дернулся назад, а потом покатил вперед мимо платформы. Минна отвернулась от Фрейда и глядела в окно, сдерживая желание прекратить все немедленно. Но чего ради? Спасения? Слишком поздно. Они направлялись в страну притворства, в страну сладострастных источников. Это была яркая сторона любви, их мир изменялся под фальшивым бриллиантовым светом.

— Ты помнишь? — произнес он. — Когда же это было? Восемь, десять лет назад? Ты приехала в гости. Я засиделся за работой, Марта находилась наверху с детьми, а ты хотела пойти в Пратер посмотреть на карнавал. Мне нужен был глоток свежего воздуха, и я отправился с тобой. Налетел внезапный шквал, и твою шляпку унесло, шпильки из волос разлетелись, и они распустились на ветру. Мы гнались за шляпой, и в конце концов я настиг ее… И как мы хохотали, когда я водрузил ее тебе на голову. В порыве веселья ты обняла меня за шею, и тогда я впервые ощутил близость твоего тела.

Минна помнила и карнавал, и объятия, но не думала, что оно для него что-нибудь значит.

— Чего мне только стоило не поцеловать тебя тогда, — продолжил Зигмунд, обхватив ее за талию и страстно целуя в губы. Он ласково гладил ее волосы, плечи, рука скользнула вниз по спине. — Ты это знала. Должна была знать.

— Нет, я думала, что тебя интересует мой ум.

— До чего ты наивна!

— Уже нет.

Минна улыбнулась, оттолкнула его, медленно встала, опустила штору и повернула ключ в двери. Она желала его, а все остальное не имело значения. Минна расстегнула пуговки на белой шелковой блузке с высоким воротником и сбросила ее на пол, сняла простую летнюю юбку, перешагнула через нижнюю юбку и медленно начала расшнуровывать бледные серо-сизые косточки корсета.

— Не надо, — сказал он, привлекая ее к себе, — останься в нем.

Когда отбушевали ласки, Минна повернулась к Зигмунду и, подперев голову руками, любовалась его медальным профилем на фоне меркнущего предвечернего света. Лежа вот так, рядом с ним, под убаюкивающий стук колес, она слушала, как его дыхание прерывается от вожделения, и это наполняло ее смешанным чувством огромного облегчения и восхитительной истомы. Перед ними простирался вечерний покой, она знала, что время близится к ужину, но удовольствие лежать вот так, в его уютных объятиях, дарило полное раскрепощение.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Я думаю о том, — прошептал он ей на ухо, — что было бы, если бы я сначала встретил тебя.

Потолок вагона-ресторана украшали фрески, ноги Минны утопали в пышном бордовом ковре. Каждый столик был предусмотрительно поставлен против венецианского окна и застлан белой, накрахмаленной до хруста льняной скатертью. Тонкий фарфор и массивные серебряные приборы. Стюард приветствовал их, обращаясь к господину доктору Фрейду по имени. Перед тем как покинуть купе, Минна надела перчатки — никто не должен заметить отсутствие обручального кольца. Их усадили за один из ближайших столиков, который немедленно сервировали шампанским в серебряном ведерке и причудливой формы канапе с икрой. Все это было официально и элегантно, формальность обстановки мгновенно успокоила Минну. Она раскрыла меню и молча изучала его, а поезд тем временем грохотал по мосту, отчего блюда на столе подпрыгивали и дребезжали.

Стюард отвлекся на входившую в вагон пожилую пару. На плечи мужчины был наброшен серый плащ с капюшоном, на голове сидела темная мягкая шляпа, трость помогала ему удержаться на ногах в тряском вагоне. Его закутанная в меха супруга даже и бровью не повела, когда он протянул стюарду пачку банкнот, затем закурил сигару и раскрыл меню, разминая сигару между пальцев.

— Дорогой, немедленно брось эту гадость, ты же знаешь, как это вредит твоему сердцу.

Он молча поднял голову и раздавил сигару о хлебную тарелку с золотым ободком.

— Мы едем в горы. Ему надо поправить здоровье. Наш доктор не велел ему курить, но когда он слушал доктора! Отвратительная привычка.

Муж углубился в чтение меню, явно не желая поддерживать разговор ни со своей женой, ни с людьми за соседним столиком.

— Вы не из Франкфурта? — спросила супруга.

— Из Вены, — ответил Фрейд.

— Я так и подумала. Пассажиров из Вены всегда отличишь. Мы не знакомы? Вы друзья семейства Гюнтер, Вильбера и Элизы? — поинтересовалась она, бросив быстрый взгляд на мужа, доедающего уже четвертое канапе. — Хватит, дорогой, — предупредила она и снова повернулась к Минне и Зигмунду, пояснив: — При его весе, знаете ли!

Ее супруг вытер рот салфеткой, швырнул ее на стол и встал.

— Я пошел в уборную.

— Гюнтеры, — не отставала супруга от Минны, продолжая разговор, как ни в чем не бывало, — вы знаете Гюнтеров?

Минна напряглась. Где-то она слышала эту фамилию. Может, друзья Марты? Она посмотрела на Зигмунда, но тот демонстрировал отрешенность. Странно, Минна никогда не думала, что они могут наткнуться на кого-то знакомого. У нее запершило в горле — ужасно хотелось пить.

— Не знаю таких, — произнес Фрейд, — простите, мадам, мы пересядем за другой столик. Я собираюсь курить во время всего обеда.

— О, я не имела в виду, что вы… — пробормотала дама, покраснев от стыда за свою бестактность.

Она потупилась, комкая в руках салфетку, пока Фрейд сопровождал Минну в противоположный конец вагона-ресторана. Они заказали обед из трех блюд — на первое прозрачный говяжий риндзуппе, затем перешли к ассорти из дичи и свежеиспеченным блинчикам, фаршированным шпинатом и сыром. Минна ела мало и пила рекомендованный стюардом белый рислинг, а Зигмунд предпочел пиво. Он рассказал ей о нескольких пациентах (мужчина, мучимый припадками, женщина с суицидальными наклонностями), а потом с воодушевлением поведал о новом пополнении своей антикварной коллекции — блюде доколумбовой эпохи, которое, как Минна опасалась, скорее всего будет использоваться в качестве пепельницы.

Разговор как-то сам собой свернул к детям — к их недомоганиям, занятиям, развлечениям. У Минны вдруг заныло в груди, и она с трудом сдержалась, чтобы не засыпать Зигмунда вопросами о том, как спит Софи, как у Матильды с учебой, все ли в порядке у Мартина? Минна не стала спрашивать о детях, потому что это неминуемо привело бы к расспросам о Марте, а она не была готова обсуждать сестру или свое прегрешение против нее. В конце обеда Зигмунд, порывшись в карманах пиджака, извлек и закурил еще одну сигару. Затем откинулся на спинку кресла и сжал пальцами виски.

— У тебя усталый вид, — заметила Минна.

— Я истерзан работой, если хочешь знать.

— Конечно, хочу.

— Я ездил в Берлин, встречался с Флиссом. Помнишь, я тебе говорил о нем? Блестящий ученый. В отличие от Брейера он не сомневается в моих теориях.

— Я слышала, что дела с коллегами все хуже из-за того…

— Я просто игнорирую их критиканство. Особенно Брейера. Он не согласен со мной практически ни по одному пункту. Намеренно раздувает общее недоверие ко мне. Не в состоянии поверить, что патологические тревожные состояния моих пациентов могут иметь что-либо общее с сексуальностью.

— Значит, ничего не изменилось?

— Нет.

— И что ты намерен предпринять?

— Я должен найти метод излечения, — ответил Зигмунд, открывая шампанское и наполняя бокалы. — Но есть и хорошая новость. Я сделал решающий поворот в своей книге о толковании сновидений. Сейчас анализирую собственные сны, и оказывается, что они очень многое могут рассказать о детстве. Эта информация станет ключом к разгадке наших действий и мыслей, необъяснимого чувства вины, зависти или соперничества. Как говорится, со всеми вытекающими последствиями.

— Ты анализируешь собственные сновидения?

— Да, и ты — единственная, кому я в этом признался, помимо доктора Флисса, который становится такой же неотъемлемой частью моей эмоциональной жизни, как и ты.

Минна облокотилась на спинку кресла и посмотрела на Зигмунда. Голова у нее пошла кругом, ей стало жарко. Неотъемлемой частью… Если быть до конца честной с самой собой, то ей пришлось бы признать, что именно этого она всегда хотела — являться неотъемлемой частью жизни Фрейда.

— Чем глубже я копаю, тем больше мне открывается, я нахожу корни своих страхов и желаний. В том-то и состоит интеллектуальная красота данной работы.

На губах его заиграла улыбка, когда их колени соприкоснулись. Минна чувствовала ритмичное покачивание поезда и смотрела, как меняется выражение глаз Зигмунда, как двигаются его руки, как шевелятся губы, когда он говорит.

Она устала — слишком много выпила, мало спала, но как хорошо и спокойно было думать о том, что они здесь, они вместе после стольких месяцев разлуки. Монотонность и грязь ее прошлой жизни исчезли без следа.

Минна потянулась через стол и ласково сжала руку Зигмунда.

— Милый мой, ты разрушил во мне способность мыслить критически. Я не могу думать, когда ты рядом… мы так долго не виделись…

Он протянул чек официанту, захватил с собой бутылку шампанского и повел Минну в купе. По пути вагон тряхнуло и занесло на повороте. Минна вцепилась в медный поручень, а Фрейд потянулся к ней и подхватил, не дав упасть.

В купе они увидели, что за время их отсутствия там многое изменилось. Диван превратился в кровать, застланную белоснежной постелью. Рядом с кроватью стояла серебряная вазочка с красной розой. Зигмунд тщательно расправил свой пиджак на вешалке, запер дверь на ключ, плотно сдвинул шторы. Затем открыл свою дорожную вализу и вынул оттуда маленький синий фиал с кокаиновой настойкой. Он подсел к Минне и повторил уже знакомый ритуал, обмакнув палец и смочив кокаином сначала одну ноздрю, а потом другую. После этого протянул флакон ей.

— Больше я не стану этого делать.

— Тебе пойдет на пользу. Никаких последствий. Чего не скажешь об алкоголе и морфине. Давай, не бойся!

Минна втерла настойку в нос, села на стул и стала ждать. Вскоре ее словно ударило что-то — странная, внезапно вспыхнувшая радость, восторг и легкость. Усталость исчезла, и нахлынула полная эйфория.

— Божественно, — произнесла она, опуская голову на подушку.

Зигмунд снисходительно улыбнулся:

— Что слышно об Эдварде?

— О ком?

— Эдвард, помнишь такого?

Он снова промокнул ноздри кокаином.

— С чего ты вдруг о нем вспомнил? И мой ответ — да.

— Очень мило!

— Ты же ничего не имеешь против?

— Нет, тем более что я говорил тебе, какое у меня сложилось мнение об Эдварде.

— Разве?

— Он мерзавец. И лжец.

— Зигмунд, милый, это недостойно тебя, — сказала Минна, даже не пытаясь скрыть удовольствия. — Давай поговорим о чем-нибудь другом.

— Например?

Она наклонилась к нему и прошептала на ухо:

— Ты придумаешь сам, о чем-нибудь…

Его рука скользнула в вырез ее блузки и нежно погладила грудь.

— Начнем с твоих губ. Они мягкие и выразительные, и я люблю вкус джина на твоих губах, когда ты думаешь, что я его не замечаю. Люблю мужской склад твоего ума и то, как леденеет твой взгляд, когда ты злишься, и то, что ты не способна приукрашивать. Я люблю, когда ты стоишь — высокая и статная, и как нервничаешь, когда тебе скучно. Мне нравится, как сидит на тебе платье, и то, что ключицы у тебя выступают совсем чуть-чуть. — Его руки нырнули к ней под юбку и принялись ласкать ее между бедер. — Я люблю твои густые, золотисто-каштановые волосы, и как ты стараешься их уложить в узел, а они все равно распускаются и падают. Я люблю твою кожу, твои прекрасные глаза и соболиные брови… твой смех и твои кулачки, колотящие меня по спине. Я люблю твой запах и твой вкус. И эту маленькую родинку в уголке рта, и то, как ты облизываешь ее кончиком языка. Я люблю, как ты кричишь, когда мы любим друг друга. Я люблю твою наготу.

Теперь она уплыла далеко-далеко. За тысячи и тысячи миль. Его голос был почти не слышен. Минна забыла, кто она такая, кто он такой. И как же прекрасно было это забвение!

Глава 28

Поезд мчался, рассекая ночь, спускаясь с высоких равнин Германии в глубокие складчатые долины и густые черные леса. Он с грохотом и тряской останавливался в многочисленных мелких селениях, после того как пересек щвейцарскую границу, и около полуночи вдруг замер в чистом поле. Минна отворила окно и выглянула в темноту. Воздух стал холоднее, он истончился и казался чужеродным, почти угрожающе неприветливым. Минна закрыла окно и свернулась калачиком под боком у Зигмунда.

В пять часов утра они пересели на поезд местной железной дороги Раетиан, направляющийся в Верхний Энгадин. В нем не было ни вагона-ресторана, ни купе первого класса, и — увы! — ни шампанского, ни горячей воды. Это был маленькая железная колымага, сохранившаяся с тридцатых годов. Она кряхтела и вздыхала, взбираясь на каменистые кручи, испуская протяжный, почти болезненный свист на каждом крутом повороте или при въезде в туннель.

Минна и Фрейд сидели друг против друга на деревянных скамейках купе, их пальто болтались на крючках, а саквояжи и прочие пожитки тряслись на багажной полке над окном. Фрейд смотрел в окно, а потом потянулся за своим портфелем. Порывшись в нем, он извлек оттуда стопку бумаг. Они проезжали через призрачно-туманные средневековые города. Зигмунд работал, а Минна читала «Гамлета» в переводе Шлегеля и Тика, который Фрейд использовал для своих исследований сновидений.

Протягивая Минне тоненькую книжицу, он сказал, что теперь убежден: Шекспир — миф, а настоящим автором великих сочинений был Эдуард де Вер, семнадцатый граф Оксфорд. Он привел ей целый перечень доводов, начиная с того, что только высокородный дворянин мог с таким знанием дела описывать все перипетии и интриги жизни королевского двора, и заканчивая тем, что Шекспир не оставил после себя ни переписки, ни оригинальных рукописей, которые свидетельствовали бы о подлинности его авторства.

— Очень впечатляюще, Зигмунд, — заметила Минна, — однако звучит сомнительно.

— Уверен, что я прав. Даже Марк Твен согласен со мной.

— Ну, раз сам Марк Твен согласен, то это не может не быть правдой, — засмеялась она.

Какое-то время они ехали молча. Поезд начал взбираться на крутые скалистые склоны Бергальи. Зигмунд вдруг оторвался от чтения и потер глаза.

— Трудно? — спросила она.

— Невероятно.

— Расскажи мне.

Фрейд говорил спокойно и методично, а она смотрела ему в лицо. Он рассказывал о новых теориях, какие открылись ему в процессе самоанализа, который он провел, работая над книгой сновидений. Зигмунд начал с того, что человек — существо нерациональное вопреки расхожим суждениям, и «мы помешиваем котел с противоречивыми желаниями, которые едва ли можем держать в узде».

— А как же Кант и Спиноза, как же теории рационального человека? — поинтересовалась Минна.

— Они устарели. Это чистая философия, лишенная научной основы.

— Если ты намерен опровергнуть великих западных мыслителей, то тебе придется тщательно подготовиться.

— С удовольствием, — усмехнулся он, откинувшись на деревянную спинку скамьи и скрестив руки.

Зигмунд объяснил, что человеческая психика подразделяется на три части: ид, эго и суперэго, которые постоянно воюют друг с другом. Ид олицетворяет дикие человеческие страсти, эго — его разум.

— Представь всадника на коне. Эго — всадник, а ид — конь. Задача всадника взнуздать норовистую лошадь и удерживать ее от искушений, возникающих в обществе.

Потом он описал третью составляющую человеческой психики — суперэго, оно является самым ошеломляющим из его научных открытий. Согласно его теории, суперэго можно сравнить с совестью, но Фрейд поспешил уточнить, что суперэго гораздо сложнее и объемнее. Суперэго — наш бессознательный и очень строгий судья, он приговаривает, поощряет или наказывает неприемлемые импульсы человеческого ид.

— Я не совсем уверена, что понимаю тебя, Зигмунд, — произнесла Минна. — Как это все происходит? Кто с кем сражается?

— Например, если мужчину страстно влечет к женщине, то это страсть его ид, которая ищет возможности выразиться. И поскольку цивилизованные правила почему-то полагают эту страсть греховной, в дело вступает эго, подавляя ид. Однако суперэго тоже может вмешаться в драку, используя агрессивное самобичевание. Вплоть до попытки полного уничтожения всепоглощающего влечения. Впрочем, стараясь держать в узде все эти элементы, мы действуем скорее во вред себе, чем во благо. Так никогда не добиться внутреннего мира.

— То есть ты утверждаешь, что быть счастливым можно, только дав этим троим высказаться?

— Вот именно, моя дорогая.

Минна подумала, что счастье в мире Фрейда — это все, что связано с плотской любовью.

Летели часы. Они спали, читали, кутались в пальто, жалуясь проводникам на холод, пристегивались к скамейкам ремнями, когда поезд карабкался по крутому склону долины, а потом выровнялся и покатил в сторону горного хребта Веттерхорн. Всюду открывался живописный вид, и Фрейд рассказывал Минне о Малойе, куда они направлялись, о потаенных озерах, о водопадах, о высокогорных пастбищах, о свежем воздухе, от которого кружится голова.

Минна ласково склонила голову ему на плечо, ее рука в перчатке крепко держала его под руку, и счастье переполняло ее, как никогда прежде. И чем дальше увозил их поезд в эту холодную, таинственную местность, тем радостнее становилось у нее на сердце. Она была свободна, свободна, как заключенный, совершивший побег из тюрьмы. И хотя Минна сознавала, что эта божественная интермедия быстротечна, все же призрак неотвратимого фатума не мог испортить ей настроение. В сиянии послеполуденного солнца она закрыла глаза и постаралась забыть о том, как плохо поступает.

Глава 29

Под вечер Минна и Фрейд сошли с поезда в Малойе. Платформа была пустынна, никто не попался на глаза, кроме юной девицы, облаченной в театральную версию местного костюма альпийской крестьянки, которая стояла у сувенирной тележки. Рядом с ней дремала седая пастушья собака.

Фрейд нетерпеливо зашагал по платформе, высматривая экипаж, а Минна подошла к девушке и принялась разглядывать открытки с ледниками, эдельвейсами и форелью крупным планом.

Они, вероятно, разминулись с группой офицеров местного гарнизона, которая реквизировала все пролетки для перевозки членов императорской семьи и ее окружения. Начальник станции сообщил, что императорская чета всегда останавливается в одной и той же гостинице — отеле «Швайцерхаус», а когда она выразила удивление, добавил, что царственные особы приезжают в это время года «ради нашего свежего воздуха и целительных вод горных источников». Другие транспортные средства будут доступны через несколько минут.

Минна устроилась на грубо сколоченной деревянной скамье, вдыхая струящийся с гор острый и чистый воздух, напоенный ароматом хвои и диких цветов. Перед тем как они сели в следующую пролетку, Минна заметила, что Фрейд подошел к девушке с сувенирами, купил несколько открыток и спрятал в карман.

В восьмом часу они прибыли к месту назначения — элегантному альпийскому курорту, окруженному садами с ухоженными тропинками. Солнце, которое иногда зависало в небе до десяти вечера, теперь пряталось за облаками, плывущими из-за ледников. Температура падала, и окна припорошил мелкий снежок, но в великолепном вестибюле в стиле модерн было тепло, он сиял изысканными люстрами и соблазнял гостеприимными диванами. Женщины в вечерних платьях и дорогих украшениях сидели в кожаных креслицах и беседовали на смеси французского и немецкого языков. Минне послышались звуки скрипок, долетевшие из гостиной. В рыжих волосах одной красавицы, обернутой в золотистый шелк, сверкала крошечная тиара, уютно угнездившаяся среди сплетения кудрявых локонов. Красавица протянула пробегавшему мимо официанту пустой бокал, давая понять, что его необходимо снова наполнить.

Минна не смогла удержаться и рассмеялась тихо, но с наслаждением. Она улыбнулась Фрейду, а тот сжал ее руку.

— Ты одобряешь мой выбор? — спросил он.

— Очень жаль, что ты не смог найти для нас хорошенькую гостиницу.

Швейцар внес их вещи, а администратор предложил им напитки и проводил к стойке. Вдруг Минна ощутила неловкость, от нервного напряжения у нее покалывало кончики пальцев, она опустила голову и уставилась на буковые паркетные половицы. Минна слышала, как Фрейд назвал свое имя, подчеркнув, что заказывал номер люкс с видом на горы. Она отвлеклась от созерцания паркета и молча наблюдала, как он записывает в регистрационную книгу в потертом кожаном переплете свое имя: «Д-р Зигм. Фрейд и фрау Фрейд».

Они под руку проследовали к лифту, прошли по коридору, юбка Минны мягко мела гладко отполированный паркет, еще чуть пахнущий пчелиным воском. Зигмунд провернул в замочной скважине большой медный ключ и открыл дверь. Комната была восхитительна. С просторным балконом, выходящим на горный пейзаж, высоким сводчатым потолком, узорными обоями, камином, парой мягких кресел, электрической люстрой. И еще там была кровать: резная, светлого полированного дерева, а над ней, словно свадебная фата, ниспадал полог из искусно задрапированных кружев ручной работы. По обе стороны стояли одинаковые прикроватные тумбочки, а в углу — письменный стол, уставленный серебряными подносами с сыром и шоколадом, а в серебряном ведерке со льдом ждала своего часа бутылка шампанского. С той минуты, как Фрейд поставил подпись в регистрационной книге, Минна перестала быть собой, она стала другой женщиной, на себя не похожей. Но это место позволяло легко забыть о двуличии.

Минна журила себя за эти мысли. Здесь она проводит медовый месяц, которого у нее никогда не будет, с мужчиной, за которого ей никогда не выйти замуж. Зачем думать о реальности — реальность все разрушает. Правда, у нее промелькнуло воспоминание о романе, она читала его еще девочкой, там героиня в конце книги победно сообщает: «И тогда, любезный читатель, я стала его женой».

Фрейд откупорил шампанское и наполнил фужеры. Он проглотил его одним махом, как пиво, морщась от пузырьков, а потом достал из вализы флакончик с кокаином. И поманил Минну к себе.

— Опять? — спросила она.

— Это афродизиак.

— А разве все это — нет?

Зигмунд снисходительно улыбнулся и сам натер ноздри ей, потом себе, а затем повторил процедуру для обоих. Он наблюдал, как Минна подошла к балкону, отворила двери и вышла. Двинулся за ней и сгреб ее, дрожащую от горного воздуха, в охапку. Отзвуки романтического венского вальса долетали из гостиной снизу. Минна почувствовала первый, уже знакомый прилив.

— Тут холодно, — сказал Зигмунд, растирая ей плечи, — давай вернемся внутрь.

Минна двинулась за ним следом, на минутку задержавшись у камина, а затем зажгла свечу у кровати. Он снова протянул ей пузырек с кокаином, и она опять смочила настойкой ноздри, глубоко потянула носом, потерла виски и несколько раз чихнула.

Минна мысленно вернулась к тому, что было с ней несколько дней назад. Безнадежность. Уныние. А теперь кокаин струился по ее организму, и она чувствовала одно только ликование. Минна не знала, то ли это кокаин виноват, то ли богатые апартаменты. Но обстановка была самой романтической, самой захватывающей в ее жизни. В дешевой меблированной комнате есть свое очарование, однако…

Она взбила подушки на кровати и уже собиралась лечь, как вдруг заметила на кромке подола юбки большое коричневое пятно.

Что это? Грязь? Минна ощутила, что вспотела. Одежда была тяжелая и громоздкая, покрытая поездной сажей. Минна казалась себе тюком с нестираным бельем.

— Может, хочешь поужинать?

— Нет, я не голодна. — И она направилась в ванную.

Зигмунд услышал шум воды.

— Минна, что ты там делаешь?

— Я не слышу тебя — вода заглушает…

— Ты принимаешь ванну?

— Еще нет…

Полочка над ванной была уставлена дорогими солями для ванн, пудрами, наборами мыла, там же висели пушистые турецкие полотенца, расшитые золотой монограммой в виде буквы С.

Пока наполнялась ванна, Минна вдыхала сладкий аромат лаванды и розы и не заметила, что Зигмунд стоит позади и созерцает, как она всыпает соль, наливает масло, раздевается донага и влезает в ванну, и как тяжелые пряди волос обрушиваются на ее влажные плечи.

«Господи! — думала она, погружаясь в теплые воды. — Омой меня от грехов моих».

Позже, лежа в его объятиях, Минна спросила:

— А что было бы, если бы мы поженились?

— Я знаю, какая это была бы жизнь.

— Расскажи мне.

— Хочешь знать правду?

— Конечно.

— Однажды я написал об этом эссе.

— Что-то не припоминаю.

— «Цивилизованная» сексуальная мораль и современные нервные заболевания». Слово «цивилизованная» — в кавычках.

— И каков же твой вывод?

— Полноценные сексуальные взаимоотношения в браке длятся всего несколько лет. А потом на плечи жены тяжким грузом ложатся домашние хлопоты, дети, хозяйство и прочее, а страсть исчезает. Вдобавок методы контрацепции убивают желание.

Минна возмущенно вскинула брови. Значит, Зигмунд использует свой брак с ее сестрой в качестве универсального примера.

— Мой вывод таков: духовное разочарование и телесные ограничения — могила для большинства браков, и мужу остается только смутное воспоминание о том, как все было когда-то. Мало того…

— Зигмунд, хватит! Это был не академический вопрос.

— А что же ты хотела услышать от меня?

— Нечто иное. Приятное, лестное… Скажи, что ты боготворил бы меня.

Он улыбнулся и взглянул на нее, лежащую рядом. После ванны ее кожа была теплой и сияющей.

— Уж как я бы тебя боготворил, — поддразнивал он, скользя рукой вниз по ее спине, — я бы за тебя — в огонь и в воду, я бы взобрался на…

— Ладно, — засмеялась Минна, — довольно. Не обращай внимания.

А после, зарывшись в подушки, она слушала громкое, зловещее завывание вьюги, и не было этому зову ни конца, ни края.

Глава 30

Следующие несколько дней они провели, исследуя местность, гуляя вокруг озера и сидя за долгими трапезами в тишине очаровательных гостиниц, где нежный свет отражал снег разгара лета. Минна воображала жизнь в месте, похожем на это, окутанном ароматами цветов летом и заиндевевших сосен — зимой… Место, закрытое для остального мира. Место, где они могли быть вместе.

Каждую ночь происходило одно и то же. Она снимала одежду и проскальзывала к Зигмунду в кровать под одеяло. И он начинал говорить опьяняющим голосом, наполненным энергией, направленной только к ней одной. Все, что он произносил, искрилось и блистало, будто Зигмунд дарил ей некое драгоценное ювелирное украшение. Его ум походил на лекарство, сильное и эротическое, и Минна не могла оторваться от него. Позднее, в изнеможении, она укладывала голову ему на плечо, оплетала ногами его ноги и думала с необъяснимым унынием, что он единственный человек, которого она когда-либо любила.

Фрейд рассказывал истории своего детства. Часы и часы исповедей. Она слышала о многом от Марты, но он снова возвращался к этому теперь, когда гас огонь и он нежно гладил ее щеку. Поведал ей, что был избранным в семье — пять сестер и родители делили три спальни, в то время как Зигмунд был наделен собственной просторной, залитой светом комнатой с газовыми лампами вместо свечей. Рассказал о младшем братике Юлиане, тот умер от кишечной инфекции в возрасте восьми месяцев. И, хотя Зигмунду было только два года в то время, он не забыл, что желал, чтобы его брат умер и таким образом, он смог бы вернуть внимание матери. Мальчик чувствовал себя «сброшенным с трона и ограбленным» и даже фантазировал об убийстве брата. И винил себя, когда его пожелание осуществилось.

Рассказывал об отце. Как восторгался героическими жизнеописаниями знаменитых воинов. Как его отношения с его отцом, галантерейщиком-коммивояжером Якобом Фрейдом, не складывались из-за того, что отец был безвольным неудачником и не стремился к успеху. Он рассказал Минне, что одной из отцовских непоправимых ошибок было вложение капитала в южноафриканские страусовые перья, а женская мода изменились, и спрос на них упал. Сравнил Якоба с персонажем из «Дэвида Копперфилда» Микобером — безнадежным оптимистом, повторявшим крылатую фразу: «Что-нибудь да подвернется». Он сказал, что все определили слабости отца, все началось с навязчивых образов — Александра Македонского, Ганнибала и Гарибальди.

И вот еще одно предание. Все в семье знали эту историю, но Зигмунд рассказывал ее снова, и с тем же накалом эмоций, будто это случилось вчера. Когда он был ребенком и они жили в Моравии, он с нетерпением ждал каждого воскресенья, чтобы прогуляться с отцом. Они надевали самую лучшую одежду, Якоб облачался в добротное шерстяное пальто и меховую шапку, и они шли по главной улице города. Отец развлекал сына рассказами о своих странствиях. Однажды в воскресенье юный головорез подошел к ним сзади, сбил шапку Якоба в грязь и стал издеваться, приговаривая: «Жид, убирайся с тротуара». Зигмунд почувствовал себя униженным. Отец спокойно наклонился, поднял грязную шапку и поплелся дальше, как побитая собака, не сказав ни слова в ответ. В этом не было ничего героического для мальчика, который был поглощен рассказами о Ганнибале и его отце, заставившем сына поклясться на алтаре, что отомстит римлянам.

— Я так и не смог простить его, — признался Зигмунд, его голос дрожал. — Я пробовал. Но не сумел.

Во время этих признаний Минна пыталась запомнить все, что было важно Фрейду, притвориться, будто она принадлежит ему. Она говорила себе, что они не похожи на других людей. И знала, что это ироническое замечание — неправда.

Хотелось, чтобы дни тянулись бесконечно, но Минна не могла избавиться от ощущения, что время ускоряется. Время. Оно было не на ее стороне. Разве не сестра сказала ей это? Или, возможно, мать? Однажды вечером Минна прикурила сигарету, стоя на балконе, и наблюдала, как облака покрывали горы. Воздух становился прохладным, и она воображала окутанное туманом озеро за травянистым пастбищем. Снежные заплатки на скалистом склоне сверкали, и силуэты черных сосен расчерчивали их, куда ни бросишь взгляд. Еще несколько дней, а потом… Куда ей деваться? Конечно, не Вена. И не Гамбург. Была бы ее воля, она начала бы сначала, как персонаж «Франкенштейна», но не отвратительным, изуродованным монстром, а красивой молодой девушкой, приятной и простой, и жила бы обычной, бесхитростной жизнью. Минна затянулась сигаретой и попыталась вспомнить время, когда она последний раз не беспокоилась, размышляя о своей жизни. Наверное, вчера вечером, в объятиях Зигмунда.

Они сидели за столом у больших окон с видом на прекрасную Энгадинскую долину — рукой подать до итальянской границы. Фрейд был в отличном настроении, когда они угощались камбалой в винном соусе и galantine de veau [30], вкушая разное вино к каждому блюду. В конце обеда Минна случайно взглянула поверх тарелки и оказалась захваченной врасплох, увидев пару, входящую в ресторан, и, как ей показалось, знакомую. Что-то внезапно дернулось в животе, и у нее перехватило дыхание.

— В чем дело? — спросил Фрейд.

— По-моему, я знаю ту женщину.

— Какую женщину? Где?

— Вон там. Светловолосую, в синем вечернем платье. Поменяйся со мной местами, — сказала она, ощущая себя внезапно пойманной в ловушку.

— Это смешно. Успокойся. Даже если это она, ничего страшного. Родственники зачастую путешествуют вместе, в этом нет ничего необычного.

— Пересядь, — прошептала Минна.

Она встала, чтобы поменяться местами с Фрейдом, и украдкой взглянула на женщину. Наверное, это не она. Волосы более кудрявые и зачесаны высоко на лоб, нос шире, глаза слишком близко посажены. Женщина, которую она знала, не будет носить сережки кольцами, как у пирата.

— Хочешь, вернемся в номер, дорогая? — невозмутимо спросил Фрейд.

Минна кивнула.

Ей стало легче, когда они проскользнули, незамеченные, через вестибюль с парчовыми диванами и картинами альпийских закатов, и поднялись по лестнице в свою комнату. «В безопасности», — подумала Минна и исчезла в ванной. Она плеснула воды на лицо, расчесала волосы и смазала глицерином губы.

Когда Минна вышла из ванной, Зигмунд сидел за письменным столом, куря сигару. Перед ним лежала открытка, которую он купил на вокзале. Минна подошла к столу и заглянула ему через плечо. Она прочитала только первые две строчки:

* * *

Дорогая Марта!

Надеюсь, что ты и малыши в порядке. Я снял жилье в скромном пансионе.

— Я почти закончил, — произнес Зигмунд, улыбаясь, — еще несколько строчек…

Вот и все. Прямо перед ней, черным по белому. Фрейд бодро пишет открытки ее сестре, а она смотрит…

— Тебя это не беспокоит? — спросила Минна.

— Что?

— Пишешь Марте, когда я стою здесь…

— Нисколько.

Она усмехнулась.

— Минна, Марта и я живем в воздержании, ей неинтересна моя карьера или мои личные удовольствия, в то время как я иногда ощущаю жалость ко всем ее трудностям, но не чувствую себя виновным ни в малейшей степени. И тебе не советую.

«Дьявольская логика», — подумала Минна. Она слушала без дальнейших комментариев, его рассуждения о чувстве вины не тронули ее.

«Возможно, он мог избавиться от своей вины, как рептилия, сбрасывая кожу, но теплокровным людям приходится намного тяжелее. Единственное, с чем она могла согласиться, была его теория, что комплекс вины создал трясину истерических симптомов и сделал людей несчастными.

Минна слушала звуки, доносившиеся из коридора. Горничные заканчивали вечернее обслуживание номеров, постояльцы гостиницы возвращались после ужина. Женщина по соседству залилась звонким, будто колокольчик, смехом, болтая с другом о своем доме в Праге и предстоящей вечеринке. Все здесь, в итоге, возвращались домой. Простая истина, которая чудом всегда ускользала от нее.

Глава 31

Утром Минна согласилась прокатиться на фуникулере к леднику Айскапеле. Фрейд настоял, чтобы они поехали на эту экскурсию, хотя Минна отнеслась к поездке с прохладцей — беда в том, что для нее все ледники казались одинаковыми. Трамваеобразное транспортное средство передвигалось от горной базы на высоте три тысячи двести метров вдоль отвесной стены вверх с помощью кабеля и останавливалось на шаткой смотровой площадке.

Жаркая кабина была до отказа набита громогласными суетливыми туристами, слетевшимися в Швейцарию со всех германских низин. Многие были в традиционных баварских костюмах и с удовольствием фотографировались маленькими группами перед тем, как погрузиться в фуникулер. Минна была в жакете, юбке по щиколотку, блузе с длинным рукавом и жестким воротником-стойкой, стягивающим шею. Фрейд надел рубашку, закатав рукава по локоть, бриджи и зеленую фетровую шляпу. Она, по мнению Минны, совершенно ему не шла. Он нес заплечный мешок, доверху набитый провиантом: хлебом, колбасками, сыром, зрелый дух которого смешивался с застоявшимися запахами, висевшими в тесном помещении.

Минна прислонилась к стенке кабины, сжимая в руке кружку густого темного пива, теплого и совершенно не утолявшего жажду. Одна створка окна была открыта, но воздуха это не прибавляло, от пола поднимался жар. Минна старалась не замечать капельки пота, стекавшие у нее по спине. Какой-то долговязый мальчишка в ботинках, толстых гольфах и кожаных штанах навалился на нее, когда фуникулер начал свое восхождение на кручу, и вымазал липким пирожным подол юбки.

Хлипкий вагончик трясся и раскачивался над рощицами копьеобразных деревьев, постепенно редевшими по мере приближения к вершине. Местный гид — Минна узнала в нем носильщика со станции — принялся рассказывать краткую историю этих краев, но никто его не слушал. Когда они наконец добрались до площадки, температура упала, и туристы, закутавшись в пальто, ступили на змеевидную дорожку, которая вела к шапке ледника.

Фрейд в отличном расположении духа шагал по каменистой местности. Казалось, он забыл, что это был их последний день. Такое безразличие к завтрашнему отъезду обескураживало. Минна же, напротив, не могла думать ни о чем другом и вполуха слушала, как он перечислял доисторические гранитные шельфы:

— Пиц-Палю, Пиц-Бернина, Пиц-Троват.

В раздражении она зажмурилась. Как можно рассуждать о геологии сейчас? Сделав еще несколько шагов, Минна притворилась, будто ее мутит от высоты, и сказала Фрейду, что хочет спуститься вниз на следующем фуникулере. С нее было довольно вида холодных бесплодных равнин — этот пейзаж словно нарочно усиливал ее тревоги о будущем.

Они с Фрейдом договорились встретиться через два часа в туристическом кафе у подножия горы.

По пути вниз Минну душили слезы. Обычно она всегда подавляла желание плакать и терпеть не могла женщин, плачущих на людях. Ей было неловко созерцать, как дрожит нижняя губа, сжимаются челюсти и глаза наполняются слезами.

Плачущие женщины всегда кажутся такими… размазнями. Минуту назад все было хорошо, и вот — потоки слез. Минна всегда гордилась своей способностью стоически переносить беды и горести. Но теперь защитная стена рассыпалась на глазах.

«Нет», — думала Минна, уставившись в пустоту. Она не оступится на краю обрыва. Отвлечется, вспомнит о чем-нибудь вроде стихов Бодлера или монаршей династии Габсбургов. Или станет переводить даты еврейского летосчисления на христианский календарь, чтобы оказаться чуточку моложе. Это сработало. Слезы высохли.

Когда Фрейд появился в кафе, Минна была готова к встрече с неизбежностью. Откладывать разговор было нельзя. Он подсел к ней в беседку, заказал пива, ослабил шнурки на ботинках и улыбнулся. Она предчувствовала, что произойдет дальше. Он был таким уставшим, Господи, помоги, побольше всяких подробностей о ледяной шапке. Оливер нашелся бы сразу, но ей это не под силу. Как он может быть таким забывчивым?

— Когда ты ушла, мы…

— Зигмунд! Мне надо вернуться в Гамбург!

Нет смысла ходить вокруг да около, или, как говорят англичане «бить по кустам». Одна гувернантка рассказала, что это выражение пошло от работников, нанятых для охоты на дикого вепря. Они ходили, стуча палками, вокруг зарослей, чтобы не столкнуться напрямую со свирепым животным. Минна и так слишком долго этим занималась.

— Какой Гамбург? Мы вместе вернемся домой.

— Невозможно. Как я могу жить под одной крышей с сестрой?

— Но раньше ведь это тебе прекрасно удавалось! Ты была ей огромным подспорьем. Марта хочет, чтобы ты вернулась.

— Она бы не захотела, если бы узнала о нас с тобой. Речь идет об элементарной нравственности, а не о домоводстве.

— Ты просто расстроена. Попытайся мыслить логически.

— Но ты же не можешь делать вид, будто мы — обычная семья. Или юные влюбленные, где-нибудь под мостом у реки.

— Минночка, я даже представить не могу, что ты меня бросишь. Я не могу жить без тебя. Если бы я мог себе позволить, то снял бы тебе квартиру, например с видом на Пратер.

Она недоверчиво посмотрела ему в лицо.

— Мы не должны так поступать.

— Ничего страшного, — отозвался Зигмунд.

— Не делай из меня пуританку. Все это выходит далеко за пределы норм человеческого поведения.

— Поговорим о морали? — воскликнул он, жестом отгоняя официанта, принесшего ему пиво. — Мы не грешим против «божьих законов», или как ты еще это называешь.

— Конечно, нет, поскольку для тебя Бога не существует. Но для тех, кто верит, моральная сторона наших поступков имеет значение.

— Очередная форма самобичевания. Сами творим себе истерию и сами себя караем. Это не по мне.

— Да, тебе законы не писаны.

— Я понимаю, что ты огорчена. Борешься с собой, стремясь поступать правильно. Очень многие люди чувствуют то же самое. Мы все извергаем первобытные сексуальные желания, которыми едва ли можем управлять.

Минна закатила глаза и покачала головой. Ну вот, испробовал все, а теперь хватается за свои теории, как за соломинку.

— Но чувства, которые мы с тобой испытываем друг к другу, неотвратимы и непобедимы, — продолжил Зигмунд, — отрицая их, ты ранишь нас обоих. Ты должна смириться с тем, что эти силы существуют, уважать их мощь и власть. Иначе они превратятся во что-то отвратительное…

— Если ты сейчас начнешь говорить со мной о побуждениях, влечениях и подавлении, клянусь, я закричу! Ты не должен использовать научные аргументы, чтобы оправдать нас!

— Жаль, что я не могу дать тебе убедительных доказательств того, что все будет хорошо.

— Ты понятия не имеешь, чем все закончится.

— Ты станешь жить в моем доме и будешь…

— Не женой тебе.

Фрейд немного помолчал.

— Нет. Не женой, — нежно сказал он, почти покаянно.

Несколько минут они оба сидели неподвижно. Потом Минна вздохнула и посмотрела на него.

— Ты когда-нибудь тревожился о том, что я могу найти себе мужа?

— У тебя было много возможностей, но ты никогда не хотела иметь мужа. Правда?

— Если бы хотела, то давно была бы замужем, — тихо промолвила она и подумала, нет, ей никогда не нужен был муж.

Минна часто спрашивала себя: почему? И вдруг ответ нашелся. Ей всегда был нужен только Фрейд.

Глава 32

Упаковывая вещи перед отъездом, Минна терялась в догадках, знает ли Марта о том, где они находятся. Была ли на этот счет какая-то договоренность между ней и Фрейдом? Обсуждали ли они ее отчаянное положение, ее жалкую жизнь? Может, они считают ее бедной родственницей, приживалкой? Минна поинтересовалась, что именно он сказал Марте?

— Все, — ответил он.

Марта знала, что Фрейд поедет на конференцию во Франкфурт и на обратном пути проведет несколько дней в Швейцарии. Между ними было решено, что, если ему удастся уговорить Минну составить ему компанию, то он возьмет ее с собой в Швейцарию, а потом привезет домой. Никто не станет задавать вопросов. И Марта никогда не узнает правды. «Вся ирония в том, — думала Минна, что он собственноручно написал в одной из своих статей: «Даже если уста безмолвствуют… измена сквозит в каждой поре».

Внезапно Минну с новой силой стали одолевать сомнения. Как она посмотрит сестре в глаза после всего того, что совершила? И уже не впервые совершила. Ее мать исповедовала библейский принцип: если ты кого-нибудь обидел, то совесть будет мучить тебя до тех пор, пока не попросишь прощения. Но могла ли рассчитывать на прощение Минна, живя в доме сестры и томясь вожделением к ее мужу?

Иногда она считала, что в прошлые разы все происходило помимо ее воли. Страсть заставляла утопать в постели, спрашивая себя, удастся ли ей когда-нибудь снова обрести почву под ногами, эта страсть позволяла забыть обо всем.

Большинство людей идут к священникам в поисках разрешения своих нравственных проблем. Но Минна и сама знала, каким должно быть правильное решение. Просто она была не в состоянии выдержать тяготы этого решения.

Culpa по латыни значит «вина». Mea culpa. Моя вина. В ней с любимой теткой и сестрой уживается грешница. Любовница. Пассия. От латинского слова patior, что означает «страдать».

И сколько ни крутилась она в этом вихре, итог был один — она не может порвать с Фрейдом. Слишком далеко зашла, чтобы остановиться. Теперь ей известно, что существует иное состояние. Чувство, захватившее каждую клетку тела, вынуждает ее из существа мыслящего превратиться в нечто противоположное. Ее желание было подвидом безумия.

Вечерело, когда двое путешественников прибыли на Берггассе. Налетел летний ураган, завесы ливня хлестали по крыше коляски, запряженной парой лошадей, свирепый ветер так и норовил своротить колеса в грязную канаву. Кучер с непокрытой головой с трудом удерживал мокрые поводья, осаживая лошадей, а те шарахались, пугая друг друга, были покрыты грязью и дымились испариной. Минна высадилась из коляски и, стиснув в руке бесполезный креповый зонтик, прошлепала по кочкам грязи, скопившимся у подъезда. Фрейд поспешно шел следом, наклонив голову и прикрываясь от непогоды.

Марта и дети жались на пороге, прячась от очередного дождевого потока. Сестра, словно спасая из воды утопающую, потянула Минну к себе и крепко обняла ее. Она с явным облегчением глядела на нее, и даже если и заметила что-то необычное, то не подала виду.

— Мне было одиноко без тебя, сестричка, — сказала Марта, убирая со лба Минны выбившуюся мокрую прядь. — Здесь твой дом, пока ты хочешь оставаться в нем.

Минна не могла отделаться от мысли, что сцена встречи очень напоминает ту, предыдущую, когда она впервые приехала к Фрейдам. С одним исключением. Теперь она явилась домой за счет своего зятя. Минна вглядывалась в бледное лицо Марты, ища хоть тень недоверия или сомнения, но ничего не находила, только усталость, скрывавшуюся под гостеприимством.

Дети встретили их с восторгом. Они все, как один, были здоровы. Софи по-хозяйски взяла Минну за руку и стала настойчиво тянуть ее наверх, чтобы показать свой новый кукольный домик. Мальчики окружили отца и засыпали его вопросами:

— А ты по грибы ходил?

— А в озере плавал?

— А рыбу ловил?

А Оливер приступил к пристрастному допросу касательно высоты и протяженности ледников.

— Входите, мои милые! — воскликнула Марта, целуя мужа в щеку.

Он улыбнулся ей, обнял детей и казался совершенно довольным окружающей обстановкой.

— Зиги, дорогой, может, мы попьем чайку и ты расскажешь нам о своей поездке?

— Прости, родная, но сейчас я не в состоянии. Я потерял уйму времени за последние несколько недель и теперь должен работать, — ответил он, направляясь в кабинет.

— Конечно, — уныло произнесла Марта. — Эрнст, Оливер, Мартин, помогите кто-нибудь тете Минне отнести вещи наверх.

После недолгих пререканий братьев Оливер схватил саквояж и ринулся вверх по лестнице. Комната Минны осталась такой же, какой была в день отъезда, в шкафу по-прежнему висели ее платья. Минна села на кровать и разделась, сбросив одежду на пол. Стоя перед зеркалом, она расплела и расчесала мокрые вьющиеся волосы, потом вытащила из чемодана чистую одежду.

Горничная Эдна, помогая ей распаковываться, весело трещала без умолку:

— Как же приятно видеть фрау Фрейд на ногах и одетой! Она так плохо себя чувствует последнее время. Нервы и все прочее. Последние месяцы очень тяжело управляться с детьми. И доктор носа не кажет из кабинета. До чего я рада, что вы вернулись. Софи скучала. Вообще, должна сказать, мы все скучали…

В комнату вошла Марта. Минна заметила черные круги у нее под глазами.

— Ты нездорова? — спросила она. У нее мелькнула мысль: а вдруг Марта что-нибудь заподозрила?

— Я всю ночь не сомкнула глаз, а когда начала дремать, ко мне в комнату с плачем прибежала Софи. Она плачет по любому, самому ничтожному поводу.

— Это просто ночные кошмары. Я заметила, что, когда стала читать ей перед сном, все прекратилось.

— Не удивительно, что она тебя обожает. Я не в силах читать книжки в три часа ночи, — сказала Марта, сжимая руку сестры. — Впрочем, ты, наверное, утомилась после поездки. Расскажи мне, как вы отдыхали.

Минна смотрела в лицо Марты. Оно не выражало ничего, кроме вежливого интереса. Но говорила она тоном, который Минне был хорошо знаком. Ее слова не соответствовали тому, что она на самом деле имела в виду. Иногда Минна очень жалела, что сестра не может напрямую высказать ей то, о чем думает. Устроить истерику, закричать, разозлиться. Порой Минне хотелось понять, что в действительности происходит у сестры в голове.

— Ну что ж, Швейцария прелестна. У нас было много свободного времени для обсуждения его исследований. Некоторые из них очень сложны для меня, однако он терпеливо объяснял их мне.

— Но ты поняла в конце концов?

— О, да. Зигмунд открыл, что невротическое поведение может относиться непосредственно к…

— Лучше расскажи, чем еще вы занимались. Ходили на прогулки? Плавали? Собирали грибы?

— Гуляли совсем мало… поднимались на фуникулере…

— Отвратительна штуковина! Однажды мы поднялись, так противно даже вспоминать. Впрочем, поскольку в Швейцарию меня с тех пор никто не возит, тем лучше… А что вы делали вечерами? — спросила Марта, подбирая разбросанную одежду Минны.

— Вечерами там совсем нечем заняться, — ответила она, невольно сжав пальцы руки.

— У них там была очаровательная гостиная…

— Да, но мне не хотелось слушать музыку.

— Музыку? В таком месте? Раньше там не было никакой музыки…

— Наверное, это были какие-то приглашенные музыканты. Ничего необычного, — сказала Минна, внутренне содрогаясь, — но я все равно была так измотана переездом, что мечтала лишь об одном — о покое.

— Да, путешествия утомительны и трудны. Будь моя воля, я вообще бы никуда не ездила. Разве что иногда — навестить матушку и на ежегодный отдых с детьми.

— Но ты же не хочешь всю свою жизнь просидеть в Вене! На свете так много того, что следует повидать.

— Если бы Зигмунду выпала возможность объехать мир — побывать в Риме, Париже, Нью-Йорке или Афинах, везде, где он только пожелает и с кем пожелает, — то, Господь свидетель, он поехал бы не со мной.

— Ты ошибаешься.

— Ты получила письмо от Эдварда?

— Да.

— И что ты ему ответила?

— Ничего.

— Это невежливо.

— Я не намерена поощрять ухаживания этого человека.

Марта помолчала, словно раздумывая, продолжать или нет, а потом тяжело вздохнула:

— Разве тебе есть из чего выбирать?

Минна по опыту знала: упрямо заострившийся подбородок сестры — признак того, что все только начинается. Уж если Марта вопьется зубами, то ни за что не выпустит. Это была преамбула к ее коронной лекции: «Ты сама себе наихудший враг».

— Наверное, это не мое дело, но иногда ты сама себе наихудший…

Речь Марты прервал визг из гостиной. Послышались грохот и звон.

— Мама! Мартин разбил твою красивую вазочку, у него кровь течет! — крикнула Матильда, как всегда, раздраженным тоном.

— Иду! Принеси тряпку из кухни! Клянусь тебе, Минна, я уже на грани.

Сестры помчались по коридору мимо Зигмунда, который шел в противоположном направлении.

— Какое совпадение, — произнесла Марта, — как только что-то случается с детьми, в ту же минуту он удирает.

— Вероятно, он занят чем-то иным? — предположила Минна.

— Он вечно занят чем-то иным!

Конечно же, Минна помнила, чем «иным» он был занят все эти дни. Ею. Но она мгновенно забыла о своей вине, помогая Марте убирать лужи и осколки, бинтовать руку Мартину.

Немыслимо смириться с бледным подобием Фрейда. И она сделает все необходимое, чтобы остаться рядом с ним.

Глава 33

Вена изнемогала от жары. Август явился, будто отмщение, но впервые за много лет семья Фрейда не избежала изнуряющей температуры, отступив в горы Альтаусзее. К горькому разочарованию детей, их отец связался с владельцем дома, который они обычно арендовали в Обертрессене у озера, и отменил предварительную договоренность. Мартин, Оливер и Софи по очереди болели всем, чем можно, заражая Марту. Кроме того, Фрейд все еще боролся с последними главами «Толкования сновидений», и его издатель, Франц Дойтике, уже не надеялся встретиться с ним. Дойтике владел небольшим научным издательством в Вене и сначала очень удивился теме книги, но не более, чем «Исследованиям истерии», которую он уже издал.

Семья осталась в городе, и по мере того, как тянулись летние дни, все чаще ограничивалась домом. Обычно было слишком жарко, чтобы гулять, и все старались завершить дела до полудня. Внезапная гроза почти не принесла облегчения, а вечером воздух был неподвижен и влажен.

— В Америке у всех электрические вентиляторы, — намекнул Оливер.

— Это единственная причина туда отправиться, — усмехнулся отец.

По возвращении из Швейцарии Минна и Фрейд договорились, что их связь не может продолжаться на Берггассе, девятнадцать. Но это не мешало им иногда встречаться в маленьком пансионе около вокзала или продолжать допоздна обсуждать его исследования. Всякий раз, когда Зигмунд звал Минну после ужина, а дети уже лежали в постели, она переодевалась в платье из муслина, наполняла кувшин холодным пивом или лимонадом и спускалась к нему. Минна носила шелковый веер в кармане юбки и порой прикладывала влажную ткань к затылку, когда они тихо беседовали ночью о работе Зигмунда — толковании снов, о его пациентах, самоанализе, и всегда — о сексуальных корнях неврозов. В конце концов, жара добралась до обоих.

— Я не могу продолжать. Это похоже на духовку. И плечи болят, — пожаловался Зигмунд, накурив так, что Минна едва дышала.

— Хочешь ведерко со льдом? Я могу сбегать наверх. Или я помассирую тебе шею?

— Нет. — Он встал и пренебрежительно отшвырнул сигару. — Слишком душно. Довольно на сегодня. Закрой окно, пожалуйста.

— Конечно. Спокойной ночи.

— Да. Спокойной ночи, дорогая.

Фрейд постоянно был поглощен своими исследованиями и становился все более одержим ими. Ночь за ночью оставался в своем задымленном кабинете, открыв все окна, в обнимку с запотевшим пивным кувшином, читая истории болезней и царапая обильные примечания на полях.

Единственным случаем, когда он отвлекся от них, была короткая поездка в Мюнхен для консультации с доктором Флиссом. После ссоры с доктором Брейером Фрейд с Флиссом сдружились еще крепче. Фрейд говорил о теориях Флисса почти благоговейно, при том что даже Минна нашла их совершенно неправдоподобными.

Доктор Флисс полагал, будто почти каждая из наиболее распространенных болезней или ее симптомы связаны с носом. Мол, и физические расстройства — от мигрени до сердечных болезней, и боли в животе, и любые сопутствующие недомогания связаны со слизистыми поверхностями обонятельных органов. Но Флисс пошел еще дальше, предположив, что нос также ответственен за сексуальные расстройства.

Минна удивлялась, как знающий доктор из Берлина совершил скачок от инфекции носовых пазух до фригидности или бисексуальности, но Фрейд казался заинтересованным, даже околдованным этим бредом. Когда она услышала об одержимости Флисса носом, то сделала несколько иронических комментариев, сравнив Флисса с Сирано де Бержераком. Фрейд шутки не понял, так что она удержалась от сравнений с Пиноккио.

Вернувшись к Фрейдам, Минна взяла на себя всю ответственность за детей. Ей пришлось напряженно трудиться с утра до ночи, все они были под контролем, и каждый был неугомонен и скучал. Она и Марта всегда разделяли обязанности в домашнем хозяйстве поровну, но теперь Марта предоставила больше обязанностей сестре.

— Это справедливо. Я выбивалась из сил, пока ты находилась во Франкфурте, — постоянно напоминала она, будто Минна отдыхала на четырехмесячных каникулах.

С детства Марта была бдительна в рассуждении разделения труда и вознаграждений. Все у них с сестрой должно было делиться поровну. Если они резали пирог, Марта настаивала, чтобы одна разрезала, а другая выбирала себе кусок. Если Марта отправлялась по поручению матери, то говорила Минне: «В следующий раз — твоя очередь». Она всегда подсчитывала, кто что сделал и когда, обижаясь, если счет не сходился. Минна надеялась, что сестра перерастет этот детский максимализм соперничества, но, казалось, что Марта все еще понимала мир, как «ты — мне, я — тебе».

Однажды утром, когда подул слабый ветерок и температура понизилась, Минна решила, что бессовестно держать детей взаперти. Сидение дома угнетало, а инструкции Марты осложняли ситуацию. Окна обычно закупоривались и занавешивались, чтобы уберечься от нестерпимого солнечного света, и открывались только на закате. К тому же не готовили горячих блюд. Марта «не могла позволить еще и жар в кухне».

Несмотря на просьбы Минны, сестра заявила, что не желает, чтобы дети слонялись по улицам.

— Слишком жарко, пыльно, и есть сообщения о случаях грабежа в центре. Ты, наверное, слышала об этом. Флоренс Скекель сказала, что грабили еврейских владельцев магазинов. «Семитские рассадники» — так они называют нас.

— Флоренс — паникерша, так заявил ее муж, когда мы играли в карты.

— Он ошибается.

Ближе к вечеру, после того, как Минна бегала весь день сломя голову, Марта наконец смягчилась, позволив детям выйти.

— Отведи их в Пратер, — сказала она, словно отмахнувшись от комаров. И, услышав громкий восторг детей, добавила: — Как можно скорее!

Но к этому времени Минна уже падала с ног.

— Марта, давайте завтра. День был суматошный, и у меня нет сил.

— Не такой уж тяжелый был день. Почему ты так устала? Ты ведь достаточно отдохнула. Бог знает, как я справлялась с домашним хозяйством одна все эти месяцы, пока тебя не было. Ты больна?

— Нет, но я истощена, и слишком поздно, чтобы идти гулять.

— Вероятно, ты устала, потому что сидишь у Зигмунда в кабинете всю ночь, хотя хорошо, что у Зиги есть кто-то, чтобы поговорить…

Возникла пауза, пока сестры смотрели друг на друга. Затем Минна медленно развернулась и направилась к двери.

— Я выпью чашку кофе, и мы пойдем.

Она прокралась в кухню. Минна чувствовала себя неуютно рядом с Мартой, казалась себе жалкой. Теперь ей приходилось лгать сестре о самом главном и постоянно спрашивать себя, правдоподобна ли ее ложь. Во рту был дурной вкус, вызывая брезгливость, будто в комнате что-то гнило, но смрад следовало игнорировать. Уехав в Гамбург, она испытывала противоречивые чувства, основным из которых было мучительное желание. Минна убедила себя, что влечение к Зигмунду было чем-то, навалившимся независимо от нее самой. Но теперь, снова заняв свое место в доме, Минна ощущала, что ее выворачивает наизнанку, даже если она говорила с Мартой о покупках, о детях, о самых обычных делах. А после сама удивлялась своему спокойствию и безразличию, словно беззастенчивого нарушения приличий не было и в помине.

Минна потягивала кофе в кухне, прислонившись к буфету и слабея от жары. А если бы она являлась другом семьи или соседкой и влюбилась в Зигмунда? Было бы легче? Да, наверное. Это была бы любовная связь, жены привыкают к изменам, но ее случай отличался от просто измены — он был более греховным. По крайней мере, Минна еще не настолько утратила совесть, чтобы не чувствовать отвращение к своему поведению. Но, наряду со всем остальным, она была напугана. Не только за себя, но и за всех них. Будто ждала момента, когда сестра внезапно укажет на нее и обвинит ее. Но момент все не наступал. Иногда Минна почти желала, чтобы это произошло, и ее пустая, бесстыдная душа освободилась бы от пытки.

Глава 34

Все эти дни Минна жила в постоянном ожидании.

«Что могло его так задержать?» — думала она, меряя комнату шагами. Он опаздывал уже на час.

При дневном свете меблирашка казалась еще более неопрятной. На лоскутном покрывале темнело пятно. Обои отставали от стен и были все в потеках и разводах, ободранные половицы проседали под ногами. Был ли здесь прежде ковер? Минна слышала, как за стеной ссорилась какая-то пара. Хлопнула дверь. Она высунулась в окно и увидела Фрейда — он заходил в гостиницу.

В комнате Зигмунд сел рядом с ней на кровать и принялся расшнуровывать ботинки, а потом извинился за опоздание. Всего несколько месяцев назад он пришел бы раньше. Несколько месяцев назад, напомнила она себе, ее бы здесь вообще не было.

Он был очень занят, и им становилось все сложнее устраивать свидания. На сей раз они договорились чуть ли не в последний момент.

— Я не мог найти экипаж. Пришлось несколько кварталов пройти пешком, — объяснил Зигмунд.

Минна торопливо теребила блузку, пытаясь расстегнуть ряд мелких пуговок. Он коснулся ее щеки и сдернул блузку, обнажив плечи. Губы его скользили, покрывая быстрыми поцелуями ее живот. Потом Зигмунд сорвал с Минны одежду и притянул к себе. Возбуждение нахлынуло с первым касанием его пальцев и уже не отступало. Она загоралась мгновенно.

Один раз это произошло на полу, потом — в ванне. Сегодня Минна захватила с собой бутылку и до его прихода успела выпить несколько рюмок. Обычно Зигмунд оставался с ней после, но сегодня сразу встал и стал искать брюки.

— Я должен бежать.

— Так скоро? Ты же только пришел.

— Меня ждет пациент, — ответил он таким тоном, каким всегда говорил, желая отвязаться от Марты.

Минна наблюдала за Зигмундом, пока он одевался. Она налила себе еще бокал, а потом, когда он уже выходил за дверь, окликнула его. Зигмунд обернулся с бесстрастным выражением на лице.

— Ничего, иди, — промолвила Минна.

Позже, когда она вернулась домой и снова задумалась о своей жизни, ее охватила безысходность. И не только оттого, что она чувствовала — Зигмунд охладевает к ней. Она ощутила страх разоблачения, и сияющий шлейф недавнего желания стал тускнеть.

Иногда Марта как-то странно смотрела на нее и спрашивала: «Ты хорошо себя чувствуешь?» И от этого вопроса у Минны начинали трястись поджилки, и в отчаянии и гневе все внутри ее кричало: «Нет, мне очень плохо!»

В середине следующей недели доставили тисненный золотом официальный конверт. Он был адресован доктору Фрейду и фрау Фрейд. Герр Зелински и его супруга приглашали супругов Фрейд на открытие оперного сезона и обед, который будет дан после спектакля в особняке Зелински в респектабельном квартале на Рейхсратштрассе. Минна поглядывала на приглашение, пока они с Мартой сидели в столовой, разбирая почту. Густав Малер не так давно занял пост директора оперы и в настоящее время был наиболее почитаемой фигурой Вены. Новое здание оперы в величественном стиле ампир с расписными куполообразными потолками и дорическими колоннами было достроено, и самое главное — все, как один, согласно утверждали, что акустика в нем чудесная.

— О, это же «Дон-Жуан», — сказала Минна, и голос ее зазвенел от восторга.

— Ну, хоть Зигмунд не будет скучать. В прошлом году на открытии давали «Норму» [31], так он заснул.

— Как здорово, вы увидите Малера [32].

— Только не для меня. Он меня разочаровал!

— Чем?

— Да всеми этими своими малопочтенными делишками с обращением. Он, видите ли, теперь католик! Я тебе так скажу: это ему не поможет. Его все равно никогда не допустят ко двору. Родившись евреем, евреем и умрешь.

— Малеру пришлось выкреститься, иначе ему никогда бы не дали эту должность.

— В любом случае, — сказала Марта, пренебрежительно усмехнувшись, — его мать, наверное, в гробу переворачивается.

— Марточка, — если ты не хочешь идти на спектакль, я бы с радостью пошла вместо тебя, — произнесла Минна, будто эта мысль пришла ей в голову сию минуту.

— Ты имеешь в виду сопровождать Зигмунда вместо меня?

— Только если ты не хочешь идти.

— С чего ты взяла? Конечно, я хочу. Это же главное событие сезона.

— Ну что ж, возможно, я смогу купить билет.

— На премьеру? Вряд ли тебе посчастливится. А с детьми кто останется?

Минна пристально посмотрела на сестру, а потом вышла из комнаты. Реакция Марты ее обеспокоила. Минна знала, что Марта — отнюдь не поклонница оперы. А Марта знала, что Минна оперу обожает. Было ли это явное пренебрежение ее чувствами простым проявлением бестактности со стороны сестры? Или же Марта подозревает, что у Минны имеются иные мотивы? Уже сотню раз после возвращения Минна спрашивала себя: а вдруг сестра все знает? Были ли эти грозовые облака проявлением раздражения? Может, и нет. Особенно, после того, как Марта заглянула в комнату Минны и милостиво пообещала отдать ей свой билет на следующий спектакль.

— Мы можем ходить по очереди, — дипломатично сказала она, — но ты же знаешь, как я обожаю премьеры!

Слава богу, Зигмунд ни при чем. Это все из-за приема у Зелински.

На премьеру Марта нарядилась в малиновое шелковое платье с бархатными эполетами и юбкой из множества клиньев, которая походила на полураскрытый зонтик, черные атласные сапожки и французский браслет из черного янтаря, позаимствованный у матери.

Минна вошла, когда Марта подбирала себе шерстяную накидку и веер. Софи ходила вокруг матери и млела, повторяя, что ее мамочка — «всамделишная принцесса», Матильда же, как водится, была настроена критически.

— Мама, накидка сюда не подходит, лучше надень манто, — настаивала она. — И не надевай золотой браслет с серебряными пряжками. Нельзя смешивать металлы.

— Марта, Зигмунд тебя ждет, — напомнила Минна.

— Подождет. Это всего лишь опера. Мы же не на поезд опаздываем, — ответила Марта, неторопливо припудривая щеки и в последний раз оглядывая себя.

Зигмунд курил в столовой, расхаживая взад-вперед. Одет он был безупречно: строгий белый жилет, цилиндр, черный галстук и лаковые туфли. Он беспрестанно вынимал из жилетного кармана часы, ворча, что экипаж на дворе уже заждался.

— Ну, наконец-то! Мы на полчаса опаздываем, — сердито произнес Зигмунд, — а нам еще ехать за Бернхаймами на другой конец города. Не понимаю, зачем ты им это вообще предложила?

— Ты мог бы сказать что-нибудь приятное о том, как я выгляжу, Зигмунд! Я надела твое любимое платье. Женщине иногда просто необходимы комплименты, правда, Минночка?

— Разумеется, — ответила та. — Зигмунд, скажи Марте, как она сегодня выглядит.

Фрейд потер затылок, а потом вынул сигару из рта. Он бросил на Минну беспомощный и покорный взгляд.

— Дорогая, ты прелестно выглядишь, — промолвил он.

Однако его жене этого было достаточно.

— Итак, Минна, — сказала Марта, — уже поздно. Не позволяй Софи уговорить тебя читать ей перед сном. Он должна засыпать без всей чепухи. Вели няне переменить подгузники малышке перед тем, как укладывать, она последнее время забывает, и это просто безобразие. О боже, я забыла театральный бинокль! — воскликнула она и выбежала из комнаты.

Минна подошла к Зигмунду и смахнула невидимую пылинку с его плеча.

— А чего бы ты пожелал? Что мне сделать для тебя, Зигмунд, пока тебя не будет? — прошептала Минна. — Может, начистить тебе ботинки?

— Прекрати, это не смешно.

— Я серьезно.

Было странно думать о том, что в иных обстоятельствах она бы только радовалась за сестру. Но в эту минуту Минна ненавидела ее. Будто весь этот болезненный инцидент был целиком на совести Марты. Иногда она сама себе была противна.

Минна взяла Софи за ручку и повела наверх. В столовой Матильда играла с братьями в карты, из детской, где няня кормила ребенка, доносились приглушенные младенческие вскрики. В комнате Софи пол был завален корзинами с игрушками и всякой всячиной, мебель из кукольного домика выстроилась на ковре, словно на миниатюрной распродаже. Войдя туда, Минна почувствовала головную боль — ту самую, от которой ломит затылок и слезятся глаза. На нее навалились усталость и тоска. А чего она ожидала? Что Зигмунд не станет выходить в свет со своей женой? Сейчас она просто жалеет себя, потому что ее не взяли на бал. Но ведь правда в том, что никакая она не Золушка, она — злодейка, мачехина дочка.

Минна переодела девочку в жесткую белую ночную сорочку, умыла ей личико, руки и уложила в кровать. Задула свечу на ночном столике и подоткнула малышке одеяло. Но стоило ей наклониться, чтобы поцеловать Софи и пожелать доброй ночи, как мягкие детские ручки обхватили ее и потянули к себе.

— Не уходи, — прошептала Софи.

— Солнышко, я очень устала. Мне нужно идти к себе в комнату.

— Не уходи, — повторила она, ее лобик беспокойно нахмурился, — побудь шо мной, танте Минна, мне штрашно.

Минна ощутила нежное, теплое детское дыхание на своей щеке. Она снова зажгла свечу и села на краешек кровати. Минна частенько читала Софи перед сном. Больше всего девочка любила сказки Кэтрин Синклер о великанах, феях и эльфах, и особенно про фею Ничегонеделку. Минна поставила свечу поближе к кровати.

— Я расскажу тебе сказку о прекрасной фее, — начала она, — щеки у нее были нарумянены по самые глаза, зубы оправлены в чистое золото, а волосы сверкали аметистовым светом.

На следующий день Марта проспала допоздна. Минна слышала, как Зигмунд ушел в университет, как всегда, с утра пораньше, но сестра не пошевельнулась до двенадцати. Ища Минну, она появилась в столовой в халате, отхлебывая кофе из чашки.

— Как опера? — поинтересовалась Минна.

— Знаешь, — сказала Марта, радуясь возможности поделиться впечатлениями о вчерашнем вечере, — наши места были прямо за императорской ложей, ах, ты не поверишь, какие там были меха — соболя, горностаи, шиншиллы… с лапками, головками и хвостами. Там собралась вся Вена!

— Мило.

— Затем состоялся торжественный выход императорского семейства, а их свита села прямо напротив нас. Они болтали без умолку весь спектакль. Зигмунд был вне себя. Мне пришлось удерживать его, чтобы он ничего не сказал. Кстати, помнишь Розенталей? Они приехали с дочкой, которая и в кружевном декольте — точная копия своего отца, бедная девочка. Я слышала, что она была влюблена в итальянца, но не смогла выйти за него замуж, потому что он христианин. На самом деле, отец объявил голодовку, чтобы вынудить ее подписать документ с обещанием больше никогда не встречаться с тем юношей.

— А музыка?

— Прекрасная! Новый тенор из Франкфурта — просто гвоздь сезона. Ему устраивали овации после каждого выхода. Ну и, конечно, певица Лилли Леман была само совершенство. Говорят, она возвращается в «Метрополитен— опера». Я просто с ног валюсь. Спектакль затянулся за полночь, а к Зелински мы попали только к часу. Зиги так проголодался, что просто набросился на закуски. Все решили, будто его неделю держали впроголодь.

Минна старалась сохранить доброжелательное выражение лица, пока сестра расписывала наряды и роскошную обстановку, и то, как доволен был Зигмунд. Она вдруг подумала, что сестра, наверное, делает это нарочно. Ну что ж, тут она преуспела.

Минна была совершенно подавлена. Но правда в том, что, если она смирилась со своей участью, то ей следует проглотить обиду, забыть о гордости и учиться жить с тем, что именно Марта была, есть и всегда останется женой Фрейда.

Глава 35

Где же он? Минна стояла у открытого окна гостиницы, вдыхая горячий воздух. Сентябрь принес облегчение, но этот день был отвратителен. Она чувствовала, как тело покрывается испариной и ладони становятся влажными и липкими. Минна даже оставила дверь приоткрытой, надеясь, что сквозняк охладит комнату. Но ничто не помогало. Она слышала, что в приличных гостиницах установлены электрические вентиляторы на потолках и устройства, которые гонят воздух через емкости со льдом. Богатые всегда находят способ сохранить прохладу.

Когда они только вернулись из Швейцарии, Минна, как куртизанка, ждущая ночных бесед, долгими ночами сидела в своей комнате в надежде, что Фрейд позовет ее. Но за весь прошлый месяц он лишь однажды пригласил ее в кабинет, и Минна оставалась в одиночестве точно так же, как сегодня, ожидая его. Но, что гораздо хуже, в течение нескольких недель до этого, когда они сталкивались в коридоре, в его лице почти ничего не менялось. Будто Зигмунд нарочно ее не замечал. Вероятно, он просто осторожничал или был увлечен работой, думала Минна. И все еще надеялась, что он станет искать встречи с ней после заточения в кабинете, чтобы взглядом или как-нибудь еще подать знак, который вернул бы ей чувство близости. Но Фрейд вел себя странно, будто отсутствовал, и порой, даже с шестью детьми и Мартой, жилище казалось необитаемым.

Минна не представляла, что могло так надолго задержать его. Гостиница находилась всего в нескольких минутах ходьбы от университета. Несколько минут она смотрела на дверь, потом медленно встала, собрала вещи и спустилась по удушающе тесной лестнице в вестибюль. Минна порылась в кошельке в поисках нескольких крон… О, нет! Недостаточно, чтобы заплатить за комнату. Конторка хозяина находилась у выхода, и Минна обратилась к молодой девушке, сидящей за столом.

Девушка куталась в платок — в такую-то жару! — и с головой погрузилась в чтение журнала.

— Я больше не нуждаюсь в комнате, — начала Минна напряженным тоном. — Могу я послать вам оплату утром?

— Мы требуем оплату при выписке, — ответила девушка, не поднимая головы. Было очевидно, что она произносила эти слова много раз.

— Я провела здесь только два часа, — резко сказала Минна, положила несколько крон на стол и двинулась к двери. «А пусть поднимет свой зад и попытается остановить меня, — подумала она. — Мелкое хулиганство».

На улице Минна на мгновение задержалась, чтобы удостовериться, что ничего не забыла: кошелек, пальто, шляпа — да, все на месте, слава богу, ведь она не собиралась возвращаться в пансион.

Час пик приближался, и Минна перешла дорогу, уворачиваясь от карет. Улицы вблизи вокзала были ей незнакомы, их заполняли фабричные рабочие с коробками для завтрака и дельцы в темных костюмах и шляпах. Жители предместья, возвращающиеся домой.

Минна шагала по раскаленным и липким булыжникам, ее блузка взмокла. Все юбки отяжелели и увлажнились. Как мог он забыть? Они условились о встрече на прошлой неделе. Или это было две недели назад? Она не могла вспомнить. Наверное, следовало утром напомнить ему. Но каким образом? В той же самой комнате, где над ним нависала Марта? В последнее время было почти невозможно застать Фрейда одного. Когда они разговаривали в последний раз?

Однажды утром Минна невинно натолкнулась на него в коридоре и весело пожелала доброго дня. Он ответил раздраженным тоном, что его парикмахер болен и послал дурную замену, тот побрил его ужасно, оставив кадык «щетинистым, да еще порезал под носом». Ни слова ласки.

Минна вскипала при одной только мысли об этом. Она приблизилась к перекрестку и сошла на обочину. Раздался крик и скрежещущие звуки деревянных колес кареты о булыжники.

— Черт, эй, дамочка! Поберегись!

Кучер с трудом увел кобылу в сторону, его проклятия сотрясали воздух. Минна прыгнула обратно на тротуар, когда лошади пронеслись мимо так близко, что она могла коснуться потного лошадиного крупа.

— Я его даже не видела, — сказала она женщине, стоявшей поблизости.

Минна тряхнула головой, теперь разъяренная на Фрейда за то, что по его вине она чуть не погибла. Потом поспешила к ближайшей остановке омнибуса. У нее было достаточно времени, чтобы вернуться домой к ужину. Но, не дойдя до кабинета, она услышала низкие звуки мужских голосов. Дверь была открыта, давая возможность Минне из прихожей видеть происходящее. Зигмунд держал стакан вина в одной руке и сигару в другой. Напротив него на кушетке, вперяясь в почти непроницаемый туман дыма, сидел молодой доктор из Берлина, Вильгельм Флисс.

Флисс был темноволос, с узкими карими глазами и тщательно ухоженными усиками. Минна решила, что ей не нравится этот человек и его причудливые теории, пусть даже Фрейд и писал ему теперь чуть ли не каждый день. Когда-то он сказал ей, что рассматривает Флисса как такого же пионера в науке, как он сам, готового рисковать всем ради открытия. Но на самом деле, если ты очарован кем-то, то готов верить всему, исходящему от этого человека.

Минна молча стояла в дверном проеме, ожидая улыбки на губах Фрейда, приветливого жеста, чего-то, напоминающего извинение. Она видела, что мужчины смотрят друг на друга с привязанностью. Ее удручало, что Флисс служил центром внимания, которое раньше Фрейд дарил ей. Как он мог так поступить? Наверное, не решился уйти посреди серьезного научного обсуждения.

Фрейд поставил бокал вина и отложил сигару. В руке он держал знакомый синий пузырек. Минна заметила следы кокаина на левой ноздре. А затем — и на правой. Он вручил пузырек Флиссу, поднял голову и взглянул на нее. Взгляд был до отвращения безразличный.

— Mинна, мой дорогой друг Вильгельм посетил нас, — произнес Зигмунд, не замечая краски гнева на ее щеках.

— Да, — кивнула она.

— Фройляйн, — сказал Флисс, целуя ей руку, — как приятно видеть вас. Я как раз рассказывал Зигмунду о своих последних изысканиях.

— Я бы тоже хотела послушать, — улыбнулась Минна, садясь без приглашения.

— И я жажду рассказать вам. Я знаю, как высоко Зигмунд ценит ваше мнение, — продолжил Флисс. — Если начинать с идеи, что и у женщин, и мужчин есть ежемесячные циклы и эти циклы сильно связаны с планетарными движениями… тогда возьмите свой день рождения, умножьте его на пять, добавьте число дней между менструациями и — voilа [33], — диагноз и предсказание возможных в будущем болезней.

Минна подумала, что эта безумная нумерология позволяет астрологии притворяться ортодоксальной наукой.

— Блестяще, — промолвила она, думая: «Блестяще для шарлатана».

Какой претенциозный осел, и рядом — Зигмунд, который с ним носится.

Флисс остался на ужин, а потом и на полуночную закуску. В полночь он последовал за Фрейдом в кабинет, где они и засели до рассвета. На следующий день Флисс появился к полудню, и мужчины продолжили беседу. Фрейд увлек его в кабинет, будто посетившего его главу государства. Флисс вернулся на следующий день, и на следующий, приходил рано утром, слонялся по гостиной, источая запах сигар от «Марии Манчини» и сиреневый запах крема для бритья, просматривал газеты, угощался печеньем из банок и цукатами из кладовой. Он стал привычным элементом в домашнем хозяйстве, чередуя маленькие любезности с помощью. Минна ловила себя на том, что останавливается в углу или за дверью, напрягая слух, чтобы услышать их разговоры и отмечая холод на лицах, когда сталкивалась с ними.

Они обсуждали Платона, Данте, рассуждения Стендаля о любви (не обойдя вниманием и тот деликатный факт, что писатель упал замертво на парижской улице, сраженный сифилисом).

— Vitae summa brevis spem nos vetat inchoare longam. Гораций, из первой книги «Оды», ода четвертая, — продекламировал Флисс однажды за обедом, пока дети Фрейда сидели незамеченные и скучали.

— Но не кажется ли вам, что в предыдущих разделах достоинство равно обожанию? Quodsi me lyricis vatibus inseres, Sublimi feriam sidera vertice [34].

Минна отправилась к себе наверх и открыла ящик комода, где ее книги были свалены в кучу. Да вот же оно — издание Гомера, которое она взяла почитать у Зигмунда в прошлом месяце. Какое ребячество — перемежать речь цитатами на латыни. Она тоже могла бы играть цитатами, если бы хотела. Минна швырнула книгу на пол. Вот тебе! Да она раньше так и делала.

О боже! Она подобрала книгу и положила ее назад в ящик. Он-то ни в чем не виноват.

Так все и продолжалось. Однажды Минна застала Флисса в гостиной, закусывающего шоколадным пирожным, и тот протянул ей пустую чашку, беспечно намекая на добавку кофе.

Несколько дней спустя она проснулась от шума дождя. Вода капала, капала, капала, не переставая, на пол у ее кровати. Минна поставила под струи свинцовую кастрюлю, и звук стал громче. Она растворила деревянные ставни, думая, что мир выглядит угнетающе: небеса, деревья, река, все смешалось в непроницаемое пятно серого цвета, затем оделась и пошла вниз, чтобы присутствовать при завтраке детей. В гостиной увидела Флисса. Тот, как та девочка из «Трех медведей», восседал на стуле Фрейда, читал газету и прихлебывал кофе из хрупкой чашки на блюдце «лучшего фарфора Марты» — сервиза, который никому не разрешалось трогать.

Странно ревновать к мужчине. Уже от одного вида Флисса Минну затошнило. Глазки, как бусинки, лоб неандертальца и густая спутанная борода, сросшиеся брови. И голос. Противный и иронически-гнусавый.

Минна наблюдала, как Флисс глотнул кофе, пролил темную жидкость на блюдце и с рассеянным видом поставил чашку на старинный приставной стол. Не сдержавшись, Минна схватила чашку и вытерла стол краем юбки.

— Вы оставили след, — сухо сказала она.

А потом услышала шум позади себя и, обернувшись, увидела, что Фрейд стоит в дверном проеме, глядя на нее темным отсутствующим взглядом.

— Вытрешь позже, — резко проговорил он.

Она собралась ответить, но его лицо сузилось и застыло. Минна поставила чашку назад на мокрое блюдце и молча вышла из комнаты. Да как он смеет обращаться с ней, будто с прислугой? Она вернулась к себе лелеять свой поникший дух, но страх выполз из желудка и заполнил голову. К ее удивлению, слезы хлынули из глаз.

Глава 36

В воскресенье, как обычно, семья Фрейда собралась на обед у его родителей. Ровно в полдень Минна, Марта и дети забрались в переполненный омнибус. С утра шел дождь, погода резко изменилась за ночь, лошади трусили по булыжным мостовым, фыркая струями пара.

По мнению Минны, кондукторы в омнибусах были хуже бандитов, вымогая у пассажиров кучу денег за проезд. Прежде чем плата за проезд стала фиксированной, возникали многочисленные споры и ссоры, сколько кондукторы просят за проезд из пункта A в пункт B. Но в конце концов городской совет установил цены, которые сделали путешествия на любые расстояния менее разорительными.

Минна поправила шаль и пригладила платье. Окна покрывались туманом и слякотью, густым влажным маревом затягивалось небо. Дети в лучшей праздничной одежде нахохлились, терли глаза и молча глядели в исполосованные грязью окна.

— Я задыхаюсь! — вскричал Мартин, наклонился и отворил окно.

— Нет. Жакрой его, — зашепелявила Софи. — Я жамержла.

Но только Оливер нагнулся, чтобы закрыть окно, как брызги грязной воды из лужи, поднятые колесами тяжелой двуконной телеги пивовара, влетели в омнибус и осели коричневыми капельками на безупречной матроске Оливера.

— Смотри, что ты наделал! — воскликнула Марта.

— Я не виноват!

— Сядь и молчи, — проворчала Марта, прижав к лицу носовой платок.

— Почему я всегда крайний?

— Потому что ты вечно дурью маешься, — усмехнулся Оливер.

Минна все еще сердилась на то, как Зигмунд обошелся с ней днем раньше, но выбора не было, и ей пришлось отправиться со всеми. У нее не хватило бы сил пререкаться с Мартой, чтобы остаться дома. Достаточно и детских ссор.

— Если вы быстро посмотрите направо, то увидите шпили собора Святого Стефана, — произнесла Минна, хотя никто ее не слушал.

— Можем мы хоть раз доехать до дедушки с бабушкой без потасовок? — вздохнула Марта.

— А зачем туда вообще ехать? — капризничала Матильда. — И папа не любит у них бывать.

— Что за чепуха? Любит, конечно.

— Нет, не любит.

— Нет, любит.

— Тогда почему он не поехал?

— Потому что у него встреча с доктором Флиссом. Все, довольно пререкаться.

Внезапно кучер свернул с просторной дороги Рингштрассе, пересекая невидимую границу, разделяющую Шестой округ и Леопольдштадт — традиционный еврейский район. Раньше это было переполненное гетто, а теперь — место, где благопристойное соседствовало с вполне сносным и где родители Зигмунда по-прежнему жили в слегка обветшалой, но приличной квартире. Лошади резко дернулись, и компанию отбросило на спинки сидений, положив конец перебранке. Когда они приблизились к дому, где жили родители Фрейда, Минна просигналила кучеру, чтобы тот остановился. Амалия уже стояла в дверном проеме, как обычно, ожидая Зигмунда.

Из семерых детей Амалии Фрейд Зиги был несомненным любимчиком. И, как Зигмунд уже рассказывал Минне в Швейцарии, он знал, что был самым любимым, и даже когда был совсем малышом, все в доме вертелось вокруг него. Любые конфликты в семье решались недвусмысленно в пользу Зигмунда. Амалия считала его вундеркиндом, относилась к нему, словно к принцу, который принесет в семью великую славу и богатство, и ни один член семьи не имел права оспаривать его привилегии.

Минна подобрала юбку выше высоких черных сапог. Пучки волос выбились из-под шляпы, а юбка рвалась из рук, борясь с сильным ветром. Дети тихо собрались вокруг нее и покорно приветствовали бабушку, которая едва заметила их. Марта поцеловала свекровь в щеку.

— Здравствуй, милая, — сказала Амалия, нетерпеливо поднимая острый подбородок. Ее темные глаза искали сына. — Где Зиги?

— Простите, матушка. Он на конференции и не может присоединиться к нам.

Марта со значением посмотрела на Минну, поскольку Амалия, прикусила тонкую нижнюю губу и, демонстративно повернувшись спиной ко всем, стала подниматься по лестнице. «Она невыносима», — подумала Минна.

Когда они вошли в комнату, Якоб, отец Фрейда, сидел в кресле, читая газету и пыхтя трубкой. Он улыбнулся, встал и обнял каждого внука. Якоб был высоким, красивым, и Минна любила его, даже зная, что Зигмунд стыдился отца.

А дети деда просто обожали. Он вытащил коробку из-под сигар, заполненную открытками, которые покупал у уличных разносчиков, и предложил внукам выбирать из множества картинок: лягушки-жокеи верхом на огромных крысах, принцессы-кошки на балу, эльфы, играющие в «каравай-каравай». Еще у него были открытки, изображающие императора, летящего выше облаков, словно крылатое божество, его пышные седые волосы и розовое лицо напоминали земляничное мороженое, покрытое сверху взбитыми сливками.

— Давайте сядем, — произнес Якоб, игнорируя раздражение Амалии из-за отсутствия Зигмунда.

Обеденный стол на десять персон был устлан слоями, подобно женщине в многочисленных юбках, с белой нижней скатертью с кружевной дорожкой по центру и множеством различных скатерок. Ароматы кислого жаркого, лукового пирога и вареников с капустой выманили детей к столу. Но у Минны это сочетание запахов вызвало тошноту.

— Я наняла новую служанку — полную неумеху, — промолвила Амалия. — Не в состоянии ни приготовить, ни убрать. Видимо, следует избавиться от нее. Хотя, бог ведает, у нас нет денег, чтобы нанять получше.

Минна и Марта неловко ерзали на стульях, когда Амалия, как обычно, оскорбляла Якоба, не стесняясь присутствием детей.

— Раньше, даже со всеми его сумасшедшими планами запасаться тем или этим нам по крайней мере хватало для приличной жизни, но теперь он просто сидит без дела, занимая деньги и….

— У меня есть потрясающая новость, — прервала ее Марта.

— Новость?

— Зигмунд получил должность профессора!

Минна положила вилку.

— Получил? Когда? Почему он мне не сказал?

— Он полагал, что я передам тебе эту новость, дорогая, — сказала Марта, с улыбкой глядя на сестру.

Минна, потеряв дар речи, налила себе бокал вина и заковыряла вилкой в тарелке. Когда подали десерт, она отодвинула пирожное со сливками.

— Разве ты не хочешь сладкого? — спросила Марта.

— Угощайся, — произнесла Минна, подвигая тарелку сестре.

— Ну, не пропадать же добру! — И Марта отправила сливочную глыбу в рот.

Когда они вернулись домой, Минна сразу пошла к себе, измученная и расстроенная. Как мог он не сообщить ей! Такое значительное, такое важное для него назначение! Она легла на кровать, зарывшись головой в подушку. Надо было отдохнуть.

Когда Минна проснулась, было темно, значит, спала она долго. В комнату заглянула служанка, и Минна помнила, что сказала ей: «Уйдите! Я больна». После этого ее оставили в покое.

Когда ей удалось встать с постели, она наполнила ванну и погрузилась в теплую воду, думая, что сейчас самое суматошное время дня и детям требуется максимум внимания. Они устали и капризничают, им надо помочь с уроками, затем вымыть, накормить ужином — дерущихся друг с другом, соперничающих за ее внимание, а вскоре несущихся к столу, словно голодные поросята.

Минна медленно вытерлась у камина и снова забралась в кровать. Ничего она не может. И не покинет комнату.

Зигмунд был отчужденным и свободным от нее все эти недели, и это мучило ее. Как странно, получить «лечение молчанием» от самопровозглашенного короля «лечения разговорами». Она боролась с гордостью и пыталась приблизиться к нему, но Зигмунд отвечал полным безразличием и часто закрывался в кабинете один или с Флиссом. Минна извиняла его тем, что он находился под давлением необходимости сдать в срок «Толкование сновидений». Теперь он работал над ним сутки напролет, и все там сошлось — и его самоанализ, и эдипов комплекс, и его теории: ид, эго и суперэго.

Однако страдание от его холодного безразличия не утихало. Минна просыпалась с ним, и оно сопровождало ее весь день, даже когда она занималась детьми. Она потеряла аппетит и способность радоваться. Иногда чувствовала, как боль пульсирует в шее и ползет по руке. Однажды Минна так стиснула зубы, что у нее началась мигрень. Даже чтение не помогало. Все чаще закрадывалась мысль, что она ему надоела.

Единственное облегчение приносил бокал джина. Марта увлекалась опием, Зигмунд — никотином и кокаином. Натянув ночную рубашку, Минна открыла окна и вдохнула свежий воздух. Небо из серебристо-сиреневого стало темно-фиолетовым, и затем — черным. Она вытащила бутылку джина из-под кровати и плеснула себе изрядную порцию, а потом другую… и еще одну, пока не почувствовала, что в ней зашевелилось нечто сродни гневному огненному смерчу. Что она тут делает, сидя без дела и ожидая, что он позовет ее? Что произошло с ее силой воли и решительностью? Не думает же он, что она навсегда смирится с подобным отношением? Никто бы на ее месте не смирился. Если Зигмунд не склонен говорить с ней, она сама заговорит с ним.

Минна надела юбку, блузку и причесалась. Не забыла прополоскать рот — дыхание все еще сильно пахло выпивкой. Уже сама мысль о встрече возбуждала ее. Твердой походкой она вышла из спальни и спустилась по лестнице.

Дверь в кабинет Фрейда была приоткрыта, и Минна вошла без стука. Он сидел за столом, положив локти на кипу бумаг. Обычное облако дыма висело в воздухе, с пепельниц свисали небрежно затушенные сигары. Он взглянул на нее в крайнем изумлении.

— Минна?

Его потное лицо раскраснелось, глаза опухли и были окружены глубокими тенями. Она заколебалась.

— Ты нездоров?

— Боюсь, что у меня беда с пациенткой, — произнес Фрейд.

Он помолчал, глядя на нее.

— Полагаю, что Вильгельм нанес ей непоправимый вред.

— Что случилось? — Ее не удивило, что сумасшедший Флисс наконец совершил серьезную ошибку.

Имя пациентки было Эмма Экштайн. Минна знала, что ее родители были довольно известными людьми в Вене. Фрейд рассказал ей, что девушка сначала обратилась к нему, жалуясь на легкую депрессию и боли в животе. Он диагностировал ее, и, судя по симптомам, болезнь походила на умеренную истерию. Вскоре Фрейд проконсультировался с Флиссом. Осложнения возникли, когда Флисс решил, будто мучения девушки связаны с носом, и он подверг ее долгой и болезненной операции, удалив часть ткани в носоглотке.

— Я виню себя в том, что позволил ему эту операцию. После того как Вильгельм вернулся в Берлин, семья девушки сообщила мне, что она сильно мучается. Я осмотрел ее — гной и кровь медленно сочились сквозь бинты, и пахло, как от инфицированной раны. Я предположил, что началось заражение.

— О боже! — воскликнула Минна, испытывая, однако, извращенное удовольствие — нет, не от мучений бедной девушки, но от глупости Флисса.

— Я немедленно вызвал специалиста. Он лишь раз взглянул на пациентку и сразу вскрыл рану. И знаешь, что он нашел там?

— Что?

— Нитки. В ее носовой полости были нитки от марлевого тампона, который он оставил в ране. Хирург сказал, что было сложно вычистить это безобразие, Вильгельм шел вразрез со всей общепринятой практикой и, вероятно, убил девушку.

— Сочувствую, — произнесла Минна, смакуя возмездие. Флисс — полный идиот, и Зигмунд должен понимать это.

— Катастрофа! Мне даже снятся кошмары про бедную девушку. Сядь, я хочу, чтобы ты услышала, — сказал он. Куда только девались его формальность и равнодушие?

Минна села на краешек дивана, не отрывая взгляда от Зигмунда. Она шла по краю его жизни и снова стала его наперсницей.

— В моем сне я нахожусь на вечеринке в большом зале. Одна из гостей — женщина по имени Ирма, которая, понятное дело, Эмма. Я отвожу ее в сторону отчитать за то, что она не последовала моей медицинской рекомендации. Она утверждает, что боли не исчезли, даже стали сильнее, и я волнуюсь из-за того, что, возможно, упустил что-то. Потом я исследую ее горло, оно покрыто сероватыми струпьями. Многие мои коллеги тоже на вечеринке, включая Брейера и детского педиатра Оскара Ри. Тот, как оказывается, ввел девушке нестерильную инъекцию триметиламина. В моем сне единственный из моих друзей, который может быть полезен, это доктор Флисс, и он уверяет меня, что я не ошибся.

Минна сначала воздерживалась от замечаний. Было очевидно, что Зигмунд пытается убедить себя, будто его любимый Флисс не виноват. Но его настойчивая уверенность, что Флисс не ошибся, изумила ее.

— Во всем виноват Вильгельм, — возразила Минна. — И, по правде говоря, не могу понять, почему ты не признаешь это. Врач оставил марлю в ране и зашил ее.

— Это не вполне справедливо, — произнес Зигмунд. — Мне не следовало убеждать Вильгельма проводить операцию здесь, в Вене, где он не мог следить за результатами.

Минна не хотела спорить. Рано или поздно Зигмунд поймет, что Флисс некомпетентен. Она продолжала наблюдать, как Фрейд вышагивает по комнате, и слушала, как он анализирует сон. Данный случай потряс его. Ее жалобы сейчас казались незначительными. И в любом случае он здесь, рядом с ней, доверяя ей сокровенное — разве не этого она хотела, в конце концов?

Глава 37

В ту ночь Минна прекрасно спала. Фиаско Флисса стало тем самым добром, без которого не бывает худа. Или это ей так хотелось думать? Теперь, когда репутация этого человека померкла, Минна надеялась вернуть свое прежнее привилегированное положение наперсницы Фрейда, его возлюбленной… или даже музы.

Но Фрейд вернулся к прежней резкой манере обращения и жесткому графику. Он молча пролетал мимо Минны по коридору, избегал обедать дома, не участвовал в общих разговорах. Но хуже всего было то, что он больше не смотрел на нее, удостаивая лишь мимолетными холодными взглядами.

Вскоре Минна заметила, что чем больше она расстраивается из-за своей отверженности, тем веселее становится Марта. Сестра энергично взялась за все свои обязанности. Ее мудрый взгляд излучал независимость и, как ни странно, оптимизм. Марта вдруг превратилась в «счастливую женушку», а Минна оказалась совершенно потерянной.

— Минночка, сегодня замечательный денек. Наверное, я схожу на Тандельмаркт, а после загляну к цветочнику. Хризантемы в этом сезоне — просто загляденье, правда? — говорила Марта, порхая по комнате.

— И стоят недешево, — ответила Минна, не слишком тонко намекая на отношение Зигмунда к тому, что Марта тратит деньги на цветы.

— Господи, да не принимай ты это близко к сердцу, все не так ужасно. Сбегай, пожалуйста, к мяснику, я попросила его отложить для нас говяжью заднюю часть на риндфляйш [35], а на обратном пути купи сыру и хлеба.

Минна была далеко не в восторге от новых поручений, однако решительно выдернула из шкафа в передней первую попавшуюся шаль. Она не поправила прическу, даже не взглянула в зеркало, ей было безразлично, как она выглядит, отправляясь на рынок. Минна обошла несколько лавочек и магазинов, размышляя о том, как приятно выбраться из дома, но вот сил у нее, похоже, не так много.

На обратном пути настроение улучшилось, и она заметила, что шпили церквей вдалеке увенчаны сверкающими нимбами солнечного света. И вот, несмотря на тяжелые кошелки, Минна решила прогуляться и двинулась через Пратер, по дорожке, которая вела в их квартал. Там-то она и наткнулась на Зигмунда. Он шел неспешно об руку с элегантной дамой, закутанной в пелерину из горностая. Шелковый зонтик покачивался у дамы над головой.

Пара была поглощена беседой, их головы сблизились, она невзначай смахнула листок с плеча Зигмунда, и ее рука на мгновение задержалась на его руке.

Минна застыла, очарованная зрелищем, она расслышала, как он фыркнул. Женщина прощебетала в ответ что-то неразборчивое. Пара медленно приближалась, Минна усилием воли пыталась сохранить хладнокровие. Затем подхватила свертки поудобнее и огляделась в поисках пути к отступлению, надеясь скрыться незамеченной.

— Минна? Какими судьбами? — удивился Фрейд, заметив ее. — Ты ходила за покупками?

Возникла неловкая пауза, он ждал, что Минна скажет что-нибудь, но она словно вросла в землю, и все мысли вылетели из головы. Спутница Фрейда лучезарно улыбнулась, и Минна мрачно отметила ее красивый румянец, высокий лоб, великолепные белые зубы, чувственные формы. Волосы дамы были затейливо уложены в прическу в греческом стиле, мягкие локоны обрамляли лицо. Она была немолода, но все еще восхитительна.

— Вы из домочадцев Фрейда, дорогая? — спросила она.

— Да, — ответила Минна, оправляя свою худую шерстяную шаль в ожидании, что Зигмунд их представит, но он молчал.

Она стояла, сконфуженная, словно девушка, в танцевальном списке которой ни единого кавалера.

— Чудесный денек, не правда ли? — добавила дама.

Минна кивнула, руки нервно сжимали свертки, сдерживаясь усилием воли, чтобы не опуститься до банального бегства, словно в какой-то дешевой комедии.

— Ну что ж, тогда увидимся дома, — произнес Зигмунд, беря даму под руку, и они удалились в противоположном направлении.

«Кто она такая?» — думала Минна, стараясь идти, не опуская головы. Но к тому времени, как она добралась до квартиры, ее уже трясло от негодования. Снова он обращается с ней, как с прислугой! Она не заслуживает быть представленной. Кто эта чертовка?

В доме стояла тишина. Младшие дети были с гувернанткой, а Мартин — в школе, поэтому Минна решила занести продукты в кухню и опять уйти на улицу. Она привела себя в порядок, оглядела свое печальное лицо, чуточку припудрилась, причесалась и уложила волосы. Одно она знала точно — ноги ее тут не будет, когда Зигмунд заявится сюда с этой женщиной.

Но ничего не получилось. Когда Минна вернулась, то уловила знакомый аромат дорогих духов, смешанный с сигарным дымом. Не в силах совладать с собой… Минна двинулась к кабинету Фрейда. Она остановилась в дверях, держа в руках пальто и шляпу. Дама восседала на кушетке, а горничная подавала ей чай в сверкающем серебряном сервизе Марты. Зигмунд стоял перед ней со своей новой антикварной находкой в руках. Когда в последний раз кто-то бывал у него в кабинете в эти часы? Прежде Минна не видела, чтобы он кого-то угощал чаем.

— Это мой магический амулет. Древние египтяне верили, что его обладатель, предположительно, наделялся сверхъестественными способностями, — произнес Фрейд, поднося статуэтку к свету, чтобы гостья увидела, как солнечные лучи играют в изгибах бронзового тела.

«Что он делает? Повторяет отрепетированную роль?» — думала Минна. Ведь то же самое — слово в слово — он говорил и ей. Но не поил чаем с сахарным печеньем.

Откинув голову, женщина не сводила с него глаз, деликатно поднося чашку к губам. Юбки у нее были в причудливых плиссированных рюшах, а перчатки оторочены жемчужинами. Раньше Минна не заметила этих маленьких штрихов, свидетельствующих об аристократизме гостьи.

— Восхитительно, правда? Мой антиквар горы свернул, чтобы добыть ее.

С невинным видом Минна вошла в комнату, на ходу придумывая предлог. Зигмунд посмотрел на нее с выражением боли на лице.

— О, мы снова встретились, — сказала она. — Я Минна Бернайс. Сестра Марты.

В огромных прекрасных глазах дамы отразилось удивление.

— Простите меня, я не знала, что вы — член семьи.

Повисло неловкое молчание. Минна ждала, что Фрейд что-нибудь скажет, но он стоял, глядя ей в лицо. Гостья разрядила ситуацию.

— Я — Лу Андреас-Саломе, — промолвила она, слегка подвинувшись на кушетке, — не хотите ли к нам присоединиться? Зигмунд как раз показывал мне свою коллекцию.

— Я ее уже видела, — холодно ответила Минна, — но в любом случае, благодарю вас, мне пора.

А чего она ожидала? Хотя бы притворного радушия с его стороны?

Минна вышла за дверь, отягощенная откровением: в его жизни есть другая женщина, и это не ее сестра.

Минна брела по залитой солнцем Рингштрассе мимо богатых домов за резными воротами и вытирала взмокший лоб, чувствуя, как пульс непривычно участился. Наверное, она перегрелась на солнце. А может, это от злости. Или от унижения. Она так отчаянно хотела спать, что в глазах жгло и кололо. Всю прошлую ночь ей пришлось просидеть возле Софи, которая подхватила легкую форму желудочного гриппа, и теперь она сама ощущала тяжесть в животе, несмотря на то, что была голодна. Наверное, тоже подцепила вирус от малышки. В довершение всего глаза у Минны были буквально на мокром месте. Вот уж совершенно на нее не похоже.

Минна обрела убежище в одной из ближайших кофеен. Села за мраморный столик, обмахиваясь шляпой, но все равно кожа у нее была холодная и липкая. Сняв шерстяной жакет, Минна повесила его на спинку стула, ослабила пояс на юбке, расстегнув несколько верхних крючков. Она заказал свой любимый кофе по-турецки с сахаром и взбитыми сливками и откусила кусочек хлеба с сыром.

Кофейня была полна: забежавшие перекусить покупатели рынка, военные в нарядной форме, студенты, поглощенные чтением газет. В одном углу сидели трое молодых людей и хорошенькая девушка, облокотившись на спинки деревянной скамьи. Они коротали день за рюмкой и сигаретой, казалось, им нипочем все сложности жизни. Девушка вдруг расхохоталась в ответ на чью-то реплику, ее глаза и щеки загорелись. Минна устроилась поудобнее, вытерла салфеткой влажную шею и попыталась размышлять, но почувствовала, что сбита с толку и совершенно потеряна.

Внезапно смесь густого запаха венского кофе и табачного дыма вызвала в ней отвращение. Горло и гортань перехватило спазмом, тошнотворная волна захлестнула, словно петля, и она с трудом подавляла желание вырвать. Вцепившись в край стола, Минна зажмурилась, переждала минуту, а потом медленно встала. Ей обязательно нужно поговорить с Зигмундом.

Глава 38

Зигмунда не было в кабинете, когда Минна вернулась домой. Марта в передней поправляла хризантемы в вазе.

— Где Зигмунд?

— Ушел с фрау Андреас-Саломе. Ты ее знаешь?

— Да.

— Красавица. Она поэтесса. Заинтересовалась работой Зигмунда. Посетила его лекции. Это очень хорошо для нас. Она богата, со связями. Сплетничают, что четверо любили ее в одно и то же время. И не кто попало — Климт, Рильке, Ницше и еще один, который покончил с собой, когда она его бросила.

— Как ей повезло!

— Действительно, — сказала Марта, не уловив сарказма, — вызывать к себе такую любовь.

Минна чувствовала, что переутомилась, она была безрадостной, словно ребенок, который вот-вот расплачется.

— Как давно он встречается с ней? — спросила она чуть слышно.

— Встречается? Откуда я знаю? Меня подобное не интересует. Может, надо было купить розовые? Сегодня у них были розовые хризантемы.

— Он вернется к обеду?

— Уверена, что вернется, потому что завтра уезжает на конференцию в Геттинген. Фрау Андреас-Саломе устроила ему эту поездку.

— О!

— Пойди отдохни, моя дорогая.

Минна шагнула к лестнице, но задержалась.

— Как ты это терпишь? — произнесла она, стоя спиной к Марте и держась за перила.

Было так тихо, что она слышала собственное дыхание. Струйка пота потекла за ухом.

— Что, дорогая?

Минна заставила себя медленно повернуться лицом к сестре.

— Как ты выдерживаешь его, когда он бросается от одного человека к другому, отдавая ему все свое внимание и игнорируя остальных? Это же невыносимо, разве ты не согласна? Это заставляет задаться вопросом: в чем же его настоящие привязанности?

— Я выдерживаю. Меня это не волнует. Теперь не волнует. Пускай развлекается.

— Развлекается?

— Важно ведь то, что ничего серьезного за этим не стоит. Ему нравится тот, кто стимулирует его ум. Но ненадолго. Эта женщина не тревожит меня ни в малейшей степени, и тебя она не должна беспокоить.

— Но, Марта…

— Минна, вспомни о докторе Брейере. И о докторе Флиссе, и еще о многих. Зигмунд боготворил этих людей, а теперь даже не упоминает их имен. Он похож на капризного ребенка. Обожает того, а потом другого. Мужчин. Женщин. Древних воинов. Я не могу заниматься всем этим, если честно. Мне хватает проблем с детьми.

Минне было нечего возразить в ответ. Наверное, Марта не понимала, что она и Зигмунд — любовники, но она, конечно, не могла не заметить, что Минна была просто еще одним человеком, который «стимулировал его ум». И что эта связь в конечном счете разорвется, как и другие. «Нелепо», — думала она. Единственным человеком, подтвердившим ее худшие опасения в отношении Зигмунда, оказалась Марта.

Глава 39

Минна поднималась по лестнице — разъяренная, едва способная скрыть унижение. Уже подойдя к своей спальне, она остановилась перед открытой дверью в комнату Марты. Чуть помедлив, двинулась к полке, где Марта держала самые необходимые книги. И нашла то, что искала, рядом с немецким переводом «Повседневной поваренной и домоводческой книги миссис Битон».

«Пособие матерям для поддержки здоровья в период беременности и родов» Томаса Балла и Роберта У. Паркера:

* * *

Существуют определенные признаки, по которым женщин учат распознавать беременность; и большинство женщин, если не все, полагают их наличие необходимым и достаточным доказательством их положения.

1. Прекращение ежемесячных недомоганий.

Первый признак беременности — нарушение регулярного ежемесячного цикла, которое в женской фразеологии описывается как ежемесячные недомогания.

2. Утреннее плохое самочувствие.

Вскоре после зачатия у женщины утром часто расстраивается желудок, что и называют утренним недомоганием. При пробуждении женщина чувствует себя как обычно, но, вставая с кровати, ощущает тошноту, а иногда ее рвет во время утреннего туалета.

3. Острые боли в груди, увеличение ее, как и другие изменения.

После двух месяцев беременности груди набухают, ощущается пульсация, сопровождаемая покалыванием в середине груди, в основном в соске. Сосок становится более выпуклым…

Минне этого хватило. Не было потребности консультироваться с доктором. Все признаки налицо. Она положила книгу на ночной столик, откинулась на подушки и вытерла горячие, потные ладони о прохладную простыню. «Советы матерям» являлись библией для каждой «молодой замужней женщины», но ей они не понадобятся.

Закрыв глаза, Минна погрузилась в беспокойный сон. Ужин прошел без нее, и когда она проснулась, было уже десять часов. Она посмотрела в холодный сумрак спальни, села и завернулась в шаль. Как она могла позволить такому случиться? Минна оттолкнула от себя волну печали, настолько огромную, что признание ее существования уничтожило бы ее. Одно было бесспорно. Зигмунд немедленно должен узнать. В ожидании нет смысла.

Минна открыла шкаф и нащупала бутылку джина. Она налила себе большой стакан и залпом выпила обжигающую жидкость как лекарство. Безотлагательность ее положения была очевидна. Она скажет ему сегодня же вечером.

В полночь Минна услышала, что парадная дверь открылась, и раздались тяжелые шаги Зигмунда. Она уже дремала, но скрипящая дверь резко привела ее в чувство. Минна вскочила с кровати, надела халат и взяла горящую свечу с комода. В доме было тихо, за исключением шагов Фрейда, зашедшего в гостиную, а потом направившегося к лестнице. Она стояла, напряженно застыв, ожидая и прислушиваясь. Неужели он провел время с той женщиной?

Зигмунд начал подниматься. Если она когда-нибудь собирается говорить с ним, то это должно произойти немедленно.

— Зигмунд! — позвала Минна.

Он поднялся на одну ступеньку выше и увидел ее, отблеск свечи играл на ее лице.

— Минна, ты еще не спишь?

— Мне необходимо поговорить с тобой.

— Сейчас? Уже поздно, да и ты не одета. Давай подождем до моего возвращения.

— Нет, — сказала она, щеки ее гневно горели.

— Тогда пойдем в кабинет.

Фрейд недовольно протер глаза, зевнул, медленно снимая пальто и шляпу. Он выглядел покорным или был просто загнан в угол? Минна репетировала, что скажет, как выразит ему свой гнев и боль. Но когда они наконец сели друг против друга, то его пристальный взгляд, который всегда пугал студентов, остановил ее.

— Я слушаю. В чем дело? — Зигмунд порылся в кармане, ища сигару, но карман был пуст.

— Насколько я понимаю, ты едешь в Геттинген?

— Да.

— Надолго?

— Дней на десять. Мы обсуждаем мою поездку?

— А почему ты не сообщил мне, что уезжаешь?

— Я не знал, что должен обсуждать свой график с тобой.

— Ты прав. Почему вообще ты должен обсуждать что-либо со мной? Уже несколько месяцев мы не сказали друг другу и двух слов.

— Ты не права.

— Значит, мне все только кажется?

— Зря ты думаешь, будто я пренебрегаю тобой. Ты единственный человек, понимающий, как я занят. Иногда необходимо закрыться от всех.

— Ну, не от всех, — возразила Минна.

Ей хотелось кричать, выслушивая его слабые, жалкие попытки оправдать свое поведение.

— Как долго ты знаешь фрау Андреас-Саломе? Она едет с тобой? Я заметила, что ты не потрудился представить меня ей.

— Минна, перестань.

— Почему? Я — глупая девушка. И ты тому доказательство. Почему ты тогда не пришел в гостиницу?

— Я даже не стану пытаться объяснять….

— Сомневаюсь, что у тебя получится.

— Мне нужно немного поспать.

— Тогда очень жаль, потому что я нуждаюсь в лечении разговорами по твоему методу.

Фрейд раздраженно вздохнул.

— Сейчас не время…

— Зато — самое место… Я лягу на кушетку, ты не возражаешь?

— Что с тобой случилось?

Минна легла на кушетку, расправляя халат.

— О, как удобно, — сказала она саркастически, утопая в больших бархатных подушках. — С чего начать? Наверное, с вопроса… Или это твоя обязанность? Ладно уж. Зачем ты уговорил меня вернуться с тобой в Вену?

— Я полагал, что это было взаимное решение.

— Столь же взаимное, как фраза «Я не могу жить без тебя»? Тоже жалкая уловка?

— Чего ты хочешь?

— Чего я хочу? Разве это не по твоей части? — Она разразилась нервным смехом. — Ты ведь не имеешь ни малейшего представления о том, чего я хочу, не так ли?

— Говори тише, Минна.

— Так лучше? — прошептала она. — Я изменила всю жизнь ради тебя. Но для чего?

— Ты расстроена, — произнес Фрейд, глядя в ее бледное, утомленное лицо.

— Блестящий диагноз. Твой метод лечения разговорами работает.

— Я не могу понять, зачем ты это делаешь…

— Ты хочешь знать, почему женщины расстраиваются? Я могу сэкономить тебе годы исследований. Они расстраиваются, потому что мужчины вроде тебя лгут женщинам.

— Пожалуйста, успокойся, больше я не хочу обсуждать это.

— Еще бы, — сказала она, села на кушетке и оправила халат.

Ее плечи застыли, когда она гневно посмотрела на него.

— Ладно, давай поменяем тему. Побеседуем о твоей работе. О чем-нибудь научном… «Психология любви». Не ты ли писал, что необходимы преграды, чтобы повысить либидо? Что страсть и брак несовместимы?

— Ради бога, Минна…

— Ты это писал?

— Я, но…

— Так вот в чем дело? В «препятствии», чтобы повысить твое либидо?

— У тебя истерика.

— Ты полагаешь, что если женщина в беде, то у нее истерика?

— Я думаю, в данном случае — истерика.

— Так вот, доктор Фрейд, у меня не истерика. Я беременна.

Он отступил на шаг и закрыл глаза.

— Ты уверена?

— Да, уверена. Ты знаком с основами биологии, не правда ли? Конечно, знаком. Ты ведь из тех, кто полагает, будто контрацептивы вредны для психики, вызывая беспокойство и депрессию. Однако ты думаешь только о воздействии их на мужчин, а на самом деле все заканчивается беспокойством женщины — и серьезным беспокойством, когда она обнаруживает, что беременна.

Минна переборола неодолимое желание смахнуть весь его антиквариат со стола и расшвырять статуэтки по полу. Выбросить книги из книжных шкафов.

— Моя дорогая, я сожалею, — нежно произнес Зигмунд, садясь рядом и обнимая ее.

Выражение нетерпения исчезло с его лица, когда он прижал Минну к себе. Она прикоснулась к нему впервые за долгое время, и все вернулось — вернулся тот разгорающийся огонь, который охватывал ее всякий раз, когда Зигмунд находился рядом. Она знала, чего хотела. Мечтала вернуть былую страсть. И эта мысль еще больше распалила ее гнев. Ей не нужна его жалость. Унижала самая мысль, что он будет чувствовать себя обязанным. Кажется, Зигмунд не понимал значительности содеянного им. И это было поразительно. Но положение ее было столь чудовищно, что она не могла разделить его ни с кем другим.

— Я не понимаю, нужна ли я тебе еще, — сказала Минна, отодвигаясь, чтобы избежать его прикосновений.

— Я хочу того, чего хотел всегда. Мои чувства к тебе не изменились.

Она слушала его холодные и прагматичные рассуждения о будущем и словно наблюдала за превращением воды в лед. Он сказал ей, что у него есть коллега в Меране, «который деликатно решает подобные проблемы». Операцию можно устроить легко и быстро.

Позже она может остаться и отдохнуть на частном курорте поблизости, куда люди едут, когда им необходима «перемена обстановки». Это лучше, чем уединенные, похожие на больницы санатории, приспособленные для туберкулезных больных, которые туда съезжаются, но редко возвращаются обратно.

Однажды за чаем Минна слышала шепотки о проблемах женщин при нежелательной беременности. Говорили, что существует много доступных недорогих абортивных препаратов, многие рекламировались в газетах как методы, призванные «отрегулировать менструальный цикл» для «спасения женщин». Упомянули слабительное, родостимулирующие средства, сульфат железа, хлориды железа, вещества, вызывающие менструации, корень папоротника мужского, называемого «шлюхин корень», и старое немецкое народное средство — абортивный чай, который состоял из майорана, тимьяна, петрушки и лаванды. Конечно, говорили, что «светские» женщины Вены «при затруднениях» оперируются в частных клиниках, и стоимость операции доходит до пяти тысяч гульденов.

«Как же он оплатит операцию?» — подумала Минна.

— Боюсь, тебе придется потом задержаться.

Минна кивнула, но почувствовала, глядя на него, что между ними что-то оборвалось. Она больше не могла говорить. Наконец-то с ее стороны разговоры закончились.

Зигмунд предложил сопровождать Минну в Меран, но она заявила, что для всех будет легче, если она поедет без него, ночным поездом. Ей нужно побыть одной какое-то время, сказала она ему. Но умолчала о том, что пока не решила — будет ли она делать эту операцию, и не сказала, что не останется на эти две недели в санатории, если сделает аборт.

Зигмунд должен был знать, что не в ее характере тихо исчезнуть ради его спокойствия. Она сама примет решение. И сейчас ее мучили противоречивые мысли. Намерения Зигмунда уладить проблему не успокаивали Минну. Одно было бесспорно: она не позволит ему решать свою судьбу. Минна знала, что большинство женщин в ее положении чувствовали бы иначе, но она себя не могла изменить. Даже если это не оправдывало ожидания других людей.

Фрейд оплатил первый класс — купе с откидной полкой. Минна смотрела в окно на мутный пейзаж и низко нависшее серое небо. Наконец Вена с ее миром остались позади. Поезд останавливался в небольших селениях, чтобы запастись водой и топливом, но даже когда катил безостановочно, покачиваясь на снующих колесах, она сидела неподвижно, вглядываясь в черную ночь. Минна перестала, подобно Великому Инквизитору, пытать себя вопросами: «Почему ты не бросила его, когда представился случай? Куда делась твоя верность сестре?» «Вина разъедает совесть, — считал ученый епископ Роберт Саут, — как ржавчина железо… и гложет самую сердцевину и суть металла».

Глава 40

Хмурым утром во вторник Минна сошла с поезда на станции Меран. Человек в ливрее, отрекомендовавшийся служащим «Нойе Меран санитариум», встретил ее и попросил багажную квитанцию. Получив дорожную сумку, он сопроводил Минну к экипажу. Коляска взбиралась по узкой горной дороге, огражденной с одной стороны темными высокими скалами, и Минна смотрела сверху вниз на деревенские крыши.

— Как долго вы пробудете у нас? — У ее спутника был гортанный выговор.

— Несколько недель, — ответила она.

На самом же деле она понятия не имела. Целебный воздух, при всех его хваленых магических свойствах, был сырым и холодным, и санаторий ей не понравился с первого взгляда, едва экипаж подъехал к воротам. Минна уже видела постройки такого типа — их проектировала группа архитекторов мятежной венской школы «Ди юнге». Кубовидные современные здания, выполненные из кирпича и бетона и начисто лишенные декора, были задуманы так, чтобы казаться изысканными образчиками авангарда. Но Минне эти постройки не нравились. Какое-то модернистское вырождение!

Она мысленно возвращалась к разговору с сестрой незадолго до отъезда. Зигмунд сказал Марте, что у Минны воспаление легких, и ей необходимо провести в санатории несколько недель, а может, пару месяцев. Марта немедленно пришла к Минне в комнату, лицо у нее было встревоженное.

— Как же ты подхватила такую болячку? Ты ведь никогда не была к такому предрасположена.

— Не знаю.

— Ну, ничего, одна моя приятельница поехала в Меран из-за болезни легких и вернулась совершенно здоровой. Это не наказание, поверь мне, скорее похоже не отпуск.

«Отпуск, — мысленно повторила Минна. — Жаль, что это неправда».

После того как она зарегистрировалась, девушка-санитарка, едва взглянув на бледное лицо новоприбывшей пациентки, мягко взяла ее под руку и проводила в комнату на третьем этаже, с балкона которой открывался вид на окрестности. В комнате были ослепительно-белые стены и практичная мебель: простая металлическая кровать, железный столик, деревянный гардероб, а на балконе — шезлонг с аккуратно сложенным на спинке шерстяным одеялом. Превосходное место, чтобы исчезнуть.

— Ваша операция состоится не ранее пятницы, но доктор Шуман примет вас завтра же. Если мы вам понадобимся, позвоните в звонок над кроватью, — сказала девушка, достаточно вышколенная, чтобы не задавать никаких личных вопросов о семье, муже или детях.

Взгляд Минны упал на маленькую дорожную сумку — книги, туалетные принадлежности, ночные сорочки и несколько простых юбок и блузок. Она подумала, что надо бы распаковаться, но сначала закурила сигарету и вышла на балкон. Выпустив струйку дыма, Минна смотрела на простершийся под ней огромный сад. Прямо за стеной пела какая-то женщина. Кто-то кашлял этажом ниже. Она размышляла об операции, которая через несколько дней прервет ее беременность, а потом рухнула на кровать и заснула, не раздеваясь.

Лишь много часов спустя Минна вышла из комнаты. Она прошла через холл в элегантную столовую и села между двумя дамами с краю длинного банкетного стола, покрытого крахмальной белой камчатной скатертью. Официант порхал вокруг Минны, подавая прозрачный бульон, сыр и вареную курицу.

— Дорогая, как приятно встретить вас. Вы здесь впервые? — Молодая женщина, одетая по последней моде, засмеялась и сделала глоток вина, будто они на каком-нибудь приеме. — Ну, тогда мы должны подружиться. Вы здесь — единственная, кто подходит мне по возрасту. Сколько вам? Двадцать семь — двадцать восемь?

Ее волнистые белокурые локоны поддерживал уложенный шиньон, а платье из органди украшал воротник, отделанный пухом белой тибетской козы, о чем она поведала Минне, словно близкой подруге. Блондинка представилась как леди Жюстина Бреннер. Впрочем, насчет «леди» Минна не слишком обольщалась.

Это кипучее явление резко контрастировало с прочими хилыми и вялыми постояльцами, тихонько заползавшими со стороны веранды и вполголоса обсуждавшими свои симптомы, то, как на них влияет погода, и что за лечение доктор прописал для этих самых симптомов.

— Как я хочу избавиться от этих туфель. Они мне ноги натерли. И где, вы думаете, их сшили? — произнесла Жюстина с придыханием и приподняла ногу, показывая Минне кожаную туфельку на высоком каблуке, выглядывающую из-под сиреневой нижней юбки. — Думаете, они из Парижа? Нет. Из Нью-Йорка. Вся самая лучшая обувь шьется в Нью-Йорке. Эти, например, отделаны лебяжьим пухом. Мой Феликс покупает мне туфельки разных цветов. Вот так он великолепно ухаживает, — добавила она, сделав глоточек вина. — Впрочем, сейчас я на него ужасно зла. Повез свою благоверную в Америку, а меня бросил здесь одну-одинешеньку. Чертов гад. Зато прислал мне духи из Берлина.

Жюстина улыбнулась, на левой щеке появился намек на ямочку. Минна сочувственно покачала головой, понятия не имея, что ответить. Ей искренне хотелось, чтобы эта женщина помолчала. То, что они почти ровесницы, не означало, что между ними есть нечто общее.

Фрау Берген, пожилая дама по другую сторону от Минны, кивнула в сторону Жюстины.

— Ведет себя так, словно весь сезон развлекалась в Майерлинге, а не провела месяц в палате электротерапии, — усмехнулась она, швыряя пикантную подробность, словно корм голодным птицам.

Минна положила вилку и растерянно уставилась на соседку.

— Об этом все знают, — прошептала та. — Женатый любовник решил ее проветрить после того, как она якобы случайно выпила пузырек снотворного.

Комнату вдруг заволокло туманом, и Минна почувствовала, как кровь отлила от ее лица. Пот выступил на груди и под мышками. Кто все эти люди? Комната завертелась у нее перед глазами в густеющей красно-зеленой пелене. Минна закрыла глаза, и стало еще хуже. «Вот так, наверное, и сходят с ума», — подумала она.

— Бедняжечка. Вам нездоровится? Давайте я провожу вас в комнату. Обопритесь на мою руку, — предложила Жюстина.

Минна встала, с горечью сознавая, что присутствующие пялятся на нее. Она благодарно вцепилась в локоть Жюстины, и та вывела ее из столовой через застекленные задние двери. Они медленно пересекли холл, мимо гостиной, мимо смотровой, сиреневая сумеречная дымка преломлялась сквозь оконные стекла. Многочисленные сиделки, выстроившиеся вдоль стен, перешептывались за ее спиной. Поднимаясь по белой каменной лестнице, Минна услышала, как возникло и повисло в воздухе слово «беременна».

Глава 41

— Невозможно сохранять этот чудный розовый цвет лица, — сказала Жюстина, выходя из бассейна.

Служительница завернула ее шикарное, чувственное тело в пушистое турецкое полотенце.

— Поверь мне, я попробовала. Но сейчас разве это не преображение?

Жюстина и Минна «брали ванны» в Меране. Жюстина объяснила свою попытку самоубийства, как «небольшой просчет в дозировке», а Минна пыталась забыть о предстоящей процедуре. Она скользнула в теплую воду, прикрыла глаза и позволила себе расслабиться, лежа в воде на подводной мраморной скамье. Чудесным образом давление в висках спало — дар водяных богов. Она опускала голову, и по мере того, как вода покрывала уши, голос Жюстины таял. Слышался только слабый гул волн, бьющих о край бассейна и быстрое струение крови в аорте. Не нужно было прилагать никаких сил, словно погружаешься в теплую дневную дремоту. Минна посмотрела на других купальщиц, лежащих в вялых позах на скамьях и греющихся под жидким светом. Они напомнили ей одалисок, столь любимых современными художниками, такими как Сезанн, Гоген и Матисс. Она особо помнила одну скандальную картину, написанную молодым немцем Кирхнером, который изобразил нагих купальщиц на пляже Балтийского моря. Говорили, что художник устраивал пикники с любовницами в уединенных местах и рисовал их, пока они закусывали или загорали.

— Просто рай, верно? — спросила блаженно Жюстина.

Эта женщина могла заставить весь мир поверить в то, что нет счастья лучше, чем положение любовницы, живущей в элегантной квартире, обладательницы самых лучших нарядов и обуви, какую она только пожелает. Она упивалась своим независимым существованием. Нет, она вовсе не одержима идеей выйти замуж, как большинство женщин ее возраста.

Минна выбралась из ванны и села на мраморную скамью рядом с Жюстиной. Несколько пожилых женщин с противоположного конца бассейна, обтираясь полотенцами, глазели в изумлении на Жюстину, когда она отбросила свое и задрапировалась в простыню.

Одна из них вдохнула так глубоко, будто присутствовала при казни.

— Да пусть глядят… — прошептала Жюстина. — Старые коровы.

— Они, вероятно, завидуют.

— Одна из них вообще-то попыталась прочесть мне лекцию на тему шестой заповеди…

— Может, седьмой? Кажется, шестая как-то связана с убийством.

— Да какая разница! Бог знает, ни одна из них в жизни не отважилась бы даже на маленькое приключение. У меня нет иллюзий по поводу того, что они думают обо мне. В городе попробуй ванны из хвои сосны, — добавила Жюстина, перевернувшись на живот и положив подбородок на руки. — Жуткий зеленоватый цвет, но запах восхитительный. Все деревенские жители кладут хвою в воду. Давай устроим небольшую прогулку?

— Нам можно выходить отсюда?

— Моя дорогая, мы живем не в плену! Только в бесчестье.

— Значит, ты слышала обо мне?

— Естественно. Это место — рассадник сплетен. Но что им еще здесь делать? Не удивительно, что у них в обычае укладываться в девять часов. Абсурд!

На мгновение Минне стало жаль, что она хоть немного не похожа на Жюстину, по крайней мере, на эту ее сторону, которую она видела теперь — свободный дух, не заботящийся о том, что общество думает о ней. Минне было чуть за тридцать — возраст, о котором одни скажут, что это уже старость, и другие — что самый расцвет. Особенно теперь, расцветшее от беременности тело сияло даже в этой сырости. И все же ее не отпускала печаль, впившаяся в нее, растущая в ней рядом с ребенком, которого она носила. И впервые Минна задалась вопросом, как это будет, когда она возьмет на руки собственное дитя.

Прекрасное утро сменилось серым полуднем с потоком мерзкой погоды, спустившейся в долину. Жюстина и Минна, которым наскучила пустынная веранда, решили прогуляться. Одетые в почти одинаковые черные юбки и плащи, в похожих черных шляпах, они шли по грязной тропинке, окаймленной соснами, ветер бил им в спину. В жутком, мутном освещении они походили на двух ведьм, летящих по воздуху.

— Веселое местечко, — усмехнулась Жюстина.

— К нам приближается эта ужасная женщина, фрау Берген. Что ей сказать?

— Скажи ей, что мы ищем Хитклиффа [36], — засмеялась Жюстина.

— Ты читала книгу?

— А почему ты удивляешься? Любовницы тоже читают. Чем-то же нужно заполнить пустые дни.

Она схватила Минну за руку и потянула ее с тропинки к изгородям. Санаторий позади них принимал угрожающие формы, по мере того как они бежали через бурелом к прогалине, где и упали на скамеечку, чуть дыша.

То ли из-за бесцеремонного смеха Жюстины. То ли потому, что они прижались друг к другу, одни против всего мира. Или это было неустрашимое достоинство и самообладание Жюстины после всего, через что она прошла. Но что-то заставило Минну довериться ей, сначала рассказав о любовной связи, даже не скрывая, что связь была с зятем, а затем о том, что он охладел к ней, когда они вернулись из Швейцарии.

— Сначала я пыталась убедить себя, что любовная интрига, как и брак, не может длиться на изначальном уровне страсти. Но потом поняла…

— Ты поняла, что не нужна ему. Он жил, будто ничего не произошло. А тебя оставил жить с призраком.

То, что Жюстину не шокировало ее признание, помогло Минне умерить стыд и жалость к себе.

— И когда он узнал, что ты беременна, то отреагировал, как любой другой женатый мужчина, — заметила Жюстина, придвигаясь поближе и взяв Минну под руку. — А чего еще ты ждала?

— Я считала, что он иной. Он — ученый, видишь ли. Я думала, что он знает то, чего хочет женщина, в чем нуждается. Но его теории о женщинах и их эмоциях абсолютно ложны.

— А я обнаружила, что навязчивая идея мужчин о сношении связана с тем, что ему недостаточно домашних совокуплений. Но ребенок… Это меняет все. Он вызывает неудобства, это постыдно… дорого…

— Но не невозможно!

— Ну, моя дорогая, все зависит от твоего определения невозможного.

— Я хочу сказать, что есть женщины с внебрачными детьми.

— Что же, это профессиональный риск, но я не рекомендовала бы тебе.

— Я хочу сохранить ребенка, — призналась Минна.

Жюстина с сочувствием смотрела на нее.

— А что ты сделаешь? Вернешься в семью?

— Не знаю.

— Значит, не вернешься в семью?

— Нет. Найду, куда деться. Куда-нибудь, где люди не осуждали бы нас. Где можно было бы жить спокойно и растить дитя.

— Таких мест не бывает. Но если найдешь, я отправлюсь туда с тобой.

Жюстина посмотрела на Минну, на сей раз серьезно.

— Он обещал жениться на мне. Я, конечно, не поверила ему, но как приятно было это слышать.

Вечером после ужина Минна обдумывала варианты. Она решила остаться в санатории на несколько дней, а затем начать готовиться к переезду в Америку. Она могла бы пожить с братом и его женой, пока не родится ребенок, а потом что-нибудь придумает. Зигмунд будет возражать, конечно. И найдет тысячу причин, почему она не должна так поступать. Но она не будет слушать его. Так она никому не причинит боли. По пути в свою комнату Минна остановилась в приемном отделении, чтобы оставить сообщение для доктора, что она отменяет операцию, назначенную на пятницу. Когда она уходила, регистратор подозвала ее и вручила письмо, доставленное с дневной почтой.

* * *

Вена, ноябрь 1896 года

Моя любимая Минна!

Я уже собирался к тебе, когда смертельно заболел отец, и я не смог уехать. Пожалуйста, пойми, если бы я мог разорвать себя на части, я был бы с тобой. Я бы приехал к тебе и привез бы тебя домой, но сейчас это невозможно. Болезнь старика развилась внезапно — подкожные кровоизлияния, ступорные состояния с непонятной лихорадкой, повышенная чувствительность к боли, судороги. Он мучится ужасно, а я беспомощен и могу лишь сидеть и наблюдать, как он умирает.

Как ты знаешь, все эти месяцы я был поглощен своими исследованиями, работая до изнеможения и сталкиваясь с невероятно мрачной перспективой. Я никогда не испытывал такую высокую степень вовлеченности, и меня беспокоит, получится ли что-нибудь из всего этого? Моя книга пока недостаточно совершенна для публикации, но я постоянно работаю над ней.

Моя дорогая Минна, через что же ты проходишь сейчас! Я сожалею, что не был так внимателен к тебе, как следовало. Все мои мысли сейчас заполнены упреками к себе. Я теряю отца. Не хочу потерять и тебя. Во всяком случае, моя любимая, я надеюсь, что ты согласна со мной в том, что пойти тебе некуда и твое будущее — с нами. Я буду всегда заботиться о тебе. Что еще я могу сказать? Я говорил с Мартой о твоем возвращении и жду известия от нее, как только она решит все вопросы. Она так же волнуется о тебе, как и я, и не дождется твоего возвращения. Целую тебя, мою дорогую возлюбленную, и с нетерпением жду встречи. Будь здорова.

Твой Зигмунд.

Письмо Фрейда привело Минну в замешательство. Это были те самые слова, которые она хотела услышать с тех пор, как они вернулись из Швейцарии. Теперь он хочет вернуть ее. Он был, как ей казалось, слаб сейчас, обезумевший из-за болезни отца, и нуждался в сочувствии, в собеседнице. И, как всегда, героически отдавался своей работе. Интересно, написал бы он так, если бы знал, что она отменила операцию?

Глава 42

Минна лежала голая на столе в кабинете у доктора, ее тело прикрывала лишь белая простыня. Рано утром она получила записку, в которой врач предложил до отъезда провести первичный осмотр, поскольку все медицинские услуги полностью оплачены. Минна чувствовала себя совершенно разбитой, слабой, и у нее нестерпимо болела голова. Полночи она то впадала в дрему, то просыпалась, прислушиваясь к вздохам и стонам ветра за окном.

Как она скучала по Зигмунду, ей до слез хотелось услышать его голос, но, может, это и к лучшему, что сейчас его здесь нет, и некому оспорить ее решение.

Она наблюдала за медсестрой, которая наполнила прозрачную стеклянную бутылку хлороформом и поставила ее на металлический столик рядом с каким-то деревянным ящичком.

— Нам известно, какой у нас срок?

— Ну, шевеления пока не было, около двух месяцев.

— Вам повезло, вас ведет доктор Герринджер. Он весьма избирателен, пользует только состоятельных дам. И он очень тактичен.

— О…

— Некоторые женщины сначала пробуют можжевеловое масло, это очень опасно, — продолжила медсестра, задвигая занавески. — Я видела, как они страшно мучились и умирали. И, скажу я вам, тела после смерти источают ядовитый запах можжевельника.

— Наверное, тут какое-то недоразумение, — сказала Минна, пытаясь не выдать своего ужаса, — я отменила процедуру. Разве доктор вам не сказал?

— Полно, дорогая, полно. Вы нервничаете — это в порядке вещей, — ответила медсестра и принялась извлекать инструменты из выстланного бархатом дубового футляра, который казался Минне похожим на крошечный гробик.

Стальные инструменты с эбеновыми ручками — узнать их было нетрудно: скальпель, акушерский крючок, пара пинцетов и иглы всевозможных размеров. Там же была катушка шелковых ниток для сшивания разрывов и еще какой-то инструмент в виде стальной изогнутой иглы.

— Просто расслабьтесь. Когда вы проснетесь, ваша маленькая неприятность будет уже позади.

Минна резко села на столе.

— Простите, но у меня нет никакой «маленькой неприятности». Я просто пришла на первичный осмотр.

— Успокойтесь, фройляйн.

— Я хочу видеть доктора!

— Как вам угодно, — произнесла сестра и вышла, хлопнув дверью.

Через несколько минут появился доктор в белом полотняном халате, который сидел на нем, точно смокинг. У него было доброе лицо с глубоко посаженными глазами, он мягко взял Минну за руку, и она сразу ощутила, что находится под надежной защитой.

— Я прошу прощения, фройляйн Бернайс, виноват — не счел нужным предупредить сестру о том, что вы передумали. Ну-с, давайте-ка посмотрим, что у нас?

Минна отвернулась к стене и сосредоточенно принялась изучать грубые мазки на картине, висевшей в докторском кабинете, чувствуя, как гладкие пальцы врача ощупывают ее живот, а потом холодное металлическое зеркало вошло между ног. Она постаралась сдержать крик, ощутив острую боль внутри.

— Все хорошо, дорогая. Похоже, прошло уже полных восемь недель, еще вполне безопасный срок для процедуры, если вы вдруг передумаете. Но не тяните с решением.

— Я не передумаю. Мое решение окончательно.

Последующие несколько дней Минна обдумывала свое путешествие в Америку. Она написала брату письмо с просьбой прислать ей билет, не вдаваясь в подробности, почему. Вот уже несколько лет подряд брат настойчиво приглашал ее к себе, значит, обойдется без лишних расспросов. Минна составила список того, что придется сделать перед отъездом. Конечно, она предпочла бы просто исчезнуть, но нужно было многое уладить. Необходимо выправить документы. И молить Бога, чтобы оформление не затянулось. Брат упоминал вскользь, что есть некий ускоренный способ. Она подумала о своем дорожном сундуке, который все еще стоял на полке в чулане у Фрейдов, о комнате, где остались ее вещи. Надо будет как-то попасть туда, когда Фрейд будет на лекциях. В любом случае она никогда не простит себе, если уедет, не попрощавшись с детьми. Засыпала она беспокойно, мучимая плохим предчувствием. Может, просто метались в голове наспех составленные планы — так часто бывает, когда ты в беде. Как предусмотреть все предстоящие трудности? Нет, наверное, всего не предвидишь.

Минна проснулась, дрожа от холода, сердце бешено колотилось, и она решила, что это последствия ночных кошмаров. Ей было трудно дышать, в пояснице и внизу живота появились тянущие боли, которые отдавались в ноги, сползая сверху вниз. Она потянула звонок у кровати, вызывая сиделку. Та явилась, предложив горячий компресс и чай.

— Это, наверное, ложные схватки, — пояснила она, — обычное дело. Длятся несколько часов. Они изнурительны, но не опасны.

Сиделка положила подушечку из конского волоса Минне под колени, раздвинула шерстяные шторы и отворила окна. Она повторяла, что всему виной усталость, перевозбуждение или, вероятно, кишечные колики, от которых она рекомендовала бы столовую ложку касторового масла и два стакана теплого ячменного отвара.

— Вам нужен свежий воздух, поспите немного, и скоро вы почувствуете облегчение.

Через несколько часов Минна проснулась — она дрожала так, словно кто-то тряс кровать. Тело свело судорогой, накатила невыносимая тошнота. Минна схватилась за поясницу, пытаясь унять стреляющую боль, и побрела к комоду. Последнее, что мелькнуло в ее ускользающем сознании, когда она уже падала на пол: «Только бы ребенок не пострадал!»

Глава 43

— Давно ты здесь? — спросила Минна.

— Не знаю. Несколько часов, — ответила Жюстина, отложив рукоделие.

Она встала с кресла, сунула ноги в атласные лодочки и прошла через комнату к прикроватному столику Минны. Густые светлые волосы Жюстины были аккуратно сколоты шпильками, она уже не казалась такой легкомысленной, как прежде, зеленые глаза глядели сосредоточенно. Жюстина зажгла свечку и укутала Минну в одеяло. Выяснилось, что пять дней Минна провела в плену тяжелого сна, возникшего из тошнотворной смеси лекарств и страдания.

— Ты выглядишь лучше. Лицо порозовело.

Минна уставилась на Жюстину, и вскоре до ее одурманенного наркотиком сознания дошло, почему она лежит в постели. Она подняла брови и попыталась собраться с мыслями. Минна вспомнила, что потеряла ребенка, и боль утраты ударила ее с такой силой, словно это случилось только что.

Жюстина сражалась с металлической грелкой для постели, засунув ее под простыни и подоткнув одеяла вокруг. Затем она причесала Минне волосы, открыв лицо. Она уже хотела сказать, что, мол, пора подниматься, но Минна казалась такой слабой, лежала совсем без сил, с темными кругами вокруг глаз, и у Жюстины просто язык не повернулся.

— А я только что дочитала «Джейн Эйр», — сообщила она, пытаясь развлечь Минну. — Вот уж не думала, что книга ничуть не хуже, чем…

— Мне не хочется говорить о книгах.

Несколько минут они сидели молча.

— Минна, ты должна выкарабкаться из этого.

— Ничего я не должна.

— Ты не можешь оставаться здесь вечно.

— Как будто я хочу… Видишь ли, я собираюсь в Америку. У меня уже все распланировано.

— Я знаю, ты говорила.

— Неужели?

— Дважды.

— Наверное, из-за лекарств. Не угостишь меня сигаретой?

— Курение запрещено, — улыбнулась Жюстина и достала из кармана платья две тоненькие египетские папироски.

Она протянула одну Минне, помогла прикурить и смотрела, как та глубоко затягивается.

— Ничего не получится.

— О чем ты? — спросила Минна.

— Об Америке. Это совсем не то, что ты думаешь. Нью-Йорк и Бостон — отвратительны. Они терпеть не могут иностранцев, разведенных женщин, не выносят богему. Такая женщина, как ты, обречена там на жалкое существование.

— Я тебе не верю.

— Но это правда. Я там бывала. И слышала немало историй. Городские трущобы, люди со странной речью, ужасная еда, банды гангстеров и трупы, плывущие по реке Гудзон, будто дохлая рыба.

— Что ж, тогда поеду на запад.

— И кого ты там надеешься встретить, кроме дикарей и фермеров? Добывать себе пропитание на бесплодном клочке земли среди богом забытых прерий…

— Ты закончила?

— Не совсем… — Жюстина сияла, смакуя каждую деталь нарисованной ею картины. — Было бы чудом, если бы ты и твой ребенок пережили там зиму, не умерев от тифа или оспы и не став после смерти добычей голодных стервятников.

— Ну, спасибо, утешила, — усмехнулась Минна.

— Стараюсь, как могу. — Жюстина поправила шпильки в волосах.

— Чуточку переигрываешь.

— Слушай, сегодня утром я говорила с твоим врачом. Я заявила ему, что они не могут требовать с тебя платы за пребывание здесь, поскольку выкидыш явился следствием его грубого осмотра.

— Ты так и сказала? Не может быть!

— Он, конечно, все отрицал. Но позже я справилась в канцелярии, и мне сообщили, что доктору Фрейду вернут деньги.

— Зигмунд обрадуется.

— Еще бы! Я на собственном опыте убедилась, что большинство докторов… — Она запнулась и выгнула брови. — Как бы повежливее выразиться? Дешевые ублюдки.

Раздался громкий надрывный кашель — кто-то из пациентов прогуливался возле приоткрытой двери в комнату Минны.

— Господи Иисусе! Что за люди? Хоть бы ради приличия рот прикрывали! — воскликнула Жюстина, с грохотом захлопывая дверь.

— Не знаю, что мне делать, — произнесла Минна после долгого молчания.

— Я бы поехала домой.

«Домой, — думала Минна. — Где он, этот дом? У матери? Боже упаси».

У сестры? Как ей вернуться туда после всего случившегося?

— Впрочем, — добавила Жюстина, закуривая, — я не самый опытный советчик.

Минна медленно спустила ноги с кровати и набросила халат. Преодолевая легкое головокружение, она вышла на балкон и села в шезлонг, глядя на растекающееся над горизонтом лиловое зарево. Жюстина накинула Минне на плечи шерстяную шаль и присела рядом.

— Завтра утром я уезжаю, — сообщила Жюстина, — уже несколько дней, как я должна находиться в Вене, но мне хотелось убедиться, что с тобой все будет хорошо.

Голос был глубокий, утешающий. Минна расслабилась в кресле и закрыла глаза. Она чувствовала наплыв эмоций, но стыдилась плакать.

— Я не тешу себя надеждой, что мы увидимся снова, — ласково промолвила Жюстина.

Минна взяла ее руку и прижала к своей щеке, а потом положила к себе на колени.

Две молчаливые женские фигуры на фоне гаснущего дня.

— Хочешь, я позову сиделку?

— Нет.

— Может, вечером напьемся?

— Я бы с удовольствием.

Жюстина откинулась на спинку кресла и пускала в воздух колечки дыма.

— Ну и отлично.

Глава 44

* * *

Вена, ноябрь 1896 года

Дорогая Минна!

Мне очень горько сообщать тебе печальные вести, но вчера мы похоронили Якоба, он умер после очередного отека легких. И хотя мы все знали, что это неизбежно, Зигмунд безутешен. Минночка, он просто сам не свой! Сидит один в своем кабинете и смотрит в стену или бродит по дому как неприкаянный. На днях застала его в гостиной — он сидел, уставившись в никуда. Кажется, Зигмунд совершенно утратил интерес и к практике, и к своим исследованиям.

Вчера он узнал, что некий коллега из университета порочил его как консультанта, рассказывая другим, что Зигмунда нельзя принимать всерьез. Это, естественно, очередной сокрушительный удар по его репутации.

Ты знаешь, какие у него бывают в таких случаях приступы ярости. А теперь он просто посмотрел на меня и пожал плечами. Похоже, Зигмунд забросил все дела и сутками напролет читает о Бисмарке, который, как он говорит, родился в один день с Якобом.

Минна, дорогая моя, это еще не все. Должна сообщить тебе, что мне придется оставить детей и отправиться в Гамбург. Матушка больна, она засыпала меня письмами, умоляя приехать, чтобы ухаживать за ней. И вот, вместо того, чтобы просить тебя позаботиться о ней (и я заранее знаю ответ), я написала, что приеду. Зигмунд сказал мне, что тебе уже гораздо лучше, поэтому будет справедливо, если ты приедешь к нам и займешься детьми.

Я просмотрела расписание бреннерской линии Центральной железной дороги Мурано и заказала для тебя билет на четырехчасовой поезд в четверг. Если получится, я тебя встречу.

Жаль, что нечем тебя порадовать. Но все так, как есть. Я буду счастлива, когда жизнь наладится и мы снова будем вместе.

Твоя любящая сестра Марта.

Минна не могла не заметить, как предсказуемо сестра разделила обязанности. Несмотря на ласковый тон письма, Марта ясно давала понять, что отказ Минны она сочтет попыткой уклониться от исполнения семейного долга.

Вот оно — решение. Преподнесенное ей на серебряном блюде. Если бы все было так просто! Да, она должна вернуться к своим обязанностям, но это значит — вернуться к Фрейду. Однажды ее сестра уже распахнула перед ней двери своего дома, и она его разрушила. На сей раз Минна не повторит прежних ошибок.

Глава 45

Минна сошла с поезда на венском вокзале Вестбанхоф и сразу увидела на переполненной платформе Марту. Сестра куталась в бордовую накидку с капюшоном, волосы у нее, как обычно, были стянуты в небольшой, аккуратный узел на затылке. Марта заметила сестру сквозь клубы пара, и лицо ее просияло.

— Марта! Вот так неожиданность! — воскликнула Минна, голос ее потонул в грохоте тележек с чемоданами, которые волокли носильщики, и разговорах пассажиров, спешащих мимо.

Она расплатилась с носильщиком и взяла у него из рук свой небольшой саквояж.

— Не надо было приходить — и так у тебя столько проблем. Я могла бы и сама добраться на омнибусе.

Налетел порыв ветра, неся едкий запах дыма и гари, и Минна продрогла в своем тонком шерстяном жакете и прогулочной юбке.

— Я хотела увидеться с тобой, прежде чем уеду к маме, — сказала Марта, целуя Минну в обе щеки, и подхватила ее сумку. — Господи, какая тяжесть! Тебе ведь нельзя много поднимать. Я уезжаю в Гамбург пятичасовым поездом, так что у нас мало времени. Как ты, сестричка? Как твои легкие, очистились?

— Не волнуйся, Марта, все хорошо.

— Я вижу. У меня есть время выпить с тобой кофе.

Марта взяла сестру под руку и повела через здание вокзала в кафе. Предвечернее солнце струилось сквозь длинный сводчатый коридор, и Минна зажмурилась от яркого света. Кажется, она забыла в поезде шляпу.

Путь из Мерана был долгим и утомительным, она не спала ни минуты — вагоны трясло и дергало от станции к станции, где их то блокировали, то разблокировали. И едва ли она удостоила хоть взглядом пейзаж, проплывавший за окнами.

Минна села в первый поезд — в шесть утра и надеялась, что обнимет детей, перекинется с ними парой нежных слов и, сославшись на утомление, сразу ляжет в постель. Но Марта была начеку, и при ней было невозможно отмолчаться. Минна почувствовала себя в западне, когда сестра принялась рассказывать о состоянии матери (просто кошмарном), а затем пустилась в описание подробностей распорядка домашних дел на ближайшие несколько недель.

Такого Минна не ожидала. Она надеялась, что Марта побудет дома хотя бы несколько дней, прежде чем ей придется остаться с Зигмундом наедине. Господи! Ей придется общаться с ним уже сегодня вечером. Что она ему скажет? Что решила родить ребенка. Что она все-таки решилась оставить его. А выкидыш положил конец всему.

— Марточка, неужели тебе обязательно уезжать сегодня? Дай мне хотя бы отдышаться. Мама и так долго ждет, несколько дней ничего не решают.

— Это очень жестоко, дорогая. Особенно, учитывая ее состояние. В любом случае все уже решено. У меня куплен билет, и я уезжаю.

Не стоило даже пытаться переубедить сестру. Марта никогда не меняла своих планов, разве что кто-нибудь оказался бы при смерти.

Они присели за столик неподалеку от компании модно одетых дам в широкополых шляпах и заказали кофе по-венски с ликером и взбитыми сливками. Затем Марта снова подозвала официанта и велела принести две порции штруделя.

— Мне не надо, — сказала Минна, — я ела в поезде. — Одна мысль о тепловатом сочащемся штруделе заставила ее желудок болезненно сжаться.

— Глупости. Два штруделя, — повторила Марта официанту. — Ты осунулась. Минна, ты ведь справишься, правда? — Она внимательно изучала лицо сестры. — Ты сможешь за всем присмотреть, пока я не вернусь?

— Разумеется.

— Я составила подробный список дел и положила у тебя в комнате. Софи теперь надо водить к логопеду не по вторникам, а по четвергам. Репетитор Матильды приходит ежедневно в четыре часа. Мартин будет проситься на каток, но ты его не пускай.

— Я справлюсь, это несложно.

— Не сомневаюсь. Но если ты еще слаба, то я могу попросить Эдну позвать в помощницы ее сестру. Хочешь? Тебе нельзя перенапрягаться.

— Спасибо, не нужно.

— У тебя измученный вид, — заметила Марта.

Они помолчали, пока официант подавал кофе со штруделем. Минна ковыряла вилкой свой кусок.

— Ты не спросила о Зигмунде, — произнесла Марта, осторожно касаясь темы, вокруг которой они вот уже битых полчаса ходили кругами.

— Ну и как он? — тихо промолвила Минна, не поднимая головы.

— Все еще в волнениях. Но теперь его тревогам конец. Фрау Андреас-Саломе упорхнула на прошлой неделе, и расставание не было полюбовным.

— О, как это плохо.

— Правда? Ты тоже так думаешь? — улыбнулась Марта. — Эта женщина оказалась истеричкой, и не в клиническом смысле. Слезы были настоящие. И, конечно, Зиги скрылся в неизвестном направлении, так что пришлось мне с ней самой разбираться.

— Ты указала ей на дверь?

— Да, но очень мягко.

— Не сомневаюсь.

На мгновение их глаза встретились.

— Минна, — серьезно сказала Марта, — я волнуюсь, потому что сейчас Зигмунд подавлен. Он снова потащит тебя к себе в кабинет, но для тебя это чересчур. Шестеро детей. Слишком напряженный распорядок, даже если бы ты была совершенно здорова и полна сил. Я надеюсь, что ты сократишь общение с ним ради своего же блага.

— Я возвращаюсь вовсе не затем, чтобы…

— Конечно, нет, — перебила Марта, — но когда на него находит, а это непременно случится, он опять берется за старое… Ты меня понимаешь?

Как тут не понять? Минна кивнула.

— Я же вижу, как ты расстраиваешься, когда он тебя игнорирует. Наслаждайся его обществом, когда он цивилизованный человек, и не обращай внимания на его неотесанность и грубость. А что нам с тобой еще остается?

Минна замерла. Она терялась в догадках: что именно известно Марте? По крайней мере, она знает об истинных чувствах своей сестры к Зигмунду, но считает ли она Минну его любовницей? Или же она для Марты — всего лишь одна из многих отвергнутых им наперсников и наперсниц?

Минна внимательно смотрела сестре в лицо, пытаясь понять, но лицо у той было непроницаемо, не зарумянилось, не побледнело. Марта всегда обладала уникальным даром — непогрешимой душевной самодостаточностью, качеством завидным и пугающим. Она владела собой, несмотря на убийственные факты, и предлагала сестре следовать ее примеру.

— Марта, пока ты в отъезде, я за всем прослежу и все сделаю. Но я могу остаться лишь на несколько недель.

— Давай не будем обсуждать это с тобой сейчас, ты сама не своя. Но я хочу сказать, что мы не должны позволять эмоциям властвовать над нами. А в частности — нет никаких причин для того, чтобы все бросать из-за такой мелочи.

— О чем ты?

— Да о том, что ни для кого из нас не секрет — Зигмунд ранил твои чувства. Он это делает постоянно… Переступи через свою обиду.

Минна не сводила глаз с лица сестры. Слезы потекли по щекам Минны прямо за воротник.

— Не плачь. Я больше не буду говорить об этом, да и ты тоже. Мы обе переволновались.

Марта протянула руку через стол и сжала руку Минны, успокаивая и себя, и ее. Они обнялись на прощание, и сестра уехала, а Минна осталась в кафе и сидела там в одиночестве, созерцая небо, затянутое облаками. Она вдруг ощутила боль одиночества и подумала о сестре. Ей все еще чудился голос Марты, исполненный податливой гибкости, радушия и обещания всего самого лучшего, стоит только им хорошенько постараться, поступать во благо и заботиться друг о друге.

Деревья вдоль проспекта уже начали терять листву, и вскоре им суждено обнажиться. И тогда взору предстанут серые фасады доходных домов по ту сторону дороги. Похоже, за время ее отсутствия в Вену пришла осень. Так много всего случилось с тех пор, как Минна уехала. Ее не оставляло ощущение, будто прошли не недели, а годы.

Она расплатилась за кофе, надела пальто и отправилась искать экипаж. Минна дышала полной грудью, прислушиваясь к ветру, шелестящему в ветвях деревьев. Ее ждут дома. Наверное, она останется. Пока останется.

Эпилог

Лондон, февраль 1941 года

Минна приехала в дом номер девятнадцать по Берггассе молодой женщиной и осталась там на сорок с лишним лет. Теперь она умирала.

Пасмурным утром Марта поднялась по лестнице в комнату, чтобы проведать сестру. Сад слегка припорошило свежевыпавшим мокрым снегом, тяжкие клубы тумана заволокли город. Марта поняла сразу, что осталось недолго.

Сестра лежала, молитвенно скрестив руки на груди, дыхание у нее было затрудненным и хриплым. Доктор сказал, что последние несколько дней состояние Минны ухудшилось, сердцу уже ничем нельзя помочь, осталось только ухаживать за ней до конца.

Минна почти не выходила из своей комнаты с тех пор, как умер Зигмунд — это случилось год назад. Он вел долгую, изнурительную борьбу с раком горла, и Виржиния Вулф, посетившая Зигмунда незадолго до смерти, сравнила его с наполовину потухшим вулканом. А сам он всегда говорил, что, подобно королю Макбету, предпочитает умереть в доспехах. Так он и сделал. До последнего дня сидел в кабинете, работал, читал в своем любимом кресле у окна. А последние часы Фрейда Минна и Марта вместе провели у его постели. И разве могло быть иначе?

Марта накрыла сестру еще одним одеялом и подвинула поближе радиатор, который зашипел и застучал. Марта думала, что Минна не заметила ее присутствия, но та чуть повернула голову и улыбнулась. День на день не приходится, может, сейчас она будет в настроении поговорить. Вчера она даже села в кровати и немного почитала.

Марта слышала отдаленные взрывы, от них дребезжали оконные стекла. Авианалеты теперь совершались постоянно, каждую ночь приходилось соблюдать светомаскировку. Уснуть было невозможно, и всякий раз при звуке сирены Марта бежала наверх, проверить, как там Минна. Да, чтобы оставаться в этом городе, нужно иметь железные нервы.

Перед тем как Фрейды уехали в Лондон, жизнь в Вене резко ухудшилась. Канцлер подал в отставку, и гитлеровские войска вошли в Австрию. Марта смотрела в окно гостиной, как нацисты маршировали по Рингштрассе под приветственные крики толпы. Она закрыла дверь на засов, боясь погромщиков, которые врывались в дома и конторы, принадлежавшие евреям.

Состоялся аншлюс, и Зигмунд был объявлен врагом государства. Гестапо провело в их доме обыск и конфисковало все паспорта. Анна побывала под арестом, один за другим начали исчезать друзья. В конце концов Зигмунд согласился с тем, что им надо бежать, но было поздно. Только благодаря поддержке высокопоставленных друзей, сочувствующих организаций и должностных лиц, в числе которых послы Америки в Париже и Берлине, президент Рузвельт и госдепартамент США, семья Фрейда получила разрешение на выезд. Правительству Германии ясно дали понять, что всякое посягательство на ученого с мировым именем вызовет международный скандал. В те времена добытая тяжким трудом репутация Фрейда уже не вызывала ни малейшего сомнения.

Новости из Европы по-прежнему приводили в ужас. Четырех младших сестер Зигмунда бросили в концлагеря, и Марта боялась, что случилось наихудшее. Но ей даже в страшном сне не снилось то, что произошло в действительности.

— Минна, хочешь горячего чаю? — спросила она. — Горничная сейчас принесет.

Минна кивнула, и Марта осторожно усадила ее в постели, подложив под спину подушки.

— Поговори со мной, дорогая. Я очень плохо спала ночью, а ты? Снова бомбили. — Марта заботливо укутала шалью плечи сестры.

— Это никогда не закончится? — произнесла Минна.

Вопрос человека, который отказался от этого мира и уже уплывал в мир иной.

— Становится только хуже. В соседнем доме выбило все стекла. Слава богу, что наши пока целы. Иногда я удивляюсь, что наш дом еще стоит.

Марта смотрела на худые плечи Минны, на ее скулы, ввалившиеся глазницы. Она казалась такой хрупкой, истаявшей, изжелта-бледной, словно кровать вытягивала из нее все соки, поглощала ее. Минна всегда была худенькой, а теперь просто скелет. Кто она — эта старуха? Марта думала о том, что навсегда теряет сестру — единственного человека в целом мире, с которым делила все. Они так долго жили вместе и столько пережили! И всегда их было трое. Безмолвно она сражалась с противоречивыми чувствами: благодарностью, печалью, ревностью, любовью — их столько, намного больше, чем она могла вынести. Но если бы небу было угодно дать ей возможность прожить жизнь с начала, она знала, что поступила бы так же.

Горничная тихо постучала в дверь и внесла поднос с чаем и печеньем. Марта приняла у нее поднос и поставила на тумбочку. Она подала Минне чашку, придвинула кресло и села рядом с ней.

— Кушай печенье, — попросила она сестру.

— Я не голодная.

— Минночка, нужно же хоть чем-то заполнить желудок. Оставлю я его тут, может, потом захочешь, — сказала Марта, помолчав. — Знаешь, я прибиралась в кабинете у Зигмунда. Составила каталоги для книг и антиквариата, подшила важные бумаги. Надо сохранить все.

— Прости, что не могу помочь тебе. Наверное, тяжело заходить туда?

— Да, нелегко, но нужно. Ты же знаешь, там все валяется повсюду. По крайней мере, у меня есть кое-что для тебя.

Марта вытащила из кармана юбки толстую пачку пожелтевших конвертов, крест-накрест перетянутых шпагатом. Было ясно, что долгие годы никто к ним не прикасался.

— Это твои письма Зигмунду. Он хранил их все это время, — произнесла Марта.

Минна нерешительно взяла письма и вдруг уронила их на тумбочку, словно они жгли ей руки. Она пытливо вглядывалась в лицо сестры, ища в нем признаки гнева или ревности.

— Странно, — промолвила Минна, и голос ее дрогнул. — Я думала, они были уничтожены еще в Вене. Он сказал, что сжег личную переписку.

— Видимо, не всю. Тебе, наверное, захочется перечитать их.

Марта сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Она говорила об этих письмах, словно они являлись частью утренних дел, пустяком. Столько лет прошло, что даже если и осталась хоть какая-то обида, то теперь она исчезла. Марта попыталась улыбнуться, поправив сестре подушки, подоткнув одеяла.

Минна следила за ней немигающим взором.

— Помнишь того молодого американца, который приезжал в Вену и предлагал Зигмунду контракт на издание его автобиографии? — спросила Марта. — Когда же это было? Лет десять назад?

Минна кивнула.

— По-моему, это случилось летом, мы собирались на отдых. Стояла жара. Помню, мне было так жаль бедного юношу — на нем был теплый шерстяной костюм. Зигмунд был недопустимо резок. Я вообще не понимаю, зачем он согласился на эту встречу. Он никогда не собирался писать ничего подобного.

— Они просто мало предложили ему.

— Вовсе нет. Он заявил мне, что это станет предательством по отношению ко всем: к семье, друзьям, врагам. Вот поэтому Зигмунд всю жизнь уничтожал письма. Утверждал, что все биографии — бесполезное вранье, и с его стороны это была бы такая бестактность, последствия которой трудно даже представить.

— Разве что для его пациентов, — заметила Минна.

— Да, только для его пациентов, — кивнула Марта. — А теперь, может, отдохнешь немного?

Минна смотрела в окно, лицо у нее было отстраненное. Потом она торжественно взяла письма, лежавшие на тумбочке, и окликнула сестру:

— Марточка, не могла бы ты распорядиться ими за меня?

— Ты не хочешь читать их? — удивилась та.

— Нет, — ответила Минна, — и никакой исторической ценности они не представляют.

Марта опустила письма в карман и вышла из комнаты. Она всегда свято верила: кое-что в этой жизни должно оставаться тайной. Она сделает все, чтобы защитить репутацию мужа. Марта знала: Минна поступила бы так же.

Им приходилось идти на бесчисленные компромиссы. Никто об этом не упоминал, никто ни в чем не признавался, и время сгладило возможные последствия, но это не означает, что ничего не было.

И не означает, что она никогда ни о чем не догадывалась.

От авторов

История публикации писем началась в 1972 году, когда младшая дочь Фрейда Анна пересмотрела решение передать значительное количество писем в отдел рукописей библиотеки конгресса. В частности, отказалась передавать некоторые из них под предлогом того, что это личные письма и не могут быть выставлены на всеобщее обозрение.

Они оставались в тайнике на Маресфилд-Гарденс в Лондоне, где Фрейд прожил последние годы (в настоящее время там находится музей З.Фрейда), пока спустя четыре года после смерти Анны директор архива Фрейда лично не перевез письма в Соединенные Штаты.

Питер Гэй [37] писал, что он сидел в просторной комнате для рукописей, в растерянности уставившись на знакомый готический почерк Фрейда, ошеломленный внезапной неудачей. Казалось, в собрании писем имелась существенная брешь, и Гэя вдруг осенило, что в исчезнувших письмах было нечто странное. Кто-то в свое время взял на себя труд пронумеровать каждое письмо, и номера с девяносто третьего по сто пятьдесят седьмой были изъяты и пропали бесследно. Утраченные письма охватывают период с 1895 по 1900 год — то самое время, когда, по слухам, у Минны и Фрейда была любовная связь. Слухи обрели вещественное подтверждение через полвека, в 1957 году, когда швейцарский психиатр и бывший последователь Фрейда Карл Юнг заявил, будто Минна Бернайс якобы признавалась ему, что состоит в любовной связи с Зигмундом Фрейдом. Это откровение опубликовали в интервью журналу «Андовер Ньютон куотерли»:

* * *

Вскоре я познакомился с младшей сестрой жены Фрейда. Она была весьма хороша собой и прекрасно разбиралась не только в психоанализе, но и вообще во всем, чем занимался Фрейд. Через несколько дней я посетил лабораторию Фрейда, и его свояченица вызвала меня на откровенный разговор. Она была весьма озабочена отношениями между ней и Фрейдом и чувствовала свою вину. От нее я узнал, что они с Фрейдом любили друг друга, и отношения между ними были очень близкими. Это признание шокировало меня, и даже теперь я не могу без содроганий вспоминать о нем.

Большинство последователей Фрейда отвергли утверждения Юнга, назвав их клеветой из ревности, мол, «видит око, да зуб неймет». Ведь ни для кого не секрет, что Фрейд и Юнг категорически разошлись на почве фрейдовских сексуальных теорий. Гэй сделал вывод, что переписки между Зигмундом Фрейдом и Минной Бернайс больше не существует, и все, кто мог пролить свет на эту тайну, скорее всего, уже умерли. И даже если бы письма нашлись, утверждал Гэй, то «маловероятно, что они подтвердили бы слухи» или любовную связь.

Таково было общее мнение, пока летом 2006 года один немецкий социолог не обнаружил подтверждение того, что 13 августа 1898 года сорокадвухлетний Зигмунд Фрейд и тридцатитрехлетняя Минна Бернайс совершили поездку на фешенебельный швейцарский курорт Малойя и зарегистрировались в отеле как муж и жена. Запись в потертой книге в кожаном переплете сообщает, что они поселились в номере одиннадцать на третьем этаже, как «Dr. Sigm. Freud u Frau» — то есть доктор Зигмунд Фрейд с супругой. Свидетельство было достаточно убедительным для того, чтобы Питер Гэй изменил свою точку зрения.

24 декабря 2006 года в «Нью-Йорк таймс» появилась статья, где Гэй писал: «Это дает основания предположить, что они спали в одной постели». Становится очевидным, что Минна Бернайс являлась не только «ближайшей наперсницей» Фрейда, играя решающую роль в годы наиболее значительных его открытий, но и его любовницей. И хотя исследователи теперь не отрицают любовную связь мижду Зигмундом Фрейдом и Минной Бернайс, о самой Минне известно мало. Однако она — персонаж увлекательный.

«Любовница Фрейда» — роман, основанный на реальном факте, но прежде всего это художественное произведение.

Мы позволили себе определенную вольность в изложении, будь то описание детских лет или исторических событий, какие в действительности произошли до или после того временного отрезка, который охватывает данная книга.

Примечания

1

Томас Карлейль (1795–1881) — британский писатель, публицист, историк и философ шотландского происхождения, автор многотомных сочинений «Французская революция» (1837), «Герои, почитание героев и героическое в истории» (1841) и др.

2

Эдвард Фриман (1823–1892) — известный английский историк, профессор новой истории в Оксфордском университете, автор многих значительных трудов по истории.

3

Тыл, арьергард, зад (фр. ). — Здесь и далее примеч. пер.

4

Первая неделя траура по еврейским законам.

5

Еврейская молитва, прославляющая святость имени Бога и Его могущества и выражающая стремление к конечному искуплению и спасению.

6

Шарль Франсуа Гуно (1818–1893) — французский композитор, музыкальный критик, писатель-мемуарист. Основатель жанра французской лирической оперы. Самые известные оперы Гуно — «Фауст» и «Ромео и Джульетта».

7

Обязательный, диктуемый модой или нормами (фр. ).

8

Условное наименование группы английских поэтов-романтиков конца XVIII — первой половины XIX века, названных так по Озерному краю — месту деятельности ее важнейших представителей: Вордсворта, Кольриджа и Саути.

9

Известная еврейская общественная организация.

10

Общественный парк и зона отдыха в Вене.

11

Карточная игра.

12

Сестра милосердия и общественный деятель Великобритании.

13

Круглые конфеты-марципаны, покрытые шоколадом.

14

Яблочный рулет.

15

Сосиски из свинины в натуральной оболочке, обжаренные на сковороде.

16

Буркхард Якоб (1818–1897) — швейцарский историк и философ культуры, зачинатель т. н. культурно-исторической школы в историографии, выдвигавшей на первый план историю духовной культуры. Его считают создателем систематической истории искусства.

17

Грубый, плотный вестфальский хлеб из ржаной муки.

18

Джозеф Батлер (1692–1752) — английский философ-моралист XVIII в.

19

Цветочный рынок в Вене.

20

Густав Климт (1862–1918) — широко известный австрийский художник, основоположник модерна в австрийской живописи. Главным предметом его живописи было женское тело, и большинство его работ отличает откровенный эротизм.

21

Пирог с крошкой из песочного теста.

22

«Благословен Ты, Господь Бог наш, Владыка Вселенной, Который освятил нас своими заповедями и заповедал нам зажигать субботние свечи» (ивр .).

23

Милый, милейший Жюльен (фр.).

24

С восьмым ударом часов (фр. ).

25

Милый (фр. ).

26

Молодая роковая женщина (фр. ).

27

Традиционный швейцарский сыр, производимый в округе Грюйер.

28

Чарльз Кингсли (1819–1875) — английский писатель и проповедник. Один из основоположников христианского социализма.

29

Кровяная колбаса.

30

Телячий студень (фр. )

31

Опера, лирическая трагедия в двух актах итальянского композитора Винченцо Беллини.

32

Густав Малер (1860–1911) — великий австрийский композитор и дирижер. В 1897 году стал директором Венской оперы, для получения этой должности вынужден был обратиться в католическую веру.

33

Вот так! (фр .)

34

Если ж ты сопричтешь к лирным певцам меня,

Я до звезд вознесу гордую голову (лат. ).

Квинт Гораций Флакк «К Меценату».

А если к певцам ты причтешь и меня,

До звезд вознесусь я, тобою прославлен (лат. ).

(пер. А.С. Пушкина).

35

Мясной салат с говядиной.

36

Главный герой романа Э. Бронте «Грозовой перевал».

37

Видный американский историк европейской культуры и общественной мысли.

Content

Карен Мак, Дженнифер Кауфман
Любовница Фрейда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Эпилог

От авторов

Примечания