Капитановский Максим

Все очень непросто

Максим Капитановский

Все очень непросто

Предисловие

Макса Капитановского мы узнали 1972 году, когда вдруг из великолепного, гремящего на всю Москву "Второго дыхания" он переместился вместе со своими барабанами в юную, зеленую и неумелую еще "Машину". Дела у нас пошли в гору, однако счастье было недолгим — не проиграв и года, загудел Максим в Советскую армию, да еще прямо на горячую советско-китайскую границу.

Мы надолго расстались. Вернувшись со службы, Максим не сразу догнал "Машину", а сначала прошел сквозь строй советских ВИА "Добры молодцы", "Лейся песня" и иже с ними. А спустя годы все же вернулся к нам — правда уже в качестве звукорежиссера. Кем и пребывает по сей день.

У Макса масса разнообразных достоинств. Одно из них — он великолепный рассказчик. Согласитесь — редко бывает, когда в компании просят ''Макс, расскажи про то-то и то-то, — отлично зная саму историю, но не в силах побороть искушение послушать ее еще раз.

Я понимаю, конечно, что рассказ, рассказанный и рассказ, изложенный на бумаге — совершенно разные вещи. Но мне кажется, что Максовы истории могут свободно жить и в той и в другой ипостаси. Не надо ждать от этой книги протокольного изложения событий. И если автор то и дело приподнимается над тусклым уровнем бытовой действительности — он имеет право на этот полет.

Сильная все-таки вещь — литература.

Андрей Макаревич.

Школа выживания

Вот вы поете и играете,

а работаете вы где?

(Записка из зала)

Нет, нет, нет, — человеку, который никогда не бывал на гастролях, невозможно понять, что это такое. Представьте себе, что половину времени вы проводите вне дома, то есть должны как-то питаться, сохранять здоровье (зимой часто без горячей воды) и, наконец, по возможности хорошо выглядеть; порою в самых антисанитарных условиях.

О личной жизни, разбитых семьях говорить пока не будем. В конце концов, такую жизнь мы сами себе выбираем, но вот о сложных отношениях гастролирующий артист — окружающая среда (гостиницы, поезда, самолеты) можно рассказать немало интересного.

Я постараюсь познакомить Вас с некоторыми секретами и маленькими хитростями школы выживания в экстремальных гастрольных условиях. Секретами, наработанными десятилетиями концертных командировок по самым отдаленным местам, но хочу предупредить:

НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не читайте раньше времени главу Запретный плод, во избежание самых непредсказуемых последствий.

С возникновением групп и выходом их на профессиональную сцену у подавляющего большинства людей (и не только работников сервиса) создался эдакий стереотип гастролирующего музыканта: длинноволосый (а в просторечии — нестриженый), одетый в заграничное, непременно пьяный, гребущий деньги лопатой, хамоватый ухарь, живущий для того, чтобы портить нервы нежным проводницам купейных вагонов и дежурным администраторам переполненных гостиниц.

Дело в том, что обычный командировочный или приехавший на отдых человек, прекрасно знающий, как трудно с билетами, гостиницами и т. д., считает за счастье и третью полку в плацкарте, и койку в коридоре. Его можно разбудить шваброй и на белье мокрое положить, и прикрикнуть, а вот зарвавшиеся артисты, катающиеся по стране по десятку и более лет, иногда начинают робко понимать, что и у пассажира, и у "гостя" (так называют в гостиничном сервисе своих горемык-проживающих) тоже есть свои, определенные конституцией и разумом, права.

Вот тогда-то и получаешь на свои сногсшибательные претензии насчет горячей воды в январе или по поводу отсутствия известных сантехнических приспособлений (удобства во дворе) интересный ответ: "Шибко умный", надо думать в ироническом смысле.

Братья, гастролирующие артисты! Кто из вас после позднего концерта, а то и длительного переезда не просыпался в 7.30, как в страшном сне, от присутствия в вашем номере тетки в синем халате и двух огромных мордатых дядек, непонятно как прошедших через закрытую дверь и деловито осуществляющих какую-то таинственную работу. И лучшее, на что вы можете рассчитывать в этой ситуации, это реплика длиною в девятнадцать сантиметров (на бумаге) "лежичегодергаешьсячтоямужиковневидалаголыхнакурилтокак". И уж в самом крайнем случае, в припадке необъяснимого человеколюбия кто-нибудь из мужиков может буркнуть: "Инвентаризация" или "Тараканов морим".

Вот так, просто и изящно: "Тараканов морим", — и довольные артисты отправляются в гостиничный буфет.

Итак, чем больше вы ездите на гастроли, тем делаетесь опытней и хитрее — вас уже на козе не объедешь и голыми руками не возьмешь.

И вот, въезжая в гостиничный номер, вы, сбивая дежурную с ног, бросаетесь к телефону (если он есть) на предмет тайной трещины, затем к телевизору (если он есть), работает ли? Отворачиваете штору на окне (если она и оно есть) в поисках абстракционистского черного пятна (оно почти наверняка есть) и, наконец, торжествующе показываете дежурной отбитый край хрустальной вазы, заботливо замаскированной под целую.

И упаси вас бог прохлопать один из этих пунктов, тогда при выезде, во время сдачи номера (есть такая милая трупоедская процедура) вам предъявят и не работающий телевизор, и треснутый телефон, и испачканную штору, и испорченную вазу; вы будете оштрафованы в ужасающекратном размере и под гиканье и улюлюканье персонала пойдете вон…

Но это, конечно, фантазии, не забывайте, мы опытные и хитрые, мы все проверили; и уже хочется вытащить на свет пословицу, что, мол, на каждую гостиничную старуху есть своя артистическая проруха, как в последнюю секунду выясняется, что по каким-то своим вафельным делам отсутствует полотенце (только что было тут), и вы, опытный и хитрый, покрывшись стыдливым мужским румянцем (нехорошо красть вафельные полотенца), плотите деньги и, сидя в автобусе, стараетесь не смотреть на стройные ряды персонала, который, печатая шаг, проходит под вашим окном с плакатами "Не на тех нарвался".

Мне лично с гостиницами всегда очень везло. Постоянно попадался номер напротив специальной комнаты, где горничные и дежурные по этажу держат свои таинственные коммунально-бытовые атрибуты и где вообще находится их штаб-квартира. Как это хорошо и полезно все время находиться в самой гуще их личной жизни и интимных подробностей, находиться, так сказать, на самом острие пищевых, мыльно-порошковых и тряпочных интересов.

И как близко к сердцу все принимаешь. В прошлом году я в течение нескольких часов с трепетом следил за развитием леденящей кровь драмы о похищенной половой тряпке, и, когда добро восторжествовало, а зло было, если не наказано, то осуждено, слепая недетская радость переполнила все мое существо — какие уж тут могут быть концерты.

Побывав несколько раз за границей и увидев, как у них решаются вопросы тишины в гостиницах (при помощи специальных табличек "просьба не беспокоить"), я однажды решился (за отсутствием фирменных) написать собственное обращение. Долго корпел вечером, и вот что получилось: "Дорогие товарищи дежурные! Ваши гости устали после концерта. Убедительная просьба утром не орать или орать потише. Спасибо." "Спасибо" — это я попозже приписал для пафоса.

Вы бывали когда-нибудь на шабаше ведьм? Нет? Может быть, вы участвовали в драке пьяных жестянщиков с пьяными жестянщиками же? Примерно от таких звуков проснулся я на следующее утро. За дверью грохотало, ухало, дикий хохот, безумные вопли несколько нарушали тишину. В дверь стучали швабры, плюхались тряпки, и кто-то очень ритмично (нельзя не отметить) молотил по замку пустым ведром. Наконец, из-под двери по сквознячку разлетелось по номеру кусочков сто моего не удавшегося опыта наглядной агитации.

До пересменки из номера не выходил, боялся.

Однажды пришло записка: "Это правда, что артисты только и делают, что пьют?" Вашими бы устами, господа зрители, да мед пить, — к сожалению, артисты еще и едят.

А как удачно на гастролях решаются вопросы с питанием! Вы утром, чисто побрившись и одевшись по выходному, приступаете к ожиданию обеда. На суточные в 2 р. 65к. позавтракать и поужинать невозможно, а вот позволить себе обед из первого, второго и, чем черт не шутит, может быть, и третьего никто вам не запретит. Поэтому обед — это событие, которое обставляется, по возможности, пышно, и вот вы, пригласив для кампании (какой же обед в одиночку?) приятеля (естественно, из той же "Машины времени"), гремя всеми суточными, входите в гостиничный ресторан.

Сначала вас сбивает с ног, но не лишает аппетита устрашающий транспарант "Берегите хлеб — в нем соль земли и пот хлебороба". Гигантским усилием воли вы не даете себе расслабиться (в крайнем случае, даете друг другу слово не есть хлеб вообще) и усаживаетесь за один из прекрасно сервированных вилками и ложками (ножи крадут) столов. По непонятной оплошности официанта здесь же оказывается и меню. Какие широкие, в пределах суточных, конечно, горизонты открываются перед вами. Вот рубрика "Полакомтеаь", вот "Разрешите вам предложить", а вот "Если вам позволяет здоровье" (но, не суточные). Если вы давно не были в цирке, то можно заказать неизвестно как сюда затесавшуюся Брюссельскую капусту, а если вы последний день в городе и прилично знаете каратэ, то яйцо всмятку — блюдо, которое оказалось в меню не иначе, как по разгильдяйству типографского мальчика, явлению, видимо, достаточно, распространенному, так как давало мне возможность раз шесть в равных городах заказывать этот редкий деликатес. Я думаю, простительно — в жизни так мало радостей.

Происходило следующее: сначала официантка переспрашивала, потом обижалась, потом из кухни по очереди выглядывали всякие изумленные морды, официанты бычились по углам (но мы-то, опытные и хитрые, последний день в городе и знаем каратэ), наконец, после кофе приносили (а чаще вообще не приносили) сырое или тухлое (насмешка), или крутое (как директор ресторана) яйцо. Яйца всмятку отведать так и не удалась, видимо, кроме моей мамы и меня самого варить их никто не умеет, и горькими слезами по яйцам всмятку плаката "Красная книга СССР", а теперь СНГ.

Со временем это развлечение стало приедаться (каламбур), тем более что в Общепите стали удивляться по поводу яйца все меньше, наверное, ресторанщики разных городов обмениваются на своих тайных слетах необходимой информацией о своих ошибках, и, действительно, положение выправляется, видимо, создана специальная цензура (последние полтора года пресловутое яйца в меню не попадалось) и со временем этот недостаток будет изжит общепитом навсегда, как, впрочем, и само блюдо. Но надо отдать им должное — машину из сумасшедшего дома они ни разу не вызывали. А мы-то по-прежнему в ресторане и поведать эту сумрачную историю про яйцо дало возможность полное отсутствие официантов и вообще кого-либо; наверняка, подглядывают, выжидают, чтоб меню получше изучили, а потом так и бросятся.

Точно. Вот на всех парах, как "Ермак" на помощь "Красину" летит официантка, и только состояние крайней эйфории и общей благожелательности не дает мне возможности констатировать, что для официантки золотых перстней и зубов вроде бы многовато. Вот так номер- да это ж метрдотель! — Вы что?! У нас же румыны!!! Я вообще- то всегда знал, что наши люди, а особенно артисты, хуже румын, но чтоб настолько…

В общем со всем написанным может столкнуться любой человек, просто артисты много ездят, то бишь гастролируют, поэтому видят немного резче и слышат немного громче.

С годами гастролей становишься мудрее (и опытнее, и хитрее), начинаешь понимать, что все они хотят тебе (себе) добра, только не у всех получается.

Хочет добра администрация гостиниц (чаще всего многоэтажных), когда в 20 часов выключает лифт, а концерт сплошь и рядом заканчивается позже; а в одном городе пошли еще дальше: выключают не только лифты, но и вообще электроэнергию. А чего, экономия и "гости" вовремя засыпают.

Хочет добра проводница, запирающая туалет, стюардесса, не дающая пить, и единственная возможность выбраться без потерь из этой бездны доброжелательства — это стать как можно более известным артистом, чтобы вас все узнавали (тут отношение несколько меняется). Вот по каким причинам "Машина времени" стала популярной и часто показываемой по ТВ Группой. А вы думали почему?! Нужда заставила.

А за кого только не держит администрация гостиниц своих "гостей" в разных городах, Я сознательно не называю названий, чтобы не обидеть невинных людей, хотя о городах можно и прозрачно намекнуть.

Так, например, в одной столице (солнечной Татарии) в гостиничных номерах висит интересный документ: "Руководство по пользованию телефоном", где сначала написано, что телефон предназначен для слуховой связи двух абонентов, для чего, нужно левой рукой (если вы правша) снять трубку, убедившись, что есть гудок, указательный палец (а почему не мизинец?) вставить в специальное отверстие на специальном круглом (вы, видели квадратный?) диске, плавными круговым движениями… и т. д., я понимаю, учили бы компьютером пользоваться…

В другом городе-герое — городе самоваров, пряников и оружейников — в общем, кто еще не понял то в Туле, в гостинице правила поведения проживающих при пожаре и в мирное время, не мудрствуя лукаво, были озаглавлены: "Памятка для проживающих в гостинице людей".

Единственное, что утешало, так это то, что гостиница была цирковая, а значит существовала "Памятка для проживающих в гостинице зверей".

А вот еще одна выдержка из правил для людей: "В случае пожара (!) тепло оденьтесь, выйдите на балкон (!), закройте за собой дверь, затем жестами постарайтесь привлечь внимание пожарных и спокойно взывайте о помощи".

Я так и вижу составителя этих инструкций, тепло одетого на балконе, тихо и проникновенно взывающего: "Товарищи, помогите".

Гастрольная жизнь несколько напоминает фронтовую, поэтому не обойтись без солдатской смекалки. Кто как не артист может вымыться в стакане, в два счета побриться с холодной водой без мыла и в темноте, кто способен в считанные минуты из куска проволоки, двух спичек и лезвия изготовить качественный кипятильник и кто, наконец, обычным феном ухитряется сушить носки, гладить брюки, греть, лежа с ним в обнимку, свою одинокую постель и даже сушить волосы.

В чемодане у музыканта можно найти самые неожиданные предметы: моток изоляции — заклеивать окна в номере, когда сквозь щели с палец шириной рвется к вам под одеяло ледяной ветер; непременная отвертка для отключения громкоговорителя, который с садистским сладострастием разражается в 6 утра громовым гимном; нож на все случаи жизни, но в основном для отгибания металлических уголков у зеркало, дабы его перенести: как известно, зеркала в номерах непостижимым образом находятся на максимальном удалении от электрической розетки, в противном случае бриться и сушить голову приходится наизусть; рулон туалетной бумаги, который используется для перевязок, служит салфетками, утеплителем, затычкой в ванне или раковине, а иногда даже используется то своему прямому назначению.

Если покопаться, можно найти старую батарейку, палочки для добывания огня, кусок железнодорожного сахара, портативный стакан, иностранный паспорт и другие приятные и нужные в обиходе предметы.

Итак, вы при помощи различных ухищрений превратили стандартный номер в пятизвездочный люкс. Но самое главное — это при выезде не забыть произвести полный демонтаж приспособлений, потому что любое действие, направленное на выживание в экстремальных условиях, рассматривается администрацией гостиницы как коварное преступление, сравнимое по тяжести лишь с кражей полотенца.

Упаси вас боже пригласить вечером в гости понравившуюся девушку. Бесполезно объяснять дежурной, что вы хотите поговорить о музыке или поэзии, бесполезно передавать девушке свой ключ или визитную карточку: во многих гостиницах не поленились отпечатать женский вариант визитки, отличный от мужского. Вся нравственность накопленная за 75 лет нашей непорочной жизни, встает непреодолимой преградой.

Выручает опять же смекалка. Для провода гостей существует несколько способов. Все они почему-то носят имена героев войны и пионеров.

Самый популярный и простой — "Константин Заслонов". Это когда группа музыкантов окружает плотной толпой дежурную, и каждый задает ей какой-нибудь вопрос. Таким образом, как бы создается заслон, который, видимо, и дал название акции.

"Зоя Космодемьянская" — ваш товарищ первым входит в свой номер, наливает полстакана воды и выплескивает на потолок в ванной. Затем бежит к дежурной и жалуется на протекающий потолок. Дежурная идет смотреть, а в это время босоногой стайкой…

Хорош еще "Павлик Морозов" с вынесением на улицу полотенца и тапочек, а также "Зина Портнова", "Петя Клыпа", "Сергей Лазо" и др. Всех секретов раскрывать не буду.

Самое простое, конечно, это дать денег, но их часто под рукой не бывает, тут-то и появляется возможность блеснуть мастерством.

Интересно, что все эти ужасные строгости почему-то на лиц кавказской национальности, которых в любой гостинице половина, не распространяются. Видимо мы хуже не только румын, но и всех остальных тоже.

Отдельная песня — это швейцары. Как правило это бывшие военные, причем не маленьких чинов, так что они инстинктивно ненавидят любого гражданина с прической более 2-х сантиметров.

Недавно в городе Бресте нас днем швейцар долго не пускал в вокзальный ресторан.

— Снимите куртки, — говорит. А гардероб не работает, а в куртках деньги, документы и т. д.

Наш Директор, объясняет, что "Машина Времени", что час до поезда и т. д.

— Та яка така "Машина часу" — не положено и все!

В то же самое время Макаревича, Кутикова и других окружили любители автографов — с трудом отбивались.

Швейцар смотрел, смотрел, наконец говорит: " Я не знаю, но вижу народ вроде вас уважает, а против народа мы никуда. Идите в куртках.

Не стоит говорить, что в зале ресторана, когда мы зашли, половина посетителей сидела в пальто и в шапках.

Да, со швейцарами шутки плохи.

Однажды зимой, после выездного концерта мы возвращались в гостиницу около двух часов ночи. Декабрь и очень холодно, но автобус теплый (не знаю уж, что у них там разладилось), поэтому большинство поехало налегке. Высаживают нас у гостиницы, где мы живем уже три дня, автобус уезжает. Стуча зубами, летим к закрытым стеклянным дверям с надписью "Мест нет" Вестибюль полутемный, никого нет Молотим по стеклу, кто ключами, кто так, кулачищем Наконец, в дальнем конце намечается какое-то движение, с раскладушки поднимается фигура и, медленно шаркая, направляется к нам. Не доходя метров пять, швейцар головой и бровями вопрошает "Чего, мол, надо?" А мы уж друг друга отталкиваем, чтобы первым в тепло вскочить.

Тут Петька Подгородецкий со своим французским гроссе спрашивает — А что, отец, номега есть? Тот показывает на табличку и руками, и спиной делает отрицательные жесты, неспешно удаляясь к раскладушке

Ну, ткнули Петьку пару роз в бок, кричим, ключи показываем, Швейцар издали, с раскладушки только руки скрещивает и головой мотает.

Минут двадцать пять "дрожжи продавали"..

Конечно, сейчас кое-что изменилось, но осталась постоянная боязнь закурить в коридоре или забыть визитную карточку в номере. Все это настолько въелось в кожу, что сохраняется даже за границей

Так, например, после долгих ожиданий и отказов "Машина времени" приехала в США. На шестой или седьмой день приводят нас в дискотеку. Первое, что удивило — это великолепные музыканты, днем записывающиеся на студиях с различными суперизвестными певцами и группами, а вечером уже распрягающиеся в дискотечном угаре. Второе удивление — это контингент, возрастной разброс от 18 до 60 лет. Лихие бабушки в коротких юбках отплясывали с юнцами западные обезьяньи танцы.

Я стою, прижавшись к стенке, всего трясет. Во-первых, от того; что я в Лос-Анджелесе, во вторых, что вокруг никаких руководителей тургрупп — полная свобода Но на всякий случай опасаюсь провокаций — после стольких собеседований и инструктажей боязнь непременных провокаций очень нескоро выветрилась.

Все кругом курят. Я тоже курю сигареты "Родопи" — привез с Родины, чтобы не тратить валюту. Очень нервничаю. Тут подходит один плечистый в черной водолазке, уши прижатые, нос приплюснутый, и берет под локоть явно с провокационными целями.

— Ты что, не знаешь, что здесь нельзя курить марихуану? Я — в шоке, так как меня приняли за настоящего американца, а также от того, что я сразу понял, что он мне сказал.

Начинаю бормотать, пачку показывать, даже затянуться дал. Уж не стал объяснять, что сигареты болгарские — он и страны-то такай, наверное, не знает. "Рашен", — и все тут.

Затянулся пару раз бедняга.

— Сорри, — говорит.

В борьбе с сервисом крепла и набиралась сил могучая советская эстрада и рок музыка С годами научились обращаться и с поездами, и с гостиницами, и с самолетами, и даже с пароходами.

Много раз приходилось бывать в круизах и по Черному морю, и в загранплаваниях. Каюты обычно двухместные. Сложились уже постоянные пары. Я, например, все время плаваю с нашим барабанщиком Валерой Ефремовым. Я ведь сам бывший барабанщик, и интересов общих у нас с ним много. То обсуждаем прочитанные книги и просмотренные кинофильмы, то молчим тупо об одном и том же. А когда уже совсем делать нечего, беззлобно ругаемся, кому наверху спать, а кому на нижней койке. Но сначала, как люди опытные, стараемся выбрать каюту поближе к середине коробя, потому что качает меньше, затем отверткой отключается громкоговоритель, так как ночью и утром над ухом орет непонятный голос: "Двенадцатому срочно к тринадцатому", а иногда "Четырнадцатому очень срочно к пятнадцатому". Потом Валера из привезенной из дома проволоки пристраивает к кондиционеру держатель, в который помещается пара бутылок воды, и мы имеем холодный лимонад. А было несколько случаев, даже выпивали алкоголь.

В Италии приходим в винную лавку. Глазастый Валерка быстро из всякой тухлятины на полке выудил бутылку "Алкоголь Пуро", то есть чистый спирт; на этикетке даже огонек изображен: мол, горючее.

Продавец даже ухом не повел. Мало ли для каких целей мы берем (в той лавке и лак, и бензин, и средство для мойки стекол продавались), потом услышал русскую речь — сразу смикитил.

— Нон посибиле, — кричит, то есть никак невозможно.

Да еще свои ручки пухлые на груди скрестил и зубы оскалил, как на табличке "не влезай, убьет". Откуда только знает, что у нас на столбах написано.

Ну, нам-то что? Мы на "Солнцедаре" росли, камни можем есть. Пожали плечами, заплатили и пошли.

Продавец еще долго за нами бежал: АКВА, АКВА — это он воду намекает. Значит, чтобы мы уж в крайнем случае водой разбавляли в пропорции один к ста семидесяти.

Не надо!!! Валера — химик по образованию, МГУ заканчивал, наверно, уж получше какого-то макаронника знает, где чего добавить.

В три секунды в каюте из одной бутылки "Алкоголь Пуро" шесть "Столичных" приготовил. Будут нас еще учить!!! Как видите, с умением и сноровкой быт наладить можно.

Вот только с Прибалтикой осечки случались.

Это все равно как вы собираетесь поднять очень тяжелый чемодан, напрягаете мышцы, делаете вдох-выдох, а он пустой — ну, в общем, разбежался и упал.

В Риге приходим в кафе. У нас в Москве его назвали бы рестораном, а у них нет — кафе. Швейцар стоит — баки, как у собаки. "Прошу, господа", — говорит по-латышски. "Ну это нам вообще непонятно, хотели было уйти, но пообедать-то надо. Ладно. Зашли, сели. Подходит официант с внешностью и манерами владетельного гранда. Провозглашает меню по-латышски минут десять. Мы, конечно: "Извините, не понимаем". Он — ничего, даже не ударил. "Суп, — говорит, — и второе". Ну, диктовали мы ему то да сё, никак его не собьешь — стоит с каменной мордой, записывает. Наконец Сашка, чтобы его как-то из транса вывести, говорит: — И, пожалуйста, четырнадцать стаканов чая…

Гранд одну бровь приподнял и спрашивает: — С ложечками?

В Таллин приехали в день какого-то еще всенародного праздника. Концерт только завтра, сегодня день свободный. На вечер ресторан заказан а гостинице Виру, а днем по старому города бегали, дыхание веков ощущали.

Я перед поездкой, еще в Москве, себе сапожки ковбойские справил, надел в Таллине с утро, хожу-радуюсь. Единственно, что постеснялся джинсы в сапоги заправить — слишком уж было бы "знойно".

За целый день набегались, ноги гудят, да я еще страшно натер себе икры новыми голенищами. Принял душ, лежу, отдыхаю. В 8 часов наш Директор всех обошел, предупредил: форма одежды N 1 (пиджаки, галстуки).

Настроение отличное. Я костюмчик надел, галстук повязал полюбовался — то, что надо, пусть эстонцы умоются. Сапожки натянул — шагу ступить не могу.

Края голенищ прямо в больные места впиваются. И надо-то всего лишь носки высокие или там "гольфы", а где в полдевятого вечера возьмешь? Пошел по товарищам, нет ли у кого чулок длинных или колготок? Так нет.

Заплакал. Не в кроссовках же идти, да и не пустят — Европа чертова.

Открываю гастрольный чемодан: вот отвертка, вот нож — пока не то. Ба! Туалетная бумага! Обмотал на манер красноармейских портянок, надел сапожки — шикарно.

В ресторане сидим солидно: коньяк, шампанское, официанты скользят неслышно, оркестр шуршит что-то хорошее, красивые пары танцуют медленно.

Я даже девушку себе присмотрел, как положено блондинку, дождался музычки повеселей, поклонился (знай наших), пригласил. Она книксен сделала, танцуем Я вообще танцую очень хорошо, Макаревич все время хвалит, а тут партнерша попалась послушная, чувствую себя Джоном Травольтой из "Лихорадки в субботу вечером". Народ вокруг смотрит с уважением, даже круг немного для нас освободили, некоторые аплодировать собрались, еле сдерживаются И тут я во время какого-то особенно удачного поворота опускаю голову и вижу, что за моей правой ногой тащится примерно с метр туалетной бумаги Что девать?! Вы бы, наверное, растерялись. Я — нет Прижимаю партнершу к сердцу кок можно крепче, чтобы хоть она не видела, делаю хитрое па и, как бы между прочим, наступаю левой ногой на бумагу, чем вытаскиваю еще полтора метра.

Тут и танец кончился. Я под видом поклона нагнулся, нагло оторвал проклятую бумагу и пошел спать.

На выходе у швейцара спрашиваю: — Зачем все-таки вы в слове "Таллин" в конце вторую букву "н" начали добавлять? Он говорит — Лучше вторая "и" в конце, чем "с" в начале.

На следующий день собрался я в гости к своему давнему другу поехать. А он, между прочим, Яак Йоала — лучший певец всех времен и народов.

Мы с ним однажды на гастролях в городе Хмельницке вместе случились. Вот он мне вечером после концерта звонит: — Макс, ты чего сейчас делаешь? Не можешь ко мне зайти, а то тут в гости пришли два мужика мощных, боюсь не справлюсь.

Я прихожу, смотрю — действительно мощные — пять бутылок принесли.

Яак показывав на здоровенного дядьку в тренировочном костюме.

— Знакомься, Макс, Николай Болясник — чемпион мира и Европы по поднятию тяжестей.

Коля застенчиво улыбается, потом схватил меня за руку, пожал рукопожатием, в котором гибнут все микробы.

— А это, — Яак показывает на второго мужчину в сером костюме, серой рубашке с серым галстуком, — товарищ Тишков. Он милиционер и следователь, сюда на убийство приехал.

В общем, познакомились, сидим выпиваем Мы с Яаком разговариваем, гости молчат: товарищ Тишков тайну хранит, о у Коли в голове одни штанги да гири.

На четвертой бутылке вышел казус Товарищ Тишков вдруг в голос разрыдался. Мы спрашиваем, что случилось? Яак его утешает: бутылку показывает закрытую, что, мол, не все еще выпили, даже Коля подошел, два раза по спине треснул.

Наконец, товарищ Тишков сквозь слезы говорит в таком смысле, что никто из сослуживцев ему не поверит, что он за одним столом с самим Яаком Йоала и чемпионом мира (про меня, правда, ничего не сказал) сиживал.

Ну кое-как успокоили его, Яак афишу подарил, а Коля — гирю, дальше сидим. Коля пыхтел, пыхтел, потом: — Знаешь, Яак, я никогда тебя не слышал, все времени не было. Спой чего-нибудь, ты ж певец.

А Яак не растерялся и говорит — Коль, ты ж чемпион. Подыми вот этот шкаф.

Даже товарищ Тишков улыбнулся. Стали прощаться. Тут Коля со шкафом подходит: Может споешь, а?

Так вот собрался я к Яаку в гости, а чтобы национализм какой не вышел, он мне еще раньше по-эстонски на бумажке написал название улицы и номер дома. "А если, — говорит, — заплутаешься, спроси у любого, где Йоала живет, — меня все там знают"

Сажусь в такси, говорю: — Тере (Здравствуйте), и дальше, как выучил по-эстонски.

Таксист оборачивается: — Чиво, чиво?

Я по-русски объясняю, мол, около железной дороги.

Он опять: — Куда тебя везти-то, сволочь?

Я вежливо: — Ну, знаете, где Яак Йоала живет? — Знаю, — говорит, — в Москве.

В "Машине времен и", как в любой другой группе, смекалка в большом почете, а пример в этом смысле всегда подавая Директор, Ему без конца приходилось улаживать всякие мелкие эксцессы и недоразумения, и он очень сильно в этом поднаторел.

В той же Прибалтике на концертных площадках, так же, как и — везде, самыми главными начальниками являются пожарные, которые "от нечего делать" у световиков и директоров кровь пьют просто литрами.

На сцене происходит расстановка аппаратуры и подвеска прожекторных ферм. Тут же расхаживает Директор и всем руководит. Как любой директор, он в тонкостях не очень разбирается, но на работе "горит" и искусство осуществляет.

Появляется стройная белокурая женщина в полувоенной форме, на высоком каблуке и с красной папкой — местная пожарница. С сомнением смотрит на цепи, фермы и, безошибочно обращаясь к Директору, говорит: — Извиныте, пожалюйста. А цепи выдержат, докумэнты есть? Директор, равно как и все остальные, понятия не имеет, — какие тут нужны "докумэнты", но (на то он и Директор) горячо заявляет, что выдержат и что есть любые документы, но в гостинице.

Пожарница: — Извиныте, пожалюйста! Пока не вижу: докумэнт, концерт не начинается.

Директор бежит в какой-то кабинет, берет бумагу и на машинке быстро отпечатывает:

АКТ об испытании цепей

ГОСТ ЦЦ-21/324 от 25/5 1989

1. Испытание на разрыв в горизонтальной плоскости — 25 т.

2. Испытание на разрыв в вертикальной плоскости -28 т.

3. В кислотной среде, вакууме, космосе и т. д. и т. п.

— всего девятнадцать пунктов. Подписал в трех местах, помял бумагу, даже ногой наступил и приносит "богине" огня якобы из гостиницы.

Очень убедительная бумага, но какие-то подозрения у женщины-капитана все-таки остались, и чтобы их рассеять, она собрала весь свой эстонский сарказм и спрашивает: — А не принадлежит та эта грамота некоэму Филькэ? Директор отвечает чистую правду (его-то самого Валерой зовут): — Нет! — Ну, тогда другое дело. Пожалюйста.

Чем больше город, тем больше в нем начальствуюших чиновников. Мы все вместе придумали начальственно-руководящую фамилию — Симак Николай Иванович, и если что, то в какой-нибудь инстанции Директор как последний довод говорил: — Как же так? Ведь нам сам Николай Иванович Симак обещал! Срабатывало почти безотказно, Один начальник особенно упирайся, не хотел подписывать какую-то бумагу. Тут Директор ему и ввернул: — А ведь нам Симак обещал. Тот берет ручку, подписывает: — Ну, если я сам обещал…

В Красноярске прямо с самолета на концерт. Потом вечером в гостиницу. На улице -35 градусов. В номерах тоже очень холодно. Буфет закрыт, холод, неустроенность, выпить хочется страшно.

Наскребли немного денег. Швейцар говорит: — Нету у меня, сынки, с удовольствием. Попробуйте у таксистов, хотя их тоже сейчас шерстят.

После получасового томления на морозе посинели все. Нет не только водки, но и самих такси. Только одна машина стояла с самого начала с работающим двигателем, так там водитель сразу раскричался, что сам не пьет и вообще с этим делом борьба. Собрались идти по номерам. Тут он говорит: — Ладно, повезло вам (оказывается полчаса приглядывался, не провокация ли), для брата берег. Вижу, — ребята хорошие.

И достает бутылку из двигателя. Оно горячая, как кипяток. Прибежали в номер, но как горячую пить — мы ж не японцы какие. Маргулис говорит: А смекалка на что? Вы дуйте за стаканами, в я пока на форточку ее пристрою охлаждать.

Через пять минут собрались, кто со стаканом, кто так, с открытым ртом. Маргулис потянулся к форточке, а бутылка — раз! и за окно с 6-ого этажа птицей.

Минуты полторы били его, потом смекалка свое взяла. Гурьбой все вниз (некоторые, кажется, прямо из окна) выбегаем. Ночь лунная, на белом снегу темное пятно выделяется, и давай этот темный снег жрать, только стекла выплевывали.

Никогда бы в жизни пять человек с одной поллитры такими пьяными не сделались. Вот!

Сразу хочу сказать, что общенародное мнение, будто артисты очень много пьют, ошибочное. Пьют точно так же, как и все остальные, а может быть даже чуть-чуть меньше.

В Магадане, после концерта, подходит мужик загорелый. Очень мне нравится, — говорит, — ваше солнечное искусство. Я моряк, на палубу бряк, желаю вас сегодня на корабль пригласить, ребята будут очень рады.

Мы посовещались и пошли втроем, а остальные спать — устали очень.

Корабль — немецкой постройки, в смысле ГДР, СРТ (средний рыболовецкий траулер), новенький, много автоматики. Команда собралась, 24 человека, только капитана не было — он с женой на берегу живет. Оказывается, пока они в море — сухой закон, а здесь сам бог велел. Мужик, который нас привел, коком оказался. Как начали они на стол метать: крабы натуральные, крабы запеченные, печень макроруса и т д. Водка, конечно, рекой.

Слева от меня старпом сидит, серьезный мужчина — после капитана он здесь главный.

Сначала морячки всё столичных артистов послушать хотели, потом сами разошлись — не остановишь. Рассказали историю о том, как у них на корабле два щенка жили; белый и черный. Тайком от капитана: он не любил животных. И как гад-капитан на них в плавании наткнулся и приказал выбросить за борт. А потом через неделю корабль в порт пришел, а на пирсе два мертвых щеночка рядышком: море выбросило. И как потом, в течение месяца погиб один блондинистый моряк, другой — брюнет.

Нам-то после таких дел и крыть нечем.

Тут наш Саша вдруг увидел, что нам наливать стали меньше Толкнул меня в бок — что, мол, за понты. Мы — в обиду. Старпом застенчиво объясняет: — У вас же завтра два концерта, мы думали…

— Вы о нас не волнуйтесь, — говорим, — все в порядке.

Справедливость была восстановлена, и старпом, чокаясь со мной, тихо говорит: — Ты не думай, мы добра хотели, а так все нормально. Я, кстати, сам с Питера буду.

Ну, я, чтоб ему приятное сделать, спрашиваю: — Неужели с самого?! — С самого — не с самого, а с Парголова (около 25 км от Питера). Ты вот что. Сейчас наши напьются и повезут вас в Бухту Радости рассвет встречать. Я то эти дела знаю: или на мель сядем, или вообще потонем, так что вы ни под каким видом! Сразу говорите, что завтра концерты, мол, спасибо, но никак не можем, а то я эти дела знаю.

У меня к нему сразу возникло теплое чувство; остальным передал, те тоже с благодарностью посматривают.

Минут через пятнадцать после того, как возникло чувство, старпом вскакивает (чуть меня со стула не сбил), глаза выпучены, как у того макроруса.

— А ну, семь футов вам под киль! Свистать всех наверх, везем ребят в Бухту Радости! Мы, конечно: нет, спасибо, завтра два концерта и т. д.

— Никаких концертов! Отдать все концы в воду…

В общем еле-еле отбоярились. Провожали нас всем пароходом, договорились, что завтра они на первый концерт придут.

На следующий день на первый концерт никто из них не пришел. Только после второго у служебного входа стоит один — морда вся разбита, на груди разбитый фотоаппарат.

— Мне, — говорит, — повезло. Я у самого трапа заснул — идти было близко, так что извиняюсь.

В "Машине" с этим делом всегда было очень строго — если выпить кто хочет, так только дома под одеялом. А если какой банкет солидный, то все выпьют по рамочке, а потом Директор зыркнет глазом и объявляет — Спасибо большое! Мы больше не хотим. Мы практически вообще не пьем.

Очень на разных начальников и на иностранцев это сильное впечатление производило.

Но вот приехали мы в Испанию, в Барселону по приглашению Коммунистической партии. Коммунисты тамошние не такие, как у нас — запросто в джинсах ходят и винцо испанское попивают. Сразу же устроили нам концерт в тюрьме, чтобы перед выборами престиж компартии повысить. Никогда не забуду. Сижу за пультом, о сзади мне двое испанских кабальеро в наколках в шею дышат, договариваются, каким способом меня моей советской шкуры лишить.

Ну, ничего, бог миловал. На следующий день культурная программа: рыбный ресторан, прогулка по городу и т. д.

Мы поначалу-то продолжали обычную "дуру гнать" типа спасибо, у нас это дома есть. А потом смотрим они обижаются. Оказывается, чтобы нас хорошо принять, деньги со всех коммунистов провинции собирали. Мы быстро доказали Директору, что так вести себя — просто свинство, и стали нормально пить и есть.

Общение осуществлялось через переводчицу, молодую девочку, не знающую ни слова по-русски. Она немного говорила по-английски и переводила с испанского на свой слабенький английский, а мы с ее слабенького английского на свой слабенький русский.

Около двух часов ночи она решила показать ночной бар, где, по ее словам, работал самый лучший бармен города. Он на память знает полторы тысячи рецептов коктейлей и от головной боли и для повышения потенции и — самое главное — имеет под рукой все, чтобы эти самые коктейли воспроизвести.

Я этим вопросом особенно заинтересовался, и вот она меня подводит к стойке, а ребята пошли стол занимать.

Мужчина лет пятидесяти, с благородной сединой, зовут Мигель, наверное, в юности был жонглером, потому что стаканчики, бутылки и шейкеры у него над стойкой так и летают.

Он говорит: — Буэнос ночас.

А я на всякий случай — Патриа о муэртэ!

Девушка объясняет, что вот, мот, Макина де Тампо — советика. Я через нее наврал этому Мигедю, что еще в Москве о его чудном искусстве слышал.

Он рад, предлагает какой-нибудь коктейль за счет заведения. И тут я с ужасом понимаю, что не зною ни одного названия, вертится в уме "Даури" какие-то (это д позже вспомнив, что "Дайкири" — Хемингуэй очень любил).

Бармен показывает, что ничего страшного, может у сеньора какой свой рецепт имеется.

Я смотрю у него за спиной бутылок триста сверкает и все незнакомые. Наконец, любимый силуэт гостиницы "Москва".

Показываю на "Столичную" и три пальца. Он смотрит с уважением, наливает в узкий стакан А ведь надо-то коктейль, да и на три пальца маловато будет.

Смотрю опять знакомая бутылка, джин "Бифитер", я такой у Макара на даче видел, там мужик на этикетке идет с палкой и в шляпе.

Чуть-чуть "Бифитера" — бармен улыбается: оценил мой тонкий вкус, собака. Опять маловато. Тут уж я, не мудрствуя лукаво, говорю: — Давай еще две бульки "Столичной" и хорош! А потом для пафоса два кубика льда и соломинку.

Он доволен, я — тоже. "Грациас" — и пошел. Пока шел до стола, все это выпил.

Бармен еще немного с нашей девушкой поговорил, она к нам присоединилась, а он собрался мой коктейль повторить — видно в новинку ему.

Воровато озираясь, налил водки, джина, потом опять водки, попробовал, вроде не понравилось, потом просиял: конечно, а два кубика льда-то забыл. Положил два кубика, размешал, попробовал — Тьфу, — говорит по-испански, — какая гадость.

Так этого рецепта он в свои полторы тысячи и не записал.

Сам виноват — не надо было размешивать.

Проходит два дня. Все очень хорошо, сыграли еще один концерт, но, по мнению Директора, очень хорошо значит плохо. Любимое выражение его было: "Что, жить хорошо стали?" Собирается собрание. Выступает Директор: — С этого дня за границей могут пить только Андрей Вадимович, Александр Викторович и я, ваш покорный слуга. Остальные, то бишь, Капитановский, Ефремов и Зайцев выпивать права не имеют: штраф 700 песет.

Я прямо чуть сигарету не съел. Что же это такое? Деление на "чистых" и "нечистых"? Заяц потом отошел в сторону, шепчет — Пил, пью и буду пить! А жили мы в симпатичной трехэтажной гостинице. Я в одном номере с Директором. Потолок у нас покатый, типа "мезонин", и в нем окно имеется, на крышу выходит.

Приходим в номер, я молчу — обижаюсь. Директор говорит: — Ну чего ты? Тебе ж не пятнадцать лет! Я: — Что за дела? Почему это Макару, и Кутикову, и тебе можно, а мне, к примеру, — нельзя? Что за дискриминация такая? — Потому что Андрей меру знает и за Кутиковым никогда ничего этого замечено не было. А я, вообще, как ты знаешь, мало пью, ты же взрослый человек, а на тебя Зайцев смотрит.

Я говорю — Ты еще взрослей меня.

Он еще минут двадцать мне вкручивал, потом дверь запирает, достает "Лимонную" с винтом, которую из Москвы для контакта с Испанской компартией привез: — На, наливай, пойми меня правильно.

Я смягчился, думаю может прав, и тут кое-что в окне замечаю.

— Валер, — говорю, — у тебя среди родственников не было сердечных болезней? Он говорит: — Вроде нет, а что? — Ты присядь, на всякий случай, — он садится, — а теперь обернись.

В плафоне над нашими головами двое "чистых", Андрей Вадимович и Александр Викторович, сидя на крыше, высунув языки, делают нам всякие рожи, видимо, "трезвые" абсолютно.

Директор посмотрел, спал с лица, говорит: — Налей-ка, брат, мне тоже.

Так в Испании закончилось борьба за трезвость. Но потом в Союзе сильно продолжилась.

Директор вообще обожал собрания собирать и всякие судилища устраивать.

Приходит однажды на Росконцерт бумага из милиции, вот, мол, ваш работник Буренков был задержан у станции метро, за киоском — мочился в неположенном месте.

У нас собрание сразу, суд. А происходит между концертами, все есть котят, но Директор настроен решительно. Наша костюмерша Танечка протокол ведет, подсудимый Буреннов, по кличке Дед, на скамье сидит. Директор прокурором выступает.

Дед — он, вообще то, рабочий, колонки у нас таскает. Судить его можно, как хочешь. Директор долго прокурорствовал, описывал преступление Деда, потом творит Ну, что Буренков, можешь сказать в свое оправдание? Деду самому смешно, но говорит чистосердечно.

— Трезвый был. Искал туалет, сил больше не было, зашел за метро "Текстильщики", а там менты меня и ждали.

Директор говорит — Ну, кто хочет выступить — случай безобразный.

А все на часы смотрят, как бы в буфете до концерта бутерброд перехватить.

— Нам это дело осудить надо. Позор проклятому Буренкову. Вот Андрей Вадимович в такой ситуации так бы не поступил, правда, товарищ Макаревич? Макар, клевый, говорит, глядя на часы: — Ну, почему?! Вот мне однажды приспичило, я зашел за Министерство культуры…

Так Деда и не расстреляли.

А в Испании еще случай был. Пошли мы с Андреем как-то вечером по Барселоне погулять. Он, когда настроение хорошее, даже в Союзе меня гулять берет, а уж в Барселоне сам бог велел.

В общем оделись во все чистое, я даже брюки белые надел, и пошли. Ходим по центральному бульвару, впечатления впитываем, благо их полно, — вот оно, счастье-то.

Кругом акробаты всякие, фокусники и вообще большой праздник. Андрей идет, радуется, что не все прохожие его узнают и с автографами не надоедают, рассказывает мне, какая тяжелая жизнь у знаменитостей.

И тут как раз из толпы девица длинноногая к нам бросается. Андрюшка приосанился, за ручкой потянулся, а девица у меня на шее повисла, щебечет что-то на разных языках: — Френч? Инглиш? Америко? — все старается выяснить, из какой страны такой видный парень, как я, приехал.

— Амур, амур, говорит и на соседнее здание показывает — там, мол, у нее девичья светелка.

И вот здесь я начинаю соображать, что, возможно, она попросту несчастная проститутка, вынужденная в условиях суровой испанской действительности продавать за кусок хлеба свое барселонское тело.

Честно говоря, у меня до этого было несколько знакомых девушек, но мы же за границей, нам же нельзя, а уж когда я почувствовал, что она правой рукой меня особенно сильно за шею обнимает именно в том месте, где у меня замочек от моей тоненькой золотой цепочки расположился, тут я совсем против проституции настроился. Мужественно оторвал ее нежные руки от своей цепочки.

— Баста, — говорю, — никаких амуров.

Она огорчилась, но не сильно и по принципу "с драной овцы — хоть шерсти клок" говорит в смысле: мужчина, угостите папироской.

А это — всегда пожалуйста! Дал ей сигарету "Родопи" — пусть хоть насмерть отравится. У нее, у гниды, и огня не оказалось, дал.

Наконец она отвалила, мы дальше пошли. Я вздохнул облегченно — фу ты, напасть какая, ну, будет хоть о чем друзьям рассказать. Чувствую себя легко, а особенно легко себя чувствует моя левая рука, на которой еще недавно на ремешке красовались скромные часики "Картье", а тут, как испанская корова языком слизнула.

Кинулся назад, да девки той уж и след простыл.

Правда я ее на следующий день видел: стоит на том же бульваре с четырьмя здоровенными громилами, смотрит на меня нагло. А у мужиков ейных глаза выпучены, как у тех быков, что в Испании на каждом углу за красными тряпками гоняются, — пришлось сделать вид, что первый раз ее вижу. Но все равно, когда проходил мимо, улучил момент и подмигнул ей смело — носи, мол, на здоровье.

Через два дня я вынужден был новые часы купить, на таком мощном браслете, который можно только вместе с рукой оторвать. С тех пор много проституток пыталось с меня часы сорвать, ни у кого не вышло.

Я даже сейчас все это пишу, а часы те с браслетом на мне, как гвоздями прибиты.

Покупка часов сильно подорвала мои финансовые возможности. Очень хотел я в Испании курточку себе купить на молнии. Люблю на молнии — вжик и готово. Но на оставшиеся деньги смог позволить себе только на кнопках. Кнопки такие тугие, стал застегивать и два ребра сломал.

Счастливые часов не наблюдают.

Пшикер

"Непобедимая и легендарная,

В боях познавшая радость побед…"

(Из песни)

Наши мне про Пшикера все уши прожужжали — Пшикер то, Пшикер это, но посмотреть его в деле все никак не удавалось.

А дело было вот какого рода. Значит, отбывал у нас воинскую повинность один такой солдат — Пшикер. Фамилия ему была Афиногенов, а Пшикером его солдаты прозвали за особую военную манеру выражаться.

Вот, например, идет старшина, все солдаты прячутся — как бы от него какой приказ не вышел, и как на грех Афиногенов из-за склада N 3 по своим делам выходит. Ну, старшина натурально:

— Воин, ко мне, аллюр 3 креста.

Афиногенов, делать нечего, подходит, ест глазами начальство. Старшина говорит:

— Слышь, Афиногенов, так тебя растак, значит, сейчас пойдешь к Парфенову, так его растак, возьмешь это белье долбаное с каптерки, так ее растак, и шмелем к майору Сурову, так его растак, в его замудонскую контору (так ее ростак. Прим. авт.). Там берешь 6 комплектов и пулей ко мне, так меня растак. Понял, собака?!

У Афиногенова глазки голубенькие, вытянулся молодцевато:

— Есть, никак нет, виноват, так точно, товарищ командир!

И пошел курить анашу.

Старшина для порядку ему еще вслед крикнул:

— Смотри у меня, черт немытый! Некоторое время постоял и сам пошел обедать.

Прошло дней десять. Ни старшина, ни сам Пшикер о белье (так его растак), естественно, и не вспомнили.

Потом встретились случайно. Тут за мной прибегают:

— Идем быстрее. Капитан, — там Пшикер со старшиной разбирается.

В самое время поспели. Старшина ноги расставил, собой любуется, говорит грозно:

— Афиногенов, так тебя растак, ты не советский воин, ты враг, я в 44-ом своей рукой таких к стенке ставил. Где белье? ЧМО ты китайское?

У Пшикера глазки небесные, бровки домиком, весь такой складненький:

— А я, товарищ старшина, все как вы сказали. Пошел, значит, белье, пшикер, лежит где. Там, пшикер, он ой! Страшное дело, какой пшикер. А я как на духу, пшикер. Белье пшикер, Парфенов, Парфенов и Парфенов пшикер, пшикер, товарищ, пшикер, старшина, пшикер. В общем все, как вы сказали.

Старшина подумал минутку, осмотрелся, потом говорит:

— Чего?!!

Афиногенов с готовностью:

— Ну я же вам объясняю! Пошел я, пшикер, туда сюда пшикер, белье-то надо, как вы приказали, пшикер. Вот какие дела, а пшикер он там… Я говорю: "Сам товарищ старшина, пшикер 6 комплектов пшикера", — а майор, пшикер, так точно, согласно уставу, белье пшикер, в общем благодарю пшикер за службу пшикер и пшикер.

И пошел курить анашу.

Старшина немного постоял, кулаком загрозился для страху и опять вслед крикнул:

— Ну я твоему майору… — махнул рукой и пошел обедать. Подошли ко мне мои орлы однополчане, рот закрыли, говорят:

— Понял службу, салага?

— Понял, — говорю, — более или менее, а почему у старшины "Растак" кликуха?

И вообще Пшикера все офицеры почему-то очень сильно избегали.

Капитан-то это не звание у меня было, а прозвище, и родилось оно так.

Попал я однажды в военный госпиталь по подозрению на дизентерию — тогда половина полка животом мучилась. Ну, привезли меня ночью, положили в палату до утра. Лежу, сильно удивляюсь: палата на двух человек, на второй койке кто-то спит, одеялом укрывшись, на полу — ковер, на подоконнике — цветы, на тумбочке — небольшой телевизор! Ну, думаю, наконец-то наши солдатики дожили до нормального отношения. Уснул сладко, знамя полка снилось.

Утром будит сестричка — халатик крахмальный, каблучки-туфельки, лезет теплой ладошкой за пазуху:

— Товарищ капитан, поставьте градусничек.

Я говорю:

— Ошибочка вышла: рядовой я. Она улыбается:

— Никакой ошибочки, у нас все четко. Вот у меня написано: Капитан Овский.

В общем, через 20 минут я уже на 3-ем ярусе в бараке с ребятами за дембель базарил.

А до этого у меня вообще кличка была — ВРАГ. Я до армии в "Машине времени" играл на барабанах. Очень уже известная тогда была группа, хотя и официально не признанная. И вот уже после того, как меня предательски забрали буквально в один день, в одном ГДРошном журнале FREI WELT появляется статья и крупная фотография "МАШИНЫ": А.Макаревич, А.Кутиков, М.Капитановский, С.Кавагоэ — по немецки написано, но все ж даже после военной академии прочитать можно. И вот ребята меня решили порадовать в моем далеком пограничном районе: выслали бандерольку с журналом.

Через каких-то два с половиной месяца вызывают меня в штаб. Большинство солдат за два года ни разу даже близко к штабу не подходят, а я еще на четвертом месяце — довольно страшновато. Какая-то комната: сейф, шкаф у двери, стол и еще шкаф в углу. Двое очень крупных мужчин в форме. На столе какой-то немецкий журнал. Мужчины — замполит майор Криворот и капитан-пропагандист (была такая специальность). Они курят. Я стою. Потом спрашивают ласково:

— Кто будете? Я приободрился:

— Воин советской армии и флота Максим Капитановский, по вашему приказанию прибыл.

— Что же ты, сукин кот, не поставил нас в известность, что был в ФРГ, у их же Бундесвер. Второй говорит:

— Саш! Позвони-ка в дивизию прокурору. Я в страхе говорю:

— Товарищи маршалы, какая ФРГ? Я в немцев только в детстве играл и то на стороне русских.

— Не надо петь военных песен, — это капитан-пропагандист.

— ФРАЙ ВЕЛЬТ — это свободный мир, как сам думаешь, Николай Иваныч?

Тут шкаф в углу говорит:

— Я тя научу Родину любить, ты — не советский воин, ты — враг; я таких в 42-ом своей рукой к стенке ставил и… — выходит из тени на середину комнаты — чистый Вий. — Хорошо, что мы почту проверяем, а то мамаши несознательные то колбасу пришлют, то фотку бабскую, а враги тут как тут притаились.

Вышел к столу: косая сажень в плечах, ремни поскрипывают

— командир полка Рэкс. Штаны на библейском месте топорщатся

— я его тут же прозвал Эрекс, но не прижилась шутка: тонко очень.

Ничего мне за это не было, даже журнал через полгода отдали, только бывало Рэкс около оркестра (я тогда уже в оркестре служил) пройдет:

— Как, — говорит, — Враг, совсем империалистам продался?! Мы, конечно, все "Ха-ха" включаем.

— Рады стараться, товарищ полковник.

Так вот, я сначала Врагом был, а уж потом Капитаном.

О Рэксе — особо. Потрясающий мужик был. "Рэкс" — это тоже кличка — (уж не знаю за что!). У нас с ним отношения на короткой ноге. Не моей конечно; у него-то на два размера больше, чем тот год, когда он якобы всех к стенке ставил.

Я вообще-то его возраст прикинул: получалось, что в 42-ом ему было от силы года четыре, так что своей рукой к стенке он мог ставить разве что ночной горшок. Но я привык людям верить, поэтому на всякий случай его побаивался.

И вот вызывает он однажды в ту комнату. Там майор Криворот и полный набор шкафов и сейфов. Рэкс говорит:

— Ты, Враг, знаешь "Комсомольский Прожектор"? Я мысленно упал в грязь его лицом, но говорю:

— А как же, не у Пронькиных на даче (но в уме).

— Тут комиссия, так ее растак, через два дня. Замполит говорит, что ты рисуешь, как мороз на оконном стекле. Вот тебе фотоаппарат старлея Митрохина, ему жена из Новосибирска привезла, ну та, которая потом с прапором Акишиным сбежала, но ты этого знать не можешь. Так вот 2 пленки, аппарат, иди и снимай недостатки, потом пойдешь в клуб к Антсу Аарэ, к этому чухне, к врагу, которого я в 42-ом ставил и не поставил. Он фотки напечатает и вообще, а ты — "Комсомольский Прожектор"… Одна нога здесь — другая там.

Я:

— Есть, никак нет, виноват и служить легче будет!

— А щит стоит возле КПП — ржавая такая железяка, а то я тя своей рукой…

Впервые работа по нутру, иду с фотоаппаратом, как кинооператор Кармен, радуюсь, навстречу Пшикер.

— Ну, что, — говорю, — Пшикер, как оно белье-то? — настроение у меня хорошее. Он посмотрел холодно:

— Пшикер, — говорит и пошел курить анашу.

Я потом с ним после дембеля встретился, ни разу этого чудного слова от него не услышал. Правда, он тогда вообще молчал.

Так вот, перво-наперво я достал два листа ватмана, склеил, пошел на КПП на "Прожектор" посмотреть: на двух столбиках стоит неправильной формы металлический лист. Ничего не понимаю. Покурил! Ага, вижу: контур Воина с прожектором просматривается, и еще место для недостатков. Достал краски, освежил — Воин классный, красномордый, в одной руке прожектор, другая на недостатки указывает.

Ну что вам сказать? Недостатки хорошие. И овощехранилище, где картошка гниет, и коровы на территории, и женщины гражданские с авоськами через полк на автобус дорогу срезают. А на КПП приказ вышел: баб не пускать; часовые РОДИНЫ насмерть стоят, правда, пять метров в сторону забор кончается и бабы там вперемежку с коровами проходят.

Я пал на колено, как перед невестой, сфотографировал.

Увлекся, два дня не обедал, наконец, эстонский рыболов Аарэ — "печальный пасынок природы" — выдал мне 32 фотографии (из 64 совсем неплохо). Очень хорошо они легли на ватман — приклеил, отошел, как художник Куинджи от полотна "Ночь на Днепре", посмотрел: текста явно не хватает. А я же еще и поэт. Мне стихи написать — что Рэксу двух дембелей отоварить. Под каждой фоткой подписываю фломастером. Про баб:

С авоськой женщин от прохода

Гоняет смелый часовой.

А вся рогатая порода

Проходит за его спиной.

Фото: около генштаба в канаве лежит пьяный мужик, гражданский. Стихи:

Совсем недалеко от штаба,

Там, где стоит наглядный щит,

Лицом к забору — к людям задом

Мужчина выпивший лежит.

И дальше — больше. Так я в недостатках поднаторел, что уже устно готов был комиссии докладывать. Ну ладно, поставил последнюю точку, полюбовался.

— Жалко, — думаю, посмотрит прохожий или какой-никакой китаец и плохо подумает, а ведь и достоинств полно. Вот, к примеру, два месяца назад была жестокая и бескомпромиссная борьба за чистоту. Рэкс так и сказал:

— Как увижу окурок на территории, так сразу его своей рукой и так далее, в общем хоронить будем.

Не совсем было понятно, кого хоронить, но все равно по тону неприятно.

На следующий день окурок был сразу найден Рэксом прямо на ступеньках штаба. Хороший окурок, от "Явы" с фильтром — такой на солдатской кухне целую луковицу стоит. Сразу тревога — свистать всех наверх, а некоторых вниз, построение полка, парадный взвод с оружием. Короче: четыре сержанта держат простыню, посередине лежит многострадальный окурок, весь полк похоронным шагом (Рэкс впереди) выходит в сопки на 4 км и хоронит усопший окурок под оркестр и выстрелы парадного (он же погребальный) взвода.

Отличные достоинства.

Постоял у "Прожектора" минут 20, труба пропела — святое, пошел обедать.

Как потом выяснилось, комиссия прибыла через час, и, хотя полполка два дня для их банкета грибы в сопках собирало, дальше "Прожектора" не пошла: аккуратно сняли и удалились.

Дня через три сидим с ребятами в каптерке, курим — кто анашу, кто так, всякую дрянь. Разговоры ленивые. "Три П" — Петр Петрович Пунтусов говорит:

— У нас в Барнауле строго. Вот меня под 8 Марта женщины из нашего барака послали за водкой. Я купил две бутылки, еду обратно на автобусе, бутылки в сетке — все видят; а в автобусе один мой знакомый с приятелем, я схожу, они за мной, здоровые черти: "Петь, дай бутылочку!" Я говорю: "Не, женщины просили". Они: "Мы твоих женщин…" Потом этот приятель хвать у меня сетку, хрясь об землю — одна вкусная вдребезги. Я: "Вы чего?". Тут мой знакомый как даст мне в рыло и челюсть сломал.

Мы посочувствовали, как могли, спрашиваем: и все? Так и кончилось?

А Петя встает (он приноровился отруби в столовой забирать и в деревню продавать, наверно, уже пора было отрубя везти) и пошел, зевнул так жизнеутверждающе:

— Ну почему? Ребятам знакомым сказал…

— Ну и как, набили едало-то? Петя потянулся, говорит:

— Да не, убили на фуй. Тут как раз прибегают:

— Капитан, тебя Рэкс со товарищи ужас как ищут, давай ремень. Рэкс, значит, был подполковник, но требовал чтобы полковником звали. Говорят, раньше, когда учил кого-нибудь из солдат Родину любить, то мог свободно дать в курятник или даже ногой пнуть, чтоб служба медом не казалась.

Вот только однажды дал он одному прапору в зубы, между прочим выпускнику консерватории, факультета военных дирижеров, руководителю хора жен офицеров, а тот потом по запарке в хоре жене командира дивизии в песне "Красная гвоздика — спутница тревог" вместо первой партии вторую предложил. Тут-то все и открылось. Комдив вызвал Рэкса и сказал: "Нехорошо". С тех пор Рэкс прямого рукоприкладства избегал.

Но вызовет бывало какого-нибудь замудонца к себе в кабинет и начинает: "Я тя своей рукой… враг…" и т. д. А как доведет себя до состояния, что прямо из сапог выпрыгивает, то тут уж хватает за ремень и то об сейф приварит, то об схему трехгодичного победоносного рейда полка от деревни Козловки до пункта N (всего 5 км) — в общем, приятного мало.

Но на каждое командирское действие есть свое солдатское противодействие.

Вот они мне и говорят: "Давай ремень". Я уже все знаю, ремень даю. Ремень солдатский имеет одну особенность: его длину можно менять в зависимости от того, где служишь. К примеру, если хлеборезом, то — во, а если кочегаром, то — во.

Вот мне и делают ремень длиной сантиметров тридцать, потом два мордоворота его на мне застегивают и синего, как альпиниста от кислородного голодания при покорении Монблана, ведут под руки к Рэксу.

У Рэкса на ковре стою, ну ничего не соображаю. Воспринимаются только отдельные слова: Родина, 42-ой год, моя мать, прожектор, снова моя мать.

Пальцы у него толстые, кулаки, как бочонки: эх, с каким бы удовольствием он меня по бивням звезданул, но вроде как нельзя, так он хвать за ремень. А у меня талия, как у балерины Плисецкой, когда она только что шесть лишних кг сбросила. За ремень-то никак и не ухватишь.

— Вон, — кричит, — отсюдова до утра, а там я тя своей рукой…

Я, конечно, потом подумал как следует, понял, что у него, наверное, неприятности из-за недостатков были. Долго потом совесть мучила, что не дождался комиссии у "Прожектора". Рассказал бы хоть на словах и про достоинства, ну хоть про те же похороны окурка.

Я вот все — анаша, анаша. Не подумайте, что в армии наркоманы все. Просто она, конопля эта самая, прямо на территории росла — Дальний Восток все-таки, так что идешь с политзанятий, руку протянул и пожалуйста. Гораздо легче, чем любого другого курева достать.

Ее и в газеты заворачивали в виде самокруток и пыльцу собирали, а однажды Пионер из медсанбата трубку клистирную принес; мы кальян сделали — все честь по чести. Сидишь, как эдакий Турумбайбей, кальян потягиваешь, только одалисок с баядерками и не хватает.

Пионер, между прочим, тоже интересный фрукт был. Сначала-то обыкновенным солдатом обретался, а потом как-то отрабатывал отдание чести начальству и умудрился не то сломать, не то как-то там сложно вывихнуть руку. А накладывал ему гипс такой же болван, как он сам, и загипсовал руку в положении пионерского салюта (типа всегда готов). Получился вылитый пионер — всем солдатам пример.

Больным он считался ходячим, вот и шатался, где ни попадя, — всех приветствовал. Красивое зрелище — правой рукой человек всем салют отдает, а левой анашу курит или там вафли ест, вот до кальяна и додумался — все способнее. Он, вообще, все время вафли ел, где доставал — уму непостижимо, может, из дома присылали?

— Ты, — говорит, — Капитан, осознаешь хотя бы силу вафлей. Вот сколько, к примеру, думаешь, мне лет? Я прикинул слегка:

— Ну, полтинник.

— Дурак ты, — говорит, — и сволочь…

И пошел с Пшикером курить анашу и вафли есть.

В общем эти вафли, тьфу черт, ну анаша эта, вреда большого не приносило, потому как листики сырые, необработанные. К такому куреву и не привыкаешь, а настроение маленько улучшается.

Вот у нас подсобное свинское хозяйство было, так свиньи этой конопли нащиплются, ходят потом, улыбаются.

А один раз анаша даже косвенную пользу принесла в политическом смысле.

Была неподалеку от нас погранзастава. Стояла она от других застав несколько особняком и считалась образцово-показательной. Короче говоря, если на других заставах действительно наши рубежи охраняли, то на этой образцово показывали, как это нужно делать.

Личный состав состоял сплошь из спортсменов-разрядников и здоровяков, а командир был дважды или трижды мастер по разным видам спорта.

Проходил там службу один воин с Украины, которого в образцово-показательные взяли за человеческую красоту и природную силу. Солдаты его со свойственным армии юмором метко прозвали Хохол.

Парень был он огромный со зверской выправкой, и некоторое время им сдержанно гордился командир, но не разглядел вовремя в нем человека. А человек этот сошелся близко с одним узбеком и ну, самозабвенно курить анашу, которую из дома в письмах узбеку брат присылал. Анаша фирменная, узбекская — не чета нашей, и они очень сильно от нее дурели.

Потом узбеку дембель вышел. Грустно им, богатырям, расставаться было. На прощанье накурились "до дерева"; узбек Хохлу тюбетейку и запас анаши на шесть месяцев подарил, а тот ему тоже семечек насыпал.

Сильно скучал Хохол без этого узбека. Накурится в хлам и бродит по заставе, как зомби, в дорогой тюбетейке и без ремня.

Потом ему этого показалось мало, и начал он тогда всех окружающих бить. Не то чтобы уж очень крепко собратьев по оружию поколачивал, а так уныло как-то: то кому ногу вывихнет, то глаз закроет. Все равно прямому начальству это вроде не понравилось, хотели было под трибунал отдать, а потом думают, зачем сор из избы выносить, показатели портить; пять месяцев оставалось терпеть-то, ну и приставили к нему шесть человек сержантов; как полезет всех бить — они навалятся, скрутят и в каптерку молодца под бушлаты. И спит он там, своего любимого узбека во сне видит.

А были мы — полк поддержки пограничников. Это значит, если китайцы через границу попрут, то мы пограничников поддерживаем.

Поэтому нам отцы-командиры старались привить сильную бдительность, и на политзанятиях в большом ходу была леденящая кровь история о том, как коварные китайцы похитили зазевавшегося тракториста и подвергли его зверским пыткам, а потом нагло заявили, что он де сам перебежал.

Китайцы иногда в пределах прямой видимости (в бинокль конечно) махали приветственно руками, но знающий замполит сказал, что на китайском языке жестов это означает угрозу, ну как бы, когда мы друг другу кулак показываем.

Так что я лично китайцев сильно боялся, особенно, когда один приятель из батальона связи шутки ради рассчитал, что если их пустить через границу в колонну по четыре, а в районе Барнаула поставить пулемет, который будет все время стрелять и их убивать, то все равно они будут идти ВЕЧНО. Очень уж их много.

Но служба службой, а дружба дружбой.

Раза 2–3 в год наши пограничники встречались с китайскими дружить.

Осуществлялась дружба в основном на той самой образцово показательной заставе, где последнее время бесчинствовал Хохол.

Делалось это обычно так: китайцы приезжали, человек 30–40, тоже, наверно, не простые, а специальные, потому что уж больно раскормленные; споют свое мяу-мяу, затем наша самодеятельность из выпускников Московской и Ленинградской Консерватории грянет "Полюшко-поле" или "Непобедимая и легендарная", а иногда уж вытаскивался на свет божий такой монстр как "Русский с китайцем — братья навек", но без слов — инструментально.

Далее следовал совместный обед, естественно, составленный из обычного рациона советского воина — ну, там, фрикассе всякие, почки-сотэ и бульон с профитролями; затем два часа для общения.

Перед каждой такой встречей устраивался инструктаж в том смысле, что плохие китайцы в Пекине сидят, а те, которые приедут, вовсе даже и ничего, а может среди них и вообще нормальные имеются. Очень важно было это внушить, чтобы наши орлы сгоряча сразу всех не постреляли. Но и переусердствовать тоже нельзя, а ну как целоваться бросятся.

Вот после обеда общение началось. Сидит наш увалень сержант, а китаец ему всякие штуки показывает: вот, мол, воротник — китайский барс, а вот нож специальный пограничный — 32 лезвия: и патрон застрявший из патронника выковырять, и операцию на глаз сделать. Смотрел на него наш, смотрел. И показать-то, и похвалиться-то ему нечем. Хотел сначала китайцу в лоб дать для убедительности, потом инструктаж вспомнил:

— Давай, — показывает, — на руках бороться. Китаец с удовольствием. Раз! И к столу нашу руку припечатал. Сержант губу закусил:

— Давай еще!

Китаец и второй раз его легко уложил — сидит улыбается, сволочь. Вокруг них собираться стали, дело начало принимать политический оборот. Подошел замполит, гиревик и кандидат, пнул сержанта под столом сапожищем, отодвинул.

— Он у нас больной, недоношенный, — говорит по-китайски. Китаец — ничего, понял, опять улыбается, даже поклонился немного.

Замполит, конечно, не то что сержант, за два дня до этого гаубицу об колено на спор согнул. Китайцу-бедолаге несладко пришлось. Целых 6 секунд понадобилось, чтобы замполита завалить.

Командир заставы сразу понял: его черед пришел престиж страны спасать, а то китайцы веселятся, а наши того и гляди затворами защелкают. И дело то в сущности простое, а то ведь как его начальство за замполитову гаубицу ругало, пришлось тут же на месте выпрямлять.

Наши-то все приободрились, смотрят соколами: сейчас старлей этому покажет.

Что такое?! Китаец опять — бац! — и улыбка до ушей. Видно приноровился гад к нашей манере.

Старлей запястье потирает, бледный, как полотно, говорит в сторону:

— Хохла сюда, живо.

Притащили Хохла из-под бушлатов. Он со сна ни по-русски, ни по-китайски не понимает; засадили кое-как за стол, он только тюбетейку поправил — хрясь! — и сломал китайцу руку, открытый перелом, даже косточка через рукав вылезло.

Хохол тут же на него кинулся, все норовил совсем руку напрочь оторвать, полумеры его уже никак не устраивали. Ну, отобрали китайца с трудом, утащили Хохла в каптерку, но он еще долго по дороге продолжал всех его волокущих бить. Каков молодец!!

Китаец за руку держится, зубами скрипит, стойкость азиатскую демонстрирует, но когда узнал, что сержант под шумок ножик у него тот чудный спер, тут уж заорал в голос.

Так анаша помогла Хохлу его подвиг совершить, а стране нашей честь свою не уронить.

Потихоньку-полегоньку прошло более года, я из салаги и "фазана" превратился уже почти в "старика" и имел полное право начать систематическую и всепоглощающую подготовку к тому, что для солдата важнее всего — к дембелю. Не зря под огромным плакатом на плацу "Все, что создано народом, должно быть надежно защищено" прилепилась надпись от руки — "Дембель неизбежен, как крах капитализма." В.И.Ленин.

Подготовка к дембелю заключалась в изготовлении и разрисовке дембельского альбома и в подгонке и придании наиболее молодцеватого вида дембельскому обмундированию.

Все зависело от материальных возможностей и художественного вкуса демобилизуемого.

Обложка альбома, желательно бархатная (вот почему в клубе были вынуждены заменить занавес на тряпочный), обычно украшалась тигриной мордой: все-таки уссурийский край, а содержание варьировалось в зависимости от фантазии и настроения полкового фотографа, в мое время — прапорщика Антса Аарэ, который по примеру своих братьев эстонцев, поднаторевших в европейской культуре, сделал нечто вроде солдатского фотоателье с декорациями. Он также изготовил из дерева макет автомата, который большинство солдат после присяги и в глаза не видали, покрасил его чернилами, и за два рубля или банку тушенки вы могли послать любимой или друзьям свою фотографию с закатанными рукавами и автоматом, или благодарственную фотографию мамаше около невразумительного флага, исполняющего обязанности полкового знамени.

В большом ходу была и такая сценка: на фоне сопок воин с автоматом и со зверским выражением лица охраняет рубежи, а вдалеке видны две-три китайские рожи.

Что касается дембельской формы, то это — особый разговор.

Начнем с пилотки. Тут дело сложное. До сих пор ученые всего мира не могут придти к согласию. Мир разделился на две части, как у писателя Свифта по поводу очистки вареного яйца — на остроконечников и тупоконечников, только в нашем случае — на "затылочников" и "лбешников"."3атылочники" упорно считают, призывая в свидетели военно-морской флот, что наиболее залихватски пилотка сидит на затылке, почти на шее,

куда она прибивается специальным гвоздиком, а "лбешники" в свою очередь предлагают опускать пилотку на нос и, в крайнем случае, придерживать языком.

Есть еще немногочисленная и всеми презираемая экстремистская партия "височников", рекомендующая носить убор на ухе, но, как уже говорилось, их всерьез никто не принимает.

Все это относится и к фуражкам, только в фуражку вставляют специальную металлическую конструкцию, с помощью которой тулья в профиль образует почти прямой угол, вызывающий нездоровые ассоциации с немецким рейхом. Звездочка в обоих случаях сгибается под тем же прямым углом.

К такому идеалу стремились почти все защитники Родины, за исключением некоторых воинов-кавказцев, чьи состоятельные родители присылали им на "дембель" заказные фуражки диаметром до полутора метров; злые языки утверждают, что был случай, когда на такой убор сел пограничный вертолет.

Ниже головы у дембеля обычно находится китель, борта которого украшены белым электрическим проводом, бархатом и медными заклепками. Погоны должны были быть маленькими и армированы 3 мм сталью; из-под левого погона к третьей пуговице должен спускаться аксельбант, свитый из красивой веревки. Некоторые дураки, несведущие в аксессуарах, перепоясывались аксельбантом на манер портупеи, другие засовывали свободный конец в карман, а красавец Пионер, с которого гипс так и не сняли, уехал на "дембель", держа конец аксельбанта в правой пионерской руке.

Хорошо иметь молодцеватую грудь, осмотреть всю ширину которой можно только повернув голову на 180 градусов. Тогда на груди свободно умещается целая коллекция воинских значков. Тут и военный специалист 3-его, 2-го и 1-го класса, и бегун-разрядник, и парашютист-затяжник, и чемпион-стрелок из всех видов оружия, включая торпеды. Приятно освежает наличие значка "Гвардия" и малопонятного "Береги Родину", а при удаче можно рассмотреть притаившегося подмышкой "Донор СССР".

Хороший пример в этом смысле тогда подавал глава нашего государства, поэтому, чтобы заявиться в родной колхоз при "полном параде", значки начинали собирать и выменивать задолго до демобилизации.

Брюки ушивались до состояния колготок, так что стрелки отглаживать было бессмысленно, и они рисовались шариковой ручкой.

К сапогам пришивались вторые голенища, и по длине они были похожи на обувь Фанфана-Тюльпана или певицы Ларисы Долиной; после чего при помощи утюга геометрически сплющивались, становясь в четыре раза короче и мучительно напоминали куплетную гармошку "Концертино".

Прибавим сюда каблуки-рюмочки, кропотливо выточенные холодными дембельскими вечерами из тяжелой армейской резины, алюминиевую ложку с наборной "финской" рукояткой и затейливой военной вязью "Ищи мясо, сука!", а также ремень, свисающий до положения "Покорнейше благодарю", — вот приблизительный собирательный портрет дальневосточного дембеля.

Два раза в год, в начале лета и зимы, полк начинало лихорадить. Приходило пополнение, и уезжали домой отслужившие.

Замполит полка, майор Криворот доставал из сейфа свою верную, острую как бритва, саперную лопатку, ладно пристегивал ее к поясу и выходил на свободную охоту.

Ушлые дембеля старались, конечно, ему на глаза не попадаться, шарахались по каптеркам, но майор обладал незаурядным сыскным нюхом и сноровкой, так что каждый его рейд заканчивался успешно.

Происходило примерно так:

Увидев разодетого в пух и, конечно же, в прах красавца-дембеля, майор зычным командирским голосом командовал:

— Воин! Ко мне!

Несчастный издали уже начинал ныть:

— Ну, товарищ майор… два дня до дома осталось. Ну, товарищ майор…

— Я сказал — ко мне, капельдудкин фуев.

Убранство дембеля с аксельбантами и т. д. действительно могло напоминать километров с трех форму военных музыкантов на параде, так что замполит, слабо представлявший себе тонкую разницу между капельдинером, и капельмейстером, открыто щеголял своим остроумием.

— Три приседания, живо.

Место вообще-то сильно было похоже на Гревскую площадь, а сцена — на "Утро стрелецкой казни".

Приговоренный делал три приседания, после чего его колготки причудливо рвались по всем швам; а майор гробовым голосом приказывал:

— На колени, — и вынимал лопатку.

Когда я увидел все это в первый раз, мне показалось, что я сплю. Я отчетливо представил, как покатится буйная головушка осужденного, как осядет, повалится вбок обезглавленное тело.

Широко, как профессиональный палач, расставив ноги, замполит высоко поднял лопатку (как принято в таких случаях писать), ярко сверкнувшую на солнце, рубанул на выдохе и… покатились в сторону каблучки, и осело, повалилось вбок голоногое, укороченное на 8 см тело.

Каблуки, конечно, подбирались сочувствующими зрителями, а колготочность в брюках вечером восстанавливалось первым попавшимся салагой, и полностью реанимировался лихой дембельский облик.

Ничто и никто, даже товарищ майор Криворот, не может убить в человеке тягу к прекрасному.

Рэкс вообще-то крепко уважал себя за красноречие. Обычный вечер смеха — вечернее построение.

Стоим в полукаре (это как квадрат с тремя сторонами — четвертую-то дизентерия выкосила), Рэкс — в середине.

Ну, как водится первая шеренга — одни молодые, недавнего призыва воины, и хоть накурившиеся, но одеты по форме: в сапогах и воротнички застегнуты. Вторая — уже по полгодика прослужили: и стоят посвободнее и разхлыстаны поболе;

третья и четвертая — уже кое-кто без ремней и в кепках. Пятая и шестая — стоять, видимо, не могут, так, в трениках да в кедах, с транзисторами на травке Японию слушают. Рэкс неожиданно докладывает:

— Вы — не советские воины, вы — враги. Я таких в 42-ом своей рукой к стенке ставил.

— Вот дизентерия напало. А почему? Гигиены нету. Вам для чего в частях газеты выписывают, а?! По три-четыре газеты на взвод, а некоторые враги, которых я в 42-ом сами знаете, куда ставил, всё жопу пальцем вытереть норовят, а потом в рот тащат. — И ногой топнул два раза для убедительности.

— Я эти дела знаю. Мне этот палец в рот не клади! — И дальше в том же духе выступает.

Смешно, конечно, очень, но ничего, стоим, внимаем.

— Где дисциплина, я вас спрашиваю? Вот позавчера пошли два замудонца по самоволке в Козловку за водкой, я ее в 42-м… А как пошли?! Через танковый полигон, а там новые огнеметы испытывают. Вот убьют такого дурака, а он потом скажет: "Я не знал!.."

В это время к Рэксу со спины подходит здоровенная свинья, их много обжевавшихся конопли у нас шаталось, останавливается метрах в полутора, стоит, слушает зачарованно.

Свинья, надо сказать, отменная: пятак большой, глазки смышленые, хвостик витка три насчитывает.

Рыло-то разинула, с копытца на копытце переминается заинтересованно, по всему видать, очень ей по свинскому сердцу эта рэксова речь приходится.

Конечно, уже первые ряды волноваться начали, отдельные всхлипы раздаются, кое-где рыданья сдержанные.

Рэкс радуется: настоящее искусство всегда найдет дорогу к сердцу слушателя.

Тут к нашей свинье подходит здоровенный хряк — матерая ветчина, и, натурально, вступает с ней в половой свинский секс, воспетый в павильонах свиноводства.

Свинина покосилась недовольно: чего, мол, слушать мешаешь? — но ничего, похрюкивает. Ну, чистая свинья! В общем не очень сильно они этому делу предавались, лениво так, чтобы времени зря не терять.

Тут уже среди воинства закричал кто-то, тонко так, по-звериному; повалились некоторые, а кто до этого лежал, встали.

Рэкс, наконец, резко повернулся. Он и всегда-то лицом красен был, а тут вообще багровым сделался и дальше менял колер по принципу "Каждый охотник желает знать, где сидит фазан".

Сказать ничего не может, только тычет толстым пальцем в ближайшего сержанта, а другой рукой в сторону новобрачных удаляющие жесты делает.

Молодчага-сержант сразу понял. Подошел, печатая шаг, и как пихнет Джульетту в грудь сапожищем. Они, оскорбленные в своих худших чувствах, опешили, тогда сержант, решивший не останавливаться на достигнутом, нанес влюбленным такой прицельный "марадоновский" удар, что парочка вылетела с противоположного конца плаца на пять метров впереди собственного визга.

Рэкс дух перевел, вытер пот, говорит:

— Молодец!!! А сержант:

— Служу Советскому Союзу!!

Мне на гастролях часто снятся дорогие моему сердцу Пшикер, Хохол, Пионер, старшина Растак, Рэкс. И даже прапорщик Митрохин, которого я никогда не видел, но с которым убежала жена старлея Акишина, тоже, видимо, хорошего человека. Но видение двух военных свиней, наверняка уже жестоко съеденных, навевает неизъяснимую грусть. Тогда я наливаю стакан водки и пью за их светлую память.

Zagranitsa

Курица не птица…

(начало поговорки)

1986 год. Наконец-то после стольких лет первая заграница. Польша.

Сначала несколько собеседований. Мы в костюмах и галстуках, начитавшись до одури последних газет и трясясь, как десятиклассники при поступлении в институт, по очереди сидим перед комиссией.

Бог знает из кого эта комиссия состояла: из активистов, ветеранов партии, фронтовиков, а иногда и просто примазавшихся бездельников.

Вопросы, вопросы: последняя речь Горбачева, положение на Ближнем Востоке — насколько я знаю, там положение всегда было напряженным — роль компартии в мировой тусовке.

Правильные ответы определяли вашу потенцию для поездки — а вдруг подойдут в Польше на улице и спросят:

— А какие союзники были у фашистской Германии во 2-й мировой войне?

А вы как раз и не знаете; или:

— В каком году состоялся съезд "победителей"? А вы говорите:

— Чего-то я не в курсе, — это ж какой позор! Любой поляк может вам тут же в морду плюнуть, и престиж нашей страны упадет донельзя.

Валера Ефремов и наша милая костюмерша Танечка ходили пересдавать, т. к. неточно назвали союзников — остальных Бог миловал.

Особенное внимание уделялось личной жизни выезжающего. К тому моменту я был уже давно разведен, но должен был толково объяснить по какой причине.

Само собой разумелось, что советский человек, если уж создал семью, то обязан ее сохранять, а то опять же вдруг за границей спросят — что тогда?

Было ясно, что вопросы о съездах партии и о сложном отношении произраильских группировок к палестинскому движению лишь предваряли главный вопрос о причине развода.

Ну, конечно. Ведь на все остальные вопросы члены комиссии уже более или менее знали правильные ответы, и чисто по-человечески понять их было можно.

Каждый раз у меня бывало сильное искушение свалить все на дуру жену, которая не знает на память "апрельские тезисы", но я вовремя спохватывался, обычно краснел и отвечал, что причины моего развода лежат в области компетенции медицинских органов.

Многозначительные взгляды, которыми обменивались члены комиссии, показывали, что это политически самый правильный ответ.

Забыл еще сказать, что всему этому предшествовала принудительно-унизительная проверка здоровья, перед которой меркнет прием в отряд космонавтов.

12-14 врачей-специалистов должны были дать заключение, выраженное в общем виде словами "практически здоров".

Мы сначала думали, что это забота государства о нас. Только потом стало ясно, что чиновники страшно боятся за валюту, которую пришлось бы заплатить, случись за границей что-нибудь с нашими зубами или еще с чем.

Мы попытались, правда, совместить "приятное с полезным".

Я, например, после разных кардиограмм попробовал спросить у главного врача, женщины с революционной внешностью и "Беломором" в зубах, ставившей обобщенный диагноз:

— Какие будут Ваши рекомендации? Она подняла от бумаг усталые глаза за толстыми стеклами, перекинуло "Беломорину" в другой уголок рта:

— Да на тебе пахать можно!

В общем зубы и другие органы, внушающие подозрение, были вырваны, а мы все оказались "практически здоровы".

Уже перед сомой, самой поездкой был еще инструктаж, вернее — собеседование с бойким, веселым гражданином в синей рубашке, который, сидя на столе, свесив одну ногу, поучал:

— Поляки — они, как дети. Во время контактов избегайте фамилии Буденный. Для нас он — герой, а их в 19-20-м году тысяч двадцать положил. И еще, немцы в 42-ом польских офицеров постреляли, а несознательные поляки до сих пор думают про нас. Вопросы есть?

Вопросов нет — "пше прашем".

Мне все эти комиссии и собеседования, которых впоследствии было еще много, напомнили сдачу "Ленинского зачета" на "почтовом ящике", где я работал до армии.

Не знаю уж, кому пришли в голову эти "зачеты", но время было такое, когда года пятилетки назывались "решающими, определяющими и завершающими", и человек, не сдавший "Ленинский зачет", человеком уже не считался.

Я, будучи (как студент-вечерник) секретарем комсомольской организации, автоматически попадал в комиссию по приему "Лен. зачета": секретарь партийной организации, предместкома, начальник цеха и я.

Нас специально готовили. Пришла какие-то дядьки и раздали вопросы-ответы.

Например, предместкома выучил назубок вопрос: "А что сейчас по материалам прессы происходит в Иране? Правильный ответ — "война".

А начальник цеха с третьего раза усвоил, что "вдохновитель и организатор Ленинского комсомола — В.И.Ленин".

И вот, в рабочее время заседает комиссия. Заходит здоровенная орясина, ставит рашпиль у стены и замирает в позе "руки в брюки".

Он не первый, и члены комиссии, уже проверившие свои знания три или четыре раза, чувствуют себя вольготно.

— Ну, — обращается к потолку предместкома, — что спросить-то тебя, Савельев? А вот, к примеру, как у нас сейчас дела в Иране? — и смотрит на всех орлом.

Пауза. Несчастный слесарь 6-ого разряда, который "заусенцы пальцем снимает", смотрит в пол виновато.

Предместкома победно еще раз всех оглядывает, забыл, что все в курсе (в роль вошел):

— Эх ты, дубина, — война! Ну, Александр Никифорыч, — разводит руками предместкома, — может вы хоть что спросите?

Это неожиданное "Вы" сбивает начальника цеха с панталыку: они вообще-то — "Сашка — Колька", но он собирается, некоторое время размышляет, потом глубокомысленно, с хитринкой:

— Ну вот, хотя бы это: кто явился организатором и вдохновителем Ленинского комсомола?

Бедный Савельев треплет полу своего синего халата. Начальник остальным подмигивает:

— Ну, кто явился ЛЕНИНСКОГО комсомола? Работяга тоже не дурак, понимает, что подсказывают, подобострастно отвечает:

— Дзержинский Ф.Э.

Вмешивается парторг, его в кабинете смежники с коньяком ждут, и говорит мягко:

— А как, Горелов, он у тебя работает? Начцеха авторитетно:

— Ну… норму выполняет. Парторг Савельеву:

— Ладно, иди.

Так вот, о Польше… Вообще эта страна останется в памяти навсегда, как первый поцелуй или первая свадьба. Пусть не самая заграничная "заграница", но зато первая.

Поселили нас сначала в гостинице "дом клопа" (на самом деле — "Дом хлопа", то есть дом колхозника), но на торжественном "чае" в нашем посольстве пришлось пожаловаться на неуважение к заслуженному ансамблю, и на следующий день мы въехали в шикарную гостиницу "Форум" с барами и рестораном, где по слухам вечерами происходил (прости господи) стриптиз.

Наконец, бросив чемодан и побрившись с горячей водой, я вышел в город.

Варшава. На каждом углу висят прозрачные ящики для пожертвований на ремонт и благоустройство города, кстати полные денег. Идет оживленная торговля всем, чем ни попадя, бойкие поляки останавливаются прямо на проезжей части, чтобы обсудить последнее выступление Леха Валенсы.

Обилие машин — в основном иномарок, обилие людей — в основном иностранцев. Только на третий день до нас дошло, что мы сами — иностранцы, и, проезжая по улицам на нашем автобусе, свежеиспеченные паны Зайцев, Макаревич и Капитановский уже смело орали из окна проходившим девушкам:

— Эй, красавицы! Идите к нам, к иностранцам!

Кто-то из наших сказал, копируя расхожий газетный штамп: "- типично польский пейзаж".

Было тепло, настроение хорошее, хотелось со всеми общаться.

Я еще в Москве подготовил несколько ловких ответов, могущих сбить с толку самого каверзного поляка, но ни о Буденном, ни о моем разводе никто так и не спросил.

Итак, мы были участниками фестиваля "альтернативной" музыки. Фестиваль назывался "Морковка-86", и устроители любезно пригласили группу из Союза. Только вот в компетентных органах никто точно не знал, что такое "альтернативная музыка", поэтому, чтобы не ударить в грязь лицом, решили все-таки послать "Машину времени".

Мы честно решили доказать всему миру, что можем составить альтернативу любой музыке, но позже эта уверенность была несколько поколеблена другими участниками фестиваля, находящими удовлетворение своих музыкальных амбиций в молчании перед микрофоном, в шуршании бумагой и в показывании голого зада.

Фестиваль проходил в огромном обветшавшем зале довоенной постройки, и первое, что обратило внимание при входе — это буквально сбивающий с ног запах анаши, которую покуривали сидящие на полу и на трибунах зрители.

Наше участие было запланировано на третий день; и два первых дня мы знакомились с искрометным искусством других участников из Канады, США, Бельгии и т. д.

Выходит на сцену человек с собакой и 20 минут "альтернативно" молчит или двое молодых людей из Бельгии бродят по сцене, заваленной обоями, постукивают в барабан и раздеваются до пояса снизу.

Может быть все это интересно и здорово, но уж больно непонятно, и мы, воспитанные на Кобзоне и Тухманове, несколько приуныли — что же показать?

Кутиков со свойственной ему прямотой требовал бросить жребий, кому показать полякам голую задницу, чтобы утереть нос всяким там зарвавшимся бельгийцам и канадцам, но благоразумный Андрей предложил ограничиться песнями.

И что самое интересное: зрители, измученные двухдневным шуршанием и молчанием, благосклонно выслушали "старый, добрый поворот", так что особенно шуршать и не пришлось.

БОЛГАРИЯ

На протяжении уже нескольких лет, как призрак мечты в тумане будущего, всплывала поездка в Америку.

Но, как и Ясону, для того чтобы добыть золотое руно, так и "Машине" для поездки в Штаты, по мнению начальства, нужно было совершить несколько подвигов.

Одним из этих подвигов была очень тяжелая поездка по Болгарии, а так как уже давно над группой дамокловым мечом висели гастроли в Афганистане, то мы и этому были роды.

Ничего особенно страшного в "Афганистане" не было, но очень не хотелось исполнять роль колхозной бригады.

Одни знакомые артисты, побывавшие том, рассказывали, что их привезли в поле при полном отсутствии электроэнергии и потребовали срочно "ставить концерт", а на робкие возражения, что гитары-то электрические, полковник (наверное, родной брат Рэкса) приказал сыграть "как-нибудь так".

Концерт им, конечно, пришлось отложить, но если бы мы попали в такую ситуацию, как-нибудь бы выкрутились. В крайнем случае Директор бы сляпал из подручных средств небольшую электростанцию.

В свое время моя двоюродная сестра, с которой мы вместе росли, вышла замуж за своего сокурсника по Ленинградскому политехническому институту — болгарина. И хотя, как известно, курица — не птица и т. д., у ее отца, морского офицера, были большие неприятности по службе.

С сестрой мы переписывались, и я узнавал о всяких подорожаниях и изменениях в нашей стране примерно за шесть месяцев до фактических событий, т. к. варианты сначала испытывались на Болгарии.

Самым популярным болгарским анекдотом того времени был такой: Тодор Живков на вопрос о том, зачем он в жаркую, солнечную погоду взял с собой зонт, ответил: "В Москве обещали дожди".

Болгарский маршрут был составлен настолько плотно, что свободное время отсутствовало начисто. За 14 дней — 13 городов. Но самое главное — мы везли с собой всю нашу многотонную аппаратуру, и, как всегда, из-за обычной экономии наша техническая группа, обслуживающая "аппарат", поехать не смогла.

Первые дни по старой "андеграундовой" привычке мы все набрасывались на погрузку-разгрузку, но очень скоро выяснилось, что у музыкантов после тяжестей дрожат руки и, конечно, пришлось их освободить.

В очередной роз пример трудового героизма показал Директор, который наплевал на московские связи, и, закатав стодолларовые брюки, с песнями ворочал двухсоткилограммовые колонки. Уже в Москве, похлопывая себя чуть выше ремня, он поделился, что похудел на 8 кг (я думаю, на два).

Я тоже быстро втянулся, что говорит о хорошей приспособляемости человека, и развлекал потом друзей тем, что разгибал подковы и рвал в клочья металлические рубли.

Распорядок дня был примерно такой:

9.00 — подъем и выезд в следующий город (200–400 км).

С 14 до 18 часов — разгрузка, распаковка, установка и настройка аппаратуры и инструментов.

С 18 до 21 (плюс-минус час) — концерт.

Далее — разборка, упаковка и погрузка.

Около полуночи — освежающий сон в местной гостинице.

В Болгарии "Машина" была уже довольно известна, некоторые песни стали шлягерами, и на первом концерте в Софии был переаншлаг.

Почти все концертные площадки были открытыми, а надо сказать, что я, лично, страшно не люблю работать на открытом воздухе, во-первых, потому, что постоянно не хватает мощности, чтобы хорошо озвучить большое пространство, а во-вторых, потому, что у нас с природой сложилась недобрая традиция — почти всегда идет дождь.

Вот и в Софии разверзлись хляби небесные, и на 4-ой песне мы, а в основном аппаратура, получили по полной программе: вечером из одного синтезатора вылили несколько литров воды, и он вышел из строя до конца гастролей. Надо было бы воспользоваться "опытом" Живкова и узнать заранее, какова погода в Москве.

Я прикрыл пульт крышкой и собственным телом и со стороны, наверное, был похож на один из фонтанов Петергофа, а когда сидящий рядом болгарский телевизионщик замерил небольшим прибором напряжение на корпусе пульта (220 вольт), стало совсем весело. Телевизионщик в своем дружеском расположении пошел еще дальше и рассказал забавную историю о том, как год назад на этой же площадке во время дождя выступала югославская группа и у них погиб звукорежиссер.

Подождав около полутора часов, концерт мы все-таки доиграли на следующий день в закрытом золе. Я вспоминаю об этом в общем-то рядовом случае только потому, что такого вселенского потопа не было ни до ни после болгарского концерта, и еще потому, что до конца поездки мне пришлось изображать тот самый перегоревший синтезатор, то есть звукоподражать из-за пульта в микрофончик: то шуметь прибоем, то петь птичками или налетать на зрителей порывами свежего летнего ветерка.

ГЕРМАНИЯ

Не опираюсь на точную хронологию, так как, например, в Германии "Машина" была шесть раз, вернее, семь (если считать двухдневную пароход-ную стоянку в гор. Любеке), поэтому собираю самые яркие впечатления. Итак, Германия. Точнее, тогда еще ГДР.

Ехали мы туда на поезде.

Насколько сильно "типично польский пейзаж" отличается от нашего, настолько "типично немецкий" — от польского. Неумолимо сказывается близость западной культуры.

Хочется писать банальности типа: "чистые, опрятные домики, ухоженные садики" и т. д., но что поделаешь, если действительно опрятные и ухоженные.

Германия была первой страной, где мы с размаху налетели на языковой барьер. И в Польше, и в Болгарии все хорошо понимали русский, и проблемы практически отсутствовали. Здесь же было очень трудно.

Вообще знакомство с иностранными языками обычно начинается в школе со стихов про мышку и с вранья про какую-то девочку, у которой "мама — доктор, а папа — рабочий", и у большинства, к сожалению, этим же и заканчивается, если, конечно, человек потом напрямую с языком дела не имеет.

Мои товарищи, да и я сам, учили в школе английский и заслушивались песнями "Битлз" и "Рол-линг Стоунз", а они, как известно, если и исполняли что-нибудь на языке Штирлица и Мюллера, то очень мало.

Так что мы были в основном англоговорящими, а как мучительно хотелось грохнуть в каком-нибудь баре кружкой о стойку и на безукоризненном "хох дойч" потребовать "повторить" или на худой конец толково объяснить заезжему провинциалу, как пройти к рейхстагу.

Мои познания в немецком ограничивались детскими воспоминаниями об игре в войну — "Хальт, хенде хох" — и одним небольшим фильмом про любовь, впоследствии обычно называемым порнухой. Там баба своему немецкому мужику все время говорила: " Шён! Дас ист фантастише унд сексуалише", а один раз даже: "Дас ист апетитлих". Мужик молчал как пень.

У меня на эти дела память хорошая, вот я в Германии и вворачивал где надо и где не надо.

А потом выучил "Гутен таг" и "Варум нихт".

Заходишь, к примеру, в магазин:

— Гутен таг, дас ист фантастише!

Они и радуются, как дети.

Или подходит к тебе на улице морда, говорит что-то долго и затейливо, а ты:

— Варум нихт?! — и пошел.

Чуть позже мне начало казаться, что немцы, кроме этих, и еще кое-какие слова употребляют.

Однажды зашли с Ефремовым в винный магазин посмотреть, что да как. За нами еще один мужик немецкий. На двери звоночек блямкнул, на звоночек из соседнего помещения фрау симпатичная вышла.

Мужик говорит:

— Битте, цвай фляшен.

А фрау ему — пакет. Он ей:

— Данке.

А она ему:

— Битте.

И оба улыбаются.

Мы с Валеркой стоим, делаем вид, что каждый день по нескольку раз такое видим.

Потом фрау к нам с длинной речью обратилась: дескать, чего надо?

Мы ей для солидности:

— Цвай фляшен.

Она подает две пузатые бутылки водки.

Пришлось денег дать. Зато на следующий день опять зашли посмотреть, а она сразу спрашивает:

— Цвай фляшен?

А мы думаем — чего уж тут:

— Цвай фляшен — и все дело!

В один из дней фестиваля (а это был опять фестиваль) по плану было посещение немецкой семьи.

К этому посещению все сильно готовились.

Немцы за два месяца до нашего прибытия у себя конкурс провели: кому такую честь оказать?

Надо было, чтобы из семьи кто-нибудь по-русски хоть чуть-чуть говорил, да и вообще, чтобы жили справно и могли перед высокими советскими гостями себя достойно показать. И еще было у меня сильное подозрение, что у них комиссии тоже предшествовали (ГДР же — недалеко от нас ушли); я даже представил себе такой вопрос:

— А скажите-ка нам, герр Тиман, какого числа в сентябре 1939 года мы на Польшу напали? Не знаете? Стыдно, а вдруг русские спросят.

Короче, построили нас в одну шеренгу: часть — из "Машины", часть — из других коллективов (в этом фестивале наших много участвовало). Хозяева ходят, выбирают. Очень похоже на картинку из учебника истории — "Рабовладельческий рынок в Риме".

Я очень хотел одному дядьке красномордому понравиться, вертелся перед ним и так и сяк, но он выбрал бабищу из Красноярского хора (их первых расхватали), а меня как неликвид подобрали совсем уж какие-то невзрачные.

Ну ничего, квартира у них четырехкомнатная, семья из пяти человек. За мной, оказывается, сыновья приходили, а папаша с мамашей дома готовились. У папаши лицо тоже довольно красное — я уж тут приободрился.

Нас-то до этого учили не плевать где попало и в скатерть не сморкаться, так что я — ни-ни, за весь вечер так нигде и не плюнул.

Оказалось, по-русски никто не понимает, как уж они отборочные туры прошли, не знаю.

Сажают за стол — честь по чести. Я собрал в кулак весь свой немецкий и заявляю:

— Дас ист фантастише унд апетитлих!

Мама чуть со стула не упала от неожиданности. Хорошо сидим. Действительно, все очень вкусно.

Через некоторое время взрослые сыновья и сама фрау начали проявлять признаки беспокойства. Пробовали пихать локтями папашу Гюнтера и пинать его под столом ногами. Наконец он достает фотографию Горбачева и бутылку шнапса (а это был у нас самый разгар антиалкогольной вакханалии) и делает такую вопросительную рожу, что мое решительное "Варум нихт!" прозвучало достаточно убедительно.

Тут начался полный "Фройндшафт". А когда Гюнтер разошелся и рассказал на пальцах, как его учили гопака танцевать, я смеялся добрых пять минут. Правда, было это в плену, ну да все равно.

Расставались мы со слезами. Они меня проводили и подарили на прощанье вымпел и книжку с пейзажами Германии, а я им — значок Ленина. В общем, все хорошо было, а на обратном пути попал я в автобус к "белоголовкам", к тому самому Красноярскому хору. У них женская часть ансамбля должна была быть исключительно блондинками (брюнетки соответственно перекрашивались), отсюда и прозвиже такое — "белоголовки".

Большинство из девушек тоже побывало в гостях, и два с половиной часа я наслаждался такими матерными частушками, что любо-дорого. Самая невинная была такая:

Я купила колбасу

И в карман положила.

Чем-то эта колбаса

Меня растревожила.

Я потом часто пел эту частушку знакомым девушкам. Реакция была самая разная: до 1988 года частушка вызывала улыбку, а позже (включая 92-й г.) — легкое недоверие, переходящее в злобу.

В конце поездки побывали в Берлине, посмотрели тамошние достопримечательности: монумент нашего воина с девочкой на руках в Трептов-парке, красивую улицу Унтер-ден-Линден, поляков, приезжающих на субботу-воскресенье торговать темными очками и помадой и, конечно же, знаменитую Берлинскую стену.

Совершенно дикое ощущение — знать, что буквально в 20 метрах от тебя проистекает какая-то другая разноцветная загадочная жизнь, от которой тебя охраняют пулеметы.

Западные немцы — тоже не дураки — никогда не упускали случая показать, "как у вас и как у них".

В те дни совсем рядом со стеной, на ступенях рейхстага они устроили грандиозный рок-концерт с участием европейских знаменитостей. И если за высокой стеной не было ничего видно, то слышно было очень хорошо.

Самая предприимчивая восточная молодежь забиралась на ближайшие здания и заглядывала через стену. Другие молодые люди просто слушали неподалеку и смотрели на этот глухой бетонный забор, пока он не рухнул под их испепеляющими взглядами в 90-м году, чему мы были почти свидетелями.

Это была так называемая поездка "по войскам", то есть концерты для наших военных, дислоцирующихся в ГДР.

Осень 1990 года. Немцы со страшной силой собираются объединяться. В городах, на улицах и в домах атмосфера надвигающегося праздника, ожидание чего-то небывалого, такого, о чем еще два-три года назад невозможно было и помыслить.

Неизбежные проблемы и трудности придут позже, а сейчас — настроение победы и радости.

Так, наверное, чувствовали себя наши родители в мае 1945 года, так чувствовал себя я 23–24 августа 1991-го.

Мы вообще довольно часто раньше выступали перед солдатами, а в Таманской и Кантемировской дивизиях — так просто регулярно, но дисциплина и порядок в наших частях в Германии были просто поразительными. Живописные военные городки, добротная еда, денежное содержание в марках — все это накладывало особыйзаграничный отпечаток.

Западники, собравшись объединяться, пошли очень далеко: тут и обмен марок один к одному, и замена товаров в магазинах, и выдача разных субсидий.

Все это коснулось и наших военных. Так, например, в Военном универмаге в одну ночь товары производства ГДР были заменены на западногерманские, а зарплата солдат и офицеров стала автоматически выплачиваться в бундесмарках.

Конечно, объединение Германий предусматривало полный вывод советских войск, который должен был быть оссуществлен поэтапно до 1994 года.

Наши военные разделились на два лагеря: на уезжающих скоро и на остающихся на сладких хлебах еще на какое-то время.

Согласитесь, что возможность даже для рядового солдата привезти со службы видеомагнитофон или японский телевизор чего-то стоит. Тут, кстати, и выяснился секрет дисциплины и порядка: в обычной армии за разного рода нарушения полагаются наряды, гауптвахта и т. д., а в Германии без разговоров отправляли дослуживать обратно с Союз, что, по мнению солдат, было хуже любой гауптвахты.

Даже в зале во время концертов была заметна дифференциация. Отъезжающие инстинктивно садились вместе и реагировали на музыку более бурно, как в последний раз.

Жили мы там в военных гостиницах, а иногда в свободных казармах, а однажды пришлось ночевать даже в изоляторе. Состав был такой, Директор, Подгородецкий, Ефремов и я.

Петя Подгородецкий, как все жизнерадостные полные люди, во сне заливался могучим храпом и имел в коллективе по этому поводу особые привилегии, как-то: отдельное помещение в гостинице и даже отдельную каюту на пароходе.

В этот раз такой возможности не было, и мы готовились к бессонной ночи.

Ефремов хмуро собирал около койки свою и чужую обувь, намереваясь использовать ее в качестве антихраповых снарядов, и смущенный Петька, который храпит не по злобе, а от природной радости, предложил пополнить арсенал своими кроссовками.

Наш Директор, неистощимая кладезь различных полезных и бесполезных сведений, посмеялся над наивными предосторожностями и прочитал целую лекцию о том, что с древних времен люди борются с храпом при помощи свиста. Оказывается, еще фараоны, услышав храп раба, сначала легонько посвистывали, а уж потом рубили гаду голову.

Я позволил себе пару критических замечаний, но Директор поклялся ужасной клятвой Гиппократа и забожился на фуфел, что мы сейчас сами все увидим. Несколько успокоенные, мы потушили свет.

Петр включился почти сразу, но на средней громкости, так что, если напрячься, можно было услышать стук падающей обуви. Когда кончились снаряды, Петька уже почти вышел на рабочий режим. Волшебный Директор похихикал торжествующе и стал насвистывать особым образом — так, наверное, проклятый преступник подзывал змею в рассказе Конан Дойля "Пестрая лента". Петька наддал еще. Тут Директор залился таким паровозным свистом, что, будь я Соловьем-разбойником, сразу бы пристал с вопросом, где он учился!

Наконец Петр Иванович достиг обычного уровня, и хотелось броситься к окну и пересчитать тяжелые танки, которые там вроде бы проходят. Директор все еще свистел, но все хорошее, к сожалению, быстро кончается. Его свист начал постепенно ослабевать, потом перешел в легкое постанывание и затем в тяжелый мужской храп уставшего гражданского человека.

Петька от неожиданности затих, видимо, прислушиваясь, облегченно вздохнул и радостно захрапел опять.

Уже под утро, вдосталь насладившись молодецкими звуками в стереорежиме, я вспомнил хороший солдатский способ: накинуть на морду храпящего военную портянку, — но ни у Ефремова, ни у меня портянки почему-то не нашлось.

***

После очередного концерта командиры той части, где мы работали, подошли поблагодарить и, посмеиваясь и подмигивая, предложили отужинать "чем бог послал".

Мы, конечно, после обычной сухомятки с радостью согласились.

Небольшой толпой с главным командиром впереди пошли по темному плацу, инстинктивно стараясь идти "в ногу", а жизнерадостный Директор все время забегал вперед и пытался накладывать взыскания на тех, кто недостаточно пропечатывал шаг. Наконец все остановились около освещенной двери с надписью "Столовая". Командир, стоя к двери спиной, произнес небольшую речь, в том смысле, что очень приятно, и театральным жестом распахнул створки.

Мы вошли в небольшое помещение с П-образным столом, перед которым помещался маленький солдатский оркестр, грянувший в ту же секунду музыку.

Если бы дело происходило в 19-м и мы были бы купцами, а оркестр — цыганами, то прозвучало бы, наверное: "К нам приехал, к нам приехал ансамбль московский дорогой!" А тут они играли всего лишь" Чардаш" композитора Монти. Вернее, "Чардаш" играл скрипач, а два электрических гитариста и барабанщика ему подыгрывали.

Скрипачом был молоденький узбек, и держал он своего "Страдивари" очень странно — по-турумбайски, то есть вертикально, как контрабас. Мы расселись.

Руководил столом командир полка, ему очень нравилась роль хлебосольного хозяина, и, надо сказать, у него хорошо получалось.

Обстановка была теплая и дружественная. На столе теснились немецкие мясные закуски, овощи, пиво и даже кое-что покрепче. Звучали тосты и здравицы в честь вечной и непоколебимой дружбы между "Машиной времени" и контингентом советских войск в Германии.

Потом пошли обычные военные вопросы: "Какие ваши дальнейшие творческие планы?" и "Вот вы поете, играете, а работаете где?"

Оркестр к этому времени уже закончил пятую интерпретацию "Чардаша" и ожидал знака командира, чтобы поразить наш слух в шестой раз.

Напрашивался скучный вывод, что репертуар ансамбля дальше "Чардаша" не распространяется или что командир полка — попросту венгр и дает выход своим националистическим настроениям.

Пришось срочно сделать несколько комплиментов исполнителям и дать хорошую оценку меценатству командира, не дающему солдатам зарывать в землю свои таланты.

Особенно все наши хвалили скрипача, способного сыграть виртуозную ьесу пять раз подряд и готового еще бог знает на что.

Командир, очень довольный своим статусом "слуги царю и отца солдатам", поднял тост за творчество и сказал, что у кого-кого, а у него в полку талант никогда не пропадет и что в то время, когда другие воины котлы чистили, он лично выделял талантливому узбеку по часу в неделю для занятий на скрипке, после чего тот, видимо, и выучил "Чардаш" Монти.

Было ясно, что наш меценат очень гордится своим узбеком, как помещик Троекуров — борзыми щенками, и, была бы его воля, оставил бы несчастного "Паганини" на сверхсрочную.

— Вы обратите внимание, как он скрипку держит, — говорил командир, любовно поглядывая на скрипача.

— Вам-то, гитаристам, не понять. Скрипку же обычно под подбородок суют. Но для этого нужна особая подушечка… Ну, давайте еще раз за музыку… так вот, дурак-прапорщик, которого я в Ташкент к узбекской матери послал, привез две пуховые подушки, поэтому наш Туфтанделиев теперь так без настоящей подушечки и играет… А ну, давай-ка за майора выпьем, большого специалиста в своем майорском деле. Это ведь он организовал вам возможность вкусить с нашего скудного солдатского пайка.

Выпили за майора, вкусили "с пайка". Командир спрашивает:

— Ну как вам наша жратва? У нас так каждый солдат питается.

Мы, конечно, одобрили Командир осмотрелся победоносно, но, видимо, в глазах Директора, вкушавшего в это время твердый немецкий сервелат, увидел легкое недоверие.

— Что, не верите?! Лень, — говорит майору, — приведи какого-нибудь.

Через пять минут майор привел низкорослого испуганного солдата. Командир уже успел поднять тосты за Джорджа Вашингтона, Джорджа Харрисона и Боя Джорджа и не совсем понял, зачем ему этот воин, но на всякий случай сказал:

— Что, попался?! Было очень жаль ни в чем не повинного рядового, и мы со всех сторон начали кричать, что очень верим в роскошное многообразие солдатского меню.

— А-а, точно вспомнил, — вскричал командир, — тут вот некоторые не верят, что ты каждый день все это ешь. Ведь ешь ведь? Ведь да?

Солдатик, пожиравший глазами жареную курицу, проглотил слюну и равнодушно ответил: — Так точно, товарищ полковник. Товарищ полковник торжествующе посмотрел почему-то на майора и указал солдату на свободный стул:

— Вижу: любишь своего командира, садись вот, поешь, только смотри у меня, морда, не пей!

Потом налил себе рюмку, махнул рукой:

— Да ладно, пей!

Чуть попозже сослуживцы отвели командира к жене, а мы с Директором, не покладая ног, забились в огненном "Чардаше".

***

Чем дальше мы забирались в глубь Германии, тем теплее и радушнее был прием. Почти каждый послеконцертный ужин превращался в настоящий банкет. Конечно, приезд группы вносил свежую струю в скучноватую все-таки повседневность военных городков, и все получали обоюдное удовольствие от вечернего общения.

Причем на каждом банкете обязательно задавался вопрос: "А где вы вчера выступали? Ах, у саперов! Ну и как вас принимали-кормили?"

Мы сначала-то благодарили и говорили, что очень все было хорошо, но, видя искреннее разочарование добрых офицеров, стали отвечать так: "Ну, вчера, честно говоря, было так себе, зато сегодня просто потрясающе".

И чем меньше мы восторгались предыдущей частью, тем большее удовольствие читалось на открытых и мужественых лицах наших теперешних хозяев.

Роль гостя вообще довольно трудна, а особенно у военных — попробуй-ка объясни, что ты с ног падаешь от усталости и мечтаешь только до койки добраться, и это людям, которые аж неделю готовились к встрече. Поначалу мы стойко выдерживали тосты, не отличавшиеся разнообразием ("За "Машину времени", на которой мы все росли"), но после того, как однажды поднялся уже крепко поддавший седой пятидесятилетний полковник, провозгласивший: "За "Машину времени", под которую я с детства развивался и взрослел", было решено изменить регламент.

В последующие вечера первым вставал Андрей, коротко упоминавший о том, что все присутствующие родились и, видимо, умрут под "Машину времени", затем благодарил хозяев, которые угощали нас значительно лучше, чем в предыдущем месте. Этим он совершенно выбивал почву из-под последующих тостов. Пить обычно бывало уже не за что, и мы скромно ужинали и валились спать.

Конечно, каждый офицер гордился и хвалил именно то подразделение, где он сейчас служит. Нам везде показывали всякие достопримечательности. В летном полку показали дом, где до и во время войны жил Геринг. Из подвала этого дома, оказывается, шел подземный ход аж до Берлина (то есть километров двести). На следующий день в танковой дивизии словоохотливый лейтенант, указывая на небольшое аккуратное озерцо, поведал, что через сложнейшую инженерную систему подземных озер фашистская подводная лодка, не всплывая на поверхность, могла дойти прямо до рейхстага.

У ракетчиков показывали дыру в земле, откуда начиналось подземное шоссе с четырехрядным движением до Берлина, а от саперов до Берлина можно было доехать подземным поездом.

В любой части можно было смело обратиться к первому встречному с вопросом, как раньше можно было скрытно добраться до Берлина, и тебя тут же вели показывать.

Я только диву давался хитрости и изобретательности фашистских инженеров. И ведь все это было построено для того, чтобы немецкая верхушка могла в последний момент свалить из осажденного города — кто на поезде, кто на четырех машинах в ряд, а кто и на подводной лодке.

Вот только как это они не предусмотрели (наверное, Штирлиц поработал): ведь выходы-то из всех этих подземно-подводных туннелей оказались прямо посередине различных советских воинских частей.

***

Наконец наступило 3 октября — день воссоединения. Уже с утра за пределами военного городка раздавались выстрелы петард и слышалась музыка духовых оркестров.

Караулы в наших частях были удвоены, а выход в город категорически запрещен: боялись провокаций.

Нам тоже не рекомендовалось шляться среди немцев, занятых воссоединением. Но как упустить такое событие?

Поближе к вечеру, изнуренные своей непричастности к этому празднику жизни, мы втроем решили все-таки прогуляться. Двое молодых офицеров, Володя и Слава, взялись нас сопровождать.

Собирались очень ответственно, как разведчики на задание. Скрупулезно проверялась одежда и обувь — не выдала бы наше советское происхождение. Слава и Володя, одетые, естественно, в гражданское, профессионально порекомендовали сдать Директору ордена и документы, что и было сделано.

Теперь наша группа имела совершенно заграничный вид, правда, некоторое опасение вызывали одинаковые короткие прически офицеров, но Слава сказал, что это не страшно, т. к. и в Германии тоже дураков полно.

Переговариваться было решено с помощью пальцев, дабы немцы нас по родному языку не признали и на радостях не убили.

Пробравшись сквозь дыру, имеющуюся в любой уважающей себя ограде, наша пятерка по-пластунски пересекла темный переулок и короткими перебежками сбросилась в сторону оживленной улицы.

И вот на обширную, залитую огнями площадь, вышли пятеро "немцев". Володька со Славкой изображали восточных, а мы — западных. Все держались за руки и через каждые 10 метров начинали молча остервенело брататься, чем сразу вызвали нездоровое любопытство окружающих.

Вокруг нас стала собираться небольшая толпа, которая неуклонно росла.

Испуганный Андрей начал нервно насвистывать гитлеровский марш "Хорст Вессель", а я вырвал у рядом стоявшей девушки цветок и со словами "Дас ист фантастише" грубо подарил его Славке. Не знаю уж, что он потом с ним делал.

Ситуацию разрядила врезавшаяся в толпу тележка со шнапсом и закусками, которой управлял не по-немецки пьяный дятел, и мы, схватив (читай "хватив") по стакану, благополучно разбрелись по площади.

Проходящий духовой оркестр оттеснил свободолюбивых офицеров, а мы, закаленные правилами поведения советских людей за границей, продолжали держаться настороженной злобной группкой.

Тележки с бесплатным шнапсом попадались все чаще и чаще, и через некоторое время мы уже свободно беседовали друг с другом на чистом немецком языке.

Вдалеке мелькали немецкие офицеры Славка и Володька, тоже, видимо, находившиеся в мультфильмовском состоянии "Щас спою". Наконец Вова, чей голос и музыкальный слух были получше, не выдержал напора и затянул "Выходила на берег Катрина, на высокий дас ист бережок".

Вокруг их мгновенно сомкнулось кольцо. Помочь мы им ничем не могли — пора было уносить ноги, но я, как Тарас Бульба, тайком присутствовавший на казни сына, решил все-таки пробраться поближе, чтобы рассказать потомкам об их геройском поведении.

"Русиш, русиш!" — слышалось кругом, потом толпа взревела, поднаперла, и несколько дюжих здоровяков уже схватили несчастных.

Боже, как их качали! Они подлетали в воздух то вместе, то поодиночке; Володька ухитрялся вытягиваться в полете и отдавать всем честь, а Славка просто орал победную боевую песню без слов.

Потом их отпустили и, отягощенных подарками и шнапсом, на случившейся машине с эскортом доставили прямо к той самой дырке в заборе, к которой и мы приплелись через полчаса усталые, но довольные.

Уезжали мы от наших военных, убежденные в полной боеготовности частей. Поездка оказалась интересной: удалось и других как следует посмотреть, и себя сильно показать.

Провожать нас пришли наши боевые товарищи — обер-лейтенанты Володя и Слава, а когда проходящий по плацу батальон в сто луженых глоток рванул "Новый поворот", у всех навернулись слезы.

Было немного грустно за остающихся. В скором времени им предстояло сменить уже ставший привычным порядок и комфорт на неизвестность, ожидавшую их в Союзе.

Ворота за нами закрывал солдат, хладнокровно евший банан, шкуркой от которого он еще долго махал вслед нашему автобусу.

Запретный плод

Здравствуйте, дорогой нетерпеливый читатель!

Добро пожаловать в эту книжку!

Всю свою жизнь я терпеть не мог всяческих запретов и старался по возможности их нарушать, особенно, когда это почти ничем не грозило.

И, если Вы не утерпели и сразу "вышли" на эту главку, значит, мы с вами родственные души, которые искали друг друга долгие годы.

Когда я был маленьким, моя очень добрая, но малограмотная бабушка попыталась как-то наказать меня, поставив в угол и запретив думать о медведе. Нужно ли говорить о том, как я мучился.

Так, давайте с Вами думать о "медведе", давайте не будем мучиться сами и постараемся не мучить других!

Конечно, найдутся люди, которые покорно дочитают до этого места с самого начала, подчинившись запрещению или не обратив на него внимания. В любом случае я уважаю и люблю вас всех за то, что вы обзавелись этой книжкой и предоставили мне великолепную возможность познакомиться с вами поближе.

Дорогой читатель, разрешите дать Вам несколько "несоветов" по пользованию этим произведением.

Обратите внимание — ничего не запрещается. Так что нет нужды тут же все делать наоборот тогда, когда можно этого и не делать.

Я Вам НЕ СОВЕТУЮ: читать эту книжку в метро, автобусах, такси, а также барах, ресторанах и других общественных местах.

Постарайтесь по возможности остаться с ней наедине.

НЕ СОВЕТУЮ: использовать ее в виде подставки под чайник, для записи телефонов, на самокрутки и в туалетном смысле.

А также НЕ СОВЕТУЮ: "прочтя, передать товарищу", — товарищу желательно настойчиво порекомендовать купить себе такую же, так как каждый отдельный экземпляр должен безраздельно принадлежать только одному человеку и быть ему другом до конца дней.

Хотя, всем этим несоветам можно и не следовать, а поступать с книжкой, как Вам заблагорассудится — лишь бы она принесло Вам какую-либо ощутимую пользу.

А теперь, когда мы немного познакомились, я прошу у Вас прощения за этот маленький фокус и приглашаю одних вернуться на первые страницы, других — просто продолжить чтение.

Из жизни жаб

Вообще, у меня обостренное чувство справедливости, в просторечии почему-то называемое "жабой". Хочу, к примеру, шапку купить, но как бы дороговато, — тогда не покупаю. Ну чего я буду покупать, если мне дорого. А вокруг все говорят: вот, мол, "ЖАБА ЗАДУШИЛА". И, наверное, чем дороже предмет, тем и жаба больше.

На шариковую ручку денег пожалеешь, значит маленькая жабка лапками к горлу подбирается, щекочет, а вот уж, если на зимнее пальто или на подарок к дню рождения, тогда точно бойся: здоровенная жабища навалится и задушит насмерть. Я с этим "чувством справедливости" давно веду борьбу, трех или четырех жаб сам задушил, а одну загрыз зубами, но все равно опасаться надо: с нашими ценами да инфляцией за каждым углом они поджидают и с каждым днем все здоровее и толще.

Но наши родные жабы все-таки ни в какое сравнение не идут с иностранными, валютными. За границей жабы нас прямо на вокзале и в аэропорту встречают, даже у пароходных сходней бычатся. За все почти семьдесят пять лет советской власти чем больше рубль от инвалюты отрывался, тем сильнее жабы ихние матерели и скалились.

Приплыли как-то в немецкий город Любек. Мы с моим одним приятелем в город решили выйти, жабу подразнить. Он мне до этого рассказывал, что какие-то родственники умоляли его комбинезончик детский купить и игрушек. Вот идем, присматриваемся. Порт-то на окраине находится, а двигаемся мы по направлению к центру. Идем, естественно, пешком, транспортную жабу успокаиваем. Чем ближе к центру, тем магазины больше и богаче. Наконец, первый детский магазин. Мой товарищ, а он немножко плохо видит, подходит к витрине близко-близко, таращится туда и что-то бормочет. Ну это-то мне понятно, что происходит — за десять метров слышно, как у него в мозгу щелкает — ясно: пересчитывает цены с марок на рубли. Я смотрю: из-за угла жабка высунулась небольшая еще такая, но плотная и мордастая. Пасть разинула, прислушивается.

Мой друг подсчеты закончил.

— Отдохнут! — говорит. Это, надо думать, по поводу родственников.

Я со страхом за жабой наблюдаю: вроде ничего, покрутила башкой и назад усунулась, наверно, упрыгала переводчика искать, жабка-то немецкая.

Вздохнул облегченно, дальше идем. Через пять минут еще магазин, побогаче. Около него уже пара жаб околачивается — ждут клиентов. Друг-то их не видит, все его внимание витриной поглощено. А цены — еще выше, а жабы — еще крупнее.

Я на всякий случай поближе подошел, слабые места у врагов высматриваю. А он опять пошептал, фыркнул возмущенно:

— Умоются! Пошли, Максик.

Жабы посмотрели друг на друга: "Вас ист дас, нихт ферштейн", но на всякий случай за нами потащились. А мы уже к этому времени почти до центра дошли, прямо перед нами роскошный детский магазин. Около него урна такая красивая, что я сигареты почти целой не пожалел, — чего урне зря пропадать, да промахнулся, но вдруг слышу: чмок — из-за урны жабка давешняя выскочила, ням окурок на лету. Видно, перевел ей уже кто-то, вот она и караулит.

Только я собрался приятеля предупредить, а он уже у витрины ногами топает — совсем забыл про осторожность:

— Отсосут, — кричит, — на фуй…

Вот тут-то они все втроем на него и кинулись. Я даже не заметил, как та сладкая парочка подтянулась. С ног его сбили, навалились и душат, душат. Но у нас, как принято? Сам погибай, а товарища выручай. Я, значит, где стоял, так оттуда в гущу их толпы и прыгнул. Они его облепили — не оторвать, он уж глазки закатил — бедный. Говорить, конечно, не может, только руку левую просунул, какие-то знаки ей делает.

Смотрю, а в руке-то 5 марок зажаты. Надо сказать, что в экстремальных ситуациях у меня голова здорово соображает. Я деньги схватил и шмелём в магазин. Заскочил, глаза разбежались, но вот оно, красное пластмассовое, ровно 5 марок стоит. Я его, это красное, хвать, продавщица даже "Данке" не успела сказать. Выбегаю и прямо с порога, как матрос Железняк последнюю гранату, кинул эту игрушку в самый их жабий клубок.

Они сначала-то не заметили, сильно душением увлечены были, потом присмотрелись оценивающе и, нехотя, отвалились одна за другой.

Товарищ мой лежит бездыханный, я ему поделал искусственное дыхание — ничего не помогает. Стал тогда делать "рот-в рот", лицо у него порозовело.

Тут туристы наши идут:

— Смотри, Миш, педики паршивые места другого найти не могли, тьфу…

— Да нет. Та, что сверху, с хвостом — это ж баба. Просто у их здесь свободная любовь. Я поднялся, говорю:

— А ну пошли к чертовой матери!

— Вот видишь, Миш, мужик это все-таки, а по-русски как чешет — даром что с хвостом. Я опять говорю:

— Вали, вали, а то сейчас поцелую.

Тут уж они стремглав бросились, а за ними целая свора жаб поскакала с нашей троицей во главе. Мой товарищ уже встал, держит красную игрушку в руках, рассматривает. Я подошел, жду благодарности за спасение жизни. Какое там!

— Ты что, за 5 марок ничего получше найти не мог, что это такое, вообще, — какая-то красная ерундовина. Да что я с ней делать-то буду?

— Родственникам подаришь, да и какая разница — тебя ж чуть не задушили, радуйся.

— Какая разница, какая разница! — продолжает он кипятиться, — 5 марок псу под хвост. Ты знаешь, сколько это на рубли будет?

— Во-первых, не псу под хвост, а жабам, во-вторых, вон видишь, две остановились, прислушиваются. И не просто остановились, а окаменели, потому что такого жлобства на своем веку еще не видали. А вот сейчас как опомнятся да позовут своих со всего города, тогда узнаешь, где зимуют раки, омары и другая членистоногая сволочь.

— А и правда, — он говорит, — очень даже неплохая игрушка. Пойдем, Максик, скоро вроде обед.

Мы все на будущее этот его опыт хорошо усвоили. Вслух уже ничего не говорим. Нужно, например, выяснить у товарища, сколько вещь стоит? Спрашиваешь. Тебе показывают один палец (но не средний), значит первый вариант: Отдохнут. Два пальца — второй вариант: Умоются и т. д. и т. п.

Сразу становится ясно и понятно, и все довольные расходятся по своим делам.

Вот, однажды, Подгородецкий принес на репетицию кроссовки — посоветоваться.

— Мне, — говорит, — купить предлагают за столько-то. Мы все дружно:

— Третий вариант!

— Вау! Дык, они же надувные, и шнурки у них натуральные. Мы посмотрели:

— Ну, это совсем другое дело. Тогда — первый. Такие-то вот дела. Только — ТССС! — жабы обо всем об этом никак узнать не должны.

Худшая песня

…мне в четверг обещали

билеты в пятницу принести на

субботу на "Воскресенье"

(разговор двух фанов в метро)

Недавно я присутствовал на сольном концерте Андрея и

лишний раз поразился образности его стихов. Как он ухитряется укладывать объемную, насыщенную образами мысль в одно коротенькое четверостишие?!

Я много раз баловался стишками, посвященными дням рождения разных своих приятелей, и достиг в этом определенных успехов. Меня стали приглашать уже совсем малознакомые.

Правда, меня частенько заносит, и деньрожденцы после моих

поздравлений, бывает, не разговаривают со мной неделями, а

пару раз пытались бить.

Написал однажды одному лоботрясу добротное поздравление. Ну, как водится, приложил его фигурально раз восемнадцать, выявил некоторые его "достоинства". Очень стихи ему понравились, он их везде с собой носил и всем показывал. И вот пригласил один раз к себе девушку на предмет "поматросить и бросить". Она, дура, пошла. Он ей сначала все на словах вкручивал, какой он клевый да классный, а потом решил совсем добить — дал стихи те почитать, а сам пока в ванную пошел к своей кошачьей свадьбе готовиться. Она первые три куплета прочитала и — давай бог ноги. Ума хватило. Причем след ее при этом совершенно простыл.

Я даже некоторое время сдержанно гордился очевидной пользой от своих трудов, но по большому счету — это было все-таки несерьезно.

Мне все время не хватало того, что Чехов называл сестрою таланта — краткости, хотя братишка ее все-таки присутствовал.

Придумаю какой-нибудь остроумный оборот, а потом размазываю его на пять куплетов, разжевываю в кашу — все боюсь, что не поймут. Вот этот комплекс, эта дурацкая боязнь быть непонятым и мешают больше всего.

Но самое главное — это вымученность. Как только чувствуешь, что не стихи ведут тебя, о ты их сидишь и придумываешь, так надо тут же бросать это дело. Кто-то из умных сказал:

"Стихи можно писать только тогда, когда их НЕЛЬЗЯ не писать" (так и хотелось подписать: "Ленин").

Я много раз видел, как где-нибудь в темном холодном автобусе во время длинного переезда Андрей, который может спать в любом месте и в любое время, вдруг поднимал голову, наощупь находил свой очередной толстый блокнот и записывал, буквально не открывая глаз, строчку или две.

Вот так рождается большинство его песен, от которых потом стонет полстраны. Они рождаются САМИ.

Несколько лет назад, когда "Машина" еще состояла при Росконцерте, какое-то тогдашнее начальство настоятельно порекомендовало Макару написать к готовящемуся юбилею по случаю победы над ФРГ пламенную песню.

Он потом сам рассказывал, что честно пытался, ничего не вышло — очень трудно писать по приказу, да еще о том, чего сам не пережил. Самое интересное, что месяца через три песня все-таки была написана, но получилась она САМА. И какая песня! "Я не видел войны — я родился значительно позже…" — одна из самых честных и лучших. Года три она украшала концерт в общем-то рок музыки, и ни один растрепанный фан не крикнул в это время: "Поворот" давай".

Шикарную песню Андрей написал для документального фильма о фронтовых кинооператорах, тоже пропустив ее по настоящему через себя — так уж он работает. Прозрачные, чистые образы — каждый раз думаешь, как же это я сам не додумался?

И чем проще и доходчивей была песня, тем с более парадоксальной страстью народ бросался ее толковать. Конечно, было это во время информационного голода и застоя, сказывалась жажда свежего воздуха, и, когда его не было, люди пытались его придумать.

Шел Андрей Макаревич по улице во время дождя. Небо серенькое, дождик тоже какой-то ненастоящий, настроение — так себе. В общем довольно неважно все. Придумалась песенка о том, что дождик, небо — серенькое, все — так себе.

Не песенка, а баловство, разминка ума. Она и не игралась практически, а народ все равно узнал.

Это было время, когда "Машину" с удовольствием, достойным лучшего применения, долбали все кому не лень. Только что прогремела ураганная статья "Рагу из синей птицы", подписанная целой дюжиной сибирских деятелей культуры, больше половины из которых, как потом выяснилось, на тех концертах в Красноярске так и не бывали, а просто выполняли чье-то указание. Не хочется даже кратко пересказывать — отвращение охватывает. В общем статья плохая. Помещение редакции "Комсомолки", напечатавшей этот пасквиль, было завалено злобными ответными письмами в защиту группы.

В очередной раз "Машина" обрела мученический венец и статус борца за свободу. Уже тогда говорили, что песни Макаревича даже не двусмысленные, а "трехсмысленные". И тут появляется песня про дождик…

Народ не обманешь! И ежу понятно — песня про Сталина. Про какого Сталина, про Хрущева! — кричали другие. Третьи молчали, снисходительно улыбаясь: чего с дураками спорить. Ведь совершенно ясно: песня про Брежнева.

Ожидавшиеся после выступления "Комсомольской правды" ужасающие репрессии не последовали, что-то там у них не сработало, налаженный механизм засбоил, но зато группу стали душить худсоветами.

Почти перед каждой поездкой или незначительным обновлением репертуара устраивалась "сдача программы".

Обставлялось это все помпезно: в огромном зале на полном комплекте аппаратуры со светом и дымом артисты за полтора часа в сотый раз должны были доказать свое право выступать перед зрителями. А в зале находилось человек десять-пятнадцать — комиссия. Затем в специальной комнате с бутербродами и "Фантой" (боюсь, что и не только "Фантой") происходило комедия обсуждения. Допускались туда из наших только А.В.Макаревич и наш Директор, остальные в волнении топтались в местах для курения. Насколько я помню, ничего конкретного не говорилось. Расплывчатые формулировки "подработать", "обратить внимание" и т. д.

Позже они усовершенствовали тактику, увеличив комиссию до сорока и более членов. Тогда, сославшись на отсутствие кворума, можно было спокойно перенести прослушивание на недельку-другую вперед. Причем об этом сообщалось почему-то уже после концерта. Наверно, посчитаться заранее было трудновато (ой, это я себя три раза посчитал), а солнечное

искусство "Машины" благотворно влияло на математические способности — тут-то все и выяснялось.

Наконец партия и правительство начали проявлять нетерпение: есть такая группа "Машина времени" или нет, может она выступать перед широкими трудящимися массами или не может она выступать перед широкими трудящимися массами?

Нам конкретный ответ требовался не меньше, чем правительству, но получить его было крайне трудно. Время было смутное: уже пробивались первые ростки, если не демократии, то хотя бы здравого смысла, и за решительное "нет" можно было получить по шапке также, как и за решительное "да".

Наша тактика сводилась к тому, чтобы любыми средствами обеспечить стопроцентную явку комиссии на прослушивание. Их же задача состояла в том, чтобы правдами и неправдами избежать пугающего конкретного ответа, а значит, кворума не допускать.

Мы распределили членов комиссии по количеству своих и приятельских автомобилей, чтобы организовать доставку туда-обратно и устранить хотя бы одну из причин неявки — транспортную. Но аппаратные игры оказались куда интересней, чем предполагалось. Члены были разбиты по ареалам обитания. Я обслуживал "куст" Сокол — Хорошевское шоссе. Сначала нужно было позвонить, дома ли, а то стоишь потом, целуешь закрытую дверь, а он с той стороны дышит. Ладно. Звоню:

— Здравствуйте, Зураб Моисеич! Это имярек Капитановский. Через 20 минут буду у вас.

— Зачем?

— Сегодня же двенадцатое, "Машину времени" слушать и одобрять.

— Не помню я чего-то. А кто будет?

— Все.

— А кто все? А Крапивин, а Одоровская, а Слепак?

— Да, все, все. Одоровская сказала, если Зураб будет — приду.

— А я буду? А я-то, наверно, и не буду, я только что ногу сломал.

Так мне эту гадость надоело вспоминать, прямо — тьфу! Да что там говорить! Где они все сейчас? Слепак этот, Зураб Моисеев сын, Одоровская? Кто их помнит?

А великолепная "Машина времени" через восемь дней свой двадцатипятилетний юбилей справлять будет. На Красной площади, между прочим. С нее началась эпоха темного царства, на ней и закончится.

Не всё, конечно, тогда так уныло было. С некоторых пор группа стала иногда неожиданные подарки получать: то афиши быстро напечатают, то костюмы приличные пошьют. Дело в том, что бывшие юные поклонники "Машины" как-то незаметно подросли, а некоторые из них за ум взялись и большими начальниками заделались. Вот и помогали по старой памяти, чем могли.

Пришел однажды Андрей на прием к чуть ли не замминистра, дела группы обсудить. Тот из-за стола встал, руку подал:

— Присаживайтесь, пожалуйста, дорогой Андрей Вадимович, какие проблемы? Я, — говорит, — помню, как мы с ребятами на ваш концерт по трубе лазали. Если вы по поводу аппаратуры, так я в три секунды все подпишу.

И действительно, все вопросы решил и подписал. Потом до дверей провожать пошел и спрашивает:

— Ну, а вообще, как оно, ничего? Андрей поблагодарил, конечно, говорит:

— Спасибочки, да все нормально, только шьют мне политический подтекст к простейшим песенкам. Глупость какая!

— Это про дождик что ли? Ха-ха-ха! Дураки какие! Да вы вниманья не обращайте — мало ли. Идите спокойно, творите, радуйте нас своими песнями.

Затем вспомнил что-то, оглянулся, дверь притворил и спрашивает:

— Ну, между нами, все-таки про кого? Про Гитлера или про Сталина?

Часто спрашивают, почему у "Машины" нет практически песен про любовь? Андрей считает, что, наоборот, все его песни о любви. Ведь он трактует это понятие значительно шире, нежели простоотношения, связывающие мужчину и женщину.

И еще, я думаю, любовь — это настолько интимное дело, что кричать о ней "под фанеру" во дворце спорта где-нибудь в Епидопельске по крайней мере бестактно.

Чудовищный шквал третьесортных песенок про "я тебя люблю" не только прививает дурной вкус, но и опошляет само чувство.

Конечно, глупо было бы требовать от поп-культуры доверительной любовной лирики, с которой обращаются к читателю хорошие поэты, ведь и обращаются они "один на один", а не к десятитысячной аудитории, но уж хотя бы можно было воздержаться от откровенного хамства и пошлости.

Однажды, будучи сильно влюблен, я попытался всерьез написать хорошие, добрые стихи о своих переживаниях. Мечтал вложить в них всю душу. Создать нетленное произведение. Старался изо всех сил целую неделю, но душу вложить так и не удалось. Все получалась какая-то пресная жвачка, и так я эти красивые слова замусолил и залапал, что и сама моя любовь к той девушке прошла, превратившись в стойкое отвращение.

Долго я мучился от собственной бездарности. Как же так, ведь все у меня для этого было: и переживания, и нежность, и кое-какая страсть, а лучшая песня всех времен и народов так и не вышла.

Но мы не привыкли отступать — так, кажется, пелось в ныне уже покойном киножурнале "Хочу все знать". Коль у меня не получилась лучшая песня, попробую-ка написать самую худшую.

Если вы думаете, что написать худшую песню проще простого, вы глубоко заблуждаетесь. Оказалось, гораздо труднее, чем я ожидал. Для начала пришлось себя представить лопоухим болваном, мучающим композиторов безумными текстами, вжиться покрепче в этот образ. Это-то мне удалось без труда. Достаточно было дня три к ряду посмотреть телевизионные музыкальные программы и выкурить четыре пачки "Беломора". Затем по всем правилам я должен был на последние деньги купить подержанную пишущую машинку или по крайней мере обзавестись парой толстых поэтических тетрадей. Выбрал второй вариант (по жабьему принципу). Дальше уже все как по маслу покатило: придумал "либретто", за каких-то два месяца облек его в поэзию при помощи силлабо-тонического стихосложения, отшлифовал по углам, подбил бабки, спустил на тормозах на мягких лапах, провентилировал вопрос, посмотрел на мир широко открытыми глазами, вызвал на ковер и изящно переписал одноцветной шариковой ручкой. Получился вот такой шедевр:

Солнышко светит, цветочки цветут,

девичьи глазки мне спать не дают,

брови — дугою и нежный овал

крепко мне в душу однажды запал

и белый свет мне не мил уже стал.

Больше не стану я выпить нигде

и подниму я успехи в труде,

первым в работе стараюсь я стать,

станешь тогда ты меня замечать

и свиданья свои мне обещать.

Радуга в небе и птички поют,

двое влюбленных по травке пойдут —

я твою руку возьму в свой кулак,

светят мне губы твои, как маяк,

будет с тобой у нас счастье — нештяк, вот так.

Стану хвалить я одежду твою,

скажешь тогда ты мне робко люблю,

будет счастливая наша семья,

вместе поедем в другие края,

потому что люблю тебя я.

Вот примерно в таком разрезе, а особенно, как я считаю, удался припев:

Дождик капелью стучится: кап — кап,

купим с тобою мы плательный шкап,

поезд колесами дробит: тук — тук,

ты — мне друг и я — тебе тоже друг.

Причем в первоначальных вариантах вместо "купим с тобою…" было "стану ходить за тобой как араб", но, твердо решив воздержаться от политики и национального вопроса, я переделал на бесполый "шкап".

Полюбовался на произведение, представил, как поет его какой-нибудь серьезный певец в сопровождении оркестра, и так мне стало приятно — прямо кайф. Уж так плохо написано, что очень хорошо. Кайф наоборот.

Мне еще в армии узбек один рассказывал анекдот: "Жил-был один пастух. Курил анашу с самого рождения. Курил анашу с самого первого утра и до тридцати семи лет. И, видимо, к ней привык. А потом в день своего тридцатисемилетия встал с утра и хотел покурить, а анаши-то и нет, кончилась вся. Послал он вниз в деревню мальчишку, а тот вернулся только под вечер, таким образом, пастух впервые за тридцать семь лет целый день не курил. И такой от этого словил кайф! Кайф-наоборот."

Итак, закончил я творческий процесс, отпечатал в трех экземплярах, название придумал залихватское "Песнь о любви" и побежал всем показывать. Однако настоящего искрометного успеха не имел: "Слабовато, — говорят, — а местами не в размер". И никто не сказал: "Козлиная ты рожа!"

Я, честно говоря, такой критики не ожидал. Обескуражился. А меня утешают: "Ладно уж, не расстраивайся — бывает хуже".

Как же, думаю, хуже? Опять не получилось? Еще раз перечитал — хуже некуда. Расстроился по-настоящему — ни хрена из меня не получается. Но я — упрямый, это дело сразу не бросил.

Работали мы в одном концерте с композитором, автором нашумевших шлягеров "Вишневая метель" и "Татьянин день", в общем с Мигулей. Сидит он как-то у рояля между концертами, что-то наигрывает, тут я к нему со своим эпохальным и подкатился. "Вот, — говорю, — Володя, текст не посмотрите?" Он видит, что я не с улицы, а вроде как при артистах, поэтому сразу-то не погнал. После первых двух строчек его перекорежило всего. Я обрадовался, но скрываю. Он взял пару аккордов и говорит: "Как-то у вас тут с размером — не того". Я его горячо заверил, что в одну секунду подработать могу, только бы музыка была хорошая (на самом-то деле я над размером целый месяц работал, все старался, чтоб погадостнее вышло).

В общем он еще некоторое время попел, страдая, мой "бестселлер", потом говорит: "Ладно, вы мне экземпляр оставьте, я на досуге подумаю и вам сообщу".

Так все-таки настоящего торжества и не получилось. Понимаете, не было у меня стопроцентной уверенности, что песня худшая. А когда я по телевидению услышал: "Плэйбой — клевый такой, мой милый бэйби, одет, как денди, с тобой я — леди, я так люблю тебя", меня охватила черная зависть и окончательно стало ясно — не в свои сани не садись.

И я бросил это дело.

***

Хотите верьте, хотите проверьте,

Сегодня я из-за всяких дел

Был ненароком в Росконцерте

Нога на ногу в коридоре сидел.

Вот бежит в пиджачке — брови в нитку,

Невысокий, лет шестьдесят — не поймешь,

Очки роговые, глаза навскидку,

Обувь — платформа, брюки — клеш.

Что он думает себе? Не знаю,

Хоть и пиджак его из-за границ,

Сколько таких вот, как он встречаю

Здесь в вестибюле забытых лиц.

Аккомпанировал раньше певице,

Фельетончики пошлые со сцены читал,

Теперь рассуждает о силе традиций,

О том, соберет ли "Машина" зал.

Шибко они тут все деловые,

Необходимость свою ощущают вполне,

Коридором сквозь дыма клубы густые

Идут, всё заботятся обо мне.

Сколько таких учреждений разбросано,

Сколько курящих там трудится дам!

Артисты! Играйте, по вашим вопросам

Давно уж написан бумажный хлам.

Сюда бы сейчас побольше дуста,

И взять бы швабру, вычистить грязь.

Всё хорошо, вот только искусство

Плачет, страдает, криком зайдясь.

Почти В.В.Маяковский

(Впечатления от разового посещения Росконцерта)

ПЫЛЕСОС

"…и пусть ястребы Тель-Авива дышат в кислородные подушки Вашингтона."

(из радиопередачи)

Я всегда очень верил нашим газетам, радио и телевидению. Вот по радио говорят: "Невесело поют нынче соловьи в Булонском лесу" — значит невесело. Весело соловьи могут петь только в Нескучном саду.

Наши вообще очень удачно всегда долбали капиталистическую заграницу. И слова были изобретены специальные: мир чистогана, город желтого дьявола (это на золото намекают, которое у нас никто не любит), желтая — она же продажная — пресса.

Очень хорошо и красиво можно было сыграть на противопоставлениях: у нас — "просторно раскинулись жилые микрорайоны", у них — "дома теснятся в каменных джунглях"; у нас — "счастливо трудятся", у них — "изнывают под гнетом"; у нас — "с каждым годом растет благосостояние трудящихся", они — "прозябают в нищете"; мы — "живем", они — "ютятся или чего-то там влачат", кажется, "свое жалкое существование".

Еще с раннего детства хорошо помню такой шедевр газетной карикатуры. На портрете изображен тогдашний Секретарь Организации Объединенных Наций. Под портретом надпись — Дог Хаммаршельд. Около портрета стоят двое рабочих в комбинезонах и с молотками (видимо, во время обеда). И один говорит другому: "Смотри. Пишется Даг, а читается наоборот". Вот так — просто и элегантно — проклятый гад Хаммаршельд.

Еще даже совсем недавно в одной из центральных газет после огромной статьи о наших очередных победах я под рубрикой "За рубежом" увидел такие строки: "Этой зимой в США от холода погибло более 854 человек".

От какого, к чертовой матери, холода?! Что, прямо на улице замерзли или простудились, а потом слегли? А точно ли более 854 или все-таки менее?

А специальная "плохая" музыка? Многие, наверное, помнят киножурнал "Иностранная кинохроника", который можно было смотреть без дикторского текста и с закрытыми глазами. Сначала шла веселая "траляляшная" музыка. Это значило, что в Венгрии вошел в строй новый комбинат, потом звучали минорные аккорды — ну точно землетрясение в Англии или женский хор рвет душу — открываешь глаза: американские рабочие влачат…

Всю жизнь в конце декабря я слышу: "В обстановке крайней напряженности встречают нынче на Западе Новый год".

Видали, как? — нынче, — в течение десятков лет, а все — нынче.

На протяжении последнего времени, дня за три до "Нового года" я усаживался перед телевизором, чтобы не упустить момент, когда Запад, находящийся постоянно в обстановке крайней напряженности, наконец-то лопнет. Но этого почему-то не происходило.

Позже у меня появился видеомагнитофон, и я стал записывать особенно выдающиеся "шедевры" дикторского искусства. Я подчеркиваю, именно дикторского. Так как сами по себе демонстрируемые сюжеты совершенно невинны.

Судите сами. На экране изображается одна из центральных улиц какого-то западного города. От дома к дому протянуты пышные гирлянды. Улыбающиеся прохожие, отягощенные красочными пакетами, спешат по своим делам, сверкают разноцветными огнями празднично украшенные витрины.

Дикторский текст: "Ничто не напоминает нынче (опять нынче) в Лондоне о Новом годе".

Ну, конечно же, ничто; ведь за границей праздники не празднуют, а стараются "хотя бы ненадолго отвлечься от повседневных проблем".

Следующий сюжет. Показывается ирландская группа "Ю ту", выступающая в небольшом клубе, а затем улыбающаяся женщина, которая моет окно.

Текст: "Не сразу пришел успех к молодым талантливым музыкантам. Раньше они играли в рабочих кварталах, но не всем повезло так, как им, — некоторые вынуждены сами зарабатывать себе на хлеб". ("Некоторые" — это, наверно, про бабу и окно).

И последнее. В Нью-Йорке — Рождественская неделя, кругом клоуны, "Микки маусы". На углу стоит веселый Дед-Мороз, останавливает каждого прохожего, поздравляет и вручает маленький пакетик. Люди разворачивают, и многие сильно радуются.

Диктор (с нескрываемым презрением и уничтожающим сарказмом): "А вот и американский Дед-Мороз — Санта-Клаус — , но он дарит прохожим далеко не подарки, а всего лишь лотерейные билеты. Не многие выиграют в эту Новогоднюю лотерею".

Последние два года нашим средством массовой информации стало как-то уже не до лотерейных билетов Санта-Клауса, и я боюсь (к моей радости), что моя видеоколлекция телесюжетов так и останется неполной. Нет-нет, да и прозвучат иногда слова "влачат" и "прозябают", но относится это уже не к Западу а к нам, что в общем-то не так уж и смешно.

* * *

Все это довольно длинное вступление к рассказу о пребывании "Машины" в США в 1988 году призвано показать, какими примерно сведениями, почерпнутыми из газет, ЦТ и т. д., я располагал об "их жизни и нравах" перед поездкой в эту страну.

Нет, я, конечно, не уподоблялся "мистерам Твистерам", считающим, что по Москве медведи бродят, но был искренне удивлен, не увидев на каждом шагу в Штатах горящих костров Ку-Клукс-Клана и валяющихся где ни попадя бездомных, которые "вынуждены сами зарабатывать себе на хлеб".

Если говорить серьезно, то мы действительно знали и знаем об Америке гораздо больше, нежели американцы о нас. Мы ведь черпали информацию из видеофильмов, из музыкальных программ, а они в основном от своей "желтой прессы".

Раньше по инициативе наших газет неоднократно проводились интервью со случайными людьми в центре Москвы и Нью-Йорка. И что же?

Наш бравый рабочий-комсомолец толково объяснил въедливым американским корреспондентам территориально-политическое деление США и климатические особенности различных зон, а ненароком попавшийся нашим журналистам в Нью-Йорке болван профессор из 15-ти республик назвал только три: Москву, Сибирь и Волгу. Что и говорит о высоком культурном уровне среднего советского человека, каким я себя и считаю.

А чего?! Однажды Макаревич с Кутиковым и Ефремовым сели и за пять минут на спор записали на бумажке почти 48 из 50-ти американских штатов, а когда Сашка Зайцев вспомнил, что американские деньги называются не долларами, а "баксами", то все решили, что он свободно может поработать пару лет гидом-переводчиком где-нибудь в Алабаме.

И вот "Машина времени", усиленная для концертной убедительности Александром Борисовичем Градским, летит на "Боинге" в Штаты.

Летим мы на "Марш мира" по инициативе Комитета защиты мира. От кого собирался защищать мир этот комитет — от нас или от американцев, — я точно не знаю.

Самолет прибыл в Нью-Йорк, там мы аккуратно пересели на Лос-Анджелесский рейс и около полуночи по местному времени, слегка замученные долгой дорогой и неизвестностью, растопырились в зале прилета аэропорта Лос-Анджелеса, штат Калифорния.

Как всегда, никто из нас точно не знал, будут ли встречать, дадут ли суточные и когда придется "мирно маршировать" — прямо сейчас или все-таки немножечко попозже?

Через некоторое время ловкие шоферы в серой форме растащили по длинным лимузинам прилетевших бизнесменов, и мы остались в зале одни, не считая очень бойкой и симпатичной девицы, с небольшой табличкой "НАRD-RОСК" в руках. Девушка пританцовывала, вертела головой и, беспрестанно улыбаясь, энергично разгоняла табличкой и без того кондиционированный воздух.

Убедившись лишний раз, что кроме нее и нас никого в зале нет, и бросив взгляд на длинные прически Кутикова и Градского, она решительно подошла и с ужасающим техасским акцентом осведомилась, не видали часом мы тут где-нибудь группу из Москвы? А мы-то как раз и видали.

Девушку звали Маделина, она позвала лохматого босого парня Тома, мы загрузили вещи в грузовичок, сели в две машины и по ночной прохладе приехали в чудный дом Маделины на берегу океана.

Еще в этом доме жил непрописанным ее друг Лэни, которого за странный рычащий голос пришлось тут же прозвать Тайгером, то есть тигром.

Они позвонили, заказали пиццу; потом пришли еще несколько друзей, а мы тоже достали разные московские припасы и стали с ними со всеми очень сильно дружить.

Андрей спел под гитару несколько песен в стиле "кантри", была открыта пара баночек икры, а наш Директор, не говоривший по-английски, выразил свою признательность гостеприимным хозяевам тем, что не сходя с места, в уголку быстро выиграл у Тигра сто с лишним "баксов" в карты, неосмотрительно оставленные тем на виду.

Директор сильно гордился своим выигрышем, и стоило больших усилий упросить его проиграть деньги назад.

К середине ночи обстановка было такая приятная и свободная, как где-нибудь в Малаховке под Москвой.

Два следующих дня мы провели на пляже и, вообще, всячески красиво отдыхая, посещая маленькие пляжные магазинчики и соседей Маделины, которые проявили к "этим странным, но веселым русским" неподдельный интерес.

Было жарко, кое у кого "сгорели" плечи, а Саша Градский купил себе красивую шапочку с приделанными к козырьку небольшими руками и веревочкой. Если дернуть за веревочку, то ручки делали жест, который американцы называют "Fuck off". Дергал он за веревочку часто, несложный механизм быстро сломался, и руки застыли в постоянном жесте, который уже нельзя было ни отменить, ни изменить. Шапочку пришлось снять.

Мы, конечно, не забыли, зачем сюда приехали, и с интервалом в семь минут пытались интересоваться, где сейчас "Марш мира" и как бы нам к нему незаметно примкнуть, а также задавали всякие робкие вопросы по поводу "суточных".

Несчастные Маделина и Тигр смущенно переглядывались, наконец, выдали нам долларов по двадцать, чтоб мы себе ни в чем не отказывали.

День на четвертый выяснилась одна любопытная деталь:

наши милые хозяева ни о каком "марше" и не слыхали, а просто узнали от каких-то знакомых, что должны приехать русские музыканты, после чего, испытывая здоровый интерес к нашей стране, решили их принять и поближе познакомиться.

Было не очень-то ловко, но вскоре мы-таки нашли этот "Марш мира", а он — нас, и историческая справедливость была восстановлена.

Михаил Шуфутинский был руководителем ансамбля "Лейся песня" до 1979 года. Руководителем хорошим — в меру жестким, в меру демократичным. Миша закончил Дирижерско-хоровое отделение консерватории и очень хорошо поставил в ансамбле вокал. Отношения были нормальные, коллектив был на подъеме, и ничто не предвещало скорого расставания с руководителем.

Как-то на гастролях я зашел вечером к нему в номер. Миша говорил по телефону с Москвой, и я стал рассеянно перебирать газеты и книги на его тумбочке в надежде найти какой-нибудь детективчик на ночь — и нашел. Книжечка называлась "Овцеводство в Австралии" и содержала ряд интересных сведений о численности и популяциях бараньего поголовья в этой далекой стране.

Так у меня зародилось жуткое подозрение, что Шуфутинский уезжает.

Через пару месяцев он собрал собрание и объявил о своем решении уволиться. Все были в шоке. Такого еще не бывало; был прецедент, когда целый ансамбль "Самоцветы" ушел от руководителя, но наоборот…

Миша объяснил, что он очень устал от поездок, что не имеет возможности посвящать достаточно времени семье, и извинился перед всеми за то, что он, видимо, вынужден будет объявить нас перед руководством подонками и бездельниками для убедительной причины увольнения.

Мы, обалдевшие, дали полное согласие считать нас кем угодно, а руководство реагировало однозначно, тут же предложив разогнать к чертовой матери зарвавшуюся сволочь, но Миша настоял на своем и уволился один.

Он поступил очень мудро и честно, потому что даже через полтора года, когда он уехал, не имея к "Лейся песня" никакого отношения, у ансамбля были большие неприятности: размагниченные фонограммы, отмененные съемки, несостоявшиеся гастроли.

Где-то году в 84-ом, уже в "Машине" после концерта я вошел в наш "Икарус" и, усевшись, услышал из водительского магнитофона развеселую музычку про Брайтон бич, небоскребы и т. д. — голос был совершенно незнакомый.

Водитель сказал, что это — какой-то Чухатиньский, последний писк эмигрантского творчества.

Я никак не мог себе представить, что это поет Миша, так как еще в "Лейся песня" он никогда не пел и, раздавая партии вокалистам, всегда предпочитал сыграть мелодию на рояле. Слух у него был отличный, но что-то не то с дикцией, и он даже немного этого стеснялся.

А тут прямо соловьем разливается. Оказалось, что все-таки Шуфутинский. Видимо, это в "Нескучном саду" соловьи не поют, а в "Булонском лесу" поют, да еще как весело!

На протяжении этих лет я слышал, что Миша был сначала в Нью-Йорке, потом переехал в Лос-Анджелес, и у него там какое-то дело, связанное с рестораном — не то у него ресторан, не то он часто туда ходит. Но адреса не было, а повидаться очень хотелось: вот, мол, я в Америке и не сбежал, а так — захотел и приехал.

Как-то, идя по улице, спрашиваю Маделину, не знает ли она такого Шуфутинского? Маделина, жуя резинку, улыбаясь, постреливая глазами и не забывая качать бедрами, подбежала к телефону-автомату, схватила и сунула мне толстенный справочник. Открываю и между мистерами Шмуцем и Шутцем коричневым по розовому написано: мистер Шуфутинский.

Я позвонил ему, разговаривал с женой, которая меня не узнала, и выяснил, что мистер Миша будет сегодня вечером в ресторане "Атаман", который, собственно, ему и принадлежит.

Ребята все взволновались: некоторые тоже знали Шуфутинского еще по Союзу, а другие просто от возможности сходить в Америке в ресторан.

Я уже упоминал, что разговаривать с Маделиной было бы трудно, даже если бы она говорила не по-английски, а по-русски, но с такой же пулеметной скоростью и ковбойским акцентом; поэтому приходилось отделываться многозначительным "о'кей".

Кое-как договорились, что она заедет за нами в 6 часов на своей здоровенной шаланде и отвезет в "Атаман".

Все "почистили перышки" и приоделись во все чистое, чтобы предстать перед "владельцем заводов, газет, пароходов" во всем блеске. Градский долго возился с механизмом шапочки, потом плюнул и надел, ради разнообразия, черную рубашку.

Где-то в половине восьмого я уже стал сильно нервничать, потому что Маделина, хотя и была женщиной, но все-таки старалось не опаздывать более чем на час — значит что-то случилось.

Так оно и было. Вскоре Маделина позвонила (переводил Лэни-Тайгер) и рассказала, "что у машины не было номера, а полиция спрашивает, а машина принадлежит одному другу, а друг уехал неизвестно куда, а полиция машину забрала, а она теперь без машины, а в общем все — о'кей, и через 10 минут она будет".

Действительно, минут через десять Маделина явилось но новом "мустанге", мы погрузились и поехали.

Поинтересовались, у кого она взяло эту тачку, и есть ли

на нее документы? Ответ был такой:

— Все есть, все — о'кей. Я ее по дороге купила.

"Атаман" был просторным рестораном, специализирующимся на французской и русской кухнях. Оркестр только что закончил очередную песню, и Миша с радиомикрофоном спускался с эстрады в зал под аплодисменты русско-французского стола.

Я вышел прямо к эстраде, и сюрприз был так сюрприз. Меньше всех, кого он ожидал увидеть, так это меня. Он расчувствовался до слез, я — тоже.

Больше того, многие присутствующие сразу узнали Макаревича и Градского, подходили, жали руки, но им сразу было объяснено, что мы приехали не насовсем, а на гастроли.

Вечер прошел чудесно.

На следующий день Миша катал нас по Лос-Анджелесу на своем "Мерседесе", у которого на номере вместо цифр написано "Атаман". Проезжали мимо его дома в самом престижном районе города — Беверли Хиллс. Подумать только! Еще недавно я смотрел интересный видеофильм "Полицейский с Беверли Хиллс", а тут сам разъезжаю.

Миша небрежно вел машину и рассказывал, рассказывал… О том, как трудновато с рестораном без официальной лицензии на алкоголь, о том, что заключил контракт с телохранителями, которые должны защищать его даже против его воли. Тут вот какая тонкость. Если подойдут к Мише незаметно преступманы, приставят пистолет и прикажут отослать телохранителей, то те никуда не уйдут, если только сами не захотят.

В конце экскурсии Миша все-таки спохватился, что уж очень круто взял, и сказал, что жилье очень дорого, поэтому он не может себе позволить в этом миллионерском районе целый дом, а только пятикомнатную квартиру.

Я немного успокоился, а то ведь известно, что на Беверли Хиллс живут самые богатые звезды Голливуда и вообще всякие знаменитости.

На Мишиной улице проезжаем мимо одного особняка, перед нами на лужайке дядька черный с детьми бегает.

— Знаешь, кто это? — Миша небрежно спрашивает. — Знаменитый Кассиус Клей, он же Моххамед Али, знаешь?

Я плюнул на все, говорю: "Не-а".

Несколько раз в Штатах в разных городах нас таскали но настоящие приемы со свечами, бассейнами и слугами-неграми в белых перчатках. Все было очень богато, и я поражался, насколько сильную любовь испытывают к "Машине" простые американские миллионеры.

Правда, потом оказалось, что средства, ассигнованные богатыми людьми на такие приемы, проходят как благотворительность, и им за это снижают налоги.

Это не значило, конечно, что с таким же успехом можно было выбросить деньги на помойку, ведь гораздо приятнее их пропить с замечательными ребятами из Москвы, чем снабдить пару сотен бродячих собак "долгоиграющими" резиновыми костями.

Американцы все время улыбаются: неосознанно во сне, дома, на улице, ходят прямо так и улыбаются, о уж если к нему обратиться с вопросом или как, тут уж приходится опасаться, как бы он челюсть не вывихнул.

Еще они друг друга хвалят и никогда не жалуются — всегда все о'кей.

Вот он подходит здороваться: "HOW аге уоu?" (Как поживаешь?). Надо ответить: Отлично, шикарно, бесподобно.

А если буркнуть, как у нас принято, "Ничего", тут он уже подумает, что у тебя кто-то умер.

Часто спрашивают, уловив малейший акцент: "Откуда ты (или вы)?" Говоришь: "Из Советского Союза". Не понимают. Надо отвечать: Россия, Москва.

Так что мы еще до развала Союза уже отвечали, что — русские.

Один только раз очень правильно нас поняли. Был сильный дождь, а автобус не смог подвезти к самым дверям гостиницы. Три часа ночи, несемся, гремя сапожищами, на втором этаже открывается окно, и голос заспанный спрашивает: "Откуда это вы летите, как сумасшедшие?"

— Из Советского Союза, — отвечаю.

— Так я и думал, — и закрыл окно.

Но вообще к нам все очень благожелательны. Даже, кажется, немножко жалеют.

Пригласили как-то на обед в аристократический гольф-клуб. Америка — страна относительно молодая, к аристократии и к своей старине очень трепетно относится. Однажды на экскурсии достопримечательности показывают: вот здание, ему почти тридцать лет, а вот тому — целых пятьдесят.

Ну, разве можно быть аристократом с двадцатилетним стажем! Но ничего, оказывается можно.

В гольф-клубе около ста почетных членов: Рональд Рейган, Майкл Джексон и другие суперзнаменитости. Чтобы получить членство, надо внести 150 тысяч, да и потом ежегодно отстегивать 50–60, но, как вы понимаете, не в деньгах дело.

Клуб расположен в уже суперфешенебельном месте внутри Беверли Хиллс, в Бель Эйр, и славится кухней своего ресторана, чуть ли не лучшей в мире.

Нам показали красивые поля для гольфа, клюшки почетных членов и, наконец, кухню с 15–18 поварами — каждый специалист какой-либо национальной готовки. Даже двое специалистов по русским делом, наверное, варят им щи.

В просторном обеденном зале 5–6 миллионеров в белых рубашках что-то спокойно ели своими клюшками и на нас особого внимания не обратили.

Клуб считался сугубо мужским, женщины не допускались, но для организатора нашего обеда, голливудского продюсера, который пришел с женой, было сделано исключение.

Мы сели за стол и после первого тоста за нашу даму элегантный седой продюсер, держа бокал с шампанским "1396" года, произнес буквально следующее:

"Друзья! Всем известно, что самая развитая капиталистическая держава в мире — это США. В США самым богатым и процветающим штатом является Калифорния. Самый известный город Калифорнии — Лос-Анджелес. В Лос-Анджелесе самым фешенебельным районом считается Беверли Хиллс, а в центре его находится Бель Эйр, где расположен наш гольф-клуб с роскошным рестораном, где мы все сидим.

Друзья! Вы находитесь в самом центре капитализма, к которому ваша страна, к сожалению, выбрала такой тернистый и извилистый путь."

Наш Директор встал и обратился к продюсеру с краткой ответной речью, где сдержанно похвалил Америку и жратву. И мы выпили, как я понял, за перестройку.

Мне так понравился этот стройный к безупречный американский тост, что я изо всех сил постарался его запомнить, чтобы в случае чего воспроизвести. Недавно такой случай представился: приехали знакомые американцы. Я произнес тост, слегка подправив его под наши условия, — мол, вот мы все здесь, в Москве, в ресторане "Пекин", в европейском зале и т. д.

Американцы кивали, но мне показалось, что тост настоящего искрометного успеха не имел.

***

Когда поет А.Б.Градский, я забываю обо всем. Мы знакомы с ранних юношеских лет, репетировали в розных группах в легендарном доме культуры "Энергетик", я всегда восхищался его уникальным голосом, даже когда он не поет, а так просто, в разговоре. Еще меня очень привлекали бескомпромиссность его суждений и очень здоровое чувство юмора.

С тех пор, конечно, прошло много лет. Градский стал известнейшим певцом и композитором, а я всего лишь гениальным звукорежиссером и писателем, поэтому не могу называть его на бумаге Саша, а, в крайнем случае, Александром.

Так вот, в Америке Александр купил себе стекло.

Будучи человеком предусмотрительным, еще задолго до этой поездки он приобрел огромный "Бьюик" 72-го или 75-го года и с первых дней пребывания в Штатах искал для этой машины ветровое стекло. Нашел и купил.

Стекло было очень большое, а ящик для его хранения — так просто огромный и в нем хотелось жить. Валандались и таскались мы с этим ящиком исключительно из уважения к таланту и личности Александра.

Как-то раз в Сан-Франциско я был дежурным по ящику. Сижу, привалился к нему, как к горе Машук, и за него отвечаю. Присматриваю, как бы в нем бездомные не расселились или океанский контейнеровоз за своего не принял и не уволок незнамо куда.

Покуриваю тайком запрещенные в США сигареты "Родопи". Их еще президент Линкольн запретил, как пустую трату времени, а под категорию марихуаны они подходят разве что по запаху. Я все сидел и размышлял, как этот ящик завтра волочь в другое место, и вспомнил кучу всяких историй о громоздких предметах и их перевозке.

У ансамбля "Верасы" была сильная нужда. Нужда была в двух кофрах для перевозки микрофонных стоек. Кофры должны были быть метра по полтора и сделаны из фанеры. Вот те, кому положено, сделали чертежи и отправили их на завод или там, в мастерские, где заказ должен был быть выполнен точно и в срок.

Время от времени "Верасы" интересовались, как там идет работа. Им отвечали, что все в порядке, уже пройден нулевой цикл и заложены первые фанерки.

Через каких-нибудь два года изготовители позвонили, сообщили, что первый из кофров готов, и предложили встречать груз около 15 часов пополудни. Филармонические деятели выразили удивление таким пафосом и, в свою очередь, предложили послать своего экспедитора, чтобы он схватил коробку и привез. Но изготовители, сославшись на новую форму обслуживания, стояли на своем.

Встречать вышли всей филармонией.

В 15 часов в ворота вошел спиной человек с флажком, за ним показалось нечто вроде дома средней величины, который на тягачах, тачках и подводах волокли радостные изготовители.

Оказалось, кто-то в среднем звене не вовремя выпил и перепутал миллиметры с километрами.

Чудовище долго стояло во дворе филармонии. Были проекты открыть там дискотеку или рынок, но администрация на всякий случай отказывала.

А чехлы для стоек чья-то жена сшила из подвернувшихся тряпок за 20 минут.

А вот еще. Случилось мне один раз в городе Магадане перевозить довольно громоздкий ящик с ударной установкой.

Я стою на улице с этим ящиком и двумя бойкими местными ребятами, через которых и была приобретена установка, пытаюсь поймать такси.

Машу руками, как ветряная мельница. Но вот одна машина с "зеленым глазом" мимо проезжает, потом другая…

Ребята, посмеиваясь, за мной наблюдают, наконец, один, который поглавней, смилостивился над "салагой", говорит:

— Ладно, мальчик, отойди! Кто же у нас в Магадане так тачку ловит?!

Вышел он на край тротуара, сунул руки в карманы и стал правой ногой такое движение делать, как девочки в варьете в танце "канкан".

Я думаю: "Во как! Век живи — век учись. В жизни бы сам не догадался", — и действительно, первая же "Волга" останавливается.

Вежливый водитель аж из машины вышел и к нам направляется. Мой магаданский "канканщик" смотрит на меня — знай наших, но тут водитель как даст ему в ухо и уехал. Что уж случилось, точно не зною. Может быть, не той ногой надо было.

Ребята долго оправдывались, что это "водила" дурак и козел, а я плюнул на местный колорит, достал московский "чирик" (тогда это еще были деньги), взмахнул им, как Кио палочкой, и первый же грузовик, ссыпав уголь на обочину, помчал меня с барабанами в дальние дали.

Было у нас в свое время трое рабочих: Басов, Шитов и Калахов. Кличка у них была — "три молодца, одинаковы с лица".

Действительно, очень похожи друг на друга: плотные, немногословные, обстоятельные.

Никто о них толком ничего не знал, только однажды Шитов сказал, что брат у него "на шофера кончил".

Работники они были хорошие, меж собою крепко дружили:

придут, бывало, утром все с "фонарями", директор им допрос с пристрастием. "Упали, — говорят, — ударились".

Еще им почему-то очень нравилось быть евреями.

— Мы, — говорят, — евреи: Басман, Шитман и Калахер.

Когда приезжаешь на гастроли в другой город, одним из самых доступных развлечений является дневное посещение местного универмага. Вот в одной украинской поездке приходим в универмаг. Походили, посмотрели, потом, конечно, заходим в музыкальный отдел. Я гляжу, глазам не верю: стоят звуковые агрегаты типа "Маршал". Две колонки одна на другой, и сверху усилитель. По виду ни дать, ни взять — фирменная аппаратура, на которой обычно западные "монстры рока" выступают.

Оказывается, местный радиозавод выпускает. И название залихватское — что-то вроде "Ритм" или "Гамма".

Мы эту аппаратуру обступили, гадаем, какова она в деле? Тут, откуда ни возьмись, трое "евреев" протискиваются. Басман с Шитманом обошли агрегат вокруг, потом, не сговариваясь, схватили за ручки, приподняли, опустили: "Говно", — говорят. А Калахер даже плюнул.

Мы тоже плюнули: чего уж тут смотреть — все ясно. Я этот способ проверки качества взял на вооружение, и, когда в первый раз за ящик со стеклом Александра уцепился, сразу понял — сильная вещь.

Пока я все это вспоминал, дежурство мое кончилось, смена пришла, и отправился я ужинать чем американский бог послал.

Приехали в Даллас, штат Техас. К этому времени "Машина" уже отделилась от "Марша мира".

В плане у нас были записи на очень хорошей Далласской студии и пара концертов.

Состоялся даже небольшой концерт в городе Хьюстоне, столице американской космонавтики, где "действующие" русские до этого времени появлялись крайне редко.

Даллас — очень красивый город, очень чистый и благоустроенный (если можно вообще так говорить об американском городе) — в свое время покрыл себя мрачной славой. В Далласе был убит президент Джон Кеннеди.

Мы побывали на том месте, видели здание, с верхнего этажа которого по официальной версии стрелял Ли Харви Освальд.

Освальд, арестованный по подозрению в покушении на Кеннеди, вскоре сам был убит Джеком Руби, в свою очередь, через месяц отравленным в тюремной камере, развалившейся через три дня на мелкие куски, впоследствии съеденные мышами.

Комиссия Уоррена, занимавшаяся потом расследованием этого жуткого дела, исписав толстенные тома, зашла в тупик, так как свидетели исчезали один за другим. Возможно только будущее прольет свет на тайну убийства. И то вряд ли.

В Далласе было много интересных встреч и контактов, но апофеозом явилось посещение "Хард-рок кафе".

Не надо думать, что это нечто вроде кафе-мороженного, где играет группа. "Хард-рок кафе" в мире всего несколько. Это — своеобразный центр рок-культуры. Это — роскошный ресторан, способный удовлетворить самые изысканные вкусы. Это — мемориальный музей, где собраны реликвии, принадлежащие лучшим музыкантам мира: гитара Джимми Хендрикса, одежда Битлз и т. д. И, наконец, это — престижнейший концертный зал, где выступали и выступают (но только по одному разу) звезды рок-музыки.

Честь выступить в Хард-кафе была оказана Элвису Пресли, Стиви Вандеру, Роллинг Стоунз, Чабби Чеккеру и др., причем честь обоюдная: заведение очень гордится людьми, занимавшими его сцену, и в ознаменование каждого такого события на площади перед зданием навечно помещается бронзовая звезда с фамилией певца или названием группы.

Сердце любого рокера зашлось бы при взгляде на это созвездие имен, и каково же было наше удивление, когда "Машине" официально предложили выступить в этом замечательном месте.

Ни о какой звезде, конечно, разговора не было (этот вопрос решался спецсоветом), но возможность поиграть на одной сцене с музыкантами такого масштаба просто потрясала.

Первая (и последняя) очередь, которую я увидел в Штатах, была очередь за билетами на наш концерт. Публика собиралась солидная, так как цена билетов была довольно высока — около 35 тысяч рублей по 1993 г., хотя для американцев уже давно "пробил час рэм".

Все, конечно, очень волновались. Концерт открыл тремя песнями Александр Борисович. Пел он по-русски, но зрители были буквально потрясены его вокальным мастерством и этого не замечали. Некоторые в волнении закурили, другие обменивались вполголоса восхищенными репликами. Тогда Градский сделал следующее: оборвав но полуслове волнующий рассказ о приключениях Гарсии Лорки, он, пользуясь буквально тремя английскими словами (типа Ноу смокинг, фастен белтс), заставил зал замолчать и прекратить курение, чем поднял престиж советских артистов на небывалую высоту. Об этом взахлеб с одобрением написали утренние газеты.

После этого "Машине" работать было легко, зрители были само внимание, и я даже слышал, как по залу пролетели две мухи.

Еще до поездки Андрей удачно перевел несколько песен, а перед русскими текстами делал по-английски небольшой анонс, так что для зрителей не пропала ни музыка, ни смысл, что было особенно приятно. Был большой успех.

В течение всего концерта за моей спиной стояли трое солидных мужчин и очень внимательно наблюдали за моими действиями. Первый был по виду очень похож на продюсера Мадонны, второй явно напоминал продюсера Рода Стюарта, а третий скорее всего являлся продюсером Майкла Джексона. Пришлось мне блеснуть мастерством и хвататься за ручки в темпе шахматного блицтурнира.

По окончании концерта я повернулся к ним и спрашиваю:

— Как вам понравился "саунд звука"?

Один сказал: "Отлично", другой: "Шикарно", а третий:

"Бесподобно", — и добавил: "Прекрасная работа".

Странно все-таки, как Америка влияет на творческие способности человека. Вот помню в Орле после концерта зрители прибегают:

— Где, — кричат, — этот звукорежиссер хренов, надо бы ему руки оторвать!

Это — на Родине, а здесь такие важные люди и "шикарно и бесподобно".

В общем сижу я, это, и мысленно уже у Мадонны и Стюарта работаю, а может быть даже и у Майкла.

Тут Макаревич подходит:

— Чего-то, — говорит, — мне показалось, что гитара сегодня была тиховата.

Пришлось срочно в "Машину" возвращаться.

А мужики те, трое, оказывается поспорили между собой на бутылку виски, что я обязательно что-нибудь сломаю, но просчитались сволочи.

На вечерней "разборке полетов" вышел небольшой спор о программе, но все согласились, что в целом концерт прошел хорошо; Андрей с достоинством комментировал по-английски русскую часть концерта, а я ничего не сломал.

Александр Борисович, зашедший на огонек, тоже сдержанно похвалил коллектив, но чувствовалось, что у него есть свое собственное мнение о том, кто принес концерту успех.

(Александр всегда относился к Машинистам, как к братьям меньшим, на что, безусловно, имел право, и позволял любить себя и восхищаться только издалека).

В ответ на этот демарш я вынужден был тут же наврать, что слышал из верных источников о планирующемся открытии Звезды в честь "Машины времени". Градский хохотал ток, что стёкла чуть не лопнули, и предложил в качестве материала для звезды трехслойную фанеру. Было грустно.

А сон-то оказался, что называется, в руку. Дня через два американцы намекнули, что утром около "Хард-рок кафе" состоится некая торжественная церемония. (А кое-кто продолжал хохотать.)

Я пошел в магазин и приобрел за 70 центов кусочек жести, подручными средствами обрезал его, придав форму звездочки. Написать фломастером имя и фамилию было уже делом техники.

На следующий день далласцы не поленились устроить пышный праздник в своем стиле. Было все: и небольшой оркестр, и разрезание лент, и торжественное срывание со звезды красного покрывала. В конце церемонии "американские пионеры подарили "Машине времени" галстуки" (Пьер Карден) и т. д. и т. п.

Я положил звездочку Александра на зеленую травку, но показывать кому-либо постеснялся — зачем мне нужен враг на всю жизнь, тем более, что поет-то он по-настоящему здорово.

А звезда "Машины" из сверкающей бронзы помещалась где-то справа от Чабби Чеккера и в приятной близости от Элвиса Пресли и, если хвалить после каждого концерта и улыбаться — это способ американской жизни, то отливать и устанавливать звезду с надписью "Time mschine, USSR" их никто не заставлял. И это — хорошо!

Сводили нас на новый фильм "Красная жара". В нем советский милиционер, которого играет Арнольд Шварценеггер, приезжает по делам службы и розыска в Чикаго. Американская полиция активно ему помогает, и все кончается хорошо. Довольно забавный фильм, правда, смеялись мы совершенно не в тех местах, где американцы, ну, да неважно, у них свой юмор, а у нас свой.

Был там такой эпизод. Милиционер Шварценеггер, усталый после самолета, наконец добирается до номера в гостинице, заходит, запирает дверь, бросает свой портфель и включает телевизор. На экране появляется целующаяся парочка.

— Тьфу, это же капитализм, — говорит Арнольд с отвращением и выключает "ящик".

На очередном приеме сосед по столу, который, кажется, присутствовал на просмотре, спросил меня, как мне нравится Америка? Я, желая сострить и намекая на фильм, ответил:

— Это же капитализм.

Через два дня вышла газета, как раз освещавшая пребывание в Далласе "Машины" и присуждение ей звезды.

Большая статья с фотографией группы на первой странице начиналась словами:

— Макс Капитановский — саунд-инженер "Машины времени", — держа в руке стакан с водкой, сказал: "Да, это — капитализм".

Я как прочитал, чуть в обморок не грохнулся. Во-первых, от лживости и продажности американской прессы, во-вторых, от страха, что в Москве узнают. Шел 1988 год, а тут "стакан с водкой". Хорошо помню, что пил из рюмки, а они, гады, что написали.

Да еще Директор на меня долго и выразительно смотрел — прямо мороз по коже. Я решил при случае с этим "щелкопером и бумагомаракой" отношения выяснить.

Случай представился на третий день во время концерта Рода Стюарта. Нам раздали такие значки "Очень важная персона", дающие возможность ходить за кулисы и в буфет. И вот моя персона увидела в буфете того журналиста, подходит к нему и говорит заготовленную речь, в смысле "ай-яй-яй".

Уж как он смеялся!

— Я тебе, — говорит, — только хорошего хотел. — Твоя фамилия в центре газеты появилась, у нас за это люди, знаешь, какие деньги платят, а тебе — на халяву…

Моя "очень важная персона" все поняла и больше с глупостями не приставала.

Директор меня в Москве не выдал, а руководство почему-то прошляпило.

Концерт Рода Стюарта. Мы впервые присутствовали на настоящем рок-концерте такого масштаба. Огромный полуоткрытый зал, отличная аппаратура, шикарные музыканты, бесподобный Род Стюарт.

Мы, как "очень важные персоны", располагаемся близко от сцены. Билет стоит 18.50 $, дешевле, чем на "Машину" в "Кафе", но и зал в 10 раз больше.

Слева огромный экран, показывающий всякие мелкие детали: выражение лица, пальцы гитариста или клавишника — великолепное шоу.

В проходах дежурят квадратные мальчики в черных майках — охрана. Зрители беснуются, но в рамках; курят марихуану, но понемногу; пьют виски, но по чуть-чуть — полный кайф. Хрупкая девушка, профессионально сбив с ног здоровенного громилу, прорывается на сцену, и Стюарт допевает песню с ней на руках.

Я сидел, разинув рот, смотрел и слушал, а вокруг сорокалетние мальчишки и девчонки пели, танцевали, целовались. У меня зрело неосознанное чувство протеста советского человека, не привыкшего, чтобы было так хорошо.

Одним словом, я собрался УЙТИ. Будучи уже очень известным в Америке человеком, фамилией которого уж полгода как пестрели центральные газеты (стакан водки и т. д.), я представил себе завтрашние сенсационные заголовки: "Капитановский УШЕЛ с концерта Стюарта", "МАКСУ такая музыка не нужна" и т. п.

Пока я смаковал несостоявшееся будущее, концерт незаметно кончился, и мы отправились на банкет-прием, которого Стюарт каждый раз удостаивал сугубо избранных.

Сугубо избранных в Далласе оказалось человек 800. Закуски, напитки, легкая музыка — большой праздник.

Между прочим, я заметил ту девушку, которая охрану прорвала, она как раз с тем охранником и отдыхала — подсадная уточка-то!

Часа через 2 появился САМ и в уголке ужинал со своими детьми. Он явно устал и несколько тяготился шумным обществом. Я-то на всякий случай прошелся мимо пару раз этаким гоголем, чтоб он понял, КТО с него хотел уйти, но сильного впечатления это не произвело.

В результате Андрей был в конце вечера представлен Стюарту, поговорил с ним немного, и они вместе сфотографировались. У Макара фото хранится — РОДИК и АНДРИК.

Но мы с Директором этого уже не видели: у него мечта была у Стюарта на коленях посидеть — не вышло, и мы заплакали и пошли домой в скромную гостиницу "Анатоль" (двести баксов в сутки).

Почти перед самым отъездом мы посетили еще один плантаторский дом. С белыми колоннами, расположенный на живописном пригорке среди цветов и деревьев, дом производил впечатление форпоста рабовладения. В воздухе слышался звон кандалов и крики угнетаемых негров. Своеобразное очарование старины не портила даже здоровенная спутниковая антенна, стоявшая на лужайке перед крыльцом.

После обеда, о котором даже говорить не хочется, хозяева предложили освежиться в бассейне. Мы уже привыкли, что бассейны есть почти у всех, а лето в Калифорнии очень жаркое, поэтому с благодарностью предложение приняли.

Бассейн находился метрах в ста от дома и был, наверное, устроен из естественного пруда, настолько хорошо он вписывался в окружающий ландшафт.

Я направился к бассейну и уже издали увидел, что там кто-то плавает. Раздавался плеск и, как от кита, взлетали фонтанчики воды. Ничего удивительного в этом не было — это мог резвиться дельфин или любое другое морское существо: бассейн был достаточно велик, а американцам никакой закон не писан.

"Дельфином" оказался хорошенький желто-зеленый водяной пылесос длиною около метра. Перебирая маленькими лапками, он ползал по дну и подводным стенкам бассейна и всасывал частички ила и несуществующего мусора, потом всплывал и радостно выпускал фонтанчик воды.

Мы зачарованно смотрели на его работу.

— Сосет, как бог, — сказал кто-то рядом.

Я, наверное, сноб, жлоб и "вещист", потому что, когда меня спрашивают, что мне запомнилось в Америке больше всего, я вспоминаю не небоскребы, не Хард Рок Кафе, не Голливуд, а вот этот маленький трудолюбивый водяной пылесос, как олицетворение рациональности, пользы и комфорта американской жизни.

Наши эмигранты, которых в Америке уже предостаточно, многочисленных родственников, хлынувших в Штаты за магнитофонами, телевизорами и тряпками, полупрезрительно называют "пылесосами".

Если бы эмигранты с самого начала познакомились с очисткой американских бассейнов, они бы придумали для родственников другое название.

Новый год под пальмой

Сколько ни говори "халва",

во рту сладко не станет

(Ходжа Насреддин)

Самым распространенным словом в мозамбикском варианте португальского языка является слово "проблема". По счастливой случайности по-русски оно означает то же самое, поэтому, обладая даже таким минимумом лингвистических познаний, можно запросто обходиться без словаря и многолетнего изучения.

— Ты почему, чертов сын, на полтора часа опоздал? — спрашиваешь у чернокожего водителя микроавтобуса. Причем по-русски.

Он печально закатывает глаза, разводит худыми руками:

— Проблема, сеньор, проблема.

— Какие проблемы, когда у нас концерт через час?! При слове "концерт", которое он вроде бы понимает, шофер несколько оживляется:

— О, музикь, — поднимает вверх большой палец, затем опускает и, тяжело вздохнув, заканчивает, — проблема.

Опытному советскому человеку сразу становится ясно, что у водителя неожиданно заболел сменщик, а сам он сидел с младшеньким, когда за ним прибежали, и понадобилось время, пока он договорился с сестрой, живущей, вообще, в пригороде.

Но слово "проблема" было повторено два раза. Значит, по дороге у него еще спустило колесо, а запаску он на той неделе отдал вулканизировать, а у них вулканизатор "полетел", потому что советского производства, а уж сколько они просят купить "Бош", как у счастливца Мбого Раен Того, но они жадничают, а в принципе, он музыку очень даже любит.

А вот, когда ты еще только договариваешься, чтоб он завтра во столько-то подъехал, тогда, пожалуйста — у него улыбка до ушей и: "Но проблема!" Зато, уж завтра: "Проблема, сеньор, проблема!".

В первый день в столице Мозамбика Мапуту — картина:

идет по улице "негра"- мозамбиянка. Сзади, вместо рюкзака, мозамбиенок прикручен — выполняет обязанности зеркала заднего вида (если что, то орет), спереди второй ребенок висит, равновесие осуществляет. В левой руке женщины баул с добром, в правой — сетка с красивыми бутылками из-под пива, при этом мамаша что-то жует, курит, разговаривает с передним малышом, а на голове у нее сорокалитровый бак с водой. В трех шагах впереди гордо плетется муж, сокрушенно повторяя на ходу: "Проблема, ох, проблема!"

Так что, не только у нас женщины "по жизни" главные.

Ух, там в Мозамбике одна опасность была: малярией заболеть. Нам в Союзе должны были прививки сделать специальные, но уж перестройка вовсю шла, и прививки почему-то отменили. Уже там, в Мапуту, узнали, что все равно было бы бесполезно: вакцина наша для африканской малярии — тьфу. Директор наш не растерялся и собрание собрал, в смысле ходить всем по струнке, а то вот один наш летчик по струнке не ходил и это, — дал дуба, а другой наш моряк не оберегся и приказал всем очень долго жить, а еще третий кто-то о себе много возомнил и отбросил какие-то предметы, кажется, на которых по льду катаются.

Правда, сотрудники нашего посольства быстро точки над "I" расставили. Оказывается, малярию, в основном, комары специальные вызывают. По внешнему виду ничем от обычных не отличающиеся, зато по повадкам — очень.

Когда кусают, то заднюю свою часть, так сказать — корму, поднимают, и очень похожи в этот момент на приготовившегося стартовать бегуна.

Поэтому, как почувствуете, что в Африке вас комар кусает, то не торопитесь его прихлопывать. Надо сначала посмотреть, как он попку держит, а потом уж с легкой (или тяжелой) душой размазать гада.

Тут Маргулис как раз приходит бледный, как полотно, показывает на своей белой европейской руке пятнышко, видно, тяпнул кто-то. Все в ужасе. Но посольские товарищи сказали, что у них на всякий случай есть и профилактическое средство, выработанные московской сноровкой и нашей любимой российской смекалкой: джин. Причем употреблять рекомендуется и до и после укуса, а если у нас при себе нет, то вот, пожалуйста, пара ящичков.

Женьку вообще приятно лечить, а тут такое дело. Одним словом, с ним все в порядке оказалось, дай ему Бог здоровья.

Впоследствии выяснилось, что комары и водку с коньяком ненавидят, но это было уже наше собственное открытие.

Лучше всех, конечно, на улицах и в других общественных местах смотрелся Петр Иванович. В солидной обширной майке и необъятных шортах он являл собой прямо токи столп колониализма в лучшем смысле этого слова. Прохожие и зрители на концертах так и рвались получить от него какие-нибудь указания, чтобы сломя голову их выполнить, но Петя, помня о том, что Мозамбик — свободная страна, принимал креветками и омарами.

Мы жили в многоэтажной гостинице в довольно приличных номерах, то есть номера были приличными до 1974 года, а сейчас электричество подавалось с перебоями, кондиционер не работал и лифт функционировал вечером, но через день.

Андрей, как руководитель, занимал престижный номер на двенадцатом этаже, и просто поразил меня тем, что уже на третий день в сорокаградусную жару бодро взбегал к себе по лестнице, не теряя ни дыхания, ни хорошего настроения. Я же однажды поднялся к нему в гости, так думал: сейчас умру. Правда, я был с вещами. С бутылкой "Пепси".

Нет, там действительно, потолки очень высокие, поэтому пролеты лестничные гораздо длинней, чем мы привыкли у нас. Вот и получалось: их четыре этажа равнялись нашим шести.

Мы однажды решили проверить. Сидим с Маргулисом и Кутиковым у них в номере на шестом этаже, кушаем здоровущих креветок, которыми нас наши морячки угостили. Причем, Женька еще и кочевряжится:

— Не привык, — говорит, — я к креветкам и другим морским делам. Не моя это пища.

И выбросил недоеденное "чудовище" в окно. Мы считать стали: "Раз, два, три..", — чтоб прикинуть высоту нашего номера, на какой счет она об землю грохнется.

Вы только не думайте, что мы так уж мусорить за границей привыкли, просто окна на задний двор выходили, а там была такая помойка, что будь здоров и не кашляй.

Так вот, считаем, считаем, как до двухсот дошли, чувствуем: что-то не так. Пришлось еще одну креветку жирную бросить. Уж как она об землю вдарится за милю должно было быть слышно. До трехсот досчитали, опять ничего. Потом всю оставшуюся жратву выкинули, тарелку и много чего другого — никаких результатов, только, когда уже к вечеру на улицу вышли, на концерт собираясь, увидали: ребятня со всего района с открытыми ртами вверх смотрит — они, оказывается, на лету все пожирали.

Побывав перед поездкой в Ленинской библиотеке и покопавшись в справочниках, я выяснил, что в Африке "горы вот такой вышины", а также "крокодилы-бегемоты, обезьяны-кашалоты и зеленый попугай" и вообще, там очень и очень жарко в любое время года. Поэтому я решил как следует подготовиться и по старой гастрольной привычке: создавать максимум комфорта, взял из Москвы небольшой вентилятор, которым, когда было электричество, мы с Валерой, поставив прибор точно между кроватями, спасались от жары, как могли. Интересно, что если направить в Африке себе в лицо струю воздуха из московского вентилятора, то создается на секундочку ощущение просто очень жаркого российского лета, а если выключить, то тут же бросает в африканский пот. Желая как можно честнее поделиться с Валериком "вентиком", я наладил в нем (в вентике) режим поворотного обслуживания, так что нас кидало в африканский пот каждые десять секунд. За две недели пребывания мой организм, так и ждущий, куда ему перестроиться, радостно перестроился на этот интересный ритм, и в Москве зимой поражал врачей и меня самого ежедесятисекундным вспотеванием. Пришлось выбрать время и вылечиться двухнедельным десятисекундным вставлянием головы в духовку.

Рубли в Мозамбике называются метикаломи и, когда нам раздали там первые суточные, я шелестел огромными тысячами, не зная пока, куда их девать. Они были "изготовлены" из еще более гнилого "дерева", чем наши. Купить в местных магазинчиках было особенно нечего, а хранить метикалы было удобно только в банке. Из-под пива.

В общем — проблема. Правда, Директор авторитетно заявил, что можно поменять мозамбийские "деревянные" на какие-нибудь доллары, но на черном рынке. Сказано — сделано. Я знал поблизости от гостиницы пару рынков. Пришел на первый — ну, чернее не бывает. Прямо так черно, что ужас. Самым светлым пятном был я сам. И ни фига: никто ничего не меняет.

Хотел, вообще-то, один со мной на часы мои испанские поменяться, но мне не показались те два банана, которые он предложил: я этот сорт не перевариваю.

Ладно, пошел на второй рынок. Он еще чернее выглядел. У некоторых морды аж в фиолет отсвечивают, и хотя с удовольствием они готовы были метикалы эти у меня взять, но вот насчет того, чтобы что-нибудь порядочное взамен дать, тут уж — дудки.

Однажды, разыскал я одного местного жителя, который, кроме "проблемы", знал еще много разных слов, даже по-английски. Он мне вкратце поведал, как дошли они до жизни такой. Рассказал в трех словах историю страны и советско-мозамбийских отношений. Я рассказ его, интересный во всех отношениях здесь и привожу.

"До 1974 года страна наша была колонией Португалии. Португальцы нахально заасфальтировали в городах дороги, провели электричество, обустроили телефонную сеть и понастроили на океанских побережьях роскошных туристических отелей, — видел, наверное, сейчас от них одни коробки бетонные остались.

Народ в деревнях да джунглях бедно жил, но справлялись. А в городах совсем нормально — при домиках и при работе.

Потом ваши "врачи", которые "по зову сердца" приехали с эпидемиями бороться, стали при удобном случае народу объяснять, что нельзя рабами жить и надо бы социализму подбавить. И так они к 1974 году народ затюкали, что тот расправил плечи, сорвал многовековые оковы и уволил пожимающих плечами португальцев без всякого содержания.

Первые три дня хорошо было. Приятно, конечно, оковы сбросить, но вот потом ложа началась: то на электростанции винтик открутился, то в каком-нибудь отеле унитаз забился — нужен португальский специалист. А их то народ прогнал. Ваших, естественно, понаехало видимо-невидимо. но все больше "врачей", а они в "электрических" винтиках не особо рубят — все норовят растить национальные кадры, да политзанятия проводить.

Хорошо, что народ наш от природы смекалистый, сразу правильную линию выбрал: как что-нибудь сломается, тут же на выброс, как в отеле канализация забарахлит — бросай его к нашей чертовой мозамбикской матери. Пусть стоит немым памятником колониализма, эдаким укором проклятому прошлому.

Через некоторое время нечто вроде голода наметилось. Ваши то продуктов и машин нам много подкидывали, но нашлись и у нас нечестные люди, стали это все присваивать. А ООНы и "Юнески" всякие не могли спокойно на наши успехи смотреть и тоже стали продовольствие и другую гуманитарную помощь присылать. Ты уж извини, но тут ваши прокололись немножко. Сбросят, бывало, с вертолетов мешки. Мешки, как мешки. С макаронами. И написано на них: ТОСТ N 2093 / 176.2320". Только очень знающие колдуны в джунглях могли разобраться, что это — помощь от братского советского народа. А вот ушлые да подлые капиталистические коршуны на каждом своем мешке нахально выпечатывали: "Подарок мозамбикским братьям от жителей ЮАР" или "Дорогому народу Мозамбика от США", а то и "Людям доброй воли от людей очень доброй воли".

Где уж нашим во всем этом разобраться, и случилась война. Вялая такая, продовольственная. Как прослышат, кому положено, — в какую деревню гуманитарную помощь подбросили, так пойдут туда и отберут, а те потом у них.

Правительство тоже качается. Позвонят в ваше посольство: "Срочно нам пять "газиков", шесть "уазиков" и тридцать черных "Волг". А то к американцам пойдем."

Ваши испугаются, с Москвой свяжутся, и "пожалуйте бриться": в тот же день летит самолет "Антей".

Но, конечно, и Мозамбик в долгу не остается: каждый год по нескольку тонн орехов кешью вам отправляем, как в прорву. Что вы там с ними делаете? Едите, что ли?

И еще мы вам разрешаем у наших берегов креветок ловить, а то развелось их сволочей — никакого спасу нет. Сколько у тебя времени до концерта осталось? Пойдем, кое-какие достопримечательности покажу."

Мы пошли с ним вдоль океана в сторону бывшей курортной зоны. Он показывал американское посольство, красивые дома состоятельных граждан и даже резиденцию президента, но, конечно, издали.

— Раньше у нас для белых прямо рай был, — продолжал он, покуривая, — как увидит наш на улице белую компанию из ресторана, на другую сторону вежливо переходит. Те тоже не забижали: пройдут — как бы не заметят. А какой народ был честный! Страшно честный был народ. Оставишь, к примеру, на улице сумку с деньгами — никто пальцем не тронет, правда, только некоторое время. Ну а уж, если кого черт попутал, то будь любезен, вон к тому столбу.

Я посмотрел в ту сторону, куда он указывал. Там посреди пляжа красовался крепкий деревянный столб, с одной стороны полуохватываемый чем-то вроде развалившихся трибун для зрителей.

— Вот за любой проступок — на сутки к столбу.

— Что, и за убийство тоже? — поразился я.

— Убийства раньше редко случались, но и за убийство все равно к столбу.

— А если жена мужу изменила?

— К столбу!

— А если…?

— К столбу, к столбу, к вот этому позорному столбу. Я прямо восхитился демократичностью и гуманностью бывших мозамбикских законов и представил себе, как провинившегося преступника привязывают с утра к столбу, как собираются зрители, позорят его, как могут, и как ему делается нестерпимо стыдно, как прячет он от соплеменников свои бегающие глаза, и уже больше никогда, никогда…

Вот насчет "никогда, никогда", тут я оказался совершенно прав, потому что через несколько часов начинался прилив, море доходило несчастному, привязанному к столбу аж до шеи, а зрители кровожадно следили за выражением его лица в то время, как его под водой заживо пожирали морские рачки и моллюски.

Да, пожалуй, тогда и деньги можно было оставить, где ни попадя.

Мы уже вернулись назад к гостинице.

— Вот так и живем — не тужим, — сказал, вздохнув, мой проводник, — совсем богов позабыли, обычаи предков не чтим, а вообще, мой дед, царствие ему небесное, к вашей стране хорошо относился. Занятный был старикашка, все песенки пел. Ну, давай прощаться, а то твой автобус вон стоит.

— Счастливо, — говорю, — спасибо большое. Как же зовут тебя, хороший человек?

— Зовут? А так же, как всех и зовут: Хорст Майер Диего эль Мокамбо.

И он удалился, бормоча: "Проблема, ох и проблема же".

Подумаешь, Хорст Майер Диего! И покруче бывали варианты.

Вот однажды в столице одной из солнечных среднеазиатских республик сидим между концертами в раздевалке Дворца спорта. Жара страшная, кондиционеров, конечно, никаких, ребята устали, сняли душные концертные одежды и отдыхают, пардон, в одних трусах.

Заходит местный деятель в строгом черном костюме.

— Тут, — говорит, — наш самый главный комсомолец республики желает с "Машиной времени" познакомиться. Это ничего, что вы в таком виде, мы не чурки какие-нибудь, все понимаем.

Желает, так желает. Ребята говорят: "Просите!"

В сопровождении еще шестерых "костюмов" заходит невысокий, худенький, тянет узкую ладошку: ЗАВГАР.

Ну, что ты будешь делать! Тут даже самые выдержанные отрекомендовались: ГЛАВВРАЧ, СОВДЕП, ЗАМПРЕД и т. п.

Новый год мы справили в буквальном смысле слова под пальмами. Толпы народа, гуляющие по набережной без пяти двенадцать, развлекались тем, что бросали друг другу под ноги маленькие бомбочки, взрывающиеся безопасно, но громко. У нас был концерт в одном из дорогих клубов на набережной, и во время частых перерывов я выскакивал в толпу повеселиться и напугаться бомбочками. Страшно не хватало снега. К счастью, дня через три мы уже уезжали.

Сидим в аэропорту, собираемся домой. Мы с Валерой от нечего делать наблюдаем через огромное окно за прилетающими и отлетающими самолетами. Много мелькает маленьких, нарядных реактивных частных самолетиков, на которых бизнесмены из ЮАР и соседней Зимбабве прилетали в Мапуту по делам.

Прямо перед нами только что приземлился изящный красно-желтый лайнерчик. Не успели аэродромные рабочие подложить ему под колеса стопорные башмаки, как откинулась дверь, являющаяся одновременно и трапом, и двое стройных мужичков в белых рубашках и с портфелями "атташе" сбежали на раскаленный асфальт.

Вместо них в самолетик тут же взошли два других пассажира, люк закрылся, и раздался рев заработавших двигателей. Он явно собирался взлетать.

— Смотри, Максик, они стопоры из-под колес убрать забыли, — сказал наблюдательный Валера, — боюсь, со взлетом — без шансов.

Действительно, пилоту из кабины же не видать, что под самолетом делается, а аэродромные деятели, отвечающие за башмаки-стопоры, наверное, ушли есть бананы.

Я побежал, позвал всех наших, чтоб полюбовались, как сейчас тупые иностранцы облажаются. Все уселись перед окном, как перед экраном, ждем, веселимся.

Самолетик подергался разогревая двигатели, напрягся и… поехал аккуратно назад. Потом красиво развернулся и дал роскошную "свечу" по направлению к княжеству Лесото.

Спектакль, к сожалению, не состоялся, но мы летели домой, и там нас ожидали, наверняка, какие-нибудь чудесные дела, каковые и не снились тем двум "башмачникам", которые, кстати, сразу же после отлета самолетика появились, забрали стопоры и подложили их под другой самолет.

***ИЗРАИЛЬ***

Где-то в семидесятых не то в Ирландии, не то в Шотлан-дии происходил финальный поединок профессиональных боксеров-тяжеловесов.

За первое место полагался необыкновенной красоты почетный позолоченный кубок, а за второе — всего лишь десять тысяч фунтов стерлингов.

Естественно, каждый из боксеров из чистого человеколюбия и благородства хотел оставить первый приз сопернику, и на этой почве у них разгорелся странный поединок.

В первом раунде боксеры продемонстрировали великолепную работу ног, так сказать, бой с тенью, и поразили зрителей шикарными хуками и апперкотами, но каждый в своем углу, так как подойти друг к другу ближе, чем на три метра они боялись по выше обозначенным причинам.

Зрители быстро "въехали" в ситуацию и наградили смельчаков в перерыве свистом и топотом. Во втором раунде более слабонервный боксер, выведенный из себя протестующими и улюлюкающими зрителями, сделал все-таки небольшой шаг вперед, чем поверг противника в глубокий нокаут.

Похоже, судьба кубка была решена. Рефери медленно считал до десяти, прекрасно понимая, что считай он хоть целый час — поверженный боксер в себя не придет, а "победитель" в отчаянии рвал на себе короткие боксерские волосы, будучи уверен, что ни на одном базаре больше полутора тысяч фунтов за кубок не получишь.

Наконец, в последнем припадке безысходного горя он пнул ногой нахально подсматривающего из "нокаута" боле удачливого конкурента, за что был моментально дисквалифицирован строгим судьей, присудившим ему за неспортивное поведение второе место.

Вскочивший на ноги при этом известии второй спортсмен, считавший, что десять тысяч у него уже в кармане, пытаясь хоть как-то поправить ситуацию, красивым ударом положил судью в настоящий нокаут, но все было тщетно.

На улице Бен-Иегуда в Тель-Авиве днем очень интенсивное движение. Мелькают "Мерседесы" последних марок "Тойоты" и даже полуразложившиеся "Жигули". Как во всех жарких странах, в Израиле правило дорожного движения соблюдаются чисто формально; вот и сейчас потертый "Фиат" въехал в лакированный бок какой-то американской "красавицы", движение остановилось, пешеходы и остальные повылезавшие водители окружили место происшествия.

Владельцы столкнувшихся машин, находящиеся в розных углах этого импровизированного ринга, размахивали руками, доказывая свою правоту, и поливали друг друга такими словами и выражениями, что я, хотя и не понимал ни слова, все же стал озираться по сторонам в поисках потенциальных секундантов для, казалось бы, неминуемого поединка.

Словесная перепалка продолжалась минут десять, но в рукоприкладство так и не перешла. Противники очень профессионально сохраняли дистанцию, и если один из них делал шаг вперед, то второй тут же делал шаг назад, а вместе с ним дисциплинированно отодвигались и зрители.

Со стороны все это напоминало хорошо отрепетированный спектакль.

Наконец, Максим Леонидов, бывший лидер питерской группы "Секрет", а ныне — популярный израильский певец и наш Добровольный гид в Тель-Авиве, объяснил, в чем тут дело.

Оказывается, по местным законам, человек, ударивший кого-либо на улице или в любой другой драке, подвергается автоматическому штрафу в тысячу шекелей (400 долларов), а если этот кто-либо при этом упадет, то штраф удваивается. Деньги за незначительным вычетом налогов доставались потерпевшему, и вполне понятно было, что любой гражданин, умеющий умножать на два, от простого щелчка по носу тут же падал наземь и в конвульсиях валялся там до прибытия блюстителей порядка.

Ну, как тут было не вспомнить ту потрясающую боксерскую ирландско-шотландскую историю.

Наши бывшие соотечественники, по эсэнгэшной привычке дающие в "пятак" ближнему по любому поводу, переехав в Израиль, быстро от этого обычая избавлялись, а некоторые, пока еще не нашедшие работу по душе, с удовольствием подставляли свою "вывеску" вновь прибывшим, обзывая их нехорошими словами. Ведь, правда, приятно объяснить человеку, что ты о нем думаешь, и получить вместе с легкой пощечиной (конечно, сбивающей тебя с ног) 800 баксов.

Рассказывали, что один бывший харьковчанин, решивший таким образом подработать, приехал в аэропорт и напоролся там на бывшего одессита, промышлявшего тем же способом. Не будучи знакомы, они сначала долго и изощренно ругались, а потом расколотили друг Другу морды, при чем совершенно бесплатно.

После африкано-мозамбикской жары знойное солнце Израиля не показалось таким уж страшным, правда, в это время года существовала опасность обезвоживания организма, поэтому нам объяснили, что, находясь под солнцем, положено пить как можно больше жидкости. А то какие-то два солдата не пили и засохли насмерть.

Что ж, пить, так пить. Жаль, что не уточнили — что именно. Ну, неважно, главное, что из нас никто не засох.

Принимали "Машину" на концертах очень хорошо, ведь в Израиле к этому моменту скопилось уже очень большое количество понимающих по-русски граждан. Не совсем, правда, задалось с рекламой, но это не наша вина была, а принимающей стороны.

Для того, чтобы расклеить на афишных тумбах рекламные плакаты, надо было немного заплатить, а организаторами концертов были наши бывшие соотечественники, не избавившиеся пока еще от своих чудных киевских привычек. Они рассудили так: зачем платить за афишные тумбы, когда можно на стенах бесплотно развесить. А в стране специальная служба существовала, которая ночью всю лишнюю бумагу, размещенную в неположенных местах, срывала. Вот и вышел казус.

Мы с Директором сидим на пляже и этот животрепещущий рекламный вопрос обсуждаем, я говорю:

— Неужели, как-то заранее проконтролировать это дело с рекламой нельзя было?

— А как тут проконтролируешь, — он отвечает, — мы — там, они — эдесь. Вот скоро София Ротару должна приехать, у нее, наверно, тоже так будет. Ведь настоящая, сильная реклама знаешь каких денег стоит?!

В это время на горизонте над морем показался крошечный самолет. На длиннющем тросе он тащил циклопических размеров плакат, на котором было что-то написано, но из-за дальности не разобрать — что.

— Вон они как изощряются, — сказал Директор, — небось, "Кока-кола" какая-нибудь. Тысяч пятьдесят долларов ухлопали, не меньше.

Самолет, как нарочно, сделал небольшой вираж, чтобы протащить рекламу прямо мимо нас.

Уже издали можно было прочить четырехметровые буквы "ROTARY".

Мы с ним разинули рты, смотрим друг на друга, он меня щиплет, я — его: не спим ли.

Казалось, прошла целая вечность, пока самолет не приблизился еще ближе, и я с неимоверным облегчением прочитал маленькие буковки "club". Боже мой! Всего-навсего "РОТАРИ клуб", а мы то напугались. Так что, всё хорошо, что хорошо кончается.

Но, конечно, самое потрясающее в Израиле — это достопримечательности, святые места.

Приятные, знающие, хорошо говорящие по-русски экскурсоводы, естественно, — бывшие ленинградцы и москвичи показывали в Иерусалиме памятные места, связанные по преданию с житием и деяниями Христа.

Вот — улочка, по которой жарким полднем ЗЗего года Иисус нес на Голгофу крест. Она размечена специальными плитками — именно в этих местах земля обагрилась кровью спасителя.

Вот — Гефсиманский сад, где он был арестован стражниками Пилата, а вон там — Голгофа, место распятия.

Даже не религиозных людей, но людей с воображением при виде Гроба Господня начинало трясти. А что говорить о тысячах верующих, прибывающих сюда со всего мира поклониться святыням!

Наши артисты, которые стали все чаще посещать Святую землю, тоже с большим интересом осматривали храмы розных религий, соседствующие друг с другом, знаменитую Стену плача и, наконец, сам Гроб Господень, за обладание которым воевали несколько поколений крестоносцев.

Экскурсоводы подробно останавливались на исторических подробностях, на датах крестовых походов, а наши тоже в " грязь лицом не ударяли и на радость экскурсоводам задавали разные вопросы, показывающие нашу твердую позицию, если не в религиозной, то в исторической культуре. Так, например, один наш молодой популярный певец, кстати недавно женившийся, проявил к Гробу неподдельный интерес и сбил гида с ног вопросом: "А что, правда, ОН до сих пор там лежит?"

У нас, как всегда, к сожалению, времени не хватало, чтобы все осмотреть. Пробежались по быстренькому по основным местам, и осталось около часа — побывать у Стены плача.

Уже на подходе стали попадаться солдаты с оружием, и вскоре выяснилось, что к Стене не пройти, так как на площади должно было состояться принятие присяги молодыми израильскими воинами.

Человек восемьсот новобранцев в аккуратной форме расположились строем перед трибуной, на которую вскоре должны были подняться старшие офицеры; говорили, что ожидают министра обороны.

Играла торжественная музыка, а слева с цветами толпились взволнованные родители.

Надо сказать, что в Израиле отношение к армии особое. Военная служба считается почетной не на словах, а на деле. Часто на улице можно было увидеть "голосующего" солдата, и больше минуты ему ждать не приходилось — первая попавшаяся машина останавливалась, любой почитал за честь подвезти своего защитника.

Церемония принятия присяги обещала быть очень интересной, жаль, что времени у нас не было, но все-таки протолкались поближе, в первый ряд.

Я стоял и, глядя на солдат, думал: "Вот они — "ястребы Тель-Авива".

С детство меня пугали Америкой, Бундесвером, а уж слово "Израиль" имело прямо-таки неприличный оттенок. Что-то вроде черта или страшного дядьки с мешком, но сейчас, конечно, время другое, поэтому я не очень-то и забоялся.

Пора было уходить. В этот момент раздался сигнал трубы, призывающий к вниманию и на трибуну поднялись офицеры.

Строй замер, но все-таки сразу было видно, что солдаты эти — молодые, необученные, потому что многие из них продолжали еще вертеться, разговаривать и озираться на вытирающих слезы умиления родителей, а когда несколько "ястребов" заорали: "Эй, "Машина времени"! Макаревич, эй!" — стало ясно, что до настоящей дисциплины им еще далековато. А так, вообще, — ничего себе страна.

Сочи — темные ночи

Темная, южная ночь. Вязкая темнота, никакой разницы между открытыми и закрытыми глазами. Я стою на узеньком карнизе, уцепившись за стену всеми своими мурашками. Правой рукой держусь за ржавый штырь, забытый каким-то альпинистом, левой — за майку. Пальцы моих ног свисают над бездной. От свежего ночного ветерка довольно прохладно, далеко внизу мелькают огоньки редких машин, а в голове мелькают мысли о прикованном Прометее. Время остановилось, но вот-вот прилетят орлы клевать печень. Очень страшно, решаю глаза все-таки закрыть…

И начинался-то этот день в Сочи довольно необычно, не с пляжа. С утра пошел небольшой дождь, потом прояснилось, и я отправился вместо моря в зал, где мы работали, посмотреть, что да как.

Аппаратура наша уже стояла, но сцена была занята: заканчивалась генеральная репетиция какого-то смотра, фестиваля или еще чего-то.

В зале маялись человек сто отдыхающих, забредших на громовые звуки тяжелого металла. Звуки издавали бойкие ребята в атласных костюмах.

Потом вышел конферансье и стал что-то настойчиво спрашивать у зрителей. Тут я отвлекся, потому что музыканты за спиной ведущего стали совершать какие-то молодецкие выпады, садиться на полушпагат, а гитарист даже довольно сносно лягнул басиста.

— Вы, глядя на ребят, ничего не замечаете, — напирал конферансье, — ничего? А?

Сам он, естественно, думал о чем-то своем, наболевшем, и на своих вопросах не концентрировался.

— Ну, ничего не замечаете? — в третий раз пристал он к равнодушным зрителям. Те, в свою очередь, присмотрелись повнимательнее, и, наконец, дядька в третьем ряду громко сказал:

— Да они же все бухие!

— Да нет же, нет, — испуганно закричал ведущий, — я хотел сказать, какие они стройные, а потому что занимаются каратэ, и вот как раз сейчас и песня будет о каратэ.

Прослушав, как "бухие" поют самопальную песню о силе и духе, я вышел покурить.

Когда вернулся, похоже было, что все зрители из зала переместились на сцену и, держа в руках меню, довольно стройно под руководством того дядьки пели кантату "Ленину — слава'.

"Ленину — слава, слава в веках, слава, слава, слава", — пел хор, не балуя разнообразием, и, наконец, последним мощным аккордом, от которого задрожали древние стены филармонии, закончил, — сла-а-а-а-ва!

— Слава, снимай софиты, — раздался из осветительной ложи простуженный бас.

Я вышел на улицу и мимо красивого транспаранта "Деньги в кассу — искусство в массу" направился все-таки к морю.

Встретил Андрея, обрадовались оба: ну, конечно, аж всю ночь не виделись. Он говорит:

— Давай погуляем, потом покушаем, а там и концерт.

Я-то с радостью согласился, с ним обедать всегда здорово — и суп горячий подадут, да и кофе запросто найдется.

Ему тоже со мной приятно. Так-то на улице проходу не дают, а тут я вроде телохранителя, морду зверскую сделаю, то локотком кого ототру, то на ногу вовремя наступлю.

В общем, идем оба, радуемся. Через рынок прошли — ничего особенного. Обычный мощный и высокий звук "с" висит — это когда несколько сотен покупателей одновременно шипят: "Совсем с ума сошли".

Дальше мимо аптеки идем — очередь здоровенная, наверное, выкинули что-то. А у нас как? Если "выкинули", то должны тут же моментально "расхватать". Судя по количеству женщин в очереди, "расхватывают" скорее всего вату. Я бы в другом случае их за километр обошел, но Андрюшка на витрине что ли увидел хорошее заграничное средство для горла, которым он часто профилактику на себя оказывает.

— Зайду, — говорит, — может без очереди артисту дадут. Ну, минут десять ходил орлом перед прилавком, и, действительно, задерганная продавщица подняла голову, уронила вату,

обомлела и кричит не своим голосом:

— Зинка! Иди быстрее — Корнелюк пришел!

В общем купили мы средство и 6 кг ваты и пошли в универмаг.

Насчет Корнелюка-то — это в общем редкость большая вышла, а так народ своих героев хорошо знает, к Андрею на улицах подбегают, требуют автограф, не имея ни ручки, ни бумаги, приглашают на званые и незваные обеды и, вообще, всячески дают понять, что узнали — кто улыбнется, кто рожу скорчит. Ему-то, конечно, все это страшно надоело, но делать нечего, сам виноват.

Вот и в универмаге идем, люди мы солидные — за тридцать с гаком, и вдруг от компании каких-то вахлаков сопляк разлетелся. Глаза безумные, слюна течет — хлоп Макара по плечу:

— Андрюха (видали как!), Андрюха! Когда у нас в Сыктывкаре будешь?

Андрей руку его стряхнул, говорит спокойно:

— Завтра, в 8.30.

— Ага, спасибо, — тот говорит и радостный побежал своих обрадовать.

Я помню в Дрездене пошли в воскресенье в зоопарк, считающийся одним из лучших в Европе. И все бы хорошо, но по случаю праздника туда отцы-командиры советскую воинскую часть привели.

Меня в сторонку оттерли к аквариуму, и тут расхристанный сержант к своим подбегает:

— Хватит вам, дураки, гуппями любоваться! Там Макаревич живой!

И показывает военный билет, где рядом с подписью военкома размашистое "А.Макаревич". И они, как стадо дрезденских слонов, понеслись куда-то. Мы потом еле оттуда свалили.

В общем мы с ватой и улыбками вышли на набережную. Море спокойное, красивое.

Тут же какие-то морячки окружили.

— Мы, — говорят, — с нового краснознаменного украинского черноморского ракетоносного гвардейского крейсера "Князь Мышкин-Таврический".

Я говорю:

— Что-то больно длинное название. Они улыбаются:

— Ну, мы-то покороче, сокращенно зовем, — и любовно показывают на бескозырки, — просто "ИДИОТ". Андрей Вадимович, можно с вами сфотографироваться? У нас на "Идиоте" "Машину" ох как любят.

Не вопрос. И "идиотовцы" строем с песней "Я пью до дна за тех, кто в море" удалились, а мы пошли обедать.

В ресторане хорошо, пусто. Официант быстро подошел — меню и все такое. Я смотрю написано: "Пиво жигул. свеж."

— Андрюш, давай по бутылочке пивка. Вообще-то, ни он, ни я пивом не увлекаемся, но на улице жара, и так с борщом пива захотелось. Он говорит:

— Давай, только оно, наверное, теплое. Заказали. Буквально через 20 минут приносят две бутылки аж запотевшие, как из рекламного клипа. Я обалдел и у официанта спрашиваю:

— А что случилось? Почему пиво холодное? Официант, молодчага, не растерялся и говорит, разводя руками:

— Извини, командир, обогреватель сломался.

Короче, поели мы, как я и ожидал, и даже кофе нашелся, и пошли.

Андрей в гостиницу отдыхать, а я но площадку об успехе концерта нервничать.

Минут за двадцать до начала сижу в зале за пультом, делаю вид, что все проверяю.

Слышу разговор за спиной. Тонкий такой голос мальчишеский говорит:

— Смотри, Гриня, аппаратуры сколько! Наверняка под фонограмму концерт ставить будут.

— Да не, — Гриня отвечает (и правильно отвечает), — "Машина" под фанеру не работает.

Я на этот разговор внимания особого не обращаю. Уж сколько раз умные зрители пытались меня уличить, что, дескать, под фонограмму.

Мне-то эти дела, кок профессионалу, только приятны. Значит работаю я, как студийный магнитофон.

Но тут тот, с тонким голосом, опять возражает:

— А я тебе ховорю сейчас усе под фанеру. Давай вон у Робин Худа спросим. Слышь ты, Робин Худ!

Это он на мою прическу с хвостом намекает, но я на такую дешевку не покупаюсь, продолжаю своими делами заниматься.

— Слышь ты, Робин Худ, оглох что ли, в натуре? Фанера или нет?

Ну, скажу я вам, я прямо весь закипел. Кто такой он и кто такой — я. Надуваюсь, как колбаса, думаю: ну, сейчас порву на мелкие кусочки. Оборачиваюсь и вижу: сидит парниша на трех креслах, грудь у него такой ширины, что на мойке десятисантиметровыми буквами умещается лозунг "Учиться упорно военному искусству". Ленин, причем в слове "упорно" буква "у" написана вроде бы отдельно, что несколько меняет цитату.

Он опять переспрашивает:

— Фанера или нет?

Я, как хороший компьютер, за доли секунды перебрал возможные варианты ответа и остановился на смелом "Нет".

— Ну вот видишь (это Гриня). Я же тебе говорил.

Начинается концерт. Хотя это мой уже где-то полутора — тысячный, работы много: в этой песне надо особенно собраться — трудна для разборчивости, вот здесь можно и расслабиться, а вот несколько любимых песен, тут все в кайф.

Двое основных шоуменов группы Маргулис и Подгородецкий стараются вовсю. Саша Кутиков, сначала не одобрявший балагана на сцене, впоследствии несколько смягчился и сейчас с удовольствием подыгрывает в мизансценах. Андрей сдержанно улыбается.

Как все добрые жизнерадостные люди, он очень смешлив. Его может рассмешить буквально все: и стоящая за кулисами с открытым ртом собака, и чересчур пьяный, обманувший охрану зритель, отплясывающий гопака на сцене в медленной песне, и, конечно, Петькины искрометные фортели.

В этих случаях Андрюша бросает петь и инструментальная часть композиции удлиняется.

Редко ли, часто ли, но хохотали на сцене все, а как известно, особенно трудно одновременно хохотать и петь (это в опере легко), поэтому наши пытались использовать различные народные способы, чтобы прекратить безобразие. Например, щипать себя до синяков и т. д.

Ведь чтобы предотвратить чихание, достаточно погладить себя по переносице (ток во всяком случае утверждают).

Перед концертом Андрей авторитетно обучил остальных единственноверному и безотказному способу — нужно перекрыть доступ информации. Для этого необходимо всего-навсего на секундочку закрыть глаза и заткнуть уши.

Я тут же попробовал, и, действительно, стало очень грустно. Но Петька сказал, что все это ерунда, и обещался на концерте скакать таким козлом, что ничего не поможет.

Андрей вышел полный решимости и до контрольной "козлиной" песни держался простотаки молодцом.

Петр Иваныч сделал цыганский заход и выкатился клубком к ногам Макара, затем, превратившись в располневшего кенгуру, пошел вприсядку.

Андрей улыбнулся один раз, потом на первую улыбку набежала вторая, затем третья. Он закрыл глаза, рот, перестав петь, бросил играть и заткнул уши и последующие 20 минут хохотал уже AD LIBITUM (без сопровождения).

Тем временем под громовые аплодисменты концерт кончился. Ко мне подошли несколько зрителей с вопросами и претензиями. Опять дурацкие понты про фонограмму, правда, один умник с Украины пошел еще дальше и ошеломил меня вопросом:

— А вот ваш ударник палочки крутит взаправду чи это видеозапысь?

Только я от него отбился, разъяснив, что это компьютерная графика, как еще трое подваливают.

Дело в том, что в одной из песен "Она мечтает свалить из СССР" уже в конце Маргулис в своей негритянской манере пел некие подпевки без слов. Потом выяснилось, что для этого места шикарно подходят стишки: "Эне бене раба, квинтер, финтер жаба". Так Женька время от времени и пел, а на этом концерте, увлеченный Петькиным шоу, спел обычный вокализ без слов.

Вот и подходит ко мне какой-то тип с дружками и говорит:

— Здравствуйте, я — жаба.

Я посмотрел на него — не очень похож.

— Почему сегодня про меня не спели. Я вчера был на концерте — пели, а сегодня привел старших братьев — так нет. Они, кстати, тоже жабы.

Я посмотрел на старших жаб. Да нет — обыкновенные козлы.

Ну, я человек вежливый: "Извините, — говорю, — граждане жабы, такого больше не повторится".

— Да не жабы, а Джаба — это наша фамилия.

— Тем более, — я посмотрел задумчиво на все еще хохочущего на пустой сцене Андрея и пошел к выходу. Тут все и случилось.

Прохожу еще мимо гримерной комнаты, а там к Кутикову подлетает какой-то ухарь и орет:

— Ты что ли бас-гитара?!

Саша посмотрел на него, как на пустое место, и ответил с достоинством:

— Я — человек! Тот:

— А, спасибо, — и убежал. А ко мне девушка с цветами подходит. Ну, не то чтобы мне на концертах вообще цветов не дарили, но не так уж и часто. Поэтому я к ней особенное внимание проявил и даже спросил, что она вечером делает и не хочет ли пройтись со мной в гостиницу и поговорить там о поэзии и литературе.

А она просто так отвечает, зачем, мол, в гостиницу, если у нее квартира есть, и вообще, она на меня весь концерт смотрела, только выпить у нее дома ничего нет.

А я красивый тогда был и загорелый, как свинья — ну чистый Робин Гуд. Побежал в буфет к Людке и хапнул две последние бутылки шампанского.

— Далеко, — спрашиваю, — идти-то?

— Да нет, — отвечает, — только в гору все, а так — прогуляемся. Идем, луны нет, темно как… Сразу вспомнил: "В городе Сочи — темные ночи".

Через полчаса я уже все проклял. По моим подсчетам мы уже давно вышли из города и должны вот-вот перевалить через Кавказский хребет.

Наконец, впереди замаячила какая-то темная громада с редкими светлыми окнами — пятиэтажный дом, стоящий на крутейшей горе.

На первом этаже было что-то вроде магазина, так что пролеты длинные, и к третьему этажу я уже подполз по-пластунски.

Ну ничего: квартирка — однокомнатная, просторная, чуть больше шкафа; девушка веселая, красивая; шампанское цело — я по дороге и нарты бросил, и собак, и продовольствие, а шампанское оставил.

Я девицу-то на горе два раза поцеловал, сделав вид, что споткнулся, поэтому мы с нею, как родные, сидим, выпиваем.

— Тут туалет-то хоть есть? — спрашиваю.

— Есть, конечно, — смеется, а потом с подозрением, — фу, какой вы развратный.

Короче, в самый разгар вакханалии раздается звонок в дверь.

Ну, кто бы вы думали? Точно — муж из рейса вернулся пораньше.

У меня фантазия богатая: я тут же себе представил штангиста-мужа и себя, вылетающего с третьего этажа с продетой в рукавах шваброй.

Вот тут-то она и показала мне настоящее бабское хладнокровие.

— Миш, ты? — кричит, — я — ща, я — в ванной (там, оказывается, даже ванная была), — а мне на окно показывает.

Меня, конечно, уже пару раз мужья из шкафов вытаскивали, но вот с третьего этажа "клодвандаммом" выскакивать еще не приходилось.

Она говорит:

— Давай, давай, там карниз есть, — да так уверенно, что ничего другого мне и не остается.

Выбрасываю ноги, нащупываю карниз, а она говорит, чтоб сделал шаг влево — она окно закроет. Я делаю шаг, нащупываю какой-то штырь, вцепляюсь, слышу, как через форточку вылетает мой Гибок" и все.

Если бы все не произошло так быстро, я бы никогда, я бы ни за что…

И вот стою. Упираюсь щекой в шершавый бетон. В квартире ни звука.

Как бы я сделал на ее месте: заманил бы муженька в ванную (помойся, милый, с дорожки) и выпустил Максика через дверь. Ни фига!

Наконец, хлопнуло что-то. Нет — не то. Это у них вторая "Шампань" пошла, потом погас свет, короткая возня и опять всё.

Сколько времени я не знаю, темень, хоть глаз выколи (не мне, конечно, а мужу) — вот тебе, бабушка, и новый поворот.

Делаю еще маленький шаг влево, карниз кончается, дело — труба.

О том, что надо прыгать, да еще спиной, даже думать не хочется. Наконец, кое-как перевернулся.

Темная южная ночь. Вязкая темнота. Нет никакой разницы между открытыми и закрытыми глазами. Пальцы моих ног свисают над бездной. Справа, далеко внизу мелькают огоньки. Ноги и правую руку уже сводит, пощипываю и растираю их левой. Очень холодно.

Постепенно низменные мысли о бабах и их кретинах мужьях отступают, хочется думать о глобальном и вечном — о завтрашнем концерте. Где-то в глубине сознания вспыхивает опасение, что Андрею так и забыли сказать о конце концерта, и мы находимся примерно в одинаковом положении; начинаю нервно похохатывать.

Проходит недели три, и вот в необозримой дали, в толстой осязаемой гуще темноты возникает серая полоска, даже не полоска, а какой-то дрожащий блик. Неужели рассвет?

Закрываю глаза, считаю про себя до сорока семи, открываю — да, начинается рассвет, никаких сомнений. Но внизу по-прежнему темно. Что ждет меня там: острые камни, шипы искореженной металлической арматуры, просто голый асфальт — это важно, это жизненно важно.

Еще раз закрываю глаза, чтобы, выждав, увидеть все сразу. Страшно, ох, как страшно их открывать. Потом, испугавшись, что могут пройти еще сутки и будет опять темнота, поднимаю веки.

Прямо подо мною ровненько стоят десятиметровые кроссовки "Рибок", а рядом уложен гигантский макет бутылки из-под портвейна.

Я моргаю, фокус изменяется, и отчетливо вижу, что нахожусь в полуметре от земли.

Теперь проблема слезть. Ноги и туловище окостенели. Отталкиваюсь левой рукой от стены и оказываюсь через мгновение стоящим на земле и обутым в собственные кроссовки. Шнурки болтаются, но нагнуться нет никакой возможности.

После гигантского усилия переставляю левую ногу сантиметров на тридцать, затем подтягиваю к ней правую, потом еще и еще, и через некоторое время оказываюсь перед подъездом с другой стороны.

Без всякого удивления, но с отвращением понимаю, что дом, стоящий на очень крутой горе, имеет с одной стороны пять этажей, о с другой — неполных три. И да наплевать на них на всех.

Местность вокруг напоминает украинскую деревеньку, только дом уродливым зубом торчит на пригорке.

Переставляя "подставки", как Роботек, двигаюсь вниз, в направлении далекого моря.

Пейзаж совершенно деревенский: слева одноэтажный покосившийся продовольственный магазин "Мираж" с примерзшей к нему догорбачевской очередью, справа глинобитные гоголевские мазанки, украшенные антеннами спутникового телевидения.

Способ, которым я передвигаюсь, напоминает краба или движение швейной машинки "оверлок".

Со стороны я, наверное, кажусь девушкой, оставившей свою невинность пятишести мужикам сразу или наездником-новичком, проскакавшим миль четыреста по горам.

Наконец, останавливаюсь в тенечке около раскидистой палки с бельевой веревкой, хватаюсь левой рукой за веревку, отдыхаю.

Надо же, — думаю, — как может один и тот же человек быть похожим на все сразу, потому что сейчас я похож но опору линии высоковольтных передач.

Внизу под моими ажурными пролетами лежит человеческое существо мужского пола лет четырех-пяти. И по недвусмысленной позе, сильному запаху и хамскому выражению на недетском лице безошибочно определяю, что он — "в хлам", хотя издали похож на мертвого.

Судя по загадочному названию продмага — "Мираж", где-то рядом должен находиться и детсадовский вытрезвитель "Детский лепет", куда, наверное, его можно выгодно сдать.

— Ты что это, хлопчик, с ероплана упал? Идешь, как летчик Маресьев с переломанными ногами?

Поворачиваю голову: рядом стоит полная румяная тетка с добрым лицом, смотрит участливо.

— Да, вроде того, мамаша, я же советский человек. Тетка на старом мужнином галстуке держит небольшую козу — или купила только что, или, наоборот, убивать ведет. Коза, как коза, только я этих животных уже давно ненавижу.

А то меня как-то в Киеве пригласили сфотографироваться верхом на настоящем горном козле. Я-то, конечно, всегда с радостью, но козел то уж шибко бойкий. Я пока на него усаживался, двое его за рога держали, а то он все норовил мне под ребро сунуть. Наконец, сел, держу крепко обеими руками. Рога острые, здоровые, как руль у мотоцикла Харлей-Дэвидсон-750. Ну, сделали они пару снимков и пошли курить. "Догоняй", — говорят. А я, если одну руку отпущу, второй уже не справляюсь — козел прямо в сердце ткнуть хочет, а уж о том, чтобы два рога бросить, и речи нет. Потом уже узнал, что это у них шутка такая, а так два дня просидел, начал уж от скуки кругами гонять, то рысью, то галопом, объездил как следует и прямо на нем в Москву прискакал.

Все бы ничего, только разгорячился козел и пахнуть от него стало как, как… ну, натурально, козлом.

Меня подруга моя в Москве встретила, поцеловала, потом принюхалась, глаза заблестели:

— Пойдем, — шепчет, — скорее сексом заниматься. Ты — настоящий зверь.

В общем, тетка с козой говорит:

— Ты, товарищ летчик, насчет ребенка не сумлевайся. Он соседский, а они вчерась на свадьбе вишневку самодельную хлестали, вот он "пьяной" вишни и нажрался. Я сейчас ему опохмелиться принесу, а ты времени не теряй, иди, получай свою звезду героя.

В это время бутуз приоткрыл правый глаз и пробормотал хриплым человеческим голосом:

— А ну-ка пасса, а ну-ка исса.

Как ни странно, я сразу понял, что это он так говорит: "Поди сюда" или "Иди сюда", но обращается к тетке, наверное, по поводу опохмелки.

Поплюхал я дальше и думаю, чем же она его опохмелять будет? Чем обычно детей опохмеляют? Педди Грипал? — это вроде для собак, Вискас — для кошек. А есть ли, вообще, универсальный рецепт опохмелки, кроме как не пить совсем? Видимо, у каждого — свой. Где-то я читал, что рецепт знаменитого американского саксофониста Чарли Паркера начинался словами: возьмите две пинты виски… Ну, да ладно, тетке видней. Не впервой, видимо, да и лицо у нее хорошее.

Около филармонии стоят трое жаб, меня поджидают, видно, вопросы еще кое-какие остались. Только зачем вопросы с дубинами в руках задавать.

Я остановился, опешил.

Правда, они как меня увидели, тут же упрыгали кто-куда. Мне уже в Москве таеквондист знакомый все разобъяснил. Он раньше на соседа злой был, так поехал в Корею на десять лет таеквондо изучать, потом приехал и расколотил соседу всю

морду.

— Покажи, как ты стоял, — говорит.

— Как-как, — показываю, — я и сейчас точно так стою. Он вокруг меня обошел, бормочет:

— Так, значит, ноги чуть шире плеч, сильно напряжены, глаза пустые, левая рука полусогнута, в правой полуметровый стальной штырь. Так-так. Ну, что ж, типичное "Чехиро-сиу-хо" — концепция нападения.

Я говорю:

— Ну, это совсем другое дело.

Я про штырь-то совсем забыл сказать, а надо бы, потому что и пишу я сейчас все это левой рукой. В правой-то штырь от той стены так и остался. Я потом его свободный конец отхромировал — просто заглядение.

Одним словом, приплелся я в гостиницу к трем, позвонил Макаревичу. Он трубку снимает: "Алё".

— Слава богу, — думаю, — со сцены уже ушел. И рухнул спать.

***

Вокально-инструментальный жанр (1978)

Вот девушка сидит в седьмом ряду.

И в душной полутьме наполненного зала

Ее лицо передо мной мерцало —

Никак свои глаза не отведу.

Да, кожа свежая, на носике веснушки,

Ну, в общем, видно, что мила.

А туфли новые и кофту у подружки

Она, наверное, взяла.

Я знаю наперед уже, что будет:

Она мечтает, чтоб я сам

К ней подошел, когда повалят люди,

Спеша с концерта по домам.

И чертик похоти тоскливой

Склонил бодливые рога,

И подхожу неторопливо

Минутной прихоти слуга.

Дежурной фразой о погоде

Я открываю диалог

И предлагаю в этом роде

Пройти с собою в номерок.

Она пытается, кивая,

Про маму что-то говорить,

А я пока соображаю,

Где можно кир еще купить.

Потом привычно смело с ходу

Даю обзор о том, о сем,

Про ГДР, где не был сроду,

Про Пьеху, с кем я не знаком.

И мне все это так знакомо,

Все повторяется подчас

За много миль вдали от дома

Одно и то же, каждый раз.

Хотя закрыты рестораны,

Такси любое торможу

И вот в пакетике "Моntаnа"

Горилку с перцем я держу.

Вот мы дошли уж между делом

Продрогла девушка совсем

И соглашается несмело а

Зайти послушать "Воnnу М".

Все это здорово, конечно,

Но дверь закрыта — вот те раз!

Откройте парочке безгрешной —

Придется дать швейцару "бакс".

Ну что ж: "Заслонов", водка с перцем,

Любовь поспешная, перед дежурной страх,

Хмельная ночь, оскомина на сердце —

И плачет девушка наутро в номерах.

И не одна она рыдает —

У музыкантов в сердце лед —

Пусть плачут женщины — состав наш уезжает,

Афиши сорваны, давно автобус ждет.

Нас снова ждут гостиницы плохие,

Площадки тесные, удобства во дворе,

Томатный сок, пирожные сухие

И нет воды горячей в январе…

НАНАЙСКАЯ

Я стою в душном, прокуренном коридоре МОМА — Московского объединения музыкальных ансамблей — организации, которая присматривает за ресторанными музыкантами.

Жду Гришку. В общем-то он с понтом — Гришка, а на самом деле — Григорий Михайлович. Фамилия ему — что-то вроде Ризеншнауцер или Штангенциркуль, ему 56 лет, у него глаза навыкате, сам он будет из евреев, хотя и бывший военный.

Гришка правдами и неправдами добился в МОМА должности и вот уже шесть лет проверяет репертуар и качество оркестров в ресторанах, великодушно принимая подношения деньгами, коньяком и икрой.

Сегодня четверг, день проверки. Я жду, вообще, не Гришку, а Лешку, который входит в комиссию по прослушиванию; Лешка — мой друг, сам бывший ресторанный саксофонист, токе кормится около ресторанов.

В самый разгар борьбы с деньгами для музыкантов он прославился тем, что съел 10 рублей, которые ему дал один грузин, чтобы насладиться в Москве звуками родной «Сулико». Лешка деньги взял, а «грузин» оказался сотрудником органов, но доказать ничего не смог, потому что, как я уже упоминал, Лешка «чирик» съел, закусив собственной слюной.

Состав полномочной комиссии обычно насчитывал от трех до десяти — двенадцати человек. Это зависело от того, какое количество друзей и собутыльников комиссия приглашала с собой пожрать и выпить на халяву.

В этот раз набралось семь человек. Я лично два дня готовился: ничего не ел и не пил.

Времени было около пяти часов, ресторан закрыли на санитарный час — официанты и уборщицы активно готовились к вечернему удару. На маленькой, уютной эстрадке, приткнувшейся к бару, топтались взволнованные музыканты.

Перед эстрадкой стоял стол для комиссии, на столе теснился коньяк, изредка перебиваемый фантой и мясными и рыбными закусками. В общем, были созданы все условия для того, чтобы правильно оценить мастерство и идейную направленность музыкантов.

Лешка, еще не садясь, ухитрился всем налить. Гришка достал из «дипломата» несколько листов бумаги (я тоже попросил один), а остальные достали ручки.

Руководитель — бас-гитарист, лицо которого мне показалось смутно знакомым, принес отпечатанный на машинке репертуар, начинающийся знаменитой ресторанной песней «Полюшко-поле» и другими «бебешками», и акция началась.

Этот ресторан издавна славился разухабистыми махровыми белоэмигрантскими песнями, а также запрещенной к исполнению страшной композицией «Новый поворот», но их официальный репертуар, одобренный (а лучше удобренный) Министерством культуры, сделал бы честь любому военному ансамблю.

Рядом с эстрадой стоял красавец бармен, облокотившись на небесной красоты венгерскую кофеварку, он лениво протирал стаканы и пиалы.

Ресторан был старый и китайский, построен еще во времена великой и нерушимой дружбы. Раньше там подавали грибы Сян-гу и молодой проращенный бамбук, а теперь только сомнительные помидоры.

Но оформление в стиле китайского вокзала средней руки осталось почти без изменений.

В свое время над тем местом, где сейчас находился оркестр и бар, борзый художник изобразил десятиметровую фреску о русско-китайской дружбе. Фреска была написана щедрыми красками с использованием яичных желтков и в местах, не подвергнувшихся изменениям, так и светилась яркой палитрой. По приказу партии и по собственному вдохновению безымянный «Микеланджело» изобразил громадный праздничный стол, ломящийся от яств в стиле модного тогда фильма «Кубанские казаки». За одним концом сидело человек 15 (видимо, по количеству республик) русских, узбеков, татар, евреев и т. д., за другим — такое же количество китайцев.

В центре стола великий кормчий и правофланговый культуры и науки, председатель Мао Цзедун застенчиво и подобострастно через стол пожимал руку отцу народов, другу детей и физкультурников, знатоку языкознания, гениальному учителю тов. И. В. Сталину.

Причем стол был такой ширины, что, если соблюдать все пропорции, великие люди, чтобы дотянуться друг до друга, должны были бы очень сильно наклониться, или вообще, частично прилечь на стол. По вполне понятным соображениям (желание остаться на свободе да и, вообще, в живых) художник наклонить вождей не посмел, а просто впал в некоторый импрессионизм, удлинив их руки до соединения, при этом рука тов. Сталина была, естественно, несколько длинней руки великого кормчего, что и дало возможность народу перефразировать известную песню:

Будет людям счастье, счастье на века —

У советской власти длинная рука.

Несколько лет посетители любовались и радовались на дружбу и качественное питание вождей и их приближенных, но потом грянули 20-й и 22-ой съезды, Н. С. Хрущев разоблачил культ личности, и Сталин стал сильно непопулярен. Союз художников прислал профессора (общепит никогда бы сам не догадался), который закрасил характерное лицо вождя, нарисовав на этом месте обыкновенную русскую морду.

Шли годы, людские дела и поступки закономерно отражались на фреске, как на портрете Дориана Грея.

Мао Цзедун, начавший поругивать из Китая советскую власть, был заменен на простого китайца с честным и раскосым лицом.

Таким образом, простой русский, горячо пожимающий длинной рукой руку простому китайцу, прекрасно вписывался в известную тогда формулу «Русский с китайцем — братья на век», но китайцы, по-видимому, мало заботящиеся о фреске, устроили известную провокацию на острове Даманском, и разгневанная бригада патриотически настроенных художников быстро замалевала их румяными русскими комсомольцами, по виду напоминавшими бывших детдомовцев, а ныне бригаду коммунистического труда. Причем закрашены были только сидящие, и диковато косили глазом представители разных национальностей на то, как их бравый русский предводитель жмет руку явно бригадиру приятных комсомольцев, почему-то китайцу.

Чтобы не отрывать настоящих художников от их соцреализма, местный ресторанный мазила встал на стремянку и, не мудрствуя лукаво, пририсовал последнему китайцу темные очки, моментально превратив его в слепого.

Еще ранее, во время борьбы с алкоголем фужеры, находящиеся в руках у некоторых участников этой потрясающей пьянки, были заменены на национальные флажки, а бутылки на столе — на блюда с теми же помидорами.

Последний штрих внес новый директор ресторана, узнавший из газет о предстоящем отделении некоторых республик. Он приказал удалить все национальные признаки, а на флажках нарисовать нейтральные олимпийские кольца.

В результате на фреске оказались изображены тридцать человек в бесформенной одежде, видимо, имевшие какое-то отношение к спорту, плюс один стройный симпатичный слепой, напрягший длинную руку, чтобы выдернуть своего визави на другую сторону.

Все они нагло улыбаются и жадно поедают помидоры за громадным правительственным столом.

Поглядывая на фреску и оркестр, комиссия мощно «в два горла» жрала халявный коньяк, не забывая с глубокомысленным видом рисовать на листках чертиков и многозначительно переглядываться.

Бойкий высокий бас-гитарист, кривясь от отвращения, объявил следующую композицию: композитор Мишель Легран — «Шербурские зонтики».

И тут еще раз мельком взглянув на слепого с длинной рукой, я мгновенно вспомнил, где и когда я видел этого интересного басиста.

Было это четыре года назад. Не знаю, уж каким ветром меня тогда занесло в кабак гостиницы Ленинградская, кажется разнашивал новые джинсы или еще что.

Одним словом, сижу в огромном зале, заказал что-то коричневое, ковыряюсь. Времени около семи часов. Опытным взглядом окинув подготовленную сцену, чувствую — сейчас появятся музыканты. Народ уже почти готов. Слева пристроилась компания лиц кавказской национальности с тремя пышными блондинками. Мужчины — ничего себе — средних лет, но вполне симпатичные. У всех троих на обеих руках часы надеты «Ролекс», величиной с кулак.

Я прямо позавидовал, но вспомнил, как однажды приехали мы в Тбилиси на гастроли. Тбилиси весной — просто заглядение. Кругом: шашлыки, вино, знаменитое кавказское гостеприимство. Каждый второй — князь; у меня до сих пор штук десять визиток лежит: князь …адзе, князь …швили. В общем гастроли прошли великолепно. А в последний день я отправился коньяк покупать.

Мой непьющий отец просил меня привезти в подарок его другу. Ну, выяснил я у знакомых, где погребок винный поколоритней и пошел.

Действительно, подвальчик, как с картины Пиросмани: из стен старые бочки торчат, на полках старинные бутылки, а за прилавком дядька стоит с такими усами, что Семен Михайлович Буденный мог бы у него служить разве только ординарцем.

Я коньяк не очень люблю и плохо в нем разбираюсь, поэтому решил купить самый дорогой. Шарю глазами по наклейкам: ага, вот он — КВ (аж 24 рубля).

Подаю деньги, а продавец спрашивает:

— Тэбэ сам пить или в подарок? — В подарок, — говорю.

— Тогда, давай двадцать сэм рублей.

Ну, думаю, здесь законы свои (чай, не у себя в Москве), покорно добавил еще трешку.

Продавец достает из-под прилавка тазик с водой и тряпку, в три секунды смывает старую этикетку и, достав жестом фокусника из своей огромной кепки новую, приклеивает ее на ни о чем не подозревающую бутылку.

Я читаю: КВКВВККВ, то есть, марочный-распромарочный, пулеводонепроницаемый, противозачаточный.

Этот отцов друг у меня потом в ногах валялся, все благодарил и пятьсот рублей всучить собирался.

— Не надо, — говорю, — это ж подарок. Так вот и часы те, наверное, из того же подвальчика. Но бабы-то, точно, настоящие — наши, наравне с мужиками коньяк хлещут и в спор с ними вступают, у кого золотых зубов больше. Одним словом, для музыкантов уже пора.

Наконец, появляется группа людей в строгих черных костюмах и очень темных очках. Они выходят из-за сцены гуськом, аккуратно придерживая друг друга за одежду и другие части тела.

Музыканты на ощупь расползлись по сцене, недолго поиграли в жмурки с микрофонами, вперед выдвинулся высокий, ладный слепец с бас-гитарой и глубоким, свойственным, наверное, только людям, лишенным зрения, голосом сказал мимо микрофона: «Раз, два».

Потом, гомеровским, величественным жестом все-таки проверил наличие микрофона около своих разговорных органов и с потрясающим душу и карман трагизмом обратился к благородной публике:

— Добрый вечер, уважаемые москвичи, а также гости столицы! Для вас выступает вокально-инструментальный ансамбль Всероссийского общества слепых, — затем немного помедлил, не решаясь объявить название.

Я мысленно объявил в голове конкурс на хорошее название типа «Светлячок», «Горизонт», «Рассвет» и т. д., но басист, решивший не искушать судьбу, продолжал:

— Желаю вам приятного вечера, мы выполним все ваши пожелания, но обратите внимание — вот вы здесь сейчас сидите, едите, пьете, вам хорошо. Для вас сейчас светлый день, а для нас, — он сделал трагическую паузу, щелкнул пальцами и оркестр грустно грянул:

— Темная ночь, только пули свистят по степи…

Это было так неожиданно, что по залу прокатился стук Попадавших приборов, некоторые посетители, вытирая слезы, полезли за деньгами.

Впрочем пели музыканты достаточно стройно, хотя и очень жалостливо, при словах «как я люблю глубину твоих ласковых глаз» они сделали паузу и, для того чтобы не оставалось никаких сомнений, одновременно показали на то место, где у зрячих бывают глаза.

Последующий репертуар группы представлял из себя просто-таки справочник окулиста: «У любви глаза зеленые», «Посмотри в глаза», «Ах, эти черные глаза», «Очи черные» и даже окулистическо-арифметическая песня «Три миллиона людей замечательных — шесть миллионов задумчивых глаз».

Через некоторое время внимание посетителей было привлечено странной процессией.

Двое неопрятно одетых представителей мужского пола, сильно напрягаясь, тащили крепкий канцелярский стул. На стуле с будничным выражением лица восседал крупный молодой мужчина в ярко-синем костюме и унтах. Он, видимо, был очень тяжелым, потому что носильщики громко кряхтели и с шумом и свистом вдыхали и выдыхали сигаретный воздух ресторана. Правда, возможно, дыхание хм затрудняли крупные денежные купюры, торчащие изо рта.

Мужчина на стуле бровями указывал повороты, выбирая удобный столик. Немного позади шли еще пятеро тоже неслабых хлопцев.

Драгоценный груз был отгружен недалеко от меня, и компания заняла два стола у окна, неподалеку от оркестра, а носильщики умчались в поисках нового седока.

Официанты бросили всех остальных клиентов, мгновенно сорвали с обоих столов таблички «Занято» вместе со скатертями, и в мгновение ока на новых белоснежных скатертях оказалось выставлено все лучшее и дорогое из арсенала и закромов заведения. Причем один стол был безалкогольным, и трое усевшихся за ним типажей по внешнему виду отличались от первых трех мужиков, возглавляемых наездником в синем костюме.

Довольно быстро выяснилось, что троица за «пьющим» столом — это не то геологи, не то топографы из Якутии, не выезжавшие в отпуск лет тридцать и гуляющие теперь «от вольного». А за более скромным столом сидели таксисты, катавшие этих орлов по столице, каждого на отдельной машине, чтобы тесно не было.

В этот момент после небольшого перерыва на сцене, на ходу дожевывая и вытирая губы, вновь появились музыканты. Вели себя они на этот раз более уверенно и бойко постреливали из-под очков по сторонам пустыми глазницами. Кавказско-блондиночная компания тут же заказала «Тбилисо», причем басист-руководитель легко, видимо, на ощупь, отличил «чирик», который ему под видом четвертака пытался втюхать ушлый потомок «витязя в тигровой шкуре».

Говорят, что у незрячих людей сильно обостряются другие чувства: осязание и особенно слух. Только этим можно объяснить поспешность, с которой ловкий басист кинулся, вытянув руки вперед, к якутскому столу, гениально расслышав в этом шуме, как главарь геологов-топографов негромко щелкнул пальцами.

Один из секундантов «синего костюма» сунул басисту комок денежных знаков и что-то сказал. Тот, подобострастно изогнувшись и приставив ладонь к уху, как это делают не слепые, а глухие, внимательно выслушал заказ.

После короткого совещания оркестр заиграл нечто невообразимое: гитара издавала какие-то мяукающие звуки, синтезатор умело ей вторил, и хотелось, схватив ритуальный бубен, пойти вприсядку вокруг чума.

Танцевать под эту музыку с партнершей можно было только будучи сильно пьяным, а южане, плотно обхватившие перекисноводородных красоток, настоящей формы еще не набрали. Поэтому, потоптавшись по инерции еще пару тактов, они отошли в сторону и заказали «Тбилисо». Почти сразу же басист еще раз сбегал к апологетам таежной музыки и, получив комок и пожелание «нанайскую», прервал «Тбилисо» на самом интересном месте.

Далее события развивались во все убыстряющемся темпе. «Нанайскую» сменяла «Тбилисо», «Тбилисо» — «нанайская».

Один из приближенных унтоногого встал рядом с оркестром (большим комком денег) и все время отщипывал от него порции, тут же перебиваемые южанами таким образом, что пока половина музыкантов еще доигрывала «Тбилисо», другая половина уже распрягалась в нанайской теме и наоборот.

Оркестр вошел во вкус, и с каждым новым заходом нанайская звучала все увесистее, хотя ясно было с самого начала, что топографов удовлетворило бы любое качество, лишь бы не слышать «Тбилисо»-

Музыканты разгорячились и, похоже, начали прозревал один за другим, — а еще говорят, что чудес не бывает.

А потом случилось невероятное: у сынов юга вроде бы кончились деньги, они отказались от борьбы, и впервые за сегодняшний вечер «нанайскую» доиграли до конца, хотя конец и не отличался ничем от начала или середины.

Представитель геологов сходил за новым комком и, чтобы не рисковать, заказал «нанайскую» семь раз подряд. К этому моменту весь зал, закатив глаза от шампанского, раскачивался из стороны в сторону, включая и любителей «Тбилисо».

Тут-то и появился вежливый милиционер, пожелавший узнать, что тут происходит, и обратился с этим вопросом к виновникам таежного торжества.

— Володь! Пойди выясни, — сказал главшпан одному из своих, и тот дал милиционеру увести себя в неприметную дверь в дальнем конце зала.

Весь кабак праздновал падение наглых пришельцев. Грузины (им уже прислали деньги из дома) тотчас же заказали «Тбилисо», «Сулико», «Лезгинку», «Кабардинку», «Грузинку» и грудинку и лихо плясали все это парами и сольно. К ним радостно присоединились остальные посетители.

Веселье длилось не очень долго. Минут через пять в зал на стуле въехал Володя, и в леденящей тишине прозвучал его звонкий, окрепший на таежных просторах голос: «Нанайскую!»

Жизнерадостный басист-руководитель уже не просто играл, он пел сложнейшую национальную мелодию с уместным использованием горлового пения и имитацией крика диких нанайских зайцев. Не обделила все-таки природа слепых другими талантами…

Тут мои воспоминания прервал Лешка, сунувший мне под нос для ознакомления свой листок с чертиками. Я честно подрисовал туда еще одного и вернул.

— Полностью согласен, — сказал Лешка, — но есть некоторые нюансы.

Басист выглядел почти точно так же, как и в нанайскую эпопею, только волосы немного отрастил да был без темных очков. Видимо, те бешеные геолого-кавказские деньги, которые он заработал тогда за каких-то полтора часа, позволили ему сделать дорогостоящую глазную операцию где-нибудь в Лондоне или Кейптауне, возглавить коллектив зрячих музыкантов и поглядывать теперь орлом то на комиссию, то на часы.

За неполных четыре песни комиссия полностью очистила подарочный стол, а дозаказывать за свои деньги не позволяла профессиональная этика, что ж, пора было закрывать лавочку.

Григорий Михайлович Шлагбаум жестом остановил музыку.

— Ну, достаточно пока. Какие будут мнения, товарищи? И, вспомнив марочный армянский коньяк, добавил:

— По-моему, убедительно.

Комиссия закивала, но Трофим Николаевич Лукомцев, человек опытный, наевший живот не на одном поколении ресторанных исполнителей, встал и, достаточно сурово глядя на уже начавших было улыбаться музыкантов, сказал:

— Есть несколько замечаний.

Трофим Лукомцев был бойцом 1-й Конной, точнее ветеринаром, почетным пожарником, а нынче заместителем директора по организационной части. Кроме того пожилым и почти совершенно глухим человеком, но замечания высказывал каждый раз, чтоб служба медом не казалась и для подготовки почвы для следующих прослушиваний.

Из музыкантской культуры он знал только слово «фортепиано», делил его на две равные части и довольно сносно ими оперировал.

— У меня пожелание к вашему органисту, — сказал Трофим, поглядывая на своих неряшливых и каких-то уж особенно уродливых чертиков. — На вашем месте во 2-ой композиции, где-нибудь в 16-м такте, я бы все-таки сыграл эдак, знаете, «форте», а вот уж в 3-ей, после 20-го такта, там, пожалуйте, «пьяно»!

Гитаристы начали в ужасе озираться в поисках органа, которого в их составе не было.

Лукомцев, рассердившись, повысил голос:

— Ну, что вы молчите, я же к вам обращаюсь, — почти крикнул он не обращавшему никакого внимания на происходящее бармену, красивую кофейную машину которого он принял за электрический орган, а спокойные движения по протиранию стаканов за искрометные клавишные пассажи.

Гитаристы, еще не пришедшие в себя попытались было что-то сказать:

— А мы… а у нас орга-а…

И вот эта последняя «а» получилась какой-то сдавленной, потому что глазастый басист ухитрился одновременно наступить им на ногу.

— Я ему, Трофим Николаевич, сам все время это говорю. Он у нас такой болван непонятливый. Разберемся, в крайнем случае, уволим.

— Ну, зачем же так круто, — смягчился Трофим, — парень-то способный. А в общем и целом прилично.

— Я вот тут вам пакетик собрал на дорожку, — сказал басист.

— Достойная программа, — сказал Лешка.

— Желаю творческих успехов, — сказал Гришка.

— Растет молодежь, — сказал Трофим Николаевич Лукомцев.

— Ах вы, мерзкие твари, слякоть отвратная, — сказал я шепотом.

— А ну, пошли все к чертовой матери, убраться не дадуть, — сказала уборщица с ведром, — и ходють, и ходють, и топчуть, а некоторые напокупляют машин и на них ездивают.

Бой с пьянством

Раз пасмурным утром

С отравленным нутром,

Разбужен трубой боевой,

Поднявшись с постели,

В начале недели

Я вдруг объявил пьянству бой.

И бой принимая,

Оно собирает

Своих новобранцев в полки.

Надели пилотки

Ликеры и водки

И силы у них велики.

Но я в окруженьи

И в изнеможеньи

Все ж крепость свою не сдаю.

И, может быть, странно,

Но крепче нарзана

В осаде напитков не пью.

Упорно хотели

Меня «Ркацители»

Настроить на алкоголизм,

Но старый рубака,

Я поднял в атаку

Охоту и водный туризм.

Из одеколона

Мне пьянство заслоны

Пыталось выстраивать в ряд.

Я от политуры

Отбился брошюрой,

Что спирт — это в сущности яд.

Набрав быстро форму,

Я трезвость как норму

В своем поведеньи избрал,

Как трезвенник пылкий,

Я даже бутылки

Все те, что купил, уже сдал.

Как все дуэлянты

Я пил только фанту,

Чем вызвал у пьянства испуг,

Но зная законы,

Оно павильоны

Для пива воздвигло вокруг.

Запретным ударом

Оно «Солнцедаром»

Пыталось свалить меня с ног,

Считая потери,

Ломилось мне в двери,

Но я не пустил на порог.

В гранаты из виски

И в мины из «Плиски»

Уж вставлен был пьянством запал,

Но выстрелом гулким

Лесные прогулки

Себе я в актив записал.

А пьянство ретиво

Армянским разливом

Пыталось меня доконать,

Пустилось, к примеру,

На крайнюю меру,

Чтоб после семи продавать.

На хитрость пускалось

И маскировалось

Стаканом воды на жаре,

То другом по школе,

То силою воли,

То свадьбой в соседском дворе.

И в маски рядилось

И тем становилось,

К чему я давно уж привык:

То сладкой наливкой,

То винной подливкой,

То рюмкой КВ под шашлык.

Оно крыло матом,

Но я был солдатом,

Ему это не помогло,

И пьянство со стоном,

Дыхнув самогоном,

На бранное поле легло.

Мне, правда, не дали

За подвиг регалий,

Не дали медаль — ну и пусть!

С друзьями подъеду

Отметить победу

И там почти точно напьюсь.

КРЕПЧЕ ЗА ШОФЁРКУ ДЕРЖИСЬ, БАРАН

"В нашем парке Вы можете покататься

верхом, на тройках, четверках, пятерках

или "шестерках" с "одиннадцатым" двигателем."

(объявление)

Все знают, что приобрести в наше время машину честным путем может или жулик, или академик. Я, не будучи ни тем ни другим, насобирав денег в долг, все-таки совершил этот мужественный поступок. Следующим действием была поездка на станцию ТЕХобслуживания, чтобы втереться к ним в доверие и пролезть в вожделенную категорию ТЕХ, кого действительно обслуживают. Несколько дней я курил со всеми работниками снизу доверху, подавал инструменты, бешено ругался матом, весь измазался, обедал, играл в подвале в настольный теннис, но лишь на девятый день удостоился полного доверия и был послан мастерами за водкой. Легче верблюду пройти в игольное ушко, чем автовладельцу в царствие слесарное.

С тех пор мастера станции присутствуют на моих днях рождения, сидят на лучших местах на наших концертах, и если я соберусь крестить своих будущих детей, то крестным отцом будет приемщик или начальник арматурного цеха.

Расслабляться нельзя ни на день. Даже если ваша машина ездит, и пока еще все в порядке, нужно позванивать на станцию или домой к мастеру, заезжать "по дороге" или не "по дороге", баловать свежими анекдотами, продуктами, сигаретами, пивом и воблой, то есть всячески напоминать о себе. Тогда не исключена возможность, что в случае какой-либо поломки автомобиль все-таки починят, а не заставят ждать своей очереди на ужасных ОБЩИХ основаниях.

Добротный, но не обладающий большими средствами автолюбитель выдает своих дочерей замуж за работников автосервиса, переселяется на одну с ними лестничную площадку, а в идеальном случае к концу жизни сам устраивается работать на станцию, хотя бы на полставки.

Сегодня 14 марта. Неделю назад я отволок на сервис свою колымагу, в ней сломалось ВСЕ. Не само собой, конечно, сломалось, а я сильно помог.

Ехал как-то поздно вечером в районе развилки по Варшавке, там, где трамвай петлю делает. Находился в глубокой, глубокой задумчивости — все думал, стоит выпивать "за рулем" или нет? И не заметил, как врезался в трамвай. Не очень сильно врезался, но испугался и стал убегать. Повернул налево, затем направо и опять врезался в трамвай — там их как собак нерезаных. Но оказалось, что в тот же самый: он там "петлю" делает. Тут уж остановился совсем, а из трамвая вагоновожатая женщина вылезает, чуть не плача: "Я, что, — говорит, — Вас чем-то обидела?!"

Короче, дальше неинтересно, но машину пришлось на серьезный ремонт ставить.

А вчера вечером позвонили: "Слышь, Кошелёк, — так они меня любовно называют, — приезжай завтра с утра забирать".

И вот сегодня в 8 утра я остановил такси, плюхнулся на сиденье, вытянул ноги и начал: "Вот там, где вы меня посадили…" — это у меня сработал условный рефлекс, приобретенный еще много лет назад.

Когда я слышу на улице "Такси, эй, такси!", я непроизвольно поворачиваю голову — очень похоже на "Максим". С ранних детских лет этот вид транспорта у меня ассоциировался с красивой жизнью и каким-то запретным плодом. Поучась в институте, я хорошо запомнил комсомольское собрание, на котором разбирали двух студентов, уличенных в частых поездках на такси. Их сильно ругали за превышение необходимой крутизны, они лениво отбрехивались и обещали исправиться, то есть впредь выходить из машины не перед самым институтом, а за два квартала. Я тоже был крайне возмущен их безобразным поступком, но, будучи человеком свободолюбивым, решил в порядке протеста поехать домой на такси, правда, отойдя от здания на безопасное расстояние.

Водителем оказался молодой широкоплечий парень, я на него все время посматривал с симпатией — очень меня распирало желание рассказать ему, какой смелый и принципиальный пассажир сейчас с ним едет. Но он, похоже, сам был смелый и принципиальный и в разговоры праздные вступать со мной не очень торопился.

Машина у него была как машина: на торпеде две гэдээровские переводные картинки красивых баб, стандартная пластмассовая голова Буратино, в которой при торможении загоралась лампочка, но вместо обязательной милицейской фуражки, под задним стеклом красовались три мотоциклетных шлема — два больших и один маленький. Только я собрался про шлемы спросить (в смысле: может фуражка — это уже прошедший день), как он говорит:

— Видишь эти шлемы? У меня мотоцикл с коляской есть, жену с ребенком вожу по субботам за город. Ну, а в обычные дни езжу на нем на работу в наш ордена Ленина и Александра Невского краснознаменный таксопарк имени Калинина. Мотоцикл в парке оставляю, а шлемы, чтоб не сперли, — с собой. Помнишь, позавчера жара какая была — за тридцать. Вот, значит, беру во Внуково трех бабаев — за коврами приехали. Они жениться собираются, а ковров положенных нет. А без ковра ни одна порядочная не пойдет — вот они и приехали на один день. Ну, везу их, они спрашивают, зачем тут шлемы? Я говорю, что новый закон в Москве вышел — пассажиры обязательно в шлемах. Пошутил, значит, — это я от жары всегда шучу.

Короче, через минутку смотрю, а они уже все трое в шлемах, даже детский ухитрились напялить. Я, конечно, сразу по тормозам, к обочине подрулил, выскочил до ближайших кустов, упал и уже там давай хохотать.

Вернулся минут через пятнадцать, они сидят, как ни в чем не бывало. "Что, — говорят, — шеф, приспичило?". "Ага, — отвечаю, — приспичило, да еще как!" В общем, на план пришлось плюнуть, и пока на всех заправках и стоянках наши на них не нагляделись, я в ковровый магазин свадебных товаров все никак не мог доехать — сам понимаешь.

— С ними, вообще, умора, — продолжал веселый водитель, не давая мне опомниться.

— У меня сосед Витька — официант. Вот приходят к нему в кабак двое, заказ сделали и спрашивают про салфетки крахмальные, что на тарелках стоят пирамидками, что, мол, это такое? Витька — не будь дурак — отвечает: "Это шапочки специальные. Когда пора уже горячее нести, надеть нужно", — тоже, значит, пошутил и пошел на кухню. Минут через 20 выходит, а они в салфетках сидят, морды — ящиком. И не одни они, а ползала.

Тут уж я не выдержал и говорю:

— По-моему кто-то из вас двоих врет — или ты, или твой Витька.

— Да ты что?! — он загорячился, — вон у нас в прошлом годе Сашку милиция заприкалывала, что уже три месяца не работает. Мы с ребятами его гидом-экскурсоводом устроили, знаешь, там: "…справа от нашего автобуса дорогие гости столицы могут видеть Красную площадь. С нее начинается история нашей Родины, с нее начинается и мой рассказ".

Очень Сашке поначалу эта работа понравилась. На людях, как говорится, и вообще. Но уже через месяц заскучал он. Приезжих-то в основном колбаса интересовала, а не Красная площадь. И вот привез он однажды обедать группу из Средней Азии в какой-то ресторан, посадил в отдельном зале жрать, а сам ходит, мается. У них уже до чая дело дошло, и тут его аксакал один спрашивает: "Скажи, уважаемый экскурсовод-ака, что это за пакетики к чаю и как ими пользоваться?"

Сашка ему растолковал доходчиво, что пакетики в рот кладут и водой горячей запивают, а левой рукой за веревочку придерживают, чтобы в горло не проскочило. Так все и стали делать, только один в очках умник вскочил и закричал: "Товарищи! Он над вами издевается. Опомнитесь. Совсем не так надо. Надо за веревочку не левой рукой держаться, а правой". Но туристов за колбасой так просто с панталыку не собьешь: "Будем, — говорят, — так делать, как товарищ экскурсовод сказал".

Сашка начал метаться по ресторану в поисках зрителей, но, вот беда, никого из знакомых нет, пришлось самому любоваться.

Через три дня вызвали его в отдел кадров — увольнять по их собственному желанию (очкарик тот накатал "телегу" все-таки). Уволили, а на прощание пожилой начальник спрашивает: "Как же Вам, молодой человек, даже мысль могла прийти так над людями измываться?"

Сашка уже из дверей ответил: "На моем месте так поступил бы каждый".

Мы уже давно стояли около моего дома, и последняя часть истории стоила мне лишнего рубля, но таксист все никак не мог остановиться и бежал за мной до самого лифта — видно предыдущие пара пассажиров были глухонемыми, а рассказывать сладкие макли буратиновой голове он не привык. С того памятного дня я заболел "таксомоторной" болезнью: стал ездить на такси, когда надо и не надо. Дело доходило до маразма. Если у меня, к примеру, объявлялись пять рублей, а ехать было далеко, я ехал несколько остановок на метро и уже потом до места пересаживался в такси. Очень быстро я разобрался, что таксисты — люди общительные, знают массу интересных историй (…а вот мне сменщик рассказывал…), и нужно только дать затравку. Я придумал такую затравочную историю, не совсем придумал, а просто сместил время и место действия. Звучала она так:

— Вот как раз, где вы меня посадили, шел я вчера (позавчера, три дня назад) вечером (днем, ночью) и вижу — парень (девушка, мужик) лежит (сидит) с портфелем (сумкой, авоськой). Все думали — пьяный (пьяная), а оказалось шпана заточенной спицей пырнула. В общем "скорую" вызвали, еле спасли. Вот сволочи!

Водитель легко соглашался, как говорится, "брал со старта", и остальные двадцать минут можно было наслаждаться леденящими кровь историями о сменщике, бабах, милиции и жуликах.

Конечно, иногда попадались люди хмурые, разговаривать не расположенные. Однажды сел к такому, он на меня посмотрел зверем, губы поджал, даже куда ехать не спросил — с места как рванул, у меня чуть голова не оторвалась. В общем молчит он, вздыхает тяжело — ну мало ли, может случилось у него что, я сижу, соображаю, на какой "козе" к нему с разговорами подъехать.

Наконец, он как закричит: "Да знаешь ли ты, что там, где я тебя посадил, на днях девочку двенадцатилетнюю пьяные хулиганы, как ежа, всю вязальными спицами истыкали, еле откачали".

Я говорю: "Вот сволочи!"

Он обрадовался: "Ага, — говорит, — мне сменщик точно рассказывал. Кстати, слыхал анекдот таксистский о том, как девушка три раза замужем была, а так девицей и осталась?"

Тут он вдруг увидел далеко впереди крадущийся справа у обочины "Запорожец", вся задача которого состояла в том, чтобы хоть как-нибудь доплестись до места назначения, резко прибавил скорость и заорал:

— Ну я тебя щас сделаю! А вот я тя щас подрежу!

Если бы несчастный владелец "Запора" увидел или услышал эти грозные клики, он бы выскочил и сдался, но он продолжал медленно ехать и даже не заметил, как мы на страшной скорости пронеслись мимо.

Потешив свое самолюбие, таксист почти успокоился и, схватив меня правой рукой за грудки, опять крикнул с непонятным торжеством:

— Ну, так как? Три раза замужем — и целка, а?!

Я выразил свое неподдельное изумление этой биологической аномалией, а он докричал анекдот до конца — неожиданно смешного.

— В общем, первый раз она за онаниста вышла, понятно? Второй раз — за пиндараса, а третий — за таксиста, — и он торжествующе посмотрел на меня.

Видимо, на моем лице было написано разочарование тем, что он поставил таких железных брутальных ребят — таксистов в один ряд с такими малопопулярными персонажами. Потому что снисходительно разъяснил:

— Вот и ее спрашивают — как же так? А она отвечает, что первые дни после свадьбы муж-таксист вообще дома отсутствовал — работал, а потом заявляется в час ночи и с порога, не снимая пальто, приказывает ей нагнуться. Она думает, что сейчас-то все и произойдет, а он — прыг ей на спину:"3а рублишко до постели отвези!" — и он начал так ржать, что переднее стекло чуть не выскочило, не иначе, как про себя рассказывал…

— Ты заснул, что ли? Кого, говоришь, там у тебя посадили? — вернул меня в ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ марта звонкий голос. — Команд-и-ир! Куда поедем?

— К тебе, милый, — сказал я в уме, а вслух: на сервис, на наш родной автосервис.

И уж, конечно, не стал я ему рассказывать все эти истории пятнадцатилетней давности про спицы и т. д. Таксист он ненастоящий. Хозрасчетник — что возьмешь? Меня "командиром" называет, а не "шефом", как раньше было положено, вместо добротной ГДРовской наклейки у него "TURBO". Где же сделанная из воткнутых копеечек полочка для спичек и папирос? А где, я вас спрашиваю, приятная буратиновая голова? Как я теперь могу узнать, едем мы или тормозим? Где ты честь таксисткая, обгаженная кооператорами и леваками?! Эхе-хе.

Вот я, например, через три дня после покупки машины "подрезал" случайно, по неумению одного таксиста. Было это около Киевского вокзала. Таксист от злости чуть руль не съел. Я остановился на светофоре, вижу в зеркале, как он в потоке, всех "распихивая", ко мне пробирается. Поравнялся слева, через пассажира перегнулся, окно открывает, а у самого аж искры из глаз сыплются. Я тоже окно открыл и, только он воздуху побольше набрал, говорю: "Извини, брат, ради бога — третий день за рулем". Уже давно загорелся зеленый свет, все машины тронулись, а он все еще стоял на светофоре с разинутым ртом, не реагируя на возмущенные гудки объезжавших автомобилей.

Вот какие были железные люди! Гвозди бы делать из этих людей! А этого, я посмотрел вкось на "водилу", даже тремя извинениями подряд в обморок не уложишь. Попривыкли, пообтерлись, острота пропала, свежесть души.

А когда нас по параллельной улице обогнал нахальный "Запорожец" с бабой за рулем, а мой водитель даже не заметил — тут уж я окончательно заткнулся до конца поездки.

Когда подъехали к зданию сервиса, пошел снег с дождем. Работники меня увидели, высыпали наружу, водят хоровод и поют: "К нам приехал, к нам приехал наш любимый Кошелёк".

Провели "Кошелька" под руки внутрь и предложили ему всякие доступные развлечения: матом поругаться, измазаться вдрызг, пообедать или, что уже вообще сугубо для своих (категория "люкс"), сбегать за водкой.

Главный мастер стоит, раскрыл объятия: "Сколько можно тебя ждать — у меня чуть джинсы не вышли из моды?!" — он всегда так вычурно выражался, — к счастью, ТВОЯ еще не готова, как насчет хорошенькой партии в настольный теннис в подвале?"

— Нет, — я говорю, — спасибочки огроменные, я лучше к мужикам пойду, посмотрю там, что да как.

В огромном помещении среди кучи автомобилей с растревоженными кишечками маялись неприкаянные владельцы, иногда гордо поглядывающие друг на друга: присутствовать при ремонте собственной машины — это уже была большая привилегия. По правилам, изобретенным администрацией, хозяева должны ожидать в приятном прокуренном накопителе, а наблюдать процесс им не позволено, так как мастера пользуются космическими секретными технологиями и особыми, почерпнутыми из народной автомудрости, приемами (кажется, кувалдой). Зато такой порядок давал распрекрасную возможность заменить незаметно на новом автомобиле какую-нибудь деталь — нет, не на сломанную, боже упаси, а просто на б.у., а также применить еще множество маленьких чудных хитростей (б.у., кстати, можно свободно читать как сокращенное "боже упаси").

Время от времени счастливые обладатели индивидуальных транспортных средств группировались вокруг ближайшего автомобиля с открытым капотом.

Странное дело: даже если на улице открыть капот, то возле тебя моментально собирается толпа, все-таки велико в народе любопытство к двигателю внутреннего сгорания.

И тут я с ужасом обнаружил, что меня самого со страшной силой влечет к разинутой "пасти" автомобиля, как кролика к удаву. Посопротивлялся для виду секунд десять и пошел, размечтавшись увидеть, как минимум, перпетуум мобиле четвертого поколения. Но — нет, смотреть было в буквальном смысле не на что, двигатель отсутствовал. Остальные владельцы тупо уставились на масляную тряпку, лежащую в подмоторном пространстве. Я тоже поглядел: действительно, прелесть что такое.

Между прочим, это был мой собственный носок, купленный в Италии и потерянный в прошлом году на пикнике. А машина тоже была моя, это я ее до такого состояния довел. Теперь ясно стало, почему меня так к ней влекло: преступников всегда влечет на место преступления.

Подошли с обеда (у них все время обед) веселые арматурщики с ракетками: "Сейчас твой движок с профилактики привезут, установим в момент. Все — нештяк".

Вдруг на этой печальной сцене жизни появилось новое действующее лицо, — правильно, — кавказской национальности. Лицо заехало прямо с улицы в цех, что говорило о его высокой кредитоспособности и завидном клиентском статусе.

Определить марку и модель его сверкающего авто не представлялось возможным из-за огромного количества всяких автомобильных украшений и приспособлений. Вся буйная фантазия малограмотных кооператоров была воплощена в этой машине-концепции. Всякого рода крылья, антикрылья, сверхкрылья приятно оттеняли укрепленные снаружи и внутри пепельницы самых причудливых форм и расцветок. Щитки защищали, козырьки козыряли, шторки зашторивали и без того затемненные стекла, а количество антенн равнялось количеству кепок, приписываемому благодарным народом известной статуе Вождя (то есть трем). Суд» по некоторым надписям, марка машины была "Адидас", а модель — "Супер", хотя "Лада" все равно выпирала из всех щелей.

Работники, отбросив (на время) стаканы и ракетки, плотным кольцом окружили еле выбравшегося из норок и соболей, которыми был обит салон, полного лысоватого человека, пытавшегося переорать громовую музыку, несущуюся из-под соболей.

Вскоре выяснилось, что у него "взаду слева при торможении что-то гремит". Остальные работы на станции были приостановлены, а весь интеллектуальный потенциал брошен на устранение недостатка.

Я готов был побиться об заклад, что это антикрылья стучат по пепельницам, причем не "взаду слева", а по всему периметру, но бойкие арматурщики уже сняли заднее левое колесо и чегой-то там шуровали.

Толпа оторопевших владельцев, как ущербная стайка наших туристов в Лувре, покорно следовала за шустрым южанином, покровительственно указывающим шариковой ручкой на особенно уродливые приспособления своего механического "чуда".

Когда я подошел, он как раз демонстрировал оригинальную двухступенчатую охранную сигнализацию, для чего разгреб мездру у "бардачка" и что-то там включил.

Машина покряхтела и неприятным высоким голосом с сильным кавказским акцентом провозгласила: "Ай, нэхороший чэловэк! Зачэм в мэна лэзешь, э?!" Оказывается, уже двое известных автоворов слегли с инфарктом после знакомства с этим Франкенштейном из Тольятти.

Если первая ступень не срабатывала, в ход шел шприц, укрепленный под передним сиденьем. Шприц содержал жидкость, за которую легко продали бы душу своему африканскому дьяволу бегемотоловы далекой Кении.

Здесь я хочу сделать небольшое лирическое отступление, дать немного передохнуть себе и другим, а то уж больно круто действие развивается. Отступление минут на пять, не больше, типа "РЕКЛАМНАЯ ПАУЗА".

Мне эта косноязыкая сигнализация идею интересную подала, которую я потом осуществил, а сейчас дарю всем владельцам машин и магнитол, читающим это эссе.

Вы приглашаете знакомую девушку с приятным голосом и просите ее начитать на кассету заранее приготовленный текст с паузами для ответов (чем Вы будете заниматься с девушкой после записи, не интересует никого). Далее Вы вставляете кассету в автомобильный магнитофон, незаметно его включаете и…остальное зависит от Вашего артистизма и изобретательности. Но главное — правильно рассчитать паузы. У меня это выглядело приблизительно так:

Я сажусь в машину с двумя друзьями, которым предварительно нужно наврать, что машина с компьютером, и на которых и рассчитан весь спектакль. Специально неплотно прикрываю водительскую дверь, вставляю и поворачиваю ключ (одновременно включается магнитофон), и машина как бы говорит:

— Здравствуйте, дорогой Максим Владимирович! Ваша машина МКЛ 92–94 сердечно Вас приветствует на своем борту. Московское время….

Я: (злобно) Не твое дело.

ОНА: Ну вот, вечно Вы ругаетесь, хоть друзей бы постеснялись (друзья, предупрежденные, что машина якобы с компьютером, в шоке).

Я: Ты бы вместо того чтобы ворчать, лучше бы за маслом присматривала.

ОНА: Масло-то маслом, а вот Вы левую дверцу неплотно прикрыли.

Я: (со злобой, закрывая дверь) На, на! Ты совсем меня уже достала. Мы поедем сегодня или нет? (друзья все еще в шоке).

ОНА: Конечно, поедем. А кто поведет? Вы или я?

Я: Ясное дело — ты. Я устал (друзья в шоке разинули рты).

ОНА: Какую музычку на дорожку предпочитаете, как всегда, Битлов?

Я: Нет, давай сегодня блюз "Шанхай".

ОНА: Слушаю и повинуюсь. Для Вас поет Е.Маргулис (звучит заранее записанный "Шанхай"). Счастливого пути! (друзья в шоке выпрыгивают из машины).

занавес (так обычно пишут в конце пьесы)

Вот, видите, как замечательно! А сценарий можете придумать сами. Главное — хорошая идея. Побольше фантазии и Ваша машина заговорит, а не очень нужные в этот момент друзья выпрыгнут.

Пока мы с вами с приколами разбирались, работа на станции шла своим чередом, то есть чинилась кавказская машина. Я плюнул и пошел с главным мастером в подвал играть в теннис. Я уныло перебрасывал мячик, следя за тем, чтобы, избави бог, не выиграть. Это было трудно: мастер играл очень плохо.

Время от времени к нему, как к Наполеону в разгар Бородинского сражения, подбегали нарочные и сообщали последние новости с поля битвы. Новости были неутешительные: уже два раза безрезультатно снималось заднее левое колесо, потом подозрение падало на всякие другие части, но грохот при торможении не исчезал. Я знал хороший способ навсегда избавиться от любых посторонних звуков в машине: увеличить в два раза громкость магнитофона, но из вредности подсказывать не стал — пусть сами разбираются.

Лицо Главного все мрачнело и мрачнело, он даже два раза подряд удачно подал подачу: "Неужели придется Комта звать", — бормотал он, пересчитывая имевшиеся при нем деньги.

Наконец, последний запыхавшийся гонец сообщил: "Плохо дело, Мастер, — бунт на корабле. Надо Комта. Иначе — труба.

Выяснилось, что потерявшие всякое терпение клиенты грозятся выкинуть ЛИЦО со станции вместе с его кулибинским дивом, а потом разобраться с элитой авторемонта.

— Спокойно, Франтишек, без пены, — попытался охладить пыл гонца мастер, но сам вдруг затрясся, как отбойный молоток, и заорал ужасным голосом:

— Аврал, свистать всех наверх, Комта звать, — и, бросив ракетку на стол, побежал по лестнице. И уже откуда-то сверху прозвучало:

— Счет 12:8 — в мою. Вслед за ним я вышел в цех. Плотная толпа возбужденных мужчин обступила новенькую "шестерку". Без своих украшений она выглядела какой-то голой, "босой". Ее хозяин бегал вокруг и восстанавливал роскошные аксессуары, снятые, видимо, для проверки "на стук".

Откуда-то из внутренних покоев привели невысокого парня с бородкой и в ватнике. На голове у него красовалась кепочка с козырьком, как у американского теннисиста Андре Огасси. Она сидела на нем совершенно нормально, но он все равно беспрерывно поправлял ее правой рукой. Парень мельком взглянул на машину, выслушал краткую подобострастную информацию, где стучит, лениво улыбнулся, правой рукой поправил шапочку, а левую засунул за обшивку багажника и вытащил оттуда громадную ледяную глыбу, которую и бросил к ногам изумленных зрителей. Затем он скромно отошел в сторонку и стал как можно шире держать карман, в который Главный мастер что-то виртуозно сунул — по-моему "бабки".

Остальные "стахановцы" стояли, виновато потупившись, и ковыряли кафель своими "адидасами". Мне даже думать не хотелось, сколько шкур они сдерут с незадачливого владельца передвижного мехового салона.

Парень тем временем достал сигареты, ловко прикурил левой рукой, а правой опять поправил кепочку. Это был Пионер.

Я узнал его почти сразу. Его знаменитая рука по-прежнему находилась в положении общего' салюта, он и шапочку-то, наверное, завел, чтобы руку занять, когда вышел из "пионерского" возраста.

Я бросился к нему, облил слезами и сдавил в своих могучих объятиях.

— Пионер! — кричал я, — Пионерище, какими судьбами, здорово!

— Хай, Капитан, — с достоинством проговорил он, мягко высвобождаясь, — вообще-то я теперь Комт. Ну, что тут непонятного? Время-то идет: сначала был "Пионером", потом — "Комсомольцем", а сейчас — "Коммунист", сокращенно комт. Да и ты, наверное, уже не Капитан, а какой-нибудь там Генерал или Адмирал.

— Да какое там! Ну ты-то как? Как рука? Гипс-то снял?

- Гипс снял. Но недавно — все времени не было. А рука подсохла, видишь, не гнется, но пальцы хорошо шевелятся, — и

он пошевелил своими худыми пальцами, в которых мне почудился обрывок веревочного аксельбанта.

— Боже мой, Пионер, — я все никак не мог опомниться, — но что такое отвратительное место, как это, делает вокруг такого потрясающего фрукта, как ты?

— Ну, ну уж! Отвратительное, — передразнил он меня, — ты приезжай ко мне на дачу в субботу, я тебе телефончик оставлю. Кстати, нет ли у тебя знакомых — пару шкур медвежьих достать. Мне на третий этаж — в каминную, только белых, а то меня от бурых рвет.

Пионер поправил кепочку и оглянулся — за его спиной уже минуты три топтался какой-то вахлак, безуспешно стараясь привлечь к себе внимание.

— Там, это, как ево… — он пошмыгал носом.

Новоявленный Комт вздохнул и поманил меня к стоявшему неподалеку "жигуленку", около которого маячили растерянные электрики. Там нужно было подключить выпавший провод, для чего, в силу особенно удачной конструкторской компоновки, пришлось бы разбирать полдвигателя. Пионер лёг под машину и ловко, нахрапом взял проводок, внутрь его пропустил тонкой рукою в один-два этапа и быстро, надежно его закрепил.

— А так вам полдня бы пришлось проработать, мозги б встали "раком" у вас в голове, всегда вы на помощь зовете кого-то, — он их поучал, принимая "лаве".

— Понимаешь, — говорил мне Пионер, — я здесь основной по всем вопросам. Последняя инстанция. Ты, правда, приезжай ко мне в субботу. Анашу покурим — помнишь Пшикера. А то девчонок возьмем, у меня есть.

— Ах, ты мой дорогой Пионерчик, — у меня прямо язык не поднимался этим противным и гадким словом "Комт" его называть, он для меня был и навсегда останется Пионером, — да бог с ними, с девчонками. Вон у тебя уже борода седеть начала. Так посидим.

— Причем тут борода, — сказал он и правой рукой приподнял козырек, чтобы я мог видеть его хитрые глаза, а левой жестом фокусника достал из-за пазухи два рентгеновских снимка.

Похоже, что это была "пионерская" грудная клетка. Снимки просто поражали шикарным качеством, и мучительно хотелось воспользоваться старинной полузабытой технологией и записать на них "Twist again" или "Rock around o'clock".

Я посмотрел их напросвет: с правой стороны из третьего ребра сверху высовывался хорошо различимый бес.

— Комтик, милый, выручай, — наперебой загнусавили новые просители, — четвертый час холостые обороты убавить не можем, винт — до отказа, а он ревет, как черт.

— Коврики поменяйте, уроды, — задумчиво сказал Пионер, пряча деньги.

— Видишь, Капитан, как поскакали! Они, идиоты, машину помыли перед ремонтом, а потом коврики перепутали: левый с правым, а правый с левым, вот резина на педаль газа и давит.

Я только руками развел, а в каждой руке по снимку. Тут за мной прибегают: "Кошелёк, твоя лайба готова".

— Ладно, — Пионер потянулся, как кот, поправил кепочку и забрал у меня снимки, — устал я сегодня. Давай, до субботы. Вот тебе мои телефоны, — он подал мне визитную карточку с золотым обрезом, — третий — это в машину, а хочешь я за тобой "тачку" пришлю.

Совершенно оглушенный, я поплюхал домой, все еще не веря, что машина у меня едет и работает. Было уже совсем темно. Недалеко от дома, под фонарем стоял какой-то автомобиль с открытым капотом. Я остановился, вылез и полчаса стоял, тупо глядя в покрытые ржавчиной железки.

В общем "Взвейтесь кострами, синие ночи!.."

Обознатушки-перепятушки

?

Не победа, а участие

?

Content

Капитановский Максим Все очень непросто

Максим Капитановский Все очень непросто

Школа выживания

Пшикер

Zagranitsa

Запретный плод

Из жизни жаб

Худшая песня

ПЫЛЕСОС

Новый год под пальмой

Сочи — темные ночи

НАНАЙСКАЯ

КРЕПЧЕ ЗА ШОФЁРКУ ДЕРЖИСЬ, БАРАН

Обознатушки-перепятушки

Не победа, а участие