Рита Клэй Эстрада

Тайна ключа из слоновой кости

Глава первая

Кто-то наблюдает за ней.

Хоуп Лэнгстон сидела на вершине небольшого холма, глядя широко раскрытыми глазами на мерцающую голубую воду одного из бесчисленных озер штата Миннесота. Волны почти бесшумно лизали берег острова Слезы. Местами поросшие лесом холмы мирно расстилались вокруг. Ей бы надо сейчас расслабиться и успокоиться, поглощая тишину почти девственной природы. Вместо этого все ее тело напряглось, и короткие волоски у основания шеи встали, как у настороженной кошки. Кто-то снова наблюдает за ней. Она знала. Она просто это чувствовала.

Хоуп медленно опустила фотоаппарат на мягкий мох рядом с собой. Прислонившись к жестковатому стволу сосны, она продолжала смотреть, как воды озера ласкают ее крошечный остров. На деревьях перекликались птицы. Напряжение не отпускало Хоуп.

Кто-то наблюдает за ней. Теперь она была в этом уверена.

Она быстро повернула голову, и взгляд карих глаз скользнул по зеленым листьям деревьев. Вокруг ничего не изменилось. Слева от нее находился громадный валун. Он вырастал прямо из земли и, казалось, был помещен сюда одним из первых самим Господом в день сотворения плодородной темно-коричневой почвы. Полуденное солнце превратило тень скалы в подобие гигантского баклажана, и Хоуп нервно рассмеялись, подумав о таком сравнении. Вот, должно быть, в чем дело. Ее просто преследуют, как призраки, воспоминания о недавно пережитых потрясениях.

Ее отец и ее начальник оказались правы. Ей действительно надо было отдохнуть, забыть обо всем, что могло бы напомнить о той маленькой стране в Центральной Америке, где политикой государства является сначала похищение состоятельных людей, затем их пытка, а под конец приношение извинений. Два месяца, которые Хоуп провела в аду, что назывался там тюрьмой, должны были бы прикончить ее. Однако ей повезло. Она выжила. Выжила чудом.

Поскольку она была единственной и ближайшей родственницей своего отца, ей следовало подумать о мерах предосторожности. Он возглавлял филиал американской нефтяной компании в Центральной Америке. Политическая жизнь там представляла собой сплошные перевороты. Ей чертовски повезло, что она выжила. Другим узникам посчастливилось меньше.

Хоуп взяла в руки фотоаппарат, нажала необходимые кнопки и навела объектив на громадную скалу. Щелкнул затвор. Затем фокус переместился на леса вокруг, в тень, на вершины деревьев и начало узкой тропинки, которая сбегала с горы и вела на берег, вниз. Всего лишь мирный пейзаж, ничего больше.

Разум Хоуп, всегда такой живой и острый, сейчас просто ошибался, и Хоуп поддалась этой ошибке. Но и раньше каждый раз, когда она садилась на это место, приходя на самую высокую и открытую точку острова размером в десять акров, ее охватывало такое же странное ощущение, что кто-то пристально смотрит на нее. Когда она была еще ребенком, вскоре после развода родителей, они с матерью провели на острове все лето. Тогда ей очень нравилось чувствовать, что кто-то наблюдает за всеми ее действиями, словно сам Господь добродушно заглядывает ей через плечо. Девочкой она нередко страдала от одиночества, и это чувство помогало ей успокоиться. Став взрослой, она поняла: это необычное ощущение быстро пропадало, стоило только ей уйти с невысокого холма.

Солнце клонилось к закату, начиная величественное зрелище превращения дня в ночь, — сердце останавливалось от такой красоты. Темные тени потянулись от всех предметов, сгущаясь все больше и больше. Горестно-хохочущий крик чомги эхом разнесся над водой.

Хоуп неторопливо спустилась с холма, направляясь к своему двухэтажному белому дому, построенному в деревенском стиле. Шагая по тропинке, она расслабилась. Дом стоял тут уже более пятидесяти лет. Когда-то он принадлежал рыбаку и его семейству, но ходили слухи, что они больше занимались земледелием на поле за домом, чем ловили рыбу в озере.

Девушка размышляла о том, что, находясь на этом острове и наслаждаясь полным одиночеством, она чувствовала себя всегда спокойно. Даже когда ей казалось, что «кто-то» наблюдает за ней, она знала, что этот кто-то не испытывает к ней ни враждебности, ни гнева. Это был, пожалуй, любопытный взгляд, иногда заботливый… временами любящий.

Нет, так дело не пойдет! С чего бы этот кто-то, да еще именно здесь, будет любить ее, когда она не знакома ни с кем, кому было бы до нее хоть какое-нибудь дело? Да ей даже фильтр для фотоаппарата никто тут не даст. Решительно, ее воображение слишком разыгралось…

Обед успокоил ее, как лекарство: она приготовила на скорую руку куриные грудки с хлебом под сливочным соусом и развела порошок картофельного пюре до густоты взбитых сливок. По крайней мере это похоже на попытку соблюдать определенную диету, а уж ее-то Хоуп последние месяцы явно не хватало. Закончив обед одной из множества витаминных таблеток, что прописал ей врач, Хоуп выглянула из окна кухни. Посмотрев на небольшой холм вблизи, она подумала: стоит ли проявить пленку, которую она отсняла днем, сейчас или оставить на потом? Но зачем откладывать? Все равно заняться ей нечем, а знакомый с давних пор ритуал лишь поможет обрести равновесие.

Фотопринадлежности Хоуп хранились в одной из кладовок. Во время предыдущих визитов на остров, когда мама была еще жива, Хоуп никогда не задерживалась здесь надолго и не устраивала себе собственное рабочее место. Сейчас же она поселилась тут на все лето и осень — с решимостью пробыть на острове сколько понадобится, чтобы прийти в форму после пережитого.

Она поставила кассету с записью Пола Хорна, подкрутила громкость плейера до приемлемого уровня, взяла фотоаппарат и направилась к лестнице, автоматически нажав кнопку перемотки. Интересно, не попадутся ли тут стоящие снимки, которые можно будет продать какому-нибудь из тех журналов, что раньше столь охотно приобретали ее работы?

Окончив колледж, Хоуп сразу приобрела фотоаппарат, обнаружив в себе тягу к фотографированию. Никогда раньше она ничего подобного не испытывала. С тех пор так и не расставалась с ним — он стал для нее пропуском в места, куда молодые хорошенькие женщины обычно не ходят. Многие считали ее профессионалом, и очень скоро фотография стала ее карьерой и профессией. Каждый раз, когда она бывала на политическом мероприятии, фотоаппарат ловил фокус и делал снимки, пока она запоминала все происходящее, и разум ее, казалось, тоже пощелкивал, как и затвор фотоаппарата. Политические деятели обычно не бывали против и не возражали, поскольку никогда не видели Хоуп Лэнгстон с карандашом в руке.

Ее до сих пор удивляло, почему часто случалось так, что кадр, казавшийся совершенно заурядным, когда она снимала его, выходил просто потрясающим при проявке. Некоторые из снимков ей удалось продать за довольно кругленькую сумму. Многие из них висели сейчас на стенах дома — вместе с дипломами, которые были присуждены за них. Другие украшали собой редакцию журнала «Мир сегодня» — Хоуп сотрудничала с этим журналом эксклюзивно. Почти эксклюзивно, скажем так, ибо для других изданий она время от времени тоже находила удачные снимки.

В журнале «Мир сегодня» публиковались и статьи Хоуп Лэнгстон. Это вдвойне одаривало ее волнующим чувством самоудовлетворения. Она могла с помощью своего фотоаппарата подготовить документальный рассказ о каком-либо событии и дописать то, что не удалось «увидеть» объективу. При добывании интересных материалов Хоуп не раз рисковала, подвергая свою жизнь опасности, но именно поэтому к ней и пришел успех.

Статья, которую она только что закончила, возможно, станет лучшей работой всей ее жизни…

Эту точку зрения поддерживал и редактор журнала, Джо Бэннон, — шарообразный человечек, которому на вид было лет шестьдесят, а на самом деле не исполнилось еще и пятидесяти. Он с благоговением относился к печатному слову.

— Хоуп, тебе отлично известно, что ты великолепно поработала. Но тебе также известно и то, что выглядишь ты хуже некуда, а поэтому, чтобы прийти в себя, тебе потребуется гораздо больше времени, чем просто отпуск, о котором ты просишь. Двух недель недостаточно! — восклицал он. — В таком состоянии тебе и месяца будет мало! — Джо пытался уместить свое пухлое, как у ребенка, тело, на столе, через который наклонился к ней.

Хоуп сидела напротив. Она едва могла поднять голову. Прошло только три дня, как девушка вернулась после своих мытарств в Центральной Америке. Проведя всего день в больнице, она отправилась прямо в номер гостиницы, где засела за взятую напрокат пишущую машинку, у которой западала клавиша с буквой «и». Хоуп писала статью, комментируя ранее проявленные фотографии.

Кто бы мог поверить, что ее тюремщики вернут ей все ее вещи и всю отснятую пленку? Напоследок они даже позволили Хоуп сфотографировать их на память! Статья вышла хорошей, острой, точной. Самая лучшая из всех ею написанных! И шеф отлично это понимал. Но сейчас ей было совершенно наплевать и на статью, и на все остальное.

— Остановимся пока на двух неделях, Джо. А потом я позвоню, и мы договоримся, что там будет дальше, — настаивала она, стараясь справиться с незнакомым ранее ощущением, постепенно охватывающим ее тело. Она чувствовала, будто вся налилась свинцом, но в то же время ей хотелось взлететь и поплыть в воздухе.

— Хоуп, мне кажется, ты не осознаешь, в каком ты сейчас состоянии. Ты вымоталась. Тебя морили голодом и тебе угрожали. Неужели не ясно, что ты должна хорошо отдохнуть?..

Его слова то доносились до нее, то пропадали, выплывая за грань сгустка реальности вокруг. Джо все изрекал такие же напыщенные фразы, а она продолжала наблюдать за ним с ироническим любопытством, пока вдруг он не исчез в облаке резкого белого света, что вдруг поплыло у нее перед глазами. Она застонала и успела закрыть глаза, прежде чем пол резко встал перед ней на дыбы.

Час спустя она снова была в больнице — на этот раз в Чикаго. Через пять дней ее выписали, напугав ужасными предупреждениями о том, что ей необходимо сначала поправить здоровье, а уж потом снова приступать к работе. Через час после выписки она упаковала вещи и направилась в аэропорт. Самолет доставил Хоуп в Дулут, где ее уже поджидала машина, готовая отвезти на северо-восток Миннесоты, в Эрроухед — местность, расположенную почти рядом с городком Ту-Харборс. Усеянный сверкающими голубыми озерами, испещренный россыпью зеленых, как листья папоротника, островов, этот край известен как один из прекраснейших в мире. Приехав на берег озера Верхнее, Хоуп отправилась на маленькой моторной лодке на свой остров, расположенный чуть южнее.

Ей никак не удавалось контролировать ход своих мыслей. Они всё возвращались в прошлый год, освежая и освещая ее мудростью воспоминаний о минувшем. Шеф Хоуп Лэнгстон всегда старался использовать ее талант на полную катушку и следил, чтобы она получала по возможности более интересные и длительные задания — недели на две-три. Ее командировали во Францию. Вернувшись, она сразу же улетела в Египет, потом снова возвратилась домой и отправилась в Южную Америку.

Несмотря на все неудобства и ограничения такого изматывающего образа жизни, она с готовностью ухватилась за возможность съездить в Центральную Америку, потому что там жил ее отец. Поездка могла бы явиться толчком к возобновлению отношений между ними, в которых с самого начала не хватало родственной близости. Ей было двенадцать лет, когда родители развелись, и Хоуп переехала в Миннеаполис, где ее мать начала работать программистом. Если не считать кратких, полных чувства неловкости визитов, дочь никогда толком не виделась с отцом и не переписывалась с ним. Этот разрыв стал еще ощутимее, когда Хоуп исполнилось семнадцать: мама умерла, а отец даже не приехал на похороны. С того дня Хоуп называла отца только по имени — Фрэнк. Так было легче соблюдать дистанцию.

Однако время умеет залечивать раны, и Хоуп была готова помириться с Фрэнком, поэтому и обрадовалась, когда подвернулось это редакционное задание. Но не успела она пробыть в стране и суток, как начавшееся где-то в пригородах столицы восстание переросло в полномасштабную, самую настоящую гражданскую войну с участием армии.

Хоуп и секретарша ее отца, Джоанна, были похищены — девушек высадили под угрозой жестокой расправы из машины, когда они возвращались на гасиенду Фрэнка после покупок в городе. Первые две недели их держали в каком-то темном, пропахшем плесенью погребе. Затем, поскольку правительство США никак не могло решить, платить за них выкуп или нет, а издательство не имело на это средств, переговоры о том, чтобы отпустить девушек на свободу, окончательно запутались.

Хоуп и Джоанну разлучили. Хоуп Лэнгстон перевезли в джунгли, где удерживали более двух месяцев в самой кошмарной из всех возможных тюрем: там не было никакого намека на гигиену, а еды давали ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Лишь после освобождения она поняла, как же ей повезло, ибо Джоанна так и не вернулась…

Но сейчас Хоуп Лэнгстон была на свободе, в полной безопасности, о ней заботились друзья, подобные ее редактору Джо. Он обо всем подумал, даже набил ее холодильник едой как минимум на несколько недель.

Хоуп бросила взгляд на катушку пленки у себя в руке. Завтра она ее проявит. В любой из последующих дней. Теперь ей можно не беспокоиться о времени. Она положила пленку на столик в темной комнате, выключила свет и направилась через холл в спальню. Подошла к окну и начала расстегивать блузку. Выскользнув из джинсов, она оставила их лежать на полу горкой смятого материала. Бюстгальтера, чтобы положить его на самый верх, не было. И трусиков сегодня тоже не было. Такой выбор одежды был явно необычным и, как показалось бы многим, вызывающим. Но здесь, если ей не хотелось надевать на себя что-то, она спокойно могла этого и не делать: ведь на острове, кроме Хоуп, никого не было.

Обнаженная, она стояла перед окном второго этажа, глядя на холм, поднимавшийся позади ее «двора». Лунный свет скользил по коже, которая становилась полупрозрачной, словно изнутри исходило сияние. В тех местах, где лучи касались ее, Хоуп чувствовала тепло, ласку, словно ее поглаживала чья-то нежная рука.

Девушка вздрогнула. Должно быть, ей сейчас необходим мужчина, если один только вид залитого лунным светом холма вызывает у нее такие явственные позывы к занятию любовью. Но может быть, мысли о любви — это всего лишь способ уйти от кошмарных воспоминаний?..

Всю ночь Хоуп спала, и спала более глубоким сном, чем многие месяцы до прибытия сюда. Утром энергия переполняла ее настолько, что все тело, до кончиков пальцев, покалывало и пощипывало. Просто грех было залеживаться!

Через полчаса завтрак был съеден, в кухне все прибрано, и Хоуп была готова заняться проявлением пленки.

С тех пор как Хоуп помнила себя, фотография всегда интересовала ее. Она испытывала настоящий восторг, когда из негативов проявлялись снимки. Можно было поиграть со светом и тенью, смягчить или подчеркнуть резкость каких-то линий. Именно благодаря этому блаженному моменту в темной комнате удавалось сотворить из обыкновенной фотографии настоящий шедевр. Хоуп наслаждалась такой работой.

На какое-то мгновение она задумалась, не стоит ли расположить все снимки в ряд на листе бумаги, чтобы посмотреть, какой из них надо увеличить. Затем отбросила эту идею, решив напечатать все по очереди. В конце концов, это ее отпуск, сейчас ей не надо решать, какая из фотографий принесет ей больше денег в кратчайшее время. Хоуп усмехнулась: да уж, активный отдых за привычным занятием…

Работая, она напевала тихую мелодию без слов и в один из моментов остановилась, поняв, что раньше этот мотив был ей незнаком. Только вчера она впервые начала напевать его около скалы на холме. Пожав плечами, словно стараясь избавиться от странного наваждения, Хоуп заглянула в ванночку для промывания фотографий.

Что-то тут не так. Она вгляделась в один из снимков попристальней. Что-то не получилось?

Наклонившись, она внимательно изучала черно-белую фотографию. Это ведь должен быть снимок, сделанный вчера на холме. Она фотографировала скалу. Скала, в общем-то, вышла, но казалась меньших размеров. На фото были видны крохотные язычки белого пламени, скрывающие скалу.

Хоуп продолжала всматриваться, не веря своим глазам. И снова, как вчера, волоски у нее на шее встали дыбом. Проверив, что вся неиспользованная фотобумага убрана в светонепроницаемый шкафчик, Хоуп дернула за шнур — и комната озарилась ярким светом.

— Я, верно, спятила! — пробормотала она, поднимая фотографию, с которой ручьем стекала вода, и глядя на нее, на эти непонятно откуда взявшиеся маленькие серебристо-белые штрихи. — Мне мерещатся призраки, а это, видимо, всего-навсего засвеченная бумага! — Вода капала с ее дрожащей руки на натертый дубовый паркет, оставляя на нем темные пятна. Должна же быть какая-то причина. Кто-то или что-то должны быть причиной этого… этого… — Просто кто-то работал спустя рукава, когда паковал мое снаряжение. Вот и все, — успокоила себя Хоуп.

Она снова посмотрела на снимок, затем на другие, и у нее едва хватило смелости проверить все фотографии. Но еще до того, как отложить последнюю, она поняла, что бумага оказалась засвеченной только на тех снимках, которые она сделала на вершине холма. Сердце ее учащенно забилось, и она вновь склонилась над фотографиями.

Пожалуй, эти крохотные белые штрихи немного напоминали фигуры людей, расположившихся полукругом. Лиц было не разобрать, но руки и ноги четко выделялись, словно запечатленные вспышкой молнии.

Невозможно! Разум ее отказывался что-либо понять во всем этом.

Хоуп выключила свет и решила отпечатать фото заново. Она вытащила пачку бумаги большего формата и принялась увеличивать снимок, изображающий небольшую часть скалы, где серебристые штрихи, казалось, сконцентрировались гуще всего. Отсчитав необходимое время по таймеру, она опустила лист фотобумаги в проявитель и, нетерпеливо постукивая ногой, стала ждать, когда же появится первый контур изображения.

Глаза ее удивленно расширились, она глубоко вздохнула. Эти крошечные штрихи серебристо-белого цвета оказались вовсе не бумажным браком. Дрожащими руками Хоуп взяла пинцет и потрясла фотографию, затем поместила снимок в раствор фиксажа, промыла и наконец повесила на веревочку над головой. В ее распоряжении было пять фотографий большой скалы, и на всех виднелись эти злосчастные штрихи. Она решила увеличить четыре оставшихся снимка. Заставляя себя действовать медленно и методично, Хоуп начала работу. Если ее подозрения окажутся верными, ей придется весь день разгадывать эту загадку.

Уже близился вечер, когда Хоуп прислонилась к окну своей спальни, глядя на вершину невысокого холма. Забавно. Сколько себя помнит, она всегда приезжала на этот остров, а последние девять лет он являлся уже ее собственностью. Хоуп Лэнгстон не раз путешествовала по своему маленькому королевству и исследовала его, казалось бы, вдоль и поперек. Однако за эти два дня она второй раз припомнила, что неоднократно чувствовала и раньше, будто кто-то (или что-то) наблюдает за ней. Словно бы присматривает. С годами Хоуп не стала обращать на это внимание, сказав себе, что, по-видимому, здесь имеет место игра воображения слишком одинокого ребенка.

Но вот сейчас, будучи взрослой, Хоуп снова заглянула в лицо своему давнему ощущению — страшноватому, сверхъестественному, но какому-то умиротворяющему… Эти фотографии — теперь уже высохшие — надо было как-то объяснить. Она увеличила все пять снимков, и каждый из них подтверждал ее первое впечатление. На фотографиях действительно были люди. Мужчины. Только не из дня сегодняшнего и не из плоти и крови. Духи? Призраки?

Ей надо сделать новые снимки! Необходимо выяснить: что это за мужчины и что это за такая странная скала?..

Хоуп потянулась за фотоаппаратом, зарядила новую пленку и почти выбежала из дома, устремившись в сторону загадочной скалы. Должны же быть на все это ответы!

Она приблизилась к скале примерно на пятьдесят футов, как вдруг явно почувствовала чье-то присутствие. Кто именно это был и с какими намерениями — хорошими или плохими, — она не могла определить. Но на этот раз ей, возможно, удастся найти какие-нибудь доказательства того, что она не сошла с ума…

Хоуп щелкнула затвором, сфотографировав скалу с одной стороны, затем, меняя ракурс, сделала еще несколько снимков. Она опускалась на колени, наклонялась, садилась и вставала, стараясь заснять скалу со всех сторон.

Когда пленка закончилась, Хоуп присела на землю. Мысли стремительно проносились в ее голове, гипотезы сменяли друг друга, но ни одна из них не казалась достаточно убедительной. Ощущение, что за ней наблюдают, не оставляло Хоуп. Она прислонилась к скале, наслаждаясь теплом, исходившим от нее, и свежим влажным ветром, предвещавшим непогоду. Вечера на острове всегда бывали довольно прохладными, если не сказать — холодными. Но не сегодня. По крайней мере не у скалы. Как странно…

Пока еще не стемнело и Хоуп могла разобрать дорогу, она решила спуститься по тропинке, что вела вниз с холма. Поднимаясь с земли и отрывая плечи от камня, она вдруг с мистическим ужасом почувствовала, что кто-то буквально удерживает ее, обволакивая ласкающим теплом, ощутила словно чьи-то любящие объятия. Несмотря на овладевшее ею неведомое доселе блаженство, в душе ее поднялась паника, и Хоуп с силой рванулась, вскочила и бросилась прочь вниз по тропинке. Казалось, сознание возвратилось к ней, лишь только когда она убежала подальше от того места.

Это невозможно! Она повернулась и бросила взгляд на скалу, замечая, что ночь медленно окутывает ее тьмой. Это ведь только скала, огромный камень с поблескивающими в лучах луны частичками слюды. И ничего больше.

Только скала.

Темные облака стремительно скользили по поверхности ослепительно яркой полной луны, и чувствовалось, что им не терпится избавиться от бремени накопившейся в них воды. Сегодня ночью будет просто ливень — Хоуп была в этом уверена.

Старательно отгоняя прочь всякие мысли о возможном появлении призраков и духов у себя на острове, Хоуп вошла в дом, поднялась наверх, в спальню, и сразу же глубоко заснула.

Утро оказалось дождливым, как она и предвидела. Но, несмотря на плохую погоду, Хоуп чувствовала себя лучше, более отдохнувшей, чем когда-либо. Позавтракав на скорую руку, девушка удалилась в свою фотолабораторию, проявляя снимки, которые казались ей такими важными вчера, но которые, несомненно, в утреннем свете будут выглядеть просто глупо.

Спустя два часа пленка была проявлена и фотографии отпечатаны. Удары сердца глухо отдавались в ее голове. Хоуп сидела за столом в кухне, веером разложив перед собой снимки. Она долго меняла их местами, словно кусочки головоломки, и наконец ей показалось, что удалось найти некую последовательность.

На первом можно было увидеть, как на опушке леса сражаются четверо мужчин. Трое из них были одеты будто торговцы, скупавшие когда-то меха у первых поселенцев. Французские охотники-трапперы пробрались в эти края сотни лет назад в поисках драгоценных шкур и мехов, которые согревали бы аристократов всей Европы. На последней фотографии Хоуп увидела, что один из мужчин лежит, смертельно раненный. На нем была старинная военная форма — элегантный камзол, доходивший ему до колен. Сбоку валялась треуголка.

Хоуп пристально вглядывалась в фотографию, пытаясь рассмотреть черты лица раненого воина, но они казались размытыми, толком ничего нельзя было разобрать. Очевидно, какие-то события у скалы разыгрывались снова и снова. Сколько же лет этим мужчинам и что они делают на ее острове? Право же, ей следует испытывать больший страх, чем она испытывает. Призраки, будь они кто угодно, должны вызывать страх.

Взяв в руки одну из фотографий, Хоуп принялась рассматривать ее через лупу, изо всех сил пытаясь вспомнить давно заложенную в память информацию о деталях военной одежды. Она не знала, почему ей вдруг так показалось, но была почти уверена, что форма эта французская.

Что-то в ее голове начало пощелкивать, как телетайп. Французы… Ну конечно! За эту территорию, равно как и за штат Мичиган, да и за Канаду, воевали французы и англичане,[1] а торговцы и охотники-трапперы иногда оказывались в самой гуще событий.

Только когда же все это было? Хоуп припоминала уроки истории, с трудом выуживая из памяти сведения, которые считала давным-давно позабытыми. Шамплен первым обнаружил, какую ценность представляют собой меха, добываемые в крае, который называется теперь Канадой. Вскоре о промысле узнали в Европе, и сотни французов устремились в страну, названную ими Новая Франция. Они наживали сказочные состояния, отправляя корабли с мехом в страны Европы. Затем Великобритания приблизилась к канадской части Гудзонова залива, и последовала война между французами и индейцами. И все это было примерно в середине XVIII века. Хоуп была почти уверена.

— Бог ты мой, — прошептала она, внезапно осознав, что все это вовсе не плод ее воображения. На фотографиях изображена реальная ситуация. Где-то в глубине ее души зарождалось волнение. По всему ее телу, от кончиков пальцев, что держали снимок, до кончиков пальцев ног, пробежали судорожные волны догадки.

Тут с треском ударила молния, и следом прозвучали раскаты грома. Крупные капли дождя забарабанили по окну кухни, словно хотели привлечь к себе внимание Хоуп.

Но она, полностью поглощенная изображенным на фотографиях, не обратила внимания на великолепный спектакль, разыгрываемый природой. Хоуп посмотрела на пейзаж на фотографиях, и взгляд ее задержался на невысоком деревце рядом со стоящими мужчинами. Деревце? Но она помнила, что там растет громадный дуб! Неужели это одно и то же дерево?

Вскочив со стула и все еще держа в руке фотографию, Хоуп метнулась к задней двери. Прыжком, достойным олимпийской медали, она рванулась с крыльца к тропинке, ведущей на вершину холма. Дождь лил стеной, она преодолела лишь половину пути, а ее спортивный костюм уже вымок до нитки и висел на плечах и талии словно налитый свинцом. Она быстро сбросила его, а затем скинула и кроссовки.

Остаток пути Хоуп бежала обнаженной, и волосы густыми прядями темного блестящего щелка развевались за ее спиной. Добравшись до самой вершины, Хоуп остановилась перевести дыхание. Она вдруг поняла, что устала настолько, что уже не в силах пройти те двадцать футов или около того, которые отделяли ее от подножия валуна.

Молния снова озарила небо. При ее свете Хоуп поднесла фотографию к глазам, вытирая капли дождя с лица и одновременно глядя на громадный, весь мокрый сейчас дуб, растущий рядом с валуном. Неистовое ликование охватило девушку будто волна прилива. Черт возьми! Она оказалась права — это то же самое дерево! И тот же самый валун!

Хоуп громко рассмеялась, и ветер понес ее смех дальше. Подняв руки в воздух, она дала выход своему ликованию.

— Эврика! — звонко крикнула Хоуп в небо, и то ответило ей раскатом грома, который обрушился на землю, сотрясая все вокруг, и этот причудливый валун тоже, словно желая выместить на нем накопившийся гнев.

Последнее, что Хоуп успела запомнить, была облитая сверкающим светом скала. Затем волосы ее разметались, когда силой громового раската ее швырнуло на землю. Головой Хоуп ударилась о выступающий корень дерева, и стихия накинулась на нее со всем первозданным могуществом. Потом наступила темнота.

Глава вторая

Шершавая рука нежно гладила ее лоб. Резковатый низкий голос пробормотал не то ругательство, не то молитву — Хоуп не поняла. Мурашки выступили на ее обнаженных ногах. Тяжелые капли, срываясь с веток дуба над головой, падали на нее. Как ни странно, тело и руки девушки совсем не замерзли, она чувствовала тепло. Закрыв глаза, Хоуп поуютнее прижалась к источнику этого тепла. Пульсирующая боль сбоку головы не давала ей снова погрузиться в блаженную пустоту.

— Фейт! О, моя Фейт, пожалуйста, очнись, chérie![2] — умолял низкий голос, и веки ее затрепетали, приоткрываясь, чтобы посмотреть, кто же это тревожит ее. В голове будто стучал барабан.

Хоуп пошевелила губами, но не издала ни звука. Она попыталась вновь произнести что-нибудь, но на этот раз его губы прикоснулись к ее губам. Прикосновение было таким нежным, таким ласковым, таким приятным…

Она резко откинула голову назад. Где-то в глубине сознания билась мысль о том, что ей даже неизвестно, кто этот человек, обнимающий ее и пытающийся поцелуями вернуть к жизни. Хоуп постаралась пристальнее вглядеться в него, но, несмотря на все ее напряженные усилия, в глазах у нее двоилось.

Две темноволосых головы склонялись над ней. Нахмуренные брови над большими глазами цвета индиго выражали тревогу. Две гривы черных, как эбеновое дерево, волос ниспадали почти до плеч. Две пары губ нежно бормотали тихие и ласковые слова, и две пары рук приглаживали ее мокрые волосы. Он тронул шишку на ее голове, и Хоуп поморщилась.

— Ой! — вскрикнула она, и ее рука потянулась вверх, стараясь схватить незнакомца за запястье, чтобы он не причинил ей боль опять.

— Ох, дорогая Фейт, извини меня, — мягко проговорил он. — Действительно очень болит?

— Чертовски, — ответила Хоуп, безуспешно пытаясь подняться. Но руки его были слишком сильными, а объятия — слишком крепкими. — Какого черта, кто такая Фейт?

— Не ругайся, — приказал он. — Тебе всегда трудно держать рот на замке, если это нужно.

Голос прозвучал сердито, но улыбка, от которой на красивом лице выступили ямочки, выдала облегчение, проступившее и во взгляде. Хоуп рассматривала прекрасно очерченные подвижные губы так заворожено, что уже не ощущала прохлады в воздухе.

— Фейт, — его темные брови снова сошлись вместе, — дорогая моя, тебе лучше? Ты помнишь, что с тобой случилось? — Его пальцы задержались на мгновение на ее обнаженной талии, затем поднялись выше, обхватывая ее грудь, и теплая волна окатила Хоуп с ног до головы. — Что ты тут делаешь, так далеко от Порт-Гурона?[3] — задавал он вопросы один за другим. — И почему ты пришла ко мне без одежды? Неужели тебе так не терпелось?..

Может быть, он и не думал, что ей не терпелось, но его собственные ожидания, несомненно, были явно налицо, решила Хоуп, проведя плечом вдоль его мощного бедра и чувствуя, как в нем зарождается желание. Мысли у нее спутались, инстинктивно она высвободилась из его нежных рук и пересела наискосок на пружинистый, как губка, мох под широко раскинувшимися ветвями дуба.

Должно быть, этот странный человек был довольно высокого роста, так как он значительно возвышался над ней, даже стоя на коленях на земле.

— Кто вы? — спросила она, откидывая назад волосы и глядя на него широко раскрытыми глазами.

Ей пришлось не подавать вида, что она смущена тем обстоятельством, что сидит перед ним совсем обнаженная, так как поделать с этим ничего было нельзя. Кроме того, подсказывала ей логика, это он должен быть сейчас смущен: в конце концов, это ведь ее остров, а не его!

— Разве ты не помнишь? — Голос его звучал мягко, но хрипловато, напоминая ворсистый бархат. В его речи слышался слабый намек на французский акцент. Перед ней француз? Она оценивающе посмотрела на его плечи. Значит, и военная форма, в которую он одет, тоже французская? Похоже, это тот же мужчина, что и на фотографиях…

Мужчина на фотографиях! Ее глаза снова метнулись в сторону незнакомца. Теперь, когда она могла разглядеть его лицо, ей было странно, как же это раньше она упустила сходство. Он казался таким знакомым и легкоузнаваемым, словно был пригрезившимся возлюбленным из ее собственных снов.

— Я видела ваше изображение! — прошептала она.

Еще одна слепящая вспышка молнии словно бы поставила восклицательный знак в конце ее фразы.

Он нахмурился.

— Так у тебя есть мой портрет? Но ты никогда мне об этом раньше не говорила, chérie! Когда он был написан? И кем? — Говоря это, незнакомец осторожно снял с себя камзол — под ним была белая рубашка восхитительного покроя, с широкими рукавами на манжетах — и накинул его на Хоуп. Она закуталась в него, начиная ощущать пронизывающую сырость, ибо жар его тела теперь не доставал до нее.

— Нет, нет, нет. Не картина, а снимок. Понимаете, фотография.

Он нахмурился еще сильнее. Затем улыбнулся, и она почувствовала, как его тепло снова окутало ее.

— Ты сильно ударилась и набила на голове большую шишку, дорогая. Немного погодя тебе станет лучше, — сказал он, — а пока иди сюда, в мои объятия, и позволь мне согреть тебя, пока не кончится эта буря. Хотя ветви и заслоняют нас от дождя, тебе, наверное, холодно от сырости. После грозы мы немедленно отправимся в путь.

Отправимся в путь? Немедленно? Кто же из них лишился рассудка? Она улыбнулась, хотя дрожь сотрясала все ее тело. Сейчас ей лучше не спорить с ним. В конце концов, не каждый же день он видит обнаженных женщин, сидящих под деревом в грозу. Да и ей тоже казалось весьма необычным появление тут мужчины в военной форме, причем человек этот, похоже, прибыл сюда не иначе как из музея. Где-то в глубине сознания родилась робкая мысль, что ей надо бы порасспросить его, прежде чем он исчезнет. Она понимала, что говорит с призраком, но не могла заставить себя изменить свое поведение.

— А куда мы отправимся столь немедленно?

Темная бровь незнакомца надменно выгнулась над ясным синим глазом.

— Во Францию, разумеется.

— Разумеется, — пробормотала она и заложила за ухо мокрую прядь волос, с которой капала вода. Затем задалась вопросом: а где же те три человека, что были на снимках, кроме него? Взгляд ее метнулся к теням вокруг кустов и деревьев, стараясь разглядеть там их очертания. Одно дело — встретиться с призраком, но совсем другое — повстречать сразу четыре! Остальные три выглядели на фотографиях угрожающе. Внезапно Хоуп расхохоталась: разве тех кошмарных месяцев в Центральной Америке недостаточно, чтобы научить ее бесстрашию? Она что, боится четырех призраков?!

Но этот человек перед ней не может быть призраком! Он такой основательный и такой реальный! Весь, целиком! Или у призраков тоже бывает эрекция?

Она перестала смеяться и уставилась на него. Он наклонился к ней, и Хоуп стала отодвигаться, пока не уперлась в ствол дерева. Дыхание замерло у нее в груди, когда она заглянула в его глаза. Поднимая протестующе одну руку, другой она свела вместе края камзола на своей груди и торопливо произнесла:

— Держитесь подальше. Держитесь подальше, пока мы не разберемся в этой путанице…

Призрак умоляюще протянул к ней руки.

— Фейт, дорогая моя, в чем дело? Ты же знаешь, что я не причиню тебе вреда ни за что на свете! — Он выглядел таким растерянным, таким влюбленным…

Однако Хоуп заметила в его глазах — пока он так ласково молил ее, — иной блеск: он хотел большего, чем просто защитить ее…

— Да подождите же минуту, черт вас возьми! — раздраженно сказала она, и глаза ее сверкнули, а угрожающая поза лучше всяких слов дала ему понять, что она не допускает возможности оказаться в его объятиях. Она разогнула палец на вытянутой вверх руке. — Первое. Меня зовут Хоуп, а не Фейт. Второе. — Еще один палец распрямился. — Вы — призрак. Возможно, я достаточно глупа, чтобы сидеть тут с вами и обсуждать, куда это мы должны отправляться в грозу, но не настолько же, чтобы еще и пасть в ваши объятия!

Если бы фотоаппарат мог запечатлеть выражение его лица в эту минуту, то получился бы кадр — ярчайший образец полнейшего и искреннего потрясения. Ей захотелось рассмеяться, закричать, завизжать. С другой стороны, она не могла унять дрожь, ползущую по спине и распространяющуюся по всему телу. Холод тут был ни при чем. Это нервы.

Он кашлянул, затем растерянно улыбнулся ей, но Хоуп знала, что кое-какие из сказанных ею слов повлияли на него. Посмотрев вниз, он переплел пальцы на руках — длинные, гибкие пальцы, которые, казалось, могли исполнить сложную сонату на фортепиано.

— Право же, я вовсе не призрак, chérie. Я здесь. И ты здесь. Неужели мои руки похожи на руки привидения?

— Нет, но вы все равно призрак.

Хоуп уставилась на него, раздумывая при этом: уж не спятила ли она сама? Тогда, выходит, он в здравом рассудке?.. Невероятно! Да что там, если уж говорить обо всем происходящем, то с самого начала, с этих фотографий, вся ситуация была достаточно нереальной…

— Вы либо призрак, либо сбежали из психушки, — произнесла Хоуп и глубоко вздохнула, предприняв попытку улыбнуться дрожащими губами. Может, если бы ее отпустила пульсирующая боль в голове и голова бы прояснилась и заработала лучше, она смогла бы собраться с мыслями и все обдумать, но — увы! — времени не было. — Почему бы вам сначала не рассказать мне о себе? — предложила Хоуп. — А потом — очередь за мной.

Его темно-синие глаза раскрылись еще шире, и на высоком, чистом лбу снова появилось обеспокоенное выражение. Затем он пожал плечами, обтянутыми тонким батистом рубашки, и улыбнулся, словно решив не спорить с ней.

— Меня зовут Арман Сантой.

— Сантой?

Он кивнул.

— Как пишется ваше имя?

— Так же, как и слышится: S-a-n-t-e-u-i-l. Я капитан французской армии, присланный сюда… неважно зачем, потом ты все вспомнишь. Мы с тобой полюбили друг друга. Припоминаешь? — Он подождал ее ответа, но, увидев на ее лице лишь неподвижно застывшую улыбку, продолжил: — Наконец мне удалось уговорить тебя оставить отца и встретиться со мной около Порт-Гурона. Мы должны были немедленно отбыть во Францию, где намеревались пожениться. У нас будет семейство маленьких Сантоев… — Ей показалось, что его улыбка осветила все пространство под дубом ярким сиянием. — Ты обещала мне по крайней мере десятерых…

Хоуп открыла рот.

— Десять детей?

— Oui.[4]

— Должно быть, Фейт была сложена наподобие танка, — пробормотала она, а затем бросила: — Продолжайте!

В приказном тоне Хоуп слышалось раздражение; и впрямь, сейчас она была поглощена одним: как выйти из положения, в котором оказалась, и преодолеть эту путаницу?.. В любом случае она была уже готова очнуться под деревом промокшей, дрожащей от холода, после непонятного сна, чтобы побыстрее покончить с этим кошмаром, избавиться от этого призрака…

— Продолжать? Но что? Это все, — завершил он. — Сейчас твоя очередь вспоминать.

Его рука потянулась и убрала прядь мокрых волос с ее щеки. Рука была сильной, и прикосновение ее к ее коже показалось Хоуп теплым и таким возбуждающим… Не сознавая, что делает, она прислонилась к нему, почти желая, чтобы он обнял ее. Но тут же быстро отпрянула назад.

Призрак! Он же призрак! — продолжала она твердить про себя. И она до сих пор ничего о нем не знает. Не знает даже, хороший он был человек или плохой. Если хороший, то почему те трое убили его? Значит, плохой?..

Голова у нее снова закружилась, и она начала говорить, чтобы замедлить это вращение и выиграть время:

— Меня зовут Хоуп Лэнгстон. Я — фотожурналист одного из ведущих журналов страны. Я много путешествую, а затем возвращаюсь сюда и отдыхаю тут. Это мой остров, и он принадлежит моей семье уже довольно много лет.

Он покачал головой, и на чувственных губах заиграла слабая, но сочувствующая улыбка.

— Хи-хи-хи… Нет, chérie. Не пытайся обмануть меня. Ты — Фейт Тревор. Твой отец — британский офицер, недавно присланный сюда, в Порт-Гурон, на территорию Новой Франции, что прилегает к колониям. Он отказался дать свое согласие на наш брак, и мы решили пойти против его воли. — Он улыбнулся. — Мы с тобой помолвлены. — Синие глаза, похоже, заглядывали ей прямо в душу. — Теперь ты припоминаешь, chérie?

— Нет, — отрезала она. — Мне надо прервать ваши россказни, мистер. Никакая я не ваша «chérie». Я — та, кем называю себя, и у нас скоро наступит тысяча девятьсот девяностый год. Этот штат называется Миннесота, он является частью Соединенных Штатов Америки. Вы уже умерли, а я жива. — Она поколебалась, продолжать ли, так как на лице его отразился явный ужас. Он решил, что она сошла с ума. — В ваше время, когда бы это там ни было, ни одна женщина не стала бы снимать с себя одежду и бегать под дождем нагишом. А в мое время это возможно.

Призрак поднес руку ко лбу.

— Mon Dieu, chérie![5] Мы же с тобой не в будущем. Сейчас одна тысяча семьсот шестьдесят второй год. Неужели тот ушиб мог так повлиять на твою память? Наверное, дело обстоит хуже, чем я предполагал с самого начала. — И он опять попытался обнять ее, но Хоуп снова увернулась.

— Нет! — закричала она. — Это вы не понимаете! Это я живу здесь сейчас, а не вы! Это мое время, а не ваше! — Он все держал ее за руки, неотвратимо привлекая к широкой груди. Хоуп лихорадочно огляделась, пытаясь подыскать что-нибудь — любой предмет, при помощи которого она могла бы с ним справиться. Неожиданно она прекратила сопротивление, и он перестал тянуть ее к себе, обеспокоенно и немного устало наблюдая за ней. Мысли ее судорожно метались. Чем же полагается бороться с призраками? Может быть, ее крестик?..

Словно в замедленной съемке, рука ее осторожно поднялась и нащупала цепочку на шее. Она была цела, и золотой крестик на месте. Арман следил за ее движениями, и его крепкая хватка немного ослабла, давая ей больше свободы. Взгляды их встретились, и карие глаза заглянули в синие.

Вдруг она припомнила. Крест подходит только для борьбы с вампирами, а не с призраками.

— Я докажу вам, — прошептала она, охваченная новой идеей. — Только мне надо найти мой спортивный костюм.

— Спортивный костюм? Что это такое — спортивный костюм?

— Одежда, которая была на мне, когда я поднималась на холм. Он весь промок и был такой тяжелый, что я скинула его, но он должен быть где-то тут, футах в тридцати отсюда, не больше.

Какую-то долю секунды призрак колебался, затем стало ясно, что он решил потакать ей.

— Я пойду с тобой.

Еще один удар грома раскатился по небу и еще одна молния озарила лес, когда он встал. Дождь неожиданно сменился легкой изморосью, похожей на туман. Призрак наклонился и взял Хоуп за руку, чтобы помочь встать. На мгновение ей страстно захотелось вырвать руку: его очень сильная хватка испугала ее. В нем слишком чувствовался мужчина, и это напомнило ей дни и ночи в Центральной Америке, когда она все время находилась под страхом насилия. От болезненной шишки на голове се слегка подташнивало. Все вокруг смещалось и кружилось, и Хоуп никак не удавалось справиться с этими ощущениями. Однако не успела она что-либо сказать, как он уже отпустил ее руку и встал рядом, с явно увеличивающимся беспокойством поджидая ее следующего движения и все больше хмурясь.

Она поплотнее запахнула на себе его камзол и зашагала вниз по тропинке, что вела с холма. В одном месте тропинка выравнивалась, образуя небольшую полянку футов в десять. Тут в грязи валялся спортивный костюм. Земля и дождь превратили его ярко-голубой цвет в ржаво-коричневый.

Хоуп подняла костюм и стала выжимать, надеясь выиграть время. Но, повернувшись, чтобы пойти назад на холм, она обнаружила призрака рядом с собой.

Он стоял, упершись руками в бедра и немного отставив одну ногу в сторону, — это помогало ему удерживать равновесие на склоне холма. Вид у него был не из лучших. Мокрая рубашка прилипла к телу, подчеркивая каждый мускул. Темно-золотистые панталоны обрисовывали ноги подобно женским колготкам, исчезая под коленом в черных блестящих, облегающих ноги ботфортах. Без своего расшитого золотом камзола он сейчас походил больше на пирата, чем на офицера французской армии. Вид у него был весьма рассерженный и немного смущенный.

— Хорошо, Фейт, дорогая. Что ты нашла в этом грязном свертке материи, чем ты докажешь, что твои заблуждения являются истиной?

— Вот что. — И она протянула ему куртку.

Он наклонил голову, рассматривая. Длинные тонкие пальцы исследовали ткань, нежно пощупали бархатистый велюр.

Хоуп потрясла куртку.

— Да не ткань, а молния.

— Что?

— Застежка-молния, — терпеливо объяснила она. — Застежка, которая вшита в эту одежду, была изобретена в начале двадцатого столетия и теперь используется почти во всех видах одежды. — Она соединила полы куртки и потянула за наконечник. — Видите?

Арман взял куртку у нее из рук, пристально рассмотрел, а затем попытался открыть молнию. Не глядя на Хоуп, он несколько раз открыл и закрыл ее, а затем спросил:

— И это изобрели французы?

— Господи помилуй! — простонала она. — Я не знаю, и сейчас это неважно. Суть в том, что это изобрели уже после того, как вы умерли!

Он на мгновение застыл, словно она оскорбила его, а потом сказал:

— Франция издавна является законодательницей моды. Мы очень гордимся этим, как должна гордиться и ты, дорогая Фейт, если тебе суждено тоже стать француженкой.

Она ласково улыбнулась, хотя глаза ее, казалось, метали в него языки золотистого пламени.

— Я не собираюсь становиться француженкой. И меня зовут Хоуп.

И вот тут-то она впервые заметила, что он начинает сомневаться в своей собственной правоте.

Вряд ли вся ее речь казалась ему осмысленной, но по крайней мере до него кое-что начало доходить. Вдруг Хоуп припомнила, зачем прибежала на этот холм.

— О, пойдемте сюда! — воскликнула она, забыв, что должна придерживать накинутый камзол. Она схватила Армана за руку и побежала вниз, увлекая его за собой. — Я сейчас покажу!

Вот он. Снимок, который она уронила на мох у подножия скалы, был забрызган грязью и промок, но он еще мог пригодиться, чтобы доказать разницу между ее временем и его.

— Видите? Вот зачем я сюда прибежала! Я сняла это вчера, вместе с другими кадрами. Это же вы! — Она вытерла трясущиеся руки об его камзол и протянула ему фотографию.

Синие глаза затуманились, когда призрак стал ее рассматривать. Затем он осторожно перевернул тонкий листок фотобумаги, заглянул на изнанку и опять посмотрел на снимок. Вдруг он застыл, и взгляд его приковался к призрачным фигурам, что привлекли ее внимание с самого начала.

— Как это называется?

— Фотография.

— А как она делается?

— Я навожу фотоаппарат на объект съемки и открываю объектив, который помогает перевести изображение того, что я снимаю, на так называемую пленку, которая поглощает свет и помогает запечатлеть картинку. — Она объяснила ему весь процесс, хотя и видела, что он ничего не понимает.

— И сколько времени на это требуется?

Она осознала, что он действительно не мог понять то, что она ему говорила. Да и как ему было понять, если он даже не представлял себе, что такое фотоаппарат?

— Примерно секунда или две, чтобы навести фотоаппарат, а потом еще примерно час, чтобы проявить пленку.

Он прищурил глаза, загоревшиеся недобрым светом.

— Ты издеваешься надо мной? Это что, шутка?

Она медленно покачала головой. Ей было понятно его нежелание верить ей. Разве она чувствовала бы себя по-иному, окажись на его месте?

— Нет. Этим я зарабатываю на жизнь.

— Mon Dieu, — прошептал он, прислоняясь к скале и уставившись на улику, которую держал в руках. — Значит, это не тысяча семьсот шестьдесят второй год?..

— Нет, — хрипло прошептала Хоуп.

Пальцы ее ног глубже зарылись во влажный мох.

Он посмотрел на нее, и она видела, что его глаза полны отчаяния.

— Значит, хотя вы и являетесь ее образом, вы — не моя Фейт.

— Нет, — прошептала она в ответ, почему-то сожалея об этом и о том, что не может стереть невыносимую боль в его взгляде.

— Но все-таки я жив.

Хоуп не ответила. Она не знала, что ему сказать.

Но он настаивал:

— Дотроньтесь до меня. Прикоснитесь ко мне! Нащупайте мое сердце! Разве я не кажусь вам живым? Разве я не дышу тем же воздухом, что и вы? Разве не ощущаю то же, что и вы? — Арман схватил ее руку, прижав к своей груди. Сердце его билось сильно и ровно.

Где-то далеко ударил гром. Гроза уходила прочь, оставляя за собой тоскливый, пасмурный день. Даже изморось прекратилась.

— Я вижу вас. Я трогаю вас. Но я не знаю, живы вы или нет. — Глаза Хоуп умоляли его понять ее смятение, но и призрак, казалось, был слишком поглощен своим страданием — он никак не реагировал на ее мольбу. Она вздохнула, поправляя за ухом мокрые волосы. — Пойдемте со мной в дом. Мы сможем все там обсудить, а я тем временем согреюсь.

Он посмотрел на фотографию, которую держал в руке, и кивнул.

— Oui, так мы и сделаем.

Хоуп зашагала впереди него по тропинке, шлепая босыми ногами по сырому мху и мокрым листьям. Она знала, что Арман идет следом, потому что чувствовала его присутствие — как чувствовала еще ребенком, как ощущала вчера. От этого присутствия ей становилось теплее — казалось, оно согревало ее.

Они осторожно спустились с холма. Хоуп все так же шла впереди, она направилась к дому. Но тут вдруг услышала, что Арман Сантой выругался, и круто повернулась. Он стоял совершенно неподвижно, протянув руки перед собой, ладонями к ней.

— Что случилось? — Она сделала два шага назад и была уже так близко, что могла бы дотронуться до него.

— Я не могу идти дальше! — Его ответ прозвучал и удивленно, и раздраженно. Он подвигал ладонями в воздухе, словно упираясь во что-то. Его движения заставили Хоуп вспомнить представление мима, которое она когда-то видела в Нью-Йорке. Тогда артист изображал, что между ним и зрительным залом выросла стеклянная стена. Вот только Арман не был мимом…

Осторожно протянув руку, она коснулась его рубашки на груди. Преграда исчезла.

— Пошли, держитесь за мою руку.

Он попробовал до нее дотянуться, но не смог. Она отступила на шаг назад.

— Постарайтесь еще раз, — хрипло проговорила она, изо всех сил пытаясь оставаться спокойной, хотя внутри у нее все бурлило. Черт побери, что происходит?

Призрак сделал шаг вперед, и снова неведомая сила остановила его. Синие глаза метали гневные искры, но Хоуп могла бы поклясться, что взгляд его затуманился слезами. Закрыв глаза, он поднял лицо к небесам, тяжело и прерывисто дыша. Когда он снова открыл глаза и посмотрел на нее, она прочитала в них еще большее отчаяние.

— Я умер.

Вопросов больше не было. Это был ответ на все.

— Попробуйте опять.

Он покачал головой, не отрывая взгляда от ее глаз.

— Ничего не получится. Я умер. Я всего лишь видение. Я должен оставаться тут. Теперь я это знаю.

— Нет! — закричала она и потянула его та руку. Ей так хотелось, чтобы он пришел к ней в дом. Она хотела, чтобы он был рядом. Но все было бесполезно. Невидимая стена появилась между ними, и он оказался в западне по другую сторону.

Слезы отчаяния заструились по ее щекам, смешиваясь с дождевыми каплями.

Он потянул ее за руку, отошел на несколько шагов назад и заключил в свои горячие объятия.

— Ничего, chérie. Я должен был бы сразу понять. Даже местность вокруг выглядит совсем по-другому — теперь я действительно это вижу. — Он прижал ее голову к своей груди, и она услышала, как ровно бьется его сердце. — По правде говоря, мне кажется, я и раньше об этом знал, но просто не хотел поверить в это.

Она шмыгнула носом.

— Почему?

— Потому, что я полагал, что вы — моя Фейт и Господь оказался столь добрым и милосердным, что вернул ее мне.

— Что же теперь будет? — Она отодвинулась, удивляясь, с чего бы это она потеряла контроль над собой. Да уж: если она достаточно распутна, чтобы бегать обнаженной, то должна же хоть сейчас постараться быть осмотрительной, общаясь с этим призраком-джентльменом.

Он коротко и печально улыбнулся и очень по-французски пожал плечами.

— Кто знает, chérie? Возможно, мне суждено пробыть здесь вечно. Может быть, сегодня вечером я снова исчезну и увижу, как Фейт ждет меня.

— Но почему вы здесь? Должна же быть причина! Всегда бывает причина!

— Правда? И многих ли призраков вы встречали раньше? — Он пригладил ей волосы, нежно обхватив ее лицо большими сильными руками.

— Ни одного, — призналась она.

— Ни одного?

Хоуп не могла подавить улыбку, от которой на щеках ее образовались ямочки.

— Нет.

В ответ в его глазах замерцали синие огоньки, сразу согревшие ее.

— Так, выходит, я первый?

— Да, — проговорила она, рассмеявшись. Это было так забавно! И так нелепо! Она стоит себе обнаженная, в одном только старинном французском военном камзоле, и говорит не с кем-нибудь — с призраком!

— Alors.[6] Значит, мы в одинаковом положении Ты — тоже первая, с кем я заговорил с тех пор, как стал призраком.

Хоуп подняла брови.

— Откуда вы знаете? — спросила она. — Я хочу сказать, вы ведь узнали, что вы призрак, всего минуты две назад, так откуда же вам знать, с кем вы разговаривали за эти столетия?

В его глазах все еще плясали огоньки — видно было, что он забавлялся.

— Я просто знаю, и все. Иначе я бы вспомнил, как начинаю сейчас припоминать и другое. — Он посмотрел через ее плечо на далекий берег, что виднелся за гладью воды.

— Что именно?

— Например, что я так и не был до конца уверен, осмелится ли моя Фейт бросить вызов своему отцу и прийти ко мне. Я был уверен в моей любви, но не уверен в ее.

Должно быть, он очень страдает, если все еще ждет и не знает, не напрасно ли его терпение, подумала Хоуп. В голове у нее роились вопросы — множество вопросов, на которые не было ответов. Но она была убеждена, что ей удастся найти ответы — пока, правда, неизвестно как.

— Арман, оставайтесь на холме. Я пойду вымоюсь и переоденусь. Затем приготовлю что-нибудь поесть и принесу еду сюда — мы поедим вместе.

Взгляд его глаз снова приковался к ее глазам, возвращая обоих в настоящее, и Хоуп почувствовала, словно теплая и бархатистая стрела медленно пронзила все ее существо.

— Хорошо, — ответил он. — Хорошо, потому что я умираю с голоду.

— Я точно не уверена, но, по-моему, во всех книжках по этикету говорится, что призракам не полагается испытывать голод.

— Ну, а я голоден, — твердо заявил он.

Глава третья

Наконец Хоуп захлопнула за собой дверь. Прикрыв глаза и вслушиваясь в тишину дома она прислонилась к прохладному дереву. Она точно спятила! События в Центральной Америке подтолкнули ее к острой грани, и сейчас иллюзия присутствия Армана является не чем иным, как запоздалой реакцией рассудка на пережитое ею нечеловеческое напряжение. Наверное, она слишком рано успокоилась, слишком расслабилась, веря в свое полное выздоровление, и вот теперь рассудок начинает откалывать номера.

Тут она раскрыла глаза шире. Нет. Он был настоящий. Такой же настоящий, как и она сама. На цыпочках Хоуп подкралась к окну над раковиной и посмотрела на подножие холма. Армана не было.

Неужели все случившееся: Арман, гроза, то, что он не мог уйти с холма, — неужели все это было лишь игрой ее воображения? Неужели ей так сильно хочется верить, что мужчины бывают и хорошими, а не только скотами, подобно ее тюремщикам? А может быть, ее рассудок просто пытался найти нечто похожее на реальность в этом бредовом мире?

Хоуп плюхнулась на деревянный стул у кухонного стола. Положила голову на руки и закрыла глаза. Потершись щекой о грубоватое сукно камзола Армана, она вдохнула запах дождя, сырой земли и чего-то еще неразличимого, что было его ароматом.

Вдруг она резко подняла голову. На ней же его камзол! Может быть, он и призрак, но она не выдумала его! Сдернув камзол, Хоуп принялась рассматривать его. Но пока она глядела на него, камзол начал стариться: тонкие нити подрагивали и исчезали и цвет тоже менялся, превращаясь из ярко-золотистого в грязный персиковый и совсем коричневый. Только что сиявшее серебряное и золотое шитье на плечах и рукавах стало отталкивающе темно-серым. Хоуп медленно провела рукой по рукаву, который под ее взглядом превратился в истлевшую тряпку. Слезы затуманили ей глаза, и она подняла камзол к лицу; его аромат был еще тут, и улыбка проступила сквозь слезы.

Прижав камзол к груди, Хоуп побежала наверх. Она открыла краны в ванне, а затем нашла в спальне джинсы и темно-коричневый свитер.

Осторожно положив камзол на столик около раковины, чтобы можно было его видеть, Хоуп шагнула в облако пара.

Когда она погружалась в горячую воду, то вдруг подумала: сейчас ей стало тепло в первый раз с тех пор, как она вырвалась из сильных рук Армана.

Фейт. Кто она? Молодая женщина, которая не могла сделать выбор между своим отцом и возлюбленным? Совершенно ясно: ей не хватило смелости пойти против воли отца и уехать с мужчиной, которого любила. Неужели она не сознавала, что ее жених испытывал к ней чувство гораздо большее, чем то, что выпадает на долю большинства женщин за всю их жизнь?

Хоуп покачала головой. Вот, пожалуйста: она уже запуталась в романтической любовной истории, которая не имеет к ней самой ни малейшего отношения. Собственно говоря, этому проклятому роману уже больше двухсот лет!

Дрожь снова пронизала ее, и Хоуп выбралась из ванны, завернувшись в большое голубое банное полотенце. Меньше чем через пять минут она была уже одета, но потребовалось почти двадцать минут, чтобы высушить густую гриву ее волос. Еще десять минут ушло на то, чтобы собрать нечто вроде еды для пикника. В меню была включена бутылка калифорнийского «шабли» за 3 доллара и 99 центов, четыре бутерброда с арахисовым маслом и медом, намазанными на белый хлеб, несколько сельдерейных и морковных палочек, а также пластиковый стаканчик с луковым соусом.

Посмеиваясь, Хоуп посмотрела на припасы, разложенные на деревянном столе в кухне. Она очень надеялась, что Арман не окажется гурманом, предпочитающим французскую кухню, — если же иначе, ее ждут серьезные неприятности. Всякие подливки и соусы никак не принадлежали к числу любимых ею блюд. Кроме того, от них ведь полнеют.

О чем она думает? После Центральной Америки джинсы по-прежнему болтались на ней. Может быть, ей следует начать питаться чем-нибудь, от чего полнеют? Господь свидетель, набрать немного веса ей совсем не повредит.

Побросав свои припасы в сумку и добавив к ним несколько пластиковых стаканчиков, Хоуп принялась искать скатерть и наконец отыскала то, что хотела: покрывало на клеенчатой основе, которое когда-то купила ее мать, но так никогда и не использовала. Покрывало было совершенно чистым и благоухало дикими ландышами, которые обычно собирала и засушивала мама. Превосходно.

Еще через пять минут Хоуп, сложив все вещи, вышла из дома и быстро направилась к тропинке, что вела на вершину холма.

Там ли он еще или опять исчез — так же внезапно, как и появился?

Медленно поднимаясь на холм, Хоуп начинала верить, что ей придется пировать в полном одиночестве. Он наверняка исчез, и она снова окажется одна на холме, как это бывало и раньше.

Возможно, до этого дня она так сильно ощущала присутствие Армана только потому, что тот был уверен, что она — это Фейт. Он тянулся к ней. Сейчас, когда убедился, что это не так, скорее всего, он направится туда, где полагается находиться призракам.

Всю дорогу до вершины холма она старалась подготовить себя к мысли о том, что Армана там не окажется. Взобравшись наверх и подойдя к большому дубу, Хоуп поняла, что была права: там никого не было.

Невыразимое разочарование нахлынуло на нее. Осторожно и намеренно медленными движениями она расстелила клеенчатое покрывало на земле. Затем, скрестив ноги, уселась на ткань и откупорила бутылку с вином, налила вина в пластиковый стаканчик и сделала большой глоток. Она хорошенько повеселится на своем первом пикнике за многие годы, даже, если это и убьет ее, — и неважно, будет это в обществе некоего таинственного офицера-француза или без него!

Словно подготавливая удачный кадр, Хоуп разложила на покрывале еду. Покончив с этим, она отпила еще вина. Если так пойдет и дальше, скоро ей не будет дела до того, тут он или нет… она будет слишком пьяна, чтобы замечать что-либо!

Легкомысленный свист привлек ее внимание. Мелодия, показавшаяся ей отдаленно знакомой, словно плыла в воздухе.

Насторожившись, Хоуп ждала. Возможно, кто-то пристал к берегу и высадился на остров, пока она была в доме и не слышала лодку. Иногда сюда заезжали туристы, не сознававшие, что это — частная собственность.

Арман остановился на опушке справа от скалы. Мотив, который он насвистывал, замер на его губах, когда он увидел ее, насторожившуюся, подобно маленькой нимфе, под дубом. Она чувствовала опасность, хотя и не знала, где ее источник. Фейт. Нет, Хоуп. Хоуп, что была так похожа на его возлюбленную, Фейт. Она и вела себя очень похоже на Фейт: снаружи сплошная бравада, а внутри — нежность и медовая сладость. Несмотря на ее бесстыдную дерзость, он видел любовь в ее глазах. И глубина чувств, испытываемых ею, говорила ему куда больше, чем любые из сказанных ею слов. И это тоже было так похоже на его Фейт.

Он надломил сухую ветку, которую держал в руке, чтобы обратить на себя ее испуганный взгляд.

Сначала она неуверенно озиралась, затем чего-то испугалась, а затем — возможно, и сама этого не заметив — приятно удивилась, увидев его.

— Эй! — позвала она. — А я думала, вы исчезли.

Он сардонически поднял дутой бровь.

— И куда бы это я девался?

— Назад, в скалу. — Она могла только попробовать предположить.

— Так ты думаешь, я появился оттуда? — Он стоял уже у края расстеленного для пикника покрывала, наклонив к ней голову и расслабившись. Но она чувствовала, что от него исходит напряжение.

Она кивнула.

— Думаю, да. С тех пор как я себя помню, мне всегда казалось, что эта скала — живая. Казалось, она знает меня, защищает, а иногда даже заботится обо мне.

— Но ты не полагала, что это может быть не просто скала, а душа человека? Мужчины, который сильно влюблен?

Она опустила глаза, уставившись на бутылку с вином.

— Никогда, — сказала она и отхлебнула еще вина, чтобы скрыть свое смущение. Напиток приятно согрел горло и желудок, заставив все ее тело расслабиться.

Арман уселся перед ней на покрывало, вытянув стройные длинные ноги. Между пальцами он все крутил сломанный прутик.

— Не позволяй истинным чувствам и серьезным переживаниям смутить себя, chérie. Они так же важны для души, как и настоящая любовь, — сказал голос, что грел ее, как подогретое виски.

Она улыбнулась.

— Будто сказано настоящим французом.

— А почему же нет? — возразил он. — Я ведь и есть настоящий француз.

Она быстро наклонила голову, пряча улыбку.

— Вы совершенно правы. — Все французы, с которыми ей доводилось встречаться, чем-то напоминали Армана.

— Почему ты улыбаешься? И почему пытаешься скрыть это?

Ее глаза невинно расширились.

— Кто, я?

Его черные брови сошлись на переносице.

— На острове есть еще кто-нибудь?

— Честно говоря, нет, — призналась она, затем подумала: возможно, пришло время просветить его немного, рассказав кое-что из текущих событий. — Видите ли, давно уже укоренилось мнение, что французы своенравны и влюблены в любовь. Они также известны своим шовинизмом.

— Что это такое — шовинизм?

— Это слово образовано от имени одного из ваших соотечественников, Шовена. Он был солдатом, безгранично преданным Наполеону и его делу. С тех пор слово стало обозначать преувеличенный патриотизм или, в сегодняшнем мире, любое преувеличенное чувство. Женщины часто употребляют это слово, говоря о мужчине, откровенно утверждающем свое превосходство.

Его нахмуренное лицо стало еще серьезнее.

— Я ничего об этом не знал, — жестко сказал он, — и никогда не слышал о Наполеоне.

— Охотно верю. — Она потянулась, чтобы дотронуться до его руки, и он сжал ее пальцы. — Извините, я забыла. Наполеон был бригадным генералом, затем стал императором Франции — все это произошло в самом начале девятнадцатого века. Но видите ли, мне немного трудно вспоминать историю: в университете у меня не было особого интереса к этому предмету. И то, что я могу вспомнить, гораздо меньше того, что я забыла.

— Ты училась в университете?

Она кивнула.

— Да. В университете штата Мэриленд.

— Что же, все женщины учатся в этом университете или только некоторые?

Она улыбнулась.

— Почти половина учащихся во всех учебных заведениях — женщины. Особенно на первых двух курсах.

В комичном недоумении он поднял брови.

— Женщины учатся в тех же университетах, что и мужчины?

Она покивала, улыбаясь все шире.

— Когда-то давно в Америке женщины посещали школы только для женщин. Но теперь это изменилось, теперь мы можем даже жить с мужчиной, который нам нравится, не выходя за него замуж. Собственно говоря, многие из моих университетских подруг жили с мужчинами, пока учились. Женщины перестали быть только племенными кобылами Они могут наслаждаться равной, с мужчинами свободой, включая и сексуальную.

Арман выпрямился.

— Но это же неправильно! Как же эти женщины могут смотреть людям в лицо, не опасаясь позора?

Хоуп тоже выпрямилась.

— При чем тут позор? Что более стыдно: мужчине жить с женщиной или женщине жить с мужчиной?

— Ответ, разумеется, совершенно очевиден. Позор падает на женщину — за то, что она допустила подобное. У нас есть название для таких женщин, и оно не из приятных! — властно закончил он.

— Я вижу, наши взгляды из вопрос о совместном образовании расходятся, — медленно проговорила она. — В любом из этих случаев нет ничего позорного. Как только молодые люди становятся совершеннолетними, выбор — это их дело, и ничье больше.

Хоуп видела, что Арман старается сейчас переварить информацию, которая — по крайней мере с его точки зрения — была невероятной.

— Ты умеешь читать?

Она поморгала при такой резкой смене темы, но ответила:

— Да. Каждый в США должен посещать школу, пока ему не исполнится хотя бы шестнадцать лет. Затем все, кто хочет, могут продолжить образование в колледже или университете. И мужчины, и женщины.

— Поразительно, — пробормотал Арман, размышляя над услышанным. Затем он встретился с ней глазами. — Ты будешь мне читать, — сказал он, словно подводя итог их беседы.

— Читать? — Неужели перед ней сам Шовен собственной персоной? Голос ее прозвучал жестко от переполнявшего его сарказма. — И что же вы хотите, чтобы я вам читала?

Арман помахал в воздухе рукой.

— Что угодно. Что-нибудь такое, что расскажет мне, каким стал этот мир сегодня. — Взгляд его заблуждал, и Хоуп поняла, как неуверенно он чувствует себя в этом новом для него мире, где он так неожиданно оказался. — Книги ведь по-прежнему все еще существуют, правда?

— Да, я даже думаю, у меня в доме найдутся старые газеты или журналы.

Он радостно улыбнулся.

— Чудесно. Для начала сойдет.

— Конечно, — тихо проговорила она. Даже слишком тихо. Если бы он знал ее так хорошо, как думал, он догадался бы, что внутренне она старается уклониться от такого предложения. — А почему, черт побери, вы сами не можете их читать?

— Не ругайся. Это весьма не идет даме. Даже той, которая носит панталоны. — Он с наслаждением и презрением одновременно посмотрел на ее соблазнительные ноги, плотно обтянутые темно синей тканью джинсов, и продолжил: — Да потому ma chérie,[7] что я не очень хорошо читаю по-английски. А поскольку ты англичанка и говоришь по-английски, я осмелюсь предположить, что ты также и читаешь по-английски. Разве я не прав?

На этот раз ее улыбка была такой теплой и искренней, что вызвала у него ответную. Должно быть, настоящая мудрость приходит только в возрасте более двухсот лет. И она решила не спорить сейчас о том, англичанка она или нет. У него и так достаточно информации.

— Совершенно прав.

— Значит, ты могла бы принести газеты и почитать мне что-нибудь из новостей? — терпеливо продолжил он.

Она взмахнула в воздухе рукой, как это только что сделал он.

— Попозже. Сейчас я очень хочу есть.

Арман опять нахмурился и заговорил только после того, как налил себе в стаканчик вина. Она принялась жевать бутерброд с арахисовым маслом и медом.

— Ф-фу! — гневно воскликнул он, с размаху ставя стаканчик на покрывало. Целый поток французской речи хлынул у него изо рта. Хоуп слабо догадывалась, что он за что-то ругает ее, но никак не могла понять, за что же именно. Французский, который она проходила в старших классах школы, мог пригодиться ей только для выражений вроде «Ручка моей тети — на столе».

Она откусила от своего бутерброда еще кусочек, опасливо ожидая, будет ли Арман продолжать свою обличительную речь или же объяснит ей, в чем дело.

— Что это такое? Козлиная моча? Просто отвратительно! — Весь его вид показывал, что он подбирал выражения помягче. — Я-то думал, ты пьешь вино, но эта жидкость — фу, это что-то новое! Возможно, ее применяют при пытках… или это лекарство от какой-то смертельно опасной болезни! — Он попытался прочитать, что написано на этикетке.

Хоуп проглотила кусочек бутерброда, стараясь скрыть усмешку.

— Это недорогое американское вино. Поскольку я не часто пью вино, то мне оно кажется вполне сносным.

— Вино? Ба! Да это только кисловатая, подкрашенная водичка! За какой достойный сорт вина выдает себя эта подделка?

Она повернула бутылку, чтобы самой прочитать.

— Здесь написано, что это — «шабли»…

— Это столовое вино не годится даже для того, чтобы подавать его британцам!

Хоуп уже не могла больше сдерживаться и расхохоталась.

— Что тут смешного? — спросил Арман, и гнев исказил его черты.

— Извините, — с трудом проговорила она, когда сумела наконец остановиться. — Просто все складывается до того смешно! Я ведь должна тут отдыхать и восстанавливать здоровье. А вместо этого нахожу призрака и даже усаживаюсь поесть вместе с ним. И все, что мы можем делать, — это ссориться из-за плохого вина!

Лицо Армана прояснилось, выказывая самодовольную радость.

— Ага, так ты согласна со мной, что это дрянное вино?

— Вино? — возмущенно проговорила она, снова вздрагивая от смеха. — Мужчина всегда должен настоять на своем, даже если наступит конец света!

Он посмотрел на нее, затем потянулся за бутербродом. Прежде чем осторожно откусить кусочек, он внимательно посмотрел на содержимое.

— Скажи мне, ты не любишь мужчин? И поэтому так ядовито отзываешься о нас?

Ее улыбки исчезла.

— В настоящий момент я не слишком-то без ума от мужчин. Но если вы спрашиваете, не предпочитаю ли я женщин, ответом будет решительное «нет».

Лицо его разгладилось. Где-то над головами защебетала птица.

— Понимаю. Я так и думал, потому что, когда сжимал тебя в объятиях, ты реагировала.

— Это была лишь инстинктивная реакция, такая же, как у вас, когда ваше тело реагировало на мою близость. Вы излучали тепло, а я была мокрой и озябшей.

— Тебе не следовало обращать внимание на мою реакцию, — твердо заявил он. — Даме это отнюдь не пристало.

— О, ради Бога, — сказала она, почувствовав себя значительно лучше оттого, что теперь в неловкое положение попал Арман, и потянулась за другой половинкой бутерброда.

— Как ты думаешь, что же теперь будет? — спросил он, немного помолчав.

— Я думаю, нам надо выяснить, почему вы так и не нашли покой с момента… с момента вашего ухода.

— Моей смерти?

— Да, — ответила она. — Должна же быть причина. — Она порылась в сумке и нашла наконец на самом дне фотографии. Она так увлеклась, что забыла показать ему все снимки и расспросить о событиях, запечатленных на них. — Вот. Посмотрите и скажите мне, что из этого вы припоминаете? — Хоуп протянула ему фотографии.

Арман уставился на них, явно не желая брать в руки.

— Они не причинят вам вреда. Возьмите.

Он медленно выпрямился и сел, скрестив ноги, прямо напротив нее. Затем вытер руки о панталоны и потянулся за фотографиями. Одну за другой он рассматривал их, и лицо его каменело с каждым новым снимком. Просмотрев их все до конца, он начал проглядывать снова.

— Ну что? Припоминаете что-нибудь? — спросила Хоуп, и голос выдал ее волнение.

— Да. Теперь я все вспомнил.

— Отлично! — Хоуп выжидательно наклонилась вперед. — Кто эти люди? Что им было надо? Кто из них напал на вас?

Длинный палец указал на человека в высоких сапогах и подбитом мехом плаще на плечах.

— Это — охотник-траппер, но он больше жил в Гранд-Портидже, чем в лесах. Его звали Франсуа Турбэ. Вот этот, — он показал на фигуру с вытянутым лицом рядом с Турбэ, — этот работал у отца Фейт и шпионил за мной. Он был заурядной личностью. Его звали Жак Пийон. А вот он… — Арман показал на человека, стоявшего несколько поодаль, — это самый жестокий человек из всех, кого я когда-либо встречал. Его имя Анри Удон, и он постоянно стравливал всех вокруг, чтобы заставить подраться. Он всех ненавидел. Всех, кроме капитана Тревора. И иногда мне кажется, что он лишь терпел капитана, так как Анри нужно было его расположение, а иначе его бы вышвырнули с территории.

— Кто из них убил вас?

Он снова посмотрел на фотографии, аккуратно разложил их на покрывале, затем принялся раскладывать по порядку, как ранее это делала Хоуп.

— Само убийство тут не изображено, — пробормотал Арман, словно обращаясь к самому себе. Затем он уставился на скалу, и мысли его, вероятно, обратились к той ужасной сцене. — Я был таким нетерпеливым. Я приехал в Порт-Гурон, переодевшись торговцем, скупающим меха, потому что солдат французской армии тут не очень жаловали. В Порт-Гуроне я нанял Жака Пийона, чтобы он проводил меня к моему брату в Форт-Франсес — последнее место, где его видели. Мы остановились в Гранд-Портидже, но выяснили, что на этой территории племя оджибве вело войну с другим племенем. Жак нанял двух человек: они лучше знали, как перемещаться в этих краях по суше. Вместо того чтобы плыть по Пиджен-Ривер[8] до самого Форт-Франсеса, нам пришлось увертываться от враждующих племен, проходя по суше большой круг. В результате мы, считай, вернулись на прежнее место. Оказавшись к югу от Гранд-Портиджа, укрылись на островке, так что враждебно настроенным индейским племенам было не так-то легко добраться до нас. Здесь я зарыл мой латунный сундучок и переоделся в военную форму, ведь теперь мы были уже на территории, которую контролировала Франция. Сундучок оказался слишком тяжел, и нести его было чересчур обременительно, да к тому же я не доверял моим спутникам. В том сундучке хранился мой дневник и миниатюра с изображением Фейт. — На мгновение он прикрыл глаза, а когда снова открыл их, Хоуп прочитала в них такую тоску, что у нее дрогнуло сердце. — Я пытался уговорить моего брата вернуться домой и возглавить дело семьи, как велел ему долг, но он отказался. Наконец я уступил, и мы вернулись назад тем же путем, что и пришли туда. Когда мы добрались до этого островка, остальные разбили лагерь внизу, а я поднялся сюда. Я готов был выкопать сундучок, когда они напали на меня.

Хоуп нахмурилась.

— А зачем им был нужен этот сундучок? На мой взгляд, там не содержалось ничего ценного.

Он продолжал говорить, словно она и не сказала ничего:

— Я носил ключ всегда при себе. Это был большой ключ из слоновой кости, оплетенный латунью. Сундучок представлял для меня настоящее сокровище, потому что в нем я хранил мой свадебный подарок для Фейт. Я собирался подарить его ей, когда мы добрались бы до корабля и капитан обвенчал бы нас. — Лицо его затуманилось от горьких воспоминаний, хлынувших из прошлого. — В ней была вся моя жизнь, моя любовь. Все на свете.

Хоуп почувствовала ком в горле, когда увидела, что красивый мужчина, сидящий перед ней, тихо плачет и слезы текут и текут по его щекам.

— Фейт была для меня всем, — прошептал он. — Свет солнца исчезал, если ее не было рядом. — Надеясь снова обрести ее, он не смог оставить землю, когда пришел его час.

Хоуп прокашлялась.

— А на что им была нужна миниатюра Фейт?

Арман посмотрел на нее, словно увидев в первый раз с тех пор, как начал говорить. Затем он улыбнулся, и эта улыбка, горькая и ласковая одновременно, тронула ее сердце.

— Не портрет. Им нужен был мой дневник, так как им было известно, что сведения, содержавшиеся в нем, могли оказаться опасными и для отца Фейт, и для них самих. Не все было в порядке в факториях, которыми пользовались скупщики меха. Они обманывали Францию, но надували также и Англию. И они знали, что я, возможно, написал обо всем этом.

— Так, выходит, это и было мотивом для убийства вас? — Хоуп наклонилась вперед и дотронулась до руки Армана, словно желая, чтобы он продолжал говорить.

— Oui. И это, и то, что им каким-то образом стало известно, что мы с Фейт решили уехать через четыре дня, когда я добрался бы до Порт-Гурона. — Его лицо исказилось от боли. — Но как им стало все известно? Никто ведь не знал об этом — только мы с Фейт, да проводник, который должен был помочь нам переправиться через озера и реки.

— Возможно, этот проводник испугался. Возможно, он пришел с этим к капитану.

— Нет, — ответил Арман убежденным тоном. — Он так же сильно хотел поскорее убраться отсюда, как и мы. Его жена была в положении и дожидалась его в Нью-Йорке. Они собирались открыть вместе булочную. Он был так взволнован, так счастлив, что покидает дикие места и возвращается к цивилизации — если можно назвать этим словом грязные улочки Нью-Йорка.

Хоуп припомнила свой недавний визит в Нью-Йорк. Если бы только Арман мог увидеть город сейчас!

— Может, это отец Фейт запугал ее и заставил рассказать ему все? В конце концов, он ведь был ее отцом.

Арман покачал головой.

— Нет. Я знаю, что она боялась его, но хотела уехать так же, как и я хотел, чтобы она уехала со мной. Она любила меня. Я знаю!

Сердце Хоуп разрывалось от сочувствия к нему. Несмотря на то, что он говорил сейчас, она понимала: теперь Арман сомневается в любви Фейт. В самом начале ей тоже очень хотелось верить в то, что Фейт недостаточно сильно любила его, что о любви Ромео и Джульетты здесь не может быть и речи. Один лишь каприз и желание поверить в любовь…

— Вы думаете, они нашли сундучок?

Он пожал плечами.

— Вряд ли. Ключ из слоновой кости — вот все, что они могли забрать. — Глаза цвета индиго ласкали ее. — Какая разница? Теперь все кончено.

— Как — какая разница?! Если ваши враги нашли сундучок, значит, они получили то, что хотели. Если же не нашли, возможно, всю свою оставшуюся жизнь им приходилось оглядываться и бояться, что кто-то может обвинить их в том, что они совершили нечто нехорошее.

— Они воровали меха и использовали деньги на то, чтобы приобретать землю на востоке. Они образовали компанию, в которую направлялись все средства, а затем поверенный в Англии приобретал землю за пределами колоний. Они собирались создать свое собственное государство.

— Ну вот. — Хоуп откинулась назад, удовлетворенная ответом. — По крайней мере сейчас нам известно, что у них ничего не получилось. Колонии начали враждовать с Великобританией и завоевали независимость. Затем вся земля была поделена на районы, которые мы называем штатами. Каждый штат обладает самоуправлением под защитой Соединенных Штатов Америки.

Арман с интересом посмотрел на нее, и она поняла, что ей снова удалось заинтриговать его.

— Но кто же правитель? Англичанин, француз или испанец?

— Новая Франция, как вы ее называете, сейчас зовется Канадой, в ней правит премьер-министр. А в Америке правят президенты, и все они — американцы.

— Американцы? Они что же — индейцы?

— Нет, — ответила Хоуп, усмехаясь. — Американцы. Люди, родившиеся в Америке или прожившие здесь достаточно долго, чтобы получить гражданство.

— Выходит, их так много? Но даже в мое время дети, родившиеся у англичанок, становились подданными Британии. — Лоб его собрался в морщины, словно он никак не мог осознать, что она говорила, разобраться в этом.

— Вот что я вам скажу. Завтра я принесу не только газеты, но и учебник истории. В доме, должно быть, найдется штук десять. Пожалуй, это поможет вам разобраться во всем лучше, чем мои объяснения. — Хоуп начала собирать остатки в сумку для пикника, вдруг заметив, что поздний закат уже начал свое феерическое представление. Они провели за разговорами весь день и начало вечера. — Утром я вернусь, — пообещала она больше самой себе, чем ему. — И я принесу еще еды, так, что мне не придется лишний раз ходить туда и сюда по этому проклятому холму.

— Не ругайся, это…

Не успел он закончить фразу, как она перебила его:

— Я знаю, это… это не пристало даме. — Она засмеялась, подумав, что будет, если увезти его с этого острова в цивилизацию. Какой уж там культурный шок! У него, возможно, будет сердечный приступ! — Я постараюсь запомнить, но это будет нелегко.

— Merci, — пробормотал Арман и встал, чтобы она могла сложить покрывало на клеенчатой основе.

— Не за что, — автоматически ответила она, думая сейчас о другом. Где он будет спать этой ночью? На земле, плавая в воздухе, свернувшись калачиком у подножия скалы? Так где же? Она протянула ему сложенную ткань. — Вот, возьмите, я оставляю это вам. Просто, на всякий случай.

— На какой случай?

— На случай, если вам это понадобится.

— Ты полагаешь, мне понадобится снова подкрепиться, пока тебя не будет?

— Нет, но… где вы будете спать? — выпалила она наконец, чувствуя себя ужасно глупо, пока не увидела выражение его лица. Сам он об этом и не подумал!

— Может быть, ты и права, chérie. Понятия не имею, где я буду спать — да и буду ли. И буду ли я все еще здесь, когда наступит рассвет. — Он улыбнулся, и тепло согрело ее изнутри. — Но мы посмотрим, не так ли?

— Да, мы посмотрим, — ответила она. — А пока попытайтесь думать о другом, о том, что могло бы помочь нам разрешить загадку: почему вы все еще здесь? Может быть, две головы вместе смогут найти ответ на этот вопрос.

— Мне бы очень хотелось, чтобы две наших головы были вместе, chérie. Это бы нам с тобой весьма пригодилось. Да?

— А я-то думала, что вы — приличный призрак! — возмутилась она. — Приличные призраки не разгуливают вокруг и не строят куры!

— А откуда тебе это известно? — Глаза его блеснули. — Ты же сама сказала мне, что я — твой первый призрак.

— Ох уж эти мужчины! И вы такой же! Заявляете, что любите Фейт, а сами готовы завалить в сено первую попавшуюся девушку!

Он застыл, словно она ударила его.

— Вы правы. Я действительно люблю Фейт. Я позволил себе поверить, всего на мгновение, что вы — это она. Простите меня, если я обидел вас.

Хоуп понимала, что ей следовало оставить эту тему, но словно какой-то настойчивый чертенок вселился в нее, не позволяя закончить на этом.

— Тогда, будьте любезны, не забывайте, кто я такая. Давайте разберемся с вашей проблемой, чтобы вы могли отправиться туда, где вам полагается быть, а я бы смогла продолжать мою собственную жизнь.

— Oui, — пробормотал он, поворачиваясь к ней спиной. Так мы и поступим, mademoiselle Хоуп. Доброй ночи. — Он зашагал прочь и вскоре исчез за валуном, оставив ее одну.

Стоило ему уйти, как она почувствовала одиночество.

Глава четвертая

Туманная дымка таинственно клубилась в нескольких футах над спокойной водой. Белые клубы тумана путались и в соснах.

Арман сжался в комочек под водонепроницаемой тканью и наблюдал, как стройная женская фигурка спешит по тропинке к небольшой лодке, привязанной к причалу. Куда она направляется? Бесполезно было пытаться окликнуть или догнать ее. Он не мог уйти далеко, не ударяясь об эту невидимую стену. К тому же он сомневался, услышит ли она его голос. Пальцы его покалывало от желания провести рукой по ее волосам, доходившим ей почти до пояса, от нетерпения прижать ее головку к груди.

Чувства, вызванные этой мыслью, заставили все его тело напряженно застыть. Его пальцы крепче сжали край покрывала. Но у него нет сил избавиться от этих мыслей. Глубокая печаль переполняла его. Mon Dieu! Он действительно призрак. Призрак! И неважно, что он чувствует себя по-прежнему настоящим мужчиной, а не каким-то там видением. Факт остается фактом. Он лишился своего времени, своего прошлого, своей жизни… и его подхватил, словно водоворот, пугающий поток будущего. А он даже не знал, что ждет его в этом будущем!

Друзья и родственники Армана так же, как его враги и соперники, давно покинули мир, оставив его одного с женщиной, которая так похожа на Фейт. С женщиной, которая клянется, что она и другие, подобные ей, стали свободными. И что это значит? Кроме того, чтобы бегать обнаженной, что еще могла она делать в этом новом, современном ей обществе? Он видел изображения — фотографии, — но не был уверен, что знает, для чего они нужны. Он видел приспособление, которое она называла застежкой-молнией, но для чего оно было нужно, кроме как для того, чтобы скреплять ее одежду? Похоже, это было лишь заменой пуговиц. И тут нет ничего принципиально нового — это приспособление пришло на смену другому, которое успешно применялось раньше. Он не мог охватить все отличия, на которые указывала Хоуп.

Ее небольшая лодка издавала странный, постукивающий звук, который эхом разносился над неподвижной перед рассветом водой. Он прищурился и в первый раз заметил: на корме лодки крепилось нечто, что, скорее всего, и издавало это гудение. Хоуп отплыла прочь от острова и направилась прямо к причалу на другом берегу озера. Лодка двигалась очень быстро — намного быстрее, чем четырнадцать путешественников — скупщиков меха могли бы заставить двигаться свои canots de maîtres[9] по только им известным маршрутам.

Брови его недовольно сошлись на переносице. В мире оказалось так много нового, чего он не знал и не мог понять! Неужели он так напугал ее, что она решила оставить остров навсегда? Он старался не думать об этом, но разве это возможно?

Арман положил голову на колени и крепко зажмурил глаза. Несмотря на то что он был так галантен вчера с Хоуп, ему было очень страшно. Он боялся увидеть прошлое и заглянуть в будущее. Странно, но больше всего он боялся потерять Хоуп.

Неважно, верила она ему или нет, но разве мог бы он испытывать подобные чувства к Хоуп Лэнгстон, если бы она не была на самом деле его Фейт? Разве не так? Его любовью. Его жизнью. Ни один мужчина не станет испытывать влечение к женщине потому только, что она похожа на другую женщину, которую он любит. Он должен также чувствовать, что души их созданы друг для друга.

Глухой стон вырвался из его груди, но некому было услышать, как он прозвучал в прохладном утреннем воздухе.

Хоуп прибавила скорости, направляясь в сторону Ту-Харборса — небольшого городка, расположенного у шоссе к югу от причала, с которого она отплывала к себе на остров. Ей нужно было немного побыть одной, чтобы привести мысли в порядок и переварить все случившееся.

Но смысл в этой разрозненной цепи обстоятельств найти трудно. Как ей склеить воедино всю картинку? Призрак? На ее острове? Невозможно! Особенно призрак, которому больше двухсот лет, который к тому же высокомерен и надменен, как любой мужчина сегодня. Она не могла справиться с усмешкой, заставлявшей вздрагивать краешки губ. Кое-что совсем не изменилось за прошедшее время, и, совершенно очевидно, это относится к природе мужчин.

Но почему Арман оказался здесь? Вероятно, что-то случилось, и он — или его дух — застрял во времени. Но что? И почему именно сейчас? Она знала обо всем этом слишком мало, чтобы вести разговор со знанием дела. Ей нужно прежде всего зайти в библиотеку. Должны же быть книги по призракам, или по переселению душ, или как там называется то, что переживает сейчас Арман? На данный момент у нее не было догадок, чтобы утверждать, что именно заставило его вернуться: насильственная смерть или горячая любовь к Фейт. Может быть, и нечто совсем иное.

В любом случае должно же быть что-нибудь, что поможет ему обрести покой. Может быть, разгадка тайны — в закопанном сундучке, где хранится миниатюра Фейт, или в ключе из слоновой кости, которым открывался сундучок? Или, может быть, надо отыскать могилу Фейт и нараспев произнести над ней какие-нибудь заклинания? Или нужно отыскать могилу Армана? Как поступить, она не знала, и было ясно, что не знал и Арман. Прошлой ночью она не сомкнула глаз, размышляя о случившемся, и решила, что должна найти ответы. Наступившее утро как нельзя лучше подошло для того, чтобы начать поиск. Хоуп понимала: понадобится много времени и прочих вещей, чтобы разгадать эту загадку.

Придется пробовать все по очереди и смотреть, каковы будут результаты. Немалые надежды Хоуп возлагала на библиотеку — те ответы, которые были ей нужны, могли храниться там.

Однако когда она добралась до маленького живописного городка, то поняла, что ей нужно нечто большее: бо´льшая библиотека, больше источников информации.

Хоуп прошлась по центральной улице, время от времени заходя в многочисленные магазины одежды, где можно было купить или взять напрокат все, что требовалось туристам.

Она торопилась… ей так много предстояло сделать!

Хоуп вздохнула, доставая из багажника последний бумажный пакет. Купить пришлось гораздо больше, чем она предполагала. Багажник машины, заднее сиденье и даже часть переднего были завалены пакетами и сумками с провизией. Потребовалось сходить несколько раз туда и обратно, чтобы загрузить их в маленькую лодку.

По ее мнению, она купила все необходимое, что могло бы в ближайшие две недели или около того немного облегчить жизнь Армана на острове. Продуктов, остававшихся в доме, должно было хватить на пару недель, но ведь они покупались из расчета на одного едока. Этого оказалось явно недостаточно для того, чтобы удовлетворить аппетит Армана. Хотя он и был призраком, но ел, как и полагалось любому здоровяку вроде него.

Когда Хоуп направила свою лодку к острову, послеполуденное солнце, словно ярко-оранжевый мяч, зависло над вершинами деревьев, заливая сосны ослепительным светом. Несмотря на усталость, она не могла не заметить красоту заката, от которой перехватывало дыхание.

Однако тут же внимание ее было привлечено тем, что кто-то прокричал ее имя. Повернув голову, она осмотрела линию берега. Арман стоял примерно в ста фугах от причала и размахивал руками, чтобы обратить на себя ее внимание. Белая рубашка у основания шея была распахнута, обнажая край поросли темных волос, которые, несомненно, покрывали всю его грудь. Пыльные ботфорты на таком расстоянии казались черными как чернила. Темно-золотистые панталоны выгодно подчеркивали линии его стройных ног. Наверное, для своего времени Арман был довольно высок, размышляла Хоуп, прикидывая, что до шести футов, вероятно, ему не хватало нескольких дюймов. Никто бы не смог выглядеть более настоящим и менее всего похожим на привидение, чем он.

Его улыбка показалась ей просто ослепительной, когда она наглушила мотор и лодка скользнула к берегу. Наклонившись вперед и уцепившись сильными пальцами за край носа лодки, Арман подтянул ее на пологий берег.

— Я думал, ты не вернешься, — сказал он, и глаза цвета индиго приковали ее к месту.

— Мне надо было сделать покупки, — ответила Хоуп. — Но что с вами случилось? Я думала, вы не можете спуститься с холма.

Взгляд его метнулся в сторону, однако она все же успела заметить отразившуюся там боль.

— Да, не могу, но оказывается, с этой стороны я могу приблизиться к воде. А с другой стороны могу зайти в воду на три рода.[10] Но потом я снова ударяюсь о ту же стену. — Неизъяснимо печальная улыбка появилась на его губах. — По крайней мере я теперь знаю, где могу выкупаться.

— А вы не пробовали обойти остров кругом? Вдруг где-нибудь есть дыра! — В голосе Хоуп прозвучало такое же возбуждение, какое отразилось и на ее лице.

Он покачал головой, и последние алые лучи заходящего солнца упали на его волосы.

— Бесполезно, любимая. Я не могу перебраться через верх и не могу нырнуть под эту стену. Я знаю. Я пробовал и пробовал с тех пор, как ты уплыла сегодня утром.

Она оглянулась на лодку, где громоздились ее покупки.

— Тогда помогите поднять все это на холм. У меня для вас кое-что есть.

Его брови поползли вверх.

— Для меня? Подарки?

Она рассмеялась, и чистый ясный смех разнесся над вершинами деревьев. Он и не знал, что смех этот долго заставил себя ждать — до тех пор причин смеяться не было, как не было и никого, кто мог бы разделить ее смех.

— Да, подарки, — весело ответила Хоуп, кидая ему одну из самых больших сумок. — Это поможет вам, пока…

Голос его прозвучал мягко, а взгляд казался еще мягче, когда он проговорил, сжимая в руках сумку:

— Пока я еще здесь?

— Да. — Она потянулась и взяла другую сумку, не обращая внимания на какую-то пустоту, пронзившую ее душу при этой мысли.

Она передала ему целую охапку свертков, затем взяла несколько сумок сама. Словно два друга, они зашагали по тропинке к холму. Хоуп шла позади Армана, наблюдая, как при каждом шаге ритмично сокращаются его мускулы. Для призрака он был в изумительно хорошей форме. А как мужчина выглядел просто потрясающе.

— Итак, что же это такое? — поинтересовался он, роняя свертки на землю под большим дубом.

Она застонала от облегчения, опустив и свою ношу, и начала копаться в сумках большего размера. Наконец с удовлетворенной улыбкой вытащила объемистый сверток.

— Вот!

Глаза Армана выжидательно сузились.

— И что же это за куль?

Хоуп потрогала ткань, а затем подняла взгляд на Армана, подавляя улыбку.

— Это пуховый спальный мешок. Один из лучших, что есть в продаже. — Она развязала веревку, позволив спальнику развернуться. — Видите?

Арман наклонился, пощупал материал, потом сильными умелыми руками перевернул спальник.

— Застежка-молния? Правильно? — спросил он, играя замочком молнии.

— Да, молния. Туда забираются, затем закрывают молнию, и становится тепло.

— И очень уютно?

Она усердно закивала.

— Очень.

Улыбка, которая тронула губы Армана, отразившись ямочками на щеках, наполнила все существо Хоуп теплом. Она уставилась на него, словно загипнотизированная.

— Merci bien, ma petite,[11] — мягко проговорил он, трогая пальцем ее нежную щеку, отчего словно электрический разряд пробежал по ее спине.

— Не за что. — Губы Хоуп слабо шевельнулись, отвечая ему.

Взгляд его глаз был прикован к ним, все его тело тянулось к ней.

— Какая ты милая, — пробормотал он, наклоняясь к Хоуп и ласково касаясь ее полуоткрытых губ. Поцелуй его был теплым, нежным, но и твердым. Словно подогретый бренди заструился по ее жилам, когда губы Армана сомкнулись на ее губах.

Хоуп сжала конец спальника, и пальцы схватили материю, будто желая разорвать ее. Электрические разряды пробегали по телу, заставляя ее отвечать на его поцелуй и думать только о том, как нежно ласкают его губы.

Едва Арман оторвался от нее, как Хоуп задрожала словно в ознобе, оттого что его не было больше рядом с нею. Ее глаза были полузакрыты, и видно было, как бьется пульс в маленькой ямке у основания шеи.

— Ты такая милая, что позаботилась обо мне, — проговорил он.

— Не могу же я допустить, чтобы призрак, находящийся на моем попечении, замерз до смерти. Что бы я тогда с тобой делала?

Он усмехнулся, снова расслабившись. Это показалось ей странным, но в какой-то момент она могла бы поклясться, что он был так же взволнован их поцелуем, как и она.

— Убрала бы подальше, как еду, чтобы я не испортился?

Глаза Хоуп округлились.

— Продукты! Они все еще в лодке! — Она вскочила и побежала вниз по тропинке. — И все остальное тоже!

Сейчас она даже не стала оборачиваться, чтобы посмотреть, следует ли он за ней. Ей нужно было время, чтобы разобраться в своих чувствах. Она была уверена, что оба они знали: поцелуй повлиял на них обоих больше, чем должен был.

— У меня еще есть пара «ливайсов» и рубашка для тебя! — бросила Хоуп через плечо. — Они должны быть более удобными, чем то, что на тебе сейчас надето!

— Что это такое — «ливайсы»?

— Голубые джинсы! — Хоуп рассмеялась, представив, каким станет выражение его лица, когда он увидит их.

— Мне они не нужны, — сказал Арман, подходя к ней сзади поближе, чтобы принять у нее из рук несколько сумок. Затем он снова пошел за ней вверх на холм. — У меня превосходный портной и он — единственный, кому я доверяю.

— Тебе понравится, — пообещала она. — Кроме того, портного твоего здесь нет, так что придется обойтись купленными джинсами.

— Посмотрим, — ответил Арман, но по тону его голоса Хоуп поняла, что он уже принял решение.

И через двадцать минут убедилась: он был совершенно прав. Легкая фланелевая рубашка в клетку, которую она купила Арману, оказалась слишком тесной для его могучей груди. Рукава кончились почти у самых локтей. Но джинсы… С джинсами вышло еще забавнее.

Он стоял перед ней, и его красивое лицо выражало крайнюю степень отвращения.

— Я не представляю, что думают о самих себе американцы, если они носят подобную одежду, — пробормотал он, рассматривая собственные ноги.

— Если ты спустишь их немного, чтобы они держались на бедрах, а не на талии, получился лучше, — сказала Хоуп, стараясь побороть смех.

— На бедрах? — он поднял бровь. — Если я это сделаю, то ткань на derrière[12] совсем провиснет. — Он повернулся, чтобы она смогла увидеть. — И эта ткань очень грубая, очень жесткая. Это изготовлено для крестьян, работающих в полях. Разве я не прав?

— Нет, — выдохнула она, — все американцы очень любят носить эту одежду в свободное время.

Он принялся расстегивать пуговицы — ему явно не терпелось поскорее снять ненавистные джинсы.

— Я так и знал. Я знал, что у французов хватит ума не создать ничего столь отвратительного, — проговорил он, и вид его оказался куда более красноречивым.

Этого было достаточно. Хоуп согнулась от смеха пополам. И к тому времени, как она смогла перевести дыхание, он уже вернулся из-за валуна, где в уединении переоделся.

— Тебе приятно, что я испытал такое унижение, Хоуп? — Казалось, кто-то ущипнул его за кончик носа.

— Пожалуйста… — она протянула к нему руку, — попытайся понять. Все сейчас носят такую одежду, даже во Франции. Я просто не знала точный размер и не могла выбрать их так, чтобы они подошли тебе по фигуре. Я смеялась вовсе не над тобой, просто увидела нашу одежду твоими глазами, и мне это показалось очень смешно. Я не виню тебя за то, что ты не хочешь ее надевать.

Он уставился на ее руку, словно принимая какое-то важное решение. Постепенно на лице его появилась улыбка, и уже знакомое тепло охватило Хоуп.

— Мне кажется, я догадался, — сказал он. — Поскольку ты носишь такую одежду, ты хотела и мне привезти то же самое. Но, видишь ли, моя Хоуп, твоя фигура куда более… как бы это сказать… куда более гибкая, чтобы носить подобное. Если ты не возражаешь, я останусь в том, в чем чувствую себя удобно. Я могу постирать свои вещи в озере.

— Ты прав, — улыбнулась она. — В следующий раз попробую купить другой размер.

— Никаких следующих разов, Хоуп! — властно распорядился он. — Я останусь в том, что сейчас на мне, и покончим с этим.

Хоуп усмехнулась. Должно быть, он просто возненавидел джинсы.

— Хорошо, — сказала она.

— Прекрасно. А теперь давай посмотрим, что там еще есть.

Когда они все распаковали, уже почти совсем стемнело. Без долгих разговоров они поставили палатку, которую купила Хоуп, и повесили на ближайшее дерево газовый фонарь.

— Ну вот, — проговорила она, вытирая руки о ставшие совсем пыльными джинсы. — Так гораздо лучше.

— Лучше, чем что? — спросил Арман, нахмурив лоб.

— Лучше, чем ничего.

— Спальный мешок лучше всего. Он такой мягкий.

— Пуховый спальный мешок, — поправила она. — Он набит гусиным пухом.

Арман немного расслабился.

— Я должен постараться выучить английский получше, да? Это очень похоже на couvre-pied[13] или на перину, которая была у нас дома, только ткань совсем другая.

— Это искусственное волокно, называется «нейлон», — весело объяснила она. Ее и забавляло, и раздражало, что ей приходится объяснять ему все, что она сама принимала как само собой разумеющееся. — И раз уж мы заговорили о прошлом и настоящем, скажи, во Франции были библиотеки, когда ты жил там? Это место, куда можно пойти и взять почитать книгу, а потом вернуть.

Он покачал головой.

— Только очень богатые люди могли позволить себе приобрести библиотеку для дома. — Он пожал плечами. — И с какой стати бедняки стали бы брать книги для чтения? Их не учили писать или читать, так что для них книга была лишь предметом, с которого надо вытирать пыль.

— Сейчас все по-другому. Сейчас есть печатные прессы, и каждый месяц выпускаются сотни книг. Большинство из них поступает в публичные библиотеки, там же можно и заказать любую книгу. Таким образом, люди могут читать все, что представляет для них интерес.

— Значит, сейчас так много книг? Но зачем? Ведь надо узнать не так много сведений, чтобы жить в этом мире.

— Как — зачем? Благодаря такой системе каждый может читать обо всем, что ему интересно. Я тоже сегодня ездила в библиотеку, чтобы подыскать для нас кое-какую информацию, — сообщила Хоуп. — И я нашла некоторые сведения о призраках и привидениях и даже кое-что записала. Но если говорить правду, я еще больше запуталась…

— Почему?

— В тех книгах, которые я просмотрела, утверждается, что призраки могут возвращаться с того света по целому ряду причин. Такой причиной может стать, к примеру, пламенная любовь, или они могут вернуться из-за того, что не успели что-то сделать за время своей жизни, особенно если это касается мести за совершенные против них преступления. Важной причиной может также стать погребение не по правилам. — Хоуп избегала смотреть на Армана, притворяясь, что просматривает свои заметки, хотя и знала их наизусть.

Поддев пальцем ее подбородок, он приподнял ей голову так, что их глаза встретились.

— А что ты сама обо всем этом думаешь?

— Я не знаю.

— Угу, — поддразнил он. — Я бы сказал, что немного поздно хоронить меня по всем правилам. Мы ведь даже не знаем, что сделали со мной мои убийцы. — (Она поморгала.) — И Фейт тоже уже нет. Если ты клянешься, что ты не Фейт, я уверен, что, когда она скончалась, ее похоронили по всем правилам, и я бы сказал, что и говорить о пламенной любви тоже немного поздно.

— Не шути, Арман! Я ведь пытаюсь помочь тебе.

Он пожал плечами, отпуская ее подбородок.

— Я не знаю, что мы еще можем сделать. Я многого не понимаю, но многое мы уже не в силах изменить. И я предлагаю попытаться изменить то, что в наших силах, и перестать волноваться о том, что уже совершилось и не может быть иначе.

— Что, например?

— Например, моей первоначальной целью было вернуться в Порт-Гурон, к Фейт. Но поскольку я не могу покинуть этот островок, значит, осуществить ее невозможно. С другой стороны, если в моем ограблении участвовали три человека, может быть, тот факт, что сейчас я нахожусь здесь, как-то связан с ними?

— Ты хочешь сказать, что был возвращен сюда вовсе не из-за Фейт, а из-за этих троих?

Он кивнул.

— Oui. В конце концов, я ведь не могу уйти с того самого холма, на котором был убит. Разве нет?

— Да, — ответила Хоуп, медленно переваривая услышанное. — Или это могло случиться из-за того, что ты так и не нашел свои вещи. Об этом говорилось в одной из книг, что я читала.

— Может быть.

— Или… — Она заколебалась, но затем быстро проговорила: — Это могло случиться еще и потому, что ты заблудился по дороге на небо.

— На небо? — Он поднял глаза вверх, и она хихикнула, немного успокоившись. Действительно, разве не смешно, что они сидят тут и обсуждают не что иное, как смерть Армана!

— На небо, в блаженные охотничьи угодья, в Элизиум, в Вальгаллу… В одной из статей говорилось, что призраки стремятся попасть в те места, но что-то не пускает их.

Брови его нахмурились.

— Интересно. Но как можно помочь привидению найти дорогу на небо?

— Спиритический сеанс?

— Ба! Это слишком похоже на надувательство, Хоуп. Вряд ли найдется много людей, способных творить все это. В мое время действительно были люди, которые клялись, что могут разговаривать с покойниками, но они были мошенниками — забирали деньги у наивных простаков, суля им ложную надежду.

— О'кей, об этом можно забыть. Что еще?

— А если посмотреть, нет ли каких сведений об этих троих? Выяснить, удалось ли им украсть мои вещи? Это был бы весьма логичный способ действия.

— Верно. — Хоуп ухмыльнулась. И как только он говорит так объективно о своей смерти? Ему даже удается сделать разговор занимательным!

— А что ты еще делала, пока тебя не было? — спросил он.

— Я купила тебе кое-что почитать. — Она порылась в одной из сумок и вытащила несколько старых французских журналов. — Они продавались в букинистическом магазине, и я подумала, что тебе это может понравиться.

Он пролистал журнал, останавливаясь, чтобы прочесть слова, так же часто, как и для того, чтобы рассмотреть иллюстрации, на которых были изображены автомобили, ювелирные украшения и модная одежда.

— Язык действительно похож на французский, но какой-то совсем другой, — проговорил он.

— Правда? — Хоуп взглянула сбоку на раскрытую страницу. — Неужели так сильно изменился?

— Мне кажется, да, — пробормотал он, рассматривая, судя по всему, рекламу часов. — Это настоящее чудо, что можно носить хронометр на запястье.

— Вовсе не чудо, — откликнулась она. — А через несколько лет можно будет даже телевизор носить на запястье.

— Что такое — тили-визор?

Ей захотелось вытянуть руку и разгладить его сморщенный лоб кончиками пальцев. Вместо этого она сжала ее в кулак.

— Для тебя это неважно. — Хоуп отвернулась и стала копаться в своих покупках.

— Поговори со мной еще, — потребовал он властно, бросив журналы на спальник. — Я ведь могу читать и когда ты уйдешь.

— А куда мне идти? — Она посмотрела на него через плечо, удивляясь тону его голоса.

Арман стоял, положив руки на бедра и балансируя на одной ноге, обутой в блестящий сапог.

— К себе домой, конечно. Но, прежде чем ты уйдешь, мне надо больше узнать. Мне нужно понять.

Хоуп присела на корточки.

— Мне тоже, по правде говоря, нужно кое-что выяснить. Я купила магнитофон и хочу, чтобы ты рассказал мне все, что знаешь об этих троих, которые напали на тебя, а также об отце Фейт. Возможно, таким образом я смогу понять, что произошло, и помочь тебе найти дорогу… туда, где тебе полагается быть. Мы решим эту головоломку, и ты отправишься.

— Откуда ты знаешь, что у нас получится?

— Точно я не знаю, но ведь это наш единственный шанс. — Хоуп, не отрываясь, смотрела на Армана. — Возможно, где-то тебя ждет Фейт…

Он уставился в темноту.

— Ты думаешь, так оно и есть?

Она почувствовала, как он сразу же отдалился. Вспомнил Фейт? Вероятно, на ее лице отразилось смущение, потому что Арман мягко произнес:

— Я просто думал, хочет ли Фейт, чтобы я нашел ее. Может быть, я здесь потому, что она недостаточно сильно любила меня?

— У тебя должна быть надежда,[14] — ответила Хоуп прежде, чем поняла смысл собственных слов. Она взмахнула рукой, словно пытаясь стереть в воздухе сказанное ею. — Неважно. Мы еще поговорим об этом. — Она встала и потянулась, готовая уйти. Прошлой ночью ей почти не удалось поспать, и сегодня день выдался трудный. Силы все еще не вернулись к ней.

— Я голоден, — заявил Арман. Это было сказано так, словно он ожидал, что с неба к нему спустится накрытый к банкету стол.

— Отлично. — В ее голосе послышалось раздражение — разве этот человек не способен сам о себе позаботиться? — В одной из сумок есть большой судок с холодной курицей, початки кукурузы, картофельное пюре и печенье. Угощайся.

— Так ты уходишь?

— Да. — Она повернулась и направилась к тропинке, которая вела к ее дому. — Я устала. Спокойной ночи.

Его ответ показался ей нежным, как и дуновение ветерка, донесшего эти слова к ней. Однако значение слов было совершенно ясно.

— И ты не боишься спать там совсем одна?

Она обернулась через плечо и увидела, что слабая улыбка тронула уголки его губ, словно вырезанные рукой искусного скульптора.

— А чего мне бояться? Ведь призрак тут — и не может уйти отсюда.

— Гм! Есть нечто более страшное, чем призраки, моя надежда! — Его голос был слышен отчетливо, хотя говорил он совсем тихо. — Тебе следует спать здесь, где я смогу защитить тебя.

— Мне не нужна защита.

— А вдруг станет нужна? Я не смогу тогда дотянуться до тебя. — Он поднял брови. — Незримая стена, помнишь?

— Помню, и очень хорошо. До завтра, — ответила она, пропуская его предложение мимо ушей. — Я буду записывать наш разговор, так что приготовься.

— Доброй ночи, моя Хоуп. — Она ясно поняла двойной смысл его последних слов.

— Спокойной ночи. — Решительно помахав на прощанье рукой, Хоуп пошла к себе домой спать.

Было уже за полночь, когда она поняла, что Арман оказался совершенно прав: ей следовало остаться с ним на вершине холма, ибо и дом ее, и постель показались ей сейчас самым пустынным местом на свете…

На следующее утро Арман стоял у самого склона холма, поджидая, когда же появится Хоуп. Он прислонился к шершавому стволу самой высокой из сосен, и глаза его не отрывались от маленького двухэтажного домика внизу. Он мог судить лишь по тому, что видел издалека: дом Хоуп не очень отличался от обычных деревенских домов, которые он видел строящимися в Монреале, или в Нью-Йорке, или в Бостоне, как и в любом из растущих городов Нового Света.

Только в этом доме жила его Хоуп, его надежда…

Всю ночь он с комфортом проспал в своем «спальном пуховом мешке», а палатка защищала его от пронзительного ночного ветра. Он читал — вернее, пытался читать — многие из журналов, пока наконец веки его не смежились.

Много лет назад он всем сердцем любил Фейт. Ничто не могло изменить эту любовь. И если сейчас его тянуло к Хоуп так же, как когда-то к Фейт, значит, для таких чувств должна быть какая-то причина помимо внешности Хоуп. Он только не знал, в чем эта причина.

Но, черт побери, где же она сейчас? Она ведь обещала прийти утром!

Он раздраженно сжал кулаки. Черт побери все! Неужели она не знает, что он ждет ее, желает видеть, смеяться вместе с ней, сердиться, обижаться?..

Он подобрал камешек, лежавший около ноги, и бросил его в сторону дома, ожидая, что тот отскочит от невидимой стены.

Но камешек не отскочил.

Он взял в руку еще один камень и швырнул. Тот упал около двери дома Хоуп. Тогда Арман подумал: если несколько камней, бросаемые его рукой, прошли сквозь преграду, почему бы ему не сделать то же самое? Разве он недостаточно быстр?

Решив сначала попробовать, он снял сапог и изо всей силы швырнул его в сторону двери. Взметнув гравий, сапог приземлился на ступеньках. Боевой клич вырвался из горла Армана и эхом разнесся над островом.

Поднявшись на холм, он не отрывал взгляда от невысокой сосенки, у которой, как ему было известно, начиналась невидимая стена. Сердце Армана возбужденно забилось при мысли, что сейчас он прорвется и сможет оказаться рядом с Хоуп. Отойдя на достаточное для разбега расстояние, он ринулся вниз со всей скоростью, на которую только был способен. С головокружительной быстротой несясь с холма, Арман услышал, как открывается дверь, и в ту же секунду ударился о стену.

Сердце Хоуп замерло в груди, когда она увидела, что Арман бросился вперед на невидимую стену с огромной скоростью. Дыхание ее перехватило, когда он рухнул на землю и замер неподвижно в том самом месте, которое, как они отметили вчера, являлось границей преграды.

Хоуп побежала к нему. По пути она обо что-то споткнулась, посмотрела вниз и увидела, что это был покрытый пылью кожаный предмет. Сапог Армана!

Схватив его, она продолжила бег и вскоре опустилась на колени возле Армана, инстинктивно потянувшись, чтобы пощупать пульс у основания его шеи.

Пульс бился ровно и уверенно, опровергая всякие опасения, что привидения не являются живыми в некотором смысле слова. Густые, темные ресницы, ради которых любая девушка, не задумываясь, пошла бы на все, контрастировали с бронзовым загаром его щек.

Сидя на земле, Хоуп уткнулась подбородком в колени и стала ждать, когда Арман придет в себя. Очевидно, этот парень решил прорваться через преграду, но — безуспешно. Упрямый. Надменный. Красивый.

Рука ее потянулась, прикасаясь к его волосам, — на ощупь они оказались точно такими, как она и думала. Пальцы ее скользнули вниз, проводя по его шелковистым бачкам. Только сейчас она поняла, что его волосы, обычно схваченные сзади в хвост, сейчас струились, распущенные, и казались роскошнее женских. Она с любовью провела по ним рукой, лаская их, прикасаясь снова и снова, как будто совершая магический обряд.

Вдруг она поняла, что его глаза открыты и пронзительный взгляд устремлен на нее, тогда как сама она разглядывала его тело. Хоуп застыла.

— Пожалуйста, не останавливайся, ma petite, — произнес Арман чувственным шепотом, от которого мурашки пробежали по ее телу.

— Ты очнулся? С тобой все в порядке?

— Я немного ушибся. У меня болит плечо. — (Она быстро отдернула руку, словно ее опалило огнем.) — Другое.

— А…

— Я не похож на зачарованного принца, как в сказках, которые, бывало, рассказывала мне grand-mère?[15]

Голос его был все еще тихим, он ласкал ее, успокаивал, удерживал, не позволяя убежать.

— Да, — хрипло ответила Хоуп.

— Значит, нужен поцелуй, чтобы я проснулся?

— Ты и так уже проснулся.

Он закрыл глаза.

— Тогда я снова засну, пока ты не поцелуешь меня.

— Тебе долго придется ждать.

Прошло много времени, прежде чем она наклонилась над Арманом, рассматривая его сомкнутые веки, затем губы, и прикоснулась к ним своими. Он был таким настоящим, теплым и очень, очень сексуальным. И вот ее губы скользнули по его губам, затем опять.

Руки Армана взлетели вверх; обхватив Хоуп за плечи, он привлек ее ближе, не давая ее губам оторваться от его сладкого рта. Язык его метнулся туда-сюда, побуждая ее ответить тем же. Медленно она пришла в себя, желая… нет, нуждаясь в его поцелуе так же, как нуждалась в воздухе.

Хоуп чувствовала, как вздымается и опадает могучая грудь Армана, с каждой секундой сердце его билось все учащеннее. Но, несмотря на это, она чувствовала, что может, если захочет, уйти от него — он не стал бы останавливать ее бегство.

Однако его знание ее тела, ее предательски чувственного тела, было еще одной причиной, по которой она оставалась заключенной в его объятиях. Казалось, он знал ее лучше, чем она себя. Когда большая ладонь Армана обхватила ее грудь, нежно, словно хрупкую драгоценность, Хоуп застонала.

Его губы, оторвавшись от ее губ, скользнули к нежной округлости ее шеи, затем проделали дорожку из легких поцелуев до ее плеча.

Хоуп никак не могла перевести дыхание, голова ее кружилась от его прикосновений, сердце билось так же учащенно, как и у него. Руки цеплялись за его сильные плечи, словно желая найти якорь в бурном море, затем они спустились до локтей и передвинулись к его груди, оглаживая проступающий контур сильных мускулов.

— Mon amour,[16] — прошептал Арман; голос звучал хрипло от переполнявшего его желания. Он глубоко вдыхал ее аромат — смесь цветов, и мыла, и чего-то неопределенного, что было благоуханием самой Хоуп.

Слова его нарушили чары, которыми она была околдована, и, нервно рассмеявшись, Хоуп отодвинулась подальше от Армана.

— Бог ты мой, — проговорила она, откидывая с лица длинные волосы и стараясь не смотреть в его сторону, — никогда не думала, что мне придется делать искусственное дыхание привидению по методу «изо-рта-в-рот», — расхохоталась она.

— Что? — Арман нахмурился. Он по-прежнему обнимал ее за плечи.

— Да так, ничего, — спокойно ответила она, но, продолжая действовать на уровне инстинктов, отодвинулась от него еще дальше и начала поправлять волосы, чтобы скрыть дрожь в руках и не дать ему заметить, как вздрагивает все ее тело.

— Фей… — он не договорил, увидев боль в ее глазах, которыми она уставилась на него, — Хоуп, — поправился Арман, снова обнимая ее за плечи. — Скажи мне, в чем дело?..

Вместо ответа Хоуп встала.

— Надевай сапоги, — произнесла она, глядя на него сверху вниз, — встречаемся на вершине холма. Нам придется потрудиться, если мы хотим, чтобы ты когда-нибудь попал туда, где тебе полагается быть, — к Фейт. Я приду через несколько минут. — Сказав это, она круто повернулась и поспешила прочь, словно думала, что он может последовать за ней.

Но он не мог этого сделать, и от этого страдание его только увеличилось.

Глава пятая

Хоуп поставила магнитофон на землю между ними, затем скрестила ноги на индейский манер.

— О'кей, — начала она. — Я буду задавать тебе вопросы, а ты должен мне рассказывать как можно больше. Ключом к разгадке тайны может оказаться что угодно — ты даже едва ли будешь догадываться об этом, — поэтому просто говори и говори.

Но играющая на его лице бесовская улыбка заставляла ее забыть о проверенном журналистском методе, сосредоточиться ей было трудно — она чувствовала, будто внутри ее порхают мотыльки.

— Теперь, когда я понял, для чего нужна эта машина, — восхищенно заметил Арман, — я буду только счастлив делать так, как ты говоришь. Мне приятно знать, что ты будешь слушать мой голос, даже когда меня не будет с тобой.

— Типично мужское рассуждение, — проворчала она. Стараясь думать только о магнитофоне, она включила его. — О'кей, поехали. Где родилась Фейт?

— Она родилась в Англии, но жила в Нью-Йорке. Ее отец был офицером британской армии, расквартированной в форте на озере Гурон. Когда умерла ее мать, Фейт приехала к отцу, проследовав от Монреаля через Су-Сент-Мери. Ее сопровождали две служанки.

— От чего умерла ее мать? — Голос Хоуп был лишен эмоций и звучал ясно и ровно, словно она брала интервью у совершенно незнакомого человека. Ей только хотелось бы убедить в этом ее собственный пульс.

— Полагаю, ее мать скончалась от лихорадки. Всю жизнь у нее было слабое здоровье. Несмотря на ее состояние, капитан Тревор привез жену в эту варварскую страну и оставил в Нью-Йорке с двенадцатилетней Фейт, хотя жена и умоляла его позволить ей умереть в Англии. Но он считал, что будет лучше, если она останется здесь.

— Сколько лет было Фейт, когда все это произошло?

— Шестнадцать.

— А сколько лет ей было, когда вы встретились?

Он поднял брови.

— Столько же. Я встретил ее на следующий день после того, как она прибыла в Порт-Гурон. Я ведь притворялся французским перекупщиком меха — траппером, — пока не добрался до территории, занятой Францией. До тех пор военный мундир мог бы… как это называется? — мог бы мне только помешать. Британские собаки могли ударить француза ножом в спину и не запятнать при этом своей чести.

— Шестнадцать? Ты влюбился в шестнадцатилетнюю девчонку? — в голосе Хоуп прозвучало недоверие. — А сколько же было тебе?

В глазах Армана появилось недоумение.

— Тридцать один год.

— Неужели уставший от жизни солдат в возрасте тридцати одного года влюбился в хихикающую девочку-подростка? — Хоуп забыла, что магнитофон все еще работал, что ей полагается брать у него интервью и оставаться объективной. Все это осталось где-то в стороне по сравнению с переживаниями настоящей минуты.

— Да.

— Я не могу в это поверить, — сказала она с отвращением. — Это же непристойно.

— Что непристойно? — спросил он, в равной мере заинтригованный и обиженный такой ее реакцией.

Хоуп замолчала, вспомнив, что разговаривает с мужчиной не из своего собственного времени.

— Фейт была всего лишь ребенком, — попыталась она объяснить более спокойным тоном, стараясь не замечать боль, которую испытала, представив себе Армана с девочкой-подростком.

— Нет, — твердо возразил он. — Фейт воспитывалась так, чтобы стать женой и матерью. Она должна была выйти замуж за офицера британской армии. Фейт умела готовить, убирать дом, шить и заботиться о муже и детях. Этому ее специально обучали. Что же тут особенного?

— Ты слишком стар для нее! — выпалила Хоуп, сердясь, что Арман не может ее понять. — Она ведь была еще ребенком!

Он покачал головой.

— Нет. Она была женщиной. Женщиной, готовой лечь в постель с мужчиной, готовой родить детей. А что еще могло ее ожидать? Стать гувернанткой в какой-нибудь семье? — Он снова недоверчиво покачал головой. — Нет, она прекрасно подходила мне. Я был готов остепениться и взять на себя ответственность за жену и детей, и Фейт была как раз в том возрасте, чтобы подарить мне столько детей, сколько я сочту необходимым. — Мгновение он смотрел куда-то через плечо Хоуп, затем снова посмотрел ей в глаза. — Большинство женщин из тех, кого я знал, выходили замуж в возрасте между пятнадцатью и восемнадцатью годами. Только так мужчина может быть уверен, что его род будет продолжен, ибо в этом возрасте женщина идеально подходит для брака. Мужчина же сначала должен добиться положения и остепениться настолько, чтобы позволить себе расходы на содержание жены, так что мы женимся в более старшем возрасте. Но женщины все готовы к раннему браку.

— Были готовы, — рассеянно произнесла Хоуп, переваривая услышанное. Она читала достаточно исторических романов, чтобы быть в курсе древних обычаев, но услышать о них от живого очевидца — совсем другое дело.

— Были, — печально повторил он ее реплику и, потянувшись, дотронулся до ее руки, положив большой палец ей на колено. — Расскажи и ты мне о своем времени. Когда выходите замуж вы?

— Когда… — Хоуп поколебалась, зная, что многое в этом вопросе совсем не изменилось с тех пор, — когда мы влюбляемся. — Она кашлянула. — Некоторые женщины действительно выходят замуж рано, но обычно за молодых людей приблизительно своего возраста. Большинство женщин, с которыми я знакома, поступают в колледж или университет, а затем еще несколько лет выстраивают свою карьеру и замуж выходят примерно в двадцать четыре или в двадцать пять лет.

Его загорелый лоб нахмурился, пока он обдумывал сказанные ею слова.

— Мир очень изменился, — наконец тихо сказал Арман.

Магнитофон щелкнул, и Хоуп взяла его в руки, готовясь переменить кассету. Она нажала кнопку перемотки и подождала несколько мгновений, прежде чем выключить, так как хотела проверить уровень громкости их голосов в записи. Довольно долго ничего не было слышно, затем раздался ее собственный голос. Снова тишина. Хоуп попробовала пленку в другом месте. И в третьем. Магнитофон не записал ни единого слова из сказанных Арманом.

Слезы брызнули из ее глаз.

— Что такое? — Руки Армана легли на ее руки, разжимая ей пальцы. Он с тревогой смотрел на женщину, которую до этого считал слишком сильной для слез. — Скажи мне, прошу тебя, — хрипловато проговорил он, когда ему удалось привлечь к себе ее внимание.

— Ты — призрак.

Боль мелькнула на его лице.

— Да.

— Ты действительно призрак.

— Да.

— Мне так жаль, — выдавила она. Голос ее прозвучал глухо, словно раздавался внутри полого ствола дерева. Сердце зашлось от боли. И в первый раз она задумалась о том, как сильно привязалась к Арману.

— Но ты знала это и раньше. Почему же теперь тебе так жаль и ты удивлена этим? — Он поднял руку, проводя пальцами по ее темным волосам. Прикосновение его было просто восхитительным, но вызвало лишь новый поток слез.

Хоуп шмыгнула носом, глядя на его руку, лежащую поверх своей.

— Я знала, но не могла в это поверить. Почему-то в глубине души я считала, что столкнулась с загадкой, на которую мы вместе сможем найти ответ, и что ты вовсе не призрак, а настоящий мужчина, как все люди.

Его пальцы приподняли ее подбородок, он заглянул ей в глаза, в которых блестели слезы.

— А разве я не могу быть и тем и другим? — мягко поинтересовался он. — Разве сейчас я не то и другое вместе?

Нижняя губа Хоуп задрожала.

— Но ты же умер! — воскликнула она, и по ее щеке скатилась слезинка, капнув на его пальцы. В голосе ее звучали интонации беспомощного ребенка, каким она и была в глубине сердца. Кроме того, она была крайне напугана. — Меня всегда учили, что смерть — это когда ты уже не чувствуешь страданий, скользишь по небесам на крыльях ангела…

— Я уверен, что для большинства людей так оно и есть. Но некоторые… — Он очень по-французски пожал плечами. Его синие глаза казались такими же печальными, как и ее, но в отличие от Хоуп Арман старался скрыть печаль за улыбкой. — Некоторые должны ждать, пока не появится прекрасная молодая женщина и не поможет им найти дорогу.

Хоуп вытерла мокрые от слез щеки. Разумеется, он прав и она все это знала и раньше, но реальность стала ей очевидна только сейчас, когда она увидела, что магнитная лента не фиксирует голос этого человека — а он казался ей состоящим из плоти и крови. Ей хотелось, чтобы он был настоящим, но реальность иногда весьма коварно вмешивается в наши желания.

Значит, сейчас она плачет из-за несбыточных желаний, а не из-за горькой реальности, подумалось ей. Глаза ее расширились, когда она посмотрела на него. Она плачет потому, что слишком привязалась к нему…

Уверенным движением сильной, мускулистой руки он обнял ее за талию и посадил к себе на колено. Руки его внушали ей такую уверенность… Крепко прижав ее голову к своей груди, он нашептывал ей слова, понять которые она не могла, хотя и догадывалась без перевода об их смысле.

Медленно, очень медленно напряжение покинуло ее. Она охватила ладонями его лицо и тихо выдохнула:

— Вы очень особенный, мистер Призрак.

— Как и вы, моя очень современная дама.

— И ты прав: ты действительно мужчина. Очень решительный мужчина.

Он грустно усмехнулся.

— Тело которого отвечает столь естественной реакцией, если на коленях сидит хорошенькая женщина, да еще и старается при этом устроиться поудобнее.

Ее улыбка отразилась в его глазах, а затем медленно погасла.

— Ласкай меня, — прошептала Хоуп тихо, будто ветерок, заставлявший переговариваться листочки на деревьях над их головами.

Взгляд его не отрывался от ее глаз.

— Где? — Арман положил руку ей на грудь, ладонью ощущая податливую мягкость. — Здесь? — Пальцы руки скользнули по ребрам, по животу и задержались там, где мыском сходились ее джинсы. — Или здесь?

Веки ее трепетали от каждого его прикосновения. Откровенность ее позы возбуждала его еще больше.

Губы Армана приближались и приближались и вот наконец прикоснулись к ее губам. Хоуп замерла в ожидании поцелуя. Слегка покусывая ее нижнюю губу, Арман безмолвно просил впустить его. Когда же она уступила, его язык легко затанцевал, скользнув по ее зубам, столкнулся с ее языком и начал двигаться в чувственном ритме.

Все ее тело отвечало ему, омываемое наслаждением, подобно тому как неглубокий ручей каскадом струится по каменистому руслу. Она крепче обхватила руками его шею, прильнула к нему.

— Ты такая милая, — задыхаясь, проговорил Арман, когда губы его наконец оторвались от ее губ. Прижавшись к ее мягким волосам, он прошептал: — Ласкай и ты меня. Обними. Сделай так, чтобы я снова почувствовал себя настоящим мужчиной.

И Хоуп сделала это. Ее рука медленно скользнула по его напряженному телу, нетерпеливо подергивая рубашку, плотно заправленную в панталоны, затем переместилась ниже, словно Хоуп желала убедиться в том, что все у него действительно на месте. Арман расстегнул рубашку, снял ее и бросил на мох и сосновые иголки рядом с ними. Его грудь была покрыта густыми черными волосами, которые нежно обвивались вокруг ее пальцев.

Руки Армана вздрагивали, когда он расстегивал ей блузку. Наконец нежная трепетная грудь Хоуп обнажилась.

— Ммм, — пробормотал он тихо, вдыхая ее аромат. Языком он стал пробовать ее на вкус…

У Хоуп не было больше сил терпеть. Она быстро расстегнула свои джинсы, затем потянулась, чтобы расстегнуть пуговицы на его панталонах. Неожиданно им показалось, что желание заклубилось вокруг, подобно утреннему туману, и весь мир исчез — сейчас существовали лишь их ласки и дыхание. Их любовь.

Он вошел в нее, когда ветер в очередной раз зашелестел среди деревьев, и вздохи их слились с этим звуком. Хоуп неожиданно почувствовала полноту жизни, удовлетворение, которое никогда ранее ей не довелось испытывать. Ей захотелось утонуть в этом божественно прекрасном ощущении.

Когда Арман начал ритмично двигаться, ей показалось, что они занимались с ним любовью уже не меньше тысячи раз. Руки их блуждали, лаская то плечи партнера, то ноги, то бедра… Тело Хоуп блаженно купалось в истоме от прикосновений Армана.

Освобождение наступило внезапно и потрясло ее так, что она широко распахнула глаза, окунувшись в глубину устремленных на нее глаз и увидев в них огонь его неистового желания. Затем глаза ее снова закрылись. Сплетясь с ним руками и ногами, она хотела как можно дольше задержать свое возвращение к реальности.

— Тебе хорошо? — спросил он, нежно отводя в сторону локон волос, упавший на ее щеку.

Улыбка полного удовлетворения заиграла на ее губах. Глаза ее все еще были закрыты.

— Угу, — выдохнула она.

— Тебе понравилось?

— Угу. — Ее улыбка стала шире.

— Ты счастлива?

— Угу, — снова выдохнула она, соединяя их губы для поцелуя.

Он слегка шевельнул ногами.

— Не хочешь ли попробовать еще раз?

Она широко открыла глаза.

— Что?

— Я сказал: не хочешь ли попробовать еще раз? — повторил он.

— Зачем?

— Чтобы усовершенствовать то, что мы только что совершили, — заявил он с торжественной искренностью. Заглянув в его глаза, она увидела искорки бесовского смеха, танцевавшие глубоко в них.

— Я думала, это и так совершенно.

Брови его поднялись.

— Вот как? И тебе есть с чем сравнивать?

Она знала, куда он клонит, но все-таки продолжала упорствовать:

— Совершенство не требует никаких сравнений. Это и так ясно.

Молчание, последовавшее за ее словами, нарушил Арман.

— Хоуп, — начал он.

— Что, мой призрак? — прошептала она, уткнувшись в сосок на его груди. Она почувствовала, как плоть его напряглась от ее ласкающего прикосновения.

— Мне бы хотелось попробовать еще раз, — неуверенно проговорил он. — А тебе? — Она подняла голову, улыбаясь, глядя в его глаза, и он был почти ослеплен нежностью ее взгляда.

— Да, и мне тоже. — Рука ее скользнула вниз, стала ласкать доказательство его страсти. — Очень.

И они сделали это.

Когда солнце начало клониться к верхушкам деревьев, превращая небо в палитру пастельных красок, они все еще лежали в объятиях друг друга. Спокойно разговаривали.

Арман рассказал ей о своей жизни. Он родился в поместье неподалеку от Ниццы, во Франции, в богатой семье. Отец его был герцогом. Старший брат Армана раздаривал свою благосклонность каждой юбке, не пропускал ни одной женщины в округе, которая хоть единым намеком давала понять, что неравнодушна к нему. Когда родители нескольких знатных девушек возмутились его поведением, брату пришлось уехать — он присоединился к группе других молодых людей, которые направлялись в Нью-Йорк, чтобы начать торговлю мехами.

— А потом?

— А потом мой отец умер.

Она погладила его, выражая сочувствие. Для нее все, о чем он говорил, произошло более двухсот лет назад, но для него это были события последнего времени.

— Отец часто болел, но никто из нас не понимал, как тяжело он болен. Однажды он склонился над столом, положив голову на руки, и умер. — Он погладил Хоуп по голове, любовно лаская ее густые шелковистые волосы. — Долгом Франсуа было встать во главе семьи, но проклятый глупец был слишком далеко, чтобы мы могли сообщить ему об этом. В это время Франция почти позволила своей Северо-Западной территории ускользнуть у нее между пальцев: Британия начинала теснить нас и побеждать. — Арман вздохнул. — Поскольку наша семья была хорошо известна и королю, и его придворным, мне было разрешено отправиться в колонии и собрать сведения о ходе конфликта между Францией и Британией. Тем временем я мог бы отыскать своего брата и отправить его домой, где он был так нужен.

— И ты нашел его?

Арман снова вздохнул.

— Да. Судьбе было угодно, чтобы я выяснил, что он находится в форте Шарль на Лак-дю-Буа — полагаю, у вас это место называется Лесное озеро. Когда я разыскал моего брата, то увидел, что он одет в штаны из оленьей кожи. Он только что женился. Она была из племени оджибве; молодая, хорошенькая и без ума от моего брата.

— А как ее звали?

— Уровень Воды.

Хоуп подняла голову, чтобы посмотреть на него, в глазах ее таился вопрос. Он улыбнулся.

— Очевидно, для ее племени это имя имело какое-то особенное значение. Никому не пришло в голову утолить мое любопытство по этому вопросу. Франсуа рассказал мне, что повстречал ее шесть месяцев назад и что она ждала от него ребенка. Он был не очень доволен, увидев меня, так как зима почти закончилась и ему теперь предстояло заняться сбытом меха. Уровень Воды помогала ему в этом.

— Ты хочешь сказать, он не захотел вернуться домой и стать герцогом?

Арман усмехнулся, выслушав ее замечание.

— Нет. Он слишком полюбил свободу, которую обрел в этой дикой стране. Владение поместьем не могло бы сделать Франсуа счастливым и потребовало бы от него больших усилий. Жизнь охотника-траппера его вполне устраивала. Кроме того, он прекрасно знал, что его жена не была бы принята во Франции. Он слишком изменился, чтобы возвращаться.

— А как же его жена? Если она была беременна, почему же она не могла остаться в форте?

— Потому, что, будучи там одна, она оказалась бы беззащитной перед остальными мужчинами. Она покинула бы моего брата, только если бы он сам приказал ей сделать это. А он не хотел этого делать.

— Тебе она тоже понравилась?

Возле уголков его глаз лучиками разбежались морщинки, когда он понял истинный смысл ее слов.

— Мне она показалась очаровательной. Но ведь в то время все женщины казались мне очаровательными. Однако была одна-единственная женщина, которой удалось привлечь к себе мое внимание за время моих скитаний. Она стояла в центре залы на первом балу сезона, одетая в светло-зеленое платье. Каштановые волосы были забраны в высокую прическу. Ее осанка показалась мне величественной, как у самой королевы, но карие глаза говорили мне, что она дерзка, как лесной эльф.

— Фейт?

— Ты, — ответил он. Хоуп замерла, намереваясь подняться, но его руки крепко держали ее. Не пытаясь сопротивляться, она склонила голову ему на грудь. — Мне неизвестно, почему я сейчас здесь или почему ты здесь, но я точно знаю, что мы были тут раньше. Можешь называть это роком или волей судьбы. Как угодно. Все это не имеет значения. Я знаю, что мы были вместе. Губы наши могут лгать, но душам этого не дано. — В его словах было столько спокойной уверенности, что на какое-то мгновение Хоуп поверила ему. Только на мгновение.

— Арман, ты мне очень нравишься, но я не верю в волю судьбы. Я думаю, все это — лишь шутка времени.

Когда он пожал плечами, она почувствовала, как мускулы его напряглись и снова расслабились. Восхитительно!

— Верь в то, что делает тебя счастливой. Тебе известно то же, что и мне.

— Ты высокомерный шовинист…

— Oui, ma chérie, я именно такой. — Он повернул к себе ее лицо. — И даже еще хуже, — спокойно закончил он, перед тем как вновь овладеть ее губами. Только поцелуем он мог помешать ей возразить ему — это был весьма ловкий ход.

Но вот его губы оторвались от ее, и Арман откинулся на землю.

— Мы не будем это больше обсуждать, хорошо? Пусть наши с тобой убеждения не вступают в противоречие. Пока не пришло время, говорить бесполезно.

— Милорд высказался, — сухо заметила она.

— Именно так, — ответил он.

Когда наступил ранний вечер и легкий ветерок остудил влажный воздух, Хоуп накормила Армана холодной курицей, что оставалась с прошлой ночи, а потом они долго беседовали.

Хоуп рассказала ему о самолетах и железных дорогах, о грузовиках и автомобилях. Затем перешла на его любимую тему — еду, упомянув сети многочисленных ресторанчиков-закусочных, открытых по всему миру. Она описала ему французские рестораны в Нью-Йорке и американские рестораны в Париже и даже в Англии. Он сохранял настойчивую уверенность в том, что французские повара, разумеется, являются лучшими на всем белом свете.

Они поговорили также и о политике, но, поскольку Хоуп знала лишь положение дел на сегодня, а он мог рассуждать лишь о дне минувшем, здесь их интересы пересекались не так, как в других областях.

Они долго размышляли и спорили о последней моде, представленной в журналах, о том, какой скучной стала одежда мужчин, и о том, какой стиль и какие ткани предпочитают теперь женщины. Одна тема представляла для них общий интерес: ювелирные украшения, которых было предостаточно и в той, и в другой культуре.

С каждым новым поворотом разговора глаза Армана становились все печальнее. Настроение Хоуп менялось под стать его мыслям: так много лет минуло и так много утрачено…

— Мне кажется, у меня не будет времени осознать все перемены, произошедшие в мире, — сказал он, обращаясь больше к самому себе, чем к ней.

Они сидели, прислонившись к большой скале. Арман прищурился, глядя на закат, но Хоуп понимала, что сейчас он ничего не видит. Он видел прошлое.

— Помоги мне, Хоуп. Пожалуйста, помоги мне снова обрести самого себя.

Эти слова выдали его печаль и растерянность.

— Помогу, — ответила она, притрагиваясь к его ноге и страстно желая стереть боль, которую, как она чувствовала, он таил в себе. — Мы начнем сегодня же вечером. Вместо того чтобы пользоваться магнитофоном, я буду все записывать, а затем мы предпримем кое-что. У нас получится. Я знаю. — Голос ее прозвучал так искренне, что он благодарно улыбнулся ей. У Хоуп перехватило дыхание. Она кашлянула. — А утром посмотрим, не удастся ли нам отыскать сундучок.

— Ты — замечательная женщина, — ласково проговорил он.

— Да, именно так, верно? — поддразнила она его.

Он вздернул подбородок.

— Давай же начнем!

Хоуп обиженно вздохнула. Может быть, она и правда замечательная, но в нем надменности и высокомерия хватит на двоих!

На следующее утро Хоуп проспала. Она очень устала, составляя настоящее досье на Армана и Фейт, записывая подробности их жизни. Они засиделись за полночь, а потом он решил, что пришла пора дать еще один урок любви очень современной женщине. Началось все смехом, а закончилось неимоверной сладостью близости. Затем она улеглась на спальник и заснула, свернувшись калачиком возле Армана.

— Пора вставать, Хоуп, — тихо произнес Арман. Он нежно подул ей в ухо, отчего она застонала.

— Попозже.

— Нет. Пора. Мне надо задать тебе тысячу вопросов об этом мире. — Губы его вновь скользнули по ее губам.

Хоуп поднялась и села, подогнув под себя ноги. Он требовал еще один урок истории, а ей сейчас хотелось только спать. Она устало улыбнулась. Это была не совсем правда. Ей хотелось, чтобы они опять занялись любовью — так же замечательно и бурно, как прошлой ночью.

Улыбка медленно проступила в уголках его губ. Он прочитал ее мысли, и ему явно понравилось такое ее желание.

Затем она припомнила. Сегодня, если только будет возможно, им предстоит попытаться отыскать сундучок. Она ответила на его молчаливый вопрос:

— Дело прежде всего! Посмотрим, не удастся ли нам раскрыть тайну Армана Сантоя, — сказала она, стараясь справиться с зевотой.

Наконец они были готовы. Вооружившись лопатой, начали копать. Этим занялся Арман, так как тут требовались сила его мускулов и знание приблизительного местонахождения сундучка.

— Должно быть, они все-таки нашли его, — расстроено заявила Хоуп три часа спустя. — Это единственное объяснение тому, что сундучка все нет.

Арман вытер влажный лоб рукавом рубашки и оперся на лопату. Он нахмурился.

— Это не обязательно так, ma petite.

— Да так, так оно и есть! Ты же выкопал целую траншею вокруг этого проклятого валуна и ничего не нашел!

— Но что, если слои земли осели? Не забывай, что и скала, и дуб очень изменились с тех пор, как я последний раз был тут. Может быть, я ошибся и неправильно определил место. Или, возможно, я не могу найти сундучок потому, что сейчас не мое время. Возможно, именно ты должна его отыскать?

Теперь нахмурилась она.

— Не знаю, что и думать… Здесь ведь не бывает землетрясений. Но сам сундучок вполне мог сдвинуться, подобно тому как камни передвигаются по расчищенным и вспаханным полям, — вслух размышляла она. — Интересно, возможно ли это?

Он пожал плечами.

— Все возможно. Кажется, нас не ограничивают никакие правила или запреты.

Хоуп ухмыльнулась.

— Есть идея. В следующий раз, как поеду в Дулут, возьму напрокат металлоискатель. С его помощью мы сможем установить местонахождение сундучка.

— А что это такое?

— Это прибор, который указывает на наличие металла под землей. Монеты, пробки от бутылок, ну и, разумеется, сундуки…

Он кивнул.

— Полезно иметь такое приспособление, правда?

— Да, — ответила Хоуп, все еще улыбаясь. Очень полезное приспособление. — Она бросила взгляд на часы. — Собственно говоря, если поторопиться, я успею съездить в Дулут и вернуться еще до наступления темноты.

Она встала, отряхивая джинсы. Арман перекинул лопату через край большой ямы.

— Ты уже уходишь?

Она кивнула.

— Наверное, да. Нам нужно раскрутить эту идею.

— Раскрутить? — переспросил он, выбираясь из ямы.

Она засмеялась.

— Ах, не обращай внимания. Итак, я вернусь примерно через три часа. Ты пока не забрасывай землей наши раскопки, хорошо?

Ей потребовалось ровно три часа на то, чтобы отыскать пункт проката металлоискателей. По дороге назад Хоуп размышляла.

Допустим, им удастся найти сундучок и вытащить его из земли. Что тогда произойдет? Может, Арман внезапно исчезнет? Она содрогнулась при мысли, что снова останется на острове одна, а Арман, вероятно, окажется рядом со своей возлюбленной Фейт…

Когда она вернулась, солнце уже почти касалось вершин деревьев над озером, отмечая сосновые иголки и листья деревьев длинными темными тенями.

— Я его привезла! — закричала Хоуп, взбираясь вверх на холм и размахивая легким металлоискателем.

Арман спокойно стоял, рассматривая скалу. Когда она приблизилась, он улыбнулся, но улыбка эта была такой же грустной, как и ее мысли по дороге назад на остров.

— Хоуп… — когда она подошла совсем близко, он положил руки на ее плечи, нежно поглаживая их, — мы не знаем, что произойдет, если ты найдешь сундучок. Поэтому я хочу сейчас попрощаться с тобой. Я хочу, чтобы ты знала, что очень дорога мне. Очень дорога.

Она подняла на него глаза, в которых блестели слезы.

— Не говори так, — хрипло прошептала она, прижав палец к его губам. — Давай просто посмотрим, что будет, ладно? Если ты исчезнешь, значит, тебе суждено было уйти сейчас. А если нет… Ну, мы посмотрим…

Он кивнул, целуя кончики ее пальцев. Хоуп с трудом заставила себя отвернуться и посмотреть в сторону ямы, которую выкопал Арман.

Включив прибор, она начала тщательно обшаривать им землю и через пару минут всего в нескольких дюймах от себя услышала в наушниках треск и писк.

— Здесь! — воскликнула Хоуп. — Должно быть, это сундучок! — Она опустила металлоискатель и принялась копать с удвоившейся от возбуждения силой. И вот лопата ударилась обо что-то твердое. Хоуп постаралась очертить лопатой контур невидимого пока предмета. Удача сопутствовала им — глубина не превышала двух футов. Но у них все равно ушло не менее получаса на то, чтобы раскопать сундучок под двухсотлетним слоем земли. Когда же наконец Хоуп вытащила его наверх, ее потрясло, что металл заржавел совсем немного.

— Это он, — тихо сказал Арман, отступая в сторону и не делая попыток приблизиться хотя бы на шаг.

Руки Хоуп задрожали, когда она смахнула землю с крышки и с боков, чтобы лучше рассмотреть находку. Когда-то давно, будучи совершенно новым, сундучок, вероятно, был настоящим произведением искусства. Латунные украшения были наложены на латунное же основание, а вокруг, словно ленты на изящно упакованном подарке, обвивались полуистлевшие кожаные ремни. Сундучок оказался невелик по размеру.

Хоуп опустилась на колени, пытаясь рассмотреть замок. Замочная скважина была забита землей двухсотлетней давности. Наверное, и ключ к сундучку был довольно большим, размышляла Хоуп.

— Принеси мне отвертку из палатки, будь добр, — рассеянно попросила она Армана.

— Нет.

Она обернулась через плечо, удивленно подняв брови.

— Что ты говоришь? Как это «нет»?

— Я говорю, что мне не хочется, чтобы ты взламывала замок. Сундучок здесь, но и я все еще здесь. Давай прежде подумаем, чтобы не действовать второпях. Возможно, если мы сейчас взломаем замок, мне никогда не удастся обрести покой.

Хоуп присела на корточки, пристально глядя Арману в глаза. Интересно, ему на самом деле не хочется уходить?

Он прекрасно понял ее мысли.

— Подумай сама, ma petite: когда ты вытащила сундучок из земли, со мной ведь ничего не произошло. — Он посмотрел вниз, оглядывая свое тело. — Я все еще здесь. Если же мы взломаем замок, то кто знает: возможно, я исчезну?..

— Наверное, ты прав. Я почти забыла, зачем мы все это делаем. — Она посмотрела на сундучок, хранивший в себе его дневник и образ его возлюбленной. Любопытство просто убивало ее, но ей было слишком страшно открыть ящик Пандоры. — Мы подождем и посмотрим, что произойдет дальше.

Он улыбнулся и повторил за ней:

— Мы подождем и посмотрим.

Но где-то в глубине души Арман спрашивал себя: не потому ли ему хочется подождать, что он боится покинуть Хоуп?..

Он не был до конца уверен в отрицательном ответе.

Глава шестая

Темнота сомкнулась над холмом, подобно цветку, лепестки которого закрылись на ночь. Хоуп и Арман сидели спиной к огню, глядя на утес с другой стороны холма.

— С тобой все в порядке? — Арман пошевелил длинными ногами.

Хоуп рассматривала сверкающие алмазы, рассыпанные луной по водной глади. Только что они все обсудили, пытаясь решить, каким будет ее следующий шаг. Сундучок стоял рядом со свернутым в скатку спальником Армана в палатке у самого входа. Они не видели его, но оба чувствовали его присутствие.

— Все нормально; правда, я слегка озябла.

— Не хочешь ли ко мне в спальный мешок? — Голос его был нежен.

Она улыбнулась, все еще глядя на воду.

— Нет, спасибо. — Мысли Хоуп были поглощены головоломкой, кусочки которой никак не собирались вместе.

— Вот как? Ну, если не хочешь воспользоваться моим спальным мешком, почему бы тебе не придвинуться сюда и не позволить мне согреть тебя? — поддразнил он.

Хоуп повернулась к нему, и улыбка предвкушения близости заиграла на ее губах. Но тут же она застыла, пристально глядя на него. Зрачки ее испуганно расширились.

— Арман? — прошептала она.

Он подтянулся, чтобы пересесть поближе к ней, успокоить и прогнать страх, который прочитал в ее глазах, и увидел то же, что и она.

Он протянул вперед руку, расставив пальцы. Сквозь его ладонь просвечивало дерево.

— Mon Dieu, — проговорил он, и лицо его исказилось ужасом, повторяя выражение ее лица.

Она потянулась, словно желая помешать ему исчезнуть, и крепко ухватила пальцами его запястье.

— Не уходи.

Арман не отрывал взгляда от больших карих глаз Хоуп, умоляюще смотревших на него. Голос его был столь печален, что у нее едва не разорвалось сердце.

— Моя бедная малышка. Неужели так все и закончится? Неужели я обрел тебя для того, чтобы опять покинуть и блуждать среди звезд, пока мы вновь не встретимся?

Она покачала головой.

— Нет! — Слова застряли у нее в горле. Все ее существо было охвачено паникой. Она отчаянно нуждалась в нем, хотела, чтобы он остался с ней.

Арман печально улыбнулся.

— Похоже, тут у меня нет выбора. — Он протянул руку, рассматривая ее так пристально, словно в последний раз. — Вероятно, все загадки связаны с сундучком.

Хоуп покачала головой, не соглашаясь с ним. Ей надо было так много сказать ему, но слова не приходили в голову. Как она могла объяснить Арману, что он помог ей снова почувствовать себя по-настоящему живой после кошмара проведенных в Центральной Америке месяцев? Он преподнес ей драгоценный подарок: цель в жизни. Это было безумием, но она была благодарна призраку за то, что обрела с ним смысл жизни.

Должно быть, выражение лица Хоуп говорило яснее всяких слов, так как Арман прижал пальцы к ее губам с нежностью ночного ветерка.

— Не надо, малышка. Ничего не надо говорить. — (Она молчала.) — Просто будь со мной. Оставайся со мной, пока я могу еще что-либо видеть.

Она кивнула, закрывая глаза, чтобы скрыть непролитые слезы.

— Останусь, — шепотом пообещала она.

— Поговори со мной… Расскажи, о чем ты думаешь?..

— Я думаю о том, что Фейт, наверное, была замечательной юной леди. Она отдала тебе свою любовь против воли своего отца — а ведь это, скорее всего, было для нее совсем нелегко, особенно в то время. Я также думаю о том, что торговцы мехом, о которых ты упомянул, были преданы отцу Фейт. Я еще не знаю, как это доказать, и даже не уверена, важно ли это.

— А мой сундучок? И эти люди?

Голос его казался тихим и далеким. Страх сжал ей душу. Она не могла посмотреть на него из опасения, как бы не сделать хуже. Вместо этого она бросила взгляд на свои часы. Полночь. Самый колдовской час. Очень кстати.

Сундучок был найден и повлиял на Армана, даже не будучи открытым. Что же произойдет, когда они откроют его?

— Мне кажется, нам надо все основательно обдумать, — сказала она наконец. — Несколько идей по этому поводу у меня возникло, и завтра я съезжу в Дулут — проверю в библиотеке некоторые старинные записи о людях, населявших эти места. Может, они подскажут нам что-нибудь.

— И долго тебя не будет?

Она хотела ответить ему, что не вернется вовсе, так как у нее не было сил смотреть, как он исчезает из ее жизни и с ее острова. Вместо этого сказала:

— Возможно, задержусь на одну ночь. Или на две…

— Я буду тебя ждать и постараюсь сдержать мое нетерпение, — глухо ответил он.

— Ждать? — Хоуп снова повернулась к нему. В глазах ее отразилось горе. Его очертания и лицо были все еще видны, но казались совсем прозрачными.

— Ждать, — утвердительно кивнул он. — А куда я могу уйти?

— Туда, куда ты пропадаешь сейчас! — воскликнула она, прижимаясь к нему теснее.

— Я никуда не пропадаю. Я все еще здесь, медленно произнес Арман. — Я еще не могу уйти. Я должен найти ответы, прежде чем уйду.

— Да ты в своем уме? — вскрикнула она. — Ты исчезаешь прямо на моих глазах, а мы все притворяемся, что наступит завтрашний день!

— Но он наступит. Особенно для тебя!

Она замолчала, потрясенная его уверенным тоном. Арман был прав. Будет ли она его видеть, или он растворится и станет невидимым, он все равно не найдет покоя. И только она может помочь ему обрести этот покой.

— Да, — тихо ответила Хоуп, осознав наконец смысл его слов.

— Фейт… — Арман заколебался. — Хоуп… как бы ни было твое имя, ты предназначена мне.

Чувство реальности на краткое мгновение снова вернулось к ней.

— Нет, — резко покачала она головой, затем опустила глаза, но тут же снова посмотрела ему в лицо. — Предполагается, что я — это я, а не Фейт. Но я уже больше ничего не знаю… — Она закрыла лицо ладонями, позволив громадной волне отчаяния нахлынуть на себя.

Почему этот человек стал для нее испытанием?

Притворяться спящими не стоило. Они сидели и тихо разговаривали, ожидая, когда закончится ночь. Хоуп начала рассказывать о страхах, пережитых ею в Центральной Америке.

— Так странно, — вслух размышляла она, — но сейчас мне кажется, что это все произошло с кем-то другим, а не со мной. Здоровье вернулось ко мне, как и энергия. Даже в мыслях я больше не обращаюсь к тому времени. А когда я только что приехала сюда, так думала только об этом.

— Мне знакомо это чувство. Я испытал нечто подобное после одного из сражений. Но время способно залечивать раны, которые, как нам кажется, уже никогда не затянутся.

— Арман, ты говоришь о том, что случилось между тобой и Фейт? Время залечило и эту рану?

— Возможно. Или, возможно, время нашло другой способ сократить пропасть между нами.

Наступило молчание, и Хоуп опять уставилась в темноту.

— Хоуп. — Голос Армана нарушил тишину, и она повернула голову.

— Ты возвращаешься! — Глаза ее расширились. Он все еще казался полупрозрачным, но уже не в такой степени, как раньше.

Он улыбнулся.

— Похоже, что так. — И голос его снова приобрел замечательный хрипловатый тембр.

Она улыбнулась ему.

Любовь, отразившаяся на ее лице, заставила Армана поднять руку и провести по ее волосам.

— Ты так прекрасна, — пробормотал он.

— И ты тоже, — ответила она ему. Разве можно быть застенчивой скромницей, разговаривая с призраком? — Арман? Пожалуйста, обними меня. Просто… обними меня.

Мускулистые руки, сейчас намного более осязаемые, заключили ее в объятия. Арман усадил Хоуп между своих подогнутых ног и уютно обхватил ладонями ее груди.

— Ты любишь этот край?

— Да, — сонно ответила она.

— И ты любишь меня?

— Я не знаю тебя. — Это была ложь, и Хоуп знала об этом. Она прикрыла рот, зевая.

— Нет, знаешь, — властно поправил он. — Ты любишь меня.

— Не будь таким самоуверенным. Я скажу тебе, когда почувствую любовь, — ворчливо пробормотала она и прижалась к нему, с наслаждением чувствуя прикосновение его стройных ног и сильных бедер.

Смех его прозвучал тихо и очень, очень сексуально.

— Нет, моя малышка, ничего ты мне не скажешь. Ты будешь держать это в тайне как можно дольше.

На мгновение Хоуп задумалась, стоит ли сейчас спорить, но веки ее плотнее опустились на глаза, и она уснула.

Арман откинулся назад, прислонился к неровному стволу дерева и прикрыл глаза. Ему тоже хотелось спать, хотя он никак не мог понять, почему. Разве он не проспал уже более двухсот лет?

Хоуп стояла на обочине дороги у почтового отделения Дулута — сюда она приехала проверить свою почту. Первое письмо было от ее начальника.

Джо Бэннон уведомлял ее, что она совершенно спокойно может не возвращаться на работу по крайней мере месяца три, и «неважно, развопится она по этому поводу или нет». Судя по корявым каракулям, он написал это письмо сам, чтобы секретарша не прочитала. Это было разумно. Нечего сообщать всему свету, что начальство полагает, будто она все еще в неважной форме. На этом приятные новости кончались.

Второе письмо было от отца и казалось дружелюбным и приветливым. Отец Хоуп был обеспокоен ее самочувствием, ему казалось, что ей необходимо поговорить с врачом. Он чувствовал свою ответственность за то, что случилось с ней в Центральной Америке. Если она не желает обращаться за «квалифицированной помощью», возможно, ей захочется обсудить свои «проблемы» с ним. Подписался он как обычно — «Фрэнк».

Проблемы! Ее отец никогда не узнает, что такое настоящие проблемы, пока сам не познакомится с каким-либо призраком и не попытается помочь тому обрести покой. События в Центральной Америке были в прошлом. Они остались позади. Сейчас Хоуп беспокоилась о более важных вещах, чем неприятные воспоминания.

Она запихнула письма вперемешку с несколькими счетами в сумку и пешком отправилась в деловую часть города. Настроение у нее было преотличное. В библиотеке она непременно найдет интересующий ее материал.

Все исследования, которые Хоуп делала когда-либо раньше, обыкновенно бывали связаны с современной политикой или историей какой-нибудь страны. Такие материалы хранились в отдельных разделах, и получить к ним доступ всегда было проще простого. Но поиск биографических сведений о людях, которые жили когда-то давным-давно в местах, которые и сейчас еще были очень мало заселены, был для нее чем-то новым. К счастью, в разделе местной истории было достаточно материалов. Библиотекарша рассказала Хоуп об Историческом обществе Миннесоты — эта организация старалась собрать информацию обо всех без исключения, кто так или иначе был связан с началом заселения штата. Там смотрительница очень помогла ей.

— Это должно заинтересовать вас, милочка, — щебетала пожилая женщина, усаживая Хоуп перед экраном. — Оригиналы книг слишком хрупки, чтобы ими пользоваться, но все они переведены на микрофильмы. Сейчас я вставлю фильм и запущу его. Просто нажимайте вот эту кнопку, когда вам захочется получить копию какого-нибудь документа. Это очень просто, — заверила она Хоуп, поправляя указательным пальцем сползающие на нос очки.

— А что это такое? — поинтересовалась Хоуп, всматриваясь в тонкий, как паутина, почерк, проплывавший перед ней на экране.

— Это единственный, насколько мне известно, хранящийся в Америке журнал с записями о торговле мехом в Гранд-Портидже. Поселение в Гранд-Портидже было основано в тысяча шестьсот шестидесятом году жителями Дулута и использовалось в качестве фактории для торговли с индейцами. Эти записи были посланы торговцам в течение восемнадцатого столетия. Этого не должно было случиться, так как все записи принадлежали Северо-Западной меховой компании. Но случаются ошибки, и благодаря одной из них мы оказались хранителями этого документа.

— Благодарю вас, — ответила Хоуп, читая записи на экране. Она отказывалась признаться самой себе, что волнение ожидания, засевшее где-то внутри ее, могло оказаться совсем безосновательным. Она непременно найдет что-то важное. Она просто чувствовала это.

Шесть часов спустя Хоуп вышла на солнечный свет. Данные, которые она нашла, оказались отрывочными. Разбирать почерк было само по себе довольно сложной задачей, и, кроме того, все, что находила для нее смотрительница, было почти бесполезно для ее поисков. Несколько писем, хранящиеся в архиве, не упоминали ничего ни об охотниках-трапперах, ни о торговле мехом, ни даже о войне между французами и индейцами. Это были личные письма, написанные каким-то лесорубом своей невесте в Бостон. Очень интересные письма, но совершенно бесполезные.

Хоуп, однако, смогла найти имена троих негодяев, что убили Армана. Судя по датам дней, когда им было уплачено за проданный мех, после убийства Армана они вернулись в форт. Ей также удалось выяснить, что и форт, и фактория в Гранд-Портидже сохранились до наших дней — теперь там помещался национальный музей.

Весь день она беспокоилась об Армане. Хотя к моменту наступления рассвета он опять казался материальным и настоящим, Хоуп не раз задавала себе вопрос — а будет ли он еще там, когда она вернется. Возможно, он совсем исчезнет и уже никогда не возвратится. Прочитав гору книг о призраках, которые ей удалось разыскать, она совсем запуталась…

Хоуп провела ночь в маленькой гостинице на окраине города, попросив портье разбудить ее пораньше. На следующий день к семи часам утра она уже двигалась по шоссе на север, надеясь, что направляется как раз в ту сторону, где найдет ответ на все интересующие ее вопросы.

Был уже полдень, когда Хоуп вышла из машины и зашагала через парковку для посетителей к музею «Форт и фактория Гранд-Портидж». Возможно, по этой самой земле ходил когда-то Арман. Возможно, он остановился, подойдя со своими убийцами к этому большому дубу, и стал договариваться с ними о том, что они помогут ему отправиться по суше на поиски брата. Возможно, он проходил через эти широкие ворота…

Хоуп свернула к стенду с информацией. Ее руки прямо-таки зачесались от желания потрогать некоторые из реликвий, размещенных за стеклянными витринами.

— Чем могу быть полезен? — обратился к ней служитель музея.

Хоуп улыбнулась, глаза ее возбужденно блеснули.

— Не расскажете ли вы мне что-нибудь об этом форте и фактории?

— Разумеется. — Он протянул ей брошюрку и с живым интересом продолжил: — На этом месте существовало от восьми до десяти фортов, построенных в период с тысяча шестьсот шестидесятого года по тысяча восемьсот третий. Этот форт является копией построенного в тысяча восемьсот третьем году.

Разочарование, словно тяжелая стрела, поразило ее в самое сердце.

— Значит, это не тот форт, что был основан в тысяча семьсот шестьдесят втором году?

— Нет, мэм. — Он с сожалением покачал головой.

— А есть тут где-нибудь другие форты? — Хоуп не собиралась сдаваться так быстро.

— Нет, мэм. Каждый форт строился на месте прежнего. Мы — один из пяти самых богатых в плане археологии музеев в стране, но даже мы не производили раскопки более ранних слоев: в бюджете заложено недостаточное финансирование…

Глаза Хоуп снова загорелись.

— А записи? У вас есть какие-либо записи того периода?

— Давайте посмотрим. Это было время, когда Дулут открыл тут факторию для торговли с индейцами. Подобные записи могут быть в Виннипеге, в Париже или Лондоне, где находилась администрация Северо-Западной меховой компании.

— А вы не знаете, могу ли я получить копии этих документов? — Хоуп настойчиво продолжала продвигаться вперед — она должна добыть сведения любой ценой!

— Нет, но у нас есть великолепная библиотека; если вам не лень, вы можете сначала порыться в наших книгах. Домой их брать нельзя, но здесь посмотреть можно, а также разрешается делать с них копии.

— Но послушайте, как же тогда проводить исследования по этой теме? — возмущенно спросила Хоуп. — Я пытаюсь проследить историю одного семейства, которое жило когда-то здесь. Речь идет о родственниках одного французского солдата. С чего же мне начать?

Служитель покачал головой.

— Как я уже сказал, большая часть информации может храниться в Канаде или же в Европе… Когда проводили государственную границу, компании, управлявшие фортом и бывшие в основном иностранными, увезли многое с собой, это было справедливо. Достаточно того, что мы получили превосходные земли…

Ничто не могло бы больше обескуражить Хоуп. Она ищет иголку в стоге сена, а тут оказывается, что все иголки производятся в Европе.

— В любом случае благодарю вас, — сказала она, поворачивая в сторону двери, помеченной как библиотека.

— Подождите. Вы можете попробовать обратиться еще в одно место, — окликнул Хоуп служитель. Она обернулась, глаза ее выражали сомнение. — В Дулуте живет некий старичок, профессор Ричардс. Он, занимаясь своими исследованиями, бывало, не раз приходил к нам сюда. Если я правильно помню, он как-то упоминал, что видел некоторые из документов в Лондоне и Париже… Возможно, он будет в состоянии помочь вам.

Лицо Хоуп озарилось улыбкой.

— И вы знаете, где его можно разыскать? У вас есть его адрес?

— Может быть, и есть. Подождите минутку, я спрошу в офисе. Одна из наших сотрудниц помогала ему, когда он тут работал, — печатала что-то для него.

Хоуп нетерпеливо постукивала ногтями по стойке, поджидая, когда вернется служитель. Конечно, этой информации мало, но она — единственная зацепка для нее. Собственно говоря, единственная надежда на успех, если только сегодня ее детективные способности оказались на высоте.

Через пять минут служитель вернулся, держа в руке листок.

— Вот, пожалуйста. Кэрол говорит, что она время от времени переписывается с Ричардсом и он, скорее всего, тот самый человек, который вам поможет.

Хоуп крепко пожала ему руку.

— Благодарю вас. Большое спасибо. Вы мне очень помогли. Спасибо.

Затем она, широко улыбаясь, вошла в библиотеку.

Час спустя, держа в руке кое-какие записи, Хоуп почти подбежала к своей машине. Она поехала к себе на остров. По пути остановилась в небольшом мотеле, где был сувенирный магазинчик, купила почтовой бумаги и конверт и быстро написала письмо профессору Ричардсу. Наклеив марку, она тут же отправила письмо, прошептав про себя молитву, чтобы профессор ответил на него как можно скорее.

День уже клонился к вечеру, когда Хоуп подъехала к своей лодке. Она завела подвесной мотор, и вот уже причал остался позади и глаза ее стали беспокойно осматривать берег ее острова.

Невыносимое напряжение, терзавшее весь день Хоуп, ускользнуло прочь, словно серебристая рыбка в чистой воде. Вон он стоит — такой высокий и красивый, на том же самом месте, где встречал ее и раньше! Хоуп поправила локон волос, упавший на лицо, и с наслаждением рассматривала Армана. Сердце ее неистово колотилось.

— Все в порядке? — спросил он, когда нос лодки уткнулся в берег, и нагнулся, чтобы привязать бечевку от якоря к пню.

— Отлично! — задыхаясь от волнения, проговорила Хоуп. Вдруг она похолодела. Мысли о возвращении к Арману так поглотили ее, что она и не слышала, как приближается другая лодка. Арман протянул руку, чтобы помочь ей сойти на берег. — Арман, беги! — шепотом произнесла она, оборачиваясь и видя, как ближайший мысок огибает лодка с подвесным мотором. Это был один из ее соседей.

— Не волнуйся, — спокойно ответил он. — Он меня не видит.

— Откуда ты знаешь? — прошептала Хоуп уголком губ, приветственно помахав рукой своему соседу.

Арман продолжал держать ее руку в своей, помогая ей сохранить равновесие, когда она ступила одной ногой на берег, а другая все еще находилась в лодке.

— Знаю потому, что он не видел меня и утром, когда проплывал мимо, а я помахал ему рукой. — Арман тихо рассмеялся.

— Здравствуйте, мистер Шот! Как рыбалка?

Сосед поднял вверх связку рыбы.

— Превосходно! Пожалуй, это лучшая форель, что я поймал за многие годы, — ответил он и как-то странно посмотрел на нее. — А у вас все в порядке, малышка?

— У кого? У меня? Просто замечательно. А что? — Хоуп попыталась изобразить на лице удивление, но с трудом могла найти в себе силы ответить старику. Арман целовал в эту минуту ее запястье, и язык его нежно ласкал выступившие на руке жилки.

— Я ведь просто спрашиваю, — ответил старик. — Вы сейчас похожи на одну из статуй, которые, знаете, ставят в садах… — Слова его звучали немного невнятно из-за жевательного табака у него во рту.

Хоуп напряглась и медленно повернула голову в сторону Армана. Это с его помощью она стояла так: одна рука зависла в воздухе с раскрытой ладонью, тело изогнулось, словно у танцовщицы с острова Бали,[17] весь вес перенесен на ногу, стоящую на земле, а кончики пальцев другой ноги едва касаются борта лодки…

Она улыбнулась.

— Вам нравится? Это новая поза из гимнастики по системе йогов. Я просто тренируюсь. — Хоуп попыталась вырвать руку из пальцев Армана, но он, широко ухмыляясь, не выпускал ее.

— Йогов, дорогая? — Арман шутливо нахмурился. — Как бы это ни называлось, я оскорблен. Я-то думал, что с любовью заключил тебя в объятия…

— Йогов, говорите? — произнес старик почти благоговейно. Склонив голову набок, он наблюдал, как рука Хоуп описывает неровные круги в воздухе. — Ну и дела, никогда такого не видел!

— Да, йогов, — резко ответила она Арману. — И это ничто по сравнению с такой хваткой. — Она дернула руку еще раз, стараясь освободиться.

— Такой хваткой? — повторил за ней старик, уставившись на свои руки. Затем снова посмотрел на нее.

— Да. Нет! — Хоуп снова взмахнула рукой. — Я хочу сказать, это новая поза.

— Ну, тогда понятно. — Мистер Шот отвернулся, заводя мотор. — Если вам потребуется помощь, позовите меня! — крикнул он через плечо в полной уверенности, что его соседка маленько тронулась умом.

Хоуп наблюдала, как он, аккуратно развернув лодку, направился к своей бухточке. Она подумала, что, вероятно, только что выставила себя полной дурочкой. Но почему «вероятно»? Она на самом деле вела себя будто идиотка.

— Как ты думаешь, знает он что-нибудь об этих йогах? — тихо спросил Арман; в его голосе слышался смех.

— Надеюсь, ничего, — ответила она, готовая побранить его за глупую роль в фарсе, который они только что были вынуждены исполнить.

Арман вопросительно поднял брови.

— Но он же предложил помочь тебе с этими йогами.

В ответ Хоуп расхохоталась. Она смеялась так, что упала к нему на руки и у нее на глазах выступили слезы. Вдвоем они медленно опустились на землю, обняв друг друга и чувствуя, как напряжение последней недели покидает их и сменяется невиданным наслаждением…

Наконец они поднялись и зашагали вверх по тропинке. Когда они достигли вершины холма, солнце уже стало окрашивать небо в пастельные тона. Арман крепко обнял Хоуп, а она прислонила голову к его сильной груди.

— Тебе пора идти домой, — нежно сказал он, целуя ее макушку, — принять горячую ванну, лечь в постель и хорошенько отдохнуть после всех твоих трудов. Мы поговорим утром, моя Надежда.

— Угу, — пробормотала она, слишком устав, чтобы произносить какие-то слова.

— Итак, иди, — приказал он, взял ее за плечи и развернул в сторону дома. — Я пройду с тобой, полпути.

— Только полпути? — поддразнила она его.

— Дальше я идти не могу, — мягко напомнил он ей, и ее улыбка исчезла.

Когда они дошли до невысокой сосенки, Арман остановился.

— Доброй ночи, любовь моя. — Он легонько коснулся ее губ в поцелуе.

— Спокойной ночи, — тихо ответила она, желая больше всего на свете остаться в его объятиях на всю ночь, но одновременно зная, что ей надо выспаться и принять ванну.

Хоуп медленно направилась к дому. Через несколько минут она разделась, искупалась и легла в кровать. Но глаза ее то и дело открывались, спать она не могла. Медленно наступало утро.

Натянув на себя старенькие джинсы и крупной вязки свитер, Хоуп почистила зубы и умылась, даже не посмотревшись в зеркало. Зачесав назад длинные волосы, она скрепила их заколкой, ноги сунула в темно-коричневые шлепанцы.

Достав из холодильника две порции замороженного завтрака, она подогрела их и осторожно понесла на холм вместе со вчерашними записями. Дойдя до палатки, опустила свою ношу на траву.

— Проснись, соня. Солнце уже давно взошло! Кроме того, тебе надо поесть, а затем мы должны поговорить. — Она откинула клапан палатки и потянулась через сундучок, чтобы схватить спальник за угол и потрясти, но внутри никого не было.

Рука ее повисла в воздухе, сердце тяжело стучало. Арман исчез… Значит, ночью он растаял и почему-то больше не вернулся.

Хоуп осела на землю, все еще сжимая краешек спальника в своей руке. Закрыв глаза, она попыталась справиться с болью, нахлынувшей на нее.

На деревьях весело щебетали птицы. Рыба или две плеснули в озере. Старинный французский мотив зазвучал где-то вдалеке. Сначала он был едва различим, но постепенно мелодия становилась все громче и громче.

Хоуп напрягла слух. Пение приближалось. Она встала и застыла неподвижно, пытаясь определить, откуда исходит звук. Сердце ее бешено забилось в груди. Никто на свете не знал эту песенку. Даже Фейт. Так ей сказал Арман.

Хоуп медленно повернулась. Пальцы ее руки непроизвольно вцепились в грубую ткань джинсов. Когда наконец голова Армана показалась над склоном холма, ее охватила неистовая радость, и она бросилась к нему навстречу по тропинке.

— Ты здесь! — воскликнула Хоуп, когда он застыл перед ней, держа в руке импровизированную удочку.

— А где же еще мне быть, а? — снисходительно поинтересовался Арман, выгнув одну бровь.

— Я думала, ты исчез.

Его улыбка угасла. Он прислонил свою удочку к стволу дерева и протянул руки к Хоуп, нежно заключая ее в свои объятия. Губы его дразнили ее шею, он вдыхал ее аромат и удовлетворенно причмокивал. Его руки сильнее обвились вокруг нее.

— Нет, я не исчез, — хрипловато ответил он, слегка отстраняясь, чтобы заглянуть ей в глаза. — Утром я очень силен, любовь моя.

Она улыбнулась дрожащими губами.

— Все так говорят. — Не в состоянии удержать свою руку, она погладила его скулу, провела по крепкой шее, очерчивая напряженные мускулы, затем положила ее на широкое плечо Армана, задержавшись подушечками пальцев у самого горла, где бился пульс.

Глаза его мерцали как угли. Он снова привлек ее к себе и, крепко прижимая к своему телу, поглаживал руками плавный изгиб ее талии и бедер, задерживаясь, только когда рука его прикасалась к дерзко напрягшейся груди, не обремененной бюстгальтером.

— Я все еще потрясен, что дамам позволительно носить так мало одежды. Доволен… но потрясен.

— Но на тебе ведь тоже только рубашка и панталоны. Даже белья нет. — Ее веселые глаза сообщили ему, как понравилось ей ее открытие, и он алчно, по-волчьи усмехнулся.

— Некоторым мужчинам приходится искать по всему свету, чтобы найти женщину, подобную тебе, моя Хоуп. Женщину, которая хорошо знает свое тело и наслаждается тем счастьем, которое оно приносит и ей, и ее возлюбленному.

— Большинство этих мужчин, о которых ты говоришь, наверное, обгоняли свое время. Женщинам всегда нравилось все, что делают мужчины, но им твердили, что они никому не должны об этом говорить, чтобы их не нарекли нахальными потаскушками и не заклеймили позором, — объяснила она, покачиваясь и нежно касаясь его бедер.

— Моей матери это никогда не доставляло наслаждения, — высокомерно сказал он.

— Бедная твоя мама, — прошептала она, целуя его шею и чувствуя солоноватый привкус его кожи.

— Она была настоящей леди до мозга костей. Герцогиней, которая знала, что все на свете должно быть так, как оно есть. И она гордилась этим.

— Ты хочешь сказать, что дни ее были наполнены заботами, а ночи лишены наслаждения. Как это печально. — Руки Хоуп гладили плечи Армана.

Постепенно в нем зрело желание.

— Но такая жизнь устраивала ее, — настаивал он. — Моему отцу вполне хватало его любовницы.

— Бедный твой папа, — пробормотала она, утешая его и покусывая его стройную, как колонна, шею. — Хорошо, что он жил не в наше время, а не то добрая женушка живо выставила бы его за дверь. Кроме того, если тебе чего-то хочется, разве не лучше иметь это всегда под рукой, в своей постели, чем одеваться и ехать куда-то, а там снова раздеваться, чтобы заняться любовью, и снова одеваться, чтобы вернуться домой? Как утомительно…

— Мне придется подумать об этом. Кажется, ты вывернула всю логику наизнанку.

Он поцеловал самый кончик ее носа, затем лоб и щеки, и она не могла даже рассмеяться, чтобы обезоружить его. Она даже думать не могла.

— Поцелуй меня снова, — приказала она, беря его лицо обеими руками и прижимаясь губами к его губам — казалось, только для этого она и создана.

Прошла целая вечность, прежде чем Хоуп, неохотно выпутавшись из его объятий, вернулась к палатке, чтобы забрать подносик с завтраком.

— Вот. Давай-ка я накормлю тебя, чтобы ты не растаял от недоедания. А потом я хочу рассказать тебе, что мне удалось выяснить.

Он помедлил и неохотно принял подносик у нее из рук. Заглянув под крышку из фольги, спросил:

— Что это такое?

— Французские гренки с сосиской.

— Французские гренки? Невозможно. — Он покачал головой, глядя на странное блюдо в своей руке. — Это нечто, изобретенное англичанами, я уверен. Мы, французы, никогда не назвали бы это именем нашей страны, — сказал он, скривив губы с выражением, которое, как она догадывалась, должно было передать крайнюю степень отвращения.

Однако это ее ничуть не смутило, она громко расхохоталась.

— Ешь. Тебе понравится.

— Надеюсь, внутри оно окажется лучше, чем на вид, — сказал он, все еще пристально рассматривая тарелочку из фольги. Но на лице его, когда он уселся, проступила тень улыбки.

Хоуп медленно жевала, и мысли ее были сосредоточены на сделанных ею находках. Она раздумывала, рассердится ли Арман, когда узнает, что его противникам сопутствовал успех. Дела у них шли очень хорошо, если верить записям в старом журнале… Ей стало бы очень горько, окажись она на месте Армана и узнай об этом.

Собрав вместе листки со своими записями, Хоуп села напротив Армана и задумалась. Однако она совершила ошибку, посмотрев на него. Небывалое изумление охватило ее. Арман такой настоящий, такой замечательный — и призрак?! Не наваждение ли это? Она покачала головой, отгоняя прочь свои мысли.

— Нам надо поговорить, — голос ее прозвучал так, словно она задыхалась.

Арман высоко поднял брови.

— Прошу тебя, говори, — сказал он и потянулся, чтобы взять ее за руку. — Я всю свою жизнь ждал женщину, которая говорила бы так же мало, как ты, — поддразнил он. — Но теперь, когда я нашел тебя, мне бы хотелось слышать твой голос немного почаще.

— Не будь таким самоуверенным, — засмеялась она. — Ты ведь все еще можешь исчезнуть.

Улыбка сошла с его лица.

— Надеюсь, еще не сейчас. Мне многое хочется сказать тебе. Я так хочу быть с тобой…

Он провел рукой по ее щеке. Она с любовью смотрела на его худощавое волевое лицо. Лицо человека, на которого можно положиться. О котором можно мечтать.

— Я знаю. Я не это хотела сказать. Ты ведь все еще здесь, и я думаю, ты еще побудешь тут немного.

Он покачал головой.

— Давай не обманываться. В один из дней я покину тебя. Может быть, мне этого не хочется, может быть, я буду еще не готов, но я исчезну. И я примирился с этим.

— Примирился? А почему я не примирилась? — пробормотала она, словно разговаривая сама с собой.

— Возможно, потому, что сейчас твое время. Ты должна жить, а не примиряться со смертью. — Он повернул голову и поцеловал ее ладонь, ласкавшую его. — Я здесь только для того, чтобы ты помогла мне. А когда ты уедешь… — Он не договорил, но она ясно поняла, что он имел в виду. С наступлением зимы ей придется или уехать отсюда, или оказаться в весьма затруднительном положении. Когда она уедет, он останется тут совсем один…

Скрестив ноги, Хоуп уставилась на голубоватую воду, затем произнесла:

— Я нашла кое-какие записи — это журнал, принадлежавший одному из купцов в Дулуте, который он вел в середине восемнадцатого века.

Арман поднял брови.

— И что же?

— По всей вероятности, один из тех троих, Франсуа Турбэ, женился на индеанке. Они работали вместе, торгуя мехом в Гранд-Портидже. Кажется, спустя несколько лет он умер и его счета были переведены на имя его жены и ребенка. Анри Удон вместо того, чтобы продолжать жизнь охотника-траппера, поселился в Гранд-Портидже. Я не знаю, откуда у него взялись деньги, потому что фактория не платила ему, за исключением одного раза, однако денежных затруднений он не испытывал.

— Продолжай, — сказал Арман.

— Третий, — Хоуп быстро посмотрела в листки с пометками, которые держала в руках, — Жак Пийон, сколотил небольшое состояние, если можно верить этим записям. Согласно документам, суммы денег, получаемые им в качестве платежей за меха, постоянно росли, однако он никогда не покидал форт надолго. Обычно между датами платежей проходило всего три или четыре недели.

— Что еще?

Она вздохнула.

— Я ездила в Гранд-Портидж. Судя по всему, в Соединенных Штатах нет больше никаких документов, связанных с историей этого форта. За более подробной информацией мне придется ехать в крупные музеи, или в офис компании «Гудзонов залив», или в Северо-Западную меховую компанию, то есть в Европу…

— Нет, — это прозвучало хоть и мягко, но с ноткой упрямства, — ты не должна отправляться так далеко. Должен быть другой ответ.

— Надо проверить еще несколько мест. Однако большинство из хранящихся в Миннесоте документов связано с заготовкой леса, а не с торговлей мехом. — Она посмотрела на него. — Но я нашла замечательную зацепку. Здесь живет какой-то профессор, историк, который интересуется временами, когда эта территория была оккупирована Францией. Он пишет книгу о людях, населявших некогда эти места. Прослеживает родовые связи. Может быть, он располагает информацией, которая могла бы нам пригодиться.

— Когда здесь находились владения Франции, — поправил Арман. — Неужели их отняли у нас? Но кто? Новая Франция с каждым днем подпадала под все более сильное влияние Британии. Даже шотландцы и те претендовали на наши земли.

— Все, чем владела Франция и что называлось Северо-Западные территории, было передано Великобритании по договору, подписанному в тысяча семьсот шестьдесят третьем году[18] — всего год спустя после того, как ты был здесь.

— Очень хорошо, — отозвался Арман, словно разговор касался безделицы, о которой не стоило спорить.

— Как бы там ни было, через четыре-пять дней я снова съезжу в Дулут и попытаюсь связаться с этим историком. Возможно, он знает, что произошло с мерзавцами, которые убили тебя.

Арман ходил из стороны в сторону.

— Значит, скоро мы все узнаем? — Он остановился и посмотрел на нее, словно пораженный какой-то неожиданной мыслью. — А ключ нигде не упоминается? Ключ, который открыл бы сундучок?

Хоуп покачала головой.

— Нет, пока нигде. — Она боялась, что он задаст ей этот вопрос. Как можно разыскать ключ, который пропал тому назад больше двухсот лет? Это же невозможно…

— Ты найдешь его, — проговорил он с уверенностью, которая рассердила ее.

— А ты откуда знаешь? — возмутилась она. — Ведь прошло больше двухсот лет, и он вполне мог потеряться! Соединенные Штаты — достаточно большая страна, чтобы каждый год в ней скрывались тысячи людей, а ты говоришь о маленьком ключе, который к тому же старше, чем эта страна.

— Эта страна всегда существовала, — заверил он ее, словно разговаривал с ребенком.

— Я говорю о Декларации независимости. Она была подписана только в тысяча семьсот семьдесят шестом году!

— Правда? Как-нибудь ты должна рассказать мне об этой Декларации. Я не помню, чтобы ты упоминала о ней раньше.

Хоуп неохотно улыбнулась.

— Думаешь, тебе удастся погасить мою вспышку самого что ни на есть праведного гнева, если ты сменишь тему разговора?

— Не знаю, chérie. Но попробовать всегда стоит. — Его синие глаза блеснули. — Однако, если эта уловка не сработает, у меня на уме есть еще одна. Та, что доставит нам обоим гораздо больше наслаждения.

Он увидел, что она опять хохочет против своей воли.

— Ты неисправим! — воскликнула она, снова позволяя ему заключить себя в объятия.

— Что это такое — неисправим? — пробормотал он, целуя ее в шею. — Это комплимент? Это значит, что я влюблен в тебя или что ты таешь, когда я прикасаюсь к тебе? Когда я ласкаю тебя? Пробую тебя на вкус?

Руки ее обхватили его шею.

— Нет, — протянула она с искорками в глазах. — Это означает, что ты бесстыдный, эгоистичный, избалованный распутник и нет никакой надежды на то, что ты исправишься. Неудивительно, что женщины падали к твоим ногам.

— Увы, chérie, нет, — пробормотал он. — В мои объятия — да, но никогда к моим ногам, к моему великому сожалению.

Не успела она возразить ему, как губы его впились в ее губы в страстном поцелуе, от которого все ее мысли разбежались, словно мыши при виде голодного кота.

Хоуп знала, что найденные ею сведения расстроили его. Она видела это по его глазам. Три человека, которые, несомненно, были замешаны в его убийстве, преуспели в жизни и не понесли никакого наказания. Но если он желал забыть об этом в ее объятиях, самое малое, что она могла сейчас сделать, — это помочь ему.

Она крепче обняла Армана, позволяя ему увести себя за собой в страну любви. В конце концов, он ведь был французом, и она не станет мешать французу делать то, что у него лучше всего получается.

Глава седьмая

Хоуп оказалась права — Армана очень расстроили сведения, которые она ему сообщила. Думая, что она задремала около него, Арман тихо поднялся и отправился на прогулку. Она посмотрела на маленькие черные часики на руке. Армана не было уже больше трех часов. День разгулялся, и солнце пригревало вовсю. Она знала, что любит Армана и хочет быть с ним. Любовь тихо прокралась в ее существо и выросла, словно могучий дуб из желудя, заполнив собою все. Отрицать это она не могла.

В его отношении к ней проявлялось нечто очень приятное. Ей не сразу удалось разобраться, что же это такое. Но затем она поняла: он был сильным. И сила его дарила ей такое ощущение надежности и уверенности, какого она не испытывала ни с одним другим мужчиной. Он защищал ее, не превращаясь в собственника. Был сильным, не становясь навязчивым. Он мог разговаривать самым нежным шепотом и все равно оставаться безусловным авторитетом.

Шорох листьев заставил Хоуп вскинуть голову. Взгляд ее метнулся по стволам деревьев и застыл, встретившись со взглядом синих глаз человека, который занимал все ее мысли.

Ни она, ни Арман не пошевелились. Выражение его лица красноречивее любых слов говорило ей, что они предназначены друг для друга и будут вместе все то время, что у них оставалось.

Так же без слов, одними глазами, и Хоуп сообщила ему, как ей нужно, чтобы он был рядом с ней; кажется, только сейчас она начинала осознавать это в полной мере.

Арман пошел к ней.

Хоуп наблюдала, как он приближается — с грацией, наполовину человеческой, наполовину звериной. Каждый его мускул, каждая косточка работали слаженно, заставляя его двигаться так изящно, что у нее перехватило дыхание.

Арман опустился на землю рядом. Он кашлянул, затем потянулся к Хоуп, и пальцы его легко коснулись ее уха.

— Ты так не уверена, моя Надежда?

— Да.

— В себе или во мне?

Она подняла на него взгляд.

— В нас обоих.

— И ты не веришь, что я тоже могу быть не уверен? — Печаль проступила в его глазах. Хоуп была потрясена, внезапно поняв ранимость его души. — Это мне надо крушить каменные стены, чтобы добраться до твоего сердца, любовь моя. Каждый раз, когда я делаю попытку сблизиться с тобой, ты сопротивляешься, потому что продолжаешь верить, независимо от того, что я говорю тебе, что ты лишь заменяешь другую. Но сейчас нам обоим следует знать, что это не так. Ты — напоминание, да. Но не замена. — Голос его звучал меланхолично и обтекал ее, подобно теплому сиропу. Он признавался ей в своей любви к ней, а не к другой женщине!

— Ты уверен? — хрипло прошептала она.

— Да.

Она не услышала в его голосе сомнения, но для большей убедительности заглянула ему в лицо, ища в нем колебание, растерянность. Но их не было.

— Я люблю тебя, — спокойно сказала она тогда, и слова эти словно прибавили ей силы. Едва она произнесла это, позволив своему признанию унестись прочь, подобно теплому летнему ветерку, как почувствовала, что с души упала тяжесть. Ей показалось, что сама она стала такой же легкой и трепещущей, как листья осины, что вздрагивали над их головами. — И, так как я люблю тебя, я напугана, Арман.

Глаза его сверкнули.

— Я знаю. Я ждал, что ты скажешь мне об этом.

Она подняла руку и погладила его лицо.

— Время ли подшутило над нами, или богам было угодно свести нас вместе ради какой-то неведомой цели, мне нет дела, Арман. Теперь у меня есть ты. Только это и имеет значение… — Дальше она говорить боялась, но у нее не было выбора. — А вдруг ты исчезнешь? Что тогда?..

Он пожал плечами с видом фаталиста. Ему хотелось обнять ее, прижать к себе с такой силой, чтобы они слились воедино навсегда. Но этого никогда не будет, и он знал это.

— Я просто исчезну. Но, пока я здесь, я хочу любить тебя, постараться защитить…

Теперь она улыбнулась.

— Даже если я упрямая и противная?

Он кивнул.

— Да, даже когда ты отшатываешься от меня с гневом и раздражением. Именно тогда. Твоя душа — это моя душа, Хоуп, так же как и моя принадлежит тебе. — (Слезы брызнули из ее глаз, когда она осознала всю глубину его чувства.) — Когда ты заплачешь, я буду утирать твои слезы. Когда начнешь смеяться, я буду смеяться вместе с тобой. Когда вздумаешь плохо себя вести, я накажу тебя. — Его рука скользнула по ее плечу, затем передвинулась к нежной коже ее полной груди. — А когда полюбишь, то полюбишь только меня!.. Слезы высохли на ее глазах.

— Ах так, ты меня накажешь?

— Накажу. Каждой женщине время от времени нужна хорошая трепка.

— Ничего подобного, и думать не смей.

Он ухмыльнулся.

— Да, но, моя Надежда, ты и понятия не имеешь, какой замечательной бывает иногда трепка.

— Нет уж, Арман, я хочу, чтобы между нами все было ясно с самого начала. Может, в твое время так и было принято, но в мое время ни одна женщина этого не потерпит!

Он улыбнулся, поняв, о чем она говорит.

— Я никогда не сделаю тебе больно.

— Тогда ты никогда не сможешь и наказать…

— А ты никогда не будешь плохо себя вести…

Они улыбнулись одновременно, вдруг поняв, какой нелепый разговор ведут. Затем осознали и еще кое-что: какая-то сила, соединившая их, заставляет их и мыслить тоже одинаково, а их сердца — биться в унисон.

— Ты выглядишь очень довольной, — пробормотал он, целуя каштановые волосы на ее макушке, в то время как его бронзовые от загара руки скользили по ее нежной спине.

— Только потому, что так оно и есть, и тебе известно об этом. — Она тихо рассмеялась.

— Хорошо. — В его голосе послышалось удовлетворение.

— Самодовольный…

— Да. И вполне заслуживаю быть таковым…

Она снова рассмеялась, на этот раз поднимая голову, чтобы заглянуть в его глаза, в которых плясали бесенята.

— Француз до мозга костей.

— А кем же еще я могу быть, chérie?

Смеясь, она потянулась к нему губами, затем села, отбрасывая волосы с лица. Она купалась в лучах солнца, которые пробивались сквозь чащу ветвей и заливали их обоих мягким светом, казавшимся почти волшебным. Они продолжали ласки, наслаждаясь тем, что они вместе.

— Никем. Никем иным — только французским аристократом. Тебе слишком хорошо подходит эта роль.

Его руки принялись оценивающе исследовать ее талию, а темно-синие глаза запоминали дорогу, которую прокладывали руки. Те скользнули по плоскому животу, затем медленно поднялись, обхватывая ее грудь.

— Тебе приятно?

Ее смех словно растворился в воздухе.

— Да. О да! — торжественно проговорила она, как будто произносила клятву. — Ты доставляешь мне такое наслаждение, что мне почти страшно…

Хоуп чувствовала, как ее сердце разрывается на куски. Прикрыв глаза, она постаралась избавиться от боли, которая настигала ее при каждом взгляде на него. Но ничего не получалось. Боль — мириады стальных лезвий, врезавшихся в самое ее существо, — превратилась в агонию. Хоуп снова открыла глаза и склонилась над ним, приближая к нему свои губы, отвечая его безмолвной мольбе…

Всю следующую неделю они старались не обсуждать проблему, связанную с его загадочным убийством, как будто на эту тему было наложено табу. Хоуп бесило, что она не может разрешить загадку, но делать было нечего. Она должна дать профессору Ричардсу время, чтобы тот ответил на ее письмо. Это помогало ей не чувствовать за собой вины и наслаждаться обществом Армана.

Тем не менее где-то в глубине сознания Хоуп бродили тревожные мысли, преследуя ее днем и ночью, в самые неподходящие мгновения, и старый сундучок в ногах его спальника также служил постоянным напоминанием. Время от времени Хоуп замечала, как тень пробегала по лицу Армана, и знала, что схожие мысли посещают и его.

Она жила с ним в палатке на вершине холма, всегда засыпая прежде, чем он начинал «процесс исчезновения». Она знала, что это трусость, но это было и формой отрицания. Сердце ее разрывалось — она желала, чтобы он оставался с ней, любил ее, но разум ее был достаточно ясным, чтобы поверить в невозможность этого.

В конце недели за завтраком Хоуп решилась наконец затронуть эту самую болезненную тему.

— Уже должен прийти ответ от профессора, о котором я тебе говорила. — Она уставилась взглядом в землю. — От того самого, что изучает историю семейств, проживающих в этом районе. Возможно, у него будет какая-то ниточка… — Она откусила кусочек сандвича.

Арман облегченно вздохнул: наконец-то она решилась поговорить об этом! Он подозрительно рассматривал свой сандвич. Хлеб, похоже, был ржаным с какими-то мелкими семенами сверху. Полезно ли это для здоровья? Неужели никто больше не готовит настоящий французский хлеб — или это и должно быть его заменителем? Арман откусил краешек сандвича, жалея, что не может питаться более знакомой едой.

Поскольку наступило молчание, он поднял брови.

— Когда? — спросил он, с трудом пытаясь проглотить мягкое вещество, от которого, похоже, язык его намертво приклеился к нёбу.

— В конце недели.

— И что же?

— Ничего же! — отрезала она. — Я просто подумала: надо сообщить тебе, что я уезжаю, — на случай, если ты заскучаешь без меня и тебе станет интересно, куда я подевалась.

Он наконец проглотил прожеванный кусочек и опасливо опустил сандвич на фольгу, подумав: этим следовало кормить британцев во время военных действий. С подобной пакостью во рту они ни за что не смогли бы отдавать приказы.

— Я буду скучать по тебе, моя Хоуп, но не по этой еде, — с отвращением проговорил он, зная, что это развлечет ее.

Хоуп не могла сдержать улыбку.

— Я обязательно привезу тебе что-нибудь вкусненькое, — пообещала она.

Судя по его ответному взгляду, он не очень-то верил, что будущее меню будет чем-то сильно отличаться от настоящего. Хоуп расхохоталась.

— Как долго тебя не будет?

— Примерно два или три дня. Мне надо собрать все сведения, которые удастся найти. Кроме того, придется просмотреть газеты за конец восемнадцатого века, чтобы узнать что-нибудь о Миннесоте еще до того, как она стала штатом.

Нахмурив брови, Арман провел рукой по ее волосам.

— Я и не думал, что понадобится так много времени.

Она потянулась, притрагиваясь к его бедру. Рука ее задержалась там.

— Но это необходимо. Чтобы не ездить много раз туда и обратно. Я вернусь, как только смогу, — пообещала она.

— Я знаю.

Суровая реальность снова вмешивалась в их отношения, и казалось, даже воздух вокруг похолодел.

— Арман, поговори со мной. О чем угодно. Прошу тебя.

— Хорошо, chérie, — спокойно ответил он, заворачивая остаток своего сандвича в вощеную бумагу. — Я расскажу тебе о своих первых днях при дворе.

— При дворе короля?

Удивление его было совершенно очевидным.

— Ну, разумеется. А какой же еще может быть двор?

Хоуп улыбнулась.

— Ну, разумеется. Продолжай, — поторопила она.

Прежде чем начать, Арман откинулся, опираясь на толстый ствол дерева позади него. Хоуп устроилась рядом. Он обнял ее за талию.

— Итак, на чем я остановился?

— Мы говорили о дворе. Сколько тебе тогда было лет?

— Я только что стал мужчиной — наверное, около тринадцати.

— Мужчиной? — Она с любопытством посмотрела на него. — А откуда тебе стало об этом известно? Или это какая-то особенная церемония?

Грудь его заходила ходуном от хохота.

— Не было никаких церемоний, любимая. Это было совершенно ясно и так. Я стал достаточно взрослым, чтобы иметь детей.

Теперь она поняла, но все равно продолжала изображать из себя невинную дурочку.

— Но как ты об этом узнал? Ты что, попробовал?

Руки его крепче сомкнулись вокруг ее талии.

— А это, любовь моя, не твое дело. Я просто знал. Этого было достаточно.

Хоуп притворно вздохнула.

— О'кей, продолжай.

Он поцеловал ее в макушку, словно утешая за свой отказ продолжать разговор.

— Мой отец решил, что нам с братом — а Франсуа тогда исполнилось пятнадцать, и он воображал, что намного старше меня, — пришла пора посмотреть на Версаль и в полной мере прочувствовать, что значит принадлежать к высшим слоям французского дворянства.

— Звучит очень по-французски, — прервала его Хоуп саркастическим тоном; с большим трудом она сдержалась, чтобы тут же не поделиться с Арманом тем незабываемым впечатлением, которое произвел на нее этот дворец — она была там несколько лет назад и до сих пор не могла забыть его великолепия.

Он пропустил ее замечание мимо ушей.

— Конечно. Мы отправились в карете отца. Путешествие из нашего поместья заняло у нас четыре дня. К тому времени, когда мы выехали на дорогу, ведущую прямо в Версаль, и мой брат, и я давно уже перестали притворяться взрослыми и пресыщенными жизнью. Дворец показался мне настоящим чудом — он сверкал на солнце белым камнем и позолотой, сверкал божественным светом, подобно нашему королю. Везде были люди — дворяне, торговцы, солдаты, слуги, крестьяне и самые прекрасные женщины из всех, кого я когда-либо видел. Там жило более трех тысяч подданных короля. Это был целый город.

Арман замолчал. Хоуп открыла глаза и повернула голову, чтобы поглядеть на него.

— Продолжай. Что было дальше? — тихо попросила она. Ее воображение уже нарисовало картину, которую он описал, и ей хотелось представить остальное.

Он посмотрел на нее сверху вниз, но было ясно: в эту минуту он видел что-то другое или кого-то еще. Затем он улыбнулся.

— Наша карета проехала громадные чугунные ворота, украшенные золотом, и остановилась у ближайшего подъезда — это был один из множества входов во дворец. Затем отец в последний раз напомнил нам, как следует вести себя при дворе, о чем мы тут же забыли. Мы с Франсуа выпрыгнули из кареты, тараща на все глаза, словно два щенка-переростка. В эту минуту я поднял голову и посмотрел на крытую галерею, что вела внутрь дворца. Дыхание у меня перехватило, когда я увидел самую прекрасную женщину из всех. Она шла по галерее, направляясь к нам.

— Кто это был? — едва слышно спросила Хоуп.

Арман в ответ лишь пожал плечами, а потом продолжил:

— Просто одна из множества куртизанок, что вертелись при дворе. Ей было лет семнадцать или около того, и единственной целью ее пребывания там было помогать придворным аристократам приятно и весело проводить время. Фамильное поместье этой молодой женщины было конфисковано, когда ее отца отправили в Бастилию. Ей пришлось выбирать — или жить так, как она жила, или стать нищенкой на улицах Парижа. — Голос его изменился и стал чуть более резким. — И вот эта умная женщина приняла решение и выбрала постели, которые были намного теплее и мягче, чем грязные булыжные мостовые.

— И ты влюбился в нее?

— Ненадолго, — ответил Арман, и словно тяжелый камень упал на сердце Хоуп при этих его словах. — Я следовал за ней целыми днями, умоляя о милости: о взгляде, об улыбке, о прикосновении. Мне кажется, я тогда сильно напоминал слишком выросшую комнатную собачку, раболепно виляющую хвостом. Уже тогда я был намного выше окружающих меня людей. Моя мать, бывало, говорила, что мой рост — это возвращение назад, в те дни, когда мой прапрадед женился на немецкой принцессе. Если я не ошибаюсь, она была такой высокой, что его макушка едва доходила до ее груди. — Ленивая улыбка скользнула по губам Армана, когда он припомнил себя в те дни.

— И что же было дальше?

— Все как обычно. Я преследовал ее примерно неделю, а потом она пустила меня к себе в постель и научила, что значит быть настоящим мужчиной. — Его голос звучал совершенно обыденно и так ровно, что Хоуп вскипела яростью от того, как он беспечно рассуждал о своих прежних увлечениях.

— И все было именно так, как ты и ожидал? — чеканя каждое слово, спросила она.

Его руки плотнее обхватили ее, он рассмеялся.

— В таком возрасте, ma chérie, все кажется божественным! Это было даже больше, чем я ожидал, это было прекрасно! Однако, оглядываясь теперь на прошлое, я думаю, что лучше всего было то, что Франсуа никогда не делил с Мари ее постель. Он гонялся за кем-то еще.

Хоуп с трудом сглотнула, стараясь избавиться от комка в горле.

— А ты скучал по ней после того, как вы уехали?

— Я уверен, что да, но меня поглощало столь новое и прекрасное знание, что мне не терпелось вернуться домой и испытать мой опыт на других девушках. Мари была лишь женщиной, научившей меня, как чудесно заниматься любовью, но не она первая научила меня любить.

— Понимаю. — Ее голос был не громче шепота, и ревность затмила ей весь свет.

— Вряд ли ты понимаешь, ma chérie. Мари была в Версале с одной-единственной целью. Наверное, и сегодня есть женщины, занимающиеся тем же самым, не так ли?

— Да. Но я не знакома с ними или с кем-либо, кто знает их, — призналась она наконец.

— Потому что никто не говорит, что пользовался услугами подобных женщин. Но разве это означает, что их вовсе нет или что в эти дни они не угождают молодым людям?

— Нет.

— Тогда прости мне мои прегрешения, Хоуп, — сказал он, гладя ее по лицу. Голос его звучал нежно и искренне. — Я был тогда мальчишкой, и мне нужно было научиться, как доставлять наслаждение женщинам. Она была моей учительницей. Все было кончено в тот же день, когда наша карета выехала из ворот дворца, увозя нас домой. — Арман поцеловал Хоуп в висок, и она почувствовала его теплое дыхание на своей коже. — Однако я собирался рассказать тебе совсем не об этом. Я собирался описать тебе сокровища Версаля — картины и обстановку, — а вовсе не говорить о женщинах и интригах. В одном из залов была картина, которую мне никогда не суждено забыть. Портрет молодой женщины с загадочной улыбкой. Когда-нибудь я опишу тебе этот портрет…

— В другой раз, — пробормотала она, притворившись, что засыпает. Она уже видела Мону Лизу.

— В другой раз, — повторил он, вздыхая.

Перед тем как глаза ее окончательно закрылись, Хоуп на мгновение задумалась, почему рассказ Армана о своих любовных похождениях сделал его еще более реальным для нее? Призрак, который рассказывает о жизни много веков назад, должен только увеличить пропасть между ними…

Последней ее мыслью было открытие, что с годами люди вовсе не изменились. Они были такими же…

Арман стоял на вершине холма и наблюдал, как маленькая лодка Хоуп направлялась к другому концу озера, прямо к тому предмету, который Хоуп называла автомобилем. Он взял в руки двойную подзорную трубу, ее Хоуп называла биноклем, и навел прибор на быстрое суденышко. Глаза его искали в ее лице подтверждение решимости вернуться. Руки Армана крепче сжали бинокль, когда он увидел, что его Хоуп, его Надежда, становится все меньше и меньше, удаляясь от него. На мгновение он прикрыл глаза, уронив бинокль и оставив его болтаться на ленте на шее.

Надежда. Хоуп. Хоуп была для него всем. Она была больше, чем просто его femme,[19] его любовью, его наперсницей. Она была нежной, как полевой цветок, и колючей, словно куст терновника. Она была его eglantier, лесной розой. Он чувствовал, что она стала второй половиной его души. Она была Фейт — но выросшей и повзрослевшей.

Да, он действительно любил Фейт, но в изрядной степени это было и желание защитить ее. Он укрыл бы ее от мира с его горестями, потому что у нее не было ни сил, ни знаний, чтобы вынести боль и невзгоды реальности. Он торопил ее с принятием решения — она должна была или выйти за него замуж, или остаться со своим отцом.

Он так никогда и не узнал, какой выбор сделала Фейт. Однако его продолжали терзать мелочные сомнения — а пришла ли она ночью туда, в условленное место, чтобы встретиться с ним и бежать? Правда была в том, что он сомневался в ее верности ему и не мог со всей убежденностью утверждать, что она выбрала бы его, а не своего отца…

Если бы только мать позволила ей вырасти и повзрослеть, а не оберегала ее, словно хрупкую фарфоровую куколку… Если бы только отец обращался с ней больше как с женщиной, а не как с товаром, своей собственностью, которую предстоит уступить тому, кто даст за нее самую высокую цену, — все было бы иначе.

Но сейчас его мысли занимала Хоуп. Она заботилась о нем, защищала его, ухаживала за ним, она так много значила для него… Она стала лидером, это именно он, обреченный оставаться на острове, с которого едва ли мог зайти на четыре фута в воду, нуждался сейчас в защите, а не Хоуп.

Ему хотелось обрушить свой гнев на богов за то, что они сделали с ним такое, хотелось закричать, излить свою ярость на силы природы за то, что вынудили его жить в чужое для него время, не давая обрести покой, который нашли другие. Однако ему хотелось и благодарить тех же самых богов за то, что они подарили ему возможность любить столь достойную любви женщину, как Хоуп.

Губы Армана зашевелились в безмолвной молитве. Если бы только одно-единственное его желание могло исполниться! Он пожелал бы, чтобы боги стали щедрыми настолько, что дали бы ему еще один шанс и он мог бы прожить ту жизнь, что будет отпущена ему, рядом с Хоуп. Хоуп олицетворяла для него douceur de vivre, сладость бытия…

Хоуп вознесла молитву, обращаясь к ярко-голубому небу. Она остановилась у входа в почтовое отделение, открывая письмо от профессора Ричардса. Моментально отыскав телефон и монету в 25 центов, она набрала номер профессора. Договориться о встрече удалось буквально через минуту. По дороге Хоуп твердила себе, что должна успокоиться и не возлагать особые надежды на результаты его исследований. Но это оказалось совершенно невозможно.

Профессор Ричардс производил впечатление рассеянного человека, однако его карие глаза время от времени пронзительно взглядывали поверх бифокальных очков, и тогда казалось — он видел собеседника насквозь. Ему было уже под семьдесят, он был худ настолько, что выглядел изможденным, а слегка сутулые плечи наводили на мысль о том, что всю свою жизнь он просидел, сгорбившись, за письменным столом.

— Значит, согласно гроссбуху меховой компании, эти люди прожили здесь довольно долго? — спросил он, наклоняясь над кипой бумаг на своем столе.

Сидевшая напротив него Хоуп нетерпеливо подалась вперед.

— Да, — ответила она, вручая ему имена и копии книги торговца мехом, которые она заказала в библиотеке. — Я уже просматривала эти источники.

Он бросил взгляд на бумаги, затем отложил их в сторону.

— Посмотрю, что я смогу сделать, дорогая. У меня есть копии некоторых фамильных документов — они могут пригодиться. Всякая частная переписка… В том, что касается исторической достоверности, разумеется, они не совсем надежны, но ведь тогда то же самое можно было сказать о большинстве документов. — Он откинулся назад, потирая переносицу. — Ведь многие люди в прошлом вели дневники или отправляли письма, но куда чаще, чем можно предположить, они прибегали к преувеличениям — и занимались этим с большим успехом, чем рыболовы. — Он изобразил на лице улыбку и продолжил: — Но, если у меня будут имена, скорее всего, мне удастся наткнуться на какую-нибудь информацию.

— Спасибо вам, профессор Ричардс, я буду благодарна вам за любую помощь. — Хоуп поднялась, протягивая руку. — Я остановилась в мотеле на восточной окраине города, вот номер моего телефона.

Профессор, приподнявшись, обменялся с ней рукопожатием.

— Всего хорошего, дорогая. Я позвоню вам, если мне удастся что-нибудь обнаружить, — сказал он, садясь на место и снова перебирая бумаги.

Хоуп направлялась к двери, когда его голос остановил ее:

— О, мисс Лэнгстон! Я вижу, среди этих имен есть имя капитана Тревора…

— Да? — Она затаила дыхание, но, поскольку Ричардс молчал, решила подсказать ему: — Он служил в Порт-Гуроне в Мичигане. И у него была дочь по имени Фейт.

— Ммм, да. — Профессор снял очки и принялся протирать их. — Тогда я уверен, что это тот самый человек.

— Тот самый?

— Вы не знакомы с семейством Хэддингтон? Очень приятные люди. И так преданы различным историческим обществам — они помогают им существовать, продолжать свою деятельность.

— Да?

— Ну так вот, если я не ошибаюсь, эти Хэддингтоны являются прямыми потомками Фейт Тревор Хэддингтон.

Хоуп резко опустилась на стул.

— Вы уверены, профессор? — Ее голос прозвучал хрипло, словно карканье. — Вы в этом совершенно уверены?

Он вскинул голову, затем вновь водрузил очки на самый кончик носа.

— О да, дорогая. Я совершенно уверен. Обидно, что их сейчас нет в городе. Кажется, их младшая дочь вышла на прошлой неделе замуж в городе Сент-Пол, и вся семья еще не вернулась оттуда.

Значит, Фейт вышла замуж!.. Она не дождалась Армана, а влюбилась еще в кого-то! Хоуп наклонилась вперед.

— А вы не знаете, когда они возвращаются?

Он покачал головой.

— Кто может знать? Завтра. Или через несколько дней. Может быть, через неделю. Возможно, тогда вы найдете и другие сведения, которые могут оказаться вам полезными…

Хоуп снова встала, на этот раз чувствуя дрожь в коленях.

— Еще раз спасибо вам, профессор! Я пробуду здесь несколько дней, так что не забудьте, пожалуйста, позвонить мне, если обнаружите что-нибудь интересное.

Выйдя, Хоуп зашагала к своей машине. Узнала она немного, но у нее появилась надежда узнать больше. И теперь ей стало известно о судьбе Фейт!

С одной стороны, ее безумно заинтриговало известие о том, что Фейт оказалась именно такой непостоянной пустышкой, как она и ожидала. С другой стороны, она понимала, какую боль эта новость причинит Арману. Ведь Фейт была для него всем…

Дулут явился настоящим кладезем информации, но источники ее были раскиданы по всему городу. Проведя несколько часов в городской библиотеке, Хоуп двинулась в библиотеку Миннесотского университета, где стала проверять архивы, перебирать микрофильмы, на которых были засняты страницы фамильных библий, письма и записи. Но ничего из того, что ее бы заинтересовало, она не нашла. От разочарования у Хоуп даже горчило во рту.

Она устало потащилась в архив Исторического общества. Большинство из хранившихся там документов были датированы самое раннее 1850-м годом, но она встретила также несколько упоминаний о нужном ей периоде. Однако интересующие ее имена по-прежнему не попадались…

Поздним вечером, когда Хоуп поглощала ужин, принесенный горничной в номер, и слушала новости по телевизору, она почти решила бросить все и вернуться на остров. Она чувствовала, что находиться сейчас с Арманом гораздо важнее для нее, чем просматривать кипы документов, которые не сообщали ей ничего нового.

На следующее утро Хоуп окончательно уверилась, что поездка оказалась всего лишь сумасбродной погоней за несбыточным. Единственное, о чем она только и думала, — это как бы поскорее вернуться к Арману и снова почувствовать себя под защитой его сильных рук.

Хоуп быстро уложила вещи, побросав все как попало в большой саквояж, который привезла с собой. Она уже выходила из комнаты, когда зазвонил телефон. Поколебавшись, девушка подняла трубку. Услышав голос профессора, Хоуп почувствовала, как сильнее забилось сердце.

— Я тут нашел кое-что для вас, мисс Лэнгстон. Можете приехать ко мне сегодня утром, буду рад побеседовать с вами.

— Благодарю, профессор, немедленно выезжаю.

Глава восьмая

— Если они уже вернулись, как вы думаете, у Хэддингтонов есть еще какая-нибудь информация о Фейт Тревор? — спросила Хоуп. Подавшись вперед на стуле, она выжидательно посмотрела на профессора Ричардса, сидящего по другую сторону письменного стола.

Он прищурился, глядя на нее сквозь очки без оправы.

— Дорогая, я бы вам так сказан: если кто-то и может пролить какой-то свет на интересующий вас период, так это Белла Хэддингтон. — Он просмотрел свои заметки. — Фейт была одной из сорока или пятидесяти белых женщин в Порт-Гуроне в то время. Большинство из них или вышли замуж, или вернулись в города, разбросанные по всему Восточному побережью. Если они выходили замуж, имена их обычно терялись в регистрационных записях. — Он шумно вздохнул. — Но Фейт Хэддингтон является исключением — возможно, потому, что поселилась именно на западе, а не на востоке. Я разговаривал с Беллой Хэддингтон по телефону и пару раз встречался лично. С этой женщиной приятно поговорить. Может быть, вы могли бы заехать к ней домой? Извините, но у меня нет номера ее телефона, где-то потерялся… Но, думаю, если вы постучитесь у ее дверей и скажете, по какому вопросу пришли, она, возможно, и выкроит из своего напряженного расписания минутку для вас.

На лице Хоуп отразилось сомнение.

— Вы думаете, она не вышвырнет меня за порог своего дома?

Профессор хихикнул, потянулся за чистым листком бумаги и быстро нацарапал на нем адрес.

— Кажется, Белла не из тех женщин, которые могут так поступить… — Он пододвинул к ней листок. — Стоит попробовать.

Хоуп усмехнулась.

— Действительно стоит. — Внезапно ее охватил азарт. Возможно, теперь ей удастся сложить все кусочки головоломки вместе и найти информацию, необходимую Арману…

— Что же касается других объектов вашего исследования, — прервал ее мысли профессор, — то вы вполне преуспели и без меня. Единственное, что мне пока тоже кажется загадкой, — это судьба Анри Удона, которого вы не можете отыскать. Имя его попадалось мне в каких-то записях, и я уверен, что смогу найти, где именно. Только запаситесь терпением, — успокоил он ее. — Я найду его. Память у меня уже не та, что раньше, но все мои записи отличаются точностью.

Хоуп улыбнулась, встала и протянула ему руку.

— Благодарю вас, профессор. Я не могу даже выразить, как много значит для меня ваша помощь.

Он отмахнулся от ее слов благодарности и улыбнулся.

— Нет проблем, как говорят мои внуки. Я только бываю счастлив, если удается восстановить жизненно важное звено между прошлым и настоящим, которое так облегчает наше будущее.

— Я согласна с вами. — Улыбаясь, Хоуп направилась к двери. Ей было проще объяснить ему, что ее интересует судьба ее предков, чем рассказывать о встрече с призраком, которому необходимо разобраться в своем прошлом. Намного проще. — Можно я еще заеду к вам завтра, перед тем как покину Дулут?

Он кивнул лысеющей головой.

— Непременно. Я уверен, что отыщу что-нибудь к тому времени, дорогая. — Профессор Ричардс снова бросил взгляд на кипу бумаг на своем столе. Хоуп была убеждена, что только он один и может разобраться в этом хаосе, хотя ей самой тоже очень хотелось покопаться там, так как она жаждала найти поскорее ответы на все вопросы.

Прикрыв за собой дверь профессорской квартиры и посмотрев на часы, она поняла, что еще слишком рано для неожиданного визита к женщине, с которой даже не знакома. Возможно, следует обождать час-другой.

Легкой походкой Хоуп направилась в редакцию газеты. Ей еще так много нужно узнать. Хотя во времена Армана газет не издавали, но наверняка в архивах редакции есть какие-нибудь статьи об истории этого региона. Может, одна из таких статей и окажется полезной. Сейчас ей нужна одна-единственная путеводная ниточка.

Женщина, ведающая отделом архивов в библиотеке, зарядила микрокассету с фильмом и оставила Хоуп наедине с проектором. Страницу за страницей просматривала та газеты, и повествование о повседневных событиях, давно ставших историей, подогревало ее интерес. Благодаря Арману прошлое стало реальностью и для нее. Люди, места и события, о которых она читала, казалось, принадлежали дню вчерашнему, а не растворились в прошлом двести лет тому назад. Войны с индейцами, фактории, где закупали меха для отправки их дальше, фабрики по производству пеммикана, странная одежда и необычные предметы домашней утвари — все это было составной частью жизни людей, обживающих места, которые до того были дикими и непроходимыми.

Неожиданно одна из заметок на историческую тему привлекла внимание Хоуп. Рядом была помещена фотография женщины, размытая и поблекшая. Казалось, Хоуп просидела несколько часов, глядя на изображение этой женщины. Сердце ее бешено колотилось. Если бы не старинная прическа, это мог бы быть ее собственный портрет.

В статье говорилось о Фейт Тревор Хэддингтон, которая вышла замуж за британского офицера через год после смерти Армана. Ее мужу исполнилось сорок два года — он был намного старше ее. Они поселились в Сент-Поле в только что построенном доме. У них было трое детей: сын и две дочери. Прожив жизнь в беспокойные времена, Фейт явилась свидетельницей того, как границы, охраняемые Францией, перешли к Англии, а затем к Соединенным Штатам. Фейт прожила довольно долго — до шестидесяти двух лет. Последние десять лет жизни она была вдовой. Потомки ее проживали в разных уголках штата Миннесота.

Страшная бледность покрыла лицо Хоуп, когда она дочитала статью до конца. Возлюбленная Армана не только вышла замуж, но и родила троих детей!.. Сердце билось так, что у Хоуп перехватывало дыхание, а все ее тело колотила лихорадка.

Позвав библиотекаршу, она поинтересовалась:

— Вы знакомы с этой статьей?

Библиотекарша, коренастая женщина сорока с чем-то лет, наклонилась над проектором и прищурилась, глядя на экран. Лицо ее осветила радостная улыбка.

— Да, это о Фейт Хэддингтон. Она в наших краях знаменитость. — Голос женщины стал почти нежен. — Один из ее потомков является очень важной персоной в Дулуте. Я уверена, вы слышали о Джеффе Хэддингтоне. Ему принадлежит одна из самых крупных в штате компаний по торговле недвижимостью. Здесь, в Дулуте, у него офис, обслуживающий клиентов, которые богаты настолько, что могут приобретать целые острова в районе Приграничных вод, — сказала она, упоминая пространство между Соединенными Штатами и Канадой. — Вы же знаете, не вся эта земля относится к национальному парку.

— Я знаю, — рассеянно кивнула Хоуп. Она вспомнила, что ее отец не раз твердил матери, что ей следует продать остров, обратившись к помощи Джеффа Хэддингтона. А Белла Хэддингтон была его матерью. Теперь Хоуп припомнила даже, что ее мать была знакома с миссис Хэддингтон.

— Миссис Хэддингтон была так щедра, что безвозмездно передала нашей библиотеке немало исследовательских материалов. Это замечательная женщина! — восторженно произнесла библиотекарша.

— Она живет со своим сыном?

— Да, думаю, что так.

Хоуп указала на экран.

— Можно мне снять копию с этой статьи?

— Разумеется. Просто опустите в прорезь монету в двадцать пять центов, нажмите вот эту кнопку, и машина все сделает сама.

Хоуп поступила, как велела ей библиотекарша, и небольшой листок белой бумаги показался сбоку от аппарата. Складывая его и убирая в сумку, она спросила:

— Значит, Джефф Хэддингтон все еще здесь живет?

Женщина кивнула.

— О да. Он много путешествует. На окраине города у него есть дом. Видели, наверное, из красного кирпича с кованой чугунной оградой вокруг? Тот, что стоит на склоне горы над озером Верхнее? Это замечательное место — говорят, одно из красивейших в районе Эрроухед.

— Я уверена, так оно и есть, — ответила Хоуп, складывая блокнот. — Большое вам спасибо, вы мне очень помогли.

Пятнадцать минут спустя она уже выехала на дорогу, ведущую к дому Хэддингтона. Хоуп думала о статье в газете и о портрете, на котором увидела самое себя. В первый раз с тех пор, как прочитала эту статью, она подумала об Армане. Он принял Хоуп за Фейт. Теперь наконец понятно почему.

Ее потрясло не только то, что она выглядела точной копией Фейт. Дело было в том, что Арман принадлежал сейчас ей — это был ее мужчина, мужчина, которого она долго ждала и наконец встретила.

Она любит его. Она сама сказала ему это. Но теперь она сомневалась, а может ли он отличить ее от женщины, которую так любил много лет назад. Еще сегодня утром она чувствовала себя уверенно, несмотря на то, что Арман был все-таки призраком. Сейчас, когда она разыскала фотографию с портрета и основные факты жизни Фейт, она опять перестала чувствовать какую-либо уверенность.

Одно стало ей совершенно ясно, о чем она подозревала и раньше, но не могла в это поверить: Арман влюбился в Хоуп потому, что она была похожа на Фейт, а не потому, что она была самой собой. Это открытие поразило ее, подобно удару грома.

Громадный дом из темно-красного кирпича стоял на самом видном месте — на склоне холма над озером. Ухоженный зеленый газон и высокая ограда из кованого металла окружали территорию в несколько акров. Если бы этот дом не был так красив, его можно было бы использовать как декорацию для какого-нибудь готического романа. Хоуп молилась о том, чтобы ей удалось найти здесь какие-нибудь ответы.

Смелость почти покинула ее, когда она оказалась перед большими двустворчатыми дверьми. Только сила воли удерживала ее на месте, когда она стояла и ждала, чтобы кто-нибудь ответил на мелодичный звонок. Когда дверь открылась, Хоуп почувствовала, что у нее пропал голос.

— Да? — В проеме двери стояла пожилая женщина с прекрасными седеющими волосами, стянутыми сзади в хвост. На ней были джинсы и шелковая блузка цвета зеленой яшмы. В ушах висели сережки. Ей явно было уже под шестьдесят, но для своего возраста она была в отличной форме. — Чем могу вам помочь?

— Я хотела узнать, не согласитесь ли вы побеседовать со мной о Фейт Тревор Хэддингтон. Я провожу исследование, собираю материал для статьи о женщинах, которые были в числе первых поселенцев в этих краях, и мне встретилось ее имя.

Пожилая женщина прищурила глаза, пристально рассматривая лицо Хоуп. Совершенно очевидно: она угадывала в ней сходство.

— Вы — родственница?

Хоуп улыбнулась, достала бумажник и вытащила удостоверение сотрудницы журнала «Мир сегодня».

— Нет, но мне говорили, я на нее похожа. — И говорил это призрак, который ее очень любит.

Выражение лица миссис Хэддингтон стало спокойнее.

— Разумеется! Вы — дочь Синтии Лэнгстон! Я несколько раз встречалась с ней, когда она приезжала сюда, на остров… остров Слезы, кажется?

— Да, — ответила Хоуп, радуясь, что все оказалось намного проще, чем она предполагала.

— Мне жаль, что она умерла. Она очень любила этот уголок. Почти так же, как и я.

— Я знаю. Собственно говоря, я живу здесь, когда пишу что-нибудь серьезное.

Белла Хэддингтон отступила на шаг.

— Но что же мы стоим на пороге? Входите, посмотрим, не смогу ли я чем-нибудь вам помочь… — Она провела гостью в библиотеку с высоким потолком, где по всему периметру комнаты размещались застекленные шкафы. — Вы знаете, Фейт была замечательной женщиной.

— Правда? Почему же? — спросила Хоуп, присаживаясь на один из двух одинаковых диванов по сторонам большого камина.

— Она вышла замуж за британского офицера, которого выбрал для нее отец, и вырастила троих детей в местечке, которое только сто лет спустя стало городом Сент-Полом. Когда ее муж умер, она продолжала вести дела своей семьи и занималась торговыми судами до тех пор, пока ее сын не подрос, чтобы принять это дело из ее рук.

— У нее ведь было трое детей, так?

— Да, мальчик и две девочки. Мальчик был моим прапрапрадедом.

— Он был высокий? — Хоуп кашлянула, задавая этот вопрос.

Миссис Хэддингтон расхохоталась.

— Бог ты мой, конечно, нет! В те далекие дни мужчины не были такими высокими, как сейчас. Я, кроме того, думаю, что полковник, ну, тот, за которого вышла Фейт, был даже ниже среднего роста. Думаю, отец и сын были очень похожи…

— А откуда вам это известно?

— Как откуда?.. — Правильной формы брови взлетели над лукавыми глазами миссис Хэддингтон. — А разве вы не знали? У меня есть ее дневник. Она старательно вела его. Каждый день, до самой своей смерти.

— А можно… а нельзя ли мне взглянуть на него? — спросила Хоуп, чувствуя, что ее сердце почти выпрыгивает из груди. Встретит ли она упоминание об Армане? Найдет ли какой-нибудь намек на то, почему Фейт не дождалась его в Порт-Гуроне?

Миссис Хэддингтон покачала головой.

— Боюсь, что нет. Мы храним дневник в специальной упаковке, чтобы не допустить его дальнейшего разрушения. Можете себе представить, как бы сказалась на нем влажность в этих местах…

Хоуп постаралась скрыть разочарование. Одно препятствие за другим…

— Да, конечно, я понимаю…

Пожилая женщина поднялась.

— Но у меня есть отпечатанная на машинке копия дневника, если вас это заинтересует. Разумеется, это совсем не то, что держать в руках оригинал, но по крайней мере копию можно читать.

— Мне бы так этого хотелось! — Хоуп тоже встала и последовала за хозяйкой дома к большому столу в одном из углов библиотеки.

Казалось, все вокруг отошло на второй план, когда Хоуп начала странствие по страницам дневника Фейт. Первая запись была сделана в день ее приезда в новый дом на Миссисипи, построенный на земле, которой суждено было стать в будущем городом Сент-Полом. Три часа спустя Хоуп прочитала последнюю запись, и слезы струились по ее щекам.

«Теперь я понимаю, что юность дана нам для того, чтобы совершать глупые ошибки, середина жизни — для того, чтобы терзаться виной за них, а старость — для сожалений. Иногда мое сожаление становится таким всепоглощающим, что у меня не хватает сил его выносить. О, мой солдат, мой солдат! Он ушел навсегда, и в этом моя вина. Теперь, когда жизнь вокруг меня замедлилась и движется не быстрее улитки и у меня появилось время на раздумья, я часто спрашиваю себя, что случилось бы, если бы в ту роковую ночь отец не заболел и я покинула бы Порт-Гурон? Счастлив ли он теперь? Родились ли у него дети, которых он так желал? Тоскует ли он без меня?»

Далее было несколько страниц о детях и внуках. Затем шел последний абзац.

«Вчера я встретила молодого траппера-метиса по фамилии Сантой. Когда я начала расспрашивать его о его имени, он рассказал о своем происхождении. Он также сказал мне, что дядя его, должно быть, умер много лет назад, поскольку он так и не возвратился во Францию и не пытался снова связаться со своим братом. Горе мое не знает границ. Все эти годы я раздумывала, стал ли он счастлив с кем-нибудь еще, однако узнала о его смерти. Но, возможно, смерть и есть вечное успокоение. Возможно, там встречаются любящие души. Возможно».

— Нет уж, только вы не начинайте! — Белла Хэддингтон вошла в комнату, удерживая на руке поднос, на котором стояли стаканы, высокий кувшин и тарелка с бутербродами. — Каждый раз, когда я дочитываю до конца, я тоже начинаю хлюпать носом. Это такая трагическая история, правда?

Хоуп закрыла свой блокнот.

— Но как же она вынесла всю ту ненависть, которая, судя по всему, окружала ее? Похоже, ее муж был настоящим чудовищем!

— Ну, у меня есть своя теория на этот счет. — Миссис Хэддингтон разлила чай в наполненные льдом стаканы и передала один из них Хоуп. — Мне кажется, он всегда знал, что Фейт любила другого мужчину. Этого солдата, насколько я могу судить. Думаю, это больно задевало ее мужа, и он вымещал на ней свою злость. Правда, он никогда не поднимал на нее руку, а просто игнорировал ее, зато на людях не упускал возможности сказать ей какую-нибудь колкость. И, если верить всему тому, что пишет Фейт, ему всегда удавалось поставить ее в неловкое положение.

Хоуп откинула назад голову и вытерла глаза, слегка смущаясь оттого, что сидит в библиотеке этой женщины и плачет.

— Но почему же она покончила с собой? Ведь к тому времени она освободилась от него!

— Я точно не знаю, но, с точки зрения Фейт, ее жизнь прошла впустую. Она жила под невыносимо тяжким гнетом сожалений и чувства собственной вины. Из-за всего этого она была крайне несчастна. Когда же она выяснила, что ее единственный возлюбленный, скорее всего, умер, мечтам ее был нанесен сокрушительный удар. Я полагаю, она подумала, что сможет таким образом соединиться с ним.

— Только ничего не вышло, — прошептала Хоуп.

Белла Хэддингтон пожала плечами.

— Откуда нам знать? Я прожила достаточно долго, чтобы поверить в то, что в этом сумасшедшем мире возможно абсолютно все.

— А вы не знаете имена людей, что работали на мужа Фейт?

— Знаю одного-двоих. А что?

— Просто интересно. — Хоуп порылась в сумке и вытащила листок с именами троих негодяев. — Вам не кажется знакомым какое-нибудь из этих имен?

Белла взяла лист бумаги и прочитала написанное. Брови ее нахмурились, когда она принялась раздумывать над каждым именем.

— Нет, так сразу нет. — Она подняла голову, глядя на Хоуп пронзительными карими глазами. — Но вам следует попробовать обратиться к профессору Ричардсу. Кажется, он все обо всех знает. Это замечательный человек, с ним приятно поговорить. Также можно попытаться посетить несколько исторических зданий в городе. В некоторых из них организованы теперь дома-музеи, и это просто кладезь информации.

— Благодарю вас, — Хоуп поднялась, протягивая руку, — и спасибо, что позволили прочитать дневник Фейт. Это именно то, что мне нужно, — проговорила она, многозначительно потрясая блокнотом.

Женщина рассмеялась почти по-девичьи.

— Мне было очень приятно. Мой сын говорит, что если я буду рассказывать о нашей семье целый год без передышки, и то не расскажу всех интереснейших подробностей. И он совершенно прав.

Они медленно направились к парадной двери и остановились как раз в центре большой арки. Миссис Хэддингтон указала на картину в раме на одной из стен.

— Вот Фейт Тревор Хэддингтон. Неудивительно, что я подумала, будто вы наша родственница…

Портрет Фейт был заключен под стекло, краски немного потрескались и поблекли от времени, но черты лица были тем не менее совершенно отчетливо различимы. Вероятно, Фейт было около тридцати лет, когда с нее писали этот портрет. Казалось, улыбка на ее лице излучала трагическую печаль.

— Она была красавицей, правда? — тихо произнесла Хоуп.

— Такой же, как и вы, моя дорогая, — тоже тихо ответила миссис Хэддингтон. — Ну, дайте мне знать, если я вам понадоблюсь.

— Непременно, — пообещала ей Хоуп, затем прошла через парадную дверь к своей машине. Усаживаясь за руль, она заметила, как к дому по подъездной аллее приближается автомобиль. Хоуп, уезжая, успела увидеть, как он занял ее место у дверей дома.

Всю ночь напролет Хоуп ворочалась и крутилась в кровати, не в силах забыть о том, что узнала о Фейт. Значит, хоть та и не пришла на условленное место за воротами форта, но встретиться с Арманом все-таки хотела… Она не была ребенком, который не знает, что творится в ее сердце. Просто она была слишком молода, чтобы справиться со своим чувством.

И от этой мысли сердце Хоуп разрывалось на части.

На следующее утро она долго ополаскивала лицо холодной водой. Зубной щетке пришлось потрудиться, как, пожалуй, никогда раньше. Если бы только ею можно было навсегда вычистить все то, что с ней случилось…

Меньше месяца прошло с тех пор, как она встретила призрака, и он просто перевернул ее жизнь, мысли и убеждения, совсем все запугав. Неужели она влюбилась в него только потому, что он был призраком? Или потому, что он так заботился о ней, так любил ее, казался таким настоящим? Она сама не знала.

Судя по тому, что она прочитала в дневнике, Фейт была хорошенькой, но легкомысленной и пугливой девушкой. Ей не захотелось жертвовать всем ради любви к мужчине. Потом ей пришлось платить высокую цену за свою мелочность, так как она была вынуждена жить с человеком, оказавшимся жестоким надсмотрщиком.

Рука Хоуп медленно опустилась на край раковины. Какая теперь разница? Независимо от того, что произошло, или от того, что чувствовал Арман, она должна помочь его душе обрести покой. Она должна помочь ему именно сейчас, хотя и знает, что, помогая, теряет его навсегда.

Хоуп схватила сумку и вышла из комнаты. Ей надо было задать профессору еще несколько вопросов.

Профессор Ричардс перебирал свои бумаги.

— Кажется, вчера я говорил вам, что узнал одну из фамилий. Ну, так я оказался прав. Турбэ действительно был торговцем в этих местах. Одно время он служил солдатом во французской армии, но потом решил, что сможет жить гораздо веселее, поставляя во Францию меха. Его потомки от брака с красавицей индеанкой женились здесь, в форте, и довольно скоро все переехали в Миннеаполис. Теперь семейство проживает в Северной Каролине и занимается выращиванием табака.

— Понятно, — сказала Хоуп, пытаясь осмыслить его слова. Желудок ее взбунтовался — перед тем, как идти сюда, она ничего не ела. — А вы никогда не слышали о латунном сундучке? Или о ключе? О ключе из слоновой кости? Кажется, он являлся фамильной реликвией… Головка ключа была оплетена латунной проволокой…

Профессор нахмурился.

— Нет, полагаю, что нет. Не могу припомнить ничего такого, но ведь это еще ничего не значит. Память у меня уже не та, что раньше. — Он уставился на Хоуп сквозь толстые стекла очков. — Этот ключ так важен?

Хоуп улыбнулась.

— Я сама не знаю… Понимаете, у одного из моих предков был такой ключ, и это являлось фамильной реликвией. Может быть, если мне удастся найти этот ключ, я найду и своих родственников?..

— Понятно, — медленно протянул он. — Это вроде печати, подтверждающей подлинность. Нечто вроде знака качества.

Хоуп улыбнулась.

— Да, похоже.

— Ну что же, я обязательно буду помнить об этом, разыскивая имена других людей, о которых вы мне рассказали. Если я найду что-либо, обязательно дам вам знать. — Профессор Ричардс бросил взгляд на папку, лежащую перед ним на столе. — У меня есть ваш адрес.

— Да, примерно раз в неделю я приезжаю за почтой. Напишите мне, и я сразу же приеду, как только получу письмо.

— Очень хорошо. — Взгляд его снова стал рассеянным. Очевидно, Ричардсу не терпелось вернуться к своим изысканиям. — Но я ничего не обещаю. Иногда даже мои собственные исследования бывают не на высоте. Я ведь только на полпути.

— Я понимаю, — успокоила его Хоуп и направилась к двери. Ей действительно нужен был урок истории, но только периода, относящегося к ее поискам. — Я крайне благодарна вам за помощь.

Но он уже забыл о ней, всматриваясь в исписанный неровным почерком листок бумаги на столе.

Хоуп потратила достаточно много времени, разыскивая потомков Турбэ в Северной Каролине. Но, когда это ей наконец удалось, к ней пришло разочарование — никто из них и не слыхивал о ключе из слоновой кости. И никому из потомков Турбэ не было до этого никакого дела…

Затем она забрала свою почту и засунула письма в бумажник, не распечатывая. Купив по дороге продукты, Хоуп поехала на остров.

Может быть, ей удастся сначала ничего подробно не говорить Арману — она расскажет ему о семье, занятой выращиванием табака, и о том, что Фейт вышла замуж. Внутри у Хоуп что-то екнуло, и краска залила ее лицо. Если только она не думала о Фейт, она вполне могла контролировать себя. Но при мысли о другой женщине ревность захлестывала ее. За всю свою жизнь она никогда не испытывала ревности — но ведь и никогда не любила с такой силой. Все, что мешало ее любви, было ей ненавистно!

Арман стоял на берегу. Бинокль, который дала ему Хоуп, висел у него на груди. Надменно уперев руки в бедра, он наблюдал, как Хоуп повернула свое суденышко, направляясь прямо к нему. В то мгновение, как он услышал, что мотор ее лодки ожил и застучал, сердце его наполнилось любовью и тревогой. С ней все было в порядке, ничего ведь не случилось, успокаивал он себя. Но, даже видя, как Хоуп, вполне живая и здоровая, возвращается к нему, он не мог избавиться от тревожного чувства: что-то случилось. Издалека он увидел беспокойство в ее глазах. Лицо Хоуп казалось сероватым, в тон ее костюму. Что же произошло?

— Что такое? — заботливо спросил он, помогая ей выбраться из лодки и оставляя на сиденье пакеты с продуктами. — Что случилось?

— Ничего, — ответила она. — Я потом расскажу.

Он взял ее за плечи и повернул к себе, глядя ей в глаза.

— Нет, сейчас. Скажи мне сейчас.

— После того, как мы вытащим эти пакеты из лодки и отнесем их на место.

— Расскажи мне, — ласково попросил он, и сильные руки погладили ее стройную шею, подбородок. Он нежно заглянул в ее обиженное лицо.

Хоуп закрыла глаза, отгораживаясь от полного любви взгляда, которым он смотрел на нее. Теперь она знала, и у нее не было уже никаких сомнений, что она лишь занимала место женщины, чей портрет был спрятан в ее сумке.

— Это как-то связано с Фейт, — догадался он.

Хоуп вздрогнула, словно от боли.

— Да. — Она попыталась было выпрямиться, затем снова плечи ее опустились. — Я обнаружила, что Фейт вышла замуж ровно год спустя после твоей смерти и что у нее было трое детей. Она прожила довольно долго, до шестидесяти двух лет.

— Кто он?

— Британский офицер. Чарльз Хэддингтон.

Арман резко выругался, и Хоуп поморщилась.

Неожиданно он отпустил ее и закрыл лицо руками, стараясь сдержать гнев. Когда он снова взглянул на нее, выражение его лица казалось унылым и мрачным, словно снежный буран зимой.

— Этот человек был самым напыщенным ослом из всех, с кем мне доводилось встречаться. Фейт всегда старалась держаться подальше от него из-за страха, что может случиться самое худшее.

Хоуп не знала, что сказать, и просто кивнула ему.

— Она невзлюбила его с первой встречи. Кажется, это было на балу в форте.

Она снова кивнула, сжав руки на коленях, тогда как на самом деле ей хотелось погладить его по щеке, откинуть назад прядку темных волос, которая все падала и падала на его лоб. Утешь его, приказывала она себе, но холодный и гневный взгляд его глаз удерживал Хоуп.

Наконец он глубоко вздохнул, и плечи его расслабились.

— Я знал, что ей придется выйти замуж, но просто не ожидал, что ее мужем станет ублюдок вроде этого Хэддингтона. Должно быть, она прожила ужасную жизнь.

Его сочувствие Фейт подействовало на Хоуп, словно искра на бензин. Она принялась складывать продукты в одну из коробок, безжалостно бросая пакеты один за другим.

— Хоуп! Что ты делаешь? — Руки Армана сомкнулись на ее талии, когда она склонилась над коробкой. Она принялась вырываться, и он был вынужден отпустить ее.

— Ничего, — низким голосом проговорила она. — Я просто собираюсь отправиться в дом. Мне необходимо кое-что сделать, а тебе надо побыть одному. Так будет лучше всего, поверь мне.

— Нет! — Его голос прогремел до самой вершины холма, эхом раскатился над озером.

Хоуп похолодела.

Он глубоко вздохнул.

— Извини, но мне не хочется, чтобы ты куда-то уходила. Хоуп, ты должна быть здесь, и ты останешься здесь.

Ярость охватила ее.

— Зачем? Наблюдать, как ты страдаешь из-за женщины, которой не хватило ума бороться за то, чего она желала? Из-за женщины, которая не настолько любила тебя, чтобы поступить по-своему? — Она горько расхохоталась. — Нет уж, спасибо. Я не мазохистка и не желаю становиться заменой.

— Ты никогда ею и не была. — Он улыбнулся ей.

Хоуп опустилась на колени перед ним, чувствуя, что ноги не держат ее, а ярость постепенно уходит.

— Нет, была. Ты сам говорил, что я очень похожа на нее, и ты был прав! Неудивительно, что тебе казалось, что ты любишь меня, казалось, что я — это Фейт!

— Откуда ты знаешь?

Она покопалась в сумке, выбрасывая все наружу и отыскивая статью, с которой сняла копию.

— Вот! — воскликнула она, протягивая ему бумагу. — Вот ее фотография с портрета. — Она снова нервно рассмеялась, когда он медленно взял бумагу из ее дрожащих пальцев. — А затем я видела оригинал портрета. Если бы не прическа, мы могли бы быть близнецами!

С болезненной медлительностью Арман принялся рассматривать портрет, а затем посмотрел на Хоуп взглядом, в котором ясно читалась вся правда.

— Вы с ней действительно очень похожи. И душа у тебя такая же добрая. Но — как это сказать? — как личность ты совсем другая. Фейт никогда бы не осмелилась возражать мне, высказывать свое мнение в разговоре, любить меня с такой отдачей, которая открывает всю глубину любви. — Он снова опустил глаза на фотографию и опять посмотрел на Хоуп. — Женщина, которую я любил в дни моей идеалистической молодости, здесь, на бумаге. А женщина, которую я люблю как взрослый мужчина, стоит сейчас передо мной.

— Я читала ее дневник, Арман. Она была пугливой пустышкой в юности и печальной, раскаивающейся женщиной позднее. Но мы с ней так похожи, что мне становится страшно. — Слезы затуманили глаза Хоуп. — И мне кажется, ты не можешь нас с ней различить.

Он медленно покачал головой, не отрывая взгляда от ее глаз.

— Нет, могу, Хоуп, не сомневайся в этом. — Его руки обхватили ее плечи, он привлек ее к себе так, что она оказалась крепко прижатой к нему от шеи до бедер. Его горячие руки пытались лаской вернуть ее к жизни, гладя спину, бедра, пытались одновременно поглотить ее. Его тело ясно говорило с ней. О его любви. О его желании.

Он не понял, что две краткие мысли были высказаны вслух, до тех пор, пока она не расплакалась, уткнувшись в его плечо. Хоуп плакала так, словно сердце ее было разбито. Нежные руки ласкали ее, согревали, утешали. Слова, которые едва можно было разобрать, срывались с его мягких теплых губ. Его сильное и напряженное тело крепко прижималось к ней, напоминая, что и раньше он обнимал ее вот так, потому что она была ему желанна. Необходима ему.

Затем он поцеловал ее — горячо, страстно, словно это был их первый и последний поцелуй, и дремлющие до поры чувства, которые Арман так искусно пробуждал, снова захватили ее. Она крепче прижалась к нему, желая слиться с ним окончательно, чтобы он защищал ее. Любил ее. Поглотил ее. И как только Фейт могла любить его так мало, что не стала бороться за свое право идти рядом с ним всю жизнь?!

Руки Хоуп сжали его голову, и она ответила ему поцелуем на поцелуй. Кажется, она даже дышать перестала, сливаясь с ним, чтобы не утратить это единение, так же жизненно важное для нее, как солнце, вода и воздух. Она стала осыпать поцелуями его лицо, словно вливая помощь и надежду из самых пор его кожи.

Его шершавые руки уже забрались под ее свитер, уничтожая первую преграду, разделяющую их. Застежка ее слаксов тихо щелкнула, уступая его рукам, и Хоуп легла, и вот он уже был над ней, не желая ни на секунду расстаться с ней.

Ее пальцы заработали, теребя пуговицы на его панталонах, обращаясь с ним так же нетерпеливо, как и он с ней, потому что в эту ми нугу он был так нужен ей.

Его губы искали ее грудь, обжигающее дыхание коснулось ее соска раньше, чем его язык и губы добрались до его нежной упругости. Тихий стон вырвался из ее горла, когда он, слегка приподнявшись, единым сокрушительным усилием соединился с ней и его пылающее тело впечатало ее в землю.

Они любили друг друга с первобытной яростью, незнакомой им до того дня. Глаза Хоуп закрылись, когда ощущения, столь же сладостно-тяжелые, как и он сам, начали заполнять все ее существо. Разве он не живой?! И этот момент — настоящее тому доказательство! — кричал ее рассудок. Затем она уже не могла думать ни о чем. Лицо ее горело, глаза расширились, уставившись в нежные, но пугающие глубины его темно-синих глаз, когда он последним могучим движением сблизил их так, как только могут быть близки двое любящих друг друга людей.

— Ma petite, я так люблю тебя, — прошептал Арман.

Он поцеловал ее в лоб, а затем лег рядом с ней, все еще лаская ее рукой. Они долго лежали молча, но наконец Арман приподнялся на локте и посмотрел ей в лицо.

— Ты не открываешь свою почту, chérie? — спросил он.

Хоуп на мгновение смутилась. Затем улыбка тронула уголки ее рта, когда она увидела брошенную сумочку и выпавшие из нее письма.

— Это от моего отца, — ответила она, постепенно разжимая пальцы, удерживавшие его плечи.

Арман застенчиво усмехнулся.

— Разумеется. Любящий до безумия отец. Мне следовало догадаться.

Улыбка ее пропала.

— Твоя догадка неверна. Мой отец никогда не любил меня до безумия.

— А почему же тогда он взял на себя труд писать тебе по два письма в неделю?

Хоуп почувствовала, что сердце перестало биться в ее груди при этих словах. Затем оно заколотилось в удвоенном темпе. Что-то случилось. Она села и трясущимися руками разобрала письма и счета, на которые ранее даже не посмотрела.

Письма от отца не были, как обычно, отпечатаны на фирменной бумаге его компании, а были написаны на обыкновенной бумаге его собственной твердой рукой и, адресованные ей, отправлены в простых конвертах.

Глава девятая

Хоуп быстро просмотрела письма. В первом отец сообщал, что хочет навестить ее, чтобы самому посмотреть на состояние ее здоровья. Она на мгновение прикрыла глаза, пытаясь сохранить спокойствие. Сейчас в ее расследовании не хватало только одной, последней ниточки. Неужели ей мало того, что с каждым днем Арман становится все более и более неосязаемым? Теперь придется еще справляться и с «обеспокоенным» отцом.

Во втором письме был указан день его приезда. Он писал, что пробудет у нее только два дня, так как сейчас у него много работы. Работы? Да он ненавидит этот остров и, будь на то его воля, никогда бы не приехал сюда! Ее даже удивило, что он решил задержаться тут так надолго.

Состояние ее здоровья? Благодаря Арману она чувствовала себя, как никогда, хорошо. Кроме того, Хоуп могла бы поклясться, что на отца куда большее впечатление произвела гибель его секретарши, а не то, что приключилось с ней самой в Центральной Америке. Она покачала головой, отгоняя подобные мысли. Нет, это несправедливо. Хотя расхождение во взглядах и убеждениях у Хоуп с отцом было существенным, он вовсе не был чудовищем. Но, тогда как она давно решила, что они никогда не будут откровенно беседовать, очевидно, отец ее никак не хотел признавать свое поражение. Возможно, он только хотел удостовериться, что рассудок ее в полном порядке и что можно расслабиться и вернуться к своим собственным делам. Для него самым важным в жизни было соблюдение приличий.

Арман наблюдал за тем, как Хоуп во второй раз принялась читать письма.

— Нас снова разлучат?

— Нет, — ответила она и потянулась, прикладывая палец к его губам. — Мой отец решил навестить меня, чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Он будет спать в доме, а я буду спать в палатке. С тобой, — ласково успокоила она его.

Дыхание Армана коснулось ее щеки, согревая все ее существо.

— Ты уверена?

— Да. Мне просто нужно прибраться в доме и переодеться. Он уже скоро приедет. — Ее пальцы скользнули с его щеки на шею, и она испытала блаженство, прикасаясь ладонью к его жестковатой однодневной щетине. Что бы ни случилось, они с Арманом проведут оставшееся им время здесь, вместе. Теперь у нее есть он, но скоро он исчезнет, и тогда у нее останутся воспоминания, которые они сотворили сегодня.

— Я беспокоюсь за тебя, — тихо проговорил Арман. — Я вижу, как нарастает напряжение в твоих глазах, полных такой любви, и знаю, что бессилен стереть его.

Она улыбнулась.

— Со мной все в порядке.

— Я люблю тебя, Хоуп. Теперь ты знаешь это, не правда ли?

Ее улыбка стала шире, согревая его.

— Да, — повторила она, — я знаю это… теперь знаю.

— У тебя все получится.

На это она ничего не могла ответить. Просто она не знала, прав ли он.

Хоуп едва успела закончить макияж, когда услышала ворчание подвесного мотора. Быстрый взгляд в зеркало убедил ее, что выглядит она неплохо. Кажется, она даже в весе немного прибавила. Отцу придется признать, что пребывание на острове благотворно влияет на нее.

Когда лодка отца приблизилась к берегу, Хоуп уже стояла на причале, совсем спокойная, и широкая улыбка освещала ее лицо.

Отец, одетый в белые фланелевые брюки и белую с синим рубашку-поло, выпрыгнул из лодки. Как всегда, выглядел он прекрасно. Однако выражение его лица немного насторожило Хоуп. В глазах Фрэнка, обыкновенно холодного серого цвета, сейчас читалось беспокойство. Он внимательно осмотрел дочь, затем шагнул к ней, по-медвежьи обнимая, что сразу напомнило ей детство.

— Выглядишь ты неплохо, милая, — ворчливо одобрил он. — Все еще напряжена, но вид намного лучше, чем месяц назад.

— Спасибо за печать «одобряю». — Она поцеловала его в щеку, удивленная проявлением такой нежности. Таким она не видела отца с тех пор, как была ребенком.

Фрэнк достал из лодки коробку, перевязанную веревкой, и, неся ее в одной руке, другой обнял дочь за плечи. Они вместе направились по тропинке к дому.

Вдруг тихий свист привлек внимание Хоуп. Она быстро бросила взгляд на деревья слева от себя. Вот он стоит, прислонившись к стволу одной из сосен, и наблюдает за ними, насвистывая этот проклятый мотив… Глаза Армана блестели так, что это было заметно даже с тропинки…

Сердце застучало в груди Хоуп с удвоенной скоростью, когда она поняла, что Арман стоит на самом виду. Она предупреждающе покачала головой, но он только пожал плечами и продолжал насвистывать.

— Что случилось, милая? Что-то не так? — Отец остановился, пристально глядя на нее. — Тебе больно? Голова кружится?

— Нет-нет, — пробормотала она, заикаясь. — Все в порядке. Я просто неловко наступила на камушек, а он покатился и задел другие, и я не могла понять, что это такое. — Она наклонилась, притворяясь, что разыскивает противные камушки. Пока отец следил за ее взглядом, Хоуп вытянула руку в сторону и жестом попыталась заставить Армана уйти в лес.

Очевидно, сигнал был понят, так как свист прекратился. Она выпрямилась, на губах ее заиграла веселая, ничего не значащая улыбка. Хоуп увидела, что отец уставился на нее, словно она только что ускользнула из-под опеки сторожей в сумасшедшем доме.

Он приложил тыльную сторону ладони к ее лбу.

— С тобой действительно все в порядке? — спросил отец, в глазах его было беспокойство.

Она нелепо хихикнула. По крайней мере Фрэнк не слышал призрака.

— Все замечательно, правда, — сумела выдавить она, но одна мысль о том, какой дурочкой перед ним предстала, заставила ее снова прыснуть. — Я, наверное, просто проглотила смешинку. Вот и все.

— Понятно, — протянул он, явно смущенный ее поведением. Она вновь направилась по тропинке к дому. — По крайней мере чувство юмора ты не утратила.

Хоуп расхохоталась, чувствуя неимоверное облегчение.

— Вовсе нет. Мой юмор жив и бьет хвостом, Фрэнк.

В ответ он проворчал нечто, показывающее, что он не поверил ни единому ее слову.

Откинув сетку, она впустила его в кухню.

— Как насчет чашки чаю или чего-нибудь более основательного?

— Нет, спасибо, только чай. — Он поднял коробку. — Я привез мою еду с собой. Меню ресторанчика, в который я заехал по дороге сюда, оставляет желать много лучшего, но я все-таки перекусил…

После того как Хоуп и Фрэнк попили чаю, они присели на ступеньках крыльца у парадной двери, и каждый ждал, когда другой начнет разговор. Отец прокашлялся. Хоуп склонила голову в его сторону, с любопытством ожидая, что же он хочет ей сказать. Отец явно нервничал, но ведь тот Фрэнк Лэнгстон, с которым она была знакома, никогда по пустякам не нервничал.

— Хоуп, — медленно начал он, — я хочу, чтобы ты вернулась со мной домой, провела немного времени в Вашингтоне, расслабилась.

Она положила руку на его плечо. Он любит ее, она знала об этом, и приехал в такую даль…

— Спасибо, Фрэнк, — тихо ответила она, сжимая его плечо. — Мне очень приятно, что ты думаешь обо мне, но у меня все в порядке.

— Мне не нравится, что ты тут совсем одна. Это слишком опасно.

— Я ведь приехала в гости к тебе, когда меня похитили, — мягко напомнила она ему. — Кроме того, Вашингтон — это твой дом. А здесь — мой.

— Это все твоя проклятая карьера! — взорвался он, давая волю раздражению, которое терзало его всю дорогу в Миннесоту. — Черт побери, это слишком опасно! Если бы не эта твоя работа, ты бы уже давно вышла замуж, заботилась бы о доме с кучей детей, вместо того чтобы без толку шататься по всему свету.

Хоуп высокомерно подняла брови. В конце концов, не зря же она дочь Фрэнка Лэнгстона!

— И ты считаешь, женщины рождаются только для этого? Или таков уж мой удел — потому лишь, что мне не повезло и я оказалась твоей дочерью?

— Не пытайтесь разговаривать со мной подобным тоном, юная леди. Мне, как никому другому, всегда удается одержать верх, даже после поражения. — Фрэнк выпрямился. — Я не только считаю твою работу слишком опасной, но и полагаю, что ты должна обдумать возможность альтернативы этой своей… этой грубой жизни. — Взмахнув рукой, он показал на остров вокруг.

Хоуп прекрасно знала, что он имеет в виду.

— Кажется, я уже несколько раз слышала подобные доводы. — Она повернулась к нему, и глаза ее метали в него громы и молнии. — Разве не те же самые слова ты говорил маме? Еще до того, как она развелась с тобой и стала одним из лучших программистов в своей области?

Даже птицы перестали щебетать. Лицо отца застыло и посерело от такого обвинения.

— Это низко, Хоуп.

— Ничуть в этом не сомневаюсь Точно так же как и твое желание считать, что мне вечно семнадцать лет. — Горечь переполняла ее. — Ты помнишь тот год, Фрэнк? Это был год, когда умерла мама, а ты попытался не давать мне учиться на первом курсе колледжа, так как полагал, будто мне нужно оправиться после маминой смерти. А на самом деле тебе нужна была послушная дочь, которая выучится играть роль хозяйки дома, принимая у тебя пол-Вашингтона. — Кажется, гнев холодным комком застрял у нее в горле, дыхание перехватило. — А сам не смог даже приехать на похороны!

— У меня тогда обострилась язва! — защищался он. — И в тот год ты, под влиянием одного из детских капризов, начала называть меня «Фрэнк», а не «папа».

Они долго смотрели друг на друга в сгущающихся сумерках, каждый пытаясь измерить боль собеседника. Затем Хоуп почувствовала, что воинственное настроение покидает ее. Она уставилась на спокойную голубую воду.

— Я любил твою маму, ты же знаешь. Я так любил ее, что мне хотелось, чтобы она всегда была со мной… — нарушил тишину Фрэнк.

— Но недостаточно для того, чтобы отпустить ее. — Хоуп полностью контролировала себя. Ей было тяжело видеть его боль и чувствовать, что он винит себя. — Тебе хотелось завернуть нас с ней в красивую упаковку и убрать в чулан, так, чтобы всякий раз, как тебе захочется вдруг сыграть роль отца и мужа, мы бы всегда были под рукой, поджидая тебя, как и следует примерной семейке.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — устало сказал он. — Для брака необходимы двое.

— Точно так же, как и для того, чтобы родилась я. Но только у одного из вас было и время, и желание заботиться обо мне. — Нотка горечи снова закралась в ее голос. — Так что не пытайся говорить сейчас всякие пошлые банальности. Думаю, я все это уже слышала.

— Возможно, ты и права, когда говоришь о том времени. Но наш неудачный брак в любом случае не имеет никакого отношения к тебе, и нам нечего его обсуждать. Ты упомянула свою мать только как предлог, чтобы уйти от разговора о тебе самой.

— Ваш брак имеет большое отношение ко мне. Ведь я оказалась между вами. — Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула. — Кроме того, это ты заговорил о вашем браке, — поправила она его. — А я уже отказалась от твоего предложения и начала разговор о чем-то другом.

— Тогда давай придерживаться темы, которую я выбрал с самого начала, — резонно возразил отец, стараясь не обращать внимания на эту короткую перепалку. — Я хочу, чтобы ты на несколько недель вернулась со мной в Вашингтон. Прошу тебя. А после этого посмотрим.

— Почему?

— Неужели ты действительно полагаешь, что полностью оправилась от того кошмара в Центральной Америке? — Голос Фрэнка стал почти нежен, и Хоуп насторожилась.

Она встала и спустилась вниз на две ступеньки. Засунув руки в задние карманы своих джинсов, медленно повернулась к отцу. Она не могла покинуть Армана. Только не сейчас.

— Мне хочется, чтобы твой визит был приятным, Фрэнк, но я не могу думать об этом, когда понимаю, что ты приехал сюда только для того, чтобы уговорить меня уехать. Я просто хочу, чтобы ты понял меня. Я никуда не уеду. Я останусь здесь, пока не придет время покинуть остров. И вот тогда я приеду навестить тебя.

— Есть и еще одна причина, в силу которой тебе необходимо уехать со мной, — тихо проговорил отец. Дрожь пробежала по ее спине. — Комитет сената по иностранным делам хочет, чтобы ты дала свидетельские показания. Они приняли решение пересмотреть линию нашей политики в Центральной Америке и желают заслушать очевидцев последних событий в Сан-Хименесе. По правде говоря, они требуют.

— И ты все это знал с самого начала. — Голос ее был едва слышен.

— Да.

— Значит, ты приехал только из-за этого, да? — Где же удивление, которое она должна сейчас испытывать? — Ты заставил меня поверить в то, что тебя волнует мое здоровье. Мое благоденствие.

— Но это действительно так. Как бы там ни было, твое здоровье сейчас важнее всего. Слушания состоятся через три недели, и мне хотелось, чтобы ты несколько недель отдохнула, прежде чем предстанешь перед ними. Если бы ты была домохозяйкой, Хоуп, ты бы ни за что не оказалась впутанной в эти события. Вот почему мне не хотелось, чтобы ты занималась одной лишь карьерой. Карьера отнимает у жизни все, включая и моменты счастья. Я-то знаю. — Он закрыл глаза, страдая. — Любовь и моменты любви не могут появиться, если оба человека целиком поглощены своей карьерой.

Хоуп отвернулась, больше всего сейчас желая оказаться под защитой рук Армана. Ей нужны были его успокаивающая ласка, его спокойный, умиротворяющий шепот. Его сила.

— Хоуп, я пытался добиться, чтобы твое имя вычеркнули из списка, — сказал Фрэнк, — но я не настолько всемогущ. И независимо от того, нужно тебе давать эти показания или нет, я хочу, чтобы ты поехала со мной домой на некоторое время.

Она вздохнула, понимая, что это, возможно, чистая правда.

— Не волнуйся, Фрэнк. Я предстану перед Комитетом. Однако предпочту остаться здесь до тех пор, пока мне не надо будет уезжать…

— И мое слово никак не повлияет на твое решение?

— Нет.

— Ты ведь моя дочь, Хоуп. Я так надеялся… — Голос отца замер.

— Когда-то и мне казалось, что мы могли бы быть не только близкими родственниками, но и друзьями.

— Не говори так.

Его голос явно задрожат. Притворство или он действительно взволнован? Она не могла точно определить.

— Если бы все могло быть по-моему, Фрэнк, — медленно начала она, — мне не пришлось бы говорить тебе все это, потому что тебя бы здесь не было. Ты был бы сейчас в Вашингтоне, отправлял бы мне открытки с пожеланиями выздоровления и занимался бы своими делами. Как в прежние дни… — Годы горечи и утомительной обиды отозвались в ее голосе, увлажнив душу слезами.

— Мой Бог, как же жестоко ты меня судишь…

Не говоря ни слова, Хоуп повернулась и медленно ушла в дом. Отец последовал за ней по коридору с низким потолком.

Остаток вечера они провели в разговорах на поверхностные темы. Еда, привезенная отцом, была вкусной, но Хоуп думала лишь о том, как бы припрятать что-нибудь для Армана, устроить ему праздник.

— Хоуп, ты меня слышишь? — Отец настойчиво пытался привлечь ее внимание.

Она виновато вспыхнула.

— Да?

— Где моя комната? — Тон его голоса был нетерпеливым, в нем чувствовалась усталость. Он сидел, опершись локтями о стол.

Первый раз за очень долгое время Хоуп внимательно рассмотрела своего отца. Она и не замечала раньше темные круги под его глазами и напряженную складку у самых губ. И легкое прищуривание, словно от боли, тоже появилось совсем недавно и больно резануло ее. Время обошлось с Фрэнком немилосердно. Вид у него был очень усталый. Когда же он так постарел? И почему она только сейчас заметила это? Возможно, она была так же слепа, как и он…

— Ты можешь воспользоваться свободной спальней. Она уже приготовлена для тебя. А я сегодня буду спать на улице.

— Нет, ты ничего такого не сделаешь! Ради Бога, ведь тебе нужно отдыхать больше, чем кому бы то ни было.

— Тебе не о чем волноваться. На вершине холма у меня поставлена палатка, и все это время я спала там. Мне больше нравится спать там, нежели в доме, — твердо ответила она.

Вид у Фрэнка был такой, словно он собрался спорить, но затем передумал.

— Тогда спокойной тебе ночи, — сказал он, поднимаясь по лестнице.

Через пятнадцать минут, быстро убрав на кухне, Хоуп вышла из дома. Каждый мускул ее тела рвался сейчас на вершину холма…

— А я уже начал беспокоиться, малышка, — прозвучал бархатистый голос Армана из-за невысокой сосенки. Она подпрыгнула, услышав его. Взгляд ее метнулся, пытаясь отыскать очертания его высокого, хорошо сложенного тела. Она так настроилась подняться к нему на холм, что совсем забыла поискать его у невидимой стены. Он сидел на бугорке, подогнув ноги, опираясь руками о колени и повернувшись лицом к дому и тропинке.

Половина его лица была ярко освещена лунным светом, отчего весь он напоминал дьявола во плоти. Волосы казались темнее дегтя, и глаза, мерцавшие словно серебристо-синие огни, пристально смотрели на нее. Было ли еще когда-нибудь и где-нибудь столь же красивое или столь же сокрушительное по своей красоте лицо?

— Я никак не могла уйти сразу…

Его смех казался таким же таинственным и завораживающим, как и его бесовская внешность.

— Я догадался. — Он протянул к ней руку ладонью вверх, безмолвно приглашая ее приблизиться.

— Почему? — спросила она, подходя поближе. Присев, она прижалась к нему, наслаждаясь его теплом.

Он снова рассмеялся, обнимая ее горячей рукой как раз так, как она и мечтала.

— Ведь дочь была очень занята спорами со своим отцом, правда? — ответил он. — Но сейчас, моя Хоуп, давай вместе наслаждаться черной с серебром красотой ночи. — Он поднял взгляд к усеянному звездами небу. — Здесь так спокойно и мирно.

— Угу, — пробормотала она, крепче прижимаясь к Арману, чтобы ощутить жар его тела.

Она положила голову ему на плечо. Оно казалось твердым и мягким одновременно. Превосходная подушка, сонно вздохнула она. Но его следующие слова нарушили ее умиротворение, разбудив ее:

— Твой отец кажется вполне рассудительным человеком. Я не понимаю, почему тебя так обеспокоил его приезд.

— Рассудительным? Фрэнк шантажирует меня, пытаясь заставить вернуться с ним в Вашингтон. Вернуться прямо сейчас! И ты еще помог мне выглядеть в его глазах полной идиоткой, словно я рассудка лишилась! — сердито прошептала она.

— А почему он хочет, чтобы ты посетила его дом? Ты говоришь, что этот мужчина твой отец, но сама зовешь его по имени…

— Так повелось издавна, — пояснила она. Впервые с тех пор, как умерла мама, Хоуп задумалась, не ведет ли она себя словно ребенок? Отец тоже утверждает это. Но менять что-либо в их отношениях с отцом было уже поздно.

Она почувствовала, как напряжение медленно отпустило Армана.

— Думаю, что начинаю понимать тебя, моя Надежда. И, по какой-то непонятной причине, это тревожит меня больше всего. — Арман покорно вздохнул, одной рукой поглаживая нежную, шелковистую кожу на ее груди. Затем он поднялся и потянул ее за собой. — Пойдем. Думаю, тебе пора спать. — Его рука обвилась вокруг ее талии, и он повел ее на холм. Голова Хоуп все еще была прижата к его груди, а рука покоилась в его руке. — Я хочу, чтобы ты легла рядом со мной, и я буду знать, что ты в безопасности.

— Я и так в безопасности, — наконец ответила она, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его выступающую скулу. — И я счастлива. Очень счастлива.

Он привлек ее в свои объятия и поцеловал в лоб.

— Как и я, моя любимая. Как и я.

— И как это мой собственный ребенок может быть таким упрямым?! — Отец сдержанно скрестил руки на груди. Его карие глаза блестели от гнева и раздражения.

Хоуп совершенно спокойно отхлебнула еще один глоток своего утреннего кофе.

— Я не знаю на свете ни одного человека, кто мог бы состязаться в упрямстве с тобой. Только подумай о генах. Каждый раз они дают знать о себе.

— Не пытайтесь умничать со мной, юная леди! Я ведь все еще твой отец!

— Никто этого и не отрицает. — Она потянулась за банкой свежего сливового джема, которую привез Фрэнк, и начала намазывать его на гренку из белого хлеба. — Но ты не мой опекун. Я останусь здесь до начала слушаний.

Глаза Фрэнка сузились, но голос стал мягче:

— Пожалуйста, поедем вместе. Я приехал сюда потому, что мне хотелось получше узнать тебя; нам бы надо было сделать это давным-давно, если бы только не эта глупая гордость всех Лэнгстонов… — Он нерешительно прикоснулся к ее руке.

Хотя он явно старался сблизиться с ней, она не могла ответить ему — по крайней мере так, как отец этого хотел. Между ними стоял Арман, и Хоуп не могла поступить с ним так, как поступила Фейт. Хоуп отказалась предпочесть отца Арману.

— Я не могу. Во всяком случае, не сейчас. Пожалуйста, дай мне еще немного времени.

Он застыл, но затем снова расслабился. Рука, которая только что тянулась к ней, упала на его колено.

— Ты не ответишь мне «да», что бы я ни сказал, ведь так?

Она медленно покачала головой.

— Извини, но я не могу. Дай мне еще две недели. Всего две недели, и потом я приеду в Вашингтон.

— Одну неделю. Тебе понадобится еще одна, чтобы подготовиться к выступлению перед Комитетом.

— Две, — повторила она. — У тебя компетентный персонал, и мне не так много надо сказать Комитету.

Глаза отца разочарованно сверкнули.

— Милая, ты торгуешься как матерый политик-профессионал. — В его взгляде она заметила нечто похожее на восхищение. — Возможно, ты упустила свое призвание.

Она усмехнулась.

— Ничего подобного. Я не могу выносить постоянное давление. Мне хорошо и там, где я есть.

Фрэнк вздохнул.

— Ну, ладно. Две недели. А затем ты прилетишь в Вашингтон. Мы договорились? — Мгновение он поколебался, а затем робко посмотрел на нее. — Как ты думаешь, а у тебя не получится немного задержаться и посетить меня после слушаний?

— Я бы с удовольствием. Спасибо, — ответила она, вкладывая в свои слова большее значение, гораздо большее.

— Милости просим, — сказал Фрэнк и посмотрел в сторону Как он ни старался, но не мог припомнить, когда последний раз на глаза его навертывались слезы.

Остаток дня они провели в безделье. Гуляли по берегу острова, и он рассказывал ей о своих сомнениях по поводу карьеры ее матери. Хоуп была потрясена, узнав, как гордился он ее достижениями. Она никогда раньше не понимала, что отец ревновал маму к ее возрастающему увлечению компьютерами.

К вечеру она проводила отца на причал. Держась за руки, они не спеша брели к лодке.

— Ты выросла, Хоуп, и стала настоящей молодой женщиной. Я очень горжусь тобой.

Его слова запоздали на много лет, но она все равно вспыхнула.

— Спасибо, что заметил это.

— О, я замечал это и раньше, — сказал отец, и в глазах его загорелись огоньки. — Просто до сих пор у меня никогда не было возможности сказать тебе об этом.

— Возможности?

— Ладно, — признал он, вздыхая, — думаю, я смущался и ничего не говорил потому, что, когда ты бывала рядом, я слишком старался как-то восполнить свое отсутствие и чересчур усердствовал в роли родителя. Но я очень люблю тебя. Даже если я не всегда показываю это, как должен был бы.

— Я знаю, Фрэнк. — Хоуп ласково сжала его руку. — Я чувствую то же самое.

Он остановился и повернулся к ней. Ее рука все еще лежала на его запястье.

— Тогда не могла бы ты сделать мне одно великое одолжение?

Она кивнула, и глаза ее расширились, пока она раздумывала, что же такое она может сделать для своего отца. Не станет же он снова просить ее уехать с острова пораньше!

— Ты не могла бы называть меня папой? — спросил он, и слабая краска проступила на его щеках.

Не в состоянии проглотить комок в горле, Хоуп резко закинула руки ему за шею и крепко обняла его.

— Полагаю, это означает «да»? — спросил Фрэнк и отступил назад, позволяя ей увидеть слезы на его глазах.

— Да, папа, — тихо ответила она, все еще чувствуя ком в горле.

Он поцеловал ее щеки.

— Спасибо, милая, — также борясь с волнением, прошептал он. — Теперь мне пора, а не то могу опоздать на самолет. Но мы увидимся через две недели. Хорошо?

В ответ она снова обняла его. И он уехал, но близость, которая впервые установилась между ними за многие годы, осталась с ней, и Хоуп чувствовала спокойствие и почти удовлетворение.

Хоуп пощекотала стебельком травы у Армана под носом. Он лежал на простыне, положив руки под голову и закрыв глаза. Казалось, с его губ постоянно не сходила улыбка, отчего уголки их слегка приподнимались. Он выглядел совсем как мальчишка, которому удалось улизнуть, стащив несколько сочных и свежих осенних яблок. А на самом деле он только что умял две дюжины овсяных печений с изюмом.

— Я должна возвращаться в Дулут, ты же знаешь, — мягко напомнила она.

— Я знаю. Я это чувствую.

Она недоуменно уставилась на него.

— Что ты хочешь сказать?

Арман улыбнулся, открывая глаза, из которых, словно лучи солнечного света, на Хоуп брызнула его любовь.

— Я уже думал об этом несколько раз, chérie, и могу только попробовать объяснить тебе, что, чем ближе ты подбираешься к ответу, тем слабее я становлюсь.

— Слабее? — прошептала она едва слышно. Сердце ее, казалось, перестало биться, и дыхание замерло в груди.

Арман сел, задев ее ноги своими.

— Пожалуй, не следовало говорить тебе об этом.

Она кашлянула.

— Мне надо это знать. — Она смотрела на контур его лица, горя желанием протянуть руку и пригладить взъерошенные бакенбарды. — Когда это началось?

— В тот день, когда ты вернулась из последней поездки.

— Понятно. И когда же ты собирался сказать мне об этом?

Он поднял ее лицо за подбородок, нежно проводя большим пальцем по ее полуоткрытым губам.

— С тех пор как ты вернулась, ты была не одна и я не очень часто виделся с тобой.

Он убрал руку, и Хоуп похолодела. Она уставилась на сверкающую голубую воду озера. Слезы, которым вовсе не надо было показываться на ее глазах, готовы были покатиться по щекам. Он притронулся к ее ноге, нежно касаясь джинсовой ткани.

— Хоуп, посмотри на меня! — приказал он.

Ее глаза метнулись к его лицу, затем снова опустились, глядя на его загорелую руку на ее ноге.

— Если мне необходимо знать, что произошло в моем прошлом, и найти ключ к этой загадке, это еще не значит, что я хочу покинуть тебя, любовь моя.

— Ты уверен?

Он наклонил голову.

— Уверен. И что, если я и хотел раньше разделить мою жизнь с Фейт? Какая теперь разница? Я здесь. С тобой. Мне хотелось бы остаться, но мы оба знаем, что это невозможно. — В глазах его читалось горе. — Но, если только это возможно, я снова разыщу тебя. Клянусь тебе.

Хоуп бросилась в объятия к Арману, и слезы безмолвно катились по ее щекам на его обнаженную грудь. Несправедливо, что ей суждено сначала полюбить его, а затем потерять!

Глава десятая

Профессор сидел, перебирая бумаги, в беспорядке разбросанные по гладкой поверхности его большого письменного стола из орехового дерева.

— Я же знаю, что это где-то здесь, дорогая… Ага, вот оно. — Он поднял на Хоуп взгляд, и она увидела, что в глазах его плясали радостные искорки. — Вы никогда не догадаетесь, что мне удалось найти.

— Затрудняюсь даже представить, что же это такое может быть.

— Мне позвонила Белла Хэддингтон и сказала, что вы заезжали к ней. Она также упомянула, что предложила вам посетить некоторые из домов, превращенных в музеи. — Ричардс посмотрел на Хоуп поверх очков. — Вы сделали это?

— Если честно, то нет. Еще нет, — поправилась она. — Я собиралась сделать это сегодня, хотя и не уверена, что найду там что-то важное для себя. Все эти дома были построены лет через сто после смерти торговцев, которые меня интересуют.

Он откинулся на спинку стула, удовлетворенный ответом.

— Прошу прощения, юная леди, но так подумали бы многие. Однако Белла подала мне мысль, и я начал свое собственное маленькое расследование. Один из домов, а именно дом семейства Пикар, возможно, принадлежал правнуку одного из людей, сведения о которых вы разыскиваете. — Он заглянул в свои записи. — Джентльмена по имени Жак Пийон. В те времена здесь жили люди разных национальностей, и многие имена могли меняться в соответствии с другой национальностью. Или же по иной причине — например, какой-то человек мог изменить свое имя на другое, принадлежащее дальней, но более знатной и богатой ветви рода. Очевидно, предполагалось, что это поможет и ему стать более влиятельным и нажить состояние, производя впечатление на всех вокруг. Особенно если связи со знатными фамилиями и старой родиной во многом определяли и социальный статус. Согласно моим данным, Пийон исчез как раз перед тем, как Пикар стал вести свое собственное дело. Именно поэтому я полагаю, что это один и тот же человек.

Потребовалось несколько минут, чтобы Хоуп могла переварить полученную информацию. Она уставилась на старика, и мысли ее понеслись сумасшедшим галопом. Вдруг она вскочила, и широкая улыбка озарила ее лицо.

— Дом семейства Пикар здесь, в Дулуте, где находится?

Профессор протянул ей листок бумаги, и она взяла его дрожащими пальцами.

— Вот тут написан адрес. Желаю удачи в ваших поисках. Тем временем, если мне удастся раздобыть еще какие-либо сведения, я немедленно напишу вам на адрес вашего почтового ящика.

Хоуп двинулась к двери: ей не терпелось поскорее отправиться по указанному адресу.

Преодолев в считанные секунды лестницу, она вскочила в машину. Взревел мотор — и автомобиль сорвался с места.

Около часа Хоуп разыскивала нужную улицу. К этому времени энтузиазм ее значительно поуменьшился. Может быть, это еще один тупик? В конце концов, что такого, если этот дом действительно принадлежал кому-то из родственников Пикара? Все равно, ведь дом был по крайней мере построен лет на сто позже, а это ничем и никак не поможет Арману.

Особняки возвышались в этом районе на каждом шагу. И вот среди домов более ранней постройки, где проживали миллионеры в те времена, когда железорудные шахты короновали первых королей и деньги потекли к ним в таком же изобилии, как воды в Верхнее озеро, Хоуп увидела величественный особняк семейства Пикар. На лужайке перед ним была укреплена большая деревянная вывеска, сообщавшая, что «Дом Джона Пикара открыт с 11 до 17 часов каждый день со вторника по воскресенье, выходной — понедельник». Совсем неплохо для правнука скромного поселенца приграничного региона. Бросив взгляд на часы, Хоуп поняла, что до закрытия оставалось всего полчаса.

Она взялась за ручку тяжелой дубовой двери, которая легко подалась, скользнув на хорошо смазанных петлях и открыв взору Хоуп ярко освещенную галерею и вазу с белыми цветами, аромат которых сразил ее почти наповал.

— Э-эй! — позвала она, но никто не ответил. — Добро пожаловать, дорогая, — пробормотала она, обращаясь к самой себе и переступая через порог. Брошюрки о доме-музее и книга для росписи гостей размещались по обе стороны от нагромождения цветов, слегка навевающих мысли о похоронах. Хоуп взяла одну брошюрку и заглянула в гостиную, которая помещалась справа от прихожей.

С одной стороны комнаты стоял во всю длину стены стол в стиле эпохи королевы Анны. Вокруг него были расставлены стулья. Две оттоманки, также в стиле эпохи королевы Анны, занимали место между кушеткой и креслом с подушкой из конского волоса.

В комнате были и другие стулья, а на маленьких столиках красовались викторианские лампы с оборчатыми абажурами. Судя по всему, мебель в доме была намного моложе его последних обитателей.

Следующая комната представляла собой спальню с огромной кроватью под балдахином — казалось, нужна была стремянка, чтобы забираться на нее. Здесь же стоял большой шкаф-гардероб с замысловатой резьбой и небольшой сундук, на крышке которого размещался туалетный прибор — кувшин и таз.

Хоуп вышла из комнаты, слегка постукивая каблуками по старинному паркету. За следующей дверью был кабинет. Огромный письменный стол-бюро сразу же привлекал к себе внимание, но ячейки для бумаг были пусты, и только в одной из них виднелись брошюрки, подобные той, что взяла себе Хоуп. Около стены стоял — тут она наконец заглянула в брошюрку — шезлонг, целиком изготовленный из красного дерева. Действительно, большая редкость, только вот Джон Пикар вряд ли когда пользовался этой вещью…

Хоуп вздохнула. Воодушевление, которое она испытала после разговора с профессором, похоже, медленно покидало ее, оставляя в душе лишь горькую пустоту разочарования.

Она уже повернулась, чтобы уйти, но тут взгляд ее упал на небольшую рамку, висевшую в тени на стене. Сердце ее застучало. Дыхание прервалось. Должно быть, глаза обманывают ее. Она поморгала.

В резной рамке из темного дерева помещалась коробочка, выложенная светло-зеленым бархатом. Передняя стенка коробочки была стеклянной. В самом центре коробочки лежал большой — не меньше шести дюймов в длину — ключ из слоновой кости, с затейливой резьбой. Латунная проволока оплетала основание ключа, придавая ему большую прочность. Под рамкой виднелась маленькая латунная табличка, сообщавшая, что данный ключ прадед Джона Пикара в середине XVIII века получил от какого-то капитана одного из морских судов.

— Господи, он действительно существует! — прошептала Хоуп, не отрывая глаз от ключа, о котором так часто говорил Арман. Ключ был настоящий.

Она подняла руку, поглаживая стекло, отделявшее ее от предмета, который она и не надеялась разыскать.

Раздавшийся позади голос прервал ее мечтания.

— Прошу прощения, я не знала, что здесь кто-то есть. — Хоуп отдернула руку, словно стекло обожгло ее, и повернула голову. В проеме двери стояла высокая женщина в костюме викторианской эпохи. На лице ее была улыбка, но глаза казались настороженными. Она оценивающе рассматривала молодую посетительницу, которая оказалась настолько нахальной, что осмелилась дотронуться до предметов старины.

— Я позвала, но никто не ответил. — Хоуп попыталась улыбнуться, но губы ее не слушались.

Женщина помолчала, выразительно глядя на часы.

— Ну что же, хорошо. Но вам, вероятно, лучше всего будет приехать завтра. Сейчас мы уже закрываемся.

— Пожалуйста, подождите! — воскликнула Хоуп, неожиданно пробуждаясь к действию. — Я только на минутку. Пожалуйста, разрешите мне побыть еще немного. Я должна… о, прошу вас, дайте мне всего лишь минутку! — закричала она, через входную дверь выскальзывая на улицу. Она бросилась к машине и схватила свой фотоаппарат. Затем, почти взлетев по ступенькам, ринулась в кабинет с таким диким блеском в глазах, что, кажется, порядком напугала женщину. — Просто дайте мне сфотографировать, и я тихо уйду. Обещаю вам, — задыхаясь, проговорила она, пока женщина осмотрительно отступала из кабинета в прихожую. Хоуп понимала, что ведет себя как сумасшедшая, но ведь так она себя и вела с тех пор, как встретила Армана.

— Прошу прощения, но я боюсь… — начала было смотрительница, но Хоуп прервала ее:

— Я знаю, вам это кажется полным сумасшествием, но, видите ли, один из моих предков как раз и был тем капитаном, что передал прадеду Джона Пикара этот ключ. Я приехала издалека, чтобы посмотреть на него. Мне нужна только минута сфотографировать его, а затем я уйду. Обещаю вам.

Смотрительница явно расслабилась, услышав, как Хоуп, заикаясь, бормочет наскоро сочиненную байку.

— Ну, что же, в таком случае… — начала она, но Хоуп уже отвернулась, наводя свой фотоаппарат и начиная съемку. Она сделала примерно пятнадцать или двадцать кадров — тут женщина начала покашливать, явно напоминая, что терпению ее приходит конец.

Хоуп не помнила, как выехала на главную улицу города, но следующее, что она увидела, был киоск с объявлением, которое большими красными буквами гласило: «Здесь вам сделают фотографии за один день».

В голове ее начал зарождаться план. Пока она действовала, в основном полагаясь на инстинкт, а не на логику, но решила продолжать в том же духе. К черту логику! Она отдала пленку молодому лаборанту в киоске и получила квитанцию, затем поехала в отель.

Ключ существовал на самом деле! Все это время он был буквально у нее под носом. Теперь все, что ей предстоит сделать, — это украсть его.

Нет, так не получится. Судя по всему, ключ помещен в опечатанную коробочку, прикрепленную к стене четырьмя маленькими латунными винтиками. Если она завладеет коробочкой, кражу тут же обнаружат, и она окажется первой из подозреваемых, особенно после того, как заявила, что ключ принадлежит ее семье.

Осуществить кражу необходимо днем, когда музей открыт. Хоуп уже заметила, что на окнах установлена сигнализация. Это означает, что ее мелкое воровство должно произойти без взлома. Нечего было и думать проникнуть в музей подобным образом.

Еще одна идея пришла ей в голову. Она может заменить ключ на другой, точно такой же. Хоуп еще не знала, как это сделать, и не пыталась продумать все детали. Но этот вариант самый удачный.

На следующее утро Хоуп быстро приняла душ и оделась. Ночью она придумала гораздо более детальный план, чем накануне, и сейчас пришло время приступить к его осуществлению.

Она отправилась в фотолабораторию и получила пленку. Оказалось, в ее распоряжении целых четырнадцать приличных кадров, и на каждом из них ключ показан в ином ракурсе. Он был настоящим произведением искусства. Должно быть, даже в то время Арману пришлось расстаться с кругленькой суммой, чтобы заказать такой великолепный ключ. Прежде всего Хоуп необходимо узнать точные размеры ключа.

Еще час ушел на то, чтобы разыскать хозяйственный магазин и закончить покупки. Она приобрела стальную ленту-сантиметр, потому что металл не растягивается. Ей надо было абсолютно точно узнать размеры канавок или бороздок, вырезанных на ключе. Кроме того, Хоуп приобрела отвертку, которая, как ей показалось, должна точно подойти к винтикам.

Затем она вернулась в дом Джона Пикара.

Колени ее дрожали, когда она шла по длинной дорожке к парадной двери. Хоуп облегченно вздохнула, увидев совсем другую смотрительницу. По крайней мере одной проблемой стало меньше. Ей вполне хватало мыслей о ключе.

Вместе с девушкой-гидом Хоуп бродила по комнатам. Смотрительница певучим голосом рассказывала о мебели и образе жизни в доме. Хоуп заставила себя бросить на ключ лишь мимолетный взгляд, когда переходила из кабинета в спальню в глубине дома. Слушая объяснения девушки, она кивала головой, словно ее интересовало все и одновременно ничего, и изо всех сил старалась скрыть свое нетерпение.

В конце экскурсии девушка подвела ее к шкатулке для сбора пожертвований. Хоуп извлекла из бумажника банкноту в двадцать долларов и улыбнулась, засовывая ее в прорезь шкатулки ровно настолько, чтобы можно было разобрать достоинство купюры Глаза девушки расширились, улыбка стала радостнее.

— Можно, я еще немного тут поброжу в полном одиночестве? Этот дом так великолепен, мне хочется еще раз осмотреть все, о чем вы мне рассказывали.

— Ну, разумеется. Чувствуйте себя как дома, только, пожалуйста, ничего не трогайте руками. Все экспонаты у нас старинные и очень хрупкие, некоторые вазы и тарелки уже приходилось склеивать.

— Понимаю. Мне тоже нравится все старинное, — ответила Хоуп с лукавой улыбкой. Особенно Арман и ключи из слоновой кости…

Девушка-гид пригласила ее в комнаты.

— Тогда будьте моей гостьей. Мне уже через час надо было бы уходить, но я обещала отработать сегодня смену за одну из наших девушек, так что, если у вас появятся вопросы, позовите меня.

Хоуп улыбнулась и поблагодарила ее, намеренно медленно поднимаясь по ступенькам, чтобы было незаметно нетерпение, пульсировавшее в ее венах. Она долго расхаживала в прихожей, притворяясь, что рассматривает одну из вешалок для пальто, а затем направилась в кабинет. Бросив через плечо быстрый взгляд и убедившись, что никто за ней не наблюдает, Хоуп вытащила стальной сантиметр, ручку и лист бумаги и принялась делать то, ради чего приехала сегодня в музей. У нее ушло довольно много времени, чтобы снять точные размеры ключа, — в основном потому, что висел он выше уровня ее глаз и ей было довольно сложно решить, можно ли доверять зрению.

У входа послышались голоса. Хоуп быстро спрятала сантиметр и свои записи. Затем повернулась и, постукивая пальцем по зубам и приложив другой палец к подбородку, начала рассматривать письменный стол-бюро.

— Как, вы еще здесь? — спросила девушка-гид, которая, очевидно, совсем забыла о ней.

Хоуп улыбнулась.

— Да, вот стою и рассматриваю этот восхитительный стол. Просто шедевр, не правда ли?

Молодая девушка кивнула, затем начала нараспев рассказывать об особняке двум пожилым женщинам. Хоуп подождала, пока они не перешли в другую комнату, и только тогда смогла передохнуть. С проворством, о котором она и не подозревала, выхватила из сумки отвертку и осторожно вывинтила один из винтиков, которые удерживали рамку на стене, хоть это оказалось непросто.

В половине третьего Хоуп стояла у прилавка ювелирного магазина, объясняя владельцу магазина, что ей требуется.

— Знаете, это будет совсем не просто.

— Сколько бы это ни стоило, я буду только счастлива уплатить необходимую сумму за ваше время и беспокойство. Я уверена, что вы сможете это сделать.

Он кивнул.

— Смогу, как только найду достаточно большой кусок слоновой кости. Шесть дюймов — такие большие куски на дороге не валяются.

— Художникам это обычно удается, так что я знаю, что в принципе это возможно, — возразила Хоуп. Она готова была примириться с его сдержанностью, но не желала принимать «нет» в качестве ответа. — Если же вы считаете, что лучше всего обратиться в Миннеаполис, я так и сделаю. Я уверена, что там кто-нибудь сможет выполнить для меня этот заказ за несколько дней.

Он покачал головой.

— Я могу это сделать и сам. Только мне придется заказывать слоновую кость почтой.

— Тогда, пожалуйста, сделайте это экспресс-почтой. Ключ нужен мне на следующей неделе. — Она достала маленький винтик, который отвинтила от оригинала. — Я также хочу, чтобы ключ помещался в точно такой же рамке и в четырех уголках были бы четыре дырочки вот для таких винтиков.

— Да, мэм, — устало ответил ювелир. Судя по всему, день у него выдался не из лучших.

В машине Хоуп облокотилась на руль и с облегчением вздохнула. Теперь можно было возвращаться домой к Арману.

Маленькая моторная лодка терпеливо поджидала ее. Забравшись внутрь и заведя мотор, она принялась осматривать остров. Где-то на вершине холма должен находиться Арман. С другой стороны остров казался поросшим густым лесом, но все же Хоуп могла различить большой валун как раз на вершине холма. Скоро погода изменится: лето уступит место осени, такой короткой здесь, на севере Миннесоты, но завораживающе прекрасной. Дубы, клены и березы оденутся ярко-красными, желтыми и золотисто-коричневыми красками, затем сбросят листву, и ничто на острове не сможет уже укрыться от внимательного взгляда. И она к тому времени уедет.

На берегу его не было видно. Выключив мотор, Хоуп набросила конец на колышек, затянула узел и выпрыгнула из лодки. Прикрывая глаза от солнца рукой, она осмотрела тропинку, ведущую на вершину холма, но увидела Армана, только почти натолкнувшись на него. И сердце ее затрепетало.

Он стоял у невысокой сосенки, на границе невидимой стены. Отметив его горестный вид, Хоуп замерла, и еще одно сразу бросилось в глаза: сквозь Армана просвечивал кустарник, перед которым он стоял. Он был тут, но казался лишь призраком самого себя…

Так, значит, это правда? Чем ближе она подбирается к отгадке тайны, тем явственнее он исчезает. Ее успех убивает его?

— Итак, ты решила навестить меня? — Голос прозвучал тихо, как дуновение ветра, но тон голоса был резким и напряженным.

Она шагнула к Арману, остановившись в нескольких футах от него.

— Очевидно, тебе уже известно, что я узнала нечто новое. Иначе ты ведь не стал бы исчезать прямо у меня на глазах.

Он потер затылок, взъерошив черные, словно вороново крыло, волосы. Она потянулась приласкать его, желая разгладить мускулы, которые, вероятно, сводило судорогой. Но уронила руку.

— Да, моя Хоуп. Это мне известно, — грустно ответил он, не замечая ее жеста.

Они молча дошли по тропинке до вершины холма. Было ясно, что им осталось быть вместе совсем недолго, и никто из них, похоже, не хотел говорить и разрушать стену между ними, которую они сами воздвигли, чтобы спрятать боль от неизбежно приближающегося одиночества.

Хоуп присела на одеяло под высоким дубом. Глубоко вдохнув, она сразу перешла к делу:

— Я нашла ключ. Он находится в музее — доме, где жил когда-то Джон Пикар. Он был правнуком твоего проводника Жака Пийона.

— Так я и думал. — Арман стоял, держа руки на бедрах, и смотрел через озеро на лес на другом берегу, словно заглядывая в прошлое. — Наверное, это именно он убил меня. Странно, но я никак не ожидал, что это окажется он. — Арман посмотрел через плечо на Хоуп. — Ключ у тебя? — Ему хотелось прикоснуться к ней, успокоить ее, но он не знал, как это сделать.

Она покачала головой.

— Нет. Он прикреплен к стене, а вокруг ходят женщины и охраняют его, словно цепные псы. — Хоуп повернулась и взялась за сумку, чтобы достать одну из фотографий, которую не отдала ювелиру. — Я хочу убедиться, что это действительно тот самый ключ. — Она протянула ему фотографию, мысленно умоляя его улыбнуться и облегчить наконец для нее эту ношу.

Арман взял фотографию в руку. Бросив на изображение быстрый взгляд, он кивнул.

— Да, тот самый.

— Так я и думала, — тяжело проговорила она.

Он повернулся к ней, все еще не меняя положения рук, и она увидела, как свет проступает сквозь него. Странно, но от этого Арман казался более внушительным, намного больше, чем был на самом деле.

— Что же нам теперь делать? — спросил он.

— Мы ничего не будем делать. А я — буду. — Она отвернулась, глядя на пейзаж вокруг и желая увидеть Армана таким, каким представляла его себе: настоящим, осязаемым, принадлежащим только ей. Затем она медленно повернула голову, глядя ему в лицо. — Я отвезла размеры ключа и фотографии ювелиру. Примерно через неделю он изготовит дубликат и поместит его в рамку. Тогда я подменю оригинал копией, а его привезу сюда.

Он нахмурился.

— Но ты же сказала, ключ охраняют.

— Так оно и есть, однако я думаю, что мне удастся отвлечь их. Все, что я могу сейчас сделать, — это попытаться.

— И затем? — тихо подсказал он.

— Затем я вернусь сюда, и мы вставим ключ в замок на сундучке. А потом… — она пожала плечами, притворяясь, что все это в порядке вещей, — посмотрим…

Солнце поднялось довольно высоко, и Хоуп заметила, что настает ясный день, и отчаянно постаралась не дать волю слезам, которые угрожали выступить на ее глазах. В любом случае ему это никак не поможет. Она замерла, когда рука Армана легла ей на затылок и он нежно, но требовательно повернул ее лицо к себе.

— Нет, моя Надежда. Так не пойдет, — ласково проговорил он. — Ты меня понимаешь?

— Ты возвращаешься, — прошептала она, притрагиваясь к его щеке. С каждым мгновением наступающего дня он становился все более и более осязаемым.

— Да, — ответил он. — Но я не это имел в виду. Ты этого не сделаешь. Ты меня понимаешь?

Она подняла брови, притворяясь, что не понимает, о чем это он говорит.

— Не сделаю чего?

— Не лишишь себя жизни. — Ответ его был совсем тихим, но слова, казалось, взорвались в воздухе, подобно подожженному пороховому заряду.

Она опустила глаза. Хотя она и не могла еще сформулировать это, но знала, что хотела это сделать, чтобы остаться с ним.

— Почему бы и нет?

Его темно-синие глаза потемнели, став почти черными.

— Потому, что тебе еще не пришло время умирать. Впереди у тебя длинная жизнь, и ты должна с нетерпением ожидать будущего. — Его рука крепче сжала ее шею. — Можешь верить мне или не верить, но я знаю. Я знаю это так же, как знаю и то, что люблю тебя всем сердцем. Я знаю это так же, как знаю, что твоя душа еще встретится с моей и мы завершим с тобой то, что начала наша любовь.

Слезы, которые Хоуп так долго сдерживала, покатились по ее щекам.

— Ты оставляешь меня, уходишь к Фейт, а я остаюсь тут. Неужели ты не понимаешь? Я люблю тебя больше, чем любила она! И я хочу провести всю мою жизнь — или смерть — с тобой!

— Так и будет, но ты не лишишь себя жизни, пока Господь сам не призовет тебя.

Гнев закипел в ее груди. Ей было так тяжко, что она с трудом дышала.

— Фейт же совершила самоубийство в шестьдесят два года! И знаешь почему? Потому, что поняла, какую ошибку допустила в молодости, и потому, что хотела быть с тобой!

Он печально улыбнулся, и рука его нежно погладила изгиб ее шеи.

— Бедная Фейт. Она была недостаточно взрослой, неготовой к любви. Даже в шестьдесят два года.

— Ты просто высокомерный осел! — вскрикнула Хоуп, забарабанив кулаками по его груди. — Фейт умерла ради тебя! Это что, детская любовь?! Неужели же я не смогу сделать то же самое?

Он схватил ее кулаки и прижал к своей груди, поглаживая их.

— Но ты должна жить, чтобы я мог закончить отведенный мне круг и снова вернуться к тебе, — нежно сказал он. Так нежно, что она успокоилась.

Разжав кулаки, она вытерла слезы со щек, пытаясь осмыслить его слова.

— Я тебе не верю, — заявила она наконец, уставившись ему в грудь, так как боялась поднять глаза.

— Я уже говорил тебе однажды, что мне кажется, будто твоя душа — часть души Фейт, повзрослевшей, ставшей настоящей женщиной… Я все еще верю в это. А также верю, что мы встретимся с тобой снова, а иначе ведь мы не были бы с тобой сейчас вместе. Мы созданы друг для друга. — Он улыбнулся, поднимая ее подбородок так, чтобы она могла посмотреть в его глаза и убедиться, сколь непоколебима его вера. — Я должен в это верить. И ты тоже должна.

Утомленная спором, Хоуп попыталась улыбнуться ему дрожащими губами.

— Ты с ума сошел. И сам это знаешь.

Большим пальцем руки он смахнул ее слезинку.

— Но я не одинок, Хоуп.

— Нет. Ты не одинок.

— Значит, ты веришь мне?

— Я стараюсь…

Он улыбнулся снова, и на этот раз сердце ее чуть не разорвалось в груди при виде улыбки Армана. Она будет бережно хранить его образ в своей памяти. Долго, долго…

— Ты поверишь. Но если бы ты была права, моя Надежда, и ответом было бы самоубийство, разве это не означало бы, что сейчас рядом со мной должна была бы быть Фейт? — Он осмотрелся кругом, и опять его пристальный взгляд вернулся к ней. — Если это так, тогда где же она?

— Значит, как она хотела, не получилось, — вынуждена была признать Хоуп.

— Выходит, мы должны попробовать поступить по-моему. Я знаю, что прав. Просто знаю. — Он привлек ее к себе, развернув так, чтобы она могла прислониться спиной к его груди. Руки его оказались свободны, и он нежно обхватил ими грудь Хоуп.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Я так сильно люблю тебя, что мне просто больно.

— Тогда позволь мне облегчить эту боль, Хоуп. — Голос его прозвучал в ее ушах бархатом полуночи, и грудь ее напряглась от желания, вызванного жаром его голоса.

— Да, позволяю, — пробормотала она, отдаваясь ему.

Они любили друг друга нежно, страстно, неистово, а затем замерли, обнявшись. Ее ресницы задрожали и наконец открылись, и она уставилась в темно-синие глубины его глаз. Странная летаргия охватила ее тело, чувство наполненности и насыщения заставляло ее думать, что никогда раньше она ничего подобного не испытывала.

— Лежи спокойно, моя Надежда, — предупредил он.

Так она и поступила. Ей показалось, что он стал легче, чем раньше. И вдруг она поняла, в чем дело: он израсходовал всю свою энергию и теперь растворялся в воздухе.

Тяжелый камень лег на сердце Хоуп, а в горле образовался горестный ком. Но последовавшая затем его медленная материализация вселила в нее надежду, что это еще не конец. Он с ней, сейчас, а остальное неважно! И Хоуп сделала вид, что все в порядке.

Дни проходили слишком быстро. Арман и Хоуп почти ни на миг не расставались друг с другом. Страх, что он может совсем исчезнуть, никогда не покидал Хоуп, как бы она ни старалась выглядеть спокойной.

Стремительно приблизился тот день, когда она должна была ехать к ювелиру за дубликатом ключа. Вслух об этом они не говорили, но оба знали, что пора пришла.

Глава одиннадцатая

Ювелир был очень горд своей работой — это стало бы ясно каждому, кто посмотрел бы на его улыбающееся лицо.

— Великолепно, не правда ли? — спросил он, поднимая ключ, чтобы Хоуп могла как следует оценить выполненный заказ.

Она рассмотрела помещенный в рамку ключ, затем перевела взгляд на фотографию оригинала. Кивнув головой, Хоуп согласилась с ювелиром:

— Вы потрудились на славу! Замечательно!

Ювелир осторожно поместил свой шедевр в стоящий перед ним стеклянный ящичек, и тут на лице его появилось обеспокоенное выражение.

— Вы знаете, одна из моих продавщиц сказала, что уже видела где-то подобный ключ.

— Не сомневаюсь. — Хоуп широко улыбнулась. — Оригинал хранится в доме-музее Джона Пикара. Видите ли, одним из моих предков был капитан дальнего плавания, который и передал этот ключ прадеду Пикара. Поскольку я не могу заполучить оригинал, я решила заказать для моей мамы копию. Ее в высшей степени интересует все, что связано с историей нашей семьи. Этот ключ я подарю ей на день рождения, — пояснила она, ссылаясь на байку, которую уже рассказывала однажды.

Лицо ювелира прояснилось.

— Как это мило!.. Моя мать тоже поглощена семейными историями. — Он рассмеялся. — Хотя почему, я так до сих пор и не понял. В наших жилах не течет никакая голубая кровь. Мы потомки добрых здоровяков лесорубов.

— Именно лесорубы помогли этой части страны стать такой, какая она есть сейчас. Ваша мама права, что гордится своим прошлым. — Хоуп достала чековую книжку и выписала чек на требуемую сумму.

Через пятнадцать минут она уже выходила из магазина, держа под мышкой ключ в рамке. Ювелир оказался любителем поболтать и засыпал ее вопросами, от прямых ответов на которые ей приходилось постоянно увертываться. Но сейчас, став обладательницей бесценного сокровища, она понимала, что поступила правильно, когда действовала не торопясь. Спешка выставила бы ее в невыгодном свете, ювелир мог бы насторожиться и не поверить ее объяснениям. Он мог бы даже обратиться в дом-музей Пикара и расспросить там кого-нибудь о ней…

Однако Хоуп недолго размышляла об этом: следующий этап был важнее. Все ее тело было напряжено от ожидания того, что вот-вот кто-то подойдет и, положив руку ей на плечо, скажет, что она нарушает закон.

Оказавшись в своей машине, она засунула ключ в большую полотняную сумку, которую только что приобрела в хозяйственном магазине. Еще перед приездом к ювелиру она заглянула в дом-музей Пикара и ослабила два верхних винтика, а один нижний вывинтила. Осторожно вытащив отвертку из кошелька для мелочи, она вставила его в одну из дырочек на рамке. Входит! Вздох облегчения наполнил маленький автомобиль.

Нервы ее были натянуты, как стальная струна. Через час на дежурство в доме-музее Пикара заступит новая смена смотрительниц, и днем будет работать уже другая женщина. Тогда-то она сможет непринужденно войти и закончить начатое. Если удача будет сопутствовать ей, уже к вечеру Хоуп сможет вернуться на остров.

А она должна вернуться туда сегодня! Утром Арман выглядел уже более похожим на привидение, чем она когда-либо представляла себе призраков. Он был лишь видением и едва вырисовывался на фоне голубого неба и темно-зеленой листвы. Он же не может исчезнуть раньше, чем она вернется? Не может!

Ее не оставляла надежда, мечта, за которую она отчаянно цеплялась последние несколько дней. Возможно, если она все сделает правильно и в том порядке, как оно и должно произойти, благодарная Фейт позволит Арману остаться здесь, настоящему, свободному, и он будет жить вместе с ней, Хоуп.

Пора. Спустя несколько минут она припарковалась перед музеем. Отвертка была засунута в задний карман джинсов; мешковатый свитер помогал скрыть любой намек на содержимое карманов. Хоуп взяла свой фотоаппарат и раскладную треногу-штатив и весело-небрежно, как на увеселительной прогулке, зашагала к двери. Полотняная сумка безумно кричащих тонов оказалась тяжелой, но Хоуп вела себя так, словно сумка весила не больше пушинки.

Сердце ее учащенно забилось, когда она увидела ту же самую смотрительницу с каменным лицом, которая работала в ее первый визит сюда. Но улыбка ей не изменила.

— Привет, как поживаете? — бодро поздоровалась она, размахивая штативом, словно это была тросточка для прогулок. — Я приехала сделать несколько фотографий для одного из местных жителей. Полагаю, он уже позвонил и обо всем договорился…

Пожилая женщина даже не улыбнулась.

— Никто не звонил, — ответила она, подозрительно прищурившись. — И для какого же это «местного жителя» вы хотите проводить съемку?

— Для Джеффа Хэддингтона. Он хочет сделать подарок своей матери. Очевидно, она очень интересуется историей Дулута, вот он и решил, что это будет для нее приятным сюрпризом. Кроме того, ему кажется, что у его прабабушки был точно такой шезлонг из красного дерева, как и тот, что хранится у вас. Джефф полагает, что мать сможет по достоинству оценить такой подарок. Вы же понимаете, эти фотографии будут сделаны только для частного пользования. Мистер Хэддингтон должен был разъяснить вам все это. — Она сделала ударение на имени человека, который являлся одним из столпов дулутского общества. Пусть и он послужит какой-нибудь полезной цели.

Глаза смотрительницы загорелись. Хоуп тут же представила, как она проводит экскурсию и небрежно упоминает эту ценную информацию так, словно услышала это от самого великого бизнесмена.

— Прошу вас, проходите. Вам не потребуется помощь?

— Нет, благодарю. Но мне нужно немного времени, чтобы установить оборудование, — зажурчала Хоуп, направляясь к кабинету в глубине дома. — Вы же понимаете, освещение. Его может испортить какая-нибудь тень или отражение…

Она быстро раздвинула штатив и укрепила фотоаппарат. Еще пять минут ушло на то, чтобы вывинтить из рамки два остающихся винтика и сунуть настоящий ключ в сумку. Она успела приложить дубликат к стене и только что завинтила первый винтик, как появилась смотрительница.

Сердце Хоуп ушло в пятки. Взгляд ее метнулся к сумке, чтобы убедиться, что оригинал спрятан надежно. Только после этого она добродушно улыбнулась женщине. Затем повернулась к стене и принялась вывинчивать винтик, который только что завинтила.

— Что вы делаете? — с возмущением спросила женщина.

Хоуп перевела на нее удивленный взгляд.

— Как что? Снимаю со стены этот ключ, чтобы сфотографировать его. Видите ли, он висит слишком высоко, и стекло отражает свет. Чтобы отдать дань справедливости такому шедевру, я бы хотела сфотографировать его на столе-бюро.

— Боюсь, это невозможно! — Голос женщины прозвучал резко, выражая неодобрение. — Здесь запрещается что-либо трогать или перемещать. Вы можете нарушить противопылевую оболочку на рамке.

Хоуп пожала плечами, словно ей было все равно.

— О'кей, как скажете. Я просто пыталась снять удачный кадр, вот и все. — Она снова начала завинчивать винтик, молясь, чтобы руки не выдали ее и не задрожали. Все четыре винтика оказались на своих местах, она навела фотоаппарат на рамку, и только тогда смотрительница покинула ее.

После ее ухода на лице Хоуп появилась слабая улыбка. Легкие ее наполнились воздухом в первый раз с тех пор, как она забрала поддельный ключ у ювелира. Она могла только глубоко вздохнуть, тогда как ей хотелось выбежать из дома и стремглав нестись куда-нибудь не оглядываясь.

Но на самом деле, успокоившись, она провела в музее еще минут пять, продолжая щелкать фотоаппаратом. Затем, держа свое снаряжение в руке и надежно спрятав рамку-оригинал с ключом в сумке, она направилась по коридору к двери, каждую секунду ожидая, что тяжелая рука стража порядка опустится ей на плечо.

Уезжая прочь, она облегченно рассмеялась: Хоуп Лэнгстон — знаменитый фотограф и великая интриганка…

Ей просто не терпелось поскорее добраться до Армана и все ему рассказать!..

Темные тучи закипали на горизонте, и верхушки сосен и осин приобретали зловещий оттенок, подобный черным клубам дыма. Она ничего этого не замечала. Все ее мысли были сейчас сосредоточены на Армане. Здесь ли он еще или уже исчез — возможно, в тот самый момент, как она закрепила последний винтик? А может, он ждет ее и невидимая стена наконец исчезла? Губы Хоуп шевелились, произнося молитву за молитвой, когда она начала подниматься на холм — и к Арману.

Взгляд Хоуп пристально осматривал деревья, надеясь заметить границу невидимой стены, за которой она могла увидеть его. Паника охватила ее, она побежала, шаря глазами по кустарнику, по лесу.

— Арман! — позвала Хоуп, и голос эхом разнесся по холму и над озером. — Арман! — Но он не отвечал, и сердце ее сжалось от боли.

Достигнув того места, где они предавались любви, Хоуп уронила сумку и медленно повернулась на месте, пристально осматривая все вокруг. Затем силы окончательно оставили ее, и она опустилась на землю, прислонившись к большому валуну.

— Исчез… — услышала она свой собственный голос как бы со стороны. Но она должна вернуть его! Вернуть! Вернуть, чтобы снова увидеть его! Она скажет Арману, как сильно любит его, и снова сольется с ним в единую плоть. Возможно, он все говорил правильно и они действительно созданы друг для друга. Он стал ее половиной. Глаза ее горели от бесполезных сейчас воспоминаний об утраченных мгновениях, когда она могла бы многое рассказать ему. Например, она никогда не говорила ему о чувствах, которые существовали помимо ее любви: он был необходим ей так же, как земля, пища, вода и воздух.

Сундучок! Она быстро вскочила и двинулась к палатке. Сундучок! Ведь ключ пока не вложен в замок сундучка! Может быть, все еще получится и Арман станет живым, настоящим, а не растворится окончательно! Ведь надежда осталась… С силой, которой Хоуп в себе и не подозревала, она взялась за латунную ручку и вытащила сундучок из палатки, поближе к скале. Дыхание ее прерывалось, становясь подобным звуку кузнечных мехов. Хоуп сбегала за отверткой и начала выковыривать сухую землю, набившуюся в замочную скважину. Соленые слезы бессильно катились по ее щекам. Стон сменился плачем, когда она поняла, что земля не хочет так просто уступать свою добычу.

С решимостью, рожденной отчаянием, Хоуп наконец расковыряла землю настолько, что смогла выдуть ее. Она вытерла рукой подбородок, смахивая слезы, скопившиеся там, и оставляя грязный след на коже. Ей было все равно. Ничто сейчас не имело значения, кроме латунного сундучка, который стоял на земле перед ней.

Цепляясь за землю, она потянулась за своей сумкой и ключом в рамке. Взяв его в руки, она сначала попыталась открыть крепкую рамку. Но та не поддалась ни на йоту. Тихий стон, похожий на мяукающее хныканье, подступил к ее горлу. Наконец, зажав в дрожащих пальцах камень, она разбила стекло и схватила ключ, разрезав при этом руку. На мгновение она застыла, глядя на капли крови. Неважно. Иной боли она не чувствовала — только боль в глубине груди.

Глотнув воздух, она вставила ключ в замок, толкая глубже часть оставшейся в замочной скважине земли, накопившейся там за много лет. Сейчас надо быть очень осторожной, чтобы не повредить ни замок, ни ключ. Пальцы ее подрагивали, нежно прикасаясь к ключу. Если ключ сломается, это будет означать крушение всех ее надежд вернуть Армана. Слезы все струились и струились по ее щекам, но Хоуп ничего не замечала — она и не знала, что плачет.

Услышав насвистывание, она сначала решила, что это поднимающийся ветер обманывает ее. Но звук раздался снова, такой нежный и сладостный, такой же болезненно знакомый, как и всегда. Она замерла на месте, не в силах пошевелиться. Минуты шли.

— Арман? — хрипло прошептала она, все еще неуверенно. И снова застыла, боясь, что мелодия затихнет. Но этого не случилось. Казалось, она парила на крыльях ветерка, обволакивая Хоуп. Повторяющийся мотив был ей дорог, но вызывал и страх. Что же это — начало или конец? — Арман? Ты здесь? — снова спросила она ветер.

— Да, ma petite chérie. — Голос его был тих, как шепот, и раздался, кажется, внутри ее самой, а не от ветерка, но был наполнен характерной для него смесью иронии и печали. — Боюсь, я вижу тебя намного лучше, чем ты меня.

Она круто повернулась, глаза ее метались из стороны в сторону.

— Где ты? — прошептала она, внезапно испугавшись, что теряет рассудок.

— Я в воздухе, над тобой, рядом с тобой, любовь моя.

— Я нашла ключ! — Хоуп высоко подняла его в воздухе, словно жертвоприношение, которое должно было умилостивить богов. Она бы все на свете отдала, только чтобы Арман был рядом с ней. Все на свете! — Я вложила его в замок, Арман. — Она отчаянно пыталась избавиться от комка в горле. Ей было больно дышать, больно смотреть. Все доставляло такую боль… Словно тысячи ножей исполосовали ее кожу и впились в кости, разрывая ее на части. Она снова утерла слезы рукавом. — Я думала, может, ты вернешься, если я воспользуюсь ключом. Но я опоздала.

— Нет, — голос его донесся до нее подобно порыву теплого ветерка. — Ты не опоздала, любимая. Ты как раз вовремя.

— Что же мне делать? — Слова были произнесены шепотом, они прозвучали как плач ребенка ночью.

— Встань, моя églantier. Дай мне посмотреть на тебя. Дай увидеть тебя всю, как при нашей первой встрече.

Колени ее дрожали, когда она поднялась, но руки действовали быстро и уверенно, пока она раздевалась и поворачивалась. Ей было все равно, что она не может увидеть его, если только он с ней. Все еще с ней. Он разговаривает с ней. Она не могла утратить последнюю ниточку, связывавшую их. И не утратит.

Теплый ветерок ласкал ее, словно это его руки прикасались к ее груди, дразня, касались живота, согревали ее кожу своим теплом.

— Я люблю тебя, моя Хоуп. Я люблю тебя так, что не могу и выразить. И мне не надо объяснять это тебе, правда? Ты ведь все знаешь, да?

— Да, я это знаю. И ты знаешь, что в тебе вся моя жизнь, — просто ответила она и выпрямилась с достоинством, запечатленным в каждой линии ее обнаженного тела.

— Будь сильной, моя Хоуп. Будь такой сильной, как та сила, что заложена в тебе. Мы снова встретимся. Неважно, как или где, но мы снова будем вместе. Клянусь тебе. И когда мы с тобой встретимся в следующий раз, то оба будем свободны и сможем любить и быть любимыми. Как нам и предназначено.

Сердце Хоуп стучало в груди, и смутный страх от мысли, что она вот-вот потеряет его, переполнял ее. И все же она понимала, что ничего больше не может сделать. Если он не останется с ней, душа ее будет опустошена, и перед ней будет только одинокая жизнь, наполненная невыносимыми воспоминаниями. Но если вдруг он прав…

— А откуда… откуда ты это знаешь?

Он грустно рассмеялся.

— Откуда я знаю, что солнце будет вставать снова и снова? Откуда я знаю, что у тебя будут замечательные дети? Я одинаково уверен и в том, и в другом. Я просто знаю.

Страх ее сменился яростным гневом, который нарастал в ней с невероятной силой и наконец излился, давая выход неимоверному напряжению, которое она испытывала.

— Черт бы тебя побрал, ты просто высокомерный, напыщенный француз! — воскликнула она, страстно желая и нуждаясь в успокоении, которое, она понимала, он не мог принести ей теперь.

— А ты — любящая женщина, готовая отдать все, и с темпераментом, которому позавидуют сами фурии, — прошептал он ей на ухо, и в голосе его проступило бесовское лукавство. — Ты моя лесная роза!

Слезы застлали ей глаза. Высоко подняв руки, она пошарила в воздухе, пытаясь нащупать очертания Армана.

— Не уходи. Пожалуйста, не покидай меня, — молила она хриплым шепотом.

— Шшш, малышка. Дай мне в последний раз ощутить тебя рядом с собой, — сказал он.

Ветер коснулся ее длинных волос, пока она молча стояла, закрыв глаза, чтобы отдалить приближение неизбежного. Внезапно теплый порыв ветра окружил ее со всех сторон, прикасаясь к ней то тут, то там, обвиваясь вокруг ее талии, словно руки возлюбленного. А слезы все катились и катились по ее щекам. Дыхание Хоуп становилось прерывистым и таким неровным, что у нее закружилась голова.

И желание ее возрастало.

Каждый раз, как ветерок притрагивался к ней, он разжигал в ее теле огонь, которым до сих пор лишь Арману удавалось воспламенить ее. Ветерок играл с растрепавшимися прядями ее волос, ласкал ее глаза и губы, нежно поглаживал груди, наполняя их зрелостью любви Армана.

Низкий стон вырвался у нее, и она не знала, почему: то ли от мучительного осознания, что она теряет его, то ли от мучительных прикосновений ласкового ветерка…

— Я люблю тебя, Хоуп. Никогда в этом не сомневайся, — сказал ветер, и в голове ее прозвучал знакомый голос Армана.

Она только могла вздохнуть в ответ. Откинув голову назад, она подняла лицо к небу, и волосы ее развевались как у безумной.

— Неважно, как или когда, но мы будем снова вместе. Клянусь тебе, моя Хоуп, моя Надежда. Господь милостив — мы уже довольно страдали.

Она содрогнулась, теряя равновесие от внезапно наэлектризовавшегося тела, но ветер легко обвился вокруг Хоуп, удерживая ее. Порыв ветра снова коснулся ее губ мимолетной лаской, и она глубоко вдохнула его. Яркая молния с треском разорвала небо зигзагом и пропала, спрятавшись в темной, зловещей туче.

Хоуп осела на землю, откинув назад голову и протянув руки к небу. Низкий, болезненный крик вырвался из ее груди в опустевший воздух. Ей казалось, что невыносимая боль разрывает ей всю душу.

— Не-ет!

Она должна попытаться! Она должна вернуть его! На четвереньках Хоуп подползла к сундучку и быстро повернула ключ, отмыкая замок. В ту же секунду на острове наступила полная тишина. Даже птицы замолчали.

Он исчез.

Следующие три дня слились для Хоуп в одно неясное пятно с туманными очертаниями. Рассеянно посмотрев на себя в зеркало, она удивилась, увидев в нем то же самое лицо — свое лицо.

— Она ходит, она говорит, она почти похожа на человека, — пробормотала Хоуп, обращаясь к самой себе. Это были первые слова, произнесенные ею вслух с того грозового дня. Затем она глуховато рассмеялась, но смех этот закончился рыданием.

Казалось, рассудок покинул Хоуп. Все, что она ни делала каждый день, она делала лишь для того, чтобы дожить до следующего дня. Ей все было все равно. Ничто не имело значения. Ничто и было как раз именно тем словом, которое лучше всего подходило сейчас для описания ее жизни. Она не чувствовала рядом с собой живого присутствия Армана, и для нее жизнь потеряла всякий смысл.

Месяцы, проведенные с ним, казались ей целой прожитой жизнью. Однако все, что осталось у нее от этой любви, — это проржавевший латунный сундучок и его содержимое: дневник, написанный на французском языке, и миниатюра с изображением женщины, до того похожей на Хоуп, что это сходство завораживало. Ах, да. И ключ, ключ из слоновой кости, который она носила на шее, словно талисман, как напоминание о его любви, о его заботе. О самом его существовании. И каждый раз, как Хоуп принималась плакать, громко всхлипывая, она прижимала этот ключ к груди и чувствовала если не полное успокоение, то хотя бы некоторое облегчение. Когда-то Арман держал этот ключ в своих руках…

На четвертый день Хоуп проснулась обозленная. Сев на кровати, она осмотрела себя. Последние три дня она надевала лишь старую футболку и шортики-бикини. Обе эти одежки были далеко не новыми. Волосы ее свалялись, стали жирными, лицо распухло от слез, а под пустыми, ничего не выражающими глазами виднелись темные мешки.

— Черт бы тебя побрал, Арман! — горестно воскликнула она. — Ты покинул меня, бросил! И сейчас ты обрел покой, а у меня не осталось ничего! Ничего! Ты слышишь меня? — закричала она, и ей стало легче. — Черт бы тебя побрал! Если бы ты только был настоящим мужчиной, ты бы уже давно нашел выход из этого тупика!

Она ударила кулаками по матрасу, на котором сидела, и уставилась в потолок. Да как только он посмел оставить ее! А сам, наверное, парит на каком-нибудь проклятом облачке, похожем на подушку, или находится там, где положено находиться душам. О чем только он думал — позволил ей вкусить райское блаженство, но лишь для того, чтобы оставить ее в подобном состоянии!

Затем она начала смеяться. Мало того, что он превратил ее в слезливую идиотку, так она сама ему это позволила! Ну, больше этого не будет, кричал ее рассудок. Не будет! Может быть, она действительно серьезно расстроена, но уж списывать ее со счетов никак нельзя. Да он скорее сгинет в аду, чем она потратит впустую еще хоть один день, тоскуя по нему!

Тело ее жаждало деятельности. Любое движение поможет ей снова почувствовать себя живой. Она упаковала сумку, положив туда достаточно одежды на неделю. В первый раз за это время Хоуп сняла с шеи ключ и бережно убрала его в сумочку. Затем, заперев за собой дверь, она направилась в Дулут и оттуда — в Вашингтон. Она повидается с отцом, даст показания перед Комитетом сената по иностранным делам и потом вернется на остров, чтобы сложить все вещи и окончательно покинуть его.

По дороге в аэропорт она завезла дневник Армана в бюро переводов и попросила переводчика, чтобы он начал работу с последней страницы. Тогда на следующей неделе она сможет забрать столько страниц, сколько он успеет перевести, и, может быть, узнает для себя что-то важное, содержащееся в конце записей.

Она съездила в парикмахерскую и постриглась. Сделала маникюр и даже побаловала себя маской для лица. Лиловые круги под глазами были еще видны, но взгляд ее постепенно становился твердым и блестящим — несколько месяцев назад она и не предполагала, что это возможно. Даже джунгли Сан-Хименеса не смогли так повлиять на нее! Все в ее жизни: и отец, и похищение, и карьера — отдалилось и ушло на второй план в результате ее общения с Арманом.

Прошло немногим более недели, прежде чем она вернулась в Дулут. Между Хоуп и ее отцом воцарилось полное взаимопонимание. Они, как никогда раньше, легко и свободно общались друг с другом, и это в какой-то степени помогло Хоуп примириться и с самой собой. Наконец-то.

Но все равно ни на минуту не забывала она об Армане. Если раньше ей только казалось, что сердце ее разбито из-за того, что он исчез, она жестоко ошибалась. Именно повседневная жизнь, независимо от того, где она находилась, заставляла Хоуп постоянно думать о своем одиночестве и его любви. Она тосковала по нему, замечая каждый взгляд, которым обменивались влюбленные, вдыхая каждый глоток воздуха, которому не суждено было утолить желание, пылавшее в глубинах ее существ;!.

И она не могла ни поговорить с кем-либо на эту тему, ни рассказать об этом кому-нибудь. Любой, кто выслушал бы ее историю, усомнился бы в ее рассудке, даже отец. Так что Хоуп продолжала улыбаться людям, которых не знала и до которых ей не было никакого дела, поддерживала пустые бессодержательные беседы на темы, которые ее совершенно не интересовали, и продолжала притворяться, что все в полном порядке. В то время как душа ее истекала кровью.

Уезжая из Вашингтона, она пообещала отцу вернуться через месяц и провести с ним всю зиму. Она попыталась заверить его, что с ней все в порядке, но оба они знали, что это ложь. Она видела в глазах отца беспокойство, но ничего не могла сделать, чтобы его рассеять.

Возвращение в Дулут и на остров оказалось еще тяжелее, чем пребывание в Вашингтоне. В пять тридцать вечера Хоуп приблизилась к причалу на острове Слезы. Переведенные страницы дневника Армана были спрятаны в сумочке — непрочитанные. Быстро темнело, и к вечеру резко похолодало. Лето закончилось, наступила осень. Листья уже начинали желтеть, и при первом же заморозке они загорятся великолепным пожаром красок.

Всю ночь Хоуп проспала как младенец.

На следующее утро она приняла душ, вымыла голову и даже слегка подкрасилась. Затем, держа в руке перевод дневника Армана, отправилась на холм, к валуну. Ей казалось, что это наиболее подходящее место для того, чтобы прочитать сокровенные мысли Армана.

Спустя часа три она по-прежнему сидела у валуна и тихо плакала. Раньше ей думалось, что она хорошо знает Армана, но теперь она узнала его гораздо лучше. Последний абзац дневника поведал ей даже больше, чем она хотела бы знать. «Я не совсем уверен, что Фейт способна пойти против воли своего отца настолько, чтобы стать моей. Она ведь еще так молода и так напугана миром, окружающим ее. Я надеюсь, что она повзрослеет и сможет полностью полагаться на свои собственные суждения, превратится наконец в зрелую женщину. Но взросление проходит тяжело и с болью — от приобретения мудрости. Она еще совсем молоденькая девушка, а мне хочется видеть ее взрослой, расцветшей женщиной, готовой справляться с проблемами, занимающими жену и мать. Она необходима мне как партнер в жизни, а не как дочь или подруга по играм. Кажется, пока она старается избегать страданий взросления, предпочитая удовольствия… но мне не следует писать так о моей возлюбленной. Ведь и у меня есть недостатки, с которыми мне надо научиться жить и которые должны учить меня жизни. Вот только, думая о Фейт, я не уверен, хочет ли она учиться. Похоже, она любит мысль о том, что влюблена в меня, больше, чем меня самого. Еще четыре дня — и я буду знать начертанную мне судьбу. В полночь мы встречаемся у Порт-Гурона. Если она придет, я буду знать, что она действительно готова к браку и ко всему, что с ним связано. Если же не придет, это тоже будет ответом. Я молюсь о том, чтобы наши ответы совпали так же, как и вся наша с ней жизнь».

Но именно последний абзац, написанный дрожащей рукой на чистой странице, больше всего потряс Хоуп, заставив ее почувствовать незримое присутствие Армана. «Никакая любовь не остается одной и той же вечно. С любовью приходит взросление. И если любовь не взрослеет, она увядает и умирает. Однако самой важной и неотъемлемой частью всякой любви должна быть надежда. Если ее нет, все остальное теряет смысл…»

Чувствуя себя утомленной и совсем вымотанной, Хоуп отложила в сторону прочитанные страницы. Слезы заливали ей глаза. Когда же он написал эти последние строчки? Перед самой смертью? Или чуть раньше?..

Ясно лишь одно: он оказался совершенно прав. Фейт действительно была слишком молода, чтобы справиться с любовью, которая и волновала ее, и угрожала ей.

В жизни самой Хоуп и Фейт так много параллелей. Фейт потеряла свою мать тогда, когда больше всего нуждалась в ней, точно так же, как и Хоуп. Фейт хотела бороться с властной волей своего отца, но у нее не хватило решимости. Хоуп удалось бежать, а затем она вынуждена была вернуться и примириться… Она смахнула слезу. Они любили одного мужчину. Хоуп любила его гораздо крепче, чем Фейт, но ведь Хоуп была и старше, и мудрее.

Она улыбнулась при этой мысли. Если это так, почему же тогда она сидит тут и раздумывает о своей любви к призраку? Обычно смерть никому не дает второго шанса. Если жизнь заканчивается, это означает конец всего. Должно быть, Арман явился исключением — иначе на земле шагнуть было бы некуда из-за толпящихся призраков!

Без Армана жизнь ее станет одинокой. Но у нее есть дела, которые предстоит сделать, даже если рядом и не будет того единственного человека, с которым она желала бы разделить свою жизнь. У нее есть работа, карьера, которая не может не вызывать уважение даже у современных мужчин. Это еще не все, но и этого будет довольно.

Она должна продолжать жить.

— Но только не здесь, — пробормотала Хоуп. — Никогда. — Она посмотрела на пейзаж, который когда-то так любила. Всякий раз, когда ей нужен был мир и покой, ей удавалось обрести их среди величественной красоты нетронутой природы острова. Осины с серебристыми листьями, дубы, поднимающиеся выше иных домов, высокие, поджарые сосны грациозно покачивались, здороваясь с бездонной синью небес. Рыба резвилась в прозрачной воде, подпрыгивая, видимо, от избытка энергии. Это был ее остров, пусть и удаленный, но все же на самой границе цивилизации.

Она любила его, но все вокруг слишком напоминало ей о том, что она утратила. Не было воспоминаний, не связанных в той или иной мере с Арманом.

Значит, все возвращается. Круг завершен. Она должна верить Арману. Он ведь сказал, что еще вернется к ней — когда-нибудь и как-нибудь. Когда-нибудь… Если это правда, он сможет отыскать ее где угодно, и вовсе не обязательно именно здесь. Ведь он больше не будет узником невидимой стены.

Не оглядываясь на валун, она спустилась по тропинке в дом, бросила отпечатанные страницы дневника на кухонный стол и направилась к причалу. Залила в бак бензин и поплыла, пересекая озеро. Теперь она знает, что надо делать. Добравшись до своей машины, она доехала до придорожного кафе, припарковалась и заказала ленч. Затем набрала номер телефона.

— Мистера Хэддингтона, пожалуйста, — попросила Хоуп со стальным оттенком в голосе.

Когда он ответил, она на мгновение затаила дыхание и тут же пожурила себя за то, что в каждом мужском голосе хотела бы слышать голос Армана.

— Мистер Хэддингтон, говорит Хоуп Лэнгстон. Я решила продать остров Слезы, и мне подумалось, что это предложение может заинтересовать вас, — сказала она, сразу заговорив о деле.

— Так и есть, мисс Лэнгстон. — Голос его был теплым и успокаивающим. — Когда можно приехать посмотреть?

— Когда хотите.

На мгновение наступило молчание.

— Если вы не против такой спешки, я бы подъехал сегодня к вечеру.

С мрачной улыбкой она откликнулась:

— Немного не терпится, верно?

Он рассмеялся, и вновь его голос поразил ее. Она быстро закрыла глаза.

— Только потому, что мне уже очень давно хочется там побывать. Я как-то раз был там, когда ваша мама была жива, и с тех пор все думаю об этом острове. Собственно говоря, может, я сам куплю его…

Она с трудом припомнила высокого тощего мальчишку, который разглядывал холмы, засунув руки в карманы, пока его мать разговаривала с ее матерью. Воспоминание всплыло и тут же исчезло, не оставив никаких следов.

— Очень хорошо, — спокойно ответила она. — Тогда увидимся вечером.

— Между прочим, мисс Лэнгстон, с вашей стороны было очень мило поведать о шезлонге из красного дерева. Возможно, вашей маме следовало бы назвать вас Чэрити, поскольку это чистая благотворительность — сообщать людям столь ценную информацию.

— Прошу прощения? — спросила она, окончательно смешавшись. Бархатистое лукавство его голоса заставило ее позабыть обо всем на свете.

— Как я понимаю, вы обронили замечание о том, что шезлонг одного из моих предков был точь-в-точь такой же? — И опять в голосе его послышалась бесовски-дразнящая нотка.

Дом семейства Пикар!.. Она ведь заявила смотрительницам, будто Джефф Хэддингтон убежден, что его предки, возможно, обладали таким же шезлонгом.

— Никогда нельзя быть в чем-то совершенно уверенным, мистер Хэддингтон. — В первый раз она позволила слабой улыбке коснуться ее губ. — Никогда-никогда.

— Вы чертовски правы. С нетерпением буду ждать от вас заявлений о других подобных открытиях. Вам, несомненно, удалось произвести впечатление на смотрительниц в доме Пикара.

— Это было совсем нетрудно, — быстро откликнулась она и тут же услышала его смешок. — Так увидимся позже, да? — И она повесила трубку. Улыбка ее стала чуть шире. Какая ирония судьбы — потомок Фейт купит остров, который на самом деле принадлежал Арману. Но почему-то ей казалось, что так и должно быть.

Возвращение на остров прошло спокойно, без каких-либо событий, вот только в небе — казалось, прямо над островом — начали собираться темные, клубящиеся тучи. Неужели в этих местах только и слышно, как гром гремит и сверкают разряды молнии? Или все это началось лишь с появлением Армана? Она не могла припомнить другое лето, столь щедрое на грозы. Волнуясь, Хоуп покусывала губы. Молния наполнила ее жизнь смыслом и снова лишила его. Если никогда больше она не увидит тут молнию, потеря будет невелика.

Больше часа она тихо сидела в гостиной, сложив руки на коленях и раздумывая о лете, которое закончилось. Она молча прощалась с островом. С Арманом. Взгляд ее неизменно возвращался к открытому окну, где вечерний ветерок слабо раздувал старомодные кружевные занавески.

Постепенно вакуум, окруживший ее с момента исчезновения Армана, начал наполняться. С каждой проходящей секундой она сознавала, как изменилась теперь ее жизнь.

Она прошла через жесточайшие испытания в Центральной Америке — и выжила. Она выучилась приспосабливаться, глядеть в лицо наступающему дню и принимать все, что бы он ни принес. И она справилась. Значит, справится и с этим. Она была уверена, что и Арман сказал бы ей то же самое.

Перед ней и ее отцом открывалась прекрасная возможность начать все сначала. Уже не как отец и дочь — для этого было слишком поздно, но как двое друзей.

Мысли ее быстро вернулись к настоящему, когда она услышала отдаленное ворчание моторной лодки. Она подошла к окну и откинула занавески, чтобы увидеть небольшую бухточку.

Джефф Хэддингтон привязал к причалу неустойчивую лодочку, взятую напрокат. Он бросил на эту посудину сокрушенный взгляд, в котором читалась уверенность, что этому плавсредству, судя по всему, скоро придет конец, и Хоуп улыбнулась. Она наблюдала, как он шел по тропинке к дому, смотрела на его широко развернутые плечи, на темные волосы, взъерошенные ветром.

Почему-то он казался ей очень знакомым. Она нахмурилась, затем постаралась прогнать это чувство, но — безуспешно. Странно, однако в этот момент она, впервые за последнее время, ощутила близость Армана. И, казалось, услышала его низкий хрипловатый смех… И его слова: «Неважно, как или где, но мы снова будем вместе. Клянусь тебе, моя Хоуп».

Она напряглась, готовая в любой момент сорваться с места. Неужели это она сама припомнила его слова — или кто-то только что шепнул их ей на ухо?

Из темной тучи, нависшей над островом, вырвалась змеистая молния и ударила, похоже, в то самое место, где стоял Джефф Хэддингтон. Хоуп подскочила, сердце ее замерло, дыхание перехватило. Ужас подступил к горлу, пока она, оцепенев, смотрела на Хэддингтона, ожидая, что тот вот-вот рухнет на землю, испепеленный ударом молнии. Волосы на ее затылке стояли дыбом от накопившегося в воздухе электричества.

Но вместо того, чтобы падать, Джефф просто бросил взгляд на небо и продолжал идти по тропинке к ее двери, совершенно не обращая внимания на молнию, которая ударила всего в нескольких дюймах позади него.

Хоуп уставилась на него, и глаза ее расширились, пока она наблюдала, как его широкие шаги сокращают расстояние между ними. Неожиданно она улыбнулась. Затем радостно рассмеялась. Чувствуя себя легче воздуха, она подбежала к двери.

Он насвистывал старинную французскую колыбельную…

Примечания

1

В 1497 г. английский мореплаватель Джон Кабот достиг берегов Ньюфаундленда, который был в 1583 г. провозглашен владением Великобритании.

В 1534 г. француз Жак Картье исследовал залив Святого Лаврентия, а в 1603 г. французский гидрограф Самюэль Шамплен в устье реки Св. Лаврентия основал город Квебек. Известная под названием Новой Франции, эта территория в 1663 г. стала королевской провинцией. В ходе своих исследований Шамплен поддерживал индейцев-гуронов в их союзе с северными племенами против ирокезов. Позднее, когда ирокезы нанесли гуронам и их союзникам сокрушительное поражение, французская колония была почти полностью уничтожена.

Торговля мехом, высоко ценившимся в Старом Свете, приобрела в этот период исключительно важное значение, и в 1670 г. англичане создали компанию «Гудзонов залив». К 1696 г. Великобритания и Франция вступили в открытый конфликт за владение территорией, сулившей сказочные прибыли. В 1713 г. по Утрехтскому договору Акадия (совр. Новая Шотландия), Ньюфаундленд и Гудзонов залив перешли под юрисдикцию Великобритании. По окончании Семилетней войны, согласно Парижскому договору 1763 г., Канада была полностью передана Великобритании. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Дорогая (франц.).

3

Порт-Гурон — город в восточной части штата Мичиган, расположенный у самого южного берега озера Гурон; в 1686 г. губернатор Новой Франции отдал приказ о строительстве здесь форта Св. Жозефа, который позднее стал городом.

4

Да (франц.).

5

О мой Бог, дорогая! (франц.).

6

Ну что же (франц.).

7

Моя дорогая (франц.).

8

Река, образующая часть границы между США и Канадой; впервые упомянута в рапорте французского офицера Паншо как лучший путь для продвижения на запад Американского континента.

9

Большие лодки (франц.).

10

Род — мера длины, равная 5,029 м.

11

Большое спасибо, моя малышка (франц.).

12

Зад (франц.).

13

Покрывало для ног, полость (франц.).

14

«Хоуп» по-английски «надежда».

15

Бабушка (франц.).

16

Моя любовь (франц.).

17

Остров Бали, расположенный восточнее острова Ява, знаменит своими танцовщицами, исполняющими сложные танцы прихотливой хореографии с необыкновенной грацией и изяществом.

18

Согласно Парижскому мирному договору 1763 г., заключенному по окончании Семилетней войны, территория современной Канады полностью перешла во владение Великобритании.

19

Женщина (франц.).

Content

Рита Клэй Эстрада
Тайна ключа из слоновой кости

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания