Михаил Ахманов

Литературный талант: Как написать бестселлер

Предисловие. Обращение к читателю

Нельзя научить другого творить, в лучшем случае можно научить писать и читать.

Марио Варгас Льоса. «Письма молодому романисту»

Эта книга предназначена тем, кто имеет склонность к профессии литератора, кто пишет первые рассказы, повести, романы или, возможно, что-то уже опубликовал, но желает обрести мастерство. Такого труженика пера, в каком бы жанре он ни работал, я буду иногда называть сочинителем – данный термин нравится мне больше, чем «прозаик». То, о чем я собираюсь рассказать, известно даже начинающим литераторам; человек, посвятивший сочинительству хотя бы два-три года, с неизбежностью приходит к раздумьям о всевозможных секретах и хитростях «писательской кухни». Но писатель – профессия сугубо индивидуальная. Писатель трудится не в коллективе, он одинок у своего стола, его встречи с коллегами эпизодичны, а у начинающего автора подобные контакты нередко вообще отсутствуют.

Отсюда вывод: возникающие вопросы и ответы на них могут показаться сомнительными и вызвать ощущение внутреннего дискомфорта. Должен ли я составить план романа или писать по наитию?.. Верно ли я строю сюжет?.. Что я должен знать о главном герое и второстепенных персонажах?.. Почему иногда пишется легко и быстро, а временами – трудно и медленно?.. Что делать, когда герой ведет себя не так, как я задумал?.. В чем разница между романом, повестью, рассказом?.. Как разнообразить речь персонажей?.. Таких вопросов великое множество.

Вам, начинающему писателю, нужно осознать, насколько ваши ответы близки к истине, выяснить, что думает более опытный автор – то же, что и вы, или нечто иное.

Помочь начинающему – одна из задач моей книги.

Существует ряд пособий на тему «как написать роман» или, в более масштабном варианте, «как сделаться писателем» (см. раздел «Литература»). Но какие из этих изданий полезны, а какие – нет? Одни книги слишком сложны для первого чтения, другие страдают недостатками: отсутствует систематическое изложение предмета, ничего не говорится о некоторых важнейших моментах литературного творчества, не приводятся количественные оценки там, где они необходимы. В результате многие вопросы раскрываются неконкретно и многословно. Сказанное выше не означает, что эти книги не стоит читать. Стоит, ибо в них вы найдете немало полезного. Но чтобы извлечь полезное из словесной шелухи, вам нужна правильная ориентация в «литературном пространстве» и хотя бы минимальный запас знаний. Так что советую: прочитайте мою книгу, а затем полюбопытствуйте, что думают по тому или иному поводу другие авторы.

Должен, однако, предупредить об опасности. Может создаться впечатление, что вы станете писателем, ознакомившись с десятком книг о сочинительстве и последовав изложенным там советам. Это не так. Дар романиста, дар поэта, дар драматурга – врожденное качество, как способности к математике, музыке или живописи. Профессия литератора манит нас мнимой доступностью, а это нехорошая и отнюдь не безобидная шутка, чреватая разочарованием и душевными муками.

В самом деле, математик, художник, музыкант должны долго и напряженно учиться, чтобы овладеть профессией, причем отсутствие таланта обнаруживается на самом начальном этапе. Математику и любому специалисту в точных науках необходим аналитический склад ума, и если вы не в силах уяснить, что такое интеграл, то математика – не ваша область. Если ваши рисунки беспомощны, если вы не обладаете особым видением мира, то живопись не для вас. Если вы, не в состоянии сыграть гамму на рояле и правильно спеть хотя бы «В лесу родилась елочка», значит, вы безусловно, не музыкант. Но все мы владеем родным языком, все имеем дар речи и можем хоть что-нибудь написать; кажется, это просто, нужны только ручка и лист бумаги. К тому же мы знаем, что многие литераторы, причем самого высокого полета, не обучались писательскому ремеслу, а были врачами, юристами, инженерами, военными, рабочими, домохозяйками или просто молодыми людьми без определенных занятий. У них получилось – почему бы не попробовать и нам?

В этой кажущейся доступности и состоит великий искус профессии сочинителя. Можно ей не учиться, но при наличии таланта стать большим писателем; можно учиться и потерпеть фиаско. Известен и такой сценарий: многолетний труд, долгие попытки «пробиться» и лишь после всего этого – успех. Или, наоборот, его отсутствие и мучительные сожаления о зря потерянных годах…

В чем же тогда смысл моей книги? Вот он: облегчить путь в литературу человеку, обладающему талантом сочинителя, предостеречь его от ошибок, дать элементарные знания. Только в этом, ни в чем ином.

Дар сочинителя включает два обязательных и равно необходимых момента: владение словом и способность фантазировать.

Первое я назвал бы ремесленной составляющей; предполагается, что вы владеете литературным русским языком, способны выразить свои мысли в письменной форме, у вас богатый словарный запас, и вы должным образом расставляете знаки препинания. В принципе этому можно научиться, либо окончив гуманитарный факультет, либо самостоятельно, год за годом читая хорошие книги. В результате вы станете, условно говоря, репортером – то есть человеком, умеющим грамотно и понятно для читателей описывать реальные события.

Но роман или рассказ – нечто совсем иное. Это Вселенная, существующая в вашем воображении. События в ней движимы только вашей мыслью, ее герои – ваше создание. Так бывает всегда, даже если художественное произведение основано на реальных фактах или создается по заказу. Можно сказать, что романист преломляет в своем сознании действительность и, подобно линзе, фокусирует те или иные события, придает им ту или иную эмоциональную окраску, что-то домысливает, что-то убавляет, создавая в конечном счете собственное видение ситуации, а значит – и видение мира. Такое качество – врожденный дар воображения – и отличает сочинителя от репортера. Для последней профессии этот дар скорее нежелателен, ведь репортер обязан четко и объективно описывать факты и толковать их без домыслов.

Так что же, спросите вы, выходит, сочинитель – лжец?.. Разумеется, лжец! Замечательный перуанский романист Марио Варгас Льоса, которого я буду цитировать еще не раз, сказал об этом так: «Художественный вымысел – это ложь, под которой таится глубокая истина; это жизнь, которой никогда не было, но о которой люди в любую эпоху мечтают и поэтому вынуждены ее выдумать».

Да, всякий сочинитель – лжец! Лжец, ибо он творит некое подобие реальности и заставляет других людей поверить, что все случилось именно так, а не иначе.

Лжец, ибо описывает в романах то, чего не было и чего, возможно, никогда не будет. Лжец, ибо в детективах сознательно и ловко морочит читателя, чтобы тот не добрался слишком рано до разгадки тайны. Лжец, ибо способен представить белое черным, а черное – белым. Ложь – атрибут нашей профессии, смиритесь с этим!

Но чтобы утешить вас и вдохновить, я напомню, что лучшие мастера нашего цеха умели говорить высокую правду, оставшуюся в веках. Вспомните Свифта, Булгакова, Кафку, Гоголя, Уэллса, Чапека, Флобера, Твена, Сервантеса! Диалектика, друзья мои, диалектика! Ложь, вымысел, гротеск, передавая события, будто бы невероятные, и судьбы людей, будто бы не существовавших, внезапно обнажают истину. В этом я вижу назначение и мощь литературы.

Михаил Ахманов

Санкт-Петербург, март – апрель 2013

Часть I. Психология литературного творчества

Глава 1. Особенности и опасности профессии сочинителя

Nullus tam imperitus scriptor est, qui lectorem non inveniat similem sui.

Нет такого неразумного писателя, который не нашел бы подобного себе читателя.

Латинское крылатое выражение

Впервой и второй главах мы поговорим о том, о чем нередко молчат другие книги. Почему, мне не очень понятно, и это умолчание меня удивляет; я полагаю, что разговор о мастерстве сочинителя нужно начинать именно с психологических моментов. Может показаться, что такие шутки нашего сознания, как «писательский транс», «отождествление», «игра в Демиурга», «аура сочинителя», граничат с мистикой, но ничего мистического в них нет, это вполне реальные явления. Возможно, вы уже сталкивались с ними и приходили в недоумение: что случилось с моими героями?.. Что творится со мной самим?.. Бывает ли такое с другими?.. Уверяю вас, довольно часто.

В предисловии я говорил о двух элементах профессии сочинителя: владении словом, искусстве излагать свои мысли на бумаге, создавая грамотный текст, и о воображении, полете фантазии, даре к генерации идей и занимательных сюжетов. Мне встречались авторы, обладающие только одной из этих способностей. Тексты «репортеров» (термин, конечно, условный) были качественными в смысле литературного языка, логики и описания событий, но содержали сюжетные просчеты: «картонные» герои с примитивными эмоциями, отсутствие оригинальности, предсказуемость сюжетных ходов и т. д. У «фантазеров» другие беды: воображение буйное, а логика хромает, текст весьма далек от элементарных требований языка, излишне многословен, в нем масса повторов. Так что сочинителю нужны обе составляющие, но и в этом случае он владеет только необходимыми условиями успеха. К ним нужно добавить усердие и привычку к регулярному труду.

Как я уже упоминал, воображение, фантазия – дар от Бога, научиться этому нельзя. Однако существуют признаки, что данной способностью вы обладаете, и о них стоит поразмыслить перед тем, как взяться за перо. Первый из таких признаков – сны. Если вы видите яркие цветные сны со сложным сюжетом, если это происходит часто, если эти сновидения удерживаются в памяти и вы можете их пересказать, то, скорее всего, с воображением у вас все в порядке.

Второй признак – детские игры. Дети в возрасте от пяти-шести до десяти-двенадцати лет играют очень по-разному. Одним милы подвижные игры – прятки, пятнашки, «казаки-разбойники», футбол. У других тяга к куклам, мишкам, зайчикам, и с ними они ведут долгие содержательные беседы. Третьи любят конструировать, строить дворцы из кубиков, собирать всевозможные механизмы. Четвертым нравится ломать построенное другими детьми. Пятые обожают заводные машинки, самолетики, железную дорогу. Но есть еще и шестые – те, кому не нужны дорогие игрушки. Они возведут замок из спичечных коробков, расставят на его стенах армию из канцелярских кнопок, а другие кнопки, с наколотыми на них цветными бумажками, будут изображать осаждающих. Между кнопками начнется Троянская война, или они сядут на корабль (обычный школьный пенал) и отправятся открывать Америку.

Вы уже поняли, к чему я веду: есть ребятишки, которым важны не игровые атрибуты (кораблики «как настоящие», солдатики, куклы, зайки, конструкторы и т. д.), а суть игры, ее сюжет. Его они придумывают сами. У таких детей – врожденный дар воображения. Сейчас, в эпоху компьютерных игр, предпочтения изменились, но если вам тридцать, то в вашем детстве компьютер был еще не очень доступен. Вспомните, как вы играли.

Теперь настало время разобраться с двумя кардинальными вопросами: для кого мы пишем и почему мы пишем. Ответы на них автор должен четко себе представлять – как для собственного душевного спокойствия, так и с целью правильной ориентации творческого процесса. Начнем с первого.

ДЛЯ КОГО МЫ ПИШЕМ. Существует несколько ответов на этот вопрос, и самый простой таков: мы пишем для читателя. Казалось бы, для кого же еще? Читатель – потребитель писательского труда, без читателя нет писателя. Вторая ситуация: мы пишем по заказу какого-то лица, например, политика или звезды шоу-бизнеса, желающего снискать литературные лавры. Третья ситуация – снова заказ, но на сей раз от издателя. Издатель полагает, что уловил интерес публики к определенной теме, и говорит нам: народу нынче нравится про вампиров, напиши-ка что-нибудь в этом духе. Если книга успешна, издатель горд – ведь он правильно «уловил тенденцию»! Если книга, как говорится, «не пошла», виновником считается автор: тему ему подсказали хлебную, а написал он плохо. В любом случае издатель прав.

Все эти мнения – ложные.

Запомните: настоящий сочинитель творит только для себя, помышляя о себе самом в качестве читателя.

Умберто Эко в «Заметках на полях «Имени розы» прямо указывает на данное обстоятельство: «На какого идеального читателя ориентировался я в моей работе? На сообщника, разумеется. На того, кто готов играть в мою игру». Попытки написать что-то не для «идеального читателя», а на заказ, для публики вообще, написать то, что не прилегло к сердцу, могут принести коммерческий успех, но шедевра у вас не получится.

Писатели – разные люди, каждый со своим особым мироощущением, характером, темпераментом; их ум, их чувства, их оригинальность и талант отражаются в произведениях, оказывая эмоциональное воздействие на читателей. Не на всех, а на определенную группу. Ее можно назвать читательской аудиторией данного писателя, тем обобщенным «идеальным читателем», о котором говорит Умберто Эко. Смею утверждать, что члены этой группы в чем-то похожи на любимых ими авторов. Одних волнуют проблемы будущего, и они ищут ответы в книгах Лема, Хайнлайна и Стругацких, интересы других склоняются к детективу, сентиментальному роману или к более серьезной литературе, к трагедиям Кафки и Солженицына. Если аудитория писателя включает десятки тысяч и его произведения живут и переиздаются десять-двадцать лет, то это уже успех, хотя и сравнительно скромный.

Бывает и так, что романист затронул некие общечеловеческие проблемы и сделал это столь талантливо, с такой силой, что его творения живут веками, а аудитория исчисляется сотнями миллионов.

Тогда мы говорим о великом писателе, о гиганте – таком, как Уэллс, Гоголь, Марк Твен, Сервантес, Достоевский. Все они, разумеется, писали для себя, но публика оценила их труды по самому высокому разряду.

ПОЧЕМУ МЫ ПИШЕМ – наш второй вопрос. Здесь тоже имеется спектр различных ответов: кто-то честолюбив и желает прославиться (хотя бы в сетевой литературе), кто-то надеется заработать, сотворив бестселлер, кем-то руководит обида из-за случившихся несправедливостей и жизненных неудач, кому-то просто кажется, что писательство – легкое занятие и вполне ему подходит. Все это не те случаи, чтобы сказать: мол, истина лежит где-то посередине. Истина совсем в другом месте, в мире мечты.

Мы все мечтаем. Юная девушка мечтает о том, как сложилась бы ее судьба, превратись она в неотразимую красавицу. Молодой человек представляет себя в роли непобедимого и благородного бойца, защитника слабых и обиженных. Мужчина постарше размышляет о том, что бы он сделал, кого бы облагодетельствовал, кому бы отомстил, став, например, миллиардером-олигархом. Одинокая женщина за тридцать мечтает о семье, детях и хорошем муже. Ученый мечтает о великих открытиях, политик – о кресле президента, офицер – о генеральских погонах, парикмахер – о том, чтобы сделаться наимоднейшим стилистом.

Типичные предметы мечты – успех, слава, богатство, власть, красота, здоровье, те вещи, которых обычному человеку недостает. Но писатель не обычный человек: он, во-первых, обладает могучим воображением, а во-вторых, его мечты простираются намного дальше президентского кресла и генеральских погон. Подумайте, кто в нашем мире выше всех? Выше королей и президентов, богачей и генералов, победительных героев и очаровательных красавиц? Кто правит всем сущим, знает все наши помыслы, судит, награждает и карает? Ответ очевиден: Господь Бог. Вот на место такого божества, Демиурга, Творца Земли и Вселенной, писатель и претендует. Его желание – явный бунт и святотатство, он недоволен реальностью и потому творит воображаемые миры. Там он безраздельно господствует: травинка не колыхнется, птичка не чирикнет без его воли. Варгас Льоса писал по этому поводу: «Если кто-то целиком поглощен выдумыванием иной жизни, отличной от той, какой в действительности живет, он подспудно выражает свое неприятие окружающего – реального – мира и свое желание заменить его мирами, сотворенными в воображении и мечтах».

Сотворение миров и есть то, что я называю «игрой в Демиурга». В жанрах фантастики и фэнтези миры часто создаются полностью, начиная с природных условий, флоры и фауны и кончая населяющими их существами, иногда весьма причудливыми. Автор придумывает внешний вид, физиологию, обычаи своих созданий, их технику, науку и искусство, историю их цивилизации, возникающие в их обществе конфликты, и на этом живописном фоне действуют герои романа – конечно, тоже плод фантазии сочинителя. В более реалистических историях мир задан – это наша Земля, ее города и веси, но и в таком случае автор может что-то изменить, даже передвинуть даты исторических событий.

Что касается героев, тут он полностью всевластен: его персонажи никогда не существовали в реальности, хотя могут иметь аналоги, могут быть историческими личностями, но тогда автор, не считаясь с мнением историков, представит их так, как пожелает. В этой связи вспомните романы Александра Дюма и Вальтера Скотта. Что-то похожее на истории графа Монте-Кристо и д’Артаньяна происходило в действительности, но Дюма изменил их по собственному разумению, а мудрого правителя Ришелье сделал коварным интриганом. Вальтер Скотт в «Айвенго» описывает Ричарда Львиное Сердце как благороднейшего короля-рыцаря, а на самом деле этот владыка был честолюбив, весьма жаден, не испытывал теплых чувств к Англии и англичанам и часто действовал как обычный грабитель. Но такова мощь слова романиста: для большинства читателей Ришелье остается интриганом, а король Ричард – образцом рыцаря.

В этой «игре в Демиурга» таится великий соблазн, и я полагаю, что именно это обстоятельство движет романистами. Однако поводы к «грехопадению» могут быть различными. Одним авторам попросту интересно творить воображаемые миры. Такая безобидная игра, развлечение, а ведь еще и деньги платят. Другие стремятся приблизить созданный ими мир к реальности, перенести в него земные страхи и боль, горе и радость, отразить в вымышленных судьбах трагедии их современников. Этих авторов побуждают ответственность перед обществом и высокие понятия о роли романиста.

Но есть и более обыденный вариант: человек, обиженный другими людьми или властями, пишет роман, в котором герой (обычно за ним скрывается сам автор) мстит недругам, расправляется с мерзкими соседями по квартире, а продажных чиновников награждает сифилисом, неверными женами и детьми-преступниками. События могут принимать и более масштабный оборот, если, например, автору не нравятся американцы, их он винит во всех российских несчастьях. Тогда появляются такие произведения: могучая Россия во главе с государем-императором правит половиной галактики, а в другой половине гниет ничтожный западный мир, погружаясь в дурман наркотиков и всяческого разврата. В этом случае мотивацией становятся обида, ненависть, чувство собственной неполноценности.

Но каким бы ни был непосредственный мотив, писателем по большому счету движет стремление встать на место Бога, сотворить свою Вселенную и населить ее персонажами, чья жизнь, благополучная или трагическая, зависит только от него.

Хоть мысленно писатель все же обладает властью suum cuique tribuere – «воздать каждому свое».

В этом, повторюсь, великое искушение, но и великая ответственность.

Разобравшись с первыми двумя вопросами, коснемся ряда практических моментов: как измеряется текст литературного произведения, сколько и когда должен работать писатель, как выглядит продукт его труда.

Вам следует четко представлять способы измерения текста, принятые в России. В прошлом текст измерялся в стандартных машинописных страницах, и такая страница содержала 1800 знаков: 30 строк по 60 знаков в строке (считая с пробелами между словами и знаками препинания). 22 машинописные страницы, примерно сорок тысяч знаков, составляли один авторский лист. Про страницы из пишущей машинки можно теперь забыть, а вот авторский лист и поныне остается основной мерой текста. Запомните:

1 а. л. = 40 000 знаков (с учетом пробелов)

Советую проделать такое упражнение: возьмите любую книгу обычного формата, раскройте на заполненной текстом странице, подсчитайте число знаков в какой-нибудь полной строке, затем подсчитайте число строк и перемножьте эти два числа. Вы получите – разумеется, приблизительное – количество знаков на книжной странице. Напомню, что при подсчете знаков в строке нужно пересчитывать буквы, считая пробелы между словами (один пробел = один знак), а также точки, запятые, тире и т. д., если они имеются. Возьмите другую книгу, где шрифт немного крупнее или мельче, и снова подсчитайте количество знаков на странице. После нескольких таких экспериментов вы убедитесь: на странице книги обычного формата помещается 1800–2200 знаков, так что можно считать, что 1 а. л. равен двадцати книжным страницам. Это позволяет оценивать объем бумажной книги: если в ней 370 страниц, то это примерно 18–19 а. л.

В настоящее время большинство авторов работает на компьютере. В некоторых из текстовых редакторов, например в MultiEdit, один знак (буква, цифра, пробел, точка, запятая и т. д.) занимает один байт, тысяча знаков – один килобайт (1Кб), и, следовательно,

1 авт. л. = 40 000 знаков = 40 Кб

Однако в распространенном редакторе Word объем файла отличается от количества авторских листов. В этом и других текстовых редакторах, где один знак не равен одному байту, можно пользоваться опцией «Статистика», с помощью которой можно оценить объем текста в страницах, абзацах и знаках, в том числе и с учетом пробелов.

В дальнейшем я буду указывать объем текста в авторских листах и тысячах знаков. Любая программа-редактор позволяет подсчитать объем текстового файла в знаках, и вы можете следить за тем, сколько написано за рабочий день и каков полный объем произведения. Это очень важно. Представьте, что вы написали роман и определили его объем в 12 а. л., а на самом деле текст составляет 9 а. л. (такие ошибки у моих коллег случались). Вы посылаете роман издателю и получаете ответ, что 9 а. л. недостаточно на книгу (обычно требуется как минимум 11–12 а. л.). Что теперь делать? «Лить воду» в готовое произведение, что явно приведет к потере качества? Срочно написать небольшую повесть на 2–3 а. л.? В общем, контроль за объемом необходим, иначе начнутся неприятности.

Теперь, вооружившись единицами измерения, поговорим о работе писателя.

ВАРИАНТ 1. Писатель, живущий только с литературного труда и работающий ежедневно, 22–26 дней в месяц. Рабочий день 8 часов, норма 6—10 тыс. зн., в зависимости от самочувствия и сложности текста (в среднем 8 тыс. зн. в день). За месяц можно написать 4–5 а. л., за три месяца роман 12–15 а. л. Обычно необходим еще месяц на обдумывание сюжета, поиск нужной информации и другие подготовительные работы.

ВАРИАНТ 2. Писатель трудится в каком-то учреждении и может работать над произведением только по вечерам и в выходные дни. Предположим, что четыре выходных дня романист тратит на отдых, четыре выходных работает по 8 часов и еще двадцать дней работает вечером по 2–3 часа. При средней норме 1 тыс. зн. в час он напишет за месяц примерно 2 а. л., и роман 12 а. л. потребует, учитывая время на подготовку, семь-восемь месяцев.

Разумеется, это примерные подсчеты, и они не так уж важны. Важно другое: ВЫ НЕ ДОЛЖНЫ НАДОЛГО ВЫХОДИТЬ ИЗ СВОЕГО РОМАНА. Выходить – значит не писать несколько дней. Давайте разберемся, что при этом происходит.

Когда вы работаете, то все глубже и глубже погружаетесь в придуманный вами мир. Этот мир становится для вас все более реальным, населяющие его персонажи – все более живыми; у вас возникают коллизии, не предусмотренные первоначальным планом, новые идеи, внезапные повороты сюжета и т. д. По собственному опыту могу утверждать, что полное погружение происходит тогда, когда написана первая четверть или треть романа. С этого момента вы живете в двух мирах: в реальном, принадлежащем всем земным обитателям, и в своем, вымышленном, единоличном.

Чувство глубокой причастности к собственному миру нельзя терять, оно облегчает творческий процесс, ведет его в нужном направлении.

Вечером, когда вы закончили очередной фрагмент текста, возникают мысли, что случится с вашими персонажами далее, какие события произойдут, о чем вы будете писать завтра. Очень важно, чтобы эти мысли от вас не убежали, а это не исключено, если вы прервете работу на пять-шесть дней. После паузы вам придется снова входить в свой мир, вспоминать «убежавшие мысли» и мучиться, если они позабылись. Не стоит прерывать работу более чем на один, максимум – два дня; если перерыв более длительный, старайтесь выделить полчаса в день, чтобы добавить к тексту хотя бы пару абзацев. Это поможет не потерять ощущение сопричастности.

Есть еще один прием, которым я часто пользуюсь. Вы ездите на работу или по делам, и в крупном городе такие поездки занимают до двух и более часов в день. Вы стоите в метро или автобусе в толпе пассажиров, у вас тяжелая сумка, вам въехали локтем под ребро и наступили на ногу. Это неприятно. Но полет вашей мысли ничем не ограничен, и вы можете погрузиться в мир своего романа, покинув земную юдоль. Так сделайте это! Думайте об очередном эпизоде, о ваших персонажах, проговорите мысленно их диалог, представьте бытовую или боевую сцену, комнату, где находятся герои, – какая там мебель, какая погода за окном и что в это окошко можно разглядеть. Вы ушли из реальности, вы в своем мире! Вернитесь на миг в автобус, взгляните на толкнувшего вас типа – не подойдет на роль убийцы или просто мерзавца? А эта девушка – возможно, подруга вашей героини? Словом, не теряйте времени даром, трудитесь!

В работе над текстом бывают дни серые, белые и черные. Серый день – обычный; написали норму, примерно 8 тыс. зн., завершили эпизод или остановились на середине и завтра его продолжите. Работа движется по плану, вне зависимости от того, записан он на бумаге или хранится в памяти… Но вот приходит белый день, и все меняется.

Пишется особенно легко и свободно, события ясны и логически обоснованны, речи персонажей остроумны, текст не идет, а бежит.

В такой день можно написать 15–20 тыс. зн. Вы на подъеме.

Давайте обобщим все, что с вами происходит.

Исчезли все посторонние звуки (вы их просто не слышите); зрительное восприятие реальности ограничено, сосредоточено на экране и клавиатуре; перед мысленным взором – описываемая сцена. Она видится отчетливо, как и лица героев, и вы даже различаете их голоса. Это состояние и называется писательским трансом.

Возможно, психолог на своем профессиональном языке назвал бы его как-то иначе, но для нас с вами это транс, максимальное погружение в воображаемый мир.

Мистика? Ничуть не бывало! Не стесняйтесь, расспросите коллег по цеху: почти каждый испытал такое и вспоминает о белых днях с большим удовольствием.

В черный день решительно не пишется. Вы маетесь у стола, вымучиваете фразы, они кажутся нелепыми, корявыми, вы очень недовольны и раздражены, злитесь… Текст не идет. Дела как в известной песне: крокодил не ловится, не растет кокос! Причины могут быть разнообразны, от двойки, полученной любимым сынком, до неприятностей по месту службы.

Нельзя исключить плохое самочувствие и особо заковыристый, может, даже плохо продуманный эпизод. Что делать? Есть авторы, полагающие, что нужно остановиться, переждать и продолжить работу завтра или послезавтра. Мне кажется, так поступать не стоит.

У черного дня есть одна коварная особенность: если не расправился с ним сегодня, завтра и послезавтра тоже будут черные дни, они пойдут косяком, начнется творческий застой.

Способ борьбы только один: работать через «не могу», страдать над каждой фразой, злиться, но писать.

Все, о чем мы успели поговорить, относится к особенностям профессии сочинителя, но в заголовке стоит еще одно слово: опасности. Несомненные опасности – перерасход сил и духовной энергии, чреватый кризисом, попытка писать по заказу на неинтересные темы, использование своего дара с целью мести за обиды и, разумеется, муки творчества. Но есть еще одна опасность – пожалуй, самая серьезная. Жена/муж писателя/писательницы знают, что подходить к нему/к ней в черный день нельзя – нарвешься на злое слово или на скандал. В белый день тоже не стоит – он/она в трансе, и если в этот момент человека отвлечь, реакция может быть очень болезненной.

Серый день безопаснее, но лучше вообще не тревожить его/ее во время творческого процесса – раздастся рык, рев, проклятия, а в варианте с женщиной даже слезы. «Писательство – работа одинокая», – заметил Стивен Кинг. Самому Кингу, как следует из его записок, с супругой повезло. Но не всякий близкий человек смирится с таким отношением, не всякий готов, что его соперником станет литературный текст, так что семейные сложности неизбежны. Один мой знакомый, американский писатель-фантаст, решил проблему следующим образом: у него два дома, в одном он живет с семьей, а в другом пишет. Но у нас такое удовольствие мало кому по карману.

В заключение упомяну еще один момент: формы хранения литературного текста. В былые века он мог храниться в памяти аэда, скальда, менестреля, и его озвучивали устно; второй вариант, ставший со временем основным, – запись на глиняных табличках, папирусе, пергаменте и, наконец, бумаге. В наше время к этим традиционным способам добавились звуковая запись и письменный текст на магнитных носителях информации. Именно последний вариант, текст в компьютерной или электронной форме, издатель ожидает от писателя.

Глава 2. Почти мистическое искусство

Если ты писатель, не стыдись этого. Но занимайся делом сим в одиночестве, а потом не забудь вымыть руки.

Роберт Хайнлайн. «Достаточно времени для любви или жизни Лазаруса Лонга»

В первой главе мы коснулись причин, побуждающих к литературному творчеству, и рассмотрели такие важные феномены, как «игра в Демиурга» и «писательский транс». Фактически я напомнил вам аксиому: сочинительство есть способ самовыражения. Однако способ специфический, не требующий соучастия коллектива, как нередко бывает в научном творчестве. Ближе всего к нему труд композитора или художника, но этим творцам необходимо дорогостоящее оборудование: композитору – рояль, живописцу – краски, холсты, мольберты и просторная студия. Писателю же достаточно стола и компьютера; в крайнем случае он разместит ноутбук на коленях.

В книгах многих авторов (обычно иностранных) вы обнаружите благодарности ряду лиц, способствующих написанию романа. Кого-то благодарят за консультации по новой для автора теме, кого-то – за ценное обсуждение и советы, кого-то – за помощь в сборе сведений; нередко благодарят своих жен/мужей (за терпение) и литагентов (за участие и поддержку). Читая список из десяти-пятнадцати имен, можно подумать, что роман писала целая бригада, что жена/муж постоянно гладила/гладил автора по головке, а литагент ежедневно звонил и ободрял сладким видением гонорара. Это не так. Сколько бы помощников и консультантов ни имелось у автора, роман он сочиняет сам. У письменного стола он всегда одинок. Одиночество – неизбежный атрибут нашей профессии.

И не только неизбежный, но совершенно необходимый, и по этой причине некоторые писатели работают по ночам. Нужны покой и тишина, чтобы должным образом сосредоточиться и погрузиться в вымышленный мир.

Ваш роман – спектакль, а вы одновременно сценарист, режиссер-постановщик и весь актерский коллектив.

Мало того, вы еще и художник, костюмер, осветитель и сам у себя ассистент.

Режиссер, снимающий фильм или ставящий пьесу, оперирует реальными объектами: местностью, если речь идет о съемках на природе, декорациями, различным реквизитом и людьми-актерами. Тем же самым занимаетесь вы в процессе сочинительства, только ваши объекты – мысленные сущности. Ваша власть над ними много больше, чем у режиссера: вы можете мгновенно возвести замок, устроить бурю и потоп, прикончить десяток актеров, но все это требует большого напряжения и сосредоточенности. Гораздо большего, чем у режиссера, ведь роман-спектакль разыгрывается в вашем воображении. Воистину почти мистическое искусство!

В дальнейшем я познакомлю вас с такими понятиями, как «бунт героя», «отождествление», умение «держать сцену», а также с другими феноменами, связанными с вашим мысленным спектаклем. Сейчас остановимся на самом важном – на манипулировании персонажами.

Ясно, что персонажи романа – ваши актеры. С их ранжировкой мы познакомимся в четвертой части, но и сейчас понятно, что в произведении есть главные герои, есть фигуры второстепенные и есть персонажи проходные, упоминаемые мельком. У всех этих персон разные характеры, разные цели и приоритеты в жизни, они различаются внешним видом, возрастом, полом, социальным статусом, одеждой и речью. Но все они – вы, сочинитель, и ваш театр – театр одного актера.

Теперь уместно вспомнить систему нашего великого режиссера Константина Сергеевича Станиславского. Одно из ее положений гласит: актер на сцене должен не просто играть, а, насколько позволяют его таланты, перевоплощаться в персонажа. Перевоплощение – тонкая психологическая проблема, и известны случаи, когда актер, желающий войти в образ ученого-физика, следователя или нищего бомжа, практиковался в этих занятиях в реальной жизни. Ваша задача еще сложнее: вам, не имеющему актерского опыта, предстоит на протяжении эпизода, который пишется несколько часов, перевоплощаться то в физика, то в следователя, то в бомжа. Вы в полном смысле трудитесь по системе Станиславского, мысленно «перескакивая» из одного героя в другого.

К счастью, роман, в отличие от фильма или пьесы, не имеет визуальной составляющей, и нам обычно хватает описания внешнего вида и жестов, а также речевой характеристики, то есть передачи манеры разговора, присущей тому или иному персонажу. Обычно так, но есть еще отсутствующие в пьесе элементы: внутренние монологи, передача эмоционального состояния героя с помощью слов, а не мимики и жестов, писательское видение этой личности! Так что хочешь не хочешь, а придется вживаться в каждого.

Поясню процедуру перевоплощения на примере диалога между героем и героиней. Герой – врач-хирург 36 лет, героиня – девушка 22 лет, студентка мединститута; они беседуют в ординаторской хирургического отделения больницы, где героиня находится на практике. Суть беседы сейчас не важна. Они говорят по очереди, и в тот момент, когда герой произносит свою реплику, вы – хирург, причем довольно опытный, повидавший много человеческих страданий. Вы мужчина средних лет, вы говорите как врач, используете к месту медицинскую терминологию, ваши жесты точны, как бывает у хирургов.

Реплика героини, и вы «переселяетесь» в нее. Теперь вы молодая девица, студентка, вы мыслите и говорите так, как естественно в этом возрасте, вы ощущаете свое телесное изящество, легкость движений; студенческая молодость снова вернулась к вам. Реплика героя, и вы опять мужчина, видавший виды врач; возможно, уставший после операции, возможно, циник, возможно, выпивший для расслабления мензурку спирта. В комнату заглядывает ординатор 28 лет – румяные щеки, глуповатые глазки с поволокой – и что-то произносит. На миг вы «переселяетесь» в него, говорите его устами, смотрите его глазами и, возможно, составляете мнение о герое и героине – но не свое писательское, а этого ординатора. Так оно и идет: прыжок, прыжок и снова прыжок – из тела в тело, из разума в разум…

Можно подумать, что эти скачки отнимают много душевных сил. Конечно, отнимают, но по мере того как вы погружаетесь в свой вымышленный мир, вживаетесь в образы персонажей, игра в вашем театре становится все естественнее и происходит все с большей легкостью. Наконец в какой-то момент вы уже точно знаете, как поведут себя персонажи, что и как промолвит любой из них в определенной ситуации, какими жестами подкрепит свои слова. Как я уже упоминал, это точка полного погружения, когда текст написан на четверть или треть. Разумеется, фокусы с перевоплощением значительно упрощаются, когда вы вошли в писательский транс.

Несколько слов о писательском видении. Я не считаю, что писатель видит как-то по-особому; в конце концов, есть наблюдательные люди, схватывающие массу деталей, недоступных обычному человеку, но в большинстве своем они не пишут романов. Глядя на картины природы, на творения человеческих рук, встречаясь с разными людьми, взирая на стихийные бедствия, романист видит и запоминает не более того, чем любой другой. Но эти впечатления могут стать творческим импульсом, привести к какой-то идее, а яркие эпизоды со временем станут частью романа. Именно в искусстве включать в свои тексты сделанные в реальности наблюдения и заключается ви́дение писателя.

Еще один почти мистический момент – «аура творца», сочинителя, романиста, неизбежно окружающая его произведения. Настоящий творец вкладывает в свои вещи душу со всеми ее достоинствами и недостатками, силой и слабостью, тайными страхами и желаниями, вкладывает свой разум и чувства, глубокие подсознательные побуждения, то сокровенное, скрытое от мира, в чем не каждый признается даже самому себе. Тексты автора – отпечаток его личности.

Чем более велик писатель, тем ощутимее просвечивают на страницах его ум, характер, особенности темперамента и эмоционального склада.

Тайное, скрытое тоже заметно. Это вполне очевидный феномен – ведь в романе посредством своих героев автор может сказать и совершить такое, на что никогда не решится в реальной жизни. Или, допустим, решимости ему хватило, но тайный грех остался скрытым от людей, общественного мнения и правосудия, а в романе прозвучало нечто такое, о чем нормальному человеку, даже большому писателю, знать не положено. Мне вспоминается ситуация с одним известным романистом, автором крутых детективов (не буду называть его имя). Он жил очень замкнуто, никогда не давал интервью и умер много лет назад, а критики до сих пор ломают копья над его текстами – в них описаны особо жестокие извращения. Некоторые критики убеждены, что такое нельзя выдумать, нужен личный опыт в подобных делах.

Авторы, слабые духом и разумом, тоже оставляют в текстах отпечаток своей личности, и ощущаемая читателем аура не слишком приятна. След откровенных халтурщиков, пишущих ради денег, тоже заметен, причем столь же ясно, как, к примеру, гений Сервантеса или Марка Твена.

В данном случае я имею в виду не тривиальный сюжет, не примитивных персонажей и не их корявый язык, а общее впечатление о горе-романисте как о персоне убогой, а временами умственно неполноценной. Не следует думать, что появление когорты тружеников клавиатуры под лозунгом «пипл хавает» – сугубо российское явление, связанное с непритязательностью нашей публики и становлением книжного рынка. Это не так: в истории литературы известны весьма посредственные авторы, снискавшие тем не менее успех. Например, Эдгар Берроуз, ныне классик американской фантастики.

Я рассказал о феномене ауры сочинителя, чтобы вас предостеречь.

Писатель – фигура общественная, и в своих книгах, желает он того или нет, его душа выставлена напоказ, обнажена и беззащитна.

Вы готовы к этому? Ваши творения будут читать тысячи – возможно, сотни тысяч людей, и ваша аура, ваше сокровенное «я» станут им доступны. Они оценят ваш ум, эрудицию, богатство вашей души, нажитую с годами мудрость, доброту и бескорыстие. Это хорошо. Но может случиться и другое: тысячи читателей увидят вашу глупость и невежество, злобу неудачника, жадность, зависть к чужому успеху. Что там еще завалялось в отстойниках вашей души?.. Все будет видно, все пойдет на суд читателей и ославит вас! Это плохо, но неизбежно. И потому я снова спрошу: вы готовы?

Если с душой у вас все в порядке, продолжим наши штудии. Но перед этим дам один совет: перечитайте две первые главы, когда закончите книгу. Перечитайте и как следует подумайте.

Часть II. Жанры

Глава 3. Понятие о жанрах. Тематические жанры

Литература – не времяпрепровождение, не спорт, не изящная игра, которой дарят часы досуга. Это занятие требует полной, исключительной и исключающей все прочее отдачи, главенства, на которое ничто другое не должно посягать, это добровольно избранное служение, превращающее избравших его (счастливых мучеников) в рабов. Литературой надо заниматься постоянно, она заполняет собой всю жизнь, а вовсе не только те часы, когда человек сидит и пишет; она подчиняет себе все прочие дела, потому что литературный труд пожирает саму жизнь писателя.

Марио Варгас Льоса. «Письма молодому романисту»

Здесь мы займемся жанрами, ибо до того, как вы сядете к компьютеру и начнете творить любовный роман или детективную повесть, желательно определиться, какой жанр вам близок. Собираетесь ли вы писать фантастику, исторические романы или серьезные произведения о современности? Может быть, детектив, боевик, сценарий, пьесу или истории вроде «Двенадцати стульев»? В каком виде вы хотите это делать? Влечет ли вас малая форма – рассказ, новелла, – или вы рискнете начать сразу с романа на пятьсот страниц? Другими словами, в каком жанре вы намерены работать?

Жанр – понятие основополагающее и многозначное. В словаре Квятковского, к которому мы еще не раз обратимся, он определяется так:

«Под словом «жанр» разумеется определенный вид литературных произведений, принадлежащих одному и тому же роду. Различаются три рода художественной литературы – эпос, лирика и драма. К эпическим жанрам относятся: эпопея, былина, сказка, поэма, роман, повесть, новелла, рассказ, басня, художественный очерк и т. п.; к лирическим жанрам: ода, баллада, элегия, послание, эклога, песня, небольшое стихотворение и т. п.; к драматическим жанрам: трагедия, комедия, драма, мелодрама, водевиль».

Таково классическое определение, и в нем ничего не говорится о фантастике, детективе, исторических сочинениях либо иных разновидностях прозы. Что касается рода художественной литературы, тут все понятно: как прозаики, мы трудимся в рамках эпоса и, возможно, драмы, если нас влекут сценарии и пьесы. Но что же такое все-таки жанр?

Я полагаю, что у этого термина три значения. Первое связано с формой произведения, с его сложностью и масштабом, с числом сюжетных линий, персонажей, конфликтов и, в конечном счете, с объемом и способом подачи текста. В этом смысле можно говорить о романе или пьесе, называть себя романистом, новеллистом, сценаристом или драматургом. Такое понятие жанра близко к классическому определению.

Во втором случае речь идет о теме произведения, его сути и конкретном содержании. Такое понимание жанра относится к тематическим разновидностям прозы: серьезная или приключенческая литература, детектив, фантастика, любовные или исторические романы, мистика и хоррор, литература для детей, эротика и так далее. Форма может быть любой – романы, рассказы, пьесы. Это не важно, так как в данном случае нас интересует другое: о чем мы пишем. Нам совершенно понятно, что роман Вальтера Скотта «Айвенго», роман Ивана Ефремова «Туманность Андромеды» и романы Агаты Кристи – произведения разных видов: одно историческое, другое фантастическое, третье детективное.

Но и у детектива множество разновидностей, весьма четко определившихся в XX веке. Есть детектив классический (в духе Честертона и Конан Дойла), есть полицейский, ретродетектив, детектив с юмором (вспомним пани Хмелевскую), детектив-боевик и так далее и тому подобное. Фантастика тоже делится на разновидности: научная, социальная, героическая, утопия, антиутопия, фэнтези, космическая опера и другие виды.

Рассмотрев состав любого крупного тематического жанра, мы обнаружим, что он включает подразделы или подвиды, которые, несмотря на локальность, нередко тоже называют жанрами: жанр юмористического детектива, жанр фэнтези, жанр «розового» любовного романа. Может быть, это не совсем верно, но термином «жанр» в наши дни нередко обозначают разновидность жанра, т. е., собственно, поджанр. Например, авторы учебного словаря «Базовые понятия массовой литературы» относят данное понятие к фантастике в целом, а составляющие ее направления – научную фантастику, альтернативную историю, космооперу и т. д. – иногда именуют поджанром, а иногда – жанром. Это еще один, третий смысл термина.

Давайте займемся тематическими жанрами, ибо для начинающих авторов это вопрос первоначального выбора. Обычно этот выбор прост, так как все мы до того, как стать писателями, были читателями – и, я надеюсь, останемся ими навсегда. В том, еще «читательском» состоянии каждый определился со своими склонностями и интересами: кто-то любит фантастику, а кто-то ее терпеть не может; кому-то по душе детективы, а кому-то нравятся истории о деревенской жизни и судьбах простых людей; кто-то читает русскую и зарубежную классику и хотел бы следовать по пути Диккенса, Бальзака и Льва Толстого; чьи-то предпочтения связаны с романом XX века и такими его представителями, как Хемингуэй, Голдинг, Роберт Мерль, Эренбург, Маккалоу, Аксенов. В тот момент, когда мы из читателей превращаемся в писателей, нужно сделать упомянутый выше выбор.

Важно учесть, что любой из крупных жанров обладает спецификой, предъявляя определенные требования к граням таланта сочинителя.

Рассмотрим их в кратком обзоре серьезной прозы и жанровой литературы.

Серьезная проза

Это определение вовсе не означает, что подобные произведения всегда мрачны, трагичны и лишены юмора – нет, в них может быть сколько угодно юмора, даже присутствуют иногда некое легкомыслие и фривольность. «Серьезная» в данном случае – синтез таких определений, как «высокая» литература мирового или национального значения, ведущий, основной поток литературного творчества (мейнстрим), книги, востребованные в веках или хотя бы в течение нескольких поколений, литература глубокая, оригинальная, психологическая, частично перерастающая в интеллектуальную прозу. На мой взгляд, этот гигантский мощный поток, основное древо литературы, нужно понимать широко, от «Преступления и наказания» Достоевского до «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка» Ильфа и Петрова, от трагедий Шекспира до романов Гашека и Марка Твена, от пьес Бернарда Шоу до новелл Мопассана и Цвейга. Серьезная проза предназначена не столько для развлечения (хотя это не исключается), сколько для того, чтобы побуждать мысль читателя, направлять его к нравственным раздумьям о человеческой природе, вызывать сильные чувства, сострадание, гнев, любовь, а временами – страх или отвращение.

Противоположен серьезной литературе «массолит» – массовая литература, нередко понимаемая как «низкая», упрощенная, сугубо развлекательная (детектив, фантастика, любовный роман и т. д.). Между этими полюсами лежит область беллетристики, «срединное» поле литературы, по определению из словаря «Базовые понятия массовой литературы», переходная зона между «высоким» и «низким».

Конечно, представленная мной картина не походит на географическую карту с четкими границами, разделяющими государства, чьи территории раскрашены разными красками. Наоборот, в данном случае границы размыты, и смешение жанров порождает чарующую неопределенность, прекраснейшие цветы на литературном древе. Возьмем, например, «Мастера и Маргариту» Булгакова – несомненно, произведение высокой прозы. Но в то же время это роман отчасти исторический, отчасти фантастический и любовный, что лишь подчеркивает его трагедийность и философскую глубину. Тут уместно вспомнить и о других произведениях, в которых перемешаны реальное и фантастическое: «Шагреневая кожа» Бальзака, «Портрет Дориана Грея» Уайльда, «Фауст» Гете, а в советской литературе – «Альтист Данилов» Владимира Орлова.

Предположим, вас влечет к серьезной прозе, и вы намерены создать семейную сагу о жизни четырех поколений интеллигентов-врачей. Основатель рода прошел через Первую мировую и Гражданскую войны, а на долю его потомков выпали сталинские репрессии, Отечественная война, периоды хрущевской оттепели, брежневского застоя, перестройки. Наконец, после череды удач и бед, драм и трагедий семья дожила до наших дней. Ваш замысел может быть скромнее – например, история честного и талантливого человека, волею судеб разбогатевшего в лихие девяностые, а затем ощутившего необоримую страсть к наживе, что и привело его к моральной деградации. Он предал любимую женщину, сгубил ради денег близкого друга, выгнал из дома дочь… И в какой-то момент он понимает, что жизнь его бесцельна и пуста, и нет ему прощения ни от людей, ни от Бога.

Можно сделать героиней молодую театральную художницу, полную творческих сил; она мечется в поисках достойной работы и вдруг получает приглашение в крупный театр другого города и уезжает из Петербурга. Там она ставит пьесу, работая за сценариста, режиссера и художника. Постановка имеет успех, но его присваивают ловкие бездари, главный режиссер и директор театра, и наша героиня возвращается домой ни с чем[1]. Все это достойные замыслы, и вы вполне способны их реализовать, но…

Но вам вряд ли удастся напечатать свою книгу – разве что за собственные средства. Большинство российских издателей ориентированы на массолит и серьезной литературы не приемлют. Чтобы пробиться в этой области, нужно обладать очень ярким талантом, упрямством и хотя бы толикой везения. Такова печальная реальность наших времен, но это не означает, что я пытаюсь отвратить вас от серьезной литературы. Ни в коей мере! Пишите рассказы, повести, романы, предлагайте их издателям, и я надеюсь, что вам улыбнется удача. Но не забудьте: есть и другие жанры, может быть, в них легче пробиться с первыми публикациями.

Исторический жанр, или жанр исторического романа

Второй вариант названия подчеркивает, что здесь требуется скорее крупная форма, роман и повесть, а рассказы в данном случае сравнительно редки. Классический пример – романы сэра Вальтера Скотта и Генрика Сенкевича. Погружение в историю, в эпохи Древнего Египта, Греции, Рима, медиевальной Европы, средневекового Китая, Индии, Древней Руси и таких экзотических стран, как державы кхмеров, инков и ацтеков, требует усилий и времени. Даже если вы пишете о временах сравнительно недавних, отстоящих на сто-двести лет от наших дней, вы должны тщательно ознакомиться с историческим периодом, в который разворачивается действие.

Вы должны представлять не только важные события той эпохи, но и повседневную жизнь людей всех сословий – как они одеваются, как говорят, какие предметы используют в быту, каким подчиняются традициям, во что верят. Разумеется, вам нужны сведения об их жилищах, селениях, городах, войнах и законах, их занятиях, оружии, посуде, продуктах питания, транспортных средствах, сексуальных обычаях, письменности и литературе, если таковая имеется.

Сотворение исторического романа – дело трудоемкое. Зато благодарное, так как вы получаете массу информации, а ее приток порождает новые идеи.

Вы должны вникнуть в судьбы и характеры исторических персон (скажем, Ивана Грозного или Юлия Цезаря) и верно описать прочих героев – так, чтобы они не казались нашими современниками, а были созвучны своей эпохе. Для этого необходимо читать труды специалистов, научно-популярные книги историков и археологов, романы авторов, писавших на близкую тему, просматривать фильмы и суммировать весь этот материал. Очень полезно иметь профессионального историка-консультанта, а лучше двух-трех.

В тех случаях, когда речь идет о так называемом «костюмном» историческом романе, к автору предъявляются меньшие требования. Это авантюрный роман приключений в духе Дюма, Хаггарда и Сабатини, но никак не Вальтера Скотта или Сенкевича; изображение эпохи может быть поверхностным, условным, так как главное не историческая достоверность, а похождения героев. То же самое касается стилизации речи и даже точно установленных историей событий – автор сдвигает даты по своему усмотрению. Известно множество анекдотов про Александра Дюма, и вот один из них: его обвинили в том, что он насилует историю. «Возможно, – ответил Дюма. – Но зато у нас рождаются такие чудесные детишки!» Вот типичный случай, когда достоверность приносится в жертву занимательности.

Рафаэль Сабатини пошел еще дальше: придумал благородного флибустьера капитана Блада, никогда в реальности не существовавшего, и приписал ему все приключения и победы Генри Моргана, пирата и отъявленного мерзавца. Ясно, что такие сочинения лежат на границе исторического и приключенческого жанров, и свершаемое в них «насилие над историей» отнюдь не делает их менее увлекательными.

Жанр серьезного исторического романа традиционен для России, такие книги появлялись и в XIX веке, и в советские времена, когда выросла целая плеяда блестящих писателей. К сожалению, эта традиция почти утеряна, и сейчас мы не имеем авторов, равных по творческой мощи Валентину Иванову, Павлу Загребельному, Исаю Калашникову и Георгию Гулиа. Отчасти это связано с тем, что в рамках фантастики возникло направление «попаданцев», т. е. людей нашего времени, попавших в прошлое и получивших возможность там всласть погеройствовать (как янки из Коннектикута Марка Твена). Эти книги, многочисленные и не всегда качественные даже с точки зрения массолита, существенно потеснили историческую прозу. Потеснили, но пока еще не прикончили, так что исторические сочинения все же выпускаются – например, московским издательством «Вече».

Приключенческий жанр

Данный вид литературы зародился и расцвел в Англии, США и Франции в XVII–XIX веках. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить имена классиков: Дэниэль Дефо, Фенимор Купер, Александр Дюма, Роберт Стивенсон, Конан Дойл, Жюль Верн, Джек Лондон и другие великие, писавшие на английском и французском языках. Их творения были очень популярны и в России, и в СССР, но наша великая литература не породила приключенцев равного калибра. Я думаю, дело в том, что герои романов этого жанра – люди гордые, независимые, свободолюбивые, а такие качества у нас никогда не приветствовались.

Приключенческий жанр повествует о романтическом и необычном, и в былые годы его ларцы полнились историями о дальних странствиях, о неведомых землях и островах, о приключениях на суше и на море, среди благородных разбойников и корсаров, индейцев и африканских дикарей. Но времена меняются. Нет больше неведомых земель, индейцы живут на пособие и доход от туристов, африканские пираты и остальные разбойники крайне несимпатичны, а таинственные острова застроены отелями. Однако материала для приключенцев и в нашем мире хватает: теперь они пишут о научных и политических загадках, хотя вечная тема поиска сокровищ им тоже не чужда.

В современные сюжеты, как правило, вплетаются детективные, фантастические, мистические, любовные линии, что вполне понятно, ведь детектив, фантастика, мистика отпочковались в свое время от приключенческого жанра. За рубежом он процветает, но у нас как в советские годы, так и в нынешние времена приключенческих книг немного – разумеется, если не считать библиотечки военных приключений. Качественные вещи – «Месс-Менд» Мариэтты Шагинян, «Два капитана» Каверина, блестящий роман «Наследник из Калькутты» Штильмарка, романы и новеллы Александра Грина, еще два, три, четыре десятка книг; отнюдь не блестящий результат для огромной страны, причем все это считалось литературой для юношества.

Сейчас в России приключенческие романы потеснили фантастика и детектив; даже если история, в сущности, о пиратах, в нее непременно вводится «попаданец», и она проходит по разряду фантастики.

Автор, желающий трудиться в приключенческом жанре, должен обязательно придумать что-то новое и необычное, присущее современному миру. Иначе говоря, чтобы выдержать конкуренцию с детективом и фантастикой, приключенец должен быть очень хитроумен: обладать широкой эрудицией, уметь обращаться с тайной и строить захватывающий сюжет, создавать персонажей, внушающих читателям сильные чувства; словом, приключенческий жанр в своем роде не менее трудоемок, чем исторический роман. Но я советую вам поработать в этом жанре: во-первых, ваши труды окупятся сторицей, сделавшись для вас прекрасной школой мастерства; во-вторых, переписав несколько страниц, вы всегда сможете выдать вашу книгу за фантастику.

Фантастика

Выше я уже говорил о ее разновидностях и сейчас перечислю их еще раз, более подробно:

научная фантастика или «твердая» НФ. Традиция идет от Жюля Верна: истории о научных открытиях, технических устройствах, транспортных средствах и т. д. Сюда же можно включить космическую фантастику – о путешествиях к другим мирам;

социальная фантастика. Родоначальник – Герберт Уэллс: истории о социальных, этических, психологических последствиях открытий, о развитии цивилизации и человеческого общества;

к социальной фантастике близко примыкают утопия, антиутопия и романы предупреждений;

фантастический боевик и героическая фантастика: вклад, внесенный американскими фантастами начала XX века (Эдгаром Берроузом, Робертом Говардом и др.). Истории о победителях-суперменах, сражаюшихся с инопланетянами, демонами, колдунами, мерзавцами отечественного розлива и остальной нечистью;

космическая опера: опять же творение американцев («Дока» Смита, Александра Гамильтона и др.). Повествует о галактических империях и королевствах, о битвах космических флотов, о великих героях и прекрасных принцессах со звезд;

альтернативная история – произведения о ситуациях, когда некое важное событие в прошлом изменено, и в результате земная история свернула на другие рельсы. Авторы этого направления особенно любят переигрывать баталии: не Рим, а Карфаген победил в Пунических войнах; Бонапарт завоевал Россию; фашистская Германия выиграла Вторую мировую войну; китайцы победили абсолютно всех и все захватили. Типичный роман подобного сорта был опубликован еще в 1913 г. – «Адская война» Пьера Жиффара. С тех пор традиция не прерывается;

прочее: детективная фантастика, фантастика катастроф (например, о падении на Землю астероида), хронофантастика (машина времени), фантастика мистическая, юмористическая, философская, историческая (включая похождения «попаданцев»);

фэнтези. Отцы-основатели – Толкиен и Клайв Льюис;

фантастическая сказка в духе Гофмана, а до него – «Гаргантюа» Рабле и «Золотой осел» Апулея (это уже на грани серьезной литературы).

Должен заметить, что фантастику, особенно фэнтези, боевики и космооперы, писать при наличии пылкого воображения очень легко.

Можно не обладать никакими знаниями, не вдаваться в психологию, не стремиться к достоверности, а заполнять страницу за страницей описаниями космических битв либо странствий рыцаря с прекрасной дамой. В первом случае следует не скупиться на число линкоров, крейсеров, фрегатов, упоминать в нужных местах о происках злобных инопланетян и почаще ставить восклицательные знаки; во втором – использовать для оживления пейзажа драконов, гоблинов, эльфов, оборотней и так далее. Можно даже разогнаться на эротическую сцену, если у автора есть в этом деле какой-то опыт. В общем, поменьше идей, побольше крови, пробитых черепов и пальбы из плазменных пушек! Попробуйте – пипл такое очень уважает.

Должен также заметить, что фантастику, даже фэнтези, боевики и космооперы, писать очень непросто, если вы хотите, чтобы читатель вам поверил, чтобы он погрузился в созданную вами реальность, принял вашу Вселенную и ваших героев и почувствовал, что такое – странное, удивительное, невообразимое – может быть! Даже есть на самом деле! Попробуйте его в этом убедить, но не количеством крейсеров, пушек и восклицательных знаков, а оригинальностью идеи, достоверным описанием еще не существующей техники, живыми характерами персонажей, выверенной логикой их поступков и чарующей тайной, которую они должны раскрыть. Это, повторяю, непросто, но вполне возможно.

В Советском Союзе фантастика была востребованной, и такая же ситуация сохранилась в наши дни. С одной существенной поправкой: сейчас для этого жанра нет запретных тем, сюжеты крайне разнообразны, публикаций много, около тысячи романов в год, в силу чего фантастика теснит приключенческую, историческую и даже эротическую литературу. Она более не рассматривается как жанр для подростков и юношества и скорее предназначена взрослым людям. Далеко не все произведения качественны, но у нас найдется два-три десятка очень неплохих авторов. Для вас проще всего пробиться именно в этом жанре.

Детектив

Как и фантастика, современный детектив включает ряд существенно различных поджанров:

классический детектив: обычно присутствует триада персонажей – сыщик (условный «Шерлок Холмс»), соратник сыщика (условный «доктор Ватсон»), оппонент сыщика (обычно туповатый полицейский вроде инспектора Лестрейда). Сыщик (частный детектив или детектив-любитель) обладает редкой наблюдательностью и даром логического анализа, благодаря чему способен раскрыть любое преступление. Авторы, писавшие типичные классические детективы: Конан Дойл, Рекс Стаут (цикл о Ниро Вульфе), Агата Кристи (ее герои – мисс Марпл и Эркюль Пуаро). Разумеется, за их спинами маячит титаническая фигура Эдгара По;

полицейский детектив: главный герой – сотрудник полиции, действующий тем же методом, что и Шерлок Холмс, т. е. «умный полицейский». Типичные примеры: комиссар Мегрэ – персонаж Жоржа Сименона, романы Марининой, повести Кивинова;

детектив-боевик: крутой сыщик не столько размышляет, сколько выбивает показания кулаками, не забывая при этом о пистолете или обрезке железной трубы. Таков Майк Хаммер, творение Мики Спиллейна;

иронический детектив: в нем тоже могут появляться трупы, но сей печальный факт, как и другие события повести, подается отнюдь не в трагическом, а, скорее, в веселом легкомысленном ключе. Преступление расследуется непрофессионалом, случайно встрявшим в детективную историю, нередко женщиной или компанией женщин. Пример: творчество польской писательницы Хмелевской и нашей Дарьи Донцовой;

ретродетектив – можно сказать, исторический роман с детективным сюжетом: расследуется некое преступление, свершившееся сто, двести, триста лет назад. Иногда тайна прошлого расследуется в наши дни сыщиком-историком или археологом. Ретродетективы обычно пишет Акунин, а иногда и авторы мирового класса – например, Умберто Эко с его романом «Имя розы»;

политический детектив, романы о шпионах, разведчиках и контрразведчиках, о политических убийствах. Это самая трудная для автора разновидность жанра, так как необходимы профессиональные знания о большой политике, разведке и тому подобных материях. Первый отечественный автор, коснувшийся этой тематики (Лев Овалов, создатель образа майора Пронина), серьезно пострадал, оказавшись в начале сороковых в лагере (обвинение гласило: «за раскрытие методов работы советской контрразведки»). Более удачные примеры: американец Роберт Ладлем и наш Юлиан Семенов;

психологический детектив: обычно преступник неизвестен до конца расследования, которое и описывается автором. Но бывают романы без этой тайны, где преступник назван сразу (как в «Преступлении и наказании» Достоевского), а стержень сюжета – психологическое, нравственное противостояние преступника и сыщика или преступника и его жертвы. Такой детектив можно назвать «открытым», и он требует от автора изрядного мастерства;

прочее: детектив фантастический, мистический, детектив-ужастик и даже «спортивный» детектив – вспомним прекрасного английского автора Дика Френсиса, который писал о скачках, жокеях и лошадях.

В Советском Союзе работали выдающиеся мастера детектива, но частных сыщиков не имелось, поэтому в большинстве опубликованных произведений героями являлись сотрудники милиции.

Ныне усилиями ряда писательниц введен типаж женщины-сыщика, профессионала или любительницы. Впрочем, в героях попадаются и мужчины, но – увы! – никого равного Шерлоку Холмсу или хотя бы Ниро Вульфу.

Я глубоко убежден, что автор детективов должен обладать особым талантом, острым логическим мышлением, наблюдательностью и вниманием к мелочам, то есть сам в чем-то походить на сыщика. Недаром Конан Дойл однажды признался: «Если и был Холмс, так это я сам».

Вспомним также, что многие детективщики советской эпохи по образованию и профессии – юристы, следователи, т. е. люди, досконально знавшие свою профессию.

В детективном повествовании тайна, за редким исключением, присутствует всегда и формулируется просто: кто преступник?..

Автор должен умело и неожиданно для читателя раскрыть тайну, не давая предварительных указаний на убийцу, а наоборот, искусно уводя читателя подальше от истины.

Что за детектив, в котором уже на десятой странице поймешь, кто задушил бабушку и грохнул всех ее наследников?..

Это профанация, а не таинственный сюжет, «рояль в кустах», как говорят. Ведь вся прелесть детектива – в загадке и внезапной отгадке!

Если вы обладаете упомянутым выше особым даром, если вы способны заморочить читателя и удержать интерес к своей истории, пишите детективы. Но не забудьте: чтобы блюдо получилось вкусным, нужно добавить любовную интригу и щепотку юмора, а еще придумать забавное хобби для сыщика. Шерлок Холмс играл на скрипке, Ниро Вульф – гурман и коллекционер орхидей, мисс Марпл любила вязать и увлекалась садоводством… Что будет делать ваш персонаж? Предположим, он обожает змей и держит под кроватью трехметрового питона… или собирает упавшие на Землю метеориты… или в свободное время занимается какой-то необычной наукой – скажем, оологией…

Вы хотите знать, что такое оология? Потерпите, мы и до нее доберемся.

Хоррор и мистика

«Хоррор» означает «ужас»; этот термин проник к нам из английского языка и используется как литературная замена просторечного «ужастик». Я объединяю хоррор и мистику в один жанр, так как в обоих случаях повествуется о кошмарном: о вампирах и привидениях, о жутких монстрах и чудовищных пришельцах из иных миров, о страшных экспериментах ученых, порождающих то смертоносные вирусы, то гигантских ос и муравьев, то протоплазму, готовую пожрать все живое. Разумеется, зомби, волки-оборотни, акулы, спруты и тираннозавры относятся сюда же, как и контакты с миром духов, спиритизм, телепатия и другие паранормальные явления.

Классика жанра – три романа с мировой известностью: Мэри Шелли – «Франкенштейн», Брэм Стокер – «Дракула», Майринк – «Голем». Расцвет этого вида литературы, начиная с тридцатых годов XX века, многим обязан американским фантастам – Говарду Лавкрафту, Роберту Говарду, Фрицу Лейберу и другим. Сейчас король жанра – Стивен Кинг, владеющий магическим искусством нагнетания ужаса.

Не следует думать, будто хоррор легковесен – Кинг, например, блестящий психолог, способный сделать страшное даже из садовой скамейки. Недаром критики признают его выдающимся автором.

Мощное ответвление жанра хоррор связано с вампирской темой и конкретно с графом Дракулой, бессмертным и могущественным повелителем вампиров. В этой области большую известность снискала американская писательница Энн Райс («Интервью с вампиром» и другие романы). Иногда используются сюжеты на древнеегипетские темы: ожившие мумии, тайны пирамид, проклятие фараона и тому подобная экзотика. Жанр хоррор очень популярен за рубежом, служит важным источником для фильмов-страшилок, но в России это направление представлено слабо. Вы можете сделаться одним из первопроходцев. Такие произведения нужно предлагать издательствам, выпускающим фантастику.

Любовный роман

Авторы этого жанра в подавляющем большинстве – женщины. Собственно, мужчины тоже писали превосходные вещи на данную тему: Шекспир – «Отелло» и «Ромео и Джульетта», Стендаль – «Красное и черное», Лев Толстой – «Анна Каренина», Набоков – «Лолита», и к этому нужно еще добавить новеллы Мопассана и романы Тургенева. Но женский любовный роман – нечто особенное. Главный его признак – локальность, почти полное абстрагирование от реального мира и сосредоточенность на чувствах и любовных переживаниях героев. Как и в детективе, здесь тоже имеется своя триада: Он, Она и Соперник (или Соперница). Это истории о Золушках или о юных графинях и дочерях миллионеров, решивших притвориться Золушками – скажем, для проверки чувств своего избранника. Они всегда завершаются хеппи-эндом и часто до приторности сусальны, что не мешает таким романам пользоваться огромной популярностью у женской аудитории.

Наиболее известным автором этого жанра является англичанка Барбара Картленд, прожившая почти сто лет и написавшая около семисот романов (правда, небольших, 6–8 а. л.). Ее американские коллеги Даниэла Стил, Джудит Макнот и другие писали (и пишут) вещи, более приближенные к нашей грешной юдоли, но их творения тоже локальны, в них внимание тоже акцентируется на героине-красавице, иногда верной жене и заботливой матери, особе достойной во всех отношениях, но не без проблем.

Описанную выше разновидность жанра часто именуют «розовым дамским романом». Этим термином мы обязаны Барбаре Картленд: розовый – любимый цвет ее туалетов, для обложек своих книг она тоже выбирала оттенки розового, и розовое иногда фигурирует в их названиях («Розовые грезы», «Благоухание роз» и т. д.). Не следует думать, что я иронизирую над «розовым романом».

Женский любовный роман – это весьма коммерческая затея, и временами я ловлю себя на мысли, что сам не прочь написать нечто подобное.

Данный тип произведений отнюдь не исчерпывает жанр любовного романа. Имеется еще одно солидное направление: описания судеб красавиц-героинь подаются в историческом или экзотическом антураже, являя чарующую смесь любовных авантюр, сердечных терзаний, измен, дуэлей, погонь, схваток с пиратами и других приключений души и тела. Один из типичных примеров – 13-томный цикл о прекрасной Анжелике, написанный Анн и Сержем Голон и хорошо известный в нашей стране. Не менее занимательны и романы Жюльетты Бенцони, другой французской писательницы («Катрин», семь книг; «Марианна», пять книг, и др.).

Более серьезный вариант – романы, описывающие жизнь и любовь героини в трагедийном ключе. Можно не вспоминать о далеких временах, о творчестве Джейн Остин и сестер Бронте, но о Жаклин Сюзанн, творившей в XX веке, авторе с мировой известностью, нужно сказать несколько слов. Она написала пять крупных романов (самый удачный – «Долина кукол»). В них нет ни сусальной позолоты, ни хеппи-энда, ни забавных авантюр; действие происходит в Америке шестидесятых годов, обстановка изображена реалистично, а судьбы героинь трагичны: внешний успех, замужество, богатство не компенсируют душевной пустоты.

Как мы видим, диапазон жанра весьма широк, и современная Россия в этом смысле не исключение. Если расширить границы обзора и говорить не только о любовном романе, а о женской прозе вообще, мы обнаружим среди писательниц-россиянок яркие таланты и книги любых направлений: серьезную прозу Улицкой, фантастику Славниковой, детективы Устиновой и так далее.

Но есть и гламурные истории Оксаны Робски, и «как бы любовные» романы Юлии Шиловой, близкие к трэшу.

Вот два пути, мои дорогие читательницы. Один из них тяжел – он требует духовной силы, самоотдачи, оригинальности и, конечно, ясного разума. Другой много проще, и, если он приведет вас к успеху, вы сможете сотворить сотню романов за десять лет и приобрести дом на Рублевке.

Каков будет ваш выбор? Как вы используете свой талант?

Сатира и юмор

Это разные понятия: задача сатиры – критика, обличение, издевка, сатира бывает горькой, злой, а юмор, как мне представляется, нечто более веселое и безобидное. Но не всегда, не всегда! Юмор может варьироваться от добродушной насмешки до едкой иронии и сарказма, чему есть множество примеров.

Каким бы ни был юмор, это дорогой товар, драгоценная способность, ею обладают немногие авторы.

Талант сатирика и юмориста – от Бога; либо он есть, либо (в большинстве случаев) его нет. Это не означает, что ваши детективные, фантастические, любовные или иные романы будут лишены юмора, совсем нет, ибо юмор – острая приправа, желательная в любом тексте. Описывайте смешные ситуации, вставляйте остроумные реплики в диалоге, делайте все, чтобы заставить читателя улыбнуться, но не творите произведений в жанре сатиры и юмора. Это нужно делать либо блестяще, либо никак, и если вы не обладаете большим талантом, у вас скорее всего получится стеб. Иногда стеб подходит для произведений малой формы, небольших рассказов и пародий, но более крупное сочинение, повесть или роман, в такой тональности выглядит нелепо.

Мнение, высказанное выше, может вас удивить. Поэтому напомню, что романы в жанре сатиры и юмора относятся к великим литературным шедеврам и, собственно, принадлежат к серьезной прозе. Это «Мертвые души» Гоголя, это истории Свифта (особенно о Лапуте и гуигнгнмах), это бравый солдат Швейк Ярослава Гашека и, разумеется, бессмертный Дон Кихот. «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» тоже входят в этот перечень, как и «Трое в лодке, не считая собаки» Джерома К. Джерома, сочинения Марка Твена и О. Генри, пьесы Бернарда Шоу и роман Рабле. Будьте осторожны и помните, что масштаб автора должен соответствовать трудности задачи.

Я познакомил вас с основными жанрами художественной литературы и надеюсь, что этот краткий обзор поможет вам выбрать свою тему. Возможно, не единственную, так как многие писатели, обладая особой склонностью к творческой работе в том или ином направлении, тем не менее успешно трудятся в нескольких жанрах, соединяя и смешивая их.

Авторы прошлого, ставшие с течением лет классиками, не относили себя к приключенцам, фантастам или детективщикам, они были просто писателями, творившими то, что им желалось.

Так, Конан Дойл известен как автор исторических, фантастических, детективных, социально-бытовых произведений, а также публицистических и очерковых книг, стихов, путевых заметок и даже книги по спиритизму. Руководствуйтесь его примером. Чем больше тем охватит ваше творчество, чем больше вы накопите знаний, тем интереснее и глубже будут ваши книги.

Несколько жанров остались не рассмотрены: во-первых, драматургия и искусство создания сценариев, которых я, не имея опыта, касаться не буду; во-вторых, литература для детей и подростков; в-третьих, огромный пласт литературы нон-фикшн. По второй и третьей позициям я хотел бы добавить несколько слов.

Литература для подрастающего поколения, как в зеркале, отражает почти все темы взрослой, за исключением любовного романа и, разумеется, эротики. Можно говорить о серьезной литературе для детей, имея в виду реалистические произведения, описывающие жизнь школьника, его внутренний мир, его увлечения и проблемы в контактах с родителями, соучениками и вообще с внешним миром. Существует и активно развивается детская приключенческая литература, к ней добавились детская фантастика и детектив; есть множество исторических повестей и романов, ориентированных именно на детскую аудиторию; наконец, есть жанр сказочной повести – здесь созданы настоящие шедевры.

Но жанровое разнообразие не единственная особенность детской литературы и, по моему мнению, не самая главная. Ребенок, взрослея, в физиологическом и психическом отношении меняется гораздо сильнее, чем взрослый человек, мужающий и неизбежно стареющий с течением лет. Конечно, в предпочтениях взрослых тоже бывают перемены, однако не такие сильные, как у детей: ведь пятилетний малыш и тинейджер 15 лет – два разных существа. Поэтому автор должен приноровиться не просто к психологии ребенка, но ребенка конкретного возраста; в одних случаях он будет с успехом писать для малышей и младших школьников, в другом – для ребят 10–13 лет, в третьем – для тех, кому 14–16, в четвертом – для почти взрослой аудитории, уже не признающей запретных тем, но еще не обладающей нравственной силой и опытом для их критической оценки. Книги для этих возрастных категорий должны отличаться по содержанию, иметь разный круг идей, разную тональность, разную стилистику и запас слов.

Однако перечисленные мной условия не касаются великих произведений, практически вневозрастных; так, книги Астрид Линдгрен, Туве Янссон, Памелы Треверс можно читать и в десять, и в семьдесят лет. Как они этого добились, я не в силах объяснить. Магия, несомненно, магия!

Что касается нон-фикшн, то есть литературы, не основанной на авторском вымысле, то здесь необходимо развеять некий миф или, скорее, заблуждение, к которому склонны писатели. В центре их интересов – художественная литература, и то же самое можно сказать о критиках, обозревателях и читающей публике. Создается впечатление, что суммарное количество издаваемых книг худлита гораздо больше, чем книг нон-фикшн, и что последние являют собою нечто наподобие литературных задворок – тем более что их обычно пишут журналисты, популяризаторы и специалисты в различных областях знания.

Дело обстоит совершенно иначе.

До 75–80 % издаваемых книг относятся к нон-фикшн, и только 20–25 % – к художественным произведениям, романам, рассказам, пьесам, стихам.

Нон-фикшн включает научно-популярную литературу, биографическую, мемуарную, публицистическую, различные пособия (например, по ремонту автомобиля или разведению волнистых попугайчиков), всевозможные справочники, хобби-литературу (каталоги марок, монет и т. д.), альбомы репродукций, книги для туристов и многое, многое другое.

Учебники и научные труды в этот жанр не входят, но он и так разнообразен и очень велик. Не стоит забывать об этом огромном поле для работы. Писатель может добиться большого успеха в жанре нон-фикшн, даже не будучи специалистом в какой-то области знаний. Необходимую информацию можно изучить, можно обратиться к консультантам, заглянуть в научные труды, а потом написать книгу, причем не сухую и полную терминов, а занимательную, где предмет изложен хорошим литературным языком.

Завершая главу, перечислю несколько произведений, базовых в наших дальнейших рассуждениях. Полагаю, все они вам знакомы и вы можете быстро освежить их в памяти:

роман Вальтера Скотта «Айвенго»,

роман Генрика Сенкевича «Крестоносцы»,

роман Джона Голсуорси «Сага о Форсайтах»,

повесть Рекса Стаута «Пишите сами»,

новелла О. Генри «Дары волхвов»,

сказочная повесть Милна «Винни-Пух и все-все-все».

Вальтер Скотт и Генрик Сенкевич – классики исторического жанра; Джон Голсуорси – романист, один из крупнейших писателей конца XIX – начала XX века; Рекс Стаут – автор детективов, создатель образов гениального сыщика Ниро Вульфа и его помощника Арчи Гудвина; О. Генри писал блестящие новеллы и рассказы; ну, а истории про Винни-Пуха не нуждаются в представлении.

Разумеется, я буду упоминать множество других книг, надеюсь, знакомых вам. Для определения жанровой принадлежности своих будущих произведений вы должны их вспомнить, ведь только на прочитанном и полюбившемся базируется уже ваш выбор в пользу того или иного направления. Ниже я даю ряд списков, упоминая иногда только автора, иногда – автора и название книги; возможно, вы обнаружите в этих перечнях что-то новое для себя и захотите прочитать. Списки приводятся для пяти жанров, причем к серьезной прозе я добавил романизированные биографии, юмор и сатиру, а к фантастике – мистику. Авторы распределены по следующим группам: классика (XIX век и ранее), современная зарубежная литература (XX век), литература советского периода, современная российская литература.

СЕРЬЁЗНАЯ ПРОЗА

Классика:

Джонатан Свифт «Путешествия Лемюэля Гулливера»

Мигель Сервантес «Дон Кихот»

Ярослав Гашек «Похождения бравого солдата Швейка»

Оскар Уайльд «Портрет Дориана Грея»

Джон Голсуорси «Сага о Форсайтах»

Лев Толстой «Война и мир», «Анна Каренина»

Марк Твен, Герберт Уэллс, Лион Фейхтвангер, О. Генри, Стефан Цвейг, Виктор Гюго, Стендаль, Ги де Мопассан

Современная зарубежная литература:

Умберто Эко «Имя розы»

Варгас Льоса «Похвальное слово мачехе»

Эрнест Хемингуэй, Уильям Голдинг, Роберт Мерль, Колин Маккалоу, Харпер Ли

Литература советского периода:

Михаил Булгаков «Мастер и Маргарита»

Ильф и Петров «Двенадцать стульев», «Золотой теленок»

Василий Гроссман «За правое дело», «Жизнь и судьба»

Владимир Орлов «Альтист Данилов»

Алексей Толстой, Илья Эренбург, Василий Аксенов, Даниил Гранин, Вениамин Каверин, Анатолий Рыбаков

Современная российская литература:

Василий Аксенов, Даниил Гранин, Владимир Орлов, Дмитрий Быков, Фигль-Мигль, Алексей Иванов

Романизированные биографии:

Андре Моруа «Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго», «Прометей, или Жизнь Бальзака»

Ирвинг Стоун «Муки и радости» (роман о Микеланджело), «Моряк в седле» (роман о Джеке Лондоне)

Анатолий Виноградов «Байрон», «Осуждение Паганини»

ИСТОРИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Классика:

Вальтер Скотт «Айвенго» и другие романы

Болеслав Прус «Фараон»

Гюстав Флобер «Саламбо»

Генрик Сенкевич «Крестоносцы» и другие романы

Александр Дюма «Три мушкетера», «Граф Монте-Кристо»

Современная зарубежная литература:

Морис Дрюон – серия «Проклятые короли»

Мэри Рено, Колин Маккалоу, Джеймс Клавелл, Стивен Прессфилд, Гэри Дженнингс, Такаси Мацуока, Карен Эссекс

Литература советского периода:

Иван Ефремов «На краю Ойкумены»

Валентин Иванов «Повести древних лет» и другие романы

Павло Загребельный «Роксолана», «Я, Богдан»

Исай Калашников «Жестокий век»

Георгий Гулиа «Фараон Эхнатон», «Сулла» и другие романы

Семен Скляренко «Святослав», «Владимир», «Ярослав»

В современной российской литературе, как я уже говорил, исторических произведений очень немного. Рекомендую историческую серию изд-ва «Вече».

ПРИКЛЮЧЕНЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Классика:

Даниэль Дефо, Фенимор Купер, Майн Рид, Александр Дюма, Роберт Стивенсон, Конан Дойл, Жюль Верн, Джек Лондон, Рафаэль Сабатини, Райдер Хаггард

Современная зарубежная литература:

Роберт Мерль «Остров»

Артуро Перес-Реверте «Фламандская доска» и другие романы

Анн и Серж Голон – цикл о прекрасной Анжелике

Жюльетта Бенцони – циклы «Катрин», «Марианна»

Престон и Чайлд «Граница льдов», «Реликт»

Робин Кук «Зараза», «Мутант», «Хромосома-6»

Джон Кейз «Код бытия», «Синдром»

Джеффри Дивер «Собиратель костей», «Танцор у гроба»

Уилбур Смит «Леопард охотится в темноте», «Седьмой свиток»

Литература советского периода:

Мариэтта Шагинян «Месс-Менд»

Вениамин Каверин «Два капитана»

Александр Грин «Алые паруса», «Золотая цепь» и другие повести и новеллы

Анатолий Рыбаков «Кортик», «Бронзовая птица»

Роберт Штильмарк «Наследник из Калькутты»

Владимир Малик «Посол Урус-Шайтана», «Черный всадник», «Шелковый шнурок»

Георгий Тушкан «Джура»

Владимир Обручев «Земля Санникова»

В современной России приключенческая литература отсутствует.

ФАНТАСТИКА, ФЭНТЕЗИ, МИСТИКА

Классика:

Мэри Шелли «Франкенштейн»

Брэм Стокер «Дракула»

Майринк «Голем»

Жюль Верн, Герберт Уэллс, Роберт Говард

Современная зарубежная фантастика:

Клайв Льюис «Нарния»

Толкиен «Властелин колец»

Станислав Лем «Солярис», «Возвращение со звезд»

Роберт Хайнлайн, Урсула Ле Гуин, Роджер Желязны, Филип Фармер, Рэй Брэдбери, Пол Андерсон, Клиффорд Саймак, Айзек Азимов, Артур Кларк, Роберт Сильверберг, Стивен Кинг, Энн Райс

Фантастика советского периода:

Александр Беляев «Человек-амфибия» и другие романы

Иван Ефремов «Туманность Андромеды», «Час Быка»

Братья Стругацкие, Кир Булычев, Владимир Михайлов, Илья Варшавский, Сергей Павлов, Александр Мирер, Александр и Сергей Абрамовы, Сергей Снегов, Геннадий Гор

Современная российская фантастика:

Мария Семенова, Марина и Сергей Дяченко, Александр Бушков, Генри Лайон Олди, Сергей Лукьяненко, Андрей Лазарчук, Олег Дивов, Евгений Лукин, Михаил Успенский, Андрей Белянин, Вадим Панов, Вячеслав Рыбаков, Святослав Логинов, Александр Громов

ДЕТЕКТИВ

Классика:

Конан Дойл «Записки о Шерлоке Холмсе»

Эдгар По, Честертон

Современный зарубежный детектив:

Рекс Стаут – романы о Ниро Вульфе и Арчи Гудвине

Агата Кристи – романы о мисс Марпл, Эркюле Пуаро

Жорж Сименон – романы о комиссаре Мегрэ

Эрл Гарднер, Дик Френсис, Мики Спиллейн, Джеймс Чейз, Роберт Ладлем, Ян Флеминг, Иоанна Хмелевская

Детектив советского периода:

Лев Овалов – рассказы и романы о майоре Пронине

Братья Вайнеры «Визит к Минотавру», «Гонки по вертикали», «Петля и камень в зеленой траве», «Евангелие от палача»

Юлиан Семенов «Петровка, 38», «Семнадцать мгновений весны», «Бриллианты для диктатуры пролетариата» и другие романы

Современный российский детектив:

Фридрих Незнанский «Ярмарка в Сокольниках», «Операция «Фауст», «Ящик Пандоры»

Александра Маринина, Андрей Кивинов, Полина Дашкова, Татьяна Полякова, Дарья Донцова, Борис Акунин

Глава 4. Жанры романа, повести, рассказа

Цель беллетристики – не грамматическая правильность, а заманивание читателя и рассказывание ему истории… чтобы читатель забыл, если это возможно, что вообще читает вымысел.

Стивен Кинг. «Как писать книги»

Характеристика крупной и малой жанровых форм

В этой главе жанр рассматривается в связи с формой и объемом произведения. Обратившись к роману, повести, новелле, рассказу и короткому рассказу, мы попробуем дать этим жанровым формам не только качественное, но и количественное определение. Наша главная задача – выяснить, в чем разница между крупной, промежуточной и малой формами повествования. Иначе будет непонятно, почему из двух произведений равного объема (например, 200 книжных страниц) одно называют романом, а другое – повестью, в чем отличие новеллы от рассказа, по какой причине пишутся дилогии, трилогии, тетралогии и целые циклы с десятками томов.

Казалось бы, разница между полярными формами, романом и рассказом, ясна: в романе слов много, а в рассказе – гораздо меньше. Но слова и языковые конструкции – всего лишь аппарат для выражения неких идей, описания каких-то событий, людских судеб, явлений, происходящих в обществе, в стране и в самом крохотном человеческом коллективе, где есть только Он и Она. Закономерен вопрос: почему в одном случае для передачи всего этого требуется много слов, а в другом – мало?

Чтобы выяснить это, дадим определение роману и рассказу. Роман – крупная повествовательная жанровая форма, позволяющая в процессе развития сюжета показать с достаточной полнотой человеческую жизнь, изобразить сложные, многоплановые, длительные во времени явления. Рассказ – малая жанровая форма, повествующая о целостном локальном событии наиболее кратким способом. Добавим, что в романе много персонажей, а в рассказе гораздо меньше; что события романа крупномасштабны, а рассказ – нечто более камерное; что эти формы различаются по временному интервалу действия и количеству мест, где происходят события, а также по числу конфликтов. Но, во-первых, данные определения – качественные, а во-вторых, они, в свою очередь, требуют дополнительного уточнения ряда терминов и позиций. Каковы реальные объемы романа и рассказа? Что такое сюжет и сюжетные планы? Сколько персонажей может быть в романе и сколько – в рассказе? Что значит масштаб описанных в произведении событий?

Давайте ознакомимся с этими понятиями на примере романа Вальтера Скотта «Айвенго» и рассказа О. Генри «Дары волхвов». Это разумный выбор, так как любой читатель знаком с этими произведениями; кроме того, Скотт – «типичный романист», О. Генри – «типичный рассказчик» (точнее, автор малой формы), и они оба – несомненно, гении. Если даже не гении, то большие таланты.

Начнем с объема. «Айвенго» – 547 книжных страниц, что дает при 1880 знаках на странице 1040 тыс. зн. = 26 а. л. (напомню, что в одном авторском листе 40 000 знаков). «Дары волхвов» – 6 книжных страниц, что дает при 2000 знаках на странице 12 тыс. зн. = 0,3 а. л., т. е. этот рассказ в 80 раз меньше романа Скотта. Число реально действующих в романе персонажей – примерно 45, и в тексте еще по разным поводам упоминается более 40 персон; в рассказе три действующих персонажа и десяток упоминаемых[2].

Такие известные романы, как «Сага о Форсайтах» Голсуорси, «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана, «Война и мир» Толстого, примерно равновелики «Айвенго» по объему 500–800 страниц, число персонажей 100–200. Бывают ли романы больше или меньше? Да, разумеется.

Самый крупный роман из мне известных – «Великий моурави» Анны Антоновской, историческая эпопея в 6 томах, посвященная жизни легендарного грузинского полководца Георгия Саакадзе.

Суммарный объем – 3800 книжных страниц, число персонажей – несколько сотен (возможно, более 500); роман охватывает период примерно в четверть века и являет богатейшую картину жизни средневековой Грузии и сопредельных стран. Не исключаю, что это самый крупный роман в мире.

Вариант более скромный – романы Агаты Кристи и Рекса Стаута по 120–180 книжных страниц (240–360 тыс. зн., 6–9 а. л.) и с количеством персонажей, считая упоминаемых, – 30–40. Замечу, что детективные романы вообще невелики по объему: в редких случаях он превосходит 10–12 а. л.

Обратимся теперь к рассказам и выясним, что их объем у О. Генри – 6—12 книжных страниц, в редких случаях – 20 страниц, а у Чехова – 2–6 страниц и в очень редких случаях – 20 и более (например, хрестоматийный рассказ «Толстый и тонкий» – две страницы, четыре персонажа). Примерно такой же объем рассказов и новелл Мопассана, хотя у других авторов встречаются истории покрупнее – так, миниатюры Цвейга в цикле «Звездные часы человечества» – 10–18 страниц.

Будем считать, что с объемами и количеством персонажей мы разобрались, и перейдем к понятиям «сюжет» и «сюжетные планы» (или «сюжетные линии»).

Сюжет – основа повествования, изложение основных событий романа, повести или рассказа без их привязки к частям, главам и эпизодам. В письменном виде сюжет должен занимать одну-две страницы текста (2–4 тыс. зн.), и не более того. Вам абсолютно необходимо научиться записывать содержание своей истории, какой бы пространной она ни была, в такой краткой форме, и делать это очень хорошо. Почему? Потому, что письменная запись сюжета – фактически аннотация (синопсис) вашего произведения, то есть материал, с которым издатель знакомится в первую очередь. В издательство приходят сотни, иногда тысячи рукописей в год, и их, разумеется, полностью не читают. Редактор издательства вначале просматривает синопсис, чтобы определить, подходит ли книга по тематике (вдруг вы послали любовный роман туда, где выпускают детективы), и оценить качество текста (вдруг вы пишете неграмотно и корявым языком). Если синопсис редактора устраивает, он ознакомится с первыми страницами рукописи – на предмет занимательности текста, умения автора развивать сюжет, строить интригу, создавать интересные персонажи и так далее. Если и с этим все хорошо, тогда ваш труд будут читать от корки до корки и решать вопрос с изданием. Но самое первое – это аннотация или запись сюжета. Повторяю, одна-две страницы, не более того; три уже слишком много.

В качестве примера предлагаю вам сюжет «Айвенго» объемом примерно в одну страницу.

Англия, конец XII века, времена Третьего крестового похода. Смутная эпоха в английском королевстве: король Ричард Львиное Сердце на пути из Палестины взят в плен герцогом Австрийским. Страной правит его младший брат принц Джон, мечтающий захватить престол, готовит заговор и плетет интриги.

Рыцарь Айвенго, сын знатного сакса Седрика и соратник короля Ричарда, тайком вернулся на родину. Айвенго любит леди Ровену, воспитанницу Седрика, но с отцом он в ссоре. Одновременно в Англии появляется Бриан де Буагильбер, рыцарь Ордена Храма и давний враг Айвенго. На турнире, устроенном принцем Джоном, Айвенго выбивает из седла Буагильбера и по праву победителя, объявляет Ровену королевой любви и красоты. Молодой рыцарь ранен во время схватки, и ему помогает красавица Ревекка, дочь богатого еврея Исаака, безответно любящая Айвенго.

Ревекка приглянулась храмовнику Буагильберу, его сотоварищ знатный нормандец де Браси хочет жениться на Ровене, и рыцари решают захватить девушек на обратной дороге с турнира. Сделав это, они везут пленников (вместе с Седриком и раненым Айвенго) в замок местного феодала Фрон де Бефа. Но о нападении становится известно лесным молодцам Робин Гуда. Он собирает своих стрелков, к нему присоединяется король Ричард, вернувшийся в Англию под видом странствующего рыцаря. Они штурмуют замок и, перебив его защитников, освобождают пленных. Только Бриану Буагильберу удается бежать, и он увозит с собой Ревекку.

Храмовник скрывается в прецептории Ордена, но гроссмейстер Лука Бомануар, узнав о Ревекке, объявляет ее ведьмой. На судилище, которое должно приговорить девушку к смерти, она требует Божьего суда – поединка ее защитника Айвенго с Буагильбером. Во время этой схватки Буагильбера настигает Божья кара – он падает мертвым с коня.

Появляется король Ричард с сильным отрядом воинов, пленяет заговорщиков и объявляет о своей особой милости к Айвенго. Финальные эпизоды – свадьба Айвенго и Ровены и встреча Ревекки с Ровеной. Красавица еврейка навсегда покидает Англию.

Сюжет рассказа можно записать еще короче. Обратимся к «Дарам волхвов» О. Генри.

Нью-Йорк, начало XX века. Молодые супруги Делла и Джим ведут скромное существование в бедной маленькой квартирке. В их семье есть только два сокровища: прекрасные волосы Деллы и золотые часы, доставшиеся Джиму от отца. Близится Рождество, Делла мечтает сделать подарок Джиму, но денег нет. Она продает свои волосы и покупает любимому мужу платиновую цепочку для часов. Вечером появляется Джим, видит Деллу и замирает в ошеломлении: в свой черед он продал часы, чтобы порадовать жену подарком – роскошными черепаховыми гребнями для волос. Юные супруги обнимаются. Их истинное сокровище – любовь.

Я надеюсь, что эти сюжеты напомнили вам содержание романа Вальтера Скотта и рассказа О. Генри. Поразмышляем о романе. В нем есть сцены (или эпизоды), связанные с Айвенго, Робин Гудом, Ревеккой, Буагильбером и другими главными и второстепенными персонажами, а их около двадцати; есть также и эпизоды, в которых Вальтер Скотт описывает географические и исторические детали либо комментирует происходящие события. Сцены, относящиеся к каждому персонажу, располагаются в определенной последовательности и словно бы нанизаны на некую нить. Эти нити нередко переплетаются, так как во многих эпизодах действуют два, три, четыре и более героев романа.

Итак, сюжетный план или сюжетная линия – проходящий через произведение повествовательный ряд. События связаны с одним из персонажей или соотнесены с другими обстоятельствами, непосредственно связанными (авторские размышления, воспоминания героя о прошлом, планы, которые могут передаваться с помощью эпиграфов к главам, эпистолярных вставок и т. д.). В «Айвенго», как я отметил выше, таких планов порядка двадцати, а в рассказе «Дары волхвов» – только один, связанный с Деллой. Если угодно, можете считать, что в истории О. Генри есть и вторая сюжетная линия, относящаяся к Джиму, но в любом случае этих планов очень немного: рассказ – произведение камерное, локальное.

Понятие «план» можно расширить, понимая под ним изображение определенных сторон действительности, и ранжировать планы произведения, как на театральной сцене или картине: первый план, второй и так далее, вплоть до фона.

Представим, например, что в романе описана семья: муж – демобилизованный офицер, ныне работающий охранником на заводе, жена – учительница, и с этими героями случается детективная история. Эта история – основной план книги, но могут быть прописаны еще и другие планы: «заводской» и «школьный» (связаны с работой супругов); «военный», связанный с бывшей службой мужа (воспоминания о прошлом); «ресторанно-богемный» – если, скажем, жена-учительница, красавица и умница, вынуждена подрабатывать официанткой и подвергаться домогательствам «новых русских».

Кроме того, можно добавить философский план – размышления супруга о проклятой жизни, о бедах народных и наших продажных чиновниках. Фоном же будет современная российская действительность – где-нибудь в Петербурге, Москве или Казани.

Пространство и время – тоже меры произведения. Время действия может составлять от часа до столетий и тысячелетий. Место – одно или множество, и они разнесены в пространстве на световые годы. Например, в рассказе все события могут происходить в течение дня в одной и той же комнате, а фантастический роман нередко охватывает сотню-другую лет и переносит нас на дюжину миров Галактики.

Мне кажется, что события в «Айвенго» происходят в течение месяца – ведь наш герой успевает оправиться от тяжелой раны, а мест действия в этом романе не меньше двадцати – усадьбы, замки, монастыри, дремучий лес и лесные дороги. Время же действия рассказа «Дары волхвов» – несколько часов, а мест действия три: основное – квартирка Деллы и Джима, а также заведение, где Делла продала волосы, и лавка, где она купила цепочку. О двух последних даже не стоило бы упоминать, так как в рассказе они почти не описаны. Ясно, что по параметрам «пространство и время» роман и рассказ различаются очень сильно.

То же самое можно сказать о конфликтах. В «Айвенго» их много: конфликт между Добром и Злом (причем носителями первого и второго выступают Айвенго и Буагильбер); социальные конфликты (угнетенные – угнетатели, бедные – богатые, король – заговорщики); национальный конфликт (саксы – норманны); религиозный конфликт (христиане – евреи, христиане – сарацины); конфликт отцов и детей (Седрик – Айвенго); любовный конфликт (Ревекка – Ровена – Айвенго). Есть и другие конфликты, минимум десяток, а в «Дарах волхвов» конфликт один, и связан он с бедностью.

Наконец упомяну еще одну меру – масштабность произведения. Под ней понимается как историческая значимость, глобальность изображенных событий, величие духа положительных героев и глубина мерзости отрицательных, так и творческая мощь, с которой автор все это изобразил. Масштабные произведения общеизвестны – например, «Война и мир» Льва Толстого, «За правое дело» и «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана, «Сага о Форсайтах» Голсуорси, «Крестоносцы» Сенкевича, «Жестокий век» Калашникова.

Не стоит думать, что все великие романы должны быть обязательно масштабными; есть много шедевров скорее камерных, как набоковская «Лолита».

Настало время подвести итог нашим рассуждениям, что удобно сделать в виде следующей таблицы:

Для наглядности привожу объем в трех мерах: авторские листы, килобайты (тысячи знаков) и книжные страницы (из расчета 1 стр. = 2000 знаков). Что касается всех перечисленных характеристик, то, конечно, данные примерные и усредненные. Роман, как мы видели выше, может быть невелик или огромен, как эпопея «Великий моурави»; рассказ может занимать сорок страниц и приближаться по объему к повести; в произведении малого жанра, всего страниц на десять, могут подниматься проблемы мирового значения.

Бывает и так, что книга, претендующая на солидное наименование романа, его не оправдывает. Идея произведения должна соответствовать жанровой форме ее воплощения, и случается, что идеи едва хватает на скромный рассказ, но автор творит роман на триста страниц, заполняя его бессмысленными диалогами, многословными описаниями, нелепыми приключениями – словом, льет воду и пытается высидеть страуса из куриного яйца. В результате получается не роман, не повесть, не рассказ, а внежанровое произведение, литературный субпродукт или просто трэш (от английского trash – мусор).

Поговорим подробнее об особенностях трех жанровых форм, имея в виду вопрос, который уже обсуждался в предыдущей главе: что выбрать? Должен ли начинающий литератор писать рассказы? Возможно, повести? Или стоит сразу замахнуться на роман?

Что выбрать?

После того как характеристики трех жанровых форм были сведены в таблицу, стоит еще раз вернуться к определению рассказа и романа. Итак, рассказ – повествование малого объема, обычно одноплановое, описывающее некое событие, происходящее за небольшой период времени в конкретном месте. Количество персонажей рассказа тоже невелико – два-три и не больше десятка, считая с проходными личностями. Как правило, рассказ посвящен одному эпизоду.

Наоборот, роман – произведение крупного объема, многоплановое, охватывающее события, происходящие в десятках различных мест и долгие годы. Например, в романе может описываться целая человеческая жизнь. В нем множество эпизодов, в нем присутствует если не масштабность, то хотя бы определенная глубина – подробно прописанные биографии героев, их воспоминания, раздумья, философские размышления, их нрав и движения души, закономерно приводящие к тем или иным поступкам.

На страницах романа толпятся десятки, а иногда – сотни персонажей, в нем может быть не один, а два-три и более главных героев, белых, черных, меняющих окраску с течением лет или пестреньких (так сказать, неоднозначных и сложносочиненных). Наконец, в романе автор имеет возможность прямо обратиться к читателю и донести до него свое видение проблемы. Но главный признак романа все же заключается в том, что эта проблема его достойна – иными словами, вдохновившие автора события не могут быть описаны и раскрыты более кратко, в повести или тем более в рассказе.

Между рассказом и романом лежит повесть. Тема ее слишком велика для рассказа, но недостаточна для романа; в ней несколько эпизодов, десяток или более персонажей, два-три плана, события происходят в сравнительно недолгое время и в небольшом числе мест. Повесть – жанр промежуточный, границы ее условны, и весьма часто мы не можем сказать, что представляет собой история в 40–60 страниц – большой рассказ или маленькую повесть? Если же в ней двести страниц, то опять же неясно, повесть это или небольшой роман. Дело, как говорится, вкуса, но если в произведении 100–150 страниц, то с большой вероятностью оно окажется повестью.

Замечу, что роман и повесть не появились за последние пять-шесть столетий, но имеют более почтенный возраст. До наших дней дошли пять греческих романов, созданных во II–III веках н. э. – «Повесть о любви Херея и Каллирои», «Дафнис и Хлоя», «Эфиопика, или Теаген и Хариклея» и другие. Обычно это любовно-приключенческие истории. Действие разворачивается на экзотическом фоне – в Персии, Египте, Эфиопии. Их творцы предвосхитили многие условности остросюжетного жанра – и, в частности, такую: начало повести/романа должно быть интригующим, чтобы сразу захватить внимание читателя и подвигнуть его к чтению большого текста. Например, «Эфиопика» Гелиодора, роман на 250 страниц, начинается так:[3]

«День едва улыбался, и солнце своими лучами озаряло только вершины гор, когда какие-то люди, вооруженные по-разбойничьи, приостановились немного на перевале через возвышенность у впадения Нила, близ устья, называемого Геракловым, и окинули взором простирающееся перед ними море. Сперва они бросили взгляд вдаль, но море не обещало никакой добычи разбойникам; ничего там не было видно. Тогда привлекло их зрелище ближнего побережья, а было там вот что: у берега на причалах стояло грузовое судно, людей лишенное, товарами переполненное – об этом можно было судить даже издали, так как его тяжесть вытесняла воду до третьего корабельного пояса. А побережье было покрыто телами только что сраженных – одни уже умерли, другие, полумертвые, еще корчились, и это доказывало, что битва прекратилась недавно. И не только признаки битвы виднелись, но примешивались сюда и жалостные остатки злосчастного пира, кончившегося битвой: столы, то еще уставленные яствами, то поваленные на землю, – и руки умирающих все еще хватались за них, для некоторых они были вместо оружия в бою, ведь без подготовки завязалась битва, – то укрывавшие забравшихся под них людей, которые надеялись там спастись; опрокинутые чаши, выпавшие из рук тех, кто пил из них, и тех, кто пользовался ими вместо камней. Внезапность бедствия заставила по-новому применить их и научила пользоваться чашами, как метательными снарядами. Повержены были – кто секирой пораненный, кто пораженный камнем, поднятым тут же на берегу; тот дубиною сбитый, этот – головней опаленный или иным оружием убитый, но большинство пало от стрел: кто-то стрелял из лука».

Начало весьма занимательное – разбойники, корабль с богатствами и таинственное побоище. Дальше становится еще интереснее: разбойники видят красавицу девицу с луком и колчаном, а у ее ног – изнемогающего от ран юношу, тоже, разумеется, красавца:

«…он цвел мужественной красотой, и его щеки, обагренные стекающей кровью, блистали белизной еще больше. От мук смыкались его глаза, но вид девушки привлекал их к себе, и это заставляло глаза смотреть – ведь на нее они глядели».

Очень яркий текст, хотя и несколько архаичный.

Продолжим сравнение романа и рассказа, пользуясь нашими опорными вехами, историями Вальтера Скотта и О. Генри. Вот начало «Айвенго» – далеко не такое интригующее, как у греческого романа двухтысячелетней давности:

«В той живописной местности веселой Англии, которая орошается рекою Дон, в давние времена простирались обширные леса, покрывавшие большую часть красивейших холмов и долин, лежащих между Шеффилдом и Донкастером. Остатки этих огромных лесов и поныне видны вокруг дворянских замков Уэнтворт, Уорнклиф-парк и близ Ротерхема. По преданию, здесь некогда обитал сказочный уонтлейский дракон; здесь происходили ожесточенные битвы во время междоусобных войн Белой и Алой Розы; и здесь же в старину собирались ватаги тех отважных разбойников, подвиги и деяния которых прославлены в народных песнях.

Таково главное место действия нашей повести, по времени же – описываемые в ней события относятся к концу царствования Ричарда I, когда возвращение короля из долгого плена казалось желанным, но уже невозможным событием отчаявшимся подданным, которые подвергались бесконечным притеснениям знати. Феодалы, получившие непомерную власть в царствование Стефана, но вынужденные подчиняться королевской власти благоразумного Генриха II, теперь снова бесчинствовали, как в прежние времена; пренебрегая слабыми попытками английского государственного совета ограничить их произвол, они укрепляли свои замки, увеличивали число вассалов, принуждали к повиновению и вассальной зависимости всю округу; каждый феодал стремился собрать и возглавить такое войско, которое дало бы ему возможность стать влиятельным лицом в приближающихся государственных потрясениях».

Это два первых абзаца первой главы, а за ними следуют еще две страницы обширного исторического экскурса. Затем на семи страницах описаны свинопас Гурт и шут Вамба, а во второй главе (четырнадцать страниц) – храмовник Буагильбер, аббат Эймер и их свита. Интрига завяжется не раньше пятой главы, когда Айвенго, никем не узнанный в одежде пилигрима, станет противоречить Буагильберу. До этого автор описывает своих героев, их быт и мнения по разным поводам. Сведения о внешнем виде сообщаются с исключительной подробностью. Вот описание Гурта:

«…человек угрюмый и на вид свирепый. Одежда его состояла из одной кожаной куртки, сшитой из дубленой шкуры какого-то зверя, мехом вверх; от времени мех так вытерся, что по немногим оставшимся клочкам невозможно было определить, какому животному он принадлежал. Это первобытное одеяние покрывало своего хозяина от шеи до колен и заменяло ему все части обычной одежды. Ворот был так широк, что куртка надевалась через голову, как наши рубашки или старинная кольчуга. Чтобы куртка плотнее прилегала к телу, ее перетягивал широкий кожаный пояс с медной застежкой. К поясу была привешена с одной стороны сумка, с другой – бараний рог с дудочкой. За поясом торчал длинный широкий нож с роговой рукояткой; такие ножи выделывались тут же, по соседству, и были известны уже тогда под названием шеффилдских. На ногах у этого человека были башмаки, похожие на сандалии, с ремнями из медвежьей кожи, а более тонкие и узкие ремни обвивали икры, оставляя колени обнаженными, как принято у шотландцев. Голова его была ничем не защищена, кроме густых спутанных волос, выцветших от солнца и принявших темно-рыжий, ржавый оттенок и резко отличавшихся от светло-русой, скорей даже янтарного цвета, большой бороды».

Храмовник Бриан де Буагильбер – один из главных персонажей романа, и потому описан еще подробнее:

«Спутником духовной особы был человек высокого роста, старше сорока лет, худощавый, сильный и мускулистый, Его атлетическая фигура вследствие постоянных упражнений, казалось, состояла из одних костей, мускулов и сухожилий; видно было, что он перенес множество тяжелых испытаний и готов перенести еще столько же. На нем была красная шапка с меховой опушкой из тех, что французы зовут mortier за сходство ее формы со ступкой, перевернутой вверх дном. На лице его ясно выражалось желание вызвать в каждом встречном чувство боязливого почтения и страха. Очень выразительное, нервное лицо его с крупными и резкими чертами, загоревшее под лучами тропического солнца до негритянской черноты, в спокойные минуты казалось как бы задремавшим после взрыва бурных страстей, но надувшиеся жилы на лбу и подергивание верхней губы показывали, что буря каждую минуту может снова разразиться. Во взгляде его смелых, темных, проницательных глаз можно было прочесть целую историю об испытанных и преодоленных опасностях. У него был такой вид, точно ему хотелось вызвать сопротивление своим желаниям – только для того, чтобы смести противника с дороги, проявив свою волю и мужество. Глубокий шрам над бровями придавал еще большую суровость его лицу и зловещее выражение одному глазу, который был слегка задет тем же ударом и немного косил.

Этот всадник, так же как и его спутник, был одет в длинный монашеский плащ, но красный цвет этого плаща показывал, что всадник не принадлежит ни к одному из четырех главных монашеских орденов. На правом плече был нашит белый суконный крест особой формы. Под плащом виднелась несовместимая с монашеским саном кольчуга с рукавами и перчатками из мелких металлических колец; она была сделана чрезвычайно искусно и так же плотно и упруго прилегала к телу, как наши фуфайки, связанные из мягкой шерсти. Насколько позволяли видеть складки плаща, его бедра защищала такая же кольчуга; колени были покрыты тонкими стальными пластинками, а икры – металлическими кольчужными чулками. За поясом был заткнут большой обоюдоострый кинжал – единственное бывшее при нем оружие».

Я несколько сократил описания – на самом деле они еще обширнее и включают медный ошейник Гурта, а также коня Буагильбера, оружие его самого и оруженосцев.

Вы скажете: «Айвенго» вышел двести лет назад, так сейчас не начинают романы и вообще никто так не пишет… И будете не правы: начинают и пишут по-всякому, и в конце главы я приведу два восхитительных начальных фрагмента. Но не в том дело; я выбрал «Айвенго» для иллюстрации своих рассуждений, так как данный роман является классическим образцом крупного жанра, и вы его наверняка читали.

Обратимся теперь к рассказу О. Генри «Дары волхвов». Начинается он так:

«Один доллар восемьдесят семь центов. Это было все. Из них шестьдесят центов монетками по одному центу. За каждую из этих монеток пришлось торговаться с бакалейщиком, зеленщиком, мясником так, что даже уши горели от безмолвного неодобрения, которое вызывала подобная бережливость. Делла пересчитала три раза. Один доллар восемьдесят семь центов. А завтра Рождество».

Короткий абзац, но в нем ясно описана ситуация и дана завязка сюжета: завтра Рождество, нужно сделать подарок (кому, автор еще не сообщает), а на руках – жалкие гроши. Каждая монетка вырвана из семейного бюджета, значит, Делла бедна. Деньги пересчитывает трижды. Она не просто бедна, а очень бедна.

Как она выглядит? Описания ее внешности нет, однако каким-то чудом создается впечатление, что Делла настоящая красавица. Автор говорит только о ее волосах, и этого достаточно:

«…прекрасные волосы Деллы рассыпались, блестя и переливаясь, точно струи каштанового водопада. Они спускались ниже колен и плащом окутывали почти всю ее фигуру. Но она тотчас же, нервничая и торопясь, принялась снова подбирать их. Потом, словно заколебавшись, с минуту стояла неподвижно, и две или три слезинки упали на ветхий красный ковер».

Как она одета? Одна фраза, но в ней соединились действие и описание:

«Старенький коричневый жакет на плечи, старенькую коричневую шляпку на голову – и, взметнув юбками, сверкнув невысохшими блестками в глазах, она уже мчалась вниз, на улицу».

Бросим взгляд на ее жилище. Автор любезно предлагает нам это, но больше двух фраз ему не требуется:

«…оглядим самый дом. Меблированная квартирка за восемь долларов в неделю. В обстановке не то чтобы вопиющая нищета, но скорее красноречиво молчащая бедность».

А вот так выглядит Джим, супруг Деллы:

«Дверь отворилась, Джим вошел и закрыл ее за собой. У него было худое, озабоченное лицо. Нелегкое дело в двадцать два года быть обремененным семьей! Ему уже давно нужно было новое пальто, и руки мерзли без перчаток».

Короткие, точные, скупые фразы, каждое слово – на вес золота. Они не столько описывают, сколько создают впечатление, заставляя читателя дорисовать картину. Так не похоже на длинные, обстоятельные пассажи Вальтера Скотта!

Я считаю рассказ труднейшим жанром, так как он предъявляет автору очень жесткие требования.

Каждое слово в рассказе драгоценно и должно быть выбрано с предельной точностью.

В повести или романе мы можем затратить десять, двадцать, тридцать строк на описание пейзажа, обстановки жилища, внешности героя, но в рассказе это необходимо сделать в двух строчках – максимум в трех-четырех. Однако сделать так, чтобы пейзаж или лицо человека предстали перед глазами читателя! Очень непростая задача – писать кратко, скупо, но выразительно и ярко… А ведь это обязательное условие, ибо пространство рассказа невелико, он требует высокой плотности текста, растекаться мыслью по древу нельзя, и каждая фраза стоит гораздо дороже, чем в романе. Умение писать рассказы – божий дар, и не такой уж частый; недаром хороших романистов много, много больше, чем мастеров короткого жанра. В их числе я бы назвал Чехова, Бунина, О. Генри, Мопассана, Александра Грина, Марка Твена. Если вы хотите познакомиться с рассказом во всех деталях, с тем, как отбирается материал и строится композиция, как начинают повествование и даже как бороться с редактором, который может искалечить ваш текст, я советую прочитать блестящее эссе Михаила Веллера «Технология рассказа» в сборнике «Слово и профессия».

Сказанное мной о трудностях этого жанра не должно вас пугать. Непременно пишите рассказы: это прекрасная школа. Пишите и публикуйте в журналах и альманахах. К сожалению, сборники рассказов в виде книг выпускаются сейчас редко, наши издатели почти полностью сосредоточились на романах – в крайнем случае, на чем-то похожем на роман, объемом не меньше 200 страниц (10 а. е.). Если вы мечтаете о публикации, то придется создавать произведение такого объема, а лучше – 12–15 а. л. Поэтому возникает мысль: не написать ли сразу роман?

Однако здесь есть свои трудности. Крупная форма, с большим количеством персонажей, непростым сюжетом и многими нитями повествования. Их нельзя рубить, а следует завязать в узелки в должном месте и в должное время… Вряд ли начинающему писателю по силам сразу сотворить роман страниц на 300–400, и по этой причине я советую обратиться к повести объемом 100–120 страниц: с одной стороны, вы не будете ворочаться в объеме, как слон в посудной лавке, с другой – попали вы все-таки в лавку, а не в гигантский супермаркет. Повесть может перерасти в небольшой роман на 200 страниц, а это – оптимальный размер для всякой занимательной истории, любовной или детективной. Есть и такой вариант: вы можете написать цикл повестей, связанных героями и вселенной, где они обитают. Три повести по 4–5 а. е. будут выглядеть как три части романа, и такой формат вполне устроит издателя.

Коснемся теперь таких особых случаев произведений малого объема, как новелла и короткий рассказ. Термин «новелла» происходит от итальянского «novella», то есть буквально «новость». Новелла – разновидность рассказа, причем оригинального, остросюжетного, сообщающего нечто новое, с неожиданным для читателя финалом. «Декамерон» Боккаччо как раз и состоит из таких новелл, часто с приключенческим или эротическим сюжетом. У ряда крупных авторов: Цвейга, Мопассана, Проспера Мериме, Эдгара По, Бабеля, Александра Грина, О. Генри – новелла была излюбленным жанром.

Придумывать идеи для новелл, писать их, оттачивая каждую фразу, искать «забойный» конец – занятие чрезвычайно интересное.

Мастера умели последними словами перевернуть все с ног на голову, нанести читателю такой удар, что тот, застыв с раскрытым ртом, поражался хитроумию автора. Временами эти концовки становились афоризмами – вспомните хотя бы: «Они жили долго и умерли в один день» (Грин); «Боливару не снести двоих» (О. Генри).

Короткий рассказ – произведение супермалого объема, не более одной-полутора страниц; иногда такая миниатюра укладывается в половину страницы.

О стихотворной миниатюре Квятковский пишет:

«…Труднейшая форма лирики, доступная только большим мастерам. Для миниатюры характерно глубокое содержание при безукоризненно отточенной форме».

Пожалуй, сказанное можно отнести и к прозаической миниатюре: написать рассказ в двадцать-тридцать строк, выстроить сюжет, раскрыть полностью свой замысел в крохотном пространстве – задача не из легких. Тем не менее есть мастера, которым это по силам. Один из них – петербургский прозаик Сергей Андреев, чей рассказ «Убийство» дан ниже в качестве примера*.[4]

«Мне снился сон, будто идет какая-то облава и выслеживают меня. Я скрываюсь в заброшенном пустом доме и слышу, как удаляются кованые сапоги и грохочут в тишине. Но человек в зеленой униформе возвращается и ходит из комнаты в комнату, приближаясь. Вот он встал в проеме двери… это же Серега, мой приятель! Зеленое пятно сквозь прорезь прицела, я стреляю – и, как это бывает во сне, Серега валится назад, назад и вбок. Я цепенею. Я жду. Можно уходить. Последнее, что я вижу, – это белое лицо среди кирпичей.

…Я хорошо запомнил эту картину, так что даже сумел пересказать ее вечером Женьке, супружнице Сереги. Тот уехал в командировку на пару недель, а я купил хорошего вина и зашел к ней.

– Сегодня-то сможешь остаться? – спросила она, когда мы поужинали.

– Останусь, – сказал я и вытер губы салфеткой.

Она улыбнулась, расторопно поставила грязную посуду в раковину и отправилась принимать душ».

В этой маленькой истории есть все, что делает повествование интересным: острый сюжет, неожиданный конец и моральная составляющая. Это рассказ о предательстве друга, о бытовой нечистоплотности, в воображении героя равносильной убийству. Это рассказ о страхе, ибо герой, понимая мерзость своего поступка, страшится возмездия – а потому готов убить, чтобы не быть убитым. И, несомненно, рассказ о девальвации человеческих отношений. Строчек немного, но смысл глубок.

Может ли короткий рассказ быть еще меньше? Несомненно, да. Варгас Льоса приводит поразительный пример рассказа (очевидно, самого короткого в мире), написанного гватемальцем Аугусто Монтерросо. Рассказ называется «Динозавр» и состоит из одной фразы в восемь слов:

«Когда он проснулся, динозавр все еще был там».

Поразмышляйте над смыслом этой истории, а потом загляните в «Письма молодому романисту» и ознакомьтесь с анализом Варгаса Льосы.

Поговорим теперь о самой крупной форме – о цикле (по аналогии с кино его еще называют сериалом). Он может состоять из рассказов, повестей, романов в любых пропорциях. Произведения цикла объединяются либо героем и реальностью, в которую он погружен, либо только реальностью (то есть оригинальным миром, где действуют различные герои), либо определенной идеей нравственного или философского свойства.

Перечислю несколько классических циклов: истории Конан Дойла о Шерлоке Холмсе и Рекса Стаута о Ниро Вульфе и Арчи Гудвине, «Волшебник Изумрудного города» с продолжениями, цикл Желязны о принцах Эмбера и так далее и тому подобное. Многотомные циклы писали в основном фантасты и детективщики (Бэрроуз, Азимов, Андерсон, Фармер, Гаррисон, Агата Кристи, Гарднер, Чейз и многие другие), тогда как авторы исторического жанра ограничивались более скромным вариантом – дилогиями, трилогиями, тетралогиями. Тут я бы назвал Владимира Яна («Чингиз-хан», «Батый», «К последнему морю»), Дрюона («Проклятые короли»), Скляренко («Святослав», «Владимир», «Ярослав»), Сигрид Унсет и Антоновскую, причем к их романам скорее подходят определения «эпопея» или «сага», чем «цикл». В авантюрно-любовном жанре циклы тоже встречаются – вспомним книги супругов Голон об Анжелике и творения Жюльетты Бенцони.

Перечисленные выше циклы – авторские. Крупному писателю приходит идея, которую нельзя воплотить в одной книге – например, это целое Мироздание, новое и оригинальное, и в нем могут развиваться самые различные сюжеты. Первая книга имеет успех, и далее писатель творит романы цикла на протяжении десятилетий. В некоторых случаях ничего иного он больше не пишет, продолжая разрабатывать свою «золотую жилу» – скажем, Рекс Стаут, сотворивший Ниро Вульфа и Арчи Гудвина.

Возможна и другая ситуация: вслед за автором-творцом книги о придуманном им мире и героях начинают писать множество сочинителей. Бывает, что отец-основатель такого цикла – крупный писатель, чья жизнь трагически оборвалась, и друзья-литераторы решили продолжить его тему, а затем, через много лет, продолжения пишутся уже не друзьями, давно покойными, а авторами, нанятыми издателем.

Так появился гигантский цикл о Конане Варваре и хайборийском мире, придуманном Робертом Говардом в 1932 году. Говард погиб через четыре года, успев написать два десятка новелл, и вскоре Конаниана превратилась в межавторский проект. Романы о Конане пишут едва ли не в каждой стране, включая Россию, Польшу, Чехию, Болгарию; только в России вышло около двухсот томов переводных и оригинальных произведений. Такие вторичные тексты, продолжающие и развивающие концепцию какого-то известного произведения, называются сиквелами.

Современные межавторские проекты, как правило, инициируют издатели, причем нередко по заказу фирм, выпускающих компьютерные игры. Типичный пример – цикл «СТАЛКЕР» («S.T.A.L.K.E.R»), начатый издательством «Эксмо», затем продолженный издательствами «АСТ», «Астрель». Он длится уже лет пять и включает около сотни книг, написанных как маститыми авторами-фантастами, так и новичками. Проект отталкивается от компьютерной игры, а также от чернобыльских событий и от книги Стругацких «Пикник на обочине».

Есть и другие межавторские проекты в жанре фантастики – «Вселенная Метро 2033», «Z.O.N.A», «Зона смерти» и т. д. Особенность многих циклов – связь с компьютерными играми и ориентация на их любителей, подростков и молодежь.

Известно, что конкуренцию чтению составляют именно компьютерные игры, и связка «книга – игра», а иногда триединство «книга – фильм – игра», значительно увеличивает читательскую аудиторию.

Бытует мнение, что за такими проектами будущее и что сейчас рождается новый жанр – упомянутое выше триединство. Я не очень в это верю, так как писатели – люди с оригинальным мышлением, и для них важнее создавать свои миры, а не втискиваться в предложенную издателем конструкцию. Но мы не будем обсуждать, хороши или плохи межавторские проекты, так как имеется более важный вопрос: стоит ли участвовать в них начинающему литератору?

Полагаю, что стоит: этот путь в литературу не хуже других. Если вы знакомы с какой-то компьютерной игрой и готовы написать роман в связанную с ней серию, упускать такую возможность нельзя. Во-первых, тут требуются небольшие романы с весьма несложным сюжетом, а во-вторых, публикация вполне реальна (я знаю подобные случаи). Вы можете спросить, не противоречу ли я сам себе – ведь в предыдущем абзаце я упомянул об оригинальном мышлении и нежелании куда-либо втискиваться. Но процесс обучения и самостоятельное творчество – разные вещи. На первом этапе очень полезно овладеть искусством «сочинительства по заказу», умением писать в рамках заданной концепции. Эту школу можно пройти, занимаясь переводами и сиквелами или работая в межавторском проекте. Ваше дело, сколько вы напишете таких вещей – десять, двадцать, тридцать, но в какой-то момент надо начинать трудиться над собственными произведениями. Иначе вы потеряете свой дар, превратитесь в безликого борзописца.

Завершая главу, хочу коснуться такого важного момента, как первая фраза произведения. Точнее, фразы; полагаю, что читатель, раскрыв книгу в магазине, все же знакомится не с первой строкой, а хотя бы с начальными абзацами. Напомню известную заповедь жанровой литературы: начало должно быть интригующим, чтобы сразу захватить внимание. Это относится не только к детективу, фантастике и любовному роману, но, вообще говоря, и к серьезной прозе.

Веллер в «Технологии рассказа» пишет:

«Эта проблема заслуживает самостоятельного исследования. Вопрос «Как начать?» довлеет над автором постоянно. Важность первой фразы отмечена многими и давно. Первая фраза – это камертон, задающий звучание всей вещи».

Несомненно, Веллер прав. Но звук камертона бывает то на редкость незатейливым, простым, то причудливым, таинственным, непонятным и даже скорее отпугивающим, чем привлекающим читателя. Вот начало романа Джона Фаулза «Волхв»:

«Я родился в 1927 году – единственный сын небогатых англичан, которым до самой смерти не удавалось вырваться за пределы тени уродливой карлицы, королевы Виктории, причудливо простершейся в грядущее. Окончил школу, два года болтался в армии, поступил в Оксфорд; тут-то я и начал понимать, что совсем не тот, каким мне хотелось бы быть».

За пресным малообещающим началом – роман на 800 страниц, полный мистики, эротики и странных психологических экзерсисов, осуществляемых над главным героем. Верно ли прозвенел камертон вначале?.. Это решать Джону Фаулзу – он как-никак британский классик.

Следующий пример – два фрагмента из исторического романа Георгия Гулиа «Викинг». Сначала – первые абзацы предисловия, затем – строки, открывающие повествование:

«Когда плывешь из Бергена в сторону Олесунна, на тебя непрестанно и пристально смотрят грозные скалы и вырастающие за ними суровые горы. Каменные монолиты скал кажутся темными в зимнюю пору, весной и осенью – серыми, а летом они покрыты зеленью.

Это – по правую руку.

А по левую – сплошная вода. Где ее конец? И есть ли за этой – то молчаливой, то невообразимо ревущей – стихией какая-нибудь суша, какие-нибудь острова или материки? Живут ли на тех островах или материках какие-либо существа? И что за существа?» «Он велел подбросить дров в огонь. Вскоре заиграло высокое пламя. Если долго смотреть на пламя, а потом осмотреться вокруг, то кажется, что темень повсюду: не видно углов большой комнаты, не видно черного потолка, и пола не видно. Идолов – этих резных столбов – тоже не видно».

Начало, полное романтики, зачин в стиле древней легенды. Так и есть: перед нами романтическая история о попранной любви, о кровавых схватках и мести и о том, как любовь возродилась снова. Автор настроил камертон, чтобы восприятие повести было безошибочно верным.

Еще один пример, очень необычный – Саша Соколов «Школа для дураков»:

«Так, но с чего же начать, какими словами? Все равно, начни словами; там, на пристанционном пруду. На пристанционном? Но это неверно, стилистическая ошибка. Водокачка непременно бы поправила, пристанционным называют буфет или газетный киоск, но не пруд, пруд может быть околостанционным. Ну, назови его околостанционным, разве в этом дело. Хорошо, тогда я так и начну: там, на околостанционном пруду. Минутку, а станция, сама станция, пожалуйста, если не трудно, опиши станцию, какая была станция, какая платформа: деревянная или бетонированная, какие дома стояли рядом, вероятно, ты запомнил их цвет, или, возможно, ты знаешь людей, которые жили в тех домах на той станции? Да, я знаю, вернее, знал некоторых людей, которые жили на станции, и могу кое-что рассказать о них, но не теперь, потом, когда-нибудь, а сейчас я опишу станцию. Она обыкновенная: будка стрелочника, кусты, будка для кассы, платформа, кстати, деревянная, скрипучая, дощатая, часто вылезали гвозди, и босиком там не следовало ходить. Росли вокруг станции деревья: осины, сосны, то есть – разные деревья, разные. Обычная станция – сама станция, но вот то, что за станцией, – то представлялось очень хорошим, необыкновенным: пруд, высокая трава, танцплощадка, роща, дом отдыха и другое».

Даю большой фрагмент текста, чтобы вы оценили витиеватый, притчевый, полусказочный стиль изложения. Такими словесными кружевами заполнены 250 страниц романа – на первый взгляд как бы бессюжетного, с длинными, безумно длинными предложениями; девяносто девять читателей из ста лишь хмыкнут и вернут книгу на полку. Оно и понятно, это Высокая Литература, не для них писано.

Я привел эти примеры, чтобы вас успокоить, исподволь внушив мысль, что начало – не такой уж фатальный момент. А потому не стоит мучиться и терзаться сомнениями; начинайте так, как вам нравится, как считаете нужным. Тем более что многие читатели, знакомясь с книгой в магазине, не смотрят в начало, а раскрывают книгу посередине и, выхватив несколько строк, решают, по душе ли прочитанное.

Часть III. Архитектоника литературного произведения

Глава 5. Идея

Нет на свете Свалки Идей, нет Центрального Хранилища, нет Острова Погибших Бестселлеров.

Хорошие идеи рассказов приходят в буквальном смысле ниоткуда, падают прямо на голову с ясного неба: две совершенно отдельные мысли сцепляются вместе, и под солнцем возникает что-то новое. Ваша работа не искать эти идеи, а узнать их, когда они появятся.

Стивен Кинг. «Как писать книги»

Архитектоника и архитектура означают одно и то же на греческом и латыни – зодчество, строительное искусство. Но термин «архитектура» применим к строительству зданий, а также в других случаях, когда речь идет о технике: например, можно сказать «архитектура компьютера» или «архитектура транспортной сети». Что же до греческого слова «архитектоника», то оно закрепилось за конструкцией литературных произведений, став равнозначным термину «композиция». Более подробные определения мы рассмотрим дальше, когда будем говорить о сюжете, сюжетных линиях, сценах, фабуле и тому подобном. Сейчас займемся таким основополагающим моментом, как идея.

С чего начинается любое произведение, хоть огромный роман, хоть короткий рассказ? Разумеется, с идеи, мелькнувшей в голове автора, затем обозначенной парой-тройкой фраз и превратившейся в результате в замысел.

Интригующее это слово – замысел… лежит рядом с умыслом, и веет от него чем-то секретным, загадочным… Правильно веет – ведь никому не известно, откуда и как приходят к нам идеи, замыслы и умыслы. Тайна за семью печатями!

Теолог скажет, что все идеи – от Бога, но с этим трудно согласиться, поскольку есть идеи жуткие – каннибализм, концлагеря, геноцид, насилие; получается, что дьявол – равноправный партнер в процессе потусторонней генерации идей. Марксизм-ленинизм настаивает, что идеи, как и прочие наши мысли, суть отражение объективной действительности, данной нам в ощущениях. Может быть, в этом истина: много лет мы отражали советскую действительность и мыслили на ее счет такое, что она не выдержала и спеклась.

А вот Роджер Пенроуз, один из крупнейших физиков современности, считает, что в Мироздании есть вселенский Банк Идей, откуда они распространяются, подобно квантам, испущенным звездами, и проникают в наши головы. Конечно, не в каждую, а исключительно в головы интеллектуалов. К ним – по чистому недоразумению – принадлежат и писатели.

Тайна, глубокая тайна человеческой психики!

Мы относим к этой таинственной области телепатию, телекинез, ясновидение, предсказание будущего и прочие сомнительные явления. А ведь перед нашими глазами имеется другой, безусловно паранормальный феномен. Уникальная способность – ею на протяжении тысячелетий обладали многие представители человечества, хорошо известные всем, – называется гениальностью. Гениям, трудившимся в сферах наук и искусств, мы обязаны развитием техники и культуры, прогрессом цивилизации. Особенность гениев в том, что им приходят принципиально новые идеи. Как? Неизвестно. Не исключаю, что мы не узнаем об этом никогда.

Что бы ни говорил Стивен Кинг (см. эпиграф), придумать – или уловить из космоса?.. – новую идею очень непросто.

Идеи – птицы вольные, приходят внезапно и являются, по-видимому, не плавным завершением логического процесса мышления, а неким стремительным скачком интуиции.

Это относится к идеям любого свойства, научным, техническим, литературным, музыкальным, идеям художников, актеров, режиссеров – словом, всех творческих людей.

Обратившись к литературе, увидим, что идей в этой области – или, если угодно, тем – ограниченное число, и их высказывали очень неординарные люди, реализовавшие эти идеи в своих произведениях. Для ясности перечислю ряд идей, ставших хрестоматийными и породивших целые литературные направления:

идея темпоральных путешествий и машины времени (Уэллс «Машина времени»);

идея о недоступной области земного шара, где до сих пор обитают динозавры (Конан Дойл «Затерянный мир»);

идея о ребенке, попавшем в младенчестве в джунгли и выращенном волками (Киплинг «Маугли»);

идея о человеке, заключившем договор с дьяволом – стареет его портрет, а сам он остается молодым (Уайльд «Портрет Дориана Грея»);

идея о пустоте в центре Земли и находящемся там населенном мире (Жюль Верн «Путешествие к центру Земли»);

идея о полете на Луну и вообще в космос (Сирано де Бержерак «Государства и империи Луны», «Государства и империи Солнца»);

идея эликсира, преображающего достойного человека в отъявленного злодея (Стивенсон «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»);

идея о человекоподобном существе, собранном из останков мертвецов (Мэри Шелли «Франкенштейн»);

идея о рукотворном летающем острове (Свифт «Путешествия Гулливера»);

идея о законе природы, ограничивающем человеческое познание (Стругацкие «За миллиард лет до конца света»);

идея о «попаданце», человеке, попавшем в прошлое (Твен «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура»);

идея о роботах (Чапек «R.U.R»).

Идея «Маугли» породила Тарзана и множество романов и фильмов на сходную тему, идеи «Затерянного мира» и пустотелой Земли также растиражированы в фильмах и фантастической литературе, а что касается роботов, путешествий во времени и в космосе, то количество книг даже нельзя вообразить. В последние 10–12 лет в отечественной фантастике была реанимирована тема янки-«попаданца», и я думаю, что на базе только этой идеи написано три-четыре сотни книг. Собственно, величина шлейфа последователей демонстрирует мощь и живучесть первоначальной идеи и неугасающий интерес к ее воплощению в различных вариантах.

Существуют, однако, идеи вовсе не новые, а древние, как египетские пирамиды, – скажем, идея трагической любви, идея зависти или смесь того и другого.

Успешный человек. Его любит прекрасная женщина. Исходящий злобой завистник пускает в ход клевету, донос или иное подлое средство, дабы навредить счастливцу. Скажете, тривиально? Но это идея «Отелло», «Графа Монте-Кристо» и множества других произведений о любимцах Фортуны, погибших из-за зависти.

Теперь я хочу разъяснить отличие идеи от неплодотворной мысли. Предположим, вы решили написать роман о пиратах. С моей точки зрения, это не идея, а расплывчатая аморфная мысль, не имеющая потенциала развития в сюжет. Попытаемся уточнить и сформулируем идею так: роман о благородном пирате в Карибском море. Опять-таки аморфно, нет толчка для завязывания интриги. И тут вам на память приходит Генри Морган, самый знаменитый морской разбойник и большой негодяй, но при том удачливый флотоводец. О его набегах, искусных уловках, победах на суше и море и захваченной добыче имеется много сведений. И вы решаете написать роман о благородном пирате. В основу сюжета положите эпизоды из жизни Моргана, его боевые операции. Это уже конкретная и полноценная идея. Жаль, что Сабатини ее уже реализовал, написав «Одиссею капитана Блада».

Еще один пример. Вы решили написать роман о поисках клада, но это опять же аморфно. Вы можете уточнять представление о кладе: клад разбойников, клад индийского махараджи, клад пришельцев из космоса, – но, кажется, и это делу не поможет. А теперь представьте, что клад спрятан в предреволюционные времена в одном из двенадцати стульев, и стулья эти разбрелись потом по свету. Героям нужно отыскивать их и взламывать. Какая превосходная идея! Сразу виден путь к приключениям, а значит, к превосходному сюжету.

Хотя мы ничего не можем сказать, как и откуда нисходят к нам идеи, разные варианты их появления ясны. В данном случае я имею в виду не глубинную сущность процесса, не загадочный факт генерации идеи, а предшествующие этому события. Варианты такие:

внешний импульс, внезапный толчок к идее – прочитанное в книге, увиденное по телевизору или в реальной жизни, подслушанное слово, всплывшее воспоминание, рассказанная кем-то история. Вслед за импульсом идея возникает мгновенно и сразу;

импульс недостаточно силен или недостаточно ясен, что-то смутное бродит в голове, ведет к долгим и временами мучительным раздумьям. Случается, что результат этих раздумий равен нулю, но бывает и обратное – они вдруг порождают идею;

идея приходит во сне или в состоянии полусонного транса – вероятно, под действием какого-то неосознанного подсознательного импульса.

Умберто Эко пишет о таких моментах:

«Толчок может быть глухим, импульсивным, подсознательным. Ощущение или воспоминание. Но после этого начинается работа за столом, и надо исходить из возможностей материала».

«Работа за столом» – дело исключительно важное. Вспомните: идея в первый миг озарения часто подобна сну, зыбкой памяти об отлетевших снах, чему-то такому, что еще не осознано, не осмыслено логически. А это значит, что идея может улетучиться, оставив вас страдающим и безутешным. Нужно поймать ее, как драгоценную жар-птицу, в клетку слов, оконтурить и связать словами – это и есть процесс осмысления.

Лучше всего тут же проговорить идею вслух, а потом сесть к столу, записать ее и оценить. Идея, надежно воплощенная в нескольких строчках, станет замыслом.

Еще несколько примеров идей-замыслов, оформленных словесно:

Напишу-ка я историю о любви юноши и девушки из двух знатных семейств, разделенных кровной враждой. Исход будет трагическим, влюбленные погибнут – отчасти из-за людской злобы и зависти, отчасти по недоразумению.

Отчего бы не вообразить искусственный мир в виде гигантского кольца вокруг светила? Его соорудила неведомая раса в древние времена, заселив представителями разных народов. Земной корабль терпит крушение в этом огромном мире, его экипаж вынужден скитаться в поисках помощи.

Предположим, есть у нас крутой боец-полковник лет сорока; предположим, есть мерзавец-бизнесмен – организует в сибирской тайге охоту на людей для западных миллионеров; а теперь представим, что полковник отдыхал в лесах с молодой женой и попался бизнесмену в лапы…

Не сочинить ли роман о старом ученом, продавшем душу дьяволу за возвращение молодости? Но вместе с молодыми годами вернулись и желания юных лет – наш герой стал кутить, волочиться за женщинами, сгубил невинную чистую девушку и кончил плохо.

Бедные молодые супруги накануне Рождества. У жены – роскошные волосы, а все богатство мужа – золотые часы. Он продает их, чтобы сделать жене подарок – дорогой черепаховый гребень; приходит домой и узнает: жена срезала волосы и продала их, чтобы купить ему цепочку к часам.

Что способствует появлению идей? В качестве их источников могут выступать:

собственные размышления, мечты, сны;

контакты с другими людьми, иногда очень мимолетные. Друг, коллега, случайный человек не то чтобы дарит вам идею, но скорее становится чем-то наподобие спускового крючка, импульса, ее порождающего;

сведения, полученные из СМИ: телевидение, радио, газеты, журналы, Интернет;

книги. Если идея автора вызывает восхищение, стоит задуматься: нельзя ли ее использовать как-то иначе?.. сотворить историю с другим сюжетом, подать ее в иной тональности, в ином жанре?.. Вспомним, что на основе идеи о злобном завистнике созданы трагедия «Отелло» и авантюрный роман «Граф Монте-Кристо». Кроме того, при чтении книги может возникнуть своя идея, если этот процесс подтолкнут какие-то слова и фразы;

экстремальные обстоятельства, душевное потрясение, сильные эмоции, как положительные, так и отрицательные. Например, зрелище разбушевавшихся стихий, смертельная опасность или восторг, который внушает полотно или статуя великого художника;

бытовые обстоятельства – к ним можно отнести яблоко, упавшее на голову Ньютона.

Несомненно, у нас появляется тем больше идей, чем больше информации мы воспринимаем. В этом смысле мы находимся в выигрышном положении сравнительно с писателями прошлого: они могли размышлять, читать, общаться с людьми, но круг их внешних впечатлений был ограничен. Кто из них видел губительную волну цунами, что надвигается на берег?.. Или гигантский смертоносный столб, встающий над вулканом, и огненные потоки лавы?.. Или кровопролитные сражения любых эпох, схватку рыцарей, морскую битву, танковую атаку?.. Что до нас, то мы все это лицезрели неоднократно, так как имеем телевидение, фильмы, а теперь еще и Интернет.

Поток информации, что льется с «экрана», огромен, он дарит нам потрясающие зрелища: виды Луны и Марса, взгляд на Землю из космоса, пейзажи морских глубин, джунглей Амазонки, гор Тибета, ледяных пустынь и оживленных мегаполисов. Нам практически доступны любые интересные места, мы можем увидеть любой крупный город Земли, любых животных, любые архитектурные сооружения, все чудеса света плюс происходящие в нем катаклизмы. Это колоссально обогащает, позволяет размышлять на самые разные темы, а чем больше мы размышляем, тем больше рождается идей.

Но что же делать, если идей все-таки нет – и, соответственно, нет замыслов? Напомню анекдот об иностранце, восхищенном английским газоном и желающем узнать секрет его красоты. А хозяин-британец ему говорит: все, мол, просто – стригите и сейте, сейте и стригите. И так двести лет. Вы тоже сейте и стригите: работайте, путешествуйте, слушайте, смотрите, читайте книги – и думайте. И так – лет двадцать. Глядишь, и взойдет на вашем газоне прекрасная зеленая трава.

Глава 6. Развитие идеи в сюжет и фабулу

Scribitur ad narrandum, non ad probandum.

Пишут для того, чтобы рассказать, а не для того, чтобы доказать.

Крылатое латинское выражение

Оконтурив идею дюжиной-другой слов и превратив ее в замысел, мы приступаем к следующим этапам: развитию замысла в сюжет и фабулу с помощью воображения и логики, а затем – к построению композиции, составлению плана и его претворению в текст. Понятие сюжета нам уже знакомо, но я все-таки напомню, что сюжет – основа повествования, изложение основных событий романа, повести или рассказа без их привязки к частям, главам и эпизодам. Сюжет вашей истории – то, о чем можно рассказать в немногих фразах и написать на одной странице. С этим понятием связан сюжетный план или сюжетная линия – проходящий через произведение повествовательный ряд.

Я напомнил эти определения, чтобы яснее высветились смысл фабулы и ее отличие от сюжета. Фабула (от латинского «fabula» – «рассказ»), как пишет Квятковский, – последовательное развитие событий в литературном произведении на основе сюжета. История, задуманная нами, на подготовительном этапе как бы расширяется, распухает по мере нашего движения от идеи к тексту. Сначала идея – одна-две фразы, зародыш повествования; затем сюжет – двадцать-тридцать предложений, страница-полторы. На них описаны интрига и суть истории; затем фабула – четыре, пять, шесть страниц с изложением развития событий. Можно сказать, что сюжет – краткий рассказ, грубый слепок нашей будущей истории, а фабула – рассказ более длинный и подробный, слепок более точный.

Чтобы прояснить это окончательно, я вновь обращусь к повести о храбром рыцаре Айвенго.

ИДЕЯ РОМАНА «АЙВЕНГО»

Конфликт между саксами и нормандцами и попытка принца Джона захватить престол – в дни, когда король Ричард Львиное Сердце, бежав из плена, тайно возвращается в Англию, чтобы восстановить свою власть над страной. В центре повествования – его соратник, молодой рыцарь Айвенго, также вернувшийся на родину из Крестового похода.

СЮЖЕТ РОМАНА «АЙВЕНГО» (повторение из главы 4)

Англия, конец XII века, времена Третьего крестового похода. Смутная эпоха в английском королевстве: король Ричард Львиное Сердце, возвращаясь из Палестины, взят в плен герцогом Австрийским. Страной правит его младший брат принц Джон, мечтающий захватить престол, готовит заговор и плетет интриги.

Рыцарь Айвенго, сын знатного сакса Седрика и соратник короля Ричарда, тайком вернулся на родину. Айвенго любит леди Ровену, воспитанницу Седрика, но с отцом он в ссоре. Одновременно в Англии появляется Бриан де Буагильбер, рыцарь Ордена Храма и давний враг Айвенго. На турнире, устроенном принцем Джоном, Айвенго выбивает из седла Буагильбера и по праву победителя объявляет Ровену королевой любви и красоты. Молодой рыцарь ранен во время схватки, и ему помогает красавица Ревекка, дочь богатого еврея Исаака, питающая к Айвенго безответную любовь.

Ревекка приглянулась храмовнику Буагильберу, нормандец де Браси хочет жениться на Ровене, и рыцари решают захватить девушек на обратном пути с турнира. Сделав это, они везут пленников (вместе с раненым Айвенго) в замок местного феодала Фрон де Бефа. Но о нападении становится известно лесным молодцам Робин Гуда. Он собирает своих стрелков, к нему присоединяется король Ричард, вернувшийся в Англию под видом странствующего рыцаря. Они штурмуют замок и, перебив его защитников, освобождают пленных. Только Буагильберу удается бежать, и он увозит с собой Ревекку.

Храмовник скрывается в прецептории Ордена, но гроссмейстер Лука Бомануар, узнав о Ревекке, объявляет ее ведьмой. На судилище, которое должно приговорить девушку к смерти, она требует Божьего суда – поединка ее защитника Айвенго с Буагильбером. Во время этой схватки Буагильбера настигает Божья кара – он падает мертвым с коня.

Появляется король Ричард с сильным отрядом воинов, пленяет заговорщиков и объявляет о своей особой милости к Айвенго. Финальные эпизоды – свадьба Айвенго и Ровены и встреча Ревекки с Ровеной. Красавица еврейка навсегда покидает Англию.

ФАБУЛА РОМАНА «АЙВЕНГО»

Англия, конец XII века, времена Третьего крестового похода. Смутная эпоха в английском королевстве: король Ричард Львиное Сердце, возвращаясь из Палестины, взят в плен герцогом Австрийским. Страной правит его младший брат принц Джон, мечтающий захватить престол, готовит заговор и плетет интриги. Это экспозиция.

Молодой рыцарь Айвенго, соратник короля Ричарда Львиное Сердце, тайком вернулся на родину. Айвенго в ссоре со своим отцом, знатным саксонским таном Седриком, который не может простить сыну, что тот примкнул к Ричарду, норманну, потомку Вильгельма Завоевателя. Никем не узнанный под видом пилигрима из Святой земли, Айвенго добирается до отцовской усадьбы. Он хочет увидеть леди Ровену, знатную красавицу, воспитанницу Седрика и свою нареченную. Айвенго и Ровена любят друг друга, но Седрик, гневаясь на сына, разрушил их предполагаемый брачный союз. Это завязка сюжета.

Начинается развитие действия. Вечером в усадьбе Седрика оказались и другие путники: приор местного аббатства Эймер, рыцарь Ордена Храма Бриан де Буагильбер, их слуги и оруженосцы. Из милости Седрик дал приют богатому еврею Исааку. Айвенго догадывается, что на следующий день, когда все путники покинут усадьбу Седрика, Исаак будет ограблен людьми Буагильбера. Ночью он тайком выводит его из дома и провожает в безопасное место. За это благодарный Исаак обещает Айвенго коня и рыцарские доспехи.

Принц Джон, правитель Англии на время отсутствия короля, желая захватить престол, ищет поддержки у нормандских баронов, у рыцарей Храма и иоаннитов, обладающих реальной воинской силой. Его ближайшие соратники – сэр Вальдемар Фиц-Урс, Реджинальд Фрон де Беф, братья Альберт и Филипп Мальвуазены, Морис де Браси и храмовник Буагильбер. С целью укрепления союза заговорщиков Джон решает устроить рыцарский турнир у городка Ашби. Здесь собираются его сторонники, а также множество знатных людей и толпы простонародья; присутствуют Седрик с Ровеной и своими домочадцами и еврей Исаак с дочерью, красавицей Ревеккой.

В схватках удача благоволила рыцарям принца Джона, пока на ристалище не появился никому не ведомый воин с опущенным забралом (это Айвенго). Сбросив с лошадей Буагильбера и других рыцарей, он по праву победителя может выбрать королеву любви и красоты, и его выбор падает на Ровену. Айвенго делает это не открывая лица. В каждом его жесте видны отвага и изящество. Прекрасная еврейка Ревекка влюбляется в него. Она еще не знает, что приглянулась другому рыцарю, храмовнику Буагильберу.

На следующий день назначена групповая схватка, в которой предводителями партий выступают Буагильбер и Айвенго, так и не раскрывший своего инкогнито. На стороне Айвенго сражается могучий воин, таинственный Черный Рыцарь. Айвенго снова объявлен победителем и по приказу принца Джона открывает лицо. Он смертельно бледен – в схватке ему нанесли тяжелую рану. Ровена и Седрик узнают его. Седрик ошеломлен и с некоторым опозданием посылает слуг, велев забрать сына. Но слуги не могут исполнить этого – раненый рыцарь исчез. Состязания тем временем продолжаются, на поле выходят лучники, и победа в стрельбе достается йомену Локсли.

Принц Джон устраивает пир, пригласив своих сторонников, а также знатных саксов Седрика и Ательстана. Заходит речь о леди Ровене и ее богатом наследстве; де Браси, соблазненный этим, решает похитить девушку с помощью Буагильбера.

Тем временем таинственный Черный Рыцарь, незаметно покинув ристалище, углубился в дремучий лес (это король Ричард, вернувшийся в Англию). Он находит жилище отшельника, с которым проводит ночь за выпивкой и приятной беседой (отшельник – не кто иной, как монах Тук из шайки Локсли).

Седрик с домочадцами и слугами отправляется домой. На лесной дороге он встречает Исаака с дочерью; при них – крытые носилки, где лежит раненый Айвенго. Седрик разрешает им присоединиться к своему каравану, но вскоре его отряд подвергается нападению. Люди, переодетые разбойниками, пленяют их и привозят в замок Фрон де Бефа. У каждого из трех рыцарей, собравшихся здесь, свои планы: де Браси хочет жениться на Ровене и завладеть ее богатыми землями; Буагильбер намерен сделать Ревекку своей наложницей; Фрон де Бефу нужны деньги – выкуп от Седрика, Ательстана и Исаака. Но внезапно под стенами цитадели звучит рог и три предводителя получают вызов на бой.

Локсли, уже узнавший о пленении знатных саксов, встретился с Черным Рыцарем, и они решили, собрав окрестных йоменов, штурмовать замок. Штурм описан во всех подробностях: совещания предводителей той и другой стороны, обстрел замка лучниками, яростный натиск осаждающих, схватка Черного Рыцаря с Фрон де Бефом, разбитые Черным Рыцарем ворота, захват передовой башни, преодоление рва, поджог, устроенный Урфридой, смерть Фрон де Бефа в огне и пленение де Браси. Сопутствующие события: Фрон де Беф пытает Исаака, вымогая у него деньги; шут Вамба, проникнув в замок, помогает Седрику бежать; Ревекка ухаживает за раненым Айвенго, проникаясь к нему искренним и безответным чувством; рассказ о том, как Айвенго оказался на попечении прекрасной еврейки.

Цитадель пала, ее защитники перебиты, пленники спасены. Черный Рыцарь выносит Айвенго из горящего замка. Фрон де Беф погиб, де Браси взят в плен, но Буагильберу удается ускользнуть. Он увозит с собой Ревекку и скрывается с ней в Темплстоу, прецептории Ордена Храма.

Заключительные эпизоды романа. Принц Джон дает пир в Йоркском замке. Появляется де Браси, отпущенный Черным Рыцарем, и сообщает, что король Ричард уже в Англии. Джон в ужасе. Потом ему приходит в голову, что Ричард странствует сейчас в одиночестве, и лучшим выходом будет тайное убийство брата. Джон посылает на его поиски отряд особо доверенных воинов.

Исаак, отчаявшись, едет в Темплстоу, где обращается к Луке Бомануару, гроссмейстеру Ордена, с покорной просьбой вернуть похищенную Буагильбером дочь. Но Бомануар прогоняет старого еврея; гроссмейстеру более удобна другая версия: Ревекка – ведьма, околдовавшая Буагильбера. Собирается суд Ордена, и Ревекка, понимая, что ее ждет смерть на костре, требует Божьего суда – поединка ее защитника с Буагильбером.

Последнее свидание Буагильбера с Ревеккой. Рыцарь Храма любит красавицу еврейку и понимает, что стал причиной ее несчастий. Он просит девушку бежать с ним в далекие страны, сулит ей власть и богатство, но Ревекка непреклонна; хоть смерть страшит ее, она вновь отвергает Буагильбера.

Король Ричард (Черный Рыцарь) перевозит раненого Айвенго в ближайший монастырь и отправляется в дорогу, держа путь к баронам, своим сторонникам, собирающим войско. В лесной чаще на Ричарда нападают убийцы, посланные принцем Джоном. На помощь королю приходят йомены Локсли (Робина Гуда), и Ричард наконец открывает им свое имя и титул. В этот момент появляется Айвенго. Он не остался в монастыре, а тайно последовал за своим королем. Вместе они едут в Конингсбург, замок Ательстана, где встречаются с Седриком и Ровеной. Король просит, чтобы Седрик вернул сыну свою милость и не противился его браку с Ровеной.

У прецептории Темплстоу в ожидании поединка между Буагильбером и неведомым защитником Ревекки собрались рыцари Храма. Появляется Айвенго; он еще не оправился от ран, однако готов к бою. В схватке его копье лишь задело щит храмовника, но тот рухнул с коня на землю. Божий суд свершился, Буагильбер мертв, Ревекка свободна. Это кульминация романа: порок наказан, справедливость торжествует.

Грохочут копыта, и к ристалищу Темплстоу подъезжает король Ричард с большим отрядом воинов. Его сторонники уже заняли цитадель храмовников. Король требует повиновения от гроссмейстера Ордена, но Лука Бомануар отказывает Ричарду и собирается вернуться во Францию. По приказу короля воины хватают заговорщиков из числа рыцарей Храма (позже они будут казнены).

Финальные эпизоды, развязка. Состоялось бракосочетание Ровены и Айвенго. В один из дней после этого Ревекка приходит к Ровене, благодарит ее, преподносит в подарок драгоценности и прощается навсегда. Ревекка и ее отец Исаак покидают Англию и уезжают в Испанию, в мавританские владения Боабдила. Роман завершается краткой экспозицией о дальнейшей судьбе Айвенго и Ровены.

Я не говорю, будто наилучшим образом изложил замысел, сюжет и фабулу романа «Айвенго». Но изложение может быть примерно таким. Нам важны не изящество стиля и абсолютная точность, а суть. И теперь мы можем констатировать:

в сюжете важны страна и эпоха, а фабульные события уточняют время действия, срок, в течение которого действие происходит, и места конкретных происшествий;

в фабуле поименно названо больше персонажей, чем в сюжете, а основные герои, важные в сюжете, описаны подробнее. В частности, говорится о тех или иных резонах их действий;

сюжет фактически лишен структуры, тогда как более двадцати фрагментов фабулы имеют тенденцию перерасти в главы романа. События излагаются в фабуле в хронологической последовательности, что позволяет составить поглавный план и решить, будут ли в романе части и главы или только главы;

момент кульминации намечен уже в сюжете и уточнен в фабуле: это эпизод Божьей кары, когда храмовник падает мертвым, хотя копье Айвенго едва задело его;

фабула предполагает, что некоторые важные обстоятельства уже продуманы автором и, вероятно, «положены на бумагу» – собственно, это и есть развитие сюжета в фабулу.

Последний пункт требует уточнения. Процесс развития сюжета включает следующие моменты:

1. УСТАНОВКА ВРЕМЕНИ – когда происходят события и примерно какое время они занимают. Срок действия, обычно часы или дни в рассказе или более длительный период, если речь идет о повести и романе, может явным образом не сообщаться читателю, но автор обязательно должен его себе представлять. Примерная раскладка событий по времени тоже полезна, она дает понимание, как долго длится тот или иной эпизод – например, путешествие персонажа из одного места в другое с учетом используемых транспортных средств (запряженной лошадьми повозки, парусного корабля, автомобиля или самолета). Эпоха, когда происходят события, в историческом повествовании указывается явно, иногда с точностью до дат. Если же действие происходит в наши дни или близкие к ним, можно использовать другой способ – расставить временные маркеры, связанных со значимыми и наверняка известными читателю фактами. Например: это случилось за месяц до чернобыльской катастрофы; в тот год советские войска начали покидать Афганистан; президентом США был избран Буш-младший; в программе «Время» сообщили, что под Челябинском упал метеорит.

2. УСТАНОВКА МЕСТА ИЛИ МЕСТ – где происходят события, в какой стране, городе или городах, на каких улицах, в каких природных зонах, на суше или на море, в поезде, на корабле, в самолете. Если персонажи странствуют, нужно прикинуть их маршрут и учесть особенности местности – горы, лес, пустыня, ледник, река и т. д. В момент разработки фабулы не нужно знать это с точностью, но общие понятия должны у автора иметься: например, действие происходит в Москве и Подмосковье, или в джунглях Амазонки, или среди ледяных вершин Гималаев.

Я считаю, что расчет по оси времени – более важная процедура, чем определение места или мест.

С временем легче ошибиться, чем с местом: вы не забудете указать название города, расскажете о ландшафте, если сцена происходит на природе, опишете корабль, дом, комнату, но если при этом вы забыли подсчитывать время, может произойти нелепость. Предположим, вы написали роман на пятьсот страниц. Но вы не расставили отметки времени, то есть фраз типа: «на следующее утро», «прошел день», «миновала неделя», «через месяц он оказался там-то и там-то»; в результате у читателя создается впечатление, что на все действие понадобились сутки. Так что не забывайте, что поток событий движется во времени, и его нужно расчленять на эпизоды, привязанные к конкретным дням или, возможно, годам.

Эпоха – важнейший фактор в любом произведении, от него зависит, что вы, собственно, пишете – историческую или современную повесть.

В случае фантастического произведения, когда описывается некая планета, в сказочном (фэнтези) или близком к реальности ключе (НФ) установка времени и места превращается в установку Мироздания. Нужно нарисовать карту воображаемого мира, представить его географию, его города, природу и ландшафты, придумать, какие там обитают животные, какие растут деревья и травы, какие разумные создания живут в этом мире, описать их историю, обычаи, общественные отношения, одежды и предметы быта, особенности языка. Блестящим примером такой установки мира стал цикл Роберта Сильверберга о Маджипуре: «Замок лорда Валентина», «Маджипурские хроники» и «Понтифекс Валентин».

3. ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О ГЛАВНОМ ГЕРОЕ ИЛИ ГЕРОЯХ чаще всего формируется одновременно с установкой времени и места. Удивляться не стоит – ведь реальность произведения (а это первым делом – время и место) теснейшим образом связана с героями. Мы воображаем их в настоящем, или в прошлом, или в фантастическом мире, и это Мироздание напрямую зависит от того, кто наш герой: врач одной из больниц Петербурга, воин Александра Македонского или капитан космического корабля. Три-четыре таких слова (очень краткое описание) определяют время, место и статус главного персонажа. Сочинять его биографию еще рано, но нужно представить, кто он, мужчина или женщина, какого примерно возраста, какой внешности, какого нрава – ведь его характер в придуманных нами обстоятельствах будет одной из движущих сил интриги.

4. ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О ВТОРОСТЕПЕННЫХ ПЕРСОНАЖАХ – кто друг нашего героя, кто враг, кто к нему равнодушен, но сыграет определенную роль в повествовании. Не нужно придумывать всех, кто со временем населит наш рассказ или роман – в данный момент к жизни, пусть еще смутной, вызываются только основные персонажи, фигуры влияния и действия. Они могут еще не иметь имен и определяться своей главной функцией: Верный Друг, Возлюбленная-Изменница, Злодей Завистник, Суровый Начальник, Родители, Шутник и т. д.

5. ПРИМЕРНОЕ РАЗВИТИЕ ДЕЙСТВИЯ: интрига, завязка событий, их дальнейшее развитие (всегда и только по линии главного героя или по нескольким линиям), моменты локальных кульминаций, главная кульминация, развязка. Фактически это означает, что, придумав сюжет и представляя время и место действия, а также в общих чертах героя и трех-четырех основных персонажей, вы должны вкратце сочинить свою историю, рассказать ее самому себе, дополняя различными деталями, а потом записать. При этом могут возникнуть вопросы, требующие ответов. Например: ваш герой – хирург. Какая у него специализация? Начинающий ли он медик или опытный? Возможно, уникальный специалист с золотыми руками, и это вызывает зависть коллег? Возможно, завистники его подставили – как?

Сможете ли вы, автор, достоверно описать хирургическую операцию? Нужен ли для этого консультант? Кто из знакомых может им стать?

Другой пример: вы творите фантастическую историю о «попаданце», молодом человеке редких достоинств и мужества, провалившемся из нашего времени прямиком в XVIII век, на пиратский корабль. Как он может завоевать уважение разбойной ватаги? Что он умеет делать лучше, чем эти не очень образованные мореходы? Если он россиянин, то откуда он знает английский, французский или голландский язык? Как он объяснит свое присутствие на корабле? Какая тактика будет наиболее разумной, чтобы выжить?

Задавая себе подобные вопросы и отвечая на них, вы уточняете характер своего героя и его ситуацию и при этом неизбежно вызовете к жизни несколько его врагов и друзей.

Это позволит насытить фабулу подробностями, разработать сюжетные ходы, продумать роли персонажей, наметить внезапные повороты в своей истории и, возможно, изобрести тайну и хитроумный способ, как раскрыть ее неожиданно для читателя. Тайна, загадка – обязательный элемент не только для детектива, она очень украшает любое повествование.

Теперь можно продумать биографии основных персонажей (об этом мы поговорим в части четвертой) и заняться строительством, то есть композицией.

Под композицией понимается логически мотивированное расположение деталей в литературном произведении и взаимное соотношение этих деталей. Решение подобных вопросов фактически выливается в поглавный план, где вы в хронологической последовательности расписываете сцены или эпизоды.

Этим мы займемся в следующей главе, а сейчас я хочу поведать вам об одном случае. Он покажет, что литературные нивы можно возделывать по-разному, с планом и без плана, с тщательно проработанным сюжетом и без такового.

Жили-были два именитых американских писателя-фантаста, супруги Ли Брекетт и Эдмунд Гамильтон. Супруги, но не соавторы; они сочиняли каждый свое и, соблюдая профессиональную этику, не лезли в творческий процесс друг друга. Но вот однажды пришла им мысль написать повесть «Старк и звездные короли» (Старк – персонаж Ли Брекетт, а звездные короли, как известно, от Гамильтона). Итак, после нескольких дней независимого обдумывания сюжета Гамильтон поинтересовался у жены, где ее конспекты – то есть тот самый план со всевозможными приложениями (фабула, биографии героев, перечень сюжетных ходов и т. д.); как вы понимаете, Гамильтон хотел прочитать его, чтобы ознакомиться с плодами размышлений супруги. Однако Ли Брекетт ответила, что никаких конспектов у нее нет и никогда таковых не водилось. «Как же ты пишешь?» – удивился Гамильтон. «Я просто начинаю с первой строки и иду дальше», – пояснила жена.

Гамильтон был потрясен; я, прочитав об этом эпизоде, признаться, тоже. Но причины потрясения были разные. Гамильтон всегда составлял «конспект» – иными словами, разворачивал фабулу в подробную сюжетную разработку, тогда как Ли Брекетт опиралась лишь на краткое представление о сюжете и писала, как говорится, «из головы». В своих воспоминаниях Гамильтон замечает, что это показалось ему очень странным, так как для него такой способ казался трудным и вообще неприемлемым. А я удивился потому, что пишу иногда тем, а иногда другим способом, но метод «начнем с первой строки и пойдем дальше» казался мне вроде бы незаконным – и вот выясняется, что Ли Брекетт именно так и сочиняла!

Кстати, с Ли Брекетт солидарен Хемингуэй. В 1958 году в беседе со школьниками прозвучал вопрос: «Намечаете ли вы план будущего романа?» Хемингуэй ответил так: «Нет, я просто начинаю писать. Литература возникает на основе того, что вы знаете. Если вы придумали удачно, то написанное вами становится большей правдой, чем ваши воспоминания[5].

Итак, существуют два полярных метода творения воображаемой реальности – логический и интуитивный. В первом случае вы сочиняете сюжет и фабулу, разрабатываете биографии персонажей, продумываете композицию, составляете поглавный план. Кроме этого, у вас, вероятно, имеется ворох заметок: пейзажные зарисовки, описания внешности героев, расчет времени, справочные материалы. Во втором случае вы обходитесь без всяких «конспектов» и, имея некоторое представление о сюжете, садитесь и пишите. Возникает вопрос: как такое может быть?

Может, если у автора очень развито воображение и он способен удержать в себе, в своем разуме, памяти и эмоциональной сфере придуманную им вселенную. В первой главе я говорил о феномене погружения, когда сочинитель как бы живет в двух мирах: в реальном земном и в своем вымышленном единоличном. Это ощущение глубокой причастности к созданному собственным воображением миру и обитающим в нем персонажам подсказывает естественное развитие сюжета; автор чувствует, что его герои должны говорить и действовать именно так, а не иначе. Течение событий диктует логику их поступков, а они, в свою очередь, сказываются на событиях, и автор интуитивно понимает, куда и как двигать сюжет, что должно случиться дальше. Это отличный способ, и я советую использовать его как можно чаще, ибо в нем сокрыта правда вашей истории.

Не надо опасаться, что интуитивный метод доступен лишь избранным, сочинителям с хорошей памятью и могучим воображением, людям духовным и эмоциональным, способным отрешиться от реальности и полностью уйти в свои мечты. Это, конечно, так, но кто же запрещает вам иметь подкрепление в виде написанной фабулы, плана и других материалов?

В результате мы приходим к выводу, что лучше всего совмещать оба способа, причем то, что подсказывает интуиция, полезно записывать, не полагаясь на память.

В конце главы я хочу предложить упражнение: вот три замысла или даже сюжета. Попробуйте додумать их и развить в фабулы – примерно на три-четыре страницы.

ВАРИАНТ 1, серьезная проза или триллер

Молодая красивая девушка приезжает с периферии в столичный город и поступает в вуз – театральный институт, институт культуры или что-то в этом роде. В нее влюбляется юноша-студент, но она не спешит отвечать ему взаимностью. Ей оказывает внимание доцент института старше ее лет на пятнадцать, холостой или женатый – по вашему выбору. Доцент знакомит героиню со своим приятелем, деятелем шоу-бизнеса, который может способствовать ее карьере (топ-модель, актриса в сериале, ведущая на ТВ и т. д.). Этот приятель может жить в том же столичном городе или, например, обосноваться в Париже, Мюнхене, Риме – там, где вы пожелаете. Героиня отправляется к нему, он предлагает ей раздеться, чтобы оценить фигуру, и насилует девушку. Потом объясняет ей известную истину: на экран попадают через диван. Героиня уходит от него в слезах. Влюбленный студент, узнав об этом печальном событии, клянется отомстить насильнику, а заодно и доценту. Может быть, он кого-то убьет – дальше думайте сами.

ВАРИАНТ 2, фантастика

Петербург и другие места, наши дни. Герой – психолог, изучающий феномен гениальности, мечтающий выяснить, как и откуда к гениям приходят новые идеи. Постепенно он приходит к мысли, что между Землей и Космосом имеется некая связь ментального порядка, но этот канал ведет не прямо к гениальным личностям, а к загадочным людям с особым даром – коннекторам, или связующим. Именно они инициируют гениев, и от них, в сущности, зависит прогресс земной цивилизации. Герою удается проникнуть в тайную организацию коннекторов. Дальнейшие ходы могут быть такими: у героя обнаружился дар коннектора; он выяснил, что коннекторы – инопланетные пришельцы; его пытаются уничтожить некие силы, желающие задержать технический прогресс на Земле; он контактирует с ученым-физиком, и тот свершает великое открытие – например, разрабатывает способ межзвездных перемещений.

ВАРИАНТ 3, детектив

Герой – частный сыщик. Он знакомится с симпатичной блондинкой (брюнеткой, шатенкой или рыжей с зелеными глазами), между ними завязываются отношения, но вскоре выясняется, что девушка себе на уме. Она просит сыщика помочь ее родителям, вложившим изрядные деньги в коммерческую фирму (возможно, это фирма-пирамида типа МММ). Глава фирмы Икс убит, фирма рухнула, но есть подозрение, что ее финансы не пропали, их увели куда-то за рубеж. Детектив начинает расследование и быстро выясняет, что Икс был мошенником, так что имеется масса людей, которые могли бы прикончить его из мести. Но Икс не являлся истинным хозяином фирмы – он подставное лицо Игрека. По приказу Игрека и убили Икса, чтобы объявить фирму банкротом и прикарманить деньги. Для разработки дальнейших сюжетных ходов смотрите телевизор – там рассказывают множество таких историй.

Глава 7. Композиция. Сюжетные линии, сцены, главы, части

Любой вымысел – это архитектурное сооружение, возведенное фантазией на фундаменте из фактов, персонажей, обстоятельств, которые засели в памяти автора и дали толчок его творческому воображению.

Марио Варгас Льоса. «Письма молодому романисту»

Выше мы определили композицию как закономерное, логически мотивированное расположение деталей в литературном произведении и взаимное соотношение этих деталей. О каких же деталях в данном случае идет речь? Что является кирпичиками или блоками, слагающими текст? Такая деталь уже была названа – это эпизод или сцена.

В словаре Квятковского под эпизодом понимается небольшая часть романа, пьесы, повести, играющая в развитии фабулы определенную структурную роль. Я бы определил эпизод или сцену несколько иначе: это логически завершенный фрагмент художественного текста, содержащий описание некоего события или событий, за которым следует другой фрагмент, связанный или не связанный с предыдущим. События в эпизоде надо понимать широко: это может быть диалог нескольких лиц или внутренний монолог героя, его воспоминания, описание пейзажа или каких-то действий, сражения, погони, мирной сцены и так далее.

Эпизоды-сцены слагают любое литературное произведение, даже очень короткий рассказ. Давайте еще раз вернемся к миниатюре Сергея Андреева «Убийство» и прочитаем ее:

«Мне снился сон, будто идет какая-то облава и выслеживают меня. Я скрываюсь в заброшенном пустом доме и слышу, как удаляются кованые сапоги и грохочут в тишине. Но человек в зеленой униформе возвращается и ходит из комнаты в комнату, приближаясь. Вот он встал в проеме двери… это же Серега, мой приятель! Зеленое пятно сквозь прорезь прицела, я стреляю – и, как это бывает во сне, Серега валится назад, назад и вбок. Я цепенею. Я жду. Можно уходить. Последнее, что я вижу, – это белое лицо среди кирпичей.

…Я хорошо запомнил эту картину, так что даже сумел пересказать ее вечером Женьке, супружнице Сереги. Тот уехал в командировку на пару недель, а я купил хорошего вина и зашел к ней.

– Сегодня-то сможешь остаться? – спросила она, когда мы поужинали.

– Останусь, – сказал я и вытер губы салфеткой.

Она улыбнулась, расторопно поставила грязную посуду в раковину и отправилась принимать душ».

Здесь две четко локализованные сцены: сон-видение героя и последующая реальность (он беседует с женой приятеля). Но, разумеется, миниатюра и даже не очень маленький рассказ могут состоять только из одного эпизода.

Назовем острыми сценами те, в которых описываются битвы, поединки, погони, катастрофы и всевозможные бедствия, эротика, насилие, тяжкие душевные переживания героев, ссоры, оскорбления, гневные диалоги и монологи, сцены внезапных озарений и высокого эмоционального накала. Такие сцены могут встретиться в любом рассказе или романе, но обычно ими изобилуют приключенческие, фантастические, исторические и другие остросюжетные произведения, боевики, триллеры, эротическая литература.

Прочие сцены могут быть такими: диалоги (беседы двух и более лиц), монологи и размышления героя, размышления и комментарии автора, бытовые сцены, описания (пейзаж, животные, растения, дома, жилища и их обстановка, облик персонажей, их одежда и т. д.), динамичные сцены (что-то происходит), любовные сцены, сцены объяснительные (историческая справка, биография героя, принцип действия какого-то прибора или механизма), вставная новелла и тому подобное.

Каждый эпизод относится к одной или к нескольким сюжетным линиям. Последнее связано с тем, что в сцене могут действовать два, три и более значимых персонажей – например, главный герой, его возлюбленная и злодей-соперник; таким образом, в этот момент их сюжетные линии пересекаются.

Иногда я представляю себе конструкцию романа в виде цветных нитей, протянувшихся между двумя стержнями начала и конца. Цвет нити соответствует определенной сюжетной линии, определенному персонажу, на нити нанизаны жемчужины-эпизоды, и многие из этих жемчужин висят на нескольких нитях. Есть нити длинные, идущие от стержня-начала до стержня-конца, и на них жемчужины нанизаны густо – это основные планы повествования. Есть нити короткие, они начинаются у какой-нибудь жемчужины и проходят еще через одну, две, три – это планы второстепенных персонажей и побочных тем.

Некоторые жемчужины крупнее прочих, но не потому, что текст соответствующего эпизода велик, а по другой причине: крупная жемчужина – особо важный эпизод, с которым связан внезапный поворот сюжета, перемена судьбы героя (возможно, но необязательно это острая сцена). Наконец, есть какое-то количество, но не очень много, самых крупных жемчужин – это моменты кульминации. Может быть, такая жемчужина только одна.

Чтобы окончательно с этим разобраться, приведу пример. Пусть главный герой у нас сыщик, и от его лица ведется повествование; кроме того, имеются второстепенные персонажи (преступник, круг подозреваемых лиц, а также возлюбленная и помощник сыщика); наконец, у нас есть тайна (она же – движущий действие конфликт): кто убил? В этом случае в каждом эпизоде будет присутствовать сюжетная линия главного героя, а линии прочих «участников спектакля» проявятся там, где эти лица действуют или о них говорят и вспоминают другие персонажи.

По многим эпизодам (может быть, по всем) тянется сюжетная линия раскрытия тайны, тесно переплетенная с линией героя-сыщика.

У проходных персонажей – например, у красотки, с которой наш детектив перемигнулся в трамвае, – линий как таковых нет; они маячат где-то на уровне фона, создают его, появляются на миг и исчезают. Необходимо, чтобы сюжетные линии были завершены, иначе произойдет неясный обрыв судеб персонажей – логическая неувязка, нежелательная в любом произведении.

В крупном романе количество эпизодов, распределенных по главам, может составлять несколько сотен. В рассказе их гораздо меньше, и, как я уже говорил, весь рассказ может состоять из одного эпизода. В миниатюре Андреева «Убийство» эпизодов два, а в коротком рассказе Чехова «Толстый и тонкий» – только один: герои встречаются на вокзале, беседуют и расходятся.

Далеко не всегда удается с полной определенностью разделить текст на эпизоды. Представим такую ситуацию из «Винни-Пуха»: в начале главы Пух обсуждает с Пятачком свойства липового меда, затем Пятачок удаляется (эпизод завершен), приходит Кролик (новый эпизод), чтобы рассказать Пуху о своих друзьях и родичах. Это два последовательных эпизода с разными участниками, причем второй продолжает первый, так как в обоих случаях присутствует Пух.

Теперь представим, что Пятачок не ушел, когда появился Кролик, и они продолжают разговор втроем – о меде, родичах Кролика и других занимательных вещах. Можно считать, что с появлением третьего персонажа начался новый эпизод либо что вся беседа – единый эпизод. Я бы все-таки счел данный диалог одной и той же сценой, поскольку в новом эпизоде обычно меняется тема повествования – это очень заметно в миниатюре «Убийство».

Если вернуться к рассказу О. Генри «Дары волхвов» и разделить его на эпизоды по месту действия, то их окажется три: Делла в своей квартирке; Делла выходит в город, продает свои волосы и покупает цепочку Джиму; Делла снова дома – беседа с Джимом и вручение подарков. Но три эти сцены связаны так тесно, так явно продолжают друг друга, что их можно рассматривать как один целостный эпизод, занимающий весь рассказ.

В определении эпизода было отмечено, что следующий за ним фрагмент текста может быть связан или не связан с предыдущим. Понятно, что неопределенность с границами эпизодов возникает именно тогда, когда такая связь присутствует, тема предыдущего эпизода продолжается в последующем, и разница в составе персонажей или мест действия не имеет большого значения.

Изменение темы – верный признак конца одного эпизода и начала другого.

Рассмотрим пример с героем-сыщиком (глава 6, вариант 3-го сюжета), договорившимся встретиться с нанявшей его блондинкой для обсуждения разыскных мероприятий. Глава начинается: детектив едет в свой офис, размышляя по дороге о прелестях девушки-красавицы; затем действие переходит к блондинке – она тоже направляется в офис, но мысли у нее отнюдь не амурные, она думает о своем деле, о пропавших деньгах; детектив и девушка встречаются, беседуют, и некий новый факт привлекает внимание сыщика.

В такой главе три четко выделенных эпизода, и хотя они связаны общим сюжетом, у каждого – своя конкретная тема, своя цель: автор сообщает нам, что у главного героя появился личный интерес к клиентке, что у девушки пока такого интереса нет, она озабочена финансовой проблемой, и что в расследовании появилась новая ниточка. Подобные эпизоды в тексте главы непременно разделяются пропуском пустой строки, звездочкой или иным знаком.

Перейдем к более крупным фрагментам текста, к главам и частям. Глава содержит описание группы событий или одного события и состоит из нескольких эпизодов (в частности, из одного), причем вся совокупность событий локализована во времени – обычно они происходят за минуты или часы, иногда в течение нескольких дней. Фактически глава – рассказ в повести или романе, и под таким углом зрения стоит к ней относиться: продумать начало, конец и, возможно, момент кульминации.

Особенно важным я считаю финал главы – он должен удержать интерес читателя. Для этого существует ряд приемов: неожиданная завершающая фраза; последний абзац, ставящий под сомнение все, что изложено выше; загадочный намек на предстоящие далее события; наконец, резкий обрыв сюжетной линии и главы. Разумеется, обрывать нужно на самом интересном месте, на критической ситуации, в которую попал герой; в следующей главе (возможно, в двух-трех) речь пойдет о других событиях и персонажах, и вы заставите читателя гадать, как же герой разрешит свою проблему.

Этот прием особенно характерен для остросюжетных боевиков. Предположим, что в таком романе двадцать глав: десять относятся к главному герою (ГГ), десять – к другим персонажам (ДП), его врагам, соратникам и нейтральным лицам. Выигрышный план будет таким: автор начинает с главы ДП, в которой оконтурена общая ситуация (скажем, сообщается о предстоящем герою задании), затем следует глава ГГ, снова глава ДП и так далее.

В конце каждой главы ГГ автор почти его убивает или, во всяком случае, оставляет в совершенно безвыходном положении – висящим над пропастью на шнурках от ботинок; в пасти огромной акулы; прикованным цепями к батарее; попавшим в волну цунами – но пока читатель не одолеет следующую главу ДП, ему не узнать, как выкрутится наш герой. Прием несложный, но очень эффективный.

Часть – наиболее крупный фрагмент текста, состоящий из нескольких глав. Здесь содержится описание большой группы событий, произошедших в течение значительного промежутка времени (недели, месяцы, иногда – годы). Структура из двух, трех и более частей характерна для крупного романа, но и в этом случае для ее использования должны быть некие резоны.

В «Айвенго» (550 страниц, 44 главы) нет разделения на части, а в «Графе Монте-Кристо» (1160 страниц, шесть частей, 118 глав) такое разделение имеется. Почему? Только ли по той причине, что книга Дюма по объему в два раза больше сочинения Вальтера Скотта? Однако роман «Три мушкетера» (680 страниц, две части, 66 глав) ненамного крупнее «Айвенго», однако состоит из двух частей.

Необходимость разбивать текст на части связана прежде всего с длительностью временного интервала, в котором происходит действие романа.

Даже в произведении объемом 500–700 страниц все события могут уложиться в пару месяцев, и их разумно представить в череде глав, не группируя их в части. Но если мы собираемся описать жизнь и судьбу своего героя на протяжении многих лет, от юности до зрелости, деление на части почти всегда неизбежно.

Мы приходим к разумной мысли, что описывать два десятилетия в двадцати главах, по году на главу, нелепо и нехудожественно; нужно выбрать три периода жизни героя, когда его судьба кардинально менялась, когда он принимал важные решения, и именно эти судьбоносные моменты воплотить в трех частях – например, когда ему было 22 года, 34 и 45 лет. Каждый такой период будет описан в шести, семи или десяти главах и займет от нескольких месяцев до года, а между частями будут многолетние разрывы.

Это одна ситуация, но есть и другая: события романа происходят в течение месяцев, даже дней, однако разбивать текст на части тоже необходимо, потому что происходит крутое и внезапное изменение судьбы героя, его мировоззрения и мотиваций. Времени прошло немного, но события значимы, метаморфоза огромна, и, в сущности, перед нами другой человек. В «Айвенго» нет временных разрывов в действии и нет причин для изменения внутреннего мира героев; психология персонажей в этом романе примитивна, и самая большая перемена происходит с Седриком: он ненавидит нормандцев, но для короля Ричарда готов сделать исключение. В «Графе Монте-Кристо» описана судьба героя на протяжении десятилетий; в повествовании имеются как временные разрывы, так и резкие изменения статуса Эдмона Дантеса: сначала он удачливый моряк и счастливый возлюбленный, затем – оклеветанный врагами узник и, наконец, свободный и богатый человек, желающий облагодетельствовать друзей и отомстить клеветникам.

Чтобы вопрос с делением на части стал совсем ясен, я предлагаю вам разработать фабулу по следующему сюжету, связанному с недавними событиями в Индокитае – разрушительным цунами. Наша героиня, девушка-москвичка из благополучной обеспеченной семьи, отправляется с подругой на отдых в Таиланд. Девица, возможно, неглупая, студентка престижного вуза, но легкомысленная, любящая принарядиться и повеселиться; ее жизнь в Москве протекает между квартирой родителей на Арбате, институтскими аудиториями, бутиками и тусовками по разным поводам. Подруги, не стесненные в деньгах, отдыхают со вкусом, купаются, танцуют, заводят знакомства – в общем, живут как в раю.

Но в один из дней приходит Волна… Подружка нашей героини погибает, сама она спасается чудом; дальше перед ней – последствия катастрофы, погибшие люди, искалеченные судьбы, руины роскошных отелей, а среди них те, кто выжил. Она наблюдает низость и благородство, душевную щедрость и эгоизм, весь спектр человеческих эмоций, обнажившихся после катастрофы; жизнь уже не улыбается ей, а демонстрирует жуткую гримасу реальности, страшной беды.

Миг, когда героиня в смертной тоске смотрела на гигантскую Волну, меняет ее, она становится другим человеком – сильным, сострадательным, готовым помочь несчастным. Что она станет делать на разрушенном побережье, кого спасет, кого отринет, с кем соединит свою судьбу?.. Думайте сами, пишите сами.

Сказанное относится к крупному роману. Кроме частей и глав, он может включать пролог и эпилог (об этих элементах текста мы поговорим в следующей главе).

Повесть не содержит частей, только главы, в рассказе глав нет, но может присутствовать их подобие – логически завершенные эпизоды с разделительным знаком между ними (пустые строки, звездочки, иногда – порядковые номера эпизодов). Но в любом случае, большое произведение или малое, оно слагается из эпизодов-сцен или содержит один эпизод.

В чем же смысл необходимых для повествования эпизодов, делающих нашу историю интересной читателю и, что очень важно, целостной?.. Что бы мы ни писали – пьесу, рассказ, повесть или роман, даже если это фантастика или мистика, мы стремимся создать правдоподобную иллюзию жизни. Но жизнь непрерывна, ибо разумные существа, да и неразумные тоже, двигаются в потоке времени, не в силах ясно и четко ощутить, как миг прошедший отделяется от мига настоящего, а настоящий – от будущего.

Жизнь непрерывна, но любое литературное произведение дискретно, оно состоит из эпизодов, а те, в свою очередь, из фраз и слов. Мы не можем перевести в слова, в текст все мгновения жизни, той воображаемой псевдожизни, что сотворили своим разумом и чувством – точно так же, как не можем этого сделать с жизнью реальной. Если бы мы пожелали описать каждую минуту или каждый час существования наших героев, такая попытка стала бы нелепостью – получилась бы гигантская и очень скучная книга. Поэтому для перевода непрерывного жизненного процесса в дискретный словесный ряд мы выбираем самые яркие, самые важные эпизоды, связанные с миром, где обитают и действуют наши герои. Отнюдь не возбраняется включать в значимые сцены бытовые подробности, чтобы иллюзорная жизнь приблизилась к реальной, но в этом нужно соблюдать такт и меру. Говоря иначе, я бы не советовал через каждые пять страниц сообщать, что герой съел на завтрак и в какое платье нарядилась героиня.

Приведу мнение Варгаса Льосы по поводу дискретизации реальности:

«Любой роман в написанном виде – это только фрагмент рассказанной там истории, ведь если мы вознамеримся проследить и восстановить ее досконально, во всех деталях без исключения – что подразумевает мысли, жесты, вещи, культурные ориентиры, исторический, психологический, идеологический материал и так далее, – охватив все то, что предполагает полная история, мы получим бесконечно более широкое полотно, чем данное нам текстом и чем то, которое любой из писателей, даже самый щедрый и плодовитый, менее других склонный к повествовательной экономии, способен воплотить в своем сочинении».

Глава 8. Схемы конструирования произведения

Вымысел рождается из того, что вы знаете. Если на основании реальных событий вы действительно сочинили хорошую историю, то придуманное вами несет больше правды, чем абсолютно честное воспоминание о пережитом. Большая ложь правдоподобнее и внушает больше доверия, чем правда. Люди, пишущие книги, не будь они писателями, могли бы стать очень умелыми лжецами.

Эрнест Хемингуэй (из книги А.Э. Хотчнера «Папа Хемингуэй»)

Сюжет и фабула определяют время и место действия нашей истории, взаимосвязь событий, число основных персонажей и их характеры; план по главам дает еще более ясное представление о том, что мы собираемся поведать читателю. Настала пора определиться, как все это будет изложено, в какую форму отольется наш роман или рассказ. Тут имеются разнообразные возможности.

ОДНОЛИНЕЙНАЯ СТРУКТУРА

Вариант с однолинейным построением повествования годится с равным успехом для рассказа, повести, небольшого или крупного романа. Главный герой – один, он присутствует во всех эпизодах и главах, и все события излагаются с его точки зрения и через его восприятие.

Все пейзажи, виды городов, зданий и жилищ, их обстановка, все живые существа, участники событий – то, что видит наш герой; все речи, звуки и запахи – то, что он слышит и обоняет; все переживания, раздумья и мысленные монологи принадлежат герою, а не другим персонажам.

Это можно изобразить на чертеже, где прямая линия со стрелкой изображает поступательное движение нашей истории – глава за главой либо, если произведение небольшое, эпизод за эпизодом (рис. 1). Главы я выделил круглыми скобками, и длина заключенных в них отрезков представляет объем главы: первая – большая, вторая и третья – поменьше, четвертая – еще больше первой, и так далее.

Рис. 1. Однолинейная структура

Сюжетная линия главного героя доминирует в произведении, как бы «простреливает» его от начала до конца, и возникает ощущение, что других сюжетных линий нет вообще. Это возможно в случае рассказа или повести, но роман – конструкция многоплановая, и другие планы, не связанные непосредственно с действиями героя, вводятся через его восприятие.

Чуть позже мы вернемся к этому вопросу, а сейчас исследуем другую возможность – повествование от первого лица (герой-«я») или от третьего лица (герой-«он»).

У каждого из этих вариантов есть достоинства и недостатки. Нередко читатель/читательница отождествляет себя с героем/героиней – во всяком случае, если автор смог добиться такого эффекта, то это для него большой плюс.

Отождествление происходит быстрее и полнее, когда события излагаются от первого лица – этому способствует более доверительная, более личная интонация.

К тому же для однолинейной структуры, когда действие теснейшим образом связано с героем, говорить с читателем от себя лично, от своего «я» – самый естественный вариант.

Но в этом случае мы сталкиваемся с невозможностью сообщить что-то от автора, передать размышления других персонажей, описать их действия и разговоры, лежащие вне поля зрения главного героя. Мы можем рассказать читателю лишь о том, что видит, слышит, ощущает, о чем думает наш герой; фактически автор-рассказчик и выступает в роли главного персонажа.

Еще одна сложность, стилистическая, связана с частым употреблением местоимения «я». Например, фраза: «Я собираюсь отправиться на вечеринку, – сказал я» – звучит не очень хорошо, а в диалогах таких фраз будет множество. К ним добавятся и другие, когда герой говорит о себе и своем восприятии: «я подумал», «я решил», «я увидел», «я услышал», «я пошел туда-то и туда-то», «я сделал то-то и то-то». Автору требуется изрядное искусство, чтобы эти бесконечные «я» не слишком бросались в глаза.

Не исключаю, что при изложении истории от третьего лица эффект отождествления не столь силен, зато автор может комментировать события и говорить о вещах, герою неизвестных. Допустимы такие конструкции: «Он решил, что отправится к Веронике и откровенно поговорит с ней. Он еще не знал, что Вероника вчера улетела в Париж» (варианты: «лежит в своей квартире с перерезанным горлом», «что Веронику забрала полиция», «что в ее доме он встретит Сергея, ее нового бойфренда»). Вторая фраза во всех вариантах принадлежит автору, и в ней прямо говорится о событии, еще неведомом герою.

Если строить такую конструкцию от первого лица, она будет выглядеть так: «Я решил, что отправлюсь к Веронике и откровенно поговорю с ней. Я еще не знал, что она вчера улетела в Париж». На мой взгляд, это весьма неуклюжее построение, оправданное лишь в случае важного события – например, такого: «Я решил, что отправлюсь к Веронике и откровенно поговорю с ней. Я и представить не мог, что Вероника лежит в своей квартире с перерезанным горлом». Однако герой-«я» не может слишком часто «не знать», «не представлять», «не иметь понятия» и т. д., тогда как за героя-«он» все подобные манипуляции с легкостью совершает автор. В этом случае больше возможностей и для описания дум, намерений, действий других персонажей.

Стилистических сложностей тоже не возникает, фразы главного героя в диалогах звучат вполне естественно: «– Я собираюсь отправиться на вечеринку, – сказал он» – или: «– Я готов встретиться с вами завтра в полдень, – произнес Николай». К тому же вместо единственного наименования героя – «я» – мы получаем сразу пару – «он» и его имя. На самом деле таких наименований больше, так как иногда уместно назвать героя по фамилии, по принадлежности к профессии или по возрасту – «врач», «токарь», «бизнесмен», «юноша», «старик», «молодой врач» и т. д. В случае повествования от первого лица такой возможности для героя-рассказчика нет.

Все так, однако многие авторы великолепно ведут историю от первого лица, пользуясь простейшей однолинейной схемой.

Разум и инстинкт подсказывают писателям, что отождествление читателя с героем – можно сказать, влюбленность в героя – важнее всех прочих резонов.

Разумеется, герой – яркая личность, часто он присутствует не в одной истории, а в большом цикле, а сочинитель – автор такого класса, что может справиться с любыми стилистическими сложностями.

В качестве примера сошлюсь на цикл Рекса Стаута о Ниро Вульфе и Арчи Гудвине. Напомню, что Вульф – гениальный детектив, а Гудвин – его помощник; они живут в старом особняке в Нью-Йорке, где также обитает Фриц, повар и дворецкий. У Вульфа масса причуд: он разводит орхидеи, обожает хорошую кухню, любит читать книги и никогда не выходит из дома по делам; он интеллектуал, логик и занят размышлениями. Арчи Гудвин носится по городу, занимается слежкой, ищет факты и улики и снабжает шефа информацией. Арчи – молодой симпатичный мужчина, очень энергичный и физически развитый, большой острослов и прекрасный танцор; к тому же он пользуется изрядным успехом у слабого пола. Словом, с ним любой читатель-мужчина себя охотно отождествит.

Стаут это понимал, и потому более семидесяти историй о великом Ниро Вульфе поведаны нам именно устами Гудвина. Все романы и повести цикла соответствуют однолинейной схеме, и всюду рассказ ведется от первого лица.

Арчи Гудвин настолько яркий персонаж, что его сюжетную линию я бы назвал не просто главной, а генеральной. Что же с остальными планами? Как они передаются в таких индивидуализированных, заостренных на главном герое романах? Давайте посмотрим, как это делает Стаут. Для примера я выбрал криминальную историю «Сочиняйте сами», поскольку в ней речь идет о литературе, книгах, стилистике и плагиате. Перевод этого романа не очень хорош, но я цитирую текст так, как он был опубликован издательством «Интерграф сервис» в 1991 году. Начинается эта история следующим образом:

«Книги, которые читает Вульф, я делю на четыре категории – А, Б, В и Г. Если, спустившись в шесть часов вечера из оранжереи, он, прежде чем попросить Фрица принести пива, раскрывает книгу, заложенную тонкой золотой пластинкой длиной в пять дюймов и шириной в один, которую несколько лет назад ему преподнес благодарный клиент, – эта книга относится к категории А. Если он берется за книгу, прежде чем попросит пива, но она заложена простой бумажной полоской – эта книга категории Б. Если он сперва просит у Фрица пива, а уж потом берет книгу с загнутым на нужной странице уголком – эта книга принадлежит к категории В. Последняя категория, это когда он принимается за чтение только после того, как нальет и пригубит принесенного ему Фрицем пива».

В первой строке Арчи Гудвин упомянул себя («я делю…»), но дальше речь идет о Вульфе, в первую очередь о Вульфе и немного о мажордоме Фрице. Книга начинается с сюжетной линии Вульфа, ибо он в повествовании такой же главный персонаж, как и Гудвин, а его план возникает и ведется через восприятие, описания, мнения и комментарии Арчи Гудвина. То же самое относится к другим сюжетным линиям, которых в романе десятка полтора: Фриц, клиенты Вульфа, подозреваемые лица, полицейские. Все наблюдает, слышит и описывает Гудвин-рассказчик, литературная ипостась автора.

Вот сцена, связанная с Фрицем:

«Когда я вернулся на кухню, Фриц уже взбалтывал яйца для омлета. Я сел к столу, взял утренний выпуск «Таймс» и допил апельсиновый сок.

– Интересное дело? – спросил Фриц.

С точки зрения Фрица, интересное дело должно было отвечать трем условиям: не мешать распорядку дня в столовой, не продолжаться слишком долго (что всегда раздражало Вульфа) и, по возможности, принести куш пожирнее.

– Так себе, – отозвался я. – Придется прочесть несколько книг, вот и все. Пожалуй, так.

– Мисс Боннер помогает вам? – спросил он, ставя сковородку на плиту.

Я улыбнулся. Фриц рассматривает каждую женщину, которая появляется в доме, как потенциальную угрозу его кухне, не говоря уж об остальных его владениях, и особенно подозрительно относился к Дол Боннер. Дол, сокращенно от Теодолинда, являлась единственной в Нью-Йорке женщиной-детективом, владелицей сыскного агентства».

В этом отрывке Арчи не только сообщает, что делает и говорит Фриц, но фактически размышляет за него, передает мысли/мнения Фрица по поводу детективных занятий хозяина, а также женщин, возможных конкуренток на кухне. Подобным же образом ведутся сюжетные линии в цикле Конана Дойла о Шерлоке Холмсе, где рассказчик – доктор Ватсон.

Однолинейная структура проста, без усилий воспринимается читателем, отлично подходит начинающему автору, но ее нельзя считать примитивной. Все зависит от таланта; пользуясь этой схемой, великие писатели – Свифт, Дефо, Эдгар По, Жюль Верн, Марк Твен – создавали великие произведения, полные романтики, юмора и тайны. При этом нередко использовалось повествование от первого лица, чтобы оказать на читателя наиболее сильное воздействие.

ДВУХЛИНЕЙНАЯ СТРУКТУРА

Такой вариант повествования иногда называют «гребенкой», так как в нем чередуются две основные сюжетные линии, две темы, обычно равноправные. Глава об одном, глава о другом и так далее, как это изображено на рис. 2. Схема сложнее предыдущей, зато она предлагает автору больше возможностей для описания событий и раскрытия характеров персонажей. Обычно ее используют, когда в произведении два главных героя (например, мужчина и женщина, оптимист и пессимист, положительный персонаж и негодяй) и автор желает выявить и подчеркнуть контраст в их восприятии действительности. Они могут быть связаны общим делом, серьезными личными отношениями, могут переживать сходные жизненные удачи и неудачи, являться свидетелями войн, революций, крутых общественных перемен, и все это автор передает с двух точек зрения, иногда диаметрально противоположных.

Рис. 2. Двухлинейная структура ("гребенка")

Разумеется, вживаться поочередно в образы двух главных героев – задача более трудная, чем разработка одного «сквозного» персонажа.

Как правило, повествование в обоих сюжетных планах ведется либо от третьего лица, либо от первого и третьего. В последнем случае главы, в которых действует герой-«я», быстрее найдут дорогу к сердцам читателей, и произведение получится неравновесным. Если такова задумка автора, это обстоятельство можно усилить, иногда посвящая герою-«я» не одну, а две главы подряд.

Я бы не советовал вести рассказ от первого лица в обеих сюжетных линиях, хотя это вполне возможно. Но «я», отнесенное и к одному основному персонажу, и к другому, скорее всего будет помехой для восприятия текста читателем. В то же время разделение на линию герой-«я» (обычно – положительный персонаж) и линию герой-«он» (иногда это антигерой) уже подсказывает читателю, с кем себя отождествлять.

Две главные сюжетные линии могут быть связаны не только с персонажами, но и с разными планами их существования, прописанными в книге, или вообще с разными мирами. Например, герой один, но в фантазийном произведении он обитает то в нашей земной реальности, то в каком-то сказочном воображаемом мире. Двухлинейная схема позволяет четко локализовать эти две среды. Между ними, возможно, нет никаких связей, кроме личности героя, пребывающего то здесь, то там.

Иногда в разных мирах действуют разные персонажи, и связь между их вселенными настолько условна, что произведение распадается на две почти независимые истории.

Именно так случилось с «Улиткой на склоне» братьев Стругацких: текст был опубликован в разъятом виде в 1966 и 1968 гг.

Эта повесть создана в рамках рассматриваемой нами схемы («гребенка»), и ее чередующиеся главы относятся к разным мирам и разным героям. Где-то раскинулся океан Леса, чудовищные джунгли с трясинами, прыгающими деревьями, ходячими мертвецами и странным зверьем; над этой глухоманью стоит на скалах Управление по делам Леса, чья задача – изучить и расчистить территорию.

Над миром Леса властвуют страшноватые «славные подруги»-амазонки, искореняющие все, что не входит в их план «Спокойствия и Слияния»; миром Управления правят бюрократы, очень похожие на партийных чинуш. «Цивилизаторская деятельность» тех и других абсолютно бессмысленна и бесчеловечна, что и наблюдают главные герои: Перец, безуспешно пытающийся покинуть мир Управления, и заблудившийся в Лесу микробиолог Кандид, мечтающий вернуться в свою реальность.

Я уже упомянул о двух публикациях: в 1966 г. вышли в свет главы Леса, в 1968 г. – главы Управления, и многие поклонники Стругацких восприняли их как две самостоятельные повести.

Только через двадцать лет «Улитка на склоне» была издана в целостном виде, и замысел авторов стал понятен, но и отдельные главы читались с неослабевающим интересом.

Подобное разделение на два мира присутствует в известном романе Владимира Орлова «Альтист Данилов». Я отнес бы его к фантасмагории, к жанру «Мастера и Маргариты». Музыкант Данилов – существо, принадлежащее отчасти высшим демоническим сферам, отчасти нашей земной юдоли. Главный герой в романе один, миров – два, и альтист Данилов является нам то в демонической, то в человеческой ипостаси, ибо, отделив одну свою сущность от другой, «он постановил быть в музыке на Земле только человеком».

Два Мироздания героя связаны очень сильно, их нельзя разделить на независимые повествования, так как и в обличье демона альтист, в сущности, крепко привязан к своей человеческой природе. В некоторых главах он демон, способный парить в небесах и повелевать стихиями, в некоторых – человек со всеми присущими роду людскому слабостями, но есть и такие главы, где переслаиваются, смешиваются обе его сущности, обе вселенные. Я полагаю такую конструкцию дальнейшим усложнением двухлинейной схемы.

МНОГОЛИНЕЙНАЯ СТРУКТУРА

Это самый сложный вариант построения романа, очень крупного произведения, в котором много планов, много героев и судьба каждого – отдельная повесть. Возможно, кто-то из них выделяется и может быть назван самым главным, но жизнь остальных тоже достойна самого пристального внимания. Что объединяет этих героев? Страна и социальная среда, давнее знакомство и общность происхождения, идеи, но более всего – участие в каком-то эпохальном событии, волей истории пришедшемся на время их жизни, соединившем их, изменившем их судьбы. Можно сказать, что эпоха и есть главный герой такого масштабного романа, но время не способно размышлять и чувствовать, любить и ненавидеть, сражаться, погибать и побеждать – все это прерогатива людей, и автор, описывая их жизнь, мнения и поступки, отражает величие или гибельность выпавших на их долю перемен.

В таком сложном произведении может насчитываться три, четыре и больше главных героев, относящиеся к ним главы и эпизоды определенным образом чередуются, а в них вклиниваются фрагменты, где временами на первый план выступают другие герои и даже второстепенные персонажи. Подобную композицию я условно называю схемой «Саги о Форсайтах» Голсуорси, и ей соответствуют многие романы с мировой известностью – например «Война и мир» Льва Толстого.

Давайте обратимся к Голсуорси и проанализируем первый том «Саги» – «Собственник».

Англия, 1886 год – с этой точки отсчета начинается рассказ о семье Форсайтов. Семья огромная, у ее основателя было десять сыновей и дочерей; все они живы, им более семидесяти-восьмидесяти лет, и их дети, молодое поколение, тоже здравствуют. Форсайты – не знать, они богатые буржуа, промышленники и торговцы, принадлежащие к классу, возросшему в период промышленной революции. Упоминая представителей семейства, Голсуорси называет их по имени, как тех, кому за семьдесят, так и двадцатилетних; иного варианта у автора нет, ведь все они – Форсайты. Люди малосимпатичные, не питающие особой любви друг к другу; их божество – финансовый успех. Если не считать их тяги к благопристойности, они весьма походят на современных российских бизнесменов. Но и в этой безводной пустыне расцветает любовь – правда, связанная с Форсайтами косвенно: нежное чувство между Филом Босини, архитектором, женихом юной Джун Форсайт, и красавицей Ирэн, несчастной супругой Сомса Форсайта. Пожалуй, Сомс и является главным героем, самым главным, ибо он – тот «Собственник» не только бизнеса и денег, но и прекрасной Ирэн.

Структуру первых четырнадцати глав романа я изобразил на рис. 3. Этот чертеж в первом приближении отражает многолинейную композицию «Саги» и развитие действия от главы к главе. Первой я выделил линию «Семья», и к ней относятся главы, в которых Форсайты собираются вместе: 1 – по случаю помолвки Джун, 3 – семейный обед у Суизина, 9 – смерть престарелой тетушки Энн. Именно с такого «общего сбора» начинается повествование, так как автору необходимо познакомить нас с двумя десятками персонажей и историей семейства. В ряде дальнейших глав доминирует тот или иной герой, и я изобразил их как сюжетные линии старого Джолиона, Сомса, его отца Джемса, внучки Джолиона Джун, Суизина, брата Джолиона и Джемса.

Рис. 3. Многолинейная структура. Первые четырнадцать глав "Саги о Форсайтах"

Но нельзя утверждать, что каждая из этих глав относится только к одному персонажу: он, как упомянуто выше, доминирует на протяжении нескольких страниц, населенных также другими Форсайтами старшего и младшего поколений. Фактически это означает, что в каждой главе переплетается несколько сюжетных линий – пять, десять, пятнадцать и больше.

Какое же глобальное событие объединяет этих людей, кроме семейных уз и социального статуса? Повторю: Англия, 1886 год, и это значит, что королева Виктория царствует уже около пятидесяти лет. Свершилась промышленная революция, Британия – в зените могущества, и в этой огромной империи, разбросанной по островам и континентам, длится викторианский век. Форсайты, с их викторианской моралью и системой ценностей – продукт своей эпохи, но ее время подходит к концу; впереди – войны в Африке, первая всемирная бойня, восстания в Индии, смена парадигм, моды, причесок, стиля жизни, крушение прежних идеалов. Старшие Форсайты этого не увидят, но молодым членам семейства придется жить в новом веке и приспосабливаться к нему. Начало слома эпохи – вот о чем повествует Голсуорси в «Собственнике». Продолжение этих драматических перемен – в следующих томах «Саги о Форсайтах».

Многолинейная структура, подобная изображенной на рис. 3, в основных чертах относится и к роману «Война и мир». Это великое произведение нашей литературы начинается, в сущности, так же, как «Сага о Форсайтах» – с великосветского приема у Анны Павловны Шерер. На протяжении нескольких глав, перетекающих одна в другую, автор вводит все новые и новые персонажи, тех, кто будет жить в его книге в дни мира и в дни войны (всего в романе около двухсот персонажей).

Появляются Пьер и князь Андрей; спустя некоторое время – Наташа, еще девочка, и ее брат Николай Ростов. Эти четверо – главные герои романа, особый статус которых прописан у Толстого более определенно, чем у Голсуорси: в «Войне и мире» легко выделить крупные объемы текста, посвященные каждому из них. Разумеется, эти фрагменты наполняют и другие лица, члены семей и домочадцы Ростовых, Болконских и Безуховых, офицеры, соратники Николая и князя Андрея, исторические фигуры – Кутузов, Багратион, император Александр, Бонапарт, но все они становятся персонажами второго и третьего планов.

Основные сюжетные линии связаны с четырьмя героями, в чьих судьбах отразились величие и трагедия эпохи. Несомненно, время их жизни – одно из самых тяжелых в истории Европы и России, но также героическое и очень яркое.

Два упомянутых выше произведения я считаю эталоном (разумеется, не единственным) для современной романистики в ее наиболее крупной форме. Вы можете сказать, что так сейчас не пишут: диалогов и авторских рассуждений должно быть поменьше, динамики – побольше, и нынешнему автору отнюдь не возбраняется пощекотать нервы читателю эротической сценой или расчлененкой. На это я отвечу, что в наши дни пишут по-всякому, и если вы хотите познакомиться с современным романом во всем разнообразии тематики, прочитайте вот что: Джон Фаулз «Волхв», Патрик Зюскинд «Парфюмер», Робер Мерль «Остров», Милан Кундера «Невыносимая легкость бытия», Марио Варгас Льоса «Похвальное слово мачехе», Василий Гроссман «За правое дело», «Жизнь и судьба».

Я бы не советовал начинающему автору использовать такую сложную композицию, как многолинейная структура. Для этого необходимы опыт и четкое осознание того, что задуманный сюжет нельзя реализовать в иной, более простой форме.

В случае остросюжетных произведений почти всегда будет предпочтительной однолинейная схема, позволяющая читателю/читательнице отождествить себя с главным героем/героиней, легко вжиться в его/ее образ и отдать ему/ей свои симпатии.

Такой вариант композиции предполагает, что основная сюжетная линия одна, и рядом с главным героем/героиней не должны появляться конкурирующие персонажи. Как я уже говорил, однолинейную схему ни в коем случае нельзя считать примитивной; в ее рамках созданы блестящие произведения, ее возможности широки и весьма разнообразны. Давайте снова обратимся к ней.

ОДНОЛИНЕЙНАЯ СТРУКТУРА, ВАРИАНТЫ

Эта схема допускает любопытные вариации, и мы их сейчас рассмотрим.

1. Сдвиг во времени. Повествование о герое ведется в нескольких планах: первый план – основное течение событий; второй план – возврат в прошлое и воспоминания героя о предшествующих событиях, связанных или не связанных с основными; третий план – мечты героя, его раздумья, видения и сны. На сны советую обратить особое внимание: они могут представлять в завуалированном виде квинтэссенцию событий, нести некую подсказку, еще неясную герою.

Еще один вариант, связанный со сдвигом во времени – скачкообразное действие: в первых главах романа события даются в хронологической последовательности, затем следует скачок вперед – на часы, дни, месяцы или годы, – и предшествующие события излагаются как воспоминания героя; их доводят до текущего момента и продолжают снова описывать последовательно, пока не появится необходимость в новом скачке. Разумеется, такие скачки можно делать как в будущее, так и в прошлое; в этом случае сюжетная линия героя уже не едина, а распадается на три плана.

2. Двойная реакция. Суть данного приема в том, что герой на все события и обращенные к нему слова реагирует двояко: первое – реальным действием и словом; второе – внутренним монологом. Этот монолог и характеризует его истинное отношение к ситуации. Такой прием часто использует Рекс Стаут. Его герой Арчи Гудвин по роду своих занятий встречается с многими людьми, мужчинами и женщинами разного возраста и обличья, разного положения, темперамента, привычек и так далее. Будучи джентльменом, Арчи ведет себя с отменной вежливостью, говорит дамам комплименты, мужчинам предлагает выпить, рассаживает клиентов в уютные кресла в кабинете Вульфа и, если шеф отсутствует, начинает с ними задушевный разговор. Одновременно с этим включается внутренний монолог, и в нем дана реальная оценка визитеру и описаны мысли и чувства Гудвина.

3. Передача действия. Можно разнообразить однолинейную схему, включив в нее небольшие эпизоды, в которых действует не главный герой, а другой персонаж – например, возлюбленная героя или строящий козни недоброжелатель. Можно пойти еще дальше и отнести эти эпизоды к разным персонажам – так, что в одних действует возлюбленная, в других – недоброжелатель, в третьих – соратник героя или еще один его тайный враг. Возникает резонный вопрос: не станет ли тогда наша композиция двухлинейной или даже многолинейной? Полагаю, нет, ибо более сложные схемы требуют равноправия персонажей, подробного описания их действий, намерений, характеров, то есть крупных объемов текста. Мы же в данном случае передаем им действие в рамках небольших эпизодов, что изображено графически на рис. 4: основное содержание каждой главы относится к главному герою, но в конце есть эпизод на страницу с другим персонажем. Это означает, что мы ввели элемент двух– или многолинейной схемы – например, с целью прокомментировать ситуацию с другой точки зрения или кратко рассказать о событиях, неизвестных герою. Эти эпизоды также могут содержать авторское обращение к читателю.

Рис. 4. Передача действия в конце глав

4. Внешняя среда. В данном случае имеется в виду описание событий в мире героя, как мелких, так и глобальных, имеющих к герою прямое или косвенное отношение. Это тоже небольшие фрагменты во всех или в некоторых главах, так что в графическом виде структура отвечает рис. 4. Но в данном случае эти дополнительные эпизоды обезличены, они не относятся к другим персонажам, а содержат именно то, что указано выше.

Отличным способом описания внешних событий являются фрагменты, стилизованные под газетные статьи, радио– и телепередачи, материалы Интернета, тайные досье и тому подобные документы.

В них может сообщаться о природных и техногенных катастрофах, о решениях политиков и экономической ситуации, о каких-то разумных или нелепых действиях местных властей, о скандалах в мире шоу-бизнеса и, в сущности, о чем угодно – скажем, о том, что из зоопарка сбежал страус. Какое отношение все это имеет к нашему герою? На первый взгляд как будто никакого, но это не так: мы описываем мир, где он обитает, и делаем это отдельно от основных сюжетных линий, на уровне фона. Но в нашей власти (вспомните, каждый из нас – демиург!) соединить эти эпизоды с главным потоком повествования: наш герой выходит ранним утром из дома и натыкается на страуса – того самого, что сбежал из зоопарка. Или по приказу местных властей убран киоск с пивом и сигаретами, о чем герой горько сожалеет. Пиво и сигареты ему не нужны, но продавщицей в киоске была приятная девушка, и он мечтал с нею познакомиться. Или там трудился наблюдательный старичок, который мог поведать об одном странном происшествии… Но киоск исчез, и надо искать старичка – или, возможно, девушку.

Такие короткие эпизоды, дополняющие основное действие, могут располагаться в начале главы, в конце или где угодно, но в любом случае только там, где выход из основного повествования сюжетно оправдан. На мой взгляд, они исключительно полезны, так как позволяют разнообразить текст и, главное, влиять на действие извне, со стороны событий, происходящих во внешнем мире.

5. Вставные новеллы. Это очень старый способ, о нем не надо забывать. В классическом виде он выглядит так: несколько лиц благородного происхождения собираются в каком-нибудь дворце, где по причине ненастной погоды или иного бедствия им придется сидеть безвылазно несколько дней. Дамы и кавалеры, мучимые скукой, решают развлечься и с этой целью рассказывают друг другу разные истории – о неверных женах, похотливых монахах, странствующих рыцарях, судьях, студентах, игроках, банкирах, ревнивцах, счастливых влюбленных и прочем в том же роде. Результат – «Декамерон» Боккаччо или «Гептамерон» Маргариты Наваррской.

Наш герой не сидит во дворце в обществе синьор и синьоров, но он встречается со многими персонажами романа, и кое-кто из них мог бы рассказать ему о своих приключениях. Такой рассказ, связанный или не связанный с основным сюжетом и обычно повествующий о событиях драматических, будет вставной новеллой. На этот случай тоже есть классический пример двухсотлетней давности – «Рукопись, найденная в Сарагосе» Яна Потоцкого. Молодой офицер странствует в диких горах Испании, натыкаясь то на разбойников, то на цыган, то на компанию мавров с прелестными девицами, и каждый встречный-поперечный рад поведать ему пару занимательных историй.

Вставная новелла – древний способ разнообразить повествование, и применять его нужно с осторожностью: лишний микросюжет может отрицательно сказаться на динамике романа.

Во всяком случае, вставлять новеллу лучше в крупное произведение на 500–600 и более страниц.

6. Эпиграф. Согласно Квятковскому, эпиграф – изречение или цитата, поставленная либо перед всем произведением, либо перед его частями и главами, причем эпиграф в концентрированном виде отражает смысл произведения или его отдельных глав. Например, эпиграф предпослан и всей «Капитанской дочке» Пушкина, и каждой из глав.

Представим, что мы пожелали снабдить свой роман эпиграфами к каждой главе, а глав тридцать. Где мы найдем столько подходящих изречений или цитат? Придется просматривать сборники «мудрых мыслей», поднимать книги любимых авторов, и такая работа может затянуться на несколько дней. Ее результат – свидетельство вашей эрудиции, но еще чаще – чистое украшательство. Эпиграф – особенно короткий, лапидарный – никак не участвует в развитии сюжета и вообще в событиях вашей истории.

Попробуем это изменить, поставив эпиграф функционально в позицию фрагментов внешней среды, рассмотренных в пункте 4. Совсем не обязательно искать подходящие цитаты, мы можем сами их придумать, сославшись на несуществующие книги и статьи несуществующих авторов. Более того, с помощью серии эпиграфов удается ввести в произведение еще одну сюжетную линию, связанную с основным повествованием.

Представим фантастический роман: действие разворачивается на некой планете, где с героями происходят всевозможные приключения. Конечно, по ходу дела мы опишем этот мир, но сюжет динамичен, и разного рода астрономические, географические, ботанические отступления и подробности не пойдут ему на пользу. Их можно вынести в эпиграфы, оформив такой материал как цитаты из «Звездного атласа», «Регистра флоры и фауны планеты Икс», «Отчета экспедиции Игрек» и тому подобных изданий (см. рис. 5). Тем самым мы вводим еще один план – описание воображаемой планеты.

Рис. 5. Эпиграф и основной план повествования

Серию эпиграфов можно совместить с фрагментами внешней среды или способом передачи действия, и тогда мы получим структуру, изображенную на рис. 6. Предположим, в центре повествования история талантливого хирурга «золотые руки», буквально творящего чудеса. Завистливые и бездарные коллеги хотят его подставить, рассчитывая, что он возьмет неоперабельного больного, потеряет его и на том сломается.

Рис. 6. Совмещение эпиграфа и передача действия с основным планом повествования

Для достоверности нужно описать реальную работу хирурга, но некоторые ее детали лучше вынести из основного текста в эпиграфы. Скажем, в эпиграфах будут цитаты из придуманных нами медицинских учебников и руководств, в которых сообщается, что в таких-то и таких-то случаях оперировать бесполезно, но наш чудо-доктор все равно спасает больных. Он главный герой, присутствующий во всех главах, но в конце каждой есть эпизод передачи действия его завистникам-коллегам – они беседуют в ординаторской, в «курилке» или по телефону, злобятся, продумывают козни. Такая композиция позволяет ввести два дополнительных плана повествования.

7. Реминисценции. У этого термина два смысла: смутное воспоминание; отзвук чужого произведения в поэзии, прозе, музыке и т. д. В данном случае я имею в виду второе значение – отзвук, чужая фраза, чужой образ. Ими вы можете украсить свой рассказ или роман. К типичным текстам такого рода относятся пословицы и поговорки, крылатые фразы, латинские выражения, слова популярных песен, рекламные слоганы, сленг, цитаты из известных книг, стихи классиков – все, что приходит на ум герою и цитируется им в подходящих обстоятельствах. Например: герой видит любимую женщину и начинает напевать: «Я помню чудное мгновенье…» Очень реминисцентен роман Булгакова «Мастер и Маргарита» – здесь слышатся отзвуки то из «Фауста» Гёте, то из философских сочинений Григория Сковороды, то из сочинений современников писателя.

8. Пролог. Обычно пролог – преамбула к изложенной в книге истории. Нередко он отделен от основного содержания большим временным интервалом либо каким-то значимым событием.

В фантастике галактического масштаба случаются такие прологи: вышли земляне в космос, заселили множество миров, создали звездные империи, союзы и федерации, достигли вершин культуры и прогресса, а затем что-то пошло не так – может, вторглись злобные пришельцы, или люди сами затеяли войну и порушили свое космическое счастье. Остался последний оплот цивилизации – крейсер Хранителей (Миротворцев, Космического Патруля, Рыцарей Пустоты – кому что нравится), и эти герои должны спасти Галактику. Конец предисловия; дальше идет роман. Но лучше, если в прологе содержится общее описание ситуации, фона повести или некий эпизод из жизни героя, повлиявший на его дальнейшую судьбу. Иногда такую преамбулу составляют в нарочито загадочном стиле, чтобы возбудить читательский интерес.

9. Эпилог завершает повествование и отделяется от основного текста пробелом или заголовком; собственно, это последняя, особо выделенная глава. Обычно в эпилоге содержится мораль нашей истории либо описывается дальнейшая судьба героев, причем то и другое – в лапидарной форме. Эпилог и пролог не должны занимать много места, их объем колеблется от половины до двух-трех страниц, и только в редких случаях эти элементы бывают крупными – пять-десять страниц. В качестве мини-эпилога может выступать абзац с последней фразой рассказа, повести или романа, вообще не отделенный от предыдущего текста. Примером такой ситуации может служить окончание ряда новелл Александра Грина: они жили долго, счастливо и умерли в один день. Особо удачный конец иногда закрепляется в народной памяти, превращаясь в крылатую фразу.

Эпилог представляется мне более многообещающим элементом текста, чем пролог. Я полагаю, что конец произведения важнее, чем его начало, и над заключительной фразой стоит размышлять вдумчиво и долго – все недели или месяцы, пока вы пишете свою историю.

Крайне желательно, чтобы последняя фраза была для читателя неожиданной, ударной, чтобы она звучала как некая сентенция, предлагающая задуматься не только о прочитанном в книге, но вообще о жизни.

Если автор сумеет найти такую фразу, это не только украсит произведение, но и придаст ему весомость и новый смысл.

Особый смысл использования эпилога – создание двойной концовки: ведь нужно завершить последнюю главу повествования и, разумеется, сам эпилог. Предположим, вы придумали удачную фразу для окончания главы; теперь хорошо бы так закончить эпилог, чтобы все перевернуть с ног на голову. Еще лучше найти слова, усиливающие идею произведения, заставляющие ее сверкать, подобно бриллианту.

Великим мастером двойных и даже тройных окончаний был Марк Твен. Рассмотрим его новеллу «Дневник Евы», в которой повествуется, как наша Праматерь, будучи в возрасте день от роду, обнаружила в райском саду Адама, как она приручила, а потом полюбила его, как свершилось грехопадение и как они были изгнаны из Эдема. Конечно, это юмористическое произведение, но суть его отнюдь не в том, что вольнодумец Твен издевается над религией вообще и Библией в частности. Смысл новеллы – в последней фразе из шести слов. Новелла завершается двумя эпилогами: первый – «Сорок лет спустя» (т. е. через сорок лет после изгнания из Рая) – завершает дневник Евы; второй, «У могилы Евы», принадлежит Адаму:

«СОРОК ЛЕТ СПУСТЯ

Единственное мое желание и самая страстная моя мольба – чтобы мы могли покинуть этот мир вместе; и эта мольба никогда не перестанет звучать на земле, она будет жить в сердце каждой любящей жены во все времена, и ее нарекут молитвой Евы.

Но если один из нас должен уйти первым, пусть это буду я, и об этом тоже моя мольба, – ибо он силен, а я слаба, и я не так необходима ему, как он мне; жизнь без него – для меня не жизнь, как же я буду ее влачить? И эта мольба тоже будет вечной и будет возноситься к небу, пока живет на земле род человеческий. Я – первая жена на земле, и в последней жене я повторюсь.

У МОГИЛЫ ЕВЫ

Адам. Там, где была она, – был Рай».

Последняя фраза все ставит на свои места. Смысл не в пародии на библейские истории – Твен воспевает любовь и первых в мире влюбленных. Там, где была она, – был Рай… Какая сила в этих последних словах! Сила и горечь одиночества…

Глава 9. Конфликт и гармония

Задача сводится к сотворению мира. Слова придут сами собой. Res tene, verba sequentur – имей вещи, слова придут.

Умберто Эко. «Заметки на полях «Имени розы»

Конфликты

Должен ли автор измыслить конфликты, отраженные в его произведении? Я не уверен. Разработка сюжета, фабулы и поглавного плана, сочинение биографий персонажей, выбор варианта композиции, поиск справочных материалов – все это этапы подготовки к созданию текста. Легко вообразить, что в какой-то момент автор размышляет, как поступит герой: соблазнится ли он прелестями дочки олигарха и капиталами ее папаши, бросит ли верную свою возлюбленную, или, отринув искус, будет твердым как скала.

Автор думает, как повернуть сюжет, как обострить ситуацию, как описать героя не только белой и черной красками, но с помощью всей палитры эмоций и чувств. Это нормальный творческий процесс, но трудно представить, чтобы конфликт планировался заранее и мысль шла таким путем: введу-ка я «любовный треугольник», добавлю противоречие между отцами и детьми и, разумеется, конфликт между Добром и Злом. Итого три… маловато для романа… пожалуй, конфликт между любовью и долгом тоже не помешает, а еще между бедными и богатыми. Пять будет в самый раз!

Таких рассуждений автора я представить себе не могу. Полагаю, что писатель, обдумав фабулу и композицию, начинает творить текст, а конфликты в рассказе или романе появляются сами собой, проистекают из сложившейся ситуации и сюжетных коллизий. Сколько их будет, заранее предсказать нельзя; очевидно, тем больше, чем глубже произведение, чем правдивее оно отражает жизнь. В этом смысле очень показательны «розовые романы» Барбары Картленд: в них обычно лишь один конфликт – любовный; в результате они как бы повисают в пустоте, превращаются в простенькие сказки вне времени и пространства, вне реальности.

Но хотя бы один конфликт есть всегда.

Конфликт – движущая сила любого произведения; нет конфликта – нет романа! И рассказа тоже нет, и повести, и пьесы, и сценария.

Погрузившись в свой мир, описывая события, свершающиеся в нем, автор – хочет он того или нет – вынужден разрешать возникшие конфликты. Фактически интерес к истории, рассказанной читателю, обусловлен тем, насколько нетривиально, оригинально, неожиданно конфликты разрешаются.

Глобальный конфликт мыслится как вечная борьба Добра со Злом, но существуют и более сложные варианты с градацией Добра и Зла и противоборством между такими категориями, как, например, Добро в евангельском и прагматическом понимании или схватка совсем уж черного подлого Злодейства со Злом, творимым ради какой-то благородной цели. Прошлое и особенно настоящее предлагают нам множество конфликтов, и все они являются базой для литературных произведений. Совокупность конфликтов можно систематизировать следующим образом.

ПЕРВАЯ ГРУППА – глобальные конфликты, доминирующие в нашу эпоху

1. Конфликт бедности – противоречие между желанием жить богато и достойно и трудностью или невозможностью достижения этой цели (лень, болезнь, отсутствие необходимого интеллекта или квалификации, отсутствие работы – и, как следствие, недостаток денег, что ведет к преступности). Конфликт бедности – социальный конфликт; я ставлю его на первое место, так как он сейчас доминирует.

2. Внешние и внутренние политические, социальные и экономические конфликты – противоречия между народом и властью, между бедными и богатыми, между политическими партиями и группами населения, конфликт между Законом и его нарушителями; конфликты между странами, перерастающие в войны.

3. Расовые и национальные конфликты.

4. Экологический конфликт между человеком и окружающей средой, между технологическим прогрессом и ростом потребления, с одной стороны, и способностью среды к самоочищению и восстановлению – с другой.

5. Демографический конфликт – между ростом человеческой популяции и ограниченностью земных ресурсов, доступных в данный момент для разработки и использования.

ВТОРАЯ ГРУППА – не столь важные, но характерные для нашей эпохи конфликты, связанные с противостоянием больших человеческих коллективов

6. Конфликт между поколениями (конфликт отцов и детей).

7. Конфликт между полами, порождающий различные формы феминизма, борьбы за женское равноправие и т. д.

8. Религиозные конфликты – между приверженцами различных религий, между различными Церквями и конфессиями в мировых религиях, между верующими и неверующими.

9. Конфликты старости – между юношескими желаниями, душевной молодостью и отсутствием здоровья, сил, времени; жажда долголетия, бессмертия.

ТРЕТЬЯ ГРУППА – частные конфликты, существующие в нашу эпоху, но не охватывающие больших масс населения

10. Конфликт между умниками и дураками, то есть между интеллектуалами (высоколобыми, яйцеголовыми) и людьми, лишенными талантов и творческих способностей.

11. Конфликт любви и ревности (в частности, классический «любовный треугольник»).

12. Внутренний интеллектуальный конфликт – между желанием самовыразиться, реализоваться, выделиться и недостатком таланта для удовлетворительного самовыражения.

13. Внешний интеллектуальный конфликт – между бесконечностью Мироздания и конечностью человеческих возможностей, неполнотой познания природы и ее законов. Его частный случай – информационный конфликт: между массой накопленной информации и невозможностью ее полного освоения и использования отдельной человеческой личностью.

14. Первый этический конфликт – между собственным относительно благополучным существованием и неблагополучием значительного числа людей на планете, их бедами, страданиями, болезнями, голодом, пытками, смертью.

15. Второй этический конфликт – противоречие между долгом и желаниями.

16. Третий этический конфликт – между необходимостью потребления в пищу животных, эксплуатацией и убийством домашнего скота и птицы и осознанием того, что все подобные действия антигуманны (конфликт, породивший вегетарианство).

17. Конфликт непохожих – противоречия между особыми людьми (гении, наркоманы, инвалиды, представители секс-меньшинств и т. п.) и всем остальным населением.

Ограниченность списка конфликтов, однако, не мешает писателям творить, ибо, как я уже отметил, читательский интерес обусловлен не столько конфликтом, сколько способами его разрешения. Конфликт между законом и его нарушителем лег в основу детективного жанра, который зиждется на противоборстве сыщика и преступника.

На конфликте между Добром и Злом базируются, в частности, романы фэнтези; яркий тому пример – «Властелин колец» Толкиена.

«Любовный треугольник», конфликт ревности, конфликт между любовью и долгом – основа как «дамских» романов, так и великих произведений: «Отелло», «Ромео и Джульетта», «Тристан и Изольда».

Типичные конфликты в историческом жанре – национальные и религиозные, борьба за власть, земли и богатства. Похожие борения описаны во многих производственных романах, где прогрессивный инженер бьется с ретроградом-директором, продвигая новый шпиндель к сверлильному станку, – а на самом деле пытается отвоевать свое место под солнцем, толику почета и уважения.

Внешний интеллектуальный конфликт – фундамент твердой НФ, ибо любые воображаемые изобретения и открытия не исчерпывают многообразия природы; во Вселенной всегда найдется нечто такое, что и «не снилось нашим мудрецам».

В жанре «космической оперы» социальные и политические конфликты сегодняшнего дня переносятся в будущее, чтобы стать полем для битв в просторах Галактики; в них непременно участвуют супермены и прекрасные принцессы, а потому к упомянутым выше конфликтам добавляется щепотка любви.

Конфликт между поколениями лег в основу «Короля Лира», конфликт между желанием жить и неизбежностью смерти – главная линия в «Фаусте», конфликт простого человека с властью стал темой множества произведений, начиная от «Бравого солдата Швейка» и кончая мрачными фантазиями Кафки.

Разумеется, если в произведении заложен только один конфликт, оно выйдет бедноватым и скучноватым. Это отнюдь не жесткое правило – просто нужен гений Шекспира, чтобы повесть о Ромео и Джульетте, где долг повелевает ненавидеть, а сердце – любить, приобрела космический размах.

Но Шекспир – явление уникальное, и потому у нас, писателей более скромных талантов, конфликты растут как грибы после дождя.

Взять хотя бы производственный роман про инженера, директора и шпиндель: битва за шпиндель была отмазкой для советского цензора-издателя, а для читателя вводился любовный треугольник (инженер, его супруга и соблазнительная девица-сверлильщица); еще – конфликт совести (шпиндель сорвался, у сверлильщицы – синяк под глазом, а инженер переживает); еще – конфликт поколений: папа инженера, старый работяга, не верит всяким новомодным шпинделям и вертихвосткам-сверлильщицам.

Впрочем, как я уже говорил, был бы сюжет, а конфликты появятся. Есть, однако, исключительный случай, где с конфликтами очень непросто, – утопия, то есть роман о счастливом будущем. Многие читатели (не только те, кто любит фантастику) хотели бы знать, что век грядущий нам готовит – даже не век, а целое тысячелетие. При этом они надеются, что социальный и научный прогресс одарят наших потомков благосостоянием, равенством, свободой и, разумеется, вечным миром, поэтому утопии популярны.

Однако утопических произведений меньше, чем антиутопий (то есть романов о мрачном, иногда ужасающем будущем), и утопии не столь ярки и оригинальны, как антиутопии. Почему? По той причине, что область возможных конфликтов резко сужается. В самом деле, конфликты прошлого и настоящего проистекают из несовершенства общества и человеческой природы, из разделения людей по социальным, расовым, религиозным признакам. Но в счастливом мире будущего человечество едино и благополучно, в нем нет войн, нет завистливых, властолюбивых, жадных, нет преступников и религиозных фанатиков, нет, в сущности, противостояния между человеком и Природой, между Добром и Злом. Остаются только два конфликта: внешний интеллектуальный и извечный любовный, а этого маловато для занимательного произведения.

Конец XIX – начало XX века, время социальных потрясений, когда тяга к стабильности особенно велика, можно считать расцветом утопического жанра, подарившего нам «Вести ниоткуда» Уильяма Морриса, романы Герберта Уэльса «Люди как боги», Вивиана Итина «Страна Гонгури», Александра Богданова «Красная звезда» и «Инженер Мэнни».

Затем тему продолжили советские, польские, чешские фантасты (Ян Вайсс «В стране наших внуков», Гуревич «Мы – из Солнечной системы», Мартынов «Гость из бездны» и другие), но прежде всего нужно упомянуть три утопии, созданные авторами самого крупного калибра: Ефремов «Туманность Андромеды», Стругацкие «Полдень, XXII век» и Станислав Лем «Магелланово облако». Все они базируются на внешнем интеллектуальном конфликте между бесконечностью Мироздания с ее загадками и тайнами и ограниченностью человеческих возможностей в данный момент.

Но заметно, что ефремовская антиутопия «Час Быка» ярче и интереснее «Туманности Андромеды», и то же самое можно сказать о Стругацких, сравнивая «Полдень, XXII век» с «Трудно быть богом» и «Обитаемым островом». Что до «Магелланова облака», то это отнюдь не лучший роман Лема. Данные примеры дают намек: для большинства сочинений годятся лишь конфликты, построенные на остром столкновении интересов и борьбе. Особенно если причиной борьбы является расследование некой тайны, связанной с преступным умыслом, интригами и прочими коллизиями того же сорта.

Гармония

Гармония, как определяют данный термин словари, есть стройная согласованность частей, соразмерность деталей, слагающих единое целое. Попробуем применить это понятие к литературному произведению и зададимся вопросом: что значит его гармоничность? Любое произведение – сложная структура, состоящая из эпизодов, глав, иногда – из крупных частей и даже томов, но это чисто внешнее описание; внутренняя же суть касается идеи, сюжета, динамики, персонажей, языка, оригинальности в разрешении конфликтов и всего остального, что связано с содержанием рассказа, повести, романа или многотомной эпопеи.

Начнем с внешней стороны. Главы, основной элемент, слагающий крупное произведение, должны быть соразмерными, и то же самое можно сказать об эпизодах в рассказе. В дальнейшем я буду для определенности говорить о главах, объем которых обычно составляет 10–15 книжных страниц (20–30 тыс. зн.). Если произведение структурировано таким образом, то отклонения от среднего в размерах глав не должны превышать 30 %: самая короткая глава – 7 страниц, самая длинная – 20. Это примерные ориентиры, допускающие изменения: главы в 5–6 и 22–25 страниц хоть и будут выделяться в рассматриваемой структуре, однако их можно считать приемлемыми. Но если в главе 40–50 страниц, ее стоит либо сократить, либо разделить на две.

Причины появления столь объемной главы могут быть разными. Например, эта глава очень важная, а остальные не столь важны, и потому они короче. Эта причина не принимается: главы «не столь важные» надо попросту выбрасывать из текста. Важны все главы, и потому обозначим ситуацию иначе: эта длинная глава важнее других, потому что в ней содержится кульминация, и этот апофеоз событий нужно подготовить.

Такой подход я считаю ошибочным. Кульминация – нечто динамичное, резкое, быстрое, неожиданное, и ее лучше дать в короткой главе, а предшествующие события (подготовку) вынести в отдельный фрагмент текста.

Другая причина большого объема – долгий диалог с различными отступлениями, когда герои размышляют над сказанным, анализируют его про себя во внутреннем монологе. Следует хорошо подумать, нужен ли такой длительный разговор, не станет ли он сюжетным просчетом, замедляющим действие. Еще одна причина (самая вероятная) – что в слишком большой главе содержится какое-то описание, либо слишком подробное и многословное (тогда его нужно сократить), либо неуместное в данный момент повествования (тогда его нужно убрать). Например, это может быть биография одного из героев, выложенная на двадцати страницах, чего делать ни в коем случае не следует.

Обратимся теперь к коротким главам. Как и в предыдущем случае, небольшой объем может зависеть от разных причин. Глава, как говорилось ранее, содержит описание группы событий (в частности, одного события), причем их совокупность локализована во времени. Короткая глава скорее всего посвящена одному событию: по логике повествования о нем требуется рассказать отдельно.

Иногда короткие главы бывают ударными – это означает, что некое динамичное событие описывается в них в особом стиле, энергичными «рублеными» фразами, подчеркивающими стремительность действия.

Таковы внезапное нападение и быстротечная схватка, важное решение героя, принятое неожиданно, и другие ситуации, связанные с резким поворотом сюжета. Тогда малый объем оправдан, ибо он подчеркивает высокую энергетику действия. Но если энергия отсутствует, если событие настолько обыденно, что рассказывать о нем подробнее нет нужды, такую главу лучше исключить. Почти наверняка описанное в ней уложится в небольшой эпизод, отнесенный к другой главе.

«Сага о Форсайтах» демонстрирует удивительную соразмерность, и в качестве примера я укажу объемы в книжных страницах первых 14 глав: 19, 16, 16, 11, 6, 10, 8, 9, 10, 9, 8, 11, 11, 16. Первая глава несколько больше других, так как в ней вводится много персонажей, затем идут главы от 6–8 до 11 страниц, в отдельных случаях до 16. Разумеется, к сказанному мной о внешней гармонии не следует относиться как к догме; в конце концов, главы должны иметь тот объем, который определяется сюжетом. Исключения возможны, но книга не может состоять из одних исключений, из глав размером от 5 до 50 страниц.

Еще более важной кажется мне внутренняя гармония, то есть сбалансированность идей, тем, событий, затронутых в произведении. Труд писателя нередко сравнивают с работой кулинара, и словосочетание «писательская кухня» стало расхожим выражением. В этом заключен глубокий смысл. Представьте, что вы готовите борщ: вы должны положить в кастрюлю основные продукты, мясо и различные овощи, добавить в нужный момент соль, зелень и пряности, перец, лавровый лист и так далее, варить блюдо определенный срок и подать его на стол, заправив сметаной.

Если вы умелый повар, то добьетесь гармонии вкуса, и ваш борщ съедят с удовольствием, а если нет, выбросят на помойку.

Теперь обратимся к вашему повествованию. В нем имеется «основной продукт» – диалоги и монологи, описания событий, действий, героев, пейзажей и обстановки, и все это «мясо и овощи» романа или рассказа. Однако еще нужны различные приправы: жгучие – эротические и боевые сцены, моменты обострения конфликта; острые – юмор, искрометные диалоги, забавные словечки; мягкие – раздумья героя, комментарии автора, придающие сочинению привкус философичности и глубины. Все это должно быть сбалансировано; переложишь того или другого, и получится либо сплошной стеб, либо кровавая рубиловка, постельный трах или что-то нудное, тоскливо-поучительное, вгоняющее в сон. Куда понесет читатель такое блюдо? В лучшем случае в лавку «старой книги».

Очень трудно говорить о понятии внутренней гармонии, ибо тут не имеется четких рецептов, и все зависит от таланта, характера и умонастроения автора. Обычно ощущение гармоничности возникает при чтении чужих произведений, столь великолепных, что к ним обращаешься снова и снова на протяжении многих лет. Для меня такими образцами стали «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» Ильфа и Петрова, «Остров сокровищ» Стивенсона, «Трудно быть богом» Стругацких, «Жестокий век» Исая Калашникова и некоторые новеллы О. Генри, Грина и Цвейга. Но вы, конечно, можете сделать свой выбор.

Глава10. Тайна и острые сцены

В настоящей прозе или поэзии всегда останется некий элемент – или уровень, – неуловимый для рационального критического анализа.

Марио Варгас Льоса. «Письма молодому романисту»

Тайна

В этой главе мы поговорим о таких элементах, как тайна и острые сцены. Я объединил их недаром; если в произведении идет речь о чем-то таинственном, острые сцены почти неизбежны. Конфликт, связанный с тайной, обладает тем свойством, что его нередко разрешают с оружием в руках.

Итак, о тайне. Она не обязательна, но ввести ее, как я уже упоминал, значит украсить роман или рассказ. Злодейский умысел и тайна преступления, загадочное происшествие, путешествие с целью раскрыть тайну, тайна сокровищ, тайна изобретения, государственные и семейные тайны, тайны прошлого и тайны человеческой души – все это способно привлечь и удержать читательский интерес. Таинственный сюжет обладает мощной притягательной силой.

Придумать тайну не составляет труда, особенно если она органично связана с сюжетом и является одним из главных планов повествования.

Как правило, в детективах тайна – непременный элемент, она частая гостья в приключенческих и мистических романах; серьезная проза, исторические сочинения, фантастика и любовный роман тоже не пренебрегают тайной.

К традиционным загадкам обычно относятся криминальные дела (кто убил?.. кто похитил?.. кто подставил?..), тайна происхождения (истории о похищенных в младенчестве принцах и принцессах), тайны странных мест земной поверхности (Бермудский треугольник, Эльдорадо, Атлантида), тайны всевозможных кладов (это едва ли не целое направление в литературе), тайны исторические (кто открыл Америку?.. кто истинный автор пьес Шекспира?..), мистические (призраки, вампиры, телепатия, паранормальные явления) и космические (НЛО, инопланетные пришельцы и прочее в том же роде). Я подвожу вас к мысли, что тайну можно вообще не придумывать, а выбрать что душе угодно из ассортимента патентованных, проверенных временем тайн.

Повторю: можно выбрать, ибо важнее не то, какую тайну вы предпочли, а как вы с нею работаете. Работа с тайной – процесс ее раскрытия, и тут надо действовать таким образом, чтобы читатель не догадался на третьей странице, где спрятаны золотые дублоны или кто из трудяг с овощной базы – безжалостный садист-убийца. Если это вычисляется на третьей, десятой или сотой странице, ваша тайна – пустой звук, «рояль в кустах».

Раскрытие тайны должно быть моментом кульминации, полной неожиданностью для читателя; фактически, связавшись с тайной в своем произведении, вы вступаете в соревнование с читателем – кто находчивее и хитроумнее. Не проиграйте этот матч! Все шансы на победу – на вашей стороне.

Существует ряд приемов, в основном разработанных авторами детективного жанра, как заморочить и обмануть читателя. Самый простой метод – направить следствие по неверному пути, озвученному вашими персонажами: героем, его друзьями, недругами и нейтральными лицами. Их рассуждения должны казаться логичными, и очень полезно, если толкование фактов допускает как минимум три-четыре ошибочные версии. Второй способ – упомянуть мельком важный факт и тут же подбросить ложную улику, уводящую следствие в сторону. Третий связан с определенным кругом персонажей, которых надо опорочить и сделать подозреваемыми. Это подстава, такой детективный прием, когда к убийству поочередно считаются причастными лорд N (самовлюбленный негодяй), леди S (развратница и нимфоманка) и мистер D (охотник за наследством), а на самом деле с мышьяком в кофе расстарался юный отрок Джонни, коего покойный дядюшка склонял к содомскому греху.

Прекрасно работает четвертый метод, когда заявленная тайна лишь приманка, и в конце выясняется, что на самом деле тайна в другом, и на это другое автор пару раз намекнул на страницах 34 и 148. Намеки должны быть непременно, иначе ваша игра с читателем (а раскрытие тайны – всегда игра) будет нечестной и потеряет всякий интерес.

Так обстоит дело в детективах, но я хотел бы еще коснуться приключенческого жанра и жанра хоррор. В последнем случае сошлюсь на Стивена Кинга, великого мастера придумывать тайны и раскрывать их самым неожиданным образом; у него можно многому поучиться. Что касается приключений, то не советую изучать романы Дэна Брауна «Код да Винчи» и «Ангелы и демоны»: далеко не шедевр, на мой взгляд. Есть мастера посерьезнее: Робин Кук, Джон Кейз, Джеффри Дивер, Уилбур Смит (их книги я перечислил в конце третьей главы), а также очень плодовитые американские писатели-соавторы Д. Престон и Л. Чайлд. Ознакомимся с сюжетами двух их романов.

«Граница льдов»

Когда-то на один из необитаемых островков вблизи Огненной Земли упал огромный метеорит. Некий миллиардер, коллекционирующий подобные редкости, желает его откопать и перевезти в свой частный музей в Соединенных Штатах. Метеорит тяжел и неудобен для транспортировки, и потому миллиардер нанимает профессионалов, опытных в такого рода операциях. Его люди отправляются к острову на переоборудованном танкере, находят загадочный метеорит, сталкиваются с противодействием чилийского военного судна под командованием капитана-маньяка. Наемники все же овладевают искомым раритетом и грузят его на корабль. Метеорит оказывается не каменным и не железным, а сгустком таинственного вещества с неведомыми свойствами (возможно, это живое создание). Танкер гибнет, находка идет на дно океана, и последствия контакта небесного тела с соленой водой (есть подозрение, что это питательная среда для существа-метеорита) нельзя предугадать. Финал открытый – не исключается, что мир ожидает катастрофа.

«Реликт»

В огромном нью-йоркском музее этнографии начинают находить трупы посетителей и сотрудников, будто бы растерзанных диким зверем. Музей – гигантское здание, там собрано множество коллекций со всех уголков Земли, в том числе еще не разобранных и никем не изученных. Полиция, ФБР и ряд ученых музея приступают к расследованию, но трудиться им приходится в атмосфере страха, интриг, непонимания. После ряда трагических происшествий тайну удается раскрыть. Она ужасна! Несколько лет назад в джунглях Амазонки погибла экспедиция музея, но собранные ею предметы, переложенные для сохранности какой-то странной травкой, удалось доставить в Нью-Йорк. Эти невскрытые ящики хранятся в музейных запасниках. Оказалось, что трава с берегов Амазонки способна превращать людей в кровожадных чудовищ, что и привело к загадочным убийствам.

В обоих романах напряженное драматическое действие и, кстати, множество научных подробностей, касающихся в первом случае метеоритов и транспортировки сверхтяжелых грузов, а во втором – этнографии индейских племен и природы Амазонки. Оба романа приключенческие, но даже из краткого пересказа ясно, что в них включены элементы фантастики, детектива и жанра хоррор. Стержневая сюжетная линия – стремление раскрыть тайну.

Еще один успешный творец таинственного – испанский писатель Артуро Перес-Реверте. Он с равным успехом работает в жанре как исторического романа, так и авантюрно-приключенческого. В его блестящих произведениях «Фламандская доска», «Карта небесной сферы, или Тайный меридиан», «Клуб Дюма, или Тень Ришелье» действие происходит в наши дни, но с постоянными отсылками в прошлое, ибо герои разгадывают некие исторические загадки. В романе «Фламандская доска» это преступление, совершенное столетия назад и хитроумным образом зафиксированное на картине фламандского художника. В «Тайном меридиане» речь идет о поисках клада на затонувшем в былые времена испанском судне. Наконец, «Клуб Дюма» – сложная история с мистической подоплекой о поисках и расшифровке загадочного манускрипта, который, возможно, позволит вызвать дьявола. В романах Переса-Реверте также сочетаются элементы детектива, фантастики и мистики, и он великолепно умеет работать с тайной.

Острые сцены

Не меньше, чем тайна, любую историю украшают острые сцены. К ним относятся описания сражений, поединков, погонь, катастроф и всевозможных бедствий, сцены эротики, насилия, тяжких душевных переживаний героев, ссоры, оскорбления, гневные диалоги и монологи, сцены внезапных озарений и высокого эмоционального накала. Не нужно думать, что такие эпизоды, обычно весьма динамичные, – прерогатива исключительно остросюжетных (жанровых) произведений. Нет, острые сцены могут встретиться в любом рассказе, повести или романе (кстати, мастера серьезной прозы писали их великолепно), но, как правило, ими изобилуют приключенческие, фантастические, исторические и мистические произведения, боевики, триллеры и, конечно, эротическая литература.

Разнообразие острых сцен очень велико, но, пожалуй, самыми типичными в жанровой литературе являются сцены боевые. Рассмотрим их в качестве примера.

Понятие «боевые сцены» распадается на множество конкретных ситуаций, зависящих от эпохи, обстановки или местности, вида оружия, числа сражающихся и выбранного автором способа описания. Он может быть фактографическим, эмоциональным, иносказательным либо смесью одного, другого и третьего. Работа над подобными сценами, как правило, требует от автора познаний в боевых искусствах, видах оружия и военном деле; необходимо пользоваться тематическими энциклопедиями и изучать, как такие эпизоды построены у крупных авторов жанра.

К боевым сценам относятся:

поединки-единоборства, дуэли – то есть схватки один на один, рукопашные или с использованием холодного оружия (нож, меч, шпага, сабля, топор, копье, лук и стрелы, праща), огнестрельного (пистолет, ружье, автомат), фантастического (бластер, лазер и тому подобное);

массовые сцены сухопутных сражений – от схватки небольших групп и отрядов до полномасштабных битв между армиями. Типичные случаи: сражения с холодным оружием (античные времена, Средневековье); сражения с холодным и огнестрельным оружием в XV–XIX веках; современный бой с использованием танков, авиации, ракет и т. д.;

конные поединки (например, рыцарские турниры) и массовые сражения с использованием конницы и колесниц в различные времена;

морские сражения. Тоже могут весьма различаться в зависимости от эпохи и типа судов: морская битва галер в античные времена или в Средневековье, битва парусных кораблей, современное морское сражение;

штурм крепостей и замков, осадная техника разных времен (катапульты, тараны, штурмовые лестницы, подкопы, орудия и т. д.);

особые случаи, требующие от автора познаний в области терминологии и приемов боя: поединок боксеров или борцов, поединок на шпагах, действия лучников, фаланги, танковое или авиационное сражение и т. д. В этом смысле проще представить битву космических кораблей далекого будущего, поскольку тут автор свободен в своих фантазиях.

Боевую сцену можно описывать фактографически, перечисляя все действия в процессе поединка: кто и куда нанес удар, прыгнул, отступил, споткнулся, подставил щит под лезвие клинка и так далее. Если речь идет о поле сражения, то описываются местность, маневры войск, решения полководцев, атаки и контратаки, фланговые обходы и, разумеется, моральный дух солдат. Это реальное изображение событий, и в таких случаях – особенно при описании единоборств – необходимо мысленно проигрывать сцену и четко представлять, что делает каждый из противников.

Но возможен иной способ, не требующий от автора военных и технических знаний, – способ эмоциональный, взгляд на схватку со стороны, когда главным в сцене являются не столько действия, сколько мысли и эмоции, порождаемые увиденным. Такое эмоциональное описание обычно является кратким, тогда как фактографическое, фиксирующее все детали поединка или крупного сражения, может занять целую главу или две. Рассмотрим этот способ подробнее на примере поединка с холодным оружием.

ОПИСАНИЕ ДЕЙСТВИЙ. Здесь особенность состоит в том, что в случае поединка на мечах, саблях, секирах и т. д. многократно повторяются некоторые слова. Прежде всего это слово «ударил» – попробуйте описать бой на мечах, и вы сразу в этом убедитесь. Также часто будет повторяться название оружия – «меч». Необходимо использовать приемлемые в данном случае замены: ударил, нанес удар, сделал выпад, рассек, перерубил, вонзил, полоснул и т. д. Заменой мечу, в зависимости от фехтовального приема, будут: клинок, лезвие, острие, рукоять, эфес и т. д. Например: «Его меч с грохотом обрушился на щит врага», «Его клинок ужалил противника в шею», «Стальное острие прочертило кровавую полосу на его плече». Таким способом мы уходим от частого повторения одних и тех же слов и разнообразим язык.

МАНЕВРЫ. Сражающиеся двигаются, и их маневры также следует описывать разнообразно, используя всю палитру возможных действий: упал, рухнул, отпрыгнул, увернулся, отступил, бросился в атаку, метнулся, наклонился и т. д. Кроме того, не следует забывать об их физическом состоянии, которое тоже должно быть описано: усталость, прилив сил, дыхание (тяжелое, с хрипом, клокочущее), пот, испарина, нанесенные раны.

ОСНОВНОЙ ПРИЕМ. Пытаясь «положить на текст» боевую сцену, мы быстро убедимся, что одно перечисление нанесенных ударов и маневров делает описание схватки скупым, коротким и не очень убедительным. Если эпизод состоит только из действий, непосредственно связанных с бойцами, то есть нанесения ударов, звона клинков, атак, отступлений, прыжков, поворотов и так далее, сцена выглядит монотонной и не производит на читателя должного эмоционального впечатления. Чтобы избежать этих недостатков и сделать сцену поистине жизненной, яркой и впечатляющей, используется прием «переслойки» (термин мой). Суть в том, что действия бойцов «переслаиваются» другими фрагментами, имеющими отношение:

к эмоциональному и физическому состоянию сражающихся (страх, решимость, ненависть, усталость, боль от ран и т. д.);

к размышлениям о тактике боя, эмоциональном и физическом состоянии противника, его оружии и доспехах (внутренний монолог);

к воспоминаниям о прошлом – например, о былых победах или поражениях, о нанесенных противником обидах (внутренний монолог);

к реакции зрителей (если таковые имеются), к их размышлениям о ходе поединка, выкрикам, свисту, топоту и тому подобным проявлениям эмоций;

к описанию места схватки, погоды, времени суток, окружающего пейзажа;

к обмену в ходе поединка угрозами и оскорблениями.

Обратимся теперь к примеру из классики и посмотрим, как решает эту задачу мастер исторического жанра Генрик Сенкевич. Я выбрал сцену из романа «Крестоносцы». Молодой польский витязь Збышко бьется с немцем Ротгером, рыцарем Тевтонского ордена. Причина смертельного поединка – месть: Збышко мстит за свою невесту Данусю, похищенную рыцарями ордена. Вооружение противников – доспехи, шлемы, щиты и секиры. Это поединок двое на двое, в нем участвуют оруженосцы, но оруженосец Збышко чех Глава уже расправился с Кристом, оруженосцем Ротгера, и теперь наблюдает за поединком. Схватка происходит во дворе замка князя Мазовецкого; князь, княгиня и их приближенные – зрители.

Итак, схватка началась:

«Хорошо еще, что Ротгер избрал бой на секирах, так как этим оружием нельзя было фехтовать. Если бы Збышко бился с Ротгером на коротких или длинных мечах, когда надо было уметь рубить, колоть и отражать удары, то у немца было бы перед ним значительное преимущество. Все же по движениям Ротгера и по его умению владеть щитом и сам Збышко, и зрители поняли, что это искусный и страшный противник, который, видно, не впервые выступает в таком поединке. Ротгер подставлял щит при каждом ударе Збышка и в то самое мгновение, когда секира обрушивалась на щит, слегка отдергивал его назад, от чего даже самый богатырский размах терял силу и Збышко не мог ни просечь щит, ни повредить его гладкую поверхность. Ротгер то пятился, то напирал на юношу, делая это спокойно, но с такой молниеносной быстротой, что глазом трудно было уловить его движение. Князь испугался за Збышко, и лица рыцарей омрачились, так как им показалось, что немец умышленно играет с противником. Иной раз он даже не подставлял щита, но в то мгновение, когда Збышко наносил удар, делал пол-оборота в сторону так, что лезвие секиры рассекало пустой воздух. Это было самое страшное, так как Збышко мог потерять при этом равновесие и упасть, и тогда гибель его была бы неизбежна. Видел это и чех, стоявший над заколотым Кристом; в тревоге за своего господина он говорил про себя: «Ей-ей, коли только он упадет, ахну я немца обухом меж лопаток, чтобы тут и ему конец пришел».

Однако Збышко не падал, он широко расставлял свои могучие ноги и при самом сильном размахе удерживал на одной ноге всю тяжесть своего тела.

Ротгер сразу это заметил, и зрители ошибались, думая, что он недооценивает силу своего противника. Уже после первых ударов, когда у Ротгера, несмотря на всю ловкость, с какой он отдергивал щит, правая рука совсем онемела, он понял, что ему круто придется с этим юношей и что, если он не собьет его ловким ударом с ног, бой может затянуться и стать опасным. Он думал, что при ударе в пустоту Збышко повалится в снег, и, когда этого не случилось, его просто охватила тревога. Из-под стального нашеломника он видел сжатые губы и ноздри противника, а порой его сверкающие глаза и говорил себе, что этого юношу должна погубить горячность, что он забудется, потеряет голову и, ослепленный, будет больше думать не о защите, а о нападении. Но он ошибся и в этом. Збышко не умел уклоняться от ударов, делая пол-оборота в сторону, но он не забыл о щите и, занося секиру, не открывал корпус больше, чем следовало. Было видно, что внимание его удвоилось, что, поняв, насколько искусен и ловок противник, он не только не забылся, а, напротив, сосредоточился, стал осторожнее, и в ударах его, которые становились все сокрушительней, чувствовался расчет, на который в пылу боя способен не горячий, а только хладнокровный и упорный человек.

Ротгер, который побывал на многих войнах и участвовал во многих сражениях и поединках, по опыту знал, что бывают люди, которые, словно хищные птицы, созданы для битвы и, будучи от природы особенно одаренными, как бы чутьем угадывают то, до чего другие доходят после долгих лет обучения. Он сразу понял, что имеет дело с таким человеком. С первых же ударов он постиг, что в этом юноше есть нечто напоминающее ястреба, который в противнике видит только добычу и думает только о том, как бы впиться в нее когтями. Как ни силен он был, однако заметил, что и тут не может сравняться со Збышком и что если он лишится сил, прежде чем успеет нанести решительный удар, то бой с этим страшным, хотя и менее искусным юношей может кончиться для него гибелью. Подумав, он решил биться с наименьшим напряжением сил, прижал к себе щит, не очень теснил противника и не очень пятился, ограничил движения и, собрав все свои силы для того, чтобы нанести решительный удар, ждал только удобного момента.

Ужасный бой затягивался. На галерее воцарилась мертвая тишина. Слышались только то звонкие, то глухие удары лезвий и обухов о щиты. И князю с княгиней, и рыцарям, и придворным дамам было знакомо подобное зрелище, и все же сердца у всех сжались от ужаса. Все поняли, что в этом поединке противники вовсе не хотят показать свою силу, свое искусство и мужество, что они охвачены большей, чем обычно, яростью, большим отчаянием, неукротимым гневом, неутолимой жаждой мести. На суд Божий вышли в этом поединке, с одной стороны, жестокие обиды, любовь и безутешное горе, с другой – честь всего ордена и непреоборимая ненависть.

Меж тем посветлело бледное зимнее утро, рассеялась серая пелена тумана, и луч солнца озарил голубой панцирь крестоносца и серебристые миланские доспехи Збышка. В часовне зазвонили к обедне, и с первым ударом колокола целые стаи галок слетели с крыш, хлопая крыльями и пронзительно крича, словно радуясь виду крови и трупа, который лежал уже неподвижно на снегу. Ротгер во время боя повел на него раз-другой глазами и внезапно почувствовал себя страшно одиноким. Все глаза, обращенные на него, были глазами врагов. Все молитвы и заклинания, которые творили женщины, и обеты, которые давали они про себя, были за Збышка. И хотя крестоносец был совершенно уверен, что оруженосец Збышка не бросится на него сзади и не нанесет ему предательского удара, однако от самого присутствия чеха, от близости его грозной фигуры Ротгера охватывала та невольная тревога, какая охватывает людей при виде волка, медведя или буйвола, от которого их не отделяет решетка. Он не мог противостоять этому чувству, тем более что чех, следя за ходом боя, не стоял на месте: он то забегал сбоку, то отступал назад, то появлялся спереди, наклоняя при этом голову и зловеще глядя на Ротгера сквозь отверстия в железном забрале, а порой как бы невольно поднимая окровавленное лезвие секиры.

Усталость начала наконец одолевать крестоносца. Раз за разом он нанес врагу два коротких, но страшных удара, целясь в правое его плечо; однако тот с такой силой отразил их щитом, что рукоять задрожала в руке у Ротгера и он вынужден был отпрянуть, чтобы не упасть. С этой поры он только отступал. У него иссякали не только силы, но и хладнокровие, и терпение. При виде отступления крестоносца из груди зрителей вырвался крик торжества, который пробудил в нем злобу и отчаяние. Удары секир становились все чаще. Оба врага обливались потом, из груди у них сквозь стиснутые зубы вырывалось хриплое дыхание. Зрители перестали соблюдать спокойствие, теперь то и дело раздавались то мужские, то женские голоса: «Бей! Рази его!.. Суд Божий! Кара Божья! Да поможет тебе Бог!» Князь помахал рукой, чтобы успокоить толпу, но уже не мог ее удержать. Возгласы становились все громче, на галерее уже стали плакать дети, и, наконец, под самым боком у княгини молодой женский голос крикнул сквозь слезы:

– За Дануську, Збышко, за Дануську!

Збышко знал, что он дерется за Данусю. Он был уверен, что этот крестоносец тоже приложил руку к ее похищению, и, сражаясь с ним, знал, что мстит за обиды, нанесенные ей. Но он был молод и жаждал битвы и в эту минуту думал только о самой битве. Этот внезапный крик напомнил ему о его утрате, о горькой участи Дануси. От любви, сожаления и жажды мести кровь закипела в его жилах. Сердце надрывалось у юноши от проснувшейся муки, и ярость овладела им. Страшных, как порывы бури, ударов его крестоносец не мог уже ни уловить, ни отразить. Збышко с такой нечеловеческой силой ударил щитом в его щит, что рука у немца внезапно онемела и бессильно повисла. Ротгер отпрянул в ужасе и откинулся, и в то же мгновение перед глазами его сверкнула секира, и лезвие молниеносно обрушилось на правое его плечо.

До слуха зрителей долетел только душераздирающий крик: «Jesus!..» Ротгер сделал еще один шаг назад и грянулся навзничь на землю».

Данный отрывок я выбрал не только по той причине, что он принадлежит перу великого романиста и может считаться классическим описанием поединка. По роману «Крестоносцы» был снят превосходный польский фильм, и в нем сцена схватки Збышко с Ротгером дана во всех подробностях. Вы можете посмотреть фильм и попытаться воссоздать этот боевой эпизод в собственном тексте, опираясь на представленное в фильме зрелище. Это хорошее упражнение для тех, кто хочет научиться описывать такие сцены.

Я снова обращусь к этому эпизоду, сопроводив его своими комментариями.

«Хорошо еще, что Ротгер избрал бой на секирах, так как этим оружием нельзя было фехтовать. Если бы Збышко бился с Ротгером на коротких или длинных мечах, когда надо было уметь рубить, колоть и отражать удары, то у немца было бы перед ним значительное преимущество».

Комментарий: в самом начале эпизода – авторское рассуждение об оружии и тактике боя.

«Все же по движениям Ротгера и по его умению владеть щитом и сам Збышко, и зрители поняли, что это искусный и страшный противник, который, видно, не впервые выступает в таком поединке».

Комментарий: реакция Збышко и зрителей на действия Ротгера.

«Ротгер подставлял щит при каждом ударе Збышка и в то самое мгновение, когда секира обрушивалась на щит, слегка отдергивал его назад, от чего даже самый богатырский размах терял силу и Збышко не мог ни просечь щит, ни повредить его гладкую поверхность. Ротгер то пятился, то напирал на юношу, делая это спокойно, но с такой молниеносной быстротой, что глазом трудно было уловить его движение».

Комментарий: началось описание схватки, ударов и движений поединщиков.

«Князь испугался за Збышко, и лица рыцарей омрачились, так как им показалось, что немец умышленно играет с противником».

Комментарий: реакция зрителей (переслойка).

«Иной раз он даже не подставлял щита, но в то мгновение, когда Збышко наносил удар, делал пол-оборота в сторону так, что лезвие секиры рассекало пустой воздух. Это было самое страшное, так как Збышко мог потерять при этом равновесие и упасть, и тогда гибель его была бы неизбежна».

Комментарий: снова описание схватки.

«Видел это и чех, стоявший над заколотым Кристом; в тревоге за своего господина он говорил про себя: «Ей-ей, коли только он упадет, ахну я немца обухом меж лопаток, чтобы тут и ему конец пришел».

Комментарий: реакция чеха-оруженосца (переслойка).

«Однако Збышко не падал, он широко расставлял свои могучие ноги и при самом сильном размахе удерживал на одной ноге всю тяжесть своего тела».

Комментарий: описание схватки.

«Ротгер сразу это заметил, и зрители ошибались, думая, что он недооценивает силу своего противника. Уже после первых ударов, когда у Ротгера, несмотря на всю ловкость, с какой он отдергивал щит, правая рука совсем онемела, он понял, что ему круто придется с этим юношей и что, если он не собьет его ловким ударом с ног, бой может затянуться и стать опасным. Он думал, что при ударе в пустоту Збышко повалится в снег, и, когда этого не случилось, его просто охватила тревога. Из-под стального нашеломника он видел сжатые губы и ноздри противника, а порой его сверкающие глаза и говорил себе, что этого юношу должна погубить горячность, что он забудется, потеряет голову и, ослепленный, будет больше думать не о защите, а о нападении. Но он ошибся и в этом».

Комментарий: размышления и чувства Ротгера (переслойка).

«Збышко не умел уклоняться от ударов, делая пол-оборота в сторону, но он не забыл о щите и, занося секиру, не открывал корпус больше, чем следовало. Было видно, что внимание его удвоилось, что, поняв, насколько искусен и ловок противник, он не только не забылся, а, напротив, сосредоточился, стал осторожнее, и в ударах его, которые становились все сокрушительней, чувствовался расчет, на который в пылу боя способен не горячий, а только хладнокровный и упорный человек».

Комментарий: описание схватки.

«Ротгер, который побывал на многих войнах и участвовал во многих сражениях и поединках, по опыту знал, что бывают люди, которые, словно хищные птицы, созданы для битвы и, будучи от природы особенно одаренными, как бы чутьем угадывают то, до чего другие доходят после долгих лет обучения. Он сразу понял, что имеет дело с таким человеком. С первых же ударов он постиг, что в этом юноше есть нечто напоминающее ястреба, который в противнике видит только добычу и думает только о том, как бы впиться в нее когтями. Как ни силен он был, однако заметил, что и тут не может сравняться со Збышком и что если он лишится сил, прежде чем успеет нанести решительный удар, то бой с этим страшным, хотя и менее искусным юношей может кончиться для него гибелью».

Комментарий: снова размышления и чувства Ротгера (переслойка).

«Подумав, он решил биться с наименьшим напряжением сил, прижал к себе щит, не очень теснил противника и не очень пятился, ограничил движения и, собрав все свои силы для того, чтобы нанести решительный удар, ждал только удобного момента».

Комментарий: описание схватки.

«Ужасный бой затягивался. На галерее воцарилась мертвая тишина. Слышались только то звонкие, то глухие удары лезвий и обухов о щиты. И князю с княгиней, и рыцарям, и придворным дамам было знакомо подобное зрелище, и все же сердца у всех сжались от ужаса. Все поняли, что в этом поединке противники вовсе не хотят показать свою силу, свое искусство и мужество, что они охвачены большей, чем обычно, яростью, большим отчаянием, неукротимым гневом, неутолимой жаждой мести. На суд Божий вышли в этом поединке, с одной стороны, жестокие обиды, любовь и безутешное горе, с другой – честь всего ордена и непреоборимая ненависть».

Комментарий: размышления и чувства зрителей (переслойка).

«Меж тем посветлело бледное зимнее утро, рассеялась серая пелена тумана, и луч солнца озарил голубой панцирь крестоносца и серебристые миланские доспехи Збышка. В часовне зазвонили к обедне, и с первым ударом колокола целые стаи галок слетели с крыш, хлопая крыльями и пронзительно крича, словно радуясь виду крови и трупа, который лежал уже неподвижно на снегу».

Комментарий: указание на время и описание окружающей обстановки (переслойка).

«Ротгер во время боя повел на него раз-другой глазами и внезапно почувствовал себя страшно одиноким. Все глаза, обращенные на него, были глазами врагов. Все молитвы и заклинания, которые творили женщины, и обеты, которые давали они про себя, были за Збышка. И хотя крестоносец был совершенно уверен, что оруженосец Збышка не бросится на него сзади и не нанесет ему предательского удара, однако от самого присутствия чеха, от близости его грозной фигуры Ротгера охватывала та невольная тревога, какая охватывает людей при виде волка, медведя или буйвола, от которого их не отделяет решетка. Он не мог противостоять этому чувству, тем более что чех, следя за ходом боя, не стоял на месте: он то забегал сбоку, то отступал назад, то появлялся спереди, наклоняя при этом голову и зловеще глядя на Ротгера сквозь отверстия в железном забрале, а порой как бы невольно поднимая окровавленное лезвие секиры».

Комментарий: снова размышления и чувства Ротгера, а также действия чеха-оруженосца (переслойка).

«Усталость начала наконец одолевать крестоносца. Раз за разом он нанес врагу два коротких, но страшных удара, целясь в правое его плечо; однако тот с такой силой отразил их щитом, что рукоять задрожала в руке у Ротгера и он вынужден был отпрянуть, чтобы не упасть. С этой поры он только отступал. У него иссякали не только силы, но и хладнокровие, и терпение».

Комментарий: описание схватки.

«При виде отступления крестоносца из груди зрителей вырвался крик торжества, который пробудил в нем злобу и отчаяние».

Комментарий: реакция зрителей (переслойка).

«Удары секир становились все чаще. Оба врага обливались потом, из груди у них сквозь стиснутые зубы вырывалось хриплое дыхание».

Комментарий: описание схватки и физического состояния поединщиков.

«Зрители перестали соблюдать спокойствие, теперь то и дело раздавались то мужские, то женские голоса: «Бей! Рази его!.. Суд Божий! Кара Божья! Да поможет тебе Бог!» Князь помахал рукой, чтобы успокоить толпу, но уже не мог ее удержать. Возгласы становились все громче, на галерее уже стали плакать дети, и, наконец, под самым боком у княгини молодой женский голос крикнул сквозь слезы:

– За Дануську, Збышко, за Дануську!»

Комментарий: реакция зрителей, причем на этот раз упомянуты их выкрики – прямая речь (переслойка).

«Збышко знал, что он дерется за Данусю. Он был уверен, что этот крестоносец тоже приложил руку к ее похищению, и, сражаясь с ним, знал, что мстит за обиды, нанесенные ей. Но он был молод и жаждал битвы и в эту минуту думал только о самой битве. Этот внезапный крик напомнил ему о его утрате, о горькой участи Дануси. От любви, сожаления и жажды мести кровь закипела в его жилах. Сердце надрывалось у юноши от проснувшейся муки, и ярость овладела им».

Комментарий: мысли и чувства Збышко (переслойка).

«Страшных, как порывы бури, ударов его крестоносец не мог уже ни уловить, ни отразить. Збышко с такой нечеловеческой силой ударил щитом в его щит, что рука у немца внезапно онемела и бессильно повисла. Ротгер отпрянул в ужасе и откинулся, и в то же мгновение перед глазами его сверкнула секира, и лезвие молниеносно обрушилось на правое его плечо.

До слуха зрителей долетел только душераздирающий крик: «Jesus!..» Ротгер сделал еще один шаг назад и грянулся навзничь на землю».

Комментарий: описание схватки и ее финал.

Разобрав текст эпизода таким образом, мы можем сделать некоторые любопытные заключения.

Во-первых, автор использует все описанные выше типы переслоек, кроме одного: во время схватки Збышко и Ротгер не обменялись ни словом и друг друга не оскорбляли.

Во-вторых, эти переслойки идут как фразами в абзацах, перемежаясь с описанием схватки (нет замедления действия), так и отдельными абзацами (действие замедляется).

В-третьих, описание действий сражающихся (собственно бой, нанесение и отражение ударов) занимает не более трети текста; еще треть – реакция зрителей, и треть – размышления и переживания Ротгера.

Кроме того, очень скупо даны описание обстановки и времени дня, а также мысли и чувства Збышко (почти в самом конце эпизода). Фактически сцена разыгрывается с точки зрения зрителей и Ротгера, который в этом эпизоде – центральный персонаж. Почему? Думаю, по той причине, что он погибнет, и автор, уделяя много места его думам и чувствам, стремится передать связанное с Ротгером ощущение обреченности. Впрочем, могут быть и другие мнения; для нас этот эпизод интересен в первую очередь способами и техникой переслоек.

Я советую ознакомиться с другими описаниями битв и поединков – их множество в исторических романах. Попробуйте выяснить, какой способ применяет автор – фактографический, эмоциональный или их сочетание (последний вариант представляется мне наилучшим). Также очень полезно разобрать боевую сцену по фрагментам, выделив то, что относится к сражению и к «переслаивающему» тексту, и определить тематику переслойки: эмоциональное состояние бойцов, их размышления о тактике боя, их воспоминания, реакция зрителей, диалог в ходе схватки и так далее.

Безусловно, наибольшую трудность вызывает описание современных военных действий с участием боевой техники. Грамотно выполнить эту задачу может лишь военный специалист, разбирающийся одновременно в тактике танкового и воздушного боев, в действиях пехоты, артиллерии и войск спецназа. Поэтому нелишне ознакомиться с тем, как эту задачу решает крупный автор – не будучи летчиком, он великолепно описывает воздушное сражение. Я имею в виду Василия Гроссмана и его роман «За правое дело»:

«На первый советский самолет навалились четыре «мессершмитта». Присвистывая и подвывая, они шли за ним, выпуская короткие пулеметные очереди. «МиГ» с простреленными плоскостями, задымившись, кашляя, выжимал скорость, стремясь оторваться от противника. Он взмыл над лесом, потом внезапно исчез и так же внезапно появился вновь, потянул обратно к аэродрому, а за ним полз черный траурный дым.

В это мгновение гибнущий человек и гибнущий самолет слились, стали едины, и все, что чувствовал там, в высоте, юноша пилот, передавали крылья его самолета. Самолет метался, дрожал, охваченный судорогой, той, что передавали ему охваченные судорогой пальцы летчика, терял надежду и вновь боролся, уже не имея надежды. Солнце летнего рассвета освещало его, и все, что испытывало сознание юноши: ненависть, страдание, жажду победить смерть, и все, что испытывали его сердце, его глаза, – все передал стоявшим внизу гибнущий самолет. И то, чего страстно хотели люди на земле, вдруг свершилось. Вторая машина, о которой все забыли, стремительно зашла в хвост «мессершмитту», добивавшему советский истребитель. Удар был внезапен – желтый огонь смешался с желтизной окраски, и немецкая машина, секунду назад казавшаяся неотвратимо мощным, стремительным демоном, расщепилась, рассыпалась и грудой повалилась на вершины деревьев. Одновременно, развернув в утреннем небе черный гофрированный дым, рухнул растерзанный советский истребитель. Три «мессершмитта» ушли на запад, а оставшийся в воздухе советский самолет сделал круг и, карабкаясь по невидимым воздушным ступеням, ушел в сторону города».

Это очень сильный текст. В нем ведущий прием – олицетворение (самолет представлен как живое существо) и очень важна фактографическая передача событий. Однако главное – страсть, эмоциональный накал.

Не вдаваясь в технические подробности, не затрагивая всех маневров и деталей схватки, не используя никаких терминов, автор рисует общую картину, воздействуя на чувства читателей. Именно этот способ я имел в виду, утверждая, что наилучший результат достигается при сочетании фактографического и эмоционального описаний. Обратите внимание, что в этом случае нет нужды профессионально разбираться в военном деле – описание событий идет со стороны, с точки зрения наблюдателей, людей на земле, их эмоциональную реакцию передает автор.

Несколько слов об эротических эпизодах. Их подробный анализ не входит в задачу этой книги, так что, за небольшим исключением (см. главу 16), я не привожу соответствующих текстов, которых достаточно много в современной литературе. В этих сценах также используется универсальный метод переслойки, причем внимание уделяется обстановке, эмоциям партнеров, их размышлениям и воспоминаниям, их разговорам. Отмечу также, что эротические сцены можно отнести к нескольким категориям по степени их откровенности – от романтического иносказательного описания до такого, где передаются все подробности процесса. Не касаясь этих нюансов, должен, однако, предупредить об опасности, подстерегающей в этом случае сочинителя.

Конечно, плохо написанная боевая сцена не украшает книгу, но если все остальное в ней на уровне, совсем и полностью такой эпизод ее не испортит (во всяком случае, можно на это надеяться). Читатель воспримет его как некомпетентность автора в вопросах дуэлей, рукопашной схватки и танковых атак, наверняка поморщится или даже возмутится и, вероятно, пропустит несколько страниц. Совсем иное отношение к неумело написанной эротической сцене – она вызывает смех, а это в данном случае самая страшная реакция читателя. Такой эпизод способен погубить всю книгу, поэтому плохо писать эротические сцены нельзя – лучше просто не касаться этого деликатного момента. Дело в том, что далеко не все читатели разбираются в дуэлях и танковых атаках, а вот интимные отношения между полами секрета для них не представляют, тут каждый – специалист. Так что описание акта любви не должно быть ни скабрезным, ни смешным. Не умеете «делать читателю красиво», не затрагивайте этих тем.

Итак, мы познакомились с методом переслойки, позволяющим представить острые и любые другие сцены более жизненно и реально, в несколькиых планах, с точки зрения их участников и зрителей, с включением обстановки, пейзажа и диалога, отчего, как сказано в «Письмах молодому романисту» Льосы, «сцена обретает новый масштаб». Замечу, что переслойка является частным случаем более общего метода, описанного у Льосы под названием «сообщающиеся сосуды». Под «сосудами» Варгас Льоса понимает разные по смыслу эпизоды, объединенные в рамках одной сцены, и посвящает этому приему целую главу. Вот его определение данного метода:

«Это два или три эпизода, действие которых происходит в разном времени, в разных местах или на разных уровнях реальности, но волей рассказчика они соединены в повествовательное целое, чтобы такое соседство – либо смешение – взаимно их видоизменило, добавляя каждому новый смысл, новую атмосферу, символическое звучание и так далее, каких они не имели бы, будучи рассказанными порознь».

Часть IV. Персонажи

Глава 11. Классификация персонажей

Дисциплина для писателя плодотворнее, чем вдохновение.

Эрнест Хемингуэй (из книги А.Э. Хотчнера «Папа Хемингуэй»)

Вчетвертой части мы переходим к следующему важному этапу, связанному с изображением персонажей. Их представление читателю – один из решающих моментов, приводящих к успеху или неудаче вашего сочинения. Возможно, этот момент – основной, если вспомнить о том, что читатель/читательница нередко отождествляет себя с главным героем/героиней книги. Впрочем, в произведении присутствуют не только главные герои, но и другие значимые персонажи, и для каждого вы должны сочинить биографию, вообразить его/ее внешность, характер, возраст, манеру двигаться, одеваться и говорить, его/ее достоинства и недостатки, обстановку жилища, условия работы, события предшествующей жизни.

Вам не надо вдаваться во все эти детали в своем сочинении, но вы должны знать об этих воображаемых персонах больше, чем сообщаете читателю. Вы вообще обо всем должны знать больше: о своих героях и тайнах, с которыми они столкнутся, о конфликтах между ними, о событиях и обстоятельствах в придуманном вами мире. Если вы знаете больше, то скажете читателю то, что пожелаете, скажете подробно, или же коротко и ясно, или намеком, что будит фантазию и порождает очаровательную атмосферу недосказанности.

Начнем с классификации персонажей. Я полагаю, что удобно выбрать такой вариант: главный герой (герои), персонажи второго плана, персонажи третьего плана, упоминаемые личности.

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ. В повествовании с одно– или двухлинейной структурой главный герой (или два героя) четко определен: читатель понимает, с кем себя отождествить, так как герою (героям) принадлежит основная сюжетная линия (или две линии в случае «гребенки»). Сложнее выделить главного героя в многолинейной структуре типа «Саги о Форсайтах», где несколько значимых персонажей, и с каждым связаны важные сюжетные линии. Поэтому, если ваш главный герой явно превалирует над остальными участниками воображаемого действа (особенно когда повествование ведется от первого лица), лучше выбрать однолинейную схему. Такая композиция гарантирует, что он не затеряется среди прочих персонажей.

ПЕРСОНАЖИ ВТОРОГО ПЛАНА. Вместе с главным героем они являются основными актерами в вашем спектакле. Это могут быть родичи, друзья и недруги героя, его возлюбленная, коллеги по работе, приятели, случайные знакомые – словом, все, кто влияет на его судьбу. Эти персонажи романа, повести или рассказа активно действуют, совершают некие поступки, участвуют в диалогах, и, как результат, с ними связаны сюжетные линии, обычно проходящие через всю ткань повествования. Если говорить о романе, то на пятидесяти его страницах такой персонаж должен упоминаться два-три раза. И не просто упоминаться – он должен что-то сказать, что-то сделать. Все эти люди – основной состав актерской труппы.

ПЕРСОНАЖИ ТРЕТЬЕГО ПЛАНА. Это проходные, эпизодические персонажи. Чтобы яснее обозначить их роль, обратимся к примеру. Наш герой по дороге на работу встречает у станции метро попрошаек, которые там обычно пасутся. Он никогда не подает милостыню, считая этих людей членами нищенствующего мафиозного клана. Но вот однажды он видит старика со скрипкой в руках; старец одет бедно, но аккуратно, пытается держаться с достоинством, но на лице его – горечь и стыд. Герой подает ему и, встречая старика в другие дни, замечает, что скрипка в его руках остается без дела.

И вот однажды он спрашивает нищего: почему вы не играете на скрипке? И старик отвечает, что он не скрипач, что скрипачом был его сын, умерший от рака, что, пытаясь спасти сына, он продал все, что было у них, и теперь остался нищим; одежда, что на нем, и эта скрипка – его последнее достояние.

За весь период действия романа герой встретится с этим стариком два-три раза и столько же – с неприятным соседом-грубияном, один раз – с женой соседа, с продавцом в книжной лавке, случайной парочкой в кафе, с какими-то людьми на улице или в метро, с красивой девушкой, что привлекла его внимание. С кем-то он обменяется словом-другим, кого-то едва заметит, но все эти персонажи – реальные личности; они появляются в повествовании на миг или два и исчезают бесследно. Эти проходные личности создают фон, представляют людей в среде обитания героя и характеризуют эту среду – как тот несчастный старик со скрипкой и памятью об умершем сыне.

УПОМИНАЕМЫЕ ЛИЧНОСТИ. К этой категории относятся лица, с которыми герой и другие персонажи реально не сталкиваются за время повествования, но знают их (как и автор), так что имена этих людей проскальзывают в разговорах и всплывают в описаниях. Это могут быть какие-то знакомые героя, оставшиеся в прошлом (Сергей, я с ним учился в институте… Машенька, блондинка, я в нее был влюблен…), а также известные персоны, политики, актеры, спортсмены, деятели шоу-бизнеса и так далее. Например, герой включает телевизор и видит знакомую всем певицу или целый ансамбль «ВиаГра»; открывает журнал, а там – портрет олигарха, купившего яхту у принца из Саудовской Аравии. Однокашник Сергей, блондинка Машенька, певицы, олигарх и принц в повествовании не участвуют, о них только упоминается.

Имена знаменитых людей удобно использовать как реперные вехи, указывающие на время действия: герой ходит по чиновным кабинетам, и всюду – портрет Брежнева; реклама на улице с фотографией очередного кандидата в президенты; телевизионные новости – Буш-младший держит речь в Конгрессе; юбилейная монета с изображением английской королевы, и так далее и тому подобное.

Чтобы окончательно разобраться с этой классификацией, обратимся снова к роману «Айвенго» и перечислим всех действующих или упомянутых персонажей.

Главные герои в романе «Айвенго» (4 человека):

рыцарь Айвенго;

леди Ровена;

храмовник Бриан де Буагильбер;

прекрасная еврейка Ревекка.

Персонажи второго плана (18 человек):

король Ричард Львиное Сердце (он же Черный Рыцарь);

его брат принц Джон;

сторонники принца Джона: сэр Вальдемар Фиц-Урс, Реджинальд Фрон де Беф, Морис де Браси (предводитель наемников), аббат Эймер;

саксы: отец Айвенго Седрик, Ательстан Конингсбургский, свинопас Гурт, шут Вамба, старая Урфрида;

разбойники: йомен Локсли (Робин Гуд), монах (брат Тук);

еврей Исаак из Йорка (отец Ревекки), раввин Натан Бен-Израиль;

храмовники: Лука Бомануар (гроссмейстер Ордена Храма), Конрад Монт-Фитчет и Альберт Мальвуазен, прецепторы (настоятели) Ордена Храма.

Персонажи третьего плана (23 человека):

Амет и Абдалла (темнокожие слуги Буагильбера);

Освальд (кравчий Седрика);

Гундиберт (дворецкий Седрика);

Эльгита (служанка Ровены);

маршалы рыцарского турнира Уильям де Вивиль и Стивен де Мартиваль;

сэр Филипп Мальвуазен (брат Альберта Мальвуазена);

оруженосцы Буагильбера, Фрон де Бефа и других рыцарей (упоминаются четверо);

разбойники Мельник и Гилберт;

Губерт (лесничий Мальвуазена);

брат Амвросий (монах из свиты аббата);

Хью Бардон (разведчик принца Джона);

Герман Гудольрик (прецептор Ордена Храма);

Хигг и Деннет – крестьяне-саксы;

Дамиан (слуга гроссмейстера Бомануара);

граф Эссекс (военачальник короля Ричарда);

леди Эдит (мать Ательстана).

Упоминаемые личности (41 человек):

короли и знать: король Стефан, король Генрих II, Вильгельм Завоеватель, король Вильгельм II, король Эдуард III, король Франции Филипп, герцог Австрийский, султан Саладин, король Карл Великий, король саксов Гарольд, король норвежцев Хардрад, эмир Кордовы Боабдил, Алисия (дочь Вальдемара Фиц-Урса), Аделаида де Монтемар (некогда – возлюбленная Буагильбера), сэр Роберт Эстотвил, Торкиль Вольфгангер (отец Урфриды), Хервард Ротервудский (отец Седрика), сэр Гуго де Гранмениль, иоаннит Ральф де Випонт;

воины Фрон де Бефа: Жиль, Клеман, Юстес, Сен-Мор, Стивен;

воины принца Джона: Торсби, Уезерол, трое копьеносцев из Спайнгау;

рыцари короля Ричарда Львиное Сердце: граф Лестер, сэр Томас Малтон, сэр Фолк Дойли, сэр Эдвин Торнхем, граф Солсбери, Роджер де Квинси (граф Уинчестер);

евреи: Кирджат Джайрам (знакомец Исаака), Рейбен (слуга Исаака), Шеба (доверенное лицо Исаака), Рахиль (покойная мать Ревекки);

разбойники: Маленький Джон, Аллен из Лощины.

Упоминаемые личности всегда выделяются четко, так как они не действуют в произведении, о них говорит автор или главные герои и персонажи второго и третьего плана. Граница между двумя последними категориями не столь определенная, иногда спорная, но я думаю, что есть признак, по которому их можно разделить.

Персонажи третьего плана появляются на некоторых страницах, участвуют в одном-двух эпизодах и бесследно исчезают; с ними, разумеется, связаны сюжетные линии, но короткие и оборванные – мы, например, ничего не знаем о судьбе Дамиана, слуги гроссмейстера Бомануара, или саксонских крестьян Хигга и Деннета, заступников Ревекки. Среди персонажей второго плана есть личности более важные (Седрик, свинопас Гурт, шут Вамба, еврей Исаак – их сюжетные линии тянутся по всему роману) и менее важные – так, Урфрида появляется в середине романа, а гроссмейстер Ордена Лука Бомануар – почти в самом конце, и их сюжетные линии гораздо короче.

Но – обратите внимание – все эти линии завершены! Мы знаем о судьбах или как минимум о намерениях персонажей второго плана: так, несчастная Урфрида погибла в огне, а Лука Бомануар, не желая покорствовать королю Ричарду, собирается вернуться во Францию. Советую вам следовать классическому образцу и не оставлять незавершенными судьбы персонажей второго плана.

Глава 12. Главный герой

Всякий читатель читает прежде всего самого себя. А произведение писателя – не более чем оптический прибор, врученный им читателю, позволяющий последнему различить в себе самом то, что без этой книги он, вероятно, не смог бы разглядеть.

Марсель Пруст. «Обретенное время»

Естественно, главный герой (или героиня) должен быть «разработан» с максимальной подробностью. В процессе этого действа вы должны не только представить его внутренним зрением, но и «вжиться» в придуманный вами образ, духовно соединиться с ним.

Напомню, что читатель или читательница будут отождествлять себя с этим героем, но до того, как это произойдет, вам самому придется совершить отождествление. Оно должно быть более глубоким, чем у читателей, – ведь вы знаете абсолютно все о своем герое, все его достоинства, недостатки и тайные помыслы. Это вполне понятно – ведь вы его породили.

Перед тем как сочинять биографию героя для романа или повести, стоит заполнить анкету, включив в нее следующие данные:

Имя и фамилия.

Год и место рождения.

Возраст к началу действия произведения.

Внешность: рост, телосложение, цвет глаз и волос, зубы, форма губ, носа, бровей, подбородка, общие очертания и выражение лица. Состояние здоровья. Его/ее голос.

Черты характера, манера поведения – как герой двигается, говорит, ест, улыбается, общителен ли он или нелюдим. Напомню, что известны четыре темперамента: сангвинический, холерический, флегматический, меланхолический; с учетом нрава и привычек героя на их основе можно создать массу вариантов.

Особые привычки, жесты, позы, любимые выражения и слова, предпочтения в еде. К типичным привычкам относятся: курение; любовь к сладкому, соленому, алкоголю; особое внимание, уделяемое лицам противоположного пола; щеголеватость; любовь к музыке, театру, танцам, чтению, всевозможным играм и развлечениям; тяга к спорту.

Предпочтения в одежде.

Имущество героя: квартира, дача, автомобиль, денежные средства и прочие ценности вплоть до замка в Шотландии. Обстановка его жилища.

Образование, профессия и навыки, которыми владеет герой. Например, он врач, но также автолюбитель и неплохой слесарь. Профессиональный статус героя.

Хобби: каким видом спорта увлекается (возможно, футбольный фанат); что коллекционирует (возможно, марки или галстуки); имеет ли автомобиль, компьютер, собаку, кошку, попугая или аквариум с рыбками; любит ли заниматься садоводством; любит ли вкусно поесть; играет ли на каком-то музыкальном инструменте и т. д.

Прошлое героя/героини. Круг близких людей. Семейное положение: женат/замужем (имя жены/мужа), дети (их имена, пол и возраст), одинок или вдов; прошлые и нынешние интимные привязанности (имена женщин/мужчин); родители, братья, сестры (их имена и возраст). Дружеские связи: имена друзей, подруг, приятелей, их возраст, их профессии, общие интересы.

Речевая характеристика.

Вам кажется, что это досье слишком подробно? Однако Вольф в своей книге «Школа литературного мастерства» предлагает такой же по смыслу вопросник, но на 24 позиции. В его варианте анкеты требуются такие детали, как оценка героем своей внешности, его детские увлечения, отношение к религии, сексу, боссу, коллегам и всем родичам; также надо выяснить, чем он гордится, чего стыдится и насколько он умен. В анкете, рекомендованной Барякиной в «Справочнике писателя. Как написать и издать успешную книгу», – 51 позиция, включая такие вопросы: герой «сова» или «жаворонок»?.. Как часто он моется – раз в день, раз в неделю?.. Он курит, пьет, нюхает, колется?.. За какие идеалы он готов умереть?..

Мне кажется, это уже перебор. Если вы будете писать биографию героя по слишком подробным вопросникам, она займет половину романа, а начав работать непосредственно над романом, обнаружите, что три четверти этих сведений не нужны. Кроме того, некоторые вопросы у Вольфа бессмысленны – например, насколько умен герой? Предположим, вы запишете в анкете: да, умен, очень! – и что с того? Это всего лишь декларативное заявление, а каков ваш герой в реальности, зависит от вашего писательского мастерства и выяснится только в конкретном тексте.

Я хочу напомнить о множестве фантастических романов с главными героями профессорами и академиками – гениальными, по утверждению авторов. Однако стоит такому «гению» открыть рот, как выясняется, что интеллект у него ниже плинтуса. Изобразить умного человека совсем непросто, нужно самому быть умным.

Итак, вопросник заполнен, и теперь вы готовы написать биографию главного героя на две-три страницы. Слишком усердствовать и писать пять или десять страниц не советую: во-первых, образ героя может измениться в процессе работы над произведением, и часть сведений станет лишней; во-вторых, если что-то отсутствует в биографии, вы придумаете это в нужный момент. Собственно, трудиться над биографией необязательно, во многих случаях достаточно анкеты.

Подсобный материал в самом деле необходим. Бывает так, что на первых страницах описана рыжекудрая зеленоглазая Мария, а на странице сорок пять она вдруг становится Мариной, смотрит на возлюбленного темными, как ночь, глазами, да еще навивает на пальчик черный локон. Чтобы этого не случилось, лучше зафиксировать имя и внешность – тем более что их можно в любой момент изменить по желанию автора.

Прокомментирую некоторые пункты анкеты.

ИМЕНА. Русские имена и фамилии нам известны, европейские тоже, но в меньшей степени. Крайне нежелательно, чтобы все англичане были у нас Джонами, а все немцы – Гансами; откуда же взять что-то более оригинальное? Где раздобыть имена арабские и тюркские – разумеется, в верном написании на русском? И что делать, если герой отправился на Дальний Север, оказался в чукотском поселке и, значит, нам нужны чукотские имена?

На такой случай есть справочники имен и фамилий. В «Словаре английских личных имен» Рыбалкина даны не только английские имена, но их варианты на всех европейских языках – романских, скандинавских, славянских, включая русский. В капитальном издании «Справочник личных имен народов РСФСР» приводятся имена всех населяющих Россию народов – русские, осетинские, татарские, финские, адыгейские, чукотские и так далее. Они приведены там в правильной русской транскрипции, ибо словарь используется для записи актов гражданского состояния. В замечательной книге А. Гафурова «Имя и история. Об именах арабов, персов, таджиков и тюрков» демонстрируются богатство и тонкая поэзия арабских, персидских, таджикских имен.

Так что есть куда заглянуть в поисках нужного имени. Но вот проблема: справочники с индийскими и китайскими именами мне не попадались, и тут приходится рассчитывать на Интернет. Но не только; есть один секрет «писательской кухни», позволяющий обходиться без Интернета и даже без справочников. Раскройте какое-нибудь издание с недельными телепрограммами, «Телепанораму» или «Телесемь», и вы увидите там множество аннотаций зарубежных фильмов с именами режиссеров и актеров, в том числе индийских, китайских и японских. Это целый кладезь имен, он всегда под рукой, и в нем можно отыскать даже имена тайские, вьетнамские и бирманские.

Но вот имен индейцев-ирокезов или могикан там нет, и если нам понадобится имя для соплеменника Чингачгука, надо обратиться за советом к Фенимору Куперу. К счастью, на русском много переводов книг об индейцах – о них писали Карл Май, Джеймс Кервуд, Лизелотта Вельскопф-Генрих, Джеймс Шульц и Аркадий Фидлер.

ПРОШЛОЕ ГЕРОЯ/ГЕРОИНИ. Герой, появившись на страницах книги, не вынырнул из пустоты, в прошлом у него была жизнь, продолжающаяся в повествовании. Предыдущую жизнь надо описать, так как она сформировала характер героя, наделила его знаниями и навыками; его действия, решения, поступки тоже опираются на прошлый опыт и знакомые ему жизненные коллизии. Например, ему 35 лет и он умелый боец – где, как и когда он овладел боевым искусством? Какое военное училище окончил, где служил, в каких войнах участвовал? Не стоит описывать его прошлое в подробностях и тем более давать такое описание одним крупным эпизодом; лучше, когда детали прошлого сообщаются по мере необходимости в двух-трех фразах.

Чтобы иметь об этом представление (ведь автору жизнь героя изначально известна), можно не отвлекаться на подробную биографию, но составить перечень основных событий жизни героя с соответствующими датами. Этот перечень дат – когда и где учился, работал, воевал, женился, развелся и так далее – будет очень полезным добавлением к анкете.

Мы коснулись прошлого, но о настоящем тоже нельзя забывать. Мир, где обитает герой, реален, в нем происходит множество событий, влияющих на modus vivendi[6] любого человека, на его поступки и мнения, на то, что он делает и говорит.

Конечно, если вы пишете роман о Золушке, которая в должный момент станет принцессой, отвергнет коварного графа и выберет спутником жизни талантливого бедного художника, таких героев может не волновать, кого избрали президентом в России или Америке, сколько людей погибло при аварии в Фукусиме, и чем закончилась война в Ираке. Такова условность «розового романа», и даже если на Землю свалится болид, вызвав глобальное оледенение, Золушка, граф и художник будут решать свои личные проблемы – возможно, в пещере под ледником, накрывшим Европу.

Но во всех остальных случаях, не исключая фантастического жанра, ваши герои – люди с нормальной психикой и реакцией, и в зависимости от события они будут радоваться или негодовать и, конечно, обсуждать случившееся.

РЕЧЕВАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА должна быть выдержана не только в отношении главного героя, но и всех персонажей, даже эпизодических. У них разный облик и возраст, разный социальный статус, разные привычки, нравы, одежда, но если все они говорят одинаково – так, как привык говорить сам автор, – они практически неразличимы.

Речевая характеристика – важнейший способ наделить их индивидуальностью. Это понятие многогранно и включает особый строй и темп речи, присущий каждому человеку, его любимые обороты и словечки, использование терминов и жаргонизмов, связанных с профессией, социальной средой, уровнем образования и культуры, ругательств, упоминаний тех или иных обстоятельств из жизни, из книг и популярных фильмов, эмоциональных восклицаний.

Вы, несомненно, встречали людей, говорящих по-разному: одни тараторят, другие тянут слова, заикаются или шепелявят, речь третьих правильная и ясная, или неразборчивая, или с руганью через каждое слово, или сопровождается хихиканьем, чрезмерной жестикуляцией, бесконечными повторениями сказанного. Постарайтесь вспомнить манеру речи своих знакомцев и сделайте так, чтобы ваши персонажи говорили как живые.

Социальный статус и профессия очень сильно отражаются в речи людей, и их словесная реакция на одно и то же событие будет различаться. Вы можете ее усилить, сделать более эмоциональной и яркой. Представим, что мужчина узнает об измене жены и угрожает сопернику. Человек не слишком образованный скажет: «Убью гада!», или «Башку проломлю!», или «Ну, бля, будешь дерьмо жрать!». Врач: «Я ему аппендикс вырежу и все, что ниже!» или «Будет негодяю резекция желудка с летальным исходом!». Юрист: «Устрою пожизненное с конфискацией!» Моряк: «Линьком по черепу и за борт!» Нелишнее, если что-то будет сказано о тоне и голосе: кто-то прошипит угрозу, кто-то гаркнет или рявкнет, кто-то выдавит сквозь зубы.

Голос – важная характеристика героя/героини, и потому уместно вспомнить, какие встречаются голоса: дискант – высокий детский голос; фальцет (фистула) – особо высокий звонкий мужской голос; тенор – высокий мужской голос (в пении различают драматический и лирический тенор); баритон – мужской голос, средний между тенором и басом; бас – самый низкий мужской голос. Женские голоса: сопрано – высокий женский голос (различают драматическое, лирическое, колоратурное сопрано); меццо-сопрано – женский голос, средний между сопрано и контральто; контральто – самый низкий женский голос.

Рассмотрим теперь ошибку, нередкую у начинающих авторов. Следуя рекомендации из пособий (типа «Как написать гениальный роман»), они тщательно разрабатывают образы главного героя и основных персонажей и пишут их биографии на четыре-пять страниц. Затем начинаются труды над текстом, и, естественно, в первой главе вводится герой, а кроме него – еще две-три персоны. Автор тут же выкладывает полные биографии главного героя и остальных личностей, что увеличивает главу на 10–15 страниц и тормозит развитие событий. Возможные причины: автор полагает, что было бы хорошо и правильно, если читатель узнает о персонажах все и сразу; автор хочет разделаться с биографиями раз и навсегда, чтобы перейти к более интересному тексту; автору просто жаль усилий, затраченных на биографии, и он вводит их в текст повествования.

Такая подача материала – большая ошибка. Представьте, что вы удачно начали книгу, сообщили читателю на первой странице нечто интригующее, затем «вырубились» из действия на четыре страницы (биография героя), затем вернулись к активным событиям и описали их на двух страницах, затем «вырубились» на три страницы (появилась возлюбленная героя), снова вернулись к действию и снова «вырубились» (появился главный негодяй, соперник героя). Похоже, что мчится резвый жеребец, но его тормозят на скаку.

На самом деле тут допущена не одна ошибка, а несколько. Во-первых, как я уже отмечал, текст главы сильно раздувается, она становится несоразмерной с остальными главами. Во-вторых, крупный описательный фрагмент (а биография – всегда описание) тормозит действие, рвет сюжетную линию. В-третьих, подача материала «куском» неверна в принципе – то, что годилось в эпоху Вальтера Скотта, не пройдет сейчас.

Сведения о внешности, привычках, прошлом героя и других действующих лиц должны быть рассредоточены по тексту произведения и упоминаться лишь тогда, когда это уместно.

Лучше, если такие фрагменты состоят из одной, двух, трех фраз или небольшого абзаца. Например, на героя по имени Петр в темном закоулке напали хулиганы. Здесь подходит такой текст:

«Драться Петр умел – в армии, в полку ВДВ, он дослужился до сержанта, прошел чеченскую войну и хорошо запомнил, куда бить и что ломать. Силой его тоже бог не обидел, и вскоре оба нападавших валялись на земле. Один стонал, держась за колено, другой вообще был в отключке».

Этого достаточно, чтобы сообщить о боевом прошлом и крутизне Петра. В другой подходящий момент (герой на пляже знакомится с девушкой) можно упомянуть про шрам от пули и обстоятельствах ранения. В биографии все подобные эпизоды могут быть описаны детально, но это не значит, что их с той же подробностью надо пересказывать читателю. Напомню: автор всегда знает о своем герое больше.

В конце главы я хочу поговорить об одном чудесном, почти мистическом явлении. Предположим, что вы успешно перевоплотились в своего героя, выяснили, как он должен действовать, что говорить, запланировали, с кем он подружится, кого полюбит, с кем вступит в конфронтацию. Все вроде бы идет по плану, вы пишете свой роман или повесть и вдруг чувствуете – не играет!.. что-то неверно! Не может ваш герой так поступить и так сказать! А должен он сделать совсем другое и молвить иные слова…

Происходит загадочная вещь, которую называют «бунтом героя» – он словно «выламывается» из сюжета и вроде бы приобретает власть над автором. Вы задумали его серьезным человеком, но вдруг он начинает острить; вы решили, что с женщинами он будет строг и суров, а он влюбляется сразу в троих; вы хотите, чтобы он поехал осваивать целину или строить БАМ, а героя тянет в Париж.

Что же случилось? Когда написана четверть или треть книги, автор настолько вживается в придуманный им мир, что происходящее в нем – в первую очередь происходящее с героем – начинает диктовать свою логику. Эта логика определяется событиями, обстоятельствами, поведением персонажей и, в свой черед, влияет на них; она может не совпадать с предварительными задумками автора, ибо предусмотреть и рассчитать абсолютно все невозможно.

Мир, творимая автором вселенная, словно бы направляет ход событий, вводит их в нужное русло, а вместе с этим изменяется и главный герой. Иногда не только он, но и другие персонажи. «Созданный нами мир сам указывает, куда должен идти сюжет», – пишет Умберто Эко. А известный сценарист и писатель Владимир Кунин замечает: «Если сценарий у меня вытанцовывается, то к тридцать пятой – сороковой странице мои герои начинают действовать уже почти самостоятельно, и мне остается только следить, чтобы они не вылезли за жесткие рамки семидесяти страниц кинематографического сценария» («Русские на Мариенплац»).

Наткнувшись на феномен бунта, неопытный сочинитель часто творит насилие, загоняет героя в предписанный характер, давит на него, и в результате получается неправда или полная чушь. Опытный же радуется удаче и переписывает первые страницы, лепит новый облик героя и, если необходимо, поправляет сюжет. Это ведь чудо – герой начал жить и проявлять собственный нрав! Так не мешайте ему, и пусть он делает то, что ему хочется; следуйте за ним, и он приведет вас туда, куда вы не дойдете в одиночестве.

Я думаю, что именно так писали Хемингуэй и Ли Брекетт – просто начинали с первой строки и шли дальше вслед за своим героем.

Глава 13. Персонажи второго и третьего плана

Так что, все литературные персонажи берутся прямо из жизни? Конечно, нет, по крайней мере не один к одному. И вы так лучше не делайте, если не хотите, чтобы вас затаскали по судам или в один прекрасный день просто пристрелили.

Стивен Кинг. «Как писать книги»

Анализируя состав персонажей «Айвенго», я упомянул, что личности второго плана в нем не равноценны: сюжетные линии одних протянулись через все произведение, другие появляются лишь в ряде глав и эпизодов. То же самое можно сказать о большинстве крупных произведений. Поэтому вначале рассмотрим тех персонажей второго плана, которые относятся к основным. Анкета для них будет такой:

Имя и фамилия. Иногда – прозвище.

Примерный возраст.

Внешность: рост, телосложение, цвет глаз и волос, общие очертания и выражение лица. Иногда – характерная деталь внешности – форма носа, губ, подбородка. Состояние здоровья. Его/ее голос.

Черты характера, манера поведения, темперамент.

Особые привычки, жесты, позы, любимые выражения и слова, предпочтения в еде, одежде. Иногда – обстановка жилища.

Образование, профессия и навыки персонажа, его профессиональный статус.

Хобби и увлечения.

Прошлое – без подробностей; достаточно знать несколько основных фактов. Семейное положение.

Речевая характеристика.

Этого достаточно, чтобы разработать краткую биографию; если же что-то упущено, нужное нетрудно додумать в процессе создания текста. Для менее важных персонажей второго плана анкета еще более упрощается:

имя и фамилия. Иногда – прозвище;

примерный возраст;

внешность: рост, телосложение, цвет глаз и волос, выражение лица. Иногда – характерная деталь внешности. Его/ее голос;

черты характера, манера поведения;

особые привычки, жесты, позы, любимые выражения и слова, предпочтения в одежде;

профессия и профессиональный статус;

хобби и увлечения – если необходимо;

иногда – семейное положение;

речевая характеристика.

Для таких персонажей нет смысла писать биографию, придумывать прошлое, описывать их семейное положение и такие пристрастия, как хобби или любовь к пирожным и конфетам. Как говорилось в предыдущей главе, сведения о главном герое и, разумеется, об основных персонажах второго плана должны быть рассредоточены по тексту произведения и упоминаться лишь там, где это уместно. Если персонаж появляется в трех-четырех главах из двадцати или тридцати, таких «уместных мест» немного, и желательно использовать их с максимальной эффективностью. Стоит ли сообщать, что наш персонаж развелся в прошлом году, что он собирает марки, обожает сладкое и недавно купил квартиру? Такие данные имеют смысл, если они как-то влияют на сюжет; в противном случае это лишняя информация. Планировать заранее все особенности и привычки подобной личности явно не стоит; если что-то понадобится, нужный штрих будет добавлен в процессе письма.

О персонажах третьего плана, появляющихся эпизодически, нужно знать следующее:

имя или фамилия – не всегда. Чаще необходим признак, описывающий персонаж: сосед, продавщица, светловолосая девушка, хромой старик;

пол, примерный возраст. Внешность – одна-две характерные детали: бледный сухопарый человек средних лет; полная женщина; юноша с лицом несостоявшегося гения; симпатичная девушка в джинсах; парень со шрамом на подбородке. Иногда – его/ее голос;

манера вести себя, одеваться;

речевая характеристика.

Легко заметить, что объем нужных сведений об основных персонажах второго плана приближается к информации о главном герое. Иная ситуация с фигурами не столь важными. Здесь акцент делается на их внешности, одежде, манере поведения и речи, то есть на тех признаках, по которым судят о малознакомом или незнакомом человеке. Во всех случаях особую роль играет речевая характеристика: как бы ни выглядел незнакомец, как бы он ни был одет, главное – что и как он говорит. Именно речь свидетельствует о культурном уровне и социальном статусе; недаром сказано: встречают по одежке, а провожают по уму.

В четвертой главе я дал примерную оценку количества персонажей в романе (10–30 и более), повести (5—10) и рассказе (2–5). Конечно, это примерные оценки, и они относятся к действующим лицам – главным героям и персонажам второго и третьего плана. В «Айвенго» я насчитал 45 таких персонажей, в «Саге о Форсайтах» их тоже несколько десятков, а в «Войне и мире» – около 200. Но редкий автор пишет за свою жизнь только один роман или пару рассказов; в обычной ситуации у него десяток крупных произведений, а рассказов – около 50.

Это означает, что общее число персонажей, представленных автором, порядка 300–500, и добрая сотня из них относится к главным героям и значимым личностям второго плана. Безусловно, среди них окажутся в чем-то похожие друг на друга люди, часть персонажей может кочевать из романа в роман, но тем не менее автор должен выдумать несколько десятков, а иногда и сотен воображаемых личностей. Каким образом? Только ли с помощью своей фантазии?

Этот путь, конечно, всегда открыт, и если персонажей немного, их можно сотворить, как говорится, «с нуля». Но я полагаю, что тут кроется некое лукавство – ведь автор не выдумывает людей «из ничего»; так ли, иначе, к нему приходят воспоминания о тех, кого он знал и знает, так что и в этом случае он использует прототипы, пусть даже мысли о них туманны и почти не осознаны.

Часто прототипом главного героя является сам автор. В таком решении слиты воедино несколько мотивов: себя самого автор знает максимально полно; можно приукрасить свой образ, добавить силы, красоты, ума и всевозможных талантов; можно сделать себя-героя безупречным и всегда правым; можно придумать другую, более удачную судьбу, вспомнить о допущенных ошибках и исправить их.

Это неплохой вариант, но у него есть недостаток: герои, вылепленные по образу и подобию автора, даже с нанесенной ретушью выглядят однообразно. Хватит на пару книг, и что потом?.. К тому же есть и другие важные персонажи – не писать же их всех с самого себя!

Для этого существуют другие люди, знакомые и незнакомые. Знакомые – ценные прототипы, так как многое о них известно, и они подходят на роль персонажей второго плана. Описывать какого-то своего знакомого в такой степени, что он будет узнаваемым, я бы не стал; это не очень этично и похоже на вмешательство в чужую жизнь, хоть и гипотетическое. Лучше создать оригинальные образы, сливая, соединяя вместе двух, трех, четырех человек. Иногда это похоже на мысленный конструктор: вы «разбираете» своих знакомых «на части» (внешность, манеры, речь, черты характера), а затем из частей, принадлежащих разным людям, «монтируете» новые личности.

Скажем, вам нужна женщина, возлюбленная героя. Поразмыслив, вы решаете, что внешностью она будет похожа на вашу кузину Людочку, красивую девицу двадцати трех лет; общаться она будет бойкой скороговоркой, выпаливая в секунду десять слов (как Аня, подруга вашей жены); она будет совершенно бесхозяйственной, как ваша тетя Марина (та умеет лишь сосиски варить); зато она будет умной, как редактор Ольга Сергеевна (та, что займется в издательстве вашей книгой).

Незнакомцев и незнакомок тоже стоит использовать в качестве прототипов, хотя в этом случае доступны только их внешность, манера держаться и иногда – речь. Но бывает, что при взгляде на какого-то человека в уме складывается его биография – нереальная, но вполне подходящая для книги. Словом, писатель должен не только размышлять и сочинять, но и наблюдать.

В прошлом жизнь, бытие, являлась единственным источником прототипов, но в нынешнюю эпоху мы находимся в гораздо более выигрышной ситуации. В нашем распоряжении неисчерпаемый кладезь образов и характеров, «взятых с экрана» – то есть использованы актеры в различных ролях из фильмов, сериалов, экранизаций литературных произведений. В этом случае мы получаем информацию не только о внешности, но также о характере и поведении в критические моменты; мы можем наблюдать своих предполагаемых героев снова и снова, изучать лица, жесты, речь – ведь раздобыть диск с фильмом несложно.

Над созданием того или иного экранного образа и текста диалогов потрудились сценарист, режиссер и сам артист; мы же пришли на готовое и «утащили» персонаж с экрана, совершив тем самым что-то вроде плагиата. Но кто мешает взять только облик, какой-то жест, какую-то черту характера? Взять деталь и соединить ее с другими деталями – скажем, с безалаберной тетей Мариной и умницей-редактором Ольгой, – и вот у нас уже свой собственный персонаж, тот, который нужен для романа. [7]

Книги других авторов – тоже полезные, а временами бесценные источники информации.

Многие крупные писатели с успехом использовали персонажи своих менее талантливых коллег или шли по стопам маститых авторов, создавших особо привлекательный образ какого-то героя^1.

Я не призываю вас к такому творческому методу, но хочу указать на один бесспорно полезный момент. Предположим, вы пишете детектив, где герой – сыщик, и вы решили «скомбинировать» его из трех-четырех своих знакомых, дать ему внешность «примерно как у Сталлоне» и оживить его характер с помощью всяческих милых чудачеств. Вы хотите, чтобы он стал оригинальной узнаваемой личностью, не похожей на других великих сыщиков. Чем вам помогут книги? Тем, что вы постараетесь не использовать черты, коими обладают Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро, инспектор Мегрэ, майор Пронин, Ниро Вульф – и так далее и тому подобное. Согласен, это нелегкая задача – что ж, ищите и думайте! Иначе в вашем сочинении будет бродить бледная тень мисс Марпл или призрак патера Брауна.

Итак, вы провели кастинг, определились с главными персонажами и приступили к созданию текста. По мере того как движется работа, вы все глубже погружаетесь в свой воображаемый мир, достигая слияния с обитающими в нем персонажами. Как я отмечал в первых главах, обычно это происходит тогда, когда книга написана на четверть или на треть, и у такого погружения есть явный признак: вы все чаще впадаете в писательский транс. В такие моменты пишется особенно свободно, а ваше отождествление с главным героем наиболее полное. Оно происходит тем легче, чем больше герой похож на вас, и это несомненно плюс в отождествлении.

Но есть и минус: не стоит тиражировать похожего на себя героя. К тому же кроме него есть и другие персонажи, и вам придется вживаться в самые разные образы, менять свою гендерную принадлежность, становиться то суперменом, то великим ученым, то бандитом, мерзавцем, мелким трусливым человечишкой. Если у вас есть персонаж-кондуктор, придется стать кондуктором, а еще продавцом, таксистом, домохозяйкой, пиратом, полководцем и любовницей полководца.

Так или иначе, вам придется это сделать, отождествлять себя с разными персонажами, как только вы вводите их в действие. Это происходит не с такой полнотой, как с главным героем, но хотя бы отчасти вы должны превращаться в других людей, различных и не похожих на вас.

Во второй главе я говорил об этом процессе как о системе Станиславского в действии, наилучшем способе вдохнуть в своих героев жизнь. Но при этом возникают – или могут возникнуть в зависимости от состава персонажей – три проблемы: профессиональная, эмоциональная и интеллектуальная.

Первая означает, что вы не ориентируетесь в профессии персонажа, не имеете познаний в этой области; ваш герой – врач, хирург или психиатр, а вы по образованию и роду занятий инженер, филолог или агроном. В таком случае необходимы консультанты, книги и хотя бы поверхностное изучение незнакомого предмета.

Но есть такие профессии, где существуют особая система взаимоотношений, специфический жаргон и частично или полностью закрытая информация. Искать консультантов скорее всего бесполезно, перевоплощаться тоже. Сумеете ли вы ощутить себя летчиком-испытателем, дипломатом или разведчиком уровня Рихарда Зорге? Сомневаюсь, ибо эти люди – не таксисты и не продавцы, и, чтобы «сыграть» их по-настоящему, требуются профессиональные знания и информация, недоступная рядовому гражданину. В таких случаях придется отойти от недоступной нам истины и пофантазировать. Случается, однако, что фантазии действуют на читателей сильнее правды.

Если не очень увлекаться, мы приходим к мысли, что героев надо выбирать себе «по плечу», исходя из собственного жизненного опыта и занятий, хорошо известных автору. Ограничения при этом неизбежны; если вы криминалист, то при наличии литературного дара вы сможете писать детективы, представляя себя то сыщиком, то сержантом полиции, то убийцей или заключенным, и даже – чем черт не шутит! – влезете в душу генерального прокурора. Но вам никогда не представить достоверно крупного ученого, физика или математика.

Вторая проблема возникает тогда, когда нужно создать персонажа, резко отличающегося от вас, от вашего эмоционального склада и мировоззрения. Например, образ мерзавца или кровожадного преступника-маньяка. Вы ведь нормальный человек; сможете ли вы перевоплотиться в негодяя и сыграть его роль? Или в существо юное, инфантильное, чье поведение трудно мотивировать?

Проблема не только в том, что эти люди ведут себя иначе, они даже говорят по-другому, и их жаргоны, феня или молодежный сленг, нам неизвестны. Но речевая характеристика должна соответствовать персонажу, и поэтому при необходимости приходится изучать их способы выражения мыслей. Для этого есть словари (например, В. Быкова «Русская феня. Словарь современного интержаргона асоциальных элементов» и Т.Г. Никитиной «Так говорит молодежь. Словарь молодежного сленга»), но они лишь частично решают проблему, ибо за бортом остаются психика, сфера чувств, внутренний мир – а туда писателю проникнуть очень непросто. Но, как показывает опыт мировой литературы, это удается сделать – ведь многие известные авторы очень достоверно описывали всяких монстров и преступников.

Наиболее сложной я считаю третью проблему, связанную с изображением гения. Может ли автор в принципе описать человека, чей интеллект много, много выше его собственного? Гений – человек особенный, и, сколько бы ни исследовали его творчество в науке или искусстве, никто не в силах представить, как «работает» его голова.

Изваять гения из ничего, на мой взгляд, невозможно, необходим прототип – личность, существовавшая когда-то, хорошо известная миру и представленная в литературных источниках.

Такие произведения существуют – я сошлюсь на жанр романизированных биографий. Его разрабатывали Андре Моруа, Ирвинг Стоун, Анатолий Виноградов и другие крупные писатели. В какой-то степени им удавалось проникнуть во внутренний мир гения, и вы, следуя за ними, тоже можете к нему приобщиться.

Однако должен вас предупредить: будьте осторожны и не пытайтесь изображать личности гигантского масштаба. Если вам двадцать лет и вы пишете фантастику, не стоит брать в качестве главного героя гениального ученого – у вас, скорей всего, получится болван и недоумок. А в сорок лет, набравшись ума, вы сами не решитесь на этот шаг и сделаете гения второстепенным персонажем, чтобы он появлялся пять-шесть раз, бросал загадочные фразы и смотрел на остальных героев, как на семейку резвящихся шимпанзе.

Глава 14. Диалог и монолог

Именно диалог дает вам возможность услышать голоса героев, и ничто другое не позволяет так определить их характеры – только дела людей говорят о них больше, чем их слова, и разговор – вещь коварная: часто они (говорящие) показывают себя другим с неожиданной стороны, сами того не зная.

Стивен Кинг. «Как писать книги»

Диалог в литературном произведении – разговор двух, трех и более лиц; монолог – речь персонажа, обращенная к самому себе. Начнем разбираться с этими понятиями с диалога.

У этой формы изложения есть особенность, отмеченная в «Справочнике писателя. Как написать и издать успешную книгу» Барякиной: диалог протекает в реальном времени. Вы – автор, творец, демиург – владеете всем в сотворенном вами мире, в том числе и временем; вы можете ускорить или замедлить ход событий, представить десятилетие жизни героя в одном абзаце или посвятить две-три страницы описанию событий, занимающих пару минут. Словом, вы – владыка времени, но с началом диалога ваша власть не то чтобы исчезает, но претерпевает существенное ограничение.

Фразы, которыми обмениваются персонажи, проговариваются в реальном темпе, и, если их беседа требует получаса, вы ошибетесь, сообщив читателю, что разговор занял пять или десять минут. Вы можете манипулировать временем, только сделав диалог коротким или длинным либо заменив его часть кратким пересказом, а также указанием, что говорили долго, час или два (но прямая речь не приводится).

Эта особенность диалога замедляет движение сюжета, поэтому надо выяснить, в чем состоят его функции.

1. Кинг пишет: «…диалог – звуковая дорожка нашей программы». Реальная жизнь не обходится без разговоров, и было бы странно, если бы они отсутствовали в литературном произведении любого жанра. Но так все же бывает – например, Стефан Цвейг написал роман «Магеллан» и цикл новелл «Звездные часы человечества», где нет прямой речи, только немногие цитаты и кое-где – речь косвенная. Нужно быть оригинальным и очень большим мастером, чтобы писать в такой отстраненной манере и обойтись без диалогов! Мы не станем ими пренебрегать. Для нас диалог – обязательная часть текста.

2. Диалог необходим, когда требуется разнообразить и оживить историю, как бы передав ее из рук автора в руки персонажей. За автором безусловно закреплен рассказ о событиях и действиях, но, когда говорят герои, это воспринимается как переход к другому, более личному, более интимному плану повествования. Стоит подумать, что автор сам поведает читателю, а что возложит на диалоги, чтобы о событиях рассказывали герои.

3. Выше я имел в виду события, еще неизвестные читателю. Но в диалоге может даваться оценка происшествиям уже известным, и мнения персонажей по тому или иному поводу внесут вклад в их характеристики.

4. Как я уже не раз упоминал, важной частью такой характеристики является речь. Автор может много раз повторить, что этот герой умен, а тот – груб, но только послушав, как и о чем они говорят, мы поверим авторскому слову.

Такова роль диалога в повествовании. Соразмерность между его частями требует, чтобы эпизоды с диалогом не были слишком громоздкими и существенно замедляющими действие.

В диалоге нужно касаться чего-то нового, неожиданного; если не все, то большая часть бесед должна совпадать с поворотными моментами сюжета. Иными словами, не стоит толочь воду в ступе.

Рассмотрим типы диалога.

ОБЫЧНЫЙ ДИАЛОГ. Несколько собеседников находятся в помещении, в транспортном средстве или на природе и ведут разговор. Должна быть описана обстановка – жилая комната и ее убранство, зал ресторана, фойе театра, купе поезда, корабельная каюта, пейзаж, если беседа происходит на лесной поляне или на морском берегу. Особенность такого диалога в том, что прямая речь обычно превалирует над описательной частью. Объем текста, относящийся к сказанному (к прямой речи), больше (во всяком случае, не меньше), чем суммарный объем описания обстановки, персонажей и слов, сопровождающих их речи. В таком эпизоде диалог является центральным событием, а остальной текст носит вспомогательный и поясняющий характер.

ДИАЛОГ, ПЕРЕМЕЖАЕМЫЙ ДЕЙСТВИЕМ. Представим, что герои пустились в погоню или, наоборот, удирают от врагов. Они мчатся на лошадях или едут в машине и, возможно, отстреливаются; сцена динамичная, процесс движения и их действия, дорога и окружающая местность – вот главное, что описывается в ней. Но герои еще и обмениваются фразами, дают друг другу связанные с ситуацией советы, что-то восклицают, выкрикивают проклятия и т. д. Их диалог выглядит примерно таким образом: короткая фраза, короткий ответ, описание действия на целый абзац, снова короткая фраза и короткий ответ, снова описание действия. Понятно, что они обмениваются короткими репликами – их действия быстрые и не располагают к долгим беседам.

Такая же ситуация возможна во время сражения и почти любой острой сцены. Особенность диалога в этом случае: главное внимание концентрируется на действиях и описаниях; диалог привязан к действиям персонажей; диалог состоит из коротких, резких, иногда бессвязных фраз и восклицаний; объем текста, относящийся к сказанному, меньше (иногда значительно меньше) объема описания обстановки и действий персонажей.

ОТДЕЛЬНЫЕ РЕПЛИКИ. Иногда герой роняет фразу или восклицание, адресованное другим персонажам. Эта фраза остается без ответа или ответ предельно скупой, иногда односложный. До этой конструкции и после нее идут большие объемы текста, не связанные с прямой речью. Реплика или обмен репликами могут встречаться один раз в крупном эпизоде.

Представим, что два приятеля Петр и Алексей всходят на борт лайнера: им предстоит круиз по Балтийскому морю. В начале главы идет описание обстоятельств, связанных с этой поездкой, затем взгляд на корабль с причала, затем герои поднимаются на палубу, предъявляют путевки и осматривают убранство помещения. Выглядит оно роскошно, и Алексей, не в силах сдержать эмоции, говорит: «Ну, прямо Эрмитаж!» – «Лувр!» – отзывается Петр.

После этого они идут в каюту, потом направляются в бар, разглядывают пассажиров, высматривают девушек, с которыми стоило бы познакомиться, и все это – описания без прямой речи. Но произошедший меж ними обмен репликами надо считать диалогом. Этот фрагмент останется диалогом и в том случае, если Петр кивнет в ответ на слова Алексея, восхищенно закатит глаза или промолчит.

К такой форме диалога относится и ситуация «выкриков с мест» (мое название). Вспомним один из моментов схватки Збышко с Ротгером («Крестоносцы»):

«Зрители перестали соблюдать спокойствие, теперь то и дело раздавались то мужские, то женские голоса: «Бей! Рази его!.. Суд Божий! Кара Божья! Да поможет тебе Бог!» Князь помахал рукой, чтобы успокоить толпу, но уже не мог ее удержать. Возгласы становились все громче, на галерее уже стали плакать дети, и, наконец, под самым боком у княгини молодой женский голос крикнул сквозь слезы:

– За Дануську, Збышко, за Дануську!»

Это и есть «выкрики с мест». Обычно кричат третьестепенные персонажи, адресуя свои слова герою как знак одобрения или порицания. Нам такая деталь нужна, чтобы выразить через прямую речь мнение народа.

ДИАЛОГ С САМИМ СОБОЙ. Это очень любопытный случай, нечто среднее между диалогом и монологом. Фактически персонаж беседует вслух с самим собой, но формально имеется собеседник, отвечающий – как бы отвечающий! – на все реплики. Таким собеседником может быть телевизор – а точнее, диктор программы новостей. Герой слушает эти новости, комментирует их, и весь эпизод строится как псевдодиалог между нашим персонажем и диктором.

Еще один вариант – разговор с животным, кошкой, собакой, лошадью и т. д. Такой прием очень меня привлекает, ибо в беседе с бессловесным существом герой может полностью раскрыться и поведать такое, о чем никогда не расскажет другому, даже близкому человеку. В то же время его «собеседник» хоть и бессловесный, но живой, он может вилять хвостом, лаять, мяукать и реагировать на хозяйские речи другими способами.

Я пытался найти подобный диалог в серьезной или исторической прозе, но ничего не обнаружил и потому в первый и единственный раз предлагаю пример из собственного произведения. Роман «Окно в Европу» является аллегорией, где смешались разные страны и времена; его герой Хайло Одихмантьевич, сотник киевского князя, служил некогда фараону Египта и вывез оттуда в родные края невиданную на Руси птицу – попугая, да к тому же еще говорящего. Хайло отправился к хазарам с важным поручением, а его супруга Нежана тоскует по мужу и разговаривает с попугаем.

«Прилетел из сада попугай, сел Нежане на плечо.

– Где-то наш хозяин! – вздохнула она. – Должно быть, едет уже по Хазарии…

– Хазарры марродерры, – сообщил попугай. Почистил перышки и каркнул: – Головоррезы!

– Ну, утешил, – улыбнулась Нежана. – Только у него голова крепко на плечах сидит. Он воин знатный!

– Оррел! – согласился попугай.

Помолчав немного, Нежана сказала:

– Цену на зерно опять подняли. Значит, хлеб подорожает, и молоко, и масло… Видано ли дело, четверть куны брать за каравай! А к маслу так не подступись!

– Гррабеж! – подтвердил попугай.

– В Египте твоем тоже так было? При фараонах ваших? Тоже драли три шкуры с людей за финики и бананы? – спросила Нежана.

– Фарраон стррог, но спрраведлив, – политично ответил попугай. Подумал и добавил: – Врременами.

Нежана снова вздохнула.

– Ну, ничего, ничего! Переживем лихую пору! Был бы только любушка здоров! Сокол мой ясный!

– Оррел, – поправил попугай, но она не слушала, шептала молитву богам, а каким, про то сама не знала:

– Пусть будет жив-здоров, весел и бодр, и пусть минуют его злосчастья и невзгоды… Пусть вернется скорее, без ран и недугов, а ежели битва случится, пусть друзья его верные охранят… Пусть будет ему во всем удача, и чтобы сыт он был в дороге, и меня вспоминал, и не глядел на сторону… И пусть не каменеет сердцем и не бьет, по воинской привычке, сгоряча… И ежели встретит сирого да убогого, пусть будет к нему милостив…»

С диалогом связаны и другие интересные моменты: передача акцента иностранца, запинающейся речи подвыпившего, разговор с маленьким ребенком, песни, пословицы, крылатые выражения. Напомню, что речь в письменной передаче отличается от устной, воспринимаемой на слух. В реальном разговоре до нас доходят слова, тон, манера говорить, мы видим жесты собеседника, выражение его лица, мы имеем возможность к нему прикоснуться и даже ощутить его запах.

Реальное общение – сложный аудиовизуальный процесс, не исключающий тактильных ощущений. В письменном тексте нет ничего подобного, текст – только слова, а о жестах, гримасах, запахах, прикосновениях нужно написать отдельно; если не напишете, весь этот «пласт контакта» останется нераскрытым.

Перейдем к монологу. Этот способ изложения встречается реже диалога и в принципе может вообще отсутствовать в произведении. Встречаются разные типы монолога, и самый распространенный среди них – внутренний монолог, то есть не озвученные вслух размышления героя. Они относятся к воспоминаниям о прошлом, к обдумыванию ситуации, сложившейся в настоящем, к планам на будущее, к мысленной передаче эмоций – обид, радостей, чувств ненависти, мести, любви и т. д.

Внутренний монолог – мощный способ характеристики героя и воздействия на читателя.

Замечу, что это – средство добиться естественности, ибо каждый человек время от времени мысленно обращается к самому себе, облекая свои раздумья в форму беззвучной речи.

Произнесение монолога вслух – случай гораздо более редкий, связанный с экстраординарными обстоятельствами. Роман, повесть, рассказ – не пьеса и не опера, где такие монологи обычное явление. Чтобы литературный герой начал рассуждать вслух без слушателей, он должен находиться в очень возбужденном состоянии, в критической ситуации, когда очень важные мысли требуется озвучить. Иначе говоря, такой монолог надо подготовить в психологическом и эмоциональном плане.

Я отношу к монологу и такие формы изложения, как письмо и публичное выступление. Хотя письмо будет отправлено адресату, в момент создания оно фактически является монологом в письменном виде, и автор нередко читает его вслух или про себя. Публичные выступления обращены к большому числу слушателей, но если речь занимает страницу или две, это тоже, в сущности, монолог. Таких моментов – то есть долгих речей – надо избегать.

Подобные эпизоды встречаются в фантастике, когда очередной «гениальный» ученый поясняет восхищенным коллегам суть своих открытий. Еще более уныло звучат речи всяких Председателей Совета Земли, доказывающих, почему нужно лететь на Венеру или в Пояс Астероидов. Не стоит увлекаться такими монологами.

Я знаю удивительный случай, когда целый роман в пятьсот страниц написан в форме монолога. Это книга прекрасного украинского писателя Павло Загребельного о Богдане Хмельницком «Я, Богдан», с подзаголовком «Исповедь во славе». Конечно, там есть и диалоги, переданные через воспоминания Хмельницкого, но большей частью это монолог (разумеется, от первого лица), монолог-исповедь великого человека, оценивающего свою жизнь. На мой взгляд, только большой и талантливый мастер может написать роман в такой необычной манере.

АТРИБУТИКА ПРЯМОЙ РЕЧИ. Под этим термином я понимаю слова, сопровождающие и поясняющие речи героев, то есть авторский комментарий к сказанному. Вот простой пример:

– Сегодня я в плохом настроении, – мрачно промолвил Петр.

– Почему? – спросила Анна.

– Не знаю. Как-то с утра все не заладилось, с завтрака… чашку разбил, палец порезал, да еще обжег, когда варил яйца… – Петр задумался на секунду, потом произнес: – А у тебя так бывает?

Атрибутикой в этом диалоге будут фразы: «мрачно промолвил Петр», «спросила Анна», «Петр задумался на секунду, потом произнес». Их назначение – обозначить, кто говорит, как говорит, какие при этом производит действия и жесты.

Самое типичное сопровождение фраз – «он сказал», «она сказала». Однако такой бедный авторский комментарий выглядит очень плохо. Есть большое количество глаголов, которые следует использовать в таких случаях, и я приведу некоторые из них: произнес, промолвил, вымолвил, проговорил, заметил, бросил, возразил, добавил, прошептал, пробасил, пояснил, промычал, пробормотал, прошипел, прохрипел, буркнул, пискнул, рявкнул, каркнул, ляпнул, вякнул, брякнул, ответил, откликнулся, отозвался, поинтересовался. Многие из этих глаголов не только служат заменой слова «сказал», но также характеризуют голосовой тон (пробасил, прохрипел, пискнул, каркнул), эмоциональную составляющую (прошипел, буркнул, рявкнул) и самого говорящего (ляпнул, вякнул, брякнул). В самом деле, если вместо «сказал» вы написали «ляпнул», это намекает на умственные способности «ляпнувшего» – скорее всего, он сказал не подумав.

Чтобы яснее обозначить эту ситуацию, я проведу сравнение с английским языком. В нем действует удивительное, на наш взгляд, правило: в диалоге большей частью используется глагол «to say», «said» в прошедшем времени, то есть «он сказал», «она сказала». Об этом прямо говорит Кинг: «Лучшая форма атрибуции диалога – «сказал», вроде «сказал он», «сказала она», «сказал Билл», «сказала Моника». Кингу с еще большей определенностью вторит Юрген Вольф:

«…для обозначения того, кто говорит, лучше всего ограничиться словами «сказал» и «сказала». Следовательно, вы должны писать: «Я здесь не для того, чтобы прислуживать тебе», – сказала она. Не «настаивала она», «рявкнула она», «заявила она», «протестовала она», «ухмыльнулась она», «прохныкала она». И не «сказала она кротко», «сказала она дерзко», «сказала она чуть не плача». Слов героев самих по себе и того, что мы знаем о героях из описания их поведения во время диалога, должно быть достаточно, чтобы мы поняли, как именно они произносят эти слова. Иногда можно нарушать это правило, но делать это желательно как можно реже».

Я привел эту цитату, чтобы сообщить вам: верное и приемлемое в английском языке неверно и неприемлемо для русского. Это одна из причин, по которым я считаю книги Р. Уэбстера «Как написать бестселлер», Юргена Вольфа «Школа литературного мастерства», А. Цукермана «Как написать бестселлер», Дж. Фрэя «Как написать гениальный роман» (а также «Как написать гениальный роман-2» и «Как написать гениальный детектив»), Айн Рэнд «Искусство беллетристики. Руководство для писателей и читателей», написанные американскими литагентами и литераторами, не подходящими для начинающих писателей в нашей стране. Мы пишем на русском языке, и это счастье – пользоваться таким мощным языковым аппаратом, способным передать тонкие оттенки смысла. На русском фраза, приведенная Вольфом, должна выглядеть так: «Я здесь не для того, чтобы прислуживать тебе, – заявила она». Глагол «заявить» вместо «сказать» подчеркивает протестный характер сказанного, и тут в зависимости от ситуации подошли бы такие слова, как «буркнула», «бросила» и даже «прошипела».

Давайте посмотрим, что делает с этим бесконечным английским «said» такой блестящий мастер перевода, как Борис Заходер. Вот начало шестой главы известнейшей сказки «Винни-Пух и все-все-все» Алана Милна:

«Eeyore, the old grey Donkey, stood by the side of the stream, and looked at himself in the water.

– Pathetic, – he said. – That’s what it is. Pathetic.

Не turned and walked slowly down the stream for twenty yards, splashed across it, and walked slowly back on the other side. Then he looked at himself in the water again.

– As I thought, – he said. – No better from this side. But nobody minds. Nobody cares. Pathetic, that’ s what it is.

There was а crackling noise in the bracken behind him, and out came Pooh.

– Good morning, Eeyore, – said Pooh.

– Good morning, Pooh Bear, – said Eeyore gloomily. – If it is а good morning, – he said. – Which I doubt, – said he.

– Why, what’ s the matter?

– Nothing, Pooh Bear, nothing. We can’t all, and some of us don’t. That’s all there is to it.

– Can’t all what? – said Pooh, rubbing his nose.

– Gaiety. Song-and-dance. Неге we go round the mulberry bush.

– Oh! – said Pooh. Не thought for а long time, and then asked: – What mulberry bush is that?

– Bon-hommy, – went on Eeyore gloomily. – French word meaning bonhommy, – he explained. – I’m not complaining, but There It Is.

[Пропускаю фрагмент, в котором Пух поет свои песенки.]

– That’s right, – said Eeyore. – Sing. Umty-tiddly, umty-too. Неге we go gathering Nuts and May. Enjoy yourself.

– I am, – said Pooh.

– Some can, – said Eeyore.

– Why, what’s the matter?

– Is anything the matter?

– You seem so sad, Eeyore. – Sad? Why should I be sad? It’s my birthday. The happiest day of the year.

– Your birthday? – said Pooh in great surprise.

– Of course it is. Can’t you see? Look at all the presents I have had. – Не waved а foot from side to side. – Look at the birthday cake. Candles and pink sugar.

Pooh looked – first to the right and then to the left.

– Presents? – said Pooh. – Birthday cake? – said Pooh. – Where?

– Can’ t you see them?

– No, – said Pooh.

– Neither can I, – said Eeyore. – Joke, – he explained. – На ha!»

Для удобства сравнения с переводом в этом отрывке даю прямую речь по правилам русской, а не английской грамматики. Теперь обратимся к переводу – а точнее, пересказу – Бориса Заходера.

«Иа, пожилой серый ослик, уныло стоял на берегу ручья и рассматривал свое отражение в воде.

– Жалкое зрелище, – вздыхал он. – Какое жалкое зрелище…

Он отвернулся, медленно побрел вдоль ручья и перебрался на другой берег. Потом побрел обратно и посмотрел на свое отражение еще раз.

– Этого я и боялся, – вздохнул Иа. – С этой стороны ничем не лучше. Но никому нет дела… Всем наплевать… Какое жалкое зрелище…

Вдруг он услышал над собой хруст веток – это Винни-Пух спускался с соседнего дерева.

– Доброе утро, Иа, – поздоровался Пух.

– Доброе утро, Мишка Пух, – мрачно сказал Иа. – Если утро действительно доброе, – добавил он, – в чем я сомневаюсь…

– А что сегодня случилось? – поинтересовался Пух.

– Так, ничего особенного, Мишка Пух. Все не могут… И никто из нас не может… Вот и все…

– Не могут что? – удивился Пух и почесал нос.

– Веселиться, конечно же. Петь и плясать. Потому что здесь растет один кизил.

– Ох! – сказал Пух, огляделся вокруг и спросил: – А что такое «ки-зил»?

– Это ки-зил, – уныло проговорил ослик. – Японское слово, означающее кизил. Я, конечно, не жалуюсь, но он тут везде…

[Пропускаю фрагмент, в котором Пух поет свои песенки.]

И ослик не выдержал.

– Правильно, – сказал он, – пой себе. – Трум пурум да трум пум-пум. Веселись на здоровье.

– Я и веселюсь, – растерялся Пух.

– Я вижу, – сказал Иа.

– А что произошло? – спросил Пух. – Ты выглядишь очень грустным, Иа.

– Грустным? Почему я должен быть грустным? Сегодня ведь мой день рождения. Счастливейший день в году…

– День рождения?! – удивленно воскликнул Пух.

– Конечно. А разве не видно? Смотри, сколько подарков! – огляделся по сторонам Иа. – Вот праздничный пирог. А вот свечи и шоколадные конфеты…

Пух тоже посмотрел по сторонам. Сначала направо, а потом налево.

– Подарки? – переспросил Пух. – Праздничный пирог? Где?

– Ты что, не видишь?

– Нет, – растерялся Пух.

– И я, – сказал Иа. – Шутка, – невесело пояснил он. – Ха-ха!»

В английском варианте «said» встречается пятнадцать раз, а «сказал» у Заходера – четырежды. В соответствии с нормами русского языка он делает текст более разнообразным, благозвучным и богатым, использует другие слова – вздыхал, поздоровался, добавил, поинтересовался, удивился и так далее. Мой совет таков: учитесь строить диалог у Заходера, а не у Вольфа. Ряд полезных советов на сей счет вы также найдете в книге Барякиной, где рассмотрены типичные ошибки при построении диалога.

Теперь обратимся к умению ДЕРЖАТЬ или ВЕСТИ СЦЕНУ. Вообразим, что наши герои собрались в просторной комнате, и опишем ее: сколько в помещении окон, как оно освещается (в зависимости от времени суток), какая в нем мебель и убранство (стол со стульями, диван, сервант, пара кресел у камина, картина на стене). Если в беседе участвуют два, три, четыре персонажа, вряд ли о ком-нибудь из них мы позабудем – каждый что-то скажет в свой черед и, возможно, что-то сделает.

Трудности начинаются тогда, когда собеседников больше – например, семь-восемь человек. Назовем их по именам: Петр, Иван, Сергей, Глеб, Николай, Мария, Елена – и укажем, кто где находится. Пусть Петр, Иван, Сергей и Мария сидят за столом, Елена расположилась на диване, Глеб – в кресле у камина, а Николай стоит у окна. Они обмениваются фразами, жестикулируют, спорят, перемещаются по комнате, что-то делают с предметами обстановки. Чтобы их беседа выглядела естественной, можно кое-что добавить: вазу с фруктами на столе, чашки с чаем и кофе, пепельницу на подоконнике, дрова у горящего камина, бутылку вина и рюмки в серванте. Люди что-то обсуждают и при этом отхлебывают чай, тянутся за яблоком, наливают вино, встают со стульев, откидываются поудобнее в кресле, поправляют прическу, лезут в карман за сигаретами, прикуривают.

Такие комментарии к разговору являются ненавязчивым фоном, приближающим наше действо к реальности. Так как все – абсолютно все! – во власти автора-демиурга: вино, фрукты, печенье, записная книжка с авторучкой, мобильный телефон и прочее, что оживляет беседу, появляется по нашей воле в нужный момент.

В чем же проблема? В том, что собеседников много, и никого из них нельзя забыть. Каждый должен молвить свое слово или как-то отреагировать на сказанное – улыбнуться, нахмуриться, приподнять брови, в задумчивости коснуться виска. К тому же все эти люди должны говорить и вести себя по-разному, каждый в соответствии со своим темпераментом, отношением к обсуждаемой теме и речевой характеристикой. Их облик автор где-то уже описал, но это различие – чисто внешнее, тогда как наши персонажи на самом деле должны быть разными людьми, что определяется в первую очередь их поступками и речью.

Предположим, что беседу ведут четверо у стола (Петр, Иван, Сергей и Мария), Елена и Николай иногда вставляют реплики, а сидящий у камина Глеб молчит. Но он тоже участник сцены, и автор не должен оставлять его без внимания. Во-первых, нужно пояснить читателю причины неразговорчивости Глеба – то ли он вообще молчун, то ли не желает ввязываться в обсуждаемую ситуацию, то ли ему нечего сказать. Во-вторых, какой бы ни была причина, автор должен упомянуть о Глебе два-три раза на протяжении шести-восьми страниц. Пусть после чьей-то реплики Глеб наклонится и подбросит в огонь полено, через пару страниц скептически пожмет плечами, а в конце эпизода молча (с усмешкой, с недовольным видом, с выражением надежды на лице) выйдет вон. Мы его не забыли, провели через всю сцену, и в свое время ответим на вопрос, зачем он вообще был ее участником, раз не сказал ни слова.

Скорее всего, Глеб – то самое «ружье на стене», которое обязательно должно выстрелить. Да, он молчал, но им получена информация (ведь он слушал беседу), и где-то страниц через пятьдесят Глеб совершит некий важный поступок – скажем, явится с автоматом в момент кульминации и перебьет гангстеров, покусившихся на главного героя.

Так что же такое – ДЕРЖАТЬ СЦЕНУ, ВЕСТИ СЦЕНУ? Это означает, что мы не забыли никого из участников эпизода, что их речи и поступки логичны и мотивированы душевным складом каждого, что мы разумно использовали различные аксессуары (мебель, чашки с чаем, фрукты, время дня, вид за окнами), и в результате наша сцена стала слепком реальной жизни – точнее, хорошим представлением, разыгранным перед почтенной публикой. Вспомните, в первой части книги я говорил, что ваш роман или рассказ – не что иное как спектакль, а вы сценарист, режиссер, художник, костюмер, осветитель и весь актерский коллектив. Разница лишь в том, что режиссер и другие постановщики имеют дело с реальными объектами: декорациями, одеяниями, светом, звуком и людьми-артистами, тогда как вы оперируете с мысленными сущностями.

Самое, пожалуй, трудное: вы должны представлять сцену визуально, отслеживать перемещения и действия персонажей, мысленно отождествлять себя с каждым и проговаривать его/ее слова – лучше вслух, чтобы иметь уверенность в естественном звучании речи.

В этот момент проверяется, насколько глубоко вы погрузились в свою историю, легко ли вам жить в мире своих героев, думать, чувствовать и говорить за них. Чтобы дело пошло быстрее, я советую нарисовать чертеж комнаты, расставить в ней мебель и обозначить, где находятся персонажи. Бросьте взгляд на чертеж, напрягите воображение и действуйте, ведите сцену!

И не забудьте про Глеба, который молчит.

Часть V. Текст

Глава 15. Язык и стиль

Главное правило: «Много писать и много читать».

Стивен Кинг. «Как писать книги»

С возрастом мы убеждаемся в справедливости многих набивших оскомину истин, и одна из них такова: русский язык могуч, велик и богат. Слов в нем не счесть, и к тому же имеется масса возможностей варьировать и изменять их, придавая то ласковый, то иронический, то вежливый, грубый или иной оттенок. Не будучи языковедом, я все же рискну предположить, что славянские языки в сравнении с английским обладают большим преимуществом за счет свободного порядка слов в предложении и развитой системы суффиксов. Можно сказать: «Он придет завтра», «Завтра он придет», «Придет он завтра» – и каждая из этих фраз имеет свой темп в звуковом выражении и несколько отличный оттенок смысла.

Спомощью суффиксов можно произвести от корневого слова ряд вариаций, выражающих нежность, пренебрежение, уменьшение, увеличение и т. д. Возьмем, например, слово «рука». В уменьшительно-ласкательном варианте от него происходят «ручка», «рученька», «ручечка». Слово «ручища», к которому так и просятся синонимы «лапа», «лапища», является преувеличением с оттенком грубости; «ручонка», в зависимости от контекста, может выражать ласку или пренебрежение. Если обратиться к чешскому языку, то в этом отношении он абсолютно адекватен русскому – на чешском можно сказать «рука», «ручка», «ручинька», «ручичка» (у маленьких детей), а большая рука будет «ручиско».

С «рукой» на английском («hand») таких метаморфоз не совершишь, тут для выражения эмоционального оттенка или габаритов необходимы прилагательные – маленькая рука, большая, жалкая и тощая, мощная и огромная.

Еще один пример – слово «приятный» и его производные: «приятненький», «приятнейший», «приятственный», «приятель», «приятствовать», «приятность», «неприятность», «неприятель»… Нам понятно, что определение «приятнейший господин» носит иронический оттенок, что «приятель» занимает среднюю позицию между «знакомым» и «другом», что «неприятность» можно варьировать по глубине и выразить другими словами: «неудача», «несчастье», «злосчастье», «горе», «беда», «лихо».

Замены слова «сказал» обсуждались в предыдущей главе, и, как было отмечено, некоторые из этих глаголов «речевой атрибутики» имеют дополнительный смысл, связанный с тембром голоса, с эмоциональным состоянием говорящего и даже с его умственными способностями.

Я считаю, что всякую простую мысль на русском языке можно выразить десятью способами, а всякую сложную – сотней. Вот и выражайте. Плавно, красиво, динамично, пугающе, вежливо, грубовато, резко – так, как требуется в вашем повествовании. И не забудьте избегать таких опасностей, как паразитные слова, рифмовка глагольных окончаний и отглагольных существительных, повторение однокорневых слов, несоответствие между глаголом и требуемым действием. Но этих проблем, связанных со словами, мы коснемся в следующей главе, а сейчас поговорим о стилистике и стиле.

Стилистика – теоретический раздел литературной науки. Рассматриваются выразительные свойства языка в художественных произведениях. Предмет ее изучения в точности не определен, и мы не будем касаться этого вопроса. Для нас важнее ознакомиться с некоторыми стилистическими фигурами, приемами и образными выражениями – с тем, чтобы использовать их в тексте.

Аллитерация – усиление выразительности речи с помощью повторения согласных звуков. Советую использовать этот прием в прямой речи персонажей в моменты кульминации, особого накала страстей и в тех случаях, когда нужно описать нечто величественное, грандиозное. Но злоупотреблять им не стоит. В «Поэтическом словаре» Квятковского дается ряд примеров аллитерации в стихах и прозе. Более всего мне нравится отрывок из Бальмонта:

«Вечер. Взморье. Вздохи ветра

Величавый возглас волн.

Близко буря, в берег бьется

Чуждый чарам черный челн…»

Аллюзия – намек на хорошо известный факт с помощью укоренившегося в массовом сознании слова, выражения. Часто имеет иронический оттенок. Если не вдаваться в тонкости, аллюзия близка к иносказанию (аллегории). Например, указание на хрущевскую эпоху может выглядеть так: «Это случилось в годы, когда по полям нашей страны торжественно маршировала кукуруза».

Антитеза – противопоставление понятий с целью усиления контраста. В «Поэтическом словаре» А. Квятковского дан пример из Державина: «Я – царь, я – раб, я – червь, я – бог». Для прозаиков эта стилистическая фигура, в частности, интересна тем, что на ее основе можно придумать яркие названия произведений. Классики использовали это в полной мере: «Война и мир» (Лев Толстой), «Принц и нищий» (Марк Твен), «Преступление и наказание» (Достоевский), «Красное и черное» (Стендаль).

Гипербола – преувеличение чего-либо (действия, явления, события, факта, предмета), иногда близкое к гротеску. Например: «В его разинутый рот мог въехать трактор»; «Обед подавали на тарелках размером с автомобильное колесо»; «Он был силен, как буйвол». Очень полезный прием; он вносит в текст разнообразие и иронию.

Катахреза и оксиморон (опустим тонкие различия между ними) – стилистические фигуры, построенные на сочетании несочетаемого, контрастного или противоречивого. К ним относится множество известных выражений-штампов: «сухое вино», «горькое счастье», «грустное веселье», «зеленый шум», «обжигающий лед», «холодное пламя» (оксимороны), «малиновый звон», «самоварное золото», «когда рак свистнет» (катахрезы) и т. д. Эти приемы очень выразительны и, в частности, подходят для придумывания ярких названий (например, «Живой труп» у Толстого).

Метафора – употребление слов не в основном, а в переносном значении, переименование объектов по свойствам, присущим другим объектам. Очень распространенная конструкция образных выражений: «дождь шелестит по крышам», «потерять голову от страха», «пылающие гневом глаза», «солнце встает над горами», «в небе плывут облака», «густой бас» и т. д. Метафоры так распространены в нашей речи, что мы произносим их не задумываясь. Это выражения-штампы, но если мы хотим придумать оригинальную метафору, это стоит изрядных трудов.

Метонимия – замена одного понятия другим, связанным с первым. Существует несколько видов метонимии – в том числе имеющий прямое отношение к писателям, когда имя автора подменяет название произведения и наоборот. Пример: «читал Стивенсона» (вместо: «читал «Остров сокровищ»); «автор «Острова сокровищ» не мог похвастать крепким здоровьем» (вместо: «Стивенсон»). Также является метонимией описание признаков некоего лица или предмета, который прямо не называется. Пример: «глава заокеанской державы» (вместо: «американский президент»). Более определенное указание на личность: «глава заокеанской державы, наводнивший Россию мегатоннами куриных ножек» (вместо: «Буш»). Особый вид метонимии – синекдоха, подмена большего меньшим или меньшего большим. Пример: употребление слов «Кремль» или «Москва» в смысле «Россия» («Кремль возразил против этого решения ООН»); выражения-штампы «Повторяю тебе в сотый раз», «В ночном небе – миллион ярких звезд».

Олицетворение – наделение животных или неодушевленных предметов человеческими качествами – чувствами, мыслями, речью. Прием близкий к метафоре и очень распространенный. Например: солнце улыбается, тучи плачут дождем, ветер стонет, дверные петли визжат. В десятой главе был приведен фрагмент из романа Гроссмана «За правое дело», и я частично повторю данный отрывок, выделив олицетворение. Смотрите, каким мощным, полным эмоций может быть этот прием:

«На первый советский самолет НАВАЛИЛИСЬ четыре «мессершмитта». ПРИСВИСТЫВАЯ и ПОДВЫВАЯ, они шли за ним, ВЫПУСКАЯ короткие пулеметные очереди. «МиГ» с простреленными плоскостями, задымившись, КАШЛЯЯ, ВЫЖИМАЛ скорость, стремясь оторваться от противника. Он взмыл над лесом, потом внезапно исчез и так же внезапно появился вновь, потянул обратно к аэродрому, а за ним полз черный траурный дым.

В это мгновение гибнущий человек и ГИБНУЩИЙ самолет слились, стали едины, и все, что чувствовал там, в высоте, юноша пилот, ПЕРЕДАВАЛИ крылья его самолета. Самолет МЕТАЛСЯ, ДРОЖАЛ, ОХВАЧЕННЫЙ СУДОРОГОЙ, той, что передавали ему охваченные судорогой пальцы летчика, ТЕРЯЛ НАДЕЖДУ и вновь БОРОЛСЯ, уже НЕ ИМЕЯ НАДЕЖДЫ».

Умолчание – прием, когда начатые автором мысль, описание или прямая речь персонажа прерываются, ставится многоточие, и читатель должен додумать сам, о чем не сказали автор или его герой.

Эвфемизм – замена грубого, иногда нецензурного слова или выражения более мягким, пригодным для обращения в приличном обществе. Существуют эвфемизмы-штампы: «пошел до ветру», «присел за кустиком», «девочки налево, мальчики направо!», «дама в интересном положении», «девица легкого поведения» и т. д. На мой взгляд, главное назначение эвфемизма – заменять нецензурные ругательства, в чем наш народ вполне преуспел, выдумав такие шедевры, как «бляха-муха», «еж твою мать» и «японский городовой». К этому вопросу мы вернемся в следующей главе.

Подобных стилистических приемов и фигур очень много, и мы не задумываясь употребляем их в устной и письменной речи, дабы придать ей выразительность. Но можно и задуматься, найти оригинальные сравнения, преувеличения, противопоставления, можно использовать меньше или больше слов, строить фразы короткие или длинные, использовать чаще или реже причастные и деепричастные обороты, вводить в текст редкие или иностранные слова, и все это вместе взятое (а также многое другое) определит ваш индивидуальный стиль (его еще называют слогом или языком писателя).

Если вещь читается легко, мы говорим: у автора легкий воздушный стиль; если тяжело – тяжелый (как каменный) стиль; можем сказать: стиль заумный, филигранный, затейливый, бедный, богатый, узнаваемый, безликий и так далее. Например, стиль «Школы для дураков» Саши Соколова – витиеватый и безусловно узнаваемый; стиль «Айвенго» тяжеловат; стиль романов Стаута о Ниро Вульфе – легкий и простой для читательского восприятия.

Итак, структура фраз, чередование сложных и простых предложений, употребление определенных слов, научных терминов и знаков препинания, наличие или отсутствие юмора, эротики, острых сцен, темп повествования, членение текста на абзацы, комбинация сюжетных линий, эмоциональный фон – все это определяет индивидуальный писательский стиль. Стиль – почти такой же точный способ идентификации личности автора, как отпечатки пальцев. Проиллюстрирую это случаем, описанным в уже упоминавшейся повести Рекса Стаута «Сочиняйте сами».

К Вульфу явилась группа нью-йоркских издателей и писателей с просьбой расследовать неприятную историю. После выхода некоторых очень успешных книг их сочинителей обвинили в плагиате – якобы каждый из этих романистов использовал сюжет начинающего автора, изложенный в рассказе или небольшой повести. Таких предъявивших претензию авторов было трое: Алиса Портер, Саймон Джекобс, Джейн Огильви. Написанные ими вещи действительно посылались в издательства, а также успешным писателям (ради отзыва), но их никто не читал и не вспоминал о них, пока не появлялась очередная претензия. Чтобы избежать скандала, издатели и писатели откупались, причем суммы были весьма крупными. Наконец, столкнувшись с очередной угрозой, они решили нанять Вульфа.

Первым делом Ниро Вульф затребовал три текста – Портер, Джекобса и Огильви, – которые были получены разными издательствами и потому вместе не анализировались. Он изучил эти тексты, напечатанные на разных пишущих машинках, и теперь делится с Арчи Гудвином своими выводами:

«– Что же вы обнаружили? – спросил я. – Отпечатки пальцев?

– Лучше чем отпечатки. Все три рассказа написаны одним лицом.

– Вот как! Но не на одной машинке. Я сравнивал шрифты.

– Я тоже. – Вульф помахал в воздухе листками. – Это куда важнее машинки! На машинке можно сменить шрифт. – Он взглянул на первую страничку. – В повести Алисы Портер герой «изрекает» шесть раз. В рассказе Саймона Джекобса – восемь раз. У Джейн Огильви – семь раз. Ты, конечно, знаешь, что почти у каждого писателя имеется свой излюбленный заменитель слова «сказал». В поисках вариаций для «он сказал» или «она сказала» автор заставляет своих героев «заявлять», «утверждать», «выпаливать», «произносить», «молвить», «изрекать», «оповещать», «заметить», «бросить», «обронить», «буркнуть», «ввернуть», «шепнуть» – синонимов десятки. Как правило, у каждого автора свои излюбленные словечки. Ты согласен, что это не простое совпадение – привязанность одного мужчины и двух женщин к одному и тому же «изрекать»?

Я неуверенно кивнул.

– Я обнаружил и другие примечательные совпадения, – продолжал Вульф и взглянул на второй листок. – Два из них буквальные. Алиса Портер пишет: «Ни за какие блага мира не согласится она унизить собственное достоинство». Саймон Джекобс пишет так: «Неужели он потеряет свое доброе имя? Ни за какие блага мира!» И еще: «Ни за какие блага мира не согласится она вновь на муки, которые не вынесла бы никакая другая женщина». У Джейн Огильви герой рассказа отвечает на вопрос так: «Ни за что, дорогая, ни за какие блага мира».

Я потер щеку.

– А какие блага мира сулит все это вам?

Он отмахнулся от меня и перешел к третьей страничке.

– Еще одно буквальное совпадение. У Алисы Портер: «Едва лишь она тронула его за руку, как сердце у него учащенно забилось». И еще: «Едва лишь наступили сумерки, когда она подошла к своей двери и достала из сумочки ключи». И еще: «Оставался едва лишь один шанс». Саймон Джекобс при аналогичных построениях фразы использует «едва лишь» четыре раза, а Джейн Огильви – три.

– Сдаюсь, – изрек я. – Случайность исключается.

– Есть еще два момента. Первый – пунктуация. Авторы всех трех рассказов без ума от точки с запятой и пользуются этим знаком препинания в тех случаях, когда большинство людей избрали бы точку или тире. Второй момент для меня, пожалуй, самый решающий… Ловкий хитрец может умышленно преобразить все элементы своей манеры письма, кроме одного – разделения на абзацы. Отбор слов, синтаксис могут сознательно быть подвергнуты изменению, но деление на абзацы делается инстинктивно, подсознательно. Я допускаю возможность, что буквальные совпадения и даже пунктуация могут быть случайными, хотя это маловероятно, но деление на абзацы – никогда. И я утверждаю, что тексты этих трех рассказов делились на абзацы одним и тем же лицом!»

Напомню, что этот блестящий анализ «вложен в уста» Вульфа таким опытнейшим писателем-профессионалом, как Рекс Стаут. Так что мы познакомились именно с его соображениями о писательском стиле. Обратите внимание: Стаут вовсе не считает, что в диалоге на английском нужно большей частью использовать «said» – «сказал», он говорит, что есть десятки синонимов, и приводит тринадцать заменяющих слов. Признаюсь честно: его мнение для меня в данном случае важнее, чем советы Вольфа и Кинга.

Что же до Ниро Вульфа, то он, разумеется, поймал преступника – тем более что к делу о лжеплагиате вскоре добавились убийства.

Глава 16. Слово и текст

Не старайся получить последнее слово. Тебе могут его предоставить.

Роберт Хайнлайн. «Достаточно времени для любви или жизни Лазаруса Лонга»

Вынесенное в эпиграф предостережение Хайнлайна можно трактовать по-разному. Вдруг он намекает на то, что писателям, ленящимся работать со словами, уготована мучительная казнь и вечные адские муки! Не исключаю такой вариант и вспоминаю призыв Маяковского: перебрать ради единого слова тысячи тонн словесной руды.

Текст – это прежде всего слова, нужные слова, расставленные в необходимом порядке. Всякий превосходный замысел, всякий отличный сюжет и самый проработанный план можно сгубить плохим текстом.

Что значит – плохим? В предыдущей главе я упомянул несколько опасностей: паразитные слова, рифмовка глагольных окончаний и отглагольных существительных, повторение однокорневых слов, несоответствие между глаголом и требуемым действием. Давайте разбираться с этими проблемами.

Слова-паразиты. Как в русском, так и в английском, немецком и других языках есть универсальный глагол, способный выразить огромное количество действий: «быть» («to be»). Стоит ослабить внимание, как «быть», «был», «была», «было», «были» появляются в описательных фрагментах едва ли не в каждой фразе – целое великое нашествие! Замена возможна почти всегда, и она наверняка отразит требуемое действие более точно – ведь существует много других глаголов, не столь широкого спектра, а, так сказать, более специализированных.

Второй набор слов-паразитов – «этот», «эта», «это», «эти». Они тоже универсальны, так как самым простым образом заменяют любое понятие и группу понятий. Представим такой текст: «Город лежал около морского залива, который глубоко вдавался в сушу и был хорошо защищен от осенних и зимних штормов». Дальше буквально просится: «Это сделало его важным торговым портом, куда стремились корабли со всего западного побережья». Какова функция слова «это» в данном случае? Оно самым кратким образом представляет во втором предложении группу фактов, о которых говорится в первом: что город лежит у залива, что залив вдается в сушу, что залив (значит, и город) защищен от штормов.

Можно ли избавиться от «это»? Да, конечно, если написать: «Данное обстоятельство сделало его…», «Удобное расположение сделало его…», «Благодаря своему расположению он стал…» Короткое «это» заменяется двумя-тремя словами, фраза становится более громоздкой, и инстинктивно мы все же напишем «это». А за первым «это» последуют еще несколько. В результате мы получим абзац из восьми предложений, а в них повторяется шесть раз «это» и пять раз «был». Текст обеднен. Как бороться с такой ситуацией?

Прежде всего отмечу, что «это» и «был» – нормальные слова, они превращаются в паразитов лишь при чрезмерном изобилии. Чтобы избежать неприятностей, я советую приостанавливать творческий процесс через каждые 10–20 строк, перечитывать и сразу править написанное. Способ простой, но весьма эффективный.

Рифмовка глагольных окончаний. Большинство глаголов в прошедшем времени оканчиваются на букву «л» – был, стоял, сидел, пошел, упал, взял. Если действие связано с героиней, все обстоит столь же печально – была, стояла, сидела, пошла, упала, взяла. Что вы скажете о такой фразе: «Он встал, подошел к шкафу, вытащил книгу, сел в кресло и начал читать»? Действие передано верно, но фраза получилась унылая, словно караван истомленных верблюдов, что бредет в пустыне. Кроме глагольной рифмовки – встал, подошел, вытащил, сел, начал – мне решительно не нравится сочетание шкафу – книгу. В отличие от поэзии всякая рифмовка в прозе нежелательна, если только, по воле автора, она не несет особого смысла. Я предлагаю так изменить эту фразу: «Встав, он приблизился к шкафу, вытащил увесистый том и, снова устроившись в кресле, начал перелистывать страницы». Не будем забывать, что у нас имеются страдательный залог, безличная форма глагола, причастный и деепричастный обороты; помимо того, мы можем при необходимости перейти от прошлого времени к настоящему.

Рифмовка отглагольных существительных. Такие слова происходят от глаголов, и часто они весьма неуклюжи: существовать – существование, понимать – понимание, сознавать – сознание и т. д. Переход от глагола к существительному добавляет целых два слога – окончание «ние». Фраза с двумя-тремя такими словесными монстрами выглядит ужасающе: «Явление сознания пока недоступно нашему пониманию». Даже в научном трактате такой пассаж кажется нелепым и смешным. Русский язык богат, и всегда о том же самом можно сказать иначе, пусть не проще, но благозвучнее. Например, так: «Феномен сознания пока не может быть понят в рамках психологии и других наук».

Повторение некоторых букв и слогов. Некоторые звуки нашего языка – в первую очередь шипящие, жужжащие, рычащие – акцентируют внимание в устной речи. То же самое происходит и в речи письменной, когда такие буквы, как «з», «ж», «р», «щ», «ч», встречаются в близко расположенных словах. Для меня это «сильные» буквы, и если их слишком много в одной фразе или на протяжении одной строки, это нарушает благозвучие текста. Например, фразу: «Я уже не имею желания обсуждать подобную тему» – я бы забраковал как слишком «жужжащую» – два раза «же» и еще одно «ж» в слове «обсуждать». Я бы выбрал другой вариант: «Я не хочу обсуждать подобную тему», «Я не имею желания касаться этой темы». Другой пример: «Перечислим четные числа, чтобы начать…» Неважно, что там собираются начать – фраза не годится, в ней пять слов, и в каждом – «ч»! Даже в устной речи это приведет к нарушению гармонии: чи-че-чи-ч-ча!

Кроме «сильных» букв, возникают проблемы со слогами. В русском языке многие слова начинаются со слогов «по», «на», «за» и других, столь же распространенных. Изобилие каждого такого слога в предложении отнюдь не украшает текст. Вот примеры:

«После того, как вы мне позвонили, я понял, что наши позиции по этому вопросу расходятся» – пять «по» плюс «п» в слове «вопрос».

«Лектор заметил, что такая задача очень трудна для решения. Затем раздался звонок» – три «за» плюс дважды «з».

Самый неприятный случай – встречающиеся близко одинаковые или однокоренные слова. Если вы написали, что герой увидел дом, дерево, толпу на улице, то снова использовать глагол «увидеть» вы имеете право через пятнадцать, а лучше – через тридцать строк. На протяжении этого фрагмента ваш герой должен не «видеть», а «смотреть», «разглядывать», «наблюдать» и так далее.

Разумеется, я утрирую, изобретая примеры. Я хочу, чтобы вы поняли: кроме всего прочего, текст должен быть благозвучным, а это зависит от правильного выбора слов. Их в нашем языке много – не ленитесь копаться в «словесной руде», чтобы отыскать нужное, подходящее лучше всего. Совет прежний: через каждые 10–20 строк перечитывайте текст и сразу правьте. Читайте вслух, чтобы проверить, легко ли произносятся фразы.

Есть хорошее правило: текст, звучащий хорошо, без запинок, хорошо читается и в письменном виде.

НЕПРАВИЛЬНЫЙ ВЫБОР ГЛАГОЛА. В данном случае речь идет о несоответствии действия, определяемого глаголом, действующему объекту. Иначе говоря, объект – человек, животное, неодушевленный предмет – не способен делать то, что обозначено глаголом. Например, стул может стоять, может скрипеть, может треснуть под тяжестью, может лежать и валяться, если его опрокинуть, но стул не может танцевать и петь песни. Не может думать, говорить, есть, спать, бегать. Если стулу приписаны такие действия, то это либо сказка в духе Андерсена, либо стилистическая фигура, метафора или олицетворение. Та или другая ситуация понятны из контекста.

Наиболее распространенная ошибка в данном случае – когда предметам неодушевленным приписываются действия, которые могут выполнить только человек или (иногда) зверь, птица, рыба, насекомое. Живые объекты, даже муравьи и пчелы, способны нападать, атаковать, а предмет мебели этого сделать не может, и потому два упомянутых выше глагола с ним несочетаемы.

Но всегда ли так бывает? В некоторых отнюдь не сказочных ситуациях стулу позволено атаковать и нападать, причем не в переносном, а в прямом смысле. Представьте сильное землетрясение, когда дом трясется, мебель двигается и скачет, а герой, очутившийся в комнате, вынужден от нее уворачиваться. Здесь вполне допустимо написать: его атаковал стул, тумбочка ударила по колену, шкаф с душераздирающим стоном развалился и рухнул ему на спину.

Вернемся к примеру с прибрежным городом и обсудим, как уточнить его местоположение. Допустимы такие формы: город стоял у залива, лежал, раскинулся, находился, располагался и ряд других, более поэтичных – город отражался в изумрудных водах залива (даже, с некоторой натяжкой, купался в них). Если речь идет о доме, число возможных глаголов сокращается. Город – структура, а дом – локальный объект; дом может стоять, находиться, располагаться, а вот лежать или раскинуться – это не для него. Но город и дом в равной степени не могут сидеть – так же как дерево, башня, замок и любой объект, привязанный к земле. Но, исхитрившись, мы «усадим» и дом, и город, и дерево, если такой странный для них вариант будет подан в необходимом словесном оформлении. Например: город (дом), будто всадник на лошади, сидел на спине крутой горы. Для этого пришлось использовать сравнение, но есть и другие средства языка, чтобы добиться желаемого. Вывод: образные выражения и стилистические фигуры позволяют сочетать то, что напрямую не сочетается, и делать это красиво и грамотно.

Кроме перечисленных выше ошибок, в тексте могут встречаться логические несоответствия, или попросту ляпы.

Текст портят неудачные сравнения, нелепые «наукообразные» термины, плохие метафоры, «корявые» фразы, долгие бессмысленные диалоги, неправильная расстановка знаков препинания.

Относительно последних снова посоветую читать текст вслух, руководствуясь следующим правилом: запятая – краткая остановка при чтении, тире – остановка более длительная, двоеточие – еще более длительная, как бы акцентирующая внимание, так как за двоеточием часто перечисляются какие-то объекты, действия, имена. Самые большие паузы мы делаем на точке с запятой и на точке – после этих знаков следует другая мысль, другое предложение.

Теперь я хотел бы продемонстрировать работу над небольшим эпизодом. Представим рыцарский турнир, знатных господ, простолюдинов и юного герольда: он должен дать сигнал к поединку. Его действия таковы:

«Герольд поднял рог, подал сигнал, опустил рог и сунул его за пояс. Потом отошел в сторону и встал неподвижно».

Действия описаны верно, но примитивно и некрасиво. Первым недостатком является глагольная рифмовка: поднял, подал, опустил, сунул, отошел, встал (к тому же с «подал» рифмуется слово «сигнал»). Вторая неприятность – четыре слога «по» и один «опу»: поднял, подал, опустил, пояс, потом. Третье: не очень хорошо, хотя и терпимо – два «ро» (герольд, рог) и три «то» (потом отошел в сторону). Словом, коряво! Попробуем исправить:

«Вскинув рог, герольд подал сигнал к атаке, затем его рука пошла вниз, и рожок очутился за поясом. Юноша поклонился, отступил и замер».

Это уже лучше, но ничего не сказано о зрителях, о погоде, о местности. Нужно приукрасить текст, ввести детали. Вероятно, публика, пейзаж, погода упоминались раньше, но подробности не стоит давать сразу одним большим описанием, их лучше рассредоточить по тексту эпизода и приводить ненавязчиво, как бы при случае. Такие детали не должны заслонять главного – поединка рыцарей и ритуалов, его сопровождающих.

Итак, третий вариант:

«Герольд поднял к сияющим небесам рожок, и тревожные резкие звуки, сигнал к бою, раскатились над ристалищем. Они плыли в теплом прозрачном воздухе, пока в королевской ложе не стих шепот и шорох одежд, а с лесной опушки не откликнулось звонкое эхо. Тогда юноша сунул рожок за пояс, с поклоном отступил и замер у каменной стены».

Мы убрали рифмовку глагольных окончаний и навязчиво повторявшийся слог «по». Теперь текст создает атмосферу напряженности, что подчеркивается звуком «р»: геррольд, ррожок, трревожные, ррезкие, рраскатились, рристалище. Кроме того, сообщается масса подробностей: что погода теплая, что царит ясный день, что неподалеку находится лес, что ристалище окружено каменной стеной, что в королевской ложе шепчутся и шелестят одеждами – видимо, там дамы.

Завершая главу, я приведу плохие фразы и плохие тексты, не называя сотворивших их авторов. Часть таких несуразиц взята из забавной книги «Кончаю! Страшно перечесть… или Без редактора в голове», составленной В. Румянцевым по ляпам и перлам в любовных романах, прочее – словопомол из примитивных фантастических и псевдоисторических романов.

«Он скакал во весь опор, ведя коня под уздцы» – типичный ляп, логическое несоответствие. Очевидно, автор хотел сказать, что на одном коне герой скачет, а другого ведет в поводу.

«Из его головы не выходили ее грустные глаза» – неудачно выражена мысль. В результате печальное стало смешным.

«Грузчики начали грузить в грузовик увесистые тюки» – очень неряшливая фраза с тройным повторением однокоренных слов. Самым простым было бы написать: «Грузчики начали таскать в машину увесистые тюки». Но ленивый автор этого не сделал.

«Она сокрушительно кивнула головой» – перепутано слово, должен быть пароним «сокрушенно». Из-за этого фраза приобрела анекдотический смысл.

«Это был старик неопределенного возраста» – ляп, логическое несоответствие. Старик всегда старик, и в семьдесят лет, и в сто.

«Скульпторы и художники с вдохновением лепили и рисовали ее божественную красоту» – это сказано о египетской царице Нефертити. Неверный выбор глагола – нельзя рисовать и лепить красоту, даже божественную. Лепят статуи, рисуют портреты, а красотой любуются.

«Наиболее радостным был сам День мертвых» – неудачно и очень нелепо выражена мысль. День мертвых – день поминовения умерших в Древнем Египте, но сочетать его название со словом «радостный» нельзя.

«Властители соседних земель, принося с собой богатые дары, приходили на поклон к фараону, прося у него «дыхания жизни» – очень корявая фраза, здесь рифмуются два нелепых слова: «принося» – «прося».

«Ну ладно, – подумали ребята. – Обувь можно поменять или снять вовсе, а вот с прической… Не будут же они бриться наголо» – логическое несоответствие; думать одно и то же целым коллективом никак нельзя.

«Оглядевшись и не заметив вокруг никого, выбрали место, где наиболее удобно взбираться на стену, и приступили» – корявая фраза, она кажется оборванной: приступили к чему? Правильный вариант может быть таким: «Оглядевшись и никого не заметив, они выбрали удобное место и начали взбираться на стену».

«Безобразно громкий стук в дверь прервал их ничего не значащую беседу и мигом вывел из печально-философского ступора» – корявая фраза: автор нагородил массу ненужных слов. Правильный вариант может быть таким: «Громкий стук в дверь прервал их пустую беседу, заставив покончить с грустными размышлениями».

«…кристаллическая структура небывалого льда отличалась от обычной так же, как алмаз отличается от графита. Это была вода, замерзшая по совершенно иным физическим законам…» – автор вводит слова, которые в контексте должны казаться «научными», но не имеют смысла. Во-первых, не всякому читателю известно, что алмаз относится к кубической сингонии, а графит – к гексагональной. Во-вторых, «замерзнуть» вода может только при понижении температуры, и никак иначе. Кроме того, вода может перейти в твердую фазу при большом давлении, но именно «перейти», а не «замерзнуть». В-третьих, если написано «по совершенно иным физическим законам», нужно эти законы пояснить, а не морочить читателя.

«Луч выбрал цель и напал, что называется, с помощью подручных средств» – неверный выбор глаголов. Здесь говорится о неком губительном излучении, но луч не может выбрать цель и напасть, луч – не живое существо. «Подручные средства» являются прерогативой только человека.

«Мета рвалась к свободе, словно собака, ориентируясь на запах да еще на какое-то не имеющее названия шестое чувство» – неудачное сравнение девушки Меты с собакой. В результате драматический эпизод становится смешным.

«Если цивилизация сражается, у нее всегда есть хоть призрачный, но шанс. Если же она, подобно крысам, в ужасе разбегается с тонущего корабля, дабы забиться по норам, то раса обречена на гибель» – мысль выражена исключительно коряво, с неправильным выбором глаголов. Цивилизация физически не способна «в ужасе разбегаться» и «забиваться по норам». Верный вариант таков: «Если цивилизация вступила в борьбу, у нее всегда существует хоть призрачный, но шанс. Если же ее представители подобны крысам, что в ужасе разбегаются с тонущего корабля, чтобы забиться в нору, раса обречена на гибель». Отнюдь не шедевр, но более приемлемо с точки зрения грамматики.

«Едва закончив выход, пилот активировал поле преломления и включил шпионскую систему слежения. Первичное сканирование окружающего пространства показало полное отсутствие какой-либо активности вокруг, и он инициировал процедуру восстановления ресурса гиперпривода» – чудовищное нагромождение отглагольных существительных: «преломления», «слежения», «сканирование», «отсутствие», «восстановления», – что делает текст тяжелым, трудночитаемым. Автору нравятся многосложные «научные» слова – «активировал», «инициировал», – он использует их вместо более простых «включил», «запустил», не замечая повтора: «активировал» в первой фразе, «активности» – во второй.

Приведу три эротических эпизода – первый и второй взяты из составленной В. Румянцевым книги «Кончаю! Страшно перечесть… или Без редактора в голове», третий – из фантастического романа. Напомню, что создание подобных сцен – сложная задача, требующая искусной передачи эмоций, такта и крайней осторожности в описании телодвижений партнеров. С этими телодвижениями всегда проблема, тут легко свалиться к излишнему натурализму, вульгарной грубости или просто насмешить читателя. Автор должен владеть ситуацией и словом, иначе эпизод из эротического превращается в анекдотический. Что в данном случае и произошло.

«Наконец Деклан нарушил очарование, внедрившись в такие ее глубины, о существовании которых в себе она никогда и не подозревала. В тот же момент Лили исторгла вопль, потому что внутри нее все взорвалось чем-то разноцветным и ярким, как салют, и тело ее с головы до ног задрожало в ответ. И, вторя ее салюту, Деклан застонал, долго, басовито и протяжно».

«Он начал поглаживать то место, где воздух касался ее женской плоти, и чувствовал, как она улетает в небеса. В тепле комнаты звучали ее крики и хныканье. А он все двигался и двигался. И ее женские мышцы с силой сжимали его и выдавливали из него жизнь. Они взорвались одновременно, запутавшись в простынях».

«Мета изогнулась, удерживаясь в «мостике» левой ногой и правой рукой. Левая рука ее переплелась пальцами с правой кистью Язона, приподнявшегося и откинувшегося, словно всадник на непокорной лошади, а правая свободная нога Меты обнимала партнера за талию. Сексуальная акробатика подобного рода была их давним и постоянным увлечением. Случалось изображать и более замысловатые позы, но для Солвица [это предполагаемый зритель. – М. А.] хватит и такой. Мета застонала, Язон – тоже, и уже через секунду все смешалось вокруг, утопая в сладкой дрожи и розовато-оранжевом тумане».

А вас, мой читатель, не охватила сладкая дрожь? Думаю, что нет. Никакого отклика, никаких эмоций, а значит, авторы ожидаемого эффекта не добились. Их внедрение в глубины, сплетение правых рук и левых ног является нелепым акробатическим этюдом, не имеющим к сексу никакого отношения – как бы басовито ни стонали герой с героиней, в какие бы розовые туманы ни погружались.

Возникает вопрос: неужели сами авторы не замечают продемонстрированных выше нелепостей и несуразиц?

Объяснить этот странный феномен попытался Максим Горький, для чего ввел понятие «авторской глухоты». Процитирую соответствующий раздел из словаря Квятковского:

«Авторская глухота – условный термин, предложенный М. Горьким; явные стилистические и смысловые ошибки в художественном произведении, не замеченные автором. Причины этих ошибок объясняются по-разному: в одних случаях авторская глухота является результатом небрежности или неряшливости писателя, в других случаях – возникает непроизвольно, когда увлечение главной задачей вытесняет из поля внимания отдельные детали. Явления авторской глухоты свойственны не только рядовым писателям, но и большим мастерам».

Далее приводятся примеры из Пушкина, Лермонтова, Фета, Маяковского, Багрицкого. Но ссылка на великих не оправдывает нынешних лентяев и неумех. У крупных мастеров тоже случались ляпы, но это большая редкость, а в наши времена появляются сочинения, где на каждой странице по нескольку перлов. Вряд ли их можно считать художественными произведениями.

Глава 17. Выразительность текста

В прозе ритм задается не отдельными фразами, а их блоками. Сменой событий. Одни романы дышат, как газели, другие – как киты или слоны. Гармония зависит не от продолжительности вдохов и выдохов, а от регулярности их чередования.

Умберто Эко. «Заметки на полях «Имени розы»

Выразительность текста – очень выигрышный момент, привлекающий читателя. Об одном и том же можно поведать скучным «канцелярским языком» либо красочно и ярко, используя весь арсенал стилистики. Пример тому – детективные романы и полицейские рапорты: в рапортах криминальное событие передается с документальной точностью, навевающей сон, тогда как в романах язык совсем иной, там каждый факт, каждая ситуация преподносится в красочном описании, с акцентом на таинственность и впечатляющие подробности. Выразительный текст! – говорим мы. Но от чего зависит выразительность?

Мне случалось читать романы, где автор пытается добиться выразительности, расставляя восклицательные знаки. В диалогах это выглядит особенно странным – персонажи не беседуют нормально друг с другом, а орут, вопят, кричат! Без всякого основания к этим воплям и крикам. Двадцать предложений на странице, из них десять и больше заканчиваются не точкой, а восклицательным знаком. Но хотя речь идет о делах вроде бы занимательных, о космических битвах и штурмах планет, текст остается серым, тяжелым, с нелепой пунктуацией.

С другой стороны, тема, по сути своей не претендующая на выразительность, может быть подана очень завлекательно, в описании ярком и необычном. Что прозаичнее кулинарного рецепта?.. Однако и тут не обойдется без поэзии, если автор владеет выразительной речью:

«Специально откормленные голуби, маринованные в сливках и панированные соленой мукой с перцем, мускатными орехами, гвоздикой, тмином, ягодами можжевельника, подававшиеся на сухариках с джемом из красной смородины и политые соусом из сливок на мадере».

А вот рецепт омлета:

«…четыре яйца, соль, перец, столовая ложка экстрагонного масла, две столовые ложки сливок, две столовые ложки белого сухого вина, пол чайной ложки мелко накрошенного лука-шалот, треть чашки целого миндаля и двадцать свежих грибов…»

Я процитировал фрагменты из повести Рекса Стаута «Пишите сами». По-моему, это очень выразительный текст. Прямо слюнки текут.

Рассмотрим теперь несколько способов, придающих выразительность повествованию, в частности диалогам.

Чередование элементов текста. Под элементами я в данном случае имею в виду описания пейзажей, обстановки и действий героев, их портреты, жесты, мимику и движения души, их монологи, диалоги и раздумья, «острые» сцены, в которых они участвуют, моменты кульминации и комментарии автора. Вернемся к примеру, рассмотренному в главе 14: семь человек, Петр, Иван, Сергей, Глеб, Николай, Мария и Елена, собрались в комнате и о чем-то беседуют. Эту сцену не нужно строить из блоков: блок – описание комнаты и ее убранства; блок – описание Петра, блок – описание Ивана, и так до Елены; блок – их разговор. Конечно, это простейший способ, но текст будет монотонным (особенно в каждом блоке), а одно из условий выразительности – множество переходов, скачков от одного элемента к другому.

Поэтому правильный путь таков: три фразы о комнате и мебели; три фразы о собравшихся (возможно, даже не называя все имена); начало разговора – реплика Петра; одна-две фразы о Петре; реплика Елены, сидящей на диване; одна фраза об этом диване (мягкий, кожаный или плюшевый, новый или старый); обмен репликами между Петром, Иваном, Сергеем и Марией; две-три фразы об Иване и Марии (предположим, они супруги); Глеб подбрасывает полено в огонь (он в кресле у камина); одна-две фразы о Глебе; реплика Николая, стоящего у окна; что он видит на улице; обмен репликами между Иваном, Марией и Еленой; Сергей разливает вино; описание вина (сухое, сладкое, цвет, сорт, качество); одна-две фразы о Сергее – и так далее и тому подобное. Скачки от одного элемента к другому делают текст разнообразным. Крайне желательна какая-то небольшая катастрофа: скажем, Мария так потрясена услышанным, что проливает вино на платье.

Ритм повествования. В словаре Квятковского довольно сложно объясняется, что такое ритм. Я попробую проще.

Начните читать художественный текст, свой или чужой, вслух, громко и с выражением. Если это не вызывает труда, если вы не запинаетесь на запятых, тире, двоеточиях и точках, а с легкостью выдерживаете нужную паузу, если все слова произносятся легко и ясно и вы не ломаете язык на словах длинных и неуклюжих, если фразы такой длины, что вы можете вымолвить их на одном дыхании, а на точке (долгая пауза) остановиться, вдохнуть воздух и читать дальше – словом, если речь льется плавно, текст в ритмическом отношении удовлетворителен.

Наоборот, если чтение осложняется, то с ритмикой что-то не в порядке. Типичная трудность – не запланированные знаками препинания остановки, когда пытаешься сначала прочитать трудное слово про себя, ибо произнести его сразу не удается.

Ритм можно было бы назвать внутренним музыкальным или, согласно Квятковскому, ритмом гармонического движения, соразмерностью фраз при их чтении и звучании, равно важном в поэзии и прозе.

Обратимся теперь к эпиграфу этой главы, где тоже говорится о ритме, но о другом – о ритмической смене событий в повествовании. Выше мы обсуждали чередование мелких элементов текста, отдельных действий персонажей, их реплик, описательных деталей. Их нужно подавать так, чтобы в сцене постоянно ощущался переход от одних элементов к другим. То же самое касается блоков, то есть крупных эпизодов или глав: чередование определяет смену событий. Как мне представляется, эта мысль Умберто Эко также связана с размером глав, обсуждавшимся в разделе 9.2 – ведь значительная смена событий происходит от главы к главе, и, значит, эти главы-блоки должны быть соразмерными.

«Гармония зависит не от продолжительности вдохов и выдохов, а от регулярности их чередования».

Правильный ритм в обоих смыслах также придает тексту выразительность. И он, несомненно, связан с темпом повествования, с тем, с какой скоростью движется сюжет: быстро («дыхание газели») или медленно («дыхание кита или слона»).

Темп повествования. В остросюжетном романе «экшн» события разворачиваются быстро, иногда с умопомрачительной скоростью – не успел дочитать до десятой страницы, а трупов уже батальон, героиню пытают, герой взорвал бензоколонку, его соратники поливают «плохишей» из автоматов. В серьезной прозе и исторических романах темп не столь стремительный, в них автор может поразмышлять о смысле жизни, герой – предаться рефлексиям, а героиня – навестить любимую бабушку или отправиться в монастырь. Но какой бы ни была, в зависимости от жанра и сюжета, эта скорость, темп то нарастает, то спадает, динамичные сцены чередуются с более медленными, погони и схватки – с эпизодами размышлений, воспоминаний и более плавным ходом действия.

С изменяющимся темпом повествования связаны конструкция используемых фраз и их чередование в тексте. Предложения могут быть очень простыми, «рублеными» («Он атаковал»); короткими, но описывающими ряд действий, связанных с одним событием («Он выхватил сверкнувший на солнце клинок и ринулся вперед в стремительной атаке»); более длинными сложносочиненными и сложноподчиненными – так описываются сложные действия, мысли, объекты.

Представьте, что вы пишете только короткими или только длинными фразами. В первом случае текст будет казаться примитивным, рваным и нехудожественным, а во втором – нечитабельным, тяжелым для понимания. Значит, необходимо чередовать все типы фраз, короткие, средние и длинные, чтобы текст не выглядел нудным и монотонным.

В какой пропорции чередовать? Это зависит как от вашего стиля, так и от темпа повествования в конкретном эпизоде. Короткие «рубленые» фразы подчеркивают динамизм действия и уместны при описаниях стремительных событий – поединок, борьба со смертельной опасностью, быстро принимаемое решение и т. д.

Фразы длинные и сложные задают медленный темп повествования, пригодный для описаний пейзажа, обстановки, нетривиальной ситуации, размышлений героя, авторского комментария.

Важный момент искусства описания состоит, например, в том, чтобы осуществить его средними и длинными фразами, а закончить короткой и энергичной, акцентирующей внимание читателя на каком-нибудь характерном свойстве, сравнении метафорой. Например, вы можете посвятить абзац описанию скалы – светло-серой, огромной, остроконечной, вытянутой вверх, сверкающей на солнце, а закончить плавный текст выразительной короткой фразой: «Скала как обнаженный меч»; «Не скала, а пронзающий небо шпиль».

Рассмотрим сцену, в которой короткие фразы передают стремительность происходящего. Для этого я выбрал исторический роман современного писателя Стивена Прессфилда «Врата огня», посвященный сражению в Фермопилах, легендарной битве трехсот спартанцев с огромной персидской армией. Группа спартанцев совершает боевой рейд – тайно подобравшись к лагерю персов, они врываются в шатер царя, собираясь его уничтожить (но их постигла неудача – царя в шатре не оказалось). События описаны от первого лица, от имени спартанского воина-лучника. Диэнек, Дорион, Петух, Собака и т. д. – имена и прозвища спартанцев. Обратите внимание на четвертый абзац. Множество событий, произошедших за считаные секунды, описывается короткими фразами.

«Персы в шатре сражались точно так же, как их товарищи в проходе и в Теснине. Они привыкли к метательному оружию – дротикам, копьям и стрелам – и искали пространства, чтобы пустить их в ход. Спартанцы же были обучены ближнему бою с врагом. Прежде чем кто-либо успел вдохнуть, сомкнутые щиты лакедемонян были утыканы стрелами и наконечниками дротиков. Спустя еще миг их бронзовая поверхность ударила в сгрудившуюся массу врага. На мгновение показалось, что персов сейчас просто растопчут. Я видел, как Полиник с размаху вонзил копье в лицо какого-то вельможи, потом выдернул окровавленный наконечник и воткнул в грудь другого. Диэнек с Александром расправились с троими так быстро, что глаз еле успел уловить. Сферей как безумный врубился своим топором прямо в горстку кричащих жрецов и секретарей, которые растянулись на полу.

Слуги Великого Царя жертвовали собой с ошеломительной отвагой. Двое прямо передо мной, юноши с еще не пробившейся бородой, разом рванули ковер на полу, толстый, как зимняя шуба пастуха. Используя его как щит, они бросились на Петуха с Дорионом. Если бы было время посмеяться, вид разгневанного Петуха, с досадой вонзавшего свой ксифос в этот ковер, вызвал бы шквал смеха. Первому слуге он разорвал горло голыми руками, а второму проломил череп еще горящей лампой.

Что касается меня, я выпустил все четыре стрелы, что держал в левой руке, с такой бешеной скоростью, что не успел и глазом моргнуть, как уже нащупывал колчан. Не было времени даже проследить, куда летят стрелы и попадают ли в цель. Я сжал новый пучок стрел в колчане за плечом, когда, подняв глаза, увидел, как прямо мне в лоб, вращаясь, летит отполированная сталь брошенного боевого топора. Я инстинктивно согнул ноги. Казалось, прошла вечность, прежде чем сила тяжести увлекла меня вниз. Топор был так близко, что я слышал, как он рассекает воздух, и видел прикрепленные к рукояти пурпурные страусовые перья и отчеканенных на стали двухголовых грифонов. Убийственное лезвие находилось уже в половине локтя от моей переносицы, когда смертоносный полет прервала кедровая стойка, которую я даже не заметил. Топор на ладонь вошел в дерево. На полмгновения я увидел лицо человека, метнувшего его, а потом стена шатра распахнулась.

Внутрь хлынули египетские пехотинцы, за первыми двадцатью следовали еще двадцать. Теперь вся сторона открылась для ветра. Повсюду порхали эти сумасшедшие птицы. Собака упал, ему пропорол кишки двуручный топор. Дориону пронзила горло стрела, и он отшатнулся назад, блюя кровью. Диэнека ранили, и он отступил к Самоубийце. Впереди оставались лишь Александр, Полиник, Лахид, Сферей и Петух. Я видел, как изгой пошатнулся. Полиника и Петуха окружили нахлынувшие египтяне.

Александр остался один. Он выделил фигуру Великого Царя или какого-то вельможи, которого принял за царя, и занес над правым ухом руку с копьем, готовясь перебросить его через стену вражеских защитников. Я видел, как он оперся на правую ногу, собирая для броска все силы. Когда его плечо двинулось вперед, один персидский вельможа – как я узнал позже, это был полководец Мардоний – нанес своим кривым мечом такой сильный и точный удар, что отрубил Александру руку у запястья.

В моменты высочайшего напряжения время как будто замедляется, позволяя мгновение за мгновением замечать все, что разворачивается перед глазами. Я видел, как рука Александра, все еще сжимавшая копье, на мгновение зависла в воздухе и стала стремительно падать, по-прежнему обхватив древко. Правое предплечье и плечо продолжали движение вперед со всей силой, а из обрубка руки хлынула яркая кровь. Какой-то миг Александр не понимал, что случилось. 3амешательство и неверие заполнили его глаза, он не мог уяснить, почему копье не полетело вперед. На его щит обрушился удар боевого топора, и Александр упал на колени. Я находился слишком близко, чтобы помочь ему своим луком, и нагнулся, чтобы подобрать его копье, в надежде метнуть в персидского вельможу, прежде чем тот успеет снести моему другу голову».

Термины и справочная литература. Сленговые выражения, ругательства, необычные слова придают диалогам и всему тексту особую выразительность. Однако употреблять их нужно при необходимости и в небольших количествах. Иногда такие термины нуждаются в пояснении, и его приходится давать в тексте или в подстрочных примечаниях. Если вы упомянули что-то экзотическое – сан-сэцу-кон нунтяку, андеркавер или оологию – не забудьте добавить, что первое – японский боевой цеп, второе – пятизарядный американский револьвер, а третье – наука о яйцах птиц, раздел орнитологии.

Где же источники таких замечательных слов, откуда узнать правильное написание по-русски и соответствующие пояснения? Из различных справочников, словарей, энциклопедий, без них писателю никак не обойтись. Мы уже говорили о справочной литературе с собранием имен и сленговых выражений, но это лишь малая часть необходимого.

Я составил список литературы, который поможет вам ориентироваться в море нужных книг. В него включены справочники по географическим названиям и демографии, словари по различным видам оружия, словари по археологии, нумизматике, одежде, мебели, спорту, книга по криминалистике.

Ряд изданий нужно отметить особо: огромный справочник по истории войн с древних времен до нашего времени; энциклопедические словари (в «Толково-энциклопедическом словаре» поясняется 147 000 терминов); лингвострановедческие словари-справочники по США и Англии; великолепное издание «Мифы народов

мира». Это далеко не вся справочная литература, полезная писателю (особенно романисту); есть еще географические атласы и многочисленные справочники по флоре и фауне, по медицине и лекарствам, по истории и искусству разных стран мира.

Обратимся теперь к бранным словам и проблеме ненормативной лексики. Допустимо ли использовать в произведении нецензурные слова – проще говоря, мат? Единого мнения по данному вопросу не существует. Одни литераторы и филологи убеждены, что этого делать не следует, другие резонно возражают: язык – народное детище, и коль народ матерится, значит, и писатель должен отразить горькую правду жизни, то есть повальное сквернословие. Второй точки зрения я не разделяю и не советую использовать нецензурные слова. Все же между устным народным языком и языком литературы есть кое-какая разница, и великие писатели всех стран вполне обходились без мата.

Но бранные слова и всевозможные эвфемизмы вовсе не под запретом, и существует их огромное множество. Они выполняют две функции: присловий в прямой речи и оскорблений. Эти функции совершенно различны, так как присловье оскорбительного смысла не несет, и бранное слово (обычно матерное) употребляется говорящим постоянно в силу привычки или в тот момент, когда необходима эмоциональная разрядка.

Для передачи таких ситуаций я советую использовать эвфемизмы: есть некоторые весьма грубые, на грани с нецензурными (см. ниже), но все же допустимые в литературном тексте. С оскорблениями дело обстоит проще, так как существует масса слов, которые, в зависимости от ситуации, могут оскорбить и обидеть гораздо сильнее, чем матерное выражение. Эти слова я разбил на определенные группы, что позволяет вам легко дополнить приведенную ниже коллекцию:

на грани с нецензурными: бля, сука, пидор, задница, дерьмо;

обычные ругательства: дурак, придурок, тупица, простофиля, болван, идиот, урод, ублюдок, отродье, тварь, мразь, погань, паразит, хам, зараза, подонок, мерзавец, негодяй, сволочь, лентяй, лодырь, бездельник, лоботряс, дармоед;

оскорбления женщин: шлюха, проститутка, потаскуха, подстилка, швабра, давалка;

оскорбления с намеком на внешность: коротышка, жердь, косой, кривой, хромой, инвалид, плешак;

оскорбления с упоминанием животных, рыб и т. д.: козел, осел, свинья, скотина, обезьяна, горилла, павиан, мартышка, пес, собака, кобель, щенок, баклан, корова, теленок, жеребец, кобыла, крыса, шакал, гиена, хорек, змея, гадюка, жаба, акула, карась, глист, вошь, блоха, клоп, червяк, таракан, насекомое;

оскорбления с упоминанием растений: дуб, пень, фрукт, гриб, мухомор, поганка, мимоза, водоросль;

оскорбительные выражения из фени: хмырь, фраер, сявка, шмурло, веник, чмо, лох, торчок, кидала, перхоть, притырок, шланг, телка, блин;

оскорбления с упоминанием болезней: чума, холера, гангрена, вирус;

имена, используемые в качестве ругательств: Ирод, Иуда. Также существуют пренебрежительные имена по национальному признаку: Ванька, Ганс, Абрам, Ахметка и т. д.

Отдельный вопрос – клятвы, восклицания, проклятия, тоже придающие речи особую выразительность. Эти слова зависят от эпохи, от занятий и социального статуса говорящего и, разумеется, от его культурного уровня.

Если какой-то ваш персонаж будет проклинать и клясться, я советую заранее обдумать подходящие слова и составить их список.

Над этой проблемой ломали голову крупные писатели, стараясь изобразить нечто оригинальное; так появились проклятие «массаракш» («Обитаемый остров» Стругацких) и восклицание астронавтов «О небеса, черные и голубые!» («Возвращение со звезд» Станислава Лема).

В некоторых случаях существует набор клятв и проклятий, освященный литературной традицией. В первую очередь это касается пиратов и таких расхожих выражений, как: «Клянусь преисподней!», «Клянусь парусом и мачтой!», «Дьявол меня побери!», «Чтоб мне рома больше не пить!» и так далее. К традиционным также относятся клятвы с упоминанием здоровья матери, жизни детей и криминальный фольклор типа «Мамой клянусь», «Век воли не видать», «Чтоб тебе жить на одну зарплату» (последнее – из фильма «Бриллиантовая рука»). В наши дни хирург или патологоанатом мог бы сказать «Клянусь скальпелем», шофер – «Клянусь баранкой», а бизнесмен – «Клянусь чековой книжкой». Скорее всего это были бы шутливые клятвы, но и они сделали бы речь героев более выразительной.

Последнее, о чем я хотел бы упомянуть в этой главе, касается саморедактуры. Вы завершили рассказ или роман, и теперь его нужно вычитать – то есть произвести авторское редактирование. В ходе этой процедуры вы исправляете опечатки, убираете из текста «мусор», нелепости и ляпы, заменяете слишком часто повторяющиеся «был» и «это», стараетесь избавиться от рифмовки глаголов, разнообразить язык и сделать текст более выразительным. Заодно вы проверяете, какое впечатление производит ваша история в целостном виде, нужно ли что-то добавить или сократить.

Существуют две полярные стратегии писательской работы и последующей правки. У одних авторов пальцы на компьютерной клавиатуре не поспевают за стремительным бегом творческой мысли, и потому им некогда оформить мысль нужными словами в правильном грамматическом представлении и стилистическом совершенстве. Они торопятся занести в текст значимые события, важные диалоги, крутые повороты сюжета, реакции героев, а детали – описания пейзажей, обстановки, обыденных действий и всяческих размышлений – оставляют на потом. Такие авторы пишут «сырой» или «грязный» текст, а затем начинают его улучшать, делая проход за проходом. Таких проходов бывает пять или десять, и в какой-то момент – возможно, на восьмом проходе, когда текст уже полностью дописан и достаточно хорош, – начнется редактирование.

Я не сторонник такой стратегии. На мой взгляд, лучше не торопиться, сразу оформлять мысль верными словами и писать «чистый» или почти «чистый» текст. При этом, как я прежде советовал, нужно делать паузы, прочитывать десять-двадцать написанных строк и сразу их править. Завершив работу, стоит отложить рассказ или роман на несколько дней, а затем вычитать один раз, неторопливо и тщательно.

Стратегия с многократными проходами, с доработкой, а затем с вычиткой трижды или четырежды представляется мне неэффективной, проигрывающей по времени и качеству моей методе. При чтении одного и того же «замыливается» глаз, и на каком-нибудь шестом или восьмом проходе уже непонятно, улучшается ли текст или плохое заменяется таким же плохим, а хорошее – таким же хорошим. Я глубоко убежден, что нужно сразу делать «чистый» текст и вычитывать его один раз. Но не хочу навязывать свое мнение, выбор остается за вами. В конце концов, великие писатели, добиваясь совершенства, многократно переписывали свои творения.

Но на одном пункте я настаиваю: вы не должны рассчитывать, что в издательстве ваш роман отредактируют и улучшат. Задача стороннего редактора и корректора – не улучшать ваш текст, а исправить грамматику и стилистику, смысловые недочеты, орфографию, пунктуацию, опечатки и, возможно, ляпы. Опечаток должно быть не более десяти на книгу в триста страниц, а ляпов – один или два (лучше ни одного). Иными словами, вы должны подготовить текст таким образом, чтобы он практически сразу пошел в печать, даже без дополнительного редактирования. Если ваша книга интересна, но в ней оказалось пять опечаток, читатель вас простит.

Часть VI. Дополнения

Глава18. Обзор литературы

Quaerite et invenietis. Ищите и обрящете.

Латинское крылатое выражение

Существует ряд моментов, косвенно связанных с творчеством, и я выбрал два: как вам дальше обучаться и совершенствовать свое мастерство; что такое авторское право и издательский договор.

Если у вас есть желание учиться, то это можно сделать, читая полезные книги и занимаясь на литературных курсах. К сожалению, курсы, дающие серьезную подготовку, имеются только в Москве и Петербурге, и все они платные, так как связаны с получением второго образования[8] (в Москве также есть Литературный институт, где можно бесплатно выучиться на писателя, получив первое образование). Что касается издательского договора, то автору нужно ориентироваться в его статьях, знать, как рассчитывается и выплачивается гонорар, на какой срок передается издательское право, что такое смежные права и так далее. Реализуя эту программу, мы сначала поговорим о книгах, посвященных писательскому мастерству, затем о действующих в Москве и Петербурге учебных заведениях и, наконец, о юридической стороне дела.

Начнем с книг (см. Пособия по литературному мастерству), которых в 1999–2012 гг. выпущено более двух десятков. Почти все эти издания распроданы, что свидетельствует о популярности профессии писателя и тяге десятков тысяч людей к литературному творчеству. Я полагаю, что в настоящее время эти книги вряд ли удастся обнаружить в магазинах, но существует Интернет, где найти нужные издания не составляет труда.

В начало списка я поместил книги выдающихся мастеров, безусловно, полезные. Хочу предупредить: это сложные книги, написанные очень известными, очень крупными литераторами. Не ждите, что там все будет расписано с той же простотой, как в моем пособии. Я ставил себе другую задачу: систематическое изложение основ писательского ремесла. Эти основы включают психологию творчества, понятие о жанрах, способы построения произведений, разработку персонажей, требования к тексту, и теперь вы в курсе данных вопросов.

Можно прочитать что-то более сложное, поискать параллели между моими советами и тем, что предлагают такие крупные прозаики, как Умберто Эко и Варгас Льоса или признанный «король ужасов» Стивен Кинг. Если говорить о последовательности чтения, то романистам я бы рекомендовал «Письма» Варгаса Льосы,

а тем, кто занимается малой жанровой формой (новелла, рассказ) – блестящую книгу Веллера. Из написанного Умберто Эко я советую прочитать «Заметки на полях «Имени розы», где рассмотрены столь тонкие моменты, как психология взаимоотношений автора и читателя.

Перейдем теперь к пособиям типа «Как написать гениальный роман», к литературе, переведенной с английского. Все эти книги принадлежат американцам: Дж. Фрэй – романист и преподаватель литературоведения; Альберт Цукерман – литературный агент, редактор, соавтор нескольких бестселлеров; Юрген Вольф – автор сценариев и книг; Ричард Уэбстер – автор книг по хиромантии. Творчество этих писателей в России неизвестно (за исключением пособий, о которых я говорил). Другое дело Айн Рэнд – Алиса Розенбаум. Она родилась в Петербурге в 1905 г., в 20 лет уехала в США и стала там известным литератором и философом. С ее творчеством можно ознакомиться, у нас вышло полтора десятка ее романов, но в России они не популярны.

Начну с пособия Уэбстера «Как написать бестселлер», абсолютно для нас бесполезного. О каком бестселлере речь?.. Ни слова о построении фабулы, о сюжетных линиях и планах, о разработке персонажей, о языке и тому подобных материях! Но Уэбстер не виноват – это издатели бесстыдно нас обманули, придумав новое название на русском. На самом деле книга называется «How To Write for The New Age Market» – «Как писать для издательства «Новый Век». Тематика «Нового Века» дана на стр. 12, и в ней обозначены алхимия, астрология, вуду, реинкарнация и прочая лженаучная магия. Такие «бестселлеры» у нас в России творят без советов Уэбстера – достаточно вспомнить о Мулдашеве и Фоменко! Впрочем, у Уэбстера есть полезные советы, хотя встречается весьма удивительная информация – так, на стр. 116 и далее он излагает требования издательства «Новый Век» к представлению рукописи. Ее нужно напечатать на хорошей белой бумаге определенным шрифтом, сделать поля, номера страниц проставить обязательно сверху, название расположить на середине листа – и т. д. и т. п. Читаешь и удивляешься – в каком веке живут Уэбстер и «Новый Век»? Мне не встречался российский издатель, не пожелавший принять текст в электронном варианте.

Что касается книг Фрэя, Цукермана, Вольфа и Айн Рэнд, то в них немало полезного, хотя все они ориентированы не на российского, а на англоязычного читателя. Это создает изрядные сложности, ибо в таких пособиях непременно упоминаются и подвергаются анализу творения крупных и всем известных мастеров. Я тоже это делаю, выбрав в качестве базовых следующие книги: Вальтер Скотт «Айвенго», Генрик Сенкевич «Крестоносцы», Джон Голсуорси «Сага о Форсайтах», Алан Милн «Винни-Пух и все-все-все», рассказ О. Генри «Дары волхвов», повесть Рекса Стаута «Пишите сами». Я также ссылаюсь по мере необходимости на романы и рассказы Конан Дойла, Жюля Верна, Марка Твена, Уэллса, Дюма, Грина, Чехова, Сервантеса, Гулиа, Стругацких, Гашека, Ильфа и Петрова, Булгакова, Гроссмана и других авторов, известных российскому читателю с отроческих лет. А теперь взгляните на «базовый список» Фрэя:

Хемингуэй «Старик и море»

Диккенс «Рождественская песня в прозе»

Пьюзо «Крестный отец»

Кизи «Пролетая над гнездом кукушки»

Ле Карре «Шпион, который пришел с холода»

Флобер «Госпожа Бовари»

Набоков «Лолита».

Полагаю, самая известная вещь для российского читателя – «Старик и море», затем, возможно, романы Флобера и Набокова. Но этот перечень не так уж плох, если сравнить его с опорным списком Цукермана:

Пьюзо «Крестный отец»

Митчелл «Унесенные ветром»

Маккалоу «Поющие в терновнике»

Фоллетт «Человек из Санкт-Петербурга»

Гудж «Сад лжи».

Первая, вторая и третья книги считаются американской классикой; наиболее популярна у нас Колин Маккалоу, с творчеством которой мы знакомы как минимум четверть века. Кен Фоллетт трудится в историческом жанре; на русском вышло не менее десяти его книг, в том числе «Игольное ушко» и «Столпы земли»[9], огромный и несколько нудный роман о средневековой Англии. «Сад лжи» Эйлин Гудж также издавался у нас, отзывы – в основном женской аудитории – хорошие, но их очень немного. Со всем уважением к перечисленным выше авторам должен заметить, что российским читателям они знакомы гораздо меньше, чем Твен, Лондон, Уэллс, Дюма, Жюль Верн. Наши крупные писатели упоминаются редко (большей частью у Айн Рэнд), и это, как правило, Лев Толстой и Достоевский. Подобный выбор базовых книг сильно затрудняет чтение. Так, Цукерман проводит анализ вариантов романа «Человек из Санкт-Петербурга», занимающий более ста страниц, треть его книги; не читая текста Фоллетта, трудно разобраться с этим материалом.

Некоторые рекомендации, приведенные в пособиях Вольфа, Цукермана и Фрэя, неверны (мы уже обсуждали проблему «сказал») или трудновыполнимы в условиях русского языка.

Например, главы пособия Вольфа заканчиваются «бонусами» – советом заглянуть на сайт www.yourwritingcoach.com и по сообщенному автором коду прослушать интервью с тем или иным писателем, журналистом, сценаристом и т. д. Это, кстати, можно сделать и без «тайного кода», но необходимо хорошее знание английского, так что я считаю эти «бонусы» не очень умной шуткой. Переводчик и редактор пособий должны были бы отнестись к читателям с большим уважением и добавить: «Те, кто воспринимает английскую речь на слух, могут обратиться туда-то и прослушать то-то».

В пособии Вольфа есть замечания верные, есть спорные, есть не очень подходящие для нас рекомендации. Начну с верных. Он советует: «Пишите то, что вас волнует, а не то, что, как вам кажется, будет продаваться. Если вы стараетесь творить в жанре, к которому на самом деле равнодушны, это неизбежно скажется на результате». Абсолютно правильная мысль – как я вам уже сообщил, настоящий сочинитель творит только для себя. Вольф обращает внимание на сны: «Сон – один из самых распространенных видов творчества» – и далее: «Есть много случаев, когда вдохновение приходило к писателям во сне».

Он касается очень тонкого вопроса о поведении героев: «В процессе [работы. – М.А.] будут появляться новые идеи, и вы будете удивлены желанием персонажей иногда сказать совсем не то, что вы планировали. Если эти изменения значительны и вы уверены, что они делают ваш первоначальный план лучше, то [можете. – М.А.] развить новые идеи так, чтобы они органично вписались в ваш проект». Речь идет о бунте героя, и очень жаль, что этому явлению Вольф посвящает только две фразы, а не анализирует его подробнее.

Верен и совет, связанный с необходимым представлением о жизни и судьбах героев: «Секрет, как сделать для читателя персонаж реальным, в том, чтобы самому знать его досконально. Скорее всего вы и сами никогда не используете все, что знаете, но чем больше вы знаете, тем больше полезного сможете отобрать».

Вольф не обсуждает в деталях некоторые важные моменты, но хотя бы упоминает о них, и это уже делает книгу полезной. Однако в ней отсутствуют четкое описание возможных структур романа и их вариации, классификация конфликтов, анализ «острых» сцен,

примеры текстов, представляющих идею, сюжет и фабулу, сопоставление романа и рассказа и многое другое, с чем вы уже познакомились в части II и части III. В ряде случаев изложение очень поверхностное – так, о рассказе сообщается лишь то, что в нем описан короткий промежуток времени, что сюжетная линия в нем менее запутанна и что «сочинение рассказов вряд ли принесет вам большой доход» (ср. с той же темой у Веллера).

Завершающая часть книги, в которой описан институт литературных агентов, борьба за читателя и т. д., имеет для российских авторов лишь познавательный смысл; у нас профессиональных литагентов можно перечесть по пальцам одной руки, и работают они с издательствами, занимаясь в основном продажей книг зарубежных авторов.

Обратимся к анализу пособия Цукермана. Анализ не издававшегося у нас романа Фоллетта, а также творений Пьюзо, Митчелл, Маккалоу, Гудж я советую пропустить. Если вас все-таки интересуют эти рассуждения, то сначала прочитайте или восстановите в памяти романы, опубликованные по-русски, чтобы ориентироваться в сюжетных перипетиях. Из того, что осталось, попытайтесь извлечь максимум пользы.

У Цукермана есть весьма меткие замечания. Анализируя сотворение бестселлера, он пишет, что в этом случае «необходимо создавать драматические ситуации, сюжеты должны быть причудливы и полны удивительных поворотов, сменяющих один другой и нанизанных на один энергетический стержень. В реальной жизни такой калейдоскоп событий почти невозможен». Он неоднократно привлекает наше внимание к окружающей обстановке. Она должна «работать на сюжет, помогать развитию характеров».

Он совершенно справедливо отмечает: «Для того чтобы создать достойную «окружающую среду» романа, автору необходимо самому досконально изучить и прочувствовать то, о чем он собирается писать» (затем даны примеры: автор-врач работает над медицинскими триллерами, автор-юрист – над детективами и т. д.). Он пишет: «Раскрытие внутреннего мира героя может происходить в диалогах, или, если вам так больше нравится, через внутренние монологи, или от лица автора – любым приглянувшимся вам способом. Но главная задача заключается в том, чтобы душа героя приоткрылась перед читателем, это сблизит их». Он упоминает о ритме повествования: «Современный популярный роман состоит из чередующихся сцен, причем они сменяют одна другую в строгой ритмической пропорции, в которой ускорения действия следуют за замедлениями: герой выходит из ситуаций то побежденным, то победителем, сцены триумфов сменяются сценами поражений героя или героини».

Словом, вам будет интересно обнаружить параллели между его пособием и моей книгой. Но не рассчитывайте найти в полном объеме изложенный у меня материал; систематическая подача там отсутствует, и «мудрые мысли» нередко соседствуют с многословными и не очень интересными рассуждениями.

Как и Вольф, Цукерман включил в свое пособие заключительную главу о литагентах, рекламной кампании и продвижении книги (правда, эта глава совсем небольшая, всего двенадцать страниц, а у Вольфа – почти полсотни). С умилительной наивностью (разумеется, для нас, не для американцев) он советует нанять хорошего редактора, найти хорошего литагента, прорекламировать свою книгу на телевидении, а затем устроить прием, пригласив на него репортеров и книготорговцев. Ну, favete linguis[10], как говорили латиняне! Впрочем, я готов многое простить Цукерману: на странице 56 своей книги он – единственный! – хоть мельком, но упомянул авторов, которых я очень ценю: Джеймса Клавеля, Гэри Дженнингса и Николаса Гилда.

В трилогии Фрэя (в ином написании – Фрея) основной является первая книга, вышедшая на языке оригинала еще в 1987 г.; вторая (1994 г.) и третья (2004 г.) ее уточняют и дополняют. Уже за это Джеймс Фрэй заслуживает уважения – он трудился около двадцати лет. Я не могу отказать ему в определенной логике подачи материала: в первой книге он начинает с персонажей, затем переходит к конфликтам (классифицируя их по-своему), вскользь упоминает о литературных жанрах, обращается к понятию идеи, затем к сюжету, кульминации и развязке, к способам повествования и, наконец, к диалогу.

Моя книга выстроена иначе, я считаю более правильным идти от жанров к идее, сюжету и композиции, а затем – к персонажам и диалогу. Но, вероятно, у каждого из нас, у Фрэя и у меня, свой опыт преподавания писательского мастерства. То, что Фрэй преподаватель, очень заметно: его книга написана ясным, четким, а местами весьма красочным языком. Книга простая, многого в ней нет, но она, безусловно, полезна для знакомства с точкой зрения автора на те или иные аспекты сотворения воображаемой реальности. Я приведу пару цитат из нее, чтобы вы могли ощутить легкий изящный стиль Фрэя и четкость его мысли. Вот что он пишет о таинственном возникновении идей:

«Прообраз идеи может быть любым. Чувство. Образ. Смутные воспоминания о том, как у вас билось сердце, когда вы танцевали на выпускном балу в школе. Человек, которого вы мельком видели в автобусе. Ваш старый дядя Вильмонт, который любил закладывать за воротник. Можно задаться вопросом: «А что, если вдруг?..» А что, если вдруг президентом станет марсианин? Что будет, если вдруг нищенка найдет миллион долларов? Что, если вдруг знаменитого пловца разобьет паралич? Прообраз идеи – расплывчатое чувство. Хотите написать роман? Возьмите тот прообраз идеи, что вам больше по сердцу. Скажем, дядя Вильмонт. Первый шаг сделан. Теперь вы берете ручку и бумагу и пускаетесь на поиски сюжета».

Еще один фрагмент – в сущности, о смысле художественной литературы и литературного творчества:

«Люди читают книги, чтобы сопереживать героям, волноваться за них. Если кто-нибудь просит вас искать в романах скрытый символизм, смутные намеки, рассматривать нюансы различных философских взглядов, гадать над подтекстом, постигать смысл экзистенциального – не слушайте. Это сгубило многих писателей и читателей. Люди читают книги, чтобы испытывать то, что чувствуют персонажи. Люди хотят вместе с ними смеяться, плакать, страдать. Если вы писатель, ваша главная задача – заставить читателя сопереживать».

Айн Рэнд, несомненно, – самый опытный, самый известный автор в квартете Вольф – Цукерман – Фрэй – Рэнд. Ее книга более глубока и сложна, и я рекомендую ее тем, кто уже имеет писательский опыт и испытывает желание отшлифовать свое мастерство. Айн Рэнд не дает советов, как найти литагента и продвинуть книгу, и не предлагает читателю бонусы – она занимается сутью литературного процесса. Если у вас хватит сил и упорства ознакомиться с «Искусством беллетристики» с первой до последней страницы, вас ожидают любопытные открытия. Например, такое:

«У меня есть много эпизодов, которые не планировались заранее и писались без установки, что эта сцена имеет такую-то и такую-то цель, – и все же, когда я дошла до них, они написались сами. Обычно это эпизоды, которые я очень ясно представляла себе. Все нюансы – интеллектуальные, эмоциональные, художественные – были так хорошо знакомы, что, как только я поняла общую цель, мое подсознание сделало остальное. Это самое счастливое состояние, которого может достичь писатель, и самый удивительный опыт. Ты начинаешь описание и чувствуешь, будто кто-то диктует тебе, и не понимаешь, что происходит. Удивительно, ты пишешь, пребывая в трансе, – а позже, когда перечитываешь, видишь, что сделанное почти совершенно».

Возможно, вы не поверили мне, когда я говорил о вещах почти мистических – скажем, о писательском трансе. Вот вам свидетельство очевидца: «чувствуешь, будто кто-то диктует тебе, и не понимаешь, что происходит…» Айн Рэнд испытывала это состояние, как многие сочинители до нее и после нее, и поведала о столь интимном личном опыте своим студентам в Нью-Йорке в 1958 году.

Нью-Йорк, Америка, такая далекая от нас… Другой язык, другая культурная среда, другие праздники, традиции, национальные ценности… Бывает даже так, что книги, ставшие бестселлерами в Америке, у нас не имели никакого успеха… Но писатель, творец, сочинитель – понятие интернациональное, и где бы мы ни находились, на каком бы языке ни творили, чувства мы испытываем одинаковые.

Кстати, о языке. Языка и текста авторы вышеупомянутых пособий не касаются, а если что-то на данную тему и говорится, то такие советы для нас бесполезны. Это понятно – у русского языка свои законы. Зарубежный автор может рассуждать об идее, композиции, персонажах и стилистике, но не о нашем языке; наш родной язык и то, что на нем написано, – уникально. Поэтому у англичан или американцев вы не найдете оценок хорошего и плохого текста и рассуждений о глагольной рифмовке, повторяющихся слогах, паразитных словах и так далее.

О языке и качестве текста пишут наши литераторы. Очевидно, первым, кто выпустил пособие для начинающих авторов, посвященное романистике, является Николай Басов, чья книга вышла еще в 1999 году. Работа большая и, на мой взгляд, удачная. Одна из главных идей Басова такова: если вам хочется писать – пишите, даже если нет надежд на публикацию ваших творений.

Труд писателя, пусть непризнанного, способствует творческому саморазвитию и духовной гармонии.

Я с этим в принципе согласен, хотя так бывает не всегда – есть жаждущие славы и совершенно озлобившиеся графоманы, есть и отпетые воры-плагиаторы.

Но тезис о полезности литературных занятий – отнюдь не единственная тема книги Басова. Он пишет о некоторых психологических моментах писательского труда, подробно рассматривает типы романов (реалистические, сентиментальные, фантастические, приключенческие, детективные, исторические, эротические), уделяет большое внимание замыслу, сюжету и сюжетным ходам, конфликтам, кульминациям и персонажам. Он советует, где и как искать прототипы героев, какие давать им имена, пишет об особой притягательности таинственного и, разумеется, о языке.

Большое достоинство пособия Басова – опора на знакомые нам книги, которые всякий, кто претендует на причастность к литературе, должен был прочитать еще в юности. Словом, это полезная книга, но, к сожалению, у нее есть недостаток: тираж в семь тысяч экземпляров, выпущенный в 1999 году, давно разошелся, и вряд ли вы найдете это издание в бумажном варианте.

Еще одну очень неплохую книгу подготовила Эльвира Барякина, но тираж настолько мал (две тысячи экземпляров), что и ее пособие 2009 года уже сделалось редкостью. С одной стороны, это подтверждает тягу людей, желающих писать, к хорошим изданиям, а с другой – является издательской недоработкой; странно, что издатели не замечают потребности в книгах данной тематики.

Я полагаю, что, хотя пособие Барякиной не отличается большой глубиной и детализированностью, главное его достоинство состоит в систематическом изложении предмета. В нем рассмотрены все основные моменты творческого процесса: зачин, сюжет и композиция, кульминация и завершение романа, работа над персонажами и некоторые коммерчески привлекательные жанры – любовный роман, детектив, фантастика. Это занимает около восьмидесяти страниц, а остальные (порядка сотни) Барякина посвящает таким вопросам, как поиск издателя, сведения об издательствах (неполные и уже устаревшие), описание электронных книг, премий, рекламы и так далее. Пусть простит меня автор, но мне кажется, что начинающим литераторам больше пользы принесло бы более подробное изложение проблем, связанных с творчеством.

Книга, написанная Юрием Никитиным, исчерпывает список пособий отечественных авторов. Всего три! Явный укор издателям, предпочитающим печатать переводы с английского! За них надо платить дважды, зарубежному автору и переводчику, тогда как в России вполне достаточно хороших писателей и хороших учителей. Я бы сказал, что издатели обходят нас, не понимая своего счастья. Что касается Никитина, автора опытного и удачливого, то, на мой взгляд, его книга скорее полемическая, чем учебная. Мне было интересно ее прочитать – именно в части полемики и оценок, которые Никитин дает литературному процессу в прошлом и в настоящем, но я не уверен, что эти темы интересны начинающим авторам.

Скорее я рекомендовал бы им великолепную книгу известного кинорежиссера Александра Митты. Она предназначена сценаристам, но, как всякий труд знающего человека, имеет более широкое применение. Книга написана превосходным языком, полна юмора и очень хорошо оформлена. Я советую прочитать ее прозаикам, в первую очередь – романистам. Если вы хотите специализироваться в области создания сценариев, вам также будет полезно сочинение американского теледраматурга Роберта Макки, одного из «гуру» Голливуда.

Книга петербургского поэта Ильи Фонякова – единственное в моем списке пособие для поэтов. Это уникальный труд, вобравший опыт преподавания Фонякова на литературных курсах. Книга печатается по требованию издательством «Геликон Плюс», и ее можно заказать.

Тем, кто занимается переводами и их литературной обработкой (а такая судьба может выпасть любому писателю), я рекомендую известный и неоднократно переиздававший труд Норы Галь. Книга посвящена искусству литературного перевода, в ней обобщен опыт автора, одного из наших крупнейших переводчиков. Хорошим дополнением к ней будет пособие С. Влахова и С. Флорин «Непереводимое в переводе». Здесь подробно исследованы вопросы перевода реалий. Думаю, переводчикам стоит ознакомиться с этими изданиями.

Глава 19. Обучение

Меня часто спрашивают, может ли, по моему мнению, начинающий автор получить пользу от курсов и семинаров. Те, кто об этом спрашивает, чаще всего ищут магическую пулю, или секретный ингредиент, или волшебное перо Дамбо, а ничего из этого в классах и коридорах не найдешь, как бы ни заманивали проспекты. Я лично сомневаюсь в действенности курсов для писателей, но я не против них.

Стивен Кинг. «Как писать книги»

Что бы ни думал Стивен Кинг по поводу литературных курсов, они, несомненно, полезны. Вы хотите сделаться писателем? Да, этому нельзя научить, но можно сократить талантливым людям путь в литературу. Вместо восьми-десяти лет – пять или, возможно, три года… Ради этого стоит поучиться! Вы не только получите знания, но, общаясь с наставниками, которые занимаются литературным творчеством много лет, разделите самое ценное, что они имеют, – их опыт. Я думаю, что эту живую передачу рецептов и тайн «писательской кухни» ничем заменить нельзя. Передаются и связи, ибо опытные писатели имеют многолетние контакты с издательствами, знают их требования и тематику и могут рекомендовать своих учеников. Так что литературные курсы отнюдь не бесполезны. Сожаления достойно лишь то, что таких учебных центров слишком мало для нашей огромной страны.

МОСКВА, ЛИТЕРАТУРНЫЙ ИНСТИТУТ им. ГОРЬКОГО

В советские времена это учебное заведение было единственным, где обучали писательской профессии. В наши дни оно остается самым престижным вузом в этой области со сроком обучения около шести лет. При институте имеются Высшие литературные курсы (ВЛК), созданные еще в 1953 г.; срок обучения – два года. Прежде курсы предназначались для солидных людей (т. е. не студенческого возраста), для тех, кто уже имеет писательский опыт и публикации и нуждается в «шлифовке» своего таланта; их окончили многие известные литераторы.

Ныне обучение на ВЛК платное, стоимость от 40 до 50 тысяч рублей в семестр. Как сообщается на сайте Литературного института www.litinstitut.ru, занятия проводятся по следующим направлениям: проза, поэзия, критика, драматургия, детская литература, художественный перевод. Форма обучения – вечерняя, занятия четыре раза в неделю. Принимаются лица с высшим образованием любого профиля, прием производится на основе творческого конкурса. На конкурс нужно представить изданные книги или рукописи: 40–50 страниц прозы или 400 поэтических строк. Тем, кто пройдет полный курс, сдаст экзамены и защитит дипломную работу, выдается диплом.

Программа обучения по специализации «литературное творчество» включает следующие дисциплины: литературное мастерство, теория литературы, история русской критики, история зарубежной критики, язык и текст, история русской литературы до XX века, история новейшей русской литературы, история зарубежной литературы XX века, философия, эстетика, психология творчества, история искусств. Кроме того, предусмотрены спецкурсы и факультативы.

При Литературном институте также созданы более краткосрочные курсы: Курсы литературного мастерства, Курсы редакторов, Курсы корректоров, Курсы переводчиков. Стоимость обучения на Курсах литературного мастерства в течение года 42 тысячи рублей или 4000 рублей в месяц; семинары проводятся раз в неделю. Стоимость обучения на Курсах редакторов (срок – один год) составляет 6000 рублей в месяц. С более подробной информацией можно ознакомиться на указанном выше сайте института.

МОСКВА, ИНСТИТУТ ЖУРНАЛИСТИКИ И ЛИТЕРАТУРНОГО ТВОРЧЕСТВА

ИЖЛК – негосударственный вуз, основанный в 1994 г., и обучение в нем только платное. Срок обучения 4 года на очном и вечернем отделениях (стоимость соответственно 48 и 36 тысяч рублей в семестр в 2013 г.) и 5 лет на заочном отделении (24 тысячи рублей в семестр). Прием осуществляется на основе собеседования и сдачи двух экзаменов – по русскому языку и литературе. Подчеркну: это не курсы, а институт, в котором учатся не год-два, а гораздо дольше. Но тем, кто на это готов, поступить в него все же легче, чем в Литературный институт им. Горького (см. условия на сайте www.iglt.ru, мейл info@iglt.ru).

ИЖЛТ готовит по следующим специальностям: журналистика (также теле– и радиожурналистика), редактирование, маркетинг, менеджмент и реклама, фотоискусство, психология искусства и литературы. Специальность «литературный работник» в этом перечне не указана, но в ИЖЛТ есть кафедра литературного мастерства (проза, поэзия, драматургия) и семинар по фантастической и детективной литературе. Перечислять все изучаемые за четыре года дисциплины нет смысла, но в качестве примера я укажу, что входит в программу первого курса: история отечественной литературы, история зарубежной литературы, культурология, современный русский язык, отечественная история, философия, история искусств, английский язык, основы журналистики.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ КУЛЬТУРНЫХ ПРОГРАММ, ЛИТЕРАТУРНЫЕ КУРСЫ

Курсы организованы совместно с Союзом писателей Санкт-Петербурга в 2005 году. Срок обучения – три семестра, полтора года, формы обучения – очная и заочная. Курсы платные, стоимость обучения составляет 14 тысяч рублей в семестр. Зачисление – без экзаменов, на основе собеседования. Окончившие курсы и защитившие дипломную работу получают диплом о переквалификации по специальности «литературный работник».

Занятия проводятся дважды в неделю по 4–6 академических часов. Лекционные занятия ведутся со всем курсом 30–40 слушателей, группы в творческих мастерских – 10–12 слушателей. Изучаемые дисциплины: основы литературного мастерства, русская классическая литература, русская современная литература, зарубежная литература, русская поэзия, литературный перевод (для желающих), остросюжетная литература (приключенческая, фантастическая, детективная), научно-художественная литература, детская литература, редактирование.

Практические занятия проводятся в творческих мастерских прозы, прозы и драматургии, прозы и поэзии.

Кроме аудиторных занятий слушатели (по их желанию) могут пройти практику в издательствах Петербурга в качестве редакторов и переводчиков. Информация – на сайте института www.cultur.ru.

Так как я преподаю на этих курсах, то могу рассказать о них и наших выпускниках подробнее. Разумеется, для большинства диплом о переквалификации на специальность «литературный работник» не является самоцелью. Диплом обязательно нужен тем нашим слушателям, которые имеют техническое, экономическое, медицинское образование, а реально трудятся редакторами издательств или работают в СМИ. Гораздо важнее полученные знания, опыт, связи с издателями и вхождение в литературное сообщество. На сегодняшний день десятки наших выпускников активно занимаются литературой; как минимум они редакторы или переводчики в издательствах, а многие уже выпустили книги (некоторые – три-четыре) в издательствах Москвы и Петербурга. Есть и такие, кто награжден премиями и стал членом нашего писательского союза.

МОСКВА, УЧЕБНЫЙ ЦЕНТР ИНСТИТУТА КНИГИ

Статус Института книги мне неизвестен; думаю, это негосударственное заведение. На сайте http://ucheba.bookinstitute.ru сообщается, что Институт книги – первый и единственный в России проект по проведению сугубо книжных мероприятий, книжных фестивалей и вручения литературных премий.

Занятия в Учебном центре института не дают систематического образования. Они организованы в виде мастер-классов и семинаров по конкретным темам, их более десяти. Например: как выполнить разработку образа главного героя или как развить писательское мастерство. Стоимость участия в семинарах составляет 1600–2000 рублей, занятия ведут московские писатели, добившиеся литературного успеха. Приведу в качестве примера темы и стоимости нескольких семинаров:

«Как писать про любовь?» – стоимость участия 2000 руб., занятие ведет Татьяна Устинова;

«Как создавать персонажей?» – 2000 руб., ведет Линор Горалик;

«Как создавать сюжет?» – 2000 руб., ведет Сергей Кузнецов;

«Где издаваться, как издаваться?» – 1600 руб., ведет Александр Гаврилов;

«Как писать рассказ?» – 3 занятия, 3650 руб., ведет Леонид Костюков;

«Как сделать хорошую книгу отличной. Развитие писательского мастерства» – 9 занятий, 8250 руб., ведет Ольга Славникова.

Цены очень высокие, и к тому же непонятно, ведется ли обучение в данный момент – на сайте Института книги висит объявление, что в кризисные времена занятия временно приостановлены. Похоже, этому сообщению уже несколько лет.

МОСКВА, КИНОШКОЛА CINEMOTION

Очевидно, как и Институт книги, это негосударственное коммерческое заведение. На сайте www.cinemotionlab.com объявлено несколько программ, в основном имеющих отношение к сценарному мастерству. Так, программа под этим названием началась в мае 2013 года, занятия проводились 3 раза в неделю в течение 12 месяцев, стоимость обучения – 195 000 рублей.

Также объявлена «Большая писательская программа», осуществляющаяся совместно с крупнейшим российским издательством «Эксмо». Поступление – на конкурсной основе (необходимо подготовить текст на определенную тему). Срок обучения – шесть месяцев, стоимость – 95 тысяч рублей. Вероятно, занятия представляют собой лекции-семинары, на которых слушателям излагаются основы литературного мастерства и проходит обсуждение их оригинальных произведений. Также в рамках писательской программы запланированы встречи с писателями, сценаристами, критиками, редакторами и деятелями кино.

Учебная программа, на мой взгляд, не очень четкая, в ней отсутствуют курсы по теории и истории литературы, эстетике, философии и т. д. (см. Литературный институт им. Горького). Предполагается рассмотреть такие темы, как разработка персонажей, развитие сюжета, композиция, создание сценариев.

Глава 20. Авторское право и издательский договор

Если отправляешься в дальний путь, надо быть готовым, что обязательно получишь пару ударов по заднице.

Эрнест Хемингуэй (из книги А.Э. Хотчнера «Папа Хемингуэй»)

Любому писателю необходимы четкие понятия об авторском праве. Первое, что вы должны сделать в этом направлении, – приобрести брошюру, в которой излагается соответствующий закон, и прочитать ее. Я пользуюсь изданием «Закон РФ «Об авторском праве и смежных правах». М.: Омега-Л, 2005.

Авторское право имеет две составляющие: неимущественную и имущественную. Первое означает, что вы обладаете правом признаваться автором созданного вами произведения, и это право авторства (право на имя) неотъемлемо и навсегда ваше; оно не может отчуждаться, не может быть передано другому лицу или организации. Каким бы способом произведение ни было опубликовано, на нем должно стоять ваше имя или ваш литературный псевдоним.

Имущественное право также принадлежит вам, но его вы можете на время передать издателю. Условия такой передачи фиксируются в издательском договоре, он иногда называется «авторским» или «лицензионным».

Неимущественное право принадлежит вам навечно, имущественное сохраняется за вами в срок жизни и за вашими наследниками в течение 70 лет после вашей смерти.

Затем ваш роман или рассказ считается общественным достоянием, и любой издатель может его публиковать без договора и выплаты гонорара.

Очень важно представлять, что объектом авторского права является текст, и только текст, то есть слова в их конкретном сочетании. В законе специально оговорено, что авторское право не распространяется на идеи, методы, процессы, системы, способы, концепции, принципы, открытия, факты.

Авторское право не защищает идею и сюжет вашего произведения, и другой писатель может их использовать, изменив для приличия имена героев и географические названия.

Почему так? Потому что текст, как я уже сказал, – конкретный объект, зафиксированный письменно, и ваше авторское право на него подтверждается договором. Идея, сюжет – нечто более эфемерное, и доказать авторское право на такие вещи невозможно или очень затруднительно. Например, вы считаете, что придуманный вами сюжет оригинален, а на самом деле нечто подобное уже использовали десять авторов в XIX–XX веках, только вы об этом не осведомлены.

В принципе возможна ситуация, когда плагиатор перепишет ваш текст своими словами. Текстуального совпадения нет, но есть соответствие сюжетных линий и ходов, размеров эпизодов и глав, описанных в них событий и т. д. Такая ситуация не безнадежна, но, чтобы сделать плагиат юридически доказанным, приходится назначать экспертизу. Дело долгое, дорогое (оплатить экспертов должны вы) и не всегда приводящее к успеху. Я акцентирую внимание на этих обстоятельствах, чтобы вы ясно осознали: авторское право защищает только текст.

В этой моей книге я привожу фрагменты из различных книг, не испросив согласия их авторов и переводчиков. Закон это разрешает – в одной из статей оговариваются условия цитирования чужих текстов. Разумеется, цитирование должно быть оправдано идеей, сюжетом и содержанием произведения, включающего цитаты.

Перейдем теперь от закона к его исполнению. Важнейшим в этой части является издательский договор, и нам необходимо рассмотреть и понять смысл его основных статей. Общение с издателем – дело тонкое, и к нему стоит как следует подготовиться. Иначе, как сказал Хемингуэй, получите «пару ударов по заднице», а скорее всего гораздо больше.

Ниже приведен договор, в котором во избежание недоразумений я проставил имена великих русских писателей. Это сокращенная версия реального договора, но ее вполне достаточно, чтобы обсудить самые главные пункты. Что касается остального, я искренне желаю вам найти хорошего честного издателя. Договор – всего лишь бумага, хотя и важная; он не заменяет дружеских и уважительных отношений, складывающихся годами.

Итак, ознакомьтесь с этим документом.

Издательский договор № 11/111

от 10 января 2013 года

Гражданин РФ Толстой Лев Николаевич, именуемый далее Автор, с одной стороны, и Акционерное общество «Издательский Дом Тургенева» в лице директора Тургенева Ивана Сергеевича, именуемое далее Издатель, с другой стороны, заключили настоящий договор о нижеследующем:

1. Предмет Договора

1.1. Автор передает Издателю исключительное право на использование своего романа «Анна Каренина» объемом 32,5 а. л. (далее – Произведение) на условиях настоящего договора.

1.2. За передаваемые по настоящему договору права Издатель выплачивает Автору вознаграждение, размер и порядок выплаты которого определены в Приложении 1 к настоящему договору.

1.3. Автор гарантирует, что он является единственным и законным автором Произведения и ничто не препятствует заключению настоящего договора.

2. Права и обязанности Издателя

2.1. Издатель имеет право:

2.1.1. Воспроизводить Произведение путем издания на русском языке в книжной форме общим тиражом, не превышающим 50 000 (пятьдесят тысяч) экземпляров.

2.1.2. Воспроизводить Произведение в электронной или иной машиночитаемой форме путем записи на электронный носитель или в память ЭВМ.

2.1.3. Предоставлять Произведение для перевода на любой иностранный язык.

2.1.4. Использовать Произведение для экранизации.

2.1.5. Осуществлять редактирование и оформление Произведения.

2.1.6. Передавать полученные от Автора права третьим лицам.

2.2. Обязанности Издателя:

2.2.1. Издатель обязуется указывать имя Автора (право автора на имя) на каждом экземпляре Произведения следующим образом: Л. Толстой.

2.2.2. Издатель обязуется выплачивать Автору вознаграждение в размерах и в сроки, указанные в Приложении 1.

3. Срок действия Договора

3.1. Настоящий Договор действует в течение 5 (пяти) лет с момента его подписания Сторонами.

4. Передача Произведения

4.1. Автор передает Издателю оригинал Произведения в виде рукописи или в виде файла в электронном виде.

4.2. Издатель предоставляет Автору Акт сдачи-приемки Произведения, который подписывается обеими Сторонами.

5. Разногласия

5.1. В случае разногласий по настоящему Договору Стороны предпримут все меры, чтобы урегулировать их путем переговоров.

5.2. В случае невозможности урегулирования разногласий путем переговоров, Стороны имеют право обратиться в суд.

Автор: подпись Издатель: подпись, печать

Толстой Лев Николаевич Тургенев Иван Сергеевич

Адрес Автора, его Адрес Издателя, его телефон, мейл-телефон, мейл и паспортные данные и банковские реквизиты.

Прокомментирую статьи договора.

НАЧАЛО ДОГОВОРА. Здесь указываются номер договора, дата его заключения (от нее отсчитывается срок действия договора), фамилия, имя и отчество автора (его литературный псевдоним, если такой имеется), точное название издательства и лицо, заключающее с автором договор. Это может быть директор, его заместитель, главный редактор или руководитель крупного подразделения.

СТАТЬЯ 1.1. Указывается предмет договора – название и объем произведения в авторских листах. Эти данные могут быть примерными – название изменится, объем уточнится. Здесь или в самом начале договора обязательно есть указание на форму передаваемых прав.

Если речь идет об исключительном праве (оно же – эксклюзивное), это означает, что на период действия договора автор полностью передал издателю имущественные права и не может заключать договор с любым другим издателем на данное произведение.

Если же права переданы не эксклюзивно, то автор может публиковать произведение у другого издателя – разумеется, тоже без передачи ему исключительных прав.

СТАТЬЯ 1.2. Вопрос о гонораре издатели предпочитают выносить в отдельное приложение, которое также подписывается обеими сторонами. Это делается для того, чтобы не изменять текст договора, если в процессе его выполнения гонорар и сроки выплаты изменятся (конечно, по согласию обеих сторон).

СТАТЬЯ 1.3. В ней автор подтверждает, что он не списал у кого-то свой роман или рассказ и что на это произведение он не заключил другой договор. На такие случаи есть пункт со штрафными санкциями, но я его опускаю.

СТАТЬЯ 2.1.1. Здесь указывается основная форма издания вашего романа (в виде бумажной книги на русском языке) и максимальный тираж. Тираж обязательно должен присутствовать, иначе договор недействителен (ничтожен, как говорят юристы). Издатели на всякий случай ставят очень большой тираж, но это не значит, что вашу книгу напечатают в пятидесяти тысячах экземпляров. Указывается верхний предел, а реальный тираж может быть две тысячи или десять тысяч экземпляров. Если книга хорошо продается, издатель может в срок действия договора выпустить дополнительные тиражи, но суммарный тираж не может превосходить указанного в договоре.

СТАТЬИ 2.1.2, 2.1.3, 2.1.4. Эти позиции означают, что вы передали издателю дополнительные права.

Важнейшие из дополнительных прав: электронная публикация, издание за рубежом, экранизация.

Вы можете передать или не передавать эти права (исключить данные пункты из договора), но издатель обычно на них настаивает – на всякий случай. Представим, что эти пункты включены в договор и что нашелся издатель в Германии, желающий перевести вашу книгу и выпустить ее на немецком языке. Соответствующий контракт будет заключен не с вами, а с российским издателем; полученный из Германии гонорар в этом случае делится между вами и вашим издателем (обычно поровну). То же самое произойдет, если какая-то фирма захочет экранизировать ваш роман или создать на его основе компьютерную игру. И вы, разумеется, не можете заключить договор (например, с ЛитРесом) на публикацию книги в электронном виде. Я бы советовал не передавать издателю эти права, но для начинающих авторов часто нет выбора.

СТАТЬЯ 2.1.5. С правом на редактирование все понятно. Если редактор хорош, проблем не возникает, но если плох, вас ждут неприятности, долгие переговоры и попытки отстоять свой текст. Что до оформления, то речь идет о рисунке на обложке. Иногда рисунок удачный, иногда просто жуткий, но сделать что-либо автор не в силах. Попытки включить пункт о том, что автор контролирует и принимает работу художника, обычно безрезультатны.

СТАТЬЯ 2.1.6. У издателя могут иметься дочерние фирмы или партнеры. Он может передавать им все полученные от автора права.

СТАТЬИ 2.2.1 и 2.2.2 понятны. Иногда добавляется обязательство издателя выдавать автору пять или десять экземпляров книги – так называемые авторские экземпляры.

СТАТЬЯ 3.1. Очень важный пункт, так как договор без указания срока действия юридически ничтожен. Срок также не может быть очень большим – тридцать, сорок или пятьдесят лет. Обычно права передаются на период от трех до пяти лет.

СТАТЬЯ 4.1. Обычно издатель требует текст в электронном виде в формате doc.

СТАТЬЯ 4.2. Акт сдачи-приемки произведения является неотъемлемой частью договора. Если издатель его вам не оформил, то вы как будто бы ничего и не давали ему. Или дали, но издатель не принял ваш роман из-за плохого качества либо по другой причине.

СТАТЬИ 5.1, 5.2 касаются урегулирования разногласий. Я считаю, что ссориться и судиться с издателем – последнее дело. Это значит, что вы не туда обратились, неверно выбрали издателя, он доверия не достоин, и никаких долгих отношений у вас не сложится.

КОНЕЦ ДОГОВОРА. Здесь указаны полные реквизиты автора и издателя, здесь стоят подписи и печать. Автор и представитель издателя также подписывают внизу на полях каждую страницу договора.

В чем главный смысл договора? В том, что этот документ и книга, на которой стоит ваше имя или литературный псевдоним, фиксируют ваше авторство.

Никогда не теряйте договоры, храните их в отдельных папках и приобретайте по одной книге из каждого вышедшего тиража – это ваши контрольные экземпляры, свидетельство ваших успехов.

У вас на руках должен быть оригинал договора от издателя с «синей» печатью (то есть нанесенной чернилами). Строго говоря, ксерокс договора юридически недействителен.

Кроме фиксации авторства, договор и прилагаемые к нему акты и протоколы определяют три основных условия: срок передачи прав, максимальный тираж, а также величину гонорара и сроки его выплаты.

Основных способов выплаты два: роялти (с авансом или без аванса) или полный единовременный расчет.

Роялти – процентные отчисления автору с первого издания книги и всех последующих переизданий в течение срока действия договора (скажем, в течение трех или пяти лет). Это наиболее цивилизованный способ расчета издателя с автором. Роялти считается от отпускной цены книги; таким образом, величина гонорара зависит от трех параметров: отпускной цены, размера процентного отчисления и суммарного тиража.

Что такое «отпускная цена»? Это стоимость книги, по которой издатель поставляет ее книготорговой фирме. В отпускную цену входят: затраты на подготовку книги к изданию (редактирование, оплата художника и т. д.), затраты на издание книги (типографские расходы, оплата бумаги, картона и т. д.), транспортные расходы (перевозка тиража из типографии на склад), гонорар автора, накладные расходы издательства и его прибыль. Обычно отпускная цена на книгу в 300–500 страниц в твердом переплете составляет 60–80 руб.; с этой стоимости и начисляется авторский гонорар. На отпускную цену книготорговая фирма делает свою наценку, а затем наценку делает еще и книжный магазин, так что книга с отпускной ценой 60–80 рублей появляется на полке магазина за 200–250 рублей. Подчеркну еще раз: гонорар автора начисляется не от «магазинной» цены, а от отпускной, то есть от «издательской». Наценка книготорговцев, как вы видите, составляет до 150 %, а в некоторых случаях еще больше. Но ни издателя, ни автора это уже не касается.

Каков размер процентных отчислений? Его величина колеблется от 6 % до 15 %, причем низшую ставку предлагают начинающим авторам, а высшую – авторам именитым и известным. Градации обычно таковы: 6 %, 8 %, 10 %, 12 %, 15 %. Следовательно, если отпускная цена книги 70 руб., то автор может получить «с книги» 4,2; 5,6; 7,0; 8,4; 10,5 рубля.

В случае авторов особой маститости тираж книг может исчисляться десятками и сотнями тысяч экземпляров. Вы легко можете прикинуть, что такой автор получает за стотысячный тираж около миллиона рублей. Но для начинающего писателя тираж в 3000–5000 экземпляров вполне приемлем, а 8 000—10 000 – уже большая удача. Прикинем размеры гонорара при отпускной цене 70 рублей, процентном отчислении 8 % и тираже 5000 экз.: 70 × 0,08 × 5000 = 28 000 рублей. Скорее всего, начинающему автору будут предложены именно такие условия, и если он трудился над книгой три-четыре месяца, то ежемесячный доход сопоставим с очень скромной пенсией пожилого человека. Но если книга будет иметь успех и ее издадут еще двумя-тремя тиражами, гонорар может вырасти до 60 000—80 000 рублей.

К сожалению, многие издатели не любят предлагать начинающим авторам способ оплаты с учетом роялти, а стремятся выплатить гонорар полным единовременным расчетом. Эта сумма составляет сейчас порядка 20 000 рублей, а у особо скупых издателей – 10 000 рублей. При этом издатель оговаривает право издавать книгу тиражом до 50 000 экземпляров, не выплачивая автору никаких роялти. Почему так? Потому – как утверждает издатель – что есть большой риск в публикации книги никому не известного автора, и вообще он, издатель, делает автору милость, соглашаясь выпустить его книгу. Не очень приличная позиция, но как посмотреть! Если тираж 3000–5000 не разойдется (а такие случаи бывают), то издатель понесет немалые убытки. Зато, если удастся продать 15 000—20 000 экземпляров книги, не выплачивая при этом автору роялти, издатель будет в хорошем плюсе. Для автора в данном случае важен не гонорар за первую книгу, а рост его реноме: если он «хорошо продавался», то условия на вторую книгу будут для него гораздо выгоднее.

Литература

Пособия по литературному мастерству

Барякина Э. Справочник писателя. Как написать и издать успешную книгу. М.: Университетская книга, 2009, 196 стр., тираж 2000 экз.

Басов Н. Творческое саморазвитие, или Как написать роман. М.: ФАИР-ПРЕСС, 1999, 368 стр., тираж 7000 экз.

Варгас Льоса М. Письма молодому романисту. М.: КоЛибри, 2006, 271 стр., тираж 5000 экз.

Веллер М. Слово и профессия. М.: АСТ, 2008, 542 стр., тираж 20 000 экз.

Влахов С., Флорин С. Непереводимое в переводе. М.: Международные отношения, 1980, 352 стр., тираж 9000 экз.

Вольф Ю. Школа литературного мастерства. М.: Альпина нон-фикшн, 2012, 382 стр., тираж 2000 экз.

Галь Н. Слово живое и мертвое. М.: София, 2003, 608 стр., тираж 3000 экз. (книга издавалась неоднократно).

Кинг С. Как писать книги. М.: АСТ, 2003, 317 стр., тираж 5000 экз.

Кундера М. Встреча. СПб.: Азбука, 2013, 218 стр., тираж 4000 экз.

Кундера М. Занавес. СПб.: Азбука-классика, 2010, 238 стр., тираж 8000 экз.

Макки Р. История на миллион долларов. Мастер-класс для сценаристов, писателей и не только. М.: Альпина нон-фикшн, 2008, 456 стр., тираж 5000 экз.

Митта А. Кино между раем и адом. М.: Зебра Е, 2007, 480 стр., доп. тираж 3000 экз. (книга издавалась неоднократно).

Никитин Ю. Как стать писателем. М.: ЭКСМО, 2004, 448 стр., тираж 10 000 экз.

Рэнд А. Искусство беллетристики. Руководство для писателей и читателей. М.: АСТ, Астрель, 2011, 319 стр., тираж 7000 экз.

Уэбстер Р. Как написать бестселлер. М.: Астрель, АСТ, 2005, 191 стр., тираж 5000 экз.

Фоняков И. Гармония и алгебра строки. Книга для тех, кто пишет стихи, пробует это делать, или просто для тех, кто любит поэзию. СПб.: Геликон Плюс, 2007, 240 стр., без указания тиража (книга печатается по заказу покупателя).

Фрэй Дж. Как написать гениальный детектив. СПб.: Амфора, 2005, 316 стр., тираж 5000 экз.

Фрэй Дж. Как написать гениальный роман. СПб.: Амфора, 2005, 239 стр., тираж 4000 экз.

Фрэй Дж. Как написать гениальный роман-2. СПб.: Амфора, 2007, 255 стр., тираж 5000 экз.

Цукерман А. Как написать бестселлер. М.: Армада, 1997, 347 стр., тираж 5000 экз.

Эко У. Заметки на полях «Имени розы». СПб.: Симпозиум, 2007, 92 стр., тираж 3000 экз., и другие книги этой («белой») серии.

Эко У. Шесть прогулок в литературных лесах. СПб.: Симпозиум, 2002, 285 стр., тираж 5000 экз.

Справочники, словари, энциклопедии и другие полезные книги

Американа. Англо-русский лингвострановедческий словарь. Смоленск: Полиграмма, 1996, 1185 стр.

Брук С.И. Население мира. Этнодемографический справочник. М.: Наука, 1986, 829 стр.

Брун В., Тильке М. История костюма от древности до Нового времени. М.: Эксмо, 1995, 463 стр.

Быков В. Русская феня. Словарь современного интержаргона асоциальных элементов. Смоленск: ТРАСТ-ИМАКОМ, 1994, 222 стр.

Винклер, фон, П. Оружие. М.: Софт-Мастер, 1992, 329 стр.

Гафуров А. Имя и история. Об именах арабов, персов, таджиков и тюрков. М.: Наука, 1987, 221 стр.

Грушко Е.А., Медведев Ю.М. Фамилии… М.: Айрис-пресс, Рольф, 1998, 574 стр.

Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. В 4 т. М. – СПб.: АСТ, Полигон, 1997–2000, суммарный объем около 4000 стр.

Зварич В.В. Нумизматический словарь. Львов: Вища школа, 1978, 338 стр.

Золотько А.К. Малая энциклопедия городов. Харьков: Торсинг, 2000, 511 стр.

Квятковский А. Поэтический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1966, 376 стр.

Кес Д. Стили мебели. Будапешт, изд-во Академии наук Венгрии, 1979, 269 стр.

Криминалистика. М.: Юридическая литература, 1986, 543 стр.

Кун Л. Всеобщая история физической культуры и спорта. М.: Радуга, 1982, 399 стр.

Лингвострановедческий словарь. Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии. М.: АСТ-ПРЕСС-КНИГА, 2003, 709 стр.

Малая энциклопедия стран и народов мира. М.: Центрполиграф, 2004, 620 стр.

Малый энциклопедический словарь. М.: АСТ, Астрель, 2002, 831 стр.

Матюшин Г.Н. Археологический словарь. М.: Просвещение, 1996, 304 стр.

Мифы народов мира. М.: Советская энциклопедия, 1987, том 1—671 стр., том 2—719 стр.

Никитина Т.Г. Так говорит молодежь. Словарь молодежного сленга. СПб.: Фолио-Пресс, 1998, 587 стр.

Румянцев В. (составитель) Кончаю! Страшно перечесть… или Без редактора в голове. М.: Энигма, 2013, 319 стр.

Рыбалкин А.И. Словарь английских личных имен. М.: Русский язык, 1989, 222 стр.

Словарь географических названий зарубежных стран. М.: Недра, 1986, 459 стр.

Словарь иностранных слов. М.: Советская энциклопедия, 1964, 784 стр.

Справочник личных имен народов РСФСР. М.: Русский язык, 1987, 655 стр.

Стрелковое оружие. Минск: Попурри, 1997, 457 стр.

Толково-энциклопедический словарь. СПб.: Норинт, 2006, 2142 стр.

Трубников Б.Г. Большой словарь оружия. М. – СПб.: АСТ, Полигон, 1997, 668 стр.

Черняк В.Д., Черняк М.А. Базовые понятия массовой литературы. СПб.: изд-во РГПУ им. А.И. Герцена, 2010, 167 стр.

Приложение. Статьи и заметки о книгах

Возможный источник идей для научной фантастики

Мне приходилось слышать мнение коллег, полагающих, будто фантастика более не служит рупором науки и, собственно, потеряла право именоваться «научной». Одни считают это явление кризисным, другие – закономерным, связанным с вытеснением НФ другими разновидностями жанра – фэнтези, боевой и приключенческой фантастикой и тому подобным. Есть и такое соображение: пропаганда науки в литературном произведении была уместна в эпоху Жюля Верна, а сейчас она служит признаком слабости автора, не способного создать эмоциональный, психологически достоверный текст и подменяющего эту задачу детальным описанием звездолета или, предположим, бластера. Ведь в наши продвинутые времена никому не нужно объяснять, что такое клонирование, компьютер, андроид и лазер – эти артефакты, как и другой фантастический антураж, знакомы самому неопытному читателю.

Не полемизируя с этими мнениями, я хотел бы заметить, что науки – математика, физика, кибернетика, биология, история и т. д., и т. п. – не стоят на месте, а продолжают являть пытливому уму множество чудес. Иными словами, едва ли не в каждой отрасли знания за последние десять-двадцать лет зародилось нечто новое, известное пока лишь кругу специалистов, а отнюдь не авторам-фантастам. Возможно, пора менять декорации? Не указывать в двух словах, что перед нами – интеллектуальный компьютер, сравнимый по разуму с человеком, способный к тому и этому, а представить, как такое диво могло получиться? Может быть, рассказ о сотворении искусственного сознания и связанных с этим перипетиях окажется занимательнее, чем битвы космических флотов или кровавая резня хомо недосапиенс с эльфами и гномами?

Понятно, что новейшие теории, а иногда лишь веяния идей, еще не облаченных в плоть теорий и не апробированных на опыте, писателю недоступны, если только он сам не является ученым высокого класса. Однако это решаемый вопрос, и способ такого решения давно известен: научно-популярная литература (НПЛ).

Качественная НПЛ является дорогой, проложенной от науки к научной фантастике, тем источником, в котором авторы могут черпать неординарные мысли и развивать их, используя творческое воображение и свой литературный дар. Конечно, это не единственный источник для наших фантазий, но один из самых важных и, можно сказать, традиционных.

Не иссяк ли он? Не затянулся ли илом квазинаучных сочинений колдунов и экстрасенсов, целителей и контактеров с внеземным разумом? Бесспорно, то и другое имеет место. Нашим ученым, озабоченным проблемой выживания, не до популярных книг, и мы, писатели-фантасты и читатели, можем лишь с тоской вспоминать о прежних сериях «Эврика», «Квант» и тех интеллектуальных бестселлерах, какими, например, явились книги Шкловского «Вселенная, жизнь, разум» и Данина «Неизбежность странного мира». Ныне прилавки книжных магазинов затоплены творениями самозваных «академиков», исцеляющих недуги с помощью мочи либо вояжирующих в Гималаи в поисках лемуров и атлантов.

Все это так, но в последние годы ситуация начала исправляться – в основном за счет книг зарубежных авторов, не издававшихся в СССР и потому воспринимаемых как нечто новое, хотя некоторые из них написаны десять, двадцать, а то и сорок лет назад. Примерами такого рода изданий являются возрожденная изд-вом «Амфора» серия «Эврика», в которой выпущен ряд весьма интересных книг, серия «Загадки древних цивилизаций» изд-ва «Центрполиграф», НП-литература, выпущенная изд-вом «УРСС» – среди его авторов даже попадаются имена россиян.

Особенность этой новой волны НПЛ состоит в том, что книги написаны крупными учеными или как минимум журналистами, которые специализируются в области науки и обладают необходимой компетенцией. Далее я собираюсь рассмотреть некоторые из этих изданий под следующим углом зрения: какие пригодные для НФ идеи могут ими порождаться, какие темы способны стимулировать эти сочинения.

Начну с книги Хоргана, которая в своем роде является ключевой в рамках обсуждаемых проблем. Автор, научный журналист, исследует вопрос о границах познания в ведущих отраслях науки – физике, философии, биологии, биохимии, кибернетике, социологии, космологии. Естественно, мнение одного человека было бы тут не слишком веским, и потому Хорган беседовал с полусотней специалистов, готовых поделиться мыслями на столь щекотливую тему.

Кто они, эти люди? Выдающиеся умы нашей эпохи, лауреаты престижных премий, творцы и основатели – словом, соль земли. Среди них физики Роджер Пенроуз, Стивен Хокинг, Стивен Вайнберг, Андрей Линде (русский физик, эмигрировавший в 1988 г.), философ Карл Поппер, астрофизик и писатель-фантаст Фред Хойл, биологи Линн Маргулис и Стенли Миллер, социобиолог Эдвард Уилсон, Фрэнсис Крик, расшифровавший вместе с Джеймсом Уотсоном структуру ДНК, специалист по теории хаоса Митчел Фейгенбаум и многие, многие другие.

В рамках этих интервью обсуждаются теории Большого Взрыва, суперструн и образования черных дыр, эволюционная биология, зарождение жизни, проблема сознания и искусственного интеллекта, нелинейная динамика и, разумеется, главный вопрос: способен ли человек познать Абсолютную Истину? Ибо, как отмечает Хорган, «конечным пределом науки является не космос, а разум». Разум же – явление таинственное, и далеко не все его возможности и ограничения нам известны.

Книга Хоргана – в силу своей многогранности кладезь идей для фантастов.

Вы хотите знать, что думает тот или иной великий ученый по тому или иному поводу? Смотрите у Хоргана, пытайтесь домыслить, вообразить, куда заведет нас дорога прогресса, когда и как она может оборваться и что за этим последует. Апокалипсис? Конец света? Регресс и медленное угасание в сладком гедонистическом сне? Или дорога все же бесконечна?.. Какую бы модель вы ни построили в своем романе, в ее основе будет лежать реальность – по крайней мере, то представление о реальности, которым поделились с вами очень умные персоны.

К мыслям этих гениев и талантов можно прикоснуться теснее, войти в них глубже. Я подметил такую закономерность: в период творческого расцвета, а иногда на излете лет люди пишут особые книги – не научные труды с массой формул, а сочинения для нас с вами и, возможно, для грядущих поколений, полные странных идей, интуитивных соображений, трудно объяснимых фактов. Вероятно, люди высокого интеллекта в какой-то момент понимают, что жизнь слишком коротка, и фонтан мысли, кипящий в разуме, не загнать в трубы математики. Не проверить на опыте, текут ли те ментальные воды к великим истинам или в бассейн тупика. Времени не хватит! А может, не отлили еще нужных математических труб, не создали нужных приборов…

И тогда великий человек, талант и даже гений, пишет нечто вроде завещания – книги с идеями, подсказанными интуицией. Многие такое написали: Роджер Пенроуз «Новый ум короля» и «Тени разума», Стивен Хокинг «Краткая история времени» и «Черные дыры и молодые вселенные», Линн Маргулис «Что такое жизнь?», Стивен Вайнберг «Мечты об окончательной теории», Эдвард Уилсон «Социобиология: новый синтез»[11]. Если не проявлять леность ума и ознакомиться с этими книгами, то приобщишься к мыслям гениев – а карлики на плечах гигантов могут, как известно, обозреть весьма далекие горизонты.

Хорган пишет о множестве проблем, и одной из них, нелинейной динамике, или теории хаоса, посвящена книга Джеймса Глейка, тоже научного журналиста. Эта глобальная тема, в свою очередь, дробится и ветвится, ибо хаос, вероятно, – основа мироздания, охватывающая реальность и все сущее в ней: турбулентные движения атмосферы, рост и спад популяций живых существ, разливы рек, конфигурацию природных объектов (камней, гор, материков, растений, человеческих органов), вращение галактик, распространение эпидемий, экономику и биржевую игру, помехи в электрических сетях и многие другие феномены. Тем удивительнее, что хаос – высшая степень беспорядка! – подчиняется определенным законам, которые мы начинаем постигать, создавая терминологию, которая пока что звучит загадочно для непосвященных: странный аттрактор Лоренца, подкова Смэйла, ковер Серпински, фрактальная геометрия Мандельбро…

Вспомним теперь «Основание» Азимова и его героя, гениального математика Гэри Селдона, сумевшего предсказать с помощью открытых им законов падение галактической цивилизации и новый ее взлет. В отличие от трех законов робототехники эти законы исторического развития Азимов не формулирует, равно как не поясняет суть открытий Селдона; он знакомит нас только с результатом, с селдоновским предсказанием. Что ж, каждому времени – свои песни…

Писатель-фантаст XXI века мог бы разработать математику «дальнего прогноза» и сделать это на основе теории хаоса – уж больно похожи «критические точки развития» в модели Селдона на точки ветвления странных аттракторов. Чем не тема для романа?

Вот еще одна блестящая книга – «Голая обезьяна» Десмонда Морриса, вышедшая сорок лет назад и вызвавшая шок у читающей публики – шок, который, говоря откровенно, длится до нынешних времен. Человек как объект зоологии – не царь природы, не средоточие разума, а теплокровное, хищное, стадное животное в ряду таких же тварей! Безволосый монстр под беспощадным взглядом ученого-зоолога: откуда он взялся, как он брачуется и растит потомство, как добывает пищу и конфликтует с ближними, как самоутверждается, как властвует над окружающей средой, как пожирает братьев меньших – кур, коров и кроликов…

Если вы, мой коллега-писатель, мизантроп и задумали роман о мерзостях человеческих, рекомендую заглянуть в труд Морриса – наверняка он вас обогатит массой пикантных деталей. Если же вы решили сотворить что-то повеселее – скажем, повесть из жизни троглодитов сто тысяч лет назад, то Моррис вам тем более полезен, ибо пишет он как раз об этих типах, частью уже потерявших шерсть, и показывает, что мы с вами, в сущности, не очень от них отличаемся (разумеется, как зоологические объекты).

Вы задумали роман катастроф и выбираете способ, каким уместно было бы прикончить человечество? В этом вам поможет Айзек Азимов, описавший все возможные катаклизмы и неприятности, поджидающие нашу цивилизацию: угасание Солнца, столкновение с небесным телом, изменения климата, войны, болезни, недостаток сырья и энергии, экологический кризис, демографический взрыв и вытеснение людей мыслящими роботами. Книга Азимова является энциклопедией апокалипсиса, но едва ли не каждая его разновидность описана у других авторов отдельно и во всех подробностях. Так, столкновение Земли с астероидами и кометами рассмотрел Остин Аткинсон; его труд охватывает также тайну гибели динозавров, последствия катастрофы (послеударную зиму), проект HAARP и массу других занимательных вещей. В частности, Аткинсон высказывает гипотезу, достойную десятка фантастических романов: не являлись ли радикальные изменения климата Земли результатами столкновений, случившихся в прошлые эпохи?

Коснусь более подробно книги Пенроуза, которая представляется мне уникальной как по масштабности рассмотренных тем, так и по своему объему и логике изложения.

Пенроуз, один из крупнейших физиков нашего времени, рассматривает проблемы сознания и конструирования искусственного интеллекта.

По его мнению, точные науки еще недостаточно развиты для описания физики мозга, ибо в наших представлениях картины Мироздания зияет гигантский провал между квантовой механикой и теорией относительности. Создав единую теорию поля и тем самым заполнив эту брешь, мы, возможно, приблизимся к пониманию феномена разума.

Но что есть разум и самосознание в рамках математических, кибернетических и физических теорий? Тут идеи Пенроуза смыкаются с тематикой книги Хоргана, но должен заметить, что его изложение ведется на гораздо более высоком уровне. Это понятно – ведь Пенроуз не журналист, а выдающийся мыслитель. Он полагает, что процессы мышления пока нельзя описать математически, что они содержат алгоритмизируемые и неалгоритмизируемые составляющие, и последние ответственны за вдохновение, озарение, генерацию принципиально новых мыслей. Иными словами, интуицию нельзя представить в виде пошаговой процедуры, пригодной к реализации в машине Тьюринга.

Свои идеи Пенроуз выстраивает на чрезвычайно солидном и прочном фундаменте. Четыре первые главы его книги посвящены математике, кибернетике и информатике; рассматривается введенный Тьюрингом критерий разумности компьютера, проблема Гильберта (существует ли способ решения всех математических задач), теорема Геделя и другие соображения, итогом которых становится вывод: «Все свидетельствует о том, что деятельность ума, приводящая математиков к суждениям об истине, не опирается непосредственно на некоторую определенную формальную систему». Смысл этой фразы таков: если даже в математике, наиболее логически строгой деятельности разума, нельзя добиться полного формализма, то тем более его нельзя достичь в других областях – скажем, в таких, как повседневная жизнь, искусство и изъявление чувств.

Затем в главе 5 Пенроуз дает описание классической механики Ньютона и теории относительности, в главе 6 рассматривает квантовую механику, а в главе 7 – космологию, понятия времени и энтропии. Глава 8 является своеобразным синтезом трех предыдущих: в ней речь идет о еще не существующей теории единого поля, о том, какой она видится Пенроузу, какие должна решать задачи. Это одно из интереснейших мест в книге – здесь Пенроуз занимается тем же, что и мы: он фантазирует. Подумайте, сколько сюжетов можно извлечь из фантазий выдающегося ума!

Книгу завершают главы 9 и 10. В девятой главе описаны мозг, процесс мышления и его компьютерные модели; делается попытка связать ментальную деятельность с квантовой теорией.

Последняя глава – апофеоз: на основе изложенного выше Пенроуз рассматривает феномен сознания и такие доселе необъяснимые явления, как интуиция и творческое озарение.

Замечу, что присущая людям тяга к чудесному нередко играет с нами странные шутки: мы любопытствуем насчет телепатии и телекинеза, ищем доказательств этих феноменов, тогда как в яви существует чудо, которое можно вполне отнести к явлениям паранормальным, – гениальность. А что такое гениальность, как не цепочка великих озарений и откровений? Если бы мы еще знали, откуда они приходят к гениям…

Упомянутые выше издания относятся к естественным наукам. НП-книг по истории значительно больше, хотя здесь я укажу для примера лишь некоторые. Особенности этой группы изданий состоят:

в описании определенного народа древности, Средневековья или наших дней либо в описании масштабного исторического события;

в высоком качестве и достоверности информации, так как авторами книг являются специалисты, то есть историки и археологи (иногда такие крупные, как Пьер Монтэ). Это выгодно отличает данную НПЛ от известной книги Керама[12], не говоря уж о сочинениях Фоменко, Носовского и et cetera.

Я полагаю, что сведения из этих книг могут использоваться как в научной фантастике, так и в других разновидностях жанра, в фэнтези и альтернативной истории. Авторы НФ часто обращались[13] и продолжают обращаться к историческим сюжетам, и в этих ситуациях описание народа, его истории, религии, городов, одежд, обычаев и прочих реалий, сделанное квалифицированным специалистом, воистину бесценно. Приведу несколько примеров.

В Древнем Египте на протяжении долгого периода не было кур, хотя прочая домашняя птица – гуси, утки, журавли, голуби, ибисы – имелась в изобилии. Египтяне не ели яиц, не знали яблок, однако их кулинария была изысканной: пирожные, десятки сортов хлеба и вина, рыбные и мясные блюда (на мясо разводили даже гиен).

Крепость в нашем понимании – участок, огороженный стенами, с башнями и воротами; на этой территории располагаются казармы, склады, арсенал и жилище начальника гарнизона. Но крепости египтян выглядели иначе: холм с крутыми склонами и плоской вершиной, обнесенной парапетом. Если обратиться к финикийцам, другому древнему народу, то и там нас поджидает нечто необычное. Тир, крупный финикийский город, находился на двух крошечных островках, площадь которых была около половины квадратного километра! Город был застроен многоэтажными зданиями, имел две гавани, и от материка его отделял пролив километровой ширины. Когда Александр Македонский штурмовал Тир, пришлось насыпать дамбу, чтобы подвезти к городским укреплениям стенобитные орудия.

Впрочем, это сравнительно мелкие детали, тогда как из книг историков и археологов можно извлечь не один сюжет для полнометражного фантастического романа. Всем, конечно, памятна героическая экспедиция Тура Хейердала на плоту «Кон-Тики» в 1947 году. Хейердал хотел доказать, что инки Перу могли в принципе добраться от американского побережья до Полинезии на бальсовом плоту.

Могли, но свершили ли такое деяние? Шестьдесят лет назад прямых доказательств этому не было. Однако время идет, археологи трудятся, отыскивая свидетельства былых времен, и в книге Луи Бодена подтверждается, что контакты между империей инков и Полинезией – не вымысел.

Верховный Инка Юпанки отправил на запад целый флот с экипажем в двадцать тысяч человек; вернулись немногие, однако вернулись! Это плавание заняло год. Оно может стать сюжетом для отличного научно-фантастического романа.

Выше я заметил, что реальные исторические данные полезны для авторов фэнтези. Я очень ценю творчество Олди, Валентинова и Дяченок, причем изрядная доля моего энтузиазма связана с многообразием их миров; Греция, Индия, Китай, средневековая Франция или Закарпатье в их романах достоверны, узнаваемы и зримы. К сожалению, их менее образованные коллеги не следуют благим примерам, ограничиваясь в своих сочинениях славянским или западноевропейским антуражем. Князья, витязи, ведуны, кикиморы, лешие – это один вариант; короли, принцессы, маги, рыцари, эльфы и гномы – другой… Очень, очень уныло и однообразно. Почему бы не выбрать иные места и времена? Кавказ с его коловращением народов, таинственную страну Сипанго, цивилизации Америки, Вавилон, Бирму, Турцию или богатейший фольклор арабского мира?

Тем более что превосходный пример уже имеется – дилогия Далии Трускиновской «Шайтан-звезда».

Список литературы

Азимов А. Выбор катастроф. Изд-во «Амфора», 2001.

Аткинсон О. Столкновение с Землей. Изд-во «Амфора», 2001.

Боден Л. Инки. Изд-во «Центрполиграф», 2004.

Веллард Д. Вавилон. Изд-во «Центрполиграф», 2003.

Гарни О.Р. Хетты. Изд-во «Центрполиграф», 2002.

Глейк Д. Хаос. Создание новой науки. Изд-во «Амфора», 2001.

Монтэ П. Египет Рамсесов. Изд-во «Русич», 2000.

Моррис Д. Голая обезьяна. Человек с точки зрения зоолога. Изд-во «Амфора», 2001.

Пенроуз Р. Новый ум короля. О компьютерах, мышлении и законах физики. Изд-во «Едиториал УРСС», 2005.

Пенроуз Р. Тени разума: В поисках науки о сознании. Издание Института компьютерных исследований, 2003.

Саггс Х. Вавилон и Ассирия. Изд-во «Центрполиграф», 2004.

Харден Д. Финикийцы. Изд-во «Центрполиграф», 2002.

Хемминг Д. Завоевание империи инков. Изд-во «Центрполиграф», 2003.

Хокинг С. Черные дыры и молодые вселенные. Изд-во «Амфора», 2001.

Хорган Д. Конец науки. Взгляд на ограниченность знания на закате Века Науки. Изд-во «Амфора», 2001.

Хокинг С. Краткая история времени от Большого Взрыва до черных дыр. Изд-во «Амфора», 2000.

Размышления о детективе

Несмотря на мою приверженность к фантастике, признаюсь, что создать детективную историю кажется мне делом более тонким и хитроумным, чем сочинить фантастический роман. Фантастика гораздо дальше от реальности – можно написать, что герой вытащил бластер и вышиб мозги инопланетному монстру либо мутанту.

В детективе такие вещи не проходят. Тут автор обязан определиться конкретнее: что вытащил («кольт», «магнум», «смит и вессон» или, к примеру, базуку «панцерфауст»); в кого пальнул (в гангстера, копа или владельца прачечной); почему пальнул и имел ли моральное право палить вообще. К тому же если герой мерзавец, то следует намекнуть, что автор такой пальбы не одобряет, а если говорится о положительном персонаже, то право палить должно быть обосновано, чтобы герой не лишился читательских симпатий. Все-таки Земля – не Марс, где можно вышибать мозги из всяких тварей без видимых к тому причин.

Я размышлял над подобными вопросами лет десять, чтобы разобраться, как устроен детектив и по каким законам он движется от первого трупа к финальному свистку Фемиды. Представьте себе, вся хитрость опять-таки сводится к конфликту и к тайне! Иными словами, детектив тем занимательнее, чем успешней автор морочит читателя.

Причем на вполне законных основаниях.

Ось детектива, вокруг которой вертятся все его хитрые колесики и шестеренки, – это загадка, сакраментальный вопрос: кто подсыпал мышьяк в кофе богатому дядюшке? Ответ не должен быть очевидным, а потому писатель водит читателя кругами, тыкает носом в тупики, мухлюет и делает подставы.

Автор играет роль этакого наперсточника-кидалы, гоняющего шарик, а читатель – лоха, который, войдя в азарт, ставит и неизменно проигрывает. Но заметьте: чем круче кинули, тем больше удовольствия! А самый крутой поворот, если шарик не сыщется ни под одним наперстком, и дядюшка вовсе не умер, а скормил мышьяк братцу-близнецу, прибывшему погостить из Аргентины.

Однако, кроме кидалы-писателя и лоха-читателя, в игре участвует сыщик. Это очень важная персона, и ни один из авторов, будучи в здравом уме и твердой памяти, не сделает его глупцом. Старая леди, толстый чревоугодник, адвокат, священник, репортер и даже полицейский – кто угодно, только не глупец! Но кто-то глуповатый необходим для более сочного пейзажа, а также для того, чтобы читатель ощущал себя умником. Бывают, правда, и другие варианты, где рядом с фигурой сыщика маячит не глупец, а верный, но наивный друг, красотка с карими очами или вообще никого. В общем и целом все эти ситуации можно разбить на следующие категории:

интеллигентный одинокий сыщик (как правило, любитель) – Эркюль Пуаро, мисс Марпл, патер Браун;

интеллигентный сыщик с помощником (это уже профессионалы, так как помощник сидит у шефа на зарплате) – Ниро Вульф и Арчи Гудвин;

интеллигентный сыщик с другом и глуповатым полицейским – Шерлок Холмс, доктор Ватсон и инспектор Лестрейд;

сыщик вполне интеллигентный, без друзей, зато с девушкой – адвокат Перри Мэйсон с секретаршей Деллой;

сыщик-громила, тоже с девушкой – Майк Хаммер и красотка Вельда;

сыщик-начальник с кучей подчиненных разной степени глупости, оттеняющих его детективные таланты, – комиссар Мегрэ;

целая команда сыщиков – все умницы-интеллектуалы со склонностью к рюмке и стебу. Это уже не зарубежная, а отечественная продукция от Андрея Кивинова;

сыщик, который не любит готовить и стирать; очень ленив в быту, зато имеет хорошего мужа. Это, как вы понимаете, творение Александры Марининой.

Выше я упомянул циклы Стаута, Гарднера, Микки Спиллейна, Честертона, Сименона, Конан Дойла, Агаты Кристи и наших российских авторов; мог бы указать и другое, что главного вывода не изменит. А он таков: как правило, герои криминальных драм выписаны более ярко, чем бледное их отражение в циклах фантастики. Я говорю об отражении, поскольку Майк Хаммер ассоциируется у меня с Конаном Варваром, Арчи Гудвин – с Джимми ди Гризом («Стальная Крыса» Гарри Гаррисона), Ниро Вульф – с Николасом ван Рийном из андерсоновской Полисотехнической Лиги, а Шерлок Холмс и комиссар Мегрэ – в какой-то степени с доком Сэвиджем. Но, в отличие от своих фантазийных аналогов, бойцы криминального фронта кажутся мне гораздо живее и симпатичнее.

Почему? Может быть, потому, что они ближе к реальности, не имеют бластеров и магических талисманов, в силу чего им приходится анализировать и размышлять.

Сказанное выше является преамбулой к более интересным темам, и чем глубже в них погружаешься, тем больше этих тем. Но никто не обнимет необъятного, и потому я представлю вам лишь две из них: гибриды и герой отечественного детектива.

Под гибридами я понимаю соединение детектива с каким-нибудь другим жанром, и тут наибольший интерес представляют детектив фантастический и детектив иронический. В первом случае, к великому сожалению, ничего толкового на ум не приходит. Многие авторы, весьма именитые – Фармер, Азимов, Хайнлайн и Кир Булычев – бросали в свою фантастическую окрошку какой-нибудь детективный овощ, но в целостном блюде вкус его был не очень заметен. Потому я думаю, что детектив, как уже говорилось, тесно связан с реальным миром и вызывает интерес лишь тогда, когда читателей морочат по правилам – то есть без помощи сыщиков-роботов, неуловимых голограмм и проницательного компьютерного мозга.

Приведу конкретный пример, напомнив, что более прочих потрудился на ниве фантастического детектива Айзек Азимов; все его романы из цикла «Основание» в той или иной степени несут криминальный отпечаток, а в некоторых главные герои – детектив Лайдж Бейли и робот Р. Дэниел. На меня эта парочка нагоняет тоску; Дэниел – воплощенное механическое благочиние, да и Бейли тоже смахивает на робота, хоть автор всеми силами старался его очеловечить. Однако не удалось. Не интересно и сочувствия не вызывает. Еще и по той причине, что расследуются дела высокой межзвездной политики, которая нас, читателей, волнует слабо. Вот если бы сосед зарезал тещу… Или того веселее: теща держала притон на паях с мафией, сосед ее прикончил, продал жену в гарем арабского шейха, с выручкой рванул на Кипр, а мафиози – вслед за ним… Это трогает. Почти с такой же силой, как растраты в нашем военном ведомстве.

Имбридинг детектива с юмористическим жанром дал гораздо более съедобные плоды, и я готов приветствовать тех авторов, кто исповедует принцип: меньше крови, больше иронии.

Я понимаю, что это нелегко – книжная кровь дешева, а юмор с иронией идут по самым высоким ставкам. Однако есть ведь положительные примеры единения полицейских блях и шутовских колпаков! Причем достигается это разнообразными средствами. Скажем, у Кивинова ситуации серьезны, порой – трагичны и вовсе не смешны, зато сами герои с юмором. И мы им сочувствуем и понимаем, что юмор – их самозащита; им, ментам-ассенизаторам, без юмора просто не выжить.

Другой прием, когда сама ситуация иронична, и в ней к тому же замешана пара-другая склонных к иронии персонажей. Как в романах пани Хмелевской, где детективы, преступники и трупы отплясывают очаровательный канкан. Трупов, по нашим российским меркам, не очень много, но делу это не вредит. Кстати, должен заметить, что в ироническом детективе трупы бывают особые: или совсем не трупы, а чистый обман зрения, или же такие типусы, коих могильным червям не переварить. Этих вроде бы и не жалко…

В России последовательницами Хмелевской стали Дарья Донцова и еще несколько авторесс. К их творчеству я отношусь с пониманием – лучше хоть какой-то смех, чем вовсе никакого. Другие российские герои детективов, в том числе телевизионных, не любят смеяться, а предпочитают убивать. Или бить, обманывать, пугать, смотря по тому, откуда ноги растут – из КГБ, МВД или спецназа. Все эти люди или мрачные, или страшные, или совсем нереальные, и я полагаю, что в герои они решительно не годятся. Пора контрразведчиков и следователей УГРО в российском детективе миновала, а что до спецназовцев, то это не сыщики, а боевики.

Кто же такой настоящий сыщик? Как следует поразмыслите над этим, если хотите вспахивать детективные нивы. Это, безусловно, личность положительная и независимая (в том числе – от властей); это человек, который руководствуется не законами, не понятиями, а собственной совестью; он – защитник справедливости и может – даже обязан! – не только расследовать, но также судить, карать или миловать; он умен, неподкупен и милосерден. Словом, литературный герой-детектив, способный вызвать у нас интерес и сочувствие, это любитель или частный сыщик, что и подтверждается всей мировой традицией. Такой персонаж неизбежно обладает чертами супермена – не супермена кулака, но разума и духовной силы.

К сожалению, данная фигура для нас абсолютно нехарактерна и пока что лишена корней в отечественной почве. Частных детективов в Советском Союзе не было, а суперменов российская литература вовсе не взрастила. Если и найдется кто-то суперменистый вроде Остапа Бендера или Рахметова, то он не победитель, и его, будьте уверены, положат на гвозди либо прикончат иным путем. Или проклятый царизм, или Чека, или собственный нрав, мятущийся в сомнениях и рефлексиях. Нет у нас пока что кандидатов в супермены…

Но свято место пусто не бывает, и если нет суперменов-мужчин, на эту роль претендуют дамы. Я полагаю, что именно с этим из-за отсутствия Ниро Вульфов, Шерлоков Холмсов и Перри Мэйсонов связан расцвет женского детектива. Ибо, если вдуматься, всякая женщина в сфере мужских профессий – супервумен; если не умом возьмет, так обаянием и лаской.

Заметки о прочитанных книгах

Балабуха А. Когда врут учебники истории. Изд-ва «Яуза», «ЭКСМО», 2005, 542 стр., тираж 5000 экз.

Андрей Балабуха, человек умный и тонкий, никогда не назвал бы свою книгу столь вульгарно – тем более не сообщил бы в аннотации, что «Носовский и Фоменко отдыхают». Тематически его труд никак не связан с лженаучными теориями двух указанных персон и абсолютно с ними не конкурирует.

Авторское название книги – «Покушение на миф», а суть ее в том, что автор восстанавливает историческую справедливость относительно ряда судеб и событий, знакомых нам по школьным учебникам, романам и фильмам, но в то же время полностью мифических или содержащих элементы мифа.

Так что название книги и ее аннотация – на совести издателей. Я их не осуждаю; если они считают, что под названием, указанным на титуле, книга будет лучше продаваться, бог им в помощь. Но дальше я буду упоминать книгу по ее авторскому названию.

«Покушение на миф» является результатом двадцатилетних изысканий критика и писателя Андрея Балабухи, собиравшего материал об исторических мифах, то есть о событиях общеизвестных и людях, чьи биографии знакомы нам со школьных времен, однако привычная трактовка этих судеб и событий имеет мало отношения к реальности. Структурно книга состоит из трех частей и восемнадцати глав. Каждая глава посвящена анализу и развенчанию известной легенды – мифа о якобы злодее Макбете, шотландском короле, о гибели Жанны д’Арк, о несчастливом государе Борисе Годунове, о Спартаке, который вовсе не являлся предводителем восставших рабов, о сваре между князем Игорем и половецким ханом Кончаком, о другом князе – Александре Невском, который был не столь уж великим полководцем, зато хитроумным политиком, о сомнительном «подвиге» Ивана Сусанина.

Не менее занимательны главы о безответной любви кардинала Ришелье, о сражении греков с персами при Фермопилах, о забытых городах, выстроенных шведами на месте Петербурга, и другие правдивые истории.

Две из них кажутся мне настоящими жемчужинами, черной и белой. Черная – это история о «героической битве» двадцати восьми панфиловцев с немецкими танками – байка, сочиненная недобросовестным военным корреспондентом и подхваченная советской пропагандой. Не было этих двадцати восьми «героев», а была рота безымянных бойцов, что полегли на подступах к Москве, о чем историкам отлично известно. Черный миф, даже кощунственный, ибо об истинных героях Великой Отечественной мы не знаем всей правды до сих пор.

Белая жемчужина книги – расправа автора с древним живучим преданием о «татаро-монгольском иге» и жертвенной Руси, якобы спасшей от него Европу.

В нынешней Российской Федерации татары – уважаемый народ, и восстановление правды об их старинных контактах с русскими дело, можно сказать, государственной важности. Автор отнюдь не идеализирует эти отношения: были жестокости, были, но с обеих сторон – штурмовали и жгли и Рязань, и Казань. Но многовековые связи отнюдь не сводятся к этим кровавым разборкам, так как в реальности имело место взаимопроникновение культур и, говоря современным языком, мирный поиск консенсуса. Не орда дикарей накатила на Русь и Европу с востока, но армия азиатской империи, во многом более цивилизованной, чем западные царства-государства. Кстати, армия с высочайшей дисциплиной и поразительным воинским искусством – что и было доказано, когда по завету Чингисхана монгольские воины зачерпнули воду Атлантики… Что до жестокостей, то Андрей Балабуха замечает: русские князья резали своих соплеменников и единоверцев почище монголов.

Его книга очень занимательна! Она словно иллюстрация известного тезиса: правда бывает интереснее вымысла. Иллюстраций (в смысле изобразительного материала) в ней тоже изрядно, сотни полторы, и тут необходимо похвалить и автора, и издателей: автор нашел все эти редкие портреты и картины, а издатель не поскупился, украсил ими книгу. Хоть на газетной бумаге, а все-таки смотрится…

Я твердо рассчитываю, что «Покушение на миф» лишь первая книга Балабухи с историями древними и не очень, но всегда правдивыми. Хотелось бы еще узнать о битве римлян с китайцами в Согдиане, о китайском царевиче, сбежавшем в Персию, и о других поразительных случаях, про которые он мне рассказывал. Пока я ознакомился с этим в кратком устном изложении, но есть надежда на более полный вариант.

Эдуард Перруа. Столетняя война. Изд-во «Евразия», 2002, 488 стр., тираж 1500 экз.

Классический труд – подробная история Столетней войны, с описанием ситуации во Французском и Английском королевствах. Блестящая книга, созданная французом Перруа в 1943–1944 гг., в период германской оккупации Франции, и наконец добравшаяся до России. Тем, кто читал «Проклятых королей» Дрюона, «Белый отряд» Конан Дойла, «Черную стрелу» Стивенсона, романы о Жанне д’Арк и другие сочинения на сходную тему, будет очень интересно узнать, что на самом деле творилось в ту далекую эпоху.

Научно-популярные книги по истории

В советские времена книги по истории экзотических народов, таких как шумеры, финикийцы, майя, инки, иберы, этруски и так далее, публиковались крайне редко (я имею в виду не научные труды, а издания, доступные широкой публике). Факт вполне понятный: очень немногие советские историки занимались, скажем, инками или хеттами, и далеко не каждый владел даром популяризатора и мог написать интересную книгу. Что до зарубежных авторов, то я хорошо помню, какой ажиотаж вызывало издание их книг – скажем, «роман археологии» Керама («Боги, гробницы, ученые») стал сенсацией. А ведь Керам не историк, но журналист, и его книга, хотя и очень занимательная, содержит сомнительные факты и целый ряд ошибок.

Сейчас ситуация радикальным образом изменилась – наконец-то до нас дошли книги западных историков и археологов, адресованные широкой публике. Многие из них выпущены в серии «Центрполиграфа» «Загадки древних цивилизаций», которую я высоко ценю. С большим удовольствием прочитал и перечитал книги О.Р. Гарни «Хетты», Дж. Велларда «Вавилон», Д. Хардена «Финикийцы». Особый интерес вызвала книга Луи Бодена «Инки»; древние цивилизации Америки всегда вызывали мое любопытство, и вот мне попалась книга, описывающая одну из этих культур подробно и чрезвычайно занимательно. Я узнал поразительные вещи – например, о том, что кипу, узелковое письмо, уже расшифровано, что у инков было театральное искусство и что они отправляли экспедиции в Тихий океан на бальсовых плотах. Последнее казалось мне лишь гипотезой, которую выдвинул Тур Хейердал, но оказывается, гипотеза уже перекочевала в разряд доказанных фактов.

Серия исторических романов издательств «ЭКСМО» и «Домино»

Превосходные книги! Поздравляю Александра Жикаренцева, с тонким вкусом и пониманием дела составившего эту серию, поздравляю переводчиков романов, их редактора Е. Хаецкую и художников, великолепно оформивших эти издания. Честно признаюсь, что с той ночи, когда я не мог оторваться от «Ассирийца» Николаса Гилда, мне не доводилось держать в руках такие занимательные сочинения, авторы которых столь же ярко, зримо и мощно изображают прошлое, как наш Исай Калашников с его «Жестоким веком».

Я приобрел семь романов, авторы которых прежде были мне неизвестны: дилогию Карин Эссекс «Клеопатра» и «Фараон», дилогию Такаси Мацуока «Осенний мост» и «Стрелы на ветру», романы Стивена Прессфилда «Последняя из амазонок» и «Врата огня», роман Джулиана Рэтбоуна «Короли Альбиона». Обозреть их все в краткой заметке невозможно, поэтому скажу еще раз, что все они хороши.

Эссекс описала жизнь знаменитой царицы Клеопатры с детских лет до трагического конца – девятьсот страниц текста, который читается на одном дыхании.

Прессфилд в «Последней из амазонок» ведет нас в полулегендарные Афины времен Тезея; это история любви афинского царя и прекрасной Антиопы, ставшая, согласно преданию, поводом к жестокой войне между амазонками и эллинами.

«Врата огня» посвящены еще более великому событию – обороне Фермопил, когда триста спартанцев с небольшими отрядами союзников встали заслоном перед огромной персидской армией.

Сцена столкновения противоборствующих сил потрясает своим реализмом и точностью деталей: тысячи воинов, которые бьются по щиколотку в грязи и крови, жуткие раны, хрип умирающих, боевые кличи и грозный звон металла – эти страницы Прессфилда заставляют вспомнить «Илиаду».

«Короли Альбиона» Рэтбоу не столь динамичны и драматичны, как четыре уже упомянутых романа, но книга не менее интересная – в ней описано странствие знатного индийского князя и его небольшой свиты в Британию эпохи войн Алой и Белой Розы.

Больше всего мне пришлась по душе дилогия Такаси Мацуока, американца японского происхождения и доселе неведомого мне блестящего автора. В центре его романов – род князей Акаоки, возникший на рубеже XIII–XIV вв., укрепивший свое могущество в пятивековых смутах и, наконец, способствовавший свержению сёгунов Токугава в XIX веке.

Князья рода Акаоки обладали мистическим даром предвидения будущего, который проявлялся у каждого из них по-разному и составлял личную тайну.

Дар унаследован от азиатской колдуньи, чья внучка, госпожа Сидзукэ, стала женой первого князя Акаоки.

Повествование ведется в двух планах: Сидзукэ на последнем месяце беременности осаждена в своем замке взбунтовавшимися вассалами, и ее тень является грядущим поколениям властительных князей, в том числе – князю Гэндзи, живущему во второй половине XIX века, проевропейски настроенному политику, приближенному императора. Сидзукэ знает, что ее гибель неминуема, но ее младенец, ее дочь, которая появится на свет с минуты на минуту, будет спасена и передаст княжескому роду провидческий дар. Ее далекому потомку Гэндзи тоже известно, где и когда он встретит смерть, но он живет, любит, сражается, не страшась погибельного часа. Он человек могучего духа, герой, равно понятный японцам и нам, столь далеким от этой экзотической страны.

Несколько замечаний о дилогии Эссекс, действие которой разворачивается в первом веке до новой эры в птолемеевском Египте и Риме времен Юлия Цезаря. Я встретил ряд странных замечаний, касающихся флоры, фауны и продуктов питания: упоминается, что на берегах Нила растет сахарный тростник, а герои Эссекс едят манго и папайю, пьют чай с сахаром и даже гадают на чайной гуще. Вряд ли! В тот век китайский чай и индийские плоды были так же недоступны гурманам из Рима и Александрии, как американское какао. Есть и другие нелепости: флейта из эбенового дерева названа эбонитовой; герои охотятся в нильской дельте на зайца, которого тут же называют кроликом; о крепостных стенах Рима сообщается, что они сложены из песчаника и достигают четырех футов в толщину – 120 см, пожалуй, маловато для укреплений Великого города!

Почти уверен, что эти сомнительные сведения принадлежат автору, то есть самой Карин Эссекс, привыкшей пить чай и кушать манго. Возникает вопрос, полагалось ли переводчикам Е. Шестаковой и О. Степашкиной или редактору Е. Хаецкой исправить оригинальный текст? Лично я сделал бы это недрогнувшей рукой, заменив сахарный тростник папирусом, а чай – напитком из шиповника с розовыми лепестками. Но если переводчикам претит такое самовольство, надо было дать сноски и пояснить, что, скажем, римские стены имели в толщину метров десять, а колосс Родосский (который тоже упоминается) был лишь покрыт тонкими бронзовыми пластинами, а его каркас изготовили из железа на каменных столбах.

Эти несообразности порою режут глаз, однако не умаляют восхищения от чудных романов Карин Эссекс.

Паулина Гейдж. Искушение богини. Изд-во «Азбука-классика», 2006, 480 стр., тираж 15 000 экз.

Очень неплохой исторический роман, описывающий загадочный период истории Древнего Египта – двадцатилетнее правление женщины-фараона Хатшепсут, которую сменил на престоле фараон-завоеватель Тутмос III, ее пасынок (Новое царство, примерно 1500 лет до н. э.). Это произведение было для меня интересно, так как я тоже опубликовал роман о Хатшепсут – правда, с элементами фантастики («Страж фараона»). Должен заметить, что Паулина Гейдж, описавшая жизнь Хатшепсут с детских лет до смерти, вполне правдоподобно реставрировала события того времени, о котором осталось очень немного достоверных свидетельств – ведь египтологам неизвестно, как погибли сама царица и ее предполагаемый возлюбленный Сенмут, визирь и великий архитектор.

Гейдж предлагает свою версию жизнеописания Хатшепсут и обосновывает ее психологически; особенно ей удался конец – описание последних часов жизни Хатшепсут трогает душу.

О романе «Искушение богини» я узнал из рецензии в «Книжном обозрении» № 16 за 2006 г. (Мария Мельникова «Фараон женского рода»), в которой роман умеренно хвалят. В частности, Мельникова отмечает, что «историческая составляющая «Искушения богини» – плод кропотливой работы Паулины Гейдж с научными источниками – достойна всяческих похвал; место действия романа изображено с поразительной тщательностью и любовью к деталям. Политическая и социальная обстановка Нового царства, религия, пища, одежда и прически его жителей – в книге есть все необходимое для «погружения в Египет». Вот с этим я не могу согласиться полностью, так как в книге присутствуют досадные просчеты и даже нелепости. Главная моя претензия – недостаточная стилизация речи; древние египтяне у Гейдж разговаривают как современные американцы (или, если угодно, россияне). Например, Тутмос I, фараон и отец Хатшепсут, может выразиться так: «Перед отъездом сделаем небольшую вылазку в западную часть города. Я специально не стал сообщать об этом добрым жителям Мемфиса, ибо я не хочу, чтобы благонамеренные дураки путались у тебя под ногами, когда ты будешь осматривать здешний некрополь». Египтяне так не говорили, и эти современные речи как раз и не позволяют в полной мере «погрузиться в Египет».

Кроме того, есть и другие ошибки. Древнеегипетские крестьяне именуются «феллахами», дух пустыни – «джинном» (арабские термины), а сельскохозяйственное поместье – «фермой». На стр. 162 читаем: «…кефтиу, кушиты и девять лучников перестанут платить дань…» Какие «девять лучников»? Правильно «девять луков» – так египтяне называли все окружающие их варварские народы, и кушитов, и ливийцев, и кефтиу (критян); и я сильно сомневаюсь, чтобы критяне в те годы платили им дань.

На стр. 174 упоминаются куры, которых в Египте не было; были утки, гуси, страусы, а вот кур завезли позже из Сирии (кстати, яиц древние египтяне не ели). На стр. 181 есть такой эпизод: по приказу фараона его воин дарит крестьянскому мальчику лук, и тот натягивает тетиву. Совершенно нереально; ребенок, да еще истощенный, не сможет натянуть тетиву боевого лука. На стр. 193 упоминается, что великие пирамиды возведены рабами, но это не так – их строили египетские ремесленники и крестьяне.

У Гейдж вообще слишком часто упоминаются рабы, тогда как до завоевательных походов Тутмоса III их было в Египте очень немного, и там даже существовали запреты на применение рабского труда в сельском хозяйстве и других отраслях. Наконец, на стр. 241 подразделения египетской армии, которые назывались «чезетами» (аналог полка, 1000–1500 бойцов) и «корпусами» (соединение из нескольких чезетов), наивно именуются «дивизиями».

Есть и другие погрешности, мешающие ощутить атмосферу Древнего Египта во всем ее своеобразии.

Гейдж пишет: «Я безмерно благодарна служащим библиотеки университета Альберта в Эдмонтоне за их неоценимую помощь. Именно их многолетний кропотливый труд по изучению реалий Древнего Египта позволил мне, простому неофиту, написать эту книгу». Я же могу заметить, что эти «служащие библиотеки» плохо знакомы с Египтом, если при их попустительстве Гейдж сделала упомянутые выше ошибки. У меня в «Страже фараона» таких казусов нет (хотя кое в чем нафантазировано изрядно). А почему? А потому, что меня консультировал не библиотекарь, а профессиональный египтолог А.Г. Сущевский, доцент восточного ф-та СпбГУ.

Хотя в части достоверных реалий прошлого роман Гейдж уступает блестящим произведениям Прессфилда, он отнюдь не хуже романов Карен Эссекс о Клеопатре. Поэтому, несмотря на отмеченные выше недостатки, я рекомендую «Искушение богини» всем любителям исторического чтения.

Джузеппе д’Агата. Memow, или Регистр смерти. Изд-во «Азбука-классика», 2005, 250 стр., тираж 5000 экз.

Блестящий роман великолепного итальянского автора, сравнимого по своим талантам с Умберто Эко и Артуро Пересом-Реверте. В нем описана история некоего Аликино Маскаро, скромного банковского служащего, который ведет загадочный регистр Особых Должников – тех, чей срок вышел и кто обязан оплатить долги собственной жизнью. Мафия или иные детективные моменты тут ни при чем – речь идет о мистической ситуации, о долге перед судьбой, роком или, возможно, Высшим Существом, чьи суть и облик автор не раскрывает. Маскаро занялся своей работой в послевоенные годы, когда его орудиями были перо, чернила и бумага, и продолжает трудиться сорок лет, со временем используя уже чудо-компьютер, одаренный интеллектом. Наконец в списке Особых Должников он видит свое собственное имя. Понимая, что это значит, он пытается спастись, сконструировав с помощью компьютера другого Аликино Маскаро, искусственную личность, которую можно было бы представить в качестве должника. Но от судьбы не уйдешь…

Гэри Дженнингс. Том 1 – Ацтек. Гроза надвигается, 734 стр., том 2 – Ацтек. Поверженные боги, 588 стр. Изд-ва «ЭКСМО», «Домино», 2006, тираж по 8000 экз.

Я уже писал о новой серии зарубежных исторических романов, выпускаемых издательствами «ЭКСМО» и «Домино». Эти издатели снова меня порадовали, опубликовав огромный роман Дженнингса об ацтеках. В двух первых томах более 1300 страниц, а еще намечается третий том «Осень ацтека» – ну просто пир души! Гэри Дженнингс мне абсолютно неизвестен, но это безусловно сильный автор и очень капитальный, ибо поднял такой исторический пласт, который до сих пор не пользовался вниманием писателей исторического жанра. Оно и понятно – проще сочинять на темы Древней Греции и Рима, нежели про империю Монтесумы.

В романах повествуется (от первого лица) о жизни ацтека Микстли, который родился задолго до пришествия испанцев – когда Кортес высадился в Мексике, Микстли было уже больше пятидесяти лет. В романах есть все: обычаи, нравы и боги древних ацтеков, описания их городов, быта, одежд, пищи, искусств, военных походов и торговых операций, эротические сцены, битвы, путешествия, юмор. Микстли, рожденный в семье простолюдинов, становится писцом и художником, воином и торговцем, нажившим изрядное состояние, и, наконец, знатным вельможей; затем, когда империя ацтеков рухнула, – нищим стариком, вспоминающим по велению короля Карла свою жизнь, дабы слова его записали испанские монахи.

Романы Микстли – великолепное яркое полотно, где истина смешана с вымыслом, и автор, по мере сил, восстанавливает историю исчезнувшего народа, его забытую цивилизацию.

Я прочитал обе книги с огромным наслаждением. Великолепный автор! Единственная претензия к нему: мне кажется, что, несмотря на достоверные описания обычаев, религии, празднеств и т. д., Дженнингс все-таки европеизирует историю ацтеков, отношения в их среде, их движущие мотивы, речи и тому подобное. Иногда кажется, что такие события могли происходить в древней Галлии или Ирландии – хотя чем черт не шутит? – да, могли происходить! Впрочем, удовольствия от чтения романов это не снижает.

Гэри Дженнингс. Путешественник. Том 1 – 683 стр., том 2 – 796 стр. Изд-ва «ЭКСМО», «Домино», 2007, тираж 7000 экз.

Имя Гэри Дженнингса вновь появилось на нашем книжном небосклоне. Его роман «Ацтек» вышел в 2006 г. в двух томах (более 1300 стр.), а теперь мы можем познакомиться с другим его сочинением, тоже в двух томах, но страниц в них уже около 1500. Это свидетельствует, что Дженнингс – писатель масштабный; вытканными им полотнами можно застелить не комнату, не зал, но целое футбольное поле. Пожалуй, в отечественной исторической литературе с ним может соперничать лишь Анна Антоновская с ее шеститомным «Великим моурави». Я усматриваю сходство между манерами письма этих двух авторов: в обоих случаях – глубокий психологизм, точность в изображении как мельчайших деталей, так и великих событий истории и уже упомянутая масштабность: действие разворачивается на протяжении 40–50 лет.

В «Ацтеке» повествуется о судьбе индейца Микстли, и в этом произведении, полном очарования и экзотики, есть все: города и земли древних ацтеков, их боги и мрачная религия, их одежды, искусства, эротические обычаи, военные и торговые походы – все величие, весь блеск их цивилизации, уничтоженной Кортесом.

«Путешественник» переносит нас в другую эпоху и на другой континент: этот роман посвящен титаническому свершению Средневековья – путешествию Марко Поло в Китай. В хронологическом плане роман не менее протяженный, чем предыдущий, и охватывает всю жизнь Марко Поло от времен беспутной венецианской юности до преклонных лет, когда он вернулся из своих странствий, освободился из генуэзского узилища и обрел покой на родине. Шаг за шагом Дженнингс ведет читателя по морям, пустыням, горам и городам, от Венеции к Палестине, Аравии, Персии, Индии и сказочному Китаю; эти дороги занимают годы – поистине, целую жизнь! – и юный Марко обретает опыт зрелого мужа, а затем и горькую мудрость старости. Судьба щедра к нему; благоволение владык, любовь женщин, несметное богатство – вот ее дары, но на исходе жизни остается только книга. Книга, полная чудес, приключений и изумления перед величием мира, но также полная жестокости, ибо Дженнингс читателя не щадит, и всякое зверство описано у него в подробностях и со знанием дела. Он умеет вогнать нас в холодный пот! Описанием «смерти от тысячи», практикуемой китайским палачом «Ласкателем», или историей про армянского принца, который отрезал своей юной жене нос и губы, заподозрив ее в неверности…

Известно, что Поло продиктовал свои воспоминания, будучи узником в генуэзской темнице; затем они вышли в виде «Книги о разнообразии мира», которая снискала огромный успех во всех странах Европы. Вот первые ее строки: «Подойдите сюда, великие принцы! Подойдите ко мне, люди всех званий, те, кто хочет увидеть разные обличья человечества и познать разнообразие мира!» Но та книга, известная всем – явная, а была еще и другая, тайная. У Дженнингса Поло пишет именно эту вторую книгу, истинную историю своих странствий, ибо в первой (так говорит Дженнингс устами Марко Поло) он опасался откровенно рассказать о многих событиях, о чудесах и жестоких нравах людей Востока, дабы «не нанести обиду чувствам христиан, девственниц и монашек». Эта книга – перед вами.

Десмонд Моррис. Голая обезьяна. Изд-во «Амфора», 2001, 269 стр., тираж 6000 экз.

Научно-популярная книга зоолога Морриса, опубликованная на языке оригинала более сорока лет назад (в 1967 г.) и получившая репутацию шокирующей, даже скандальной. Моррис рассматривает человека – царя природы! – с зоологической точки зрения, как лишенного шерсти примата. Анализирует все главные моменты психики и физиологии: секс, воспитание потомства, добыча пищи, инстинкты, поведение в стае, отношение к окружающей среде. Картина весьма неприглядная. Советую прочитать эту книгу, чтобы не впасть в грех эгоцентризма.

Борис Вишневский. Аркадий и Борис Стругацкие. Двойная звезда. Изд-во «Terra Fantastica», 2003, 383 стр. без указания тиража.

Прекрасная книга блестящего публициста. Она состоит из трех частей и приложения: часть 1 – биография братьев Стругацких и сведения об их семье; часть 2 – истории создания десяти лучших произведений АБС (здесь фактически отражена динамика их творчества и, если можно так выразиться, изменение их взглядов на мир и советскую действительность); часть 3 – десять интервью, взятых автором у Б. Стругацкого в период 1992–2002 гг.; приложение – шуточная биография А. Стругацкого.

В книге приведены редкие фотографии и многочисленные комментарии к авторскому тексту, сделанные Борисом Натановичем.

Теперь о том, что я нашел и чего не нашел в книге. Я читаю и перечитываю АБС на протяжении полувека, поэтому сведения о них и анализ ряда их произведений были для меня чрезвычайно интересны. В 1963 или 1964 году, когда я учился на первом или на втором курсе физфака ЛГУ, Борис Стругацкий приходил к нам – помню, что та встреча состоялась в Большой физической аудитории и произвела на меня огромное впечатление. Тогда я и помыслить не мог, что когда-нибудь лично познакомлюсь с БН – причем не в качестве физика, а в качестве собрата по писательскому ремеслу. Поистине неисповедимы пути Господни!

Я никогда не занимался исследованием творчества АБС, я просто их читатель. По этой причине множество содержащихся в книге сведений о биографии АБС и истории создания их книг были для меня новыми и безусловно изменившими мой взгляд на творчество АБС – можно сказать, его углубившими. С большим вниманием я прочитал интервью в части 3, в которых содержатся мнения БН по различным аспектам политической жизни России. Далеко не со всем я согласен – мне кажется, что ситуация много хуже, чем ее представляет БН. Хотя, честно говоря, и в его высказываниях мало оптимизма.

Теперь о том, чего я в книге не нашел. Для меня самым интересным, самым потрясающим произведением АБС является повесть «За миллиард лет до конца света». Почему так, объяснять здесь не буду; отмечу только, что эта вещь симбатна тем потаенным обстоятельствам, в силу которых я стал физиком. Увы! Повесть не попала в десятку лучших произведений АБС, и я по-прежнему ничего не знаю о том, как авторы ее написали.

Исторические романы Елены Хаецкой: Бертран из Лангедока. Изд-во «АСТ», 2002, 430 стр., тираж 7000 экз.; Дама Тулуза. Изд-во «АСТ», 2003, 382 стр., тираж 7000 экз.

Читать Хаецкую – сплошное удовольствие, а тем более ее романы, посвященные французскому Средневековью, рыцарским временам и трагической эпохе в истории Прованса – искоренению катарской ереси. В книге «Дама Тулуза» приведены воспоминания Хаецкой о ее паломничестве в Монсегюр, которые я прочитал с большим интересом – хорошо написано, с юмором и с чувством. Что до «Бертрана», то там есть вторая повесть, читанная мною раньше, – «Мракобес», вещь трагическая и очень сильная. В «Бертране» я ознакомился и с превосходной статьей Володихина, посвященной творчеству Елены Хаецкой.

В этой статье лишь одно вызвало мое неприятие – то, что критик относит «Бертрана» к «сакральной фантастике». Этот термин мне вообще непонятен, и дробление жанра на столь странные и не имеющие четкого определения подвиды доверия не вызывает. По моему мнению, «Бертран из Лангедока», «Мракобес» и «Дама Тулуза» не более фантастика, чем «Фараон» Пруса, «Вавилон» Фигули и романы Гулиа. Все эти вещи резко отличаются от артуровской фэнтези Мэри Стюарт или «Тезея» Мэри Рено, и мне кажется вполне очевидным, что Хаецкая написала именно исторические романы. Возможно, мое мнение обусловлено тем, что исторический жанр я люблю и ценю больше фантастики.

Как жаль, что Лем и Стругацкие не писали исторических романов!

Станислав Лем. Так говорил… Лем. Изд-ва «АСТ», «Хранитель», 2006, 764 стр., тираж 3000 экз.

Название этого толстого тома явно перекликается с книгой «Так говорил Заратустра». Но у Ницше Заратустра наговорил примерно на 250 книжных страниц, а беседы с паном Станиславом оказались более обстоятельными и заняли втрое больше места. Что неудивительно – мы живем в сложные времена.

Мое отношение к Лему глубоко личное, я считаю его своим учителем и рассматриваю в первую очередь как выдающегося философа-футуролога. На мой взгляд, фигуры древнеперсидского мистика и пророка Заратустры и нашего современника Лема как минимум равновелики, хотя я бы отдал Лему предпочтение – он был пророком без всякой мистики. В отличие от прогнозов Азимова и Кларка, тоже баловавшихся футурологией, предсказания Лема более суровы, и я склонен им доверять.

Книга «Так говорил… Лем» содержит подробные беседы с писателем, проводившиеся в период с 1981 по 2004 год в основном польским критиком Станиславом Бересем; также включены три интервью, взятых у Лема нашими соотечественниками. Фактически это диалоги, поскольку Бересь подробно обосновывает свои вопросы, высказывает собственное мнение, а временами спорит с Лемом; Лем же отвечает с не меньшей подробностью, и его ответы иногда занимают страницу, две или три. Диалоги разбиты по темам, составляющим книжные главы. Есть глава воспоминаний, в которой Лем рассказывает о своей юности и начале писательской карьеры; есть главы, посвященные текущей политике, религии, оценке тех или иных произведений, научным прогнозам и развитию нашей цивилизации. В целом это важный документ, дополняющий творчество Лема; бесспорно, эта книга помогает лучше понять взгляды великого писателя на наш земной мир и Вселенную.

Я бы отметил жестокую логику и цельность этих взглядов.

Лем полагает, что ничего хорошего в будущем нас не ждет и что причины нелепых цивилизационных конфликтов нашей эпохи, которую мы считаем столь высокоразвитой (войны, терроризм, религиозный фанатизм, технологические опасности, угнетение окружающей среды и т. д.), коренятся в устройстве нашего мозга, в способе человеческого мышления и порождаемой им ущербной этике.

Лем не предсказывает ужасов вроде падения метеорита или конца научного прогресса; наоборот, он уверен, что наука и технология будут непрерывно развиваться, что это – факт объективной реальности и что призывы «вернуться к природе» – пустые мечты. Но он подчеркивает, что прогресс сам по себе не несет добра или зла, а лишь усложняет существование человека, подбрасывая ему всевозможные вызовы. Например, такой: предположим, произошла массовая роботизация производства и сферы услуг, и в результате миллиарды людей остались без работы. Их вполне можно кормить, одевать, развлекать, ибо высокоэффективная технология это допускает, но смысл жизни окажется утерянным. Лем подходит к такой ситуации с бо́льшим реализмом, чем Ефремов в «Туманности Андромеды», развенчивая одну из «коммунистических легенд» – что каждый человек способен к творчеству. По Лему, творческий дар – редкость, и обладает им, возможно, один процент земного населения. Что же делать толпам бесталанных? Вот проблема, которую надо решать сегодня, так как этот вызов будущего уже стучится в наши двери.

Напомню, что Станислав Лем (1921–2006) прожил долгую жизнь, повидал многое, над многим размышлял. Он, бесспорно, выдающийся мыслитель нашей эпохи. А это значит, что нужно прислушаться к его пророчествам.

Уильям Голдинг. Двойной язык. Изд-во «АСТ», 2001, 239 стр., тираж 5000 экз; Бог-скорпион. СПб.: изд-во «Азбука», 2000, 277 стр., тираж 8000 экз.

Мне повезло – мне достались две книги Голдинга, которых у меня не было. Я купил задешево уцененные издания 2000 и 2001 гг., что говорит о явном оскудении в среде питерских интеллектуалов. Уильям Голдинг (1911–1993) – один из великих писателей двадцатого века, фигура, равная Хемингуэю, Ремарку, Торнтону Уайлеру и, если угодно, нашим Булгакову и Солженицыну. Впервые я познакомился с ним в далекой юности, прочитав в журнале «Вокруг света» его роман «Повелитель мух». Будучи молодым и глупым, я воспринял Голдинга как писателя-приключенца.

Спустя много лет мне удалось приобрести сборник его романов «Шпиль» (М.: Прогресс, 1981 г.), где были три вещи: «Повелитель мух», «Наследники» и «Шпиль». Прочитав их, я понял, сколь велик, самобытен и мудр этот автор. Можно сказать, что он трудился в редком жанре притчи, облекая ее в одеяния исторической повести. Есть у него повествования о Древнем Египте, о Риме и Греции, о доисторической эпохе, но это всегда притча – то есть нечто такое, где говорится о всечеловеческих и вневременных ценностях. Пересказывать его вещи бесполезно, и я этого делать не буду. Советую его почитать.

Даниил Гранин. Вечера с Петром Великим. М. – СПб.: изд-ва «Центрполиграф», «МиМ-Дельта», 2009, 447 стр., тираж 3000 экз.

Андрей Буровский. Россия, которая могла быть. Изд-во «ОЛМА-ПРЕСС», 2005, 509 стр., доп. тираж 3000 экз., и другие книги А. Буровского об эпохе Петра Великого.

Гранин – крупный писатель, Буровский – ученый-историк и философ, тоже писатель, и их книги я прочитал с большим интересом. Оба автора пишут о Петре достаточно подробно и откровенно, не обходят «острые углы» – зверства Петра, его пьянство, сексуальную распущенность и т. д. (хотя Буровский, конечно, описывает эти фокусы с большей детализацией). Однако взгляды Гранина и Буровского на личность Петра диаметрально противоположны.

Гранин считает его гением, вытащившим Россию из болота застоя; всякие же причуды объясняет жестокостью эпохи и тяжелым детством (был свидетелем убийств, напуган стрелецким бунтом и т. д.). Мне показалось, что у Гранина проходит и такая мысль: гениальную личность нельзя оценивать с обычных общечеловеческих позиций, ибо нам, малым, не дотянуться до помыслов великих, не осознать масштабы творимого ими добра и зла.

Что до Буровского, то он к Петру беспощаден и считает его душевнобольным извергом, который нанес России огромный вред, ощущаемый до сих пор. Это доказывается не только анализом деяний Петра, но в более широком контексте.

Буровский рассматривает допетровскую эпоху, весьма положительно характеризуя ситуацию в России (она была вовсе не застойной), собственно петровское время и эпоху его ничтожных преемников (вплоть до Екатерины Великой).

Все это описано очень убедительно, на базе фактического материала о состоянии экономики страны, ее культуры, политики, военного дела, развития торговли и промышленности. Буровский утверждает, что, если бы не случай, отдавший власть бесноватому правителю, мы бы имели сейчас совсем другую Россию.

Но это уже из области фантастики. Что же касается оценки личности Петра I, то аргументы ученого-историка представляются мне более вескими, чем версия писателя. Буровский прав: Петр был деспотом и извергом, закабалившим страну, ввергнувшим ее народ в рабство. Рабское миропонимание до сих пор доминирует в нашем обществе. Петр наглядно продемонстрировал, что высший – царь, генерал, начальник – может куражиться над низшим, топтать и унижать его, лишать достояния и жизни, не тревожась о совести и не боясь Бога. Хамство и безжалостность, которыми, к сожалению, отличаются наши люди, в значительной мере пошли от Петра.

Колин Маккалоу. Песнь о Трое. М. – СПб.: изд-ва «ЭКСМО», «Домино», 2009, 542 стр., тираж 10 000 экз.

Книга очень знаменитого автора – вспомните «Поющие в терновнике». На сей раз Маккалоу обратилась к гомеровскому сюжету, к событиям войны ахейцев с Троей. Я бы сказал, что ее роман написан в традиции Мэри Рено («Тезей») и Мэри Стюарт (трилогия о Мерлине и короле Артуре), суть которой в следующем: автор старается дать рациональное объяснение мифологическим событиям, что придает повествованию реальность, заставляет читателя верить сказочному действу. На мой взгляд, Рено и Стюарт справились с этой задачей лучше Маккалоу, сохранив в своих книгах таинственную патину мистики.

Маккалоу же все мистическое и божественное постаралась изгнать, насытив свой вариант Троянской войны не просто рационализмом, а реалиями войн XX века, которые велись не ради чести державы и не из-за прекрасных женщин, а сугубо по экономическим причинам. Это сильно снизило эмоциональную составляющую романа. У Маккалоу Елена Прекрасная – просто шлюха, Парис – мелкий бабник, Одиссей и Диомед – мужеложцы, Приам – глупый старый властолюбец, Менелай – плаксивый обманутый супруг, Агамемнон – кукла, которой вертит Одиссей, и даже Ахилл на героя не очень похож. К тому же все персонажи – лицемеры, лишенные искренней веры в богов, а лишь декларирующие ее перед народом и войском. Эта нарочито «невозвышенная» трактовка персонажей и событий сыграла с Маккалоу плохую шутку: при чтении ее романа волей-неволей вспоминаешь «Илиаду», и становится очевидным, кто из двух авторов велик, а кто много-много мельче.

Я не хочу сказать, что Колин Маккалоу написала плохую книгу, но убежден, что книга могла быть гораздо лучше. Во всяком случае, по тем ожиданиям, какие предъявляются к автору «Поющих в терновнике».

Александра Романова. Кукольник., СПб.: изд-во «Геликон Плюс», 2008, 203 стр., без указания тиража.

Эта книга досталась мне, потому что 27 апреля 2010 года мы принимали Романову в члены нашего писательского союза. И приняли с большим удовольствием. Я подозреваю, что Романова издала книгу за свой счет, ибо в «Геликон Плюс» так принято. Это очень печально. Я знаю и других женщин-писателей с хорошими текстами, которым в печать никак не пробиться. Пишут они, как Романова, не басни в стиле Юлии Шиловой, а серьезную, иногда трагическую прозу. Я бы назвал это женским городским романом, ибо автору-мужчине так не написать. Отчасти эти дамы выдумывают, отчасти пишут о своей реальной судьбе, и сразу видно – есть им что сказать. Читатели тоже нашлись бы, хоть на три тысячи тиража, а вот издателей нет. Печально!

Героиня Александры Романовой – тоже Александра Романова, молодая женщина, талантливый художник кукольного театра. Работы нет, перебивается в Питере случайными заработками. И вдруг приглашают ее на периферию для участия в постановке конкурсного спектакля. Едет она туда и делает этот спектакль, делает как сценарист, режиссер и художник, душу вкладывает, и ее спектакль получает на конкурсе премию. Только он уже не ее, другой приписался режиссер, ему и слава, а ограбленной Саше Романовой – волчий билет за неуживчивость. С тем она и возвращается в Петербург.

Грустная и очень реалистичная история, но написано так, что не остается тягостного чувства и даже злости на мерзавцев, обокравших героиню. Для себя я подвел такой итог: ну, обокрали, и черт с ними, с бездарями! Счастья все равно им не будет. А у Саши остается ее талант, ее обаяние, ее молодость. Разве это не главное?

Уверен, Саша себя еще покажет. И Александра Романова тоже.

Примечания

1

Я пересказал сюжет книги «Кукольник» молодой петербургской писательницы Александры Романовой (СПб, изд-во «Геликон Плюс», 2008). Как видите, ей удалось опубликовать свое произведение. Так что и вы не должны терять надежду. – Прим. авт.

2

В четвертой части будет подробно рассмотрена градация персонажей: главные герои, персонажи второго плана, персонажи третьего плана, упоминаемые личности. – Прим. авт.

3

Греческий роман. – М.: Правда, 1988. – Прим. авт.

4

* Сергей Андреев. Многоликое одиночество: Сборник. – СПб.: БЛИЦ, 2001. Публикуется с разрешения автора. – Прим. авт.

5

Цит. по: Хотчнер А. Э. Папа Хемингуэй. – М.: Текст, 2002. С. 349.

6

Образ жизни (лат.).

7

1 Филип Фармер, известный американский фантаст, писал книги о Тарзане, придуманном Эдгаром Берроузом, и Филеасе Фогге, герое романа Жюля Верна «Вокруг света за восемьдесят дней». Еще более яркий пример – Конан Варвар, творение Роберта Говарда; истории о нем пишут до сих пор, и они составили огромную серию. Также упомяну роман Маргарет Митчелл «Унесенные ветром», чьи персонажи перебрались затем в «Скарлетт» Александры Рипли. – Прим. авт.

8

Буду благодарен, если читатели сообщат об учебных заведениях, которые остались мне неизвестными. Но подчериваю: речь идет не о студиях, а о курсах, на которых дается образование в течение года или двух лет (с защитой и выдачей диплома государственного образца). – Прим. авт.

9

Недавно на наш телеэкран вышел превосходный исторический сериал «Столпы земли», снятый по роману Кена Фоллетта (также продается на диске). Думаю, большинство читателей познакомились с Фоллеттом по этому фильму. – Прим. авт.

10

Храните благоговейное молчание. – Прим. авт.

11

К сожалению, мне не известно, изданы ли книги Маргулис, Вайнберга и Уилсона на русском языке. – Прим. авт.

12

Имеется в виду археологический роман «Боги, гробницы, ученые». Книга, безусловно, занимательная, однако не лишенная нелепостей – полагаю, связанных с тем, что автор – не ученый, а журналист. – Прим. авт.

13

Вспомним хотя бы прекрасную книгу Войскунского и Лукодьянова «Очень далекий Тартесс». – Прим. авт.

Content

Михаил Ахманов
Литературный талант: Как написать бестселлер

Предисловие. Обращение к читателю

Часть I. Психология литературного творчества

Глава 1. Особенности и опасности профессии сочинителя

Глава 2. Почти мистическое искусство

Часть II. Жанры

Глава 3. Понятие о жанрах. Тематические жанры

Серьезная проза

Исторический жанр, или жанр исторического романа

Приключенческий жанр

Фантастика

Детектив

Хоррор и мистика

Любовный роман

Сатира и юмор

Глава 4. Жанры романа, повести, рассказа

Характеристика крупной и малой жанровых форм

Что выбрать?

Часть III. Архитектоника литературного произведения

Глава 5. Идея

Глава 6. Развитие идеи в сюжет и фабулу

Глава 7. Композиция. Сюжетные линии, сцены, главы, части

Глава 8. Схемы конструирования произведения

ОДНОЛИНЕЙНАЯ СТРУКТУРА

ДВУХЛИНЕЙНАЯ СТРУКТУРА

МНОГОЛИНЕЙНАЯ СТРУКТУРА

ОДНОЛИНЕЙНАЯ СТРУКТУРА, ВАРИАНТЫ

Глава 9. Конфликт и гармония

Конфликты

Гармония

Глава10. Тайна и острые сцены

Тайна

Острые сцены

Часть IV. Персонажи

Глава 11. Классификация персонажей

Глава 12. Главный герой

Глава 13. Персонажи второго и третьего плана

Глава 14. Диалог и монолог

Часть V. Текст

Глава 15. Язык и стиль

Глава 16. Слово и текст

Глава 17. Выразительность текста

Часть VI. Дополнения

Глава18. Обзор литературы

Глава 19. Обучение

МОСКВА, ЛИТЕРАТУРНЫЙ ИНСТИТУТ им. ГОРЬКОГО

МОСКВА, ИНСТИТУТ ЖУРНАЛИСТИКИ И ЛИТЕРАТУРНОГО ТВОРЧЕСТВА

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ КУЛЬТУРНЫХ ПРОГРАММ, ЛИТЕРАТУРНЫЕ КУРСЫ

МОСКВА, УЧЕБНЫЙ ЦЕНТР ИНСТИТУТА КНИГИ

МОСКВА, КИНОШКОЛА CINEMOTION

Глава 20. Авторское право и издательский договор

Литература

Пособия по литературному мастерству

Справочники, словари, энциклопедии и другие полезные книги

Приложение. Статьи и заметки о книгах

Возможный источник идей для научной фантастики

Список литературы

Размышления о детективе

Заметки о прочитанных книгах

Примечания