Клуб любителей фантастики

2006

Антология

№ 1

Андрей Буторин

СУМЕТЬ УСЛЫШАТЬ

Говорят, у каждого человека на Земле есть двойник. Он так же мыслит, как ты, тому же радуется, о том же грустит. Вы даже похожи с ним, как две капли воды. Но если так, почему мы не встречаемся друг с другом? Может, все это сказки, пустая болтовня? А может, все дело в том, что живут наши двойники в другом измерении? Или в другом времени. Или вообще на другой планете… А что если двойник — это вовсе не чужак, а тот же ты, просто человек — не «штучное» существо, живущее «здесь и сейчас», а нечто большее — раскинувшееся во времени и пространстве сплетение нитей, многомерная ткань единого разума — поистине божественное творение, существующее «везде и всегда»? Но каждая отдельная ниточка не знает о том, что их много, что они — часть целого. Так должно же найтись какое-то средство, способное дать человеку возможность понять, кто он на самом деле, почувствовать присутствие прочих «нитей», увидеть то, что видят они, услышать то, что они слышат, жить в гармонии с самим собой и в одной тональности со всем остальным миром! А может, это средство уже нам дано, только мы не умеем им пользоваться: смотрим, но не видим, слушаем — и не слышим?

…Уикее проснулся от гулких ударов собственного сердца. Он даже испугался сперва, что этот громкий стук разбудит маму. Но сознание выпуталось из липких нитей сна окончательно, и Уикее вспомнил, что мамы нет. Давно нет… А потом он понял и то, что грохочет вовсе не сердце Звук доносился с улицы, из проема окна. Теперь Уикее узнал его: так вибрирующе-резко, скрипяще-надтреснуто мог грохотать лишь один предмет в деревне — сигнальный дусос. Обрубок ствола дерева с тем же названием, после того как из него удаляли волокнистую съедобную мякоть, а оболочку высушивали, при ударе по нему палкой гремел, будто куча булыжников, летящих с крутой горы. И его громыхание можно было услышать далеко за пределами деревни.

Парень поморщился — от скрипучего грохота заныли зубы. Уикее и сам делал дусосы, конечно, не такие огромные — в рост человека, как этот, зато и звучавшие не столь противно. Наоборот, Уикее тщательно выбирал стволы нужной ширины, подгонял длину, с тем чтобы каждый дусос издавал красивый звук и чтобы каждый звенел по-своему. Парнишка глянул вверх и улыбнулся. Два десятка толстых деревянных трубок свисали с потолка, ожидая, когда юный хозяин пробежится по их звонким бокам крепкими палочками.

Уикее никому не показывал, как он это делает, даже старшему, самому близкому другу — Аорее. Почему — он и сам не мог ответить. Скорее всего, потому, что так не делал никто в деревне, а раз это не нужно никому из взрослых, значит, это бесполезное занятие, детская игра. Впрочем, дети тоже не забавлялись ничем подобным. Во всяком случае, Уикее об этом не знал.

Правда, он выдумал еще одну забаву. Если срезать молодой, тонкий побег дусоса, освободить его от мякоти и дуть поперек среза, зажав другой конец пальцем, то получался веселый звонкий свист. Уикее просверлил острым камнем дырочки рядком в небольшой деревяшке, подобрал несколько разных по толщине и длине дудочек и вставил их в отверстия, выровняв по верхним краям, а нижние концы трубок заткнул пробками из коры. Теперь можно было дуть, быстро поднося к губам трубочки, и звуки при этом получались очень интересные.

Свою игрушку Уикее показал друзьям, но им она почему-то совсем не понравилась. Зато ему самому доставляло огромное удовольствие играть на маленьком дусосе, только теперь он это делал, лишь когда оставался один Однажды его застал за этим занятием Аорее и тоже не смог понять смысл непривычной забавы. Хорошо хоть смеяться не стал.

Но сигнальный дусос не был игрушкой. По нему мог стучать только взрослый и только тогда, когда нужно было сообщить что-то важное людям или предупредить жителей о грозящей опасности. Обычно по дусосу били, когда в деревне вспыхивал пожар или когда домашней живности угрожал очередной набег стаи азоргу.

Уикее высунулся по пояс в окно. Покрутил головой, принюхался. Дымом не пахло. Даже очаги возле хижин не дымили — видимо, было еще очень рано, все жители до тревожной побудки спали. Уикее зевнул. Ему тоже хотелось спать. Но, видно, теперь долго не придется. Ведь не зря кто-то всех разбудил! Вряд ли он хочет сообщить заурядную новость — вроде того, что состоится чья-то свадьба, или родился очередной житель, или, наоборот, умер. Для таких вестей ночь не годится, обычно такие новости сообщаются днем, ближе к вечеру, когда все уже вернутся с работ, отдохнут, насытятся.

Значит, азоргу? Уикее опять закрутил головой. Нет, так просто азоргу не увидишь! Они быстрые, юркие и очень хитрые. То прижмутся к самой земле, станут одного с ней цвета и шустро завьются над ней на гибких и сильных лапах; то застынут, прижавшись к стене ли, дереву ли, камню — ни за что не отличишь зверя от части хижины, ствола или скалы, пока не подойдешь к нему вплотную.

Уикее убрал из окна голову, сел на лежанку, почесал лохматую макушку, еще раз зевнул, тряхнул черными космами, прогоняя сон окончательно, и наконец-то принял здравое решение: чем гадать, лучше сразу пойти на деревенскую площадь и все узнать. Он привычно сунул за пазуху маленький дусос, с которым никогда не расставался, и выскочил из хижины.

К площади уже подтягивался народ. Шли молча, устремив напряженные взгляды вперед, откуда все еще раздавались звуки дусоса. Многие из мужчин несли копья, пращи, луки — мысль о нападении азоргу пришла в голову не одному Уикее. Женщин было мало, большинство из них остались дома с детьми. Лишь одинокие да самые любопытные семенили по улочкам, торопясь выслушать новость и тут же разнести ее по деревне. В общем-то всем жителям и не требовалось идти к дусосу — достаточно было десятка-другого таких вот добровольных «вестниц».

Быстро, почти бегом приближаясь к деревенской площади, Уикее издали вглядывался в человеческую фигурку, неустанно колотящую палкой по дусосу. Но народ все прибывал на площадь и заслонял сигнальщика от взора Уикее. Тот успел лишь заметить, как в такт ударам раскачивается огненно-рыжая голова. Прежде чем смог разглядеть лицо, Уикее по этой приметной шевелюре узнал своего старшего друга. Поняв, что перед ним Аорее, мальчик невольно замедлил шаг. Как же так? Ведь его товарищ находится сейчас в тревожном дозоре у входа в долину! Сам Уикее был еще слишком молод для этой почетной обязанности, но все взрослые мужчины, сменяясь каждые сорок суток, охраняли родную деревню. Окруженная кольцом неприступных гор, она была уязвима в одном единственном месте — там, где это кольцо разрывалось ущельем. Что же могло случиться на дальнем том рубеже?

Протискиваясь между более расторопными односельчанами, Уикее подобрался наконец к самому дусосу. Поднял глаза на друга — и вскрикнул от ужаса! Юноша чудом держался на ногах. Левый бок его был распорот, и из страшной кровавой раны торчали белые обломки ребер. Аорее пошатнулся и выронил из рук палку. Он с трудом поднял голову и мутным взглядом пронзительно зеленых глаз обвел площадь.

— Беда-а… — прохрипел юноша. — Страшная сила… Черные воины! Много… Спасайтесь! Берите детей и бегите в горы!

— Но старикам не забраться на скалы, — послышалось из толпы, — многим женщинам тоже!

— Так хоть кто-то сумеет спастись! — собрав силы, выкрикнул Аорее. — Иначе — погибнут все… Бегите! Скорее! Черные воины близко! — Юноша покачнулся снова и на сей раз не смог удержаться на ногах, рухнул в серую пыль, обильно политую собственной кровью.

Люди начали разбегаться, лишь Уикее бросился на помощь другу. Хотя какая от него теперь помощь? Аорее умирал, это было понятно даже ему, подростку. Парень заплакал и опустился на колени перед другом.

— Аорее, Аорее! — провел он ладонью по огненным волосам, слипшимся от крови и заалевшим оттого еще сильнее.

— Не покидай меня, друг! Ты ведь один у меня остался на всем свете! Как же я без тебя?

Юноша раскрыл наполненные болью изумрудные глаза и прошептал вдруг то, что меньше всего ожидал услышать Уикее:

— Помнишь, ты свистел на смешной игрушке? Она у тебя с собой?

Уикее кивнул, не в силах сказать ни слова от подступившего к горлу кома, и вынул дусос.

— Поиграй… Как ты делал… — Аорее закашлялся, выплевывая кровавые сгустки. Потом, часто и хрипло дыша, одними глазами указал на дусос в руках Уикее и кивнул.

Парнишка поднес к губам ряд деревянных трубочек и заиграл. Получалось у него плохо, потому что дрожали руки и от слез перехватывало горло. Но он все играл и играл, пока умирающий друг не протянул вдруг к нему ладонь, словно пытаясь отобрать дусос.

— Аорее? — испуганно отпрянул Уикее.

— Я узнал… — прохрипел Аорее. — Я понял… Смерти нет!.. Передай маме, что Юрка… — Старший друг уронил вдруг голову набок и замолчал. И Уикее увидел, что прямо посередине лба у того торчит тонкое древко с черным опереньем. Миг спустя такая же черная стрела пробила его собственный затылок.

…Уикее выбежал из леса на окраину городка и замер перед пологим спуском, облепленным домишками с садиками-огородиками. Спуск вел к блестевшей внизу реке. Название города Уикее слышал, но забыл. Да это было и не важно. Куда важнее оказалось неожиданное знание того, что его зовут вовсе не Уикее! Впрочем, Уикее — тоже его имя, но какое-то полузабытое, ненастоящее, словно вычитанное из книг или услышанное во сне. А сейчас его звали Димкой, и он убегал… от кого?

Голова парня закружилась, и он сел прямо в густую траву возле черного покосившегося забора. Так, его зовут Димка. Димка Гликовский. Глюк — так называли его друзья еще из той жизни, при маме, и он не обижался на это прозвище, ведь Глюк — композитор, а музыка значила для Димки очень много. И в той, счастливой жизни, и в этой… «И в моей, — подумал Уикее, — только я не знал, что это называется музыкой».

Теперь он помнил и себя-Уикее, и себя-Димку одинаково хорошо. Это было неприятно и даже страшно, но две личности быстро сплетались в одну, и страх уходил, словно вода сквозь песок, поскольку Уикее-Димка вдруг понял, что так и должно быть. Знание это пришло к нему не откуда-то извне — оно будто всегда жило в нем, только таилось до времени в дальних закутках разума. А называть он себя решил все-таки Димкой, ведь он находился сейчас на Земле, Димкиной родине.

Та его часть, что недавно принадлежала Уикее, вспомнила вдруг про Аорее, перед глазами возникло черное оперение стрелы, торчащее из-под рыжей челки. Димка вскочил было, но тут же снова опустился в траву. Что толку вскакивать и даже бежать? Теперь хоть забегайся — друг мертв. Тем более, туда, где жил Уикее, не добежать. А побегать и так пришлось вволю. Сил больше нет!

Димка оглянулся на веселый с виду, беленький и чистый березнячок, из которого он только что выпрыгнул, словно заяц. Нет никаких гарантий, что сейчас оттуда не выскочат и волки. И не серые четвероногие, а такие же внешне создания, как он сам, но куда для него опаснее, чем зубастые хищники. Те, в худшем случае, его просто съедят, а эти…

Хотя те, кто за ним гонится, еще не волки — волчата. А точнее — шакалы. Детдомовские старшеклассники, которых науськали на него настоящие звери: директор Семирядов по прозвищу Семерка и классная воспитательница Дорофеева. Димка страдальчески сморщился, лишь представив эти ненавистные лица. По исцарапанной ветками щеке скатилась слезинка. Нет, пусть его лучше и впрямь загрызут волки, но в детдом он больше не вернется!

Вот бы оказаться сейчас снова в деревне, атакованной Черными воинами! По крайней мере, они — настоящие враги, их можно и даже нужно убивать без зазрения совести! Стоп… А как он попал сюда? Не Димка, который, понятно, прибежал на своих двоих, а Уикее, который совсем недавно сидел возле раненного старшего друга? Он играл на дусосе! Может, в этом все дело? Может, сделать это снова?

Уикее — теперь все-таки больше Уикее — полез было за пазуху, где хранил свистящую игрушку. Но на нем была вовсе не серая куртка из грубой ткани, а дешевая линялая рубашка в бледную серо-зеленую клетку. И все-таки он (теперь уже точно Димка) расстегнул верхние пуговицы и сунул руку под ткань. Ведь он-то, Димка, знал, что дусос там. Вернее, не дусос, а флейта Пана, названная так по имени древнегреческого шаловливого бога. Но по сути своей это был тот же дусос.

…Собственно, с флейты и начешись его неприятности… Нет! Настоящие неприятности начались, конечно, раньше, когда умерла мама. Хотя какие же это неприятности? Это горе, беда, трагедия! И мамина неожиданная смерть, и детский дом, куда, за неимением близких родственников, его сразу же определили. Но если с тем, что мамы больше нет, он смириться так и не смог, то к детскому дому надеялся все же привыкнуть и бедой его поначалу не считал.

А зря. Там все было бедой. Но самое страшное, те люди, которые призваны если не заменить детям родителей, то хотя бы стремиться к этому, на деле поступали совсем по-другому. Для кого-то из них дети были досадной помехой, которую они терпели как неизбежность (и, надо сказать, их Димка тоже соглашался терпеть), но были и те, для кого воспитанники являлись злейшими врагами, просто по определению, безо всяких причин (как говорится, без объявления войны).

А дети… Дети были разными. Но разве можно остаться чистым, добрым и нежным (даже если ты был таким изначально) в атмосфере злобы и ненависти, подлости и страха? Димка выбрал не лучший, наверное, способ защиты — он ушел в себя, сжался в тугой комок, оброс колючками, словно ежик, сам не замечая, что берет на вооружение то, что не принимает в других, — злобу и ненависть. Нет, были, конечно, ребята, по крайней мере, нормальные внешне, к которым Димка потянулся вначале, но подружиться так ни с кем и не смог — наверное, его быстро растущие колючки уже не пускали к нему никого.

И его единственным другом осталась флейта. Блокфлейта сопрано, деревянная «Venus», которую когда-то подарила ему мама.

Флейта сразу вызвала насмешки у детей. Изо всех музыкальных инструментов здесь признавалась лишь раздолбанная гитара, на которой под дешевый «контрабандный» портвейн вечерами бренчали старшие ребята, жалобно воя примитивный «блатняк».

А Димка играл сонаты Валентино, Гортона и Перселла, очень любил «Одинокого пастуха» Джеймса Ласта, а больше всего на свете — мелодию из кинофильма «Генералы песчаных карьеров» Луиса Оливейры. Он никогда не играл при ребятах, всегда старался найти укромный уголок, и стоило появиться рядом хоть одному человеку — сразу прятал флейту. Но разве можно надолго остаться одному в таком людном месте, как детский дом? И все же Димке хватало даже трех-четырех минут, чтобы словно глотнуть свежего воздуха свободы, вспомнить тепло родного дома, нежность маминых рук… Все это, и даже больше, дарила ему флейта. В ее музыке жил целый мир — прекрасный, желанный, но такой недоступный!

И однажды этот мир был разрушен. В самом буквальном безжалостном смысле. Утром, как обычно, Димка сунул руку в прикроватную тумбочку, чтобы коснуться друга, поздороваться с ним. А пальцы нащупали лишь острые щепки. Димка не сразу и понял, что это такое, он не мог осознать, что такое возможно… Лишь когда он вынул самый крупный обломок и увидел на нем игровое отверстие, то наконец осознал, что произошло. Но все еще не мог понять, как могло случиться такое, что стало причиной гибели флейты? Пока не грохнул сзади мальчишеский многоголосый хохот. Димка быстро обернулся. На щеках его блестели слезы, что придало издевательскому смеху пущей громкости и разнузданности. Смеялись все, даже те, с кем он хотел подружиться. И тогда Димка встал, сжимая в руке острый деревянный обломок и шагнул к злобно гогочущей толпе. Взмах руки снизу вверх — и хохот заглушился истошным визгом. Остальные разом смолкли, отпрянули от вопящего. А бритый под «ноль», в подражание «настоящим браткам», старшеклассник продолжал верещать, глядя на торчащий из бедра осколок флейты, вокруг которого по вытертой до белизны ткани джинсов расплывалось темно-бордовое пятно.

Димку на трое суток посадили в карцер — бывший туалет, где раньше хранила ведра и швабры уборщица. Эту каморку сметливый директор догадался приспособить для «воспитательных» нужд. Два раза в день — утром и вечером — Димке приносили кружку воды и кусок черствого хлеба. Но самым страшным испытанием оказались не голод и жажда. Стоял конец ноября, и из-под двери тянуло мокрым холодом, отчего лежать и сидеть на ледяном бетонном полу становилось невыносимо. Димка старался подольше стоять, но подгибающиеся от голода ноги быстро уставали, и он опять садился на бетон. В результате он заработал воспаление легких, проболел почти всю зиму и, затаив в сердце еще большую злобу, решил при первой же возможности отсюда бежать.

А в конце февраля произошло одно неприметное событие, которое брызнуло в заледеневшую Димкину душу лучиком света…

Как бы ни были жестоки условия детского дома, как ни презирали детей учителя и воспитатели, но определенные «культурно-массовые мероприятия» им все же приходилось проводить — ведь приезжали к ним и проверки, велась какая-то отчетность, которую не всегда удавалось «срисовать с потолка». В театры, конечно, никто детей водить не собирался, а вот к ним в детский дом как-то приехал студенческий ансамбль исполнителей латиноамериканского фольклора. Почему именно такой, непонятно. Наверное, студенты запросили небольшую плату, а что именно они будут играть, воспитателей волновало меньше всего.

Димка шел в актовый зал с неохотой. А когда началось выступление — забыл обо всем: где он, что с ним… Не существовало больше ненавистного детского дома, злобных учителей, жестоких детей. Вокруг него распахнула свои объятия Вселенная, вытеснив все наносное и мелкое, поглотив его, растворив в себе, подарив ощущение счастья в чистом виде.

Особенно покорила его многоствольная флейта, которая у латиноамериканских индейцев носит название сампоньо, о чем рассказали после концерта артисты. Димка попросил показать ему флейту поближе. Очкастая Дорофеиха, классная воспитательница, сразу зашипела на него, но веселая худенькая студентка-флейтистка в цветастом балахоне и блестящих монисто на шее засмеялась и спрыгнула со сцены в зал.

— Да почему нет? Пусть мальчик посмотрит!

Она протянула Димке неровный снизу «заборчик» из трубок разной толщины, скрепленных между собой деревянными, обвязанными тесьмой с «индейским» орнаментом пластинами, и пояснила:

— Такие флейты не только у индейцев есть. Даже на Руси на них играли! Кувиклы, или кувички еще, назывались. А вообще эта флейта носит классическое название «флейта Пана». Знаешь почему?

Димка покачал головой, не отрывая глаз от сампоньо Девушка звонко и мелодично, словно и сейчас играла на флейте, заговорила «былинно-сказочным» голосом:

— Жил-был в Древней Греции бог такой — Пан его звали. Ноги у него, как у козла были. Да и весь он не сильно от козла отличался: пьянствовать любил, танцы-шманцы всякие с веселыми девицами. А однажды встретилась ему в лесу прекрасная нимфа по имени Сиринкс. Пан к ней и так, и сяк, а красавице этот козел, понятно, не понравился. А тому неуважение такое к собственной персоне не по вкусу пришлось. Он нимфу — хвать! А та вырвалась и побежала. Пан — за ней. Ноги-то козлиные, бегают быстро. Почти уже догнал нимфу, но взмолилась Сиринкс отцу своему — речному богу: «Спаси меня, батюшка, от посягательств урода страшного, наглеца козлоногого!». А отец-то всего лишь речной бог, не ахти какой всемогущий, только тем и смог дочурке помочь, что превратил ее в тростник. Козел Пан тот тростник срезал и сделал из него многоствольную флейту. И играл на ней с тех пор, продолжал над девушкой измываться… А никто и догадаться не мог, что не флейта это поет, а сладкоголосая нимфа Сиринкс. Между прочим, в самой Греции до сих пор эту флейту так и называют — сиринкс. — Студентка потрепала Димку по голове и забрала у него инструмент.

И Димка «заболел» флейтой Пана. Во что бы то ни стало он решил сделать себе такую. То есть, не совсем такую. Та флейта, «индейское» сампоньо, обладала особым звуковым строем — пентатоническим. Димка три года, до маминой смерти, ходил в музыкальную школу и знал, что пентатоника — это такая особая гамма из пяти нот. В музыке у индейцев, как и у китайцев, нет полутонов. Есть только тон и полтора тона. Этот строй звучит так, как если на фортепьяно или рояле играть только на черных клавишах. Любой набор нот на такой флейте складывается в древнюю индейскую песню — закрой глаза, и ты уже в Андах. Зато подбирать на пентатоническом сампоньо известные мелодии — бесполезно.

Это Димку не устраивало, и он решил смастерить либо диатоническую флейту (как если бы на рояле были только белые клавиши), либо с хроматическим строем, в котором есть все тона и полутона. Правда, в последнем случае пришлось бы пожертвовать диапазоном, ведь даже в одной октаве двенадцать звуков, значит, и трубочек надо столько же, а если делать флейту хотя бы на пару октав — это уже целый забор из трубок получится!

Но для начала надо было эти трубочки найти. Димка вспомнил, что возле заброшенного пруда неподалеку от детдома он еще осенью, как приехал сюда, видел заросли тростника. Теперь пруд и мелкая растительность вокруг были покрыты снегом, и тростник торчал из сугробов, как иглы дикобраза. Отдельные стебли были выше Димки раза в три, если не в четыре, и в нижних коленах — такой толщины, что руками не переломишь. Пришлось Димке на уроке труда «нечаянно» сломать полотно ножовки по металлу и заныкать под стельку ботинка обломок.

Во время прогулок он каждый раз шел к пруду, благо тот находился в «разрешенной» зоне, и пилил, пилил, пилил тростник на колена. Приносил в детдом небольшими партиями, выкладывал сушиться на пожарный ящик, чтобы не было видно снизу, потом тщательно шлифовал внутренние поверхности каждой трубочки шкуркой-«нулевкой», намотанной на карандаш, и складывал в тумбочку.

Когда один из ее ящиков оказался забит трубочками разной длины и толщины, Димка стал подбирать их по звучанию для будущей флейты. Для этого он набрал винных пробок возле беседки, где пьянствовали старшеклассники и подрезал их заточенным ножовочным полотном по размеру. Потом затыкал один конец трубки и дул, регулируя звук глубиной заталкивания пробки.

Самым сложным оказалось найти первую трубку, с нотой «до» (Димка все же решил делать флейту с хроматическим строем, хотя бы октавы на полторы). Дальше дело пошло быстрее. Сравнивать звуки ему было не с чем, приходилось полагаться на слух. Настроив очередную трубку, Димка заливал пробку расплавленным парафином от свечи (в детдоме частенько вырубалось электричество, так что свечки имелись) и откладывал в отдельный ящик тумбочки.

В итоге он отобрал семнадцать трубочек — десять диатонических, от «до» первой до «ми» второй октавы, и семь пентатоник. Флейту он решил собрать двурядную, иначе она бы получилась очень широкой. Каждый ряд он уложил на пару тонких плоских щепок и обмотал изолентой, а потом той же изолентой скрепил оба ряда меж собой.

Между задумкой и реальным ее воплощением прошло полтора месяца, была уже середина апреля, вовсю сияло весеннее солнышко, распускались листья, зеленела трава.

Димке не терпелось испытать свое творение. Еле дождавшись времени прогулки, он помчался к пруду, словно тростник, из которого была сделана флейта Пана, тянул его к месту, где когда-то рос.

Димка дрожащими руками поднес к губам инструмент и дунул, как его учили при игре на блокфлейте, издавая звук «ту». Флейта откликнулась вялым, глухим звуком. Димка растерялся сначала, но быстро взял себя в руки и принялся экспериментировать. Он пожалел, что не спросил у той студентки, как же играют на этих флейтах! Впрочем, Димкина настойчивость, музыкальный слух и кое-какой опыт сделали свое дело. Димка наконец понял, как надо играть! Во-первых, дуть нужно было не грудью, а диафрагмой; каждый звук должен буквально выскакивать из живота. Во-вторых, звук «ту» здесь не годился; движение гортани должно быть таким, как при звуке «фу» или «фух».

Димка издал первую складную трель, и теплая, щекочущая нервы вибрация понеслась от головы по всему телу, достигая каждой его клеточки, раздвигая границы сознания до размеров Вселенной.

Теперь он приходил сюда каждый день, даже на пять — десять минут, и играл, играл… В остальное время он тоже не расставался с флейтой, держа ее возле тела за пазухой. Лишь на ночь флейту Пана приходилось оставлять в тумбочке, и Димка по нескольку раз за ночь просыпался, чтобы проверить, в порядке ли его тростниковая подруга.

Беда пришла, откуда Димка ее совсем не ждал. В начале июня, накануне отъезда лучших учеников в какой-то захудалый лагерь отдыха (в то время как всем остальным предназначалась работа на приусадебном участке детдома и прочая хозяйственная нудятина), директор устроил что-то вроде линейки. Учащихся выстроили во дворе, зачитали приказ о награждении отличившихся путевками в лагерь, поздравили, а потом стали «выявлять недостатки».

Димка слушал вполуха — учился он средне, но без ощутимых провалов, так что ни поощрение, ни наказание ему вроде бы не светили. Поэтому, когда прозвучала его фамилия, он не сразу понял, о чем идет речь. А когда до него дошел смысл директорских слов, Димке показалось, что его столкнули с крыши, — так ухнуло сердце.

— У меня имеются сведения, — говорил Семирядов, — что некоторые наши воспитанники, вместо того чтобы помогать своим друзьям во всем, вместо того чтобы крепить дружбу — основу нашей общей детдомовской семьи, ставят свое «я» выше других, не считаются с мнением окружающих. Так, выпускник шестого класса Дмитрий Гликовский мешает соседям по комнате выполнять домашние задания, нормально отдыхать, дудя в какую-то свистульку. На замечания друзей он не реагирует, шумит еще громче… Все вы помните, как осенью на вежливую просьбу Вити Болотова перестать свистеть в свою дудочку ранним утром, когда все еще спят, Дмитрий нанес Вите серьезное ранение и был за это наказан. Очень мягко наказан; мы пожалели Пликовского, не стали вызывать милицию. И вот он снова взялся за старое… Гликовский! Что ты можешь сказать на это?

Димка стоял, опустив голову, в которой закипала бурлящая злоба. «Сволочи, — думал он, — скоты, ублюдки! Кто же донес на него Семерке? Кто эта гнида? Да они все тут такие! Любой рад нагадить!..» Оправдываться перед директором Димка не собирался. Он никогда, ни разу не играл при ребятах, но кто ему поверит? Да и унижаться он не хотел.

А директор разошелся; он уже кричал, размахивая руками и брызжа слюной:

— Молчишь?! А почему ты не молчал, когда тебя просили об этом друзья?! Гликовский, ты паршивая овца в стаде, та самая ложка дегтя в нашем коллективе! Я предупреждаю тебя в последний раз! Еще одна жалоба от учителей или учащихся — и нянчиться с тобой я больше не буду! А сейчас я назначаю тебя дежурным по дому на две недели! И быстро дай сюда свою дудку! — Семирядов протянул руку, но Димка не тронулся с места. — Ну?! — рыкнул директор, чиркнув по парню бритвенно-острым взглядом. — Я жду!

— Это не дудка, это флейта, — выдавил Димка. — Она в комнате.

— Живо неси! — гаркнул директор. — Одна нога здесь, другая там!

Димка рванул к зданию. Пока бежал — решение само вспыхнуло в голове: бежать! срочно! немедленно!!! Он и не подумал подниматься к себе в комнату, — да и зачем, если флейта была при нем? — а перебежал коридором на другую сторону дома, к окнам, выходящим в сторону пруда и зеленеющего за ним леса, распахнул оконные створки и перемахнул через подоконник…

…Димка достал из-под рубашки флейту Пана и заиграл незатейливую мелодию, ту самую, что он (точнее, Уикее) играл возле умирающего друга перед тем, как очутиться здесь.

Увы, чуда не случилось. Все осталось без изменений — и почерневший кривой забор, и узенькие улочки с частными скромными домиками, идущие вниз по склону, и петляющая внизу река, и каменные трех- и пятиэтажные здания городских кварталов за ней.

Димка еще раз тревожно оглянулся на прозрачно-светлый березняк. Одним видом своим этот радостный лесок настраивал душу на умиротворенно-созерцательные нотки. Трудно было представить, что оттуда может вынырнуть опасность. Правда, за березовой рощей начинался лес более «серьезный»; когда Димка пробегал по нему, под каждой темной высокой елью, за каждым мрачным раскидистым кустом ему мерещились злобные тени то ли зверей, то ли людей, которых он тоже относил к разряду хищников… Однако зловещего леса за белыми, чистыми стволами березок видно не было, и на сердце у парня стало не так тревожно. Да и погоня, если бы она продолжалась, уже непременно должна была его настигнуть. А раз ее нет, стало быть, его оставили в покое. Разумеется, не насовсем. Скорее всего, Семерка, встретив вернувшихся ни с чем старшеклассников, уже сообщил о его побеге в милицию.

Насколько Димка знал, городок, на окраине которого он переводил сейчас дух, был вторым по удаленности от детского дома. Если милиция не пошлет на поиски сразу несколько машин, что маловероятно, то у него есть немного форы. Хотя его поимка лишь дело времени, и как с умом использовать предоставленные ему часы, он не знал…

Наверное, в городе есть железнодорожный вокзал, а может быть, и речной. Но как он залезет в вагон или на палубу теплохода без билета? Такого опыта Димка, а тем более Уикее не имел. Если только выйти на шоссе и голосовать. Авось кто-нибудь и согласится подвезти его без денег. Вот только куда ехать? В Ростов, Воронеж, Москву? Димка кисло улыбнулся. А что его ждет в этих городах? Бродяжничество? Скитание по свалкам и помойкам, ночевки в подвалах и колодцах теплотрасс? Наверное, можно зарабатывать, играя на флейте. Но много ли этим заработаешь?

Димка встал и медленно побрел вдоль забора по колдобистой грунтовой дороге, которая незаметно превратилась в неширокую улочку с разбитыми дощатыми мостками по краям, где сначала редко, а потом один за другим стали попадаться бревенчатые, потемневшие от времени, совсем деревенские по виду дома. Улица шла почти параллельно склону, слегка загибаясь книзу, и идти было легко — лишь переставляй ноги. Что Димка и делал совершенно механически, не задумываясь о конечной цели, не смотря по сторонам, лишь изредка вздрагивая от нервного собачьего тявканья из-за очередного забора.

Только сейчас, прошагав уже с полкилометра, Димка заметил, что до сих пор держит в руке флейту. Сначала он хотел сунуть ее за пазуху, но потом передумал, поднес к губам. Опять же не задумываясь, стал что-то негромко насвистывать, пока не сообразил, что снова играет мелодию из «Генералов…». «Ну что ж, очень подходящая тема, — горько усмехнулся он. — Придется привыкать к жизни „в трущобах городских“!»

Димка топал прямо по центру улочки, благо ни одной машины или захудалого мотоцикла ему за это время не встретилось. Но вот впереди по всей ширине дороги распласталось лоснящееся жирное пятно недавней лужи, и парень шагнул на мостки, не переставая наигрывать любимую музыкальную тему. Неожиданно рядом скрипнула калитка, и Димка сделал пару быстрых шагов, чтобы не столкнуться с тем, кто из нее может выйти. Он, не оглядываясь, пошлепал дальше по пружинящим доскам, когда сзади его окликнули:

— Мальчик! Постой, мальчик!

Димка недоуменно оглянулся — кому он тут мог понадобиться? — и увидел стоявшую на мостках возле открытой калитки женщину. Она была одета по «деревенской моде» — темная юбка, выцветшая голубая кофта, светлый цветастый платок — и показалась ему сначала довольно пожилой, даже старой. Но подойдя ближе, он увидел, что женщина вряд ли много старше его мамы — ну, может, лет на пять — семь, — просто седая прядка, выбившаяся из-под платка, да морщины у плотно сжатого рта и возле глаз прибавляли ей лишние годы. Ну и одежда, конечно. А вот глаза у женщины были совсем молодые — голубые, блестящие, только уж очень печальные, словно насмотрелись в жизни такого, что в существование счастья и радости больше не верили.

— Мальчик, ты что сейчас играл? — спросила женщина, и в грустных ее глазах сверкнул лучик неподдельного интереса. — Что-то очень знакомое, а вспомнить не могу…

— Это из старого фильма, — ответил Димка. — «Генералы песчаных карьеров».

— А-а! — улыбнулась женщина и вдруг пропела, очень красиво и чисто, хоть и негромко: — Я начал жизнь в трущобах го-ро-одских…

Димка быстро поднес к губам флейту Пана и стал подыгрывать. Женщина закивала и допела куплет до конца, потом, не помня слов, промурлыкала пару тактов, махнула рукой и спросила:

— Куда-то спешишь?..

Димка пожал плечами и мотанул головой.

— Ну, пошли тогда в дом!

Димка не успел возразить, как женщина скрылась уже в проеме калитки.

Мальчик вошел в чистенькую, оклеенную бледно-желтыми, в цветочек, обоями комнату и нерешительно замер у порога. Женщина скрылась уже в проеме за узкой, облицованной белой потрескавшейся плиткой печью и загремела там посудой.

— Сейчас будем чай пить, — послышалось оттуда. — Ты проходи, не стесняйся!

Димка прошел к накрытому полосатой клеенкой столу возле окна и скромно присел на краешек одного из двух стульев. Кроме стола, в комнате еще был светлый старомодный сервант, за стеклом которого стояли рядками несколько фужеров и рюмок, пара вазочек и собранный «розочкой» чайный сервиз; громоздкий телевизор в углу на комоде, покрытый ажурной салфеткой; диван с деревянными облупившимися ручками. Над диваном висел тонкий выцветший коврик с копией картины Шишкина «Утро в сосновом лесу» (где медведей вписал художник Савицкий). А вот над ковром…

Димка от неожиданности поперхнулся и громко закашлял, не отводя обалдевшего взгляда от большой цветной фотографии в резной рамке, висевшей на стене чуть выше ковра. Черная ленточка наискось пересекала угол портрета, с которого — в форме десантника, в сдвинутом на самый затылок голубом берете — ему улыбался… Аорее! Ошибки быть не могло: огненно-рыжие волосы, а самое главное — изумрудные глаза, которые смотрят вроде бы на тебя, но в то же время и куда-то гораздо глубже, словно видят не только то, что доступно обычному взору. Да, это он — его старший друг, которого час (всего лишь час?) назад в последний раз видел Уикее.

В комнату с чайником и сахарницей в руках вошла хозяйка. Димка не успел сразу отвести взгляд от фотографии, и женщина по его обескураженному виду что-то поняла. Она задрожавшими руками поставила на стол сахарницу с чайником и бессильно опустилась на стул.

— Ты знал Юру? — прошептала она с непонятной надеждой. Глаза ее смотрели на Димку с такой мольбой, что соврать он ну никак не мог…

— Да, — так же тихо ответил Димка, отчетливо вспомнив предсмертные слова друга: «Передай маме, что Юрка…»

— Он погиб… — Женщина вроде бы просто сообщила это мальчику, но все же ему в этой коротенькой фразе послышался вопрос.

— Да, — снова сказал Димка и отвел глаза.

— Ты что-то знаешь! — Глаза женщины вспыхнули, она всем телом подалась к парню.

Димка мысленно заметался. Что же ему делать? Не рассказывать же этой женщине — Юркиной матери, в этом у него не было сомнений — про Аорее, про родную инопланетную деревню, про Черных воинов, убивших и там ее сына… Как он объяснит ей о жизни сразу в нескольких местах, временах и телах, если и сам толком в этом не разобрался? Если бы не присутствие в нем сейчас сразу двух сознаний — Уикее и Димки, — он бы, наверное, подумал, что все это ему только приснилось! А может, он просто сошел с ума… Ведь он слышал где-то выражение: «раздвоение личности», и оно явно не обозначало что-то хорошее.

Женщина словно прочла Димкины мысли. Она встала со стула, прошлась по комнате взад-вперед, села на диван, сложив на коленях все еще дрожащие руки, и сказала:

— Расскажи мне все, что тебе известно. Я поверю! Пойми, мне это очень надо знать. Юра — мой единственный сын!

Димка шумно выдохнул, затряс головой, все еще не решаясь открыть матери солдата правду. А вдруг это не более чем его больные фантазии? Да если и нет, разве во все это можно поверить? Женщина обязательно сочтет его сумасшедшим или, хуже того, циничным вруном. Ведь не понять ей, не понять! — Мальчик от волнения не заметил, что последнюю фразу прошептал вслух.

— Я пойму! — вскинулась женщина. — Я все пойму! Мальчик, дорогой… Я учительницей работаю, ты не думай, я не глупая!

— Учительницей? — невольно вырвалось у Димки.

— Ну да. Ты не смотри на мою одежку, сейчас каникулы, я по-простому и одеваюсь. А так я младших детишек в школе учу.

— А как вас зовут? — вырвалось у мальчика. Наверное, подсознательно ему хотелось потянуть время.

— Ой, мы и правда не познакомились! — всплеснула руками женщина. — Людмилой Николаевной меня зовут. А тебя?

— Я — Димка.

— Димочка, дорогой, расскажи мне про Юру! — В глазах женщины заблестели слезы, и Димка не смог больше тянуть. Будь что будет!

— Хорошо, — вздохнул он — Слушайте…

Пока Димка рассказывал — очень долго, про давно остывший чайник оба забыли, — Людмила Николаевна не произнесла ни слова. Она даже почти не шевелилась, словно боялась, что вспугнет мальчика и тот замолчит. Лишь глаза жили на ее лице собственной, отдельной жизнью: округлялись, щурились, загорались, начинали блестеть, подергивались дымкой печали…

Когда рассказ закончился и Димка устало откинулся на спинку стула, он уже знал, что Людмила Николаевна ему поверила — от первого до последнего слова Женщина встала с дивана, подошла к парню и положила сухую теплую ладонь на его черные волосы.

— Хочешь жить со мной? — спросила она очень спокойно, словно интересовалась, не налить ли ему чаю.

Димка вспыхнул, растерянный взгляд его заметался по комнате… Мальчик вскочил и, не зная, куда деть руки, воскликнул:

— Но вы ведь меня совсем не знаете!

— Зато тебя хорошо знал Юра. Ведь он называл тебя другом…

— Меня знал не Юра — Аорее!

— Неважно, — улыбнулась Людмила Николаевна. — Ты сам-то согласен?

«Еще бы!» — чуть не закричал Димка, но, опомнившись, шумно выдохнул:

— Ага! Но меня ведь не отпустят из детдома. Меня вообще, наверное, в колонию для малолеток теперь отдадут…

— За что же тебя в колонию? — Женщина обняла Димку за плечи. — Ты никого не убил, ничего не украл.

— Все равно не отпустят! У нас такой директор!

— Знаю я вашего директора, — нахмурилась Людмила Николаевна. — Негодяй еще тот! Но и на него управа найдется. И потом, я ведь учительница не забывай. Давным-давно работаю, всех знаю, и в гороно, и везде в городе, где детскими вопросами занимаются. А надо — ив области кого нужно найду. Дима, главное захотеть. Если ты согласен стать моим… сыном, то я сделаю все, чтобы ты им стал!

— Я согласен… — прошептал Димка и опустил голову, чтобы Людмила Николаевна не увидела текущих из его глаз слез. Он плакал, но никогда после маминой смерти он еще не был так счастлив.

А потом он в невольном порыве обнял сидящую рядом женщину, вытиравшую краем платка сияющие материнской любовью глаза, и горячо-горячо зашептал:

— Людмила Николаевна… мама! Юра просил вам… тебе передать: смерти нет! Мама, он понял, и я понял тоже: жизнь — это музыка, которая не может прерваться! Надо лишь суметь ее услышать…

Рисунки Раузы БИКМУХАМЕТОВОЙ

№ 2

Яна Дубинянская

ФИТЮЛЬКА

Мне позвонили в офис. Телефон моего офиса известен всему городу, поскольку висит на каждом столбе: покупайте жалюзи, горизонтальные и вертикальные! В окнах нашего города — бабушкины занавески и тюль; жалюзи, ни вертикальные, ни горизонтальные, у нас никому не нужны. Так что если мне звонят, то это всегда из-за Сережки.

Незнакомый старушечий голос в трубке прошипел:

— Ваш мальчик нашел какую-то фитюльку. Сейчас взорвет весь город!

— Где? — обреченно спросила я.

Нет, обычно я не реагирую. Сережка гораздо взрослее и умнее большинства таких вот бабушек. Но в данный момент он был послан в садик за Леной и, наверное, уже успел ее забрать. Что придавало анонимному доносу некоторую актуальность.

До конца рабочего дня оставалось двадцать пять минут. Маловероятно, чтобы за это время кому-нибудь в нашем городе срочно понадобились жалюзи.

Леночка, болтая ногами, сидела на парапете единственного в городе подземного перехода. Покрытом тонким слоем грязноватого льда! И спиной к ступенькам!!

Я едва успела ее подхватить; во всяком случае, мне так показалось. И только потом увидела Сережку. Он устроился на корточках на верхней ступеньке лестницы и действительно — разведка не ошиблась — сосредоточенно вертел в руках какую-то фитюльку.

— Сергей! — грозно крикнула я. — Ты почему не смотришь за сестрой?!

— Мам, — он даже головы не поднял. — Это супер! Летят и летят. Любой конфигурации!

— Леночка чуть не упала!

Он небрежно махнул рукой: сестрой больше, сестрой меньше. Захотелось его отшлепать. С трудом подавила в себе это желание: Сережка уже большой, Лена маленькая, у них не может быть общих интересов. Плюс разные отцы и естественная ревность. И переходный возраст. И…

— Смотри, ма, — теперь сын говорил с придыханием, о важном. — Даю зауженное поле видимости. Специально для тебя. Вверх смотри! — и сам запрокинул голову до упора, так что голова поддела курточный капюшон на спине.

— Сейчас… Вон! Летит!! Видишь?!!

Я подняла глаза. И чуть не заорала. С неба стремительно снижался какой-то летательный аппарат. Вертолет — стало ясно уже через несколько секунд. Громоздкий, перегруженный торчащими во все стороны железками самого устрашающего вида. Было очевидно, что еще через полминуты эта громадина совершит посадку. Куда? — на крышу одной из центральных пятиэтажек?.. на хлипкую площадь над подземным переходом?!

Я подхватила на руки Лену, беспомощно крутанулась на месте: куда бежать?

— Где ж оно? — совершенно спокойно бормотал Сережка.

— А, вот.

И вдруг вертолет, чье шишковатое брюхо нависло уже в каком-нибудь десятке метров над землей, взорвался в воздухе. Но не гигантским клубом огня и дыма, а беззвучной вспышкой легких золотых искр. Они закружились в темнеющем небе, словно остатки сгоревшего фейерверка, а некоторые даже достигли земли, протопив дырочки в слежавшемся мартовском снегу.

— Видали? — торжествующе крикнула, подбегая, местная шапокляк. — От этих самопальных салютов завсегда пожары! Весь город сожжет, вот увидите, мамочка!

Я смотрела на нее, наверное, слегка ошалело. Неужели зрелище громадного вертолета над городом не произвело на бабульку впечатления? Или… словом, у меня галлюцинации, да?

— Не волнуйся, мама, — успокоил Сергей. — Он беспилотный.

Леночка поразмыслила и разревелась.

— Где ты взял эту фитюльку?

— Нашел.

— Где?!

— По-твоему, это главное? Поинтересовалась бы хоть принципом действия, что ли.

— И как она действует, твоя фитюлька?

— Мам, ну что ты заладила? Все равно ничего не поймешь.

— Почему ты так решил?

— Ну… не поймешь, и все. Ты ведь женщина.

Я — женщина.

Очень тонкое наблюдение. К сожалению, кроме моего сына, оно больше никому не приходит в голову.

Была суббота. Готовка — генеральная уборка — большая стирка — и так далее. Иван соизволил погулять с Леночкой, так что я могла делать все это не под «Шансон-ФМ», а под моего любимого Моцарта. Красота!

Сережки не было. Впрочем, вернулся он рано, часам к семи. И тут же нырнул в свои железки, не успев ни обидеть Леночкиных кукол, ни заесться из-за чего-нибудь с Иваном. Субботний вечер определенно удавался. Но тут позвонила Галка.

Галке нравится со мной дружить. Я — современная, модная, я приехала из столицы, я работаю, да еще в настоящем офисе, и при том, как все люди, стою в очередях и хожу на родительские собрания. Наши с Галкой сыновья — одноклассники. Больше у нас с ней нет ничего общего.

Я стоически настроилась на сорокаминутное обсуждение новой шмотки директрисы школы и роста цен на яйца. И уже придумала маневр для отступления: «Ой, Галь, кажется, чайник выкипает». Но она спросила:

— Сережка твой дома?

— Дома.

— Давно пришел?

— Часа два как… а что?

— Витек тоже! — изрекла Галка тоном торжествующего шерлокхолмса. — Еще семи не было! Я ему: где ты шлялся? А он: с Серым в тайге костер жгли. Я говорю: врешь, чего тогда так рано? А он мне: так на вертолете же!

— Что?

— А ты спроси, — посоветовала Галка. — Расспроси своего умельца. От Сережки твоего чего хошь дождешься. А если навернутся?! Вон у Крупнички мужик недавно напился и без всякого верто…

Послышались короткие гудки: да здравствуют помехи на линии, когда не нужно выкипать чайнику. Огляделась в поисках сына. И не сразу его нашла — потому что стоял он здесь же, вплотную, бесцеремонно прислушиваясь к взрослому и женскому разговору.

— Сергей… — строго начала я.

— Ну, на вертолете, — сын не стал отпираться. — Так же быстрее. Мы легкий взяли, разведчик. С программируемым автопилотом.

— И где…

Он пожал плечами:

— Когда вернулись, аннигилировали.

Подозрительно молчало «Шансон-ФМ». Я подняла голову и увидела, что и муж внимательно слушает нас, демонстративно расстегивая ремень под волосатым животом.

Иван, к счастью, ничего не понял, но все же заявил, что выбьет из парня эту дурь и повыкидывает к чертям весь его металлолом. Я сказала: через мой труп. Леночка плакала. Сережка ушел в глухую оборону, постелив себе матрас прямо на ящике с железками и наотрез отказавшись что-либо объяснять. Но к утру все, как обычно, образовалось и успокоилось. Сережка отправился в школу, Леночка с отцом — в садик, после чего Ивана ждала его безработная на данный момент артель в кафетерии при центральном гастрономе.

А я сидела в офисе и думала. Я умею, хотя никто, в том числе Сережка, в это не верит.

Такая разработка может принадлежать, естественно, только военным. Или спецслужбам. Как она оказалась у нас, тоже понятно: где проводить секретные испытания, как не в нашей глуши, достаточно, впрочем, подпорченной цивилизацией, обходиться вовсе без которой ни военные, ни спецслужбы не любят? И когда они хватятся своих вертолетов, сопоставят одно с другим, запеленгуют Сережкину фитюльку…

Если бы просто изъяли. Но они не могут не заинтересоваться шестнадцатилетним пацаном, который не просто нашел ее, но и сумел самостоятельно, в считанные минуты разобраться, что это и как оно работает! Конечно, они сначала не поверят. Но потом, присмотревшись к нему попристальнее…

Мой Сережка — гений. Его отец тоже был гением, а возможно, таковым и остается, не знаю и знать не хочу. К счастью, сын больше ничего у него не унаследовал. Кроме этой самой гениальности. И что мне теперь с ней делать?.. в смысле, с фитюлькой?

Зазвонил телефон. Я со вздохом взяла трубку.

— Девушка, — пробасил хриплый голос. — Мне бы, в натуре, эти, как их… жалюзи.

— Почему вы ничего не можете без меня?! Даже проснуться вовремя! Завести будильник! Да хотя бы помолчать, не лезть со своими… когда тут…

Накануне звонил шеф из столицы. Они там все встали на уши из-за того, что наш филиал впервые за историю своего существования получил заказ, а начальство, соответственно, возможность отмыть здесь без помех крупные левые суммы. Из которых, кстати, и начислялась с самого начала моя зарплата. И вот он пришел, момент истины!

А я банально проспала. На целых полтора часа. Это означало, что проспали все, даже Иван: он очень гордился тем, что приходит в кафетерий первым изо всей артели. Лена пропустила завтрак в детсаду, а Сережка — первый урок, физкультуру, которую терпеть не мог. Он неприкрыто радовался; именно это, а не занудное ворчание мужа и вывело меня из себя.

— Знала б ты, какой козел наш физрук, — мечтательно протянул сын. — Успокойся, ма. Тебе же в офис к девяти, а сейчас восемь сорок шесть. Успеем.

Я задохнулась, не в силах озвучить и без того всем известный факт, что единственный автобус в направлении моего офиса ушел час назад, а пешком по апрельской грязи через весь город добираться… страшно прикинуть. Если разобраться, наш город не такой уж и маленький.

И вдруг поняла, что Сережка имеет в виду. Сказала тихо и быстро, пока не сообразил Иван:

— Не смей.

— Как знаешь, — вздохнул Сережка. — А если тебя уволят, на что мы будем жить?

Прозвучало резонно.

— Только отчиму ни слова, — перекрикивал сын шум крутящихся лопастей. — Договор?

— Договор! — крикнула я. — Ты хоть представляешь, что будет, когда они тебя найдут? Те, чья это фитюлька?!

Сверху наш город выглядел вполне прилично. Оказалось, что у домов, не считая, конечно, пятиэтажек в центральном районе, разноцветные крыши! На лиственных деревьях начали разворачиваться почки, окутывая их зеленой дымкой, а тайга окольцовывала город мохнатым темно-зеленым обручем.

— Не найдут!

— Почему ты так решил?

— Потому что эта установка не пеленгуется. Иначе зачем она нужна? Весь смысл — вызвать вертолет в определенную, никому не известную точку. Чтобы противник никак не мог перехватить сигнал.

— Так то противник. А свои?

Сын повернул ко мне счастливую физиономию в наушниках. Наушники он нацепил просто так: они ни к чему не были подключены. К управлению вертолетом Сережка не имел отношения, если не считать трехминутного пыхтения над программой перед вылетом.

— Как бы тебе объяснить, ма… Помнишь, ты читала Ленке сказку про переодетого царя?.. ну, который по базару лазил? «Вот копья, пробивающие любой щит, а вот щиты, защищающие от любого копья!» Так не бывает. Что-нибудь всегда сильнее. Или копье, или щит. Эту, как ты говоришь, фитюльку, ничем не засечь. Вообще ничем. Так задумано.

— Откуда ты знаешь?

Усмехнулся. Понятно, откуда. Он же у меня гений.

Крышу здания, где располагался на верхнем, девятом (!) этаже мой офис, я сразу не узнала. Вычислила только тогда, когда безупречно запрограммированный вертолет начал снижаться. Завис над этажеркой телевизионной антенны и выкинул вниз веревочную лестницу. Я посмотрела на Сережку. Все, что я об этом думала, сын без проблем прочел у меня на лбу.

— Не переживай, ма, — подбодрил он. — Активирован режим невидимости, так что никто с тебя не приколется. Спустишься в люк, а там уже лестница с чердака на этаж. Восемь пятьдесят восемь, как раз успеваешь! — он нагнулся, помогая мне вылезти из кабины. — А вот эти сапоги ты зря надела.

Зря, молча признала я, утверждая веревочную ступеньку в выемке под восьмисантиметровой шпилькой.

— Я опаздывал в школу. Тебе, значит, можно, а мне нельзя?

— Сергей! Твоя школа за два квартала! Может, ты будешь в булочную через дорогу на вертолете летать? Захлебом?!

— За хлебом — нет. А вот Ленка по дороге из садика упирается, нив какую не хочет идти. Вчера вообще чуть не убежала! Ну почему бы, скажи, не вызвать какой-нибудь специальный вертолетик, в цветочек, с детским сиденьем?

— Что ты несешь? Какой еще «в цветочек»?..

— А что ты думаешь? У них там все есть. Я, конечно, точно не знаю, но можно же проверить…

— Сережка!

— Я в курсе, как меня зовут. Не кричи.

— А ты не груби матери. Надо немедленно сдать твою… фитюльку… в милицию! Пусть разберутся и отправят куда следует.

— Да? Чтобы с этих вертолетов обстреливали кого-нибудь? Я, по крайней мере, использую их в мирных целях!

— Сергей…

— Ладно, ма, проехали. Все равно тебе нечем крыть.

Сережкин ящик для «металлолома», как называл это Иван, был поделен внутри тонкими фанерными планками на секции и подсекции, по углам крепились ящички с крышками, а одну стенку сплошь залепляли спичечные коробки, похожие на миниатюрный комоде выдвижными полочками. Приборы, инструменты, радиодетали и прочие железки держались в идеальном порядке. Провести обыск так, чтобы Сережка не заметил, практически нереально. Ну и пусть замечает! Всему есть предел!

Хуже то, что я не помнила, как выглядит эта фитюлька. Сережка последний раз показывал мне ее месяц назад, да и было мне тогда немного не до того. Ничего, найду — опознаю. Наверное.

…Ближе к обеду в офис позвонила Галка. Мне давно удалось вбить ей в голову, что звонить мне на работу просто так, поболтать, категорически воспрещено и чревато всяческими бедами. Так что причина не могла не быть экстренной. И заключалась, как всегда, в Сережке.

— Ты слышала, что у них произошло? В школе? На спортплощадке? Там учитель едва не погиб! Всех распустили по домам, а я подумала, ты-то на работе…

— Как дети? С ними все в порядке?!

— Да небось пацаны сами как-то всей… Витек говорит, это случилось как раз, когда твой Сергей…

После идеально провернутой операции с отмыванием денег столичный шеф, помимо скромной премии, дал мне понять, что я могу слегка расслабиться. Даже если упустить сейчас заказ на целую партию вертикальных и горизонтальных жалюзи, фирма не особенно обеднеет.

Как раз подошел автобус, и через двадцать минут я стояла на школьном стадионе, в окружении нескольких сонных ментов и группки зевак. Лысый физрук — на вид и вправду редкостный козел — размахивая руками, в сотый раз показывал, где именно он стоял. В двух шагах от этого места на земле поблескивало нечто вроде сплющенных водопроводных труб. Подойдя поближе, я определила, что это трубы и есть.

Ранее они были спортивным турником.

Сережка подошел неслышно:

— Что ты тут ищешь, ма?

— Ты еще спрашиваешь?! — я выпрямилась. — Где она?! Твоя фитюлька!!

Он насупился:

— Я ее тебе не отдам. Я ничего не сделал.

— Что? Может быть, ты это называешь «в мирных целях»?!

— Он хотел, чтобы я подтянулся двадцать раз. Говорит, иначе меня не переведут в одиннадцатый класс. Двадцать раз, мама! Он козел, понимаешь?!

Я молча ждала ответа. Сережка умный, так что вопроса можно и не задавать.

— Ну, я и вызвал тяжелую машину с посадкой на брюхо… И рассчитал, когда он отойдет в сторону, ты мне веришь?! Если б я хотел его… можно было б запрограммировать стрелковый, с вмонтированным пулеметом, — последние слова сын произнес мечтательно, со вздохом.

— Где она? — устало повторила я.

— У меня с собой, ясно же. И чего ты вообще сюда полезла, ма? Тащусь с твоей женской логики…

«Женскую логику» я пропустила мимо ушей, заметив мимоходом, что Сережка, как всегда, прав. Протянула руку:

— Дай сюда.

— Нет.

На Сережкином лице была мрачная готовность. К войне, к многолетней осаде, к отлучению от семьи и уходу из дома. Надо было идти на компромисс.

— Допустим, — сказала я. — Оставь у себя. Но поклянись, что больше не пустишь ее в ход. Ни в каких целях.

Повисла пауза.

— Клянусь, — пробормотал сын.

Иван принес мне тортик и цветы. А Леночке — огромного плюшевого зайца.

Его артель наконец получила подряд на строительство загородного особняка в тайге, на берегу реки. У меня возникло подозрение, что заказчик — тот самый крутой дядя, который тогда покупал у нас жалюзи. Наверное, завеялся в наш город, скрываясь от криминальных разборок, а потом осмотрелся и решил осесть в этих местах. Я его где-то понимала. Красиво, речка, тайга…

Обнимая счастливого, трезвого, бородатого Ивана, я и себя понимала. Да, я была права. С нормальным, сильным, любящим мужиком — на край света: так и должно быть. Вовсе не демонстративное бегство назло всем от скособоченной жизни с этим… гением. А простой, самодостаточный женский поступок. Логичный, как заметил бы Сережка.

Иван сказал, что по условиям подряда артель должна сдать объект до конца июля. А в августе мы поедем на юг. На море!

Леночка визжала от счастья, обнимая зайца; он был выше ее на полторы головы. Сережка разглядывал отчима со слегка снисходительным, но уважением. И не отказался от чая с тортиком. Я даже забеспокоилась, не предложит ли он вызвать в помощь артели какой-нибудь грузовой вертолет своей фитюлькой. Нет, не предложил.

Физрук оказался куда большим козлом, чем я думала. Он и вправду не аттестовал Сережку, и его не перевели в одиннадцатый класс. Директриса, к которой я пошла на поклон втайне от сына, мрачно глянула на мою столичную сумочку и посоветовала подать документы в кулинарное ПТУ, единственное в нашем городе.

Я со дня на день ждала разрушения школы до фундамента в результате вертолетной атаки неопознанного происхождения. Но Сережка прокомментировал ситуацию лаконичным «пофиг». И зарылся в железки, предоставив мне одной нездоровые размышления с участием призрака армии на горизонте.

На город упала жара и голодные стаи комаров. Леночкин садик закрылся на лето, и приходилось брать ее с собой в офис, под защиту вертикальных и горизонтальных жалюзи. Столичный шеф задержал мою июньскую зарплату; пояснения были невнятны. Я подала заявление на отпуск в августе и сосредоточилась на ожидании Ивана, потихоньку собирая чемодан.

Впервые за столько лет мы поедем на море.

Все будет хорошо.

Муж вернулся без предупреждения, когда я была на работе. И первое, что мы с Леной увидели, вернувшись домой, был роскошный мягкий уголок небесно-голубого цвета. Второе — телевизор с плоским и длинным экраном. Третьим был сам Иван, загорелый дочерна, слегка под хмельком, распираемый самодовольной гордостью.

Леночка повисела у отца на шее, потом уступила ее мне. Затем настала очередь громких восторгов по поводу Ивановой добычливости; я изобразила их вполне искренне, хотя обивка уголка была диковатая, а наш старый телевизор никогда не вызывал у меня нареканий. И только после этого осторожно поинтересовалась, сколько у нас еще осталось денег.

— Ни фига у него не осталось, — бросил Сережка. Откуда-то из-за ящика с железками.

Я вопросительно обернулась:

— Иван?

— Что «Иван»?!

И тут же мне стало его жаль: так скоропостижно скончались на бородатом лице самодовольство и детская радость. Жалость конечно, была неуместна. Равно как и мое сдавленно-истеричное:

— А… море?

Прикусила язык, но было поздно. Праздник обратился в свою противоположность.

Иван потрясал кулаками и брызгал слюной, орал что-то бессвязное о семейном достатке и всяческой блажи, о себе-кормильце и моих столичных привычках, с которыми пора кончать раз и навсегда, а там завел и о вечном: о Сережкином отце и «этих драных жалюзях»… Я слушала, не возражая и все больнее прикусывая губу. Не будет никакого моря. Будет мягкий уголок и плоский телевизор; неслыханная роскошь для нашего города, на зависть Галке. И так всю жизнь.

— Мама, — неслышно сказал над ухом Сережка.

Я обернулась через плечо. В полураскрытой ладони сына конспиративно поблескивала фитюлька.

Честное слово, на это стоило посмотреть: как мы, все четверо, веселые, отдохнувшие и загорелые — не по-таежному, а реально, с облупленными солеными носами! — вылезаем по очереди из просторного пассажирского вертолета. Жалко, что ни у кого не было такой возможности. Прилетели мы глубокой ночью, поскольку полагаться на один лишь режим невидимости все-таки неразумно.

Леночка хорошо перенесла акклиматизацию и не заболела. Сережка со скрипом пересдал норматив по физкультуре и первого сентября пошел в школу. Иван узнал от друзей по артели, что заказчик не прочь достроить у себя на даче второй гараж и голубятню. А меня шеф порадовал новостью, что передумал ликвидировать филиал, так как назревает новая отмывочная операция.

А осенью мне пришло письмо. С невероятно жутким почерком на конверте. Как у всех гениев: Сережкины учителя сколько раз жаловались, что с трудом разбирают каракули в его тетрадках… Но откуда его отец мог узнать наш адрес?

Нет, конечно, я не порвала, не читая. Прочла из любопытства: я все-таки женщина.

Потом порвала.

— Так ты готовишься к экзаменам?

Сережка сидел над ящиком с металлоломом, нахохлившись, как птица. При моем появлении по-быстрому сгреб железки, прикрыв одну из них ладонью.

— Что там у тебя? — напрямик спросила я. — Фитюлька?

— Да, — сын со вздохом убрал руку. — Она не работает, мама. И я никак не могу разобраться… Все исправно!.. ну почему она не работает?!!

— Вертолеты кончились, — предположила я. — А ну живо заниматься! Напоминаю: если не поступишь, тебя заберут в армию.

— Помню, — бросил он, поднимаясь.

Была суббота, и мне еще предстояли большая стирка с генеральной уборкой; в полной тишине, потому что Сережка не выносит ни Моцарта, ни «Шансон-ФМ». А он непременно должен поступить, это у нас с Иваном на сегодня главное. В Институт лесного хозяйства, единственный вуз в нашем городе; и неплохой, между прочим, там есть военная кафедра. А где-то с третьего курса я уговорю шефа зачислить Сергея к нам, младшим консультантом по продаже вертикальных и горизонтальных жалюзи.

Где-то, на по уши засекреченном каком-то — не удалось до конца расшифровать гениальные каракули — объекте и вправду закончился лимит на экспериментальные вертолеты. И черт с ними. Во всяком случае, моему сыну там делать нечего. Пусть только попробуют сунуться!..

Хватит с них одного гения.

Андрей Силенгинский[1]

ГДЕ НАЙДЕШЬ, ГДЕ ПОТЕРЯЕШЬ

— Пойми же, Сергей, твое упрямство может очень навредить тебе! — в голосе Ухао слышалось искреннее желание помочь. По крайней мере, транслинг перевел невнятное бухтение туземца именно с такой интонацией. — Оно может настроить завтрашний Совет недружелюбно по отношению к тебе. Почему бы тебе ни ответить на простой вопрос?

— Есть ли у меня мрайд? — сидящий на земляном полу деревянной хижины человек поднял голову и посмотрел в лицо туземцу.

— Ну да! — радостно забулькал тот.

Сергей засунул обе пятерни в копну нечесаных русых волос, закатил глаза и глухо застонал. Ухао, еще не научившийся разбираться в человеческих жестах и мимике, недоуменно смотрел на него. Между тем, Сергей не пытался изобразить отчаяние. Он действительно это отчаяние испытывал.

Когда сутки назад его звездолет совершил на этой планете вынужденную посадку… Нет, лучше называть вещи своими именами. Когда сутки назад ржавая кастрюля, названная какими-то шутниками звездолетом, окончательно утратила способность летать и грохнулась на чудом подвернувшейся поблизости кислородной планете, Сергей наивно полагал, что ему повезло. Причем трижды.

Конечно, сам факт выхода из строя двигателей корабля никак нельзя назвать счастливым стечением обстоятельств, но что делать, если стоимость новеньких «мерсов» и «бумеров» входит в непримиримое противоречие со скромной зарплатой коммивояжера? Беда с его старушкой могла приключиться где угодно, и то, что он смог дотянуть до ближайшей пригодной для человека планеты, есть везение номер один.

Остался жив после того, как его «Дэо-Спэйс-31» пропахал в местном лесу просеку длиной километра полтора — вот вам еще одно везение. Десяток синяков, пошедшую носом кровь и расшатавшиеся два передних зуба и нервную систему Сергей решил не принимать в расчет.

И наконец, третье везение: устройство гиперсвязи осталось целым и невредимым. По какой-то нелепой случайности, по недосмотру ее величества Судьбы. Убедившись, что связь не только есть в наличии, но и вполне устойчива, Сергей не просто удивился — он был поражен до глубины души. Немало «поколесив» по галактике, Сергей, скорее, поверил бы в нарушение какого-нибудь фундаментального закона природы, чем в то, что не сработает закон Мерфи. «Если какая-нибудь неприятность может случиться, она случается». В незыблемости этой строгой формулы не станет сомневаться ни один здравомыслящий человек.

Однако нет правил без исключений. В этом Сергей убедился, набрав девять-один-один и услышав ответ. Во сколько ему обойдется экстренный вызов службы спасения, лучше было не думать. В конце концов, жизнь человека стоит гораздо дороже, как говаривал один известный киллер.

Через пару часов Сергей уже не был в этом так уверен. Ему не давали покоя финансовые перспективы, точнее их полное отсутствие. Звездолет, или то, что от него осталось, придется продать, чтобы расплатиться со спасателями. А без звездолета — какой он коммивояжер? Что еще он умеет делать, кроме как втюхивать дремучим колонистам «суперновинки» современной техники? Ответ больно бил по самолюбию. Ни-че-го. А это значит: биржа труда, случайные заработки на неквалифицированных работах и отсутствие всякой надежды вернуть хотя бы те немногие радости жизни, которые он позволял себе раньше.

И вот именно тогда, когда он накладывал последние густые мазки черной краски на картину своего будущего, Сергей посчитал, что ему повезло в четвертый раз. Если бы его мозг не находился в шоковом состоянии после аварии, он бы заподозрил неладное. Три удачи подряд — это уже чересчур, а четыре… Так просто не бывает.

Приди Сергей немного в себя, он, завидев в обзорный экран стоящих неподалеку туземцев, наглухо забаррикадировался бы в корабле и спокойно ждал спасателей. Но нет, Сергей увидел в туземцах, на право торговли с которыми еще не успела наложить лапу ни одна из крупных земных монополий, решение всех своих материальных проблем. Даже больше, чем просто решение проблем — где-то на горизонте замаячило богатство. Он ясно представил себе, как после долгих уговоров соглашается обменять кое-что из бесценных сокровищ, хранящихся на его корабле, на два, нет, три килограмма вон тех блестящих камушков. А в нагрузку возьмет — само собой, только в виде одолжения — парочку вот этих нелепых безделушек. О, он никогда не умел торговаться, и, безусловно, его бессовестно надувают, но…

Но следовало поторопиться. Сергей выдернул себя из сладких грез. Пора обратить их в реальность, пока не подоспели ребята из службы спасения. У них непременно будет договор с каким-нибудь концерном, и Сергея удалят с планеты быстрее, чем он успеет заикнуться о своих правах.

Сергей в спешном порядке покинул корабль и направил свои стопы в сторону местных представителей разумной жизни. Не был ли этот поступок несколько рискованным? Безусловно, был. Но Сергей хорошо помнил древнюю восточную мудрость, которую не раз слышал от своего приятеля Абу Фатха аль-Махмуда: «Не подвергнув себя риску, ты никогда не испытаешь блаженства от вкушения божественного нектара».

К тому же туземцы были щуплыми, едва доставали ему до плеча и выглядели очень тихими и добродушными. Копья, которые они держали в руках, больше походили на ритуальные украшения, чем на оружие.

Первые часы общения полностью уверили Сергея в том, что его оценка туземцев была справедливой. Более кротких, милых и приветливых существ он не встречал с тех самых пор, как два года назад ему взбрела в голову блажь поближе познакомиться с японскими гейшами…

Язык местных жителей оказался довольно прост. Транслинг сначала молча впитывал в себя бормотание туземца, вышедшего вперед, но уже через две-три минуты начал переводить первые фразы на русский. Не прошло и получаса, как представители двух столь различных рас непринужденно болтали. Транслинг не только не вызвал у туземцев суеверного ужаса, они практически сразу догадались о его функциях и, задав вопрос, во все свои три глаза смотрели на маленькую плоскую коробочку на груди землянина, ожидая перевода.

Из этого Сергей заключил, что туземцы не так уж примитивны, хотя и ходят полуголыми и живут в постройках, больше всего напоминающих сараи. Прикинув про себя, хорошо это лично для него или плохо, он пришел к выводу, что тут есть и плюсы, и минусы. Плюсы — в минимизации риска закончить свое бренное существование на жертвенном алтаре инопланетного божества. Минусы… что ж, возможно, торговаться с туземцами будет не так просто, как думалось.

К вопросу о взаимовыгодном обмене Сергей как раз и подводил разговор. Туземцы, как ему показалось, полностью поддерживали эту идею. И вот именно в тот момент, когда Сергей, с предельной вежливостью отказавшись от предложенного обеда, состоявшего большей частью из личинок какого-то местного насекомого, взял быка за рога и заявил о своей готовности приступить непосредственно к процессу взаимного обогащения, все и случилось.

Туземец, который практически в одиночку вел все переговоры — Сергей уже знал, что его звали Ухао, — задал вопрос:

— Сергей, у тебя есть мрайд?

— Что-что у меня есть? — переспросил землянин, досадуя на необходимость тратить драгоценное время на игру в вопросы и ответы.

— Мрайд, — четко повторил Ухао.

— Мрайд, — столь же четко донеслось из транслинга. Это означало, что такого слова нет в его словаре.

— Извини, Ухао, я не знаю, что такое мрайд, поэтому не могу ответить на твой вопрос. Давай все-таки обсудим…

— Но Сергей, ты должен ответить на этот вопрос! — впервые в голосе Ухао проявилась настойчивость.

— Должен? — удивился Сергей. — Почему?

— Мы не можем причислить тебя к людям, пока ты не скажешь, есть ли у тебя мрайд.

— Вот оно что! Так объясни мне, что такое мрайд, — Сергею действительно стало интересно, что же это за мерило человечности, отличающее людей от прочих тварей. — Иначе я не смогу ответить, есть ли он у меня.

— Все люди могут ответить на этот вопрос, — Ухао был непреклонен.

Сергей вздохнул. Все-таки туземцы оказались не такими умными, как он посчитал вначале.

— Ухао, посмотри на меня. — Туземец с готовностью выполнил эту просьбу. — А теперь на себя. Не замечаешь ли ты между нами кое-каких отличий?

Интересно, есть ли у этих трехглазых, большеголовых, покрытых желто-зеленым мехом существ такие понятия, как ирония и чувство юмора? По ответу Ухао определить это было невозможно.

— Конечно, Сергей, мы сильно отличаемся друг от друга. Но не внешний облик делает человека человеком.

Да-а, склонность к философскому мышлению определенно просматривается.

— Правильно, Ухао, правильно! Но я говорю немного о другом. Глядя на меня, разве сложно понять, что я прибыл из очень далеких земель?

— В этом не может быть сомнений. Мой народ занимает огромную территорию («Вот хвастун!»), но мы никогда не встречались с подобными тебе.

— Так почему ты не допускаешь, что мой народ может не знать, что такое мрайд?

Туземцы, как показалось Сергею, напряглись и покрепче взялись за свои копья, поэтому он решил немного смягчить позицию.

— Ты не совсем правильно меня понял. Просто мы говорим на разных языках, ты же заметил, что наши слова переводятся вот этой штуковиной, — Сергей ткнул себя в грудь. — На этот раз она не справилась с задачей и не смогла перевести для меня слово «мрайд». Вернувшись домой, я обязательно подам жалобу на ее изготовителей.

Сергей представил себе, как предъявляет столь нелепые претензии могучей «Ай-Би-Эм» и не смог удержаться от улыбки.

— Слово «мрайд» не нуждается в переводе, — безапелляционно заявил Ухао.

Тяжелый случай! Пожалуй, переубедить его будет совсем непросто. Интересно, а без этого ничего не получится?

— Ухао, если я не смогу ответить на твой вопрос, неужели вы откажетесь торговать со мной?

Туземец выдержал паузу. Сергей полагал, что тот подумывает о возможном исключении из правил, и мысленно скрестил пальцы. Когда Ухао заговорил, транслинг перевел его слова таким мрачным тоном, что у Сергея по спине побежали мурашки.

— Все намного хуже, Сергей.

— Что значит хуже?! Вы же не собираетесь, — он сглотнул, — казнить меня только зато, что я не понял одно ваше слово?

По толпе туземцев прокатился гул.

— Сергей, разве мы похожи на дикарей? — укоризненно спросил Ухао. «Очень даже», — мысленно ответил Сергей, но вслух этого, разумеется, не сказал. — Смертная казнь у нас отменена давным-давно.

«Хоть за это спасибо», — подумал Сергей. Однако Ухао продолжал.

— Если ты не докажешь, что ты человек, ответив на наш вопрос, на тебя будет объявлена охота как на дикого зверя.

— Объявлена… ЧТО? — Сергей почувствовал, как дыбом встают у него на голове и без того негладкие волосы.

— Честное слово, Сергей, — Ухао прижал руку к груди вполне человеческим жестом. — Мы будем очень огорчены.

— А уж как я-то буду огорчен, — пробурчал Сергей себе под нос. Транслинг все же решил перевести его слова. Ухао ответил:

— Я догадываюсь. Но так надо…

«Нет, вы только посмотрите на этого героического борца за идею! Конечно, охотиться-то не на него будут».

Иногда наступает такой момент, когда остается один выход из ситуации — делать ноги. Как можно небрежней оглядевшись по сторонам, Сергей понял, что этот момент он прозевал. Туземцы, незаметно для него, расположились довольно плотным кольцом. А их копья служили отнюдь не только символами мужественности. Сергей это почувствовал всем своим нутром, слава Богу, пока только в переносном смысле.

Далее события стали развиваться, как в плохих кинобоевиках, которые так не любил Сергей. Туземцы отвели землянина в тесное помещение, весь интерьер которого сводился к четырем стенам. Ухао сказал Сергею, что завтра на рассвете состоится Совет, на котором ему будет задан тот же самый вопрос. В случае правильного ответа немедленно начнется обмен товарами, в случае неправильного — охота. Отсутствие ответа приравнивается к неправильному.

Сергей, видимо, из мазохизма, поинтересовался, как будет проходить охота. Ухао объяснил, что Сергею дадут время до полудня, чтобы спрятаться или убежать как можно дальше. Затем начнется погоня. Забрезжившую было надежду удрать Ухао сразу же убил, извиняющимся тоном пояснив, что все пути к звездолету будут перекрыты.

Охоту Сергей не любил еще сильнее, чем глупые фильмы про инопланетян, но только в тот момент осознал всю глубину своей неприязни.

Потом его оставили одного. Ухао наведывался с промежутком примерно в час. Разговор их протекал по одному и тому же сценарию. Туземец уговаривал Сергея ответить на простой вопрос, землянин пытался вытянуть из Ухао хотя бы намек на то, что же такое мрайд. В конце концов, Сергею это надоело, и он перестал реагировать на набившие оскомину реплики навязчивого собеседника, а просто молча сидел, уставившись в пол. Когда наступила ночь, визиты Ухао прекратились.

Это позволило Сергею сосредоточиться на решении задачи. Впрочем, без толку…

Как ответить на вопрос, есть ли у тебя мрайд, если не имеешь ни малейшего представления о том, что это такое? Совесть? Наркотики? Двенадцатиперстная кишка? Гадать можно сколько угодно, ни на йоту не приблизившись к истине. Остается одно: завтра на Совете подкинуть монетку и ответить «да» или «нет» с пятидесятипроцентными шансами выжить. С этой мыслью Сергей провалился в беспокойный сон.

Проснулся он сам, буквально за минуту до того, как в помещение заглянул Ухао и пригласил на заседание Совета. Сергей отказываться не стал: гораздо приятнее идти самому, чем под подгоняющими тычками копий.

Совет проходил на открытом воздухе и на взгляд Сергея мало чем отличался от вчерашней беседы. Может быть, народу было чуть поменьше.

Стоя посреди большой поляны, Сергей уж было полез в карман за монеткой, как вдруг в голову пришло решение. Не решение даже, а так, идейка о том, как можно попытаться выкрутиться. Нельзя сказать, чтобы Сергей очень уж рассчитывал на то, что она сработает, но это было больше, чем ничего. Достать монету он всегда успеет.

— Скажи, Сергей, — заговорил снова Ухао. Все остальные напряженно молчали. — Есть ли у тебя мрайд?

— Мрайд? — Сергей широко улыбнулся. — Его у меня столько же, сколько у тебя!

Теперь, когда слова были произнесены вслух, они казались донельзя глупыми. Сейчас Ухао попросит его не играть словами, а четко ответить на простой вопрос.

Когда Ухао выдал серию булькающих звуков, Сергей напряженно вслушивался, словно пытался понять смысл сказанного до того, как услышит перевод.

— Заседание Совета объявляется закрытым. — Можно приступать…

— Приступать? К чему? — похолодел Сергей.

— Как к чему? — удивился Ухао. — К обмену. Ты говорил, у тебя есть вещь, которая предупреждает о приближении живых существ. Это может нас заинтересовать. И еще…

Туземцы торговались гораздо лучше, чем предполагал Сергей. К тому же драгоценных камней у них практически не было. Но изделия из золота и платины имелись в наличии, и через пару часов Сергей вполне мог считать себя обеспеченным человеком.

Но одна мысль свербила у него в мозгу, не давая покоя. Когда выставку-продажу можно было считать закрытой — то есть, когда Сергей продал все, что только было возможно, — он попросил Ухао задержаться возле звездолета для небольшого разговора.

Туземцы, которые снова стали добродушными и покладистыми, вежливо попрощались и направились в сторону деревни, а Ухао остался, внимательно глядя на Сергея. Тот задал вопрос, за ответ на который готов был отдать едва ли не половину полученных сокровищ:

— Ухао, теперь-то ты можешь мне сказать, что же такое «мрайд»? Потому что, если честно, я представления об этом не имею. — Сергей не боялся в этом признаться, стоя перед открытым люком, в который мог зайти только он.

— Я тоже, — спокойно ответил Ухао.

— Что — тоже? — обалдело спросил Сергей.

— Тоже не знаю, что такое «мрайд». Это слово не имеет смысла.

— Объясни подробнее, — жалобно попросил Сергей.

— Это был… не настоящий вопрос, — Ухао не хватал о слов.

— Проверка, задача…

— Тест? — подсказал Сергей.

— Да, именно. Это древний обычай моего народа. Мы задаем такой вопрос всем иноземцам, посетившим нас. Ты дал хороший ответ, один из самых лучших.

— А на тех, кто не найдет хорошего ответа, вы и впрямь охотитесь? — Сергей не знал, чего в нем было больше — возмущения или желания расхохотаться.

— Нет, что ты! Мы действительно не дикари. Если гость ответит плохо, мы, скорее всего, не станем с ним торговать. Это решает Совет. А если и станем, то наши цены будут очень, очень высоки.

— А зачем же тогда… — Сергей пошевелил в воздухе пальцами.

— Зачем пугаем охотой? — Ухао вновь не мог найти подходящее слово. Сергей пришел ему на выручку:

— Стимул?

— Точно! Стимул… Хороший стимул, правда?

К удивлению прибывших спасателей, потерпевший аварию не пытался скрыть от них ни информации о том, что на планете есть разумные существа, ни факта своей торговли с ними, ни того, что успел наторговать. Последнее было совсем уж неразумным. Возможно, он не понимал, что теперь цена за его возвращение домой вырастет чуть ли не вдвое.

Спасенный был весел. Он радостно поднялся на спасательный катер, довольно болтал с экипажем и с улыбкой подписал все документы. Уже в пути он поинтересовался, с какой компанией имеют контракт спасатели. Узнав, что это «АстроМаркет», одна из самых богатых и влиятельных фирм, занимающихся, помимо прочего, торговлей с инопланетянами, спасенный, по непонятной причине, развеселился еще больше.

— У вас есть мои координаты, парни? — спросил он, как будто ответ был ему неизвестен. — Если у ребят из «Астро-Маркета» возникнут какие-либо проблемы при торговле… о нет, я уверен, что у них не бывает никаких проблем, но все же… Так вот, в случае чего, разыщите меня. Кто знает, может быть, я окажусь им чем-нибудь полезен.

Рисунки Виктора ДУНЬКО

№ 4

Современная сказка

Карина Шаинян

МЫС МАЯМ-РАФ

— Не экспедиция, а полевые работы, — в десятый раз поправил Юльку отец. — Так, по мелочи уточнить… — он замолчал, сворачивая с дороги.

Машина затормозила во дворе института. Там уже стоял «Урал», и в тени его оранжевой туши тихо переговаривались несколько человек. Юлька узнала дядю Диму… то есть Дмитрия Антоновича, начальника партии, и облегченно вздохнула: сразу остаться наедине с незнакомыми взрослыми людьми было бы страшновато, а рядом со старым другом отца она чувствовала себя почти свободно. Остальные совсем не были похожи на геологов (не то что дядя Дима, широкоплечий и бородатый): хрупкая румяная старушка, сидящая в кабине, высокий кряжистый дед. Тощий и вертлявый тип в красной бандане озабоченно осматривал колеса вездехода.

— Ну, Юлька, знакомься, — сказал из-за спины отец. Рядом с ним улыбался невысокий парень лет тридцати.

— Петр Алексеевич у нас повар, — указал отец на старика. У того был большой сизый нос, растрепанные седые волосы и улыбка добродушного пирата. Юлька робко пожала протянутую руку.

— Повар? — удивленно переспросила она.

— Стар я уже по маршруту скакать, — улыбнулся Петр Алексеевич.

— Владимир — водитель.

Вертлявый небрежно кивнул, не отрываясь от колес.

— Ну, и наши геологи. Сергей Александрович… — отец повернулся к стоящему рядом парню.

— Просто Сергей, — улыбнулся тот. «Симпатичный», — решила Юлька. Темные живые глаза, твердо очерченное лицо, легкая щетина. Он был в вытертой, выгоревшей штормовке, и Юлька с отвращением скосилась на свою новенькую зеленую курточку. Вздохнула: когда еще ткань приобретет такой благородный оттенок… «Интересно, он женат?» — подумала вдруг Юлька и покраснела.

— …и Таисия Михайловна, — отвлек ее отец, подводя к выглянувшей из кабины старушке. — Таисия Михайловна, вы ей мартышничать не давайте, хорошо?

— Ну пап! — возмутилась Юлька. Таисия Михайловна улыбнулась, по загорелому лицу разбежалась сеть морщин.

— Ничего, мы сработаемся, — потрепав Юльку по голове, старушка скрылась в машине.

— Будешь жить в палатке с Михалной, и на маршрут с ней же ходить, — тихо сказал отец.

— Она что, по обрывам будет лазать? — изумилась Юлька.

— Ты у нее еще отдыха запросишь, — рассмеялся Дмитрий, — наша Михална еще ого-го!

— Да, мама — молодец, — гордо улыбнулся Сергей. Юлька фыркнула. Надо же — такой большой, а до сих пор… Что до сих пор — Юлька додумать не успела.

— Ну все, — заторопил отец, — хватай рюкзак и прыгай в будку.

Вездеход, рыча, пробивался сквозь тайгу. Старая грунтовка, ведущая к покинутому людьми Ныврово, давно ушла в сторону, и теперь машина петляла по просекам между сопками. Проклиная крошечные окошки и тряску, Юлька на четвереньках умостилась на скамейке и прилипла к стеклу. Она уже несколько раз крепко приложилась к нему лбом, но смотреть в окно не перестала. Когда машина остановилась у брода через темную речку, окруженную лиственницами, Сергей хитро подмигнул девочке. Отвел в сторонку Таисию Михайловну, загадочно с ней перешептываясь. Вернулся, довольный, и погнал сконфуженную и обрадованную Юльку в кабину.

Здесь так же немилосердно трясло, и в тесноте Юлька все время билась одной коленкой о дверную ручку, а другой — о ногу Таисии Михайловны, но и неудобства, и смущение быстро были забыты. Сопки расступились, остались позади последние лиственницы, и перед восхищенной Юлькой открылась долина Мати. Взревывая и разбрасывая торфяную жижу, вездеход шел вдоль заболоченного русла. В сочной зелени осоки вспыхивали солнечные поляны пижмы и пятна цветущего шиповника. Река неторопливо несла чайную воду к распахнувшему стальные крылья морю. Задохнувшись, Юлька смотрела, как огромная шоколадно-белая птица неторопливо летит к далекому мысу, похожему на спящего у воды зверя. Запах соли перебил аромат хвои и железистый запашок болота. «Урал» спустился на плотный серый песок и пошел по отливной полосе к багровой громадине Маям-Рафа. Водитель расслабленно засвистел, довольно посматривая на плотный ровный песок.

— Следы, — вдруг удивленно сказал он. — Кто-то нам навстречу проехал.

— Рыбнадзор, — безразлично предположила Таисия Михайловна.

— У них «ГАЗ», — возразил Вова, — а это от «Урала» следы. Браконьеры?

Таисия Михайловна промолчала, досадливо дернув плечом.

Лагерь разбили, не доехав до мыса километров пять, на узкой полосе пляжа, зажатой между скалами и морем. Следы чужой машины тянулись от Маям-Рафа. Вова несколько раз прошелся вдоль колеи, что-то бормоча под нос, а потом присел у машины и нахохлился. Только когда Сергей потащил его накачивать надувную лодку, водитель ожил и снова принялся рассуждать о подозрительных следах, но, заметив вежливую рассеянность геолога, затих, недовольно махнув рукой.

Пока взрослые ставили палатки, Юлька металась, не зная, на что смотреть. Лиственничный лес наверху казался далеким и заманчивым, но лезть туда было строго-настрого запрещено. Юлька не расстраивалась: у нее и так разбегались глаза. Таежный ручей разбивался о красноватые камни обрыва на тонкие нити. Водопад был обрамлен изумрудной порослью мха, в котором яркими костерками дрожали саранки. Подножие скал терялось в зарослях лопухов — таких огромных, что Юлька могла бы встать под ними в полный рост. Ближе к воде тянулась полоса плавника — песок между гигантскими стволами лиственниц, выброшенных на берег штормами, был усеян мелким мусором и длинными полупрозрачными лентами морской капусты. Серебристый от старости и соли, звонкий бурелом сплошь оплели заросли дикого горошка — Юлька немедленно сорвала несколько стручков. Молочные горошины таяли во рту, а девочка уже неслась дальше — через сузившуюся отливную полосу к свинцовым волнам, оставлявшим на песке языки желтоватой пены. Здесь уже складывали в надувную лодку сети.

— Не нравятся мне эти волны, — беспокоилась Таисия Михайловна. — Может, до завтра отложите?

— Ну, мам, разве это волны, — улыбался Сергей.

— Вот на восточном побережье волны, — поддержал Петр Алексеевич, — а здесь чепуха, пролив!

Юлька изо всех сил прищурилась. Казалось, что, если смотреть из-под ресниц, можно заметить на горизонте тонкую полоску тумана — материк.

— Зря стараешься, — проницательно усмехнулся Сергей, — отсюда не видать. А мне вот, — повернулся он к Таисии Михайловне, — не нравятся эти нерпы, — он показал на темные головы, торчащие из воды. Тюлени растянулись редкой цепью вдоль берега, карауля идущую на нерест горбушу. — Залезут в сеть — выпутывай потом… они, между прочим, кусаются!

Он шагнул в воду. Волна с шипением ударилась в сапоги-болотники, откатилась, и легкая лодка запрыгала по воде.

С утра Дмитрий с Сергеем, наскоро перекусив, бросились проверять сети. Юлька одурело тянула чай. Всю ночь ей снилось море. Во сне пролив был совсем узким — рукой подать до материка. Кто-то бродил по пляжу, шуршал вокруг палатки, — Юля не знала, было ли это частью сна, или в лагерь и вправду забрел какой-то зверь. Тряхнув головой, она прислушалась — взрослые обсуждали сегодняшние планы.

Они едут в сторону Маям-Рафа. Там Юльку с Таисией Михайловной высадят, и они пойдут по обрыву к лагерю, отбирая образцы. А Дмитрий и Сергей поедут за мыс, к устью Пильво. Оставят отобранный материал у Маям-Рафа и вернутся в лагерь налегке. Образцы подберут завтра — все равно мимо ехать.

Юльку такой план не вполне устраивал. Здорово, конечно, что не оставят сидеть в лагере. И понятно, что прыгать с набитым камнями рюкзаком по глинистым склонам старушке тяжело, и ей помощница нужнее. Но неясно, почему ей не может помочь Дмитрий. А Юлька, так и быть, помогла бы Сергею.

Она посмотрела на Маям-Раф. В утреннем тумане мыс еще больше походил на гигантского зверя — но уже не мирно пьющего, а грозно припавшего к земле. Казалось, он готов перемахнуть через пролив и вонзить когти в материк. Юлька поежилась.

— Что, не нравится? — спросил Вова, перехватив ее взгляд. Юлька пожала плечами, но водитель не отставал: — Тебе говорили, что значит — Маям-Раф? Место, где спит демон. Нехорошее место, — торжественно и мрачно сообщил он.

— Или место, где спит бог, — вмешалась Таисия Михайловна. — Здесь не видели разницы.

Юлька слушала с приоткрытым ртом, не зная, кому верить.

— Или место, где спит медведь, — добавил Петр Алексеевич. — Божество, Хозяин… а рожа — одна. Они просто опасались называть медведя медведем. Боялись, что придет.

— Вот глупые! — засмеялась Юлька.

— Не только они. Откуда, по-твоему, «Топтыгин» взялся? — насмешливо спросил Юльку водитель. — То-то же.

— Да и медведь… — добавил повар. — Мед-ведь. Тот, кто ведает медом… Иносказание!

— Есть еще «Бер»… да только это тоже метафора. «Бурый», всего-навсего, — добавил Вова.

Юлька ошалело вертела головой.

— А как же на самом деле? — изумленно спросила она.

— А это самая страшная тайна древности! — свистящим шепотом ответил Петр Алексеевич и сделал большие глаза. Вокруг захихикали.

— Не смешно, — вдруг насупился Вова. — Люди верили в бога-медведя. Боялись зазвать на землю и так скрывали его истинное имя, что сами в конце концов забыли. Приносили жертвы. Женщины вскармливали медвежат грудью, как маленьких детей! — Вова уставился на скривившуюся от смущения Юльку черными круглыми глазами.

— Лучше расскажи, что с ним делали потом, — проворчал Петр Алексеевич.

— И расскажу! — распалился водитель. — Убивали и съедали.

— Зачем?! — ахнула Юлька.

— Чтобы приблизиться к божеству, — объяснила Таисия Михайловна. — Хватит забивать ребенку голову, Владимир, — строго сказала она. — Вы все время рассказываете мрачные сказки. И только потому, что этот мыс неудобно объезжать!

— Неудобно! — возмущенно фыркнул водитель, но спорить не стал — его внимание отвлекли рыбаки, добравшиеся наконец до сетей.

Вода вокруг лодки кипела, в волнах мелькала чья-то пестрая спина. Подбежав поближе, Юлька взвизгнула от восторга: рыбина была огромная, гораздо больше обычной горбуши. С лодки замахали руками, и повар, просияв, бросился к костру. Вскоре он вернулся с увесистой дубинкой в руках.

— Калуга! — возбужденно воскликнул Петр Алексеевич в ответ на удивленный взгляд Юльки. — Уха будет — закачаешься! Только не болтай потом, — спохватился он. — Положено выпускать…

Юлька недоверчиво хихикнула. Лодка приблизилась, и повар побежал навстречу, протягивая дубинку. Юлька, ничего не соображая, бросилась следом, спотыкаясь в прибое. Волна хлынула в сапоги, но девочка уже не ощущала холода. Лишь зайдя в воду по пояс и почувствовав, как течение отрывает ее от дна, Юлька остановилась. Дмитрий подвел лодку к сетям, вновь заметалась в воде рыбина, и Сергей, прицелившись, свирепо обрушил дубинку на хрящеватый нос. Мелькнул судорожно изогнутый хвост, и калуга затихла. Оглушенную рыбину взяли на буксир.

— В плавник, в плавник тащите, там разделаем, — засуетился Петр Алексеевич, когда калугу вытащили на песок. Мужчины подхватили рыбину за жабры и поволокли к завалам под обрывом. Юлька бежала рядом, с восторгом рассматривая круглоротую усатую морду, длинный нос, шипастые бляшки на спине и боках. Она осторожно прикоснулась пальцем к скользкой рыбьей коже, и в этот момент калуга очнулась.

Широко разинув рот, она забилась, судорожно сжимая жабры. Сергей ринулся было вперед, но Дмитрий вдруг вскрикнул и, бросив рыбину, прижал руку к груди. Зажмурившись, он извергал сквозь стиснутые зубы потоки брани.

— В рот пароход! — загадочно выразился повар и бросился к начальнику. Таисия Михайловна, наблюдавшая за рыбаками издалека, нырнула в палатку и сразу выскочила с аптечкой в руках.

— Сломал, — холодно констатировала она, осмотрев палец.

— Фигня, — прошипел Дмитрий, глядя, как побагровевший и распухший палец скрывается под тугим слоем бинтов.

— Петр Алексеич, выдай начальнику спирта, — отвернулась Таисия Михайловна. Окинула сердитым взглядом промокшую до плеч, дрожащую от холода Юльку. — Кажется, это и называется — мартышничать? А ну марш переодеваться! Еще простуженных здесь не хватало! Сейчас забинтую — и поедем.

Машина резко затормозила, и Юлька, не удержавшись на узкой скамейке, полетела на пол. Послышались взволнованные голоса, Сергей удивленно задрал брови и полез наружу. Юлька выскочила следом, и вздох восторга тут же перешел в испуганный вскрик.

На песке под обрывом лежала туша ларги — серебристая шкура располосована гигантскими когтями, губа страдальчески приподнялась, обнажив зубы. Пропитанный кровью песок еще дымился, отдавая тепло. Девочка жалостно вздохнула — темные глаза тюленя, огромные и влажные, смотрели по-человечески печально. Невдалеке по пляжу прохаживался белоплечий орлан. Вид у него был нетерпеливый.

— Здоровый черт, — уважительно хмыкнул Дмитрий. Только сейчас Юлька заметила, что песок вокруг ларги сплошь покрыт отпечатками медвежьих лап.

— Спугнули, — сказал Сергей, — до последнего бросать не хотел.

Будто в ответ, сверху посыпался песок и мелкие камешки. Сердито крикнул орлан, широко разевая ярко-желтый клюв, неловким прыжком подвинулся поближе. Таисия Михайловна поежилась.

— Ладно, поехали, — спохватился Вова.

— Погоди, — остановил Дмитрий. Хмуро посмотрел на вершину обрыва. — Планы меняются. Наших дам одних отпускать нельзя. Сделаем так… — он уставился в песок, забрал бороду в кулак и задумчиво погудел. Юлька не понимала, почему она смотрит на начальника с такой отчаянной надеждой.

— Сделаем так… — повторил Дмитрий, глядя в землю. Заговорил решительно: — Мы с Таисией Михайловной идем от Маям-Рафа к лагерю. Серега с Юлькой едут до Пильво…

Сердце вдруг громко стукнуло и замерло, лицо обдало жаром. Юлька отвернулась, злясь и на себя, и на равнодушно кивающего Сергея.

— А потом ты, Вова, отвозишь Юлю обратно в лагерь.

— Нееет!

Резко защипало в носу, зачесались глаза. Юлька закусила губу, боясь разреветься.

— Дядь Дима, ну пожалуйста…

— Дмитрий, это жестоко, — вдруг вмешалась Таисия Михайловна, — пусть девочка прогуляется… Тем более, — насмешливо взглянула на Юльку, — что в лагере она не усидит.

Дмитрий снова взялся было за бороду, потом махнул рукой.

— Что, Серега, защитишь прекрасную даму? — подмигнул он. Сергей усмехнулся, и Юлька вспыхнула. На Сергея она старалась не смотреть. Не поднимая глаз, девочка торопливо забралась в машину и уселась на дальнем краю скамейки, стискивая руки и радуясь полумраку. В голове шумело, и Юлька не слышала, как тихо и тревожно переговариваются мужчины.

— Умные люди здесь назад поворачивают, — процедил Вова. Под скалами Маям-Рафа след чужой машины описывал петлю — здесь развернулись, постояли какое-то время и поехали обратно. Скалистый мыс разрезал пляж — надо было ждать самого низкого отлива, чтобы объехать по воде нагромождение гигантских багровых обломков, сползших с вершины мыса.

Дмитрий и Таисия Михайловна давно превратились в две темные точки на склоне, когда Вова наконец решился, зачем-то потуже затянул на голове бандану и, осторожно газуя, въехал в воду. Юлька напряженно подобралась: вездеход забирался все глубже, идя вдоль скалы. Девочке уже начало казаться, что волны сейчас захлестнут кабину, когда Вова в конце концов повернул, огибая мыс.

— Потихоньку, потихоньку, — приговаривал Сергей, поглядывая в окно на нависающие над машиной камни.

— Сам знаю, — цедил Вова, сейчас… Ах, черт!

Тяжело ударило по крыше кабины. Зазвенело разбитое стекло, и Сергей рухнул вперед, грубо нагибая Юльку и наваливаясь грудью ей на голову. Придушенно вякнув, девочка почувствовала, как по спине стучат мелкие камешки, и всхлипнула от страха. Где-то глухо матерился водитель, вездеход содрогался, и Сергей шипел под ухом: «Ничего… ничего…».

Камнепад продолжался недолго. Скоро Юлька почувствовала, что на нее никто больше не давит, и осторожно выпрямилась. При виде бледных лиц водителя и геолога ее прошиб холодный пот. Захотелось плакать, но Сергей уже слабо улыбался, а Вова дергал трясущейся рукой рычаг. Машина взревела, захлебываясь и дрожа, но с места не сдвинулась. Высунувшись в окно, водитель протяжно присвистнул и выключил зажигание.

— Ну все, — сказал он, откинувшись на спинку кресла и глядя в потолок. — А я предупреждал, — флегматично добавил он, закуривая.

Юлька с Сергеем выбрались из машины, осторожно балансируя на скользких от водорослей камнях. На борту вездехода появилось несколько вмятин, окошко будки разбилось. Под носом «Урала» и между высокими колесами громоздились свежие обломки. Такой завал был не под силу даже вездеходу.

Они оставили Вову рядом с застрявшей машиной — он собирался идти к трассе за помощью, а сами, обогнув мыс, остановились под обрывом. Юлька со страхом смотрела на кручу, нависшую над пляжем. Белые, рыжие, красноватые слои изгибались крутыми складками, будто измятые чьей-то лапой.

— Образцы упаковывать умеешь? — спросил Сергей. — Высоты не боишься?

Юлька вздохнула и, слабо кивнув, полезла наверх.

Обрыв, снизу представлявшийся вертикальным, оказался просто очень крутым склоном, мягким и неровным. На него можно было забраться, не опасаясь упасть. Скоро Юлька наловчилась цепляться за трещины геологическим молотком, и дело пошло совсем просто. Поднявшись на половину высоты, Сергей остановился, переложил из рюкзака в карман потрепанный блокнот и улыбнулся:

— Ну, начали.

Сталь молотка легко расколола мягкую породу. Выбрав небольшой кусочек, геолог протянул его Юльке:

— Лизни.

Юлька послушно коснулась камня кончиком языка. Слюна сразу впиталась, оставив темное пятно, во рту появился привкус мела.

— Липнет?

— Липнет, — согласилась Юлька, отодрав язык от пористой поверхности.

— Опока, — смутно пояснил Сергей и полез дальше. Юлька старательно, как учили, завернула образец в оберточную бумагу и бросилась догонять. Сергей ловко пробирался по обрыву, ружье и рюкзак, казалось, не мешали ему ни капли. Он был сильный и ладный, и Юлькино сердце сладко замирало, когда она успевала заглянуть в его мужественное сосредоточенное лицо. «Тридцать лет — вовсе не старый», — подумалось вдруг, и Юлька залилась румянцем.

Каждые пять метров: завернуть — догнать. Завернуть — догнать. Мергель… Глина… Трепел… Песчаник… Глаза заливало потом, кеды отяжелели, забитые песком и камешками, пальцы пересохли от бумаги и глины, Юлька слюнявила их, чтобы отделить лист под новый образец, и на зубах скрипели частицы породы. Но Сергей и не думал останавливаться: замирал на минуту, балансируя на крутом склоне, подписывал образец, делал пометку в блокноте и несся дальше. «Скачет, как горный козел», — неприязненно подумала Юлька. Лямки все сильнее врезались в плечи: рюкзак Сергея был забит до отказа, и образцы начали складывать к Юльке. Вместо романтической прогулки на нее свалилась изнурительная механическая работа, и девочка не обращала уже внимания ни на море, ни на парящих над головой орланов.

Наконец они добрались до тонкого ручейка, с тихим журчанием пробивавшего русло в глинистом склоне. Напившись, Сергей посмотрел на часы и с веселым уханьем обрушился вниз. Скинул рюкзак и, насмешливо поглядывая, принялся ждать сползающую на попе Юльку.

— На сегодня хватит, — объявил он, когда девочка, напряженно сопя, спустилась на пляж. — Образцы оставим здесь, Вова потом подъедет со стороны Пильво и заберет. Налегке дойдем до Маям-Рафа и там передохнем.

Юлька протестующе застонала, слабо мотая головой.

— Ничего-ничего, — засмеялся геолог, — дойдешь. Если сейчас расслабишься — потом только хуже будет. И что мне, на руках тебя тащить?

Юлька отвернулась, краснея. Сунула руки в карманы и, задрав подбородок, решительно зашагала по берегу. Идти без рюкзака по плотно укатанному приливом песку оказалось легко, и Юлька повеселела. Мыс, как выяснилось, был совсем рядом: три часа ползанья по обрыву обернулись на обратном пути недолгой прогулкой по пляжу. Скоро Юлька уже стояла у подножия скал, глядя, как волны бьются в борт брошенного вездехода, — уже давно начался прилив, и вода поднялась до середины кабины.

Они забрались на вершину мыса и наконец-то присели на нагретых солнцем камнях. Облокотившись о выступ камня, Юлька косилась на Сергея — геолог смотрел на море, о чем-то задумавшись. Юлька прерывисто вздохнула. Почувствовав ее взгляд, Сергей улыбнулся.

— Ну что, пошли дальше?

— Давай еще немножко посидим, — попросила Юлька. — Море красивое…

Она помолчала, рассеянно наблюдая за рыбачащим орланом. Вздохнула.

— Завидую я тебе, — серьезно сказала она. Сергей удивленно приподнял брови, и Юлька продолжала: — Ты взрослый. И жизнь у тебя такая… реальная, — девочка обвела рукой море. — А у меня скукота и серость. Школа, дом, подружки какие-то… Скорей бы вырасти — зажила бы по-настоящему… Как ты.

— И начала бы думать: вот где-то люди живут, а я дурака валяю, — насмешливо ответил Сергей. — В тридцать лет как школьник: каникулы в поле, а все остальное время — сидишь в кабинете над бумагами и ждешь — когда же лето начнется.

Юлька недоверчиво фыркнула, но Сергей грустно продолжал:

— А потом выйдешь на маршрут и думаешь: это же все игрушки. В казаки-разбойники. По маршруту пробежался для очистки совести, а потом — рыбалка, охота, сплошное развлечение. Все опасности — не опасные, все усилия — неутомительные. А настоящее — оно там, в кабинете…

— Ты правду говоришь? — испуганно спросила Юлька.

— Нет, конечно, — улыбнулся Сергей, — сама увидишь — работы полно, не забалуешь… А все-таки как понарошку, — вполголоса добавил он, внимательно глядя на Юльку. — Вот и с тобой…

— Что — со мной? — спросила Юлька, мигом осипнув.

— Да так, — пробормотал Сергей, отворачиваясь. Чтобы не встретиться с ним глазами, растерянная Юлька стала смотреть на карабин, лежащий рядом.

— Вот бы сейчас медведя встретить! — наконец мечтательно сказала она.

— Зачем?

— Посмотреть охота…

Геолог покачал головой, но Юлька не отступала.

— А потом ты бы его убил, и у нас было бы мясо! Вкусное! — кровожадно сказала она. Калуга не шла из головы. Хотелось быть сильной, хотелось сражаться со стихией и дикими зверьми бок о бок с мужчиной, а потом — поедать жареное мясо, заливаясь соком. Не просто мясо — добычу. — Ведь здорово было бы встретить, правда?

— Игрушки, — улыбнулся Сергей. — Причем глупые и опасные.

— И ничего не глупые, — насупилась девочка. Язвительно усмехнулась: — Ты, может быть, боишься?

— Боюсь, — спокойно ответил Сергей. Юлька опешила. Он должен был возмутиться, ведь он храбрый, очень храбрый, как же так?

— Маменькин сынок! — крикнула она, вскочив. Сергей искренне расхохотался, и Юлька, не разбирая дороги, бросилась в заросли.

Продравшись сквозь лопухи и крапиву, она выскочила в лиственничный лес. Под ногами захрупал ягель. Юля приостановилась и услышала за спиной хруст шагов. «Даже не торопится», — обиженно подумала она. На мгновение стало страшно: показалось, что это не Сергей идет за ней, а крадется медведь. Юлька замерла, прислушиваясь, и тут же нервно засмеялась, вспомнив, что медведи ходят беззвучно. Вдруг захотелось посмотреть на море с вершины мыса, и Юлька нырнула вправо. «Пусть поищет», — мелькнула ехидная мысль. Сплошной ковер ягеля сменился красноватыми камнями, поросшими брусникой. За лиственницами уже мелькало море, когда Юлька встала, как вкопанная.

Посреди узкой поляны торчал столб, увешанный темными мохнатыми шарами. Подножие столба странно гудело, по его темной поверхности то и дело пробегала рябь. Присмотревшись, Юлька увидела, что оно сплошь облеплено мухами, и в тот же миг почувствовала тяжелый запах тухлятины. Давя тошноту, она попятилась и уперлась спиной во что-то теплое и живое. Придушенно пискнув, Юлька обернулась, готовая отбиваться, и уткнулась головой в грудь Сергея.

— Что за паника? — потрепал он ее по голове. Присмотрелся к столбу. — Это алтарь, — объяснил он, — здесь молились медведю. Приносили ему в дар тюленей. Видишь, верхушка напоминает медвежью голову?

Только теперь Юлька заметила оскаленную пасть, искусно вырезанную на конце столба. Она слегка расслабилась, с любопытством оглядывая алтарь.

— Ты знал? — спросила она, почти успокоившись. Страх уступил место возмущению. Знал и не предупредил! Хотел напугать! — Сергей покачал головой.

— Я видел такие раньше. Но про этот не знал. Удивительно… Не думал, что здесь еще кто-то живет. Из последнего стойбища люди ушли лет десять назад. Оказывается — не все.

— Это здесь убивали медвежат? — вдруг спросила Юлька. Сергей кивнул, и она задумчиво продолжала: — А если бы медвежонка не убили, а отпустили… или сам убежал. Что тогда?

— Жил бы в лесу, — пожал плечами Сергей.

— Он бы приходил сюда?

Сергей удивленно посмотрел на девочку, с усмешкой покачал головой. Подошел поближе к столбу, стараясь изобразить чисто академический интерес. Наметанный глаз поисковика видел то, на что Юлька не обращала внимания: многие тюленьи головы были совсем свежие, столб лаково блестел от еще не засохшей крови и жира. Местные жители, поклоняющиеся божеству-медведю, были, в общем-то, безобидны, но геолог чувствовал смутное беспокойство. Некстати вспомнилась растерзанная ларга, а потом вдруг — брошенное в одночасье стойбище неподалеку, где ветер носил между почерневшими остовами жилищ обрывки сетей.

Потревоженные мухи с гулом взлетели, открывая подношения. В числе даров оказались не только тюлени. Среди голов ларги и нерпы висело воронье крыло, пара бурундуков, желтая скрюченная лапа орлана, кусок рыбьей шкуры в блестящих перламутром бляшках, заячье ухо. Между пышным лисьим хвостом и изрядно протухшим горбылём с хищно изогнутыми челюстями болталась заскорузлая красная тряпка. Сглотнув, Сергей сунулся поближе. В обрывках меха и мяса мелькнуло что-то гладкое, синевато-белое.

— Не может быть. Это же… — он отступил, толкнул неслышно подошедшую Юльку и замолчал, не договорив. Крепко потер лоб, пытаясь прийти в себя.

— Чего не может быть? — спросила Юлька.

— Почудилось, — ответил геолог Посмотрел на часы. — Если мы не поторопимся, опоздаем на ужин, — сурово сказал он и, подтолкнув девочку вперед, начал спускаться к пляжу.

Они не разговаривали, думая каждый о своем. Сергей с улыбкой представлял себе медведя, приходящего поклониться самому себе. Юлька, мечтая о палатке и спальнике, смотрела под ноги и вяло перебирала названия пород, собранных за день, — половина уже вылетела из головы, а ей так хотелось хоть в чем-то приблизиться к Сергею… Под ногу подвернулся плотный красноватый обломок, исчерченный тонкими прожилками.

— А это я знаю! — радостно воскликнула Юлька, подбирая камень. — Только забыла, как называется… Из него папа фигурки вырезал.

— Интересная порода, — Сергей повертел камень, рассматривая. — Диатомит. Образуется из скелетиков водорослей. Под микроскопом — очень красиво.

— Сколько же их тут? — обалдела Юлька. Сергей гордо улыбнулся, как будто водоросли складывались в породу под его личным руководством.

— А папа из него медведей вырезал, — хихикнула Юлька, — из водорослей.

— Опять про медведей! — со смехом воскликнул Сергей. Пройдя несколько шагов, он остановился и пробормотал, уставившись под ноги: — Забавно…

Он настороженно огляделся. Юлька посмотрела на песок и почувствовала, как по позвоночнику прошлась холодная мохнатая лапа. Поперек пляжа тянулась цепочка медвежьих следов, которые прямо на глазах заполнялись водой.

— Давай-ка поторопимся, — хмуро сказал Сергей и поправил карабин.

— Где машина? — закричал Дмитрий, едва они приблизились к лагерю.

Водителя в лагере не видели, и об обвале узнали только от Сергея. Петр Алексеевич бурчал обиженно: мол, можно было и не бежать к трассе на голодный желудок, а что повар задремал — так он тоже человек.

— Ты прекрасно знаешь, какой Вова упрямец, — раздраженно бросила Таисия Михайловна, — ударит что-нибудь в голову — так сразу бросается делать, не подумав и не предупредив.

Дмитрий рассеянно теребил бороду и пожимал плечами. Сергей молча грыз губы — из головы не шла красная тряпка, висящая на алтаре. Нет, такого не может быть, мать права: парень просто напрямик рванул к трассе, чтобы поскорее вытащить машину. Сергей задумчиво посматривал на начальника, но в конце концов махнул рукой.

— …стояли за Пильво. Тогда и в Ныврово, и в Музьме еще люди жили, в устье Пильво стойбище было, — короче, населенная местность. Однажды я остался в лагере: приболел. Валяюсь с книжкой, отдыхаю…

Ждали уху. Петр Алексеевич поправлял сучья в костре, помешивал, сосредоточенно хмурясь, и развлекал оголодавший народ байками.

— …Прибегает один такой. Дрожит, как заяц. «Начальник, — говорит, — берегись, сюда медведь побежал, шибко злой». — «Чего ж он злой», — спрашиваю. «Я его стрелял, ранил». Я смотрю — в рот пароход! У парня на плече пукалка висит, только уток смешить. «Ты чего, дробью по медведю папил?!» — «Хорошее ружье, медведя только плохо стреляет». — «Так зачем ты в него стрелял? Не напал же он на тебя?» — «А чего он тут ходит?»

Геологи рассмеялись, и Петр Алексеевич всплеснул руками:

— «Чего он тут ходит»! Видали?!

— Странно, — заметил Сергей.

— А ничего странного! — возмущенно ответил повар. — Он потом знаешь, что сказал? «Я, — говорит, — Хозяину не хочу служить, я за советскую власть! Пусть не ходит здесь больше!» Вот так… Кстати, — нахмурился вдруг Алексей Петрович, — вскоре после этого они и ушли. Что-то у них не заладилось на празднике, медвежонок то ли сбежал, то ли вовсе задрал кого-то. Вот и решили: бог их с места гонит. Дикие люди!

Петр Алексеевич помешал в ведре, зачерпнул, попробовал, опасливо вытягивая губы. Молча подтянул стопку мисок. Из ведра валил ароматный пар. Под слоем янтарного жира виднелись рассыпчатые белые куски и прозрачные обрывки вязиги. Только сейчас вымотанная Юлька поняла, как ей хочется есть.

Она хлебала горячую уху, не видя и не слыша ничего вокруг. Наконец острый голод прошел, и она довольно вздохнула, отставляя миску. Мир был прекрасен. Море в сумерках казалось серебряным, на юго-востоке разгоралось зарево, и скоро над горизонтом повисла малиновая, разбухшая луна. Казалось, она тихо жужжит от внутреннего напряжения. Скоро Юлька поняла, что звук этот — не плод ее воображения: Таисия Михайловна подняла голову, прислушиваясь, Дмитрий медленно отложил ложку, и повар решительно надвинул крышку на ведро с остатками ухи. Далекий зудящий гул становился все отчетливей, и вскоре по обрыву скользнули бледные в сумерках лучи фар.

— В рот пароход, — ахнул Петр Алексеевич, — неужели рыбнадзор? Доедайте скорее! — заволновался он, хватаясь за ведро.

— И так сплошное невезение, — хмуро сказал Дмитрий, — мало вам моего пальца? Надо, чтобы мы еще и ошпарились?

— Ешьте быстрее, — рассеянно повторил повар и потащил еще дымящее ведро в завалы плавника.

На лицах людей, вылезших из машины, была плохо скрываемая досада. Они долго совещались, решая, ехать ли дальше, но в конце концов приняли предложение Дмитрия встать лагерем по соседству, — то ли напуганные рассказом Сергея о медведе, то ли соблазненные ароматом возвращенной на костер ухи.

Их было трое. Здоровяк, с жирным глуповатым лицом, за весь вечер не сказал ни слова: усевшись, он тупо уставился в огонь, придерживая расходящиеся на животе полы куртки, и больше не двигался с места. Остальные оказались интереснее: молодой человек, похожий на прилежного студента, и солидного вида пожилой мужчина, на мясистом носу которого смешно сидели маленькие очки в тонкой оправе, — Юлька сразу решила, что это какой-то профессор.

— Мы этнографы, едем на Пильво, — сказал он.

— Так вы малость опоздали, лет этак на двадцать, — захохотал Петр Алексеевич. — Здесь давно никто не живет.

— А нам, собственно, местное население не нужно, — ответил профессор. — Мы ищем предметы культа… Старые, а еще лучше — старинные и древние.

— Так вы, наверное, алтарь ищете! — подскочила Юлька. — Ну тот, на Маям-Рафе, — она осеклась, заметив, что этнографы смотрят на нее с неприятным вниманием. Застеснявшись, она беспомощно взглянула на Сергея и поразилась его рассерженному лицу. «Ну чего я такого сказала?» — подумала она, отодвигаясь от костра в темноту. Сергей отвернулся от нее и напряженно уставился на неподвижного здоровяка.

— Какая догадливая девочка, — сладко улыбнулся профессор. — Именно алтарь, именно на Маям-Рафе!

— Очень, очень древнее сооружение, — с воодушевлением подхватил студент, не обращая внимания на хмурые взгляды профессора. — Есть гипотеза, что это остатки древнего, истинного культа медведя, который потом тысячелетиями пародировали местные жители… или хранили, спасая остатки знания.

— Опять медведи, — раздраженно заметила Таисия Михайловна. Но молодой этнограф явно оседлал любимого конька и остановиться теперь не мог.

— Проблема медведя серьезнее и шире, чем может показаться на первый взгляд! — запальчиво ответил он. Профессор толкнул его коленом, но студента уже понесло. — Знаете, культ медведя сейчас интересует всех этнографов. Недавно лингвисты наконец нашли древний корень, означающий изначальное имя медведя, и… — он перехватил взгляд профессора и поспешно сказал: — Впрочем, неспециалистам это будет скучно.

Юлька перестала слушать. Она вдруг обнаружила себя рядом с Сергеем: их колени соприкасались, и Юлька, вертясь и ерзая, то и дело задевала макушкой его щеку. Обмирая, она придвинулась чуть ближе, задела его ладонь…

— Неудобно? — заботливо повернулся к ней геолог.

— Пересаживайся, здесь ровнее.

Он встал и тихо шепнул что-то Дмитрию. Машинально передвинувшись на нагретое Сергеем место, Юлька оглушенно смотрела, как он с начальником уходит в темноту. Очнувшись, она вскочила и побежала в палатку, из последних сил сдерживая слезы разочарования.

— Дима, ты когда-нибудь видел этнографов с «калашом»? — спрашивал в это время Сергей.

Юлька рыдала, уткнувшись в спальник, пока не заслышала шаги Таисии Михайловны. От мысли, что старушка услышит ее всхлипы, Юлька затаила дыхание. А вдруг догадается? Расскажет отцу? Чепуха! А вот если расскажет ему?! Она же его мама! Хотелось застонать от стыда, но слезы не останавливались. Не выдержав, Юлька громко хлюпнула носом, и Таисия Михайловна заворочалась.

— Все-таки простыла, — сонно сказала она. — Надо было дать тебе аспирин.

— Нет, я нормально, — гнусаво ответила Юлька. Таисия Михайловна иронически фыркнула, и Юлька опять зашмыгала, чувствуя, как горло вновь перехватывает от слез. Стараясь не дышать, она поползла к выходу.

— И куда ты собралась? — спросила Таисия Михайловна.

— Писать, — пискнула Юлька и выскочила из палатки.

Слезы ушли, оставив лишь саднящую боль в горле и резь в глазах. Опустошенная, Юлька сидела в завале плавника. Бездумно засмотревшись на лунную дорожку, протянувшуюся через пролив к материку, она вздрогнула от резкого звука, донесшегося от палатки этнографов: кто-то открыл молнию входа. Из палатки выбрались три фигуры, четко выделявшиеся на серебристом от лунного света песке. Воровато оглядываясь на лагерь геологов, этнографы торопливо направились к Маям-Рафу.

Юлька тихо встала, стараясь не хрустеть ветками. Она вдруг вспомнила и хмурые взгляды Сергея, и досаду на лицах приезжих, не ожидавших встретить людей, и их недомолвки. Обида на Сергея прошла, уступив место бесшабашной отваге. Она выследит подозрительную троицу… и тогда ему придется обратить на нее внимание!

Держась в тени обрыва, Юлька тихо пошла следом.

Поляна на Маям-Рафе была ярко освещена луной, и Юльке, застывшей за толстым стволом лиственницы, хорошо были видны фигуры этнографов, склонившихся перед алтарем. Они тихо говорили что-то, а потом здоровяк и студент отступили и замерли, торжественно глядя на вершину столба. Профессор вышел вперед, вытягивая из кармана какую-то бумагу. Помедлил, поправляя свои смешные очки, развернул лист, откашлялся. Юлька затаила дыхание.

— Тебя вызываю…

— Нет, — крикнула Юлька, вдруг догадавшись, и тут же за спиной раздался выстрел. На поляну выбежали геологи.

— Стой! — крикнул Дмитрий, наводя карабин на профессора. Здоровяк потащил из-под куртки автомат, и начальник партии поспешно перевел ружье на него. Рядом с Юлькой шипел Сергей, перезаряжая ружье, — что-то у него заклинило, и он ругался сквозь зубы страшными словами. Юлька вдруг с ужасом догадалась, что Дмитрий не сможет выстрелить, если понадобится, — помешает сломанный палец, огромный и неуклюжий под толстым слоем бинта. Кажется, и Дмитрий, и профессор это понимали:

— Вы действительно будете стрелять? — с иронией спросил профессор.

— Я буду, — ответил Петр Алексеевич, выходя из-за кустов. — Юлька, отойди и ляг, — тихо приказал он ошалевшей девочке и подтолкнул ее в сторону. — Вы, суки, что с Вовкой сделали?

— А это не мы, — улыбнулся студент, глядя куда-то в бок, — это он.

Петр Алексеевич выстрелил, и матерый медведь упал к подножию столба. Профессор тихо рассмеялся, качая головой.

— Вот уж от кого не ожидал помощи, — насмешливо сказал он. Презрительно отвернулся и вновь сосредоточился на бумаге. — Тебя вызываю… — повторил он.

Сергей наконец-то справился с карабином, и Юлька оглохла от выстрела. По лиственницам хлестнула автоматная очередь, Сергей упал, сшибая девочку с ног. Скорчившись в корнях, Юлька с ужасом смотрела на падающего профессора — его губы продолжали шевелиться, выдувая кровавые пузыри, шепча истинное имя.

И оно было услышано. Утробно загудела земля, и глубокая трещина разделила поляну пополам. По сведенному последней судорогой лицу профессора мелькнула слабая улыбка. Юлька прижалась к Сергею и с неуместной радостью почувствовала, как крепкие руки сдавили ее плечи.

— Теперь все будет… настоящее, — хрипло прошептал ей в ухо Сергей. — Теперь все настоящее.

Крупная дрожь сотрясла мыс. Древнее божество потянулось, просыпаясь. Покинув место тысячелетнего сна, медведь ринулся на материк.

Рис. Виктора ДУНЬКО

№ 5

Современная сказка

Андрей Кожухов

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Вообще-то я агроном в седьмом колене. Спросите, какой леший занес меня тогда на ступени криоцентра под названием «Аист»? Я расскажу, все расскажу, вы ведь обещали выполнить любую мою просьбу? Мне сказали, что вы пообещали… Я верю вам, верю, вы сделаете это, я знаю. Мне нужна самая малость, вам не составит труда совершить это у меня на глазах. Главное, чтобы я видел, что ее больше нет. Пусть не сегодня, а завтра, но чтобы я видел… Ладно, понимаю, понимаю, это в последнюю очередь, конечно, конечно, не сердитесь. Пожалуй, я закрою глаза, мне так будет легче, вы не против? Молчите? Я начну.

Прежде чем войти в то радужное зеркальное здание, я долго сомневался. Нет, не боялся; мне было все равно, что сделают с моим телом и будет ли у меня «завтра». Забыть все годы, каждую минуту никчемной мучительной жизни без моей Аннушки, моей ласточки — вот чего я хотел и на что надеялся. Ждал; думал, это единственный выход. Передо мной возвышались десятки этажей крионического диспозитария, а в просторечии «холодильника», в котором замораживали людей на очень длительный период. Тела хранились ниже уровня земли… Но мне, как и еще тысяче человек, было суждено иное пристанище.

Родился я в поселении Старые Вешки; рос, как и все нормальные сельские дети, на генетически модифицированных продуктах. Недалеко от нас, на месте когда-то охраняемого хвойного леса и как бы вместо него, успешно работала станция по ионизации воздуха. В общем, нормально рос, в здоровой обстановке. Но иногда дед, втайне от родителей, угощал меня настоящими овощами и фруктами — «от матушки-природы», как он говаривал.

Нудное, скажу я вам, занятие — выковыривать косточки из арбуза. Про виноград, а тем паче гранаты — вообще молчу. Никакого удовольствия, вкус странный. Да и ждать долго, пока плод вырастет и созреет. Если не пробовали еще, то и не советую. Хотя, простите, вы же не могли… Нуда, конечно, понимаю. Может, потому я такой маленький и худой, что неправильными продуктами питался? Прямо одно мучение с этими ретроградами! У меня и речь отличалась от сверстников.

Все было хорошо: я занимался плантациями, проводил селекцию растений, ухаживал за почвой. Что еще требовалось от простого сельского жителя с такой профессией? И надо ж было случиться… Нет, не могу, больно вспоминать. Да и совсем не нужно вам, ведь так? Или нужно? Да, я обещал ничего не утаивать, но горько рассказывать. В век таких технологий не смогли спасти мою жену с дочкой…

Минутку, у меня где-то платок был, вы подождите, я сейчас продолжу…

И что мне было делать? На кой жить после этого?! Хоть в петлю лезь. Я еще не отошел от горя, как на сороковой день приехал двоюродный материн брат — то ли военный, то ли ученый, то ли все сразу вместе, засекреченный с головы до пят. Баловал он меня часто в детстве, из столицы привозил самые современные игрушки и вкусности. Но больше всего я любил дядю, наверное, за то, что он каждый раз пополнял мою коллекцию старинными монетами.

Серьезный мужик, умный, рассудительный. По крайней мере, я так считал, поэтому и согласился обдумать его предложение. Вот тогда-то он и вручил мне «2 копейки» 1788 года, чрезвычайно редкую и дорогую монету, в безупречном состоянии, несмотря на старость.

— Ты идеально подходишь для этого проекта! — с горящими глазами убеждал он меня. Дядя тогда был совсем на себя не похож — на того, к которому я привык, которого знал и любил. — Профессия, возраст, рост, вес, семейное положение… — тут он запнулся и стыдливо отвел от меня взгляд.

Эх, если бы моя Аннушка не умерла с так и не родившейся нашей дочерью — ничего бы не было, совсем ничего. Вас бы тоже не было, кстати… А ведь никаких отклонений врачи не заметили во время беременности, но не спасли ее, не сумели…

Дядька смотрел на меня, будто гипнотизировал. Так уставился, что даже страшно стало. Но я ему полностью доверял, вот и не смог отказать. Да и время он подходящее выбрал, психолог Фрейдов. О чем я, вы же, наверное, и не знаете, кто такой Фрейд? Но это не важно. Да, не важно…

— Ты как Гагарин будешь, герой, — восторженно заявил дядя. — Его тоже взяли как раз по тем же причинам: маленький, худой, спокойно влез в каби…

— Но нас там будет тысяча! — неуверенно возражал я.

Нам обоим было ясно, что я слаб и в конце концов поддамся его уговорам.

— Кинь монетку, — неожиданно предложил дядя, указывая на подаренный мне раритетный медяк.

И я подкинул его, собственной правой рукой, щелкнув собственным большим пальцем, подтолкнул монету вверх собственным ногтем, хотя согласился бы на дядино предложение и без метания жребия. Не знаю, зачем это дяде понадобилось.

— Орел — мы вместе едем в столицу, решка — все забываем.

Выпал орел.

Проект назывался «Стартиус». К сожалению, я не сильно разбираюсь в вопросах космических перелетов и вообще во всем этом.

За много световых лет от нашей Земли была обнаружена планета, по многим параметрам похожая на нашу. Не мудрствуя лукаво, ее тут же окрестили Новой Землей.

Кто затеял, утвердил в самых верхах и затем спонсировал проект, неизвестно. Говорили, какой-то сумасшедший миллиардер. Наверное, врали, как обычно. Так вот, на ту планету решили отправить людей, чтобы они ее обжили, устроились там. И планировали таким же способом заселять ее дальше, точнее, потихоньку переселять туда всех желающих, а их набралось к тому моменту несколько сотен тысяч. Ну а мы, первопроходцы, должны были все подготовить для них на Новой Земле.

Межпланетный космический аппарат назывался столь же незамысловато, как и весь проект: «Стартиус». Идея перелета была проста: людей замораживают и помещают в звездолет, управление которым полностью автоматизировано. Корабль запрограммирован на полет к Новой Земле, в его электронный мозг введены ее координаты и прочие данные. Короче, как нас убедили, все просчитано до мелочей. Снабдили нас, разумеется, и необходимым для колонизации планеты оборудованием и материалами.

Я, как и многие другие, не видел смысла в этой затее, но мне тогда смысл был и не нужен, совсем не нужен.

Кажется, полет должен был длиться десятки тысяч земных лет, хотя некоторые утверждали, что даже сотни тысяч. Многое скрывалось. Я деталей не знал, мне ведь было все равно. Меня совершенно ничего не интересовало. Ни то, как все это устроено, ни то, как будет проходить колонизация, что мы будем там делать, — вообще ничего.

— Не бойся, все будет в порядке, — как-то странно прищурился на меня дядька в последний наш вечер.

Я и не боялся. Меня не надо было убеждать, что топлива хватит, что все просчитано и пересчитано, проверено и перепроверено. Когда звездолет окажется на орбите Новой Земли, система начнет разморозку. Все остальное меня не волновало, я ведь всего лишь агроном. Мое дело, когда высадимся на планету, заниматься сельским хозяйством, выращивать овощи и фрукты.

И вот наступил долгожданный день отлета… Нас действительно провожали как героев, многие плакали, скептики не верили в успех, а мечтатели ждали второго старта, который планировался через два с половиной года после первого, — уже тридцати звездолетов, таких же, как наш.

Ступени… Хорошо помню эти пять ступеней, когда я входил в диспозитарий. Гладкие, ровные, бежевые, по краям пирамидальные выступы, вычурные резные перила…

Я был заморожен одним из первых, может, даже самым первым. Неважно. Дальше ничего не помню. Меня, наверное, усыпили.

Очнулся я спокойно, как будто пробудился от обычного сна. Выбрался из тесного бокса, выполнил предписанные реабилитационные процедуры, оделся и направился по узкому серому коридору вперед. Можно было идти только вперед.

И вот я услышал громкие голоса и остановился перед открытой дверью.

— Ну и где седьмой? — спрашивал, еще не видя меня, высокий бородатый мужчина в темно-синем комбинезоне.

— Вспомнишь про седьмого, он и появится, — пошутила темноволосая женщина, заметившая меня первой. Все шестеро как по команде уставились на маленького смущенного человечка, каким должен был показаться им я.

А ведь дядя наврал! Даже эта женщина была выше меня, не говоря уже об остальных. Не в росте дело, совсем не в росте.

— Сёмин Михаил, агроном, — представился я, оглядев всех присутствующих.

— Нет, ну что за ерунда, — недовольно развел руками бородач (как тут же выяснилось — капитан корабля).

Судя по всему, в системе «Стартиуса» произошел сбой. Было разморожено пока только семь человек, причем все семеро — из России, чьи боксы в этом отсеке были крайними.

Четверо — космонавты и военные-астрофизики, их имен я не запомнил. Трое — лица гражданские: я, та женщина — Юлия Рыженкова, микробиолог и футуролог в одном лице, и Сергей — белобрысый тип с цепким взглядом и зализанными волосами. Фамилию не назвал, о своей профессии сказал коротко: врач. Мне в нем все не понравилось, а особенно его нос — приплюснутый, раздвоенный на кончике, с угревыми отметинами.

Наша команда во главе с бородачом прошла в управляющую рубку. С курса мы не сбились: планета была на экране. Действительно, очень похожа на Землю, такая же темно-голубая. А большего мне увидеть не удалось: на дисплеях мигали какие-то цифры, диаграммы, графики, но я ведь в этом совсем не разбираюсь. Капитан сообщил, что воздух там подходящий для нас, вредной живности, похоже, нет, и что необходимо как можно быстрее высадиться на планету и провести детальное исследование.

Агроном, микробиолог и врач подходили для этого как нельзя лучше.

А космонавты и их ученые собратья оставались на корабле — приводить в порядок систему пробуждения и проверять прочие системы.

Старшей в нашей маленькой группе капитан назначил Юлию. Хорошо хоть не Сергея… Облачили нас в легкие скафандры, выдали спецснаряжение, «упаковали» в посадочный модуль — и вперед…

Сели удачно. Через открывшуюся дверь модуля я увидел яркий свет. Я не чувствовал, что прошло сколько-то там десятков или сотен тысяч лет, пока мы добирались до Новой Земли, но сердце приятно защемило. Вот оно, родное, хоть и далекое такое, как пелось в одной некогда популярной песне.

Бортовые приборы подтвердили: воздух пригоден для дыхания, вредных микроорганизмов нет. Так что в гермошлемах мы не нуждались…

Я спрыгнул на землю и примял чуть влажный травяной ковер. Вокруг все цвело и сияло, как в субтропиках. Точно, так мне и показалось, что мы — в земных субтропиках.

— Красота, — протянул сзади Сергей и чихнул, будто очутился в пыльном чулане. Аллергия на пыльцу?

Я обернулся. Из доставившего нас на землю модуля как раз выпрыгивала Юля. Остановилась, гибким движением обеих рук встряхнула свои темные волосы и быстро-быстро заморгала карими глазами, а потом зажмурилась, вздернув носик.

Сейчас, по прошествии стольких лет, я уже и не помню, почему про себя назвал ее «вороной». Может быть, потому, что она была совсем не похожа на мою Аннушку, мою милую маленькую ласточку…

Простите, я опять. Минутку, платок… Куда ж я сунул его? Ага, в правом кармане. Еще секундочку, не сердитесь…

Мы медленно продвигались среди высоких деревьев, напоминавших пальмы. Впереди, как и положено командиру, шла Юля, замыкал нашу маленькую колонну Сергей.

Из злаков на глаза мне попался только высокорослый эриантус. Много было бамбуковых. А вот живности я не приметил, даже какой-нибудь бабочки или мошки. Я огляделся и заговорил, будто подумал вслух:

— А вот интересно, эта планета — как наша Земля, и воздух подходящий, и трава зеленая, и вообще все так же, а почему-то разумных жителей нет. Почему тут людей нет, таких же, как мы с вами? Ведь все условия созданы. Почему планета необитаема?

— Эх, агроном, не все так просто, — насмешливо протянул Сергей. — Вот взять людей. Люди — одинаковые? Одинаковые: голова, две руки, две ноги, сердце, почки, кровь. Людей много? Много. А отпечатки пальцев уникальны и неповторимы! Почему так? Ведь условия рождения людей похожи, а отпечатки на маленьких крошечных пальчиках — разные. И каждый раз — иной, неповторимый узор. Это самый простой и понятный пример, я могу привести много других, даже не применительно к физиологии человека. А ты хочешь, чтобы здесь были люди. Мы тоже уникальны и неповторимы, понимаешь?

— Понимаю, — еле выдавил из себя я и хотел возразить, что у близнецов-то отпечатки одинаковые, но в разговор вмешалась Юля:

— Тут, похоже, не только разумной жизни нет, но и никаких живот… — и внезапно умолкла.

Я же, сутулясь, вглядывался в траву под ногами и не заметил, что она остановилась, поэтому слегка ткнулся головой в ее крепкую спину. Юля не произнесла ни звука. Она застыла.

Когда я увидел то, что самой первой усмотрела она, мне стало, мягко говоря, нехорошо. Вы, конечно, можете не поверить, вам же совсем по-другому все рассказывают, я знаю. Моя сиделка, Кэт, цапля откормленная, еще та болтушка… Простите, отвлекся.

Шагах в пятидесяти от нас стоял житель этой планеты. Ну, точно, как когда-то представляли инопланетян: ростом меньше меня сантиметров на тридцать, кожа серо-зеленая, без волосяного покрова, большой череп и огромные, с кулак, выпуклые глаза. Слабенькие руки, никакой видимой мышечной массы. Одежды тоже не было, как, впрочем, и заметных половых признаков.

— Ай! — неожиданно вскрикнула Юлия и, покачнувшись, схватилась обеими руками за голову. Хм, я о футурологии совсем ничего не знаю. Это сродни предсказаниям, что ли? Вот микробиология мне близка… А, да, извините, продолжу.

Когда Юля вскрикнула, мы с подбежавшим Сергеем попытались поддержать ее руками, но она резко отстранила нас:

— Все хорошо, я в норме. Кажется, он со мной поздоровался.

Минуту или две мы с Сергеем молча стояли и смотрели друг на друга. Я усмехнулся про себя: вот очередная наша ошибка — планета-то обитаема! И врач этот, репа пареная, умник выискался, про уникальные отпечатки распинался, примеров он много знает. Ну и знай себе еще больше, интеллектуал недоделанный. А вот он, смотри, самый живой и наглядный пример того, кто из нас дурак на самом деле. Видимо, из-за этого ликования в тот момент я и не боялся вовсе. Радовался, что врач ошибся и сейчас пребывает в шоке… Эх, дураки мы все.

Наконец я пришел в себя.

— Я его понимаю, — судорожно заговорила Юлия. — Бояться нам нечего, вреда нам не причинят. Сейчас мы проследуем за ним в… Нет, не поняла, куда. Короче, идите за мной.

Мы и пошли. Страшно не было. Пока не было. Интересно, неожиданно, нелепо, непонятно, необычно, да как угодно — а вот совсем не страшно.

— Любопытно, как они размножаются? — прошипел Сергей и еле слышно хихикнул. — Тоже мысленно?

— Может, у них вообще один пол, — предположил я. Нужно же было что-нибудь ответить этому напыщенному петуху. — Поймут ли они нашу речь — вот что важнее.

— Рыженкова ведь слышит его. И, кажется, понимает. Странно, что только она. Занятно выходит: нам теперь придется с ними соседствовать? Надо нашим сообщить эту новость, — продолжал врач. Как меня раздражала его болтовня! Но я сдерживался.

— Надо, — сделанным равнодушием согласился я.

— Замолчите! — цыкнула на нас Юля, так же неожиданно, как вороны в поле взлетают. Знаете, идешь, бывало, почву смотреть ранним утром, на всходы, саженцы любуешься, а они как начнут каркать сверху. Недовольны, видите ли.

А вот Аннушка на меня никогда не кричала и не цыкала. Я очень ее люблю, до сих пор…

И вдруг наша командирша остановилась:

— Все, — говорит, — дальше я сама, а вы тут ждите.

Она и «зеленый»… Странно: инопланетянином его назвать нельзя, аборигеном — язык не поворачивается, пусть будет просто «зеленый». Юля и он прошли метров двадцать и… пропали. Будто в зазеркалье ступили. Сергей не удержался и двинулся за ними. Дошел до того места, где они исчезли, и вдруг остановился, будто наткнулся на что-то мягкое, но непреодолимое.

— Дьявольщина какая-то! Стена из воздуха, — вернулся он, плюясь и возмущаясь. — Помнится, у нас из молекул воды делали самые прочные бронежилеты. А тут воздух вместо стен. Эх, а они сильнее нас, мыслями задавят без всякого скальпеля. Уверен, телепатически вмиг уничтожат, если что. Не надо было соглашаться на проект. Теперь все, не развернешься тут, не дадут обжить планетку. На Землю хочу! А никак вернуться нельзя назад, Гиппократ меня подери.

Не знаю, сколько бы он еще чертыхался, но тут в его скафандре что-то задребезжало.

— О, наши на связь вышли! Вот мы их сейчас обрадуем… Да, это Сергей. Где Рыженкова? Почему не отвечает? Не знаю. Но, кажется, догадываюсь… Слушайте, капитан, у нас проблема. Планета заселена зелеными монстрами… Что? Не понял…

Тут он смачно выругался и замолчал, слушая капитана. А я отвернулся, почувствовав недоброе, и настороженно оглядывал окрестности. Было тошно.

— Эй, Миха, — дернул меня за плечо Сергей. Он тяжело дышал, будто пробежал стометровку. Это не Новая Земля, это старая… Понимаешь, это наша родная планета, а не та, на которую мы должны были прилететь.

Видимо, мое лицо изображало полный идиотизм.

— Кэп сообщил, что это наша родная Земля! Ты меня понимаешь, землекоп хренов?! Это наша Земля! Наша! — пискляво проорал он мне на ухо, сильно выпирая вперед голову и брызжа слюной.

— Нет, не понимаю, — честно признался я, вытирая оплеванный нос рукой.

— Только что выяснилось, что «Стартиус» вернулся обратно на нашу родную Землю. Скорее всего — наши так думают — когда он добрался до нужной планеты, той уже не оказалось на месте, может, в нее астероид врезался, может, еще что случилось, неизвестно, но той планеты уже не было. Вот звездолет и вернулся обратно!

— И?

— И, и! Дурак ты, агроном. Эти зеленые монстры уничтожили людей и теперь живут на нашей планете, — тараторил Сергей. — И мы в ловушке. Дьявол, пока они бабу гипнотизируют, надо срочно возвращаться на «Стартиус», может, там они до нас не дотянутся своей телепатией. Ну, бежим, быстрей!

И тут вышла Юлия. Одна. Ее не было считанные минуты, но вышла к нам уже совершенно другая женщина. Не ворона, а… мудрая лесная сова. Мы поспешили к ней и начали наперебой рассказывать. Но она уже все знала и как раз вышла, чтобы нас успокоить:

— Все в порядке, не волнуйтесь. Они не причинят нам вреда, не стоит их бояться. Мы сможем жить рядом, на одной планете.

Сергей резко толкнул ее, бешено ударил ладонью по лицу и дернул меня за плечи:

— Ты видишь? Они уже обработали ее и хотят, чтобы мы все сюда перебрались. Значит, там, наверху, они нас не достанут. Бежим, скорее!

И он побежал, не оборачиваясь, лишь крикнул напоследок:

— У тебя есть десять минут, не больше. Я ждать не стану!

Юлия сидела на смятой от ее падения траве, запрокинув голову и держась правой рукой за нос, откуда текла кровь. Я подошел и приподнял ее:

— Пойдемте, нам надо на «Стартиус».

— Вы дурак! — оттолкнула она меня левой, свободной рукой. Честно говоря, я совсем не разозлился, хотя меня уже который раз незаслуженно обозвали дураком. — Вы все глупцы, все! Это никакие не инопланетяне, это люди, мы это, понимаете?

Да ничего я не понимал! Вообще ничего, как очнулся в боксе и автоматически начал одеваться. Делал, что говорили, вот и все. Не думал собственной башкой, боялся думать, не мог…

— Ну мы же это, мы! — продолжала кричать Юля, не глядя на меня и зажимая нос, отчего ее голос звучал гнусаво и неубедительно. — Прошли сотни тысяч лет, эти зеленые монстры, как их обозвал Сергей, — эволюционировавшие люди. Никто никого не уничтожал. Через год, как мы отбыли на «Стартиусе», произошла глобальная катастрофа, я так и не поняла, какая. Со временем изменились очертания материков, отчего мы и не узнали в этой планете привычную нам Землю. А человечество разделилось на две ветви, как когда-то мы с обезьянами. Одна ветвь людей, грубо говоря, продолжала подстраивать окружающее под себя и только под себя, а другая — подстраивалась под окружающую среду. Первая ветвь самоуничтожилась, исчезла, нет ее больше, а вторая — вот эти зеленые монстры, которые извлекли урок из катастрофы и остались на планете. Они в гармонии с природой, со всем окружающим, им ничего не нужно, никакие другие планеты, только мысли, только воображение! Им все равно, что будет с их телами, они никому не могут причинить зла. Даже если им отсечь руку или ногу — реакции не последуют, хотя телепатические возможности у них — как нам раздавить муравья. А первая ветвь захватывала новые планеты, хотела заселить все, что видела глазами, как можно больше всего, а в результате исчезла, полностью. Проект «Стартиус» тоже канул в Лету, не до того было людям, тем людям.

Я не знал, что думать и верить ли, не знал, что говорить и делать. Странно, что я до сих пор так все хорошо помню. Стоял и смотрел — типичный буриданов осел. А, ну да, вы же не знаете, что это значит. То ли бежать, то ли остаться; или направо, через заросли джунглей, где меня еще ждал Сергей, или налево, в невидимый город «зеленых», вместе с Юлей. Она умная, нужно было ее послушаться. Футуролог — это вам не фунт изюма! А я, дурак, вместо того спросил, зачем она участвовала в проекте, почему согласилась. Хех, нашел подходящее время.

— У каждого в детстве есть мечты, — неожиданно по-доброму, по-матерински, ласково и нежно, чуть смущенно произнесла она. — У меня оставалась только одна не исполнившаяся мечта: побывать на другой планете земного класса. К тому же я идеально подходила для проекта.

Ага, мы все идеально подходили для этого проекта.

По ее подбородку текла кровь, и я наконец-то сообразил полезть в карман за платком, всегда носил его в правом кармане. А рука наткнулась на эти проклятые «2 копейки». Мне разрешили взять монету с собой, она превосходно сохранилась в полете, лучше новенькой. Право и лево, орел и решка, чет и нечет, да и нет, правда и ложь, ноль и один, огонь и вода, белое и черное…

Решка — я остаюсь, орел — возвращаюсь на «Стартиус».

Подкинул. Да, я помнил, что в прошлый раз выпал орел и, наверно, хотел, чтобы сейчас выпала решка. Ведь у монеты две стороны, и по теории вероятностей, скорее всего, должна была выпасть решка.

Видимо, я плохо изучал в школе математику: снова выпал орел…

Что было дальше? Я успел добежать до модуля, и мы с Сергеем взлетели. Затем я все рассказал команде, ничего не тая. Я не думал, что меня поймут неправильно…

«Зеленых монстров» уничтожили, всех до единого. Ну, так говорят, хотя я сомневаюсь. Но «зеленые» и вправду исчезли.

Разумеется, мне не поверили, что они произошли от людей. А ведь я все точно рассказал. Рыженкову так и не нашли, она тоже исчезла, а меня упекли в психушку. Вот уже тридцать пять лет я один на один с этой проклятой монетой, ненавижу ее. Ну почему, почему тогда не выпала решка? Я же не хотел возвращаться на звездолет. Никто бы не знал, что «зеленые» не смогут причинить вреда, что не будут сопротивляться, и ничего бы не было, ничего!

Или тогда еще, когда дядя предложил кинуть монету. Почему выпал орел?

Я все подсчитал, все. У меня тысячи страниц в записях. Вы не поверите, но монета падает на обе стороны в абсолютно равной пропорции. То есть пятьдесят процентов на орла и пятьдесят процентов на решку. Каждый день я подкидывал монету по триста раз и записывал результаты. Более трех с половиной миллионов раз! Ровно пятьдесят на пятьдесят, ни сотой процента больше в любую сторону. Был случай, когда четырнадцать раз подряд выпадал только орел, но на 178-м подбрасывании орел и решка уравнялись, я все помню.

Я собственной рукой подбрасываю эту монету, вы можете объяснить, почему она точно поровну падает на обе стороны? У нее ведь нет разума, механизма, правил, законов. Почему не сорок на шестьдесят или одна треть на две трети? Ровно пятьдесят на пятьдесят, почему?

Да, я понимаю, что у монеты только две стороны, но почему ровно… И почему тогда снова выпал орел, а? Это ведь был второй раз, ну почему?.. Ах, ладно.

Вы тоже считаете меня сумасшедшим, да? Не верите, конечно. Да что с вас взять? Сколько вам, меньше тридцати? Конечно меньше, значит, вы уже здесь родились, байками вас в школе перекормили.

Никогда не любил журналистов. Зачем вам нужна правда, ну зачем, объясните? Вы же все равно переврете, насочиняете лишнего. Не позволят вам правду рассказать остальным, не допустят. А в чем правда? В том, что люди все равно погибнут. Не завтра, не через год, пусть даже не через столетие, но они погибнут, сами себя уничтожат, как произошло тогда. Это всего лишь отсрочка. Подумайте, вам дали второй шанс! Он у вас есть, но как вы им воспользуетесь?

Ну не молчите, скажите же что-нибудь!

Да нету вас никакого шанса, слышите, нет! Вы захватили планету, захватили то, что видели собственными глазами. Вы идете по первой ветке, по пути гибели…

Ладно, мне все равно. Только ведь остальные звездолеты, которые должны были стартовать после нашего, обратно не вернулись. Где они? Не вяжется это с вашей историей, а? Потому что не было их, потому что была какая-то катастрофа на Земле. Но мне все равно.

Кэт сказала, что вы сделаете то, о чем я вас попрошу. Расплавьте монету у меня на глазах, сделайте это. Ну не сегодня, придите завтра, только чтоб я видел, как она плавится в шарик! Да, сделайте из нее круглый шарик, без всяких сторон, без орла и решки, только маленький круглый шарик…

— Только маленький круглый шарик, — дрожащим голосом повторил Михаил.

Его слушатель привстал, приподнял голову, закрыв глаза, потом резко выпрямился и подошел к столу. Тусклый свет слабо ударил по загорелой коже. Журналист, как он представился Кэт, показав той официальное разрешение на беседу с больным, ничего не записывал и не произнес еще ни слова. За все время его лицо ни разу не изменилось, не исказилось гримасой, не подернулось недоверием, не осклабилось усмешкой: с какой маской он вошел в комнату, с такой же и сейчас пронизывал глазами рассказчика. Роботов и то программировали на эмоции.

Наконец он взял монетку, с глухим щелчком подбросил ее, поймал той же рукой, зажал кончиками пальцев, указательным и безымянным, и… монетка начала медленно плавиться прямо на глазах у изумленного Сёмина.

«Да, Михаил, вы правы. Нас не уничтожили, и мы не исчезли сами. Просто вам не дано нас увидеть, вот и все. Как муравьям не дано увидеть подошедшего к муравейнику человека. Они видят что-то, но не понимают и не поймут, что. Видят тень, например. Муравьи вообще умные насекомые, умеют считать до шестидесяти пяти. Куры, к примеру, только до четырех. Люди придумали бесконечность, а толку… Люди тоже что-то видят, но не понимают и никогда не поймут.

Юлия была права… Но мы не против вашего соседства, мы подстроились под вас.

На счет вас Юлия тоже была права. Тогда вы не были готовы, а теперь… Теперь вы готовы, и мы заберем вас отсюда, если хотите».

— К… к чему я готов?

Посетитель больницы, стоя лицом к лицу с ее бессменным пациентом, устало улыбнулся и уже вслух произнес:

— Увидите, Михаил, вы все увидите.

Алексей Лебедев

ДАР ТЕМНОЙ ЛУНЫ

«Индейцы из племени ксальтеков верят, что есть две Луны: Светлая и Темная. Светлую дано видеть всем, а Темную — лишь избранным. Там обитают волшебники и шаманы, что ведут свой род со времен Потопа. Когда-то они были людьми, но потом изменились.

Говорят, в стародавние времена пришельцы с Темной Луны порой спускались на Землю и жили среди людей, помогая им…»

— Доктор Пескарев, полагаю? — спросил я у пожилого лысеющего человечка в очках, открывшего мне дверь в лабораторию. Видимо, я оторвал его от работы, так что виду него был слегка обалделый.

— Да, это я…

— Олег Соловьев, с кафедры антропологии. Я вам звонил.

— Ах, да… Ну что ж, проходите.

Мы вошли. Внутри пахло сыростью и рыбой. На письменном столе были свалены кучей бумаги, рядом мерцал дисплей компьютера устаревшей модели.

— Что вы хотите узнать? — спросил Пескарев, не глядя на меня.

— Говорят, вы работаете над эликсиром бессмертия?

— Только не повторяйте больше никому эту чушь! — возмутился ученый. — Я всего лишь ихтиолог, изучаю рыб. И если мой скромный труд найдет применение в рыбоводстве, я буду несказанно рад…

— Так чем вы занимаетесь?

— Пойдемте.

Мы подошли к огромному аквариуму, в котором плавала крупная рыбина.

— Как вы думаете, кто это? — спросил Пескарев.

— Я, конечно, не такой специалист, как вы, но, по-моему, это лосось.

— Совершенно верно, коллега. Только это необычный лосось. Судя по ряду признаков, ему более десяти лет.

— Ну и что?

— Лососи столько не живут! Они обычно умирают во время нереста. То ли от истощения и стресса, то ли по особой генетической программе… А может, и от всего вместе. Мы изучаем этот вопрос. Но в любом случае, такова их судьба. Однако некоторым удается ее обмануть, вот как этому!

Ученый махнул рукой в сторону аквариума.

— Оказалось, он заражен моллюсками-паразитами, которые селятся на жабрах. Я полагаю, они выделяют в кровь носителя какие-то вещества, которые активизируют защитные силы организма и позволяют пережить все невзгоды лососьей жизни. В конце концов, это в их интересах.

— Вы так говорите, будто паразиты обладают разумом!

— Нет, конечно. Это результат эволюции. В каких-то ее аспектах, нам пока мало известных.

— Вы полагаете, подобная схема может сработать и на человеке?

— Пока рано об этом судить. Ведь нас с рыбами разделяет эволюционная пропасть в сотни миллионов лет! А кроме того, кто знает, какие могут быть побочные эффекты? Вам известно, что паразиты способны влиять на поведение своих хозяев? Например, зараженные червями озерные рыбы становятся легкой добычей для цапли, потому что даже не думают уплывать от нее, как здоровые. Токсоплазм так меняет поведение крыс, что они не бегут от кошки, а идут ей навстречу, прямо в лапы.

— Но это же самоубийство!

— Не для паразита. Он только меняет носителя и продолжает свой жизненный цикл в организме хищника.

— М-да… — я потрясенно замолчал.

— Я удовлетворил ваше любопытство, молодой человек? — блеснул очками Пескарев.

— Извините, что испытываю ваше терпение, но… Мне следует объяснить, почему я обратился к вам. Хотя история моя, предупреждаю, странная, почти невероятная… Я занимаюсь изучением культуры ксальтеков. Это одно малоизвестное племя индейцев Южной Америки, ныне почти вымершее. У них существует легенда…

«И в одном селении случилось так, что старый вождь был ранен в бою с врагами. Раны его оказались смертельными, и шаман начал готовить дух вождя к путешествию в мир иной. Но дочь вождя, презрев обычаи предков, прогнала шамана и обратилась к пришельцу с Темной Луны, дабы он исцелил ее отца.

И пришелец явился, но, осмотрев умирающего, сказал, что не может ему помочь. Тогда дочь вождя вопросила гневно: чего же стоит в таком случае великая магия Темной Луны? И разве не владеют пришельцы тайной вечной молодости?

На это ответил волшебник, что обитатели Темной Луны, странствующие среди миров, несут в себе прозрачного зверя йирг, который дарует им силу и долголетие, излечивает раны и может даже воскресить недавно умершего. Но люди Земли слишком слабы духом и телом, чтобы удержать зверя в его космическом цикле воплощений, и лечение такое приведет к погибели.

Дочь вождя ответила, что не знает более сильного человека, чем ее отец, и что прикажет она сделать тсантсу[2] из головы пришельца, а тело бросить на съедение злобным пираньям, дабы никакой зверь не исцелил его. Пусть колдун отдаст прозрачных зверей, сколько имеет, или не жить ему!

И пришелец сказал, что исполнит волю ее, а затем уйдет навсегда из земель ксальтеков, где относятся так к пришедшим с добром. И принес он сосуды с волшебными зверями, что исцеляют, и ушел прочь.

А старый вождь на другой день уже был здоров и силен. И народ его ликовал и праздновал чудесное исцеление. Враги же, узнав об этом, вострепетали…»

— Да уж, история в духе фон Дэникена, — усмехнулся Пескарев. — Странно, что вы, молодой человек, верите в эти старые байки о палеоконтактах.

— Это еще не все, — возразил я. — При раскопках одного заброшенного поселения я обнаружил странную керамику, нетипичную для ксальтеков. Там есть полустертые иероглифы, которые не удалось расшифровать. От древних сосудов остались лишь черепки, но один оказался цел и запечатан. Вот он!

— И что же? — Пескарев с подозрением взглянул на мою находку.

— Я хочу, чтобы вы проверили… нет ли там чего-то по вашей части… какого-нибудь паразита…

— Прозрачного зверя йирг? — вновь усмехнулся ученый. Очевидно, в его глазах я выглядел уже полным идиотом. — Хорошо, я посмотрю.

Вы спросите, почему же я сам не вскрыл таинственный сосуд и не проверил свою безумную гипотезу? Должен признаться, всякий раз меня останавливал страх — мучительный и постыдный страх перед неведомым, невероятным… Страх, недостойный настоящего ученого. Одно дело — фантазировать на бумаге, и совсем другое — держать тайну в руках, вживую соприкоснуться с легендой.

На следующий день Пескарев сообщил мне, что в сосуде находилось всего лишь прогорклое масло, и никаких признаков чего-либо еще. Я испытал облегчение. Пусть моя фантастическая гипотеза не подтвердилась, зато привычный мир устоял. Легендам место в устах сказителей и на страницах книг, но не в реальной жизни.

Через неделю я встретил Пескарева на университетской вечеринке и поразился произошедшей в нем перемене. Он словно сбросил лет десять — лысина как будто стала зарастать, морщины на лице разгладились, глаза заблестели. Он танцевал с какой-то молоденькой преподавательницей…

Я тогда решил, что старику, как говорится, ударил бес в ребро, и он решил воспользоваться услугами салона красоты или чего-то в этом роде. В течение месяца я еще пару раз видел ихтиолога. Он выглядел все лучше, однако, как мне показалось, избегал меня.

Теперь я перехожу к самому главному. Когда весь университетский городок судачит о загадочной смерти ученого, я уже не могу оставаться в стороне. Хотя вы, возможно, сочтете это всего лишь очередной фантазией. Однако версии ритуального убийства или террористического акта выглядят также не слишком правдоподобно.

Я полагаю, что доктор Пескарев обманул меня, и в древнем сосуде было отнюдь не масло. Я думаю, он принял в себя инопланетного зверя, спавшего там сотни лет, и тот одарил старика молодостью и силой.

Жаль, что я не успел ознакомить его с последней частью легенды. Слишком фантастичной она должна была показаться непосвященному! Но, по иронии судьбы, происшедшее вполне согласуется с тем, что Пескарев рассказывал мне о паразитах, жизненных циклах и хищниках.

«И прошла луна с тех пор, как свершилось чудо.

В начале второй луны со старым вождем стало твориться неладное. Стал он мало есть и много спать, перестал узнавать родных своих, а потом стал распевать, качаясь в такт, странную песнь на неведомом наречии, так что сам шаман пришел в священный ужас, ибо причастен был тайнам иных миров. А простой народ не знал, что и думать.

И свершилось пророчество колдуна так, как не ждал этого никто: из надзвездной бездны явилось чудовище со множеством рук, словно змеи, и поглотило старого вождя и дочь его, что была рядом, а затем сгинуло без следа, испустив зловонный дым.

Тогда сказал мудрый шаман: это кара за то, что нарушены были законы предков. С тех пор позабыли люди магию Темной Луны».

Рис. Виктора ДУНЬКО

№ 6

Марк Москвитин

СТАНЦИЯ «БАЯРДЕНА»

Он не так уж давно привык к виду немерцающих звезд. Как и весь их выпуск, три года учившийся в Суздальской Высшей школе космонавтики.

Вместе со своей группой Андрей Варенцов проходил дипломную практику на базе «Сокол» в системе Юпитера.

Там он и увидел впервые своих будущих товарищей, пилотов с «Баярдены». Раз или два они прилетали на «Сокол» — высокие молчаливые парни с пугающе прекрасными глазами.

«Баярдена» принадлежала Институту околосветовых аспектов. Больше ясности вносило его неофициальное название: Институт скорости. Полтора десятилетия назад стало окончательно ясно, что земная астронавтика подошла к краю своих возможностей. Подпространственные «прыжки» с увеличением расстояния до цели становились все менее точными. Если «прыжок» рассчитывался более чем на сорок — сорок пять световых лет, корабль могло зашвырнуть вообще неизвестно куда. Невзирая на любые ухищрения штурманов. Идти же короткими последовательными прыжками, «пунктиром», было опасно. Корабли имели ограниченный ресурс по числу прыжков. После его выработки начинали изменяться свойства материалов, из которых был построен звездолет. Были случаи, когда корабли буквально рассыпались. Гибли экспедиции…

Группа физиков во главе с Рышардом Недзвецким предложила вернуться к заброшенному было направлению — полетам с околосветовыми скоростями, при которых стоило поискать приемлемый баланс между временем отсутствия астронавтов на Земле и субъективным временем полета. Изучить все тонкости поведения Пространства и человеческого организма на скоростях, предельно близких к световой. Создали институт; станция для него была построена на околоземной орбите и отпилотирована к «постоянному месту работы», между орбитами Юпитера и Сатурна. Так далеко — во избежание опасностей от рискованных экспериментов, могущих вызвать локальные пространственно-временные возмущения.

В частности, физики, пилоты, врачи и философы «Баярдены» пытались опытным путем установить, является ли скорость света действительно незыблемым пределом, «стеной бесконечной толщины», или же это всего лишь барьер, подобный тем, которые приходилось преодолевать авиации в двадцатом веке.

Станция была велика. Андрей постепенно знакомился с ней. Сегодня, отпущенный после очередной «лекции», он забрел на стартовую палубу. Палуба эта, в сущности, была огромным балконом, выступающим в стартовый зал. В дальнем конце зала Андрей видел матово-черные мегабаровые тела раскрытых кванторов. На них ему предстояло летать к световому барьеру. Ребята рассказывали, что первые кванторы прибывали с завода в обычной металлической обшивке. Но после двух-трех полетов обшивка полностью выгорала. Оставался чистый, непроницаемо-черный, ничего не боящийся мегабар.

Зал был накрыт прозрачным изостеклолитовым куполом. Глядя на черное небо, усеянное немерцающими звездами, молодой пилот вспомнил свой первый день на станции. Его принял директор института, сам Рышард Недзвецкий. Он оказался невысоким морщинистым человеком с шарообразной лысой головой и резким металлическим голосом. Взял у Андрея карту, вставил в прорезь монитора. Внимательно просмотрел то, что открылось на экране. Коротко спросил:

— Брат?

— Да, — столь же коротко ответил Андрей.

Его старший брат Алексей Варенцов недавно ушел к Веге вторым штурманом звездолета «Тиллерна» в экипаже знаменитого Владимира Амбурцева. Алексей в свое время и посоветовал младшему идти на пилотское отделение: больше шансов, что в дальнейшем доведется летать вместе.

Директор набрал код связи.

— Юрий Николаевич? Вы в курсе, что у нас новенький пилот?.. Направляю к вам. Устройте его. Прочитаете вводный теоретический курс, погоняете в тренажере, дадите два учебно-ознакомительных полета. Все.

Он повернулся к Андрею.

— Идите в комнату двести тридцать девять, Варенцов. Надеюсь, будете достойны брата.

В коридоре, проходящем мимо стартовой палубы, ему встретились летчики.

— Что, Андрюха, звезды считал? — спросил старший пилот Юра Мартынюк, «тот самый» Юрий Николаевич, наставник.

— И звезды, и вообще… — ответил Андрей.

— Ну, добро. Это нам полезно.

Юра Мартынюк был богатырского сложения мужчина, рыжий, с выступающим подбородком, с лукавинкой в серых глазах. Он был очень силен. Мог сколько угодно раз подряд подтянуться на одной руке. Или согнуть и выпрямить отработанный ферротитановый стерженек. Андрей, и сам не обиженный силушкой, только удивлялся Юрию.

— Командор, давай я его к Альбериго свожу, — сказал маленький Рамон Контрерас.

— Он разве его не видал?

— Нет, — сказал Андрей.

Рамон повел его в медсекцию. За столиком сидела девушка в белом халате. Она широко раскрыла глаза на Андрея. Потом строго взглянула на Рамона.

— Вы опять к нему?

— Роза, мы на минутку. Вот, покажу новенькому. Кстати — это Андрей, это Роза.

— Очень приятно… — в один голос сказали представленные.

Рамон и Андрей вошли в маленькое, все какое-то серебристое помещение, в котором стояла длинная кровать-саркофаг. На ложе неподвижно вытянулся во весь рост наполовину прикрытый белой тканью огромный мулат с черными усами. Глаза его были полуоткрыты. Рамон склонился над ним, всмотрелся, четко произнес:

— Альбериго!

По телу великана прошла судорога. Рот оскалился, в уголках показалась слюна. Раздался стон, похожий на рычание… Заглянула Роза.

— Идите, идите отсюда! Вы только хуже делаете.

Рамон потянул Андрея за собой. В коридоре Андрей вопросительно посмотрел на своего спутника. Лицо Рамона словно окаменело: продолговатые черные бачки, маленький твердый рот…

— Наша работа… — выговорил он. — Всяко приходится возвращаться из полетов. Иногда итак…

— Что с ним? Впал в кому?

— Какая, пор дьяболо, кома… Просто спит и проснуться не может. Летаргия, не летаргия… Когда возвращался — молча пролетел мимо. Пришлось нам с Шериданом ловить его. Еле нашли. Прибуксировали, сделали принудительную швартовку. Вскрыли квантор — и увидели его вот такого…

— И что теперь будет?

— Через пару недель приходит «Сибэрд». Увезет на Землю, с врачом… Только ты лишнего не думай, Андрес. В учебно-ознакомительных полетах ничего такого не случается. А в рабочих — как сам себя поведешь.

— Да я и не думаю…

— Тебе какой предел скорости Юра задал?

— Двести шестьдесят.

— Ну, это ерунда…

Питаться можно было у себя в каюте. Но Андрей предпочитал кафе: гораздо интереснее. Он смотрел на каждого посетителя и старался угадать, кто он: ученый, технарь, врач, связист… Летчики узнавались по глазам. Впрочем, их было не больше полутора десятков, и Андрей уже знал всех. Но вот этого человека, только севшего к нему за столик, по глазам — явного пилота, он не знал. Человек внимательно и приветливо смотрел на Андрея. У незнакомца было худощавое загорелое лицо, светлые волосы ровно лежали на лбу.

— Простите, вы Андрей Варенцов?

— Да, — несколько удивленно ответил Андрей.

— Я Дэниэл Хартфорд. Группа философов.

— А мне показалось, вы пилот.

Хартфорд засмеялся.

— Я время от времени летаю. И сижу на сопровождении. В частности, завтра полечу. Согласитесь, Андрей, философ должен на своей шкуре испытать то, о чем он, м-м-м… философствует. Всячески пытаюсь убедить в этом наших. И в результате… пилотское свидетельство только у меня одного.

— Не проникаются?

— Нет. Ноя понимаю, к пилотированию тоже должна быть внутренняя склонность. Тем более здесь полеты особые.

— Точно, особые. Ребята все глядят на меня этими глазами, словно боги. Извините, и вы тоже, Дэниэл.

— Ах, глаза… Мы не виноваты, Андрей. Это скорость, световой барьер награждает. Я боюсь, не становимся ли мы и внутренне, в душе несколько другими. И в какую сторону меняемся, вот вопрос! И когда это вылезет.

— Я пока ничего не замечаю.

— Это пока… Данное явление имеет место всего полгода.

— Дэниэл, вы говорите «барьер». Значит, уже установлено, что это именно барьер? Который можно преодолеть?

— Существуют разные точки зрения… Я расскажу, Андрей. Вы пилот и должны знать. Никакого документального, приборного подтверждения того, что скорость света нами в полетах превышается, нет. Просто… после определенных действий, предпринятых пилотом, с ним пропадает связь. И с этого момента у него в кванторе «замирают» приборы.

— Перестают работать?

— Да. Работают только механические часы. Но их показания совершенно непредсказуемы. И не поддаются систематизации. Потом пилот повторяет все действия в обратном порядке — восстановилась связь, стрелки и дисплеи ожили, и можно возвращаться домой.

— А что говорят ученые?

— Ученые, в том числе и Рышард Станиславович, считают, что раз приборы ничего такого не показали, значит, и перехода через барьер не было. А пилоты уверены, что систематически бывают за барьером.

— А вы, Дэниэл?

— Скорее да, чем нет. Мы пытались доказывать, подробно рассказывали, как это происходит. Показывали зарисовки звездного неба. Съемки-то результата не дают, в аппаратах ничего не остается. Но физики убеждены, что это не более чем глюки пилотов. Перед каждым полетом и после него нас стали гонять к психологам. Якобы околосветовые скорости влияют на психику.

— Но если на психику — то должно быть у каждого по-разному!

— Верно мыслите. А у нас у всех одно и то же: с небесной сферы исчезает Солнце. Остаются только звезды. И главное, Андрей, — ни одного знакомого созвездия! Уж можно поверить Рамону, Бринсли, это наши лучшие астрономы.

— И куда забрасывает? На другой край галактики?

— Это самое первое, что можно подумать. А ведь можно подумать и не только это. Как, Андрей?

— Дальше думать уже страшновато…

— Страшновато не только вам, но и нашим космофизикам. К сожалению. А когда случилось происшествие с Альбериго Кабрапем, Недзвецкий элементарно запретил применять в полетах алгоритм действий, приводящий к пропаданию связи и отказу приборов.

— И что же мы делаем теперь у барьера?

— Ходим. Набираем статистику. По плану пробуем различные режимы, всяческие комбинации акселеронов, вплоть до десятой производной. Бодаем световой барьер, не более того. Следуем указаниям начальства…

— А фактически?

Хартфорд помолчал, усмехнулся.

— Увидите сами, Андрей…

— Так-то можно и просто беспилотки посылать.

— Пробовали. Но робот может неправильно отреагировать на неожиданность. Команды со станции по баросвязи проходят, но мы же не знаем, что командовать. Не видим, что там делается. Все равно нужен летчик.

…Услышанное требовалось обдумать. Из кафе молодой пилот отправился на стартовую палубу. Сегодня полетов не было, и он рассчитывал побыть под звездами один.

В коридоре навстречу ему попался Бринсли Шеридан — худой, высоченный, морщинистый, с седыми усами. Шеридан, самый старший из летчиков, всегда был молчалив и замкнут. Летал он чаще других пилотов.

И на стартовой палубе тоже кто-то был, Андрей заметил это не сразу. У перил балкона шевельнулась невысокая тень, раздался стук каблучков, женщина быстро прошла мимо и исчезла.

В полет ушел Рамон Контрерас. Сопровождать назначены были Хартфорд и Андрей. Полет проходил как обычно. Андрей сидел перед пультом баросвязи, поглядывал в монитор с круглым экраном. Лицо пилота четко виднелось сквозь стеклолит гермошлема. Время от времени Рамон докладывал о ходе полета. Сам он не имел монитора в кабине — только приборы. Но слышал то, что ему говорили. В отличие от радио, баросвязь действовала мгновенно. Она требовала огромных затрат энергии и применялась только в Институте скорости. Этот вид связи имел и другую очень важную функцию — навигационную. Оборвись по какой-то причине ниточка бароквантового луча — и пилот, которого околосветовая скорость забросила совершенно неизвестно куда, ни за что не отыщет среди обступивших его звездных миров незаметную пылинку «Баярдены».

Андрей сидел у пульта, каждые два часа меняясь с белобрысым летчиком-философом. И теперь уже не встревожился, когда пропала связь и экран посерел… Прибытие Рамона тоже совпало с его дежурством. Хартфорд убежал на стартовую палубу. Андрей сидел до самого окончания полета — то есть до вскрытия квантора. Когда он пришел на палубу, там было много народа. Центром композиции, являлся, конечно, Рамон. Он громко говорил, смеялся, помогал разбирать на себе скафандр, отвечал всем сразу. По рукам ходил какой-то стрелочный прибор с красными рисками, нанесенными поверх шкалы. Андрею тоже дали его подержать.

— Там работает, понимаешь? — хлопнул Андрея по плечу Юра Мартынюк. — Там работает! Все равно докажем!

— Кто летит завтра? — спросил Раймондо Фарнезе. У этого парня, единственного из пилотов, были обыкновенные, тусклые глаза.

— Завтра летит Шеридан, — ответил координатор полетов Раймон Летруа.

Координатор был несколько загадочной фигурой. Красивый, подтянутый, всегда улыбающийся, со всеми ровный и невозмутимый. Казалось, во всю свою жизнь вы не встречали более безоблачного человека. Но в отношении пилотов к Раймону странным образом сквозила какая-то сдержанная ласковость, напоминающая жалость к больному ребенку.

— Опять Брине Шеридано… — с неудовольствием протянул Фарнезе.

— А тебе-то что? — сказал Юра. — Ты вообще не помнишь, где в кабине клавиша реверса.

— Я не нарушаю распоряжений администрации.

— Личное дело… — пожал плечами Юра. — Кто-то штурмует барьер, а кто-то… не нарушает распоряжений.

В сопровождение полета Шеридана координатор поставил Юру и Андрея.

Андрей пришел на стартовую палубу получасом раньше, чем требовалось. Он смутно надеялся встретить тут Мэджи Стайн. Вчера в кают-компании он увидел Дэна Хартфорда в обществе молодых женщин. Он не успел приблизиться, как одна из них — девушка лет двадцати двух — обдала Андрея диковатым серо-синим взглядом, быстро улыбнулась своим спутникам и вышла, знакомо стуча каблучками. После той встречи в полумраке под звездами стартовой палубы он еще раза три видел ее. И всегда она быстро уходила, лишь взглянув на него…

— Знакомься, Андрей, — сказал Хартфорд, беря под руку оставшуюся спутницу. — Бетти, моя жена. Врач.

Бетти была яркая красавица-африканка. Прическа делала ее выше мужа. Глаза и зубы контрастно блестели на выразительном темнокожем лице.

Они поговорили о принятых связистами новостях далекой Земли, о странном происшествии на Марсе, о новых записях театральных постановок, которые, послухам, везла «Сибэрд»… Андрей, наконец, осмелился:

— Бетти, а что за девушка была тут с вами?

— Это Мэджи Стайн. Моя подруга и коллега.

Сегодня Мэджи на стартовой палубе не было. Андрей побродил, наблюдая, как техники готовят квантор для Бринсли Шеридана. Вскоре явился и сам пилот, широко и тяжело шагая, по своему обыкновению слегка сутулясь. Он постоял у перил, потом подошел к Андрею. Пристально глянул глазами юного эльфа на старом морщинистом лице. Спросил:

— Когда первый полет?

— Завтра.

Шеридан достал из кармана комбинезона инфокарту.

— Держи. Твоя.

На карте был расписан некий полетный режим. И Андрей едва не задохнулся, поняв вдруг что это за режим… Казалось бы, ничего особенного. Обычные цифры и слова — порядок производных, знак и величина акселеронов, временные интервалы.

— Бринсли, а вам?

— Я знаю наизусть… Но сразу после этого режима, не позже чем через две секунды, надо ударить реверсом гравитации. Себя не жалей! Скорость сразу, скачком, возрастет, по моим подсчетам, до трехсот пяти — трехсот десяти. Потом можешь плавно разгоняться дальше. А вернуться — сбросить скорость, повторить режим в обратном порядке и снова ударить реверсом. — Он помолчал и загадочно добавил: — Если захочешь вернуться. Но должен.

Пришел Юра.

— А, вы уже здесь! Андрюха, одеваем.

Они принялись облачать Шеридана в черный полетный скафандр, доставая его части из герметического контейнера с фамилией пилота. Мощные краны медленно-медленно подвели к краю палубы раскрытый квантор. Пол под ногами ощутимо дрогнул. Андрею вспомнились слова Рамона о кванторах: «Их всего пять штук, а в них семьдесят процентов всей массы „Баярдены“…» И неожиданно какой-то обреченностью повеяло на Андрея от высокой фигуры, закованной в черные доспехи. Он мотнул головой, отгоняя непрошенное настроение, и вновь взглянул на Шеридана. Летчик пристегивал к поясу планшет. Там обычно лежали справочные таблицы, инфокарты, полетное задание… Оставалось надеть гермошлем.

— Все, Андрей, — сказал Юра. — На связь.

Андрей поднял руку в прощальном приветствии. Шеридан ответил.

…Они сидели за связным монитором, меняясь каждые два часа. Сбоку за пультами контроля дежурили «технари» — инженеры Дима Самойлов и Шандор Геллерт. Лицо пилота на экранчике не выражало ничего, кроме каменного спокойствия. Андрей давно заметил, что летчики по-разному выглядят в полете. У Рамона, например, на лице читался живой интерес к происходящему на приборной панели. Юра, похоже, думал о совершенно разных вещах, которые вызывали у него то веселую усмешку, то легкое удивление, то недовольное подергивание уголка рта. Раймондо Фарнезе время от времени отчетливо прищелкивал зубами. Хартфорд походил на человека, явно что-то забывшего и пытающегося вспомнить…

— На режиме, — коротко произнес Шеридан. Через несколько минут изображение пропало.

Сзади послышались шаги.

— Ну что? — спросил Юра. Андрей молча кивнул на серый экран.

— Угу… Давай-ка я тебя сменю.

— Почему? Мне еще пятнадцать минут. — Андрею хотелось дождаться возвращения Шеридана оттуда.

— Вылезай, вылезай, — проговорил Юра. Они начали бороться. Техники с интересом наблюдали. Кончилось тем, что Юрий ухватил Андрея под мышки, вынул из кресла и поставил на пол.

— Вот так! Уважай старших, Андрюха.

Посмеиваясь, Юра стал устраиваться в кресле. Экранчик монитора налился цветом, вновь возникло лицо летчика — рановато, как показалось Андрею.

— Что, Бринсли? — спросил Юра.

— Странные эффекты…

Экран быстро пересекла зеленая искорка. За ней — еще две. Усатое лицо Шеридана исказилось.

— «Баярдена»! Отключайте связь!

— В чем дело, Бринсли?

— Опасность! Долго объяснять. Немедленно отключайтесь! Андрей, Юра, отключайтесь!

Протянув руку к тумблеру связи, Юра медлил. Нельзя во время полета отключать связь. Обратно она не включается. Сделать это — значит потерять летчика, попросту — убить…

Из монитора выплеснулся ком зеленого пламени. Ударил Юру в лицо, в грудь, обволок кругом. Андрей на секунду ослеп. Когда зрение восстановилось, он увидел, что Юра медленно и тяжело валится через подлокотник. Он подхватил товарища и… получил сокрушительный удар, подобный электрическому. Упал — не смог удержаться на ногах. Подскочили техники; Дима нажал красную кнопку общей тревоги. Заревели близкие и далекие звонки, замигали красные лампы. Небольшой зальчик как-то сразу наполнился людьми. Въехала медицинская каталка.

— Разрешите! Расступитесь, пожалуйста!

Андрей уже стоял на ногах, поддерживаемый Шандором и Раймоном Летруа. Дыша ртом, преодолевая слабость и тошноту, он пытался что-то объяснять. Врачи и их добровольные помощники укладывали Юру на каталку. Тумблер связи все еще стоял в положении «включено». Кто-то рубанул по нему ребром ладони.

Быстро подошла Бетти.

— Тоже пострадал?

Она прижала к шее Андрея конец инъектора.

— Везите к нам!

Его уложили на вторую каталку.

— А может, уже не надо было рвать бароштур? — проговорил Андрей непослушным, вздрагивающим ртом. — Теперь он уже точно не вернется…

Раймон сжал его локоть.

— Молчал бы, Андрей… Бринсли все равно не вернуть, а человеку это на всю жизнь.

Медики быстро обследовали его, ввели несколько препаратов и отпустили.

Юру они сразу увезли куда-то в дальние помещения и, видимо, занялись им всерьез. Андрей вышел в коридор. Его еще пошатывало. Кругом обступили знакомые и незнакомые люди. Все хотели услышать о происшедшем непосредственно от него. Сквозь толпу протолкалась Мэджи Стайн в белом халате.

— Больной! Пойдемте ко мне.

У нее был сочный низковатый голос. Девушка привела его в кабинет и усадила к столу.

— Побудьте у меня, Андрей Варенцов. А то вас там замучают.

— Спасибо, Мэджи.

— Мэджи… Так меня вам Бетти Хартфорд представила?

— Да, она.

— Это как ей нравится. А на самом деле я — Майя Стайна.

— А так еще лучше.

— Не рано ли комплименты говорить?

— Тогда займитесь мной профессионально. Я еще не совсем крепко чувствую себя.

— О, я не из тех врачей. Я врач-психолог.

— С этой стороны я вам неинтересен?

— Да ну вас… С вами пока все ясно. Вот когда начнете летать… А сейчас можете рассказать, что привело вас на «Баярдену».

Прошло несколько дней.

К Юре пока что не пускали. Старший пилот возвращался к жизни мучительно и трудно.

— А летать он будет? — спросил Рамон.

— Пока неизвестно, — ответила Бетти.

Устройства баросвязи были разобраны до винтика. Физики искали следы частиц неизвестного излучения, проникшего из местонахождения квантора Шеридана по бароквантовому лучу. Они исследовали материал деталей связных устройств, потребовали от медиков взять у Юры и Андрея образцы крови и других тканей. Пока что никто не мог сказать ничего определенного… Инженеры заново смонтировали баросвязь из не бывших в употреблении деталей и вдобавок провели целых два параллельных канала, выходящих в безлюдные боксы, — чтобы можно было безопасно отключать связь с пульта сопровождения.

Эти дни в институте никто не летал. Недзвецкий отменил все пилотируемые полеты. Но вчера вечером, наконец, разрешил учебно-ознакомительные. Стребовал с Андрея медицинское заключение. Связался по интеркому с врачами, о чем-то поспорил, поморщился и с неохотой проговорил:

— Завтра… Я дам распоряжение. Идите. И чтобы без фокусов. Лететь строго по инструкции. Иначе… Если бы Шеридан вернулся, я бы его отправил на Землю, под суд! Он преступник!

Андрей был рад, что сопровождать его полет будут Рамон и Хартфорд. С ними и с Юрой он сошелся ближе, чем с другими. Юра привлекал умной, ненавязчивой доброжелательностью. Дэниэл Хартфорд — интереснейший собеседник, всему дающий собственное истолкование. К Рамону стоило присмотреться как к носителю и даже хранителю неписаных законов летного братства. Он был для молодого человека чем-то вроде компаса. А вот с координатором Раймоном Летруа было не все так просто. Бывший пилот, одним из первых вызвавший в полете эффект пропадания связи и отказа приборов. Он тогда исчез больше чем на сутки. Через двадцать шесть часов, появившись на экране, сказал только: «Принимайте меня». О своем полете молчал. Помнил ли сам, что с ним произошло, — неизвестно. Летать больше не стал… Майя Стайна в тот раз, когда привела Андрея к себе, спасая от всеобщего любопытства, все-таки разговорилась и рассказала, что и ей тоже ничего не удалось выведать у Раймона.

— Представляете, Андрей, глухая стена! Мягкая, но глухая. Первое впечатление такое, что он действительно ничего не помнит. Но чем дальше, тем яснее, что помнит, но не говорит. И ни за что не скажет. И под сканер не идет.

— А воспоминания приятные или тягостные? Есть какие-то признаки?

— Признаки… — усмехнулась врач-психолог. — Признаки есть, но очень противоречивые.

Андрей вспомнил и рассказал Майе свой недавний случай. Он сидел в тренажере. И тут из коридора вошел незнакомый человек. Он не обратил внимания на молодого пилота — Андрей в этот момент сидел тихо, повторяя в уме порядок синхронизации акселерометров. Человек прошел к окну, выходящему в стартовый зал. На лице его застыло выражение сдерживаемой боли. Он несколько минут стоял, прислонившись лбом к прохладному стеклолиту окна. Андрей щелкнул переключателем; человек вздрогнул, обернулся, увидел Андрея — и гримаса страдания непостижимо преобразилась, вспыхнула знакомая беззаботная улыбка Раймона Летруа…

На стартовой палубе было людно. Провожать Андрея пришли все летчики. Было, правда, не так шумно, как в прежние дни. Еще не прошел шок от гибели товарища. Все были серьезны, улыбались сдержанно. Пожелания сводились к одному:

— Ну, ты там не очень-то… Рекордов не ставь.

— Это успеется, — говорили другие.

Рамон вскинул руки вверх.

— Все, ребята! Готовность десять минут.

Пилоты и инженеры потянулись к выходу. Рамон и Хартфорд начали одевать Андрея в скафандр.

— Самописцы ничего не пишут, — сказал Рамон, видимо, продолжая разговор. — Летчикам веры нет. Для чего тогда мы здесь?

— Вообще весь институт незачем, — коротко, невесело засмеялся Хартфорд. — Ничего. Проводим «Сибэрд» — и готовьтесь к сессии. Дадим бой. Пусть каждый расскажет о своих последних полетах.

— Уже рассказывали…

— Еще раз, — усмехнулся философ. — Наша группа кое-что накопала. Новые логические модели. Поможем. А вы покажете свои новые приборы.

— Вскроется, что нарушали запрет…

— Не страшно. Все же нарушали. Рышард умный, он понимает, что на одном Фарнезе далеко не уедешь… И вот что еще. Мне… нам начинает казаться, что световой барьер — он не просто так барьер. Там, за ним — другая Вселенная.

— Параллельная?

— Можно назвать и параллельной…

Хартфорд прощально взмахнул рукой и убежал.

— Слушай, Андрес, — серьезно сказал Рамон. — Ты много и хорошо тренировался. Мы хотели в самом первом полете дать тебе барьер. Но, ты сам видишь, сейчас нельзя.

— Я понимаю…

— Ну и хорошо. Заданный предел скорости не забыл?

— Ноль восемьдесят шесть «це».

На внутренние выступы подшлемного кольца Рамон припечатал увесистые коробочки барофонов. Накрыл пилота тяжелым, прозрачным спереди шаром гермошлема. Затем Андрей осторожно погрузился в кресло. Рамон привстал на цыпочки, ухватился обеими руками за край прозрачного фонаря и, с силой нагибаясь, захлопнул квантор. Словно вздох пронесся вокруг Андрея. На пульте засветились разноцветные огоньки, задрожали стрелки. Машина ожила. Андрей знал, что на раскрытом кванторе невозможно даже включить подсветку приборов. Дикая мощь этих машин заставляла подумать о безопасности.

Автоматы отбуксировали его в стартовую зону, отделились и исчезли. Возле головы барофоны дали спокойный голос Хартфорда:

— Готов, Андрей?

— Готов. Старт?

— Меньше волнуйся. Старт.

…Стрелки на акселерометр-комбайне повалились вправо и начали вразнобой медленное возвращение. На плечи, на грудь навалилась тяжесть. Кабинный прибор показывал четыре с половиной «же». На самом-то деле ускорение было в сотни раз больше, но кванторы имели более чем приличный противоперегрузочный коэффициент.

— Не спеши, Андрей, — сказал Хартфорд. — Не так интенсивно разгоняйся. Необязательно.

— Я понимаю. Спасибо, Дэниэл.

Он сбавил мощь разгона. Должно быть, перегрузка оттянула мягкие ткани лица, и Хартфорд это заметил. Но впереди-то ждало куда более серьезное испытание: два удара реверсом гравитации. Он решил, невзирая на все предупреждения, выйти за барьер прямо сейчас. На дне планшета лежала инфокарта — подарок Бринсли Шеридана. Кто знает? Может, именно в этом полете откроется нечто, объясняющее опасный феномен зеленых искорок. А может — и новая картина Вселенной! Сразу многое станет ясно. Риск — спутник всех великих открытий.

А не может ли быть того, что за барьером скорость сбрасывается в ноль? Триста пять, триста десять — это по расчету, теоретически. А на самом деле? Прибор скорости показывает ноль не потому, что перестал работать. Наоборот. И там тоже есть свой световой барьер. И не обязательно триста, как у нас.

Уже скоро… Звезды впереди приобрели сиреневый оттенок. Эффект Доплера. Квантор ощутимо потряхивало, побрасывало. Должно быть, пространство здесь было очень неизотропно. Газовые, пылевые сгущения, флюктуации полей… Андрей представил себе, что на самом деле означают эти потряхивания, и поежился в своем скафандре.

На баросвязи сменился дежурный. Послышался резковатый баритон Рамона:

— Как жизнь, Андрес?

— Нормально… Скорость ноль шестьдесят одна. Вижу доплеровское смещение. Кабинная перегрузка два и четыре.

— Как переносишь?

— Спокойно…

Нет, здорово все удивятся, когда пропадет связь, подумал Андрей. Они же мне не рассказывали режим подхода. Держали в тайне… Но всеобщее удивление будет неприятным. Никто же не шутил, когда говорил, чтобы я не ставил рекордов. И как потом они все посмотрят на меня своими прекрасными глазами? И даже Раймондо Фарнезе своими обыкновенными? И Майя Стайна? Вот у кого глаза дивные, хотя и не летает за барьер. Серо-синие, удивительного рисунка. Брови русые, остроконечные. Лицо бледноватое. Припухлые губы. Нервная быстрая улыбка…

А мой риск — он возьмет и не оправдается. На что я там наткнусь? И как буду выбираться? Опытнейший Бринсли Шеридан не смог придумать ничего лучшего, как только попросить разорвать связь. И кому от этого будет радость? Ребятам? Брату Алешке? Родителям? Майе Стайной? Лично мне? Старый усатый Бринсли, может, сейчас еще жив. Если его тогда сразу не убило. Лежит в своем кванторе, летящем неизвестно где, и знает, что в нем же скоро умрет. Как только закончится ресурс жизнеобеспечения…

Утаивали от меня режим подхода? Так были правы. Берегли от соблазна. Теперь видно, что я вполне могу ему поддаться. Точнее — мог. Нет, подарок Бринсли Шеридана сегодня будет спокойно лежать на дне планшета. И во втором полете — тоже. Он пригодится, но позже. Право на риск нужно еще заслужить.

— «Баярдена»! — сказал он. — Скорость ноль восемьдесят пять световой. Приступаю к выполнению учебного задания.

— Хорошо, — отозвался Рамон. — Действуй.

Сергей Криворотов

МАЛЬЧУГАН ИЗ ПОСЛЕЗАВТРА

…Мерцающие звезды исчезли, то был лишь сон.

Простая деревянная мебель, словно из музея, букетик полевых цветов на круглом столе посреди комнаты… Желтое утреннее солнце тянуло в открытое окно лучи. Они и разбудили меня теплым прикосновением, и еще птичий гам, показавшийся вначале записью из фонотеки корабля. Завороженно следил я за переливами листвы в раме окна. Словно и не было долгого полета. Но день этот, будничный для планеты, — Послезавтра по отношению к нашей прошлой земной жизни.

Я вскочил, разминаясь, и выглянул наружу. Оказалось невысоко, и я, как был в плавках, сиганул в мягко спружинившую, еще мокрую от росы траву.

Итак, физически я в норме; меня и моих товарищей волновало другое: как приспособиться к новому в человеческих отношениях, иному уровню знаний, ко всем переменам за наше долгое отсутствие?

Правда, встретившие нас заверили, что эти трудности преодолимы. Люди нашего Послезавтра… Ни деформированных черепов с гигантскими лбами, ни атрофированных нижних челюстей, ни длинных рук с чудовищно утонченными пальцами, ничего похожего на карикатурные портреты, нарисованные болезненной фантазией предков. Они выглядели совсем как мы, вернее, лучшие из нас, только казались немного отрешенными. Впрочем, о достигнутом ими приходилось лишь гадать, но мы станем одними из них, людей Послезавтра. Так обещали встретившие нас.

Я добежал до бассейна и с разбегу бросился в холодную воду. Время замерло в тот же миг и вновь ожило, лишь когда я вылез и, прыгая для согрева, направился будить ребят. Но едва я покинул воду, появилось странное ощущение. Можно было поклясться, что за дощатым некрашеным забором скрывается некто, следящий за мной. Оглядевшись, я обнаружил в заборной щели блестящий от любопытства глаз.

— Я тебя засек! — торжественно провозгласил я, демонстративно отворачиваясь.

— Знаю, — отозвался тонкий голосок, исходивший откуда угодно, только не от заборной щели.

Я вновь посмотрел на забор; глаза на месте не оказалась. Я вздохнул, намереваясь идти своей дорогой, да так и обмер. Прямо передо мной, широко расставив тонкие ноги в красных сандалетах, с руками за спиной стоял пяти-шестилетний карапуз в белых трусиках и панамке, сосредоточенно изучавший мою внешность. Одного взгляда на выразительное, полное живого интереса лицо хватило, чтобы признать следившего за мной незнакомца. Но как он смог столь быстро проникнуть по эту сторону забора и незаметно зайти мне за спину? Ребенок как ребенок. В его возрасте я начинал постигать азы радиотехники; интересно, а что может мальчуган из будущего? Словно отвечая, мальчишка присел на корточки, опустил ладони между редких ромашек, немного напрягся и медленно поднял их над цветочными головками. Через мгновение он вскочил на ноги, отряхивая с ладошек травинки и комки почвы. Там, где он касался земли, проклюнулся еще один зеленый росток; вытягиваясь на глазах, прошел все стадии развития, и вот закачалось новое желтое солнышко в оправе белых лепестков. Я не мог вымолвить ни слова, успокаивая себя, что стал жертвой гипноза.

— Вовсе нет, — возразил малыш, точно угадывая мои мысли. — Простая биоиндукция. Каждый пацан так может.

Неуверен, произнес он «пацан» или другое равнозначное слово: я понимал непосредственно смысл его фраз, звуки же оставались в стороне от восприятия. Я не мог даже поручиться, шевелит ли он губами, когда говорит.

— Этому вас учат, м-м-м… в школе? — выдавил я наконец.

— Не-а, — пренебрежительно махнул малыш. — Каждый умеет сам.

Это было сказано так, будто он вовсе не нуждался ни в какой школе. Скользнув по его лицу слабой тенью, мимо пронеслась большая стрекоза.

— Ты был у звезд? — заблестели глаза мальчишки, и снова я не заметил, чтобы он разомкнул рот.

— Конечно! — кивнул я не без гордости; пожалуй, больше нечем похвалиться перед этим необыкновенным представителем будущего.

На его губах мелькнула озорная улыбка:

— А летать можешь?

— Как? — переспросил я, подозревая, что он имеет в виду вовсе не аппараты из летного арсенала.

— Ясно! — констатировал мальчишка, тихонько смеясь. — Вот так!

Он разбежался, без усилия прыгнул, как обычно прыгают в длину дети, но не приземлился тут же, а взлетел и плавно поплыл по воздуху, направляясь к изгороди.

Мое остолбенение длилось недолго.

— Опустись сейчас же! — закричал я испуганно, живо представив, как секунду спустя мальчишка падает и расшибает нос видимо, в каждом из взрослых спит до поры до времени Воспитатель, который сейчас пробудился во мне, то ли потому, что некому больше было одернуть сорванца, то ли слишком необычно выглядело происходящее.

— Не бойся! — Мальчишка развернулся и на высоте двух-трех метров двинулся обратно.

— Где твой отец? — решительно потребовал я, подозревая, что кажусь комичным.

— У меня нет отца, мы вообще живем без взрослых, — прозвучал во мне его голос.

Я замер с открытым ртом, пытаясь воспринять картину мира, полного оставленных родителями детей. Но тут же отогнал нелепую мысль, слишком она не вязалась с представлениями о будущем. Да и вчера…

— Это биороботы, — ответил малыш, приземляясь в двух шагах.

Я вспомнил отрешенный вид встречавших, странно равнодушные взгляды, которым мы не придали значения. Выходит, мальчишка не врет?

— Вот еще! — фыркнул новый знакомый.

— Как тебя зовут-то? — спохватился я.

— Можешь называть Малышом.

— Я все-таки не пойму, неужели на Земле совсем не осталось взрослых?

— Они улетели к звездам…

Как-то не верилось, что человечество могло бросить детей на произвол судьбы и сбежать со скоростью света на звездолетах.

— Ну и словечки у тебя в голове! — засмеялся Малыш. — Да никто нас не бросал. Просто они перебрались туда все, а Землю подарили нам.

«Оригинальное решение жилищной проблемы», — с иронией подумал я. Вспомнилось мгновенное перемещение мальчишки из-за забора, и обожгла догадка, что звездолетов могло и не быть.

— Но… дети должны жить со взрослыми, учиться у них…

— Чему и зачем? — искренне удивился Малыш.

Что-то избитое о преобразовании Вселенной едва не сорвалось с языка, но я сдержался и только спросил:

— У кого же ты научился своим штукам?

— А мы просто играем друг с дружкой, — терпеливо пояснил детский голос, будто я, а не он был ребенком.

«Откуда берутся дети, если нет взрослых?» — спросил я себя и спохватился, стоит ли уточнять? Но Малыш уловил и эту мысль:

— Ведь они иногда бывают здесь…

Вот оно что! Бывают, в этом, значит, ключ к разгадке. Интересно, с какого возраста приобщаются теперь к миру взрослых, улетают к звездам?

— Я видел, как ты смешно плавал, — переменил Малыш наскучившую для него тему. — Тебе надо все время дышать воздухом, да?

— Ну, я могу нырять, задерживать дыхание… — промямлил я, подозревая, что опять мне приготовлен сюрприз. — А сам-то умеешь?

На моих глазах панамка, сандалии и трусики исчезли, уступив место сплошной серебристой чешуе, только голова мальчишки осталась свободна. Если это был скафандр, то откуда он взялся? Превращение выглядело непривычно и жутко. У меня мелькнула мысль, а может, он представляется таким, как мне легче воспринимать, а за этой обманчивой внешностью нечто совершенно иное? Но его лицо шестилетнего ребенка не изменилось, он только покачал головой и молниеносным броском очутился у бассейна. Мелькнуло на солнце серебристое тело; всплеск — и брызги разлетелись далеко в стороны, едва не задев меня. Тревожась за мальчугана, я приблизился и завороженно уставился на сверкающее в глубине тело, носившееся с немыслимой скоростью. Временами он выныривал, и вода вскипала от быстрых движений, но как я ни старался, все же не смог уловить, чтобы он сделал хоть один вдох. «Хватит!» — взмолился я мысленно, и то ли он действительно услышал, то ли ему самому надоела забава, но через мгновенье Малыш стоял подле меня в белых трусиках и панамке без единой капли воды, совершенно ровно дыша. Я поборол желание задать очередной вопрос и подавленно молчал, ощущая себя полным ничтожеством. Если даже их дети могут такое, суждено ли нам вообще постичь их мир, приобщиться к их могуществу?

— Может, ты гений? — спросил я с надеждой.

— Нет, — засмеялся Малыш, — я как все. Смотри!

Прямо передо мной появились еще две детские фигурки, одинаково с Малышом одетые и примерно одного роста. Курносая девчонка с короткими золотистыми косичками; если присмотреться, на ее загорелых щеках таилась россыпь жизнерадостных веснушек. Другой ребенок, мальчишка постарше, озорным выражением лица не внушал доверия: этот мог выкинуть что-нибудь почище виденного.

— Это Юлька, а это Эл, — познакомил малыш. — А тебя они знают и так, — пресек он мою неуклюжую попытку представиться. Сомнений не оставалось, они свободно читали и передавали мысли друг другу.

— Ты будешь с нами играть? — то ли спросила, то ли потребовала Юлька, вернее, ее большие, полные синевы глаза и голосок, прозвучавший во мне.

Я растерялся — увы, который раз за утро! Чем я мог быть интересен детям, обладавшим столь необыкновенными способностями? Не кажусь ли я диковинным зверем из неведомой прошлой эпохи, с которым захотелось им поиграть в отсутствие взрослых? И вдруг раздался смех, двум мальчишкам вторил Юлькин колокольчик. Они смеялись открыто, от всей души. Они смеялись надо мной, точнее, над моими мыслями.

— Почему эти взрослые из звездолетов часто бывают такими глупыми? — спросил во мне Юлькин голосок. А внешне она не переставала смеяться.

— Наверное, просто они никогда не были детьми, — предположил голос Малыша.

— Бедненькие! — посочувствовала Юлька.

— И этот такой же, — со вздохом подытожил Эл.

Смеющиеся губы не произносили ни звука, пока в моей голове происходило нечто вроде телефонного разговора трех абонентов.

— Ничего, — авторитетно заверяет звенящий голос Малыша. — Мы ему поможем. Он поймет.

— Так давай играть, — говорит Юлька, а сама сует в мою лапу крохотную ладошку. Другою завладевает Малыш, и мы вместе бежим к дому. Я понимаю, надо позвать товарищей-космонавтов, так хотят и новые друзья. Их желания, как и необычное детское восприятие окружающего, чудесным образом начинают передаваться мне. Внезапно я ощущаю, как вырастают в моих ладонях маленькие пальцы, все вокруг резко увеличивается в размерах, лишь белое облачко, несущееся вперегонки с нами по голубому небу, остается прежним. Захватывает дух, будто в падении с головокружительной высоты, — и Юлька, и Малыш, и чуть отставший Эл растут на глазах. Немного жутко, но откуда-то я знаю: так должно было случиться. Мир стремительно раздвинулся и застыл, став больше и еще светлее.

Меж тем мы достигли крыльца, остекленная дверь нависла над нами. Из нее смотрела девочка с торчащими косичками, позади Эл с пальцем в носу, а за руку она держала такого же мальчишку, очень знакомого и тоже смотрящего на меня. С другой стороны виднелась половинка Малыша, не уместившегося в стекле.

Я выпустил Юлькину ладонь и шагнул к двери, и новый, неизвестно откуда взявшийся мальчуган сделал шаг навстречу. И вдруг я понял, что это я и есть, и все мои тревоги и проблемы улетучились совершенно, светлый день вошел в меня. Как мое новое детство. С легким стуком дверь отбросила наши отражения, и на пороге предстал собственной персоной бортинженер Шурик, слишком большой и небритый. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть, где кончается эта ходячая каланча.

— Ребятишки! — с воодушевлением обратил он к нам свою заспанную физиономию. — Вы не видели здесь такого длинного дяденьку?

Эл прыснул в кулак.

— Давай! — заговорщически шепнула Юлька, и до меня сразу дошло, что она имеет в виду. Ну-ка, как там это делал Малыш?

Я отбежал и подпрыгнул, повиснув в метре от земли под взглядом округлившихся глаз Шурика. Выше пока не получилось. ОП!

Рисунки Виктора ДУНЬКО

№ 7

Современная сказка

Вадим Филоненко

ГЕРОИ БЕЛОГО БРАТСТВА

Мечи взлетают, резко сталкиваются, нежно гладят друг друга, будто ласкают, и разлетаются, чтобы через мгновение встретиться вновь.

Удар, подшаг с поворотом, блокировка, уход.

Звенят, звенят мечи в пронзительном осеннем воздухе. Стучат окованные медью сапоги по гулкому булыжнику двора.

Эх! Хорошо!

И пускай поединок дружеский, без кровопролитий и смертоубийств, но оттого еще слаще будет победа, певучее на душе, веселее на сердце.

— Ричард! Гарольд! — ворвался в пение мечей запыхавшийся голос менестреля. — Депеша пришла… Магистр общий сбор объявил… В парадной зале… С выносом знамени и всеми церемониями…

Рыцари остановились — недовольные, разочарованные. Недаром в Белом Братстве говорят: нет ничего хуже, чем прерванный бой.

— А почему рожок не трубил? — спросил Ричард.

— Так ведь… — начал менестрель и осекся. — О! Вот и рожок!

— …и наша святая обязанность оградить людей от зла! Раз и навсегда покончить… — хорошо поставленный, привычный к пламенным речам голос Магистра грохотал под сводами старинного замка.

— Раз и навсегда — это здорово, — тихонько прошептал Ричард на ухо Гарольду. — Вот только непонятно: мы убиваем, убиваем этих драконов… Даты сам в прошлый раз ходил.

— Ходил, — подтвердил Гарольд. — До сих пор, как вспомню, мурашки по коже.

— Но ты убил того поганца!

— Убил, — кивнул Гарольд. — Вон его башка среди прочих на стенке висит.

— Вот я и говорю! — оживился Ричард, невольно повышая голос. — Мы их рубим почем зря. И каждый раз думаем: все! этот точно последний! Ан нет — ровно через пять лет новый появляется! И откуда только они берутся, твари кровожадные?!

Магистр, не прерывая речи, укоризненно взглянул на Ричарда и покачал головой: дескать, совесть имей, говори тише, остолоп! Как-никак торжественный сбор перед подвигом, надо ж героев энтузиазмом зарядить!

Ричард смутился и покрепче стиснул рукоять меча, всем своим видом показывая, что он, как и все, готов к подвигу.

Дальше речь магистра звучала в торжественной тишине, прерываемой время от времени одобрительными выкриками бесстрашных рыцарей славного Белого Братства.

— Что ж, Ричард, пришел и твой черед.

Гарольд помолчал. Ричарду вдруг показалось, что друг хочет что-то сказать, но не решается или считает это не очень важным.

— Гарольд, — начал он, но друг прервал его решительным жестом.

— Ладно, Ричард, не трусь. Убьешь ты того дракона… Все убивают, и ты убьешь. Там дел-то — на пару взмахов меча.

— Если это так легко, почему горожане сами не могут? — удивился Ричард.

— Ну, ты сравнил! — возмутился Гарольд. — То простолюдины, а мы — рыцари Белого Братства!

Ричард смутился — и впрямь глупость сморозил, дурак!

— Пойдем к кастеляну, — позвал Гарольд. — По традиции мы выходим на бой в белых одеждах.

— А белый тебе к лицу. Как убьешь дракона, горожане праздник устроят, и все красотки твоими будут, только выбирай, — игриво подмигнул другу Гарольд.

— М-да, — неуверенно протянул Ричард, накидывая на плечи тончайшей работы шерстяной плащ — легкий, белоснежный. — Только дракона сперва убить надо. Может, посоветуешь что-нибудь, а?

— А что советовать, — пряча глаза, пробормотал Гарольд. — С мечом ты едва ли не лучше всех в Братстве управляешься, так что тебя учить — только портить, — засмеялся он, и в его голосе Ричарду вдруг почудилась некая фальшь.

— Без доспехов больно неуютно, — закинул он пробный шар.

— Да какие доспехи! Ни к чему они, — отмахнулся Гарольд. — Говорю же, там дел-то — на пару взмахов меча. Ты только…

— Что?! — подался вперед Ричард.

Но Гарольд уже справился с собой и с веселой усмешкой взглянул на друга:

— Не трусь и вернешься героем!

Они вышли во двор. Там собрались все рыцари — члены Белого Братства. Ричард по очереди оглядел товарищей. Большинство из них уже убили своего дракона, вернулись с победой и отрубленной головой черной твари. Они уже стали героями — живыми легендами, а ему еще только предстояло доказать, что он достоин находиться среди них.

Ричард почувствовал восторженное волнение — он докажет! Он совершит свой первый подвиг! Он убьет дракона и по-настоящему станет одним из них! Станет таким же, как они, героем!

Рыцари Братства стояли молча. Когда Ричард проходил мимо них, некоторые вскидывали головы и смотрели ему в глаза — словно хотели предупредить. Или убедиться. В чем? Что в решающий момент он не струсит? Не опозорит великое Белое Братство?

«Я не струшу, клянусь!» — беззвучно шептал Ричард, твердо глядя в глаза рыцарям. А они почему-то в ответ отводили взгляды, отворачивались. И ни один из них, настоящих героев, — тех, кто уже убил своего дракона, — не пожелал Ричарду удачи. Даже Гарольд стоял молча и смотрел так, будто… прощался? Сожалел? Тосковал?

«Он ждет! — осенило Ричарда. — Они все смотрят на меня так, словно ждут чего-то. Ждут и…»

Его размышления прервал восторженный звонкий голос. Совсем зеленый юнец, только-только вступивший в Братство, с обожанием смотрел на Ричарда и проникновенно говорил:

— Удачи тебе, славный рыцарь! Спаси город, убей эту злобную тварь и возвращайся героем!

Ричард не удержался от усмешки — пять лет назад он почти такими же восторженно-наивными словами провожал Гарольда, а тот в ответ смотрел напряженно и растерянно, как, наверное, сейчас смотрит и сам Ричард.

Город притих в ожидании беды. Горожане собрались на площади возле статуи воина, олицетворяющей рыцаря Белого Братства. Этой статуе вчера они вручили свою депешу — просьбу о помощи. Вручили, как только в город прискакали первые посланцы с известием о приближении зла. Теперь же через эту статую должен был появиться ОН — герой, спаситель, который убьет ужасного дракона и спасет их от смерти.

Люди ждали. Ждал полупьяный сапожник из маленькой грязной мастерской. Ждал сытый богатый торговец в расшитой шелками одежде. Ждала девица легкого поведения с ярким кричащим макияжем и декольте до пупа. Ждала благородная госпожа, стискивая в холеных нежных ручках кружевной надушенный платочек. Ждал нищий мальчишка-попрошайка, рукавом утирая сопли. Ждал начальник городской стражи — хмурый, прошедший огонь и воду воин.

Люди ждали. Наконец над толпой прокатился изумленный возглас — на постаменте вместо статуи стоял живой рыцарь в белых развевающихся одеждах.

Он был красив и величественен. Черные слегка вьющиеся волосы. Стальные с холодным прищуром глаза. Твердо сжатые губы. Гордая осанка. Точные, экономные движения. Уверенный взгляд.

Народ восторженно ахнул. Да, это настоящий герой! Несомненно, он убьет дракона и спасет их от смерти!

— …и все же сделай, как я сказал! — повысил голос Ричард.

— Я, конечно, расставлю арбалетчиков на стенах, прикажу растопить смолу и приготовлю заряды для катапульт, — недовольно пожал плечами начальник городской стражи, — но объясните мне, зачем? Вы убьете дракона в поле, за городской стеной. Я понимаю, ворота на всякий случай надо запереть, но готовиться к настоящей обороне не имеет смысла!

— Ты так думаешь? — прищурился Ричард. — А если не я убью дракона, а он меня?

Начальник стражи горько хмыкнул.

— Тогда нам конец. И никакие стены, арбалетчики или горячая смола не смогут спасти нас от дракона.

— Что ж, в таком случае ты прав — в обороне нет смысла. Больше того, не стоит запирать и городские ворота. А еще лучше — пусть жители сами выйдут из города и выстроятся в очередь, чтобы дракону было легче их кушать! Чтобы он не напрягался, разрушая стену и дома в поисках добычи! — ехидно сказал Ричард.

Воин покраснел и дернулся было ответить, но его внимание отвлекла маленькая злобная собачонка. Она внезапно выскочила между ним и Ричардом и зашлась визгливым остервенелым лаем, скаля зубы на Белого Рыцаря.

— Пшла вон! — пнул ее ногой Ричард.

Собачонка жалобно пискнула и прижалась к ногам начальника стражи, продолжая все же скалить зубы на Ричарда.

— Благородный рыцарь! — раздался за спиной чей-то подобострастный голос. Ричард обернулся. К ним, отдуваясь и вытирая пот с раскрасневшегося лица, подбегал полный мужчина с гербом гильдии трактирщиков на роскошном расшитом камзоле. — Благородный рыцарь! Не соизволите ли проследовать в покои градоправителя, чтобы одобрить список блюд, которые мы немедленно начнем готовить к торжествуй…

— Какому торжеству? — тупо перебил Ричард.

— Как же… — трактирщик недоуменно перевел взгляд на начальника стражи, будто ища его поддержки. — В вашу честь, благородный рыцарь! Торжество начнется сразу же, как только вы победите дракона!

— Дракона еще надо победить, — процедил сквозь зубы Ричард. Его удивляло и раздражало легкомысленное поведение горожан. Действовало на нервы тупое упрямство начальника стражи. Выводила из себя беспричинная ярость драной черной собачонки. Ричард оглянулся в поисках злобной твари и остолбенел, не поверив своим глазам: задрав ногу, собака мочилась прямо на сапоги начальника стражи, а тот стоял неподвижно и безмятежно улыбался!

— Господин благородный рыцарь! — Ричарда теребил за рукав мальчишка-посыльный с гербом магистрата на бархатной курточке. — Господин бургомистр вас ждет, чтобы вручить вам меч!

Меч! Ричард вспомнил, что дракона полагалось убить особым костяным мечом. Подобные реликвии бережно хранились в магистратах всех без исключения городов.

— И список блюд… — забубнил трактирщик, хватая рыцаря за другой рукав.

Ричард безропотно позволил утянуть себя от городской стены, а из головы у него не шел застывший с блаженной улыбкой начальник стражи, сапоги которого блестели от потеков собачьей мочи.

«Город идиотов! — мелькнула у Ричарда мысль, а на душе вдруг стало тяжело, и сердце защемило от тягостных предчувствий. — Ох, что-то будет…»

Заповедный меч вызывал трепет и благоговение. Он лежал на черном бархате внутренней обивки ларца, ослепляя своей белизной и выглядел настолько величественно, что прикоснуться к нему казалось святотатством.

Ричард стоял в двух шагах от ларца, не приближаясь, но даже отсюда чувствовал, насколько хорош меч. Чудо, а не клинок! Необычайно остер, в меру легок, достаточно прочен, да вдобавок сбалансирован как раз под руку Ричарда. Меч словно звал его: «Я здесь! Я твой! Я создан для тебя!» Ричард будто наяву слышал чудесный зов меча, он жаждал взять в руки это великолепное оружие, но почему-то не мог заставить себя тронуться с места.

Вокруг стола с ларцом благоговейно застыли бургомистр и еще какие-то люди, но Ричард не смотрел на них. Его взгляд был прикован к мечу. Он хотел взять его в руку, но… не мог. Он даже вспотел от усилий. Или это в комнате вдруг стало невыносимо жарко и душно? И куда-то подевался воздух — стало просто нечем дышать. Ричард задыхался, по спине текли горячие едкие струйки пота. «Как собачья моча…» — вспомнилось почему-то. Он рванул тесный воротник белоснежного расшитого серебром камзола и вытер со лба испарину. Нужно взять, наконец, этот меч! А то бургомистр и остальные присутствующие уже начинают бросать на рыцаря удивленно-вопросительные взгляды.

Ричард напрягся изо всех сил и протянул руку к ларцу.

— Р-р-р! Гаф! — раздалось от порога.

Рыцарь вздрогнул и обернулся. Черная облезлая собачонка бешено скалила на него зубы.

— Опять ты! — прошипел Ричард, приходя в яростное недоумение: очень уж дико смотрелась здесь эта дворняга. Путанная, сбившаяся в грязные колтуны шерсть. Больные слезящиеся глаза. Порванное ухо с корочкой запекшейся крови. Мутная пена на желтых острых клыках. И — кабинет бургомистра. Роскошный, ручной работы ковер на полу. Золоченая мебель. Бархатные с кистями портьеры. Полированный книжный шкаф драгоценного черного дерева с цветными витражами, полный фолиантов с тисненными золотом кожаными переплетами.

— Э-э-э… господин рыцарь? — недоуменно взглянул на Ричарда бургомистр. На Ричарда посмотрел удивленно, не на собаку. А та нагло задрала ногу и окатила презрительной струей золоченую ножку стола.

— Это ваша собака? — растерянно спросил Ричард у бургомистра.

— Собака? Какая… Ах, эта… Нет, конечно. Эта шавка с улицы забрела, — откликнулся бургомистр таким тоном, словно в его роскошные покои каждый день забегали драные облезлые дворняги и портили драгоценную мебель.

Ричард помотал головой. Наверное, он свихнулся. Или, напротив — спятили все эти люди во главе с бургомистром.

Может, от страха перед приближающимся драконом?

— Р-р-р! — снова подала голос собака. Ричард мог бы поклясться, что глаза ее смеялись.

Он рванул из ножен свой — обычный, стальной — меч и кинулся к дворняге. Она испуганно взвизгнула, поджала хвост и бросилась наутек.

— Господин рыцарь!

Ричард остановился, провел рукой по лицу, утирая испарину, и медленно вложил меч в ножны. Руки у него дрожали.

— Господин рыцарь, — повторил бургомистр, — вы забыли взять белый меч.

Ричард сделал шаг к ларцу. Некоторые из присутствующих стыдливо отводили взгляды от рыцаря, словно он только что совершил непристойность. Словно это он, а не наглая приблудная дворняжка, у всех на глазах осквернил антикварную мебель.

Ричард никак не мог понять, что здесь творится. У него разболелась голова. Он задыхался. По лицу и телу уже текли не струйки — реки пота.

— Меч, — настойчиво повторил бургомистр. — Вы забыли меч.

— Да… конечно… меч… — Ричард неловко ухватился потной ладонью за костяную рукоять и потянул оружие из ларца. Зацепил острием за край крышки. Рукоять выскользнула из потных пальцев, и чудо-меч белоснежным укором растянулся на ковре.

Теперь взгляды от Ричарда стыдливо отводили все, включая бургомистра. Рыцарь наклонился за мечом, всей кожей ощущая осуждение присутствующих. Осуждение и стыд от его неловкости. Похоже, он больше не был для них героем, способным с легкостью истребить дракона!

Ричард стал пунцовым от обиды и злости. Резко хватанул с пола проклятый белый меч, выпрямился и растерянно застыл, не зная, что делать дальше — только сейчас он заметил, что у костяного оружия нет ножен. Он машинально взглянул на свои, висящие на поясе ножны, но в них покоился другой меч — тот самый, стальной.

Что ж, раз так, придется держать второй меч в руке, нужно только внимательно следить, чтобы случайно не поранить кого-нибудь острым лезвием.

Ричард повернулся, неуклюже перехватывая костяное оружие другой рукой. Белый клинок внезапно скользнул вниз, распоров рукав и оставляя яркий кровавый след на белоснежной одежде.

Ричард застонал. Да не от боли, а от жгучего стыда — нет оправдания рыцарю, который порезался собственным мечом!

— Свой стальной вы можете оставить в ларце, тогда освободятся ножны, — с жалостью сказал бургомистр. — Ваш меч будет здесь в полной сохранности. Потом вы заберете его.

— Да… конечно… — Ричард задыхался от духоты и стыда. В голове надрывались колокола.

Он потянул из ножен старого проверенного друга, но клинок вдруг застрял, словно отказываясь покидать хозяина.

— Он даже не может как следует обнажить оружие! — прошелестел по комнате шепот-вздох.

Больной от стыда Ричард рванул изо всех сил. Клинок резко выскочил и со всего маху врубился в мраморный канделябр. Во все стороны брызнули осколки. Люди ахнули. У Ричарда едва не остановилось сердце — его того и гляди поднимут на смех и с позором выгонят из города! Большего унижения и представить нельзя! Пряча взгляд, Ричард поспешно бросил стальной меч в ларец, отчетливо осознавая, что в глазах этих людей ниже пасть уже невозможно. Крышка ларца захлопнулась с громким стуком, а на него вдруг снизошло спокойствие — он все равно убьет дракона, что бы эти люди сейчас про него не думали. Тотчас по комнате словно пробежал освежающий ветерок. Стало легче дышать, утихла головная боль. Ричард неторопливым уверенным движением вогнал белоснежный меч в опустевшие ножны, ничуть не удивившись, как мягко он вошел — так, словно эти ножны создавались именно для него.

— Что ж, господа, я иду к городским воротам. — В голосе Ричарда вновь звучала решительность и властность. И взгляды горожан изменились — он снова был для них бесстрашным рыцарем, способным спасти город от злобного дракона.

Городские улицы опустели — жители собрались возле крепостной стены. Самые ловкие разместились на стенах, большинство стояли внизу и громко требовали рассказывать, что происходит.

— Дракон!

— Я вижу дракона!

— Ух ты, махина! Ну и тварь!

— Жуть! А пасть! А зубы!

Ричард ускорил шаг, пробираясь сквозь толпу к воротам. Люди расступались перед ним. Женщины плакали, мужчины желали удачи.

— Р-р-р! — внезапно раздалось из толпы.

Ричард подпрыгнул. Ну, тварь, держись! Он ловко скользнул сквозь толпу туда, где издевательски скалила зубы мерзкая собачонка.

Взмах! Свистящий удар! Визг, переходящий в предсмертный хрип. И замершая в оцепенении толпа, с ужасом и недоумением глядящая на довольного рыцаря и кровавое нечто у его ног.

— Вот тебе! — пробормотал Ричард, стряхивая с белого лезвия кровь. — Будешь знать!..

Бой с драконом…

Это было самое лучшее из того, что произошло с ним за время пребывания в странном городе.

Дракон был ужасен, свиреп и силен. Ричард упивался схваткой с ним и испытал настоящее разочарование, когда враг наконец затих, испустив дух.

Победитель еще постоял над громадной черной тушей, остывая после бешеной схватки, с гордостью слушая восторженно-хвалебный рев толпы на городских стенах, и направился к городским воротам.

Шумный хмельной праздник был в самом разгаре, когда Ричард внезапно вспомнил, что забыл отрубить дракону голову. Он поднялся, пошатываясь, из-за стола, сетуя на собственную забывчивость — едва не остался без законного приза, который следовало повесить на стене в церемониальном зале Братства среди прочих подобных трофеев. А еще он забыл поменять мечи — его стальной так и остался пленником в ларце.

Ричард находился уже на полпути к дверям, когда его талию обхватили нежные девичьи руки, и мелодичный голосок чарующе пропел:

— Ax, господин рыцарь, неужели вы покидаете нас? Так рано? А я мечтала, чтобы вы рассказали мне о вашем Братстве… наедине…

«Дракон, как и меч, могут подождать», — легкомысленно подумал Ричард.

Утром Ричарда провожал весь город. Он шел сквозь почетный караул горожан, сквозь восторженные крики и упивался триумфом. Эх, до чего ж хорошо быть героем!

Он уже стоял на постаменте, намереваясь слиться со статуей, как вдруг его внимание привлекло нечто — неосознанное, неуловимое. Оно царапнуло сознание и ускользнуло, оставив в душе колючую занозу недоумения. Что-то было не так, что-то настораживало, рождало тревогу, но что именно, Ричард не успел осознать — он почти «вошел» в статую, и механизм перехода начал работать.

Миг — и Ричард уже стоял во дворе Братства, а поодаль застыли встречавшие его рыцари. При виде Ричарда — живого и невредимого — ни один из них не проронил ни слова, не тронулся с места, и только взгляды их — тревожные и вопрошающие — скрестились на нем, настойчиво требуя ответа.

— Я убил дракона! — выпалил Ричард.

— Слава доблестному рыцарю! — завопил тот самый восторженный юнец, который желал ему удачи перед походом.

Остальные по-прежнему стояли молча, продолжая буравить его настойчивыми взглядами.

— Гарольд, я убил дракона, — в смятении повторил Ричард.

— Мда? — неопределенно откликнулся друг.

— Что… что происхо… — Ричард осекся. Собака! Вот что царапнуло его тогда! Стоя на постаменте возле статуи, он увидел в толпе горожан собаку — ту самую облезлую шавку, которую собственноручно зарубил костяным мечом!

«Не может быть!» — кричал разум.

«Так оно и есть», — настаивали глаза.

— Я… мне надо вернуться, — забормотал Ричард. — Я… забыл… свой меч и… голову дракона…

— Забыл, — с непонятной горечью усмехнулся Гарольд.

— Что ж иди, негоже оставлять свой меч. Да и голова… без нее никак.

Городская площадь тонула в крови. Ричард смотрел и не верил своим глазам.

Растерзанные трупы горожан. Разрушенные дома. Драчливое каркающее воронье. И среди этого разора…

— А, ты вернулся! — насмешливо прочавкал дракон, слизывая с губ кровь. — Я знал, что ты вернешься, вы всегда возвращаетесь.

Ричард рванул из ножен белый меч.

Дракон издевательски хохотнул:

— Дурак! Ты так ничего и не понял!

Ричард взревел и рубанул врага прямо по наглой черной морде. Белое лезвие сверкнуло, рассекая черную плоть, и… растаяло туманной дымкой. Ричард замер, уставившись на пустые руки. Он ничего не понимал.

Дракон опять хохотнул.

— Ну что? Поговорим?

— О чем?!

— Можем об урожае или ценах на зерно, — хмыкнул дракон. — А можем о том, что происходит.

Рыцарь в белых одеждах уселся прямо на испачканную кровью мостовую, обхватил руками голову и засмеялся.

— Что происходит! Ты обманул меня, а я проиграл. Я повинен в смерти всех этих людей. И теперь мне остается только одно…

— Вот тут ты не прав. Не одно! — перебил дракон.

— Ты о чем? — спросил Ричард.

— О тебе. И о твоей судьбе, — многозначительно сказал дракон.

Ричард покачал головой, сказал с горечью:

— Разве я смогу жить после этого?

— Еще как! Впрочем, выбирать тебе. Скажешь — я тотчас убью тебя. Слово за тобой.

— А если я выберу жизнь, ты опустишь меня?

— Отпущу.

— Но почему? Ты погубил стольких невинных людей — и отпустишь целым и невредимым меня, твоего врага?

— Врага! — фыркнул дракон. — Не льсти себе, рыцарь. Что бы ты ни выбрал — жизнь или смерть — отныне ты не опасен для меня. Мы никогда больше не встретимся с тобой в бою.

— Ты намекаешь, что я трус?!

— Нет, ты не трус. Только… Как ты думаешь, почему рыцари Белого Братства каждые пять лет убивают драконов, но нас не становится меньше? Мы появляемся снова и снова и…

— Потому что еще ни разу ни одному нашему рыцарю не удалось убить дракона, — сказал Ричард и засмеялся. — Дракон всего один — ты!

— Молодец, соображаешь. Ты прав. Я — единственный дракон, и еще никому не удалось взаправду убить меня. Хотя это не сложно. Я расскажу тебе, как это сделать.

— Зачем?

— Я рассказываю об этом всем рыцарям, прежде чем… э-э-э…

— …убить их? — предположил Ричард.

— Прежде чем отпустить, — поправил дракон.

— Ты хочешь сказать, что каждый рыцарь Белого Братства знает, как убить тебя?!

— Точно.

Ричард застонал, спрятав лицо в ладонях. Да, Гарольд порывался что-то сказать ему, о чем-то предупредить, но слова так и не сорвались с его губ — он промолчал, как промолчали и остальные рыцари, хотя в их взглядах явственно читалось страстное желание рассказать.

— Ну почему? Почему они промолчали?!

Дракон не ответил, но глаза его издевательски смеялись.

— Ладно, слушай, как можно убить меня. Начну с начала. Надеюсь, ты понимаешь, что город был моим еще до твоего прибытия? Я владел умами всех этих людей, незримо руководил их поступками.

— Конечно же! — хлопнул себя по лбу Ричард. — Вот почему горожане вели себя так странно!

— Но ты мог убить меня и освободить жителей от моей власти. Наше с тобой сражение началось не в поле за городской стеной, а гораздо раньше — сразу, как только ты сделал первый шаг в этом городе.

Ричард едва не взвыл от досады:

— Ведь я же заподозрил неладное! Чтобы догадаться обо всем, мне не хватило малости! Меня все время отвлекали, не давали сосредоточиться и подумать!

— Конечно, отвлекали, — хмыкнул дракон. — Бой есть бой, даже если один из противников еще и не подозревает, что дерется… Ладно, пойдем дальше. Ты сделал два главных промаха. Первый — это…

— Меч, — сказал Ричард. Теперь все казалось ему таким очевидным. Теперь! Он усмехнулся горько. — Я не должен был менять мечи. Белое оружие — обман, а сталь покончила бы с тобой легко и просто.

— Ну уж и легко! — фыркнул дракон. — Ты говори, да не заговаривайся! Хотя в общем ты прав. Стальным мечом ты, возможно, убил бы меня. Но вспомни, что заставило тебя променять старый проверенный меч на белоснежный обман?

— Стыд. Чутье запрещало мне прикасаться к костяному мечу, а страх перед позором лишил рассудка.

— Да. В тот миг тебе пришлось выбирать между интуицией воина и желанием оставаться героем в глазах окружающих людей. И честолюбие оказалось сильнее.

— Сильнее, — прошептал Ричард и опустил голову. — Правда, потом-то я справился с собой, но было уже поздно.

— Поздно, — согласился дракон. — А вторая твоя ошибка…

— …собака. Мне надо было убить ее раньше, до того, как я поменял мечи. Собака… Ведь это был ты?

— Да. Я дразнил тебя и нарывался, но… — дракон притворно вздохнул. — Вы, рыцари, так боитесь мнения окружающих вас людей!

— Это все игра для тебя, да? — тихо спросил Ричард. — Тебе не нужно захватывать и разрушать города. Ты делаешь это только ради игры. Ты играешь с Белым Братством. Ты испытываешь нас. А людские жизни служат ставкой в этой кровавой игре.

— И снова ты прав, — ухмыльнулся дракон. — Что ж, я свой ход сделал, очередь за тобой. Так что ты выбираешь: жизнь или смерть?

— Жизнь.

— Я и не сомневался. Вы всегда выбираете жизнь, — хохотнул дракон. — Что ж, ступай. И не забудь свой трофей.

— Трофей?

— Конечно! Трофей — голову убитого тобой дракона.

И снова Ричард стоял во дворе Братства, а у его ног лежала отрубленная черная голова. И снова молчали рыцари, и только смотрели с ожиданием, страхом и надеждой.

— Так ты убил дракона? — спросил Гарольд.

Ричард промолчал, собираясь с силами. Сейчас, сейчас он найдет в себе мужество признаться в своем поражении. Сказать, что повинен в смерти сотен людей. Что каждый из стоящих здесь рыцарей — лжец. Что их белые одежды в крови.

Гарольд криво усмехнулся и посмотрел ему в глаза.

«Не делай этого», — предупреждали глаза друга.

«Игру надо прекратить!» — молча возразил Ричард.

«Ты ничего не сможешь доказать».

«А разрушенный город?! А трупы на площади?!»

«Это тот город, который защищал ты. Тот, который защищал я, уже отстроен заново, и там живут счастливые и беззаботные горожане, а на площади нет никаких трупов».

Ричард стиснул зубы.

Гарольд покачал головой:

«Мы все — герои. Мы убили своих драконов. И ты не сможешь доказать обратное! Тебе не удастся запачкать белые одежды Братства. Если ты сейчас скажешь правду, это будет только твой позор, только твое унижение. Но если ты промолчишь, ты станешь героем — одним из нас. И у тебя останется шанс победить дракона, потому что, провожая следующего рыцаря на бой, ты сможешь подсказать ему, как надо действовать».

«В следующий раз на бой с драконом пойду я сам!»

«Можно и так, — кивнул друг. — Ты убьешь дракона и остановишь зло. И совесть твоя успокоится. Но для этого тебе нужно оставаться в Братстве. А стало быть, молчи».

Ричард опустил голову.

— Так ты убил дракона, Ричард? — спросил Гарольд.

— Да! Убил!

Ровно через пять лет Ричард стоял в церемониальном зале и смотрел на голову убитого им дракона. За прошедшее время он и сам успел поверить в свой подвиг. А как тут не поверить, когда о тебе слагают легенды, прекрасные девушки грезят о тебе по ночам, а восторженные юноши мечтают стать хоть капельку похожими на тебя!

Ричард стоял и думал о том, что пятилетний срок подходит к концу, что со дня на день должна прибыть депеша с просьбой о помощи: очередному городу понадобится герой. Тогда, пять лет назад, стоя во дворе у статуи, Ричард решил, что вновь выйдет на бой с драконом. Да, тогда он так решил. Тогда…

А теперь…

Ричард покачал головой. Нет. Это дело молодых, а он уже однажды убил своего дракона.

— Пойдем к кастеляну, Генрих, — позвал Ричард молодого рыцаря. — По традиции мы выходим на бой в белых одеждах.

Генрих кивнул и шумно сглотнул слюну, по-птичьи дернув кадыком. Он очень волновался перед боем.

— Да ты не трусь, — ободрил его Ричард. — Там дел-то — на пару взмахов меча.

«Стального меча по черной собаке». Он усмехнулся.

— Пару взмахов, — вздохнул Генрих и посмотрел жалобно: — Может, посоветуешь что-нибудь, а?

— Да что тут советовать, — отвел глаза в сторону Ричард. — Дракон, он и есть дракон.

Генрих ушел, а Ричард смотрел ему вслед и думал:

«Я не могу подсказывать тебе, парень, потому что тогда ты на самом деле убьешь дракона. И ты — единственный из нас — станешь героем. И все бы ничего, да только этот поганец перед смертью наверняка расскажет тебе всю правду, и тогда ты вернешься — полный собственного величия и праведного гнева к лжецам. Ты станешь великим героем. А кем окажемся мы? Нет, парень. Увы. Мы все повязаны ложью и кровью, и, как ни крути, для тебя тоже иного пути нет. Уже завтра ты станешь одним из нас — героем легенд и девичьих грез. Бесстрашным героем великого Белого Братства! А дракон — что ж… Он ведь… э-э-э… нечасто… и… э-э-э… немного — подумаешь, один город в пять лет. В войнах и то ежегодно гибнет гораздо больше народу!

Да… Что ж тут поделаешь — дракон, он и есть дракон.

А мы — герои».

Сергей Федин

ВОСХОДИТ МУТНОЕ СОЛНЦЕ

Всю ночь под жуткое уханье филина Яга ворочалась на своей остывшей печке. А утром, едва засветилось пыльное оконце, засиженное ядовитыми мухами, свесила босые ноги вниз и, кряхтя, потащилась к двери.

Тяжко было у старой на сердце, муторно. Почти уж сто лет не слезала она с печи, все хворала. А как чуток полегчало, решила проведать глушь свою дремучую.

Заскрипела, поднатужилась дверь трухлявая, выпустила-таки старуху на свет. Крякнула изба, зашаталась, но выстояла, только ногой трехпалой дернула.

Оглянулась старуха окрест — не узнать Леса.

Все вокруг в рост человеческий заросло белесой дурман-травой. Неподвижно и угрюмо расстилалась она во все стороны. Только желтый туман колыхался поверху. А деревья, могучие, мрачные, по самые вершины заросли густой паутиной.

И ни звука кругом, ни шороха. Удивилась Яга, видно, неладно что-то в ее Лесу. Надо, думает, слетать, все закоулки проведать, разузнать, в чем дело, да наказать кого следует.

А ну-ка, где там ее волшебная ступа? Полезла под избу, нащупала скрюченными пальцами свою заветную, вытащила на свет.

Смотрит — в труху рассыпалась старая ступа, ни на что не годится.

Осерчала Яга, да делать нечего — пришлось идти пешком. Вышла на заколдованную тропинку, кликнула лешего. Но никто не вышел из чащи. Бывало, раньше леший тут же бежал на зов, кланялся да дорогу показывал, а сейчас как сквозь землю провалился — не отзывается.

Пуще прежнего осерчала старая, ударила злобно клюкой в землю, Змея Горыныча вызывать стала.

И опять никто не явился.

Совсем расстроилась Яга, ничего понять не может.

Приковыляла к заколдованному болоту, еле отдышалась. Свистнула по-особому, да никто не отзывается. Ни кикимор, ни водяного не видать. Как вымерло все. Только гадюка под колодою зашипела и тут же смолкла.

Что за напасть такая?

С трудом вспомнила Яга старое заклятье, ворона, хранителя Леса, призывающее. Уж ему-то никак нельзя пропасть. Покуда Лес стоит, ворону суждено при нем быть.

И точно, зашумели крылья, явился черный ворон, сел Яге на плечо. Смотрит старуха — и ворон сдал. Облезлый какой-то, поник весь, и глаза с трудом открываются.

Будто хворый.

— Ну-ка, — спрашивает сурово Яга, — признавайся, что с Лесом случилось да куда вся его живность подевалась?

Нахохлился ворон, заплакал черными слезами.

— Почитай, никого не осталось, матушка Яга. Все сгинули кто куда, а Лес уж давно болеет. Будто заворожили его или порчу какую наслали.

— Да где ж народец-то наш лесной да волшебный? Где русалки, водяной, леший? А Соловей-разбойник?

— Поразъехались в разные стороны, — вздохнул ворон, — все больше за лучшей долей в чужие края. Русалки, к примеру, в чужедальнем озере, за тридевять земель, тамошнего водяного Дракона обхаживают да срамные пляски на воде для гостей его устраивают. А водяной при них же стражником устроился.

Ну а леший с Соловьем-разбойником, они и здесь-то на руку были нечисты, а как надзору поубавилось, так сразу за горы — шасть. Туда, где, сказывают, позолоченный лес стоит, а в нем райские птицы разгуливают, как у нас воробьи. Связались они там с упырями да оборотнями и теперь разбоем промышляют.

— А Змей-то Горыныч, защитник наш испокон века, неужто тоже сгинул?

— Сгинул, матушка, — проскрипел ворон. — Он теперь в Тридесятом царстве за ихнего короля воюет. Большую ему плату за это положили. Как его не понять, вон у него два змееныша растут, их кормить надо. А все ж обидно.

— Ну а с Кощеюшкой-то что? — дрогнул голос у Бабы-яги. — Он-то где схоронился?

Совсем потускнел ворон, еле слышно говорит:

— Его давно в заморские края звали. Шибко его там уважают за мудрость да дух особый… Так что он теперь у них вроде советника. Живет припеваючи, только, говорят, плачет иногда по ночам.

Закрыл глаза ворон, съежился.

— Одни мы с тобой, Баба-яга, остались.

— Постой, постой, — вдруг вспомнила Яга. — А как же богатыри-то? Всегда тут под ногами путались.

— А как вся нечисть да погань из Леса сгинула, так и богатыри перестали сюда захаживать. Что им здесь делать-то? Все нынче в других лесах славы ищут. Вот и пусто стало, как на погосте. Дак ведь и то сказать, пора уж. Заждался я смерти, истомился весь.

Тут зашумели, засвистели черные крылья, обдало старую затхлым ветром. Глянула — нет уж ворона, исчез, будто и не было. Огляделась Яга. Тихо, пусто кругом. Только пауки огромные по веткам снуют, да сыплются, сыплются на землю серые листья…

Никого не осталось в больном лесу. Видно, вышел ему срок. Задумалась Яга, закручинилась. Куда ж ей-то податься немощной? Не бросать же родные коряги да болота, где каждая кочка знакома, как родинка.

Знать, тоже помирать пора пришла. Заплакала старуха с горя, а глаза уж и забыли, как это делается, нейдут слезы-то. Села у зыбкой топи на пенек трухлявый, на клюку оперлась, пригорюнилась.

Долго ли, коротко ли просидела так Яга в печали, да только слышит — вроде как голосок детский к ней обращается:

— Ты что тужишь, бабушка? Никак заблудилась, али горе какое?

Подняла глаза старуха, глянула с удивлением. Стоит рядом курносый мальчонка в бедной такой, но чистой одежке.

Глаза голубые, ясные, и видно, что доверчив, как ягненок. В былые-то времена Яга полакомилась бы таким сладеньким.

А теперь… Будто треснуло что-то в окаменевшем сердце старухи, тепло стало. Просочились из глаз две слезинки малые, потекли по морщинам. Улыбнулась с трудом, впервые, наверное, за последние триста лет.

— Тебя как звать-то? — спросила глухо, уже зная, предчувствуя, что он скажет.

— Иванушкой кличут.

— А живешь где? Родители, чай, есть?

— Да где придется, бабушка, — вздохнул тот. — Сирота я.

— Пойдем ко мне жить, Иванушка. Вдвоем полегче будет.

— А ты не злая? Тут, сказывают, Баба-яга где-то шастает.

— Нет, теперь я добрая, — опять улыбнулась старая.

И вдруг поднялась легко, засобиралась обратно, крепко ухватив ручонку Иванушки.

— Пойдем, пойдем, внучек. Щас я тебя пирожками угощу. С яблочками наливными, да с малинкой.

И ласково посмотрев на мальчонку, неловко погладила заскорузлой рукой вихрастую его белобрысую голову.

Андрей Щербак-Жуков

СКАЗКА О САМОМ НЕЛЕПОМ ОБОРОТНЕ

Посвящается моему другу Андрею Зотову

Он был оборотнем. Самым что ни на есть настоящим! То есть обладал способностью превращался в зверя. Но вот ведь незадача — он был самым нелепым оборотнем в округе. Да что там в округе — пожалуй, он был самым нелепым оборотнем за всю историю волшебства. Судите сами.

Ведь как обычно бывает… Чаще всего встречаются волки-оборотни — это весьма романтично и даже как-то достойно. Реже бывают лисы-оборотни — они не так опасны, и многие относятся к ним с явной симпатией. Довольно редко, но все же встречаются медведи-оборотни, но они избегают встречаться с людьми. А еще говорят, что кто-то однажды видел тигра-оборотня…

Он же был бобром. Да-да — бобр-оборотень. Вы только вслушайтесь в это сочетание — бобр-оборотень. Ну что может быть смешнее! Когда на небе воцарялась полная луна — общепризнанная хозяйка всех оборотней, — он грустно поднимал к ней влажные и выпуклые глаза, тяжело вздыхал, а потом медленно и неохотно брел в ближайший лесок. Он вяло перебирал перепончатыми лапами и волочил за собой по траве плоский и безволосый хвост. В обманных лучах ночного светила его сутулая фигурка казалась ожившим холмиком. Добравшись до леса, он начинал грызть — так же нехотя и лениво, как шел. При этом он время от времени вновь жалостно поглядывал на луну — словно спрашивал ее: «Ну, сколько еще? Может быть, уже хватит?»

Иногда люди объявляли оборотням войну. Они вооружались факелами и осиновыми кольями и выходили в лес. Бобер-оборотень, как правило, попадался самым первым, но его всегда со смехом отпускали. Лишь иногда ему давали несильного пинка — чтобы он поскорей катился в ближайшие кусты и не мешал преследовать настоящих зверей. Ну в самом деле, какой вред может принести людям столь нелепое существо!

Никто даже не заметил, как он постепенно извел в округе все осины…

№ 8

Современная сказка

Юрий Нестеренко

БОЛЕЗНЬ КАРЕЛА НОВАКА

Первый раз это случилось с Новаком вечером, когда он возвращался с работы. Он прошёл через сквер, спустился в метро и встал на эскалатор. Эскалатор плавно понёс его вниз. Навстречу проплывали матовые плафоны. Вдруг Новаком овладело странное ощущение. Как будто всё вокруг стало нереально, словно на грани между сном и пробуждением. У Новака слегка закружилась голова. Он схватился за перила и зажмурился, пытаясь отогнать наваждение. Когда же открыл глаза, всё вокруг изменилось.

Бесконечная узкая стальная лента эскалатора с лязгом и грохотом низвергалась в наклонный бетонный туннель. На ступенях не было никакого покрытия — это были проклепанные стальные площадки, плохо скреплённые друг с другом и постоянно дёргающиеся. Скорость движения значительно превышала скорость эскалатора метро, и в лицо дул сырой холодный ветер. Из забранных железными решётками грязных плафонов на потолке лился тусклый и неровный свет. Но что более всего поразило Новака — через определённые промежутки по бокам туннеля висели вмурованные в стены стальные клетки, в которых неподвижно стояли солдаты с автоматами. В следующий момент зловещий туннель поплыл у Новака перед глазами, и он сошёл с совершенно нормального эскалатора на платформу станции. Некоторое время он растерянно оглядывался, но видение растаяло без следа.

Карел испугался. Насколько он знал, в роду его не было сумасшедших, да и сам он никогда не сомневался в собственном рассудке. И, тем не менее, он явно видел то, чего не было.

«Нет ничего хуже, чем потерять разум, — думал он, сидя в вагоне метро. — Но ведь сейчас я совершенно здоров. Я трезво рассуждаю, и мне ничего не мерещится. Впрочем, может быть, всё так и начинается? Что я знаю о шизофрении? Кажется, галлюцинации бывают именно при шизофрении…»

Однако вскоре мысли его приняли более спокойный ход. Он убедил себя в том, что просто заснул, стоя на эскалаторе, — в последнее время он очень мало спал, так как с головой ушёл в работу, — и тут же проснулся. Он знал, что такое бывает от усталости.

Придя домой, он, чтобы окончательно успокоиться, достал из кейса бумаги и занялся возникшей несколько дней назад проблемой. Решение пришло быстро, красивое и эффективное. Новак повеселел. Сомневаться в собственном уме не было никаких оснований. «Надо больше отдыхать», — сказал он себе, и последующие несколько дней следовал этому правилу.

Ничего необычного не случалось.

Но вот однажды, стоя в институтском буфете со своим приятелем Бронски, Новак вдруг почувствовал приближение знакомого ощущения. В следующий момент светлое и просторное помещение буфета превратилось в мрачную бетонную пещеру, освещённую горящими вполнакала ртутными лампами. Вместо ароматов еды в воздухе стоял запах дезинфекции.

Бронски, только что рассказывавший какую-то историю, замер с полуоткрытым ртом, должно быть, поражённый переменой в лице Карела. Тот, в свою очередь, был поражён переменой в лице своего приятеля. Это лицо постарело сразу лет на двадцать. Оно стало землисто-серым, с мешками под глазами. На голове у Бронски почти не осталось волос. Его элегантный костюм превратился в бесформенный серый комбинезон с нашитым на груди номером ЕА3916.

— Да что с тобой, Карел? — воскликнул Бронски, и Новак очнулся. Всё вернулось на свои места.

— Н-ничего, — ответил Новак. — Мне показалось, что я не выключил генератор, а потом я вспомнил, что обесточил весь стенд.

— У тебя был такой вид, словно ты увидел привидение, — усмехнулся Бронски.

Они взяли обед и сели за столик. Новак огляделся. В буфете было мало народу, и никто не мог их услышать.

— Слушай, Филипп, — спросил он приглушённым голосом, — тебе никогда не приходилось видеть то, чего нет?

— Приходилось, — ответил Бронски, — и приходится каждую ночь.

— Нет, я не имею в виду сны. С тобой не случалось, что ты видишь нечто не существующее в реальности, оставаясь при этом в здравом уме и твёрдой памяти?

— Ты хочешь сказать, что сейчас с тобой произошло что-то подобное?

— Ну видишь ли… в некотором роде…

— Обратись к врачу, — сухо сказал Бронски, непроизвольно отодвигаясь.

«Ну, конечно, — подумал Новак, — сумасшедшие вызывают брезгливость и опасение».

— Да нет же, ты меня не так понял, — заторопился он, — это не галлюцинация. Я не увидел ничего совершенно отвлечённого, вроде чёрта или белых мышей. Просто реальность как бы изменилась. Кстати, тебе ничего не говорит шифр ЕА3916?

— Ничего. Какое-то шестнадцатиричное число?

— Возможно.

— Слушай, ты мне положительно не нравишься. Я тебе серьёзно рекомендую обратиться к врачу.

— Да нет же, это всё ерунда. Разве я похож на психа? Просто я несколько часов работал в лаборатории с эфирами, вот и нанюхался.

— Даты, оказывается, токсикоман!

Разговор удалось замять, но ощущение сосущей тоски осталось.

Весь остаток дня Новак был невнимателен и чуть было не сжёг дорогостоящий усилитель. «Пора проситься в отпуск», — подумал он. Однако начальник не отпустил его, сославшись на большой объём работы. Настаивать Новак не стал, так как не мог открыть истинную причину.

Следующий приступ случился с ним через два дня. Начался он в лифте. Взглянув в щель между дверями, Новак понял, что едет не вверх, а вниз. Больше вокруг ничего не изменилось, и, за неимением других объектов, он принялся осматривать себя. Новак обнаружил, что облачён в такой же комбинезон, какой ему привиделся на Бронски, только номер его ЕС2141.

Тут лифт остановился, и Новак вышел в коридор. Над головой у него оказались две толстые трубы, вероятно, для подвода газа, а прямо перед собой он увидел тяжёлую металлическую дверь с мощным вентилем, словно в каком-нибудь банке. У двери стоял солдат с автоматом и внимательно смотрел на Новака. Карел испугался и хотел сделать шаг назад, но тут странная картина растворилась, и он спокойно вошёл в лабораторию.

В тот же день Новак пошёл к врачу.

Врач, полный лысеющий добродушный человек, выслушал его с большим вниманием, а потом заговорил ободряюще:

— Вам не стоит волноваться. Конечно, это весьма неприятный симптом, и вам следует обратить внимание на своё здоровье. Но, уверяю вас, здесь нет ничего неизлечимого. Такие случаи бывают…

Он ещё чего-то говорил, но Карел не слушал, потому что мир перед его глазами вновь преобразился. Уютный кабинет доктора с цветами на окнах превратился в бетонную камеру без окон, освещённую, как и в предыдущих случаях, тусклым мигающим светом. На потолке темнело сырое пятно. Единственным источником света служила лампочка без плафона либо абажура — просто электрическая лампа, свисающая с потолка на двух проводах. На стене висел репродуктор, из которого доносились хрипы и шипение. Доктор утратил своё добродушное выражение, зато приобрёл тёмную униформу.

Но больше всего удивило Новака то, что рядом с доктором появился ещё один человек. Высокий и худой, в грязном белом халате, из-под которого виднелись заправленные в сапоги брюки, он стоял под лампой, набирая какую-то жидкость в шприц. В этот момент треск в репродукторе обрёл некоторую членораздельность, и доктор умолк, прислушиваясь.

«Последнее информационное сообщение… Противником нанесён ракетный удар по секторам 12С, 14А и 10Е. По данным сейсмодатчиков, нанесён ещё ряд ударов северо-восточнее… Полностью утрачена связь… Заводы третьей линии, вероятно, полностью разрушены… В то же время… данные уцелевших космических систем… нами нанесён массированный ракетный удар по стратегическим пунктам противника. Есть вероятность… утрачена связь с Генеральным штабом… Предположительные потери противника… миллионов… системы жизнеобеспечения… разработка новых видов… недостаток воздуха… нашими инженерами… победного конца…»

Всё потонуло в треске помех.

— Что скажете? — спросил врач длинного.

— Вы знаете, — пожал плечами тот. — Я предпочитаю ликвидировать.

— Легко сказать, — скривился врач. — Новак ценный специалист. Мы не можем бросаться индексами ЕС.

— Но это же почти необратимо. Может кончиться полной ремиссией.

— Вот тогда и ликвидируем, — врач взглянул на Новака и переменился в лице. — Колите! Колите сейчас же!

Длинный бросился на Новака, ухватил его за подбородок и вонзил иглу в шею. В то же мгновение длинный исчез, бетонный бокс стал кабинетом, а доктор расплылся в улыбке.

— Вы просто заработались. Нельзя так перегружать организм. Отдохните дома недельку, попейте таблетки, я выпишу рецепт. И вот вам на первый случай пилюли: если вдруг это повторится, сразу глотайте одну. Только обязательно сразу, вы меня поняли?

С ощущением тоски и ужаса Новак вышел на улицу. Стоял чудесный лётный день, в листве пели птицы, но Карел не мог забыть сцены в кабинете. Это было слишком естественно, слишком реально, чтобы являться результатом переутомления.

Новак задумался. Он вспомнил, что проходил в школе, на уроках истории. По мере развития общества изощрялись и методы пропаганды. Пропаганда захватывала всё больше каналов информации, всё теснее переплеталась с реальностью. В то же время солдат перед боем накачивали алкоголем, а потом и всё более сложными наркотиками. Если проследить обе эти линии до логического конца…

В школе их учили, что эпоха войн закончилась тогда, когда оружия стало слишком много, так что размер потерь не могла оправдать никакая прибыль от победы. С тех пор на Земле царит мир и благоденствие. Но ведь это чушь. Во-первых, вместе со средствами уничтожения развивались и средства защиты. Во-вторых, когда оружия становится слишком много, чересчур возрастает вероятность, что оно попадёт в руки маньяка или произойдёт сбой автоматики. А война подобного рода, раз начавшись, остановиться может только с исчезновением одного из противников. Или обоих.

Но у уцелевших, загнанных в бетонные норы убежищ, терпящих постоянные лишения людей теряется воля не только к победе, но и к самой жизни. Есть только один способ продолжать войну: убедить этих несчастных, что никакой войны нет, ад — это рай, и жизнь прекрасна. Средства современной науки позволяют это сделать.

Новак, занятый своими мыслями, и не заметил, что всё опять изменилось. Исчезло синее небо, деревья и птицы. Новак шёл по бетонному туннелю. По потолку змеились провода, удерживаемые железными скобами. По стенам кое-где стекала вода, от неё исходил тухлый запах. Мерцали лампы в грязных плафонах. Где-то ровно гудели какие-то машины.

Новак остановился и огляделся. Теперь он знал, что это не галлюцинация. «Надо бороться, — подумал он. — Раз моё сознание восстанавливается, можно восстановить и сознание других. Тогда, возможно, удастся положить конец войне». Он достал из кармана пузырёк с пилюлями и швырнул в сторону.

И тут же понял, что делать этого не следовало.

К нему быстро подходил солдат с автоматом, очевидно, следивший за ним всё это время. Разговор о ликвидации молнией пронёсся в мозгу Новака. Он понял, что выдал себя и что теперешнее его состояние и есть полная ремиссия. Новак бросился бежать.

Воздух раскололи выстрелы…

«Вчера в городском парке был найден мёртвым наш коллега Карел Новак. Смерть наступила от сердечного приступа. Дирекция Института выражает соболезнование родным и близким покойного».

Яна Дубинянская

MAKCИMA

Уже почти не больно. Просто надо отыскивать не только головку булавки, но и её конец и вытягивать строго по направлению. Последние четыре вышли вообще без крови. А дальше никак ничего не нащупывается, хотя кожа лица до сих пор перекошена, стянута — но, возможно, это остаточное ощущение, вроде фантомной боли?

На ощупь щека горячая, напухшая. Так и должно быть, или у меня аллергия? И определённо ещё одна булавка у основания подбородка… Зеркальце. Где-то оно было. Сейчас…

Разбилось. Плохая примета.

И правда, вот она. Перламутровая головка, через два сантиметра выглядывает, поблёскивая, остриё. Вытянуть чисто не получилось, закровило; облизала палец, смазала ранки слюной. Теперь вроде бы всё.

Лицо в осколке зеркала — действительно опухшее, асимметричное, как неудачный блин. Но обещанной красоты не очень-то и жалко.

Жалко человечество.

Открытый воздух. Слишком много света, хотя день пасмурный, влажный. Почти безлюдно. А с другой стороны, что бы я делала, если бы сразу напоролась на толпу?

Улочка неимоверно узкая, особенно вдали, в перспективе. Пройдёшь чуть дальше — и дома сдвинутся стена к стене, раздавят, расплющат, а потом, возможно, и разойдутся как ни в чём ни бывало. Зато и справа, и слева много арочных проёмов — ловушек?.. выходов? В одном из них — старик. Возится, устанавливая раскладной стульчик. Нет, старушка. Готовит себе место просить милостыню.

Всё равно. Любому. Каждому.

Я подхожу:

— Выслушайте меня, пожалуйста. Даже если ничем не сможете мне помочь — выслушайте! Проводится эксперимент. Масштабный эксперимент над… пока у них небольшая опытная группа девушек — именно девушек, потому что расчёт на репродукцию… Мне удалось сбежать. Они говорят, что хотят улучшить человека… человечество… но на самом деле…

Пустые глаза, морщинистая рука лодочкой. Я непонятно объясняю. Эта бабушка, наверное, никогда в жизни не слышала слова «эксперимент». Но всё равно. Я должна.

— Спрячьте меня! Они же гонятся, ищут… где вы живёте? У вас меня не…

— Ты подаёшь или что?! — отшатываюсь от внезапного залпа агрессии. — Ходют тут всякие! Вот сейчас позвоню куда еле…

Морщинистая рука ныряет за пазуху. Выныривает. Мобилка.

Бежать.

Наверное, просто очень раннее утро. Там, у нас, был рациональный график сна и бодрствования, независимый от астрономического дня. А здесь они все пока ещё спят. Почти все.

Молодой парень в джинсах и чёрной кожанке. Идёт неторопливо, на слегка помятом лице довольство жизнью. Откуда-то — от кого-то — возвращается. Куда-то, к кому-то. Впрочем, это не имеет значения.

Подбегаю. В последний момент поскальзываюсь на брусчатке и тыкаюсь носом в шершавую пахучую кожу. Не падаю. Он не даёт упасть. Подхватывает и держит за плечи.

Поднимаю голову. Глаза в глаза:

— Пожалуйста, помогите мне! Они не могут позволить мне уйти, потому что мне известно об эксперименте… Я вам всё расскажу, а вы передайте всем, кому сможете, люди должны знать! Иначе…

Вспоминаю, как выглядит моё лицо: опухоль во всю щёку, стянутая кожа, следы от уколов. Но он не обращает внимания. Он улыбается и облизывает кончиком языка обмётанные простудой губы:

— Ага, помогу. Пошли.

Ныряем под арку. Наверное, он знает какой-нибудь тайный сквозной проход, способный сбить их с толку, запутать следы. Правильно, это сейчас самое главное. А когда мы будем более или менее далеко, в относительной безопасности, я ему подробно…

— Да куда ты, стой, тут уже никто не увидит. Давай-давай, живенько, сама. Чёрт, зиппер заел… Ну?

Пытаюсь сбросить его руки. Пытаюсь выскользнуть из их кольца. Пытаюсь оттолкнуть подальше твёрдую грудь в лоснящейся коже. Ничего не выходит, и на рефлексе, от отчаяния резко и коротко бью коленом…

— Ах ты… Сука! Кретинка! Рожа кривая!..

Бегу, застёгиваясь на ходу: пуговицы через одну, да и те висят на ниточках… Я не должна была. Может быть, потом, после — он бы выслушал, понял, помог…

Вряд ли.

Проход действительно сквозной. Выбираюсь на площадь. Здесь уже пахнет морем. И людей тут уже довольно много, они разбросаны по широкому, слишком широкому для меня пространству рассыпчато, кое-где, как на старинной гравюре. Так даже лучше.

Глубоко вдыхаю. Страшно начать. Любой из них может… меня ведь, наверное, уже объявили в розыск. И никто не знает. Гораздо скорее поверят официальному сообщению по радио, чем странной девушке с распухшей щекой.

Но я должна.

Молодая мама с младенцем — вышла за молоком? — испуганно шарахается в сторону, выруливая коляской, скачущей по брусчатке; ребёнок плачет. Басовито, на всю площадь.

Молочница замахивается на меня половником для сметаны, не зло, а так, почти шутливо: не лезь, мол, не мешай заниматься бизнесом. Несколько прохладных капель попадают на нос и щёку. Слизываю, где достаю. Вкусно.

Дворник слушает внимательно, опершись на метлу, как старый воин на алебарду. Слишком внимательно. Шевелит губами, что-то повторяя за мной, сопоставляет, делает выводы… Отставляет метлу к стене. Охотничьи искры в глазах.

Бегу.

Улица упирается в морской берег. И не кончается — уходит к воде бетонной стрелой пирса. Бежать вперёд, не сворачивая. Преследователи будут удивлены, когда мои следы просто кончатся там, на краю, над зеленой водой…

Так и случится, потому что там, вдали, пришвартована лодка. Согбенный силуэт человека, сидящего на кнехте с удочкой, чётко темнеет на фоне посветлевшего неба. День всё-таки будет ясным. А тот человек, рыбак, он же поможет мне! Я не имею права в это не верить.

Бежать по пирсу так хорошо. Так много воздуха, воды и света. Жизни. Жаль, что он заканчивается слишком быстро.

Рыбак не поднимает головы. Я присаживаюсь рядом, на соседний кнехт. Негромко:

— Послушайте…

Он по-прежнему неподвижен, однако по внезапному напряжению плеч и шеи я понимаю: слушает. Наверное, он прав. Не показывать виду, что мы вступаем в сговор. Рассказываю вполголоса, глядя в сторону и вниз, на колеблющееся стекло морской поверхности с водорослями и медузами в зелёной толще.

Я уже утрясла, систематизировала свой рассказ, он не рвётся больше в сумбурные клочья, не прорастает бессвязными призывами о помощи. Почти спокойно, логично, по порядку. Об эксперименте, который ставит над людьми иная, нечеловеческая раса. О нас, опытной группе девушек от восемнадцати до двадцати двух лет. О наших прооперированных лицах и душах. О моём побеге. О том, что нам, наверное, ещё можно спастись. И мне. И другим. И человечеству.

Его лодка чуть заметно покачивается, пришвартованная к пирсу. Он увезёт меня. Увезёте, правда?!

Кладёт удочку. Поднимается.

И внезапно резким движением толкает меня в грудь. Я лечу в пустоту.

В оглушительный, слепящий, обжигающий холод.

Выбраться на берег трудно, потому что камни сплошь поросли скользкими водорослями, а невидимое волнение моря не даёт удержать равновесия, сбивает с ног, тянет обратно. Всё-таки выползаю. Мокрую одежду тут же прошивает ледяным ветром.

Ковыляю по неровным плитам вдоль берега. Как на ладони — с какой точки ни смотри. А необходимо спрятаться, скрыться. Кто-нибудь должен мне помочь.

Иногда кажется, что легче спастись, затеряться самой. Но так думать нельзя.

Навстречу идёт женщина. Молодая, в дешёвой курточке и платке. Идёт вдоль берега, что-то? — или кого-то? — высматривая из-под руки козырьком. Хочется развернуться и бежать опрометью, не оглядываясь.

Ускоряю шаги. Подхожу:

— Здравствуйте. Я хочу вам…

Она всплескивает руками:

— Ничего себе! Ты же вся промокла, да как это так угораздило? А что у тебя с лицом? Ой, бедняжка… пошли, пошли.

Сдёргивает платок, обматывает мою мокрую голову. Берёт меня за руку и, развернув спиной к морю, целеустремлённо ведёт куда-то. А как же то, что она искала? Или она искала — меня?!

Всё же рассказываю ей. Скомканно, почти равнодушно. Она кивает в такт моим словам и нашему всё убыстряющемуся шагу. Местами издаёт сочувственные междометия. Я не верю в её сочувствие. Я вообще ей не верю.

Нет! Ни за что!! Нельзя!!!

Верю.

Мы подходим к низкому широкому строению без окон, с одной двустворчатой дверью. Женщина нажимает на кнопку при входе; дверь открывается натужно, очень толстая на ребре. За ней — ступеньки вниз. В бункер. Наверное, какой-то другой вход. Не хочу!..

Отталкиваю её, вырываюсь, бегу.

Мы сталкиваемся в сплетении узких улочек, нос к носу, глаза в глаза, неожиданно, вопреки теории вероятности: два маленьких шарика в огромном лабиринте. Я её не помню. Узнаем друг друга по синюшным точкам по краям лица. Но её лицо — и вправду невыразимо прекрасно.

— Ты тоже? — спрашивает она.

Киваю.

— Давно?

— Не знаю… Тут было утро. Да, уже давно.

— А я только что. Но они, кажется, успели сообщить… Ты сама выдёргивала булавки?

— Сама. Видно?

— Главное, чтобы заражения не было. Распухло, ужас. Я дождалась, пока снимут.

— Наверное, правильно сделала… Но я не смогла.

— И как ты?

— Никак. Пока.

Слышатся шаги. Где-то близко, на одной из соседних улиц. А может быть, и не очень близко — здесь хорошая акустика. Только запутанная так, что практически невозможно определить направление звука.

Но она всё-таки срывается с места:

— Пошли! Там человек!

— Зачем? — спрашиваю устало.

— Надо ему рассказать! Он нам поможет!

— А если нет? Ты же сама сказала, что они уже сообщили о тебе. А обо мне так несколько часов назад. Вдруг он…

Она смотрит на меня во все глаза. Прекрасные и чистые, как море.

— Лучше отсидеться здесь, — всё-таки говорю я. — До темноты. Безопаснее.

— Лучше пускай люди тысячу раз обманут меня, — чеканит она, — чем я…

— …перестану им верить.

Это максима.

Их не один десяток — заложенных в нас моральных максим, и каждая из них незыблема, как мир. Должны быть незыблемы. Все. И если у меня не всегда получается верить людям и подставлять им же вторую щеку для удара — это ошибка, погрешность, аллергическая реакция, как асимметричная опухоль на моём лице. Может быть, потому, что я не дождалась окончания реабилитационного периода после операции. Сама, с болью и кровью повытягивала булавки.

Той, другой, рядом уже нет. Побежала на шаги. С верой, что её спасут.

Кажется, что мало света. На самом деле это иллюзия, потому что освещение тут — идеальное для человеческих глаз. Длинный коридор, белые стены. Моя очередь ещё не подошла.

Дожидаюсь. Подхожу к столу, присаживаюсь, беру шариковую ручку, придвигаю к себе кипу бумаг. Нужно подписать каждую страницу. Это так по-человечески. Пока эксперимент не завершён, они даже в таких мелочах всячески подстраиваются под нас, людей.

Страница за страницей — отчёт о наблюдении за моим экспериментальным выходом в город. Не читаю, просто ставлю роспись внизу, на полях. Подпираю щеку свободной рукой: опухоль уже не горячая и гораздо меньше. Страшно представить, какой я сделаюсь красавицей.

И последний документ, две строчки под канцелярской шапкой: совершеннолетия достигла, являюсь дееспособным лицом, участие в эксперименте принимаю добровольно. Сколько раз я уже подписывала эту бумажку?.. не помню. Но они скрупулёзны в канцелярских делах. Как люди.

Люди скоро станут другими. Лучшими. Сначала мы, опытная группа. Потом наши дети. Когда-нибудь — всё человечество.

Все до единого будут счастливы. И никто не уйдёт обиженным.

Это максима.

Марина Маковецкая

КАК ВОЗВРАЩЁННОЕ ДETCTBO

Над площадкой для сушки белья, примерно на уровне третьего этажа, летела собака. Она вырулила из-за деревьев и помчалась навстречу Юрию Никитичу, метя воздух ушами и время от времени жалобно повизгивая — ну прямо-таки обиженный щенок. Впрочем, щенок и есть: большеголовый, напоминающий плюшевую игрушку. А уши длинные и нелепые, как у щенка в знаменитом мультике про Мальчугана и толстого Петерсона с пропеллером.

Чуть не перекувыркнувшись, собачонка подлетела к Никитичу и Дмитревне, остановилась почти над головами, затрепыхавшись, точно невидимым стержнем присобаченная к небосклону.

Юрий Никитич поискал глазами шалопая. Ага, вот он: Колька… или Петька?.. со второго этажа — сидит, взгромоздившись на подоконник, и глаза вылупил, круглые, немигающие. В азарте мальчишка.

Юрий Никитич тяжело опёрся на трость, погрозил кулаком:

— Я тебе!.. Не жалко щененка? Смотри, узнают — приедут за тобой, заберут куда не след.

— А чё? — среагировал Петькоколька. — Я, дед Юр, ничё, я просто играю. А кто заберёт? Вы о ком, деда?

— Ты сдурел, Никитич? — Дмитревна потянула мужа за рукав. — Совсем в голове всё перемешалось? Теперь давным-давно свобода.

Щенок медленно, как на парашюте, опустился животом на траву, растопырив подкосившиеся лапы, и одурело завертел головёнкой. Колькопетька уныло вздохнул — громко, чтоб на всём дворе слышно было, — и соскочил на пол по ту сторону подоконника. Видно, испугался — не неведомых приезжающих, а дед-Юру с его тростью.

Юрий Никитич послушно отправился вслед за Дмитревной к скамейке. Присели.

— Так что, свобода, да? — спросил, помолчав. Будто не знал ответа.

— Ага, — кивнула Дмитревна. — Давно, лет пять, по меньшей мере. Уже и новую Конституцию успели принять, в которой права человека обозначены.

Никитич тоже покивал.

«Да, — подумал он. — Я и сам гонял щенков когда-то. Щенков, котят, кур даже. В деревне тогда жили, ещё до войны. Хозяйство было… до того, как батя на фронт… Смешно это выглядит — кувыркающаяся курица. Чего ж я на мальчишку-то взъярился? Вот сейчас бы и попробовать… сдвинуть с места что-нибудь. Раз свобода».

— Ты, дед, уж вовсе склеротиком стал, — гнула своё Дмитревна. — Небось ничего не помнишь. А ну скажи, какой сейчас год?

«Седьмой… или пятый?.. Не вспомнить». Юрий Никитич промолчал, поднялся со скамьи. Нехорошо защемило под сердцем.

— Дмитревна… таблетки дома?

Отпустило.

Да, она права. В голове всё перетасовалось, что делал вчера, сегодня — уже из памяти вон. Что было в этом году, в прошлом…

Зато минувшее, много лет назад бывшее явью, — помнится, ах как помнится!

Юрий сидел у окна, сосредоточенно перебирал бумаги. Ну и работы навалилось с выходных… От девяти утра до шести вечера не разогнуться. Люди помчались наперерыв в столовую, жевать чёрствые булки и запивать кефиром, а Юрию не до того. Каждый документ просмотреть, оценить — в архив или на выброс. Положить в одну из двух стопок на краю стола. И таких бумаг — кипа, плюс другая кипа, плюс третья. Загромождают стол.

За спиной гудит здоровенный калькулятор.

Перед глазами окно, за окном щебечут птицы. Заливисто, сумасшедше. Словно бы весь мир вверх тормашками встал от радости, и они вместе с ним. «Весна, — подумал Юра. — Надо же, весну не заметил, а ведь раньше было святое дело — выехать с друзьями на природу, на байдарках, скажем…»

И вот там — вздохнуть полной грудью. Тайком, чтобы никто не видел, уйти одному вглубь соснового леска и творить из шишек, из травинок чудо-калейдоскоп.

Например, так (слабое подобье, но всё же): опавшие лепестки вишни за мутным стеклом взвились с подоконника, образовали кривоватый узор.

Юра обернулся: видел кто или нет? Лепестки поспешно уронил, разумеется.

Ольга Дмитриевна из-за соседнего стола, возложив белые руки на калькулятор, взирала на Юру пристально, изогнув вопросительными знаками обычно прямые стрелки бровей.

Он похолодел. Что за смехотворная небрежность, дурацкая, опрометчивая! Вот так — одним взмахом мысли, секундной потерей контроля — погубить всю выдержку, погубить себя…

С сотрудницей Ольгой он прежде почти не разговаривал — парней и девушек в отделе много, Ольга же казалась неинтересной, напоминала школьную учительницу: волосы, строго заколотые в узел, бледное лицо, прямая осанка. Наверно, под сорок ей — старше Юрия лет на десять, не менее.

— Ольга Дмитриевна, — пролепетал Юра, — вы… вы… («Не умолчит. Сознательная, наверняка позвонит, доложит».)

— Да, — шёпотом. — Да, я видела. — Неожиданно всхлипнула — и просияла, словно девчонка. — Я про вас и подумать не могла! Что вы… тоже… — И глаза, орехово-карие, блеснули мольбой, надеждой.

Под сорок? Какое там! Он вдруг понял: ей тридцать, нет, даже меньше. И красива она… как не красив никто в целом мире.

Двое поселились в комнатушке на пятом этаже, где мебелью была скрипучая рухлядь и где тощие злобные тараканы прятались по углам. Двое тщательно зашторивали окна, когда снаружи бил дневной или вечерний свет. Двое яростно занимались любовью, а вокруг летали, танцевали стулья, даже стол раскачивался на ножках, и нарванные в городском парке, полуувядшие ромашки и одуванчики взмывали к потолку и складывались в мозаику.

Это была их мозаика, их обоих — Юрия и Ольги. Они творили вдвоём.

Много, много лет назад… до чего же помнится!

Ночь выдалась беспокойная, утомительная. Юрий Никитич ворочался в постели, невольно будя вздохами Дмитревну. Засыпал опять, приходили кошмары.

Щеголеватый следователь за большим лакированным столом укоризненно смотрел на Юру, качал головой:

— Ну гражданин, гражданин! Как же вы так? Подумайте сами. Государство вас выучило, на ноги поставило, а вы? Телекинетическая энергия в личных целях — хорошо ли это? Вспомните о строителях, или грузчиках, или служащих воздушного транспорта. Заводских рабочих, наконец. Может ли им прийти в голову использовать телекинез на что-нибудь ещё, кроме общего блага? Хоть капельку, хоть, условно говоря, миллиграммчик? Нет. А вы, Юрий?

Подташнивало, клонило в сон, слезились глаза. Но Юра сознавал: нельзя надолго прикрыть веки, сидящий за столом рассердится. Чего-то сидящий ждёт от него: может быть, признания — в чём?.. может быть, подписи — какой?.. — Юра не знал. А ещё он боялся, очень боялся, что придут снова те, мучители (следователь никогда и пальцем не притрагивался к Юрию), и начнут бить. Лежачего. Ногами. В голову, в живот.

— Вы же помните, — продолжал следователь, — мудрое изречение, его даже школьники, даже малыши в детском саду знают: «Труд и телекинез создали человека». Ну, конечно, не старого, не допотопного человека, а нового. Человека в новом справедливом обществе. Ведь только в связи со всеобщей мутацией и распространением телекинеза в начале века и стала возможна великая революция. И вы же это знаете, Юрий… Ну почему?

Юра думал об Оле. Как она сейчас? Где? Живали? Он боялся за неё — ещё больше, чем за себя…

Никитич проснулся, сердце сжала жуть: всё будто наяву. Провёл рукой по щеке — слёзы. На полу блики от лучей солнца, значит, утро.

После завтрака, когда вставали из-за стола, Дмитревна хлопнула себя по лбу:

— Слышишь, дед! А я-то тоже в склерозе, всё начисто позабыла. Звонили недавно с телевидения, помнишь? Уж представить не могу, как наш телефон у них оказался. А пригласили на двадцать первое — выходит, на сегодня. В двенадцать.

Юрий Никитич напряг память: да, было. Чудное дело, кто мы такие, чтобы нас — и на телевидение?

— Ас чего бы это?

— Да я думаю, — тихо сказала Дмитревна, — по поводу того, давнего… — Недоговорила, и так понятно.

Помолчали.

— И что за канал?..

Пришлось помаленьку собираться.

— В первый раз нас отпустили. — Юрий Никитич говорил медленно, с трудом подбирал слова. — Суда не было, мы каялись перед следователем, обещали, что второго повода не дадим.

Не то, не то… Слова звучали сухо, фальшиво.

— Что сталось дальше? Расскажите, пожалуйста. — Ведущий лучезарно улыбнулся — и супругам, и камере. Юнец лет двадцати пяти, тёмные волосы прилизаны, зубы сверкают.

— Мы вернулись в нашу квартирку. Но без ЭТОГО не могли, понимаете. ЭТО оказалось больше, чем жизнь. — Юрий чувствовал стыд, словно бы об интимном говорил перед зрителями. Словно об их с Дмитревной любви. Но это же и была любовь… часть любви, разве нет? Чёрт, как всё глупо, когда со слуха, как ненужно…

Он вспоминал, Дмитревна дополняла.

Их взяли опять, хотя теперь они стали куда осторожней — не зашторивали окна при солнечном свете, творили только ночью, стараясь, чтоб без шума, без грохота. Но всё равно кто-то вычислил и донёс — из соседей, наверное. А может, слежка была.

Долгие годы лагерей. Потом ссылка, и уже в ссылке — встреча. Ольга плакала, неумело скрывала отчуждённость: изменился, не узнать. Не скоро свыклась. (Об этом, понятно, Юрий камере не сказал, лишь о слезах радости после разлуки… о тяжкой работе и нищете, о возвращении в столицу много лет спустя.)

— Замечательно, не правда ли? Я под впечатлением. — Ведущий теперь улыбался по-иному: краешки губ едва приподняты. Фразы катятся отполированно, гладко.

Краткая пауза, точно обдумывал, не сказать ли: «Ваши аплодисменты», но понял, что лишнее. — История, которую мы услышали, уникальна. Я бы назвал это геройством — творчество и любовь бросили вызов системе. А сейчас — не согласитесь ли продемонстрировать что-нибудь в вашем стиле и ключе? Вдвоём, как бывало.

Вазы с цветами на столе — пионы, гладиолусы. Разноцветная фольга, нарезанная квадратиками и треугольничками.

Юрий Никитич переглянулся с Дмитревной. Да, об этом шла у них речь с ведущим — до прямого эфира. Но…

Пустота, усталость, стыд. И ничего кроме. Он мог бы (сомнений нет) поднять мыслью и бумагу, и цветы, он не единожды пробовал — но соткется ли чудо-узор из мысленной пустоты?

— Я не уверен, что у нас получится, — выговорил, будто выдавил. — Мы не готовы сегодня. — И виновато пожал плечами. Дмитревна медленно кивнула.

— Что ж, — не растерялся ведущий. — Жаль, конечно; но, полагаю, тренировки возобновятся, и в следующий раз мы увидим это чудо старого стиля. Вы ведь ещё появитесь у нас? Не правда ли?

— Если получится, — ответил Никитич уклончиво. Возвращались они не спеша, вдоль центральной улицы. Пестрели зазывные вывески салонов и магазинов, красовались на перекрёстках исполинские экраны телевизоров.

«Бюро услуг. Дизайн высшего качества, телекинез на дому!»

«Рисование кинезом! Всё индивидуально, только для вас! Динамичные портреты и пейзажи из эксклюзивных материалов».

«Художественная телекинетическая академия».

«Секс-услуги кинезом, дистанционно. Цены минимальные».

«Лечение телекинезом, снятие порчи, кодирование».

Никитич указывал на вывески подслеповатой Дмитревне, читал вслух — та дивилась:

— Ну и жизнь пошла! А помнишь, бывало… Нет, — вздыхала тяжко, — по-другому мы жили, иначе.

— А может, сходим в Театр телекинеза? А, старуха? — И чего я там не видела? Скукота одна, я уверена… Ишь, наворотили от большого ума здание.

Здание театра, супермодерновой постройки, и впрямь выглядело несообразно.

Это зависть, вдруг осознал Юрий Никитич. Мы завидуем, просто-напросто… И с осознанием пришла тоска.

Занавески на окнах… цветы, пляшущие в полутьме… шёпот, счастье, зарыться лицом в мягкие волосы… было или приснилось? И будет ли когда снова, хоть за гробом, но будет или нет?

Приблизились ко двору с улицы — смех, увлечённый галдёж детских голосов. Воздушные шары летают вверх-вниз, свиваются верёвочками… хлоп! — это столкнулись два шара, лопнули. Вперемешку с шарами — игрушки-зверюшки, большие, мягкие. Разноцветная мешанина, дикий калейдоскоп. Вон высунулась из окна одна мама, другая — кричат взволнованно. «Говорила я тебе, большие игрушки во двор не выноси! Грязь на дороге!» Ноль внимания в ответ.

— Что, Дмитревна, отлетали мы своё?

— Да, Никитич. Другие летают. — Она улыбалась.

Огромный щенок, лопоухий, красно-зелёный, кувыркался среди игрушек. Взмыл длинным прыжком в небо, затряс ушами, оглянулся и стремительно понёсся по диагонали вниз, чуть-чуть не прямиком к Юрию и Дмитревне. У самой земли вырулил, сделал крутой вираж. Большеголовый, лохматый, почти как живой — только глазки стеклянные и цвет шерсти не тот — подлетел к Никитичу, ткнулся мордочкой в нос, будто лизнул: шальное, на миг возвращённое детство.

И умчался прочь, к ребятне, навстречу зовущему хозяину.

Рисунки Виктора ДУНЬКО

№ 9

Современная сказка

Татьяна Томах

СВЕТЛЫЙ ШЁЛК НЕБА

Светлый шёлк неба у каждого получался своего, особенного оттенка. У серьёзного Зима — бирюзовый, прохладный; у его соседа — густо-синий, как в июньский полдень.

Томео, пряча улыбку в густую бороду, ещё раз обошёл учеников. Семь голов, старательно склонённых над работой; семь льняных платков, распятых на тугих деревянных кольцах. Семь небес, рождающихся под проворными пальцами. У каждого — своё.

— После того, — негромко сказал Томео, опираясь кулаками о каменный подоконник и разглядывая настоящее небо. Высокое, лазоревое, безоблачное. — После того, как вы научились видеть цвет, следует потренироваться в создании формы. Ученик Зим, о чём надлежит помнить, прежде чем положить первый стежок?

— Прежде чем соединить нитью начало и конец первого стёжка, необходимо проложить мысленно не только этот стежок, но и последующие.

— Почему, ученик Зим?

— Потому что нельзя вышить поверх того, что уже вышито.

— Хорошо, ученик Зим, — Томео задумчиво смотрел в круглые глаза Зима. Запомнил. Но понял ли то, что запомнил? — Ученик Аль! — Нельзя дать повод думать, что мастер Томео выделяет своего сына из прочих и проявляет снисхождение.

— Ученик Аль, на занятиях надлежит смотреть не в окно, а на свою работу или на учителя. Что есть игла вышивальщика, Аль?

Тёмные глаза Аля, обратившиеся к отцу, вспыхнули беспокойно и горячо. В такие смотреть, будто угли в ладони держать — и красота мерцающая, колдовская, и жжётся — до боли, до кровавых волдырей. Мамины глаза. А голос свой — не робкий, как шелест летнего ветра, а звонкий, подобно говору быстрого горного ручья.

— Игла есть продолжение не только пальцев вышивальщика, но его сердца и глаз. Нить, продетая в иглу, связывает воедино взгляд, сердце и руку. Каждый стежок настоящий мастер делает сперва глазами, потом сердцем и только потом — рукой.

— Что ты опять увидел в этом окне, ученик Аль?

— Птицу, учитель.

— Что? — вздрогнув, Томео повернулся. Ему почудилось, что на подоконник упала тень огромных крыльев. Будто не городская пичуга — юркий воробей или неуклюжий голубь — пролетела мимо, а какая-то большая нездешняя птица.

— Только я думаю, что это не так, учитель.

— Что? — Томео опять вздрогнул. Глаза сына смотрели взволнованно; губа закушена, вороная прядь перечёркивает бледный лоб. «Мальчик мой, — задохнувшись от нежности, подумал Томео, — как же ты похож на Альду. Особенно сейчас». Эта прозрачная кожа, детская хрупкость узких плеч, тонких запястий. Захотелось обнять, нежно и крепко, прижать к сердцу, никогда не отпускать. Защищать — от ветра, времени, непогоды. От смерти. Игла вышивальщика — продолжение сердца? Ты — моё продолжение, мальчик. Моя солнечная нить. Что я без тебя? Пустая игла, которая бестолково ранит ткань жизни, не оставляя ни света, ни красоты волшебного рисунка.

Томео заставил себя опустить задрожавшие руки. Потому что знал, что бессилен. Так, как не смог уберечь Альду. А ведь пытался. Лучшая знахарка, лучшие лекарства. Рубашку вышил — с хризантемами. В каждый лепесточек весь свет, всю надежду вложил. Сам всё время рядом; в последние дни о еде и сне вообще забыл, домашние считали, что помешался. А ему казалось: если не выпустит из руки исхудавшую ладошку — удержит. Не отдаст — той, костлявой страшной гостье, которая уже по-хозяйски озиралась на пороге. Не удержал. Так потом и похоронили в той рубашке с хризантемами. Соседки всё шептались, что непорядок — живое, мол, живым. Дуры. Разве он мог кому-то ещё отдать те, её цветы?..

Разве он мог теперь лишний раз приласкать мальчика, опасаясь вызвать у других зависть; опасаясь испортить его слишком мягким воспитанием; опасаясь потерять. Будто мальчик теперь был единственным живым цветком, и страшно было сломать его неловким движением. Будто теперь само прикосновение Томео, не сумевшего удержать любимую супругу, было отравлено беспомощностью и обречённостью.

— Что не так, ученик Аль? — строго переспросил Томео.

— Я думаю, что сперва мастер делает стежок сердцем, а потом уже взглядом. Потому что мастер часто вышивает то, чего нет на самом деле. То, чего нельзя увидеть.

— Какие цвета, матушка Клио! — восхитился Томео, перебирая мотки новых шёлковых ниток. — И откуда вы берёте такие дивные краски?

— Ну, мастер Томео, — коричневое лицо старушки ещё больше сморщилось от довольной улыбки. — Я ведь не выпытываю ваших секретов!

Пальцы вышивальщика с удовольствием поглаживали тёплый шёлк — будто спинки разноцветных чудных зверьков.

— Чёрный, — Томео удивлённо разглядывал растрепавшийся моток на своей ладони, похожий на огромного паука. — А вот ещё… Раньше ведь у вас не было чёрных ниток, матушка Клио? И серых… Помните, много лет назад, когда я спросил, вы мне сказали, что даже глаза не могут быть черны — я просто плохо разбираю цвет. И что туча, несущая плодородный дождь, на самом деле переливается серебром и перламутром, если разглядеть её суть… А иные тучи изображать не след…

— Ну, — старушка будто смутилась, — времена меняются, мастер. И после яркого заката наступает ночь, хотим мы этого или нет. Вот и я теперь решила, что нитки должны быть всяких цветов, чтобы каждый мог выбрать то, что ему нужно.

Матушка Клио отобрала у Томео чёрный моток и сердито отшвырнула обратно в корзинку. Чёрного паука — к беззаботным ярким бабочкам.

— Ученик Лис, о чём должен думать мастер за работой?

— О работе, учитель, — востроносый белобрысый юноша запнулся под строгим взглядом. Поправился: — О предмете, который создаёт… о… о его сути. Иначе суть созданного предмета, а значит его назначение и действие, могут быть искажены…

— Хорошо.

Семь пар глаз выжидающе смотрели на Томео; семь тонких игл подрагивали в нетерпеливых пальцах, готовые связать воедино мысль, чувство и волшебное сияние шёлка.

— Когда вы будете вышивать тучу на своём небе, вы должны думать о дожде внутри её. Добром, долгожданном дожде, о котором молятся крестьяне в жаркие дни. О жизни внутри вашей тучи, — но не о темноте и тяжести. Понятно? Теперь можете начинать.

Он посмотрел, как иглы скользнули к чистым полотнищам ткани: одни — медленно и нерешительно, другие — уверенно. Опёрся о подоконник, с удовольствием чувствуя пальцами прохладное прикосновение камня. Над ратушей в безоблачном небе плавилось раскалённое солнце. Сейчас приятно думать о дожде — о тёплом летнем ливне, который прибьёт горячую пыль, вымоет до блеска мощёные улицы. Под таким ливнем хорошо плясать, хохоча и подставляя под ласковые струи лицо, плечи и ладони. Хорошо — особенно когда ты беззаботный мальчишка, а не уважаемый мастер цеха вышивальщиков… Давно не было дождя — недели две, три? Странно, уже очень давно…

— Что это, ученик Аль? — Томео вдруг осип, и вопрос получился почти беззвучным.

— Дождевая туча, мастер, — почтительно ответил Аль, не прерывая работы. Стежок за стежком ровно ложились на туго натянутую ткань, обозначая границу между светлой глубиной неба и краем тучи. С каждым движением проворной иглы туча на ярко-синем небе Аля всё больше становилась похожа на огромную хищную птицу. Чёрную птицу, раскинувшую крылья над маленьким, будто игрушечным, городом.

Чёрную птицу.

Чёрную.

Мастер Томео всё ещё пытался справиться с голосом. Аль ловко закрепил последний стежок; нагнувшись, перекусил кончик нити. И тут за окном в небе, потемневшем в один миг до густой чернильной темноты, полыхнула молния. На улице вскрикнула женщина; один из учеников испуганно ахнул; упала корзинка со швейными принадлежностями, с жалобным звяканьем рассыпались по полу коробочки с иглами. На город, измученный трехнедельной жарой, обрушилась яростная, сверкающая огненными молниями, чернокрылая гроза…

Утром в дом мастера Томео ворвался посетитель. Отряхнул на пороге грязь с башмаков, истрёпанных дорогой; сбросил мокрую накидку из козьих шкур. Долго кланялся удивлённому хозяину, раскладывал у ног подарки — бочонок с мёдом, лёгкое, будто кружевное одеяло из козьего пуха. Благодарил сбивчиво, но искренне, захлёбываясь словами.

Мол, слава мудрому мастеру Томео, который всё знает и чувствует. И позор на голову глупого Мак-Гала, дурня из дурней. Даром что выбрали его старостой восточные хранители хлеба. Не заметил Мак-Гал, что истлела старая, ещё дедом дарёная вышивка. Рассыпалась в пыль. Пока сообразил дурень Мак-Гал заглянуть в сундук; пока ахал да собирался в путь; пока топтал неуклюжими ногами дорогу — тут бы и совсем засохла земля, погиб урожай. Но слава мудрому мастеру Томео, который всё знает и чувствует! Ах, какой могучий ливень вчера ласкал пересохшую землю! А теперь мастер Томео передаст глупому Маг-Галу новую вышивку — чтобы добрый дождь впредь всегда поил досыта восточные земли?

Мастер Томео долго разглядывал вчерашнюю работу сына. Хмурился. Велел Алю показать иглу. Игла оказалась обыкновенной, ученической, как и должно. Спросил, указывая пальцем, но избегая дотрагиваться до бока чёрной хищной тучи:

— Почему ты вышил её так, Аль?

Аль ответил робко, не поднимая глаз, но упрямо:

— Помните, вы мне ответили, отец, что сначала мастер должен увидеть будущее создание. Но не глазами, а своим сердцем. И потому это не всегда будет то, что видят остальные. Я увидел её такой.

Сначала Томео хотел приказать сыну распустить злосчастную вышивку — стежок за стежком, начиная с самого последнего. В порядке обратном тому, с которым стёжки ложились на ткань. Потом передумал. Это было бы равносильно признанию, что ученическая работа пугает мастера Томео. Что ей придаётся больше значения, чем должно. Что вчерашняя гроза, кстати, ударившая молнией в ратушу, могла быть не просто совпадением.

В конце концов, Томео с осторожностью, которую предписывали при обращении со старыми опасными вышивками, отнёс работу сына в хранилище и уложил в сундук, прикрыв чистой тканью.

А в следующую ночь мастер Томео создал для восточных хранителей хлеба вышивку взамен умершей. И в отягощённой добрым дождём пухлощёкой туче, которую он вручил утром довольному Маг-Галу, не было ни одного чёрного стёжка. Ни единого.

Перед выпускным экзаменом Томео волновался, кажется, больше сына. Даже учителю не следовало заранее спрашивать учеников о придуманной дипломной работе — дабы не повлиять на замысел и не исказить результат. Но Томео спросил.

— Я собираюсь изобразить Стену мира, отец, — послушно ответил Аль. — И цветы возле её подножья. И небо над ней.

Стена мира часто становилась темой дипломных работ. Это поощрялось. И монументально, и патриотично, и чем чаще будет воспеваться крепость и незыблемость Стены мира, тем лучше.

— Хорошо, — с облегчением кивнул Томео. Задумался, пытаясь отыскать возможный подвох в такой спокойной теме. Чёрная тень той, надёжно упрятанной в старом сундуке, вышивки ещё иногда мерещилась ему, будто задевала затылок краем ледяного крыла. Томео уточнил: — В том небе, Аль, не будет туч? Или птиц? Чёрных птиц?

Аль задумался. Потом улыбнулся. Покачал головой.

— Я ещё неотчётливо вижу мою Стену, отец. Но ничего такого не будет. Точно. Там будет чистое светлое небо. Я обещаю.

На вступление в цех вышивальщиков в этом году претендовали четыре ученика мастера Томео. Экзаменуемых проводили в кельи во Дворце мастеров и под наблюдением мастера Бри, главы цеха вышивальщиков, запечатали двери. Ровно через сутки ученикам надлежало представить дипломные работы на суд экзаменаторов во главе с губернатором Города. Учителям дозволялось присутствовать при оценке.

Первые два ученика не посрамили Томео. Выпуклые колосья на одной работе так и манили ухватить в ладонь, ощутить упругость и тяжесть зёрен, порадоваться доброму урожаю. Над пшеничным полем вдалеке возвышался восточный край Стены мира. На второй вышивке из бурливой горной речки, играя, выпрыгивала форель с перламутровым блестящим брюхом. Один из экзаменаторов вдохнул, будто пытаясь ощутить запахи реки и рыбы, — такой свежестью веяло от работы.

Томео натянуто улыбался в ответ на поздравления губернатора и с тревогой смотрел, как Аль идёт по проходу, держа на вытянутых руках свою прикрытую белой тканью вышивку.

Бри, сухонький востроносый старичок, сообразил быстрее всех. Кто-то ещё только успел ахнуть, восторгаясь красотой и живостью алого цветка на переднем плане; кто-то недоуменно нахмурился, разглядывая изломанные стебли и смятые лепестки других цветов, кто-то ещё только скользнул взглядом к нависающей над полем громаде Стены мира, отмечая какую-то несуразность знакомого силуэта… А мастер Бри уже споро накинул на вышивку белую ткань. Морщась, как от зубной боли, пробурчал скрипуче и резко:

— Недоработано. Мастер Томео, извольте забрать и объяснить ученику его… э… ошибки.

Обернулся к губернатору:

— Извините, Ваша светлость, юноша безусловно талантливый, но слишком переволновался. Дозвольте перенести экзамен на будущий год.

Губернатор, так и не успевший ничего разглядеть, милостиво кивнул.

Ночные гости редко приносят добрые вести. Даже если среди ночи приходит старый друг. Верный друг, не побоявшийся рискнуть своей репутацией и жизнью, чтобы упредить о беде.

— Не нужно, — морщась, махнул Бри на поднос с фруктами и вином, предложенный заспанной служанкой. Сухая старческая ладошка была словно птичья лапка. — Холодного чаю полкружки или воды. Душная ночь. — Ясные не по возрасту глаза обратились к Томео. — Та… вышивка… ещё существует?

Томео неохотно кивнул.

Когда они с молчаливым Алем вернулись со злосчастного экзамена, Томео первым делом потребовал распустить вышивку. Стежок за стежком, в порядке обратном тому, с которым они ложились на ткань. Потому что только создатель мог уничтожить свою работу — если сам желал этого. Впрочем, даже у самих создателей это получалось не всегда. По крайней мере — не всегда точно так, как им хотелось.

Аль отказался.

— Прости, отец, — сказал он, не поднимая взгляда. — Я не могу. Даже для тебя… я не могу солгать ни одним стежком. Я увидел её так…

«За что мне это? Ну за что?», — подумал Томео, глядя на бледного, напряжённого, как преступник на допросе, сына и Стену мира за его спиной. Несокрушимую, вечную Стену мира, на вышивке Аля оскалившуюся рваной раной чёрного провала. Полоса священных цветов перед Стеной была вытоптана; только один цветок покачивался на слишком тонком стебле, и его дрожащие на ветру лепестки напоминали капли крови. Мастер Томео тяжко вздохнул и, укутав страшную вышивку белой, не знавшей иглы, тканью — будто покойника в саван, — отнёс её в сундук. К той, первой, где чёрная птица простирала над Городом огромные крылья, предвещая беду…

— Неважно, — мастер Бри глотнул чаю, снова поморщился, как от уксуса, отставил чашку. — Теперь неважно. Томео, вели своему сыну собрать вещи. Лёгкую сумку. Пусть поторопится. Потом ты проклянёшь его и изгонишь из дома и из города, а я засвидетельствую обряд. — Бри предупредительно поднял сухую ладошку, заставляя мастера Томео молчать. — Времени мало, Томео. Ты мне веришь?

Томео склонил голову под его взглядом.

— Нельзя ли… — тяжко вздохнув, начал он.

— Поторопи сына…

Поднятый с кровати Аль торопливо одевался. Томео вернулся в гостиную, время от времени пребольно щипля себя за руку — в надежде наконец проснуться и забыть происходящий сейчас кошмар.

Бри стоял возле окна, напряжённо вглядываясь в пустынную ночную улицу.

— Вечером к губернатору прилетела почтовая птица от пастухов западных лугов, — сухо и отрывисто сказал Бри, не оборачиваясь. — Чёрная птица. Знак беды. В записке… — Бри осип, кашлянул несколько раз, продолжил тихо, еле слышно. — В записке говорилось о трещине, о провале в Стене мира.

Бри обернулся — страшно постаревший и осунувшийся за несколько минут.

— Ты понимаешь, Томео, что они сделают с твоим сыном, когда вспомнят, какую вышивку он представил на экзамен?

Он даже не успел ничего толком объяснить сыну. Аль моргал спросонья недоуменно и растерянно, пытаясь улыбнуться — должно быть, ему тоже казалось, что всё это просто дурной сон. Тяжёлые, непоправимые слова срывались с закостеневших губ Томео. Мастер Бри, вслушиваясь, кивал, прикрыв глаза.

— Если ты осмелишься вернуться к порогу моего дома, я захлопну дверь перед твоим лицом, — закончил Томео. Лучше бы я проглотил все свои иглы, и они вспороли мне внутренности, подумал он. Лучше бы…

— До рассвета, юноша, тебе следует покинуть город, — сказал мастер Бри, подхватывая Аля под локоть. — Поторопись. Мы проводим тебя до ворот. Ступай на восток. Вот тебе письмо к доброму Мак-Галу, он будет счастлив оказать тебе гостеприимство.

Она вывернулась невесть откуда — шустро выпрыгнула из темноты, запричитала, хватая Аля за руки:

— Ай, сыночек, да куда же! В тёмную ночь, на незнакомую дорожку, ай-ай!

— Матушка Клио, — изумился Бри, первым признавший старушку.

— Вот пирожков на дорожку-то, тёпленьких, держи, держи, малыш, — матушка Клио силком впихнула в руки Аля полотняный мешочек; подёргала куртку, заставив юношу нагнуться; расцеловала в обе щеки, погладила по голове. — Дорожка-то длинная, ай! Ну, ступай, раз старшие велят. Ступай. Раз такая у тебя дорога. — Матушка Клио легонько подтолкнула Аля в спину. — Пусть небо тебе будет светлым шёлком, сынок.

Так и получилось, что Аль шагнул за ворота Города не под проклятия отца, а под доброе напутствие матушки Клио.

«Ты — моё продолжение, мальчик, — думал Томео, глядя вслед сыну. — Моя солнечная нить. Что я без тебя? Пустая игла, которая только больно колет пальцы и не умеет оставить даже простого рисунка…»

Хотелось крикнуть: «Я люблю тебя, сынок!», — но он не мог даже пожелать светлого неба, как матушка Клио. Хотелось, чтобы Аль обернулся, хоть разочек. Чтобы понял. Чтобы простил — за слова, которые были сказаны, и за те, которые так и не были произнесены.

Аль не обернулся. И мастеру Томео почудилось, что ножницы в чьей-то невидимой руке перерезали солнечную нить его жизни. Ножницы, чьи чёрные лезвия были похожи на крылья огромной птицы…

Сперва Аль шёл, не разбирая дороги. Слёзная муть застилала глаза, и в ней плавало видение бескровных отцовских губ, роняющих проклятия, и двери родного дома с медным кольцом, до блеска натёртым сотнями ладоней. Двери, теперь закрытой для Аля навсегда.

Потом Аль сообразил, что идёт не на восток, как велел мастер Бри, а на запад. Остановился. Измученные ноги задрожали. Юноша присел на траву возле дороги. Вдохнув горьковатый запах полыни и душистый — мяты, шмыгнул носом; припомнил горячий чай с мятой и мёдом, который пили дома по утрам, — и расплакался.

Высоко поднявшееся солнце напекло затылок. Из мешочка матушки Клио, подвернувшегося под щёку, вкусно пахло пирожками. Аль утёр слёзы, съел сладкий пирожок с земляникой, и решил, что теперь всё равно, в какую сторону идти. Какая разница, если у него больше нет своего дома.

Цветы на лугу, через который он шёл, были такими красивыми — захотелось сейчас же подобрать цвета и хотя бы наметить рисунок, чтобы потом, уже не торопясь, завершить вышивку. Аль полез в котомку, не сразу припомнив, что мастер Бри, пересмотрев собранные вещи, отобрал шкатулку с нитками и иголками. А ту ученическую иглу, которой Аль вышил свою дипломную работу, мастер Бри уронил на пол и раздавил каблуком. Недовольно морщась, будто исполнял крайне неприятную обязанность. Аль опять едва не расплакался, вспомнив обломки ни в чём не повинной иглы.

Его будто что-то гнало вперёд. Аль почти не ел — пирожки матушки Клио потихоньку каменели в мешке. Спал урывками: стоило закрыть глаза, Аль проваливался в серую вязкую муть, как в болото, из которого сейчас же хотелось выбраться. Сперва думал — из-за непривычки к ночёвкам под открытым небом; потом разобрался, что любая остановка раздражает, кажется пустой потерей времени. Будто внутри Аля поселился кто-то чужой, зло и нетерпеливо погоняющий усталое тело и непривычные к долгой ходьбе ноги. Куда? — растерянно спрашивал у него Аль. Скорее, сердито торопил чужак. Скорее.

Утром третьего дня Аль раздвинул колючие лапы последних елей на краю западного леса. Над изломами мёртвых скал выступал краешек Стены мира. Аль замер, задохнувшись на миг — и в этот миг осознав, куда так стремится идти. Он хотел увидеть Стену мира. Ту, что была вышита его сердцем, рукой и ученической иглой, раздавленной башмаком мастера Бри. Увидеть и убедиться, что Стена мира цела; и уродливый разлом не коверкает её совершённого силуэта. Конечно же, цела, а что может с ней приключиться?

Торопясь, спотыкаясь, едва не падая, Аль спустился вниз, в долину Сухой воды — в узкое изломанное русло давно пересохшей реки. Кратчайший путь к западной Стене мира среди мёртвых скал.

Ноги увязали в песке; запинались о камни, обточенные водой и выбеленные солнцем, — похожие на черепа странных существ. Некоторые огромные валуны приходилось обходить, через некоторые — перелезать, чтобы не застрять в завалах из коряг, веток и камней, преграждавших путь. Аль запыхался. Солнце, будто застывшее в зените, обжигало затылок и плечи, слепило глаза. Слишком поздно — лес уже скрылся за несколькими изгибами мёртвой реки — Аль вспомнил, что не догадался захватить воды. Возвращаться назад было почти столько, сколько идти вперёд. По крайней мере, Алю хотелось так думать. Разозлившись сам на себя, он ускорил шаг — попытался ускорить, — не обращая внимания на цветные круги, всё ярче вспыхивающие перед глазами. Просто солнце. Скорее, торопил чужак — тот, который верил, что ещё всё можно исправить. Если успеть до того, как Стену мира разорвёт чёрная трещина, если успеть… А потом цветные круги сложились в ослепительную радугу на вышивке во Дворце мастеров; а из-под радуги вспенилась и полетела по мёртвому руслу полноводная бурливая река. Обожгла брызгами пересохшие губы Аля — и обрушилась на него; сшибла с ног, залила ледяной водой глаза, рот, ноздри, потащила по дну вместе с камнями и обломками веток…

Аль закашлялся, пытаясь вдохнуть.

— Живой! — Говор был непривычным, гортанным — будто язык, знакомый Алю с детства, с трудом пробивался сквозь рокот горной реки.

— Так, Ра, живой, — подтвердил ещё более неразборчивый и низкий голос. — Только сейчас захлебнётся. Отберите у него флягу.

Аль открыл глаза и сейчас же прищурился. Солнце запуталось в облаке пушистых волос — будто богиня Радуги и Солнца наклонялась над Алем, протягивая в ладонях напиток бессмертных. Привыкнув к сиянию золотого нимба, Аль разглядел тонкий профиль, птичьим крылом взлетающую к виску бровь и блестящий глаз удивительного яблочного цвета и узкого дивного, похожего на лепесток цветка Чи, разреза.

— Ну, чего уставился? — кривя губы в усмешке, богиня отняла флягу; дёрнула головой. — Красивая?

— Красивая, — благоговейно выдохнул Аль, заворожённый вспыхнувшим на солнце нимбом. И не сразу разглядел, что левая сторона лица девушки обезображена длинным кривым шрамом — от скулы до виска, до розовой сморщенной кожицы, затягивающей ослепшую глазницу.

Полоска чёрной ткани закрывала Алю глаза во время тряской и торопливой дороги.

— Вот лазутчик, отец, — хрипло и презрительно сказала богиня Радуги. Сорвала повязку и подтолкнула Аля в спину — так, что он упал на четвереньки на жёсткие вытертые шкуры.

— Я не лазутчик, — возмутился он, пытаясь подняться.

— Правда? — широкоскулое смуглое лицо склонилось над Алем. В раскосых глазах будто плавали капли тягучего солнечного мёда. И голос был как мёд — неторопливый и вязкий. — Правда? Тогда тем более ты нам всё расскажешь, да?

Полог из тяжёлой тёмно-серой ткани качнулся, отрезая от Аля светлое небо. Будто набухшая дождём туча, которая ещё не решила: то ли проплыть мимо, то ли раскрыть чёрные крылья и кинуться на землю огненной грозой. Как ворон на цыплёнка.

— Отец сказал — ты мой пленник, мне тебя и отпускать, — богиня посмотрела хмуро; покусала тонкую губу, шевельнула рукой. Аль не успел заметить, как в её пальцах блеснуло тонкое лезвие, разрезало ремни на его запястьях. — Он тебе поверил.

— А ты?

Богиня дёрнула плечом. Мол, какая разница? Нет, не богиня. Когда говорит или усмехается вот так дергано — просто диковатая, обиженная на кого-то девчонка. Понятно, на кого — кто изуродовал ей лицо, превратил совершенство рисунка в мятую рваную ткань. И у кого рука поднялась? Или просто — случайность? Несчастный случай?

— Чего пялишься? Красивая?

— Когда не злишься и не кричишь — красивая, — стараясь говорить ровно и спокойно, ответил он. Выдержал взбешённый взгляд. Осторожно указал на длинные ножны на поясе девчонки, вышитые разноцветными бусинками. — Можно? Можно взглянуть?

Серебряная молния очутилась в руках девчонки ещё быстрее, чем нож. Затанцевала, отбрасывая на серые стены шатра солнечные блики.

— Что, правда, никогда не видел сабли? — усмехнулась девчонка, наблюдая за восхищённым лицом Аля. Он покачал головой. Осторожно тронул перевитую кожаными ремешками рукоять, хищно выгнутое сияющее лезвие. Ледяное, как вода в горном ручье. Палец дрогнул, из тонкого пореза выступила капля крови.

— Зачем? — удивился Аль, разглядывая царапину и скалящееся огромное лезвие. Осёкся, переведя взгляд на кривой шрам, исковеркавший лицо богини. Девчонка фыркнула, с лязганьем швырнула саблю в ножны. Отвернулась.

— Что, у вас вообще нет оружия?

— Я ведь уже говорил. Нет, — уже начиная немного сердиться за недоверие, ответил Аль.

— Как это?

— А зачем?

— Ну… — девчонка вроде даже растерялась. — Как зачем? Понять, кто сильнее; кто вождём будет…

— Хранители хлеба на осеннем празднике соревнуются кто сильнее — кто быстрее и дальше с мешком зёрна пробежит; лесовики — брёвна поднимают… Только э… вождём всё равно самый мудрый становится — кто больше примет помнит, кто лучше об урожае и о людях сможет позаботиться.

— Ну а если кто нападёт — как отбиваться? — не сдавалась девчонка.

— Кто нападёт? — удивился Аль. — Зачем?

— Как зачем? Землю отобрать, коней, овец, зерно…

— Зачем отбирать? Если надо что другому — поделись, а когда тебе будет надо — он с тобой поделится. А отбирать… — Аль улыбнулся. — Малые дети в песочнице игрушки отбирают друг у друга — пока разговаривать не научились и договариваться.

— Странный ты, — фыркнула девчонка. — Сабли не знаешь. Может, из лука умеешь? Нет? Тогда кто ты? Лесовик?

— Вышивальщик, — гордо ответил Аль.

Девчонка недоуменно смотрела, будто решая — шутит или нет; потом расхохоталась.

— Ой, не могу! Вышивальщик! Как моя колченогая бабка Лиса — вышивальщик!

Пора было идти. Вещи ему вернули, даже мешочек с закаменевшими пирожками. Аль поднял котомку, оглянулся — ничего не забыл? Вспомнил презрительную усмешку Ра. Если бы у меня была игла и хоть немного ниток, я мог бы показать, вздохнув, подумал Аль. Если бы… Он сунулся в котомку, ещё раз неторопливо перебрал своё скудное имущество — спешить-то некуда. Никто не гонит, никто не ждёт. Аль вынул из мешочка матушки Клио все пирожки — куда их теперь? — и ойкнул, наткнувшись внизу на что-то острое. Доставал осторожно, затаив дыхание — боясь ошибиться. Не тусклая, ученическая, а сияющая, стальная — игла мастера легла в ладонь Аля, выскользнув из мягкого гнёзда разноцветных шёлковых мотков.

— Ты вышьешь мне цветок? Или бабочку?

— А хочешь — радугу? Ра — это от Радуги?

— Вот ещё, — Ра досадливо покусала тонкие губы. Аль заметил, что она избегает поворачиваться к нему левой, изуродованной половиной лица. Ра помолчала. Потом сказала неохотно:

— Ра — это Солнечная. Дурацкое имя, да?

Она запрокинула лицо к небу, прищурилась на солнце. Моргнула, смахивая слезинку. Не Солнце, подумал Аль. Теперь — Луна. Луна, половинка которой сияюще прекрасна, а половинка утопает в черноте.

— Красивое имя, — серьёзно сказал он. — Очень красивое.

И наметил кончиком иглы первый стежок.

— Кто ты, колдун? Лекарь? Святой? — цепкие пальцы больно стиснули плечи Аля; смуглое лицо казалось серым в полумраке шатра; а золотисто-медовые глаза под узкими, как у Ра, крыльями бровей — почти чёрными.

— Вышивальщик, — сипло ответил Аль, пытаясь не показать, что испуган до полусмерти.

— Неважно, — руки неожиданно выпустили его. Кусая длинный ус, в котором седина уже мешалась с чернотой, вождь отвернулся. — У вас все так могут? — глухо спросил он.

— Мастера, — ответил Аль. — А ваши мастера разве не… — он осёкся. Признался: — Я сам не был уверен, что получится. Не всегда рука направляет иглу, но иногда — игла руку. Если боги удержали бы мою руку, я бы не смог…

— Спасибо, — улыбка на скуластом, будто из камня вырезанном лице вождя выглядела непривычно-робкой гостьей, случайно заглянувшей на огонёк. — Спасибо тебе, вышивальщик. Останься, — не то попросил, не то приказал. — Я хотел бы ещё говорить о твоём Городе. И я хотел бы отблагодарить тебя, если сумею.

Аль склонил голову. Ему всё равно было некуда идти.

Напряжённо замерев у входа в шатёр, за разговором наблюдала девушка с глазами удивительного яблочного цвета и узкого дивного, похожего на лепесток цветка Чи, разреза. И кожа на её левой щеке была такой же гладкой и нежной, как и на правой.

— Наверное, это мы виноваты, — неуверенно сказала Ра, вместе с Алем глядя на провал в Стене мира.

— Почему? — удивился Аль.

— Ну, знаешь, мы ведь убегали от степняков. А тут стена. Дальше некуда бежать. Мой отец сказал воинам — помолитесь светлому небу. Чтобы путь был лёгок. Потому что воин, убитый в бою, прямо на светлое небо уходит, по солнечной лестнице.

— А у нас говорят, — перебил Аль, — что если мастер умирает за работой, то он тоже, ну… сразу на светлое небо… к богине Радуги, чтобы вышить для неё настоящую радугу. Да, они помолились — и что?

— И тут — трещина в стене, — пожала плечами Ра. — Не то появилась, не то только заметили. Мы в неё и вошли.

— Знаешь, — Аль нахмурился, припоминая уроки истории на общих классах, — у нас говорят, что мы когда-то тоже пришли сюда через дверь в Стене мира. А потом дверь закрылась.

— Значит, мы пришли сюда по одной дороге?

Ра повернулась; её глаза дивного разреза и цвета очутились напротив лица Аля, будто светло-зелёное закатное небо — узкая полоса между багрянцем умершего дня и чернотой наступающей ночи.

— Да, — согласился Аль, — по одной.

Щека Ра была прохладной и нежной, как гладь шёлковой вышивки, а губы — неуверенными и горячими, как прикосновение летнего солнца.

— Вышивальщик, — глаза вождя больше не казались золотистыми — теперь будто огонь полыхал из узких щелей в каменной маске лица. Аль отпрянул, — я не хочу трогать твой город. Если хоть половина из того, что ты рассказал — правда… Если ваши гончары делают такие чашки, которые превращают дождевую воду в ароматное вино; кузнецы — колокольчики, песня которых заставляет улыбаться; а плотники… если… Я верю тебе, вышивальщик, потому что я видел, что умеешь ты. Твой Город — чудо, каких, наверное, больше нет в этом мире. Но тот, кто идёт по моим следам, не знает, что такое чудеса. Мы с ним оба воины. Но для меня сабля — как для тебя игла; а танец с соперником — как для тебя ткань, на которой ты вышиваешь свой самый лучший узор. А для Тен-Чина, идущего за мной, это просто ещё одна кошма, которую он бросит под свои грязные ноги. Мы с ним оба воины, но в этом разница между нами. Ты понимаешь?

Аль неуверенно кивнул. Вспомнил, как плясала сияющая сабля в тонкой руке Ра, и подумал, что это и в самом деле похоже на иглу в руках мастера-вышивальщика, увлечённого работой. Также красиво, также волшебно.

— Беда в том, что я сейчас между ним и твоим Городом. И я не удержу Тен-Чина и тьмы его рыжих дьяволов, когда он придёт сюда. Но если твои мастера хоть вполовину таковы, как ты… мы вместе могли бы… Вышивальщик, ты покажешь мне дорогу к вашему Городу, чтобы я мог попробовать договориться с вашими мастерами — так, как вы обычно договариваетесь между собой?

Аль ответил, не поспев мыслью за своими словами — как иногда не поспевает рука за торопливой иглой, уже понявшей суть узора. За иглой, в этот миг ведомой не рукой, а одним сердцем.

— Да, я покажу дорогу.

Они шли, как захватчики. По молчаливым пустым улицам. Гулко цокали подковы, фыркали лошади, звякало железо. Только один раз раздался смех и детский восхищённый вскрик: «Блестящая лошадка, мама, смотри!» — и сразу же гулко хлопнуло окно наверху, отрезая и смех и глухой встревоженный выговор: «Тихо, детка, сегодня нельзя».

Аль чувствовал себя предателем. Под взглядами слепых, наглухо закрытых окон родного Города хотелось поёжиться. Широкая спина вождя, туго обтянутая серой чешуёй кольчуги, невозмутимо покачивалась впереди. Рядом — такая же чешуйчатая фигурка Ра; золотой нимб волос спрятан наглухо под блестящим колпаком шлема. Как змеи, подумал Аль и неприязненно тронул рукав своей кольчуги. Змеи, вползающие в светлый город. Позади в три ряда — затылок в затылок, тускло поблёскивая железом доспехов, двигались воины. Девять десятков. Лучшие. Остальные ждали снаружи, за городской стеной, превратив цветущую поляну для праздника урожая в стального ежа — ощетинившийся копьями дозорных временный лагерь. «Они всё равно нашли бы дорогу, — подумал Аль, даже если бы я… И они хотят помочь нам…» Но видение стальной змеи, ползущей по улицам его любимого, светлого Города не уходило. Как и видение другого, ещё незнакомого зверя — страшного, рыжегривого, с огнедышащей пастью, идущего по следу змеи через рваную дыру пролома в Стене мира. Пролома, который был вышит иглой Аля — его руками и сердцем.

На совещание Аля не позвали. Он маялся в комнате гостевого дома, где обычно останавливались хранители хлеба и пастухи, приезжая на праздник урожая. Хотел спуститься вниз, пройти по улицам — пешком, без тяжёлой кольчуги, натирающей плечи. Но не решался.

А вечером пришёл отец.

Постоял на пороге, растерянно щурясь, будто никак не мог разглядеть своего сына в юноше с выбеленными солнцем волосами и загорелым худым лицом. Потом позвал неуверенно:

— Аль.

Аль качнулся навстречу, кусая губы, вспоминая свою последнюю ночь в Городе, отцовские проклятья, ускользающий в сторону взгляд.

— Прости, мальчик, — выдохнул Томео. — Прости.

И сделал то, о чём мечтал и на что уже не надеялся очень давно. Крепко и нежно обнял сына, свою самую большую драгоценность, единственную солнечную нить своей жизни.

— Не знаю, — признался мастер Томео, после того, как Аль рассказал ему всё. — И никто точно не знает, мальчик. Может, мастер только умеет предвидеть то, что должно произойти в любом случае. А может, умеет сам творить будущее. А скорее всего — и так, и так. Скорее всего, он просто выбирает лучшее из возможного — то, что ему по сердцу. До тех пор, пока боги дозволяют ему выбирать. Твоя мама… — Томео запнулся, тронув тему, которой раньше избегал — особенно в разговорах с сыном. — Я пытался что-то сделать, но…

— Я знаю, — Аль тронул его за локоть. — Я знаю, па.

Вздохнул. Спросил без надежды:

— Теперь ничего не изменить, да? Ты говорил: однажды вышитого — не изменить. Наш мир рухнул, да? Вместе со Стеной мира?

— Говорят, давным-давно мастера собрались и ушли из большого мира — от его грязи, боли, несправедливости. Отгородились огромной стеной — и построили под её защитой свой мир, где оружие было запрещено, а детям с ранних лет внушали, что драться — дурно, и что лучшая доблесть — правильно положенный стежок, верно вылепленная чаша. Наш мир, Аль. Самый лучший из всех. Где ремесло превращается в искусство, а искусство — в волшебство. Странно думать, что где-то может быть по-другому, да?

— Он рассказывал, — перебил Аль, — что там — по-другому.

Мастер Томео кивнул.

— Мы сегодня говорили с твоим вождём. Он тоже мастер — но другого искусства, которое наши предки решили не брать с собой. Не терзайся, Аль. Может, когда подмастерья этого вождя просили помощи перед запертой Стеной мира — ты их услышал. Нельзя не помочь просящим у тебя. А ещё, знаешь, Аль, может, это и неправильно — отгораживаться стеной от всего остального мира.

Город бурлил, как горная речка весной. Торопились посыльные к восточным хранителям хлеба, западным пастухам, южным художникам садов. Из сумрачной глубины сундуков доставались старые запретные вышивки. Хмурясь, кузнецы изучали хищно изогнутые клинки сабель, длинные клыки мечей, примерялись молотом к заготовкам серпов и кос — получится ли убедить мирное железо стать военным? На главной площади подмастерья золотоглазого вождя учили новобранцев странным танцам с новым оружием.

Войско степняков подкатилось к Городу рыжим половодьем. Вились украшенные алыми лентами бунчуки; метались гривы низкорослых коней, блестели рыжие крупы, пламенели лисьи хвосты на шлемах воинов. Облако грязной рыжей пыли летело следом — прах земли, до смерти затоптанной копытами лошадей Тен-Чина.

— Мне нужно видеть, как они пойдут, — сказал Аль и, нагрузившись рамками для ткани, коробками с нитками и иглами, полез на стену — туда, где стояли лучники. Мастер Томео остановить его не сумел.

— Я пригляжу, — пообещал маленький воин, затянутый в серую чешую кольчуги, мимоходом тронув Томео за руку. Узкие светло-зелёные глаза блеснули в прорези шлема. Ра — девочка, портрет которой мастер видел у сына.

Глупости, рассердился Томео. Глупые дети, как они могут так рисковать. Заторопился, собрал свои принадлежности для вышивки. Задыхаясь, полез на ратушу, боясь не успеть. Нужно было начать как можно раньше. Рыжая волна уже катилась с гулом на городские стены; обрушилась — Город дрогнул, застонал, жалуясь, но и не желая сдаваться.

Мастеру Томео нужно было видеть только Аля. Закрепив ткань, он попросил прощения у Города. «У тебя вон сколько защитников, — сказал мастер Томео, а у моего сына?» И, прищурившись, положил первый стежок на контур мальчишеской фигуры, который уже виделся ему отчётливо и ясно. Юноши, стоявшего невредимым на крепостной стене под градом стрел с рыжим оперением.

Мастер Томео торопился, чуял: успеет закончить фигурку — всё будет хорошо. И заметил слишком поздно, что кровь из ужаленного иглой пальца пятнает белую рубаху юноши, замершего на городской стене.

— А-аль!

Ра дикой кошкой впрыгнула из укрытия, схватила за руку.

— Пустяки, пустяки, — отмахнулся Аль, не замечая стрелы, вонзившейся в плечо, и алых пятен, поползших по рубашке. Кольчугу он снял — несмотря на бурные протесты Ра. Мешала. Аль переложил иглу в левую, всё ещё послушную руку — и опять склонился над вышивкой.

— Аль!

Следующая стрела, метившая в горло Аля, щёлкнула по затянутому в кольчугу локтю Ра. А третья — вонзилась в узкую щель шлема, в левый глаз удивительно нежного зелёного цвета. Глаз, который был уже мёртв когда-то — до тех пор, пока Аль не подарил ему ещё одну жизнь.

Хрипя, пытаясь уцепиться за локоть Аля, Ра начала сползать вниз.

Опомнившись, уронив иглу — будто в один миг вывалившись из сна в реальность, Аль закричал, подхватывая девушку на руки. — Аль, — прошептала она еле разборчиво, — Аль, нарисуй меня снова… Ты можешь, да? Нарисуй меня красивой, Аль…

Дальше Аль не помнил.

Воины, уцелевшие под ураганом рыжих стрел на крепостной стене, потом рассказывали о случившемся. Как треснула земля, и в рваный разлом хлынула бурлящая полноводная река — совершенно такая, как на вышивке у того парнишки. В один миг она обвила городскую стену тугим кольцом, сшибла рыжих всадников и бушевала, будто дикий зверь, до тех пор, пока макушка последнего воина не скрылась под водой.

Бри начал, как всегда, издалека. Мол, погода какая в этом году дождливая. Солнца мало. Светлого неба почти не видно. Молодёжь всё больше в лучники да в фехтовальщики идёт. Тоже искусство, конечно, но… Зато из дальнего города, за Стеной, юноши приехали, просят их учениками взять. Может, и получатся мастера, а?

Кстати, а не хотел бы Аль взять учеников — из этих, новоприбывших? Он ведь сейчас не занят?

«Я спрошу», — пообещал мастер Томео, чувствуя себя неловко оттого, что торопится выпроводить гостя. Старого друга, от которого у него теперь появилась тайна.

После ухода мастера Бри Томео осторожно поднялся по скрипучей лестнице наверх, к комнате сына. Постоял возле приоткрытой двери, так и не решившись сказать ни слова. Незачем. Аль и сам всё знал.

Нельзя вышивать собственную судьбу.

Нельзя изменить уже вышитое. Мастер Томео вздохнул и осторожно прикрыл дверь. Аль даже не обернулся. Склонился, изогнув напряжённую спину; аккуратно, выверенными движениями тонких пальцев укладывал стежок за стежком. Туго натянутая ткань вздрагивала от прикосновений иглы, но стена на вышивке казалась неподвижной. Крепостная стена, на которой стояли двое, взявшись за руки, — юноша в белой рубашке и девушка с облаком солнечных волос. И ни одна стрела не пятнала светлый шёлк неба, раскинувшего над ними сияющие крылья.

Рисунки Виктора ДУНЬКО

№ 10

Ольга Белоносова

ЧЕТВЕРТАЯ ПЛАНЕТА

Тёплый ветерок в очередной раз прошуршал колосьями полуметровой пшеницы — та лишь поклонилась садящемуся солнышку и снова гордо выпрямилась. Небольшая — четверть на пять метров — ярко-жёлтая полоска всегда привлекала взгляды завсегдатаев трактира «Подгорье». Кто-то дивился земной культуре — чуть ли не единственной, прижившейся на этой почве и чудом не мутировавшей. Кто-то вспоминал далёкий дом.

Не так давно хозяин трактира — Аклей, т-аргх в годах, завёл традицию: раз в неделю, вечером, когда на небосводе появлялись первые звёзды, а поселенцы и редкие гости системы уже утолили первую жажду, трактирщик, надев длинный тёмный балахон, выходил к публике, занимал старое добротное кресло у камина и неторопливо рассказывал разные истории, произошедшие в то или иное время в том или ином мире.

Сухая хроника событий приобретала мистические оттенки, реальные участники становились настоящими героями сказок, а слушатели внимательно следили за рассказом, наперегонки пытаясь угадать перипетии сюжета.

Вот и сейчас, едва солнце село за Неприступные горы, т-аргх с доброй кружкой пива и в не менее добром расположении духа доковылял до камина и сел в кресло Рассказчика. И без того негромкий гул мгновенно смолк, слушатели обратили внимание на Аклея. Тот поставил кружку на небольшой столик. Сидящий за ним чёрный орангутанг Рейкоб оперативно переместился из-за спины т-аргха в центр зала — к компании землян.

«Похоже, у людей обновление», — отметил про себя Аклей, разглядывая собравшихся и приветствуя каждого из местных лёгким кивком головы. Действительно, из десятка присутствующих вояк т-аркх узнал только Мэта — капитана городской стражи. Новички составили два столика вместе и сейчас сидели, бросая брезгливые взгляды на Рейкоба, который забрался на столешницу и демонстративно вылавливал из своей шкуры блох.

Аклей кивнул Мэту. В ответ здоровяк в ярко-синей форме приложил два пальца к берету:

— Приветствую т-аргха!

— Приветствую человека! — Формальное «здрасте» некогда было залогом выживания двух рас.

Капитан сделал знак, новички поднялись и нестройно отсалютовали хозяину заведения:

— Приветствую т-аргха!

— Приветствую человека, человека, человека… — Аклей обращался к каждому и, лишь когда получал в ответ кивок, приветствовал следующего землянина. Вообще, новичку, который попытался бы на взгляд отличить т-аргха от человека, можно было только пожелать удачи в этом провальном мероприятии. Умение приходило с опытом, и сейчас наверняка Мэт привёл молодых людей в этот трактир не просто послушать байку. «И точно, — отметил Аклей про себя, — земляне слишком пристально приглядываются».

Наконец формальности были соблюдены, а Рейкоб согнан со стола. Люди расселись, рассказчик поплотнее закутался в балахон, сделал глоток из кружки и начал:

— Это очень старая история. Когда она началась, неведомо никому. Когда закончилась — неизвестно. Была ли вообще — трудно сказать…

— Хм… наверно — пару веков назад, — послышался в глубине трактира глухой шёпот.

— Не, пятьсот лет назад, — так же тихо ответил собеседник.

— Тише вы! — цыкнул третий голос. — Давайте, делайте ставки.

Аклей, с видом, будто ничего не слышал, продолжил:

— Дело было на старой и довольно странной планете. Не третьей от Солнца, как вы привыкли, — т-аргх обратился к землянам, — а на четвёртой.

— Непама, Рокко, Валенси, — забубнил первый из спорщиков.

— Марс, — начал второй, но хозяин трактира продолжил:

— Не на Марсе. — В паузе послышалось, как по столу проскользила монета.

— Не Марс, не Рокко, не Валенси… Тогда она вообще не была широко известна, и даже сейчас её настоящее название редко можно услышать. Так, только прозвища… — Под приглушённые стенания одного из слушателей три монетки перекочевали обратно. Мэт обернулся к спорщикам и пригрозил кулаком. Т-аргхи примирительно подняли руки.

— Да и Солнце у неё своё. Пожарче вашего, — он обратился к землянам, — будет. Хотя сама планета вполне земного типа — атмосфера, сила тяжести… По крайней мере, люди не испытывают трудностей с перемещением по поверхности. Или не подают вида, что испытывают, — у них других проблем выше крыши. Согласитесь, трудно колонизировать планету, когда сам являешься всего лишь потенциальной пищей для аборигенов.

Так вот. Планета как планета. Почти Земля. Сколько материков? Не помню, но один есть точно, и довольно большой. Проходит через все климатические пояса, разве что от местной Антарктиды его отделяет небольшой пролив.

Когда на орбите появился колониальный корабль землян, те очень обрадовались: красивая, неразработанная и приветливая планета прямо на блюдечке — и ни одной разумной души. Ну как мимо такой красавицы пролететь? Вот вы бы пролетели мимо?

Что? «Коварно идеальная»? А куда от неё деться? Ведь запасов осталось всего ничего — снаряжение рассчитывалось так, чтобы только долететь до планеты. Правильно я говорю? — Мэт кивнул, соглашаясь; молодые люди недоуменно переглядывались. — Да, сейчас так не делают, но раньше это было обычной практикой — астрономы находили на планете признаки воды, система снаряжала корабль, а капитан молился, чтобы планетных ресурсов хватило на обратный путь.

Так вот, ни одной живой души — типа «человек разумный прямоходящий», ни следов пребывания других известных рас земляне, по показаниям разведывательных зондов, не обнаружили. Нет, растения на планете были, и звери, конечно, водились. Травоядные, хищники…

Собственно, всё началось с простой охоты…

Рассказчик отхлебнул из кружки и не торопясь продолжил:

— Колонисты, а их было около полусотни человек, — из-за столика землян послышался ропот, негромкий голос Мэта: «Сказано — пятьдесят, значит — пятьдесят», — основали небольшое и хорошо укреплённое поселение в горах на случай внезапного обнаружения враждебно настроенного разума с чем-нибудь типа винтовки. Благо, с их оборудованием этот этап заселения не доставил больших хлопот. Разведчики нашли довольно глубокую и обширную пещеру, где и были впоследствии созданы лаборатории, жилые помещения, склад… Устроившись на новом месте, люди принялись составлять подробные карты окрестностей. Правда, делали это при помощи снимков, полученных с корабля. Сами выйти в новый мир пока не отваживались. Впрочем…

Когда окружающая местность была досконально изучена, колонисты решили поближе познакомиться с представителями местной флоры и фауны. Для первого контакта выбрали довольно массивное животное, напоминающее земного медведя. Апервым вариантом контакта — убийство, ведь неизвестно, как себя поведёт раненный зверь, и вообще, легко ли будет его ранить…

Рассказ прервался скрежетом входной двери, через которую прошмыгнула тень и устроилась за столиком со спорщиками.

— Устраивайся удобней, Зез. Рейкоб, принеси гостю пива.

Орангутанг с готовностью бросился на кухню, а трактирщик, выполнив долг хозяина, снова стал Рассказчиком:

— Отряд из пяти человек отправился на закате. Экипировка — по тогдашнему последнему слову: приборы ночного видения, автоматы с глушителями — люди не хотели специально себя обнаруживать. Мало ли… Радиосвязь, миниатюрные камеры — командный пункт был в курсе всего, что происходит с группой.

Кто сказал, что пять человек — мало? Это — десять процентов личного состава.

Нашли «медведя», где и предполагалось, — возле его берлоги. Как и предполагалось, он был один. Кстати, многим тамошним существам впоследствии выдали прозвания по принципу сходства с земными обитателями.

Рассказчик замолчал; казалось, он вспоминает что-то…

— Без особой лирики застрелили животное, оно рыкнуло в последний раз, тяжеленную тушу погрузили на носилки, и… С неба спикировал «орёл», вцепился в шлем одного из солдат. Тот, отбиваясь, оступился и укатился к подножью горы. Падение товарища вывело группу из оцепенения, но только для того, чтобы начать отбиваться от «белок». Зубками — по артерии: белка — маленький зверёк, а неприятно.

Из глубины зала послышался нервный смешок, земляне рефлекторно начали потирать шеи.

— Выживший утверждал, что там были и «волки», и что они его отпустили. Но его рассказу мало кто поверил…

Официальное расследование заключило, что рядовой Гарри Мора расстрелял своих товарищей, находясь под воздействием какого-то психотропного вещества со сложным названием. Я не специалист, поэтому даже названия не скажу. Следы этого вещества были обнаружены в его крови.

Но жизнь продолжается, исследования — тоже, поэтому необходимость в туше большого животного ещё не пропала. Повторная вылазка из пещеры произошла ранним утром и проводилась стандартной группой. В её задачу входило исследовать подножье горы, пройти вдоль реки и постараться найти труп солдата, а заодно раздобыть какую-нибудь из тварей. Желательно — не убив никого. В общем, группа вышла за падалью.

Их сопровождали. Командир сразу обратил внимание на «орла», который будто прилепился к отряду — парил высоко, но совершенно явно забил на охоту. Ближе к полудню «орёл» сдал вахту другой, не виданной раньше, птице. К двум дня группа, наконец, спустилась к реке. А часом позже они нашли место приземления, если можно так выразиться, первой человеческой жертвы. Кровь на камнях, несколько стреляных гильз, поломанные ветки… Боец совершенно точно не закончил свой путь на каменистом дне речушки.

Но тела нигде не было. Не было вообще ничего — на гальке следы не остаются. Личный маячок призывно пищал на штатной частоте в кустах, да только он там был без хозяина.

Группа обыскала окрестности. Нет, обратно в горы не полезли, и реку не пересекали, но берег обшарили — и за горы, и за реку. Товарища не нашли, зато наткнулись на звериную тропу и буквально получасом позже — на стаю «волков». Хищники обедали.

Аклей замолчал, то ли вспоминая, то ли подыскивая слова.

— Казалось, группа шла тихо, но «волки», заслышав запах людей, отвлеклись от еды. Командир отряда сделал жест, группа остановилась. Вожак рыкнул на своих, те отошли от трупа. Две «стенки»: серая — и цвета хаки. Хвостатая — и с автоматами. Люди нашли того, кого искали. Звери ждали развития событий. Люди вскинули автоматы. Звери прижали уши и обнажили клыки. Очередь. Визг…

Выдержав большую паузу, Рассказчик закончил таинственным тоном:

— Говорят, что в тот момент заключённый по обвинению в расстреле группы заволновался и требовал выпустить его. Тогда на это не обратили внимания. Сейчас на такое поведение обращают внимание в первую очередь.

Аклей подмигнул Мэту, осушил кружку до дна и с грохотом поставил на стол.

— Пива рассказчику!

Рейкоб сгрёб со стойки бара небольшой бочонок и проворно подскочил к т-аргху, трактирщик подставил кружку. Тем временем капитан стражи собрал кружки своих ребят и выстроил их в одну линию. Пользуясь шумным перерывом, в дальнем углу зала опять забубнили голоса и зазвенели монеты. Но вскоре расторопный орангутанг наполнил последнюю ёмкость, и рассказ снова завладел вниманием собравшихся.

— Итак, отряд вернулся с хорошей, хоть и малоприятной добычей, выполнив оба задания. Командир нёс на плечах тушу вожака, а бойцы — на носилках то, что осталось от солдата, его автомат и раненого молодого «волка».

Начались долгожданные эксперименты, исследования, тесты. В крови животных обнаружили вещества, аналогичные тем, что нашли у заключённого. Появилась версия, мол, занесли заразу с укусами, но оказалось, что в их слюне этой гадости нет. Забавно? А вот солдату было не до смеха, когда его поместили в лабораторию.

Спустя пару недель обнаружили, что концентрация этой дряни не уменьшилась, значит, организм сам вырабатывает её. Но всё это выяснилось позже. Сильно позже первого договора о сотрудничестве.

А пока суть да дело, шла работа и с раненым «волком». Исследования продвигались тяжело и медленно: сначала животное отказывалось от еды, затем — от воды, а после того как в соседнюю комнату поместили Гарри, «волк» просто взял и помер… Говорят, ему памятник поставили. Хотя не ставят у них памятников. Так, черкнут пару строк в общей летописи, на том и остановятся.

Рассказчик сделал несколько глотков из кружки. Зез демонстративно вышел к камину и сел напротив Аклея.

— Я знаю, о чём ты.

— А я и не сомневаюсь, — т-аргх повернулся к Мэту. — А ты?

Человек кивнул в сторону столика со спорщиками:

— Не скажу.

Тут же из угла раздалось:

— Знает! Две монеты.

— Нет! Три.

Аклей засмеялся:

— Ну да ладно. Пока биологи возились с доставленным материалом и Гарри, колонисты совершили ещё одну вылазку к реке за добычей. Днём. Две группы. Стоит ли говорить, что не вернулся никто?

За этой бойней беспомощно наблюдали с командного пункта. Земляне видели, что нападавшие очень организованы, не используют никакого оружия, кроме выданных природой приспособлений, и прекрасно сеют панику среди солдат.

Камеры показывали, как на людей с деревьев попрыгали бурошерстные животные, больше всего похожие на обезьян; как они срывали каски с бойцов. Кому-то не повезло, и его голова улетела вместе с каской. Как люди стреляли в животных, а попадали в товарищей. Как путь отступающим преградили представители того самого «медвежьего» вида, с которого всё и началось…

Казалось, животные появляются ниоткуда: то, что минуту назад было валуном, в следующий момент превращалось в рычащее смертоносное создание, которое непременно успевало нанести несколько ударов, прежде чем получить автоматную очередь.

Неприятное зрелище, правда? На помощь отряду немедленно были высланы ещё три группы — практически всё, что было в колонии. Но они подошли уже к концу разборки…

Рассказчик махнул рукой, успокаивая землян:

— Нет, эти вернулись. Звери понесли огромные потери.

Люди были в шоке. Анализировали записи, восстанавливали произошедшее.

Довольно нелёгкое занятие — камеры дёргались, видео было смазанным. Показалось или нет, но, похоже, животные обладали потрясающей способностью к маскировке.

Колонисты были взбешены такой наглой атакой. Снимки поверхности с корабля, несколько рейдов на вертолёте. Они уже знали, кого надо искать, и, конечно же, нашли — поселение тех самых бурых «обезьян». Пара ракет, и финальная зачистка выживших с вертолёта. В отместку — неудавшаяся «газовая атака»: вход пещеры был завален телами погибших зверей.

В этот раз никто из людей не пострадал, зато они поняли одну вещь: эти животные не так примитивны, как казалось.

— А что с тем подопытным… с Мора? — не выдержал один из новобранцев.

— Хороший вопрос. Ещё во время подготовки к рейду Гарри одним из первых вызвался защищать поселение аборигенов. Отомстить, так сказать, за раны и за товарищей. Но его не взяли — вдруг своих же перестреляет? Зато выпустили из лаборатории — когда в колонии остаётся всего с десяток человек, каждый, даже слегка странный, боец на счёту.

Да что в нём было не так? Только вирус в крови, ну и вёл себя — будто впервые на базе: заглядывал во все помещения, заново знакомился с товарищами. Видимо, в первой вылазке упал, ударился головой о камень — временная амнезия, скоро пройдёт. Ну а то, что нервничает часто, — так не лежит же трупом, значит — выздоравливает.

Что с ним было во время последнего рейда людей — никто не знает. Он просто исчез из контрольной комнаты, где собравшиеся наблюдали за ходом операции.

А потом… После так называемой «газовой атаки», когда «гражданские» оттаскивали трупы подальше от пещеры, а солдаты их охраняли, Гарри подошёл к командору.

— Шеф. Я хочу тебе кое-что показать. Это очень важно.

Они вернулись в пещеру, миновали блокпост. Часовой им отсалютовал и чихнул.

— Будь здоров, Том.

— Есть, сэр!

Командор улыбнулся этой незатейливой шутке. Тяжёлые ворота, отделяющие поселение от внешнего мира, закрылись.

— Том, что происходит?! Там же — наши люди!

— Есть, сэр!

— Издеваешься? Открой ворота! Немедленно!

— Есть, сэр! — Часовой даже не шевельнулся.

— Это что, бунт? — Зверея, командор потянулся за пистолетом.

— Погоди, шеф. Не горячись, — Гарри положил руку на плечо командору, тот обернулся и уставился на огромную бурую обезьяну, — или это будет самая короткая попытка колонизации нашей планеты за всю историю.

Рассказчик довольно посмотрел на слушателей, давая понять, что повесть завершена. Мет откинулся на спинку своего стула и чётко произнёс:

— Я знал.

В дальнем углу в который раз зазвенели монеты…

Максим Реймер

ЧУВСТВО МЕРЫ

Клещ намертво присосался к своей «жертве». Он методично и безостановочно высасывал «соки» из муляжа, рабочая поверхность которого имитировала собачью шкуру. «Вот паразит! — подумал Паша. — Если бы пришлось работать с настоящей собачкой, я вряд ли когда-нибудь закончил свой диплом. Меня бы постоянно тошнило».

— Не могу смотреть на эту мерзость в микроскоп! — заявил он вслух, чем рассмешил свою одногруппницу и коллегу по диплому Дарью Скворцову.

— Интересно, что бы ты делал, если бы учился в меде? — поинтересовалась она, не отрываясь от микроскопа.

— Ну-у, — протянул Паша, — пельмешки бы морозил, на своих безмолвных препаратах! — Он злорадно ухмыльнулся.

— Дурак! — на этот раз Дашка оторвалась от прибора. — Дурак и циник! — Она вновь склонилась над микроскопом и принялась подкручивать резкость.

— Даш, да ладно тебе. Я же шучу. Кстати, говорят, что все медики — циники! — он сделал акцент на последнем слове.

— Главное, чтобы все циники не были медиками. В этом случае наша жизнь была бы намного веселей.

— Ага, и ещё она была бы намного короче! — вставил Паша, явно довольный своим остроумием.

— Что-то тебя сегодня посетил чёрный юмор.

— Так ведь с паразитами приходится работать! Вот, посмотри, — он показал Даше крупный снимок участка ДНК иксодового[3] клеща. — Тебе не кажется, что эта группа генов очень подозрительна?

Даша отстегнула крепление и, оттолкнувшись от своего рабочего стола, медленно поплыла к Павлу.

— Всё-таки классная штука — невесомость. Плывёшь, как лебедь по Неве… — она, мечтательно посмотрела куда-то вверх.

— А почему по Неве? — Павел поймал Дарью и помог ей закрепиться.

— Ну-у, не знаю. Нравится мне очень Питер. И Нева нравится. Давай, показывай, — она взяла у Павла снимок и стала тщательно его рассматривать.

— Возможно, возможно, — задумчиво сказала Даша спустя минуту, — только всё равно нужно сравнивать с молекулами обычного, земного клеща, и прогонять сравнительный анализ через компьютер.

Паша протянул ей снимок участка ДНК паразита, которому не довелось пожить на орбитальной станции.

— Вот, я уже всё приготовил. Посмотри сначала невооружённым взглядом.

Даша взяла снимок.

— Что привлекло твоё внимание? Как ты вообще наткнулся на эти гены?

— Честно говоря, случайно. Помнишь, мы обнаружили странное поведение клещей? Те из них, кто в течение нескольких поколений жил на орбите, странным образом мутировали. Причём так, что это грозило им вымиранием.

— Ну да, они теряли чувство меры — сосали кровь до тех пор, пока не лопались, и умирали, зачастую не успевая оставить потомства.

— Так вот, я решил выяснить, в чём заключается мутация этих гадов, каков характер и степень изменения генома. В числе прочих оказались и эти группы генов, — Паша начал помечать участки молекулы светомаркером. — Видишь? Вот здесь, здесь и ещё здесь. Тебе это ничего не напоминает?

— Что-то такое вертится в голове… Что-то знакомое, что-то… Стоп, — она изумлённо взглянула на Павла. — У человека есть похожие группы генов! А именно те из них, которые могут определять видовые особенности человека, его характер и способности к выживанию.

— Именно так. Конечно, о том, какой именно ген определяет выполнение той или иной функции, ещё долго будут спорить на научных симпозиумах разные умные дядьки. Однако экспериментаторы уже сделали своё дело. Было доказано, что именно эти цепочки, — он стал, помечать на модели ДНК целые семейства генов, — делают человека — человеком! В их число входят и те, о которых мы говорим и которые похожи на мутировавшие гены клещей.

— Пашка, — полушёпотом заговорила Даша, — может быть, мы с тобой нащупали одну из тех последовательностей, которые определяют сущность человека: его инстинкты, его гений созидания, его неуёмную жажду обладать и разрушать? — Дарья прикусила губу. — Вдруг нам удастся совершенно точно идентифицировать эти цепочки? — она вопросительно посмотрела на Павла.

Оба дипломанта с минуту помолчали.

— Резюмирую, — веско заявил Павел. — В результате пребывания нескольких поколений этих кровососов вне Земли они мутировали. Результатом мутаций стала утрата большинством особей чувства меры в удовлетворении своих потребностей. Что, по сути, может привести к вымиранию этого вида. Удивительно то, что отдельные участки кода ДНК «взращённых» на орбите таёжных клещей стали походить на человеческие гены, которые, по нашему предположению, могут отвечать за некоторые особенности человека как живого, разумного существа. Причины мутаций и степень совпадения генов можно будет определить с большой точностью, проведя генодиагностику и сравнительный анализ на компьютере. Мы проделываем всё это, и… — Паша выдержал многозначительную паузу, — дело в шляпе! У нас в кармане дипломы с отличием и неплохие перспективы устроиться на хорошую работу, — он радостно подпрыгнул и сделал кульбит, оказавшись в результате под потолком лаборатории.

— Знаешь что, Паша? — Даша прикусила нижнюю губу с самым серьёзным видом.

— Что? — Павел попытался спуститься вниз. — Ну, Дашуль, только не начинай…

— Ты кое-что упустил!

— Что именно?

Тщательно выверяя каждое слово, Даша начала развивать свою мысль:

— Если обнаруженные нами гены-мутанты ставят клещей на грань вымирания, а также, предполагая, что они могут быть аналогами человеческих генов, ответственных за обуздание в нас чувства меры, мы получаем… — она многозначительно замолчала.

— Что? — Павел больше не улыбался.

— А то, что если человечество начнёт переселяться в космос, его гены, спустя поколения, также могут мутировать вследствие не установленных пока причин. Ты понимаешь, что может произойти? Люди, с их патологической жаждой обладать всем и вся, с их неистребимым стремлением к власти, с их войнами, рабством, с их изобретательностью в убийстве себе подобных и в уничтожении вообще всего живого, — окончательно утратят чувство меры. Что ждёт нас, безумных, в холодных пучинах космоса?

Инженеры NASA прекрасно знали своё дело. Разработчики и идеологи проекта «Вояджер» проявили на заре космонавтики лучшие качества из тех, коими наградила человека природа. Они не стремились к власти, к большим деньгам. Для большинства из них слово «слава» было пустым звуком. Они были людьми, не жалевшими для науки ни способностей, ни сил. Эти замечательные люди любили свою работу и делали её прекрасно. Они гордились своей страной, способной оценить их труд по достоинству. Они были счастливыми людьми.

Колоссальный труд, помноженный на недюжинный талант инженеров, математиков, физиков, программистов, специалистов других важных специальностей, принёс удивительный и столь важный для всего человечества результат. Впервые в своей истории человек смог набраться смелости, спроектировать, построить и запустить космические аппараты, позволившие заглянуть в самые удалённые уголки Солнечной системы. «Вояджер-1» и «Вояджер-2» стали триумфом инженерной мысли. В семидесятые годы двадцатого века, когда электроника была громоздкой и прожорливой, когда космонавтика делала свои первые шаги на пути освоения ближнего космоса, этим роботам удалось добраться до окраин иноземья. Проглотив миллиарды километров ледяной космической бездны, они сфотографировали планеты-гиганты: Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун, а также множество их спутников. Они приоткрыли завесу тайны, наброшенную Творцом на лики этих далёких и в то же время близких миров.

Вояджеры несли в себе доказательства доброй воли человечества и послания внеземным цивилизациям. На борту каждого аппарата находился позолоченный видеодиск со слайдами, на которых были представлены важнейшие научные данные, виды Земли и её материков, сцены из жизни животных и человека, их анатомическое строение и биохимическая структура, включая молекулу ДНК. В двоичном коде были сделаны необходимые разъяснения и указано местоположение Солнечной системы относительно четырнадцати мощных пульсаров[4].

Посланники человечества несли в глубины Вселенной всевозможные звуки: шёпот матери и плач ребёнка, голоса птиц и зверей, шум ветра и дождя, грохот вулканов и землетрясений, шуршание песка и рокот океанского прибоя.

Человечеству было и есть чем гордиться — к иным мирам отправились записи произведений Баха, Моцарта, Бетховена и много другой прекрасной музыки. Видеодиск мог заговорить на пятидесяти восьми языках Земли. Наряду с прочими, он содержал слова, произнесённые по-русски: «Здравствуйте, приветствую вас!».

Инженеры и конструкторы «Вояджеров» построили прекрасные аппараты. Они предусмотрели, казалось бы, все возможные затруднения, которые могли встретиться на пути роботов в течение бесконечно долгого полёта. Но абсолютно всё предусмотреть невозможно…

Космические аппараты собирали, обслуживали и запускали обычные люди из плоти и крови. И вместе с подробными координатами Солнечной системы, описанием биохимической структуры человека, примером строения молекулы ДНК эти люди оставили на поверхностях внутренних приборов и агрегатов микроскопические частицы своей кожи, волос, ногтей, а кто-то даже умудрился пораниться и, сам того не подозревая, отправил в бездонные глубины космоса крохотную капельку своей запёкшейся крови.

И вот в ноябре 2003 года «Вояджер-1» достиг границ Солнечной системы и оказался во власти могучих межзвёздных ветров. «Вояджер-2» повторил судьбу собрата, покинув наш космический дом в ином направлении.

Боевая машина пространства — тяжёлый крейсер карантинной службы Ваалакара завершил гиперпрыжок в расчётной точке Галактики. Его экипажу, как обычно, предстояла долгая и нудная работа — исследовать заданный сектор космоса на предмет наличия разумной или неразумной жизни. В случае если споры обнаруженной жизни представляли хотя бы незначительную опасность, в настоящем или будущем, они подлежали тщательному изучению и уничтожению, а планету, породившую эту жизнь, ожидала санация.

В течение долгих месяцев по единому Галактическому времени корабль-санитар «прочёсывал» одну из окраинных областей Галактики. Космос вокруг него кишел тысячами и тысячами автоматических зондов, снующих взад-вперёд. Одни направлялись на исследование очередного космического объекта, другие возвращались с образцами грунта или атмосферы. Подобно гигантскому ситу, корабль-станция просеивал космическое пространство в радиусе тысяч астрономических единиц. Его совершённые сенсоры умели слышать, видеть и чувствовать, как рождается, живёт и умирает материя. Его детекторы могли регистрировать дыхание сколь угодно слабых полей на чудовищных расстояниях. Туда, куда не могло заглянуть око корабля, проникали автоматические зонды. Они исследовали поверхности планет, комет или просто ледяных глыб, странствующих по космосу. Для них были доступны океаны жидкого метана и огненные реки, текущие в фотосфере самых горячих звёзд.

Грандиозные пространства космоса почти везде стерильны. Живая материя — большая редкость во Вселенной.

Разумная жизнь — явление уникальное! Поэтому капитан корабля, примипил первой когорты, опытный офицер и учёный, был крайне обрадован, когда получил информацию об обнаружении объекта искусственного, разумного происхождения. Экипаж корабля в составе пяти представителей различных рас собрался в главной рубке для обмена порциями эмоциональной энергии. Возможно, обнаружены следы новых собратьев по разуму! Это было крайне радостное для всех событие.

Объект представлял собой примитивный автомат, предназначенный, судя по всему, для исследования космоса. Он двигался с крайне ничтожной, по космическим меркам, скоростью. Чужеродный аппарат был немедленно перехвачен и доставлен на корабль. Он содержал на своём борту комплекс регистрирующих приборов и вспомогательных механизмов. Но более всего экипаж обрадовало наличие на их корпусах и деталях микроскопических частиц тел, принадлежавших когда-то, по-видимому, создателям аппарата. Кроме того, был обнаружен предмет с явными признаками носителя информации. Её немедленно считали и расшифровали.

В лабораторном помещении корабля была воссоздана газовая среда обитания человека. Под сводами чужого мира зазвучал орган. Никто на Земле не смог бы остаться равнодушным к музыке Баха. Её могут не слушать, считая слишком тяжёлой для восприятия, или даже не любить, но не найдётся человека, у которого не побегут мурашки по коже, когда он услышит музыку Баха, исполненную во всей её мощи и великолепии.

На этот раз среди слушателей земной музыки не было существа, даже отдалённо похожего на человека. Прекрасные творения земных гениев не значили для экипажа ничего. Они были восприняты просто как периодические колебания частиц газовой среды.

Значение имели только цифры, уравнения, схемы молекул.

Внутри колоссального корабля велась непрерывная работа по изучению поступившей информации. Экипаж с нетерпением ждал результатов генетического анализа образцов тканей и расшифровки предоставленной молекулы ДНК. Результаты не заставили себя долго ждать и ошеломили исследователей. Формула жизни содержала в себе участки кода, неумолимо свидетельствующего о принадлежности неведомых существ… к паразитам!

Степень паразитизма находилась ещё в зачаточной форме. Однако прогностический анализ показал, что в случае выхода цивилизации в космос, длительного проживания в условиях невесомости и под воздействием ряда излучений паразитизм созданий становился ярко выраженным. В целом для Галактики можно считать нормальной ситуацию, когда живое существо заражено одним или несколькими видами паразитов. Однако впервые за всю историю цивилизаций Древних Миров обнаружился разумный вид паразита. Спустя время он может превратиться в самую смертоносную силу в Галактике.

Консультации с Центром евгеники и штаб-квартирой Карантинной службы не заняли много времени. Решение было безапелляционным. Экипаж, испытывая чувства разочарования и потрясения, приступил к исполнению своего долга. Определить местонахождение опасной цивилизации не составило труда…

Защита дипломной работы проходила в переполненной слушателями аудитории. Крайне любопытные выводы, сделанные двумя очень способными студентами биофака МГУ, заинтересовали многих.

На улице стоял прекрасный весенний месяц май. Через открытые окна аудитории до слушателей доносилось весёлое щебетание птиц. Пьянящий запах цветущих деревьев радовал сердца людей и наполнял их души светлыми чувствами.

Дарья Скворцова успела произнести только первые слова из своей дипломной речи, когда тревожные крики с улицы проникли в аудиторию. Вместе с тем стало слышно, как откуда-то издалека нарастает странный, необъяснимый, тревожащий гул. Люди приникали к окнам, выбегали на улицы. Они замирали от страха, обращая свой взор к небесам.

С небес на Землю низвергалась кара. Наказание за грехи человеческие, которые оно уже совершило, и за те, которые только могло совершить.

Объёмистые капсулы с рабочим веществом медленно опускались на поверхность планеты. Множество капсул.

Санация проходила по графику. Очень скоро человеческий геном навсегда остановит своё развитие. Эволюция повернёт вспять. Ни один паразит больше не проникнет в космос. Галактика будет спасена.

Капитана не покидало чувство глубокого разочарования. Однако долг был превыше всего, и сейчас, спустя тринадцать оборотов планеты вокруг своей оси, стало понятно, что миссия удалась. Последние полученные анализы подтвердили регресс генома двуногих существ.

— Столь трагичный конец цивилизации! Насколько предопределён он был? Смогли бы эти существа обуздать в себе хищнические инстинкты, обрести чувство меры? Или вечная печать, оставленная на них природой, оказалась слишком тяжёлой ношей? — С этим мрачными мыслями капитан отдал приказ покинуть звёздную систему.

Григорий Дерябин

ОТПЕЧАТКИ ЦВЕТОВ

Я носил ей отпечатки цветов. Маленькие чёрные карточки, они вставлялись в проигрыватель, и по комнате разносился запах… допустим, фиалок. Фиалки мне нравились больше всего, как и ей, впрочем. Не знаю, почему карточки называются «отпечатками», я бы назвал их как-нибудь поизящней. Хотя, если подумать, отпечатки — это как раз то, что они собой и представляют. Слепки. Электронные воспоминания.

Суть одна — это матрица, восстанавливающая что-то, уже не существующее на бренной земле. Бывают карточки с запахом хвойного леса, с пением жаворонков, стрекотанием кузнечиков… Словом — со всем, что когда-либо слышал и обонял человек.

Чтобы добраться до её дома, мне надо пересечь Свалку и Мост. И если Свалку я преодолеваю как можно быстрее, то на Мосту обычно задерживаюсь. Останавливаюсь, снимаю с лица дыхательную маску, вдыхаю пропитанный смертью весенний воздух, кашляю, вдыхаю, кашляю… Мост неудобный, кривой, скрипит железом — он явно лишний в окружающем пейзаже. Он соединяет два склона глубокой канавы, заросших грязно-жёлтой, в чёрных проплешинах, травой. Внизу плещет масленая вода, медленное течение несёт мимо мусор и консервные банки. Должно быть, они, в конце концов, попадают в Океан. Во всяком случае, мне приятно так думать, глядя, как весь этот хлам скрывается из поля зрения, проплывая под Мост. Прямо передо мной, в нескольких километрах, словно подпирая небо, ужасающие и жалкие в своём фаллическом подобии, высятся трубы Завода.

Вершины их скрываются в чёрном смоге, плавно переходящем в низкие грязные тучи.

Сколько себя помню — они всегда тут торчали, отравляя всё и вся в округе. Естественно, с некоторых пор это меня мало волнует — таким людям, как я, терять нечего. Самое главное — при этом у нас, живущих на окраинах, нет никакой возможности выбраться из нашей помойки. Пожив здесь с моё, вы, конечно же, поймёте, какой гармонией столь простой факт наполнят всё твоё естество. Неважно, что ты делаешь. Неважно, кто ты. Родился здесь, значит, и умрёшь здесь. Причём, скорее всего, — молодым.

И вот, когда едкий воздух забивал лёгкие полностью, когда ветер пробирал до костей — я натягивал маску и шагал к ней. Карманы были забиты карточками, украденными прошлой ночью в одном из бесчисленных магазинов городского центра. Да, да, это я. Таинственный, никем не узнанный и не пойманный вор, обкрадываю честных налогоплательщиков. Честно говоря, совесть меня уже давно не беспокоит — не волнуйтесь.

Так вот, я, широко шагая, насвистывая ничего не значащую мелодию, добирался до её дома. Обшарпанный, старый, но, тем не менее, уютный, с круглыми окнами-иллюминаторами, он издали бросался в глаза. Говорят, дом она получила в наследство, я не знаю. Может, это и так.

Прямо за домом начиналась Степь — огромнее поле, заросшее всё той же жёлтой травой по пояс. И, словно шагающие металлические великаны, высились вечно гудящие столбы электропередач. Они выходили с территории Завода, шагали мимо и исчезали где-то за горизонтом, раздвинув проплешину в чёрной полоске далёкого леса.

Можно было стоять тут. Долго. Вслушиваться в гудение проводов и завывания ветра. И начинало казаться, что нет больше ничего на свете, кроме поля, проводов, туч, — и до самого Океана заполняют они пространство.

А можно было сразу зайти в дом. Внутри его заполнял тягучий полумрак. Солнечный свет вызывал боль. Свету не было здесь места. Она сидела в кресле, читала книгу под тусклой лампочкой. Она вообще много читала, в отличие от меня. А зачем все эти мёртвые знания, если ты проживёшь максимум ещё пару лет? Помню, я как-то начал читать книгу. «Библия» называлась. Прочёл пару страниц и бросил… Бог создал мир, как же… Не мог Он создать этот мир. Какой-то другой, давным-давно, — возможно. А этот создали мы, и только мы.

— Опять фиалки?

— Тебе ведь нравятся?

— Да… Что ты видишь?

— Фиолетовый. Фиолетовый цвет. Нет — звук… Или запах…

Её волосы рассыпались по подушке. По крыше барабанил дождь. Сквозь выпуклость окна-иллюминатора виднелись размытые, витающие в сыром ночном воздухе тени.

— Мне всегда было интересно — как ты это чувствуешь? Для большинства людей эти карточки всего лишь убогая имитация запахов. Или звуков. Но всё вместе — никогда…

— Не знаю. А ты, как ты чувствуешь?

— Тссс…

— Что?

— Там, в поле… — она указала куда-то в окно, в дождь. На фоне кругляка окна, чуть более светлого, чем мрак комнаты, очертания её руки показались хрупкими, точно это была рука ребёнка.

— Там мышь. Я чувствую. Метров пятьсот отсюда…

— Мышь? Я думал, они все вымерли.

— Ей холодно и страшно. Мне кажется — она от кого-то прячется… Скорей!

Накинув куртку, она выскочила в ночь. С трудом за ней поспеваю. Ноги шлёпают по грязи, спешно натянутые джинсы тут же промокают до колен. Дождь закончился, в небе видны звёзды. Такое бывает редко, но мне некогда любоваться. По земле стелятся удушливые испарения. В овраге слева сквозь мутную белую дымку светит зеленоватым светом. Зря я не надел маску — запах чёрный, заполняет лёгкие, душит. Сгибаюсь, дышу часто-часто — так легче. Шатаюсь.

Она появилась, как приведение, — из-под куртки белая ночная рубашка, из-под неё — белые, облепленные грязью ноги. Прижимает к груди что-то маленькое, живое.

— Его чуть змея не съела…

И, подождав немного, добавляет:

— Назовём его — Мышь.

Я утвердительно кашляю.

Она умерла через несколько месяцев. Ночью, во сне. Всё, что от неё осталось, — металлический крест в поле (на месте, где я закопал кубическую урну с прахом), и книги. Много-много книжных полок. Я утешал себя тем, что, скорее всего, мне тоже… не так уж долго. Кашель усилился, и после приступов я обнаруживал на платке капельки крови. Маленькие, едва заметные, но с каждым разом их становилось всё больше. Часто кружилась голова, я даже чуть было не попался на глупой краже в супермаркете — еле ноги унёс.

А Мышь превратился в здоровенного Крыса. И признаться, я решил, что у меня к тому же ещё и шизофрения, когда он заговорил со мной.

Это случилось однажды вечером, когда я, как часто бывает, торчал на Мосту. Крыс крутился у моих ног, потом, встав на задние лапки, посмотрел на меня чёрными бусинками глаз.

«Играть! — это не было словом, в голове возник образ игры и побуждение к ней. — Большой, играть!»

— Ты говоришь? — спросил я ошарашенно.

Крыс ответил потоком образов, смысла которых я не понял.

— Играть! — «услышал» я снова. Крыс бросился прочь, в траву.

Игра заключалась в том, что Крыс наворачивал круги по полю, я же усиленно делал вид, что пытаюсь его догнать. Топал, нарочито сильно шелестел травой.

Однажды Крыс натолкнулся на её могилу. Встал на задние лапы. Он часто это делал, когда хотел рассмотреть что-либо получше, или просто задумывался (впрочем, я не уверен, что его мыслительные процессы можно было охарактеризовать этим словом).

— Жаль, — сказал Крыс. Это был образ, включающий боль, разочарование, обиду и жалость одновременно. Если мыслями и можно убивать — то только такими.

— Жаль, — повторил он и скрылся в траве.

— Ты уверен, что нам надо идти?

— Двигаться. Быстро. Иначе будет жаль.

— Хорошо, — закидываю на плечо рюкзак, и мы выходим из дома. Дверь я не запираю — может, кому-то понадобится жилище, кто знает.

Идём вдоль гудящих столбов. Через несколько километров, когда полоска леса становится гораздо ближе, останавливаемся. Снимаю дыхательную маску, с размаху кидаю её куда-то в траву. Воздух почти что свеж. Лямка рюкзака режет плечо. Там книги.

— Крыс, как думаешь, с чего начать?

— Про мышей есть?

— Есть. «Цветы для Элджернона» называется.

Рисунки Виктора ДУНЬКО

№ 11

Олег Костенко

БРАТЬЯ ПРОСЯТ

На дисплее бегал маленький симпатичный мышонок. От меня требовалось провести этого самого мышонка мимо всяческих неприятностей: начиная с банды свирепых черных котов и кончая обычной мышеловкой.

Со стороны все выглядело вполне солидно. Сидит перед экраном молодой, но уже подающей надежды ксенолог и прогоняет через компьютер очередную информационную модель, пытаясь, в который уже раз, понять схему развития тарантской цивилизации.

Собственно, так все и было, если не смотреть на экран. А то, что вместо скучного созерцания смены промежуточных состояний модели я решил переключиться на другой канал и сыграть с компом в веселенькую игру, это, извините, никого волновать не должно.

Выскочивший из кустов серый волк проглотил бедного мыша, плотоядно щелкнул зубами и при этом издевательски рявкнул:

— Благодарю за обед.

Я почтил память храброго мышонка минутой молчания, потом включил рабочий канал. М-да. Моя модель, кажется, приказала долго жить. Она уже вся распалась, стянувшись по углам в несколько не связанных между собой смысловых узлов, да и те таяли буквально на глазах. Чего, впрочем, и следовало ожидать: катастрофически не хватало данных. Я вздохнул: еще раз погонять мыша, что ли?

Селектор у окна тихонько звякнул. «Может, не отвечать?», — мелькнула шальная мысль. Нет, нельзя, о Марке Громове здесь, на базе, уже сложилось мнение, как о весьма добросовестном молодом специалисте, а такое впечатление лучше не портить. Я ткнул пальцем в красную кнопку под надписью «Связь».

— Марк, ты здесь? — ворвался в помещение быстрый голос Леночки. — Ну, конечно, где тебе еще быть? Мышей гоняешь!

— Чего?! — возмутился я. — Работаю, как проклятый, с самого утра.

— Я так и думала, что ты, — не обратила на мои слова внимания Леночка. — Между прочим, с диспетчерского можно просмотреть любой канал.

— Между прочим, подглядывать нехорошо.

— Батюшки, да он стесняется! — Леночка фыркнула. — Ладно, я вообще-то по делу. Старик собирает у себя всех ксенологов, и если ваша светлость желает, то…

— С этого и надо было начинать, — буркнул я. — Сейчас буду. Постой, старик — это Славич?

— Вы очень догадливы, ваша милость, — сказала Леночка и отключилась. На пульте селектора погас зеленый огонек.

Я вернулся к столу, включил дисплей. Затем распихал по карманам разбросанные на столе информкассеты. Представил, как буду выглядеть у Славича с оттопыренными карманами и выложил информы обратно. Пусть лучше здесь полежат, ничего с ними не случится.

Выйдя из дисплейной, я прошел до конца коридора, поднялся на другой этаж. Что же такое случилось, что шеф собрал внеочередной совет? Или хомеиты, аборигены здешние, будь они не ладны, наконец согласились пойти на контакт? Это действительно было бы здорово, тем более что с хомеитами мы оскандалились, как никогда и ни с кем прежде: не желают с нами общаться, толстощекие. Да если бы просто не желали. Подобное уже бывало: с туземцами на Лорисе, например, или Аргусе. Это мы перенесли бы как-нибудь, вздохнули б, развели руками и погрузились в звездолеты. Так нет, на нас здесь просто не обращают внимания!

У Славича уже все собрались. Небольшая комната с трудом вместила семь человек. За неимением подходящей мебели двое устроились по углам, а Юрий с Генри примостились на каких-то коробках. Повернувшись на звук открываемой двери, Славич коротко кивнул мне, подождал, когда устроюсь в углу и только тогда начал:

— Итак, теперь все. Наверное, многие уже слышали, но все-таки напомню. Впервые за десять лет, что мы тут торчим, имел место контакт по инициативе аборигенов.

Лично я ничего подобного не слышал.

— Мало того, — говорил Славич, — к нам обращаются с просьбой о помощи.

Мы некоторое время переваривали новость. Шеф замолчал, словно ожидая вопросов, но их не задали, и ему пришлось продолжать:

— Около трех часов назад к геологам, работавшим на третьей площадке, пришла группа хомеитов, восемь особей. Начальник точки передал на базу подробный видеорапорт.

Славич щелкнул клавишей проектора. Над столом высветился объемный образ широкоплечего горбоносого мужчины.

— Ив Гайдер, — представил виртуального гостя Славич, — начальник геологической партии.

Хомеиты появились, когда геологи закончили монтаж очередной буровой установки. Группу заметили, когда она уже подошла к самой площадке.

— Это что-то новенькое, — сказал инженер Глеб Савин, — чтобы скрыть растерянность. — Кажется, им что-то у нас не нравится. Сейчас заявят протест.

Остальные, однако, шутки не поддержали: никто не знал, как отнестись к столь странному визиту.

А ведь это, пожалуй, первый случай, — подумал Ив, — когда аборигены проявили к людям хоть какой-то интерес.

Образовав полукруг, хомеиты стали раскачиваться на задних лапах, потом вдруг все хором начали что-то высвистывать. Незатейливая повторяющаяся мелодия из трех нот.

— Помогите, помогите, помогите, — быстро перевел Ив.

Послышались удивленные возгласы. Каждый из работающих на Таранте прошел гипнокурс местного языка, хотя никто из людей не смог еще произнести по-тарантски ни слова.

— Кто помнит, как пользоваться этой штукой? — Оглянувшись, Ив увидел, что Сергей уже притащил имитатор.

«И когда только успел…» — мысленно похвалил Ив расторопного подчиненного.

— Дай сюда, — он перекинул лямку имитатора через плечо.

Черт, а действительно, как с ним работать?

Умение пользоваться имитатором считалось таким же обязательным, как и знание языка. Но, поскольку хомеиты с людьми почти не контактировали, на это смотрели сквозь пальцы.

Хомеиты по-прежнему высвистывали свое «помогите». Больше тянуть было нельзя. Вздохнув, Ив опустил пальцы на клавиши имитатора. Он старался точнее подбирать слова.

— Чем помочь? Чем помочь? — засвистел прибор.

Ив намеренно ответил короткой, рубленой, как у хомеитов, фразой. Те замолчали, перестав раскачиваться, замерли, вслушиваясь. Потом матерый самец с облезшей шерстью начал насвистывать:

— Покорите лес, — слова повторялись по многу раз.

Постепенно к нему присоединились другие хомеиты.

Но теперь они пели не так слаженно, как в первый раз, в хоре ощущалась разноголосица. Неожиданно они словно утратили к людям малейший интерес: замолчали, опустились на четыре лапы и быстро затрусили с площадки.

— Дела-а, — протянул Глеб.

— Вопросы, — сказал Савич, когда изображение Гайдера погасло.

У меня вопросов не было.

— А есть данные, от чьего имени выступала группа хомеитов? — спросила Нелия Гаут.

Вопрос, по-моему, глупый, мы все видели рапорт.

— Нет, — ответил Славич. — Нам вообще неизвестно, способны ли они выступать от чьего-либо имени.

Сведений о социальной структуре хомеитов у нас было, как говорится, ноль с хвостиком, а то и без оного. Неизвестно даже, имеется ли у них вообще эта самая структура, если не принимать в расчет элементарные семейные пары, которые распадались, как только подрастали детеныши.

— Хомеиты вели речь о лесе, — сказал Фредерик Стар, он даже поднялся с места, как прилежный ученик. — Можно ли предполагать, что они имели в виду кормовой?

— Вероятней всего, — кивнул Славич. — Кстати, мы им с самого начала предлагали как-нибудь воздействовать на лес — и, как всегда, без ответа.

Это уже профессиональный жаргон. Кормовыми мы называли леса, в которых кормились хомеиты. Нельзя сказать, что кормежка была для них таким уж легким делом. Лес, кстати, представлявший собой единую экосистему, обладал всеми необходимыми средствами, чтобы дать отпор разумным грызунам. Каждый их поход за продовольствием был сопряжен со смертельным риском.

Надо думать, члены первого экипажа чувствовали себя благодетелями, когда предложили хомеитам обезопасить их экспедиции. Хотел бы я взглянуть на их лица, когда в ответ на столь заманчивое предложение хомеиты высвестали свое обычное: «Неинтересно».

— Наши действия? — спросил я. Вообще-то, ответ был ясен заранее, но, как я уже говорил, репутацию делового человека следует поддерживать.

— Через полчаса, — Славич взглянул на действительные для планеты часы локального времени, — я, ты, Марк, и ты, Юрий, — он взглянул на моего коллегу, — вылетаем на третью площадку, с нами будут еще двое экологов.

Лица прочих выразили унылое разочарование.

Славич обвел их сочувственным взглядом:

— Остальным ждать здесь, не исключено, что подобная ситуация может повториться. Юрия и Марка жду у ангара. Всё.

— Не понимаю, — сказал Ольвер, — десять лет мы торчим тут как дураки, проклятые хомеиты только и делают нам ручкой — и вдруг такая перемена.

Ольвер не торчал тут десять лет. Если не считать Славича, который безвылазно сидел на планете со дня создания постоянной базы, то больше всех проработал здесь Фредерик — почти три земных года. За остальными не числилось и этого.

— Может, они, наконец, осознали, какие блага им несет общение с нами? — предположила Юлия.

— Сомневаюсь — отрезал я.

— Тогда что? — она слегка обиделась.

— Наверное, им стало совсем невмоготу, — заключил Фредерик.

Я склонялся к тому же.

— Что, по-твоему, могло случиться? — спросил Юрий.

— Откуда я знаю? — Фредерик огрызнулся. — Что я могу сказать, если здесь пасует даже могучий ум шефа.

— Откуда ты знаешь, что он пасует?

— Иначе старик бы сказал.

— Нам пора, — напомнил я Юрию, еще опоздать не хватало.

Мы двинулись к транспортной стоянке. Крупный пассажирский глайдер уже был выведен за пределы ангара. Сквозь стеклянную кабину я видел, как возится внутри пилот. Это был один из экологов, Борис или Александр. Близнецов постоянно путали, что доставляло обоим братьям огромное удовольствие.

Мы подошли к машине и, забравшись внутрь, уселись на заднее сидение. Из дверей базы вышел Славич, со вторым близнецом. Тот, ничуть не заботясь о начальственных привилегиях, сел на переднее сидение, едва не отпихнув шефа. Славичу пришлось довольствоваться пустым средним рядом.

Пилот захлопнул дверь и, повернувшись к пульту, включил зажигание. Глайдер начал не спеша подниматься вверх, потом неожиданно рванул так, что нас вдавило в спинки сидений. Оба брата любили быструю езду.

Поначалу я полагал, что мы летим прямо к буровой, но Славич рассудил иначе.

— Нет смысла, — сказал шеф. — Если там обстановка изменится, нам сразу сообщат.

— Давай прямо к руинам, — скомандовал он пилоту. Тот молча кивнул, и его руки снова легли на пульт.

Я подумал, что Славич, бесспорно, прав: руины находились как раз неподалеку от третьей площадки. Скорее всего, хомеиты пришли оттуда.

— Если кто хочет чаю, — предложил пилот, — то сзади под сидением должен быть термос.

Я машинально нащупал термос рукой. Пить никто не захотел.

Минут через пять Славич сказал:

— Кажется, прибыли.

Глайдер завис над сооружением, больше всего похожим на развалины крепости. Конечно, на самом деле это были совсем не руины, внутри работала неизвестно для чего предназначенная аппаратура.

Глайдер сел, и мы все впятером двинулись к «крепости». Вблизи стены теряли ровность, они были сложены из ноздреватого материала, напоминавшего пемзу. У самого входа мы едва не столкнулись с хомеитом. Он замер, смешно поворачивая мордочкой из стороны в сторону, и отступил вбок. Так бывало всегда.

Внутри «крепости» находилась конструкция сложной, не поддающейся определению формы. Я видел подобные много раз и теперь даже не пытался разобраться в ее предназначении — бесполезно. Переплетения ячеистых колонн уходили под высокий, на уровне третьего этажа, потолок. Они соединялись друг с другом сетью проводов над нашими головами. Специалисты в отчете писали, что все это сильно напоминает биологический компьютер. Вообще вся «крепость» была сложена из органики, включая стены.

Я ожидал, что уж теперь хомеиты проявят к нам хоть какой-то интерес. Ничего подобного. Они невозмутимо копошились вокруг своей системы. Припомнилась одна из гипотез Славича. Согласно ей, хомеиты представляли собой генетически выродившуюся расу; единственным свидетельством ее былого могущества и являлись эти руины. Теперь они, возможно, представляли собой лишь места религиозного поклонения.

Сзади послышался тоненький свист. Я оглянулся, ожидая увидеть хомеита, но это был шеф, верней, его имитатор.

— Вы просили помочь, вы просили помочь, — повторяло короткую фразу устройство.

Хомеиты на мгновение замерли, потом высвистели в ответ:

— Нет, не интересно.

Этого мы никак не ожидали. Оправившись от изумления, Славич вновь взялся за транслятор:

— Вы просили помочь покорить лес, покорить лес…

На этот раз пауза длилась дольше. Потом один из хомеитов, самый толстощекий, высвистел в ответ:

— Не знаем, надо уточнить, надо уточнить.

И хомеиты вновь вернулись к своим делам.

— По-моему, можно идти, — сказал один из близнецов, — ничего нового мы здесь не узнаем.

Я был склонен с ним согласиться.

На обратном пути Славич тихо ругался. На моей памяти это был первый случай.

— Чертова раса. Плевать они на нас хотели. На один язык пять лет ушло…

Здесь я тоже был согласен: если бы первая экспедиция не натолкнулась на руины, никто б даже не заподозрил, что хомеиты являются сапиенсами.

У глайдера нас поджидали четверо хомеитов. При нашем приближении они уселись столбиком на задние лапки и затянули:

— Покорите лес, покорите лес…

Я вдруг ощутил страстное желание ущипнуть кого-нибудь из них за толстую щеку. Это был бы конец: с планеты — в двадцать четыре часа, за издевательство над местным населением. Однако я сдержал свой порыв. Осталось лишь глухое раздражение.

Вновь заработал транслятор шефа:

— Ваши собратья за работой не знают. Уточнить хотят, уточнить.

Ответ последовал мгновенно.

— Собратья за работой не знают. Решение принято, покорите лес.

Потом они повернулись и удалились восвояси. Машинально я отметил, что ушли хомеиты не в сторону «крепости».

— Что вы об этом думаете, — спросил Славича один из экологов, кажется, Борис.

Старик молчал долго.

— Наиболее вероятной, — наконец ответил он, — мне представляется гипотеза о существовании двух групп среди хомеитов. Одна состоит из прогрессистов, желающих заручиться нашей помощью, другая — консерваторы. Хотя последнее определение, пожалуй, не совсем точно, похоже, им попросту наплевать.

— И каково же решение? — спросил Александр.

Славич усмехнулся:

— Решать, конечно, буду не я один, но, по-моему, вывод очевиден. Братья просят о помощи.

— Ох, как бы дров не наломать, — сказал Борис.

Я подумал, что он вполне может оказаться прав, но счел своим долгом поддержать шефа.

Параболическая чаша излучателя была установлена неподалеку от леса, который мы называли кормовым. С ее решетчатых сегментов мог в любой момент сорваться поток микроволновых излучений, которые парализуют лес на необходимое хомеитам время.

Славич вместе с одним из близнецов стоял в тени решетки излучателя, рядом находилась вся наша группа.

— Смонтирована как надо, — говорил Славич, — должна сработать.

— А дальше? — отозвался эколог.

Я знал, что это Борис: последние три дня я стал различать близнецов каким-то шестым чувством, чем поверг их в немалое замешательство.

— Дальше? — переспросил Славич слегка удивленно. — Если опыт пройдет удачно, то мы применим его к другим кормовым лесам. Хомеиты вроде не возражают.

— Ох, как бы не вышло чего, — в который уже раз выразил беспокойство эколог.

У меня появилось дурное предчувствие.

Бросив взгляд на часы и определив, что до кормежки хомеитов осталось больше часа, я решил размять ноги. Подобрал брошенную на траву куртку, немилосердно стряхнул с нее чьи-то информкассеты (смотри, куда класть!) я неспешно двинулся прочь.

— Марк, ты куда? — это спросила Юлия.

— Так, застоялся.

Обычно я был рад поболтать с ней, но сейчас уже настроился на прогулку.

— Смотри, не опоздай к пуску.

— Не беспокойся, опаздывают только женщины.

Юлия обиженно отвернулась, впрочем, обида была наигранной. В последнее время она почему-то часто на меня обижалась.

Я шагал по обычному, не кормовому лесу. Деревья стояли редко, и под ногами шелестели уже начавшие опадать листья. В этой зоне планеты наступала осень. Солнце неярко светило в небе, пройдя половину пути между горизонтом и зенитом. Осенний лес действовал на меня успокаивающе. Я забыл свои опасения и, когда из-за деревьев выступила группа хомеитов, был настроен благодушно.

— Поблагодарить пришли? — спросил я весело. — Да ладно, ради братьев меньших по разуму…

— Иди с нами, человек, — засвистели они.

— Зачем? — я не сразу сообразил, что без транслятора они меня не поймут.

Хомеитов было ровно десять. Обычно они собирались меньшими группами. Один из них поднялся на задние лапы, к его передней конечности был прикреплён на ремешке коричневый кубик. До этого они никаких украшений не носили. Я невольно насторожился.

Вновь послышался свист.

— Иди с нами, человек, не бойся.

— Э… А почему я должен, собственно, бояться?

И тут меня парализовало. Странно, но я сразу понял, что виною тому был кубик. Впрочем, «парализовало» не то слово: неожиданно я почувствовал, что двигаюсь вслед за уходящими хомеитами. Все происходило при полном отсутствии контроля со стороны воли и ясном сознании.

Не могу сказать, что не испытывал в тот момент страха, сейчас считаю это вполне простительным. Но страх был каким-то притупленным, интеллектуальным, что ли. Не помню, пытался ли я кричать. Если и пробовал, то попытка провалилась. Ну, ладно, твари толстощекие, хомеиты чертовы, дайте мне только выбраться, я вам…

Минут через пять я понял, куда меня ведут. Мы шли к кормовому лесу. Жизнь перспективного ксенолога Марка Громова находилась теперь под угрозой. Экосистема леса чужаков не терпит, атакуя сразу по появлении. Я с тоской взглянул в сторону излучателя. Увы, разглядеть меня оттуда было невозможно: мешали деревья и рельеф местности.

Мы стали двигаться под уклон, спускаясь в небольшой овраг. Под ногами зачавкало: невидимый поводок протащил меня прямо через грязную лужу. Вид испачканных ботинок меня почему-то взбесил: не могли обойти, негодяи.

Начался подъем. Раза два я поскальзывался. Пришла идея упасть: быть может, это выбьет меня из гипнотического ритма. Увы, ничего не вышло: я по-прежнему стоял на ногах. Когда мы поднялись на другой край оврага, то были уже в лесу.

Кормовой лес мало походил на обычные леса планеты. Прямые и гладкие стволы деревьев уходили высоко в небо, переплетаясь высокими длинными ветвями. Поддерживаемая ими, через весь лес тянулась сеть паутины. Грязи же было по колено. Странно, но это беспокоило меня больше всего. Больше чем растущие повсюду кусты со взрывающимися ягодами, которые обрызгивали кожу пришельцев ядовитым соком.

Потом в поле моего зрения попал волок. Маленькие, но свирепые существа, похожие на зубастых кроликов, волоки тоже терпеть не могли пришельцев и обычно перемещались стаями. Я понял, что пришел конец, и принялся думать, кого укусят первым: меня или кого-нибудь из хомеитов, и если меня, то за какую часть тела.

Ничего подобного: волок преспокойно протрусил мимо, даже не посмотрев на нас. Ягоды тоже не взрывались, хотя мы неоднократно приближались к ним на нужные для того полметра. Может быть, многомудрый шеф и выдвинул бы гипотезу сходу, но не я.

Я вообще ничего не соображал. Если хомеиты могут свободно пройти сквозь лес, не подвергаясь опасности, какого беса им просить нас о помощи? И какого чёрта многие из них гибнут во время кормежки?

Мы вышли на поляну. Паутины здесь было много — даже по местным меркам. Весь просвет словно бы затянула маскировочная сеть. Мы быстро прошагали на середину поляны, причем хомеиты окружали меня, словно охрана узника.

И вот в самом центре этой прогалины мой паралич пропал! Однако обрадоваться я не успел. Мир сделался полуреальным, как бывает во сне на грани бодрствования. И тогда я услышал голос. Не знаю, звучал ли он вовне или только в моем сознании, скорее всего, последнее.

— Здравствуй человек. Не бойся. Мои слуги проводили тебя ко мне.

Голос был плавным и казался женским, хотя я и осознавал, что это иллюзия.

— Но кто ты?

Теперь страха не было, лишь ощущение исходящей на меня от кого-то безмерной доброжелательности.

— Я лес. Таких, как я, в этом мире много.

— Странно, ведь ты враждуешь с хомеитами.

— Мы создали их. Они служат нам, как служит вам мертвый металл. Долгое время они обслуживали то, что вы называете руинами. Потом необходимость в этом отпала. Мы сохранили только две установки.

— Но их много больше! И на всех работают хомеиты.

— Они следуют своей генетической программе. Но отсутствие контроля привело к тому, что внешние факторы изменили ее, многие из наших слуг стали враждебны нам. Каждому из нас пришлось создать собственную охрану. Мы кормим только верных.

Вот это да, а мы, зациклившись на хомеитах, даже не потрудились изучить как следует лес!

— Почему вы не открылись нам?

— Мы хотели сначала понять вас.

А ведь можно было догадаться, — подумал я. — Понять, что хомеиты — только роботы, лишенные разума. Хотя нет: попросить нас о помощи у них ума хватило. Очевидно, тоже развивались. Но даже на это им потребовалось десять лет, всё то время, что мы тут сидим. Можно было бы догадаться… Но нет, мы с самого начала оказались пленниками своих представлений об эволюции разумных существ. Возможно, прилети на землю электронный пришелец, он принял бы людей за придатки машин. И тут я вспомнил…

— Облучение, через двадцать минут будет включено облучение!

— Я знаю, и именно поэтому форсировал контакт. Облучение убьет мой разум. Ты должен мне помочь.

Несколько секунд я стоял неподвижно, потом бросился бежать. Я бежал так быстро, насколько мог, и, казалось, деревья уступали мне дорогу. Или действительно уступали? Времени у меня было мало, всего двадцать минут. Но я не боялся опоздать: я знал, что успею.

Андрей Силенгинский

УСЛОВНЫЙ РЕФЛЕКС

Вячеслав Сергеевич Бубнов презирал тот способ, которым зарабатывал себе на жизнь. Чистым, горьким и немного высокомерным презрением подлинно интеллигентного человека. Больше того, во время своих поездок он презирал самого себя. Так как поездок было много, свободных от презрения моментов почти не оставалось. Нельзя сказать, что это слишком тревожило Вячеслава Сергеевича, ибо, вне всяких сомнений, истинным виновником сложившегося положения дел был не он, а те люди, которые не оставляют образованному человеку иного способа достойно заработать. «Те люди» были достаточно абстрактным понятием, настоящий интеллигент никогда не станет лезть в политику.

Отчеством Вячеслав Сергеевич обзавелся совсем недавно. То есть, разумеется, он имел его с самого момента рождения, но лишь несколько лет назад легковесное «Славик» как-то незаметно сменилось более солидным обращением.

Вообще говоря, действия Вячеслава Сергеевича преследовались по закону, но именно «вообще говоря». Кто сможет проследить за всеми туристами, везущими на малоцивилизованные планеты пару килограммчиков стеклянных бус? Нет, конечно, иногда прослеживали, устраивали облавы и показательные процессы, но человек неглупый и достаточно осторожный избегал всего этого, не прилагая особых усилий. А Вячеслав Сергеевич обладал такими качествами.

Немного купленной информации тут, немного «смазанных» рук там — и вот уже скромный (не стоит выделяться!) звездолет туриста-дикаря B.C. Бубнова покинул пределы Солнечной системы. Правильно обработанные таможенники не обратили внимания на то, что часть его багажа несколько необычна для любителей дикого отдыха на отдаленных планетах. Не обратят они внимания и на совсем уж любопытную поклажу по возвращении господина Бубнова на Землю.

Чаще всего Вячеслав Сергеевич летал в те миры, где уже бывал неоднократно. Так надежнее для коммерции. Но, черт побери, он ведь все-таки был образованный, всесторонне развитый человек и вдобавок незаурядная личность, тянущаяся ко всему новому, неизведанному. Поэтому один-два раза в год отправлялся на какое-нибудь новое место. Посмотреть на планету, которой никогда раньше не видел, сорвать травинку, которую не встретишь больше нигде, полюбоваться закатом… Закаты! Они везде разные! Хоть немного, хоть самую малость. Но эта малость стоит неизмеримо выше возможной потери прибыли. К тому же, прямо скажем, маловероятной потери — информацию Вячеслав Сергеевич подбирал весьма тщательно. Серьезных проколов не случалось. Никогда.

Сейчас, лежа в постели на борту своего небольшого, с виду неброского, но уютного корабля, он испытывал смешанные чувства. Легкая неприязнь к самому себе отошла на второй план, уступив место щемящей радости от предвкушения знакомства с новым миром. Разумеется, его изображения уже были просмотрены со всем возможным вниманием, но разве видеозапись, пусть и наилучшего качества, может сравниться с непосредственным восприятием? Пустой вопрос…

Когда корабль вышел на орбиту, Вячеслав Сергеевич буквально впился в экран.

Едва ли эта планета могла участвовать в конкурсе на звание туристического рая. Пригодный для дыхания (хотя и несколько разряженный) воздух, теплый климат — вот почти полный список притягательных для туриста качеств. Унылый однообразный пейзаж, скудная растительность, почти полное отсутствие животного мира и практически никаких достопримечательностей — на другой чаше весов.

Однако Вячеслав Сергеевич не был туристом, и весы у него были иные. Здесь обитали примитивные, полудикие туземцы, а у них водились алмазы, причем в немалом количестве. Алмазы — первоклассной чистоты, туземцы — неагрессивные и склонные к товарообмену. Подобные сведения стоили весьма недешево, да и купить их мог далеко не первый встречный. Оставалось на практике убедиться в их достоверности.

Рисковать с выбором места посадки не стоило — это железное правило. Флегматичные и покладистые здесь, туземцы могли оказаться дикими и воинственными в другой, пусть даже близкой точке планеты. У инопланетян, посети они в незапамятные времена одну из провинций Срединного государства и расположенное чуть севернее кочевье степняков, сложилось бы очень противоречивое представление о землянах.

Вячеслав Сергеевич сел точно там, где предписывала карта, на знакомой по описанию круглой поляне посреди негустого бледно-зеленого леса. Почти сразу же из-за деревьев показались двое аборигенов. Они не выказали страха или беспокойства при виде звездолета — то ли, видели их раньше, то ли по природе своей были не склоны к проявлению сильных эмоций.

Типичный туземец выглядел как шар светло-серого меха, с выступающими из него короткими ногами, чуть более длинными руками и покатой головой, растущей, казалось, прямо из широких плеч. Если проводить сравнение с земными животными, то наиболее близким аналогом была бы горилла, хотя она, вероятно, протестовала бы против такого заключения. Аборигенов сопровождало сильно суетящееся существо размером с кошку, а по виду — помесь ящерицы с лошадью. Бубнов предположил, что это какое-то местное домашнее животное, и был, между нами, совершенно прав.

Он вышел из корабля, стараясь, по обыкновению, не делать резких движений. Как всегда в подобных ситуациях, пульс заметно участился, хотя Вячеслав Сергеевич был вооружен достаточно полным словарем местного языка и лучевым пистолетом.

Поприветствовав туземцев и услышав адекватный ответ, Бубнов немного успокоился. После обмена несколькими фразами он убедился, что представители двух рас вполне понимают друг друга и успокоился практически полностью.

В общем, все прошло на удивление гладко. Если возможна идеальная торговая сделка с инопланетянами, то это была именно она. Аборигены не только с удовольствием согласились провести взаимовыгодный товарообмен, но и буквально смели все имеющиеся у землянина безделушки, расплатившись чудесными алмазами — ровно по тому курсу, который он назначил. В конце торга у нашего удачливого коммерсанта возникло даже смутное ощущение недовольства от того, что не заломил цены еще круче. Впрочем, это чувство быстро прошло. От добра добра не ищут, а сделка и так вышла самая выгодная из всех без исключения его рейсов.

Домой Бубнов возвращался весьма довольный собой.

— Совсем молодой, да? — полуспросил Пао, провожая взглядом исчезающий из вида летательный аппарат.

Разумеется, это приблизительный перевод. Точнее перевести едва ли возможно, ведь между собой друзья говорили на языке, неизмеримо более сложном, нежели тот, при помощи которого общались с пришельцем.

— По всей видимости, — Леун признал очевидный факт, — от девяти до восемнадцати поколений после первого выхода в космос.

— Я бы сказал, от двенадцати до пятнадцати, — полувозразил-полусогласился Пао.

Леун изобразил жест, примерно соответствующий человеческому пожатию плечами. О чем тут спорить? Все дело в доверительной вероятности.

Пао с улыбкой указал на кучу барахла у ног.

— И это все заберешь?

— Конечно! — Леун высказал удивление вопросом-с-очевидным-ответом. — Это станет отличным дополнением к диссертации. Чем больше материала, тем лучше.

— Не знаю, — проявил Пао сдержанный скепсис, одновременно признавая, что собеседник лучше разбирается в вопросе. — Я совсем не уверен, что подобный хлам что-либо говорит о психологии представителей молодых цивилизаций.

Леун жестом дал понять, что ответ на это выражение сомнения слишком сложен для того, чтобы приводить его здесь и сейчас. Пао жестом же выразил согласие и снял свой полувопрос.

— Ты считаешь, он еще прилетит сюда? — спросил Пао.

— Почти наверняка, — Леун дал точную оценку вероятности этого события.

— И анализ его поведения, насколько я могу судить, важная составная часть твоей диссертации?

— Да, — подтвердил Леун. — Я бы даже сказал, основа.

— Он прилетит… — задумчиво сказал Пао. — С этим я готов согласиться. Но называть это условным рефлексом… На мой взгляд, чересчур смело.

— Буду рад видеть тебя в числе своих оппонентов.

— Вот посмотри, — Пао сорвал с растущего рядом деревца грушеобразный плод ярко-синего цвета и поднял его над головой.

Вертящийся поодаль зверек весело подпрыгнул на всех четырех лапах и стремглав понесся к хозяину. Пао аккуратно вложил угощение ему в пасть.

— Чеонж видит в моей руке пищу и бежит ко мне. Вполне естественная реакция. Но разве можно назвать ее условным рефлексом?

— Разумеется, нет! — Леун согласился с очевидным. — Но тот, что только что улетел, не видит в моей руке алмазы. Однако он будет прилетать снова и снова.

— Довольно спорно, друг мой. Можно сказать, что он-таки видит камни. У тебя они есть, и разум дает ему возможность понять это со всей очевидностью.

— Разум! — Леун издал звук, аналогичный фырканью землянина. — Через несколько прилетов сюда воспоминания о нашей планете будут совершенно однозначно ассоциироваться в его мозгу с алмазами. Смотри!

Леун поднял пустую руку и подозвал чеонжа. Тот подбежал, однако далеко не так поспешно, как к Пао. Леун сорвал с ветки еще одну «грушу» и скормил животному, выразившему свое одобрение чем-то вроде восторженного хрюканья. Все знают, как прожорливы чеонжы…

— Всего лишь несколько подобных опытов, и он будет нестись ко мне во весь опор при виде поднятой руки. А во рту у него будет выделяться слюна. Вот это уже рефлекс.

— Ты полагаешь, ситуации равнозначны? — Пао обозначил постепенно исчезающее сомнение.

— Я в этом уверен. — В голосе Леуна сомнений не было.

Рисунки Виктора ДУНЬКО

№ 12

Современная сказка

Михаил Зуев

ОКАЧУНДРА

Апрельским утром 1973 года Харпер проснулся от смутного ощущения близкого счастья.

«Теперь, когда русские обнаружили Эльдорадо, осталось только выгрести сокровища инков — и в аэропорт. Из отчета ясно, что они не взяли и сотой доли, а по карте до золота рукой подать», — думал он, глядя на брезентовый потолок палатки. Светало, и он вышел покурить. В разреженном воздухе высокогорного плато Чачапояс сигарета еле тлела. Было зябко.

Неожиданно на востоке, опережая восход, появилась и стала удивительно быстро расти, переливаясь разноцветными сполохами, лиловая тучка. Послышался отдаленный ровный гул, как от турбовинтового самолета. Харпер замер, а потом растолкал индейца — проводника Карлоса, который спал, завернувшись в пончо, под кустом.

— Что это? — спросил его американец на ломаном испанском, указывая рукой на тучу. Лицо Карлоса, неизменно смуглое и невозмутимое, будто вырезанное из дубового полена, вдруг побелело, глаза вылезли из орбит, а из перекошенного рта раздался дикий крик:

— Окачундра! Окачундра! — Он вскочил на ноги и бросился бежать куда-то между скал, стараясь спрятаться, как спугнутая мышь.

Лагерь преобразился. Проснувшиеся индейцы, едва завидев теперь уже большую, в четверть неба, разноцветную тучу, низко нависшую над плато, орали «Окачундра!» и разбегались кто куда с жуткими лицами, страшно выпучив маленькие глазки.

Харпер, и ранее недолюбливавший перуанцев, теперь окончательно запрезирал их. «Жалкие трусы, суеверные дикари! Как они боятся грозы!» — подумал он, забираясь в бронированный саркофаг, который предусмотрительно захватил сюда, узнав, что на плато бывают жуткие бури, после которых не остается ничего живого.

Через час сияющие лучи тропического солнца озарили печальную картину: на месте лагеря среди порванных палаток и разбитых вьюков валялись трупы животных и людей, полузасыпанные щебнем и землей. На вершине скалы каким-то чудом застрял расколотый саркофаг с безжизненно торчащей из него рукой американца, поросшей рыжими волосами.

Прошла четверть века.

Зайдя на кухню, Павлик взглянул на календарь и в очередной раз содрогнулся. До 30 сентября оставалось чуть больше сорока дней. Если не произойдет чуда и они с Серым не расплатятся с Нугзаром, то можно смело вешаться. Черт их дернул год назад связаться с этой гнилой «крышей». Сейчас у них уже не было ни своего дела, ни денег, зато поимели они долгов на полтора миллиона долларов и много-много головной боли.

Павлик достал из серванта ПМ, приставил к виску и поглядел в зеркало. Смотрелось нелепо. Вдруг зазвонил телефон. Он отложил пистолет и снял трубку.

— Что, небось веревку мылишь? — раздался бодрый голос Серого.

— Пока нет, но скоро начну.

— Тормозни, у меня идея, надо обсудить. Буду через час, — и дал отбой.

Скоро он уже стоял на пороге с сумкой на плече. Едва закрыв дверь, Серый вынул из нее коричневую картонную папку, уселся в кресло, открыли внятно, с расстановкой, прочел заглавие: «Отчет по теме ПЗ-72. 15 октября 1972 года».

Затем все-таки не утерпел и стал взахлеб рассказывать:

— Если все пойдет, как надо, то через месяц у нас будет золота на десятки миллионов баксов. Ты, полагаю, знаешь, что конкистадоры ограбили империю инков и двести лет возили золото и серебро в Испанию на галеонах. Но многие хронисты того времени утверждали, что завоеватели не добрались до главной сокровищницы индейцев — святилища бога грозы Париакаки, которую условно называли Эльдорадо.

Так вот, здесь описано, как наша экспедиция по поручению прогрессивного перуанского правительства в 1972 году нашла Эльдорадо на одном высокогорном плато, дала его описание и привезла оттуда драгоценностей на полмиллиона «зеленых», которые и передала в государственный музей в Куско. Я купил этот отчет у одного несостоявшегося кладоискателя, не спрашивай, за сколько. Лучше послушай опись найденного:

«Акт об осмотре храмового склада, обнаруженного 22 сентября 1972 г. на плато Чачапояс, Республика Перу.

1. Бриллианты россыпью — 3 кг 750 г.

2. Слитки желтого металла в виде черепов — 128 кг 250 г.

3. Ювелирные украшения из драгметаллов и самоцветов — 6 кг 500 г.

4. Столики для жертвоприношений, складные, черного дерева — 15 шт.

5. Тазики для сбора крови, серебряные — 12 шт.

6. Колуны платиновые — 6 шт.

7. Черепа человеческие, инкрустированные изумрудами — 121 шт.».

И так далее, и тому подобное, на десяти листах. В общем, план такой. Под залог квартир берем у Нугзара часть наших бывших денег, снаряжаем экспедицию, летим в Перу, взбираемся на этот Чачапояс, выгребаем все сокровища, часть отдаем Нугзару и быстренько перебазируемся на Багамы. В случае чего, там смыться будет проще, чем здесь. Испанский я немного знаю.

— Слушай, если все так просто, то что ж, за двадцать пять лет туда никто больше не совался?

— Хороший вопрос. Этот кладоискатель мне сказал, что с тех пор там почти полностью погибло одиннадцать экспедиций, от какой-то окачундры. Иногда в живых оставались проводники-индейцы. По их словам, окачундра — то ли ураган, то ли НЛО, то ли дух этого самого Париакаки.

— Да ты, гляжу, романтик, хочешь умереть красиво: в Андах, от неведомой окачундры, — перебил его Павлик, криво усмехаясь.

— Дай досказать, — ответил сердито приятель, — первая советская экспедиция в 1970 году тоже ведь вся там полегла. Но наши после этого что-то измерили, рассчитали и придумали в НИИЧП прибор, обеспечивший им благополучное возвращение с драгоценностями в 1972 году. В отчете он упоминается как «Изделие 22–09».

— И ты, конечно, в этот НИИЧП уже съездил и эту штуку достал.

— Если бы… Этого института давно нет, о бывших сотрудниках ни слуху ни духу. Зато я нашел участника последней экспедиции.

Серый достал черно-белую фотографию пожилого грустного гардеробщика, подающего пальто какому-то бугаю с короткой стрижкой.

— Алябьев Геннадий Михайлович, сейчас на пенсии, сильно нуждается. Надо брать его за хобот и лететь в Перу.

— В гробу он это Перу видал.

— А зачем существует Нугзар со своей командой, прикинь? Он сделает предложение, от которого тот не сможет отказаться.

Пораскинув мозгами, Павлик в конце концов поддержал идею, и приятели рванули к Нугзару. Неделя ушла на его обработку. Алябьева убедили полторы тысячи долларов, положенные, в рублевом эквиваленте, ему на книжку, и подробная информация о внучке из Томилино, с которой ведь всегда могло что-нибудь случиться… Нашлась у него на антресолях и продолговатая фанерная коробка со скромной надписью «Изделие 22–09» и штампом ОТК.

Наконец в середине сентября экспедиция прилетела чартерным рейсом в Лиму, откуда двинулась по разбитому шоссе в сторону высокогорного плато Чачапояс. Бывшие борцы Арслан и Тенгиз, оформленные охранниками, представляли интересы Нугзара.

Алябьев переносил путешествие неважно, в мутных глазах его застыл тихий ужас маленького человека, плотно сидящего на крючке судьбы. С заветным футляром он никогда не расставался и решительно отказывался показать его содержимое, утверждая, что нежный прибор может испортиться от сырости. График движения определял, в основном, он, опираясь на свой опыт.

Вечером 20 сентября, после недельного перехода по горам, кладоискатели поднялись на последний перевал, ведущий к плато. До Эльдорадо, по словам Алябьева, оставалось около дня пути. Вокруг угрожающе вздымались острые скалы, легким не хватало воздуха, кружилась голова.

Ночью, когда лагерь уснул, Геннадий Михайлович вышел из палатки по нужде. Было тихо, в небе сияли огромные южные звезды, легкий ветерок холодил грудь. Он отошел подальше и вдруг услышал запах шашлыка.

Осторожно приблизившись к его источнику, Алябьев разглядел тлеющие между скал угли и массивные фигуры охранников рядом. Один переворачивал шампуры, другой сидел на камне, задумчиво пробуя ногтем острие длинного кинжала.

— Тенгиз! Что ты сделаешь, как только мы найдем золото?

— Я куплю себе каменный дом и большой черный джип.

— Нет, я спрашиваю, что ты сделаешь в первую очередь?

После длительного раздумья тот отозвался:

— А ты?

— Ха, я как истинный воин выполню приказ командира — зарежу сопляка Павлика.

— Да, совсем забыл. Мне же надо сначала зарезать умника Серегу, а потом уже покупать дом.

— Кто же тогда прикончит старого осла?

— Зачем, он же нас к золоту привел. Мы его отпустим — над пропастью. Пусть летит, куда хочет.

И собеседники довольно загоготали, а пенсионер уполз в свою палатку ни жив ни мертв. На следующий день, когда Серый зашел за ним, Алябьев не смог встать, жалуясь на боль в сердце. Весь день ребята поили его валерьянкой и кормили нитроглицерином, сдержанно матерясь и надеясь, что он не помрет раньше срока. Вечером в палатку Алябьева заглянул Тенгиз, приставил к его морщинистому кадыку кинжал и сказал, обнажая в улыбке крепкие золотые зубы:

— Если завтра ты, ишак плешивый, не встанешь, мы с тебя живьем шкуру сдерем и кошельков наделаем, понял?

Геннадий Михайлович лежал в гамаке бледный и вялый, как садовый хрущ, и голубые глаза его, неестественно большие за толстыми линзами очков, глядели по-детски беззащитно. Он покорно кивнул:

— Не беспокойся, Тенгизик, завтра все будет хорошо.

И действительно, утром 22 сентября Алябьев двинулся в путь вместе со всеми. До цели почти добрались уже поздним вечером. Как заверял Геннадий Михайлович, осталось пройти каких-нибудь пару километров по скалистой тропе. Ему вторил и проводник Хуан — коренастый индеец лет сорока пяти, в засаленном фетровом котелке и выцветшем пончо, с лицом, словно вырезанным из мореного дуба.

Улучив момент, Серый отозвал его в сторону и спросил напрямик:

— Что тут за окачундра бывает?

Минуты две тот бесстрастно смотрел куда-то вдаль, потом строго сказал:

— Дай десять долларов, скажу.

Серый сунул ему мятую бумажку. Хуан спрятал ее под пончо, вздохнул, перекрестился, быстро поцеловал граненый ноготь большого грязного пальца правой руки, присел на корточки, как зек, и, раскачиваясь, забормотал что-то нараспев, мешая испанский с кечуа. Молодой человек с трудом понял следующее:

— Однажды Господь собрал все сокровища верхнего мира — ханан-пачи — на плато Чачапояс и спрятал за каменной дверью. И поручил стеречь ее Илье-пророку, который с тех пор летает над горами в своей огненной колеснице и истребляет всех, кто посягнет на клад. Только раз в году он отправляется к Господу с отчетом о проделанной работе. А называется его колесница «окачундра», что в переводе с кечуа означает «несущая грешникам гибель».

Серый обдумал легенду и опять спросил:

— Как спастись от окачундры?

— Надо больше молиться, — просто ответил Хуан и пошел в свою палатку.

Впервые за последний месяц оптимизм юноши пошатнулся.

Утром, едва непроглядный мрак ночи немного рассеялся, караван выступил в последний переход. Тропу было еле видно сквозь предрассветный туман. Кучки серых костей и обрывки тряпья, обильно устилавшие путь, огорчали глаз. Но вот пришли на место, и в первых лучах восходящего солнца ясно обозначился вырубленный в подножии горы портал с огромной каменной плитой, загораживающей вход. Сбоку виднелась узкая щель.

Радость охватила путешественников. Арслан с гортанным воплем, размахивая тротиловой шашкой, бросился к порталу, Тенгиз стрелял в воздух. А между тем на горизонте появилась странная овальная тучка, сверкающая, как новогодняя гирлянда. Она быстро росла, приближаясь. От нехорошего предчувствия у ребят похолодело в груди. Хуан, едва взглянув на тучу, вдруг побледнел и с жутким воплем: «Окачундра! Окачундра!» — бросился в заросли кустарника. Тенгиз и Арслан, как зачарованные, смотрели на восток, откуда появилась окачундра, держа автоматы наизготовку.

Серый сгреб Алябьева за грудки и заорал в ухо, перекрикивая нарастающий гул:

— Включай свою хреновину, Склифосовский!

Тот покорно вытащил из сумки «Изделие 22–09» и открыл футляр. Внутри лежал пожелтевший листок отрывного календаря за 22 сентября 1972 года и небольшая фомка, сделанная из куска ржавой арматуры. Геннадий Михайлович сказал, вручая ее онемевшему парню:

— 22 сентября надо было подцепить ею входную плиту и войти в хранилище. Это единственный день в году, когда окачундры не бывает. Теперь время ушло, и нам осталось только достойно встретить смерть.

Он снял очки, сел на землю и обхватил колени руками, глядя прямо перед собой. Тут Серый очнулся, пнул пенсионера ногой, схватил фомку и сунул ее в боковую щель портала, лихорадочно стараясь сдвинуть плиту…

Через час Хуан боязливо выглянул из расщелины. Солнце безмятежно светило с ясного неба, и трупы людей среди разметанного снаряжения вперемежку с грязью казались каким-то чудовищным диссонансом. Из-под куска гранитной скалы нелепо торчала толстая волосатая рука с обломком приклада. Индеец вынул из-за пазухи кривой деревянный крестик, поцеловал его и поставил около каменной плиты. Потом зажег свечку, помолился и отправился собирать уцелевшие вещи.

Михаил Зуев

УМКА

Дождь все накрапывал с низкого серого неба; темнело. Полтора часа я бесцельно бродил по зоопарку, не зная, что делать.

Этот день начался как обычно, с обзвона клиентов. «Вы не передумали? Может, все-таки купите ту квартиру, что смотрели на прошлой неделе? Нет? А когда вам перезвонить? Никогда? Спасибо, всего хорошего». И далее в том же духе. Я работал агентом в «Джабраил-эстейт» уже пару лет и, хотя звезд с неба не хватал, числился на хорошем счету. Однако последний год зарплату не повышали, ссылаясь на убытки, хотя директора сменили себе за это время иномарки.

А после обеда случилось непонятное. Вызвал меня коммерческий директор Алексей Борисович и говорит:

— Помнишь «трешку» на Ленинском, что месяц назад забодал?

— Да.

— Так вот, она гнилой оказалась, — и он с интересом посмотрел на меня карими выпуклыми глазами, будто видел впервые.

— Да ну, не может быть, я все документы по десять раз проверял.

— Не «да ну», а неустойку тебе платить. С хозяином сам будешь объясняться.

Скоро я уже входил в кабинет генерального директора. Он, как обычно, сидел в шикарном кожаном кресле и делал вид, что работает на компьютере. На самом деле он просто играл в «Дум».

— Что ж ты так облажался? — спросил он, отрываясь наконец от экрана и зорко меня оглядывая.

— Не может быть, Джабраил Мусаевич, все было чисто. Уверен, тут какая-то ошибка, давайте вместе документы посмотрим, — внутренне содрогнувшись, ответил я.

— Ну уж нет. Тебе, ослиная голова, анализа мочи дать нельзя. Никаких документов ты уже не посмотришь. Вноси двадцать тысяч баксов неустойки и выметайся отсюда к свиньям собачьим, — и снова уткнулся в монитор, где, воспользовавшись паузой, вовсю развоевался страшный монстр с огнеметом наперевес.

Из кабинета я вышел ни жив ни мертв, собрал барахлишко, отпросился у начальника отдела, который сочувственно покачал головой и сказал на прощанье:

— Ты уж не обижайся, просто концепция изменилась. Решили, значит, взять тебя за хобот. — И выразительно возвел очи горе.

Домой, где я жил один, возвращаться сразу не хотелось, и в конце концов я оказался в зоопарке. Стараясь укрыться от дождя, спустился под смотровую площадку у вольера белых медведей. Там не было ни души, и царил полумрак, только голубели окна подводного обзора. На стенах и даже стеклах виднелись надписи, сделанные, вероятно, подростками в целях самоутверждения.

Среди всяких «рэпов» и «децлов» выделялся странный значок, похожий на кусок фотопленки с кадрами, который повторялся почти на каждом окне. Я попробовал его стереть — и с удивлением понял, что он нацарапан с другой стороны, снаружи. «Наверное, строители развлекались», — подумалось мне.

Неожиданно из мутной глубины показался белый медведь и сунулся мордой к самому стеклу, смешно перебирая лапами. Его изжелто-белая густая шерсть красиво колыхалась в воде. Он серьезно поглядел на меня, потом несколько раз открыл и закрыл пасть, будто собираясь что-то сказать. Пузырьки воздуха рванулись вверх, зверь перевернулся на спину и уплыл.

«Красив, зверюга!» — подумал я, хотя напускное добродушие его морды напомнило лицо известного уголовного авторитета. И собрался было уходить, как медведь появился снова, с зажатым в передней лапе то ли осколком камня, то ли обрезком арматуры.

Уцепившись за бетонный выступ, он стал сноровисто царапать по стеклу, прямо на уровне моих глаз. Скоро я увидел уже знакомый рисунок: схематичное пересечение прямых. Потом, поймав мой взгляд, зверь оттопырил большой коготь на передней лапе и, ткнув им вверх, стал всплывать. Как во сне, побежал я по лестнице на воздух и заглянул в вольер.

Там было три медведя. Двое поменьше играли, а третий сидел на задних лапах у скалы, забавно сложив передние на животе, будто чего-то ждал. Завидев меня, он сразу оживился и помахал мне. Удивляясь сам себе, я крикнул:

— Чего тебе надо? Решетку?

Он отрицательно качнул головой и стал перебирать передними лапами, будто взбираясь по лестнице, а в придачу вытащил из-за спины обрывок веревки.

— Веревочную лестницу? — догадался я. Умка быстро кивнул большой грязной головой и одобрительно захрипел.

— Что вы тут орете? Уходить уже пора, семь часов, зоопарк закрывается! — неожиданно раздался со стороны громкий голос, и я заметил мужика в зеленой форме, идущего по дорожке. Медведь, услышав голос сторожа, встал на четвереньки и неуклюже скрылся в пещерке. А я побрел к выходу, пытаясь осмыслить впечатления бурного дня.

Ночью я спал плохо, мне снился умка, сидящий за компьютером, и директор, пытающийся вылезти из вольера, чтобы со мной разобраться. Под утро, в полудреме, я задумался, кто же этот медведь. Инопланетянин, наблюдающий за людьми с неясными целями, а может, в зверя после смерти переселилась душа человека, например шамана или какого-нибудь колдуна? Вдруг он сможет мне помочь?

В тот же день, взяв больничный, я помчался выяснять подробности о злосчастной «трешке». Никаких концов обнаружить не удалось, несмотря на связи и щедрые посулы. После обеда, вспомнив зоопарк, я купил в хозяйственном капроновый канат, деревянные черенки и скоро уже стоял у знакомого вольера с импровизированной веревочной лестницей в спортивной сумке.

Вчерашний медведь лежал на боку под скалой, грустно глядя в небо, но, увидев меня, сразу встал и подошел к воде. Дождавшись, пока отойдут старушка с внучкой, маячившие с другой стороны ограждения, я зацепил лестницу за кронштейн и сбросил ее вниз. Зверь тут же прыгнул в воду, подплыл к отвесной скале, переходящей в обзорные окна, и с неожиданной ловкостью полез вверх. Я инстинктивно оглянулся. Вокруг не было ни души, лишь около жирафятника кто-то курил на скамейке спиной ко мне.

«А вдруг сожрет», — похолодел я от неожиданной мысли, но было уже поздно. Умка, тяжело отдуваясь, вылез и, перемахнув через парапет, стал рядом на задние лапы. Потом, добро глядя на меня, как-то зашебуршился изнутри мокрой шкуры. Тотчас под мордой образовалась щель и стала стремительно расти, расширяясь вниз. И вот из шкуры, пыхтя и отплевываясь, вылез бородатый детина, страшно воняя бомжатиной. Он радостно улыбнулся, дохнув сырой рыбой, и протянул грязную ладонь.

— Эдуард, — прохрипел он еле слышно. — Спасибо, мужик, что выручил. Полгода уже тут сижу, обрыдло страшно, — и принялся сворачивать шкуру.

Подтянув могучим усилием воли отвисшую челюсть, я выдавил из себя:

— Чего ж сразу не сказал, что тебе надо? На хрена знаки на стекле рисовал?

— Да голос от холодной рыбы сел, еле говорю.

— А это зачем? — показал я на шкуру.

— Да так, денег кой-кому задолжал. У меня тут смотритель знакомый работал, а месяц назад пропал. И тут как раз из газеты узнаю, что Кукарачу наконец-то замочили. Одно к одному, думаю, надо ноги делать, а вылезти не могу, и голос сел. Стал знаки чертить. Народ только ржет. Ладно, бери шкуру, великая вещь, спецкомбинезон норвежских диверсантов. Пуля не берет, кевларовая, один погранец в буру продул.

Из нутра полусвернутой шкуры парень вытащил небольшой рюкзачок и бодро зашагал вразвалочку к выходу на Садовое кольцо. Скоро его тренировочный костюм исчез за поворотом, а минут через десять, спрятав вонючее спецобмундирование и лестницу в сумку, отвалил и я, по дороге прикидывая, что делать дальше. Но умнее корейской поговорки: «Из тридцати шести способов спастись лучший — это бегство», — в голову ничего не приходило.

Я подошел почти к самому подъезду, когда рядом остановился новенький «БМВ», и что-то екнуло в груди. Тонированное стекло передней двери плавно опустилось, и показалась физиономия генерального.

— Так значит, ты болеешь! — строго сказал он.

— В аптеку ходил, — ответил я, растерянно тряся сумкой, — один живу.

— Слушай, больной, — продолжал Джабраил Мусаевич все тем же тоном, — я вижу, ты обычных слов не понимаешь. Так вот, если через неделю двадцать тысяч долларов не заплатишь или свою вшивую квартирку на меня не перепишешь, убью на хрен, как собаку, — в минуты огорченья у него иногда прорезался акцент.

Гримаса отвращения исказила его гордое лицо восточного царя, он выплюнул жвачку, и машина рванула с места, распугивая прохожих.

На следующее утро в дежурной части милиции меня явно не ждали.

— Мы коммерческой деятельности не касаемся, вы же, барыги, не помогаете нам правопорядок охранять, — бодро отозвался лейтенант на мою грустную историю. — Вот когда убьют, тогда и приходи, а заявление можешь сюда сунуть, — он указал на толстую кипу исписанных листков и снова уткнулся в газетку с голыми девками.

Дома я развесил на балконе выстиранную в машине шкуру, собрал самое необходимое и, достав из бара загранпаспорт, прикинул, куда бежать от коварного начальства. В Европу не пустят — я в свое время играл в Германии на балалайке с просроченной визой. В Штаты — тоже: когда-то сдал в их посольство заявку на эмиграцию, но получил отказ. А в южные страны что-то не хотелось. Придется изыскивать внутренние резервы. Я снова рванул в зоопарк, но там меня постигло разочарование. Никаких следов приятеля Эдуарда найти не удалось, а зондаж сотрудников на предмет предоставления убежища окончился ничем. Все, кто имел отношение к белым медведям, пребывали в прострации. В «Макаке» уже появилась гнусная заметка под заголовком: «Голодные бомжи съели в Московском зоопарке всех белых медведей со шкурой и костями».

Но духом я, тем не менее, не пал, что-то подсказывало мне, что выход есть и он рядом. Вечером я залез в уже высохшую шкуру и был потрясен: там оказалось множество удобных карманов для всякой всячины, морда идеально подгонялась по лицу, обеспечивая хороший обзор, подвижными когтями можно было считать мелочь.

Неожиданно в памяти всплыла встреча выпускников школы и шустрый парень из параллельного класса, представившийся директором передвижного зверинца. Я тут же бросился к записной книжке… и вскоре выяснил, что он с удовольствием приютит у себя на год — полтора белого медведя, тем более с высшим образованием. Квартира моя была давно продана за выездом, машину я водил по доверенности, деньги лежали в надежном месте, а жена уже год как упорхала от меня в Нью-Йорк и вестей о себе не подавала…

Трайлер ехал бойко. Я, умаявшись с непривычки, заснул почти сразу после скромного ужина, несмотря на вонь и духоту. Однако посреди ночи меня все же разбудило странное постукивание. Открыв глаза, я увидел темнеющие в углу дальней клетки массивные фигуры. Спиной ко мне у зажженного фонарика возились горилла, которая еще утром, в Мытищах, сожрав гроздь бананов, жутко ревела и гулко била себя в волосатую грудь пудовыми кулаками, и гигантский ленивец, тогда же меланхолично жевавший в соседней клетке веник на потеху ребятишкам, не подозревая о том, что палеонтологи считают его вымершим более двадцати тысяч лет назад.

Застегнув шкуру, я потихоньку пополз на свет. Неожиданно горилла обернулась. Странно, но вместо свирепой морды на меня глянуло довольно симпатичное лицо мужчины средних лет, которое не портили даже желтые клыки на сильно выступающих вперед небритых челюстях.

— Хватит придуриваться, — добродушно сказал он, — садись лучше в нарды на победителя. У нас все серьезно, на пиво играем. Заодно поведаешь, как дошел до жизни такой.

Тут и гигантский ленивец оглянулся, сверкнув очками, достал из-за пазухи бутылку, лениво помахал ею в воздухе и, задрав вихрастую голову, с видимым удовольствием отпил из горла.

Пауль Госсен

СКРИПАЧ

Налево пойдешь — коня потеряешь.

Направо пойдешь — кошелек потеряешь.

Прямо пойдешь — жизни лишишься.

Назад пойдешь — ничего не найдешь.

Надпись на камне

(Из цикла «По ту сторону Молочной Реки»)

Эх! Только я залег в кусты крыжовника, только раскрыл последний номер газеты «На зеленый свет», только устроился, что называется, с комфортом, как сто несчастий сразу: в печенке закололо, в носу защекотало, подмышками зачесалось… Это у меня чувство такое особое за годы службы выработалось: едва лишь нарушитель на дорогу ступает, как на меня все напасти гуртом.

Отложил я газету, прислушался. В Заколдованном Лесу тишина, порядок. Слышно даже, как в Гнилых Болотах плезиозавры ссорятся. Ну, да делать нечего: чувство меня еще ни разу не подвело, значит, пора к встрече с нарушителем готовиться.

Много-много лет назад один мой родственник и коллега, не выдержав очередного обострения чувствительности, шлепнул себя по слабохарактерности. Ну и дурак! Я так сразу для себя решил: голову ломать над загадками Заколдованного Леса — это все равно, что ею, родимой, о ствол баобаба биться. Вон того, в три обхвата. Расшибешься — и только. Ведь это ж стоит только начать: одному удивишься — в другом засомневаешься, засомневаешься — с третьим вообще ужиться не сможешь… Нет уж, коль должен нарушитель «жизни лишаться», то и лишаю. И нечего здесь сопли пускать — работа есть работа.

Я снова прислушался. Минуты через две донеслась какая-то мелодия. Я даже сплюнул. Дождались: уже с магнитофонами стал нарушитель лазить. Не Заколдованный Лес, а туристический маршрут для праздношатающихся меломанов. Ну, я тебя! Вытащил я из-под лопуха большой наган, сунул его в карман джинсов, пробрался к самой дороге и спрятался за баобабом. Жду.

Вот и Заколдованный Лес почувствовал неладное. Травинка не шелохнется, жар-птица не пролетит, плезиозавры и те заткнулись. Все вымерло. Нарушитель идет! Традиция!

А музыка все ближе, ближе… Осторожно заполняет она Заколдованный Лес, мягко ступает по опавшим листьям, смущенно раздвигает заросли папоротника. И ведь хорошая музыка, вдруг подумалось мне, и совсем не магнитофонная. Такая она вроде слабая, робкая, что, кажется, вот-вот прервется, умолкнет, но уже в следующее мгновение она чуть задорней, чуть уверенней, чуть звучней.

Сто тысяч НЛО! Ведь белым по черному: «…жизни лишишься». Одна дорога чего стоит — вся костями усыпана, а на холме покосившийся, но внушающий уважение Замок Людоеда — целый год я его для устрашения нарушителей восстанавливал. Так нет — лезут. Вон скелет в золотых доспехах у поворота лежит. Два года назад рыцарь какой-то спьяну сюда сунулся. Не разглядел, поди, залитым оком надпись. А может, и вообще читать не умел. Красиво я его тогда с седла снял. Одним выстрелом, как в кино про индейцев. Коня я потом этому, что на левой дороге, отдал, а дурак-рыцарь так и лежит в своем золотом обмундировании. Ведь не грабитель я какой, а просто работа такая. А вон на березе коммивояжер за ноги подвешен. С неделю как болтается. Решил, что опоздает на Ярмарку, если поедет в объезд. Навалил телегу добра, достал где-то обрез и пуленепробиваемый жилет и попер напрямик. Левое ухо мне пулей поцарапал. Я тоже пальнул. Телега перевернулась, а коммивояжер залег за камень и отстреливался, пока патроны не кончились. Повязал я его и подвесил. Хоть и не люблю зверства всякие, но осерчал очень.

А музыка звучит уже совсем рядом: завораживает, плачет, смеется. Не было еще в Заколдованном Лесу такой музыки. Будит она что-то в тебе, что-то большое и трогательное, что, казалось бы, запрятано далеко-далеко, будит, и это что-то становится вдруг главным, и ты расправляешь плечи, и…

Я замотал головой: наваждение какое-то. Выругался и достал наган. А тут и нарушитель показался. Да, такого здесь еще не было: худенький какой-то, во фраке, с бабочкой, да еще на скрипочке наяривает. И так увлеченно, что нет ему дела ни до костей, ни до опасности. Футы! Псих.

Убедился я, что скрипач один, и вышел ему навстречу. Это момент всегда самый эффектный: кто штаны мочит, кто бежит. А этот остановился, опустил скрипку и смотрит на меня как-то странно.

— Эй, ты! — говорю, чтоб завязать разговор. — Я тебя сейчас убивать буду.

— Меня? За что? — ну и звонкий же у него голос! Волнуется, ясное дело. Глядишь, и заплачет еще.

— Как, за что? — удивляюсь. — Ты же правила нарушаешь. Зачем прямо идешь?

— Так ближе.

— Ха! Ближе… На тот свет ближе — это уж точно. Ты что, опаздываешь куда?

— Я иду в Уснувший Город. Сто лет назад его жителей заколдовал один очень злой волшебник. Слышал я, что разбудить их могут лишь звуки скрипки.

— Большое дело, — говорю. — Да только спят они сто лет, и лишний день роли не играет. А ты бы туда за этот день и окольной дорогой добрался.

А скрипач головой качает:

— Нет, здесь все сложнее.

— Что же сложного? — начинаю я закипать. — Времени достаточно? Достаточно! Так выбирай ту дорогу, где проход разрешен. Конь есть? Нет коня! Вот и топал бы налево. Там тебя никто и пальцем бы не тронул. И в Уснувшем Городе к утру был бы. А теперь мне забота: шлепнуть тебя, дурака, придется. — Ия многозначительно сунул ему в лицо наган.

Скрипач в ответ только улыбнулся:

— Но зачем искать окольные пути, если есть прямой?

— Сто тысяч НЛО! Запрещенная эта дорога! Неужели трудно понять? Прямая, но за-пре-щен-на-я!

— А почему запрещенная? — спрашивает этот придурок, и глаза у него такие огромные, что хоть топись. — Кем запрещенная?

— Запрещенная — значит, запрещенная! Традиция! Традиция, уходящая в века. Отец мой тут работал, и дед, и прадед. Теперь я.

— Но почему — нельзя? Кому будет хуже, если я пройду к Уснувшему Городу прямой дорогой? — И голос у него чистый-чистый. Ни боязни в нем, ни злобы — лишь звонкая нотка удивления.

И я понял, что влип. Потому что можно сколько угодно твердить «традиция» и «работа есть работа», но появился этот странный скрипач, заговорил, смутил, и я впервые в жизни почувствовал, что старых, добрых истин уже недостаточно. Ведь в самом деле, что случится, если скрипач пройдет через Заколдованный Лес прямой дорогой? Конец света… или просто необходимость в моей профессии отпадет и попрут меня в шею? И мне стало как-то неуютно, даже… страшно. И я замотал головой. Нет, нет. Только не расслабляться. Только не думать. Ведь стоит лишь начать, а там всякая ерунда в голову и полезет. И ждут впереди — одни бессонные ночи и сомнения, сомнения.

А скрипач не унимается:

— Традиции придумывают люди. Людям традиции и отменять.

Не дождавшись моего выстрела, Заколдованный Лес возвращался к обычной жизни: в зарослях вереска схватился с кем-то единорог, выполз на дорогу в поисках своего хвоста — изысканнейшего лакомства — гигантский питон.

Я сунул оружие в карман.

— Слушай, глупыш, — говорю, — кто тебя знает: может, ты и правда псих, а может, прикидываешься. Некогда мне здесь с тобой болтать, а убивать больного — чести мало. Иди-ка ты назад. До развилки — и ступай налево. А если кошелька нет, то можешь и направо. Только там мост уже месяц как отремонтировать не могут, так что, коль не плаваешь, то налево лучше. В общем, поспеши, и к утру будешь в Уснувшем Городе. И не вздумай сюда еще раз сунуться!

И я почувствовал, что ко мне возвращается всегдашняя уверенность. Однако ловко я выкрутился. Эх, и побежит он сейчас отсюда! Побежит, еще не веря в свое спасение, поминутно оглядываясь, теряя скрипку и смычок. Кто из нас не любит покрасоваться в роли бунтаря и героя? Но ведь не ценой жизни!

Но скрипач не побежал. Он стоял передо мной легкий и стройный, твердо стоял — и, улыбаясь, смотрел мне в лицо:

— Нельзя мне назад.

Заколдованный Лес качнулся и медленно поплыл вокруг меня. Я мог убить скрипача, мог пропустить в Уснувший Город — это уже не имело значения. Он победил. Я понял, что он меня сильнее… Ну и денек! Кой черт я вылез из-за баобаба, болтун проклятый! Кой черт не шлепнул скрипача сразу! Тут я пребольно ущипнул себя сквозь ткань джинсов за ногу, и вращение вокруг нехотя прекратилось.

— Почему нельзя? — спросил я уставшим голосом.

— Я скрипач. Я должен разбудить Уснувший Город.

— Сто тысяч НЛО! — заорал я. — Да не проснется никто от твоей музыки, пойми, наконец! Сгниешь на этой дороге.

Скрипач поднял скрипку:

— Я должен идти.

И тут я сорвался. Выхватил наган. Бах! На дорогу шлепнулась подстреленная жар-птица. Бах! Вторую пулю я всадил в баобаб. Бах! Третья звонко отрикошетила от золотых лат рыцаря.

— Прочь! Чтоб духу твоего здесь не было!

Вид у меня был самый устрашающий. Скрипач стоял.

— Я должен пройти здесь. Я не могу идти в обход.

— Но почему? — взвыл я. — Почему другие могут, а ты нет?

— Я скрипач. Я играю не только руками, но и сердцем. А каким станет мое сердце, если оно позволит мне выбирать окольные пути? Моя музыка не разбудит Уснувший Город.

Я сплюнул, поднял наган и прицелился.

Скрипач шагнул вперед.

Александр Абалихин

РОДНИК

Иван Андреевич потянулся. Только что ему снился приятный сон, содержание которого он уже не помнил. Однако хорошее настроение осталось. Солнечный зайчик медленно прополз по зеленым выгоревшим обоям вниз и вскоре пропал.

— Пора вставать, — решил Иван Андреевич.

Он вышел на веранду. Из приоткрытой двери кухни доносились ароматные запахи готовящегося дачного завтрака. Пахло яичницей, сардельками и укропом.

— Тоня, я за водой схожу, — крикнул жене Иван Андреевич.

— Только возвращайся быстрее, завтрак почти готов, — ответила жена.

Иван Андреевич взял ведро и вышел в сад. Воздух благоухал весенними ароматами. Можно было не спешить. Иван Андреевич шел по извилистой тропинке из желтого песка. Путь этот был известен ему до мельчайших подробностей, хотя за шестьдесят лет многое изменилось вокруг. Тропинка и окружающий пейзаж казались ему такими же, какими они были, когда он, десятилетний мальчишка, в первый раз с замирающим сердцем спускался к роднику. Ручей, как обычно, загадочно шумел на дне глубокого оврага, поросшего густой сочно-зеленой растительностью.

Иван Андреевич подошел к бочагу, наполненному прозрачной водой. Солнечные блики, пробивавшиеся сквозь полог деревьев, освещали песчаное дно водоема. На дне, в нескольких местах, вздымались мелкие песчаные водовороты. Родник давал начало ручью, который таинственно журчал, скрытый от глаз в высокой траве.

Иван Андреевич опустил ведро в ледяную воду. Ему показалось, что вода приобрела зловещий красноватый оттенок. Он отпрянул, успев выдернуть из воды ведро, и с опаской заглянул внутрь. Вода в ведерке была чистой. Но со дна бочага поднимались, клубясь, красные водяные дымки, будто под землей кто-то был ранен. Сердце Ивана Андреевича сжалось и заныло. Он попытался облокотиться на ствол ольхи, но рука его провалилась в пустоту. Иван Андреевич поскользнулся и упал на влажную землю, но тут же легко поднялся и осмотрелся вокруг себя. Что-то изменилось в овраге. Высокой ольхи рядом не было.

«Странно», — подумал он и заглянул в бочаг. Родник стал уже багровым. Итут он вспомнил тот день…

Иван Андреевич знал, что отца нет, но в то же время отец с мамой были сейчас на даче. Они собирали вещи. Отцу нужно было сегодня ехать в Москву, а оттуда, завтра, лететь в командировку на Урал.

«Только не сейчас!» — тревожно забилось сердце.

Иван Андреевич побежал на дачу. Он понял, почему ему легко бежать. Он снова был мальчишкой.

Ваня, опрокинув ведро, мчался наверх. Он бежал, задыхаясь и не видя ничего вокруг себя.

— Мама! Вода в роднике красная, как кровь! — крикнул он, вбегая на веранду.

— Что ты, Ваня, сочиняешь, какая кровь? — спросила мать.

Мальчик замер. Та, будущая жизнь, возникла у него перед глазами: родник с красновато-бурой водой, ольха и его больное сердце…

Откуда-то мальчик знал, что его отцу сегодня нельзя уезжать, а завтра — лететь на самолете.

— Папа, ты должен остаться, — твердо произнес он. — В роднике вода стала красной.

Отец удивился:

— Что ты, Ваня! При чем тут родник?

— Он предупреждает меня, папа. Кажется, я сегодня видел странный сон, — сказал мальчик, не справляясь с выпрыгивающим из груди сердцем.

— Не выдумывай, сынок. Просто в нашей воде много железа, — сказал отец.

— Вода только сегодня стала красной! — закричал Ваня.

— Успокойся, глупенький, — попыталась его утешить мама.

Но сердце мальчика забилось еще сильнее, будто попавшая в силки, но пытающаяся взлететь птица. Он побелел и упал. Мать и отец бросились к нему…

— Врачи ведь предупреждали, что у Вани сердце не в порядке. Ему нельзя так волноваться. А он еще с ведром на родник бегал… — сокрушенно бормотал отец.

Мать помчалась в сторожку, где был единственный на всю округу телефон, чтобы вызвать «скорую помощь».

Отец не уехал в тот день с дачи и не улетел никуда. Он знал, что на работе ему обязательно влетит, но не отходил от постели с больным сыном неделю. Уже потом, когда Ваня пошел на поправку, отцу сообщили, что тот самолет, на который был куплен ему билет, разбился…

Иван Андреевич тяжело поднялся с колен и облокотился на шершавый ствол ольхи. Видения детства были такими реальными, что казалось, будто он заново пережил тот день. Сердце защемило.

«Плохо», — подумал он и опять взглянул на родник.

Бочаг заметно обмелел. Вода была уже не странной — красно-бурой, а обычной — прозрачной. Только водовороты не вздымали больше песчинок со дна. На душе стало тяжело. Он медленно пошел к дому, даже не подняв опрокинутое ведро.

— Тоня, я не принес воды. Что-то сердце болит, — пожаловался Иван Андреевич жене.

Она засуетилась вокруг мужа, усадила в кресло, накрыла клетчатым пледом и дала горсть таблеток.

Иван Андреевич вспомнил про свою работу. После праздников надо будет идти к начальству и доказывать, что работа отдела нужна не самим сотрудникам, а для дела. Новый начальник объявил, что необходимо сократить две трети работников. Иван Андреевич знал, что его коллега Мария Петровна не проживет на скудную пенсию, ведь у нее тяжело болен единственный сын, а молодой специалист Игорь, мечтающий довести до конца свой важный и интересный проект, пойдет в грузчики. А остальным куда деваться? И откуда он взялся, этот человек, который ни в грош не ставит не только науку, но и человеческую душу, а говорит — на диком блатном языке, растопыривая веером пальцы? Какая мерзость!

Ближе к обеду Ивана Андреевича вывел из раздумий мелкий стук детских ботинок. На веранду вбежал его внук Толик.

— Деда, родник пересох. Вода ушла, представляешь? — крикнул он с порога. — Мы с ребятами так удивились! Я ведро наше старое принес. Оно там валялось.

— Так быстро? — удивился Иван Андреевич и загрустил.

Родник каждое лето встречал его. Ивану Андреевичу казалось, что родник разговаривает с ним, когда он приходил за водой. Он делился с ним своими бедами и мечтами. Он думал, что родник вечен, а вот ведь, пересох!

— Слушай, Вань! Про ваш институт говорят. Помнишь, ты удивлялся, что твой новый начальник на иномарке ездит при такой низкой зарплате? Так вот, он под следствием теперь. Видишь, есть на земле правда!

— Откупится! А вот Мария Петровна… — он не договорил и задумался.

— Толя, сбегай на родник, посмотри, — попросил Иван Андреевич внука. — Не мог он совсем пересохнуть. Ведь дожди шли последнее время почти каждый день.

— Да что ты, дед, на том месте только влажный песок остался.

— Нет, он снова забьет. Не должно так быть, чтобы это чудо принадлежало только мне, — тихо произнес Иван Андреевич.

— Ну ладно, сбегаю, посмотрю, — ответил внук.

Иван Андреевич смотрел в открытое окно и думал о чем-то своем…

Толя вернулся и радостно возвестил:

— Дед, родник начал снова бить! Знаешь, как интересно! Он прямо у меня на глазах стал поднимать песок, а струйки воды, как змейки, побежали по дну. Сейчас бочаг снова полон, и ручей по-прежнему журчит. Это так здорово! Ты слышишь, дед?

Иван Андреевич не отвечал. Он сидел, закрыв глаза. Седая голова была повернута в сторону заходящего багрово-красного солнца. Черты лица заострились, а на губах замерла теплая, ласковая улыбка.

Рис. Виктора ДУНЬКО

Примечания

1

В журнальной публикации допущена ошибка в фамилии автора: «Силенский» вместо правильного «Силенгинский» (прим. 2-го верстальщика).

2

Тсантса — кожа, снятая с головы, высушенная специальным образом и набитая песком. Имеет вид уменьшенной в размерах головы, сохраняет черты лица покойного. Некоторые индейские племена Южной Америки делали тсантсы убитых врагов.

3

Иксодовые клещи — эктопаразиты позвоночных животных, питающиеся исключительно их кровью (пример — лесные, таёжные клещи). Эктопаразиты обитают на поверхности тела хозяина — либо непосредственно на коже, либо в толще волосяного покрова.

4

Пульсар — астрономический объект, испускающий мощные, строго периодические импульсы электромагнитного излучения в основном в радиодиапазоне.

Content

Клуб любителей фантастики
2006

№ 1 Андрей Буторин СУМЕТЬ УСЛЫШАТЬ

№ 2

Яна Дубинянская ФИТЮЛЬКА

Андрей Силенгинский ГДЕ НАЙДЕШЬ, ГДЕ ПОТЕРЯЕШЬ

№ 4 Современная сказка Карина Шаинян МЫС МАЯМ-РАФ

№ 5 Современная сказка

Андрей Кожухов ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Алексей Лебедев ДАР ТЕМНОЙ ЛУНЫ

№ 6

Марк Москвитин СТАНЦИЯ «БАЯРДЕНА»

Сергей Криворотов МАЛЬЧУГАН ИЗ ПОСЛЕЗАВТРА

№ 7 Современная сказка

Вадим Филоненко ГЕРОИ БЕЛОГО БРАТСТВА

Сергей Федин ВОСХОДИТ МУТНОЕ СОЛНЦЕ

Андрей Щербак-Жуков СКАЗКА О САМОМ НЕЛЕПОМ ОБОРОТНЕ

№ 8 Современная сказка

Юрий Нестеренко БОЛЕЗНЬ КАРЕЛА НОВАКА

Яна Дубинянская MAKCИMA

Марина Маковецкая КАК ВОЗВРАЩЁННОЕ ДETCTBO

№ 9 Современная сказка Татьяна Томах СВЕТЛЫЙ ШЁЛК НЕБА

№ 10

Ольга Белоносова ЧЕТВЕРТАЯ ПЛАНЕТА

Максим Реймер ЧУВСТВО МЕРЫ

Григорий Дерябин ОТПЕЧАТКИ ЦВЕТОВ

№ 11

Олег Костенко БРАТЬЯ ПРОСЯТ

Андрей Силенгинский УСЛОВНЫЙ РЕФЛЕКС

№ 12 Современная сказка

Михаил Зуев ОКАЧУНДРА

Михаил Зуев УМКА

Пауль Госсен СКРИПАЧ

Александр Абалихин РОДНИК

Примечания