Петер Гостони

Битва за Берлин. В воспоминаниях очевидцев. 1944—1945

Peter Gosztony

DER KAMPF UM BERLIN 1945 IN AUGENZEUGENBERICHTEN 1944–1945

Глава 1

От Вислы до Одера. «Вперед, в глубь Германии!»

Советский Союз встретил четвертую военную зиму. 7 ноября 1944 года. 27 лет тому назад был свергнут царский режим и объявлено о захвате власти Советами. (Царь Николай II отрекся от престола 2 (15) марта, а 25 октября (7 ноября) было свергнуто Временное правительство. – Ред.) С тех пор каждый год этот день празднуется самым торжественным образом. 7 ноября 1944 года войска Московского гарнизона были построены для парада на Красной площади. Погода в этот день стояла пасмурная и холодная. Руководство Советского Союза – представители партии, государства и армии – поднялось на трибуну Мавзолея В.И. Ленина, чтобы принять парад. В небе висели уродливые аэростаты заграждения. Над советской столицей кружили истребители. Однако их присутствие было вызвано не участием в параде, а скорее защитой от возможного налета немецкой авиации. Хотя дни, когда немецкие войска стояли у ворот Москвы, уже отошли в далекое прошлое и гитлеровские фашисты сейчас были отброшены в основном за границы Советского Союза, на расстояние почти тысячи километров от Москвы, в Кремле все еще предпринимались меры предосторожности, как в те ноябрьские дни 1941 года, поскольку и в Советском Союзе известна русская пословица: «Береженого Бог бережет». А от немцев действительно можно было всего ожидать. Перед собравшимися с торжественной речью выступил Сталин, Маршал Советского Союза и председатель Государственного Комитета Обороны:

«Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, сержанты, старшины, офицеры и генералы! Трудящиеся Советского Союза! Братья и сестры, насильственно угнанные на фашистскую каторгу в Германию!

От имени Советского правительства и нашей большевистской партии приветствую и поздравляю вас с 27-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции.

Двадцать седьмую годовщину Октябрьской революции мы празднуем в обстановке решающих побед Красной армии над врагами нашей Отчизны. Героическими усилиями Красной армии и советского народа наша земля очищена от немецко-фашистских захватчиков.

В текущем году советские войска непрерывно обрушивали на врага удары, один сильнее другого. Зимой 1943/44 года Красная армия одержала выдающиеся победы на Право-бережной Украине и разгромила немцев под Ленинградом. Весной этого года Красная армия очистила от немцев Крым. Летом 1944 года наши войска нанесли гитлеровской армии крупнейшие поражения, которые привели к коренному изменению обстановки на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками. Красная армия сломила мощную оборону врага на Карельском перешейке, а также между Ладожским и Онежским озерами и выбила Финляндию из разбойничьего гитлеровского блока. В историческом сражении на белорусских землях войска Красной армии наголову разбили центральную группировку немецких войск в составе трех армий. <…> Красная армия разгромила немцев в Румынии, вышвырнула их из Болгарии, бьет немцев на территории Венгрии. Наши войска сокрушили Прибалтийскую группировку гитлеровской армии. За летнюю кампанию 1944 года Красная армия с боями прошла от Кишинева до Белграда, от Жлобина до Варшавы, от Витебска до Тильзита.

Война перенесена теперь на территорию фашистской Германии. <…> Советская государственная граница, вероломно нарушенная гитлеровскими полчищами 22 июня 1941 года, восстановлена на всем протяжении от Черного до Баренцева моря.

Таким образом, истекший год явился годом полного освобождения Советской земли от немецко-фашистских захватчиков».

Затем Сталин говорит о дальнейших целях Советского Союза:

«Красная армия и советский народ готовы нанести новые уничтожающие удары по врагу. Дни гитлеровского кровавого режима сочтены. Под ударами Красной армии окончательно развалился фашистский блок, гитлеровская Германия лишилась большинства своих союзников. Мастерски проведенные армиями наших союзников крупные операции в Западной Европе привели к разгрому немецких войск во Франции и Бельгии и освобождению этих стран от фашистской оккупации. Союзные войска перешли западную границу Германии. Совместные удары Красной армии и англо-американских войск по гитлеровской Германии приблизили час победоносного окончания войны. Завершается окружение гитлеровской Германии. Логово фашистского зверя обложено со всех сторон, и никакие ухищрения врага не спасут его от неминуемого полного разгрома.

Красная армия и армии наших союзников заняли исходные позиции для решающего наступления на жизненные центры Германии. Задача сейчас состоит в том, чтобы стремительным натиском армий Объединенных наций в кратчайший срок сокрушить гитлеровскую Германию!»

Однако оптимизм, которым была пронизана речь Сталина, не разделялся его Генеральным штабом. Для выхода на западную государственную границу Советского Союза Красной армии пришлось смириться с большими потерями в живой силе и военной технике. Будущий генерал армии С.М. Штеменко, в 1944–1945 годах (с мая 1943 г. – Ред.) начальник оперативного управления Генерального штаба Красной армии, в своих мемуарах детально останавливается на этом вопросе: «Победы не позволяли нам передохнуть. Наши дивизии были сильно измотаны, ряды солдат поредели. Необходимо было перегруппировать и пополнить наши войска. Гитлер начал перебрасывать войска с Запада на Восточный фронт. Генеральному штабу предстояла большая работа».

В образцовом произведении русской (советской. – Ред.) историографии, «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза», сообщается о дальнейших планах советского командования:

«Советское Верховное главнокомандование планировало решить эти задачи [уничтожить германские вооруженные силы и принудить фашистскую Германию к безоговорочной капитуляции] в ходе одной-единственной военной кампании. Общий замысел такой кампании возник еще во время летнего наступления Красной армии в 1944 году, и в ноябре того же года он приобрел уже окончательный вид. После выполнения всех подготовительных мероприятий командующие фронтами изложили советскому Верховному главнокомандованию свои соображения и предложения относительно предстоящих операций. Эти планы были скоординированы в Генеральном штабе, а в Ставке Верховного Главнокомандования прошло их обсуждение. После этого Ставка приняла окончательные решения и передала их фронтам в форме директив. В этом плане было предусмотрено одновременными решающими ударами на широком фронте уничтожить основные силы противника в Восточной Пруссии, Польше, Чехословакии, в Венгрии и Австрии и выйти на линию устье Вислы– Быдгощ – Вроцлав – Моравская-Острава [Острава] – Вена. После этого надо было взять Берлин, освободить Прагу и тем самым победоносно закончить войну.

Для осуществления этого плана Верховное главнокомандование предусматривало целый ряд наступательных операций на всем протяжении германо-советского фронта. Наступление должно было разворачиваться на четырех стратегических направлениях – в направлении побережья Балтийского моря, на Берлин, Прагу и Вену.

3-й и 2-й Белорусские фронты, которые наступали в направлении побережья Балтийского моря, должны были занять Восточную Пруссию и побережье Балтийского моря до рубежа Мекленбургская бухта – река Эльба. Наступление советских войск вдоль побережья Балтийского моря должно было не только прикрывать действия 1-го Белорусского фронта с севера, но и одновременно обеспечивать поддержку при разгроме основной группировки противника на берлинском направлении.

Главный удар должен был наноситься на стратегическом направлении на Берлин, от среднего течения Вислы через

Познань и Берлин до Эльбы. Наступление в этом районе позволяло советским войскам освободить всю Польшу, занять основную часть земли Бранденбург с таким важным политическим, стратегическим, административным и промышленным центром Германии, как Берлин, и выйти к Эльбе. В направлении на Берлин должны были наступать войска 2-го Белорусского, 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов.

Наступающие в направлении на Прагу войска 1-го Украинского фронта (левый фланг) и 4-й Украинский фронт должны были занять Верхнюю и Нижнюю Силезию, а также освободить северные районы Чехословакии.

2-й и 3-й Украинские фронты, которые наступали в направлении на Вену, получили приказ освободить Венгрию, южную часть Чехословакии и Австрию, занять Вену и выйти на подступы к Южной Германии.

2-й и 1-й Прибалтийские фронты должны были продолжить уничтожение прижатой к побережью Курляндской группировки противника и предотвратить переброску ее соединений на другие участки фронта».

В этот, казалось, такой вполне выполнимый план в действительности пришлось внести много изменений, обусловленных ошибочными умозаключениями при планировании операций и изменением положения на фронтах. Несомненно, осенью 1944 года Верховное главнокомандование Красной армии просчиталось, когда планировало:

«<…> 4-й, 2-й и 3-й Украинские фронты при продолжении своего наступления в районе Дуная должны были действовать с учетом ожидаемых здесь вскоре политических событий. <…> Вполне реальной задачей нам казалось взятие Будапешта в самое ближайшее время [еще в ноябре 1944 года] и форсирование Дуная. Значительную часть войск противника в этом районе составляли венгерские дивизии, боеспособность которых упала до такой степени, что как среди венгерского населения, так и среди солдат царили антивоенные настроения. <…> К сожалению, вскоре выяснилось, что наш прогноз оказался ошибочным. Поддержанная немцами фашистская диктатура этой страны сумела снова привязать Венгрию к немецкой военной машине.

На фронте под Будапештом в октябре завязалось тяжелое и кровопролитное сражение. 2-му Украинскому фронту противостояла группировка противника численностью более 39 дивизий. Ядро этой группировки составляли семь танковых дивизий. Благодаря хорошо подготовленным системам долговременных укреплений противник сумел оказать ожесточенное сопротивление. Битва за Будапешт затянулась почти на три с половиной месяца.

Вследствие наших весьма ограниченных и незначительных успехов в Венгрии возникла необходимость в перегруппировке имевшихся в нашем распоряжении дивизий, в их лучшем вооружении и пополнении личным составом. <…>

В начале ноября 1944 года в Ставке Верховного Главнокомандования в Москве прошло обсуждение положения на 2-м Белорусском, 1-м Белорусском и 1-м Украинском фронтах. Этим фронтам противостояли, хотя и не в полном составе, главные силы противника: группа армий «Центр» и группа армий «А». У нас было недостаточно сил, необходимых для разгрома этих вражеских группировок. Поэтому мы решили перейти к обороне на этом участке фронта, чтобы за это время подготовиться к наступлению на Берлин. <…> В ночь на 5 ноября Верховный главнокомандующий [Сталин] отдал соответствующий приказ командующим 2-го и 3-го Белорусских фронтов. Несколько дней спустя тот же самый приказ получил и командующий 1-м Украинским фронтом, правое крыло которого должно было подготовиться к обороне.

Мы хотели провести последнюю кампанию войны против гитлеровской Германии в два решающих этапа. На первом этапе 2-й и 3-й Украинские фронты должны были занять Венгрию. Мы надеялись, что войска этих двух фронтов в течение двадцати – двадцати пяти дней продвинутся вперед до западной венгерской границы и до конца декабря 1944 года выйдут к Вене.

Генеральный штаб был убежден, что еще до начала 1945 года Красная армия займет Быдгощ и Познань, а также возьмет Бреслау [Вроцлав], Пардубице, Йиглаву и Вену, это значит, что она продвинется вперед на 120–350 километров от своих исходных позиций в октябре. После этого должен был начаться второй этап, целью и конечным результатом которого была капитуляция гитлеровской Германии.

Однако в конце октября 1944 года мы вынуждены были признать, что этот план был невыполним. Наступление на главном направлении не состоялось».

Но это совсем не означало, что советское командование отказалось от плана операции по взятию Берлина. Главной темой всех совещаний в Москве оставалось взятие Красной армией Берлина. Сталин и его генералы считали, как утверждает Штеменко, что в Венгрии им противостояли 55 немецких дивизий, и они просто не понимали, почему Гитлер так укреплял фронт в Венгрии. В действительности Красной армии противостояли в Венгрии не более 33 немецких и венгерских дивизий (35 дивизий, в т. ч. 9 танковых и моторизованных, и 3 бригады, к концу декабря 51 дивизия и 2 бригады. – Ред.). И немецкая группа армий («Центр», с 26 января 1945 г. «Север») в Восточной Пруссии (по утверждению Штеменко, 26 дивизий, среди них 7 танковых) заставляла Ставку думать и над этой проблемой. В ходе напряженной работы, продолжавшейся день и ночь, был разработан план наступления в глубь немецкой территории и взятия Берлина. Штеменко пишет:

«При подготовке наступления на Берлин в 1945 году Генеральный штаб не проводил специальные совещания с командующими отдельных фронтов, как это имело место до сих пор при проведении всех крупных операций. Напротив, отдельные командующие вызывались для консультаций в Генеральный штаб, и после того, как с ними были обсуждены все детали плана, он был представлен на утверждение Верховному главнокомандованию. <…>

Через несколько дней после празднования 7 ноября Верховный главнокомандующий И.В. Сталин назначил своего первого заместителя, маршала Г.К. Жукова, командующим войсками, которые должны были взять столицу Германии. 16 ноября 1944 года Жуков был назначен командующим 1-м Белорусским фронтом. Маршал К.К. Рокоссовский принял командование 2-м Белорусским фронтом. <…> Сталин лично уведомил об этом обоих маршалов по телефону.

Координацию операций всех четырех фронтов (1-го Украинского, 1-го, 2-го и 3-го Белорусских) Верховный главнокомандующий оставил за собой. Если бы не потребовалось вносить никаких изменений, то Берлинская операция должна была бы начаться на всех фронтах 20 января 1945 года».

Убежденность немцев в том, что на Востоке у них существовал более или менее стабильный фронт, имела под собой зимой 1944/45 года еще вполне обоснованное основание. После кровопролитных летних и осенних сражений 1944 года Восточный фронт с большим трудом стабилизировался на рубеже, который на севере начинался у залива Куришес-Хафф (ныне Куршский залив. – Ред.). Фронт проходил вдоль границы Восточной Пруссии, пересекал пограничную зону Восточной Пруссии восточнее Голдапа и далее в юго-западном направлении вдоль рек Бобр (Бебжа) и Нарев до района крепости Модлин. В своем дальнейшем прохождении линия фронта примыкала к Висле и огибала Варшаву. Правда, в районе городов Магнушев и Пулавы у русских имелись довольно большие плацдармы на западном берегу Вислы. Дальше фронт снова проходит по западному берегу Вислы. Самый большой русский плацдарм на Висле, представлявший наибольшую опасность, находился в районе города Баранув (Сандомирский плацдарм. – Ред.). Затем линия фронта пересекала Вислу и шла прямо на юг до города Кошице в Венгрии (в оккупированной в 1938 г. венграми части Словакии. – Ред.), где она примыкала к линии фронта немецкой группы армий «Юг». Перед северной частью линии Восточного фронта находились большой отрезанный балтийский плацдарм группы армий «Север» (с 26 января 1945 г. «Курляндия») и небольшой плацдарм в районе города Мемель (Клайпеда). Какие же силы имелись в распоряжении германского руководства для обороны этого фронта? Немецкий журналист и историк Юрген Торвальд, который в своих исследованиях опирался на информацию, полученную от авторитетных в прошлом немецких офицеров, пишет:

«Огромную линию фронта занимали две группы немецких армий, каждая из которых имела за плечами груз летних сражений в России. На севере стояла группа армий «Центр», которую после поражения пришлось почти полностью формировать заново, насколько это было вообще возможно. Группой армий «Центр» командовал генерал-полковник Рейнгардт, внешне напоминавший настоящего профессора и обладавший большим военным опытом. На северном участке своего фронта он располагал ослабленной 3-й танковой армией под командованием генерал-полковника Рауса, седовласого, но при всей своей дородности довольно подвижного австрийца. Его армия уже давно не заслуживала названия танковой. К ней присоединилась 4-я армия генерала Госбаха, которая едва успела оправиться после тяжелых оборонительных боев в октябре. Она снова занимала опасно выступающий вперед участок на фронте группы армий Рейнгардта. Юго-западнее, вдоль реки Нарев, к ней примыкала слабая 2-я армия генерал-полковника Вайса, которая располагала почти только одними малоподвижными пехотными дивизиями с недостаточным количеством артиллерии.

От крепости Модлин до Кошице оборонительные позиции занимала группа армий «А» [с 26 января 1945 года группа армий «Центр»] под командованием генерал-полковника Гарпе, сделавшего карьеру в оборонительных боях на Восточном фронте флегматичного вестфальца младшего поколения, которого, однако, хорошо дополнял его начальник штаба, юный, инициативный генерал фон Ксиландер. Гарпе подчинялась 9-я армия, которая с немногими недостаточно оснащенными дивизиями занимала позиции севернее и южнее Варшавы, во главе этой армии был генерал танковых войск фон Люттвицу. Южнее к 9-й армии примыкала 4-я танковая армия генерала танковых войск Грезера. Их фронт охватывал, прежде всего, большой русский плацдарм под городом Баранув-Сандомерски. Далее следовала 17-я армия генерала Шульца, располагавшаяся между Вислой и Бескидами, и, наконец, 1-я танковая армия генерал-полковника Хейнрици – от Ясло до района Кошице.

Создание этого фронта стало возможным только потому, что русские летние наступательные операции миновали свою кульминационную точку и советские армии сами нуждались в дооснащении живой силой и военной техникой. Но, уже начиная с ноября, перед слабым немецким фронтом было зафиксировано новое стратегическое сосредоточение и развертывание четырех советских групп армий [фронтов]: на севере перед Восточной Пруссией сосредотачивались группы армий Черняховского и Рокоссовского [3-й и 2-й Белорусские фронты], а на Висле от крепости Модлин до района южнее Баранува развертывались группы армий Жукова и Конева [1-й Белорусский и 1-й Украинский фронты]. Основное внимание при развертывании обеих южных русских групп армий уделялось плацдармам на Висле в районе городов Пулавы и Баранув (Сандомир. – Ред.). Предполагалось, что с плацдарма под городом Баранув будет нанесен удар в направлении на Силезию и Саксонию. С плацдарма под городом Пулавы просматривалось направление наступления через приток Одера реку Варта прямо на Берлин».

Однако Гитлер не хотел замечать эту опасность. С сентября 1944 года его в большей степени интересовал Западный фронт. Почти все резервы рейха – людские ресурсы и военная техника – поспешно собирались этой осенью для крупного наступления и развертывались против британцев и американцев. (Для наступления в Арденнах было выделено 250 тыс. чел., 900 танков и штурмовых орудий, около 800 самолетов, 2617 орудий. – Ред.) «Наступление в Арденнах», которое войдет под этим названием в военную историю, должно было начаться 16 ноября 1944 года. Однако непредвиденные трудности и другие проблемы вынуждали немецкое руководство передвинуть день начала наступления. И только 16 декабря три немецкие армии начали свое наступление на бельгийской границе и в северной части Люксембурга. В то время как на северном участке, где, собственно говоря, и должен был наноситься главный удар, 6-я танковая армия СС продвинулась только своим южным флангом до бельгийского городка Мальмеди, а на юге 7-я армия смогла наступать вдоль реки Сюр только своим северным флангом, 5-й танковой армии удалось осуществить прорыв в центре: 23 декабря она продвинулась в Арденнах через реку Урт и город Рошфор и остановилась всего лишь в семи километрах от города Динан на реке Мёз (Маас). Однако здесь немецкое наступление застопорилось: 27 декабря немецкие соединения были вынуждены окончательно перейти к обороне. Начальник Генерального штаба сухопутных войск, отвечавший за Восточный фронт, генерал-полковник Гейнц Гудериан пишет:

«С замиранием сердца я следил из своей штаб-квартиры, перенесенной в лагерь Майбах под Цоссеном, за ходом наступления на Западе. В интересах моего народа я пожелал бы ему полного успеха. Но после того, как 23 декабря стало ясно, что уже не удастся добиться решающего успеха, я решил отправиться в ставку фюрера, чтобы потребовать прекращения напрасного расходования сил и средств и немедленного направления всех свободных сил на Восточный фронт. Тем временем все чаще стали поступать сообщения о предстоящем наступлении русских. Мы имели полное представление о районах стратегического сосредоточения и развертывания основных сил противника. <…> Мы считали, что наступление начнется 12 января 1945 года. Превосходство русских составляло в пехоте 11:1, в танках 7:1, в орудиях 20:1. Если оценивать силы противника в целом, то можно говорить, не боясь обвинения в преувеличении, о как минимум пятнадцатикратном превосходстве его сухопутных сил и двадцатикратном превосходстве в воздухе». (Советские войска действительно превосходили немцев, но не в таком соотношении. Немецкая группа армий «А» на Висле имела 560 тыс. чел., 5000 орудий и минометов, 1220 танков и штурмовых орудий, 630 боевых самолетов против 2 млн 204 тыс. чел., 33,5 тыс. орудий и минометов, свыше 7 тыс. танков и САУ, 5 тыс. боевых самолетов Красной армии. В Восточной Пруссии немцы имели 780 тыс. солдат и офицеров (в т. ч. 200 тыс. фольксштурм), 8200 орудий и минометов, 700 танков и штурмовых орудий, 775 боевых самолетов против 1 млн 669 тыс. чел., 25 426 орудий и минометов (без зенитной и реактивной артиллерии), 3859 танков и САУ, 3097 боевых самолетов Красной армии. – Ред.)

Гудериан уже предвидит надвигающуюся катастрофу на Восточном фронте. Он знает, что война проиграна и что надо искать возможности заключения мира:

«Но эти возможности могли представиться только в том случае, если бы удалось как-нибудь и где-нибудь остановить предстоящее русское наступление. Чтобы это стало возможным, требовалась немедленная переброска войск с Запада на Восток и создание в районе городов Лицманштадт [Лодзь] – Хоензальц [Иновроцлав] сильной резервной армии, чтобы выступить с ней навстречу русским наступающим армиям и навязать им маневренные бои. В этом виде боя германское командование и германские войска все еще имели превосходство над противником, несмотря на продолжительность войны и на сильное истощение наших сил.

Исходя из этих соображений, я намеревался выдержать битву на Востоке, но прежде мне было необходимо добиться от Гитлера высвобождения необходимых для этого сил. 24 декабря я поехал в Гиссен, а оттуда в ставку фюрера для доклада.

Во время доклада о сложившейся обстановке на фронте кроме Гитлера присутствовали, как обычно, фельдмаршал Кейтель, генерал-полковник Йодль, генерал Бургдорф и ряд младших офицеров. В своем докладе я охарактеризовал группировки вражеских армий и соотношение сил так, как это было описано выше. Работа моего отдела «Иностранные армии Востока» была образцовой и абсолютно надежной. Я уже достаточно долго знал начальника отдела, генерала Гелена, чтобы судить о нем самом, о его сотрудниках, методах работы его отдела и о результатах этой работы. Прежние прогнозы Гелена всегда оказывались верными. Это исторический факт. Гитлер смотрел на вещи иначе. Он объявил сведения, собранные отделом «Иностранные армии Востока», блефом. Он утверждал, что русские стрелковые соединения насчитывают самое большее 7 тысяч человек каждое, а у танковых частей нет танков. «Это самый большой обман со времен Чингисхана, – кричал он, – кто выкопал эту чушь?» После покушения Гитлер с большим размахом неоднократно пытался сам дурачить противника. Он приказывал формировать артиллерийские корпуса, которые в действительности по численности соответствовали бригадам. Формировались танковые бригады, состоявшие из двух батальонов, то есть имевшие численность танкового полка. Противотанковые бригады состояли всего лишь из одного батальона. По моему мнению, такими действиями он только внес путаницу в организацию собственных сухопутных войск, не сумев при этом ввести противника в заблуждение относительно нашей истинной слабости. Его склад ума, становившийся все более странным, видимо, заставил его предположить, что и противник всего лишь пытается ввести нас в заблуждение, возводя потемкинские деревни, и что в действительности русские вообще пока не собираются переходить в серьезное наступление.

Доказательство для этого моего утверждения я получил во время ужина, на котором я сидел рядом с Гиммлером, командующим Резервной армией и начальником вооружений сухопутных войск, одновременно группой армий «Верхний Рейн» (с 29 января 1945 г. – группа армий «Висла». – Ред.) имперским министром внутренних дел, шефом германской полиции и рейхсфюрером СС. В то время Гиммлер очень хорошо осознавал свою значимость. Он считал, что может так же хорошо судить о военных делах, как и Гитлер, и, конечно, намного лучше, чем генералы. «Видите ли, дорогой генерал-полковник, я не верю, что русские вообще начнут наступление. Это все просто огромное надувательство. Данные вашего отдела «Иностранные армии Востока» чрезмерно преувеличены. Они у вас там слишком уж беспокоятся. Я твердо убежден в том, что на Востоке не произойдет ничего страшного». О такую наивность разбивались любые доводы».

Глубокое убеждение или самообман? Лейтенант Вильфред фон Овен, с 1943 года личный референт по прессе Йозефа Геббельса, министра пропаганды и имперского уполномоченного по тотальной войне, так описывает настроение, царившее в доме Геббельса во время встречи новогодним вечером 31 декабря 1944 года:

«Министр провел в кругу своей семьи и нескольких близких друзей прекрасный новогодний вечер, не омраченный никакими роковыми известиями. Он шагнул из старого года в новый, по-видимому, последний год этой войны, в отличном расположении духа, полный надежд и радостных ожиданий. <…>

После ужина, простоту которого (подавали картофельный суп) фрау Геббельс объясняет внезапностью приглашения гостей, мы переходим в ее очень уютный салон, где выпиваем по чашечке кофе. Рудель [полковник люфтваффе, единственный кавалер полного банта Рыцарского креста: с золотыми дубовыми листьями, мечами и бриллиантами] отказывается как от ликера, так и от сигарет. Он известен своим аскетизмом, превосходящим даже самоограничение чемпиона мира по боксу во время упорных тренировок. В противном случае Рудель был бы просто чисто физически не способен добиться таких боевых успехов.

Тотчас завязывается чрезвычайно оживленная беседа. Опираясь на свой боевой опыт, Руд ель подтверждает мнение, что русская пехота плохая и, напротив, что танки и самолеты не только имеются в большом количестве и с технической точки зрения вполне хороши, но и что их экипажи оснащены самыми лучшими кадрами. (Качественный состав советской пехоты в конце войны действительно сильно уступал таковому начала войны, лучшие призывные контингенты были в основном выбиты. Однако совсем молодые (17–18 лет) и совсем немолодые (45–50) советские пехотинцы сражались героически и умело, перемалывая живую силу и технику немцев, которые докатились до призыва в фольксштурм 15—16-летних и 65-летних. – Ред.)

По его мнению, прорывы русских происходят не потому, что у нас не хватает оружия, а потому, что у нас не хватает людей. Часто наши оборонительные рубежи занимают до смешного плохо укомплектованные части. Но чем дальше в тыл, тем больше встречаешь солдат, которые приписаны к разным штабам, к службам тыла и снабжения. У русских же все было как раз наоборот.

Министр слушает рассуждения Руделя с горящими глазами. Какие превосходные аргументы для его работы! Какие прекрасные доказательства, опровергающие тезис Шпеера (имперского министра вооружений и военной промышленности): «Нужны не солдаты, а оружие!»

«Не хватает людей! – восклицает он между тем. – Поскольку у нас недостаточно солдат, мы вынуждены снова и снова отступать. А при отступлении мы теряем больше оружия, чем требуется для формирования новых армий. <…> Какая нам польза от тысяч орудий, если из-за нехватки солдат, которые их защищают, мы вынуждены снова и снова взрывать их или позволять, чтобы они доставались врагу в целости и сохранности?»

В этот вечер Геббельс долго говорил о «тотальной войне», о «многих серьезных ошибках», которые до сих пор совершило имперское правительство, но также и о «непоследовательной позиции противника». Зашел разговор и о пропагандистской кампании антигитлеровской коалиции:

«Насколько проще было бы противнику, насколько меньше было бы пролито крови, если бы он с первого дня войны придерживался тезиса: Мы сражаемся не против германского народа, а против его подлого фюрера. Или: Мы хотим освободить германский народ от нацистской партии. У меня как у германского министра пропаганды было бы более трудное положение и мне было бы труднее противостоять этим последовательно защищаемым лозунгам. <…>

Даже в военной области у западных держав нет четкой линии. Почему снова и снова Сталин добивается таких удивительных успехов? Потому что он совершенно точно знает, чего хочет, и упрямо и последовательно проводит эту линию. Если бы после прорыва под Авраншем [25–31 июля 1944 г. в Нормандии] западные державы выбрали одно-единственное направление главного удара, они уже давно были бы в Рурской области или даже в Берлине, и теперь им не нужно было бы беспокоиться о том, что русские опередят их. <…>

Стойкость и выдержку нужно проявлять не только тогда, когда загоняешь противника в угол, но и тогда, когда сам добиваешься успеха. Стойкость и выдержка – это главные качества нации, ведущей войну».

Этими словами министр закончил свои рассуждения.

В качестве новогоднего блюда был подан гусь. Лишь с большим трудом мне удалось отрезать крошечные кусочки от гусиной ножки, причем приходилось действовать с величайшей осторожностью, чтобы моя гусиная ножка не скакнула на колени моей соседки по столу.

Время от времени я поглядываю по сторонам и с удовлетворением отмечаю, что всеобщее молчание можно объяснить только тем, что все сидящие за столом с одинаковым ожесточением пытаются разрезать жаркое на более мелкие кусочки, чтобы сразу отправить их в рот. Некоторое время мы в глубоком молчании кромсаем бедного гуся. Гости не говорят ничего, чтобы не обидеть хозяйку, хозяйка не говорит ничего, чтобы не оскорбить гауляйтера Ханке, подарившего ей гуся, а Ханке, по-видимому, надеется в душе, что только ему достался такой жесткий кусок мяса.

Наконец хозяин дома нарушает молчание, обращаясь к своей жене со словами: «Скажи, дорогая, твоя гусиная ножка такая же невероятно жесткая, как и моя?»

Всеобщий вздох облегчения. Тема для разговора найдена. Оживленная дискуссия о степени жесткости данной гусятины. Отвечая на многочисленные колкие намеки, Ханке отмечает, что это говорит о хорошем положении в Германии с продуктами, раз гуси доживают у нас до такого почтенного возраста.

Позднее мы собираемся в зале перед пылающим камином. <…> Когда старый год приближается к концу, радиоприемник включается на полную громкость. Эмиль [камердинер Геббельса] открыл несколько бутылок шампанского, чтобы наполнить бокалы за несколько минут до двенадцати. Из громкоговорителя раздается прусское «Признание» Клаузевица, которое зачитывает известный актер Генрих Георге. Когда стрелки часов приближаются к полуночи, вместе с последними строками «Признания» звучат нежные звуки скрипок, исполняющих песнь о Германии. Двенадцать ударов возвещают об окончании старого года, который доставил нам столько трудностей, но в конце концов принес и новый проблеск надежды. С последним боем часов звучит гул рейнских колоколов, который переходит в мощное звучание песни «О, Германия, свято чтимая».

Мы встаем. Фрау Геббельс плачет. Всех нас охватывает необычайное волнение. Мы поднимаем наши бокалы, чокаемся и негромко желаем друг другу счастья. Звучит Баденвейлерский марш. Выступает с речью фюрер. На часах пять минут первого».

В то время как Гитлер выступал с речью, в Москве тоже устраивали небольшой праздник по случаю наступления Нового года. Генерал Штеменко так пишет об этом:

«Канун нового, 1944 года, за несколько часов до полуночи А.И. Антонов сказал мне, что звонил Поскребышев и передал, что мы все должны явиться к «Хозяину» в 23.30 без карт и документов.

На мой вопрос, что бы это значило, Алексей Иннокентьевич ответил шутливо: «Может быть, он вызывает нас, чтобы встретить Новый год. Это было бы неплохо…»

Через несколько минут позвонил Я.Н. Федоренко, командующий бронетанковыми и механизированными войсками Красной армии (и заместитель наркома обороны СССР. – Ред.). Он спросил нас, не знаем ли мы, почему нас всех вызывают к «Хозяину». Я ответил ему, что сам ломаю голову над этим.

В 23.00 я, как всегда, выехал вместе с Антоновым в его машине. Наши совместные поездки к Верховному главнокомандующему всегда были очень важными и ответственными. Нас никогда не приглашали на праздники. Во время войны мы даже никогда не думали об этом.

На «даче» Сталина мы встретили еще несколько генералов: A.A. Новикова, H.H. Воронова, Я.Н. Федоренко, A.B. Хрулева. Потом подъехал и С.М. Буденный. Нам стало ясно, что нас пригласили на празднование Нового года. Об этом же свидетельствовал и накрытый стол. Незадолго до полуночи появились также и все члены Политбюро и некоторые из народных комиссаров, среди них Б.Л. Ванников и В.А. Малышев. Всего здесь собралось 25 мужчин и одна-единственная женщина, а именно супруга присутствовавшего здесь генерального секретаря Итальянской коммунистической партии Пальмиро Тольятти.

Сталин занял свое обычное место во главе стола. С правой стороны, как всегда, стоял графин с чистой водой. Никаких официантов не было. Каждый брал себе на тарелку то, что ему хотелось. С боем курантов Сталин произнес краткое слово с пожеланием тотального поражения врагу в новом году. Он поднял свой бокал за советские вооруженные силы и поздравил нас всех энергичным «С Новым годом, товарищи!».

Мы все встали, чокнулись друг с другом и пожелали победоносного окончания войны в наступающем 1945 году. Хозяин дома не соблюдал этикета и строгого ритуала. Он поговорил с каждым из присутствующих, попыхивая при этом своей неизменной трубкой. И гости тоже вели себя свободно и непринужденно. Вскоре они разбились на отдельные группы, из которых доносился веселый смех и громкие голоса.

С.М. Буденный взял свой баян и стал играть. Играл он виртуозно. Сначала исполнял главным образом русские народные песни, но потом также вальсы и польки. Он был полностью погружен в свою музыку. Сначала к нему подошел К.Е. Ворошилов, а потом и остальные гости. Они образовали вокруг него тесный круг.

Когда Буденный перестал играть, Сталин подошел к патефону и поставил пластинку. Гости с удовольствием потанцевали бы, но так как среди нас была всего лишь одна женщина, из этого ничего не вышло. Когда хозяин дома поставил пластинку с «Барыней», Буденный вскочил и, переступая мелкими шажками, пустился в пляс. Плясал он лихо, вприсядку, с прихлопыванием ладонями по коленям и голенищам сапог. Все от души аплодировали ему.

Гвоздем музыкальной программы были записи военных песен в исполнении ансамбля Красной армии под управлением A.B. Александрова. Мы все хорошо знали эти песни и начали дружно подпевать.

Около трех часов ночи мы вернулись домой из Кунцева. Первый раз за время войны мы праздновали начало нового года. По всему чувствовался недалекий конец войны. <…>

А.И. Антонов вдруг предложил не возвращаться, как всегда, на службу, а поехать ночевать домой. Новый год начинался как-то совсем по-мирному. И праздничный прием у Верховного главнокомандующего, и ночевка дома – все это было для меня чем-то совершенно необычным, вопреки режиму, установившемуся в Генеральном штабе во время войны.

Мы ехали по темным, пустынным улицам, мимо домов с плотно зашторенными окнами. Облик Москвы все еще был военным. <…> Тем не менее в эту ночь все мечтали о том, чтобы война поскорее закончилась».

Однако сначала Красную армию еще ожидали тяжелые сражения. Чтобы пробиться с боями к Берлину, солдатам и офицерам придется понести огромные потери. Маршал Иван Степанович Конев, который командовал 1-м Украинским фронтом и который 20 января 1945 года должен был начать общее наступление во время Висло-Одерской операции Красной армии, отдавал себе в этом отчет. Вооруженная мощь его фронта значительно выросла. В него входили восемь общевойсковых армий и две полностью укомплектованные танковые армии (а также 3 отдельных танковых корпуса, 1 механизированный корпус и 1 кавалерийский корпус; с воздуха фронт поддерживала 2-я воздушная армия. – Ред.). Конев вспоминает:

«Приближалось время наступления. Наша задача заключалась в том, чтобы продвинуться вперед от Вислы до Одера, на глубину примерно пятьсот километров. Противник своевременно укрепил свои позиции. Он располагал семью оборонительными рубежами. <…> Три из них были заняты войсками. Позади них лежал Берлин – таким образом, дальнейшее отступление было исключено. Если германские войска отходили назад, то это означало для них смерть. Мы хорошо понимали это и соответствующим образом подготовили наше наступление.

И вот наступило 9 января. До начала операции оставалось еще одиннадцать дней. Все самые важные меры были приняты, но еще оставалось достаточно работы.

Мне позвонил А.И. Антонов, начальник Генерального штаба, и сообщил, что сражающиеся на Западном фронте союзники попали в Арденнах в бедственное положение и обратились к нам с просьбой начать наше наступление раньше, чем было запланировано. Ставка, сказал далее Антонов, обсудила эту просьбу и решила перенести начало наступления 1-го Украинского фронта с 20 января на 12 января 1944 года. Антонов говорил от имени Сталина. <…>

Я ответил Алексею Иннокентьевичу, что наш фронт готов начать наступление 12 января».

Маршал Конев пытался максимально эффективно использовать эти три дня, оставшиеся в его распоряжении до начала наступления. Особое внимание он уделил артиллерии, не забывая придавать большое значение и широко задуманным отвлекающим маневрам и маскировке. Наступление его фронта должно было оказаться для немцев совершенно неожиданным. 12 января 1945 года началось наступление 1-го Украинского фронта.

«Ровно в 5 часов утра, после короткой, но интенсивной артиллерийской подготовки (15-минутного огневого налета. – Ред.) штурмовые передовые батальоны внезапно атаковали вражеские позиции. Они очень быстро завладели первой (а кое-где и второй) линией траншей обороняющихся. Но уже из первых донесений стало ясно, что противник не оставил другие свои позиции: он знал, что мы придем, и подготовился к ожесточенному сопротивлению».

В своих мемуарах Конев дает точную картину событий, происходящих 12 января на плацдарме под Сандомиром и Баранувом, откуда после многочасовых тяжелых боев он прорвал позиции германской 4-й танковой армии и начал развивать свое наступление на запад. Маршал с удовлетворением отмечает умелые действия своих солдат: «Уже в первые часы прорыва мы взяли в плен несколько офицеров вермахта. Из их показаний следовало, что солдаты и офицеры германской армии теряли самообладание. Они даже самовольно покидали свои позиции. Я должен честно признать, что такое поведение было нехарактерным для немцев. За годы войны я на собственном опыте убедился в том, что германский солдат не бросает свою позицию до тех пор, пока не получит приказ отходить. Но 12 января на них обрушился такой ураганный огонь, что оставшиеся в живых совершенно потеряли голову».

В журнале боевых действий Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии записано следующее донесение о событиях в группе армий «А» от 13 января: «После артиллерийской подготовки с 3 до 4 часов ночи и с 7 до 8 часов утра 12 января в 8.00 началось давно ожидаемое наступление противника крупными силами с плацдарма под городом Баранув, а именно двумя штурмовыми группами, которые были поддержаны танками (подбито 78 танков). До этого момента обнаружено боевое использование: четырнадцати стрелковых дивизий, двух танковых корпусов, некоторых частей и соединений 4-й танковой армии. Пока не обнаружены остальные соединения этой армии, а также 3-я гвардейская танковая армия. Противнику удалось вклиниться в нашу оборону на глубину до пятнадцати километров. Многочисленные танковые части преодолели оборонительный рубеж «Ирене». <…> На плацдарме севернее Пулав также заметна подготовка противника к наступлению».

Здесь готовился перейти в наступление 1-й Белорусский фронт маршала Г.К. Жукова, армии которого должны были поддержать начавшееся крупномасштабное советское наступление. Генерал Чуйков (Маршал СССР с 1955 г. – Ред.), командующий сражавшейся на этом участке фронта 8-й гвардейской армией (до апреля 1943 г. 62-я армия, прославившаяся в ходе Сталинградской битвы под командованием того же Чуйкова. – Ред.), пишет:

«В ночь на 14 января все соединения 1-го Белорусского фронта находились в полной готовности. С двух плацдармов – Магнушевского и Пулавского – более 10 тысяч орудийных стволов были наведены на укрепления противника. Средняя плотность в 200–250 орудий и минометов на один километр фронта гарантировала успех прорыва. Тысячи танков и самоходно-артиллерийских установок сосредоточились на позициях, готовые завести моторы и ринуться в бой. Тысячи самолетов стояли на аэродромах с подвешенными бомбами, готовые к взлету. Но из громкоговорителей по-прежнему раздавалась танцевальная музыка и песни. Для противника у нас ничего не изменилось.

Мы ждали хорошей погоды, чтобы наилучшим образом использовать накопленные силы. Наши саперы вместе с разведгруппами снимали минные заграждения перед самыми окопами противника, предварительно сделав проходы перед своими траншеями.

После полуночи ясное звездное небо начало затягиваться облаками, поднялся туман. На рассвете туман стал еще гуще и, в конце концов, превратился в непроглядную завесу. В 7 часов утра по московскому времени полевые кухни начали раздачу горячей пищи. Настроение людей было превосходное, но туман настолько сгустился, что на расстоянии 10 метров нельзя было ничего различить.

В 8 часов утра я связался по радио с командующими соседних армий (69-й, 5-й ударной и 61-й) и, заручившись согласием действовать, несмотря на туман, точно по плану, доложил командующему фронтом о готовности к наступлению. Командующий фронтом Т.К. Жуков дал добро.

В 8.25 артиллеристам дали команду: «Зарядить!», а в 8.29 – «Натянуть шнуры!».

В 8.30 отдал команду: «Огонь!» командующий артиллерией армии генерал Н.М. Пожарский.

И с этого момента жизнь войск потекла по другому руслу. Если до этого каждый думал о подготовке к бою, как любой человек, собирающийся в далекий путь, проверял, не забыл ли чего-нибудь, и мог возвратиться, еще раз взвесить и пополнить запасы, то теперь, после команды «Огонь!», когда земля задрожала от залпов тысяч орудий, уже нельзя было возвращаться и даже оглядываться назад. Мысли и взоры всех были устремлены только вперед.

Особенно тяжелы и кровопролитны первые шаги наступления. Чтобы добраться до первой траншеи противника, затем взломать ее оборонительные позиции, необходимо большое напряжение сил. От этого зависит выход на оперативный простор. Взять сразу высокий темп продвижения, постоянно наращивать силу удара, как бы набирая разгон, – вот главное, что волнует душу генерала во время наступления.

История знает много случаев, когда подготовка к наступлению длилась неделями и даже месяцами, но в первый же день оно по разным причинам срывалось, и войска оставались на прежнем месте.

В 8.55 разведывательный эшелон армии дружно поднялся и пошел в атаку. Пехота и танки вели огонь с ходу. Спустя несколько минут была захвачена первая, затем вторая траншеи. К рассвету вся первая позиция противника была уже в наших руках».

В тот же самый день переходит в наступление и 2-й Белорусский фронт. (А 3-й Белорусский фронт начал наступление на день раньше, 13 января.) Семь общевойсковых армий (50, 49, 3, 48-я, 2-я ударная, 65, 70-я), одна танковая армия (5-я гвардейская) и несколько танковых, механизированных и кавалерийских корпусов вступают в бой с плацдармов на реке Нарев – с обеих сторон от города Ружан и с рубежа реки Бобр (Бебжа) – и продвигаются в направлении на северо-запад к городу Эльбинг и заливу Фришес-Хафф. Южная граница Восточной Пруссии находится в опасности: всей группе германских армий «Центр» (с 26 января «Север») грозит окружение. Через три-четыре дня разваливается почти весь германский фронт. Красная армия наступает по всей Польше: 17 января она занимает город Ченстохова, 19 января берет Краков и Лодзь, 20 января начинается сражение за верхнесилезский промышленный район, и в тот же день танковые соединения маршала Конева пересекают границу Нижней Силезии восточнее Бреслау. Гудериан пишет:

«20 января противник вступил на немецкую землю. Теперь речь шла о жизни и смерти нашей страны. Ранним утром я узнал, что русские достигли границы рейха восточнее города Хоензальц [Иновроцлав]. Моя жена покинула наше поместье Дайпенхофв Вартегау (Вартегау – название Западной Польши после ее оккупации Третьим рейхом; включала в себя территории округов Познани, Иновроцлава и Лодзи. – Пер.) за полчаса до первых разрывов русских снарядов. Она была вынуждена так долго выжидать, чтобы не подать местному населению знак к началу бегства. Ее назойливо опекали местные партийные бонзы. И вот было брошено все, что бомбы пощадили из всего нашего имущества в сентябре 1943 года. Мы стали изгнанниками, как и миллионы других немцев, и мы гордимся тем, что наша судьба была не лучше, чем у них».

Преисполнены гордости – хотя и по другой причине – те солдаты Красной армии, которые первыми ступили на немецкую землю. В мемуарах генерала Горбатова мы можем прочесть следующее: «Каждый командир мечтал о том, чтобы первым пересечь границу Германии. Эта честь выпала стрелковому полку под командованием подполковника Серегина. Это произошло 20 января 1945 года. Военный совет армии [военные советы, эти коллективные органы руководства войсками, были образованы в оперативных объединениях Красной армии в 1941 году; в состав военных советов армий и фронтов входили крупные партийные функционеры, такие как Хрущев, Брежнев и Суслов, которые вместе с командующими фронтов и армий отвечали за исполнение приказов] поздравил солдат и офицеров с вступлением на территорию врага и обратился к ним с призывом: «Наше общее желание исполнилось. Теперь мы должны продвинуться вперед до самого сердца гитлеровской Германии и пронзить его нашим красноармейским штыком. Давайте же ускорим наше наступление!»

Именно это и происходило. Темпы русского наступления в январе 1945 года можно сравнить только с темпами наступления немцев в 1940 году во Франции. 23 января войска маршала Конева вышли к Одеру между городами Оппельн (совр. Ополе) и Олау (ныне Олава). Севернее от них войска 1-го Белорусского фронта маршала Жукова обошли город Познань и продолжали наступление в направлении укрепрайона Одер – Варта, угрожая в северном направлении Западной Померании. 23 января германские войска оставили Бромберг (Быдгощ). 27 января в кольце окружения оказывается Познань. Войска маршала Рокоссовского вступают на территорию Восточной Пруссии и оттесняют немецкую 3-ю танковую армию за реки Дейме, Прегель и Алле. Передовые отряды танковых частей 2-го Белорусского фронта продвигаются вперед через Дейч-Эйлау до Мариенбурга и Эльбинга. Гитлер, занятый до середины января 1945 года продолжением своего наступления на Западе, понял уже после первых 24 часов крупномасштабного наступления русских, какая смертельная опасность грозит рейху на Востоке. Он покинул свою ставку на Западе и возвратился в Берлин. Там он принял начальника Генерального штаба сухопутных войск, генерал-полковника Гейнца Гудериана, который отвечал также и за Восточный фронт».

«Гитлер наконец решился перейти на Западном фронте к обороне и направить высвободившиеся в результате этого войска на Восток. Когда я вошел в приемную, мне тотчас сообщили эту, как казалось, чрезвычайно радостную, хотя и сильно запоздалую новость. Я разработал план по использованию резервов и хотел немедленно направить их на Одер, а если позволит время, то и переправить их через реку, чтобы ослабить мощь наступательного клина русских ударами по его флангам. Когда я спросил Йодля, что приказал Гитлер, он сказал мне, что главные силы высвобождающихся войск, 6-я танковая армия СС, будут направлены в Венгрию. Я вышел из себя и недвусмысленно выразил Йодлю свое крайнее возмущение, в ответ он всего лишь пожал плечами. <…> Во время последующего доклада у Гитлера я изложил свое предложение, идущее вразрез с уже принятым решением. Гитлер отклонил его и обосновал свое решение контратаковать в Венгрии, чтобы отбросить русских снова за Дунай и снять осаду с Будапешта. С этого момента начались бесконечные дебаты по этому неудачному решению. После того как я опроверг военные причины, приведенные Гитлером, тот стал утверждать, что венгерские нефтяные источники и имеющиеся там нефтеперегонные заводы после уничтожения в ходе бомбардировок немецких (по производству синтетического горючего. – Ред.) гидрогенизационных заводов стали жизненно необходимы и приобрели решающее значение для продолжения войны: «Если вы не получите горючее, ваши танки не смогут сдвинуться с места, а пилоты не смогут взлететь. Вы должны согласиться с этим. Но мои генералы ровным счетом ничего не понимают в военной экономике!»

Таким образом, 6-я танковая армия СС направлялась в Венгрию, в то время как Гудериан и другие ответственные командующие на Востоке пытались остановить русское наступление, по крайней мере, на Одере. Опасность того, что войска Жукова могут форсировать Одер и дойти до Берлина, вызвала панику среди жителей столицы рейха. 20 января Вильфред фон Овен записывает:

«Советское наступление на востоке начинает вызывать панические явления. Сегодня ночью русские танки, наступающие с территории Вартегау, ворвались в городок Намслау (ныне Намыслув) в Средней Силезии, лежащий в 70 километрах от Бреслау (ныне Вроцлав. – Ред.), который до сих пор находился в глубоком тылу. Сломя голову население бежит на запад. Вчера вечером был введен всеобщий запрет на передвижение, чтобы наконец-то можно было организовать планомерную эвакуацию, ставшую столь необходимой.

Глава берлинского штаба СА обергруппенфюрер СА Гренц получил задание поскорее собрать в Берлине тысячу офицеров, чтобы задерживать на границе рейха беспорядочно отступающие остатки частей, переформировывать их и с их помощью устанавливать заслоны на дорогах».

В эти дни в Берлин прибывают и первые поезда с беженцами. Матиас Менцель рассказывает:

«Вокзал Фридрихштрассе стал товарно-сортировочным пунктом немецкой судьбы. Обугленные рамы свисают с петель. Мерзкий восточный ветер свистит в ангаре, от которого остался только скелет. Каждый вновь прибывающий поезд выбрасывает на перроны бесформенную нищету. Внизу, в вестибюле, люди сидят друг у друга на головах: семьи из Восточной Пруссии и Силезии, из квартир людей с высшим образованием и из крестьянских изб, из рабочих поселков и из кварталов ремесленников. Общая для всех безысходность стерла с их лиц все различия. За котелками с горячим супом выстраиваются бесконечные очереди. Они ждут. Часами, часто днями напролет, ждут поездов, которые не отправляются, ждут станции назначения, которые потеряли всякий смысл. Однако это ожидание далеко не безопасно. Снова и снова прерывистый вой сирены воздушной тревоги гонит их со всеми узлами и мешками в бомбоубежища и подвалы. <…>

На вокзале я встретил профессора литературы из Бреслау. Он утверждает, что русские вышли к Одеру под Штейнау (ныне Сьцинава. – Ред.) и форсировали его».

Журналистка Маргарет Бовери тоже записала свои впечатления о событиях этих дней:

«Во время одной из моих поездок в Тойпиц во второй половине января я должна была сделать пересадку в Кёниге-Вустерхаузене. На соседнем пути стояли вагоны состава с беженцами. На страшном морозе, который держался тогда уже несколько дней, многие люди, особенно пожилые, замерзли до смерти, несмотря на ужасную тесноту в закрытых вагонах, предназначенных для перевозки скота. Как мне было видно с перрона, трупы выгружались из вагонов и укладывались рядами, словно дрова, на железнодорожную насыпь.

Знакомясь с оперативными сводками главного командования сухопутных войск, я с огромным вниманием следила за тем, что происходило вдоль Одера между Кюстрином (ныне Костмин. – Ред.) и Котбусом… На основании перечня городов, которые согласно сводке вермахта были «сданы» или за которые еще «шел бой», было нетрудно определить, как далеко уже смогли продвинуться русские».

Быстрота и стремительность русского наступления вынудила уже 19 января 1945 года перенести штаб оперативного руководства германскими вооруженными силами за Одер в Цоссен, в лагерь «Майбах-1». Были предприняты такие организационные меры, как переименование групп армий на Восточном фронте. Так бывшая группа армий «А» стала группой армий «Центр», группа армий «Центр» была переименована в группу армий «Север», а группа армий «Север» превратилась в группу армий «Курляндия». 24 января Гудериан снова оказывается на приеме у Гитлера.

«После окружения Познани русские продвинулись вперед мимо крепости к укрепрайону Одер – Варта (Восточному валу) в излучине рек Одер и Варта, который должен был прикрывать Зененский оборонительный рубеж. Но эта заботливо возведенная в мирное время оборонительная линия была лишена значительной части своего вооружения в пользу Атлантического вала и к этому моменту представляла собой всего лишь скелет оборонительного рубежа. На участке Шнайдемюль (Пила) – Бромберг (Быдгощ) русские сосредотачивали крупные силы с явным намерением наступать на север западнее Вислы, чтобы ударом с тыла смять наши оборонительные позиции, расположенные на западном берегу Вислы.

Чтобы отразить эту угрозу, я предложил Гитлеру создать новую группу армий в районе между бывшей группой армий «А», которая теперь называлась «Центр», и бывшей группой армий «Центр», которая теперь называлась «Север». Эта новая группа армий должна была заново организовать оборону на этом участке фронта. Чтобы выбрать командующего и штаб для этого участка, который, видимо, был самым опасным на всем фронте, я связался с генерал-полковником Йодлем из штаба оперативного руководства вооруженными силами. Я предложил ему воспользоваться одним из двух штабов групп армий, задействованных на Балканах, а именно штабом фельдмаршала барона фон Вейхса. Я лично хорошо знал его. Я особенно высоко ценил его как солдата и человека с твердым характером. Он был не только умным, но честным и храбрым солдатом, который особенно хорошо подходил, чтобы исправить это тяжелое положение, если это вообще было возможно.

Йодль обещал поддержать меня при обсуждении сложившегося положения у Гитлера. Поэтому я считал, что могу быть уверен в успехе.

Когда 24 января я предложил Гитлеру свою кандидатуру командующего, тот ответил: «Фельдмаршал фон Вейхс производит на меня впечатление крайне уставшего человека. Я не думаю, что он справится с этим заданием». Я принялся энергично отстаивать свою кандидатуру, заметив при этом, что и Йодль придерживается того же мнения. Но я пережил большое разочарование, так как Йодль, к сожалению, критически отозвался о глубокой и искренней религиозности фельдмаршала, что позволило Гитлеру резко отклонить кандидатуру фон Вейхса и назначить вместо него Гиммлера. <…> Гитлер утверждал, что Гиммлер очень хорошо справился со своей задачей на Верхнем Рейне. Он имеет под рукой Резервную армию и поэтому напрямую может располагать ее ресурсами. Другими словами, он в состоянии быстрее всех обеспечить новый фронт людскими ресурсами, необходимым вооружением и боеприпасами. Потерпела неудачу даже робкая попытка спасти, по крайней мере, хорошо сработавшийся штаб группы армий фон Вейхса, чтобы тот помог рейхсфюреру СС. Более того, Гитлер приказал, чтобы Гиммлер сам подобрал себе людей для своего штаба. Гиммлер выбрал начальником своего штаба очень храброго бригадефюрера СС Ламмердинга, который до сих пор командовал танковой дивизией СС, человека, который не имел ни малейшего понятия о тяжести штабной работы в формируемой группе армий. Моей скромной помощи, которую я смог оказать этому новому штабу, выделив в его распоряжение офицеров Генерального штаба, оказалось совершенно недостаточно, чтобы компенсировать основные недостатки командующего и его начальника штаба. Гиммлер собрал вокруг себя офицеров СС, которые были не в состоянии справиться с большей частью стоявших перед ними задач».

В рамках новой группы армий «Висла» перед Гиммлером стоит задача сконцентрировать все германские силы между Вислой под городом Торн (Торунь) и Одером восточнее Франкфурта. В этом районе находятся остатки 9-й и 2-й армий, а также временные боевые подразделения, сформированные военным округом Штеттина на границе Восточной Померании. Полковник Ганс Георг Айсман, назначенный начальником оперативного управления штаба группы армий «Висла», так описывает деятельность «полководца» Гиммлера в первые дни его работы на новом посту:

«24 января Гиммлер направился в своем поезде особого назначения «Штайермарк», который он использовал в качестве полевого штаба, в город Дейч-Кроне (совр. Валч). Отсюда он собирался взять на себя руководство существующей пока лишь на бумаге группой армий «Висла». Кроме самого Гиммлера и его адъютанта в поезде находились офицеры связи тех ведомств, которые возглавлял Гиммлер: самих СС, министерства внутренних дел, Главного управления имперской безопасности (РСХА), германской полиции, Резервной армии и так далее, кроме того, большое количество обслуживающего персонала. Поезд охранялся строго. Этот поезд особого назначения, в котором имелась небольшая радиостанция и оборудование для телефонных переговоров, полностью удовлетворял потребности Гиммлера как рейхсфюрера СС и шефа германской полиции. Но для штаба группы армий, даже если она занимала совсем небольшой участок фронта, не было никаких технических возможностей для нормальной работы.

Оба младших офицера Генерального штаба, которые были переведены к Гиммлеру 23 января, вынуждены были обращаться к разным секретаршам и референтам за разрешением поговорить по телефону, так как у них самих не было даже телефонного аппарата. Практически было невозможно напрямую связаться с какими-нибудь войсками, если только не обращаться за помощью к приданному к штабу отделу тыловой службы сухопутных сил, который начал свою работу с того, что занялся собственным благоустройством.

Когда вечером 26 января только что назначенный первый офицер Генерального штаба группы армий… прибыл в Дейч-Кроне, он посчитал себя счастливчиком из-за того, что прихватил с собой карту Померании и Вартегау масштабом 1:300 ООО, поскольку в штабе он не обнаружил ни одной нужной карты».

Полковник впервые видит Гиммлера так близко:

«[Я] увидел перед собой немного нервного, оживленного, но заинтересованного человека, который старался казаться энергичным. Он совершенно не отвечал тем представлениям, которые сложились [у меня] до сих пор о Гиммлере. В облике Гиммлера не оказалось ничего демонического, ничего ужасного, но и ничего примечательного. Это был немного полноватый мужчина среднего роста с кривоватыми ногами, который был одет в простую, но хорошо сидевшую на нем серую форму. В фас его лицо напоминало острый треугольник, который разделяла узкая полоска рта. В профиль бросался в глаза выступавший скошенный подбородок. <…>

В тот момент, когда Гиммлер вознамерился взять на себя руководство группой армий «Висла», а сначала вообще сформировать эту группу армий, он совершенно не задумывался ни о намерениях своего главного противника Жукова, ни о силах и возможностях, которые имелись у него самого. Но при отъезде из Берлина Гиммлер громогласно заявил, что остановит русских и отбросит их назад. В то время как они, забыв об осторожности, продвигались к Одеру, он не упустит возможности ударить им во фланг.

Он говорил о 9-й армии и о 2-й армии, которыми собирался оперировать, так, словно ничего не знал о том, что 2-я армия лишь с огромным трудом сумела сохранить свою целостность, а 9-я армия была рассеяна по ветру. Гиммлер говорил о пораженчестве и вере, о решительной энергии и необходимом даре импровизации».

Так, например, 27 января Гиммлер дает телеграммой следующие указания генерал-полковнику Вальтеру Вайсу, командующему 2-й армией, относительно фронта на Висле:

«1. Необходимо во что бы то ни стало удержать фронт на участке Мариенбург (Мальборк) – Эльбинг (Эльблонг). Этот участок фронта является прикрытием для важных портов Данциг (Гданьск) и Готенхафен (Гдыня) и исходным пунктом для последующих операций, которые должны восстановить надежную железнодорожную и автомобильную связь с Восточной Пруссией и тем самым с группой армий «Север».

2. Несмотря на крайнее истощение войск, фронт на Висле с плацдармами на правом берегу у городов Грауденц (Грудзендз) и Кульм (Хелмно) должен быть с полным напряжением всех сил стабилизирован в течение ближайших трех-четырех дней. Надо вырыть необходимые пехотные окопы, построить артиллерийские позиции, определить секторы заградительного огня, силами фольксштурма и местного населения построить блиндажи с деревянными перекрытиями и прорыть ходы сообщения, чтобы занявшие оборону и получившие передышку войска восстановили свое физическое и психологическое состояние и смогли отразить будущие атаки противника. Батальоны фольксштурма Западной Пруссии будут включены в состав дивизий сухопутных войск. На этих позициях должно быть обеспечено даже пополнение войск. В случае необходимости штурмовые орудия должны быть в состоянии создать огневую защиту от противника, сумевшего в каком-нибудь месте форсировать реку. Такая форма обороны особенно актуальна для участка фронта на Висле севернее Кульма (Хелмно).

3. Также с полным напряжением последних сил войск необходимо отвоевать у противника опасный выступ южнее Кульма (Хелмно), а также участок вдоль реки Нетце (Нотець), особенно до Бромберга (Быдгоща), затем войскам необходимо закрепиться на занятых позициях.

4. Я буду стремиться в кратчайший срок снабдить весь фронт на Висле 20-мм зенитками, а в особенно опасных местах тяжелыми зенитными батареями, а также оснастить весь фронт средними минометами, которые будут сконцентрированы в минометных батальонах фольксштурма.

5. Крепость Торн (Торунь) должна вести активные боевые действия. Только в этом случае она выполнит свое предназначение. Силами штурмовых групп она должна постоянно совершать вылазки и наносить как можно более чувствительные удары по вражеским войскам, а также прицельным огнем своих тяжелых орудий блокировать вражеские пути подвоза боеприпасов в Кульм (Хелмно), в излучину Вислы и южнее Вислы. Как было мной приказано, необходимо в кратчайшие сроки оборудовать взлетно-посадочную полосу на одной из улиц Торна (Торуни). Каждый самолет, приземлившийся в этом городе, должен вывозить раненых, а также сначала немецких, а затем и польских женщин и детей».

Такими и подобными приказами Гиммлер надеется стабилизировать Восточный фронт, чтобы затем снова отбросить русских с уже завоеванной ими немецкой земли. Стремительное русское наступление на Востоке ошеломило не только немцев, но и западных союзников Сталина. В последние дни января 1945 года газета «Нью-Йорк тайме» писала: «Весь германский Восточный фронт разваливается. Этот великолепный результат в своем влиянии на дальнейший ход войны превзошло взятие верхнесилезского индустриального района с его полудюжиной промышленных городов. В свете этих событий кажутся вполне обоснованными самые большие надежды. Успехи русского наступления настолько убедительно свидетельствуют о безнадежности положения Германии, что даже сам Геббельс признает, что в стране остается всего лишь один шаг от порядка до анархии, от продолжения сопротивления до полного краха».

Эту картину дополнял вашингтонский корреспондент газеты «Нойе цюрихер цайтунг»: «С каждым днем русского наступления здесь [в Вашингтоне] постоянно растет интерес к политическому развитию событий в Германии. Официозный «Арми энд нэви джорнал» обсуждает возможность преобразования Комитета германских офицеров в России [Комитет «Свободная Германия»] во временное правительство и задается вопросом, нет ли договоренности между комитетом и командованием германских сухопутных войск, согласно которой русской армии должно оказываться только незначительное сопротивление как ответная услуга за гарантию личной безопасности. Однако в официальных кругах такие спекуляции не поддерживаются, хотя и допускается, что в случае капитуляции Германии там должна быть создана какая-то авторитетная власть и что за отсутствием представительной немецкой эмиграции в Соединенных Штатах или Великобритании группа офицеров под руководством генерал-фельдмаршала Паулюса могла бы оказать полезные услуги».

Корреспондент газеты «Нойе цюрихер цайтунг» сообщал также из Лондона:

«Русские победы, вторжение русских армий на территорию Германии, провал германского наступления на Западе, растущий хаос внутри Германии, о котором сообщает британская пресса из столиц нейтральных государств, – все это способствовало росту злободневности этой проблемы. К этому добавляются постоянные слухи о новых мирных предложениях Берлина, о новых подготовках к путчам и революциям в Германии, а также сообщения такого рода, как о расстреле временно исполняющего обязанности бургомистра Бреслау.

Противоречивость таких сообщений и слухов способствует лишь тому, что растет напряжение. В то же время следует отметить, что сообщения из Германии не оказывают здесь никакого политического воздействия и даже в малейшей степени не могут повлиять ни на политические, ни на военные цели Лондона».

Тем временем русское наступление продолжается с невероятной скоростью. 27 января германская 17-я армия оставляет верхнесилезский индустриальный район. Теперь создается новый оборонительный рубеж южнее этого района. Три дня спустя танки 1-го Белорусского фронта выходят к Одеру между Франкфуртом-на-Одере и Кюстрином и захватывают плацдармы на западном берегу к северу и к югу от Кюстрина. Фон Овен, личный референт по прессе Геббельса, входящий в ближайшее окружение имперского министра пропаганды, рассказывает:

«Сталин ante portas! Этот страшный клич, означавший, что враг у ворот, с быстротой молнии распространяется по столице рейха, когда сегодня утром [1 февраля] поступает сообщение, что русским удалось форсировать Одер. К западу от Одера у городка Киниц они создали плацдарм и силами около ста танков продолжают наступление на Врицен. А Врицен находится на расстоянии 60–70 километров от городской черты Берлина.

Как выяснилось, между Вриценом и Берлином нет абсолютно ничего. Ни противотанковых пушек, ни противотанковых заграждений, нет даже ни одного солдата. Любой танк может пройти эти 70 километров за два часа. Таким образом, эти сто русских танков, о которых было объявлено, могут без труда к обеду добраться до правительственного квартала Берлина. Такая возможность побуждает всех к активным действиям.

Министр [Геббельс] развивал бурную деятельность. Шах [заместитель Геббельса] получил задание мобилизовать первый призыв фольксштурма. Шпеер обещал вооружить их прямо с текущего производства. Появился генерал Хауеншильд. Он привел с собой своих офицеров Генерального штаба и разработал, сначала в общих чертах, план обороны столицы рейха. Министр поручил ему в короткий срок детально проработать этот план и затем как можно скорее представить его.

Откуда мы получим солдат? Короткий военный совет. Берлинский фольксштурм пополнится юнкерами и офицерами военных училищ, находящихся в Берлине и его предместьях. Это позволит сформировать первую дивизию. С предоставлением в ее распоряжение городских автобусов и прочего городского транспорта она превратится в моторизованную дивизию.

В берлинских танковых училищах находятся тысячи офицеров и рядовых. Где мы найдем для них танки? На берлинских вокзалах стоит множество танков, которые ожидают погрузки и отправки до станций назначения, которые уже давно заняты противником. Мы забираем эти танки для нужд обороны столицы. На городских заводах стоят и другие танки, у которых не хватает какой-нибудь мелочи, типа пулемета или оптических приборов. <…> Так совершенно неожиданно у нас появились от двухсот до трехсот тяжелых танков и самоходных орудий. К ним миллион литров горючего и достаточное количество боеприпасов всех калибров.

Еще до полудня – мы даже не успели перекусить – все танки со своими экипажами, с полными баками и боекомплектом были приведены в боевую готовность. В дополнение к этому Шпеер поставил 25 тысяч фаустпатронов. Доктор [Геббельс] с довольным видом потирал руки.

«Итак, – говорит он, – по мне, пусть теперь сто русских танков появляются. Мы устроим им теплый прием. Правда, сегодня утром все выглядело несколько иначе». <…>

И только теперь, после того как было сделано все самое необходимое, чтобы обеспечить хотя бы и такую вот импровизированную защиту Берлина, министр начал заниматься вопросом, который сильно беспокоил его с самого утра. Дело в том, что его семья находилась за пределами Берлина в городке Ланке. А Ланке лежит на полпути между нами и русскими позициями.

Только теперь туда посылают Швегермана [адъютанта Геббельса] с автомашиной, чтобы доставить в безопасное место фрау Геббельс с шестью детьми и самыми необходимыми вещами… Наш прежде такой тихий дом на Герман-Герингштрассе превратился с сегодняшнего дня в шумный лагерь беженцев.

Конечно, среди горожан возникло некоторое волнение. Когда началось возведение противотанковых заграждений и оборудование позиций для противотанковых пушек, появились самые нелепые слухи. Некоторые жители Берлина утверждали, что якобы они уже видели русские танки в восточных пригородах города, другие уверяли, что собственными ушами четко слышали лязг гусениц. Горожане начали штурмовать сберкассы и продовольственные магазины. Но нигде не происходило никаких инцидентов. По городской сети радиовещания передавались спецсообщения с целью успокоить население.

По вечерам министр, как и сегодня, почти каждый день находился у фюрера. По его словам, фюрер выглядит плохо, он бледен и очень нервничает. Так сегодня он судорожно сжимал в сложенных за спиной дрожащих руках карандаш, который трепетал как былинка на ветру».

Заметки о следующем дне звучали уже оптимистичнее:

«Угрожающее положение, сложившееся под Берлином, буквально за одну ночь изменилось в нашу пользу. Со вчерашнего вечера неожиданно наступила оттепель и снег тает. Журчание в водосточных желобах звучит в наших ушах как ангельская музыка. Реки Одер, Варта и Нетце (Нотець) со своими болотистыми поймами и бесчисленными каналами превратились в препятствия, благодаря которым наша оборона на угрожающих направлениях значительно укрепилась.

Советы не только не смогли продвинуться дальше, но и были вынуждены в некоторых местах отвести свои передовые отряды назад. Так и самый опасный для Берлина участок фронта, плацдарм на западном берегу Одера у города Киниц, хотя и не был полностью ликвидирован, но значительно сократился». (В ходе тяжелых боев 3 февраля – 30 марта Кюстринский плацдарм советские войска значительно расширили, кроме небольших участков северо-западнее и юго-западнее города Киниц (Кинитц), где немцы ценой огромных потерь немного потеснили советские дивизии (230, 301, 266-ю стрелковые и 89-ю гвардейскую стрелковую). Ред.)

Запись в дневнике фон Овена от 3 февраля 1945 года: «Оттепель продолжается. Нежный весенний ветерок дует на улицах Берлина, на которых повсюду усердно возводятся противотанковые заграждения и оборудуются позиции для противотанковых пушек. Страх перед русскими хотя и временно, но пока был преодолен. Да, без преувеличения можно говорить, что наступление Советов в общем и целом пока остановлено. Со всех участков фронта поступают сообщения о возрастании нашего сопротивления».

Берлин – в самую последнюю минуту – сумел еще раз спастись!

Глава 2

Красная армия на немецкой земле

В солнечный зимний день 4 февраля 1945 года в бывшем царском Ливадийском дворце в Крыму под Ялтой начинается историческая конференция. Руководители ведущих стран антигитлеровской коалиции, Уинстон Черчилль, Франклин Рузвельт и Иосиф Виссарионович Сталин встречаются здесь с целью обсудить последние приготовления к тому, чтобы как можно быстрее – и победоносно – закончить войну в Европе и Азии. Первое заседание открывает Рузвельт, который просит русских рассказать о положении на советско-германском фронте. Согласно русскому протоколу этого заседания, Сталин дает указание генералу армии Антонову исполнить просьбу своих западных союзников. После этого выступает начальник Генерального штаба:

«В период с 12 по 15 января советские войска перешли в наступление от Мемеля (Клайпеды) до Карпат на фронте в семьсот километров.

Войска генерала Черняховского атаковали Кёнигсберг.

Войска маршала Рокоссовского наступали вдоль северного берега Вислы, отрезав при этом Восточную Пруссию от Средней Германии.

Войска маршала Жукова вели наступление южнее Вислы в направлении на Познань.

Войска маршала Конева наступали в направлении на Ченстохова – Бреслау.

Войска генерала Петрова вели наступление в районе Карпат в направлении польского города Новы-Тарг.

Главный удар был нанесен фронтами Рокоссовского, Жукова и Конева на участке фронта Остроленка – Краков шириной триста километров. <…>

Когда советские войска вышли на рубеж рек Нарев и Висла (в ходе Белорусской операции летом 1944 г. – Ред.), выяснилось, что группировка противника в центральной части фронта способна оказывать чрезвычайно упорное сопротивление, так как противник понимал, что нанесенный из этого района удар привел бы наши войска кратчайшим путем в жизненно важные центры Германии.

Чтобы создать более благоприятные условия для своего наступления, советское Верховное главнокомандование решило ослабить эту центральную группировку противника.

С этой целью проводилась вспомогательная операция в направлении Восточной Пруссии и было продолжено наступление в Венгрии с направлением главного удара на Будапешт.

Направления обоих ударов оказались для немцев очень чувствительными, и они быстро отреагировали на наше наступление переброской сил на фланги за счет ослабления центрального участка фронта. Так из 24 танковых дивизий, которые стояли на нашем фронте и составляли главную ударную силу немцев, 11 танковых дивизий были направлены в Венгрию в направлении Будапешта, а 6 танковых дивизий были переброшены в Восточную Пруссию (в Курляндии стояло еще три танковых дивизии). В результате на центральном участке фронта у немцев осталось только четыре танковых дивизии.

Поставленная Верховным главнокомандованием цель была достигнута.

Соотношение сил на направлении главного удара:

На фронте от Остроленки до Кракова, то есть на направлении нашего главного удара, у противника имелось до 80 дивизий. Чтобы добиться перевеса над противником, мы сформировали следующую группировку:

Пехота – более чем двукратное преимущество (до 180 дивизий).

Артиллерия, танки и авиация – подавляющее преимущество.

В местах прорыва была сосредоточена артиллерия плотностью от 220 до 230 стволов (калибром от 76 мм и больше) на каждый километр фронта.

Наступление началось при крайне неблагоприятных погодных условиях (сильная облачность, туман), что полностью исключало использование авиации и ограничивало артиллерийское наблюдение до нескольких сот метров. <…>

Результаты наступления:

До 1 февраля, то есть за 18 дней наступления, советские войска продвинулись на направлении главного удара на расстояние до 500 километров. Таким образом, средняя скорость наступления составляла от 25 до 30 километров в сутки.

Советские войска вышли к Одеру в районе города Кюстрин [Костшин], к северу от Франкфурта-на-Одере и южнее Кюстрина и заняли силезский промышленный район.

Важнейшие коммуникации, которые связывают группировку противника в Восточной Пруссии с районами Средней Германии, перерезаны.

Тем самым кроме группировки в Курляндии (26 дивизий) была изолирована и группировка противника в Восточной Пруссии (до 27 дивизий). Часть более мелких отдельных группировок немцев полностью окружена и в настоящее время уничтожается (в районе городов Лодзь, Торн (Торунь), Познань, Шнайдемюль [Пила] и так далее, всего до 15 дивизий).

Были прорваны хорошо укрепленные оборонительные рубежи немцев в Восточной Пруссии (в направлении на Кёнигсберг и Летцен [Гижицко]).

Были разгромлены 45 немецких дивизий, причем противник понес следующие потери: пленными около 100 тысяч солдат и офицеров, погибшими около 300 тысяч человек. Всего противник потерял около 400 тысяч человек.

Предполагаемые действия противника:

Немцы будут защищать Берлин. По этой причине они постараются остановить наступление советских войск на Одере, организовав здесь оборону силами отступающих войск и резервов, которые будут переброшены сюда из Германии, Западной Европы и из Италии».

Затем следует дальнейшее перечисление войск, которые могут быть переброшены с запада на восток. При этом Антонов высказал пожелание, чтобы авиация западных держав блокировала переброску войск, парализовав работу железнодорожных узлов в Берлине и Лейпциге. В заключение он рекомендовал: «Войска союзников могли бы поскорее перейти к наступлению на Западном фронте, для чего ситуация очень благоприятна».

В тот же самый день, то есть 4 февраля 1945 года, Сталин позвонил по телефону маршалу Жукову, который в это время как раз обсуждал со своими генералами дальнейшее наступление через Одер в направлении Берлина. При этом разговоре присутствовал генерал Чуйков:

«Я сидел рядом с Жуковым, окруженным несколькими телефонными аппаратами. В разгар обсуждения зажужжал один из аппаратов. Маршала Жукова вызывал Сталин. Я оказался свидетелем этого разговора и пересказываю его по памяти.

Сталин. Где вы пропадаете? Чем вы там занимаетесь?

Жуков. Я нахожусь в штабе у генерала Колпакчи (69-я армия. – Ред.), здесь собрались все командующие армиями фронта. Мы разрабатываем план Берлинской операции.

Сталин. Вы напрасно теряете время. Сначала мы должны закрепиться на Одере и удерживать свои позиции, затем перебросить как можно больше дивизий на север, в Померанию, и вместе с Рокоссовским уничтожить вражескую группу армий «Висла».

Жуков получил приказ немедленно представить свои предложения Верховному главнокомандованию.

Маршал Жуков положил трубку телефона на рычаг, встал из-за стола, попрощался и поспешил в свой штаб. Нам стало ясно, что наступление на Берлин откладывается на неопределенное время».

На конференции в Ялте не было сказано ни слова о колоссальных технических трудностях, которые вынудили русское руководство – хотя бы и временно – остановить наступление Красной армии или же пока отказаться от проведения других операций. В связи с этим маршал Конев пишет:

«Я должен признать, что наших успехов мы смогли добиться лишь в крайне тяжелых условиях. Наши солдаты, от рядового до генерала, выполнили свой долг на грани полнейшего физического и нервного истощения. Непрерывные бои, которые начались 12 января на Висле, продолжались без перерыва до 15 февраля. За это время в рядах стрелковых дивизий осталось не более чем 4000–4500 солдат. Танковые и моторизованные соединения потеряли более половины своих машин (не только в боях, но и в результате естественного износа). (В ходе Висло-Одерской наступательной операции 12 января – 3 февраля 1945 г. безвозвратные потери советских войск составили 43 251 чел., санитарные 149 874 чел. Было потеряно 1267 танков и САУ, 374 орудия и миномета, 343 боевых самолета. Погибло также 225 польских солдат, 841 было ранено. Потери немцев только пленными 147,5 тыс., убитых не менее 300 тыс., около 1400 танков и штурмовых орудий и 14 тыс. орудий было советскими войсками захвачено. – Ред.)

Мы не могли так же быстро восстановить железнодорожные линии, как наступали. С каждым днем увеличивалось расстояние от переднего края до складов боеприпасов и горючего. Очень быстро уменьшались имевшиеся в войсках запасы боеприпасов и горючего. Хотя подразделения снабжения и старались изо всех сил, но они просто не могли доставить на фронт столько боеприпасов, амуниции и горючего, сколько требовалось войскам для наступления. Дороги были занесены снегом, а позднее, когда пришла оттепель, они превратились в непроходимые топи. <…>

Неблагоприятные погодные условия повлияли также и на действия нашей авиации. Из-за дождливой погоды почти все полевые аэродромы вышли из строя. Взлетно-посадочные полосы раскисли, и самолеты не могли с них взлететь. Аэродромы с бетонными взлетно-посадочными полосами остались в глубоком тылу, так что радиус действия базировавшихся там самолетов был недостаточным. Хотя на моем фронте было 2380 бомбардировщиков, но в день они могли выполнять в среднем не более 546 вылетов. Поскольку линия фронта протянулась на 520 километров, авиация могла выполнять только разведывательные полеты.

Слева от нас наступал 4-й Украинский фронт. Но и в дальнейшем он не добился больших успехов. 1-й Белорусский фронт, наш сосед справа, вел ожесточенные бои в Померании, а на Одере он был даже вынужден временно перейти к обороне».

На 1-м Белорусском фронте находился генерал Чуйков, командующий 8-й гвардейской армией, войска которого с 29 января вели тяжелые бои в Мезерицком укреп-районе.

«Все сильнее ощущалась нехватка боеприпасов, горючего и продуктов питания. В ходе непрерывных боев моя армия прошла более 350 километров. Чем дальше мы продвигались на запад, тем большие трудности возникали у нас. Со снабжением сложилось просто бедственное положение, как в моей армии, так и на всем фронте. Прежде всего, не хватало грузовиков, так как железнодорожное сообщение было пока еще парализовано: сначала нужно было перешить западноевропейскую колею на российскую, более широкую. Транспортные средства – гужевые повозки и грузовики – были до такой степени загружены перевозкой войск, что были просто не в состоянии обеспечить достаточный подвоз боеприпасов и продовольствия со складов, оставшихся в глубоком тылу. Уже сейчас расстояние до них составляло сотни километров. <…>

Кроме того, мы столкнулись с еще одной неожиданной трудностью, а именно с вывозом завоеванного в боях трофейного имущества и боевой техники. Во время отступления немцы бросили огромное количество собственного и вывезенного из Советского Союза имущества. Жадные глаза наших «героев тыла» загорались алчным огнем при виде захваченных складов с продовольствием, маркитантскими товарами, новенькой военной формой и снаряжением. Штабные автомобили, танки, тысячи гужевых повозок и фургонов, подвижные ремонтные мастерские и тягачи без спешки и тихо заполнялись самыми разными трофейными вещами, не имевшими ни малейшего отношения к имуществу, необходимому в бою».

Такие высказывания с советской стороны встречаются крайне редко. Но они соответствуют действительности. Красноармейца, который в конце января 1945 года вступает на немецкую землю, обуревали самые противоречивые чувства. Одним из них, несомненно, являлось желание отомстить немцам, которые четыре года назад напали на Россию, разрушили города и деревни, обращались с местным населением как с людьми низшей расы или превращали их в рабов, угоняли молодежь на Запад. А теперь, когда под ударами Красной армии немцы были вынуждены отступить из Советского Союза, повсеместно применяли тактику «выжженной земли». Сейчас, в начале весны

1945 года, кажется, что пробил час возмездия. В этом случае возмездие означало разбой, убийства, мародерство и насилие. Британский журналист Александр Верт, фронтовой корреспондент одной из американских газет, услышал от одного русского майора:

«Сближение [с женщинами] происходило обычно очень просто. Нашим солдатам было достаточно сказать «Фрау, ком», и она уже знала, что он хочет от нее… Будем откровенны. После почти четырех лет войны солдаты Красной армии совершенно изголодались в этом отношении. Для офицеров, и особенно для штабных офицеров, это не было такой уж большой проблемой, так как многие из них имели «военно-полевую жену» – секретаршу, стенографистку, медсестру или официантку. У обычного Ваньки [простого русского солдата] дела обстояли в этом отношении уже давно не так хорошо. В освобожденных русских городах кое-кому из них еще могло подвалить счастье, но большинству ничего не светило. Практически никогда не возникал вопрос, можно ли насиловать ту или иную русскую женщину.

В Польше произошел целый ряд прискорбных инцидентов, но что касается женщин, то здесь все строго следили за соблюдением дисциплины. Было очень много случаев воровства и грабежей. Наши парни сходили с ума по наручным часам, этого нельзя отрицать. Но мародерство и изнасилования в большом масштабе начались только тогда, когда наши солдаты ступили на территорию Германии. Они так изголодались в сексуальном плане, что часто приставали к женщинам в возрасте шестидесяти, семидесяти и даже восьмидесяти лет – для многих бабушек не такой уж и неприятный сюрприз. Но я вынужден согласиться с тем, что все это было просто отвратительно. Дурная слава шла особенно о казачьих и среднеазиатских частях!»

В первые недели, после того как Красная армия ступила на немецкую землю, на границе были установлены большие щиты с надписью: «Красноармеец! Сейчас ты стоишь на немецкой земле – час отмщения пробил!» Фронтовые газеты полны призывов к солдатам Конева, Жукова и Рокоссовского не забывать прошлое и теперь отплатить «ненавистным фрицам», око за око и зуб за зуб. В это время самым любимым чтением красноармейцев становятся статьи Ильи Эренбурга. Александр Верт цитирует одну из них, которая озаглавлена «Германия – белокурая ведьма»:

«Мы в Германии. Немецкие города горят, и я счастлив.

У немцев нет души. Один английский политик сказал, что немцы наши братья. Нет! Это кощунство, когда этих убийц детей причисляют к великой семье народов. <…>

Не только дивизии и армии идут на Берлин. На Берлин идут тела всех невинных жертв из братских могил, из траншей и рвов. Капустные поля Майданека и деревья Витебска, на которых немцы вешали свои несчастные жертвы, сапоги и ботинки погибших в газовых камерах Майданека и расстрелянных мужчин, женщин и детей – все они тоже идут на Берлин. Смерть стучится в двери на Йоахим-Сталерштрассе, на Кайзераллее, на Унтер-ден-Линден и на всех других проклятых улицах этого проклятого города.

Мы установим в Берлине виселицы. Ледяной ветер рыщет по длинным улицам Берлина. Но не ветер – ужас гонит немцев и немок на запад. <…>

Восемьсот лет тому назад литовцы и поляки говорили: «Мы умрем, и на небе мы будем мучить немцев, как они мучили нас здесь, на земле…»

Сейчас наши регулировщики стоят возле замков Тевтонского ордена в Алленштейне, в Остероде, в Мариенбурге.

Мы ничего не забудем. Мы идем по Померании, а перед нашими глазами разоренная, окровавленная Белоруссия. <…>

Некоторые говорят, что немцы на Рейне лучше, чем немцы на Одере. Не знаю, стоит ли останавливаться на таких нюансах. Немцы повсюду немцы. Немцы наказаны, но недостаточно. Они наказаны, но не все. Они все еще в Берлине. Фюрер еще стоит, вместо того чтобы висеть. Фрицы [так русские называли немцев] еще бегут, а не лежат. Кто сможет теперь остановить нас? Генерал Модель? Одер? Фольксштурм? Нет, Германия, слишком поздно. Кружитесь, горите, войте смертным воем – настала расплата».

Капитан Григорий Климов из штаба 1-го Белорусского фронта тоже интересуется проблемой расплаты:

«Я часто задумываюсь о вине и отмщении, о критериях преступления и возмездия – где заканчивается справедливое возмездие и начинается преступление? Кто смог бы хладнокровно смотреть на мертвое тело молодой женщины, лежащее в кювете, нижняя часть тела обнажена, между ног торчит бутылка из-под пива? По шоссе бесконечными рядами проходят войска. Все видят труп в кювете, большинство отворачивается, но никому не приходит в голову убрать его. Труп женщины лежит у дороги как символ. Символ – чего?

Вокруг столько жестокости, бессмысленной жестокости. Позже немцы возмутятся до глубины души, вспоминая эти зверства. Пусть они потребуют отчета у Бога! Ведь сказано же в Библии о воздаянии за гордыню.

Когда немцам напоминают о миллионах и миллионах русских военнопленных, которые были замучены до смерти в Германии, они находят много оправданий этому и приводят объективные причины. Но признают ли они этот факт как таковой? Да, им приходится сделать это. Миллионы русских должны были работать в Германии как рабы – это верно? Да, это верно! Скажут: была война и право победителя, – сегодня тоже идет война, а победители мы. Да – мы!

Простой русский солдат в глубине души убежден в том, что в войне виноваты немцы. Он не политик с сигарой во рту, он не думает о кознях Коминтерна [Коммунистического интернационала] или о борьбе Германии за мировые рынки и за «жизненное пространство». Он думает о своем сожженном доме, о своей жене, угнанной в Германию, о своих детях, которые умерли с голоду.

Я бы очень хотел опять – как было до войны – видеть в каждом немце честного человека, которому я мог бы пожать руку. Но факты, эти проклятые факты. Нужно иметь гражданское мужество, чтобы не упустить их из виду. У меня нет сил проклинать или оправдывать. Пусть Бог сам решит!»

Во время немецкой контратаки на Крагау (Восточная Пруссия) погиб офицер-артиллерист Юрий Успенский. У убитого нашли рукописный дневник, который был передан в компетентные германские органы. Позже этот дневник вместе с другими трофейными документами попал к американцам в Вашингтон. Ниже приведено несколько страниц из этого дневника:

«24 января 1945 года. Гумбиннен (ныне Гусев. – Ред.). – Мы прошли через весь город, который относительно не пострадал во время боя. Некоторые здания полностью разрушены, другие еще горят. Говорят, что их подожгли наши солдаты. В этом довольно большом городке на улицах валяется мебель и прочая домашняя утварь. На стенах домов повсюду видны надписи: «Смерть большевизму». Таким образом фрицы пытались проводить агитацию среди своих солдат. <…> Вечером мы разговаривали в Гумбиннене с пленными. Это оказались четыре фрица и два поляка. По всей видимости, настроение в германских войсках не очень хорошее, они сами сдались в плен и сейчас говорят: «Нам все равно где работать – в Германии или в России».

Мы быстро добрались до Инстербурга (ныне Черня-ховск. – Ред.). Из окна машины можно видеть ландшафт типичный для Восточной Пруссии: дороги, обсаженные деревьями, деревни, в которых все дома покрыты черепицей, поля, которые для защиты от скота обнесены заборами из колючей проволоки. Инстербург оказался больше, чем Гумбиннен. Весь город все еще в дыму. Дома сгорают дотла. <…> Через город проходят бесконечные колонны солдат и грузовиков: такая радостная картина для нас, но такая грозная для врага. Это возмездие за все, что немцы натворили у нас. Теперь уничтожаются немецкие города, и их население наконец-то узнает, что это такое: война!

Мы едем дальше по шоссе на легковушке штаба 11-й армии в сторону Кёнигсберга (ныне Калининград. – Ред.), чтобы отыскать там 5-й артиллерийский корпус. Шоссе полностью забито тяжелыми грузовиками. Встречающиеся на нашем пути деревни частично сильно разрушены. Бросается в глаза, что нам попадается очень мало подбитых советских танков, совсем не так, как это было в первые дни наступления.

По пути мы встречаем колонны гражданского населения, которые под охраной наших автоматчиков направляются в тыл, подальше от фронта. Некоторые немцы едут в больших крытых фургонах. Подростки, мужчины, женщины и девушки идут пешком. На всех хорошая одежда. Вот было бы интересно поговорить с ними о будущем. Вскоре мы останавливаемся на ночлег. Наконец-то мы попали в богатую страну! Повсюду видны стада домашнего скота, который бродит по полям. Вчера и сегодня мы варили и жарили по две курицы в день. В доме все оборудовано очень хорошо. Немцы оставили почти весь свой домашний скарб. Я вынужден еще раз задуматься о том, какое же большое горе несет с собой эта война. Она проходит огненным смерчем по городам и деревням, оставляя позади себя дымящиеся руины, искореженные взрывами грузовики и танки и горы трупов солдат и мирных граждан. Пусть же теперь и немцы увидят и почувствуют, что такое война! Сколько горя еще есть в этом мире! <…> Я надеюсь, что Адольфу Гитлеру осталось недолго ждать приготовленной для него петли. <…>

26 января 1945 года. Петерсдорф под Велау. – Здесь, на этом участке фронта наши войска находились в четырех километрах от Кёнигсберга. <…> 2-й Белорусский фронт вышел под Данцигом к морю. Таким образом, Восточная Пруссия полностью отрезана. Собственно говоря, она уже почти в наших руках. Мы проезжаем по Велау. Город еще горит, он полностью разрушен. Повсюду дым и трупы немцев. На улицах можно видеть много брошенных немцами орудий и трупов немецких солдат в сточных канавах. Это знаки жестокого разгрома германских войск. Все празднуют победу. Солдаты готовят еду на костре. Фрицы все бросили. На полях бродят целые стада домашнего скота. В уцелевших домах полно отличной мебели и посуды. На стенах можно видеть картины, зеркала, фотографии. Очень многие дома были подожжены нашей пехотой. Все происходит так, как говорится в русской пословице: «Как аукнется, так и откликнется!» Немцы поступали так в России в 1941 и 1942 годах, и вот теперь в 1945 году это отозвалось эхом здесь, в Восточной Пруссии.

Я вижу, как мимо провозят орудие, накрытое вязаным пледом. Неплохая маскировка! На другом орудии лежит матрас, а на матрасе, закутавшись в одеяло, спит красноармеец. Слева от шоссе можно наблюдать интересную картину: там ведут двух верблюдов. Мимо нас проводят пленного фрица с перевязанной головой. Разгневанные солдаты кричат ему в лицо: «Ну что, завоевал Россию?» Кулаками и прикладами своих автоматов они подгоняют его, толкая в спину.

27 января 1945 года. Деревня Штаркенберг. – Деревня выглядит очень мирно. В комнате дома, где мы остановились, светло и уютно. Издали доносится шум канонады. Это идет бой в Кёнигсберге. Положение немцев безнадежно. <…> И вот приходит время, когда мы сможем рассчитаться за все. Наши обошлись с Восточной Пруссией не хуже, чем немцы со Смоленской областью. Мы всей душой ненавидим немцев и Германию. Например, в одном из домов деревни наши ребята видели убитую женщину с двумя детьми. И на улице часто можно видеть убитых штатских. Немцы сами заслужили такие зверства с нашей стороны, ведь это они начали первыми так вести себя по отношению к гражданскому населению оккупированных областей. Достаточно только вспомнить Майданек и теорию сверхчеловека, чтобы понять, почему наши солдаты с таким удовлетворением приводят Восточную Пруссию в такое состояние. Конечно, невероятно жестоко убивать детей, но немецкое хладнокровие в Майданеке было в сто раз хуже. К тому же немцы прославляли войну! <…>

28 января 1945 года. – До двух часов ночи мы играли в карты. Дома были [немцами] брошены в хаотичном состоянии. У немцев было очень много всякого имущества. Но сейчас все валяется в полнейшем беспорядке. <…> Мебель в домах просто отличная. В каждом доме полно самой разной посуды. Большинство немцев жило совсем неплохо. <…> Война, война – когда же ты закончишься? Вот уже три года и семь месяцев продолжается это уничтожение человеческих жизней, результатов человеческого труда и памятников культурного наследия. Пылают города и деревни, исчезают сокровища тысячелетнего труда. А ничтожества в Берлине стараются изо всех сил, чтобы как можно дольше продолжать эту единственную в своем роде битву в истории человечества. Поэтому и рождается ненависть, которая изливается на Германию. <…>

1 февраля 1945 года. – В деревне мы видели длинную колонну современных рабов, которых немцы согнали в Германию изо всех уголков Европы. <…> Наши войска вторглись широким фронтом в Германию. Союзники тоже наступают. Да, Гитлер хотел сокрушить весь мир. Вместо этого он сокрушил Германию. <…>

2 февраля 1945 года. – Мы прибыли в Фухсберг. Наконец-то мы добрались до места назначения – до штаба 33-й танковой бригады. От красноармейца из 24-й танковой бригады я узнал, что тринадцать человек из нашей бригады, среди них и несколько офицеров, отравились. Они выпили спирта-денатурата. Вот к чему может привести любовь к алкоголю! По дороге мы встретили несколько колонн немецких гражданских лиц. В основном женщин и детей. Многие несли своих детей на руках. Они выглядели бледными и испуганными. На вопрос, не немцы ли они, они поспешили ответить «Да». На их лицах лежала явная печать страха. У них не было причин радоваться тому, что они немцы. При этом среди них можно было заметить и вполне симпатичные лица.

Вчера вечером солдаты дивизии рассказали мне о некоторых вещах, которые никак нельзя одобрить. В доме, где находился штаб дивизии, ночью были размещены эвакуированные женщины и дети. Туда стали один за другим приходить пьяные солдаты. Они выбирали себе женщин, отводили их в сторону и насиловали. На каждую женщину приходилось по несколько мужчин. Солдаты рассказывали, что были изнасилованы и совсем юные девочки, которым было по 13–15 лет. О, как же они сопротивлялись! <…>

Такое поведение никак нельзя одобрить. Мстить, конечно, надо, но не собственным членом, а оружием. Еще как-то можно понять тех, у кого немцы убили их близких. Но изнасилование юных девочек – нет, это невозможно одобрить! По моему мнению, командование скоро должно положить конец таким преступлениям, а также ненужному уничтожению материальных ценностей. Например, солдаты ночуют в каком-нибудь доме, утром они уходят и поджигают дом или безрассудно разбивают зеркала и ломают мебель. Ведь ясно же, что все эти вещи однажды будут перевезены в Советский Союз. Но пока здесь живем мы и, неся солдатскую службу, будем жить и впредь. Такие преступления только подрывают мораль солдат и ослабляют дисциплину, что ведет к снижению боеспособности».

Не только в Восточной Пруссии, но и на других участках огромного фронта солдаты Красной армии переживали нечто подобное. «Мы пришли с Востока», так называется книга, изданная в Южной Америке, в которой Борис Ольшанский, боец армии Жукова, вспоминает военные годы:

«Первый немецкий городок на нашем пути. Его улицы забиты нашими солдатами. Кругом толпится народ. На тротуарах и на добротных мощеных улицах валяются выброшенные из домов пуховые одеяла, разнообразная мебель и велосипеды. Множество сломанных велосипедов громоздится на шоссе, ведущем к Одеру. Наши бойцы берут велосипед, садятся на него, нажимают на педали и со всего разгона врезаются в бордюр, а потом бросают велосипед – подумаешь, это же был немецкий велик! <…> Толпа солдат запрудила все улицы. Это выглядело так, словно здесь собрались представители всех родов войск. Здесь можно было встретить пехотинцев, танкистов, саперов, бойцов этапной службы – санитаров и так далее.

«Ты здесь по приказу? – спрашиваю я какого-то сержанта-связиста. – Сколько дней ты уже в этом городе?»

«Да уже третью неделю!» – отвечает он.

«А где твоя часть?»

«А черт ее знает! Некоторые из наших парней тоже здесь!»

«Да это же дезертирство!»

«Какое еще дезертирство? Все так делают!»

Борис Ольшанский прибыл в 5-ю ударную армию, в ту армию, передовые отряды которой вышли на правый берег Одера и даже сумели захватить на левом берегу плацдарм.

«Одер был покрыт льдом, и 8 февраля наш плацдарм уже достигал глубины в десять километров. Если бы у нас были танки, городок Врицен был бы наверняка взят. К сожалению, мы не получили подкрепления. Детали прежде так хорошо работавшего механизма начали выходить из строя. «Иволга, Иволга, ответь! Иволга!» – разносился отчаянный вызов штабного радиста. Ответа приходилось ждать долго. Задерживалась даже передача боевых приказов. Одновременно куда-то пропадала пехота, артиллерия и базы снабжения, которые были нам так необходимы. Выведенный из равновесия этими неурядицами, раздосадованный командующий 5-й ударной армией, генерал-лейтенант Николай Берзарин, сам отправился на поиски. Когда он нашел солдат, то сразу поснимал всех командиров и схватился за пистолет. Что ему оставалось делать? Пристрелить их собственной рукой? Но какой смысл был бы в этом? Собственно говоря, виновные были не так уж и виноваты… <…> В разговоре с глазу на глаз с начальником штаба он бросил однажды в сердцах: «Нельзя же одновременно гнаться за двумя зайцами – мстить и воевать. Армия разваливается к чертовой матери!»

Наше наступление захлебнулось. Противник, который правильно оценил сложившееся положение, бросил в бой свои слабые резервы и отбил городки Ной-Барним и Ортвиг и попытался сбросить нас в Одер. Немцы кричали нам по-русски: «Вы больше не продвинетесь вперед ни на шаг! Отправке домой посылок пришел конец!»

Наш плацдарм начал таять на глазах…» (На этом участке плацдарма немцы действительно немного, на 2–5 км, продвинулись к реке, однако на остальных, южнее, в ходе тяжелых боев Кюстринский плацдарм был существенно увеличен. – Ред.)

Ольшанский хорошо информирован и о положении дел в других армиях. Он даже знает о шифровке генерала Берзарина заместителю командующего 1-м Белорусским фронтом Василию Соколовскому, из которой следует, что:

«<…> 30 процентов личного состава первого эшелона 5-й ударной армии были бесконтрольны и не подчинялись приказам. В 8-й гвардейской армии 25 процентов воинских частей не выполнили приказ занять новый участок боевых действий. Примерно так же обстояли дела и в других армиях. Хаос не обошел стороной даже штаб фронта. Даже разные отделы снабжения войск и интендантства во многих случаях не могли сказать, куда запропастились колонны с боеприпасами, вооружением и продуктами питания.

Несколько примеров наглядно показывают, какая обстановка сложилась в некоторых боевых частях:

После взятия Шверина (мелкий населенный пункт, одноименный с городом в Передней Померании. Ныне это польский городок Сквежина на реке Варта у места впадения слева р. Обра. – Ред.) 3-я танковая бригада отказалась выполнять приказ немедленно наступать на Ландеберг (ныне Гожув-Велькопольски. – Ред.) – Хоенвальде. Несмотря на попытки командиров навести порядок, солдаты без разрешения покинули свои танки и устроили всеобщую дикую пьянку. Бригада самовольно оставалась в Шверине вплоть до 8 февраля.

Солдаты и офицеры 63-й истребительной авиаэскадрильи бродили в поисках трофеев по окрестностям Ландсберга. Недолго думая они просто избили своего командира полка.

В городке Швибус самовольно оставались 373-я артиллерийская бригада, 185-й и 187-й стрелковые полки и 68-й полевой госпиталь.

15 февраля 1945 года в штабе 1-го Белорусского фронта состоялось заседание военного совета фронта под председательством Жукова. Стали известны случаи самоубийства командиров нескольких полков, которые предпочли скорее покончить с собой, чем массовыми репрессиями в войсках еще больше обострить сложившееся положение. По предложению генерала Соколовского, который получил поддержку и от Ставки, было решено не форсировать Одер сейчас, а перенести эту операцию на весну, как это и было предусмотрено соглашениями с союзниками по антигитлеровской коалиции. Одновременно были предприняты меры, целью которых являлось восстановление дисциплины и повышение боеготовности войск. Уже захваченные плацдармы на западном берегу Одера необходимо было удержать любой ценой. На этом же заседании стали достоянием гласности похожие эксцессы, неповиновение командирам и отказы выполнять приказ, имевшие место в частях 2-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов».

Приказы следовали один за другим. Энергичными действиями и жесткими мерами, а также разъяснительной и агитационной работой надо было нормализовать положение не только в тылу, но и на фронте. Этой цели служили в том числе и такие листовки, как, например, эта:

«Солдаты, сержанты и офицеры!

В последнее время имел место целый ряд случаев, когда наши бойцы отравились трофейными продуктами питания и алкоголем.

Красноармеец Петров из подразделения старшего лейтенанта Климеца обнаружил в одном из населенных пунктов оставленный немцами спирт. Климец вместе со своими товарищами выпил этот спирт. Все шесть человек, принимавшие участие в попойке, отравились и, несмотря на оказанную врачебную помощь, умерли в страшных муках.

В подвале одного дома солдаты Тишков, Мартов и Голубев нашли жестяную банку с жидкостью. Предположив, что это какой-то алкогольный напиток, солдаты выпили содержимое. На следующий день они почувствовали себя плохо. Их доставили в госпиталь, где они вскоре скончались.

Группа солдат из подразделения офицера Никифорова нашла бочку с жидкостью, которая, судя по запаху, могла быть спиртом. Один из солдат попробовал этот напиток. Как только остальные увидели, что употребление этой жидкости не вызвало никаких болезненных явлений, они последовали его примеру. Однако позже выяснилось, что жидкость была отравлена, и все семнадцать бойцов, которые пили ее, скончались в течение двух дней с явными признаками отравления.

Почему же все эти солдаты погибли так бессмысленно и бесполезно?

Только потому, что они стали жертвой своей неосторожности и своего легкомыслия и попались на уловку коварного и подлого врага.

Немецко-фашистские оккупанты отступают под мощными ударами нашей славной Красной армии и вынуждены оставлять свои фамильные разбойничьи замки. Так как германские чудовища не в состоянии остановить сокрушительный напор победоносной Красной армии, они прибегают к самым подлым, низким и чудовищным методам ведения войны, как, например, отравление алкогольных напитков, питьевой воды и продуктов питания. Германские изверги ожидают, что таким образом им удастся вывести из строя наших солдат и офицеров, нанести потери Красной армии и ослабить ее.

Некоторые солдаты из-за своей собственной неосторожности и небрежности, из-за отсутствия дисциплины и своего легкомыслия стали жертвой коварных методов врага и погибли.

Боец, помни об этом!

Ни в коем случае не пей трофейные жидкости без разрешения врача. Не дай ввести себя в заблуждение, даже если у жидкости будет знакомый запах и безобидный вид! Вино, спирт и водка могут содержать смертельные яды!

Не употребляй самовольно в пищу трофейные продукты питания – в них часто содержится опасный для жизни яд.

При обнаружении трофейных продуктов и напитков немедленно сообщи об этом офицеру!

Предостерегай неопытных товарищей! Этим предостережением ты сохранишь им жизнь!

Постоянно помни об опасности отравления! Запомни, что действие некоторых ядов проявляется не сразу. Некоторые из них действуют на организм человека медленно. Поэтому очень тяжело, а иногда просто невозможно своевременно распознать отравление и, следовательно, помочь. Того, кто отравился, ожидает мучительная смерть.

Офицеры!

Стойте на страже жизней своих солдат! Неустанно заботьтесь об укреплении бдительности среди ваших подчиненных, строго следите за тем, чтобы никто не употреблял в пищу непроверенные трофейные продукты и напитки.

Давайте не оставим подлому врагу ни малейшей возможности вредить нам и травить наших людей. Ответим немецко-фашистским завоевателям на их подлость сокрушительными ударами!

Повысим бдительность!

Политуправление 2-го Белорусского фронта»

Большие потери советских войск, трудности, связанные с транспортом, отсутствие достаточного снабжения войск, деморализация войск пораженческой пропагандой в собственных рядах (здесь автор уже не преувеличивает, а сочиняет. – Ред.), а также не в последнюю очередь стратегические соображения вынудили Красную армию остановиться в 70—100 километрах от Берлина. Два десятилетия спустя это для непосвященных необъяснимое решение стало предметом яростной критики тогдашнего русского Верховного главнокомандования. Не только на Западе, но и на Востоке многие авторы в своих работах о битве за Берлин до сих пор задаются вопросом, была ли обоснованной эта остановка русского наступления на столицу германского рейха в феврале 1945 года. Два известных российских военных историка, оба ветераны Великой Отечественной войны, дают на этот вопрос обоснованный ответ, базирующийся на информации, полученной от военачальников, принимавших непосредственное участие в битве за Берлин, а также на материалах из военных архивов, ответ, который отличается объективностью и открытостью:

«Верховное главнокомандование вермахта уже в январе 1945 года приняло решение перейти в контрнаступление по сходящимся направлениям: из Восточной Померании на юго-восток и из Силезии на северо-восток. Цель контрнаступления немцев заключалась в том, чтобы уничтожить войска 1-го Белорусского фронта, которые вышли к Одеру. Но когда выяснилось, что сил, необходимых для претворения этого решения в жизнь, недостаточно, тогда было решено нанести контрудар из района Штаргарда (ныне Старгард-Щециньски. – Ред.) в Померании на Пиритц (ныне Лозице. – Ред.). <…>

Подготовка контрудара началась в конце января, то есть в то время, когда войска 1-го Белорусского фронта вышли к Одеру, а между 1-ми 2-м Белорусскими фронтами образовалась брешь шириной 160 километров.

Немецкая группировка в Восточной Померании охватывала с севера сильно растянутый и слабо прикрытый фланг 1-го Белорусского фронта и представляла для него серьезную опасность. Ввиду этой угрозы советское Верховное главнокомандование, правильно оценив сложившееся положение, пришло к выводу, что нельзя наступать на Берлин до тех пор, пока не уничтожена группировка противника в Восточной Померании.

Немецкий контрудар действительно начался. Войска 47-й армии (а также 61, 1 и 2-й гв. танковых и 3-й ударной армий. – Ред.) 1-го Белорусского фронта отражали атаки противника юго-западнее (и восточнее. – Ред.) Штаргарда с 16 по 20 февраля. Хотя они и остановили немецкую 11-ю армию (с 25 февраля 3-я танковая армия. – Ред.), однако им не удалось полностью устранить опасность, грозящую с севера. Поэтому в Восточной Померании надо было провести специальную крупную операцию силами двух фронтов, чтобы разгромить группу армий «Висла». 2-й Белорусский фронт не мог в одиночку устранить угрозу со стороны немецкой группировки в Восточной Померании.

В начале февраля 2-й Белорусский фронт передал войска своего правого фланга… 3-му Белорусскому фронту, в составе которого они приняли участие в операциях против немецкой группировки в Восточной Пруссии, прижатой к побережью Балтийского моря.

Войска центра и левого фланга 2-го Белорусского фронта… вышли к этому времени на рубеж залива Фришес-Хафф – Ногат (притока Вислы) – Висла – Грауденц (Грудзендз) – Ратцебур (совр. Оконек). 8 февраля Ставка отдала приказ 2-му Белорусскому фронту разгромить группировку противника в Восточной Померании и тем самым устранить опасность, грозившую 1-му Белорусскому фронту с севера.

Это означало, что четыре ослабленные армии, которые в ходе продолжительных и упорных боев в Восточной Пруссии уже понесли большие потери, должны были уничтожить сильную группировку противника. Средняя численность дивизий в этих армиях составляла не более 3–4 тысяч человек. На весь фронт приходилось 297 исправных танков, время на подготовку операции не было предоставлено. Несмотря на это, 10 февраля войска 2-го Белорусского фронта перешли в наступление и к 20 февраля в ходе ожесточенных боев смогли продвинуться вперед на 40–60 километров. Однако та задача, которую перед ними поставила Ставка, так и не была выполнена».

Проводится перегруппировка войск. В операциях в Восточной Померании принимают участие и войска армий маршала Жукова.

«В операциях в Восточной Померании приняли участие девять общевойсковых (в т. ч. 1-я польская) армий, две танковые и две воздушные армии, один отдельный танковый и один механизированный корпуса, а также один кавалерийский корпус 1-го и 2-го Белорусских фронтов. <…>

Только после уничтожения группировки противника в Восточной Померании стало возможным проведение Берлинской операции. Оперативная пауза перед наступлением на столицу гитлеровского рейха была вполне оправданна и целесообразна».

Наконец, существовал еще один компонент, который играл известную роль в связи с чрезвычайно осторожным продвижением Сталина по направлению к Берлину. Как известно, за последние сорок лет уже дважды русские армии во время их наступления на запад были остановлены, разгромлены и обращены в бегство, так как имели недостаточное фланговое прикрытие. В августе 1914 года русский генерал Павел Ренненкампф проиграл битву под Танненбергом (под Танненбергом была разбита 2-я армия Самсонова, а Ренненкампф (1-я армия) только поспособствовал этому своей медлительностью и др. – Ред.), а в 1920 году это произошло с Конной армией Буденного, которая стояла у самых ворот Варшавы, но была вынуждена отступить. (Буденный со своей 1-й Конной наступал на Львов, затем на Замостье. Под Варшавой потерпел поражение Западный фронт Тухачевского (члены Реввоенсовета фронта Уншлахт и Дзержинский). – Ред.) Победа Красной армии, до которой было рукой подать, ускользнула только потому, что у Конармии отсутствовало обеспечение флангов. Сталин, который в то время сам принимал участие в этих операциях в качестве политкомиссара, видимо, тоже несет вину за эти упущения. (Сталин и Берзин были членами Реввоенсовета Юго-Западного фронта Егорова, который наступал на Львов. – Ред.) Поэтому стоит ли удивляться, что теперь, во время нового наступления на запад, перед вратами Берлина, маршал (и Верховный главнокомандующий) действовал с чрезвычайной осторожностью? К тому же он сам был не до конца информирован о том, насколько еще сильна германская армия. Сталин был убежден в том, что немцы будут действовать точно так же, как он в 1941 году под Москвой, когда бросил на защиту своей столицы все силы, которые удалось мобилизовать в его огромной империи, чтобы добиться перелома в войне, что и произошло. По мнению Сталина, так же должен был действовать сейчас и Гитлер, так как он остановил свои наступательные операции на Западном фронте, чтобы сосредоточить в районе Берлина все имеющиеся у него силы. Тем более что британские и американские разведки еще в начале февраля 1945 года обращали внимание Москвы на то, что немецкая переброска войск с запада на восток происходит только с целью провести крупномасштабную операцию «Клещи» против русских войск, вторгшихся на территорию Германии. В этой связи интересно процитировать самого Сталина, который в своем письме с грифом «лично» и «секретно» от 7 апреля 1945 года «Президенту, господину Ф. Рузвельту» пишет:

«В феврале этого года генерал Маршалл дал ряд важных сообщений Генеральному штабу советских войск, где он на основании имеющихся у него данных предупреждал русских, что в марте месяце будут два серьезных контрудара немцев на Восточном фронте, из коих один будет направлен из Померании на Торн [Торунь], а другой – из района Моравска Острава [Острава] на Лодзь. На деле, однако, оказалось, что главный удар немцев готовился и был осуществлен не в указанных выше районах, а в совершенно другом районе, а именно в районе озера Балатон, юго-западнее Будапешта. Как известно теперь, в этом районе немцы собрали до 35 дивизий, в том числе 11 танковых дивизий. Это был один из самых серьезных ударов за время войны, с такой большой концентрацией танковых сил. Маршалу Толбухину удалось избежать катастрофы… между прочим, потому, что мои информаторы раскрыли, правда, с некоторым опозданием, этот план главного удара немцев и немедленно предупредили о нем маршала Толбухина».

Таким образом, командование Красной армии сначала направило основные усилия на обеспечение флангов и проявило особую заботу в деле снабжения и доукомплектования фронтовых частей, понесших в последнее время немалые потери. Берлин получает передышку, которая продлится ровно шесть недель.

Глава 3

Берлин – фронтовой город

В то время как Красная армия остановилась на Одере, армады бомбардировщиков западных союзников день и ночь совершали налеты на столицу германского рейха. В период с 1 февраля по 21 апреля Берлин пережил не менее 83 крупных воздушных налетов. В своей книге «Весна 45-го» Карл Фридрих Бори описывает, как же работали в таких условиях берлинцы: «Сотрудники фирмы бегом спускались в подвал, чтобы принести наверх свои бумаги и пишущие или счетные машинки, но когда раздавался сигнал воздушной тревоги, им приходилось вскоре снова мчаться в бомбоубежище, прихватив с собой самое необходимое. <…> Само собой разумеется, среди сотрудников еще оставались очень добросовестные люди. При этом я встречал некоего начальника отдела, который продолжал работать даже в бомбоубежище, пытаясь заключить сделку с какой-то фирмой в Эстонии, хотя эта страна уже перестала существовать. Отдел Востока продолжал переписку с деловыми партнерами в Иране, которые уже давно находились за линией фронта».

Датский журналист Якоб Кроника так описывает повседневную жизнь Берлина в эти дни:

«Американский бомбардировщик упал на угловой дом в центре Берлина. Этот дом уже был сильно разрушен при бомбежке. От него осталось лишь несколько полуразрушенных боковых стен: они доходили где-то до уровня второго этажа. Все остальное представляло собой кучу развалин. Когда-то на углу этой улицы находился большой и фешенебельный цветочный магазин. <…>

И вот теперь на почерневших от дыма и покрытых пылью руинах цветочного магазина лежал американский бомбардировщик. Прохожие останавливались, чтобы получше рассмотреть сбитый самолет. Со знанием дела они отмечали, что, видимо, бомбардировщик получил совсем незначительные повреждения, иначе бы он не сохранился в таком относительно хорошем состоянии!

На обломках самолета лежал один из членов экипажа. Странно, но это выглядело почти так, словно мертвый летчик не был даже ранен во время боя. Однако, возможно, это объяснялось только тем, что на нем был прочный, застегнутый на все молнии лётный комбинезон.

Пилот лежал на спине. Одна рука была неестественно вывернута и торчала вверх. Лицо летчика было совершенно черным.

Неожиданно откуда-то появился мальчишка лет десяти – двенадцати. Этот юный берлинец осторожно вскарабкался на руины цветочного магазина. Никто из прохожих даже не обратил на него внимания. <…>

Что же задумал этот берлинский сорванец? Поглядывая по сторонам, мальчишка осторожно приблизился к мертвому пилоту. <…> Он попытался – насколько это было возможно – спрятать свою добычу. Бросив быстрый взгляд на людей, стоявших внизу на улице, он замер в нерешительности. Никто из стоявших внизу прохожих все еще не произнес ни слова. Тогда паренек начал осторожно спускаться вниз. Едва его маленькие ноги в рваных башмаках коснулись тротуара, как он, прижав свою добычу к груди, со всех ног бросился прочь.

– Он взял парашют! – крикнул какой-то мужчина.

– Стой, парень! – раздался голос из толпы.

– Это же запрещено строго-настрого…

– Да пусть он бежит, – заметила миловидная юная девушка. – Пусть его мать порадуется красивому шелку…»

Этот датский журналист встречал на улицах Берлина и других детей.

«Вблизи старой помпы на разбитых рельсах стоят поврежденные во время бомбежек трамваи. В них выбиты все стекла. В корпусе видны отверстия от пуль и многочисленные вмятины. На земле валяются обрывки контактных проводов.

Две маленькие девочки ползают на подножках вагонов. Одна из них держит в руках потрепанную куклу. Себе на голову она повязала платочек, точно так же, как это обычно делают женщины в России и Польше. Другая девочка раздобыла где-то кусок грязной простыни: это у нее фартук, который доходит ей почти до пальцев босых ног. У обеих девочек очень серьезные лица. Слишком серьезные. Дело в том, что они играют. Но что же это за игра?

– Я беженка с Востока, а она из НСФ [NSY – национал-социалистическая народная благотворительность], – охотно поясняет маленькая мама с куклой, когда я обращаюсь к подружкам. – Здесь, в этом трамвае, раздают пищу беженцам на вокзале: там меня и моего ребенка накормят. Мы уже двадцать два дня ничего не ели… А на другом трамвае мы хотим поехать в Тюрингию. Там нам дадут новый домик. С садиком. И там не бывает воздушной тревоги. И русские туда никогда не придут. А потом наш папочка вернется с войны…

– Тогда, наверное, и твоя мамочка тоже поедет с тобой в Тюрингию? – прерываю я маленькую «беженку».

– Мамочка? – переспрашивает малышка протяжно. На какое-то время она замолкает. Потом с грустью в голосе говорит: – Нет, мамочка пропала, когда нас везли на поезде…

– Ее маму расстреляли, – поясняет ее подружка».

И это тоже Берлин в конце февраля 1945 года.

«Потрясающая сцена на Фоссштрассе. Из развалин универмага «Вертхайм» выбегает какая-то женщина. Она кричит и размахивает руками. Создается впечатление, что она пьяная. Но на самом деле она сошла с ума. Она приближается к входу в рейхсканцелярию. За ней бежит полицейский.

«Мой мальчик мертв! Мой мальчик мертв! Я должна поговорить с фюрером!» – кричит несчастная.

Полицейский крепко держит ее за руки. Какого-то солдата посылают на Линксштрассе, чтобы раздобыть автомобиль. Со всех сторон сбегаются люди. Они стоят с бледными растерянными лицами и смотрят на женщину, которая снова и снова тщетно пытается вырваться из рук полицейского.

«Вы забрали у меня моего мальчика! – осипшим голосом кричит она. – Пропустите меня к фюреру…»

Вскоре подъезжает автомобиль. Женщину увозят. Куда? В тех немногих берлинских больницах, которые пощадил град бомб, нет мест для новых пациентов: они и без того переполнены».

Уехать или остаться? – этим вопросом задавались многие берлинцы в феврале 1945 года. У них еще были возможности бежать из столицы рейха на запад или на юг. Публицист Маргарет Бовери тоже стояла перед такой проблемой:

«Сегодня в первой половине дня приходила Зета, после обеда Элисбет, вчера во второй половине дня у меня были Хильдегард фон Вебер, Калли фон Ден, фрау Хольстен: нам надо было многое обсудить. Всех мучает один вопрос: уехать или остаться? Большинство из нас за то, чтобы остаться. Хильдегард фон Вебер, как истинный детский врач, устроила у меня своего рода заседание, на котором нам предстояло обсудить вопрос, стоит ли нам оставаться в Берлине или все-таки лучше уехать до прихода русских в Южную или Западную Германию.

Я никогда не забуду эту вторую половину дня, когда у меня в доме разгорелась жаркая дискуссия, так как я впервые видела реакцию людей, которые уже однажды пережили вступление русских войск. Дело в том, что здесь же присутствовала и одна прибалтийка, умная женщина, доцент университета, преподававшая естественные науки.

Я пыталась просчитать все возможности, которые могли возникнуть у нас в ближайшем будущем. После моей поездки через весь Советский Союз на Транссибирском экспрессе летом 1940 года и после многочасового ожидания в открытом поле на пограничном переходе на границе с занятой русскими Внешней Монголией (после образования в 1921 году Монгольской Народной Республики Советская Россия (с 1922 г. СССР) согласно договору с правительством Монголии взяла на себя обязательства по защите страны от внешних посягательств. – Ред.) мне стало ясно, что неотъемлемой частью советской системы является герметичное закрытие всех границ. <…> Несмотря на это, я была убеждена, что, по крайней мере, в самом начале Берлин не будет изолирован так строго и что, если русские нам не понравятся, все равно будет возможность покинуть Берлин через разрушенные пригороды или с помощью подкупа. Но когда я только начала говорить: «Представьте себе, русские заняли город…» – прибалтийка тотчас перебила меня своим высоким, прерывающимся от волнения голосом: «Если придут русские… да я не могу себе такое даже вообразить! Такое трудно себе даже представить!»

Из моих бесед с жителями Померании и Силезии я сделала тогда следующий вывод: мы, южные немцы, никогда в своей истории не соприкасавшиеся с русскими, относились к ним намного более непредвзято, чем ост-эльбские юнкера, которые в течение столетий постоянно боролись с русскими за раздел наследства» (Польши. – Ред.).

Хотя армия Сталина еще стояла под Берлином, казалось, что русские уже в столице рейха. Такое впечатление сложилось у одного швейцарца, который в начале февраля 1945 года посетил Берлин. Газета «Нойе цюрихер цайтунг» опубликовала его впечатления.

«В Берлине чаще всего говорят по-русски! – заявил мне немец, сосед по купе в скором поезде, который направлялся с запада в Берлин. – Вы быстро обратите на это внимание, если будете внимательно прислушиваться во время прогулок по нашей столице».

Это должно было прозвучать как шутка во время нашего долгого разговора, который мы вели от Ганновера, города тысячи руин. Вроде бы обычное шутливое замечание, но в голосе моего попутчика слишком явно прозвучала горькая ирония, и с его лица не исчезло задумчивое, озабоченное выражение, хотя он и попытался изобразить на нем улыбку.

«Суть шутки в преувеличении, не так ли?» – попытался в ответ пошутить и я, что мне, однако, совершенно не удалось, так как немец энергично затряс головой и тотчас возразил: «Скоро вы сами убедитесь в этом. – И тише, едва слышно, словно разговаривая сам с собой, добавил: – Мы далеко зашли, Бог свидетель, и этим мы обязаны…» Последнее слово потонуло в шуме вокзала, на который прибыл наш поезд.

В Берлине я по первому же запросу получил комнату, что было равноценно особой благосклонности фортуны, поскольку сейчас путешественник вряд ли серьезно предполагает возможность найти в Берлине гостиницу. Бесчисленные прежде гостиницы – сегодня груды развалин, выгоревшие дотла руины, непригодные для проживания трущобы, а наряду с этим бесконечные колонны бездомных, беженцев с Востока и Запада, гражданские и военные, немцы и иностранцы, которые ищут крышу над головой, – кто осмелится теперь сказать, что комната, которую я нашел в ветхой, серой гостинице в старой части Берлина, не была особой милостью Господа.

В приемной, имевшей печальный вид мелкобуржуазной гостиной, меня с легкой улыбкой приветствовала сама хозяйка любезным «Добрый вечер». Она положила передо мной на стол неизбежный красный бланк прописки, в котором было больше вопросов, чем на них в состоянии ответить обычный человек. Холл гостиницы был пуст, только в одном углу стоял седовласый пожилой господин в длинном темном пальто с дорогим меховым воротником и звонил по телефону. Он говорил приглушенным голосом, и я не мог разобрать ни одного слова. Но вдруг отдельные звуки сложились в слова, произнесенные взволнованным голосом: «Минск… хорошо… да… да… спасибо… ничего…» (В конце концов, не зря же я учил когда-то русский язык.)

День спустя я искал какое-то учреждение. Сегодня не так-то просто ориентироваться в Берлине. Бомбы союзников способствуют постоянным переездам и перебазированиям в другое место, закрывается проезд по отдельным улицам, исчезают дома и целые проспекты. Нет, совсем нелегко добраться до желаемой цели. Я блуждаю среди руин и огромных куч строительного мусора, прохожу мимо плакатов, которые призывают к «народным пожертвованиям», угрожают мародерам немедленной смертью через расстрел на месте или предупреждают о разбросанном вокруг крысином яде.

Я обращаюсь с вопросом к одетой в мешковатую форму служащей имперской железной дороги, которая выходит из импровизированной народной кухни.

«Я не знаю», – на берлинском диалекте отвечает она и тут же скрывается за ближайшим углом улицы, где когда-то стоял известный универмаг.

Мимо проходят люди, парами, группами, мужчины, женщины. Они разговаривают по-итальянски, по-голландски, по-французски или на языках, которые мне незнакомы. Но главным образом они говорят по-русски: однако русские разговаривают друг с другом тихо, понизив голос, словно опасаются, что их могут подслушать. На их широких лицах не видно даже тени улыбки: нельзя сказать, что они серьезны, скорее апатичны, эти одетые в лохмотья восточные рабочие с вечно голодными взглядами, женщины в необычных платьях и платочках на голове, «сотрудники», которые причисляют себя к людям высшего сорта и носят пальто на меховой подкладке. Из-за угла появляется унтер-офицер вермахта. «Мое спасение, – думаю я, – уж он наверняка понимает по-немецки». Я преграждаю ему путь.

«Извините», – обращаюсь я к нему, но самое важное так и не успеваю спросить, так как, бросив на бегу «Ничего не знаю», он уже исчезает за следующим поворотом.

Вечером я сижу с несколькими немцами в фойе гостиницы. Беседа вращается исключительно вокруг русского наступления на «крепость Германию» и вокруг все еще сохраняющейся непосредственной угрозы столице рейха. В разговоре сквозит озабоченность: отдельные слова и интонации звучат как конвульсии крайне напряженных нервов. Среди моих собеседников есть хорошие знатоки России – некогда они сумели поставить русскую экономику на службу германской военной машине.

«Наступление большевиков ужасно, согласен, – заявляет один из них. – Но будьте уверены, в подходящий момент мы исправим положение, раньше это нам всегда удавалось».

На лацкане его пиджака поблескивает партийный значок, поэтому он говорит «большевики» и согласно предписанию старается быть оптимистом.

Остальные отличаются меньшим оптимизмом, они не носят значок нацистской партии, и у них есть все основания в осторожных выражениях формулировать свои взгляды и опасения.

«Я ничего больше не понимаю, – разочарованно говорит довольно упитанный господин, предлагая мне крымскую сигарету. – Ведь победа была у нас уже в кармане, видимо, кто-то оказался несостоятельным и не справился с поставленной задачей».

Бывший служащий с некоторых пор уже не исполняющей свои обязанности администрации в Ченстохове достает целую пачку эстонских сигарет и заявляет с явной иронией в голосе: «В 1941 году наша пропаганда окончательно похоронила русскую армию, посчитав, что та не способна оказывать достойное сопротивление нашим войскам: сегодня красноармейцы ведут наступление на сердце Германии. Но самое лучшее в мире министерство пропаганды может позволить себе попасть пальцем в небо, не так ли?»

Повернувшись к соотечественнику со свастикой в петлице, он смотрит на него почти с вызовом. Позже, когда член нацистской партии удаляется в свою комнату, разговор становится более свободным: никто уже не старается тщательно подбирать выражения и прибегать к иносказанию. Мои собеседники не считают больше нужным скрывать свою озабоченность и глубокий пессимизм.

«Мы обязаны их остановить, хоть где-нибудь! – патетически восклицает кто-то, но тут же растерянно добавляет: – Но как это сделать, я тоже не знаю!»

Неожиданно звучит слово «капитуляция». Никто не знает, кто первым произнес его: просто оно прозвучало и все.

«Правительство должно уйти в отставку, – решительно заявляет один из постояльцев. – Я не думаю, что русские сошлют всех нас в Сибирь, американцы этого не допустят».

Оказывается, это был господин с крымскими сигаретами, которому довольно язвительно смеется в лицо бывший служащий с эстонскими сигаретами: «Как вы наивны, любезный. Если это будет не Сибирь, то тогда какой-нибудь другой район России. Мы разрушили их города, мы и должны их восстановить: от этого нас не сможет никто уберечь, да и не будет этого делать. Впрочем, неужели вы верите в то, что наше правительство уйдет в отставку, пока где-то в Германии есть хоть одна груда камней, за которой последний солдат занял позицию и из последней винтовки расстреливает последнюю обойму?»

В дверь стучат, громко и властно. Входит офицер вермахта, щелкает каблуками, вскидывает в приветствии правую руку и рявкает: «Хайль Гитлер!» Нетрудно определить, что это русский. На ломаном немецком вошедший спрашивает о комнате, которую для него забронировала какая-то комендатура, заказывает кружку кофе и с оглушительным «Хайль Гитлер!» поднимается к себе в комнату.

«Армия Власова (русский генерал Андрей Власов в 1942 г. попал в плен к немцам и создал «добровольческую» армию из предателей. – Ред.), – не скрывая своего раздражения, говорит немец с крымскими сигаретами. – С некоторых пор в Берлине полно этих типов. Иногда у меня возникает такое чувство, словно русские уже заняли столицу рейха».

Чтобы начать дискуссию, я возражаю, заметив, что власовцы друзья и союзники немцев. Один из постояльцев пренебрежительно машет рукой. По его мнению, все это движение Власова бесполезная затея, от которой ожидали слишком многого. Он считает, что этим людям нельзя доверять, ведь так просто спороть немецкие нашивки с мундира, а на их место пришить пятиконечную красную звезду. Достаточно только понаблюдать за их высокомерным поведением – они не просят, они приказывают, словно наносят удар кнутом. По словам моего собеседника, у него сложилось впечатление, что власти уже не доверяют даже собственной родине, а этих иностранцев используют для надзора за немцами. Впрочем, у Германии с давних пор была счастливая рука в выборе союзников. <…>

В половине первого ночи на улице завыли сирены: воздушная тревога. Мы уже давно ждали этого. Гостиница сразу оживает. Хлопают двери, раздаются торопливые шаги, скрипят ступеньки лестницы. Внизу, в холле гостиницы, постепенно собираются все постояльцы со своими узлами и чемоданами. Кроме пяти-шести немцев все остальные русские. Среди них странные личности с окладистыми седыми бородами и высокими меховыми шапками, в длинных зимних пальто и меховых рукавицах. Вниз по лестнице сбегают калмыки [западномонгольская народность на Нижней Волге] и татары [смешанная народность на берегах Волги, в Крыму и в Западной Сибири]: они носят красивые черные костюмы и высокие юфтевые сапоги, на их меховых шапках орел со свастикой. Еще пройдет минут десять, прежде чем самолеты будут здесь; несмотря на это, русские спешат укрыться в подвале, впереди всех татары. Мне объясняют, что они отступали вместе с нашими войсками. «Коллаборационисты, понимаете ли». Среди них есть врачи, адвокаты, инженеры, профессора, артисты. Их беспокойство возрастает с каждым километром, на который русские армии приближаются к Германии. Но, с другой стороны, их охватила какая-то безучастность, непонятная для нас летаргия. Действительно, в одной из национал-социалистических газет геббельсовского образца я недавно сам читал резкие обвинения в адрес этих русских эмигрантов, которые именно сейчас, когда опасность велика как никогда, сидят сложа руки, пребывая в полнейшем бездействии. Но в этой связи я вспоминаю и одного русского адвоката, который по секрету сказал мне однажды: «Часто упускают из виду, что и те русские, которые сейчас живут в Германии, остаются прежде всего русскими. Нас не раз оценивали неверно, и не всегда нам во вред».

Служба воздушного оповещения берлинского дивизионного командного пункта сообщает, что бомбардировочное авиационное соединение противника подходит к зоне зенитного огня. Я считаю целесообразным последовать примеру русских и отправиться в подвал. Вскоре фундамент гостиницы сотрясается от близкого разрыва бомбы. <…>

Несколько дней спустя я тащу свой тяжеленный чемодан на вокзал. О носильщиках остались одни только воспоминания из романов и рассказов довоенного времени. У входа в вокзал какой-то старик в лохмотьях и с седой щетиной на щеках предлагает мне помощь. Я пытаюсь объяснить ему, что чемодан очень тяжелый, и сопротивляюсь (только для вида), радуясь в душе, что избавился от своего груза. Старик бормочет что-то себе под нос, мне послышалось, что он произнес слово «русский». На перроне я предлагаю ему на выбор сигарету или банкноту в одну рейхсмарку. Он ни секунды не раздумывает, жадно хватает сигарету и склоняется передо мной как перед великим благодетелем в низком поклоне».

Юного немецкого войскового офицера, ротмистра (капитана) Герхарда Больдта, командируют в ставку фюрера в качестве офицера для поручений. Его первое впечатление о правительственном квартале Берлина:

«Пронизываемая ледяным ветром берлинская площадь Вильгельмплац совершенно безлюдна. Куда ни бросишь взгляд, натыкаешься на обгоревшие каркасы зданий, остатки кирпичных стен и пустые глазницы окон, за которыми раскинулись горы развалин. От восхитительного дворца старой рейхсканцелярии, возведенного в стиле барокко, символа эпохи Вильгельма, сохранился лишь сильно поврежденный фасад. Некогда украшавшие палисадник великолепные цветочные клумбы засыпаны обломками кирпича и битым стеклом.

Относительно хорошо сохранился только фасад новой рейхсканцелярии с маленьким угловым балконом, с которого прежде Адольф Гитлер принимал демонстрации восторженных берлинцев. Все еще тяжеловесно и грозно простирается огромный фасад «канцелярии фюрера» (рейхсканцелярии), выдержанный в строгом стиле гитлеровской Германии. Он тянется от Вильгельмплац, вдоль всей Фоссштрассе вплоть до Герман-Герингштрассе. Солдаты берлинского караульного батальона, отборные молодые эсэсовцы высокого роста, подобные которым уже давно исчезли с улиц других немецких городов, все еще стоят на деревянных постаментах и всякий раз берут карабин «на караул», как только в их поле зрения попадает какой-ни-будь офицер.

Металлические створки больших подъемных платформ, которые во время воздушного налета закрывают вход в бункер, сейчас полуоткрыты. В течение последних лет здесь каждую ночь находили укрытие от бомб сотни берлинских детей вместе со своими матерями в качестве «гостей фюрера». Но несколько недель тому назад Гитлер сам перебрался в подземный город-бункер.

Сегодня меня впервые берут на так называемое «обсуждение положения» у фюрера, на ежедневное, чисто военное совещание представителей трех видов вооруженных сил – сухопутных войск, военно-морских и военно-воздушных сил. На этих конференциях обсуждаются текущие вопросы и принимаются решения, которые касаются ведения боевых действий на суше, на море и в воздухе. Сегодня меня должны ввести в курс дела и представить собравшимся в качестве офицера для поручений.

Большой «мерседес» останавливается перед огромными четырехугольными колоннами правого главного подъезда, входа для представителей вермахта. <…> Генерал-полковник Гудериан… его адъютант, майор фон Фрайтаг-Лорингхофен, и я выходим из машины. Оба часовых берут «на караул». Мы отдаем честь, поднимаемся на двенадцать ступеней вверх к подъезду… и входим через открытые ординарцем тяжелые дубовые двери внутрь канцелярии».

Капитан Больдт подробно описывает сильно поврежденную во время авианалетов рейхсканцелярию:

«В свете немногочисленных неярких безвкусных ламп высокий зал кажется еще прозаичнее и холоднее, чем он есть на самом деле. С возрастанием числа воздушных налетов на Берлин с его стен исчезли ценные картины, старинные ковры и гобелены. Во многие окна вместо стекол вставлены картон или фанера. На потолке и на одной из боковых стен зияют длинные глубокие трещины. Со стороны старой рейхсканцелярии установлена новая стена из клееной фанеры. Слуга в ливрее просит меня предъявить положенное по уставу удостоверение. <…> Подполковник Генерального штаба Боргман… спрашивает его, где состоится обсуждение положения, в кабинете Гитлера или в бункере. Поскольку в данный момент столице рейха не угрожает воздушный налет, обсуждение состоится в большом кабинете. <…>

Чтобы попасть в место назначения, мы должны пройти по многочисленным коридорам и пересечь несколько соседних помещений. Прямым путем уже давно невозможно пользоваться, так как некоторые помещения рейхсканцелярии разрушены бомбами при авианалетах. Так, например, большой наградной зал почти полностью разрушен прямым попаданием бомбы. В начале каждого коридора стоят караулы из эсэсовцев, и всякий раз мы должны предъявлять наши удостоверения. Однако то крыло рейхсканцелярии, в котором находится большой кабинет, совершенно не пострадало от бомбежек. Вообще это одна из немногих частей огромного здания, которая полностью используется в данный момент. Пол длинных коридоров сверкает как зеркало, стены все еще украшены картинами, а на высоких окнах с обеих сторон висят длинные тяжелые портьеры.

Перед входом в приемную большого кабинета новый, еще более строгий контроль. Здесь стоят несколько офицеров СС и караульные эсэсовцы, вооруженные автоматами. Генерал-полковник [Гудериан], майор [фон Фрайтаг-Лорингхофен] и я должны сдать личное оружие. Два дежурных офицера СС забирают у нас наши папки с документами и тщательно проверяют их на наличие оружия и взрывчатых веществ. После покушения на фюрера 20 июля 1944 года папки с документами вызывают особое подозрение. Разумеется, и здесь мы обязаны еще раз предъявить свои удостоверения. Личный досмотр не проводится, но офицеры СС внимательно ощупывают взглядом наши облегающие тело мундиры снизу доверху. <…>

Мы отдаем честь и входим… в большой кабинет. Он поражает с первого взгляда. Почти весь пол этого высокого и просторного зала покрыт коврами. В сравнении с размерами этого помещения мебели здесь совсем мало. Почти всю стену кабинета со стороны сада занимают узкие окна, доходящие до самого пола, и стеклянная дверь. По обе стороны от окон висят серые гардины. Перед этой стеной, в самой середине, стоит тяжелый, массивный письменный стол Гитлера. Стул с черной мягкой обивкой поставлен так, что можно смотреть в сад. <…> Вдоль стен справа и слева стоят круглые столы с тяжелыми стульями с кожаной обивкой».

Капитан Больдт делится впечатлением, которое на него производит Гитлер:

«Гитлер одиноко стоит в центре огромного кабинета, повернувшись лицом к приемной. По мере того как они [офицеры] входят, каждый из них подходит к фюреру. Гитлер почти с каждым здоровается за руку, не произнося ни слова приветствия. Только иногда он о чем-то спрашивает того или иного офицера, на что те отвечают: «Так точно, мой фюрер» или «Нет, мой фюрер». Я остаюсь стоять у двери и жду развития событий. Несомненно, это самый незабываемый момент в моей жизни. Видимо, генерал-полковник Гудериан разговаривает с Гитлером обо мне, так как тот смотрит в мою сторону. Гудериан подает мне знак, и я направляюсь к Гитлеру. Сильно сутулясь, тот медленно делает несколько шаркающих шагов мне навстречу. Он протягивает мне правую руку и смотрит на меня необычайно пронизывающим взглядом. Рукопожатие его мягкой ладони вялое, лишенное всякой энергии. У него едва заметно трясется голова. Позднее это бросилось мне в глаза еще сильнее, когда у меня было больше времени приглядеться к фюреру. Его левая рука безвольно свисает вдоль тела, а пальцы заметно трясутся. В его глазах заметен какой-то неописуемый мерцающий блеск, что производит совершенно неестественное и даже пугающее впечатление. Лицо Гитлера и особенно глубокие морщины вокруг глаз свидетельствуют о том, что он крайне утомлен. Все его движения замедленные и неуверенные, как у больного старика. Это уже совсем не тот полный энергии Гитлер, каким его знал германский народ по прежним годам и каким его до сих пор продолжает изображать Геббельс в своих пропагандистских статьях. В сопровождении Бормана, медленно шаркая ногами, фюрер подходит к своему письменному столу и садится перед горой из десятков карт Генерального штаба».

Гудериан детально останавливается на военном положении рейха, рассказывает о ситуации, сложившейся на Западном фронте, где войскам союзников оказывают сопротивление 65 пехотных и 12 танковых дивизий. (В начале года здесь у немцев было 74 дивизии, из них 11 танковых и 4 моторизованных, и 3 бригады. – Ред.) Также он говорит о протяженном Восточном фронте, на котором сражается всего лишь 103 измотанных в боях пехотных и 32 с половиной танковых и моторизованных дивизий». (В начале 1945 г. немцы на Восточном фронте имели 169 дивизий (из них 22 танковые и 9 моторизованных) и 20 бригад, т. е. примерно 179 дивизий. Кроме того, совместно с немцами действовали венгерские войска (214 тыс. чел., 1200 орудий и минометов, 150 танков и 280 боевых самолетов) – 16 дивизий (из них 2 танковые) и 1 бригада. Итого гитлеровская Германия в начале года имела на Восточном фронте 185 дивизий и 21 бригаду, т. е. примерно 195 с половиной дивизий, 3,7 млн чел., 56,2 тыс. орудий и минометов, 8,1 тыс. танков и штурмовых орудий, 4,1 тыс. самолетов. Однако уже в январе в ходе разгрома немцев в Польше и Восточной Пруссии погибли десятки немецких дивизий. Только в ходе Висло-Одерской операции 12 января – 3 февраля было уничтожено 35 дивизий и 25 понесли тяжелые потери, в Восточно-Прусской операции 13 января – 25 апреля было уничтожено 25 дивизий, 12 понесли тяжелые потери. Много дивизий немцы потеряли в феврале в Силезии, в феврале – начале апреля в Восточной Померании. Поэтому, несмотря на постоянную переброску на Восточный фронт все новых дивизий (из резерва, с Запада), их количество в описываемый момент (доклад Гудериана) существенно уменьшилось, согласно Гудериану, до 135 с половиной дивизий. – Ред.)

Особую заботу у Гудериана вызывает угрожающее положение, сложившееся на Одере. В своих мемуарах он пишет:

«В этой ситуации я решился еще раз сделать представление Гитлеру [чтобы попросить его] отказаться от нанесения удара в Венгрии, а вместо этого атаковать вышедшие к Одеру передовые отряды русских, ударив по их пока еще слабым флангам на рубеже Глогау – Губен на юге и на рубеже Пиритц – Арнсвальде на севере. Этими ударами я надеялся в значительной мере обезопасить столицу рейха и центральную часть Германии. <…>

Условием проведения этих операций было скорейшее оставление Балкан, Италии и Норвегии, но особенно эвакуация наших войск из Курляндии».

Гудериан хотел использовать освободившиеся в результате этих действий войска для создания сильного резерва в районе Берлина. Однако Гитлер решительно отклоняет любое предложение по добровольному отводу войск из отдельных районов. Между фюрером и начальником Генерального штаба сухопутных войск возникает серьезный спор. Гудериан был вынужден даже на время покинуть кабинет Гитлера.

«Снова вызванный Гитлером в кабинет я еще раз высказался за отвод войск из Курляндии, что вызвало новый приступ гнева фюрера, который в конце концов, сжав кулаки, подскочил ко мне. И только благодаря вмешательству моего доброго начальника [штаба] Томале, который оттащил меня за фалды мундира от Гитлера, удалось избежать скандала.

Однако в результате этого драматического происшествия войска Курляндской группировки так и не были выведены в резерв, как я предлагал. От нашего плана наступления остался только удар незначительными силами из района Арнсвальде [Хошно] с целью разгромить русских севернее Варты, удержать Померанию и сохранить связь с Западной Пруссией. Но даже за надлежащее исполнение этой ограниченной операции мне пришлось как следует побороться. По моим расчетам, которые опирались на разведывательные данные генерала Гелена [начальник разведки Генштаба Гудериана], ежедневно на помощь русским силам на Одере прибывало около четырех свежих дивизий. Чтобы наше наступление имело хотя бы какой-то смысл, надо было проводить его молниеносно, пока к русским не подошли подкрепления и пока они не разгадали наш замысел. Решающий доклад по этому вопросу я сделал в рейхсканцелярии 13 февраля. <…> Я решил на время проведения операции командировать генерала Венка к Гиммлеру и поручить ему фактическое руководство операцией. Кроме того, я был полон решимости назначить наступление на 15 февраля, так как в противном случае операция была бы вообще невыполнима».

В конце концов Гудериану удалось уговорить Гитлера. Начало немецкого наступления было намечено на 15 февраля. 11-я армия, поставленная под личный контроль генерала Венка, должна была первой вступить в бой. В этот же день на фронте в районе Одера появился Геббельс. Его сопровождал личный референт по прессе фон Овен.

«Сегодня для поездки из Берлина на фронт нам не требуется несколько дней или недель. Всего лишь через два часа езды на машине мы уже во Франкфурте-на-Одере. Из всего того, что увидел министр, было мало радостного.

В сравнении с мощным советским наступлением, которое в это время разворачивается в излучине Одера, где находится укрепрайон Одер – Варта, те несколько дивизий, которые нам удалось наскрести, выглядят просто жалко, тем более что у них почти совсем нет артиллерии и тяжелого вооружения. Мне совсем непонятно, как этими силами собираются остановить или хотя бы задержать предстоящее наступление противника!

Чрезвычайно отталкивающую и мне до сих пор на фронте незнакомую картину представляет собой мост через Одер у Франкфурта, на опорах которого слева и справа от проезжей части висят казненные немецкие солдаты в полной форме с табличкой на шее «Я дезертир».

Перед этим жутким мостом освободитель дуче Отто Скорцени распорядился установить видный издали громадный щит, на котором изображена большая стрелка, указывающая на ближайший сборный пункт для отбившихся от своей части солдат. Это уже принесло большой успех: только за последние восемь дней к Скорцени обратилось более 7 тысяч солдат, отставших от своих частей, которые при виде известного моста предпочли повернуть назад. Так Скорцени скоро соберет целую новую дивизию.

Вчера также началось так называемое контрнаступление фюрера на Восточном фронте. Мы действительно смогли добиться некоторого успеха, как в Померании, так и в Северной Венгрии. Но подождем дальнейшего развития событий. Я не могу разделить безудержный оптимизм ставки фюрера. Министр тоже настроен скептически… Во всяком случае, после нашего визита на фронт он весьма разочарован».

Наступление в Померании, юго-западнее Штаргарда, не приносит немцам большого успеха. Через два дня наступление, начатое силами четырех пехотных дивизий СС и двух танковых дивизий, пришлось остановить из-за недостатка сил. Зато активность Красной армии снова возросла: в эти февральские дни Курляндия переживала уже пятое наступление русских (сковывающие действия советских войск с целью не допустить переброски немецких войск на защиту Берлина. – Ред.). В Восточной Пруссии 3-я танковая армия прижата к полоске суши шириной от 10 до 20 километров на западном побережье полуострова Земланд.

4-я армия тщетно пытается удержать выступ у Хейльсберга. 10 февраля уже пал Эльбинг на берегу залива Фришес-Хафф. Потеряна Висла вплоть до замка Меве. К западу от него разворачивается импровизированный Южный фронт от Тухлер-Хайде (Тухоля) через Кониц (Хойнице) – Ястров (Ястрове) – Арнсвальде (Хошно) до Одера у Грейфенхагена (Грыфино). Укрепление фронта в излучине Одера и Варты терпит неудачу, и в результате образования плацдармов под Кюстрином и Франкфуртом 9-я армия была отброшена за Одер. В Силезии положение не лучше: после потери верхнесилезского индустриального района германские войска вынуждены отойти за верхний Одер. 3 марта русские занимают Кёзлин (совр. Кошалин), на следующий день они уже у Кольберга (совр. Колобжег) на Балтийском море. Тем самым для Гитлера потеряна вся Восточная Померания. Контрудар двух немецких танковых корпусов в Нижней Силезии терпит неудачу. Гудериан пишет: «Наступление продолжалось вплоть до 8 марта, но оно имело лишь местное значение».

Фон Овен тоже не питает иллюзий:

«Военное положение просто ужасно.

На Востоке наш фронт в Южной Померании полностью развалился. <…> Тем самым наш Восточный фронт раскололся на четыре отдельных котла: в Курляндии, под Кёнигсбергом, в районе городка Хейлигенбейль (ныне Мамоново, в Калининградской обл. – Ред.) и городов Штольп (ныне Слупск. – Ред.) и Данциг [Гданьск].

В излучине Одера и Варты войска Жукова продолжают подготовку к наступлению. У нас говорят о прибытии на фронт 10 тысяч русских танков (явное преувеличение. – Ред.).

На западе американцам удалось прорвать Западный оборонительный вал. В руках противника оказались города Менхенгладбах, Крефельд, Нойс и родной город министра [Геббельса] Рейдт (ныне в черте Менхенгладбаха. – Ред.). Войска противника вышли на окраины Кёльна. Гауляйтер Гроэ докладывает, что он будет защищать каждый дом в родном городе. Кёльн должен превратиться в немецкий Алькасар.

Уже в течение двух недель на Германию с воздуха ежедневно обрушиваются разрушительные волны бомбардировок. Каждый день в авианалетах одновременно участвуют до 8 тысяч тяжелых бомбардировщиков. Число сбитых нашими зенитчиками самолетов колеблется от пяти до двадцати пяти вражеских бомбардировщиков в день. <…>

В ближайшие дни мы вынуждены будем сообщить о резком сокращении норм выдачи продуктов по карточкам».

Чтобы поднять «боевой дух войск», наряду с Геббельсом Восточный фронт посещали такие высокопоставленные лица Третьего рейха, как Роберт Лей, руководитель Германского трудового фронта, и имперский министр иностранных дел фон Риббентроп. Полагаясь на свою харизму, Гитлер тоже выезжал на фронт, чтобы лично убедиться в прохождении линии фронта. Гельмут Зюндерман, заместитель пресс-шефа имперского правительства, записал в своем дневнике 13 марта 1945 года: «В этот день фюрер недолго думая совершил то, что уже несколько дней собирался сделать: в полдень он вызвал к себе своего личного шофера Эриха Кемпку и выехал с небольшой группой сопровождения в сторону Франкфурта-на-Одере на командный пункт одной из дивизий. От нас никто больше не поехал; только для фотографа нашлось еще одно местечко».

Личный шофер Гитлера Эрих Кемпка позже вспоминал:

«Гитлер хотел еще раз лично убедиться в том, где проходила линия фронта, чтобы проконтролировать численность войск и их обеспечение боеприпасами. Ближе к обеду мы выехали из Берлина и направились в сторону Франкфурта-на-Одере. Как только нас узнавали, вокруг нашей машины тотчас собирались толпы людей. Личное присутствие Гитлера вселяло в них новую надежду в той ситуации, которую мы сами уже считали безвыходной.

«Шеф» [Гитлер], беседовал с офицерами и солдатами, разговаривал с их женами и матерями. Его все еще окружала аура великой личности. И часто ему удавалось всего лишь несколькими словами снова подбодрить уже совсем отчаявшихся людей».

Во время своей последней поездки на фронт он посещает CI (101-й) корпус 9-й армии.

«Было объявлено о визите Гитлера. Собрались офицеры штабов армии, корпуса, дивизии и офицеры полков, вместе с ними ждал и командующий армией, генерал пехоты Буссе. Подъехала небольшая колонна из нескольких автомобилей. Из одного из них, сильно сутулясь и опираясь на трость, с трудом выбрался Гитлер. Сразу бросилось в глаза, как же сильно он постарел за последнее время. От неожиданности у нас перехватило дыхание. Неожиданным был сам визит, неожиданным оказался и его внешний вид. Никто не ожидал ничего подобного, в особенности что касалось его внешнего вида. Неужели это был тот же самый человек, которого мы когда-то давным-давно, еще до 20 июля, встречали и видели? Несмотря на безупречность строя замерших по команде «смирно» офицеров, по рядам собравшихся вполне ощутимо пронеслись испуг и сочувствие. Все собравшиеся здесь офицеры хорошо знали свое дело. Благодаря своему богатому боевому опыту, испытаниям, пережитым на Восточном фронте, и школе суровой профессии они уже давно лишились иллюзий. Они ощущали на своих плечах груз ответственности или же были настроены скептически. Они ощущали в душе противоречивые чувства недоверия и веры. <…>

Потом заговорил Гитлер. Он стоял, ссутулившись, подавшись вперед, придерживая здоровой рукой другую, свисавшую плетью. Но его поведение, его слова, его взгляд были ясными, взвешенными, пронизанными мудростью и симпатией, которые, казалось, уже вышли за рамки личной ограниченности. Никто из нас никогда не видел этого человека таким, никогда не слышал, чтобы он говорил так, как сегодня: спокойно, выдержанно, как человек, который руководит своими друзьями, уже давно выходя за границы своего материального бытия. <…>

Мы чувствовали огромную угрозу предстоящего для всего и для самого последнего, что мы должны были защитить. И мы знали также, что это было неизбежно и что речь шла о действительно самом последнем, ни больше и ни меньше. Мы знали, что то оружие, которое мы сейчас держали в руках, и те боеприпасы, которые мы получили, действительно были самыми последними из того, что имелось. Мы прекрасно понимали, что этого было совершенно недостаточно по сравнению с тем, чем располагал противник как в отношении живой силы, так и техники. Между нами и решающим часом не было ничего, что могло бы его отсрочить, – несколько дней, капризная закономерность весны, которая вернет небольшую реку Одер в ее привычные берега и тем самым откроет шлюзы судьбы. <…>

Гитлер говорил о том, о чем думали и мы сами. Он не приуменьшал грозящую нам опасность, наоборот, он откровенно говорил об уже существующей, но пока еще скрытой угрозе. Он сказал: «Здесь у вас все и решится, вы должны это знать. Вы должны получить все, что у нас еще осталось, так как я тоже знаю это. Но подумайте о том, что находится в ваших руках. – И он добавил коротко и ясно: – Речь идет о каждом дне, о каждом часе, о каждом метре. У нас есть еще кое-что, что необходимо как можно быстрее доделать, и когда мы это сделаем, то сможем повернуть судьбу. Вот в чем заключается главный смысл предстоящей битвы».

Перед картой он обсудил с командирами и с командующим позиции, обсудил вооружение, обеспечение боеприпасами, он знал о каждой значимой мелочи всего участка фронта и структуры соединений. Командир артиллеристов показал позиции, которые заняла его артиллерия. Гитлер сказал: «Расположите орудия эшелонированно. Вы же знаете артиллерийскую тактику противника. Он разобьет ваши батареи первым же массированным ударом, если вы выдвинете их вперед. Но они вам еще понадобятся, когда противник попытается ворваться в пробитую брешь».

Конструктивно, компетентно продолжался разговор, вопросы сменялись ответами. Он не приказывал, он приводил в порядок, систематизировал. Спокойная, бесстрастная, во многом благодаря более чем обоснованным идеям уверенная манера говорить – таким стоял этот человек перед нами, физически постаревший и усталый, но подчиняющий своей воле благодаря природной силе духа, убеждения и решительности».

Шофер Кемпка:

«На обратном пути Гитлер сидел рядом со мной, погруженный в свои мысли. Тяжкие думы омрачали его лицо. Никто не произнес ни слова. После этой поездки Адольф Гитлер больше ни разу не воспользовался автомобилем. Все время вплоть до своей смерти он проводил дни и ночи в своем бункере».

И без того уже катастрофическое положение на Восточном фронте из-за дилетантизма командующего группой армий «Висла» Генриха Гиммлера с каждым днем становилось только хуже. Гудериан понимал, что необходимо сменить рейхсфюрера СС на его посту, чтобы можно было использовать минимальный шанс для стабилизации положения на этом участке Восточного фронта. В своих мемуарах Гудериан пишет:

«После того как генерал Венк выбыл из строя [по пути на фронт он попал в дорожно-транспортное происшествие], Гиммлер обнаружил свою полную несостоятельность при наступлении в районе Арнсвальде [Хошно]. Положение дел в его штабе становилось все хуже. Я не получал соответствующим образом составленных донесений с его фронта и никогда не мог гарантировать, что приказы главного командования сухопутных войск исполнялись. Поэтому в середине марта я поехал в его штаб-квартиру под Пренцлау, чтобы самому войти в курс дела. Начальник штаба Гиммлера Ламмердинг встретил меня у входа в штаб-квартиру словами: «Не могли бы вы избавить нас от нашего главнокомандующего?» Я сказал Ламмердингу, что, в сущности, это внутреннее дело СС. На мой вопрос, где сейчас рейхсфюрер, я узнал, что Гиммлер заболел гриппом и сейчас находится в санатории «Хоенлихен» под наблюдением своего личного врача, профессора Гебхардта. Я немедленно отправился туда, нашел Гиммлера в неплохом самочувствии и подумал, что легкий насморк не заставил бы меня оставить вверенные мне войска при таком напряженном положении на фронте. Тогда я попытался объяснить всемогущему главе СС, что он в своем лице объединил целый ряд высших постов рейха: пост рейхсфюрера СС, шефа германской полиции, имперского министра внутренних дел, командующего Резервной армией и, наконец, командующего группой армий «Висла». Каждый из этих постов требует от человека напряжения всех его сил, особенно в тяжелое военное время. Я заверил Гиммлера, что хотя и считаю его способным на многое, однако он так перегружен высшими постами, что подобное превосходит силы любого человека. Тем временем он и сам, видимо, убедился, как нелегко командовать войсками на фронте. Поэтому я предложил Гиммлеру отказаться от командования группой армий «Висла» и сосредоточиться на исполнении своих других обязанностей.

Гиммлер уже не был таким самоуверенным, как раньше. Он колебался: «Я не могу сказать это фюреру. Он не разрешит мне сделать это». Я решил не упустить свой шанс: «Тогда разрешите мне сказать фюреру об этом». Гиммлеру оставалось только согласиться с моим предложением. В тот же вечер я предложил Гитлеру освободить перегруженного Гиммлера от командования группой армий «Висла» и назначить на его место генерал-полковника Хейнрици, который до сих пор командовал 1-й танковой армией в Карпатах. Недовольно ворча, Гитлер согласился. 20 марта Хейнрици был назначен командующим группой армий «Висла».

Генерал-полковник Готтхард Хейнрици, профессиональный военный, в семье которого со стороны матери было уже несколько поколений военных, представлялся именно тем человеком, который был способен принять фронт, находящийся в хаотическом состоянии. Он знал русских: с 1941 года постоянно находился на Восточном фронте. 22 марта 1945 года он встретился с Гудерианом.

«Дорога из Цоссена сюда, в Вюнсдорф, местами все еще была усыпана щебнем, комьями земли и кусками асфальта, которые оставил после себя последний воздушный налет. Меня встретили очень тепло. Гудериан сказал, что он сам предложил мою кандидатуру, так как у Гиммлера совсем ничего не получалось.

Я попросил его ввести меня в курс дела и дать краткий обзор общей обстановки. Гудериан помедлил с ответом; положение крайне тяжелое, заметил он, и если и есть какой-то выход из него, то, по-видимому, только во взаимодействии с Западом. Но Гудериан не стал распространяться на эту тему. Поэтому и я больше ее не касался. Я спросил у Гудериана, какие тактические цели преследуются на Востоке. Например, почему все еще удерживается Курляндия? Гудериан сразу же разволновался. По его словам, всему причиной Гитлер, который как одержимый настаивает на том, чтобы оставаться в Курляндии. В конце концов, Гудериан откровенно выразил свое мнение о взаимодействии с Гитлером. Вне себя от ярости, он бросил в сердцах, что его, Гудериана, как мальчишку постоянно вызывают в Берлин. Потом он перечислил, какие ошибки совершил Гитлер в качестве Верховного главнокомандующего.

Я терпеливо слушал его. Наконец я прервал генерал-полковника: «Что, собственно говоря, происходит на Одере?»

Гудериан описал сложившееся там положение: Гиммлер располагает на Одере двумя армиями, которые должны защищать Берлин, – слева занимает позиции генерал Мантейфель со своей 3-й танковой армией, а справа, позади Кюстрина и Франкфурта, держит фронт 9-я армия генерала Теодора Буссе. Более точной информацией он сам не располагает, извинившись, сказал Гудериан. Характерно, что даже на прямые вопросы Гиммлер дает уклончивые ответы. Насколько ему известно, заметил Гудериан, на следующий день намечен мощный контрудар южнее Кюстрина. Самым опасным из трех русских плацдармов, продолжал Гудериан, является плацдарм между Кюстрином и Франкфуртом. Этот плацдарм при глубине 5 километров достигает в ширину почти 25 километров, и Жуков сосредоточил там большое количество артиллерии. Хотя самолеты люфтваффе неоднократно наносили бомбовые удары по этому плацдарму, однако из-за мощной противовоздушной обороны им не удалось добиться большого успеха. Видимо, Жуков собирается наступать на Берлин именно с этого плацдарма, поэтому Гитлер и хочет его ликвидировать. План фюрера заключается в том, чтобы перебросить пять дивизий за Одер на плацдарм под Франкфуртом и потом наступать на Кюстрин: отрезанный от подвоза боеприпасов русский плацдарм на западном берегу Одера будет ликвидирован. Генерал Колл ер, начальник Генерального штаба люфтваффе, проверил этот план на местности и одобрил его.

Я крайне удивился. Любой здравомыслящий военный мог заметить, что это была дилетантская идея. Например, во Франкфурте в нашем распоряжении имелся всего лишь один мост. Как можно было достаточно быстро перебросить по нему пять дивизий?

Гудериан пояснил, что сейчас саперы заняты наведением понтонного моста, но по его лицу было видно, что и он невысокого мнения об этой операции. Дело в том, что оба моста находились в пределах досягаемости русской артиллерии. Это же было чистое безумие!

Гудериан понял мои возражения. Он предложил сопровождать его во время очередной поездки в Берлин с докладом в ставку Гитлера. Однако, с учетом предстоящего сражения, я посчитал целесообразным как можно быстрее отправиться к моей группе армий и отказался от поездки к Гитлеру с докладом. Я выехал в штаб-квартиру группы армий «Висла», которая находилась под Пренцлау, в 100 километрах севернее Берлина. Уже смеркалось, когда я прибыл на командный пункт Гиммлера, разместившийся в нескольких деревянных коттеджах».

Гиммлер вежливо приветствовал Хейнрици, которого видел впервые в жизни, и вызвал начальника своего штаба, генерала Эберхарда Кинцеля, а также подполковника Ганса Георга Айсмана, начальника оперативного отдела. Хейнрици:

«Гиммлер начал перечислять свои подвиги, но вскоре так запутался в деталях, что потерял нить своей речи. Обеспокоенный Кинцель встал; якобы ему надо было срочно решить несколько более важных вопросов. Вскоре исчез и Айсман. Почти три четверти часа Гиммлер нес всякую чушь, потом зазвонил телефон. Гиммлер несколько секунд слушал, затем, не говоря ни слова, протянул трубку мне. У аппарата был генерал Буссе. Он доложил:

– Русские прорвались и отрезали связь с Кюстрином.

Я вопросительно посмотрел на рейхсфюрера СС, но тот лишь пожал плечами:

– Теперь вы новый главнокомандующий группой армий «Висла». Отдавайте соответствующие приказы!

А ведь я еще ничего не узнал о положении армий. Поэтому я спросил генерала Буссе:

– Что вы предлагаете?

– Надо немедленным контрударом снова восстановить фронт под Кюстрином, – ответил тот.

– Хорошо. Как только смогу, я приеду к вам. Готовьте контрудар!

После того как я положил трубку, Гиммлер сказал:

– Я хочу сообщить вам еще нечто сугубо личное.

Он попросил меня пересесть к нему на диван и приглушенным тоном заговорщика сообщил о своих попытках установить связь с Западом. В этот момент мне стало понятно, на что намекал Гудериан.

– Хорошо, но какие у нас есть возможности и как мы выйдем на них? – спросил я.

– Через нейтральные страны, – заметно нервничая, ответил Гиммлер. Он взял с меня слово никому ничего не говорить об этом».

Чтобы на месте составить представление об истинном положении дел, сразу после разговора с Гиммлером генерал-полковник Хейнрици отправляется в расположение подчиненных ему армий.

«Я увидел армейские корпуса, которые в действительности не были корпусами, и дивизии, которые не были дивизиями. За редким исключением, речь шла о поспешно собранных соединениях, часть которых в феврале в панике отступила за Одер вместе с гражданскими беженцами, а другая часть была в большой спешке сформирована заново. В обеих армиях имелось лишь несколько закаленных в боях фронтовых дивизий. Большинство остальных состояло из остатков германских армий, разгромленных в январе на берегах Вислы, которые на скорую руку были пополнены выздоровевшими ранеными и больными, не имевшими боевого опыта молодыми новобранцами и пожилыми бойцами фольксштурма. Наряду с ротами фольксштурма здесь были отряды таможенной охраны, дежурные батальоны, а также латышские формирования СС и части армии Власова.

Командный состав многих подразделений и частей оставлял желать лучшего. На низших и средних должностях находилось множество офицеров, которые до сих пор наблюдали за ходом войны, сидя за письменным столом где-нибудь в глубоком тылу. Кроме того, здесь встречались многочисленные представители военно-воздушных и военно-морских сил, которые не имели никакого опыта в боевых действиях на суше.

Насколько неоднородным оказался состав войск, которые входили в группу армий, настолько же различным было их вооружение и обеспечение боеприпасами. В то время, как немногочисленные старые дивизии еще имели самое необходимое, на других участках фронта не хватало буквально всего, однако особенно полевой артиллерии. Для заполнения этих брешей приходилось использовать зенитную артиллерию, которая, однако, из-за своих конструктивных особенностей и недостаточной мощности не могла полноценно заменить обычные полевые орудия. Катастрофически не хватало тяжелого пехотного оружия, а у фольксштурма не было даже достаточного количества винтовок. Плохим оказалось и положение с обеспечением боеприпасами, а особенно горючим.

За линией фронта в тылу еще имелись людские резервы. Но здесь речь шла в основном об остатках подразделений и штабов, которые по морю были вывезены в район города Свинемюнде (ныне польский Свиноуйсьце. – Ред.) из Курляндии и Восточной Пруссии, а также из Западной Пруссии. В землях Мекленбург и Бранденбург они должны были получить пополнение. В нашем распоряжении находились также запасные части сухопутных сил, войск СС, люфтваффе и военно-морских сил. Но в основном у них не было тяжелого вооружения, а в некоторых частях не хватало даже личного оружия. Среди них находилось также много иностранных формирований: норвежские, голландские и французские части войск СС».

Сначала генералу Хейнрици не удалось получить общее представление об имеющихся резервах. Если они относились к так называемым «территориальным войскам», то подчинялись обергруппенфюреру СС Юттнеру, а следовательно, и Гиммлеру, наземные части люфтваффе, напротив, были подчинены Герингу, формирования войск СС подчинялись Гиммлеру, сформированные повсюду и плохо вооруженные подразделения фольксштурма подчинялись гауляйтерам в Штеттине и Потсдаме. Еще сложнее обстояло дело с вооружением всех этих формирований.

«Уже почти не осталось армейских оружейных складов и складов боеприпасов. Зато у гауляйтеров, у люфтваффе и у СС были свои «тайные склады».

Было также невозможно получить ясное представление о текущем производстве оружия на еще действующих заводах, хотя у меня и были хорошие отношения с имперским министром вооружений и военной промышленности Альбертом Шпеером, которые у нас сложились после короткого, но плодотворного сотрудничества в Верхней Силезии. Частично в самом производстве царила абсолютная путаница вследствие разрушений во время бомбардировок и ежедневных новых потерь заводов и источников сырья из-за наступления американцев и англичан в Западной Германии. Частично повторялось в увеличенном в несколько раз масштабе нездоровое соперничество, которое было вызвано подготовкой к обороне еще в январе и которое парализовало всю работу, прежде всего в Восточной Пруссии. Глубокое недоверие, которое гауляйтеры питали по отношению к армии, заставляло их как имперских комиссаров обороны копить оружие для фольксштурма, чтобы оно не пропало из-за «предательства армейских подразделений». Войска СС, как и люфтваффе, тоже копили оружие – в общем и целом это была безумная игра взаимного недоверия и соперничества, в то время как мы были на пороге крушения рейха».

Вот таким было истинное положение дел на Восточном фронте. Но Берлин – жители и правительство – возлагали на Хейнрици и его группу армий свои последние надежды. Кажется, что на людей в этом городе не производил особого впечатления тот факт, что западные союзники уже давно вступили на немецкую землю, а с середины марта даже форсировали Рейн и, нанося удары с разных направлений, день за днем все больше приближались к Берлину. Фронт на Одере, Красная армия – это интересовало их больше всего и оттеснило на задний план все другие заботы, такие как нехватка продовольствия и постоянные бомбардировки. Жительница Берлина вспоминает: «Эти недели перед предстоящим штурмом русских были просто ужасны… Мы знали, мы чувствовали опасность, грозящую нам с Одера. Сталинские войска «у ворот» – кто бы мог себе такое когда-нибудь представить, и вот, кажется, это становилось правдой. Наше правительство и наши вооруженные силы были исполнены веры в благополучный исход битвы, и только нас, бедных штатских, мучила мысль: что же будет, если наш фронт на Одере не сможет устоять под ударом Красной армии? Берлин под властью Советов? Красная звезда на Бранденбургских воротах? Парад победы красноармейцев на проспекте «Ось Восток – Запад»? Кошмар – или совсем близкое будущее?!»

Глава 4

Вперед, на Берлин! Берлин и союзники

Никогда, даже в самые тяжелые дни своей Великой Отечественной войны, русские не теряли надежды победить Гитлера, войти со своими войсками на территорию Германии, взять Берлин и водрузить Красное знамя над зданием Рейхстага. Уже в 1944 году, когда Красная армия, осуществляя так называемые «десять сталинских ударов», наносила германской армии на Восточном фронте одно поражение за другим и вытесняла ее с территории Советского Союза, лозунг красноармейцев от Балкан до Балтики (до Баренцева моря Северного Ледовитого океана – там наносился 10-й сталинский удар. – Ред.) звучал одинаково: «Вперед на Берлин! Уничтожим фашистскую гадину в ее собственном логове!» И если даже географическое направление продвижения советских войск не всегда совпадает с направлением на Берлин, красноармейцы постоянно сражаются с единственной мыслью – с оружием в руках проложить путь к столице германского рейха. Осенью 1944 года венгерский крестьянин Керестеш из местечка Орошхаза к востоку от Тисы стал свидетелем наступления Красной армии:

«Через центр нашего городка непрерывным потоком шли моторизованные части 2-го Украинского фронта с тяжелой техникой. Пушки следовали одна за другой. Красноармейцы на тяжелых американских грузовиках пели под звуки гитары. Я обратился к одному из них:

– Куда вы, товарищ?

– На Берлин! На Берлин! – хором ответили мне из кузова автомашины».

Совершенно ясно, что для русских только тогда гитлеровская Германия будет считаться побежденной, когда Красная армия окажется в Берлине. Но как же вели себя в этот период западные союзники? Разве они не понимали, какое политическое значение будет иметь этот город в случае поражения немцев? Письмо Эйзенхауэра от 15 сентября 1944 года британскому фельдмаршалу Монтгомери не оставляет сомнений в том, что после вторжения у западных союзников имелись вполне конкретные планы относительно Берлина:

«Дорогой Монтгомери, надеюсь, что мы скоро достигнем целей, установленных в моей последней директиве, и завладеем Рурским промышленным районом, Сааром и районом Франкфурта-на-Майне. Тем временем я обдумал наши дальнейшие действия.

Как мне кажется, немцы будут изо всех сил оборонять Рур и Франкфурт и потерпят жестокое поражение. Их тающие на глазах потрепанные войска, возможно усиленные за счет ресурсов, которые они поспешно наскребут или переведут с других участков фронта, вероятно, попытаются остановить наше наступление на оставшиеся важные объекты в Германии. Атакуя такие объекты, мы создадим возможности для эффективного подавления последних остатков немецких сил на Западе, займем другие ключевые позиции и усилим нажим на мирное население Германии.

Конечно, нашей главной целью остается Берлин, и для его защиты противник, скорее всего, сосредоточит все оставшиеся у него основные силы. Поэтому, как мне кажется, не может быть сомнений в том, что мы должны сконцентрировать все наши усилия и ресурсы для быстрого наступления на Берлин. <…>

Таким образом, становится ясно, что наши цели можно будет точно определить только в ближайшем будущем, и нам следует приготовиться к одному или к нескольким из следующих вариантов:

а) следует направить силы обеих групп армий на Берлин, а именно по направлению Рур – Ганновер – Берлин, или по направлению Франкфурт-на-Майне – Лейпциг– Берлин, или же по обоим направлениям одновременно;

б) если русские опередят нас на пути к Берлину, Северная группа армий должна будет занять район Ганновера и Гамбург с его портами. Центральная группа армий должна будет занять район Лейпциг – Дрезден, частично или полностью, в зависимости от скорости наступления русских;

в) при любом развитии событий Южная группа армий должна будет занять район Аугсбург – Мюнхен. Район Нюрнберг – Регенсбург будет занят Центральной или Южной группой армий, в зависимости от ситуации, которая сложится к тому времени.

Короче говоря, я хочу двинуться на Берлин как можно более прямым и быстрым путем объединенными американскими и британскими силами, при поддержке других имеющихся в нашем распоряжении сил, через ключевые центры, занимая стратегические районы на флангах, действуя в рамках единой, скоординированной операции.

На данном этапе невозможно определить точное время этих ударов или их силу, но я был бы рад узнать Вашу точку зрения по основным вопросам, поставленным в моем письме».

Само собой разумеется, это послание Эйзенхауэра написано в тот момент, когда Красная армия находится далеко от германской столицы и только еще приближается к восточной границе Польши (к этому времени Красная армия уже давно вышла к Висле. – Ред.). Три дня спустя Монтгомери ответил на это послание. Письмо состоит из двенадцати пунктов, два из которых касаются Берлина:

«5. Я полагаю, что наилучшей целью для наступления является Рурская область, с дальнейшим продвижением оттуда с севера (через Северную Германию. – Ред.) на Берлин. На этом пути располагаются порты, и на этом пути мы сможем самым выгодным образом использовать наши военно-морские силы. На всех других направлениях мы можем просто сдерживать как можно больше немецких войск.

6. Если Вы согласны с п. 5, тогда я считаю, что достаточно будет 21-й группы армий, в том числе девять дивизий 1-й американской армии. (21-я группа армий союзников включала 1-ю армию (канадскую), 2-ю армию (английскую), 9-ю и 1-ю американские армии. – Ред.)

Эти силы должны располагать всем необходимым по части снабжения; другие армии при проведении своих операций должны будут обходиться тем, что им останется».

Планы Эйзенхауэра и Монтгомери закончить военные действия взятием германской имперской столицы были перечеркнуты в декабре 1944 года неожиданным наступлением Гитлера в Арденнах. Англо-американский фронт оказался в кризисном положении, и в то время, как в январе 1945 года Красная армия начала крупномасштабное наступление на Висле и добилась большого успеха, Эйзенхауэр и Монтгомери пытались вновь взять под контроль ситуацию на западной границе германского рейха. Лишь постепенно им удалось восстановить военную мощь и боевой дух англо-американских армий. Только в марте 1945 года удачная операция по одновременному форсированию Рейна в нескольких местах позволила войскам и военному руководству союзников вернуть былую уверенность в своих силах. К этому времени Жукова отделяли от Берлина всего лишь каких-то 70–80 (60. – Ред.) километров, а войска западных союзников находились от столицы рейха на расстоянии 400 километров. Тем не менее союзники стали готовить так называемую операцию «Эклипс», собираясь при благоприятном стечении обстоятельств сбросить на Берлин отряды парашютно-десантных войск. Отвечать за выполнение этой операции должен был командир 18-го воздушно-десантного корпуса генерал Риджуэй. 25 марта 1945 года Эйзенхауэр приказал напечатать предостережение германскому вермахту и довести его до сведения немецких солдат, сбросив листовки с самолетов над позициями германских войск:

«Солдаты и офицеры вермахта и войск СС!

В октябре 1944 года главнокомандованию союзников стал известен приказ ставки фюрера, датированный 18 октября 1942 года с грифом «Совершенно секретно», который был направлен в местные комендатуры. В этом секретном приказе предписывается казнить на месте десантников и парашютистов войск союзников. Поэтому главнокомандующий войсками союзников направляет вам следующее предостережение:

В ходе боев на территории рейха вы можете столкнуться с более или менее крупными подразделениями и частями десантников или парашютистов войск союзников. Такие войсковые формирования могут быть десантированы в глубоком тылу за линией фронта. Особо подчеркиваем: такие войска не являются террористическими. Это такие же солдаты, которые надлежащим образом выполняют свой воинский долг. Поэтому казнь одетых в военную форму десантников и парашютистов является нарушением законов и признанных правовых норм ведения войны. Все лица, офицеры, солдаты и штатские, которые принимают участие в отдаче или исполнении вышеупомянутого приказа ставки фюрера, могут быть самым строгим образом привлечены к ответственности и осуждены в соответствии с их виной. Это же касается и приказов подобного рода, которые были отданы ранее или будут отданы в будущем. На этом последнем этапе проигранной войны в ваших же интересах тщательно взвешивать все свои поступки. Вас будут судить в соответствии с вашим поведением. Суд будет строгим и справедливым, но и беспощадным».

Для Эйзенхауэра Берлин потерял свой приоритет. Более серьезно, чем Эйзенхауэр, для которого главным являлась военная сторона дела, о политическом значении наступления на Берлин размышлял Монтгомери. 23 марта 1945 года премьер-министр Уинстон Черчилль появился с визитом в его штаб-квартире и обсудил с ним дальнейшие фазы операций британских войск в Германии. В своих мемуарах фельдмаршал пишет:

«После того как мы форсировали Рейн, я начал обсуждать с Эйзенхауэром планы наших дальнейших операций. Мы совещались довольно часто. Я всегда рассматривал Берлин как нашу главную цель. Ведь Берлин был политическим центром Германии, и если бы мы смогли оказаться там раньше русских, то в послевоенные годы все было бы для нас намного проще. Я помнил, что в своем письме от 15 сентября 1944 года Эйзенхауэр придерживался того же мнения о важности значения германской столицы, что и я…

Однако теперь он думал иначе. Свою новую точку зрения он выразил в своей радиограмме от 31 марта 1945 года, когда заявил буквально следующее: «Вы наверняка заметили, что я ни слова не сказал о Берлине. Для меня это всего лишь географическое понятие, а географией и тому подобными вещами я никогда не интересовался. Моей целью является уничтожение вооруженных сил противника, чтобы окончательно сломить его сопротивление».

Со своей стороны я посчитал бессмысленным продолжать дискуссию на эту тему. У нас с ним и прежде было достаточно много разногласий по важнейшим вопросам, кроме того, время и так уже было упущено!»

Черчилль, который тоже осознавал политическое значение Берлина для послевоенной ситуации в Германии, выразил протест «шефу» Эйзенхауэра, президенту Рузвельту. 1 апреля 1945 года он направил президенту Соединенных Штатов послание, состоявшее из восьми пунктов. В нем Черчилль детально останавливается на проблеме взятия Берлина:

«Совершенно ясно, что наши союзные армии на севере и в центре Германии должны сейчас решительно и с максимальной скоростью продвигаться по направлению к Эльбе, не отвлекаясь на решение других задач. До сих пор целью нашего наступления был Берлин. Но сейчас генерал Эйзенхауэр, опыт которого я высоко ценю, собирается, опираясь на оценку вражеского сопротивления, изменить направление наступления своих войск дальше на юг, чтобы выйти к Лейпцигу, а возможно, и еще южнее, к Дрездену. Для выполнения этой задачи он выделяет из Северной группы армий 9-ю армию, которая должна расширить свой фронт в южном направлении. Я буду очень сожалеть, если вражеское сопротивление окажется таким сильным, что это ослабит наступательную мощь 21-й британской группы армий (в составе которой помимо 1-й канадской и 2-й английской армий были 9-я и 1-я американские армии. – Ред.) и она будет вынуждена остановиться перед Эльбой или на рубеже Эльбы.

Я заявляю совершенно открыто, что Берлин все еще сохраняет большое стратегическое значение. Ничто не сможет вызвать такое отчаяние в рядах все еще сопротивляющихся германских сил, как падение Берлина. Для германского народа это явилось бы предвестником скорого поражения в войне. С другой стороны, сопротивление всех немцев, сражающихся с оружием в руках, только возрастает, пока над Берлином развевается немецкое знамя и пока лежащий в руинах город отражает русскую осаду.

Существует еще одно обстоятельство, которое мы с вами должны иметь в виду. Несомненно, русские армии войдут в Вену и захватят всю Австрию. Если они захватят также еще и Берлин, то не создастся ли у них слишком преувеличенное представление о том, будто они внесли подавляющий вклад в нашу общую победу, и не может ли это привести их к такому умонастроению, которое вызовет серьезные и весьма значительные трудности в будущем? Поэтому я считаю, что с политической точки зрения нам следует продвигаться в Германии как можно дальше на восток, и что в том случае, если Берлин окажется в пределах нашей досягаемости, мы, несомненно, должны его взять. Это кажется мне разумным и правильным и с военной точки зрения».

Однако это обращение Черчилля находит горячий отклик только среди его соотечественников. Кажется, что на этом заключительном этапе Второй мировой войны американцы окончательно потеряли политическое чутье. Их совершенно не интересовал Берлин и вообще продвижение их войск на восток, в тот оперативный район, который по Ялтинскому соглашению все равно должен был войти в русскую зону оккупации. Известный американский журналист Ральф Ингерсолл, служивший в оперативном штабе 12-й американской группы армий (в которую входила только одна 3-я американская армия. – Ред.), откровенно признает это: «На наших армейских картах уже были нанесены зоны оккупации; за два месяца до окончания войны мы получили специальную карту».

Генерал Брэдли, командующий 12-й американской группой армий, которая действовала на направлении главного удара, подтверждает американскую позицию в этом вопросе. Брэдли был не согласен с предложением Черчилля наступать в направлении на Шлезвиг-Гольштейн и Берлин. Он пишет: «Если бы зоны оккупации не были определены, то из политических соображений я бы поддержал наступление. Но в данном случае я не вижу смысла нести потери в битве за город, который мы все равно должны будем передать русским».

Насколько в корне неверно американцы – в отличие от британцев – оценивали значение Берлина, свидетельствуют также мемуары Уолтера Беделл-Смита, начальника штаба Верховного главнокомандующего войсками западных союзников в Европе Эйзенхауэра:

«Когда мы в Англии планировали вторжение, казалось, что у нас были все основания предполагать, что после окружения Рурской области и уничтожения находящихся там войск противника можно было бы закончить войну взятием Берлина – политического центра Германии.

В конце января 1945 года германское правительство перенесло свою резиденцию из столицы рейха в относительно безопасный Тюрингенский Лес и на юг в «Орлиное гнездо» Гитлера в горном Берхтесгадене [в этом Смит ошибается]. Покинутый нацистской верхушкой и разрушенный в ходе наших массированных бомбардировок с воздуха город превратился в скопище руин – стал пустым символом жестокого национал-социалистического величия. Он потерял всякое значение как военная цель!»

Всего лишь несколько недель назад генерал Эйзенхауэр был еще готов наступать в направлении на Берлин. Правда, тогда он находился под впечатлением от двух определяющих факторов: необъяснимой остановки русских на Одере и внезапного смелого маневра американцев под городом Ремаген в земле Рейнланд-Пфальц, где в руки американцев в целости и сохранности попал Людендорфский мост через Рейн. Благодаря этому американцы смогли почти без потерь форсировать Рейн, естественное препятствие, которого они очень опасались. В своих мемуарах Эйзенхауэр так излагает свою позицию по этому вопросу:

«Тогда я уже знал о политических договоренностях союзников, согласно которым после прекращения военных действий Германия должна была быть разделена на оккупационные зоны. Восточная граница британской и американской зон оккупации должна была проходить от Любека через Айзенах [Эйзенах] до австрийской границы.

Это предстоящее разделение Германии на зоны не повлияло на наши военные планы по захвату Германии. По моему мнению, военные планы должны быть направлены целиком и полностью лишь на скорейшее достижение победы над противником. Позднее можно было в любое время передислоцировать войска союзных держав согласно разделению Германии на оккупационные зоны.

Одной из целей, которые стояли перед нами после захвата Рурской области, был Берлин. Это было важно с политической и с психологической точки зрения, так как Берлин мог считаться символом власти, которая все еще оставалась в Германии. Однако я не считал взятие Берлина вооруженными силами западных союзников первоочередной оперативной целью.

Когда в последнюю неделю марта мы стояли на Рейне, до Берлина нам оставалось пройти еще около 500 километров, и до Эльбы было почти 300 километров.

Мощную группировку русских войск, которая стояла на Одере, отделяло от Берлина всего лишь 50 километров (около 60. – Ред.). Кроме того, у русских уже был плацдарм на западном берегу Одера. Наши службы тыла и снабжения были в состоянии полностью обеспечить всем необходимым наши передовые части, которые вели наступление широким фронтом в глубь Германии. Только по воздуху мы могли ежедневно перебрасывать на фронт до 2 тысяч тонн боеприпасов и военного имущества.

Однако если бы мы решились крупными силами форсировать Эльбу с единственной целью взять Берлин в кольцо, то перед нами возникли бы две проблемы. Во-первых, русские войска, вероятнее всего, уже окружили бы город, прежде чем мы успели подойти к нему. Во-вторых, снабжение всем необходимым столь крупной группировки с наших баз на Рейне, находившихся на таком большом удалении от линии фронта, привело бы к тому, что все остальные соединения и объединения наших войск на других участках фронта были бы вынуждены практически прекратить активные боевые действия. С моей точки зрения, это было бы более чем неразумно, это было бы просто глупо. После охвата Рурской области перед нами стояли и другие важные задачи, которые надо было решить как можно быстрее.

Было целесообразно передовыми ударными клиньями как можно быстрее наступать через Германию и установить контакт с соединениями Красной армии, чтобы рассечь страну на две части и лишить германские войска возможности вести борьбу единым фронтом.

Было также важно как можно быстрее захватить Любек. Тем самым мы смогли бы отрезать все немецкие войска в Шлезвиг-Гольштейне, Дании и Норвегии и взять один из северогерманских портов – Бремен, или Гамбург, или оба порта. В этом случае мы смогли бы еще сильнее сократить наши коммуникационные линии.

Такой же важной была и задача атаковать и уничтожить так называемую «Альпийскую крепость». Уже в течение нескольких последних недель к нам поступали сообщения о том, что в самом крайнем случае нацисты намеревались с элитой СС, гестапо и других организаций, которая была слепо предана Гитлеру, укрыться в горах Верхней Баварии, а затем перебраться в Западную Австрию и Северную Италию. Они надеялись блокировать там перевалы на извилистых горных дорогах и собирались неограниченно долго оказывать сопротивление союзным войскам. Такой бастион нам пришлось бы в любом случае брать, если не штурмом, то в ходе длительной осады, беря врага измором. И если бы мы допустили, что немцы действительно укрылись бы в такой альпийской крепости, то нас ожидала бы длительная партизанская война или же сопряженная с большими потерями осада. <…> Поскольку было ясно, что нацисты действительно вынашивают такие планы, я решил вообще лишить их такой возможности.

Другой план нацистов, похожий на идею создания «Альпийской крепости», заключался в создании подпольной армии, которая получила характерное название «Вервольф» – «Оборотень». Подразделения «Вервольфа», которые должны были формироваться из верных сторонников Гитлера, были задуманы как инструмент насилия и террора. В эту тайную организацию планировалось принимать юношей и девушек, а также и взрослых. Нацисты надеялись, что им удастся развязать крупномасштабную партизанскую войну, которая настолько затруднит оккупацию, что оккупационные державы будут рады поскорее убраться из Германии.

Сорвать этот план можно было только путем быстрого захвата всей Германии, пока повсеместно не были созданы подразделения «Вервольфа». А ведь такой план был вполне осуществим, так как в Германии имелось достаточно молодых людей, безоговорочно преданных своему фюреру.

Принимая во внимание эти соображения, я решил сразу же после охвата Рурской области нанести три главных удара силами 12-й и 21-й групп армий».

Эйзенхауэр подробно останавливается на планах этих операций:

«Сначала Брэдли [12-я американская группа армий] со своей мощной группировкой (хотя формально это была одна 3-я американская армия. – Ред.) должен был наступать напрямик через Среднюю Германию. Таким образом, его войска должны были пересечь германские средневысокие горы и форсировать реки недалеко от их истока, где они еще не представляли собой серьезные естественные препятствия. <…>

Чтобы у Брэдли было достаточно сил для ведения непрерывного наступления, ему была снова подчинена 9-я американская армия. Кроме того, для группы армий Брэдли была сформирована новая 15-я армия под командованием генерала Леонарда Т. Джероу, которая должна была выполнять две главные задачи. Во-первых, она должна была выполнять функцию военной администрации в тылу наступающих войск, а во-вторых, она могла отражать все возможные удары немецких войск по нашим важным коммуникациям на западном берегу Рейна напротив Рурского промышленного района. <…>

Брэдли со своими тремя армиями должен был перейти в наступление, только будучи уверен в том, что немецкие силы в Рурском промышленном районе больше не смогут угрожать его тыловым коммуникациям. <…>

После соединения передовых отрядов Брэдли с русскими где-то в районе Эльбы вторая и третья части большого плана предусматривали быстрое продвижение вперед обоих флангов. Удар в направлении на север должен был изолировать Данию, а удар в южном направлении должен был привести к захвату западных и южных горных районов Австрии. Во время начальной фазы наступления центральной 12-й группы армий под командованием Брэдли 6-я группа армий на юге (в составе 7-й американской и 1-й французской армий. – Ред.) и 21-я группа армий слева (севернее) в общем и целом должны были поддерживать главный удар Брэдли и одновременно стремиться продвинуться как можно дальше вперед по направлению к своим конечным целям.

С другой стороны, Брэдли, как только справится с поставленной перед ним задачей в Средней Германии, должен был поддержать Монтгомери [21-я британская группа армий] на севере и Деверса [6-я американская группа армий] на юге, в то время как те завершали последние фазы своего запланированного наступления.

С этим общим планом был ознакомлен и генералиссимус Сталин».

Англичане были рассержены действиями американцев. За посланием Черчилля президенту Рузвельту последовал меморандум генералу Эйзенхауэру, в котором британский премьер еще раз подверг критике американский оперативный план:

«Что касается меня, то должен сказать, создается такое впечатление, что смещение направления главного удара далеко на юг наряду с выводом 9-й американской армии из состава 21-й британской группы армий может так сильно растянуть фронт Монтгомери, что он будет не в состоянии выполнять первоначально предписанную ему наступательную роль при дальнейшем сохранении вражеского сопротивления. Я не знаю, какое мы получим преимущество, если не будем форсировать Эльбу. Если сопротивление противника ослабнет, чего вы, очевидно, ожидаете и что вполне может произойти, почему мы не должны форсировать Эльбу и продвинуться как можно дальше на восток? Поскольку русские южные армии уже входят в Вену и почти наверняка займут всю Австрию, это явилось бы важным политическим противодействием. Если мы сейчас добровольно уступим им еще и Берлин, хотя он находится в пределах нашей досягаемости, то это лишь укрепит их убежденность в том, что они добились всего в одиночку. <…>

Кроме того, лично я не считаю, что Берлин утратил свое военное, а тем более политическое значение. Падение Берлина оказало бы сильнейшее психологическое воздействие на способность немцев к сопротивлению на всей территории рейха. Пока Берлин держится, многие немцы считают своей обязанностью погибнуть в бою. По моему мнению, взятие Дрездена и соединение с русскими войсками в его окрестностях не принесет большой выгоды. Переведенные на юг подразделения германских министерств могут быть очень быстро продвинуты еще дальше на юг. Однако, как мне кажется, пока над Берлином развевается немецкое знамя, он, безусловно, представляет собой главный центр рейха.

Поэтому я предпочел бы, чтобы мы придерживались прежнего, выработанного при форсировании Рейна плана, а именно: чтобы 9-я американская армия, оставаясь в составе 21-й британской группы армий, продолжила наступление по направлению к Эльбе, а затем двигалась на Берлин. Это никоим образом не помешало бы вашему крупномасштабному наступлению в центре Германии, к которому вы сейчас с полным основанием приступаете вслед за блестящими операциями ваших армий на юге от Рурского промышленного района».

Активность Черчилля в вопросе наступления на Берлин осталась без последствий. О политической ошибочной оценке американцев пишет и Монтгомери:

«Мы потеряли Берлин уже в августе 1944 года, когда после победы в Нормандии так и не разработали разумный оперативный план.

Американцы никак не могли понять, что мы ничего не выиграем, если одержим победу с военной точки зрения, но проиграем войну политически. Последствия такой странной позиции мы вынуждены были испытывать со дня германской капитуляции и продолжаем испытывать их по сей день. Война – это инструмент политики. Как только становится ясно, что ты ее выиграешь, политические соображения должны влиять на ее дальнейший ход. Уже осенью 1944 года мне стало ясно, что та манера, с какой мы подходили к решению конкретных проблем, будет иметь далекоидущие последствия и в послевоенный период. Тогда у меня сложилось впечатление, что мы делали все, чтобы «испортить» дело, – и я убежден, что мы его испортили!»

В своих мемуарах Эйзенхауэр объясняет позднейшие разногласия с британцами по вопросу взятия Берлина недостатком информации: «У меня не было возможности узнать, из каких соображений он [Черчилль] исходил в действительности, во всяком случае, его протест положил начало активному обмену телеграммами».

30 марта Эйзенхауэр пишет в письме генералу Джорджу Л. Маршаллу: «Пожалуй, мне следует указать на то, что Берлин больше не является особо важной оперативной целью. Из-за больших разрушений этот город уже потерял свое былое значение для немцев. Даже германское правительство принимает необходимые меры для переезда в другой район Германии. Сейчас вопрос заключается лишь в том, чтобы собрать в кулак все наши силы для одной-единственной операции. Тем самым мы скорее добьемся падения Берлина и освобождения Норвегии… чем тогда, когда будем распылять свои силы».

В радиограмме от 7 апреля Эйзенхауэр пытается защититься от упрека в том, что он ознакомил Сталина со своим оперативным планом: «Направление депеши Сталину было чисто военной мерой, к которой я прибег на основании предоставленных мне начальниками наших объединенных генеральных штабов широких полномочий и инструкций. Мне даже не пришло в голову, что сначала я должен был опросить начальников генеральных штабов относительно этого вопроса, так как я считал, что один несу ответственность за целесообразность военных операций на данном театре военных действий. Я считаю совершенно естественным, что мною был направлен запрос главнокомандующему русскими вооруженными силами относительно направления и времени их следующего крупномасштабного наступления и что, в свою очередь, я ознакомил его с моими дальнейшими планами».

При этом Эйзенхауэр упускает из виду, что Сталин никогда не сообщал своим западным союзникам об оперативных планах Красной армии. Телеграмма главнокомандующего (западными) союзными войсками в Европе, поступившая в Москву 28 марта 1945 года, удивила Сталина. Но очевидно, что русские, опираясь на имевшуюся у них информацию, придерживались мнения, что западные союзники собирались как можно быстрее наступать на Берлин. 1 апреля маршала Конева вызвали с фронта в Москву.

«1 апреля 1945 года меня вместе с командующим 1-м Белорусским фронтом, Г.К. Жуковым, вызвали в Москву в Ставку. Как обычно, Сталин принял нас в своем просторном кабинете в Кремле. Длинный стол стоял посреди большой комнаты, стены которой были украшены портретами Суворова и Кутузова. Кроме Сталина присутствовали еще два члена Государственного Комитета Обороны, а также

А.И. Антонов, начальник Генерального штаба, и С.М. Штеменко, начальник оперативного отдела Генштаба. Едва успев поздороваться с нами, Сталин сразу спросил:

– Вы знаете, как обстоят дела?

Мы оба ответили, что знаем положение дел на своих фронтах. После этого Сталин обратился к Штеменко и сказал:

– Зачитайте, пожалуйста, телеграмму.

Из текста телеграммы следовало, что англо-американское командование готовило операцию по захвату Берлина. [Очевидно, здесь речь идет не о телеграмме Эйзенхауэра, а о донесении разведки.] Монтгомери уже собирал необходимые для этого силы. Они планировали нанести главный удар на Берлин по кратчайшему пути, севернее Рурского промышленного района. В телеграмме содержался целый ряд распоряжений командования союзников о концентрации и передислокации войск. В заключение в телеграмме говорилось, что командование союзников планировало осуществить захват Берлина, который первоначально должна была осуществить Красная армия, силами британских войск и полным ходом вело подготовку к этой операции. После того как Штеменко зачитал всю телеграмму, Сталин снова обратился к нам:

– Так кто будет брать Берлин? Мы или союзники?

Получилось так, что я ответил первым:

– Берлин будем брать мы. Мы окажемся там раньше, чем союзники.

– Неплохо, – улыбнулся Сталин. И тут же задал следующий вопрос: – И как же вы собираетесь организовать концентрацию войск? Ведь ваши основные силы находятся на южном фланге, таким образом, вам нужно будет выполнить передислокацию крупных воинских подразделений!

– Товарищ Сталин, вы можете не беспокоиться: фронт выполнит все распоряжения. Мы своевременно соберем войска для крупномасштабного наступления на Берлин.

Вторым ответил Жуков. Он доложил, что его войска готовы взять Берлин. 1-й Белорусский фронт, получивший пополнение живой силой и техникой, был нацелен на Берлин и находился совсем близко от германской столицы.

После того как Сталин выслушал нас, он сказал:

– Хорошо! Вы сейчас же займетесь разработкой своих оперативных планов в Генеральном штабе. Когда вы будете готовы, скажем через день или через два, то представите их на рассмотрение Верховному главнокомандованию. Тогда вы сможете вернуться в свои штабы с утвержденными планами».

Соперник Конева, маршал Жуков в своих мемуарах также упоминает это 1 апреля в Ставке Сталина:

«Уже ко времени проведения Висло-Одерской операции в Генеральном штабе были определенные планы наступления на Берлин. Сначала планировалось начать Берлинскую операцию силами трех фронтов. Но 2-й Белорусский фронт [Рокоссовский], который после окончания операции в Восточной Померании должен был перебрасывать свои войска из района Данциг [Гданьск] – Готенхафен [Гдыня] на Одер, был бы в состоянии начать свое наступление на Берлин только 20 апреля.

Тогда Верховное главнокомандование, еще раз проанализировав как военное, так и политическое положение, пришло к решению начать Берлинскую операцию не позднее 16 апреля одновременно силами двух фронтов [1-го Белорусского и 1-го Украинского].

В начале апреля маршала Конева и меня вызвали в Ставку Верховного Главнокомандования, чтобы мы смогли получить приказы о наступлении на столицу Германии».

Конев:

«Мы работали над нашими планами чуть больше одного дня. Жуков уже четко представлял, как будет действовать. И я раньше уже тоже прикидывал, как смогу перегруппировать основные силы 1-го Украинского фронта и перебросить их с юга в направлении на Берлин.

В Генеральном штабе мы оба разрабатывали наши планы раздельно, но те вопросы, которые требовали совместного решения, мы обсуждали в присутствии ведущих сотрудников Генерального штаба. Разумеется, здесь не обсуждались детали, а лишь вопросы теоретической важности, такие как главные направления наступления, временное разграничение операции и ее начало. Последнее особенно беспокоило нас.

Из вопроса Сталина, кто будет брать Берлин, а также благодаря информации о том, что союзники сами задумываются о взятии Берлина, нам было ясно, что начинать Берлинскую операцию нужно было как можно раньше. Я часто разговаривал об этом с Жуковым. Основная часть его войск уже была готова к наступлению, чего нельзя было сказать о моем фронте. Я только что успешно завершил операцию в Верхней Силезии, и большая часть моих войск все еще была сосредоточена на южном фланге моего фронта. Таким образом, мне предстояло провести быструю перегруппировку войск.

Утром 3 апреля мы явились с готовыми планами в Ставку Верховного Главнокомандования. Сначала обсуждался план 1-го Белорусского фронта [Жуков]. Он не вызвал у Сталина особых возражений. Затем началось обсуждение моего плана; и он был выслушан без особых замечаний».

Из рассказа Жукова следует, что Конев должен вступить в битву за Берлин только в том случае, если бы этого потребовала сложившаяся обстановка: «Во время совещания у Верховного главнокомандующего Сталин дал Коневу следующее указание: если противник остановит наступление 1-го Белорусского фронта к востоку от Берлина, тогда он должен будет со своим 1-м Украинским фронтом атаковать Берлин с юга».

Конев:

«Особое внимание мы уделили вопросу начала предстоящей операции. Я предложил такой срок, который с учетом передислокации представлял для нашего фронта максимальную нагрузку.

Что касалось срока начала операции, Сталин был с нами согласен. Я обратился к нему с просьбой предоставить в распоряжение моего 1-го Украинского фронта резервы. <…> Он согласился: «Поскольку на Балтике и в Восточной Пруссии линии фронта существенно сократились, я могу передать вам две общевойсковые армии, 28-ю и 31-ю».

Я сразу прикинул, успеют ли эти армии своевременно прибыть к нам. Результат оказался отрицательным: железная дорога была не в состоянии своевременно осуществить эту передислокацию войск. Тогда я предложил начать наступление имеющимися силами. Мое предложение было принято, а датой начала крупномасштабного наступления на Берлин было определено 16 апреля.

После того как планы были одобрены, огласили разработанные вместе с Генеральным штабом директивы для обоих фронтов. <…>

В них говорилось:

Берлин должен был взять 1-й Белорусский фронт.

1-й Украинский фронт получил задание разгромить противника в районе Котбуса, южнее Берлина. Согласно планам мы должны были наступать на запад и на северо-запад и на десятый – двенадцатый день операции обязаны были достичь района Белитц-Виттенберг (ныне Лютерштадт-Виттенберг. – Ред.), то есть должны были выйти к Эльбе южнее и юго-западнее Берлина. <…>

Таким образом, задача 1-го Украинского фронта заключалась в том, чтобы наступать южнее Берлина и оказать помощь 1-му Белорусскому фронту при взятии столицы Германии, прорвать фронт германо-фашистских войск и соединиться с американцами».

Конев, честолюбивый как никогда, хотел, чтобы его фронт принял более активное участие в Берлинской операции. И хотя он знал, что любимец Сталина, маршал Жуков, уже выбран для захвата гитлеровской столицы, он не терял надежды переубедить Верховного главнокомандующего относительно участия 1-го Украинского фронта в Берлинской операции. Генерал Штеменко, который присутствовал на этом совещании в Кремле, пишет:

«На следующий день, 1 апреля 1945 года, план Берлинской операции обсуждался в Ставке. Было подробно доложено об обстановке на фронтах, о действиях союзников, их замыслах. Сталин сделал отсюда вывод, что Берлин мы должны взять в кратчайший срок: начинать операцию нужно не позже 16 апреля и все закончить в течение 12–15 дней. Командующие обоими фронтами [Жуков и Конев] с этим согласились и заверили Ставку, что войска будут готовы вовремя.

Начальник Генштаба [Антонов] счел необходимым еще раз обратить внимание Верховного главнокомандующего на разграничительную линию между фронтами. Было подчеркнуто, что она фактически исключает непосредственное участие в боях за Берлин войск 1-го Украинского фронта, а это может отрицательно сказаться на сроках выполнения задач. Маршал Конев высказался в том же духе. Он доказывал необходимость нацелить часть сил 1-го Украинского фронта, особенно танковые армии, на юго-западные окраины Берлина.

Сталин пошел на компромисс: он не отказался полностью от своей идеи, но и не отверг начисто соображений И.С. Конева, поддержанных Генштабом. На карте, отражавшей замысел операции, Верховный молча зачеркнул ту часть разграничительной линии, которая отрезала 1-й Украинский фронт от Берлина, довел ее до населенного пункта Люббен (в 60 километрах к юго-востоку от столицы) и неожиданно оборвал.

«Кто первый ворвется, тот пусть и берет Берлин», – заявил он нам потом. <…>

Генштаб был доволен таким оборотом дела. Эта проклятая разграничительная линия не давала нам покоя более двух месяцев. Не возражал и маршал Конев. Его это тоже устраивало».

Конев:

«То, что разграничительная линия Сталина заканчивалась под Люббеном, означало для меня, что умелым маневром и прорывом на правом фланге нашего фронта мы получали возможность атаковать Берлин с юга.

Была ли эта разграничительная линия, оборванная у Люббена, невысказанным предложением обоим фронтам вступить друг с другом в соревнование при взятии Берлина? Вполне возможно: во всяком случае, я не исключаю такой вариант ответа. Особенно когда я мысленно возвращаюсь в тот апрель и вспоминаю Берлин. Все, от простого солдата до генерала, хотели своими глазами увидеть Берлин и завоевать его. И совершенно естественно, что такое же желание переполняло и меня. Я не отрицаю этого. Было бы неверно утверждать, что в эти последние месяцы войны был хоть один человек, который не имел бы такого желания».

Третий командующий русскими вооруженными силами, стоявшими на Одере, маршал Константин Рокоссовский, появился у Сталина 6 апреля. Согласно планам Генерального штаба его 2-й Белорусский фронт должен наступать севернее Берлина, выйти к морскому побережью и разгромить группировку противника севернее Берлина. Рокоссовский: «Хотя мы и были раздосадованы из-за того, что не могли принять участие во взятии Берлина, однако вынуждены были согласиться с тем, что объективные трудности, такие как своевременное пополнение соединений живой силой и техникой и крупномасштабная передислокация войск, а также перенос начала наступления на «логово фашистского зверя» на более ранний срок, не допускали этого. Верховный главнокомандующий [Сталин] отклонил предложение перенести начало наступления на Берлин на более поздний срок, и мы, 2-й Белорусский фронт, просто физически не могли надлежащим образом подготовиться к наступлению к 16 апреля!»

Какие же мотивы побуждали Сталина и его Генеральный штаб форсировать наступление на Берлин? Кажется, что после проведения Ялтинской (Крымской) конференции (4—11 февраля 1945 года), которая завершилась в духе взаимного согласия всех участников антигитлеровской коалиции, взаимоотношения союзников ухудшились. В восточном лагере росли подозрения, что западные державы замышляют недоброе. Призыв закончить войну «политическим путем», который очень часто появлялся в германской прессе, переговоры Гиммлера с графом Бернадотом (без ведома Гитлера), зондирование возможности частичной капитуляции немецких войск в Италии, о которой шла речь во время встречи Аллена Даллеса с оберстгруппенфюрером СС Карлом Вольфом в Швейцарии, а также другие события или только слухи, к которым в Москве относились очень серьезно, укрепили подозрения Сталина в том, что в этот самый последний час войны Гитлер может заключить сепаратный мир с западными державами или даже заключить с ними военный союз с целью вытеснить Красную армию из Европы. Сталин опасался «предательства общего дела». В своих мемуарах (1965) Конев также касается этой проблемы:

«Мы должны были считаться с тем, что гитлеровское главнокомандование и германо-фашистское правительство сделают все, чтобы разрушить антигитлеровскую коалицию. В последнее время они даже стремились заключить сепаратные договоренности с нашими западными союзниками, чтобы получить возможность перебросить свои войска с Западного фронта на Восточный.

Сегодня [1965 год] это уже исторический факт, что Гитлеру и его подручным не удалось склонить западных союзников к сепаратному миру. И тогда [конец марта – начало апреля 1945 года] мы не хотели верить в то, что наши союзники заключат договор с германским военным руководством. Но в той ситуации, когда мы не располагали достаточной информацией и когда продолжали циркулировать разные слухи, мы не могли оставить без внимания такую возможность. Сложившееся положение делало Берлинскую операцию жизненно необходимой и срочной».

Сталин отнесся с недоверием к телеграмме Эйзенхауэра от 28 марта: если уж сам главнокомандующий англо-американскими вооруженными силами заявил, что не собирается брать Берлин, то это может быть только ловушкой. Почему Эйзенхауэр, который раньше никогда так подробно не сообщал Кремлю о своих стратегических планах, неожиданно решил действовать в открытую? 29 марта Сталин ответил: «Вашу телеграмму от 28 марта 1945 года получил. Ваш план рассечения немецких сил путем соединения Ваших и советских войск вполне совпадает с планом советского главнокомандования. <…> Местом соединения Ваших и советских войск должен быть район Эрфурт – Лейпциг – Дрезден, вторая встреча могла бы состояться в районе Вена – Линц– Регенсбург. Советские вооруженные силы будут наносить свой главный удар в этом направлении. Берлин потерял свое прежнее стратегическое значение. Поэтому советское главнокомандование думает выделить на берлинское направление второстепенные силы. Начало главного удара советских войск приблизительно – вторая половина мая».

В то время, как над этой телеграммой ломали голову военные в объединенном англо-американском Генеральном штабе, маршалы Жуков и Конев уже направились из Москвы в свои полевые штабы на Одере, чтобы детально подготовить последнюю битву европейской войны, крупномасштабное наступление на Берлин.

Глава 5

Фронт русских на Одере

С первых дней февраля русские войска стояли на Одере, последнем большом естественном препятствии перед Берлином. Русские военные давали довольно высокую оценку этой реки в качестве оборонительного рубежа:

«Одер, на старославянском (а также в Польше и Чехии. – Ред.) Одра, одна из крупнейших рек Германии. Исток реки находится в Чехословакии (ныне в Чехии. – Ред.), и она течет через Моравску-Остраву, а затем с юга на север через территорию Германии. Длина Одера составляет около 725 километров (903 км. Ширина ниже впадения реки Варта свыше 200 м. – Ред.). Эта река представляет собой значительное препятствие для всех армий, которые могут наступать на Германию с востока, так как она блокирует все пути на Берлин. Было очевидно, что германское главнокомандование предприняло все необходимое, чтобы надежно прикрыть переправы через Одер. В том месте, где сливались Одер и Варта, находился лучше всего укрепленный пограничный район Восточной Германии с крепостью Кюстрин (ныне польский Костшин. – Ред.). Благодаря своему географическому положению и мощным оборонительным сооружениям фортов Кюстрин имел важное стратегическое значение. Он перекрывал прямой путь на Берлин и облегчал оборону нижнего течения Одера с военно-морскими базами в Штеттине (ныне польский Щецин. – Ред.) и Свинемюнде (ныне польский Свиноуйсьце. – Ред.). Не напрасно Кюстрин называли «воротами на пути в Берлин». Вторым укрепленным районом на Одере был город Бреслау, на старославянском Вратислав (ныне польский Вроцлав. – Ред.). Эта старая крепость сыграла очень важную роль во время прусско-австрийских войн и войн с Наполеоном. Гитлер приказал модернизировать старые оборонительные сооружения и построить целый ряд новых. Укрепрайон вокруг Бреслау представлял собой серьезное препятствие на пути в Прагу и важные промышленные центры Дрезден и Лейпциг.

Между Бреслау и Кюстрином лежала крепость Глогау (ныне польский Глогув. – Ред.), которая занимала господствующее положение на окружающей ее равнине. Были все основания полагать, что противник будет отчаянно цепляться и за эту крепость.

Нацисты включили в свою оборонительную систему и Франкфурт-на-Одере. Гитлеровский Генеральный штаб придавал этому участку фронта особое значение и рассматривал его как «вторые ворота на пути в Берлин».

Однако сначала надо было захватить Кюстрин, «первые ворота на пути в Берлин». Эту задачу должны были выполнить две русские армии 1-го Белорусского фронта Жукова. Командующий 8-й гвардейской армией Чуйков вспоминает:

«В двадцатых числах марта мы провели частные операции с целью соединить свой фланг с частями нашего правого [северного] соседа – 5-й ударной армии, западнее крепости Кюстрин. Здесь разрыв между нашими армиями, точнее, между двумя плацдармами на западном берегу Одера составлял около трех (пяти – шести. – Ред.) километров. Через этот коридор противник поддерживал связь с Кюстринской цитаделью, расположенной на острове на главном русле реки Одер. Сама цитадель была основанием клина, раскалывающим наши плацдармы. Предстояло разрубить этот клин где-то западнее Кюстрина, в самом узком месте, и соединить фланги двух армий. Тогда гарнизон крепости окажется изолированным.

Часть фортов крепости была захвачена нашими войсками еще в начале боев за плацдарм. Теперь мы нанесем удар по обороне противника с юга и выйдем к железной дороге Киц – Долгелин. Войска генерала Берзарина [5-я ударная армия] одновременно с нами поведут наступление с севера, с тем чтобы соединиться с нами в районе железнодорожной станции Гольцов.

Операцию мы готовили тщательно и провели ее 22 марта. Накануне летчики штурмовой и бомбардировочной авиации в течение четырех дней методично днем и ночью наносили удары по противнику, нарушая его систему обороны и управление, уничтожая цель за целью. Артиллеристы по графику вели прицельный огонь по различным участкам, а перед началом атаки, назначенной на 9 часов 15 минут утра, совершили сильный огневой налет, расчищая путь пехоте. Одновременно перешли в атаку части 5-й ударной армии. В результате этих согласованных действий войска двух армий соединились в намеченном районе, и гарнизон Кюстринской крепости с немногими уцелевшими фортами и цитаделью оказался изолированным со всех сторон. Все войска, которые находились в коридоре, соединяющем Кюстрин с Зеловом, были разгромлены. Часть их сдалась в плен, часть отступила в уцелевший форт на острове. Теперь оба наших плацдарма соединились в один. Однако в центре этого большого плацдарма оставалась еще цитадель крепости [Кюстрин] с многочисленным вражеским гарнизоном».

Необходимо не только удержать Кюстрин, но и вновь деблокировать его, так звучал приказ Гитлера, направленный Хейнрици, командующему группой армий «Висла». В исполнении этого приказа Хейнрици приказал 9-й армии под командованием генерала пехоты Теодора Буссе ликвидировать русский плацдарм. Генерал Буссе:

«К сожалению, 9-я армия была вынуждена готовить контрудар в самых неблагоприятных условиях, если не хотела пожертвовать храбрым гарнизоном крепости Кюстрин и не желала наблюдать, как на плацдарме глубиной до пяти километров, протянувшемся теперь от Подцелига до Шаумбурга, противник спокойно заканчивал свои приготовления к наступлению.

Рано утром 22 марта 20-я (очевидно, 25-я. – Ред.) моторизованная дивизия и еще одна танковая дивизия «Мюнхеберг» под общим командованием штаба XI танкового корпуса СС перешли в контратаку. Несмотря на хорошую поддержку со стороны артиллерии и люфтваффе контратака вскоре захлебнулась. Пехота потеряла контакт с танками, которые с ходу преодолели передовые вражеские позиции. Танки не смогли быстро подавить своим тяжелым оружием ожившие пулеметные гнезда противника и оказались весьма уязвимы относительно вражеского оборонительного огня. По уровню своей подготовки они были просто не в состоянии довести до конца такую тяжелую атаку.

Командование армии решило смириться со сложившимся положением, так как посчитало бесперспективными другие атаки на плацдарм, поскольку у противника было время закрепиться на завоеванных позициях. Несмотря на все возражения, Гитлер приказал провести новую атаку 28 марта. <…> После интенсивной артиллерийской подготовки танки прорвались до первых домов Кюстрина. (Немецкие танки не прошли и трети расстояния до реки, менее половины расстояния до Кица и Горгаста. Большинство их подорвалось на минах, было уничтожено артиллерией. – Ред.)

Однако атака пехоты снова захлебнулась по той же причине, что и 22 марта. Когда же противник, получивший к полудню подкрепление, перешел в контратаку, оставшиеся без прикрытия пехоты танковые группы (их жалкие остатки. – Ред.) были вынуждены отступить. Этот день закончился неудачно при чувствительных потерях в живой силе и технике».

Гитлер никак не мог смириться с провалом проведенных атак. Гудериан пишет:

«В этот день [27 марта] во время дневного доклада Гитлер пришел в ярость от провала нашего контрнаступления под Кюстрином. Его упреки адресовались главным образом командующему 9-й армией генералу Буссе. Последний при подготовке наступления израсходовал слишком мало артиллерийских снарядов. В Первую мировую войну во Фландрии во время подобных операций расходовалось в десять раз больше снарядов. Я указал Гитлеру на то, что Буссе не получил достаточного количества боеприпасов и поэтому не мог использовать больше снарядов, чем у него было в наличии. «Тогда вы сами должны были позаботиться об этом!» – раздраженно бросил мне в лицо Гитлер. Я привел ему цифры общего производства [боеприпасов] и документально подтвердил, что Буссе получил весь мой запас. «Тогда войска не справились с поставленной задачей!» Я сослался на очень высокие потери в обеих дивизиях, принимавших участие в контратаке, что свидетельствовало о том, что войска выполнили свой долг, проявив высокий дух самопожертвования. Доклад закончился в тяжелой атмосфере, воцарившейся в кабинете Гитлера. Вернувшись в Цоссен, я еще раз тщательно проверил цифры относительно использованных боеприпасов, наших потерь и результатов, достигнутых войсками, принимавшими участие в контрударе. Я составил для Гитлера подробный отчет, с которым отослал на вечернее заседание генерала Кребса, так как у меня не было желания еще раз ввязываться в бесполезный спор с Гитлером. У Кребса было задание получить у фюрера разрешение на мою поездку на фронт на плацдарм под Франкфуртом-на-Одере, которую я планировал совершить на следующий день, 28 марта. Я хотел лично на месте убедиться, выполним ли гитлеровский план наступления пятью дивизиями с этого небольшого плацдарма с целью прорыва блокады Кюстрина восточнее Одера.

Кребс вернулся из Берлина в Цоссен поздно ночью. Он сообщил, что Гитлер запретил мне выезжать во Франкфурт и приказал вместе с генералом Буссе явиться к нему на дневное заседание 28 марта. Гитлер рассердился из-за моего отчета, который он воспринял как нравоучение. Так что дневное заседание обещало стать довольно бурным.

28 марта 1945 года в 14.00 в узком бункере рейхсканцелярии собрался обычный круг и генерал Буссе. Появился Гитлер. Буссе было предложено отчитаться. Не дослушав до конца, Гитлер прервал генерала и высказал ему те же упреки, которые, как мне казалось, я опроверг накануне. После двух-трех реплик Гитлера меня охватил гнев. Я, со своей стороны, прервал Гитлера и указал ему на мои доклады от 27 марта, сделанные в устной и письменной форме. «Разрешите прервать вас. Вчера я устно и письменно подробно объяснил, что генерал Буссе не виноват в неудаче атаки под Кюстрином. 9-я армия использовала для атаки те боеприпасы, которые были ей предоставлены. Войска выполнили свой долг. Это подтверждают и наши необычно высокие потери. Поэтому я прошу не делать генералу Буссе никаких упреков». На что Гитлер заявил: «Я прошу всех, кроме фельдмаршала [Кейтеля] и генерал-полковника [Гудериана], покинуть помещение!» После того как присутствующие вышли в приемную, Гитлер коротко сказал: «Генерал-полковник Гудериан! Состояние вашего здоровья требует предоставления вам немедленного шестинедельного отпуска для лечения!» Я вскинул правую руку: «Я ухожу» – и направился к двери. Когда я взялся за ручку двери, Гитлер остановил меня: «Пожалуйста, останьтесь до конца доклада здесь». Я молча вернулся на свое место. Участников совещания пригласили вернуться в помещение, и обсуждение положения на фронте продолжилось, как будто ничего не случилось. Во всяком случае, Гитлер воздержался от дальнейших выпадов в адрес генерала Буссе. Два или три раза меня просили высказать мое мнение, потом – а время тянулось бесконечно – все наконец закончилось. Участники совещания покинули бункер. Кейтеля, Йодля, Бургдорфа и меня попросили остаться. Гитлер обратился ко мне: «Пожалуйста, позаботьтесь о восстановлении вашего здоровья. Через шесть недель положение может стать критическим. Тогда вы мне срочно понадобитесь». Я еще раз вскинул правую руку и в сопровождении Кейтеля покинул ставку фюрера, как оказалось, навсегда».

Однако с отстранением Гудериана от дальнейшего ведения дел проблема Кюстрина и русского плацдарма на западном берегу Одера не исчезла. Крепость Кюстрин, все еще находившаяся в руках немцев, вызывала определенное беспокойство и у русских.

Чуйков вспоминает:

«В это время [24 марта] командующий 1-м Белорусским фронтом, маршал Жуков, был вызван в Москву, чтобы подготовить последнюю фазу решающего наступления, атаку на Берлин. Перед его отъездом в штабе фронта вдруг вспомнили о странном сообщении, переданном в Ставку Верховного Главнокомандования, что город и крепость Кюстрин были взяты еще в феврале. В действительности крепость, как и прежде, оставалась в руках противника.

24 марта мне позвонил начальник штаба фронта, генерал-полковник Малинин, и спросил:

– Когда 8-я гвардейская армия собирается, наконец, взять крепость?

– Насколько я помню, согласно сообщению, заверенному личной подписью начальника штаба фронта, – не без иронии в голосе возразил я, – город и крепость Кюстрин были взяты соединениями 5-й ударной армии еще в начале февраля. По этому поводу в Москве даже дали салют. Почему мы должны брать крепость во второй раз? Не говоря уже о том, что она находится в полосе фронта 5-й ударной армии!

Сознавая свою вину, генерал-полковник Малинин примирительным тоном сказал:

– Чего уж там, на войне возможны всякие проколы. Крепость Кюстрин еще тот орешек!

В наш телефонный разговор вмешался командующий фронтом, маршал Жуков, и коротко заметил, что ошибки существуют только для того, чтобы их исправляли.

Я ответил, что к его прибытию в Москву крепость Кюстрин будет взята, но одновременно попросил помощи со стороны авиации, в том числе бомбардировочной. Жуков отдал приказ предоставить в наше распоряжение столько самолетов, сколько нам потребуется. И мы тотчас начали готовиться к штурму крепости».

Бои за крепость Кюстрин продолжались два дня (29 и 30 марта). Чуйков и его ближайшее окружение из штаба армии подвергались смертельной опасности.

«За день до штурма вместе с командующим бронетанковыми и механизированными войсками моей армии, генералом Вайнрубом, я выехал на исходные позиции – проверить, все ли готово. В полдень мы подъехали к водонапорной башне, которая находилась северо-западнее платформы Жабин. Здесь остановились, чтобы понаблюдать за прямыми попаданиями тяжелых снарядов в стену цитадели.

Перед нами оказался большой бассейн с водой, очевидно отстойник водокачки. Мой адъютант Федор [родной брат Чуйкова] и Алеша Куренцов, адъютант Вайнруба, стояли рядом перед барьером бассейна. Вдруг раздается взрыв справа, затем слева, через несколько секунд – впереди и за спиной. Узкая вилка! Мы прижались к стене. Очевидно, противник заметил нас и открыл огонь из тяжелых минометов. Пока недолет и перелет. Но чувствуется, что прицел весьма точен. При таком обстреле уходить куда бы то ни было опаснее всего. Стой и не двигайся, если под ногами нет укрытия. Мы покрепче прижались к стене, которая защищала нас хотя бы с одной стороны. Но взрывной волной от следующей мины нас бросило на землю в одну кучу.

В голове долго гудели колокольные удары. Придя в себя, я ощутил, что лежу под телами людей. Вайнруб прикрыл грудью мою голову, на нем лежал Федор, и на самом верху, словно он хотел прикрыть всех нас своим телом, распластался окровавленный Алеша. Вайнруб был ранен, осколок мины впился ему в ногу выше колена. Я и Федор остались невредимы. Когда мы увидели мертвого Алешу – боль обожгла сердца. Даже не верилось, что этого красивого юноши, который только что стоял рядом, уже нет в живых. В тот же день мы горестно хоронили своего спасителя. А генерала Вайнруба мне пришлось самому доставить в ближайший медсанбат».

На следующий день начался штурм крепости. Защитники Кюстрина были вынуждены оставить свои позиции.

«При таком положении комендант крепости Кюстрин [группенфюрер СС Рейнефарт] вопреки категорическому приказу Гитлера держаться до последнего принял решение прорываться со своим понесшим большие потери гарнизоном, зажатым со всех сторон русскими войсками. В ночь на 1 апреля вместе с малочисленными, потерявшими боеспособность остатками своего храброго гарнизона он вышел к немецкой линии обороны. По приказу Гитлера он был арестован, чтобы предстать перед военно-полевым судом».

Еще даже не успев полностью овладеть крепостью, Чуйков приказал связать его с главнокомандованием в Москве. Он докладывает маршалу Жукову:

«– Крепость Кюстрин пала!

– Вы хорошенько задали немцам? – интересуется маршал Жуков.

– Насколько это было возможно, – ответил я. – Мы не считали убитых, а пленных все еще приводят. Один только полк майора Плекина смог взять в плен 1760 немецких солдат. Я же говорил вам, это был крепкий орешек!

– Ну хорошо, спасибо! – сухо прервал меня маршал и положил трубку».

Вскоре после того как крепость Кюстрин, а вместе с ней и важнейшая переправа через Одер оказались в руках Красной армии, русские добились и других успехов: немецкие плацдармы под Дрезденом и Пёлитцем были ликвидированы. С этого момента немецкие разведчики сообщали: «Работа русских по наведению мостов приобретает угрожающий характер!» Строительство мостов на Одере продолжалось. В лихорадочной спешке штабы армий 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов готовили наступление. В дивизиях происходило пополнение личного состава. К Одеру подвозилось огромное количество горючего. Бочки с горючим закапывались в землю или укрывались в лесу. На новых полевых аэродромах и боевых позициях складировались снаряды всех калибров, боеприпасы для стрелкового оружия и бомбы. В первые дни апреля была произведена крупномасштабная перегруппировка войск. 2-му Белорусскому фронту под командованием маршала К. К. Рокоссовского был отведен участок фронта от Померанской (Поморской) бухты до города Шведт на Одере, на котором в последние недели марта еще сражались подразделения 1-го Белорусского фронта. И 65-я армия генерала П.И. Батова, которая только что заняла Данциг (Гданьск), получила новый приказ. Батов свидетельствует:

«В то время, когда над Данцигом еще полыхали пожары, а за Мертвой Вислой [Висла-Мартва] продолжали рваться наши снаряды, мы получили из штаба 2-го Белорусского фронта приказ до утра 4 апреля окончательно уничтожить остатки немецких войск на побережье в зоне действия нашей армии, занять район Крокова и 6 апреля выступить маршем в направлении Одера.

Ставка передислоцировала весь фронт в направлении Штеттина. Это было одно из важнейших мероприятий при подготовке великой битвы за Берлин. При оценке планов Верховного главнокомандования в этот период историки с полным правом указывают на большое значение взаимодействия фронтов. Если бы 1-й Украинский фронт не добился успеха южнее Берлина, а 2-й Белорусский фронт не нанес рассекающий удар из долины Одера в направлении на Нойштрелиц, то и 1-й Белорусский фронт ничего бы не добился.

На левом фланге нашей армии для уничтожения отдельных групп противника на побережье остались 5-я танковая армия и части 19-й армии. Но основная часть наших войск ускоренным маршем выдвигалась в район сосредоточения на Одере, где мы должны были сменить соединения 1-го Белорусского фронта и в кратчайший срок подготовить наступательную операцию большого радиуса действия. Этот маневр явился классическим примером советского военного искусства. За всю войну до сих пор еще ни разу не проводилась перегруппировка войск в таком масштабе.

Верховный главнокомандующий приказал 49-й и 70-й армиям выступить маршем на один день раньше, а наша 65-я армия должна была обеспечивать безопасность всей перегруппировки.

На нашем армейском наблюдательном пункте работа шла своим чередом. Командир 105-го стрелкового корпуса генерал Алексеев докладывал: «Сменяю отводимые подразделения соседних армий». На следующий день мы заняли район Крокова. Теперь наши усилия были сконцентрированы на подготовке к маршу. Переброска в противоположном направлении армии, насчитывающей десятки тысяч личного состава, а также тысячи единиц боевой техники, и сохранение при этом ее боеспособности требует наряду с точной организацией высокой дисциплины на всех ступенях армейского механизма. Согласно первоначальному плану стрелковые корпуса должны были 17 апреля выйти маршем в предписанные районы дислокации. Поскольку 6 апреля штаб фронта выделил нам пятьсот грузовиков, наша армия перемещалась комбинированным порядком. В то время как одни дивизии перевозились на грузовиках, другие шли пешим маршем. Через определенное время грузовики возвращались и перевозили маршировавшие до этого пешком войска вперед. Так продолжалось до тех пор, пока все войска не достигли поставленных перед ними целей. Часть нашей боевой техники мы перевезли по железной дороге.

Мы стремились как можно быстрее выполнить поставленную задачу и оставили на складах всю лишнюю амуницию и материалы. Наши войска использовали даже трофейные велосипеды. Передовые отряды очищали маршрут движения от мелких немецких подразделений. Таким образом, мы достигали маршевой скорости около сорока километров в день. Марши осуществлялись исключительно в ночное время. Это время мы использовали как никогда прежде интенсивно для широкой политической работы среди солдат. Все политработники постоянно находились в полках, батальонах и ротах и готовили их к заключительному этапу боевых действий. При этом главной темой было преодоление водных препятствий, так как перед нами лежал Одер со своими широкими рукавами. Лучшими агитаторами были наши старые бойцы. Они охотно передавали своим товарищам свой боевой опыт. Армейские газеты, которые за годы войны стали верным другом и советчиком солдат и офицеров, печатали заметки ветеранов. Руководил коллективом редакции товарищ Рюриков, опытный журналист и хороший фронтовой товарищ. Даже во время марша газета продолжала регулярно выходить. Среди прочих она опубликовала статью лейтенанта Ларионова, получившего звание Героя Советского Союза за бои на Днепре. Статья называлась: «Расчет противотанкового орудия в боях по захвату плацдарма». В статье «С пулеметом через Западный Буг и Нарев» командир отделения старший сержант Воробьев делился своим боевым опытом, а товарищ Федин, рядовой 407-го полка 108-й дивизии, рассказывал о боевых действиях автоматчиков при высадке десанта. Марши, а особенно такие форсированные, всегда отнимают много сил. Но казалось, что наши солдаты не чувствуют усталости. Они переносили все трудности в хорошем настроении, весело, всегда готовые к решающим битвам. <…>

Бойцы с удивлением осматривали следы последних боев: поврежденную боевую технику противника, полуразрушенные завалы из деревьев и баррикады, заминированные деревья в лесу. Обращенный в бегство нашими боевыми товарищами, солдатами 1-го Белорусского фронта, противник даже не успел взорвать заминированные объекты и здания.

Наши войска прошли через покинутый населением город Нойштеттин [Щецинек]. Вскоре у них за спиной остался и Штаргард [Старгард-Щециньски]. Армия приближалась к своему новому участку фронта».

Едва соединения и части армии успели занять свои новые позиции, командиры попытались получить представление о противнике. Однако добыть полезную информацию удавалось очень редко. Батов вспоминает: «Наше впечатление после первого разговора с командирами, которые передали нам участок Иккермюнде – Фердинандштайн, занятый частями 61-й армии и 1-й армией Войска польского, было не очень радостным. Данные, которыми товарищи располагали о противнике, оказались более чем скудными. Они сами прибыли на этот участок фронта совсем недавно и заняли позиции в лесах примерно в трех километрах от реки. Прежде всего, не было никакой ясности о виде немецких оборонительных сооружений, о складах в опорных пунктах, об огневых средствах и резервах противника на всей глубине обороны. Время не терпит, а мы все еще слепы как кроты».

На 1-м Белорусском фронте тоже царило необычное оживление. С тыла к Одеру подтягивались все новые и новые воинские части. Армия генерал-лейтенанта Горбатова (3-я армия. – Ред.), прибывшая из-под Кёнигсберга, тоже принимала участие в Берлинской операции.

Горбатов пишет:

«Утро 26 марта выдалось солнечным и тихим. Тишину нарушали лишь одиночные орудийные выстрелы – артиллерия обстреливала баржи и плоты, на которых немцы пытались избежать плена.

А что творилось на берегу залива! На протяжении нескольких километров морской берег был забит легковыми автомобилями, грузовиками и гужевыми повозками, нагруженными продуктами, домашним скарбом и другим имуществом. Между грузовиками виднелись тела убитых немецких солдат. Многие сотни лошадей стояли, запряженные в повозки, или лежали мертвые рядом с перевернутыми фургонами. На песчаном берегу я увидел припрятанные продукты: ящики с консервами и мешки с кофе лежали в окопах и траншеях. Вся Германия голодала, а здесь такое изобилие!

Я позвонил маршалу Василевскому [заместитель Жукова] и пригласил его посмотреть на все это. Часа через три он был уже у нас, сердечно поздравил всех с окончательной победой на этом участке фронта и сказал: «Это надо обязательно увековечить для наших потомков».

Политический отдел армии снял фильм о разгроме гитлеровских войск, который позднее был передан музею Советской армии. Перед своим отъездом в Кёнигсберг Василевский сказал:

– А теперь хорошенько отдохните. Вы заслужили это.

Из толпы собравшихся солдат раздались крики:

– На Берлин! На Берлин!

Это был день всеобщей радости, ликование было повсеместным. Так же как в Москве, мы устроили салют и у себя. До поздней ночи небо освещалось нашими ракетами. На всем фронте не прозвучало ни одного выстрела боевыми патронами.

Мы рассчитывали в течение десяти – пятнадцати дней снова пополнить свои ряды, но уже 1 апреля получили приказ занять участок фронта севернее Франкфурта-на-Одере. Мы были рады этому, так как все хотели принять участие в битве за Берлин. Мы сожалели лишь о том, что не успели получить пополнение. Командующий 1-м Белорусским фронтом маршал Жуков принял меня с докладом и сообщил, что наступление на Берлин начнется задолго до рассвета: «Сотни прожекторов ослепят противника и превратят ночь в день; на фронте шириной 24 километра пойдут в атаку четыре общевойсковые и две танковые армии». Он рассказал мне также о мероприятиях, которые должны были отвлечь противника от Берлинского фронта. По его словам, Берлин будет взят на пятый день наступления, а к Эльбе мы выйдем 26 апреля».

В первую неделю апреля командующим 1-м Белорусским и 1-м Украинским фронтами были вручены приказы русского Верховного главнокомандования, подписанные Сталиным и Антоновым. Это последнее наступление было назначено на 16 апреля. Маршал Конев получил приказ:

«1. Подготовка и проведение наступательной операции с целью уничтожения вражеской группировки в районе Котбуса и южнее Берлина.

Не позднее десятого – двенадцатого дня с начала наступления необходимо продвинуться в район Белитц – Виттенберг [Лютерштадт-Виттенберг], а затем вдоль Эльбы выйти к Дрездену. Вслед за этим, после взятия Берлина, следует подготовиться к наступлению на Лейпциг.

2. Главный удар должен наноситься силами пяти общевойсковых и двух танковых армий из района Трибель [Тшебель] в общем направлении на Шпремберг – Бельциг. На участке прорыва должны быть сосредоточены шесть артиллерийских дивизий, а именно таким образом, чтобы на каждый километр фронта в месте прорыва приходилось не менее 250 орудий калибра 76-мм и более.

3. Для обеспечения ударной группировки с юга и развития наступления на дрезденском направлении предусматривается нанесение вспомогательного удара силами 2-й армии Войска польского и частью сил 52-й армии из района Кольфурта [Червона-Вода] в общем направлении на Баутцен – Дрезден.

4. После осуществления прорыва танковые и общевойсковые армии второго эшелона должны развить успех на направлении главного удара.

5. Войска левого фланга 1-го Украинского фронта должны перейти к жесткой обороне, обратив особое внимание на бреславльское направление.

6. Разграничительная линия между 1-м Украинским и 1-м Белорусским фронтами должна проходить 15 апреля в направлении на Унрухтадт, озеро Эннсдорфер-Зе, Грос-Гастрозе, Люббен. <…>

7. Начало операции – согласно уже полученным Вами лично указаниям».

В это же самое время свой приказ получает и маршал Жуков. Образцовое произведение советской историографии о Второй мировой войне, которое опирается на архивный материал Красной армии, пишет о плане Жукова:

«Командующий 1-м Белорусским фронтом решил прорвать немецкую оборону лобовой атакой в направлении Кюстрин – Берлин, расширить прорыв и, обойдя Берлин с северо-запада и с юго-востока, окружить противника, а затем расчленить берлинскую группировку и по частям уничтожить ее. Для этого он создал [из находящихся в его распоряжении армий] ударную группировку из пяти общевойсковых и двух танковых армий, а именно 47-й и 69-й армий, 3-й и 5-й ударных армий, 8-й гвардейской армии, а также 1-й и 2-й гвардейских танковых армий. Общевойсковые армии должны были разгромить противника и создать условия для ввода в прорыв танковых армий. На шестой день наступления надо было взять Берлин и выйти на западный берег реки Хафель, образующей несколько озер. При этом на восьмой день операции 3-я ударная армия должна была выйти в район западнее Берлина, а 47-я армия должна была на одиннадцатый день наступления достичь Эльбы.

Танковые армии предполагалось вводить в бой только после того, как общевойсковые соединения преодолеют главный оборонительный рубеж противника. 1-я гвардейская танковая армия должна была действовать в полосе наступления 8-й гвардейской армии и, при необходимости, в полосе наступления 69-й армии, а 2-я гвардейская танковая армия должна была наступать вслед за 5-й ударной армией.

На второй день Берлинской операции 2-я гвардейская танковая армия должна была выйти в район северо-восточнее Берлина, а 1-я гвардейская танковая армия – в район юго-восточнее города и оттуда продолжить атаку на Берлин. При этом 2-я гвардейская танковая армия должна была занять северо-западную часть Берлина, а 1-я гвардейская танковая армия – юго-западную и южную части города. 5-я ударная армия, 8-я гвардейская армия и 69-я армия должны были развить успех танковых армий и на шестой день наступления взять Берлин.

Севернее Кюстрина был предусмотрен отвлекающий удар силами 61-й армии и 1-й армии Войска польского с общим направлением на Эберсвальде и далее на Зандау, второй отвлекающий удар должен был наноситься южнее Кюстрина силами 69-й и 33-й армий с общим направлением на Фюрстенвальде и далее на Бранденбург.

Наступление должно было начаться неожиданно за два часа до рассвета, причем поле боя должны были освещать зенитные прожектора. Из задач, которые были поставлены перед армиями согласно плану операции, можно сделать вывод, что охватывать и окружать Берлин не планировалось. Было лишь запланировано, что 47-я армия и 3-я ударная армия обойдут город с северо-запада. <…>

Днепровская военная флотилия, которая оперативно подчинялась 1-му Белорусскому фронту, должна была двумя бригадами речных судов поддерживать 5-ю ударную армию и 8-ю гвардейскую армию при прорыве обороны противника с Кюстринского плацдарма и обеспечивать защиту переправ через Одер в полосе наступления. <…>

Командующий 1-м Украинским фронтом решил нанести главный удар из района Трибель [Тшебель] силами четырех общевойсковых армий (3-й и 5-й гвардейских армий, а также 13-й и 28-й армий) и двух танковых армий – 3-й и 4-й гвардейских танковых армий. Последние должны были быть введены в действие на рубеже реки Шпре, 3-я гвардейская танковая армия в полосе 3-й гвардейской армии, а 4-я гвардейская танковая армия в полосе 5-й гвардейской армии.

14 апреля командующий фронтом уточнил задачи, поставленные перед танковыми армиями, и приказал им быть в полной боевой готовности, чтобы уже в первый день наступления оказать поддержку своими передовыми отрядами при прорыве тактической полосы обороны противника и при создании плацдарма на левом берегу Шпре. Это решение наилучшим образом учитывало особенности обороны. Стрелковые соединения должны были форсировать реку Нейсе и прорвать оборону противника на левом берегу. Но в их распоряжении было слишком мало танков для непосредственной поддержки пехоты: от 10 до 14 танков на километр фронта. Использование танковых армий для прорыва тактической полосы обороны противника должно было ускорить проникновение на оперативную глубину, то есть повысить скорость наступления.

На пятый день операции танковые армии должны были выйти в район в 30–35 километрах юго-западнее Берлина. На правом фланге фронта 3-я гвардейская танковая армия силами одного танкового корпуса должна была атаковать Берлин с юга вместе со стрелковой дивизией 3-й гвардейской армии. Из района Кольфурта [Червона-Вода] в общем направлении на Баутцен – Дрезден был предусмотрен дополнительный удар силами части подразделений 52-й армии и 2-й армии Войска польского.

Командующий 2-м Белорусским фронтом решил прорвать оборону противника на участке фронта Штеттин [Щецин] – Шведт силами трех общевойсковых армий – 65, 70 и 49-й, трех танковых, одного механизированного и одного кавалерийского корпусов с целью разгромить немецкую 3-ю танковую армию и выйти на рубеж Анклам – Виттенберге. После того как общевойсковые армии форсируют Одер, в прорыв должны были быть введены подвижные соединения, чтобы развить успех в северо-западном и западном направлениях».

Очень интересным является сообщение о задачах, поставленных перед разными родами войск Красной армии:

«Так артиллерия 2-го Белорусского фронта должна была обеспечивать прорыв обороны противника, форсирование Одера и наведение переправ. Действия артиллерии планировались в каждой армии в соответствии с конкретными условиями. Перед артиллерией 1-го Белорусского фронта была поставлена задача осуществить прорыв обороны противника и поддержать штурм Берлина. Была запланирована ночная артиллерийская подготовка атаки продолжительностью 30 минут. В глубине бой должен был сопровождаться простым и двойным заградительным огневым валом и последовательным массированным огнем. Артиллерия 1-го Украинского фронта наряду с общими задачами должна была обеспечивать форсирование Нейсе и прорыв обороны противника на другом берегу. Поэтому была запланирована артиллерийская подготовка продолжительностью 2 часа 25 минут… Чтобы при форсировании Нейсе скрыть от противника направление главного удара, следовало установить дымовую завесу вдоль всей линии фронта.

Главные силы артиллерии были сконцентрированы на направлении трех главных ударов. В армиях 1-го Белорусского фронта плотность артиллерии на участках прорыва составляла около 250 орудий и минометов на километр фронта. Кроме того, ударная группировка располагала тысячью установок залпового реактивного огня («катюша»), которые могли за один залп выпустить 18 500 реактивных снарядов разного калибра. На 1-м Украинском фронте в полосе атаки правого фланга [то есть в направлении на Берлин], от Форета до Пенцига [ныне Пеньск], на один километр фронта приходилось 137 орудий, минометов и установок залпового реактивного огня, а на направлении главного удара – даже 230. <…>

У каждого фронта в подчинении была своя собственная воздушная армия: у 1-го Белорусского – 16-я воздушная армия под командованием генерал-полковника авиации С.И. Руденко, у 1-го Украинского – 2-я воздушная армия под командованием генерал-полковника авиации С.А. Кра-совского, а у 2-го Белорусского фронта – 4-я воздушная армия под командованием генерал-полковника авиации К.А. Вершинина. Кроме того, в этом районе действовала 18-я воздушная армия под командованием главного маршала авиации А.Е. Голованова. 1-му Белорусскому фронту дополнительно были подчинены польский авиационный корпус, а также польская авиационная дивизия. <…>

Подразделения саперов 1-го Белорусского фронта должны были оборудовать исходные позиции ударных группировок на Кюстринском плацдарме, навести постоянно действующие переправы через Одер и обеспечивать наступление на Берлин. К началу операции на Кюстринском плацдарме было прорыто 636 километров траншей и ходов сообщения, это составляет до семи километров траншей на каждый километр фронта. Для артиллерии были оборудованы 4500 позиций, то есть по 50 позиций на каждый километр фронта (было также сооружено свыше 7 тыс. блиндажей и землянок, более 5 тыс. укрытий для танков и автомашин. – Ред.). Благодаря этому войска были надежно защищены от огня противника и скрыты от его наблюдателей. Для обеспечения подвоза на плацдарм боеприпасов было построено 25 мостов через Одер и сосредоточено 40 отремонтированных паромов грузоподъемностью от 3 до 60 тонн. Переправы надежно прикрывались многочисленными средствами противовоздушной обороны. Для ведения уличных боев в Берлине 8-я гвардейская армия и 5-я ударная армия создали специальные штурмовые отряды и подразделения, в состав которых входили и снайперы. <…>

К началу Берлинской операции тыловые службы были подтянуты ближе к линии фронта. Например, на 2-м Белорусском фронте фронтовые склады находились всего лишь в 40–80 километрах восточнее Одера, похоже обстояли дела и на двух других фронтах. Были пополнены запасы боеприпасов и горючего, был создан более чем месячный запас продуктов питания».

Точные данные о численности русских вооруженных сил Москва долго замалчивала. Только весной 1965 года – через двадцать лет после окончания битвы за Берлин – в одном из специальных военных журналов были опубликованы точные цифры. (См. приложение.)

Глава 6

Фронт немцев на Одере

В конце марта корреспондент газеты «Нойе цюрихер цайтунг» так описывал положение в Берлине:

«Население Берлина уже давно осознает, что национал-социалистический режим полон решимости защищать город в том случае, если оборона на Одере не выдержит напора и Красная армия вторгнется в провинцию Бранденбург. <…>

Верховным властелином в городе является доктор Геббельс как гауляйтер Берлина и рейхскомиссар обороны столицы. Однако поскольку он занимает также пост имперского министра пропаганды и является имперским уполномоченным по тотальной войне и крайне перегружен, то у него есть особый заместитель, Герхард Шах. «Командующим берлинским оборонительным районом», который непосредственно подчиняется Гитлеру и наделен всеми правами и обязанностями коменданта крепости, является генерал-лейтенант Риттер фон Хауэншильд, получивший тяжелое ранение под Сталинградом и награжденный дубовыми листьями к Рыцарскому кресту. Можно предположить, что национал-социалистический режим нашел для этой ключевой позиции надежного человека. Берлинская газета «Рейх» также одобряет эту кандидатуру, так как в свои 48 лет он относится к «молодым генералам Гитлера», жизненный путь которых свидетельствует об удачном «синтезе политика и солдата». Хауэншильд осознает, что поставленную перед ним задачу можно решить, только идя рука об руку с «политическим воспитанием личности».

Было бы неверно представлять себе Берлин крепостью в общепринятом смысле этого слова. Обширные окрестности были тоже включены в систему обороны, так что возник огромный укрепленный лагерь, редут, «гигантский еж», как пишет газета «Рейх». Внешний пояс этого укрепленного района насчитывает несколько сот километров укрепленных позиций. Защита города базируется на принципе круговой обороны и состоит из нескольких оборонительных колец, которые по мере приближения к центру становятся все более мощными. Ведение боевых действий базируется на том принципе, что по мере приближения к центру противник будет встречать все более упорное сопротивление. Его войска будут сковываться все сильнее и сильнее, и мощь их натиска будет постепенно ослабевать, пока они не будут полностью обескровлены. Плотная железнодорожная и уличная сеть крупного города должна облегчить использование подвижных резервов. Если же битва переместится в застроенные районы, то начнутся бои за каждый дом и за каждую улицу. Причем газета «Рейх» приходит к заключению, что воздушные налеты превратили Берлин в идеальное «место для рукопашных схваток». <…>

Здесь создается вполне определенное впечатление, что в рамках общей военной стратегии Берлину предназначена важная роль. Если русские предпримут непосредственный штурм города, то здесь их ожидает битва за каждый дом, а как дорого она им может обойтись, свидетельствует опыт уличных боев в Сталинграде, Варшаве и Будапеште. Поэтому, скорее всего, надо ожидать, что они будут наступать, обходя Берлин, и сначала ограничатся осадой города. <…>

Главную опасность для германского руководства представляют русские танки. Русские добились успеха в Польше благодаря своему превосходству в танках и бронетехнике всех видов, и не секрет, что с ними не справилась в первую очередь местная оборона в тыловых районах. Поэтому сейчас ведут активную борьбу со «страхом перед танками». В качестве похвального примера газеты часто публикуют заметки о подвигах одиночных бойцов, которые отличились в борьбе с русскими танками. Несколько позднее началась кампания по ознакомлению широкой публики со средствами ближнего боя. Вся пресса публиковала иллюстрированные инструкции по применению знаменитого фаустпатрона. Кроме того, по воскресеньям во всех кварталах Берлина проводились показательные стрельбы из этого оружия.

Однако в общем и целом посторонний наблюдатель замечает немногое из принимаемых военных мер предосторожности. И напротив, возведение укреплений скрыть невозможно. Их строительство началось в конце января и с тех пор непрерывно продолжается. Власти привлекают для этого все население, в том числе и женщин. В центральной части города в важнейших местах возникли баррикады, которые сначала носили временный характер, но сейчас их повсеместно заменяют прочными железобетонными конструкциями. Материал для этого в изобилии поставляют городские руины. Постепенно укрепляется и внешняя оборонительная зона, для чего используются, разумеется, и водоемы, которыми так богаты берлинские окрестности. Там, где нет естественных препятствий, сооружают рвы и устанавливают противотанковые заграждения.

Каждый день в восемь часов вечера местное руководство передает по проводному радиовещанию, которое обычно используется для оповещения городского населения о воздушных налетах, различные указания и распоряжения. <…> Неустанно пытаются закалить волю населения к сопротивлению. Это происходит путем разъяснения положения на фронте, путем опровержения слухов, которые частенько возникали в последнее время, путем обоснования жестких мер, к которым вынуждены прибегать власти под давлением обстоятельств. Перед взором нейтрального наблюдателя здесь развертывается содержательная глава военной стратегии.

Ни на секунду не возникает сомнение в желании правительства защищать Берлин до последней возможности. <…> В своей цитировавшейся выше статье газета «Рейх» вновь подкрепляет эту решимость в категоричных выражениях. Хотя она и надеется, что «битва за Берлин» может развернуться перед вратами города, а не за ними. Однако, если случится худшее, газета требует сражаться «до последнего человека, до последнего патрона и до последнего удара прикладом».

Уже 1 февраля 1945 года Берлин был объявлен крепостью. Правда, еще 20 февраля в журнале Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии появляется запись:

«Что касается образа действий высших органов власти в случае битвы за Берлин… то рейхсканцелярией было установлено, что до сих пор было лишь предписано, чтобы высшие органы власти оставались в Берлине. Возможность того, что Берлин может быть втянут в бои или будет окружен, до сих пор еще даже не обсуждалась.

В конце февраля и в начале марта оборона Берлина стала постоянным предметом обсуждения на всех совещаниях. И уже 9 марта появился «Основополагающий приказ о подготовке к обороне столицы германского рейха», который по согласованию со ставкой фюрера отдает командующий «берлинским оборонительным районом» генерал-лейтенант Гельмут Рейман, заменивший первого командующего Риттера фон Хауэншильда. Насчитывающий 33 страницы приказ включает в себя 24 пункта. Здесь самое существенное:

«2. Задание:

Оборонять столицу рейха до последнего бойца и до последнего патрона.

3. Способ ведения боевых действий:

Битва за Берлин ведется всеми имеющимися в распоряжении силами, предназначенными для непосредственной обороны столицы, не в виде открытого сражения, а главным образом в виде уличных боев. Она должна вестись с фанатизмом, выдумкой, с использованием всех способов ВВЕДЕНИЯ В ЗАБЛУЖДЕНИЕ, ХИТРОСТИ и КОВАРСТВА, с применением всех подготовленных и продиктованных требованиями момента ВСПОМОГАТЕЛЬНЫХ СРЕДСТВ ВСЕХ ВИДОВ НА ЗЕМЛЕ, НАД ЗЕМЛЕЙ И ПОД ЗЕМЛЕЙ.

При этом речь идет о том, чтобы полностью использовать преимущества собственной территории и ожидаемой боязни большинства русских чуждого им безбрежного моря домов.

Хорошее знание местности, использование метрополитена и подземной канализационной сети, имеющаяся связь, великолепные возможности для ведения боевых действий и маскировки в домах, превращение блоков зданий – особенно из железобетона – в настоящие крепости – все это делает защитников непобедимыми даже в том случае, если они уступают противнику в численности и вооружении!

Противник, которому не будет предоставлено ни минуты спокойствия, должен быть обескровлен и уничтожен в плотной сети очагов сопротивления, опорных пунктов и оборонительных блоков. Каждый потерянный дом и каждый потерянный опорный пункт необходимо тотчас снова взять в ходе контратаки. Для этого, используя подземные ходы, следует направлять ударные отряды в тыл противника, чтобы неожиданным ударом в спину уничтожить его.

Однако предпосылка успешной обороны Берлина заключается в том, что КАЖДЫЙ БЛОК ЗДАНИЙ, КАЖДЫЙ ДОМ, КАЖДЫЙ ЭТАЖ, КАЖДАЯ ЖИВАЯ ИЗГОРОДЬ И КАЖДАЯ ВОРОНКА ОТ СНАРЯДА должны защищаться до последней возможности!

Дело не в том, чтобы каждый защитник столицы рейха хорошо овладел оружием, а скорее в том, чтобы КАЖДЫЙ БОЕЦ проникся и вдохновился ФАНАТИЧНОЙ ВОЛЕЙ и ГОРЕЛ ЖЕЛАНИЕМ сражаться, чтобы он знал, что весь мир затаив дыхание следит за этой битвой и что сражение за Берлин может решить исход войны».

План обороны Берлина согласно «основополагающему приказу» от 9 марта 1945 года

Очевидно, что далеко не все были согласны с прозвучавшим 9 марта лозунгом защищать Берлин «до последнего человека и до последнего патрона». В марте по различным каналам предпринимались попытки склонить западных союзников к прекращению боевых действий. Гельмут Зюндерман пишет об этих неофициальных усилиях министерства иностранных дел:

«В Стокгольме министерство иностранных дел предприняло попытку установить контакт с находившимися там дипломатами союзных держав. Из-за неумения хранить тайну, предположительно через советского посланника Коллонтай, эта история попала в прессу. Фюрер, который был проинформирован нами об этих событиях, отнесся к случившемуся с иронией. Он наверняка знал обо всем и, как нам показалось, заранее предсказал негативный результат, а теперь убедился в собственной правоте. Лондонские газеты сообщили, что британская дипломатическая миссия в Стокгольме дала ясно понять германскому эмиссару, что она «совершенно» не заинтересована вступать с ним в контакт. Как подтвердил посол Хевел – посредник при контактах министерства иностранных дел, – это было не совсем точное изложение событий, однако это касалось, видимо, лишь внешней формы. В действительности информация была верна: не только англичане, но и американцы отказались вести какой-либо «разговор».

И в Швейцарии имели место попытки установления контакта. Оберстгруппенфюрер СС Вольф, который недавно был здесь, тоже намекал на это. Как сказал мне доктор [Отто] Дитрих [пресс-секретарь имперского правительства], фюрер склоняется к мнению, что западные державы считают себя настолько связанными договором с Советами, что в лучшем случае позволяют себе лишь играть в кошки-мышки с германскими посланцами, а потом с язвительным смехом отсылают их домой, демонстрируя таким образом Сталину свою «верность договору». Совершенно очевидно, что в нынешнем упоении от близкой победы Рузвельт и Черчилль, конечно, не откажутся от полного подчинения Германии, а чтобы претворить это требование в жизнь, им не нужны никакие «контакты».

Во всяком случае, «опровержение», которое опубликовало министерство иностранных дел, было сформулировано очень тщательно. В нем сделана ссылка только на одно ложное сообщение, согласно которому фельдмаршал Рундштедт предложил сложить оружие на Западе, и подчеркнуто, что каждому известно, что ни руководство вооруженных сил, ни немецкий народ не думают о капитуляции. Такая формулировка лишь подчеркивает суть: конечно, о любом другом исходе войны можно было бы тотчас начать переговоры. Но об этом говорилось с самого первого дня начала войны в 1939 году, а противная сторона никогда этим не интересовалась».

Геббельс тоже узнал о попытках немецкой стороны заключить мир. 20 марта 1945 года фон Овен записал:

«На прошлой неделе нами наконец были сделаны первые дипломатические шаги для достижения мира. Вряд ли нужно говорить, что они потерпели неудачу. С грустью следует лишь отметить, что все было сделано слишком по-дилетантски и происходило в унизительной форме. <…>

Мировая пресса изливает весь свой сарказм по отношению к нам. Если что и могло побудить наших врагов сражаться с нами до победного конца, то именно этот позорный и с дипломатической точки зрения нелепый поступок нашего имперского министерства иностранных дел.

Невозможно словами описать реакцию министра. Он рвет на себе волосы, он бьет себя по лбу. Его лицо искажается в бессильной ярости.

«Мой Бог, мой Бог, – причитает он, – чем же я так провинился, что вынужден смотреть на все это!»

Соперничество между высшими сановниками и высокопоставленными лицами Третьего рейха не утихало и в эти последние недели марта. Геббельс подверг резким нападкам Геринга. Фон Овен пишет:

«Впрочем, министру удалось добиться известного частичного успеха в отношении Геринга и его люфтваффе, когда его докладная записка о сокращении штатов люфтваффе дошла не только до фюрера, но и от него попала к Герингу.

В рамках ведения тотальной войны указом фюрера ему [Геббельсу] было поручено привести личный состав люфтваффе в соответствие с задачами, требующими скорейшего решения. Немедленно проведенные подсчеты показали, что люфтваффе располагает излишком в почти миллион боеспособных солдат, которые практически с давних пор праздно шатаются и бездельничают на аэродромах, авиационных базах и в казармах.

Этот факт просто чудовищен.

«Это же почти сто дивизий, – говорит министр, – которые Геринг просто вывел из игры. Если бы мы могли распоряжаться ими, хотя бы после Сталинграда, русские и сегодня оставались бы за Волгой, а не стояли бы перед Берлином. Ах, нельзя себе даже и представить, сколько мы всего профукали. Сто дивизий! Часто нам не хватало одного-единственного батальона. Каких-то три дивизии могли бы предотвратить катастрофу на плацдарме под Баранувом (Сандомирский плацдарм. – Ред.). С двадцатью [дополнительными] дивизиями Шёрнер и сегодня смог бы отогнать ивана за Вислу. Сто дивизий, своевременно брошенные в бой, принесли бы нам победу! Лучше помолчим! Лучше совсем не думать об этом!»

Министр обеими руками зажимает уши, словно хочет заставить замолчать голоса, которые день и ночь кричат ему одно и то же.

«И этого человека, – продолжает он после нескольких мгновений мрачных раздумий, – не ставят к стенке, не гонят взашей, он продолжает занимать высокое положение!»

По мнению Геббельса, освобождение Гудериана от должности можно объяснить не разногласиями с Гитлером по военным вопросам. Геббельс видит в Гудериане, которого он часто встречал вместе с имперским министром иностранных дел Риббентропом, самовольного поборника политического примирения с западными державами. Геббельс:

«За спиной фюрера он вступал в контакты с различными людьми. А именно как раз с Риббентропом и Герингом. Нет ничего удивительного, что это закончилось тем, что фюрер узнал об этом и вышвырнул его вон. Если уж генералы начинают заниматься политикой!

Лично я не сомневаюсь в порядочности Гудериана. Однако в чем я глубоко сомневаюсь, так это в его проницательности и политической ловкости. Как мог он выбрать себе в качестве партнеров именно этих двух нулей. Какой результат дают политические шаги Риббентропа, мы вынуждены были, к сожалению, наблюдать в Стокгольме».

Преемником Гудериана стал генерал артиллерии Кребс. И хотя положение на фронте оставалось прежним, с его назначением связывались определенные надежды.

«Преемником Гудериана на посту начальника Генерального штаба сухопутных войск, то есть фактически Восточного фронта, стал генерал Кребс. Во время переговоров, предшествовавших подписанию германо-советского пакта о ненападении, Кребс был военным атташе в Москве. Он известен как человек, которого при проводах немецкой делегации на московском вокзале Сталин с демонстративной сердечностью обнимал и целовал. Он считался русофилом. Его назначение, которое, между прочим, прошло тайком, без оповещения об этом германской общественности, давало повод всевозможным слухам и предположениям. Если теперь на Восточном фронте руководит генерал, которого целовал сам Сталин, то соглашение с русскими не за горами. Это предположение, как и многие другие, серьезно обсуждалось серьезными людьми только потому, что оно давало хоть крохотную капельку надежды».

И Гитлер, который знал о стокгольмских контактах Риббентропа, но считал их бесперспективными, втайне надеялся на разрыв англо-американо-русского союза, прежде всего из-за берлинского вопроса. В эти апрельские дни Гитлера охватывали противоречивые чувства: робкая надежда сменялась глубоким пессимизмом. В разговоре с Мартином Борманом, состоявшемся 2 апреля, Гитлер высказывался в таком духе:

«Если судьбой предназначено, что мы будем побеждены в этой войне, то тогда наше поражение будет абсолютным и окончательным. Наши враги заявили о своих целях таким образом, что у нас не остается больше иллюзий относительно их намерений. <…>

Это ужасная мысль! Мне страшно подумать, что наш германский рейх будет разгромлен, что наши соотечественники будут отданы на произвол жестоким большевикам и американским гангстерам. Однако и такая перспектива не в состоянии поколебать мою нерушимую веру в будущее германского народа. Чем больше мы страдаем, тем более славным будет новое возвышение вечной Германии. Характерная черта германского духа впадать в летаргию, когда существование самой нации явно поставлено на карту, снова поможет нам. Правда, что касается меня, то мне было бы невыносимо жить в Германии во время переходного периода, который последует за поражением Третьего рейха. Подлость и предательство, которые мы пережили после 1918 года, покажутся мелочью по сравнению с тем, что нас ожидает теперь!»

3 апреля Гитлер принял генерального инспектора восстановления Мюнхена, гауляйтера Мюнхена и Верхней Баварии Пауля Гислера, чтобы обсудить с ним планы строительства в столице Баварии. Командир правительственной эскадрильи и личный пилот Гитлера Ганс Баур вспоминает:

«При его [Гислера] появлении мы все были крайне удивлены и задавались вопросом, о каком еще восстановлении Мюнхена можно было говорить в такой ситуации. Но Гислер, который принес с собой целую кучу планов, сказал: «У меня с собой общий план послевоенного восстановления Мюнхена. Мы хотим заново восстановить и собор Фрауэнкирхе, старинный символ города, чтобы таким образом сохранить его для будущих поколений. Тем самым мы сделаем большое одолжение кардиналу Фаульхаберу».

Когда Гитлер увидел Гислера и узнал о причине его прихода, его лицо озарилось улыбкой. Мы давно не видели его таким оживленным. Оба тут же уединились и в течение нескольких часов занимались лишь своими планами. Гитлер наносил на ватман величественные лестницы и фасады дворцов, делал наброски тех или иных строений. Для всех нас, понимавших, что крах и полное уничтожение неизбежны, все это казалось очень странным».

В эти апрельские дни всю свою энергию Гитлер направил на решение проблем, возникавших на германском Восточном фронте. Одно совещание, на котором обсуждается сложившееся положение, сменялось другим. Очень часто на этих совещаниях перед Гитлером выступал с докладами генерал Хейнрици, на которого была возложена ответственность за фронт на Одере. Он вспоминает о своем визите в рейхсканцелярию 6 апреля 1945 года:

«Пройдя через первый этаж рейхсканцелярии, я попал в сад, и у меня было несколько минут, чтобы там осмотреться. От его прежней ухоженности не осталось и следа. Нигде не было видно ни клочка газона, все было завалено упавшими деревьями. Землю покрывал толстый слой строительного мусора и щебня. Кое-где еще стояла строительная техника, которая использовалась при сооружении бункера. При входе в бункер на посту стоял офицер СС, который встречал участников совещания. Значит, вот здесь, под землей, жил теперь тот человек, который еще совсем недавно правил большей частью Европы. И его бомбы загнали под землю. Каждую ночь он теперь спал здесь внизу, в своей персональной могиле. Я немного подождал перед входом в бункер и понаблюдал за тем, как входили участники совещания. Это были в основном те же самые лица, которые каждый день собирались на дневное обсуждение положения на фронте. Не было только Геринга, который постоянно опаздывал. Незадолго до начала доклада я тоже спустился в бункер по крутой лестнице, которая вела под землю на глубину около восьми метров. Я оказался в вестибюле, в котором на обычную церемонию личного досмотра собрались участники совещания. Здесь царила такая толчея, что лишь с большим трудом можно было пробраться сквозь толпу. Точно в назначенное время из двери на противоположной стороне коридора появился Гитлер. Не без труда удалось образовать для него проход к помещению, где проходило совещание. Это помещение примыкало к коридору и состояло из одной сравнительно небольшой почти квадратной комнаты; по моей оценке, не намного больше, чем три метра на три. Слева стоял большой стол для карт, за которым уже сидели оба стенографиста. Напротив этого стола на скамье у стены заняли место гроссадмирал Дёниц и Гиммлер. Из-за тесноты прочие участники совещания вынуждены были сначала ждать в коридоре. Однако многие из них старались протиснуться вперед. Вскоре в комнате для совещаний создалась вызывающая опасения толчея. Гитлер занял место за письменным столом и надел свои зеленые очки. Кейтель стоял справа от него и несколько сзади. Я встал слева от Гитлера и начал свой доклад.

Я подробно доложил Гитлеру о мерах, которые были предприняты для отражения предполагаемого наступления русских. Гитлер слушал с напряженным интересом. Время от времени он задавал уточняющие вопросы. Прежде всего его, как всегда, интересовала сила артиллерии и ее расположение. Об этом тотчас возник спор. Гитлер хорошо усвоил целый ряд основных теоретических положений, которые, однако, не могли быть применимы в данном конкретном случае. Всегда было очень трудно переубедить его. Тем не менее он с радостью отметил, что число имевшихся в нашем распоряжении батарей представляло для наших условий значительную мощь. Он согласился с планом в ночь перед атакой русских отвести наши войска назад, после того как я объяснил ему смысл и цель этой меры. Вновь остро встал вопрос «крепостей»; он обсуждался во второй раз, при этом неоднократно вспоминали Сталинград. И снова Гитлер настаивал на том, что его мнение правильное и что крепости необходимо удерживать любой ценой. В данном случае речь шла об обороне Франкфурта-на-Одере и Штеттина, гарнизоны которых группа армий хотела бы использовать иначе, чем это было предписано приказом Гитлера о защите крепостей. Гитлер сразу почуял недоброе и посчитал, что военные собираются оставить врагу хорошо защищенные города, обороне которых он придавал такое большое значение. Наконец зашел разговор об оценке боеспособности войск.

– Мой фюрер, – сказал я, – я сомневаюсь в том, что направленные на фронт соединения смогут выдержать силу русского удара при попытке прорвать нашу оборону.

На примере одного из соединений люфтваффе я наглядно продемонстрировал, что их умений недостаточно, чтобы соответствовать требованиям наземного боя. В разговор тотчас вступил рейхсмаршал Геринг, который только что вошел в комнату. Он энергично заверил Гитлера, что его «парашютисты» являются самыми лучшими солдатами и что он всегда готов поручиться за них. Я доказал ему, что его представление несколько приукрашено. Геринг сердито насупился, в то время как Гитлер заявил, что в таких формированиях нужно форсированно заняться боевой подготовкой и постараться сделать все возможное, чтобы исправить положение. Ведь до начала битвы, по-видимому, есть еще какое-то время. Я возразил, сказав, что стойкость в оборонительном бою приходит только с опытом. На что Гитлер ответил, что главным является воспитание в людях уверенности в своих силах, что именно это и является определяющим. Командиры должны оказывать на своих бойцов гораздо большее влияние в этом смысле, тогда и солдаты не ударят лицом в грязь. Между прочим, русские тоже сражаются, используя только «трофейных солдат» (так немцы называли советских солдат-новобранцев, часто 17–18 лет, уроженцев свобож-денных областей СССР. – Ред.), возможности которых неудовлетворительны в любом отношении. В ответ на это я указал Гитлеру на то, что фронт между Эберсвальде и Франкфуртом в первой линии обороны укомплектован хорошо и что нам не хватает только одного, а именно резервов пехоты. С помощью цифр я показал ему, что через несколько дней будет невозможно пополнять потери, понесенные нашими войсками. Я доказал ему, что невозможно черпать дальнейшие силы, снимая войска с менее угрожающих участков фронта между Эберсвальде и Штеттином. Таким образом, исход битвы не может быть хорошим, так как через несколько дней боев силы немецких войск иссякнут».

В комнате воцарилась глубокая тишина. Никто не проронил ни слова. Против таких аргументов, подтвержденных цифрами, возразить было нечего. Гитлер молча окинул всех тяжелым взглядом. И тут слово взял Геринг, который стоял рядом со мной с торца стола. Он громогласно заявил:

– Мой фюрер, я предоставлю в ваше распоряжение 100 тысяч человек. Буквально через несколько дней они будут здесь.

Теперь поднялся Гиммлер и предложил 25 тысяч своих эсэсовцев. Дёниц дал 12 тысяч моряков из экипажей кораблей. К этому добавился целый ряд формирований Резервной армии, предоставленных Юттнером.

– Это составит, – сказал Гитлер, – около 150 тысяч человек, ведь это почти 12 дивизий: надеюсь, их хватит.

Я возразил:

– Что касается количества, то людей вполне достаточно, однако они не разбиты на боевые подразделения и не обучены для ведения оборонительного боя, к которому готовят пехотинцев».

Теперь в разговор снова включился Геринг, который заявил, что предоставленные им солдаты – это главным образом овеянные славой боевые летчики, храбрейшие из храбрых, многие из которых принимали участие в битве под Монте-Кассино в Италии. По его словам, у этих людей было достаточно воли и боевого опыта. Точно так же в защиту качества своих кадров, предоставляемых в распоряжение армии, выступил гросс-адмирал Дёниц. Ведь это были экипажи боевых кораблей, куда в свое время отбирали людей с особой тщательностью, и которые представляют собой лучшее, что есть в вермахте. Я возразил, заметив, что боевые действия на море несколько отличаются от боев на суше.

– Хорошо, – сказал Гитлер, – тогда мы используем эти резервы на втором рубеже обороны, в восьми километрах позади первого рубежа. Это поможет им избежать первого шока при артиллерийской подготовке, и они смогут привыкнуть к боевой обстановке. Если русские все-таки прорвутся, они смогут остановить их [русских] на своих позициях. Отбросить русских назад от места прорыва должны танковые дивизии.

– Половину таких дивизий у меня уже забрали, – заявил я, – и как раз самые боеспособные. Командование группы армий настаивает на их возврате; они ему нужны.

– Я тоже сожалею, что мне пришлось забрать их у вас, – возразил Гитлер, – но южный сосед нуждался в них еще больше.

Но здесь в разговор включился генерал Кребс и сообщил, что танковые дивизии будут расставлены таким образом, чтобы их могли использовать обе группы армий. Тогда я сослался на донесение воздушной разведки о ночной переброске новых русских войск из Восточной Пруссии, которые, вероятно, будут размещены на фронте перед моей группой армий. Кребс подверг это донесение сомнению. Тогда Гитлер снова взял слово и сказал:

– Вероятно, главный удар русских будет направлен совсем даже не на Берлин. Концентрация войск противника южнее, перед нашим фронтом в Саксонии, гораздо сильнее. – Он указал, проведя рукой по карте, на район Франкфурт-на-Одере – Кюстрин. – Все, что здесь, – всего лишь наступление на второстепенном направлении, чтобы отвлечь наши силы. Противник собирается нанести главный удар не на Берлин, а на Прагу. По этой причине ваша группа армий сможет удержать оборону.

Пораженный этим объяснением, я вопросительно посмотрел на Кребса. Тот сказал:

– Согласно имеющимся у нас донесениям разведки, такая возможность, о которой упомянул фюрер, не исключается.

Мой доклад продолжался уже два часа. В рядах слушателей начало заметно нарастать беспокойство. Находившийся в глубине комнаты Борман сел на стол и перебирал бумаги из своей папки. Кто-то шепнул мне на ухо: «Давайте же, наконец, закругляйтесь». Ведь предстояло еще обычное обсуждение положения дел на всех фронтах, которое длилось часами. Тогда, подводя итог, я сказал:

– Группа армий провела подготовку к обороне таким образом, чтобы был учтен опыт всех предыдущих оборонительных сражений. Все, что можно было сделать за этот короткий период, было сделано. Тем не менее, мой фюрер, чтобы у вас при принятии окончательного решения была полная ясность, я должен подчеркнуть следующее: решающим для исхода битвы будет то, как будут сражаться войска! Я не могу сказать этого с полной уверенностью о тех войсках, которые стоят на фронте сейчас. Еще меньше о тех, которые должны будут поступить в мое распоряжение. Поэтому я не в состоянии гарантировать успешный исход битвы. И я считаю своей обязанностью совершенно откровенно сказать вам об этом!

Гитлер ответил:

– Если все командиры будут исполнены веры и сумеют передать это своим бойцам, то тогда эта битва, и я в это верю, закончится для нас успешно».

Хейнрици возвратился в свой штаб и попытался как можно лучше использовать дни, которые еще оставались в его распоряжении до начала наступления Красной армии. Он пишет:

«Для меня было очень важно подготовить основной район немецкой обороны на участке фронта между Эберсвальде и Франкфуртом-на-Одере. Здесь были размещены самые боеспособные соединения группы армий. Их плотность соответствовала опыту, приобретенному при оборонительных сражениях в России. Для достижения этого соединения группы армий были полностью реорганизованы. На этом участке фронта, насколько это было возможно, была усилена артиллерия. В глубине этого участка были оборудованы тыловые позиции. Позади них размещались основные силы предоставленных в наше распоряжение танковых дивизий. Как уже упоминалось, это были значительные силы. Они стояли наготове, чтобы немедленно атаковать прорвавшегося противника и отбросить его назад.

И хотя положение с обеспечением боеприпасами было не очень хорошим, но вполне терпимым для тогдашних условий. Лишь с авиацией дело обстояло плохо. Сберегая и экономя небольшой запас горючего, выделенный для предстоящей битвы, летчики люфтваффе надеялись, что в первые два-три дня сражения смогут выполнить стоящие перед ними задачи. <…>

И если даже целый ряд недостатков и трудностей из-за неукомплектованности войск не мог быть решен за столь короткое время, то в общем и целом условия для обороны вверенного группе армий участка фронта были терпимыми. Без ответа оставались лишь два серьезных вопроса. Первый вопрос был таким:

Будет ли достаточной стойкость войск, чтобы выдержать ту огромную нагрузку, которая обрушится на них во время предстоящего крупномасштабного наступления русских? Прежде всего, смогут ли войска выдержать первый самый мощный огневой вал артиллерийской подготовки, который русская артиллерия обрушит на немецкие позиции и который будет поддержан мощным бомбовым ударом русской авиации? По собственному опыту я знаю, какой шок обычно вызывает такая массированная артиллерийская подготовка. Я собственными глазами видел, как под впечатлением от такой артиллерийской подготовки в панике разбегались некоторые только что сформированные дивизии, оснащенные всеми необходимыми боевыми средствами. <…>

Второй вопрос звучал так:

Как долго русские смогут продолжать свое наступление: дни, одну неделю, две недели или дольше? От этого зависело, хватит ли резервов группы армий, чтобы возместить неизбежные потери. После того как на немецкой стороне фронта на важнейших участках достигалось достаточное укомплектование войск, в тылу начинало не хватать необходимых резервов пехоты. Хотя в районе Берлина солдат было предостаточно. Но как уже упоминалось выше, они находились в подчинении самых разных инстанций и не могли пополнить ряды войск группы армий, и, прежде всего, они не были сведены в достаточно крупные боевые соединения. Они представляли собой полки или батальоны, дивизионы или роты, которые не располагали ни артиллерией, ни транспортом. Кроме того, в зависимости от возможностей размещения и от командных инстанций, к которым они относились, они были совершенно произвольно распределены вокруг Берлина. Поскольку все требования группы армий передать в ее распоряжение по крайней мере соединения Резервной армии были отклонены, совершенно невозможно было составить общее представление, где же конкретно находились все эти соединения.

С другой стороны, несмотря на все неоднократные попытки с помощью воздушной разведки, пеленгации радиопереговоров русских и через пленных выяснить что-то конкретное об их намерениях, прояснить ситуацию так и не удалось, поскольку сначала противник размещал свои готовящиеся к наступлению соединения в глубоком тылу вдали от линии фронта.

Было очень трудно дать логичный ответ на эти вопросы. Некоторые командиры, когда их спрашивали, какое мнение у них сложилось о вверенных им войсках, медлили с ответом, стараясь не давать негативной оценки; другие же, наоборот, были убеждены в стойкости своих соединений и частей. При этом они ссылались на то, что в течение зимы они отбили несколько русских атак на Одере, когда вверенные им войска не были даже до конца сформированы и полностью обучены. Тем временем они приобрели значительный боевой опыт и повысили свою стойкость и боеспособность. В этом отношении особое доверие вызывал командующий 9-й армией генерал Буссе. Он командовал соединениями своей армии уже несколько месяцев. Он много сделал для их укрепления и считал, что может положительно оценить их боеспособность, так как за последние недели общая картина в войсках значительно улучшилась. Я сам не мог полностью согласиться с ним. В ходе войны я наблюдал в бою самые разные воинские соединения. Приобретенный при этом опыт настраивал меня скептически. Да и последние события под Кюстрином не способствовали тому, чтобы убедить меня в обратном. Поэтому я принял благоприятную оценку генерала Буссе с некоторыми оговорками.

Что же касается второго вопроса, мощи и продолжительности русского наступления на Берлин, то следовало принимать в расчет, что в это последнее крупномасштабное наступление русских будут брошены самые боеспособные войска. Сам престиж «Красного Царя» [Сталина] исключал возможность того, что это наступление закончится неудачей. Мне было хорошо известно упорство русских при осуществлении своих намерений и при достижении поставленных целей. Если русские уже с самого начала не добьются решающего успеха, то следовало ожидать продолжительных затяжных боев на всем фронте. В этом случае русские практиковали такой метод наступления, когда войска непрерывно атаковали волнами, следующими одна за другой. Если первое наступление, которое обычно длилось четыре-пять дней, заканчивалось неудачей, наступала передышка продолжительностью до четырнадцати дней; потом наступала очередь второго наступления и так далее».

Одер, до сих пор желанный союзник немцев, постепенно мелел. Весенний паводок спадал. Хейнрици:

«Чем дольше откладывалось русское наступление, тем большей становилась опасность в такую сухую весеннюю погоду, что затопленные водами Одера пойменные земли снова высохнут. Тогда немецкие позиции потеряют такое ценное прикрытие, как эта водная преграда. Вопрос заключался в том, как можно было удержать уровень воды на теперешней высоте. В Силезии в районе Оттмахау [ныне Отмухув] находилось большое напорное водохранилище [Отмуховское озеро]. Поступило предложение взорвать плотину и затопить долину Одера гигантской паводковой волной. Вероятно, этой волной были бы разрушены многочисленные русские мосты, которые возводились с обеих сторон от Кюстрина. Однако командование группы армий отклонило это предложение, так как это означало бы настоящую катастрофу для жителей и поселений на берегу Одера. Оно не хотело такими средствами еще больше усугубить несчастья, которые обрушились на страну из-за войны. Оно согласовало с группой армий Шёрнера [ «Центр»] постоянную подачу воды в Одер из водохранилища в таком объеме, чтобы можно было долго поддерживать паводок на сегодняшнем уровне.

Против возведения русскими мостов, которые строились в двадцати километрах от линии фронта, постоянно применялись дальнобойные орудия. Они мешали строительству, но не могли остановить его. Из-за эффективной противовоздушной обороны русских немецкие летчики вообще не могли пробиться к мостам. Мины, которые спускались в воду во Франкфурте-на-Одере, вылавливались русскими с помощью многочисленных сетевых заграждений. Поэтому руководство группы армий требовало прислать подводных пловцов для использования их против наводимых мостов. Однако базы боевых подводных пловцов находились в Голландии. Было очень трудно быстро перебросить их сюда. <…> Тем временем русские добились значительных успехов в строительстве мостов. Рвение, с каким русские их возводили, свидетельствовало о том, что… начало наступления было уже совсем близко».

Положение в Берлине обострялось. Карл Фридрих Бори рассказывает о своем последнем рабочем дне:

«Тем временем наступило 9 апреля 1945 года. Нам потребовалось два часа, чтобы добраться до центра города. Здание, в котором находилось наше бюро, не получило почти никаких повреждений. В тесноте подвала бомбоубежища я напрасно искал своего контрагента. Прошел слух, что на Авус (гоночной автотрассе на западной окраине Берлина) кого-то расстреляли – какого-то крупного партийного деятеля, имя которого держалось в тайне и который собирался удрать из города. Якобы Гитлер выдвинул лозунг: «Никто не должен бежать. Если нам суждено погибнуть, мы погибнем все вместе». Но никто не знал, где же в это время находился сам Гитлер.

Мой шеф сообщил мне, что в будущем пользоваться пригородной железной дорогой можно будет только при предъявлении специального пропуска.

– Вы считаете такой документ на самом деле важным? – спросил он меня улыбаясь. – Число пропусков будет очень ограниченным!

– Моя самооценка требует, чтобы я не стоял на пути интересов фирмы.

Мы оба рассмеялись.

– Ну, в таком случае до свидания после всемирного потопа! – сказал он, подавая мне руку.

– Я обязательно появлюсь еще раз, чтобы пожать вам руку! – заверил я его.

Когда я шел к вокзалу, то обнаружил на стенах уцелевших после бомбежки домов одни только написанные от руки листовки. На них было написано «Мы победим!» или «Последним батальоном на поле битвы будет немецкий батальон!». Однако на улицах было совсем мало людей, которых бы вдохновили эти хвастливые призывы. С тех пор как в центре города было разрушено столько домов, соседние улицы словно вымерли. Я вытащил из нагрудного кармана карандаш и написал под одним из таких призывов: «Чушь!» За этим моим поступком не стояло ничего, кроме импульсивной реакции».

В эти дни многие сотрудники, отбывавшие имперскую трудовую повинность, главным образом очень молодые люди, были включены в состав вермахта. Их должны были направить на германский фронт на Одере. Эта же судьба ожидала и восемнадцатилетнего Гельмута Альтнера, которого перевели из берлинских казарм Александра ближе к фронту для прохождения военной подготовки.

«Нас будят в шесть часов утра. Я беру свои умывальные принадлежности и вместе с Малышом спускаюсь с пригорка вниз к заливным лугам. Мы раздеваемся до трусов и заходим на несколько метров в воду. <…> Чистая ледяная вода приятно бодрит, тотчас прогоняя всю накопившуюся усталость. <…> Время пролетает незаметно, и мы направляемся на командный пункт, где постепенно собирается вся рота. Лейтенант отдает команду рассчитаться по порядку номеров и для обучения разбивает нас на восемь отделений по десять человек в каждом. Теперь уже по отделениям мы направляемся в поле, где будет проходить обучение.

Теории здесь не придают большого значения. Мы должны изучить оружие сразу на практике. Сначала нам объясняют устройство карабина, разобрав его на части… Через час отделения меняются местами. Мы переходим к другому унтер-офицеру, который вместе с нами разбирает на мелкие части пулемет МГ-42, объясняя предназначение отдельных деталей. Через час мы снова переходим к другому инструктору, который учит нас обращению с фаустпатроном. <…>

Постепенно мы знакомимся с разными видами оружия и учимся владеть им. Все проходит без скучной теории. Наш заведующий оружейным складом выдает каждому из нас по две гранаты-лимонки, которые мы прикрепляем к поясному ремню. В гранатах пока еще нет взрывателей. В обед мы приносим еду и для унтер-офицера. Он наверняка не профессиональный военный. Со своим узким лицом и аристократическим профилем он больше похож на ученого».

12 апреля Альтнер записывает в свой дневник:

«На стене кухни висит последняя сводка вермахта: «Генерал от инфантерии Отто фон Лаш сдал русским крепость Кёнигсберг (9 апреля. – Ред.). Тем не менее часть гарнизона, оставшаяся верной присяге, продолжает оказывать сопротивление (отдельные огневые точки, быстро подавленные. – Ред.)] из-за сдачи крепости врагу генерал от инфантерии Лаш заочно приговорен к смертной казни через повешение. Его семья также несет ответственность за поступок генерала. На Западном фронте продолжаются бои в Нюрнберге».

Когда же придет спасение? Когда же наконец случится великое чудо?

В восемь часов утра мы направляемся на командный пункт. В соответствии с распорядком дня у нас должны быть классные занятия. Лейтенант рассказывает о новом чудо-оружии, тысячи единиц которого вскоре должны появиться на фронте. Карабины, которые стреляют из-за угла! Сначала мы смеемся. Но потом мы вновь становимся серьезными. Неужели таким должно быть начало чуда?»

Двумя днями позже, непосредственно перед самым русским наступлением, Альтнер записывает в свой дневник: «Перед обедом мы сидим во дворе командного пункта и чистим картошку. Потом я колю дрова. Тессман вытаскивает из хлева упирающегося молодого козленка и исчезает с ним в саду. Через некоторое время он относит ободранную тушку на кухню.

Из деревни раздается звон колокола, извещающего об окончании утреннего богослужения. Появляется лейтенант и помогает нам чистить картошку. Он говорит, что в ближайшие дни мы перейдем в наступление – ко дню рождения Гитлера. Позвонил генерал и сообщил, что Гитлер прислал ему телеграмму, в которой говорится о направлении пятисот танков и тысячи длинноствольных орудий. Потом нам предстояло подготовить несколько позиций. Для специальных дивизионов, которые направлялись к нам для подкрепления. С новым оружием! Мы переглядываемся. Потом нас охватывает всеобщее ликование. В наших глазах вспыхивает надежда. Лейтенант говорит, что англичане предложили заключить перемирие.

На Западе пушки смолкли. Теперь мы должны все вместе выступить против общего врага, против большевиков.

Нас невозможно узнать. Мы шутим и смеемся так, как давно не смеялись. Тени сомнения, которые лежали у нас на сердце, должны уступить место солнечным лучам надежды».

В «солнечные лучи надежды» верит 12 апреля и Гитлер вместе со своим штабом, так как в этот день от апоплексического удара умирает президент Соединенных Штатов Америки Франклин Делано Рузвельт. Рассказывают, что у Гиммлера, о страсти которого к астрологии берлинцам было хорошо известно, было два гороскопа: личный гороскоп Гитлера и гороскоп о судьбе Третьего рейха. Якобы последний предсказал начало войны в 1939 году, победы до 1941 года и поражения зимних месяцев 1944–1945 годов вплоть до первой половины апреля. На время после середины апреля гороскоп предсказывал перелом в войне, который в конце концов должен был привести к решительной немецкой победе. За этой победой последует заключение мирного соглашения осенью 1945 года.

Судьба Гитлера, так говорится в гороскопе, будет похожа на судьбу прусского короля Фридриха II Великого. Когда в конце Семилетней войны король Пруссии тоже не видел выхода из сложившегося положения, внезапная смерть русской императрицы Елизаветы изменила политическое и военное положение в пользу Фридриха. Наследник Елизаветы, царь Петр III, встал на сторону Пруссии. Является ли внезапная смерть американского президента знаком того, что тяжелейший кризис преодолен? Приведет ли смерть Рузвельта к изменению американской политики? Ведь известно, что и в Соединенных Штатах есть круги, которые не в восторге от продвижения Сталина по Европе. Если бы сейчас удалось задержать русских на Одере, Гитлер мог бы вести диалог с западными союзниками с совсем других позиций. Вермахт все еще удерживает Норвегию, Данию, Богемию (Чехию) и часть Италии, которые в ходе переговоров можно было бы бросить на чашу весов. В таком настроении, будучи убежден в том, что наступил великий перелом в войне, Гитлер продиктовал 13 апреля воззвание к войскам Восточного фронта:

«Солдаты германского Восточного фронта!

В последний раз наши смертельные враги, еврейские большевики, собрав свои основные силы, перешли в наступление. Они пытаются разгромить Германию и истребить наш народ. Вы, солдаты Восточного фронта, сегодня уже сами в основном понимаете, какая судьба грозит прежде всего немецким женщинам и детям. В то время как старики, мужчины и дети будут убиты, женщин и девушек ожидает позорная судьба казарменных проституток. Остальных отправят в Сибирь.

Мы ожидали этого наступления и с января месяца этого года сделали все, чтобы построить мощный фронт. Огромная по своей численности артиллерия встретит врага. Потери нашей пехоты были пополнены многочисленными новыми формированиями. Временные боевые формирования, вновь сформированные воинские части и фольксштурм укрепят наш фронт.

На этот раз большевики разделят известную из истории судьбу Азии, то есть они истекут кровью перед столицей германского рейха.

Кто в этот грозный час не исполняет свой долг, тот действует как предатель нашего народа. Те полки или дивизии, которые оставляют свои позиции, ведут себя так позорно, что они должны стыдиться женщин и детей, которые стойко держатся под бомбовым террором в наших городах.

Прежде всего, обращайте внимание на тех немногих предателей, офицеров и солдат, которые, чтобы спасти свою жалкую жизнь, пошли в услужение к русским и которые будут сражаться против нас, возможно, даже в немецкой форме. Того, кто отдает вам приказ на отступление, если вы не знаете его лично, следует немедленно арестовать и расстрелять на месте, независимо от того, какое у него воинское звание.

Если в эти ближайшие дни и недели каждый солдат на Восточном фронте выполнит свой долг, последний штурм Азии потерпит крах, точно так же, как в конце концов потерпит неудачу и вторжение наших противников на Западе.

Берлин останется немецким, Вена снова станет немецкой, а Европа никогда не будет русской.

Сплотитесь в сообщество единомышленников для защиты не абстрактного понятия отечества, а для защиты своей Родины, своих жен, своих детей, а тем самым и нашего будущего!

Мои бойцы Восточного фронта, в этот час на вас смотрит весь германский народ, который надеется на то, что благодаря вашей стойкости, вашему фанатизму, вашему оружию и под вашим руководством большевистский натиск захлебнется в крови.

В этот день, когда судьба унесла величайшего военного преступника всех времен [Рузвельта], наступил переломный момент войны.

Подлинник подписал Адольф Гитлер».

Сначала в войска поступил приказ Гитлера от 13 апреля: «Приказ фюрера был немедленно доведен до сведения воинских формирований вплоть до рот. Публикация в армейской печати была разрешена, публикация в дневной прессе запрещена. Группы армий должны были позаботиться о том, чтобы этот приказ немедленно стал известен каждому солдату Восточного фронта».

К этому времени на всей полосе фронта группы армий «Висла» царило необычайное волнение. Еще два дня тому назад, среди ночи, по сигналу все войска на Одере были приведены в состояние повышенной боевой готовности.

«Фюрер ожидает, что 12 или 13 апреля в полосе фронта группы армий «Висла» начнется крупномасштабное наступление русских. Если это еще выполнимо, в ночь с 11 на 12 апреля, но не позднее чем в ночь с 12 на 13 апреля войскам занять все намеченные боевые позиции.

На вопрос, какие имеются признаки этого, поступил ответ: сегодня после обеда [11 апреля] положение на Западе резко обострилось. Американские передовые танковые части вышли к Эльбе под Магдебургом и южнее. Из этого начальник оперативного отдела (личное мнение) делает вывод, что русские, возможно, будут вынуждены, не дожидаясь окончания развертывания своих войск, немедленно начать наступление, чтобы своевременно занять области своей сферы влияния».

В такой нервной атмосфере перед наступлением русских начальник Генерального штаба сухопутных сил разговаривал по телефону с начальником оперативного отдела штаба группы армий «Висла» Айсманом:

«После доклада об общей обстановке в полосе фронта группы армий «Висла», особенно о мощи и расположении артиллерии, фюрер глубоко убежден в том, что группа армий добьется неслыханного успеха при отражении наступления русских. Это надо вбить в голову каждому солдату.

На всех фронтах Германии нигде нет еще одного такого участка фронта, который был бы так хорошо укомплектован личным составом, обеспечен боеприпасами и горючим, имел бы такую сильную артиллерию и противовоздушную оборону, как фронт группы армий «Висла».

Согласно донесениям офицеров – инспекторов главного командования сухопутных войск, запасные и учебные воинские части все еще находились в населенных пунктах, а не в поле, как приказал фюрер. Группа армий должна еще раз проверить эти сведения и немедленно исправить положение. Прежде всего, очень медленно происходит выдвижение формирований люфтваффе. Начальник оперативного отдела докладывает, что руководство группы армий постоянно требует от руководства люфтваффе ускорить этот процесс, но, к сожалению, без особого успеха. Впрочем, об этом уже было доложено главному командованию сухопутных войск (начальнику оперативного отдела). Поскольку командование группы армий не может приказывать формированиям люфтваффе, то теперь его возможности исчерпаны. Но командование группы армий просит, чтобы этот вопрос решило главное командование сухопутных войск.

Что же касается большой численности и оборонительной мощи группы армий, то начальник оперативного отдела докладывает, что она должна рассматриваться в сравнении с силами противника. Особенно напряженным при продолжительной обороне может стать обеспечение боеприпасами, хотя по сравнению с другими фронтами группа армий «Висла» имеет гораздо лучшее обеспечение. Положение с горючим уже сейчас может считаться напряженным».

В телеграмме от 15 апреля 1945 года, которую по поручению Гитлера генерал Кребс направил в штабы 9-й армии, 3-й танковой армии и комендантам секторов Берлинского оборонительного района, в частности, говорилось:

«Крепость Кёнигсберг сдана врагу комендантом крепости, генералом от инфантерии Лашем. Комендант крепости вступил в переговоры с большевиками, преждевременно прекратил борьбу и капитулировал. <…> (Лаш капитулировал 9 апреля в безнадежной ситуации. 6 апреля начался штурм Кенигсберга, гарнизон которого насчитывал 134 тыс. чел. (штурмующие советские войска имели 137 тыс., но обладали большим превосходством в технике и, главное, в победном боевом духе). 9 апреля, после выхода советских войск к центру города, треть гарнизона погибла. В плен сдалось 92 тыс. чел. – Ред.)

Комендант крепости Кёнигсберг генерал от инфантерии Лаш опозорил честь немецкого солдата. Он заочно приговорен к смертной казни через повешение. В связи с позорным и предательским поведением коменданта Кёнигсберга… Фюрер еще раз приказал:

1. Военные командующие, являющиеся комендантами населенных пунктов, которые вместо борьбы до последнего патрона соглашаются с требованием врага о сдаче вверенного им населенного пункта, совершают предательство по отношению к германскому рейху и подлежат осуждению военным трибуналом из-за трусливой сдачи врагу.

2. Комендантами крепостей могут назначаться только фанатичные и надежные национал-социалисты, смелые и крепкие духом бойцы. При этом воинское звание не играет никакой роли. <…>

В этой войне решается вопрос, быть или не быть германскому народу, поэтому каждый должен принять решительное участие в последней битве. Презрение к смерти и смелость войск, стойкая выдержка всех бойцов, независимо от воинского звания, и несгибаемое, уверенное командование неоднократно исправляли положение, которое казалось безвыходным. Командиром немецких солдат может быть только тот, кто ежедневно всеми силами души и тела, всей своей жизнью подает им пример в исполнении воинского долга. Он обязан обладать такими непременными качествами, как энергия и постоянная готовность к бою, иметь твердый характер и непоколебимую убежденность в правоте своего дела. Кто не обладает такими качествами или обладает ими не в должной мере, не может быть командиром и должен уйти.

Поэтому я приказываю:

Если командир подразделения (части, соединения), предоставленный самому себе, считает, что должен отказаться от борьбы, он обязан сначала опросить своих офицеров, затем унтер-офицеров, а потом и рядовых, не желает ли кто-нибудь из них и дальше выполнять приказ и продолжать борьбу. Если такой человек найдется, он обязан передать ему командование, невзирая на воинское звание, и поддержать его. Новый командир воинского формирования берет на себя командование со всеми правами и обязанностями».

С 25 немецкими дивизиями различных родов войск, располагавшими разным боевым составом, с 857 танками и самоходными орудиями и с военно-воздушными силами, которые из-за нехватки авиационного бензина не могли использоваться дольше трех дней, генерал-полковник Хейнрици должен был выиграть битву на Одере и спасти Гитлера и Третий рейх от полного поражения. (На берлинском направлении оборонялись не только войска группы армий «Висла» (3-я танковая и 9-я армии), но 4-я танковая и 17-я армии группы армий «Центр» (Конев прорывал именно фронт группы армий «Центр». – Ред.)

Глава 7

Последняя битва. Прорыв на Одере

В ночь с 15 на 16 апреля Берлин переживал 375-ю воздушную тревогу с начала войны. Около двухсот бомбардировщиков британских ВВС тремя волнами атаковали столицу рейха, чтобы сбросить на нее свои бомбы. За годы войны берлинцы уже успели привыкнуть к звукам, издаваемым эскадрильями бомбардировщиков. Но едва самолеты британцев успели исчезнуть за горизонтом, как в восточных пригородах Берлина зазвенели еще уцелевшие оконные стекла. Небо окрашивается в кроваво-красный цвет: на Одере (и Нейсе. – Ред.) более 40 тыс. русских орудий открывают огонь по немецким позициям. 1-й Белорусский и 1-й Украинский фронты начали русское наступление на Берлин. Чуйков вспоминает:

«Ночь на 16 апреля 1945 года показалась мне очень долгой. Так всегда бывает, когда ждешь решающих событий. Перед рассветом на мой командный пункт вблизи поселка Рейнтвейн приехал Г.К. Жуков. К этому моменту войска армии уже заняли исходное положение. […]

Пять часов утра [московского времени, в Берлине три часа ночи]. Секундная стрелка на часах командующего фронтом подошла к черте, и вмиг стало светло. В ярких всполохах артиллерийской канонады мы увидели над траншеями движущиеся вперед развернутые знамена. Их несли к исходным позициям для штурма. Накатился сплошной гул вулканической мощи. Шутка ли: ударили залпом и продолжали бить и бить 40 тысяч орудий! Казалось, качнулась вся приодерская равнина. Клубы пыли и дыма вздыбились до самого неба. На другой стороне, на западе, все оставалось погруженным во тьму, а здесь, на востоке, занималась утренняя заря.

Артиллерийская подготовка из всех орудий и минометов, усиленная бомбовыми ударами, нанесенными многочисленными эскадрильями бомбардировщиков, продолжалась 25 минут. Сразу вслед за этим под прикрытием огневого вала вперед ринулись пехота и танки».

В ход было пущено оптическое «чудо-оружие» Жукова: «За три минуты до окончания артиллерийской подготовки вертикальный луч прожектора дал сигнал на включение 143 зенитных прожекторов в полосе наступления 3-й и 5-й ударных армий, 8-й гвардейской армии и 69-й армии. В свете этих прожекторов пехота при поддержке танков перешла в атаку, в то время как артиллерия перенесла огонь в глубь вражеской обороны».

То, что в теории кажется полезным, на практике часто оказывает противоположное воздействие. Чуйков не скрывает своего мнения об эффективности применения прожекторов:

«Более сотни сильных прожекторов освещали поле битвы. Хотя наше наступление проходило точно по плану, но реальность внесла свои собственные поправки. Мощные лучи прожекторов уперлись в плотную клубящуюся завесу из гари, дыма и пыли, поднятую над позициями противника. Они проникали сквозь эту завесу не далее чем на сто пятьдесят – двести метров. Согласно приказу атака началась до восхода солнца. Свет прожекторов должен был помочь вести бой в темноте. Но с моего выдвинутого вперед наблюдательного пункта, который находился на высоте 81,5, в нескольких сотнях метров позади выстроенных в ряд прожекторов, мы не могли наблюдать за полем битвы. Только по взрывам артиллерийских снарядов мы могли предполагать, что же там происходило. Как на грех, еще и ветер дул навстречу. В результате непроницаемая мгла окутала и нашу высотку. Прожектора помогали атакующим подразделениям относительно мало. Их поочередно включали и выключали; солдатам казалось, что перед ними возникают препятствия, поэтому они часто теряли ориентацию. Зрение человека не в состоянии быстро приспособиться к быстрой смене света и темноты. Даже тогда, когда в темном помещении загорается обычная лампочка, человек на мгновение теряет зрение. При выключении света или при выходе из ярко освещенного помещения в темноту он не может ничего увидеть до тех пор, пока его глаза не привыкнут к темноте. Поэтому при атаке прожектора не могли сыграть ту роль, которую им предназначал их «изобретатель» маршал Жуков. Вместо пользы они приносили даже вред. На многих участках в полосе атаки подразделения останавливались перед ручьями и каналами, которые пересекали долину, и дожидались рассвета, чтобы рассмотреть препятствия, которые им предстояло преодолеть.

Атака (1-го Белорусского фронта) проходила в полосе фронта шириной 120 километров; участок главного удара находился в районе города Зелов на Зеловских высотах. Чуйков пишет: «Первые полчаса после начала нашего наступления противник почти не вел огня. Его наблюдательные и командные пункты, а также огневые позиции были подавлены нашей артиллерией и авиацией. Сопротивление оказывали лишь немногие уцелевшие пулеметы, самоходки и орудия, укрытые в каменных домах и отдельных окопах».

С большим успехом был применен план обороны генерала Хейнрици, согласно которому подразделения и части, занимавшие передний рубеж обороны, своевременно отводились назад еще до начала артиллерийской подготовки противника, оставляя под обстрел русской артиллерии пустые позиции. Таким образом, солдаты 9-й армии генерала Буссе были готовы встретить атаку пехотинцев 1-го Белорусского фронта почти без потерь в своих рядах. (Автор не прав. В ходе артподготовки немцы понесли тяжелые потери. На их головы артиллерия 1-го Белорусского фронта обрушила 0,5 млн снарядов (или 1 тыс. железнодорожных вагонов снарядов), а за весь первый день наступления 1 млн 236 тыс. снарядов (2,5 тыс. вагонов). Советская авиация, нанося удары по узлам сопротивления, пунктам управления и резервам в глубине обороны немцев, за первый день сбросила свыше 1500 т бомб. – Ред.)

Среди защитников Зелова, этого со стратегической точки зрения важного пункта немецкой оборонительной линии, находился и восемнадцатилетний Герхард Кордес. Его поспешно сформированный парашютный полк окопался на восточной окраине цепи высот. Солдаты были вооружены ручными гранатами, автоматами, карабинами и фаустпатронами. Их поддерживали полдюжины тяжелых зенитных орудий и несколько противотанковых пушек.

«В три часа утра русские орудия и минометы внезапно открыли огонь на участке фронта шириной около 120 километров. Наибольшее сосредоточение артиллерии наблюдалось непосредственно перед городом Зелов на Зеловских высотах. У Герхарда Кордеса сложилось впечатление, что снарядами был перепахан каждый квадратный метр земли.

Неожиданно ураганный огонь прекратился, и яркие конусообразные пучки света уперлись в шоссе Кюстрин– Берлин. Сотни русских танков устремились вперед. В сером сумеречном свете появились толпы солдат, занимавших передний рубеж обороны на равнине, примерно в шестистах метрах от подножия высот. С криком «Русские идут!» они в панике пробегали мимо Кордеса, стремясь укрыться в тылу. Кордес осторожно выглянул из-за бруствера своего окопа, и от того, что он увидел, у него кровь застыла в жилах от ужаса: насколько хватало глаз, перед ним была сплошная лавина тяжелых танков. Когда первый ряд танков приблизился к немецким позициям, Кордес заметил за ним второй ряд, а позади него толпы бегущих пехотинцев.

Потом над его головой с ревом понеслись немецкие снаряды. С гребня цепи холмов сотни зениток открыли смертоносный огонь прямой наводкой по советским танкам. Русские танки вспыхивали один за другим, словно спички, а часть рассеянных артиллерийским огнем пехотинцев отступила назад. Однако те из них, кто пережил огонь немецкой артиллерии, с громкими криками продолжали бежать вперед. Бойцы подразделений, сформированных из военнослужащих люфтваффе, открыли огонь по толпе красноармейцев, и атака начала захлебываться. И хотя несколько русских Т-34 прорвались на флангах, они были тут же подбиты, когда попытались подняться по склону высоты к шоссе, ведущему в Берлин».

Чуйков описывает те же события, увиденные с русской стороны:

«Под прикрытием ураганного огня первые два километра наши стрелковые части и танки наступали за огневым валом успешно, хотя и медленно. А потом, когда путь преградили ручьи и каналы, танки и самоходные орудия начали отставать от пехоты. Взаимодействие между артиллерией, пехотой и танками нарушилось. Огневой вал, точно расписанный по времени, пришлось остановить и переключить артиллерию на поддержку пехоты и танков методом последовательного сосредоточения огня. Уцелевшие орудия и минометы противника ожили на рассвете и начали обстреливать дороги, по которым густо шли наши войска и боевая техника. В некоторых полках и батальонах нарушилось управление. Все это сказалось на темпе наступления. Особенно упорное сопротивление противник оказал на канале Хаупт, который проходил по долине, огибая подножие Зеловских высот. Весенние воды сделали его глубоким и непроходимым для наших танков и самоходных орудий. А немногочисленные мосты обстреливались артиллерийским и минометным огнем из-за Зеловских высот и прямой наводкой закопанных и хорошо замаскированных танков и штурмовых орудий.

Здесь наше наступление еще больше замедлилось. Пока саперы наводили переправы, войска стояли на месте. Произвести какой-либо маневр автомашинам и танкам было нельзя: дороги забиты, а двигаться напрямик по болотистой пойме и заминированным полям было невозможно.

Спасибо нашей авиации. Краснозвездные бомбардировщики, истребители, штурмовики господствовали над полем боя. Они успешно подавляли артиллерию в глубине обороны противника и не позволяли вражеским самолетам атаковать наши боевые соединения. Наконец Хаупт был преодолен. Наши войска начали штурм Зеловских высот».

Юный солдат парашютной части Кордес находился в самой горячей точке боя.

«Когда стало светло, атака противника с тяжелыми потерями для Советов была отбита. Потери среди юных парашютистов оказались незначительными: они были уверенными и почти веселыми. Кордес подумал, что все было не так уж и плохо. Тем не менее он и его боевые товарищи были рады, когда пришел приказ отползать к вершине высоты. На полпути к вершине, в небольшой роще, им было приказано занять новые позиции. Здесь у них был хороший сектор обстрела, а со спины их надежно прикрывали деревья. Они чувствовали себя в безопасности и не знали, что по-прежнему находились на главном рубеже обороны войск генерала Хейнрици и что через несколько часов войска Жукова снова пойдут на них в атаку.

Благодаря тому, что до начала ураганного огня русских он отвел назад большую часть своих подразделений, Хейнрици не только спас жизнь тысячам солдат, но ему удалось также выиграть и время. Когда русские вели огонь по практически покинутым окопам и траншеям, они, очевидно, ожидали засады и поэтому остановились, вместо того чтобы всеми силами продолжать наступление».

Чуйков вспоминает:

«К 12 часам дня войска 8-й гвардейской армии прорвали первые две оборонительные полосы противника и подошли к третьей, которую с ходу захватить не могли. Скаты Зеловских высот оказались так круты, что наши танки и самоходки не могли на них взобраться и вынуждены были искать более пологие подъемы. Эти подъемы шли вдоль дорог на Зелов, Фридерсдорф и Долгелин. Но здесь противник создал сильные опорные пункты обороны. Для подавления и захвата этих опорных пунктов требовался точный и сильный огонь орудий. Артиллерия должна была перейти на новые позиции, ближе к Зеловским высотам.

Я приказал подтянуть артиллерию, организовать взаимодействие между пехотой, танками и артиллерией и в 14 часов после 20-минутного огневого налета атаковать Зелов, Фридерсдорф, Долгелин и захватить Зеловские высоты. Я не сомневался в успехе этой атаки, но и здесь в дело снова вмешались высшие силы, которые победить было невозможно.

Командующий фронтом маршал Жуков, который находился на моем командном пункте, решил ускорить взятие оборонительных позиций противника на Зеловских высотах путем ввода в действие 1-й гвардейской танковой армии генерала Катукова. К этому шагу его, вероятно, побудил телефонный разговор со Сталиным. Этот разговор состоялся в моем присутствии. Жуков доложил, что атака хотя и медленно, но развивается успешно. Правда, я не знаю, что Сталин сказал ему, но, очевидно, он был не очень доволен темпом наступления при нашем подавляющем превосходстве в живой силе и технике. После окончания разговора маршал Жуков отдал устный приказ генералу Катукову и генералу Ющуку, командиру 11-го отдельного танкового корпуса, обогнать части 8-й гвардейской армии, с ходу захватить Зеловские высоты и развить наступление на Берлин.

Я умолял маршала Жукова отменить этот приказ, так как моя армия располагала достаточными силами, чтобы самостоятельно выполнить поставленную перед ней задачу. Я придерживался мнения, что до атаки моей армии на Зеловские высоты нельзя бросать в бой танковые соединения, так как они не смогут выполнить свою задачу и не ускорят темп наступления. Но маршал Жуков не любил отменять свои приказы».

Чуйков уже давно был недоволен теми методами, которыми его главнокомандующий вел наступление. Он подвергает критике не только его последний приказ, но и затею с прожекторами, а также «разведывательные поиски», проведенные за два дня (14 апреля) до самой Берлинской операции: «Я твердо убежден в том, что если бы мы действовали в соответствии с нашей испытанной тактикой, то еще в тот же день, 14 апреля, взяли бы Зеловские высоты. В конце концов, на нашей стороне был момент внезапности. Но сейчас, когда за 48 часов до начала крупномасштабного наступления мы предприняли разведывательный поиск, фактор внезапности был упущен».

Маршал Жуков:

«Серьезной проблемой был момент введения в бой танковых армий. Зеловские высоты необходимо было взять в первую очередь. После совещания со всеми командирами мы решили провести общую атаку при поддержке всей авиации и танков 16 апреля после обеда».

Чуйков вспоминает, как все выглядело в действительности:

«В 12 часов дня танковые колонны трех корпусов двинулись по тем немногим дорогам, которые уже были до отказа забиты боевыми подразделениями 8-й гвардейской армии. Танки 1-й гвардейской армии буквально уперлись в наши тягачи, перетаскивавшие артиллерию, в результате чего маневр вторых эшелонов дивизий и корпусов оказался скованным. Должен сказать, что 8-я гвардейская армия располагала и своими немалыми танковыми силами. Боевые подразделения были вытеснены с дороги и продвигались, точнее говоря, с трудом тащились по заболоченной пойме реки вперед. Но нам было не привыкать преодолевать различные трудности. Помогая друг другу, пехотницы и танкисты отважно громили гитлеровцев, выбивая их с оборонительных рубежей.

Во второй половине дня небольшой успех обозначился на правом фланге армии, на участке 4-го гвардейского стрелкового корпуса, как раз там, где танковые корпуса не занимали дороги.

47-я гвардейская стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Шугаева, наступая севернее шоссейной дороги Кюстрин – Берлин, преодолела сопротивление противника, захватила несколько господствующих высот севернее города Зелов, перерезала железную и две шоссейные дороги, идущие от Зелова на Букков и на Гузов».

После обеда 16 апреля генерал Кребс поздравил по телефону генерал-полковника Хейнрици с успешным ходом первого дня боев. Хейнрици несколько охладил оптимизм генерала Кребса. Он доложил, что сражение ведется не только за Зеловские высоты: 9-я армия подвергается атакам справа и слева от города Зелов. Хейнрици сослался на свой первый доклад об общем положении на фронте. Позднее, в 16.45, произошел телефонный разговор между начальником оперативного отдела штаба группы армий «Висла» полковником Гансом Георгом Айсманом и главным командованием сухопутных войск, в котором нашло отражение истинное положение дел на фронте в районе Одера:

«Крупномасштабное наступление русских на позиции 9-й армии после очень упорного и стойкого сопротивления привело к возникновению чрезвычайно напряженного положения в трех местах.

Во-первых, южнее Франкфурта-на-Одере; во-вторых, юго-восточнее Зелова; в-третьих, восточнее и северо-восточнее Врицена. В общем и целом положение выглядит следующим образом:

Хотя 9-я армия ввела в бой все имеющиеся у нее резервы, чтобы в ходе немедленных контратак и контрударов отбросить назад прорвавшегося противника, ей не удалось удержать основную часть переднего края обороны. Из всех резервов к настоящему времени осталась незадействованной только 25-я моторизованная дивизия. С учетом развития положения ее придется ввести в бой для нанесения контрудара.

Требование командования группы армий «Висла»: высвободить 18-ю моторизованную дивизию для использования в полосе обороны 9-й армии. Командование группы армий настаивает на том, чтобы уже сегодня ночью дивизия была передислоцирована в район восточнее Мюнхеберга, чтобы с ее помощью предотвратить прорыв противника через город Зелов.

В частности: силы южнее Франкфурта-на-Одере с несколько меньшей танковой поддержкой. В настоящее время противник снова выбит из населенных пунктов Обер-линдов и Унтерлиндов (северо-восточнее Визенау), под Пинкенхердом отброшен назад. Противник восстановил в опорных пунктах линию фронта севернее от Ф. [Франкфурта-на-Одере], восточнее перед поселком Брисков и строго южнее Маргаретеншахт, Малхов снова занят нашими войсками, то же самое относится и к Кюстринским высотам. В настоящее время новое наступление противника из района Лоссов на юго-запад и северо-западнее Кюстринских высот через железнодорожную линию. Противник продвинулся до учебного плаца, бой в самом разгаре. Фронт южнее Франкфурта-на-Одере еще держится. Но здесь замечено дальнейшее подтягивание вражеских резервов. Что касается этого участка обороны, то положение здесь неблагоприятное, так как все наши резервы уже задействованы.

Восточный фронт крепости подвергся слабым атакам. За Франкфуртом противник лишь немного продавил фронт вплоть до автострады, идущей на запад, мы снова отбили Шонфлинс. Передний край обороны, существовавший на момент начала сражения, остается неизменным. Маллнов в наших руках, здесь удалось отразить очень мощную атаку, поддержанную 40–50 танками. На этом участке полное сохранение переднего края обороны, существовавшего на момент начала сражения.

Вражеская артиллерия вела огонь по старому переднему краю обороны. <…> В районе Заксендорф атаки в западном направлении мощных танковых соединений. Противник занял высоты восточнее Фридерсдорфа, а также по обе стороны от Людвигслуста.

Здесь дивизия «Курмарк» проводит контратаку, пока нет донесений об исходе боя. Здесь находится основной район обороны. Через Гёрлиц и Кюстрин наступление крупных моторизованных сил (возможно, что это атака танковой армии). Высоты до Вирбига в наших руках. Наша атака на вокзал в Вирбиге, Ной-Лангеов пока держим. То же самое относительно нескольких опорных пунктов на железнодорожной линии. Альбертиненхоф в наших руках. Передний край обороны образует выступ до района Амт– Воллуп. Здесь находится командный пункт полка, ведущего оборону. Передний край обороны проходит у Фосберга и вокзала Лечина. Лечин взят крупным танковым подразделением противника. К западу от него обстановка неясная. По моему мнению, там нет сплошной линии фронта, а только несколько опорных пунктов на железнодорожной линии, проходящей через Позедум на Барним. От Барнима в направлении на Альт-Треббин движется отряд из 40–50 танков. Атака на Херренхоф. Положение неизвестно.

В полосе обороны 5-й егерской дивизии все попытки Советов переправиться успешно отбиты, кроме небольшого плацдарма под Цакерикером. Площадь этого плацдарма не установлена, он подвергается постоянным атакам. Местные резервы дивизий понесли за сегодняшний день очень большие потери, особенно из-за огня тяжелых орудий. Ураганный огонь в течение двух с половиной часов, перешедший в сильное сосредоточение огня, чтобы разрушить опорные пункты, значительный расход боеприпасов, в атаках принимали участие группы от 40 до 50 или даже 60 танков. Русские применяют авиацию, атакующую волнами, в настоящее время бомбардировке подвергаются позиции и в глубине нашей обороны.

Наши потери бронетехники незначительные. Прежде всего, в XI танковом корпусе СС. Расход боеприпасов в XI танковом корпусе СС составил около 54 % от нормы обеспечения. Основная нагрузка легла на плечи пехоты и моторизованных частей. Завтра ожидаем продолжения этого наступления. Из-за понесенных потерь завтрашний день обещает стать еще тяжелее. Основные районы обороны Кюстрин, Зелов и Врицен».

Чуйков о положении дел на русской стороне:

«57-я гвардейская дивизия, которой командовал генерал П.И. Зализюк, вечером [16 апреля] вела бой уже за станцию Зелов.

На фронте 29-го и 28-го гвардейских стрелковых корпусов, наступающих к югу от Зелова, части подошли вплотную к Зеловским высотам, но организовать одновременный удар по опорным пунктам противника всеми силами не смогли. Темнота не позволила развить наступление. Задачу дня армия [8-я гвардейская] не выполнила – Зеловские высоты были взяты только частично. Не справилась с этим и введенная в сражение 1-я гвардейская танковая армия: она не смогла развернуться и остановилась на дорогах в пойме Одера.

Наш сосед справа – 5-я ударная армия генерала Берзарина к исходу дня его вышла лишь на рубеж Альте – Одер.

Сосед слева – 69-я армия под командованием генерала Колпакчи 16 апреля и вовсе не смогла продвинуться вперед».

В своих мемуарах Жуков самокритично отмечает:

«Ошибок не было. Однако следует признать, что нами была допущена оплошность, которая затянула сражение при прорыве тактической зоны на один-два дня.

При подготовке операции мы несколько недооценивали сложность характера местности в районе Зеловских высот, где противник имел возможность организовать труднопреодолимую оборону. Находясь в 10–12 километрах от наших исходных рубежей, глубоко врывшись в землю, особенно за обратными скатами высот, противник смог уберечь свои силы и технику от огня нашей артиллерии и бомбардировок авиации. Правда, на подготовку Берлинской операции мы имели крайне ограниченное время, но и это не может служить оправданием. Вину за недоработку вопроса прежде всего я должен взять на себя».

Непосредственным противником Жукова являлся генерал Буссе, командующий 9-й армией.

«Принимая во внимание неравное соотношение сил, битва 16 апреля принесла нам большой успех в обороне. Нигде противник не сумел прорваться, более того, он не сумел даже глубоко вклиниться в наш оборонительный рубеж на Зеловских высотах. Но определенную озабоченность вызывало состояние войск на участке главного удара. Эти войска уже в течение четырех дней вели тяжелейшие бои, и уже было невозможно компенсировать потери в живой силе и технике. Сильно измотанные соединения просто некем было заменить. Поэтому командование армии с крайней озабоченностью ожидало наступления следующего дня. Люфтваффе эффективно поддерживали наземные войска, бросив в бой все имеющиеся в их распоряжении самолеты (около 300 боевых машин), однако они не смогли помешать русским установить господство в воздухе. (Только к исходу 19 апреля, за 4 дня боев, на участке наступления 1-го Белорусского фронта советская авиация (16-я воздушная армия) совершила 14,7 тыс. самолето-вылетов и сбила 474 немецких самолета. – Ред.) Кроме того, имевшегося запаса горючего могло хватить не более чем на два дня такого же интенсивного использования авиации».

В то время как в первый день наступления 1-й Белорусский фронт Жукова не добивался особых успехов, 1-й Украинский фронт Конева прорвал фронт в полосе обороны

4-й германской танковой армии, которая входила в состав группы армий «Центр». Конев начал свое наступление также ранним утром 16 апреля. Бритоголовый маршал приказал установить дымовую завесу в полосе фронта шириной 390 километров, так что противник не знал, на каком участке фронта произойдет русское наступление. В первой половине дня 16 апреля русские осуществили прорыв немецких позиций на участке фронта шириной 26 километров южнее города Губен. В прорыв устремились две русские танковые армии. Вскоре они вышли к берегу Шпре.

17 апреля маршал Конев лично контролировал, как его войска форсировали реку:

«Примерно до 6 часов вечера я был на переправе. Прежде чем Рыбалко [командующий 3-й гвардейской танковой армией] и Лелюшенко [командующий 4-й гвардейской танковой армией] уехали, мы провели последнее совещание. Я еще раз обобщил все, что мы до сих пор обсудили: они должны смело продвигаться в глубину вражеской обороны и не беспокоиться о прикрытии с тыла, не ввязываться в бой за вражеские опорные пункты и не атаковать немцев в лоб, а стараться обходить их. Умело маневрировать, беречь технику, постоянно думать о том, чтобы не распылять свои силы, так как перед ними стояла еще одна великая задача. И хотя я даже сейчас не говорил открыто об этой задаче, но оба генерала прекрасно понимали, что я имею в виду Берлин.

Они уехали от меня в хорошем настроении. Я сам тоже был уверен в успехе.

Когда я вернулся в свою штаб-квартиру, которая находилась в одном из замков, то сначала сделал все необходимые телефонные звонки. <…> Я переговорил со своим штабом, выслушал донесения некоторых командующих армиями и вновь связался с танковыми армиями. Они мне сообщили, что быстро продвигаются вперед западнее Шпре. После того как у меня сложилась целостная картина происходящего, я позвонил Верховному главнокомандующему в Москву. Я доложил ему о событиях дня и подробно рассказал о ходе нашего наступления. Я упомянул также об успешном продвижении вперед обеих танковых армий, которые уже оторвались от стрелковых соединений и все глубже вклинивались в глубокий тыл противника. <…>

Когда я уже почти закончил свой доклад, Сталин перебил меня. Он сказал:

– У Жукова наступление развивается очень тяжело. Они все еще пытаются прорвать оборонительные рубежи противника.

Он замолчал. Я тоже молчал и ждал, что же он скажет. Неожиданно Сталин прервал молчание:

– Нельзя ли перебросить танковые войска Жукова на ваш фронт и оттуда направить их на Берлин?

– Товарищ Сталин, это заняло бы слишком много времени и легко могло бы вызвать неразбериху. Нет необходимости вводить танковые войска 1-го Белорусского фронта в место нашего прорыва. У нас события развиваются благоприятно, у нас достаточно сил, и мы в состоянии повернуть обе танковые армии на Берлин.

После этого я сообщил Сталину о направлении, в котором обе танковые армии могли бы наступать на Берлин.

В качестве ориентира я назвал ему город Цоссен. Этот город находится примерно в 25 километрах южнее Берлина, и мы знали, что у немцев там находился их Генеральный штаб (штаб оперативного руководства главнокомандования вермахта (ОКВ) и Генеральный штаб сухопутных войск (ОКХ). – Ред.). <…>

Последовала короткая пауза. Очевидно, Сталин искал на карте Цоссен. Потом он сказал:

– Все в порядке. А вы знаете, что в Цоссене находится главнокомандование вермахта?

– Да.

– Хорошо, – сказал Сталин, – я согласен с вашим планом. Прикажите обеим танковым армиям наступать на Берлин».

Жуков тоже звонит Сталину:

«В 15 часов [16 апреля] я позвонил Верховному главнокомандующему в Москву и доложил, что первая и вторая позиции обороны противника нами прорваны, войска фронта продвинулись вперед до 6 километров, но встретили серьезное сопротивление у рубежа Зеловских высот, где, видимо, в основном уцелела оборона противника. Для усиления удара общевойсковых армий ввел в сражение обе танковые армии. Я сказал далее, что считаю, что к исходу дня мы прорвем оборону противника.

И.В. Сталин внимательно выслушал и спокойно сказал:

– У Конева оборона противника оказалась слабой. Он без труда форсировал реку Нейсе и продвигается вперед без особого сопротивления. Поддержите удар своих танковых армий бомбардировочной авиацией. Вечером позвоните, как у вас сложатся дела.

Вечером я вновь доложил Верховному главнокомандующему о затруднениях на подступах к Зеловским высотам и сказал, что раньше завтрашнего вечера этот рубеж взять не удастся.

На этот раз И.В. Сталин говорил со мной не так спокойно, как днем:

– Вы напрасно ввели в дело 1-ю гвардейскую танковую армию на участке 8-й гвардейской армии, а не там, где требовала Ставка. – Потом добавил: – Есть ли у вас уверенность, что завтра возьмете зеловский рубеж?

Стараясь быть спокойным, я ответил:

– Завтра, 17 апреля, к исходу дня оборона на зеловском рубеже будет прорвана. Считаю, что чем больше противник будет бросать своих войск навстречу нашим войскам здесь, тем быстрее мы возьмем затем Берлин, так как войска противника легче разбить в открытом поле, чем в городе.

На это Сталин сказал:

– Мы думаем приказать Коневу двинуть танковые армии Рыбалко и Лелюшенко на Берлин с юга, а Рокоссовскому ускорить форсирование [Одера] и тоже ударить в обход Берлина с севера.

Я ответил:

– Танковые армии Конева имеют полную возможность быстро продвигаться, и их следует направить на Берлин, а Рокоссовский не сможет начать наступление ранее 23 апреля, так как задержится с форсированием Одера.

– До свидания! – довольно сухо сказал Сталин вместо ответа и положил трубку».

Прорыв танковых армий Конева на Нейсе (Ныса-Лужицка) действительно принес русским решающий поворот в сражении. Вопреки предсказанию Гитлера, что русские будут наступать через Дрезден на Прагу, после прорыва немецкого фронта южнее Губена и Форета, танки красных с пехотой на броне стремительно продвигались на север и северо-запад. Вскоре и в Берлине поняли, что их наступление направлено на столицу рейха и, кроме этого, они собираются ударить в тыл 9-й армии, занимавшей позиции на Одере. Вечером 17 апреля генерал Буссе был вынужден оставить Зеловские высоты (немцы были выбиты отсюда в ходе исключительно упорных боев. – Ред.). На следующий день в полосе фронта немецкой 9-й армии возникли глубокие прогибы. Случилось то, что предсказывал и чего опасался генерал Хейнрици: сила сопротивления большей части сформированных в спешке немецких соединений начала ослабевать, а имевшиеся резервы (две танковые бригады и одна моторизованная дивизия – моторизованная дивизия «Курмарк», танковая дивизия «Мюнхеберг» и др. – Ред.) оказались слишком слабы, чтобы надолго задержать наступление русских. Тем не менее 19 апреля Верховное главнокомандование вооруженных сил выпустило следующую оперативную сводку:

«На третий день крупного оборонительного сражения под Берлином русские бросили в бой живую силу и технику в невиданном до сих пор количестве. Наши храбрые войска, увлеченные примером своих офицеров, выдержали массированную атаку противника и сорвали все попытки прорыва. Южнее Франкфурта[-на-Одере] наши соединения удержали свои позиции, отразив все атаки значительно превосходящих советских сил. Русские войска, продвинувшиеся по обе стороны от Зелова до района восточнее Мюнхеберга, были блокированы немедленными контрударами. Южнее Врицена после упорного боя наши танки остановили наступающего противника. По неполным данным, вчера было уничтожено 218 вражеских танков.

И западнее лаузицкой Нейсе [Ныса-Лужицка] русские предприняли атаку всеми имеющимися у них силами. Несмотря на ожесточенное сопротивление наших дивизий, после тяжелых боев и потери большого числа танков противник смог прорваться узкими клиньями севернее Гёрлица и северо-западнее Вайсвассера до района восточнее Баутцена и выйти к Шпре по обе стороны от Шпремберга. Сейчас полным ходом идут наши контратаки».

Однако немецкая оборона не в состоянии была остановить атакующие танковые клинья Конева. Конев пишет:

«Наше наступление, которое мы вели с юга на Берлин, стало для немецких фашистов опасным только тогда, когда в прорыв устремились наши танковые подразделения.

Это стало неприятной неожиданностью для ставки Гитлера. У противника было слишком мало времени, чтобы перегруппировать свои силы или создать запасной оборонительный рубеж, чтобы остановить нас между Нейсе и Берлином.

Наступление развивалось следующим образом: когда ударом с востока на запад мы прорвали немецкую оборону, а потом повернули резко на север, то есть на Берлин, наши войска часто не встречали больше никаких оборонительных рубежей. А те, которые попадались на нашем пути, были ориентированы на восток, а следовательно, не годились для обороны против нас. Поэтому наши войска смогли беспрепятственно преодолеть их». (За первые три дня боев войска 1-го Украинского фронта продвинулись на направлении главного удара до 30 км. Поддерживающая их с воздуха 2-я воздушная армия за эти дни совершила 7517 самолето-вылетов и в 138 воздушных боях сбила 155 немецких самолетов. – Ред.)

После того как Конев закончил телефонный разговор со Сталиным, он немедленно информировал командующих обеих танковых армий о новой, теперь уже официальной цели: Берлине. Ранним утром 18 апреля им направляется письменный приказ – директива фронта:

«Во исполнение приказа Ставки Верховного Главнокомандования приказываю:

1. Командарму 3-й гвардейской танковой армии в течение ночи с 17 на 18 апреля 1945 года форсировать реку Шпре и развивать стремительное наступление в общем направлении Фечау, Гольсен, Барут, Тельтов, южная окраина Берлина. Задача армии в ночь с 20 на 21 апреля 1945 года ворваться в город Берлин с юга.

2. Командарму 4-й гвардейской танковой армии в течение ночи с 17 на 18 апреля 1945 года форсировать реку Шпре севернее Шпремберга и стремительно развивать наступление общим направлением на Дребкау, Калау, Даме, Луккенвальде. Задача армии до вечера 20 апреля занять район Белиц – Тройенбритцен – Луккенвальде и в ночь с 20 на 21 апреля овладеть Потсдамом и юго-западной частью Берлина. После того как армия подойдет к Потсдаму, она должна силами 5-го механизированного корпуса взять под охрану район Тройенбритцен. Далее задача армии вести разведку в направлении Зенфтенберг – Финстервальде– Херцберг.

3. На главном направлении танковым кулаком смелее и решительнее пробиваться вперед. Города и крупные населенные пункты обходить и не ввязываться в затяжные фронтальные бои. Требую твердо понять, что успех танковых армий зависит от смелого маневра и стремительности в действиях. Третий пункт этого приказа должен быть доведен до сведения каждого командира корпуса и бригады.

4. Об исполнении данного приказа доложить.

Конев, командующий 1-м Украинским фронтом

Крайнюков, член военного совета 1-го Украинского фронта

Петров, начальник штаба 1-го Украинского фронта».

Медленное продвижение вперед 1-го Белорусского фронта срывало все планы Ставки. (Автор сильно преувеличивает. – Ред.) Теперь уже не могло быть и речи о взятии столицы германского рейха на пятый день наступления. Позднее русские историки трактовали изменение плана битвы за Берлин следующим образом: «Итак, задача на 16 апреля [для 1-го Белорусского фронта] прорвать тактическую полосу обороны противника [первая и вторая полосы обороны] была выполнена только к началу третьего дня операции. Медленное продвижение войск 1-го Белорусского фронта ставило, по мнению Верховного главнокомандующего, под угрозу выполнение замысла на окружение берлинской группировки врага. Еще 17 апреля Ставка потребовала от командующего фронтом обеспечить более энергичное наступление подчиненных ему войск. Одновременно с этим она дала указания командующим 1-м Украинским и 2-м Белорусским фронтами содействовать наступлению 1-го Белорусского фронта. 2-й Белорусский фронт [после форсирования Одера] получил, кроме того, задачу не позднее 22 апреля главными силами развивать наступление на юго-запад, нанося удар в обход Берлина с севера, с тем чтобы во взаимодействии с войсками 1-го Украинского фронта завершить окружение берлинской группировки».

19 апреля фон Овен записал в свой дневник:

«Битва на Одере вошла в критическую стадию. Обычно на третий, четвертый или пятый день решается судьба наступления. Министр [Геббельс] и все мы из его ближайшего окружения переживаем эти дни в состоянии крайнего нервного напряжения.

Министр поддерживает постоянную телефонную связь с генералом Буссе. Он обещал Буссе любую возможную поддержку и помогает ему чем только может. Так, например, в ночь со вторника на среду [с 17 на 18 апреля] Буссе срочно потребовалось несколько сформированных для него в Берлине маршевых батальонов. Из-за постоянных налетов штурмовой авиации транспортировка по железной дороге заняла бы слишком много времени. Поэтому министр немедленно распорядился собрать колонну из городских автобусов и других транспортных средств, и уже через несколько часов солдаты вступили в бой на нужном участке фронта.

В среду [18 апреля], в третий день сражения, возникла критическая ситуация, когда Советам удалось захватить стратегически важные Зеловские высоты под Букковом, так называемую «Бранденбургскую Швейцарию». Наши резервы тотчас нанесли контрудар. Им удалось снова отбить высоты у врага. Но последовала новая атака советских войск, и им опять удалось овладеть высотами. День прошел в непрерывных ожесточенных боях, в которых обе стороны несли большие потери. Возникает страшный вопрос: удастся ли задержать противника на подступах к Берлину или же вскоре бои начнутся уже в самой столице рейха?

На следующее утро, это уже четверг 19 апреля, министр разговаривал по телефону с полковником Хёльцем, начальником штаба 9-й армии, который для исправления угрожающего положения, сложившегося под Букковом, просит срочно прислать не менее четырех батальонов из состава подразделений, предназначенных для обороны Берлина.

Тем самым министр вынужден искать ответ на принципиальный вопрос, где следует защищать Берлин – на Одере или в самом городе. Он не сторонник полумер. Если есть шанс с помощью сил, собранных для обороны столицы рейха, разбить русских еще на подступах к Берлину, тогда он готов бросить на помощь 9-й армии все войска, дислоцированные в Берлине. И напротив, он считает нецелесообразным направлять на фронт всего лишь четыре батальона, которые не спасут армию Буссе, но, с другой стороны, существенно ослабят оборону Берлина.

Начинаются лихорадочные переговоры. Военный комендант Берлина генерал Рейман заявляет, что якобы оборона Берлина настолько слаба, что после отправки четырех батальонов он не сможет взять на себя ответственность за последствия. После этого заявления в его адрес раздаются упреки в малодушии и пораженчестве и требования заменить его более молодым офицером, готовым взвалить на свои плечи ответственность за судьбу столицы.

Тем не менее каждый разумный и трезво мыслящий человек понимает, что он прав. Руководитель берлинского штаба СА обергруппенфюрер Гренц, которому подчиняется и берлинский фольксштурм, разделяет мнение Реймана. Ведь в Берлине в нашем распоряжении имеется всего лишь один охранный полк, тридцать батальонов фольксштурма (в Берлине формировалось более 200 батальонов фольксштурма. – Ред.) [вооруженных только частично] и несколько малочисленных подразделений полиции, зенитчиков и гитлерюгенда.

Если просьба 9-й армии о предоставлении в ее распоряжение четырех берлинских батальонов фольксштурма будет выполнена, то тем самым вопрос обороны Берлина будет в принципе решен. Министр не хочет брать ответственность на себя. Поэтому он просит генерала Бургдорфа, главного адъютанта Гитлера, обратиться к фюреру, чтобы тот немедленно принял решение по этому вопросу.

Этот вопрос обсуждается на дневном совещании в четверг [19 апреля], и фюрер принимает решение укрепить фронт на Одере. Таким образом, жребий брошен. Если не удастся остановить противника на подступах к Берлину, то тогда столица рейха попадет в его руки в той или иной степени без борьбы.

В среду противник снова потерял 228 танков. Однако давление не ослабевает, оставаясь очень сильным. В четверг отдельные подразделения противника прорвались к Буккову и Мюнхебергу. Передовой танковый отряд русских в количестве около 30 танков дошел до Фюрстен-вальде и неожиданно оказался вблизи штаб-квартиры генерала Буссе. Однако русские не смогли застать наших смелых бойцов врасплох. Большинство танков было подбито, главным образом с помощью фаустпатронов, а немногие уцелевшие поспешили отойти назад.

Четыре батальона, которые просил выделить генерал Буссе, прибыли на фронт. Сегодня вечером положение на фронте оценивается в некоторой степени как более обнадеживающее. И хотя Советам кое-где и удалось неглубоко вклиниться в расположение наших войск, но они до сих пор не смогли осуществить решающий прорыв нашей обороны».

Буквально на то же самое жалуется и Чуйков:

«В результате боев 18 апреля войска 8-й гвардейской армии заняли рубеж Требниц – Янсфельде и продолжили наступление на Максдорф и Литцен. Наш сосед справа вышел на рубеж Марксвальде – Вулков. Сосед слева – 69-я армия – и на третий день наступления оставался на месте, поэтому левый фланг нашей армии растянулся, и противник своими контратаками старался повернуть нас на юг, в сторону от Берлина. Чтобы этого не случилось, для прикрытия левого фланга армии были оставлены две дивизии 27-го корпуса.

1-я гвардейская танковая армия и 11-й танковый корпус, введенные в сражение командующим фронтом [Жуковым] еще в первый день наступления, продолжали продвигаться в боевых порядках 8-й гвардейской армии.

Больше всего меня беспокоил левый фланг. Но в те дни я посчитал нецелесообразным жаловаться на соседа слева, на 69-ю армию. Почему? Если бы я пожаловался командующему фронтом на недостаточную активность 69-й армии, то вполне возможно, что тогда я получил бы приказ направить основные силы 8-й гвардейской армии на юг. Тогда моя армия не смогла бы принять участие в решающей битве всей войны, в штурме Берлина, к которому мы так тщательно готовились. Я принял решение, несмотря на постоянную угрозу вражеских контрударов на моем левом фланге, любой ценой выйти с юга к Берлину, бросить соединения моей армии в бой за город и только потом обратить внимание командующего фронтом на нашего соседа слева и попросить о защите левого фланга моей армии. <…>

Наступление 19 апреля началось в полдень. В 12 часов 30 минут войска армии на всем фронте двинулись вперед. В первой половине дня удалось овладеть опорными пунктами противника Дамсдорфом, Мюнхебергом, Белендорфом».

В эти дни складывается впечатление, что Западный фронт, который находится под непосредственным командованием Верховного главнокомандования вооруженных сил, полностью потерял способность к сопротивлению. 17 апреля генерал-фельдмаршал Вальтер Модель распускает свою группу армий «Б». Тем самым прекращалась борьба в Рурском котле. (Командующий группой армий «Б» Модель отдал приказ прекратить сопротивление с 17 апреля и объявил о расформировании своих войск. Солдатам старших и младших возрастов разрешалось разойтись по домам, а окруженным гарнизонам сдаться в плен. Остальные солдаты и офицеры должны были попытаться пробиться из окружения. Сам Модель застрелился. 18 апреля сопротивление немцев в Руре прекратилось. С 1 по 18 апреля союзники взяли в плен 317 тыс. соладт и офицеров, в т. ч. 24 генерала. – Ред.)

19 апреля 1-я американская армия заняла Лейпциг. В тот же самый день 3-я американская армия захватывает

Хемниц. 9-я американская армия, которая с момента форсирования Рейна в середине марта прошла около 360 километров, наступала по всей ширине своей полосы фронта в направлении Эльбы. 14 (12. – Ред.) апреля первые американские подразделения вышли к Эльбе у городка Барби южнее Магдебурга. Американцы навели понтонный мост через Эльбу и начали перебрасывать свои войска на восточный берег реки, захватив небольшой плацдарм. Теперь американцы находились на таком же расстоянии от Берлина с запада, как и войска Жукова с востока. Правда, с запада от Берлина не было оборонительных сооружений, и немецкое сопротивление войскам союзников становилось с каждым днем все слабее. В эти дни обергруппенфюрер СС Феликс Штайнер навещает в городке Бад-Висзе на берегу озера Тегернзе у подножия Баварских Альп генерал-фельдмаршала в отставке Вернера фон Бломберга. Он хотел уговорить бывшего генерала рейхсвера отправиться в Люнебург и вступить в контакт с англичанами.

Штайнер вспоминает: «Командующий 11-й танковой армией [Штайнер] настоятельно рекомендовал Бломбергу встретиться с Монтгомери, чтобы уговорить того наступать на Берлин и занять столицу рейха до подхода русских. Но Бломберг отказался. Он три раза повторил одно и то же: «Пока Гитлер жив, я чувствую себя связанным данной клятвой и без его согласия не буду ничего предпринимать в этом направлении».

В конце концов Эйзенхауэр принял решение отказаться от взятия Берлина американскими войсками:

«В воскресенье, 15 апреля, рано утром генералу Симпсону, командующему 9-й американской армией, позвонил генерал Брэдли. Симпсон должен немедленно вылететь в Висбаден, в штаб 12-й американской группы армий.

– Я должен сказать вам нечто очень важное, – сообщил ему Брэдли, – и я не хотел бы делать это по телефону.

Брэдли ожидал Симпсона на аэродроме. «Мы поздоровались, – вспоминает Симпсон, – и Брэд тотчас выложил свою новость». Он сказал:

– Вы должны остановиться на Эльбе. Вам не разрешается продолжать наступление в направлении Берлина. Мне очень жаль, Симп, но ничего не поделаешь.

– От кого, черт побери, исходит этот приказ? – раздраженно спросил Симпсон.

– От Айка, – ответил Брэдли.

Симпсон был потрясен до такой степени, что «не понял и половины из того, что сказал Брэдли. Я только помню, что был разочарован до глубины души и снова сел в самолет в полнейшем оцепенении. Лишь одна мысль не давала мне покоя: «Как я скажу об этом своему штабу, своим командирам и своим войскам? Прежде всего, своим войскам?»

Из своего штаба Симпсон проинформировал сначала своих командиров корпусов. Потом он направился к Эльбе. Генерал Хиндс, который встретил Симпсона в штабе

2-й танковой дивизии, сразу заметил, что что-то не в порядке. «Сначала я подумал, что он недоволен тем, как мы форсировали Эльбу, – вспоминал Хиндс. – Он спросил меня, как мы продвигаемся вперед». На что я ответил:

– Довольно хорошо, генерал. В двух местах нам пришлось отступить. Но все прошло наилучшим образом, не было ни хаоса, ни паники. В районе городка Барби все идет по плану.

– Хорошо, – сказал Симпсон. – Если хотите, можете оставить кого-нибудь из ваших людей на восточном берегу. Но вам запрещается продолжать наступление.

И он посмотрел в глаза Хиндса.

– Сид, – сказал он, – мы не наступаем дальше.

Хиндс был настолько ошарашен, что возразил.

– Нет, сэр, – сказал он. – Этого не может быть. Мы же наступаем на Берлин.

Симпсон с трудом сдерживал себя. На какое-то время в комнате воцарилось тягостное молчание. Потом Симпсон сказал тихим, глухим голосом:

– Мы больше не наступаем на Берлин, Сид. Для нас война закончилась».

19 апреля 1945 года телеграфное агентство Иксчеиндж сообщило: «Как сообщил на состоявшейся пресс-конференции генерал Брэдли, американские войска завершили первую фазу наступления в глубь Германии и теперь нуждаются в коротком отдыхе, прежде чем войска 12-й американской группы армий, которой командует Брэдли, смогут начать вторую фазу наступления. Тем самым в ближайшие дни вряд ли стоит рассчитывать на продолжение быстрого наступления. Брэдли заявил, что после форсирования Рейна в плен взято 842 864 пленных».

Газета «Нойе цюрихер цайтунг» писала 19 апреля: «Как заявил компетентный источник, военное командование западных союзников и Советского Союза установило по взаимному согласию демаркационную линию на территории Германии, которую не должна пересекать ни одна из договаривающихся сторон. Предположительно, взятие Берлина является задачей русской армии».

Осенью 1961 года в связи с сооружением стены в Берлине американская общественность задалась вопросом, почему в апреле 1945 года бывшая столица германского рейха не была занята американскими войсками. Государственный департамент Соединенных Штатов Америки отвечает:

«Принимая во внимание важные военные причины, на заключительном этапе войны западные армии не предприняли наступление на Берлин, так как уже была достигнута договоренность о послевоенном разделении его на зоны оккупации. Их главная задача скорее заключалась в том, чтобы в основном разгромить вооруженные силы Германии и как можно быстрее победоносно завершить войну.

По этой причине к моменту капитуляции Третьего рейха западные армии заняли значительно большую часть Германии, чем им было предназначено согласно Соглашению об оккупации Германии, заключенному в сентябре 1944 года.

После того как британские и американские войска были допущены в Берлин, они покинули те районы Германии, которые согласно достигнутому в 1944 году межсоюзническому Соглашению входили в советскую зону оккупации».

19 апреля 1945 года газета «Нойе цюрихер цайтунг» публикует интересное короткое сообщение из Москвы: «Радиостанция в Кёниге-Вустерхаузене неожиданно попрощалась со слушателями и прекратила свои передачи. Москва лишь кратко сообщила: прекращение радиопередач могло быть вызвано действиями войск Конева».

Действительно, «прекращение радиопередач» произошло из-за прорыва танковых клиньев 1-го Украинского фронта. Конев вспоминает:

«Наши танковые войска днем и ночью продолжали свое наступление. Они подавляли любые очаги вражеского сопротивления и продвигались все дальше вперед через леса и болота, которые так характерны для окрестностей Берлина.

Танковая армия генерала Рыбалко заняла 20 апреля город Барут на шоссе, ведущем в Берлин, где находился важный опорный пункт немцев. В этот же день танки продвинулись до Цоссена. Этот город не только относился к Берлинскому оборонительному району, но имел также и своеобразное символическое значение: в центре укрепрайона Цоссен уже давно находился штаб главного командования сухопутных войск Германии. Именно здесь планировались многие операции Второй мировой войны, и отсюда осуществлялось руководство всеми военными действиями. И вот сейчас, когда наши танки рвались к своей конечной цели, к Берлину, наши войска заняли и Цоссен».

Ротмистр Герхард Больдт, помощник начальника Генерального штаба, описывает, как немцы потеряли Цоссен:

«19 апреля… русские наступают между Губеном и Форетом на северо-запад и к вечеру уже выходят в район Шпреевальд. В ответ на это главное командование сухопутных войск высылает навстречу противнику в район Луккау, в 25 километрах южнее Цоссена, свой последний личный боевой резерв, состоящий из хорошо вооруженного эскадрона численностью около 250 человек. Итак, 250 бойцов против сотен русских танков и самолетов. На следующий день в 6 часов утра меня разбудил телефонный звонок командира этого эскадрона обер-лейтенанта Кренкеля. Он был сам у аппарата: «Мимо нас проследовало около четырехсот русских танков. В 7.00 я атакую».

Это был самый опасный удар для нашего штаба и для Берлина. Резервов больше не было. Венк [командующий 12-й армией] стоял на Эльбе и сражался с американцами. В 9 часов утра еще один звонок от Кренкеля: «Наша атака при больших потерях с нашей стороны потерпела неудачу. Наша танковая разведка докладывает о дальнейшем продвижении вражеских танков на север».

Итак, русские движутся на Берлин, а следовательно, и на Цоссен. Начальник Генерального штаба немедленно передал это сообщение дальше наверх в рейхсканцелярию. Теперь, наконец, должно быть принято решение о переводе штаба в другое место. Однако Гитлер все еще колебался.

Вскоре после этого к нам поступило сообщение, что русские прорвались севернее Берлина и заняли Ораниенбург. Такие новости распространяются с быстротой молнии. Я не успевал класть телефонную трубку на рычаг, постоянно звучал один и тот же вопрос: «Состоится ли сегодня обсуждение положения на фронте?» Я отвечал всем одно и то же: «Обсуждение положения, как обычно, в 11.00». Однако вопреки приказу шефа я распорядился, чтобы все было готово к спешному выступлению [эвакуации].

Незадолго до начала обсуждения мой кабинет стал похожим на пчелиный улей. Постоянно входили и выходили посыльные, писари и адъютанты. Генералы и полковники беседовали так громко, что я был вынужден несколько раз просить тишины, чтобы разобрать, что мне говорят в этот момент по телефону. За несколько минут до одиннадцати в кабинете стало вдруг так тихо, что можно было бы услышать, как пролетит муха. Теперь были отчетливо слышны хриплые, лающие звуки выстрелов. Кто хоть раз побывал на фронте, тот знает эти звуки слишком хорошо. Мы переглянулись, потом кто-то нарушил тишину:

– Это русские танки под Барутом.

Им осталось пройти всего лишь десять или двенадцать километров, думаю я. Кто-то с тревогой в голосе сказал:

– Через полчаса они вполне могут быть здесь.

Из дверей своего кабинета вышел генерал Кребс:

– Господа офицеры, прошу входить!

В Генеральном штабе главного командования сухопутных войск (ОКХ) началось последнее обсуждение положения на фронте. Меня вызывают с совещания. В приемной стоит Кренкель, измученный, весь в грязи. Несколько бронетранспортеров и 20 бойцов – это все, что осталось от его эскадрона. Барут взят русскими, там у нас занимали позиции всего лишь две зенитки и каких-нибудь два десятка бойцов и фольксштурмовцев. Русские пока остановились. В заключение он спросил, есть ли у меня для него еще какие-нибудь приказы.

– Да, – говорю я, – оставайтесь здесь вместе с вашими людьми и бронетранспортерами в полной боевой готовности.

Потом я снова возвратился в комнату для совещаний и доложил генералу [Кребсу]. Он приказал немедленно связать его с Гитлером, чтобы еще раз настоятельно просить его разрешить перенести штаб ОКХ в другое место. Гитлер ответил отказом. На лицах прощающихся офицеров можно легко прочесть одну мысль: итак, русский плен!

Вскоре после этого звонок от Бургдорфа. Гитлер только что приказал, как только стемнеет, отвести к Берлину все войска, которые еще сражаются на обоих берегах Эльбы между Дрезденом и Дессау – Рослау. Тем самым путь для встречи американцев и русских открыт. Несколько часов спустя последние немецкие машины связи успевают проскочить по коридору шириной всего лишь пятнадцать километров в южную часть рейха. С завтрашнего дня Германия будет расчленена на две половины: южную и северную.

Но, как уже не раз случалось на этой войне, русские остановились в тот самый момент, когда мы меньше всего этого ожидали. Так случилось и на этот раз. Нам повезло, так как, не встречая существенного сопротивления, русский танковый кулак остановился в Баруте, в десяти километрах от нашего штаба, и не двигался с места. Наконец, в 13 часов пришел приказ Гитлера о переносе штаба в Потсдам– Айхе в казармы люфтваффе. <…> В Генеральном штабе в большой спешке началась подготовка к выступлению. Демонтировались линии связи. В 14.00 я выехал со своей колонной через главный выход в направлении Берлина. Шеф [генерал Кребс] вместе со своим адъютантом выехал на новое место дислокации еще четверть часа тому назад.

По широкой проселочной дороге нескончаемым потоком двигалась толпа людей, сотни, тысячи, многие на повозках, запряженных лошадьми, другие с велосипедами или с маленькими тележками, с тачками и детскими колясками. Большинство шли пешком, все двигались на запад, куда-нибудь, только подальше от русских. <…> Мы пробирались сквозь толпу беженцев, стараясь двигаться в направлении Потсдама».

Цоссен попал в руки русских только в ночь на 22 апреля. Маршал Конев пишет:

«Я сам прибыл в Цоссен только 23 апреля. К этому времени город был уже полностью в наших руках. Когда германский Генеральный штаб работал над претворением в жизнь операции «Барбаросса» [нападение на Советский Союз с 22 июня 1941 года], наверняка он не думал, что менее чем через четыре года ему придется сломя голову покидать Цоссен. Да, генералы и офицеры Генерального штаба Гитлера были вынуждены так быстро оставить Цоссен, что не успели даже уничтожить подземные сооружения!

Эти сооружения оказались такими огромными и просторными, что ни у меня, ни у Рыбалко не было возможности осмотреть все. Впрочем, мысленно мы уже были в Берлине. <…>

20 апреля танковая армия Рыбалко сражалась в районе Цоссена, а ее передовые танковые отряды продолжали двигаться вперед, на север, в направлении Берлина. За 24 часа они преодолели более шестидесяти километров».

20 апреля Гитлер отмечал свое 56-летие. Накануне по радио выступил с речью рейхсминистр Геббельс:

«Самая выдающаяся культура, которую когда-либо знала земля, превращается в груду развалин и оставляет после себя лишь память о величии времени, которое разрушают фанатичные державы. Народы будут потрясены тяжелейшими экономическими и социальными кризисами, которые являются предвестниками грядущих страшных событий. Наши враги утверждают, что солдаты фюрера прошли по странам Европы как завоеватели, но, куда бы они ни приходили, они насаждали благополучие и счастье, спокойствие и порядок, стабильные отношения и вдоволь работы и, как следствие этого, жизнь, достойную человека[1].

Наши враги утверждают, что их солдаты пришли в те же самые страны как освободители, но, где бы они ни появлялись, за ними следует бедность и страдание, хаос, опустошение и уничтожение, безработица, голод и массовое вымирание. И что остается от так называемой свободы, так это прозябание, которое даже в самых темных уголках Африки никто не отважится назвать жизнью достойной человека.

Здесь ясно начертанная программа восстановления, которая хорошо зарекомендовала себя как в нашей собственной стране, так и во всех остальных странах Европы, где для этого имелись соответствующие условия, полезная, несущая счастье каждому человеку и всем народам, позитивная и указывающая путь в будущее всем людям, противостоит фразеологическому туману еврейско-плутократическо-большевистского разрушения мира. Здесь человек, уверенный в своих силах, с твердой и несгибаемой волей противостоит противоестественной коалиции враждебных политических деятелей, которые являются всего лишь лакеями и исполнителями воли тайного мирового заговора.

То, что мы переживаем сегодня, является последним актом великой трагической драмы, которая началась 1 августа 1914 года и которую мы, немцы, прервали 9 ноября 1918 года, как раз в тот самый момент, когда приближалась развязка. Это явилось причиной того, что 1 сентября 1939 года пришлось снова начинать все сначала. То, чего мы хотели избежать в ноябре 1918 года, мы имеем сегодня в двойном и тройном объеме.

Война приближается к своему концу. Безумие, в которое вражеские державы ввергли человечество, уже достигло своего апогея. Оно оставляет после себя во всем мире лишь чувство стыда и отвращения. Противоестественная коалиция между [западной] плутократией и большевизмом близка к развалу. <…> Армии вражеских держав вновь атакуют наши оборонительные рубежи. За их спинами в качестве зачинщика маячит международное еврейство, которое не хочет мира, пока не достигнет своей сатанинской цели разрушения мира.

Но это ему не удастся. Господь снова отбросит Люцифера, как это уже часто случалось, когда он стоял перед вратами власти над всеми народами, назад в преисподнюю, откуда он явился. Этим континентом будет править не преисподняя, а порядок, мир и благосостояние. И если мир еще жив, не только наш, но и весь остальной, кому еще он обязан этим, как не фюреру? […] Он суть сопротивления развалу мира. Он храброе сердце Германии и страстная воля нашего народа. Я могу позволить себе высказать свое мнение на этот счет, и об этом следует сказать именно сегодня: если нация еще живет, если у нее есть еще шанс победить, если еще есть выход из смертельной опасности, то мы должны быть обязаны этим только ему.

Мы смотрим на него с надеждой и с глубокой, непоколебимой верой. Твердо и несгибаемо мы стоим за его спиной, солдат и штатский, мужчина и женщина, единый народ, готовый биться до последней капли крови, так как речь идет о жизни и чести. Мы храним ему германскую верность, так же как и он – нам, как мы поклялись однажды, и мы сдержим нашу клятву. Мы не кричим ему: фюрер, прикажи, и мы сделаем это! Он сам это прекрасно знает. Мы ощущаем его в наших сердцах и вокруг нас. Господь, дай ему сил и здоровья и защити его от любой опасности. Все остальное мы сделаем сами.

Германия – все еще страна верности. В час опасности она отметит свой величайший триумф. Никогда история не скажет об этом времени, что народ покинул своего фюрера или что фюрер покинул свой народ. Но ведь это и есть победа! То, о чем мы так часто просили фюрера в подобный вечер в счастливое время, сегодня, во времена страданий и опасности, превратилось для нас в значительно более глубокую и искреннюю просьбу: он должен остаться для нас тем, кем он является и кем всегда был: нашим Гитлером!»[2]

В то время, когда эта торжественная речь звучит в эфире, на фронте под Берлином складывалось критическое положение. Немецкая 9-я армия, которая защищает подходы к столице рейха с востока, после тяжелых многодневных боев была вынуждена медленно отступать. Русские имели полное господство в воздухе; несколько сотен немецких самолетов (способных подниматься в воздух. – Ред.) группы армий «Висла» не могли устоять в борьбе с двумя мощными воздушными армиями русских. Тем не менее Жукову приходилось дорого платить за каждый километр завоеванной немецкой земли. «Начиная с 17 апреля и три следующие дня войска 1-го Белорусского фронта были вынуждены преодолевать чрезвычайно упорное сопротивление противника и отражать непрерывные контрудары немцев. Вермахт упорно защищал каждую позицию, каждую оборонительную линию и каждый населенный пункт».

В течение четырех дней непрерывных боев сила сопротивления германского фронта западнее Кюстрина постепенно иссякает. Все резервы группы армий «Висла» были уже израсходованы. В полосе фронта 9-й и 4-й армий возникли километровые бреши. Генерал Буссе вспоминает:

«Бои 19 апреля привели к возникновению новых брешей в полосе фронта армии. При неизменном положении до Франкфурта-на-Одере левый фланг XI корпуса СС был отброшен на высоты юго-западнее Хайнерсдорфа. Прибывающие по отдельности на фронт танковые бригады «Нордланд» и «Нидерланд» не могли наступать в полосе действия 1-й и 2-й русских гвардейских танковых армий, значительно превосходящих их по количеству танков, а были вынуждены сразу перейти к обороне.

18-я моторизованная дивизия потеряла значительную территорию в направлении севернее Штраусберга и имела лишь слабую связь с CI [101-м] армейским корпусом, который был вынужден снова отойти в направлении Эберсвальде. Тем самым армия раскололась на три группы (5-й горнострелковый корпус СС, крепость Франкфурт-на-Одере и XI танковый корпус СС в качестве южной группы; LVI танковый корпус в качестве центральной группы и CI армейский корпус в качестве северной группы). У нас не было никакой возможности закрыть бреши. Обращения группы армий и штаба армии в Генеральный штаб с просьбой разрешить отвести войска оказались безуспешными. Не удалось получить у Гитлера и разрешение на сдачу крепости Франкфурт-на-Одере, чтобы избежать окружения храброго гарнизона. Поэтому армия приняла решение отвести к Шпре, западнее Фюрстенвальде и восточнее Эркнера, LVI танковый корпус (бригады «Нордланд» и «Нидерланд», остатки 20-й моторизованной дивизии, танковой дивизии «Мюнхеберг» и 9-й парашютной дивизии), и уже были отданы соответствующие приказы. Командование 9-й армии намеревалось левым флангом XI корпуса СС и LVI танковым корпусом так укрепить участок реки Шпре от района восточнее Фюрстенвальде до Эркнера, чтобы войска с фронта на Одере, используя этот участок в качестве прикрытия фланга, могли организованно отойти в направлении южнее Берлина. Этот план потерпел неудачу из-за того, что Гитлер без уведомления штаба армии приказал LVI танковому корпусу отходить в направлении Берлина и подчинил его напрямую главному командованию сухопутных войск. И только в течение 22 апреля армия сумела внести ясность в вопрос местонахождения этого корпуса, который уже подозревался в игнорировании недвусмысленного приказа.

При таком отчаянном положении неожиданно поступает совершенно необоснованный приказ Гитлера, согласно которому 9-я армия должна при удержании своих позиций на Нейсе от Губена и на Одере, включая Франкфурт, наступать на юг и во взаимодействии с 4-й танковой армией, которой приказано наступать на север, закрыть брешь между обеими армиями. При этом армия должна перерезать тыловые коммуникации 1-го Украинского фронта и остановить его наступление на Берлин. Для исполнения этого приказа 20 или 21 апреля 9-й армии подчиняются Y армейский корпус с 21-й танковой дивизией и 35-й полицейской дивизией, а также остатки некоторых других дивизий. Руководство армии проигнорировало этот невыполнимый приказ и приняло решение предпринять все необходимые меры, чтобы без приказа прорваться южной группой на запад. Все части, без которых можно было обойтись (обозы, тыловые службы, вторые эшелоны штабов, подразделения снабжения и т. п.), по распоряжению командования группы армий «Висла» с 20 апреля отводились на северо-запад. CI [101-й] армейский корпус, которым уже не мог командовать штаб 9-й армии, перешел в подчинение 3-й танковой армии.

В тылу 9-й армии передовые танковые подразделения 1-го Украинского фронта, повернув западнее Люббена на север, перешли в наступление на Берлин. Было очевидно, что подразделения этого фронта ударят по 9-й армии с тыла. Перед командованием 9-й армии стояла тяжелая задача вместе с южной группой и оперативным отделом штаба армии с боем прорваться на запад».

Миссия 9-й армии, защитить Берлин от войск Жукова, оказалась невыполнимой. Генерал Буссе вместе с остатками своей армии попытался спастись от грозящего им окружения. В следующие дни он предпринял попытку прорвать русское кольцо окружения южнее Берлина, чтобы двинуться на запад к Эльбе и выйти к американским позициям.

Глава 8

Сорок восемь часов в апреле

20 апреля 1945 года фон Овен записал в свой дневник:

«День рождения фюрера в 1945 году. Не последний ли это день рождения, который мы отмечаем? Сегодняшний день даст ответ на этот вопрос. Правда, сегодня уже ни один человек не думает о праздновании дня рождения. Положение и без того слишком серьезное. Тысячи берлинцев вместе со своими подразделениями фольксштурма отправились на фронт, на Одер.

В течение ночи положение еще больше обострилось. Министр неоднократно звонил генералу Бургдорфу и настойчиво обращал его внимание на то, что четыре батальона фольксштурма не смогут коренным образом изменить ситуацию на фронте на Одере и что теперь фюрер должен принять решение об отправке на этот участок фронта всех сил, сосредоточенных в Берлине. Разумеется, при этом министр со всей ясностью указал на то, что в этом случае при прорыве фронта 9-й армии уже больше нельзя будет рассчитывать на оборону Берлина.

Рано утром фюрер принял решение. Оно звучало так: оборона Берлина будет организована до границ города. После этого все воинские подразделения и части, которые были в нашем распоряжении в Берлине, немедленно отправляются на фронт на предоставленных для этого городских автобусах. Мы от всего сердца желаем им успеха».

Это решение Гитлер принял слишком поздно. 20 апреля судьба сражения на подступах к Берлину уже была решена: 9-я армия расколота на три группы. Городские автобусы, до отказа забитые подразделениями фольксштурма и прочими вооруженными формированиями, становились слишком легкой добычей русских самолетов, которые в это время непрерывно атаковали вылетные магистрали Берлина (городские улицы, переходящие в междугородные шоссе). Утром в день своего рождения Гитлер разделил ту часть Германии, которая все еще находилась в руках немцев, на Северный район под командованием гроссадмирала Дёница и Южный район под командованием генерал-фельдмаршала Кессельринга. После обеда он принял в саду рейхсканцелярии делегацию фронтовиков. Лидер молодежного гитлеровского движения (гитлер – югенда) Артур Аксман свидетельствует:

«20 апреля 1945 года… я вместе с членами гитлерюгенда, которые отличились особой храбростью на фронте, стоял в саду рейхсканцелярии в Берлине. В мирное время в этот день войска обычно маршировали во время грандиозного парада по берлинскому проспекту Ось Восток – Запад. Сегодня же поздравить фюрера вместе с нами пришли бойцы дивизии СС «Фрундсберг» и Курляндской армии – измотанные в боях солдаты долгой войны.

Уже наступила вторая половина дня, когда Гитлер появился из железных ворот своего бункера. Вслед за ним вышли доктор Геббельс, рейхсфюрер СС Гиммлер, шеф партийной канцелярии Борман и имперский министр вооружений и военной промышленности Шпеер. Геринг отсутствовал.

Гитлер прошел вдоль строя фронтовиков и каждому из них пожал руку. Он шел ссутулившись. Его руки дрожали. Мы были потрясены его внешним видом. Он обратился к нам с кратким пламенным призывом: «Битва за Берлин должна быть выиграна». Было просто удивительно, какая сила воли и какая решительность все еще исходили от этого человека.

Свою речь он закончил приветствием: «Хайль ойхь!» – «Привет вам!» Однако никто ему не ответил. В саду было тихо. Только издали глухо доносился грозный грохот фронта, находившегося менее чем в тридцати километрах от имперской столицы.

Потом Гитлера поздравили его соратники. Я стоял рядом с Генрихом Гиммлером и слышал, как он сказал:

– Мой фюрер! Сердечно поздравляю с днем рождения. Желаю всего хорошего и от имени СС!

По сравнению с прежними заявлениями Гиммлера это прозвучало для меня слишком холодно. Или он обиделся на Гитлера за то, что тот отстранил его от командования группой армий «Висла»?

После поздравления Гитлер обратился ко мне:

– Вы хотели со мной поговорить, Аксман? Пойдемте со мной вниз.

Вместе с Борманом и ближайшими сотрудниками я отправился из сада рейхсканцелярии в самую верхнюю часть бункера, спустился по лестнице вниз, прошел мимо часового в серой полевой форме и со стальной каской на голове. Так я в первый раз оказался в бункере под рейхсканцелярией. <…>

– Что у вас, Аксман? – спросил Гитлер.

– Мой фюрер! – ответил я. – Молодежь выражает свой протест по поводу того, что многие представители партийной верхушки призывают ее на последний бой в фольксштурм, а сами не собираются становиться во главе этой борьбы.

– Назовите примеры, – перебил меня Гитлер.

Это не смутило меня. Среди прочих я назвал ему гауляйтера Вахтлера, который сбежал из Байройта. На что Гитлер заявил:

– В данном случае на его примере я уже дал наглядный урок другим.

Позже я узнал, что Вахтлер был расстрелян.

Гитлер громко обратился к Борману:

– Я уже столько раз говорил вам, чтобы вы вводили в руководство партии лидеров молодежи, хорошо зарекомендовавших себя на фронте. На таких молодежных лидеров всегда можно положиться.

Затем Гитлер предложил мне:

– В будущем ежедневно докладывайте мне о положении дел.

Так на самом последнем этапе войны, когда уже начался вывод из Берлина правительственного и административного аппарата, я вошел в ближайшее окружение Адольфа Гитлера».

Уйти или остаться? Такой вопрос возник перед Гитлером в этот день. И если еще неделю тому назад он категорически отверг предложение генерал-фельдмаршала Шёрнера поменять Берлин на Прагу, подверженную опасности столицу рейха на относительно спокойную резиденцию протектората, то теперь, ввиду предстоящей изоляции Северной Германии, Гитлер обдумывал, не улететь ли ему в Южную Германию, чтобы оттуда руководить дальнейшим сопротивлением. Правда, он так и не решился на этот шаг, поскольку его вера в победоносное завершение войны все еще не была сломлена. Один из офицеров из ближайшего окружения Гитлера записал в свой дневник: «Сначала вера

Гитлера в окончательную победу казалась добрым, воодушевляющим предзнаменованием. Он сравнивал положение Берлина с положением Москвы в 1941 году. Он говорил: «Большевистские генералы будут действовать точно так же, как мои генералы действовали тогда. Каждый хочет быть первым, чтобы со своей армией захватить столицу. Большевистские генералы точно так же одержимы этой целью, как тогда были одержимы ею мои генералы. Тогда я предостерегал их от этого. Они должны были оставить Москву в покое и продолжать наступление в обход нее. Позже Москва сама сдалась бы им. Но они все-таки атаковали Москву, это стоило нам тяжелых потерь в живой силе и технике, рокового ослабления нашей боеспособности без достижения оперативного решающего успеха. Точно также будет и на этот раз с русскими в случае штурма Берлина. Я приказал 12-й армии, которая без дела стоит на Эльбе, развернуться и ускоренным маршем двигаться к Берлину. У нас здесь только одна задача: наносить русским как можно более сильный урон и при любых обстоятельствах до тех пор удерживать Берлин, пока Венк не будет здесь».

Генерал танковых войск Вальтер Венк должен был в последнюю неделю апреля спасти Берлин от русского штурма ударом с запада. Его армия была сформирована только в конце марта – начале апреля 1945 года. Венк свидетельствует:

«12-я армия только что была сформирована в эти дни в районе города Дессау, но те соединения и части, которые были выделены ей в качестве войск первого эшелона, были последними и самыми лучшими резервами Германии. Первоначально было предусмотрено сформировать десять дивизий, основу которых составляли боеспособные солдаты и офицеры. Личный состав и выпускники офицерских училищ, отличные унтер-офицеры, испытанные в боях фронтовые офицеры, кроме того, большое количество молодых людей, пришедших в армию из организаций Трудовой повинности. Задача, поставленная перед 12-й армией, сначала звучала так: сосредоточение севернее Гарца, то есть восточнее Эльбы, затем наступление на запад, чтобы освободить из Рурского котла окруженную там группу армий «Б» и закрыть разорванный Западный фронт.

Но очень скоро я убедился в том, что для выполнения этого задания сил моей армии совершенно недостаточно.

К тому же пришлось бросить в тяжелые бои с американцами на Эльбе все соединения еще до того, как было закончено их формирование, так как события слишком быстро сменяли друг друга. Ни в одном подразделении солдаты не имели возможности в ходе совместных учений привыкнуть друг к другу. Кроме того, две дивизии, предназначенные для 12-й армии, так никогда у нас и не появились. Или они вообще не были сформированы, или же оказались в других армиях. К тому же в армии не было ни одного танка, только штурмовые орудия. У нее почти не было зениток, а самолеты германских люфтваффе так никогда и не появились над ее районом боевых действий. <…>

Противник уже так далеко продвинулся с запада и занимал такие прочные позиции, что нельзя было и думать о том, чтобы задействовать мою армию в направлении Рурского котла. Поэтому сначала нам оставалось только мешать американцам и англичанам наступать на Берлин. Наши дивизии сосредоточились восточнее Эльбы в районе Цербст – Дессау – Биттерфельд – Виттенберг – Бельциг.

Вскоре американцы перестали наступать. Какое-то время нам доставляла много хлопот только их штурмовая авиация. Я понял, что они рассматривают Эльбу как демаркационную линию: очевидно, территорию восточнее реки они оставляли русским. А когда 16 апреля Красная армия перешла широким фронтом в наступление на Одере и явно наметился их двусторонний охват Берлина, я решил отвести от Эльбы основные силы 12-й армии и развернуть их фронтом на восток».

Гитлер послал генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля, начальника штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии, в штаб 12-й армии в Бельциг. Венк пишет:

«Он прибыл после полуночи. «Освободите Берлин, – потребовал он. – Разверните все имеющиеся у вас силы. Соединитесь с 9-й армией. Пробейтесь к Берлину и спасите фюрера. Его судьба – это судьба Германии. Вы, Венк, должны спасти Германию! Все в ваших руках!»

Кейтель приказал: «Удар должен осуществляться из района Тройенбритцен – Бельциг».

Я знал, что 9-я армия окружена. Она отступала от Одера и с 19 апреля пыталась пробиться на запад. У нее уже почти не осталось боеприпасов. Я вынужден был сказать Кейтелю, что, кроме того, его план был составлен с учетом дивизий, которые давно прекратили свое существование или еще не были даже сформированы. Я смог лишь заверить его в том, что в кратчайшие сроки передислоцирую свои дивизии на восток и затем перейду в наступление.

Прежде чем покинуть меня, а уже было около трех часов ночи, Кейтель заверил меня в том, что сейчас главное – продержаться и не раскисать, так как рано или поздно русские и американцы поссорятся.

В эти часы мне стало ясно, что этот человек, а вместе с ним и глава государства, которого он консультировал, давно уже не имели истинного представления о положении, сложившемся на данном этапе войны. После совещания со своим штабом я решил с этого момента идти своим путем».

«Идти своим путем», другими словами, – проигнорировать невыполнимый, бессмысленный приказ – решил еще один военачальник. Обергруппенфюрер СС Феликс Штайнер (Штейнер), который в апреле снова был переведен на Восточный фронт севернее Берлина, в ночь с 20 на 21 апреля получил из рейхсканцелярии следующий приказ:

«Единственная задача армейской группы Штайнера заключается в том, чтобы атакой с севера силами 4-й полицейской дивизии СС и как можно более сильными частями 5-й егерской дивизии и 25-й танковой дивизии, позиции которых должна занять 3-я дивизия морской пехоты, установить связь с находящимися под городом Вернойхен и юго-восточнее от него силами LVT танкового корпуса (дивизией СС «Нордланд», 18-й моторизованной дивизией, 20-й танковой дивизией, танковой дивизией «Мюнхеберг» и частями 9-й парашютной дивизии) и при любых обстоятельствах удерживать эту связь.

Отступление на запад всем частям категорически запрещено.

Те офицеры, которые безоговорочно не подчинятся этому приказу, подлежат аресту и расстрелу на месте.

Вы сами отвечаете головой за выполнение этого приказа.

От успешного выполнения этого задания зависит судьба столицы германского рейха.

Адольф Гитлер»

В своих мемуарах Штайнер дает такую оценку приказа Гитлера:

«Немногочисленных войсковых соединений и частей, имевшихся для выполнения этого приказа в моем распоряжении, едва хватало, чтобы прикрыть южный фланг германских войск, сражавшихся в Мекленбурге [то есть 3-й танковой армии]. Для наступления в сторону Берлина их было совершенно недостаточно.

Тем не менее теперешний начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал пехоты Кребс требовал наступать, и его в этом поддерживали все нижестоящие командные инстанции.

В насколько драматичном, настолько и тяжелом разговоре по пока еще действующей линии радиорелейной связи на дециметровых волнах Кребс проинформировал командующего «армейской группой Штайнера» о том, что теперь начнется решающая битва за Берлин под личным руководством Гитлера. Он сказал, что 12-я армия под командованием генерала Венка развернется на Эльбе и снимет осаду с Берлина с юго-запада. По его словам, 9-я армия под командованием генерала Буссе получила задание отходить к Берлину с востока и оттуда разорвать кольцо окружения. «А вы, – продолжал генерал Кребс, – будете наступать с севера на Шпандау и тем самым вскроете кольцо окружения вокруг Берлина с севера».

Мой ответ был следующим: «Мне же положение представляется совершенно другим. У Венка слишком мало дивизий, и ни одна из них не является полностью боеспособной. Буссе, насколько мне известно, сам попал в окружение, и ему придется очень постараться, чтобы прорвать кольцо окружения вокруг собственной армии. Если ему это удастся, то спастись смогут лишь жалкие остатки его армии. В настоящее время в моем распоряжении находятся всего лишь три дивизии. Этими силами организовать наступление невозможно, и оно не имеет смысла».

В этот момент разговор прервался».

В эти самые дни войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов добились решающего успеха в битве за Берлин. Армии и ударные группы на левом фланге 1-го Белорусского фронта уже подходили к восточным пригородам Берлина. Танковые соединения 1-го Украинского фронта продолжали наступление на северо-запад. Их целью являлись южные подъездные пути к Берлину. Поскольку оба фронта действовали в основном согласованно, то они добились успеха и на своих флангах, в частности, удалось осуществить окружение 9-й армии генерала Буссе в районе Губен – Мюлльрозе – Фюрстенвальде – Кёниге – Вустерхаузен – Люббен. В этой ситуации активизировался и третий советский маршал, Константин Рокоссовский. Его 2-й Белорусский фронт – три общевойсковые армии и несколько танковых и механизированных корпусов – готовился в ночь на 20 апреля форсировать Одер между городами Штеттин и Шведт.

«За пять часов до начала наступления во всех подразделениях и частях состоялись собрания, на которых было зачитано обращение военного совета фронта к солдатам, сержантам, офицерам и генералам. В нем, в частности, говорилось: «Родина ожидает от солдат Красной армии окончательной победы над фашистской Германией! Силы врага иссякают. Он уже не сможет долго оказывать сопротивления! Советские воины! Вас ожидает победа! Вперед для окончательного разгрома врага!»

Советские солдаты поклялись с честью выполнить приказ родины.

В ночь на 20 апреля бомбардировочная авиация подвергла массированной бомбардировке главную полосу обороны противника, а утром после артиллерийской подготовки, которая на отдельных участках фронта продолжалась от 45 до 60 минут, войска перешли в наступление.

65-я армия под командованием генерал-полковника П.И. Батова под прикрытием артиллерийского огня начала форсировать западный рукав Одера в 6.30 утра». (Восточный рукав Одера был преодолен 65, 70 и 49-й армиями 18 апреля, 19 апреля войска этих армий уничтожали войска противника в междуречье восточного и западного рукавов реки. – Ред.)

Батов свидетельствует:

«Через 36 минут после начала форсирования западного рукава Одера командир батальона 238-го полка донес по радио: «Ворвался в первую траншею, захватил пленных – четырех солдат и одного офицера». Обычно я лишь слушал радиопереговоры, не вмешиваясь в распоряжения командиров полков и дивизий. Контроль нужен, но опека мешает. Однако на этот раз я приказал в микрофон: «Пленных доставить ко мне».

Их привели часа через два. Допросили. Подтверждены данные о вражеских частях. Немецкий офицер заявил, что удар был внезапным: «Туман, много огня – и сразу бросок в наши траншеи».

С восходом солнца видимость улучшилась. Отчетливо слышался все более и более нарастающей силы ближний бой на западном берегу Одера. <…>

Войска 65-й армии к 8.30 захватили опорные пункты на плацдарме в три километра по фронту. К полудню были взяты высота 65,4 и предмостное береговое укрепление автострады. <…>

18-й корпус Н.Е. Чувакова к 8.30 форсировал западный рукав Одера силами четырех полков. Первая траншея захвачена, гвардейцы 37-й гвардейской дивизии движутся на Колбитцов после тяжелого рукопашного боя с 8-м полком СС в районе высоты 65,4. 15-й Сивашской дивизии сопутствует наибольший успех: два ее полка очистили от противника населенный пункт Шиллерсдорф на левом крыле армии и уже взяли с боем Ной-Розов. Но вскоре дивизия почувствовала возросшее сопротивление противника. Герой Советского Союза полковник А.П. Варюхин докладывал:

«Жмут проклятые собаки от Унтер-Шёнингена!»

«Соседа слева чувствуете?» – спросил я.

«Там же никого нет, товарищ командующий. Потому противник и подсекает меня во фланг и тыл. Отбиваем танки». <…>

«Помогу огнем… Держитесь крепче».

Едва были отданы необходимые распоряжения, позвонил командующий фронтом. Насколько помню, это было в 11.15. По голосу чувствовалось, что он озабочен.

– Как идут дела у вас? – поинтересовался Рокоссовский.

– Два корпуса пятью дивизиями первого эшелона форсировали западный рукав Одера и ведут бой за расширение плацдарма. Только что в центре овладели высотой 65,4.

– На главном направлении войска пока что успеха не имеют. Еду к вам.

Мы с Радецким встретили маршала у нашего наблюдательного пункта, в траншее. Прибыли также генерал-полковник авиации К.А. Вершинин, генерал-полковник артиллерии А. К. Сокольский, начальник инженерных войск фронта генерал-лейтенант Б.В. Благославов.

– Еще никогда не видел ничего подобного, – сказал Рокоссовский по пути к наблюдательному пункту. – Опоры моста не выдержали. Танк командира бригады утонул. Потери очень велики.

Русских, которые были уверены, что после прорыва войск Жукова и Конева боевой дух и боеспособность немецкой 3-й танковой армии тоже сломлены, ожидает неприятный сюрприз. Кроме 65-й армии, никому из войск Рокоссовского поначалу не удается закрепиться на западном берегу Одера. Батов вспоминает:

«К. К. Рокоссовский решил перенести главные усилия ударной группировки на направление действий нашей армии. Переправы были перегружены сверх всякого предела. Двое суток все переправочные средства армии использовались в интересах фронта. Здесь прошли соединения 70-й армии, танковые корпуса. <…>

20 апреля гитлеровцы предприняли 20 контратак. Наши стрелки бились с выдающейся стойкостью и мастерством. Только 47-й полк Сивашской дивизии, отражая атаку танков по шоссе у населенного пункта Ной – Розов, выпустил 200 трофейных фаустпатронов. Но не только это дало нам успех. Дело облегчалось еще и тем, что противник вводил резервы в бой с ходу и по частям. Помню, под утро [21 апреля], когда стихли контратаки на левом крыле, Гребенник сказал мне: «Если бы противник организовался и ударил кулаком, быть бы нам в воде».

Невольно вспомнился собственный горький опыт 1941 года, когда наши танковые соединения растаскивались для «латания дыр» в обороне. Теперь не мы, а немцы повторяли – точнее говоря, вынуждены были повторять! – эту ошибку. Кулака у них не получилось, а наскоки, при всем ожесточении и многочисленности волн контратак, ничего существенного не принесли».

3-я танковая армия под командованием генерала Хассо фон Мантейфеля сражалась с крайним ожесточением. Батов пишет: «21 апреля противник предпринял двадцать четыре контратаки силой более двух тысяч солдат и около 40 танков и самоходных орудий. 22 апреля он предпринял пятнадцать контратак группами по 100–300 солдат и более 40 танков. 23 апреля – восемь контратак силой от роты до батальона с двумя – четырьмя танками. 24 апреля – еще девять контратак».

О дальнейшем участии Рокоссовского в битве за Берлин пишет в своих мемуарах и Жуков: «Несколько дней спустя М.С. Малинин доложил мне, что из Ставки ему сообщили о том, что было отменено указание, данное Рокоссовскому, согласно которому 2-й Белорусский фронт для обхода Берлина должен был атаковать с севера. Между тем выяснилось, что его войска, которым предстояло форсировать чрезвычайно сложную речную систему Одера и сломить вражеское сопротивление, смогли бы продолжить свое наступление не ранее чем 23 апреля. Но основные силы 2-го Белорусского фронта смогли бы перейти в наступление не ранее 24 апреля, то есть к тому времени, когда в Берлине уже в самом разгаре были уличные бои и когда войска правого фланга 1-го Белорусского фронта уже обошли Берлин с севера и северо-запада».

В то время как вокруг Берлина шли тяжелые бои, Гитлер вдруг начал сомневаться в преданности армии и в исходе войны. Один из офицеров Генерального штаба, который не хотел, чтобы называлось его имя, рассказывает:

«Когда в ночь с 20 на 21 апреля я должен был докладывать Гитлеру о прорыве Советов под Коттбусом, который привел к развалу Восточного фронта и к окружению Берлина, я впервые оказался с ним наедине. Всего лишь за несколько часов до этого Гитлер наконец решил перенести в так называемую «Альпийскую крепость», в район южнее Берхтесгадена, свою ставку, Верховное главнокомандование вооруженных сил и генеральные штабы сухопутных войск и люфтваффе – за исключением более мелких рабочих штабов. Но эта «Альпийская крепость» существовала только на бумаге. За исключением сооружения нескольких зданий вспомогательных служб, ничего не было подготовлено для обороны этого «редута». Мне кажется сомнительным, что еще 20 апреля Гитлер собирался сам улететь туда, чтобы отсрочить свою кончину на несколько дней. Приказ о переезде привел лишь к тому, что в эту ночь все обитатели рейхсканцелярии, принимавшие участие в ежедневном совещании, были заняты упаковкой и отправкой своего многочисленного багажа. Даже стенограф не появился. Сначала пришлось звать секретаршу, чтобы записать мой доклад. Гитлер воспринял роковое известие спокойно, но в качестве объяснения успеха русских он нашел только одно слово: «предательство». То обстоятельство, что во время моего доклада не было ни одного свидетеля, придало мне храбрости, и я задал Гитлеру вопрос:

– Мой фюрер, вы так часто говорите о предательстве военного руководства и армии. Вы действительно считаете, что так много было предателей в наших рядах?

Гитлер посмотрел на меня почти с сочувствием, словно такой идиотский вопрос мог задать только глупец, и сказал:

«– Все неудачи на Востоке можно объяснить только предательством.

У меня сложилось впечатление, что Гитлер был абсолютно убежден в этом».

Штурмбаннфюрер СС Отто Гюнше, личный адъютант Гитлера, находился в первые часы 21 апреля в рейхсканцелярии.

«21 апреля Гитлера разбудили уже в половине десятого утра и сообщили, что русская артиллерия обстреливает Берлин. Через десять минут, даже не побрившись, Гитлер поспешил в приемную. <…> В приемной Гитлера ожидали Бургдорф [генерал и главный адъютант Гитлера, начальник отдела кадров германской армии], Шауб [шеф личных адъютантов Гитлера], Белов [полковник, адъютант от люфтваффе] и я.

– Что случилось? Откуда эта стрельба? – спросил он.

Бургдорф доложил, что центр Берлина обстреливается батареей русской тяжелой артиллерии, по всей видимости, с позиции северо-восточнее Цоссена. Гитлер побледнел.

– Неужели русские уже так близко? – вырвалось у него.

Генерал Карл Колл ер, начальник Генерального штаба люфтваффе, был поднят по тревоге. Гитлер говорил с ним по телефону:

– Вы знаете, что Берлин находится под артиллерийским обстрелом? Центр города.

– Нет.

– Вы не слышите этого?

– Нет! Я нахожусь в штабе люфтваффе в Вильдпарк-Вердер на окраине города.

Гитлер:

– В городе сильное беспокойство из-за обстрела дальнобойной артиллерией русских. Видимо, это батарея тяжелого калибра, установленная на железнодорожную платформу. Очевидно, у русских есть железнодорожный мост через Одер. Люфтваффе должны немедленно обнаружить эту батарею и уничтожить ее.

Я:

– У противника нет ни одного железнодорожного моста через Одер. Возможно, он смог захватить немецкую тяжелую батарею и повернул ее против нас. Но может быть, речь идет об орудиях среднего калибра русской действующей армии, которые уже могут доставать до центра города.

Начинаются долгие дебаты, есть ли у русских железнодорожный мост через Одер или нет и могут ли уже их орудия среднего калибра доставать до центра Берлина. <…> Гитлер настаивает на том, чтобы я немедленно обнаружил эту батарею и уничтожил ее.

Как он себе это представляет? Кто на этом огромном поле битвы вокруг Берлина и до самого Одера сможет быстро обнаружить батарею, о которой даже неизвестно, в какой стороне света она стоит. И тут мне в голову приходит отличная идея. Я звоню на дивизионный командный пункт зенитчиков, который находится в башне противовоздушной обороны на территории зоопарка. Высокая зенитная башня является отличным наблюдательным пунктом. На мой запрос они отвечают, что речь может идти только о калибре от 100 до 120 мм. Наблюдатели зенитчиков видели сегодня утром, как русская батарея, ведущая сейчас огонь по центру города, занимала огневую позицию в пригороде Берлина Марцан (ныне на восточной окраине Берлина. – Ред.). Расстояние до центра города составляет около двенадцати километров. Зенитный дивизион, дислоцированный на территории зоопарка, уже открыл огонь по этой батарее русских из своих сдвоенных 128-мм зениток. Одновременно он взял под обстрел исходные позиции русских танков в этом же районе.

Когда я изложил по телефону эти факты Гитлеру, он отнесся к моему сообщению с недоверием».

Маловероятным казался этот артиллерийский обстрел и многим жителям столицы рейха. Матиас Менцель пишет: «Это случилось в полдень. Взрыв на Унтер-ден-Линден был только началом. Взрыв без предупреждения, без самолетов, разрыв снаряда! Артиллерия ведет огонь по центру города. Это должно означать, что войска Сталина вплотную подошли к Берлину, по крайней мере к его окраинам. Вмиг поредевшая толпа в панике мечется по правительственному кварталу. Бегство под землю, под Вильгельмплац, от снарядов русской артиллерии – это последнее бегство нашего времени. Тот из них, кто еще раз выйдет на свет божий из-под земли, увидит солнце новой эры. <…>

Итак, одно несомненно: Берлин увидит Красную армию. Великая война XX столетия умрет, поперхнувшись Берлином. <…> Говорят, солдаты Сталина дошли до Тельтов-канала. Ближе к вечеру я еду на велосипеде в Лихтерфельде [на юге Берлина]. Это поездка вдоль линии фронта. Над головой с воем проносятся красные истребители, и раздается треск пулеметных очередей. Прохожих словно ветром сдувает с улиц. На улицах пригорода Берлина все чаще встречаются раненые с забинтованной головой или рукой, медленно бредущие куда-то. Вдоль домов, соблюдая дистанцию, движутся стрелковые цепи солдат: усталые, напряженные лица, у каждого за спиной автомат, а на поясе болтается несколько тяжелых гранат, они похожи на путешественников, которые бредут без цели, потеряв последнюю надежду».

Овен 21 апреля в своем дневнике пишет:

«Кажется, стена нашей обороны треснула. Вызывает сомнение, смогут ли берлинские вооруженные формирования, которые в последнее мгновение должны были закрыть образовавшуюся брешь, справиться с этой задачей. Создается впечатление, что решение о направлении их на фронт было принято слишком поздно. Хотя, возможно, оно запоздало всего лишь на несколько часов.

Сегодня в полдень на квартиру министра [Геббельса] явился майор Ленхофф, которого вчера бросили на фронт вместе с берлинским охранным полком. Он был в полном отчаянии, по его словам, весь его полк уничтожен».

Несмотря на напряженное положение, в этот день в рабочем кабинете Геббельса проходила обычная 11-часовая конференция. Это последняя конференция, в которой принимал участие Ганс Фриче, известный радиокомментатор Третьего рейха.

«Вся его речь состояла из обвинений в адрес старых офицеров и «реакции». Он обвинял их в измене. В измене, которую они якобы совершали в течение многих лет. Тогда, когда они еще в 1940 году отговорили Гитлера от высадки десанта в Англии; тогда, когда у них сдали нервы в России; тогда, когда до войны и во время войны выделяли слишком мало средств на вооружение; тогда, когда не смогли справиться с вторжением союзников и когда поддерживали те силы, которые проявили себя 20 июля 1944 года. Он не забывает упомянуть ни одно ошибочное решение, ни одно трагическое событие времен войны. Все перечисляется, все называется как доказательство «предательства», которое совершили старые офицеры и «реакция».

Все в моей душе восстает против этого мнения и против дешевых оправданий. Вопреки этикету таких конференций и вопреки своеобразию именно сегодняшнего собрания, во время одной из пауз в речи министра я заявляю: «Если даже где-то и имело место предательство, разве это не было многократно компенсировано верностью, самоотверженностью, мужеством и верой германского народа, который предоставил в распоряжение своего правительства больше доброй воли, чем какой-либо другой народ в прошлом?»

Моя реплика вызывает совершенно неожиданную реакцию. <…> Министр принимается энергично оправдывать свою политику и политику Гитлера. Но это уже не прежнее виртуозное, хладнокровное, расчетливое красноречие. Это приступ несдержанности, когда впервые ни с чем не сдерживаемой силой высказываются мысли, которые до сих пор всегда тщательно скрывались или даже оспаривались.

Вдруг звучит заявление, что германский народ оказался несостоятельным. На Востоке он бежит от врага, а на Западе мешает солдатам сражаться и встречает врага белыми флагами.

Обычно бледное лицо министра становится красным от гнева. Жилы набухают, а глаза наливаются кровью, когда он кричит, что германский народ заслужил ту судьбу, которая его теперь ожидает. И вдруг, успокаиваясь, он цинично заявляет, что германский народ сам выбрал такую судьбу! Во время референдума о выходе Германии из Лиги Наций он на свободных выборах высказался против политики покорности и выбрал политику расчетливого риска. И вот этот риск не оправдался.

Я вскакиваю со своего места. Я хочу перебить его. Хочу сказать, что он сам и Гитлер никогда не придавали тому референдуму значения выбора между миром и авантюрой. Что, наоборот, оба постоянно заверяли всех в том, что хотели лишь использовать мирные средства в борьбе Германии за свое существование.

Доктор Геббельс замечает мой порыв. Но он не дает мне сказать ни слова. Он тоже встает и продолжает говорить: «Да, возможно, для некоторых людей это сюрприз. Даже для моих сотрудников. Однако не предавайтесь иллюзиям. Я никого не принуждал быть моим сотрудником, точно так же, как мы не принуждали германский народ. Он сам уполномочил нас. Почему вы работали со мной?! Сейчас вам перережут шейку!»

Направившись к двери, он вдруг еще раз поворачивается и кричит: «Но если мы уйдем в отставку, тогда пусть содрогнется весь мир!»

Фриче покинул резиденцию Геббельса. Его сопровождал руководитель германского информационного агентства Альбрехт. Фриче вспоминал: «Неожиданно над нашими головами раздался шелест, и на другой стороне среди первых деревьев парка Тиргартен прогремел взрыв. Доктор Альбрехт подумал, что начался воздушный налет, и начал высматривать в небе вражеские самолеты. Но я знал, что это был артиллерийский снаряд. Он прилетел с Востока».

Глава 9

Берлин в кольце окружения

Швейцарец посещает столицу германского рейха непосредственно перед наступлением русских.

«За последние два месяца перед штурмом лицо Берлина снова сильно изменилось. Первые меры по организации обороны города, которые были предприняты еще в январе… носили, пожалуй, печать импровизации. Повсюду без разбору рыли траншеи, строили баррикады, призывали на военную службу необученных членов фольксштурма, в то время как с востока нескончаемым потоком шли войска и беженцы. Пока русские закреплялись на своих позициях на Одере и Нейсе и собирали живую силу и технику для наступления, в Берлине начали быстро готовиться к обороне города. Недели хаотичной деятельности сменились неделями планомерной работы. Вокруг Берлина выкопали противотанковые рвы, на въездах в город установили противотанковые заграждения и баррикады, а сам город, как и обширные пригороды, был усеян бетонированными боевыми позициями, пулеметными гнездами, стрелковыми ячейками и траншеями, а также подготовленными артиллерийскими позициями. Все эти укрепления были созданы упорным трудом жителей Берлина, населения других стран, угнанного на работу в Германию, а также солдат.

Улицы Берлина во многих местах перегорожены высокими кирпичными стенами. Огромные кучи битого кирпича и камней, которые в начале февраля должны были помочь остановить русских, превратились между тем в прочные баррикады. Трамвайные рельсы были извлечены из мостовой, разрезаны на куски, и эти куски были забиты вертикально в асфальт улиц. К ним были приварены части несущих конструкций из разрушенных при бомбежках домов. Пространство между двумя такими заграждениями заполнялось битым кирпичом и камнями. Часто поперек улицы устанавливались трамвайные вагоны, заполненные камнями. Тем не менее баррикады очень разные, так как они строятся из того материала, который можно найти поблизости. В полях и рощах в окрестностях Берлина можно видеть множество заграждений, построенных из вбитых в землю тонких кольев и стволов деревьев. Берлинцы не испытывают к подобным заграждениям особого доверия: остроумный народ придумал много крепких острот по их поводу.

Насколько различной является ценность этих заграждений с военной точки зрения, настолько велико их общее психологическое значение. У какой-то части населения они могут вызвать известное чувство безопасности, но, прежде всего, на их строительстве было задействовано столько рабочей силы, что у людей просто не оставалось времени на раздумья. <…> К началу русского наступления среди населения царил панический страх перед Красной армией. Но потом наступило время, когда страх перед бегством стал таким сильным, что многие люди приняли решение остаться. Они начали благосклонно выслушивать передаваемые из уст в уста сплетни о корректном поведении русских. Национал-социалистическая партия ответила на эти слухи распространением общих измышлений о совершаемых зверствах и одновременно приняла жесткие меры против всех скептиков. <…> За последнее время значительно выросло число дезертиров среди военных.

С тех пор среди населения царит совсем другое настроение: снова возрастает страх перед русскими войсками. Беженцы и солдаты, рассказам которых более или менее доверяют, все чаще рассказывают о депортациях и массовых изнасилованиях. Поскольку в основном предполагают, что в русской армии царит строгая дисциплина, то делается вывод, что за этими происшествиями стоит определенный план. Все это способствует бегству тех слоев населения, которые раньше считали, что смогут и при русских жить как прежде, после того как фронт уйдет дальше на запад. Во всяком случае, уехать из города могут только те люди, которые обладают известной свободой передвижения. А для тех, кто работает, уехать из Берлина очень трудно. Правда, при царящей в настоящее время безработице можно сравнительно легко расторгнуть трудовой договор, но тогда биржа труда обязана проверить, нельзя ли использовать уволенного в военных целях. Крепкие женщины направляются на земляные работы, а мужчины в возрасте до 65 лет призываются в фольксштурм. Затем нужно доказать, что в будущем месте проживания у вас есть пристанище, что очень трудно, так как повсеместно жилая площадь в среднем используется на 250 % (за 100 % принимается, когда на одного человека приходится одна комната).

Наряду с опасностью прихода русских бегству способствует и опасность голода. Люди надеются, что в зонах оккупации британских или американских войск им будет в меньшей степени грозить голодная смерть, чем в русской зоне. Уже сейчас можно сказать, что большая часть населения страдает от голода. Тяжелое положение с питанием находит, конечно, выражение и в росте цен на черном рынке. <…>

Те берлинцы, у которых нет возможности покинуть город, смирились с этим и демонстрируют безразличие и фатализм. <…> Не только на заводах отмечают постоянное снижение производительности труда. В ходе учений подразделений армии и фольксштурма, за которыми может наблюдать любой прохожий, создается впечатление о физической немощи участников. В руинах отрабатывается тактика уличного боя, а в Тиргартене – боя в лесу. В батальонах фольксштурма у многих нет ни военной формы, ни оружия. Бойцы ползают на местности и изображают пулеметный огонь, колотя палками по пустым консервным банкам. Зато все члены гитлерюгенда одеты в военную форму и гораздо лучше вооружены. Глядя на этих воинов, тоже замечаешь, что они плохо питаются и страдают от переутомления. Однако, когда вглядываешься в их лица, то создается впечатление, что эти дети чуть ли не родились уже в военной форме, видимо, они никогда не занимались как следует учебой в школе и с давних пор привыкли к военным командам.

С некоторых пор постоянно говорят о нелегальных молодежных организациях. Но кажется, что берлинская молодежь не преследует никаких политических целей, а просто пытается уклониться от давления со стороны властей. Часть молодых людей все еще живет дома, а другие прячутся в тайных убежищах, которых вполне достаточно в полуразрушенном городе. Они совершают ограбления и кражи со взломом, однако нельзя сказать, что они уже превратились в настоящее бедствие. Полиция почти бессильна, так как она вместе с фольксштурмом должна охранять военные объекты.

В Берлине все еще действуют кинотеатры, театры и концертные залы, в которых, правда, разрешается давать только совсем короткие представления. Все школы в Берлине закрыты, зато занятия в институтах продолжаются, хотя и во временных помещениях. Почти все церкви Берлина разрушены, однако богослужения проводятся в квартирах.

Несмотря на многочисленные налеты вражеской авиации, транспортное сообщение все еще функционирует в Берлине на удивление хорошо. Особенно хорошо работает городская железная дорога, да и метро, которое сильно пострадало во время дневных авианалетов в ноябре, но с тех пор было почти полностью восстановлено. Наибольшим сокращениям подверглись трамвайные и автобусные маршруты. Грузовые перевозки в городе частично взяли на себя трамваи. Берлинцы горько шутят, что городская железная дорога, очевидно, будет работать до самого конца войны и что тогда на ее поездах можно будет проехать с Восточного фронта на Западный».

И Ганс Фриче описывал положение в Берлине без особых иллюзий:

«Когда ранним утром 18 апреля Берлин проснулся, постепенно распространился слух о наступлении русских под Кюстрином, которое началось 16 апреля после ураганного артиллерийского огня, но было отбито, однако после повторных попыток в последующие дни увенчалось некоторым успехом, и русским войскам удалось незначительно вклиниться в наши позиции. За последние недели такие атаки происходили нередко. С возрастающим беспокойством все следили, не перерастут ли они в ожидаемое крупномасштабное наступление. Когда в полдень стало известно, что русские достигли высот напротив Кюстрина [Зеловские высоты] и что бои разгорелись также под Франкфуртом-на-Одере, в Лаузице и Силезии, все было ясно. Вечером каждый берлинец знал: час приговора пробил! <…>

Уже в этот же день 18 апреля прошел слух о выводе некоторых воинских частей из Берлина. Не только батальоны фольксштурма, но и подразделения вермахта были отправлены на фронт на поездах городской и пригородной железной дороги. В этот день в противотанковых заграждениях на окраинах города были оставлены лишь узкие проходы, и начался строгий контроль всех транспортных средств. Он явился результатом тех первых боевых сводок с близкого фронта, в которых сообщалось о русских офицерах, переодетых в немецкую форму, и о доверчиво принятых поддельных приказах. Неожиданно 19 апреля опустели все с таким трудом подготовленные за счет фронта на Одере оборонительные позиции, стрелковые ячейки и пулеметные гнезда у мостов и на дорогах, выходящих из города. Были поспешно вывезены даже немоторизованные зенитные орудия, которые направили на самые опасные участка фронта на Одере.

В этот четверг в полдень доктор Геббельс объявил своим сотрудникам, что оборона Берлина будет организована не на окраинах города, а на Одере и что поэтому он дал свое согласие на то, чтобы все находившиеся в Берлине воинские части были направлены на участки фронта, находящиеся под угрозой. <…>

Зато прекратились массированные бомбардировки города западными союзниками. Происходили лишь редкие беспокоящие налеты, а бомбардировки русской авиации воспринимались берлинскими ветеранами пассивной противовоздушной обороны не совсем серьезно.

Да, сирены перестали даже подавать сигналы воздушной тревоги, хотя каждый час днем и ночью где-нибудь над обширной территорией города падали бомбы или велся обстрел из бортовых пушек самолетов. Зато теперь сирены получили другое задание: они все чаще подавали непрерывный сигнал, который означал танковую тревогу.

Сначала эту танковую тревогу подавали с целью тренировки. Но потом она нередко подавалась по ошибке. <…> Поэтому со временем этот непрерывный сигнал, некогда вызывавший нервное потрясение, перестал пугать жителей Берлина. Однако теперь он вновь приобрел свое первоначальное, грозное значение.

В четверг, 19 апреля, в тихих сельских пригородах на востоке и севере Берлина снова раздались непрерывные воющие сигналы: приближаются вражеские танки!

В этих пригородах проживали маленькие люди, рабочие и крестьяне. Они видели, сколько страданий пришлось на долю бредущих по дорогам беженцев, поэтому многие из них решили: мы остаемся! Они чувствовали приближение штурма, но продолжали цепляться за свой родной дом. К тому же это были всего лишь одиночные танки, о появлении которых сообщалось где-то под Эберсвальде, далеко за пригородными поселками Бад-Заров и Мюнхеберг. Воочию их никто не видел. <…>

Маленькие люди на восточных и северных окраинах Берлина хотели остаться. Несколько владельцев вилл уже давно уехали. Куда-то на запад. Остальные наслаждались неожиданно мирным сегодня и мечтали о том, что будет послезавтра, полагаясь на волю Господа. На то, что ожидает их завтра, все закрывали глаза.

В этот четверг [19 апреля] ближе к вечеру я поехал в радиостудию, находящуюся в западной части Берлина на улице, которая переходила в шоссе, ведущее в Гамбург. В течение последних недель там можно было видеть сплошной поток машин вермахта, полиции, СС, организации Тодта и Трудовой повинности. Берлинцы, которые вынуждены были остаться, смотрели вслед этим колоннам с чувством горечи. И вот сегодня я увидел всего лишь несколько машин, направлявшихся в сторону Гамбурга».

Не известная вплоть до сегодняшнего дня берлинка, переведенный на многие языки дневник которой впервые был опубликован в 1959 году, начала свою хронику 20 апреля в 16.00:

«Да, вот война докатилась и до Берлина. То, что еще вчера было отдаленным рокотом, сегодня превратилось в постоянный барабанный бой. Ты уже буквально дышишь орудийным грохотом. Ухо глохнет, оно различает только выстрелы пушек самого крупного калибра. Уже давно невозможно определить направление, откуда стреляют. Мы живем внутри кольца из орудийных стволов, которое сужается с каждым часом.

Иногда наступают часы тревожной тишины. Тогда неожиданно бросаются в глаза приметы весны. Над почерневшими от копоти руинами городского квартала весенний ветерок разносит запах цветущей сирени из покинутых садов и палисадников. Искалеченный взрывом куст акации перед кинотеатром утопает в буйной зелени. В промежутках между сигналами тревоги владельцы небольших земельных участков с домиком умудряются делать грядки, и рядом с беседками на Берлинерштрассе видна свежевскопанная земля. И только птицы не доверяют этому апрелю: на нашем кровельном лотке не видно ни одного воробья.

Около трех часов дня к газетному киоску подъехал на велосипеде разносчик газет. Его уже с нетерпением поджидало более двух дюжин берлинцев. В мгновение ока он исчез среди леса рук с зажатыми в них десятипфенниговыми монетами. Посланная портье Герда ухитрилась раздобыть целую пачку «Ночных новостей» и оставила один экземпляр мне. Это уже не обычная газета, а скорее экстренный выпуск с текстом на обеих сторонах, она еще влажная. На ходу я сначала быстро просматриваю сводку вермахта. Новые названия населенных пунктов: Мюнхеберг, Зелов, Буххольц. Звучат очень знакомо, родные бранденбургские места. Бросаю беглый взгляд на Западный фронт. Какое нам теперь дело до него? Наша судьба накатывается с Востока, и она изменит наш климат так же, как когда-то это сделал ледниковый период. Почему? Каким образом? Бесполезные вопросы, на которые нет ответов, доставляют только лишние мучения. Я хочу жить лишь сегодняшним днем, решать только самые насущные задачи.

Вокруг газетного киоска повсюду группы людей, землистые, встревоженные лица, невнятный говор:

– Нет, кто бы мог себе такое представить.

– У каждого ведь еще теплилась надежда.

– От нас ничего не зависит, ведь мы маленькие люди.

И в адрес Западной Германии:

– Им хорошо. У них уже все самое страшное позади.

Уже никто больше не произносит слово «русские». Оно никак не хочет срываться с языка. <…>

Сегодня утром у булочника велись разговоры: «Когда они придут, то заберут из домов все съестные припасы. Они ничего нам не оставят. Они договорились, что немцы должны сначала восемь недель голодать. В Силезии жители уже бродят по лесам и выкапывают корешки. Старики питаются травой, как животные».

Таков vox populi – глас народа. Никто ничего не знает. На лестнице не лежит больше «Фёлькишер беобахтер». Фрау Вайрс уже не приходит ко мне и не зачитывает за завтраком жирные заголовки статей об изнасиловании: «Изнасилована семидесятилетняя старуха. Монашка изнасилована двадцать четыре раза». (Кто это считал?) Таковы газетные сенсации. Было ли их целью побудить берлинских мужчин защитить и уберечь нас, женщин? Смешно. В действительности такие статьи способствовали лишь тому, что новые тысячи беспомощных женщин и детей устремлялись на городские улицы, переходящие в шоссе, ведущие на запад, где они погибали с голоду или под пулями штурмовиков, проносящихся на бреющем полете над их головами».

Норвежский журналист Тео Финдаль, который в качестве представителя газеты «Афтенпостен», выходящей в

Осло, находился в Берлине, также стал свидетелем первого дня осады Берлина. Он сообщал:

«Когда я вчера в половине первого отправился на ту сторону в отель «Адлон», снаряды русской артиллерии начали со страшным грохотом взрываться в самом начале улицы Унтер-ден-Линден. Немногие посетители остались в обеденном зале ресторана только потому, что официанты были готовы разливать вино без ограничений, а так уже давно действует правило: один бокал на человека. Ну конечно, пусть лучше дорогие гости заплатят за вино, чем все задаром отдать русским. Александерплац и весь центр города уже находятся под обстрелом русской артиллерии. Дрожат стены домов, звенят оконные стекла, люди убегают с улиц, как при воздушном налете. С восточных окраин города к центру устремляются толпы беженцев. <…>

В два часа Геббельс истерично кричит по радио, что все солдаты и фольксштурм, которые должны защищать столицу германского рейха, уже заняли предписанные им позиции и готовы начать сражаться, как только покажутся русские танки и пехота. Заводская охрана должна позаботиться о внешней и внутренней безопасности на предприятиях, провокаторов или враждебно настроенных иностранцев следует немедленно арестовать или «обезвредить»! О каких-либо враждебных выступлениях, пусть даже со стороны одного человека, речь не идет. «Каждый дом, на котором вывесят белый флаг, – это бацилла чумы, – кричит маленький доктор, – и его ждет то обращение, которого он заслуживает». Настоятельное требование момента заключается в том, что следует сражаться до последней возможности.

Геббельс уже давно охрип от постоянного крика. Он уже не владеет аудиторией так, как раньше, и среди иностранных журналистов в Берлине бытует мнение, что до решающей битвы за германскую столицу дело не дойдет. Баррикады, сооруженные из булыжников и всякого металлического хлама, ржавых автомобилей и дырявых ванн, не внушают доверия, и мы не можем себе представить, что они станут серьезным препятствием для тяжелых танков Сталина. (Было много и очень серьезных оборонительных сооружений. – Ред.) Через два, три дня все закончится, говорим мы. От самых различных источников все мы уже слышали, что фольксштурм не будет сражаться и что коммунисты, конечно, будут приветствовать русских как освободителей. И только некоторые качают своими умными головами и говорят, что неистовство Красной армии вызовет у немцев отчаяние, так что жар самой битвы разожжет гигантский пожар. <…>

В пресс-клубе на Лейпцигерплац полнейший развал. В рабочих кабинетах царит хаос из бумаг, битого стекла, стульев и столов, одним словом, ужасный беспорядок. И все это покрыто толстым слоем известковой пыли. Никакой охраны на входе. Никакой цензуры. Все разваливается. Создается впечатление, что все пресс-службы в Берлине прекратили свою деятельность. <…> Уже сейчас [21 апреля] нужно говорить о Берлине как об осажденном городе: насколько мы знаем, русские взяли под свой контроль все важнейшие магистрали, ведущие из города. Каким-то чудом проходят телефонные звонки из Стокгольма и Копенгагена, и отдельные счастливчики имеют возможность послать домой сенсационные телеграммы – никто не беспокоится о цензуре, ведь все разваливается. Слушайте, слушайте, говорят они в конце разговора, слушайте канонаду в Берлине! Мы слышим, мы слышим, отвечают взволнованные голоса из Стокгольма и Копенгагена».

С военной точки зрения у крепости Берлин мало шансов долго противостоять Красной армии, этому грозному противнику, имеющему подавляющее преимущество в живой силе и технике.

«Число и сила формирований, оборонявших в эти апрельские дни столицу германского рейха, когда моторизованные соединения советских маршалов Рокоссовского, Жукова и Конева с каждым часом приближались к Берлину, были настолько незначительными, что это даже трудно себе представить. Наряду с местными артиллерийскими и зенитными частями оборона города включала в себя дежурные подразделения, личный состав военных училищ, части ландесшютце, подразделения заводской и почтовой охраны, временно сформированные батальоны истребителей танков, подразделения войск СС и общих СС, а также боевые отряды фольксштурма и гитлерюгенда.

Берлинский оборонительный район был разделен на восемь секторов, обозначенных буквами от «А» до «Н».

Каждый сектор подчинялся коменданту сектора с полномочиями командира дивизии. Вдоль окраин столицы рейха проходила первая оборонительная линия. За ней, на несколько километров в глубь города, оборону дополнял второй оборонительный рубеж. Внутри города кольцевая городская железная дорога была определена как следующая оборонительная зона. За ней следовало так называемое «внутреннее оборонительное кольцо», границами которого служили Ландвер-канал и Шпре. Сектор Вильгельмштрассе – рейхсканцелярия получил название «Цитадель».

Несомненно, основу обороны составляла артиллерия. Она состояла из легких и тяжелых батарей, которые были объединены в слабые полки. В отдельных секторах артиллерию использовали в основном в составе артиллерийских полков. Почти все орудия были иностранного производства, а следовательно, и запас боеприпасов был ограничен. К тому же артиллерия была почти неподвижна, так как в полках не было даже ни одного тягача.

Гораздо лучше обстояли дела с противовоздушной обороной. 1-я Берлинская зенитная дивизия под командованием генерал-майора Отто фон Зюдова уже много лет входила в систему противовоздушной обороны города. Она хорошо зарекомендовала себя в бесчисленных сражениях с армадами бомбардировщиков союзников. Дивизия состояла из четырех зенитных полков, на вооружении которых имелись зенитные орудия калибра от 20 до 128 мм. Основу их ударной мощи составляли три огромные бетонные башни противовоздушной обороны: «Цообункер» в Тиргартене, «Фридрихсхайн» и «Гумбольдтхайн», которые защищали от вражеских самолетов прежде всего центр города с правительственным кварталом.

Эти бетонные башни использовались как огневые позиции зенитной артиллерии, так и как огромные бункеры для населения, поскольку кроме собственного гарнизона в них могли укрыться еще до 40 тысяч человек. Зенитные башни располагали автономными системами электропитания и водоснабжения, в них также имелся достаточный запас боеприпасов и продовольствия. Вооружение башен было различным. Например, башня «Цообункер» имела на вооружении четыре спаренных зенитных орудия калибра 128 мм и двенадцать 20-мм зениток. Они могли использоваться как для отражения воздушных налетов, так и в наземных боях.

Пехотные части защитников Берлина не отличались ни хорошим вооружением, ни высокой боевой подготовкой. Фольксштурм и гитлерюгенд представляли собой основные силы местной самообороны. Их нельзя было рассматривать в качестве боевых частей. Скорее их можно было сравнить с полувоенными отрядами народного ополчения. В фольксштурме были представлены все возрастные группы – от 16-летних юношей до 60-летних стариков. Но чаще всего основную массу подразделений фольксштурма составляли пожилые люди. Как правило, партия назначала командиров подразделений из своих рядов.

И только бригада войск СС под командованием бригадефюрера СС Монке, которая осуществляла командную власть в центре города, была хорошо оснащена и отличалась высоким боевым духом.

Обеспечение боеприпасами защитников города было с самого начала недостаточным. Имевшиеся три крупных склада боеприпасов, которые находились на окраинах Берлина, уже 20 апреля попали в руки наступавших красноармейцев. Правда, имелся еще один небольшой склад в центре города, но там хранились главным образом трофейные боеприпасы, в первую очередь русские патроны калибра 7,62 мм. Снабжение по воздуху вряд ли могло компенсировать нехватку боеприпасов в случае долгой осады.

Положение с обеспечением горючим защитников города также было скверным. Поэтому для перевозки боеприпасов и прочих грузов приходилось использовать упряжки лошадей. Передислокация моторизованных армейских подразделений осложнялась с каждым днем, и в конце концов она стала проводиться только после получения особого разрешения вышестоящих командных инстанций.

И напротив, обеспечение продуктами питания воинских подразделений, а частично и гражданского населения, было вполне удовлетворительным, за исключением нехватки продуктов в некоторых районах города».

Какова же была численность сил, брошенных на оборону Берлина? В 1967 году русские военные источники назвали конкретные цифры: «В то время, когда советские войска прорывали оборону на Одере и Нейсе, фашисты предприняли все необходимые меры, чтобы укрепить Берлин и усилить берлинский гарнизон. <…> В городе были сформированы новые батальоны фольксштурма. 22 апреля из гражданских и военных тюрем были выпущены все заключенные, которых тоже привлекли к обороне города. Кроме двухсот батальонов фольксштурма в Берлине находилось около 80 тысяч солдат из отступавших частей и 32 тысячи полицейских. К этому времени общая численность войск в Берлине превышала 300 тысяч человек».

Эрих Куби, который в 1965 году опубликовал свою книгу «Русские в Берлине», приходит к следующему результату: «Когда он [генерал Рейман, первый военный комендант Берлина] 7 марта принял свой пост, то оценил численность своих войск в 125 тысяч человек. В действительности по сигналу тревоги могли собраться не более 94 тысяч человек, из них 60 тысяч составляли члены фольксштурма. Но фольксштурму военный комендант мог отдавать только тактические приказы, в остальном этот «последний резерв» подчинялся гражданским органам власти [Геббельсу]». (В начале марта, за месяц с лишним до начала советского наступления, цифры были такими, но позже оборона города, естественно, усиливалась, как и численность защитников. – Ред.)

Более точные цифры называет журнал «Шпигель» в своей документальной серии статей о Берлине: «Понедельник, 23 апреля 1945 года. <…> В бункере фюрера под рейхсканцелярией недалеко от Потсдамерплац Адольф Гитлер назначает генерала артиллерии Гельмута Вейдлинга комендантом Берлинского оборонительного района. Со своими наскоро сформированными подразделениями, состоящими из 44 630 солдат, 42 531 бойца фольксштурма, 3532 членов гитлерюгенда, «Трудовой повинности» и организации Тодта, генерал должен устоять перед напором двух с половиной миллионов советских солдат. При этом только у каждого второго защитника Берлина имелось в руках оружие».

Генерал-полковник Хейнрици приветствовал решение, согласно которому его группа армий «Висла» с самого начала освобождалась от обязанности вести оборонительные бои в Берлине. Он с возмущением отказывается исполнять изданную 19 марта директиву фюрера о «выжженной земле», в которой предписывалось разрушение всех жизненно важных объектов в тех областях, которые могли оказаться в руках противника. Как следствие такого смелого решения генерал-полковник запретил своим войскам повиноваться гитлеровскому приказу «Нерон». Еще до битвы на Одере Хейнрици решил, что в случае, если Красная армия прорвет фронт его группы армий «Висла», он отведет свои войска не к Берлину, а в район Мекленбурга, чтобы не подвергать мирное население Берлина опасности уличных боев в центре города. Этот прорыв произошел 21 апреля. Хейнрици был готов в любом случае выполнить свой план и отвести группу армий «Висла», прежде всего 9-ю армию, южнее и западнее Берлина, а также создать севернее Берлина оборонительный рубеж между Одером и Эльбой. В этот день он в течение нескольких часов пытался уговорить генерала Кребса дать разрешение на отвод от Одера тех частей 9-й армии, которые удерживали свои позиции на берегу реки с 16 апреля, хотя справа и слева от них уже давно не было сплошного германского фронта. 21 апреля в 14.55 генерал-полковнику Хейнрици по радио был передан «основополагающий приказ» фюрера:

«Критическое положение, сложившееся вокруг столицы рейха, может быть исправлено только исключительной решительностью и стойкостью командования и личного состава войск. Успешные контратаки на северном фланге группы армий «Центр» должны привести к скорому урегулированию положения под Шпрембергом. Для этого, безусловно, необходимо снова отбить у противника важнейшие позиции вокруг Коттбуса и любой ценой удержать их.

В остальном необходимо вести боевые действия следующим образом:

9-я армия уплотняет свой заградительный фронт от Кёнигс-Вустерхаузена до Коттбуса и, максимально сконцентрировав свои силы, организует отсюда постоянные контратаки против растянутого фланга противника, атакующего наш фронт южнее Берлина. Армия удерживает прежнюю полосу фронта от Коттбуса до Фюрстенберга и выпрямляет свой северный фланг по линии Фюрстенберг – Мюлльрозе – Фюрстенвальде, чтобы высвободить мобильные силы и закрыть брешь юго-восточнее озера Гросер-Мюггельзе (ныне в черте Берлина на востоке города. – Ред.).

Армейская группа Штайнера должна энергично продолжать свое контрнаступление. Его целью должно являться восстановление оборонительного рубежа по ходу автомагистрали.

3-я танковая армия должна ликвидировать последние плацдармы противника на западном берегу Одера и высвободить силы, которые необходимо предоставить для нанесения контрудара в южном направлении на правом фланге армии.

Берлинский оборонительный район вместе со всем своим штабом переходит в подчинение полковника Кетера [после генерала Реймана уже второй военный комендант Берлина]; полковник Кетер подчиняется непосредственно фюреру.

Генерал-лейтенант Рейман вместе с временно сформированным штабом должен заниматься исключительно организацией обороны на южном фронте Берлина. Для выполнения этого задания он остается в подчинении группы армий «Висла». Как только в Берлинский укрепленный район будут направлены более крупные тактические соединения, нужно таким образом подготовить подчиненность, чтобы прежние тактические службы приняли на себя командование определенными секторами обороны Берлина».

22 апреля Гитлер принял окончательное решение остаться в Берлине, где он, по его словам, собрался принять на себя командование обороной Берлина. Некоторые из его сотрудников тщетно пытались уговорить его покинуть город. И «самый свежеиспеченный» генерал-фельдмаршал Гитлера Фердинанд Шёрнер (это воинское звание было присвоено ему 7 (5. – Ред.) апреля 1945 года), командующий располагающей еще значительными силами группой армий «Центр», потерпел неудачу при повторной попытке лично вывезти фюрера из Берлина в протекторат (Чехия и Моравия). В своем письме от 23 апреля он предпринял последнюю попытку переубедить Гитлера:

«Мой фюрер!

В продолжение нашей ночной беседы позвольте мне в качестве вашего фельдмаршала от имени всех храбрых солдат, которые сражаются за вас, и от имени всех бойцов, отдавших за вас свою жизнь, просить вас, мой фюpep, учитывая всю серьезность момента, немедленно покинуть Берлин и принять на себя руководство рейхом и вермахтом с южного театра военных действий.

Только вы, мой фюрер, являетесь гарантом дальнейшего сохранения рейха. Только вам безоговорочно подчиняется каждый немец, весь германский вермахт. Только вы, мой фюрер, представляете Германию, даже для любого вражеского государства. Вместе с вами падет и Германия.

Миллионы немцев ждут того момента, когда они вместе с вами, мой фюрер, смогут снова восстановить рейх. Ничего не потеряно, все еще можно спасти, но только лишь вместе с вами. Таково наше солдатское и национал-социалистическое убеждение.

Я повторяю свою просьбу от имени всех храбрецов, которые прекрасно понимают ваши сомнения насчет оставления Берлина.

Хайль, мой фюрер!

Шёрнер, генерал-фельдмаршал»

Шёрнер получил от Гитлера радиограмму:

«Я остаюсь в Берлине, чтобы с честью исполнить свой долг и принять участие в решающей битве Германии и подать всем остальным хороший пример. Я думаю, что тем самым окажу Германии наилучшую услугу.

В остальном нужно сделать все, чтобы выиграть битву за Берлин. И при этом вы можете оказать решающую помощь, если постараетесь как можно раньше начать наступление на север.

С сердечным дружеским приветом Ваш Адольф Гитлер»

И в разговоре с руководителем немецкой молодежи Артуром Аксманом Гитлер подтвердил свое решение не покидать Берлин:

«23 апреля у меня состоялся короткий разговор с Гитлером в его бункере. При этом я заверил его, что наши боевые группы готовы сопровождать его, если ему придется отправиться на юг Германии, в Оберзальцберг. Но Гитлер лишь покачал головой. По его словам, он хотел остаться в Берлине. Он сказал, что если русские возьмут столицу, то он застрелится.

«Конечно, я бы хотел пасть в бою на улицах города, – сказал он, – но я уже не могу больше сражаться. Вести переговоры с врагом я тоже не могу. Моя личность мешает всем. Когда я буду мертв, это смогут сделать другие, например, Геринг».

В тот же день берлинцам был объявлен приказ имперского комиссара обороны Геббельса:

«Город Берлин будет защищаться до последнего человека.

Сражайтесь с фанатичным ожесточением за ваших жен, детей и матерей!

Мы устоим в борьбе.

Крупномасштабное наступление большевиков на столицу рейха в полном разгаре. Несмотря на тяжелейшие потери, которые им нанесли наши героические дивизии и батальоны фольксштурма на Одере, несмотря на самоотверженную борьбу всех бойцов, не удалось помешать тому, что враг продолжил наступление и в некоторых местах достиг внешнего кольца обороны столицы. Наш родной город Берлин стал фронтовым городом. Все солдаты и бойцы фольксштурма, направленные на защиту столицы рейха, должны занять предназначенные им позиции и тотчас вступить в бой, как только покажутся советские войска или танки. Военные заводы, учреждения и предприятия по обслуживанию населения, а также административный аппарат, отвечающий за управление столицей, продолжают работать.

Заводская охрана несет ответственность за внутреннюю и внешнюю безопасность предприятий. Провокаторов и враждебно настроенных иностранцев следует немедленно арестовывать или, что еще лучше, обезвреживать. Если провокаторы или преступные элементы попытаются путем вывешивания белых флагов или своим трусливым поведением подстрекать готовое к защите родного города население к беспорядкам и постараются парализовать его сопротивление, то в этом случае против них надо применять самые решительные меры. Каждый берлинец сам отвечает за свой дом и за свою квартиру. Дома и квартиры, которые вывешивают белые флаги, не имеют больше права на защиту со стороны организаций взаимопомощи, и к ним будет проявлено соответствующее отношение.

Жители таких домов должны привлекаться к ответственности. Местный представитель партии обязан неусыпно следить за этим и действовать соответствующим образом. Такие дома являются болезнетворными бациллами на теле нашего города, поэтому беспощадная борьба с ними является настоятельным требованием момента. Берлин подготовился к штурму большевиков. Мы готовы при любых обстоятельствах сражаться фанатично, упорно и решительно и будем защищаться с величайшей самоотверженностью.

Сейчас необходимо соблюдать железную дисциплину, демонстрировать максимальную уверенность в своих силах и без колебания подчиняться приказам людей, которым поручена оборона города. Сегодня имеет силу только один лозунг: ожесточенное и фанатичное сопротивление в любой точке города! Будьте бдительны! Не обращайте внимания на посулы или угрозы врагов! Защищайте с величайшей самоотверженностью жизни ваших жен, матерей и детей, а тем самым и существование рейха. <…>

Крепите единство! Боритесь со слухами! Вся нация смотрит на вас, на защитников Берлина, и доверяет вам и вашему безусловному исполнению долга. Войска и техника большевиков атакуют пригороды Берлина. Если уж мы смогли пережить бомбы англоамериканцев, то не испугаемся и разрывов русских снарядов. <…>

Так сражайтесь же за ваш город! Сражайтесь с небывалым ожесточением за своих жен и детей, за своих матерей и родителей. Вы отдаете жизнь за хорошее дело. Все, что казалось жизненно важным до нас, и все поколения, которые придут после нас, все это вы защищаете своим оружием. Будьте упорными и отважными. Будьте ловкими и хитроумными. Ваш гауляйтер с вами. Он заявляет, что, разумеется, останется с вами до конца вместе со всеми своими сотрудниками. Его жена и его дети тоже здесь. Он, который когда-то завоевал этот город, имея всего лишь двести бойцов, задействует для обороны столицы рейха все имеющиеся у него средства. Битва за Берлин должна стать для Германии предвестником решительного вступления в бой всей нации. Столица не должна ни в коем случае попасть в руки большевиков. Свобода народа и царство социальной справедливости будут наградой за вашу борьбу!»

В эти дни многократно сменялись военные коменданты Берлина. После генерал-лейтенанта Реймана (с 7 марта по 21 апреля) и полковника Кетера (с 22 по 23 апреля) Гитлер искал и, наконец, нашел нового коменданта: генерала артиллерии Гельмута Вейдлинга, командира LVT танкового корпуса, который вплоть до 22 апреля сражался против войск Жукова в составе 9-й армии. Войска Вейдлинга, три дивизии, понесшие большие потери в предыдущих боях и насчитывающие от 13 тысяч до 15 тысяч человек, находились 23 апреля на восточных окраинах Берлина, занимая рубеж Бисдорф – Карлсхорст – Шёневайде – Адлерсхоф– Каролиненхоф. В своих мемуарах, написанных в русском плену, Вейдлинг подробно рассказывает о своей роли при обороне Берлина:

«В последние дни у нас не было никакой связи с 9-й армией, поэтому я направил в штаб армии в качестве офицера связи генерала Фойгтсбергера, командира полностью разгромленной дивизии «Берлин», которая за несколько дней до этого была подчинена мне в качестве правофланговой дивизии корпуса. Генерал Фойгтсбергер вернулся 23 апреля и сообщил мне, что фюрер отдал приказ расстрелять меня, так как я якобы перевел командный пункт корпуса в Дёбериц (западнее Берлина), и что вчера [22 апреля] в Дёбериц был послан какой-то генерал, чтобы арестовать меня.

По моему мнению, речь могла идти только о непроверенном слухе или о недоразумении, поэтому я очень хотел как можно быстрее прояснить этот вопрос. Я никогда раньше не думал и не собирался переносить командный пункт в район западнее Берлина.

Около 18.00 я прибыл вместе со своим начальником оперативного отдела в рейхсканцелярию. Вход в подземный город, где жили и работали сотни людей, находился на улице Фоссштрассе. Один контрольный пункт следовал за другим. Подавленный всем тем, что я увидел, пройдя длинным коридором, который показался мне бесконечным, я наконец оказался в так называемом бункере адъютантов.

Генералы Кребс и Бургдорф встретили меня очень холодно и сдержанно. Я сразу спросил, что, собственно говоря, происходит и почему меня должны расстрелять. Опираясь на ход событий предыдущих дней, я смог точно и однозначно доказать, что часто мой командный пункт находился всего в одном или двух километрах от передовой.

<…> Оба генерала вынуждены были признать, что очевидно произошло досадное недоразумение. Они стали гораздо любезнее и согласились немедленно прояснить мое дело у фюрера. <…>

Кребс и Бургдорф быстро провели меня в кабинет фюрера. За столом, заваленным картами, сидел фюрер германского рейха. При моем появлении он повернул голову. Я увидел одутловатое лицо с лихорадочно блестевшими глазами. Фюрер попытался встать. При этом, к моему ужасу, я заметил, что его руки и одна из его ног непрерывно дрожали. С большим трудом ему все-таки удалось приподняться. С кривой улыбкой фюрер подал мне руку и спросил едва слышным голосом, не встречал ли он меня раньше. Когда я ответил ему, что год тому назад, 13 апреля 1944 года, в Оберзальцберге принимал из его рук дубовые листья к Рыцарскому кресту, он сказал: «Я помню ваше имя, но никак не могу вспомнить ваше лицо». Лицо фюрера походило на улыбающуюся маску. После этого он с большим трудом снова опустился в свое кресло. Даже когда он сидел, его левая нога находилась в непрерывном движении, а колено двигалось, как маятник часов, только немного быстрее.

Генерал Кребс предложил мне доложить о положении LYI танкового корпуса, о расстановке сил противника, о расположении моих войск на 17.00, а также о моих намерениях в связи с приказом по 9-й армии. <…>

После моего доклада генерал Кребс предложил фюреру ни в коем случае не допустить отвода войск в юго-восточном направлении, так как это могло привести к возникновению бреши к востоку от Берлина, через которую могли прорваться русские. В знак согласия с ним фюрер кивнул, а потом начал говорить. Длинными предложениями он изложил оперативный план по деблокированию Берлина. При этом он все больше и больше отклонялся от темы и в конце концов перешел к оценке боеспособности отдельных дивизий.

Оперативный план выглядел вкратце следующим образом: с юго-запада атакует 12-я армия под командованием генерала Венка. Эта армия должна наступать через Потсдам. С юго-востока атакует 9-я армия под командованием генерала Буссе. При взаимодействии обеих армий русские силы южнее Берлина будут разгромлены. Одновременно другие воинские соединения наступают с севера, а именно: из района южнее Фюрстенберга группа Штайнера, а из района Науэна 7-я танковая дивизия. Первоначальная задача этих сил заключается в том, чтобы связать группировку Красной армии севернее Берлина, чтобы потом, когда армии Венка и Буссе освободятся, совместным ударом разгромить ее.

С постоянно возрастающим удивлением я слушал рассуждения фюрера. Что мог я знать о положении в целом, я, с ограниченным кругозором командира корпуса, который с 15 апреля вел тяжелые бои, а в последние дни был предоставлен самому себе! Ясно было лишь одно: дни до окончательного поражения были сочтены, если не случится какое-нибудь чудо. Не случится ли это чудо в самую последнюю минуту? Что было мне известно о числе дивизий, которыми располагал генерал Венк в 12-й армии? Какие силы мог бросить в бой генерал войск СС Штайнер? Была ли армия Венка именно тем имперским резервом, о котором недавно говорил доктор Геббельс? Существовало ли все это в действительности, или это были всего лишь иллюзии?

Прежде чем я успел окончательно прийти в себя, генерал Кребс приказал мне силами LYI танкового корпуса взять на себя оборону восточного и юго-восточного секторов Берлина. <…> Прямо из бункера адъютантов я позвонил своему начальнику штаба и в общих чертах проинформировал его о новом задании. <…> Тем временем вернулся генерал Кребс. С помощью плана Берлина он подробно объяснил мне мое новое задание. Берлин был разделен на девять секторов обороны, из которых мой корпус должен был взять на себя оборону секторов «А», «В» и «С» (первоначально сектора «А» – «Е» включали в себя городские районы Лихтенберг, Карлсхорст, Нидер-шёневайде, Темпельхоф и Целендорф). На мой вопрос, кому я подчиняюсь, Кребс ответил: «Непосредственно фюреру!» На мое замечание, что оборона Берлина должна находиться в одних ответственных руках, Кребс возразил, что такие руки уже есть, а именно руки фюрера! <…> На все мои возражения и вопросы следовала покровительственная улыбка и ответ: фюрер приказал защищать Берлин, так как, по его мнению, с падением Берлина война закончится. Другими словами, если падет Берлин, то погибнет и Германия.

Я отдал своему начальнику оперативного отдела, майору Кнаппе, распоряжения, необходимые для введения в бой корпуса, и выбрал в качестве командного пункта корпуса административное здание аэропорта Темпельхоф. Я хотел как можно быстрее лично познакомиться с положением дел в моих оборонительных секторах. <…>

Я приказал передислоцировать 20-ю моторизованную дивизию на правый фланг корпуса в сектор «Е» [Целендорф], моторизованную дивизию «Нордланд» – в сектор «С» [Нидершёневайде], танковую дивизию «Мюнхеберг» – в сектор «В» [Карлсхорст] и 9-ю парашютную дивизию – в сектор «А» [Лихтенберг]. 18-ю моторизованную дивизию я оставил в качестве своего резерва и сначала направил ее в район севернее аэропорта. Артиллерия корпуса была сконцентрирована в Тиргартене: она могла вести огонь в южном и юго-восточном направлении.

После посещения трех комендантов секторов 24 апреля около 5.00 я прибыл на свой новый командный пункт, куда незадолго до меня прибыла оперативная группа штаба. Я, как старый солдат, лишь с трудом смог прояснить для себя все те моменты, о которых слышал в последние часы. Наша пехота состояла лишь из батальонов фольксштурма и наскоро собранных формирований разного рода. Нигде не было воинских частей, полностью укомплектованных кадровыми военными. Поддержка артиллерией была совершенно недостаточной; батареи, составленные из трофейных орудий, были распределены между отдельными секторами обороны. За исключением фаустпатронов, у нас не было другого противотанкового оружия, и только в секторе «В» [Карлсхорст] стояла бригада штурмовых орудий. Основу обороны составляла зенитная артиллерия, насчитывавшая около трехсот стволов, которая все чаще использовалась для стрельбы по наземным целям. Берлин защищали не дивизии и корпуса кадровой армии, а всего лишь фольксштурм и в большой спешке сформированные, плохо обученные и не успевшие сплотиться сборные подразделения.

Несмотря на внутреннее волнение и на все то, что я лично пережил за последние двенадцать часов, я крепко заснул. Около 9.00 меня разбудил мой начальник штаба. Он сообщил мне следующее: контрприказы были отданы своевременно; четыре северные дивизии смогли планомерно оторваться от противника, в то время как дивизия «Мюнхеберг» оказалась втянута в тяжелый ночной танковый бой под городом Рудов (южный пригород Берлина, сейчас в черте города. – Ред.) и пока не в полном составе прибыла в новый сектор обороны. После того как я дал начальнику штаба точные указания относительно ведения боевых действий, которые наметил после ночных обсуждений с комендантами отдельных секторов обороны, я выехал к коменданту сектора «В» [Карлсхорст] подполковнику Беренфенгеру. Было уже около 11 часов утра, когда мне позвонили из рейхсканцелярии: я должен был немедленно явиться к генералу Кребсу.

Генерал Кребс сообщил мне следующее: «Во время вашего доклада вчера вечером вы произвели на фюрера хорошее впечатление, и он назначает вас комендантом обороны Берлина».

Я должен был немедленно отправиться на командный пункт Берлинского оборонительного района на улице Гогенцоллерндамм и принять дела.

С горькой иронией я возразил: «Было бы лучше, если бы вы приказали расстрелять меня, тогда бы сия чаша меня миновала!»

Так 24 апреля генерал артиллерии Гельмут Вейдлинг взял на себя командование обороной столицы рейха. К этому времени Берлин уже почти полностью окружен войсками маршалов Жукова и Конева: отдельные пригороды на восточной и северной окраинах города уже находились в руках русских. Однако атака на центр города (поначалу) захлебнулась (приостановилась. – Ред.). Напрасными оказались длительные приготовления к захвату крупного европейского города, напрасно приказал Жуков построить уменьшенные макеты отдельных берлинских районов и напрасно его штурмовые группы тренировались на них – в действительности все выглядело совершенно иначе. (Советские войска, особенно такие как части 8-й гвардейской армии Чуйкова с ее сталинградскими традициями, действовали умело и храбро в течение нескольких дней, захватив огромный город. – Ред.)

«Наступающие войска наталкивались на все новые и новые воинские части и подразделения противника. В одной только полосе наступления 1-го Белорусского фронта в ночь на 22 апреля и на следующий день были брошены в бой шесть различных полков и около сорока отдельных батальонов. Для многих советских солдат трудности возрастали еще из-за того, что большинство из них не имели опыта ведения боевых действий в условиях большого города. Одна из особенностей таких боевых действий заключалась в том, что невозможно было вести постоянное наблюдение за действиями противника. Кроме того, наблюдение затруднялось из-за множества пожаров, дым от которых постоянно заволакивал улицы. В Берлине не было сплошного фронта. Оборона состояла из нескольких центров сопротивления и множества опорных пунктов. Поэтому решающее значение имела борьба мелких групп. Такие боевые группы должны были обладать хорошей маневренностью, они должны были просачиваться сквозь оборону противника, чтобы атаковать его с тыла и во фланги. Значительно возросло значение артиллерии. Она вела огонь прямой наводкой по обнаруженным целям. При атаке на опорные пункты и центры сопротивления пехотным подразделениям требовалась поддержка отдельных орудий.

Чтобы разрушить толстые стены домов и подвалов, в которых укрывался противник, была нужна сверхтяжелая артиллерия. При ведении боевых действий на улицах города танки теряли свое такое важное преимущество, как маневренность. Это делало их легкой добычей для противотанковых орудий. Поэтому танки не могли сражаться в городе самостоятельно, без поддержки пехоты. В уличных боях большое значение приобретали также саперные части и подразделения. Все, что не могла разрушить артиллерия, как, например, толстые стены домов и подвалов, железобетонные укрепления и баррикады, взрывали саперы. И наконец, использование авиации тоже было ограниченно, поскольку было очень трудно ориентироваться в большом городе и определять точное местонахождение своих воинских частей и войск противника. Чем ближе советские войска приближались к центру Берлина, тем менее интенсивно действовала русская авиация. Кроме того, нужно учитывать, что советские солдаты вошли в незнакомый крупный город, в то время как их противник знал здесь каждую улицу и каждый дом. Имевшиеся в Берлине реки и каналы со своими высокими берегами, одетыми в гранит, значительно замедляли продвижение советских войск».

И генерал Чуйков сообщает о трудностях, возникших при захвате Берлина:

«К исходу 22 апреля войска армии, прокладывая себе путь через восточные окраины Берлина, овладели пригородами Дальвиц, Шёнайхе, Фихтенау, Рансдорф, Фридрихехаген и Венденшлос. В этот день особенно сильное сопротивление встретили части 4-го гвардейского стрелкового корпуса в районах Каульдорфа и Карлсхорста. Фактически на этом направлении наступление приостановилось, а на левом фланге и в центре, в особенности на участке 28-го гвардейского стрелкового корпуса, войска продвинулись за одни сутки на 12–15 километров. Для наступления в городе такой темп можно считать высоким.

Было очевидно: чем ближе мы придвинемся к центру Берлина, тем ожесточеннее станет сопротивление. Но с другой стороны, командующий фронтом [Жуков] требовал от войск как можно быстрее захватить пригороды и поскорее замкнуть кольцо окружения вокруг Берлина, прежде чем вражеские резервы смогут вступить в бой. Но одновременно маршал Жуков требовал захватить и центр Берлина.

Разумеется, эти требования были справедливы, но войска не могли выполнить их так быстро, причем это нельзя было объяснить ни слабостью войск, ни их неспособностью выполнить поставленную задачу. Как известно, на любой войне есть еще противник, который со своей стороны принимает все новые и новые контрмеры».

Чуйков снова критикует стратегию Жукова:

«Командующий фронтом при повороте 8-й гвардейской армии на юго-запад и юг Берлина приказал 1-й гвардейской танковой армии действовать в этом же районе [совместно с 8-й гвардейской армией]. Перед танкистами

1-й гвардейской танковой армии стояла нелегкая задача. В уличных боях, когда площади и улицы пусты, когда противник организует оборону в зданиях, на чердаках и в подвалах, танкисты не видят противника, не могут проникнуть в здания, на чердаки и в подвалы. В то же время танки являются хорошей мишенью для бронебойщиков, вооруженных бутылками с горючей смесью и особенно реактивными гранатометами типа фаустпатрон.

Это не значит, что танки и танкисты не нужны и не пригодны для городского боя. Я далек от подобной мысли. Они нужны, но не как самостоятельная сила, а для совместных действий с подразделениями других родов войск в штурмовых группах.

Мне было непонятно, почему 1-я танковая армия, передовые отряды которой были нацелены на юго-восточные пригороды Берлина, 19 апреля неожиданно получила приказ повернуть со своего прежнего участка боевых действий и атаковать Берлин с востока. Почему эта армия не получила задание продолжить свое наступление на юго-запад, в направлении автострад Франкфурт-на-Одере – Берлин и Магдебург – Лейпциг, чтобы обойти Берлин с юга?

Первая ошибка – использование танковой армии до наступления пехотных боевых соединений на Зеловские высоты – повлекла за собой вторую ошибку планировщика и руководителя Берлинской операции маршала Жукова: он приказал бросить танковые армии непосредственно в битву за Берлин, вместо того чтобы дать им команду обойти город с юга и севера. Эти ошибки командующего фронтом и его штаба позднее свалили на отдельных командующих армиями. Вместо того чтобы выяснить причины возникших задержек в боевых действиях отдельных армий, особенно танковых, и использовать танковые соединения для окружения Берлина, вместо того чтобы выделить им отдельные полосы фронта и указать направление главного удара, 18 апреля командующий фронтом отдал следующий приказ:

1. Все командующие армиями, командиры корпусов, дивизий и бригад обязаны отправиться в передовые подразделения и лично внести ясность в вопрос, каково сложившееся положение, а именно по следующим пунктам:

а) Где находятся позиции противника и какова его численность?

б) Где располагаются собственные пехотные, танковые и артиллерийские части и каковы их конкретные задания?

в) Обеспечены ли артиллерийские и танковые подразделения достаточным количеством боеприпасов и как функционирует передача приказов?

2. До 12.00 19 апреля 1945 года все подразделения и части должны быть приведены в боевую готовность, при этом должны быть уточнены их боевые задачи. Должно быть организовано взаимодействие всех подразделений, а запас боеприпасов необходимо пополнить таким образом, чтобы ровно в 12.00 при поддержке артиллерии и авиации на всем участке фронта со всей мощью перейти в атаку и продолжить наступление согласно плану. Для координации боевых действий в полосе наступления 5-й ударной армии и

2-й гвардейской танковой армии я возлагаю командную власть на командующего 5-й ударной армией. В полосе наступления 8-й гвардейской армии и 1-й гвардейской танковой армии командная власть возлагается на командующего 8-й гвардейской армией.

3. Для регулирования движения на дорогах немедленно выставить военные патрули.

4. Все дороги необходимо очистить от транспортных средств механизированных бригад и корпусов. Транспортные средства должны быть поставлены в стороне от дорог и замаскированы. С этого момента подразделения мотопехоты должны действовать только пешком.

5. Для осуществления взаимодействия пехотных дивизий и танковых бригад военные советы 5-й ударной армии и 8-й гвардейской армии должны откомандировать в каждую танковую бригаду 1-й и 2-й гвардейских танковых армий своих офицеров связи с рациями, с другой стороны, 1-я и 2-я гвардейские танковые армии должны откомандировать своих офицеров связи в пехотные дивизии.

Всех командиров, которые при выполнении своих задач окажутся неспособными справиться с ними и проявят нерешительность, необходимо немедленно заменить способными и смелыми командирами».

Критика Чуйкова приказа Жукова от 18 апреля:

«Этот приказ поступил в мой штаб только утром 19 апреля. До 12 часов дня никто уже не успевал что-либо сделать. Приказ в течение нескольких часов наладить взаимодействие между танковыми и общевойсковыми армиями был просто невыполним. Теперь нужно было все планировать заново. Эту работу должен был бы выполнить штаб фронта во время планирования наступления, когда еще оставалось достаточно времени.

Все еще не был решен важный вопрос, что же должно произойти с танковыми армиями. Должны ли они действовать самостоятельно, выполняя приказы командующего фронтом, или они должны придаваться для поддержки общевойсковым армиям? Возложение командной власти для координации боевых действий на командующих пехотными армиями в момент критического развития наступления означало, что Жуков пытался уйти от ответственности и хотел переложить вину за возможную неудачу на других.

Откомандирование офицеров связи, так сказать своего рода надзирателей, из общевойсковых армий в бригады танковых армий и наоборот ни в коей мере не способствовало лучшему взаимодействию соединений и частей. Наоборот, в результате таких действий возникало лишь недовольство и недоверие.

Командующий фронтом приказал немедленно снимать с должности тех командиров, которые проявили в бою нерешительность и продемонстрировали неспособность управлять войсками. Я не хочу утверждать, что у нас не было таких офицеров, но считаю, что после одного дня боевых действий судить о неспособности и нерешительности какого-либо командира было преждевременно и неправильно».

Эти аргументы, даже если их нельзя не учитывать, свидетельствовали о том, что Жуков находился в очень трудном положении. С начала наступления его фронт со своими одиннадцатью армиями был втянут одновременно в три сражения. Он атаковал 9-ю армию Буссе, некоторые соединения которой все еще удерживали свои позиции на Одере, и пытался раздробить ее на части. Остальные советские армии пытались осуществить узкий двусторонний охват Берлина. Жуков направил их в восточные и северо-восточные пригороды города и пытался оттуда концентрическими ударами вклиниться в немецкие оборонительные линии. И наконец, он направил сильную группировку в обход Берлина с севера, чтобы наступать в направлении Эльбы. К тому же своими телефонными звонками его постоянно торопит Сталин, который хочет как можно быстрее завладеть германской столицей. Жуков, который в своих мемуарах очень скупо пишет о битве за Берлин, замечает по этому поводу:

«21 апреля части 3-й ударной, 2-й гвардейской танковой, 47-й и 5-й ударной армий ворвались на окраины Берлина и завязали там бои. 61-я армия, 1-я армия Войска польского и другие соединения 1-го Белорусского фронта быстро двигались, обойдя Берлин, на Эльбу, где предполагалась встреча с войсками союзников. <…>. Чтобы всемерно ускорить разгром обороны противника в самом Берлине, было решено 1-ю и 2-ю гвардейские танковые армии бросить вместе с 8-й гвардейской, 5-й ударной, 3-й ударной и 47-й армиями в бой за город. Мощным огнем артиллерии, ударами авиации и танковой лавиной они должны были быстро подавить вражескую оборону в Берлине.

Советские солдаты были вынуждены отвоевывать у врага дом за домом и улицу за улицей. Войска генералов Н.Э. Берзарина [5-я ударная армия], В.И. Кузнецова [3-я ударная армия], С.И. Богданова [2-я гвардейская танковая армия] и другие продвигались все дальше в глубь города». (Маршал Жуков в своей книге «Воспоминания и размышления достаточно подробно описывает героические и умелые действия советских войск, отдельных частей и подразделений, наиболее выдающиеся подвиги. – Ред.)

Некоторые берлинские пригороды уже находились в руках русских. И городской район Вайсензе, расположенный в северо-восточной части Большого Берлина, тоже был захвачен русскими.

«Приближающаяся с востока к городской черте Берлина Красная армия уже 19 апреля достигла предместий города. Вследствие занятия русскими войсками уже 20 апреля пригородов Линденберг и Шванебекк городской район Вайсензе [на севере Берлина] оказался в зоне боевых действий. Ночь с 20 на 21 апреля началась адской заключительной бомбардировкой величайшего разрушителя жизней и ценностей [Гитлера], которая сменилась массированным артиллерийским огнем по деревне Мальхов (ныне в черте города. – Ред.) и границе городского района Вайсензе. Жители деревни Мальхов и пригородных поселков с их многодетными семьями уже не могли больше покидать бомбоубежища и подвалы, в которых прятались во время ночных бомбежек. Таким образом, матери уже не могли купить продуктов на те продуктовые карточки, которые у них еще оставались на руках. Предчувствуя приближение часа окончательной ликвидации нацистской системы, большая часть мужского населения решила не выходить на работу. Члены фольксштурма уже открыто заявляли, что не собираются жертвовать собой ради безумных идей. <…>

Поздним вечером 21 апреля управление по распределению продуктов питания предоставило населению несколько сот буханок хлеба и сливочное масло, но это было всего лишь «каплей в море». Тем временем деревня Мальхов, относящаяся к городскому району Вайсензе, оказалась в руках красноармейцев. Таким образом, всему населению района Вайсензе стало ясно, что речь шла уже о часах и что всякое сопротивление было бессмысленным. <…> Попытки отдельных нацистов заставить женщин и детей покинуть город, доверившись судьбе, потерпели неудачу. Точно так же им не удалось привлечь мужчин к обороне города. Бесконечные потоки (начиная с субботы, 21 апреля 1945 года) воинских частей с обозами и нацистских партийных учреждений, которые тянулись к центру города, внесли свою лепту в прозрение населения и в предотвращение бессмысленных жертв. В 6 часов утра русские захватили последние противотанковые заграждения, которые должны были воспрепятствовать проникновению в самое сердце района Вайсензе. Танк за танком, рота за ротой советские войска устремились в центр Вайсензе, который был окончательно занят около 8 часов утра [22 апреля]. Бывшего врага теперь сердечно приветствовали как освободителя от фашизма.

Однако это не помешало претвориться в жизнь безумию защищать Берлин как крепость. Еще три дня продолжалась борьба, пока не были подавлены последние очаги сопротивления… на вокзалах Вайсензе и Фридрихсхайн. Тем самым городской район Вайсензе был полностью освобожден от стражей фашизма.

Перелом произошел, и началось новое время. Теперь надо было постараться спасти то из остатков изжившего себя нацистского господства, что могло пригодиться для восстановления нашего района и сохранения населения.

Тотчас к коменданту Яковлеву явились представители антифашистских сил, предоставив себя в его распоряжение и тут же получив задание из руин тотальной войны и тотального поражения построить новое общество.

Антифашисты Кнаппе и Касчевский в качестве бургомистров проявили инициативу. Улица Паркштрассе в Вайсензе стала местом сбора всех тех, кто был готов принять участие в восстановлении района. Русский комендант зарегистрировал всех как антифашистов. Так родилась районная биржа труда».

Пастор Генрих Грубер, один из видных деятелей евангелической церкви, собственными глазами наблюдал за вступлением Красной армии в городской район Берлина Лихтенберг.

«Рано утром в воскресенье, 22 апреля, в деревне разорвались первые снаряды. В это воскресенье проведение богослужения в церкви было невозможным, но жители как никогда прежде нуждались в слове Господнем. Поэтому уже в 6.30 утра я взял свой велосипед и поехал от подвала к подвалу, от одного убежища к другому, чтобы прочесть людям, которые там прятались, библейские изречения и помолиться вместе с ними. Улицы деревни были безлюдными, я заметил только местного группенляйтера. Когда раздавался свист снаряда, мне приходилось неоднократно спрыгивать с велосипеда и бросаться плашмя на землю, как я привык это делать во время Первой мировой войны.

Около 14.00 я увидел, как передовой отряд русских танковых частей входит в нашу деревню Каульсдорф-Норд. Наш группенляйтер быстренько сел на свой велосипед и, усердно нажимая на педали, понесся в западном направлении. Тем временем я спустился в подвал нашего приходского дома.

Здесь собрались самые разные жители деревни Каульсдорф. Эсэсовцы и подразделение полиции, которые занимали оборону на этом участке фронта, хотели организовать очаг сопротивления вокруг нашей церкви. Чтобы заставить их отказаться от этого, мне пришлось выразить им энергичный протест, что было связано с немалым риском, так как они легко могли «уложить» меня в самый последний час войны. К сожалению, они все-таки устроили свою оборонительную позицию, правда отодвинув ее на несколько сот метров назад. Плотный пулеметный и минометный огонь больше не позволял нам выходить из подвала. Между 16.00 и 16.30 появились первые русские войска: пехотинцы со штурмовыми орудиями, позднее прибыла артиллерия. Среди артиллерийских расчетов оказались даже женские. Из близлежащих домов до нас доносились крики раненых.

После того как русская артиллерия заняла позиции на улице посреди деревни, сестра милосердия нашей евангелической общины и я надели на голову каски и отправились на поиски старшего офицера. Я обратился через переводчика к одному из офицеров, которого принял за командира, с просьбой разрешить мне и сестре перевязать раненых из числа гражданских лиц. Сначала офицер приказал сорвать с нас каски. Поскольку на мне была сутана, он мог догадаться, что я священник. Офицер сказал, что разрешает нам перевязать раненых, и добавил, что если мы будем заниматься шпионажем, то нас расстреляют на месте.

Сначала мы отправились в ближайшие дома, откуда раздавались громкие стоны, и попытались перевязать тех, кто был ранен осколками снарядов. <…> После того как мы позаботились о жертвах в домах, находившихся рядом с церковью, наш перевязочный материал закончился, и нам пришлось снова вернуться в подвал.

Через некоторое время русские ворвались в наш подвал. Они потребовали часы и женщин. Часы мы отдали, но изнасилований в нашем общинном доме смогли избежать. У меня сложилось впечатление, что мое черное одеяние как-то сдерживало вражеских солдат. Однако потом в течение всей ночи в деревне раздавались крики бедных женщин, а мы ничего не могли для них сделать. <…>

На следующее утро [23 апреля] в деревне царил настоящий хаос. В разрушенных домах и на улицах лежали раненые и мертвые. Некоторые «соотечественники» попытались разграбить магазины. Русские войска ушли дальше в Берлин, в деревне остались только службы тыла и снабжения. Тогда я собрал нескольких рабочих и профсоюзных работников, чтобы с их помощью навести порядок в Каульсдорфе. Мы выставили посты перед каждым магазином. Мы запретили торговцам прятать товары и спекулировать продуктами питания. Затем довели до сведения каждого: «Тех, кто будет заниматься грабежами, мы передадим в руки русского коменданта». Так я взял на себя гражданское управление в деревне Каульсдорф».

23 апреля 1945 года военный совет 1-го Белорусского фронта издает «приказ № 5»:

«1. Немецкая территория, занятая войсками 1-го Белорусского фронта, является прифронтовым районом.

2. Вся верховная власть на территории Германии, занятой Красной армией, осуществляется военным командованием через посредство военных комендантов городов и районов.

3. Военные коменданты назначаются в каждом городе. Исполнительная власть создается из местных жителей: в городах – бургомистры, в более мелких городах и селах – старосты, которые несут личную ответственность перед военным командованием за выполнение населением всех приказов и распоряжений.

Бургомистры и старосты контролируются военными комендантами, они обязаны отчитываться перед ними о проделанной работе.

4. Бургомистры и старосты обязаны:

а) в срок, установленный военным комендантом, провести регистрацию всего населения, а списки передать военному коменданту;

б) по первому требованию военного коменданта привлекать население для выполнения любых работ по удовлетворению потребностей Красной армии или для общественных работ;

в) по требованию военного коменданта привлекать население для сбора военных трофеев и всего народно-хозяйственного имущества, которое было брошено владельцами.

5. Все коммунальные городские предприятия, такие как электростанции, водопроводные и насосные станции, канализация, все лечебные учреждения, все продовольственные магазины, пекарни и булочные должны возобновить свою работу. Рабочие и служащие перечисленных предприятий должны оставаться на своих рабочих местах и продолжать выполнять свои обязанности.

6. Служащие государственных продовольственных складов, а также частные собственники складов продовольственных товаров должны в течение 24 часов после опубликования данного приказа сообщить военному коменданту обо всех имеющихся запасах продуктов питания с целью их регистрации и в дальнейшем выдавать их только с разрешения военного коменданта.

До выхода специальных инструкций продукты отпускаются в продовольственных магазинах согласно ранее действовавшим нормам и продуктовым карточкам. Запрещается выдавать продукты на срок более чем 5–7 дней.

7. Руководящий персонал всего административного аппарата НСДАП, гестапо, жандармерии, службы безопасности и охраны тюрем обязан в течение 48 часов после опубликования данного приказа явиться в военные комендатуры для регистрации.

Для регистрации обязаны также явиться все бывшие военнослужащие германского вермахта, войск СС и СА, которые остались на занятой территории. Тот, кто не явится в установленное время, а также тот, кто будет повинен в укрывательстве подобных лиц, будет привлечен к строгой ответственности по законам военного времени.

8. Все лица, которые владеют огнестрельным и холодным оружием, боеприпасами, взрывчаткой, радиоприемниками и радиопередатчиками, фотоаппаратами, автомобилями и мотоциклами, а также горючими и смазочными материалами, обязаны в течение 72 часов после опубликования данного приказа сдать все вышеупомянутое в военные комендатуры.

Тот, кто в установленный срок не сдаст вышеупомянутое, будет привлечен к ответственности по законам военного времени.

Владельцы типографий, пишущих машинок и других множительных аппаратов должны явиться к военным комендантам для регистрации. Категорически запрещается без разрешения военных комендантов печатать или размножать документы, а также распространять в городе любые напечатанные или рукописные документы.

9. Населению прифронтовых районов запрещается:

а) с 22 часов вечера до 8 часов утра по берлинскому времени покидать свои дома, показываться на улицах, во дворах или где-нибудь еще, а также находиться в нежилых помещениях для проведения каких-либо работ;

б) освещать помещения с незатемненными окнами, зажигать по ночам костры и использовать электрические лампочки;

в) принимать кого-либо в состав семьи, как для проживания, так и для ночлега, в том числе и военнослужащих Красной армии, без разрешения военных комендантов;

г) самовольно забирать имущество или продукты, оставленные служебными инстанциями или частными лицами.

Жители, которые нарушат это распоряжение, будут привлечены к ответственности по законам военного времени.

10. Все население предупреждается, что за враждебные действия по отношению к военнослужащим Красной армии и войск союзников оно будет привлекаться к ответственности по законам военного времени.

В случае покушения на военнослужащих Красной армии и войск союзников или проведения других диверсионных актов в отношении отдельных лиц, военной техники и военного имущества воинских частей Красной армии и войск союзников виновные передаются военно-полевому суду.

11. Воинские части и отдельные военнослужащие Красной армии, которые прибывают в города или другие населенные пункты, должны располагаться только в тех местах расквартирования, которые им укажет военный комендант.

Военнослужащим Красной армии запрещается без разрешения военного коменданта самовольно выселять и переселять жителей, отбирать у них имущество и ценные вещи, а также проводить обыски в их домах. Командующий 1-м Член военного совета

Белорусским фронтом 1-го Белорусского фронта

Маршал Советского Союза Генерал-лейтенант

Г. К. Жуков К.Ф. Телегин

Начальник штаба 1-го Белорусского фронта Г енерал-полковник М.С. Малинин»

Тем временем бои в Берлине продолжались. В то время как соединения 47-й армии и 2-й гвардейской танковой армии (а также 61-й армии и 1-й армии Войска польского. – Ред.) обходили город с севера, остальные армии 1-го Белорусского фронта (кроме армий, занятых ликвидацией окруженной группировки немцев юго-восточнее Берлина, – 69, 33 и 3-й (из резерва). – Ред.) начали наступление непосредственно на центр Берлина. Чуйков пишет:

«К концу дня [23 апреля] соединения [8-й гвардейской] армии овладели пригородами Берлина [ныне районы Карле-хорст, Шёневайде и Кёпеникк] и сражались западнее реки Даме.

В городском бою противник часто появляется там, где его не ожидаешь. В тылу наших войск он оставлял специальные группы диверсантов, которые, притаившись в подвалах, пропускали мимо себя передовые наступающие части и даже резервы, а затем нападали на наших воинов. Это делалось, чтобы посеять панику в тылу и тем самым сковать или затормозить действия передовых частей. Для борьбы с такими группами создавались команды охраны тылов. Примечательно, что эти отряды диверсантов «Вервольфа» не находили никакой поддержки у местного немецкого населения.

24 апреля войска армии продолжали наступление на всем фронте, отбрасывая противника к центру города. В этот день в районе аэропорта Шеневейде соединились войска 8-й гвардейской армии с войсками 1-го Украинского фронта. Тем самым берлинская группировка противника была рассечена на две части: берлинскую и франкфуртско-губенскую! Это дезорганизовало управление гитлеровскими войсками. На правом фланге части 4-го гвардейского стрелкового корпуса, форсировав Шпре, заняли Шеневайде, Дам-Форштадт, Нидер. На левом фланге части 28-го гвардейского стрелкового корпуса вышли к каналу Тельтов, овладев городскими районами Бриц, Букков, Рудов. Части 29-го гвардейского стрелкового корпуса очистили от противника район Йоханнисталь, аэропорт Адлерсхоф. У канала Тельтов наши соединения встретились с новыми войсками 1-го Украинского фронта. Это означало полное окружение Берлина. Сильная группировка противника в составе 9-й полевой и [части сил] 4-й танковой армии – всего 30 дивизий, действовавших юго-восточнее Берлина, оказалась в кольце наших войск.

В связи с этим 8-я гвардейская армия, в полосе наступления которой действовали переправившиеся соединения 1-й гвардейской танковой армии, приказом фронта была повернута на северо-запад – на центральную часть Берлина. <…>

Боевые формирования моей армии были разбиты на штурмовые отряды и штурмовые группы. В состав этих подразделений включались танки, орудия всех калибров, вплоть до большой мощности, саперные и минометные подразделения. Тем штурмовым группам и отрядам, которым предстояло преодолевать водные препятствия, придавались переправочные средства».

А бывало и такое: русский генерал рассказывает об одном командире, который личным примером помог своим солдатам форсировать реку Шпре (этот случай произошел еще 22 апреля. – Ред.):

«Не могу не отметить мужество и отвагу командира 82-й [стрелковой] дивизии генерал-майора Михаила Ильича Дуки, бывшего партизана (на Брянщине. – Ред.). При форсировании Шпре М.И. Дука с передовыми подразделениями подошел к берегу реки. Когда разведчики, которым предстояло преодолеть водный рубеж вплавь, немного оробели, Дука сбросил с себя китель, разулся и первым бросился в реку. Холодная весенняя вода не остановила его. Подплыв к противоположному берегу, он отцепил там две лодки и перегнал их на наш берег. Разведчики поспешили за командиром. Вскоре вся дивизия – кто на лодках, кто вплавь – форсировала реку».

Утром 24 апреля в южной части Берлина войска 1-го Белорусского фронта встретились с войсками 1-го Украинского фронта. Солдат обоих фронтов охватила неподдельная радость. Зато маршал Жуков был очень рассержен из-за того, что войска Конева сражаются в Берлине. Чуйков вспоминает:

«Это произошло вечером 24 апреля, мне позвонил маршал Жуков. Едва я успел снять телефонную трубку, как услышал его голос:

– Откуда появились сообщения, что войска маршала Конева атаковали Берлин с юга?

– Сегодня в 6.00 в районе аэропорта Шёнефельд подразделения левого фланга 28-го гвардейского стрелкового корпуса встретились с соединениями 3-й гвардейской танковой армии генерал-полковника Рыбалко, – ответил я.

– Кто их видел? Кто доложил вам об этом?

– Мой командир корпуса, генерал-лейтенант Рыжов.

Немного помолчав, маршал Жуков приказал направить надежных офицеров из штаба моей армии в несколько населенных пунктов южнее Берлина и на южную кольцевую автостраду, чтобы установить, какие соединения 1-го Украинского фронта наступают на Берлин с юга, когда они вышли к кольцевой автостраде и какая задача была поставлена перед ними.

Берлин в русских клещах

Зачем командующий фронтом хотел знать все эти подробности? Что все это значило? Недоверие? Очевидно, да! Мне пришлось откомандировать трех опытных офицеров, чтобы выполнить этот приказ.

На следующий день на моем командном пункте появился командующий 3-й гвардейской танковой армией генерал-полковник Павел Рыбалко, так сказать живое подтверждение тех сообщений, которые так сильно интересовали командующего фронтом. Я тотчас позвонил маршалу Жукову, доложил ему о прибытии генерал-полковника и передал тому трубку.

В ходе разговора выяснилось, что новое направление главного удара войск 1-го Украинского фронта с конечным пунктом Берлин было определено приказом Верховного главнокомандующего [Сталина] из-за слишком медленного темпа наступления 1-го Белорусского фронта. Оказывается, вот откуда дул ветер! Ах, да пошло оно к черту это проклятое соперничество из-за славы и лаврового венка победителя!»

24 апреля Верховное главнокомандование вооруженных сил Германии, возглавляемое генерал-фельдмарша-лом Вильгельмом Кейтелем, переместилось из Берлина в Райнсберг, откуда оно должно было организовать деблокирование Берлина. 25 апреля 1945 года, в один из самых знаменательных дней Второй мировой войны, под Торгау на Эльбе подразделения 58-й стрелковой дивизии 1-го Украинского фронта встретились с головным отрядом 69-й пехотной дивизии 1-й американской армии. Тем самым произошло разделение Германии на Северную и Южную. В этот же день моторизованные подразделения 1-го Белорусского фронта, которые обошли Берлин с севера, соединяются западнее столицы рейха под городом Кетцин с 6-м механизированным гвардейским корпусом 1-го Украинского фронта, который наступал с юга. Таким образом, вокруг Берлина окончательно смыкается кольцо окружения».

Глава 10

Гибель богов. Берлин в русских клещах

С 1813 года Берлин не видел иностранные войска внутри своих стен, и вот в апреле 1945 года город находился под перекрестным огнем двух русских групп армий (фронтов). С 25 апреля город окружен со всех сторон. Целендорф, Темпельхоф, Нойкёльн, Фронау, большая часть района Панков и Кёпеникк уже находились в руках русских. Севернее и южнее Берлина русские армии быстро продвигались на запад, чтобы на Эльбе и Мульде, предусмотренной соглашением между союзниками разграничительной линии между «Востоком» и «Западом», соединиться с союзными войсками. Утром 25 апреля дивизии 1-го Белорусского фронта готовились к штурму центра Берлина. Чуйков отправился на позиции своей артиллерии.

«В ночь перед штурмом я побывал на огневых позициях артиллеристов. Они готовились к открытию огня по Берлину, и мне хотелось посмотреть результаты пристрелки и просто оставить в своей памяти первый выстрел последнего нашего удара по Третьему рейху. <…>

Низко плыли черные лохматые тучи. Шел небольшой дождь. Земля, казалось, дремала, изредка вздрагивая от далеких взрывов.

Батарея расположилась на лужайке возле леса. Артиллеристы развернули тяжелые пушки и ожидали команды. Стволы орудий наведены на Берлин. Батарейцы стояли под дождем у лафетов пушек и всматривались вперед, словно сквозь пелену дождя можно было разглядеть тех, кто зажег пожар этой войны. На груди у батарейцев медали «За оборону Сталинграда». <…> Все готово к стрельбе. Потом раздалась команда: «По укреплениям проклятого Берлина – огонь!»

Тяжелые снаряды полетели, со свистом разрезая воздух. Трасса проложена!

Рано утром я поднялся на свой наблюдательный пункт. Он находился в большом пятиэтажном доме вблизи аэродрома Йоханнисталь. Из угловой комнаты со щербатым проломом в стене был виден Берлин, точнее, его южная и юго-восточная часть. Весь город охватить взглядом невозможно, он раскинулся по обе стороны Шпре на несколько десятков километров. Крыши, крыши, нет им конца, тут и там провалы – следы фугасных бомб. Вдали заводские трубы, шпили кирх. Парки и скверы, уже одетые молодой листвой, издали кажутся очажками зеленого пламени. Вдоль улиц стелется утренний туман, смешанный с неосевшей пылью после ночного артиллерийского налета. Местами туман перемежается черными полосами густого дыма. А где-то в центре поднимались к небу желтые взлохмаченные султаны взрывов: тяжелые бомбардировщики уже начали обработку главных объектов предстоящей атаки.

И вдруг под ногами дрогнул и закачался пол. Тысячи орудий возвестили начало штурма.

Я смотрю сквозь пролом в стене: вон городские оборонительные обводы, построенные вдоль каналов Тельтов, Хафель, Тегель, по железнодорожным путям, огибающим центр города. Здесь что ни дом – то крепость. А там, где поднимаются стены старого Берлина, проходит самый мощный оборонительный рубеж нацистов. Ландвер-канал и крутая дуга Шпре с высокими бетонированными берегами прикрывают все правительственные учреждения, в том числе имперскую канцелярию и Рейхстаг.

С наблюдательного пункта мне видно, какая мощь огня обрушилась на вражеские позиции. Рушатся стены домов с окнами, превращенными в амбразуры, взлетают на воздух завалы и баррикады, перегородившие улицы. Бессмысленно умирают тысячи и тысячи немцев, которым Гитлер вручил оружие и заставил идти под губительный огонь, на гибель, на смерть. <…>

Я отчетливо помню, как тогда подумал: «Гитлер совершает последнее и самое тяжелое преступление против своего народа. Почему он посылает тысячи и тысячи на верную смерть? Ради кого жертвует он мирными жителями города – детьми, женщинами и стариками?»

Я признаю, что раньше иногда думал, что в Гитлере должно быть хоть что-то человеческое. Но сейчас он казался мне бешеным хищным зверем, который принес людям только зло и беду».

После артиллерии удары наносит русская авиация. Двумя массированными налетами, в которых принимало участие 1486 самолетов 16-й воздушной армии, русские старались «подготовить» центр Берлина к штурму наземных войск. Новый военный комендант Берлина генерал Гельмут Вейдлинг в это время все еще был занят тем, что пытался войти в курс своих новых обязанностей.

«25 апреля я пополнил свои знания об отдельных секторах обороны города и глубже вник в запутанные отношения отдачи и исполнения приказов, как военными инстанциями, так и партийными организациями. Я посетил командующего противовоздушной обороной Берлина генерал-лейтенанта [точнее: генерал-майора] Зюдова, который подчинялся штабу Берлинского оборонительного района, и генерал-майора авиации Мюллера, командира всех военно-воздушных сил обороны Берлина. Во время нахождения на командном пункте Зюдова в бункере противовоздушной обороны в зоологическом саду я пережил массированный налет русской авиации на башню ПВО, на которой были установлены 12 зенитных орудий. Высокая башня покачивалась от взрывов падавших недалеко от нее бомб. Это вызывало совершенно непривычные чувства!

После посещения комплекса зданий так называемого Бендлер-блока я решил разместить свой командный пункт именно здесь, так как, с одной стороны, отсюда был короче путь до рейхсканцелярии, а с другой стороны, бункер противовоздушной обороны уже и без того был забит до отказа.

С самого утра продолжался тяжелый бой в районе Шпандау: там была окружена боевая группа под командованием группенфюрера СС Хайсмайера, состоявшая преимущественно из членов гитлерюгенда. В районе канала Вестхафен шли ожесточенные бои с большими потерями для обеих сторон. В восточной части Берлина, в районе Фридрихсхайн, бои протекали с переменным успехом. В районе Целендорф (юго-запад города) перешли в наступление свежие силы противника.

После обеда [25 апреля] были разработаны приказы по реорганизации обороны Берлина. Сектора обороны были распределены следующим образом:

Командование оборонительными секторами «А» и «В» (на востоке Берлина) принял на себя генерал Муммерт, командир танковой дивизии «Мюнхеберг».

Сектор «С» (юго-восток Берлина) был подчинен бри-гадефюреру СС Циглеру, командиру панцер-гренадерской (моторизованной. – Ред.) дивизии СС «Нордланд».

Сектор «D» (по обе стороны от аэропорта Темпельхоф) был доверен командующему артиллерией LYI танкового корпуса полковнику Вёлерману, так как прежний комендант сектора, 62-летний генерал-майор авиации Шредер, был не в состоянии справиться со стоящей перед ним задачей.

В секторе «Е» (юго-запад Берлина и Груневальд) уже с 24 апреля держала оборону 20-я панцер-гренадерская (моторизованная. – Ред.) дивизия.

Сектор «F» (Шпандау и Шарлоттенбург) остался под командованием подполковника Эдера.

Сектора «G» и «Н» (северная часть Берлина) были переданы 9-й парашютной дивизии под командованием полковника Хермана.

Сектор «Z» (центр) возглавил подполковник Зейферт. В 22.00 я прибыл в рейхсканцелярию с докладом о сложившемся положении. Фюрер снова сидел за своим столом, заваленным картами. <…>

Все присутствовавшие слушали мой доклад о положении в городе с напряженным вниманием. Я начал свое выступление с рассказа о положении войск противника за последние дни. Для наглядности я приказал заранее подготовить схему с указанием направлений главных ударов противника. Я сравнил число атаковавших нас русских дивизий с числом, состоянием и вооружением дивизий, которыми мы располагали в Берлинском оборонительном районе. На карте с нанесенной обстановкой было наглядно показано, что кольцо окружения вокруг Берлина скоро сомкнется. [Это произошло уже утром 25 апреля.] О расположении наших войск я доложил, используя план города. Несмотря на успешное отражение атак противника во всех секторах, наша линия фронта медленно, но верно оттеснялась к центру города. <…>

После меня выступил фюрер. Длинными, повторяющимися предложениями он изложил причины, которые вынуждали его остаться в Берлине, чтобы или победить здесь, или же погибнуть. Все его слова, так или иначе, выражали одну мысль: с падением Берлина поражение Германии неизбежно. <…>

И вот я, простой солдат, стоял здесь, в том месте, откуда раньше управляли судьбой германского народа и определяли ее. <…> Должен ли был я, чужак в этом кругу приближенных лиц, крикнуть: «Мой фюрер! Это же безумие! Такой большой город, как Берлин, невозможно защитить теми силами и теми незначительными запасами боеприпасов, которыми мы располагаем. Подумайте хорошенько, мой фюрер, о тех бесконечных страданиях, которые во время этой битвы придется вынести населению Берлина!»

Я был так взволнован, что с трудом сдерживался, чтобы не произнести эти слова вслух. Однако нужно было постараться найти другой путь. Мне показалось необходимым сначала убедить в безнадежности нашей борьбы генерала Кребса, а сделать это можно было только постепенно.

После меня с уточнениями относительно общего положения дел выступил генерал Кребс. В этот вечер все представлялось ему еще относительно оптимистичным. Большое впечатление на меня произвели три пункта из его речи…

1. 9-я армия (которая была окружена к юго-востоку от Берлина) не атаковала согласно приказу фюрера в северо-западном направлении, а пыталась прорваться на запад в направлении Луккенвальде. Уже из самого направления их атаки сведущий человек мог сделать вывод, что командование 9-й армией или было не в состоянии принять участие в обороне Берлина, или же вообще не собиралось этого делать. Лично я предполагаю, что 9-я армия со своими измотанными в тяжелых боях дивизиями хотела прежде всего установить связь с армией Венка.

2. Ширина и глубина прорыва русских в полосе обороны группы армий «Висла». Передовые отряды русского наступательного клина уже приближались к Пренцлау. Это русское наступление должно было очень скоро сказаться на ходе битвы за Берлин!

3. Армия Венка силами около трех с половиной дивизий вела наступление, которое все мы с таким нетерпением ждали, с целью прорвать блокаду Берлина. И вот это называлось «армией Венка», главным резервом рейха, о котором недавно говорил доктор Геббельс в своем выступлении по радио».

«Армия Венка» стала в эти дни символом освобождения Берлина. О подходе армии Венка сообщалось не только по радио, в листовках или в последней берлинской газете «Панцербер», но об этом в городе ходили и слухи. Один из офицеров, находившийся в то время в Берлине, рассказывает:

«Держаться, пока не подойдет армия Венка, – таков был приказ, а цель: разгромить в этой битве ударную армию Жукова. Под таким лозунгом мы начали битву за крепость Берлин. Действительно, этот девиз был достаточно оптимистичным, чтобы сделать все возможное для претворения его в жизнь, используя все средства, которые были в нашем распоряжении. Несмотря на успехи, достигнутые в пригородах столицы рейха, мы ничего не подарили Советам, им пришлось за все заплатить сполна. Их силы должны были тоже когда-нибудь иссякнуть. Уличный бой в каменном лабиринте огромного города выравнивал наши шансы, здесь храбрый боец и фаустпатрон значил столько же, сколько и Т-34. Правда, советские танкисты и здесь изобретали всякие сюрпризы – стальные сетки или пружины и закрепленные на броне стальные пластины, которые снижали эффективность фаустпатронов. Тем не менее нам удавалось наносить им большие потери, численное превосходство не было решающим в этой битве.

После подавляющего господства в воздухе советской авиации в первые дни битвы, когда мы понесли большие потери в ставшей такой бесценной тяжелой технике, неожиданно, как луч света в темном царстве, в небе, можно сказать в непредвиденном изобилии, появились наши истребители, которые показались нам манной небесной в пустыне.

Тем самым они позволили нам на земле перевести дух и прийти в себя. Теперь мы имели дело только с тем, что передвигалось по земле, и у наших орудий снова была крыша над головой. Появились шансы выиграть битву. Никогда прежде не испытанный душевный подъем, неописуемая твердость, уверенность в победе и готовность отдать свою жизнь вдохновляли нас в этой борьбе. Твердая убежденность Гитлера в победе еще раз с необыкновенной силой увлекла всех защитников города-крепости. Мы выстоим, мы продержимся гораздо дольше того срока, который указывался в ежедневных приказах, если только там за пределами Берлина наши товарищи будут так же сражаться с Советами, как это происходит здесь у нас. Упоение ярости, неописуемое чувство превосходства и абсолютная уверенность в победе охватили защитников крепости. Воинские части, которые вчера еще дрогнули под напором врага и от безнадежности отступили к столице рейха, неожиданно здесь снова воспрянули духом. В ожидании врага город затаился словно снайпер, испуская на всех защитников флюиды холодного спокойствия. Если 12-я армия [Венка] справится, если Штайнер [армейская группа Штайнера] и Шёрнер [группа армий «Центр» под командованием фельдмаршала Шёрнера с 23 апреля пыталась атаковать во фланг соединения 1-го Украинского фронта Конева] справятся, тогда, видит бог, ни один большевик не выйдет отсюда живым, и тогда руины, в которых мы лежим, станут могилой для Красной армии. Берлин останется немецким! <…>

Сообщения о положении дел на фронтах: на севере, на рубеже Ораниенбург – Бернау тяжелые бои. На юге: Шёрнер наступает, тесня противника в зоне прорыва [1-го Украинского фронта]. На западе: 12-я армия развернулась и ускоренным маршем приближается к Берлину. Даже если сам Жуков попытается своими собственными руками удержать город, это дорого ему обойдется, пусть нам придется защищать его только с пистолетами в руке».

Начиная с 25 апреля сопротивление защитников Берлина возросло. Русским пришлось нести тяжелые потери в боях за каждый дом, за каждую улицу. Чуйков:

«Городской бой – это огневой, ближний бой, где на короткие расстояния ведут огонь не только автоматы, но и артиллерийские мощные системы и танковые пушки – они стреляют на считаные десятки метров. Противник укрыт в подвалах и зданиях. Только покажись – раздадутся выстрелы и разрывы ручных гранат. <…>

В первый день штурма [25 апреля] войска армии продвинулись к центру города на три, а на отдельных участках на четыре километра. Части, действовавшие на правом фланге, вышли к каналу Брицер-Цвейг, что около Трептов-парка впадает в Шпре. Левый фланг и части, действующие на направлении главного удара, заняли городские районы Бриц, Мариендорф и продолжали движение вдоль канала Тельтов. Почти на всех направлениях схватки носили исключительно ожесточенный характер. Стало совершенно ясно, что противник долго и обстоятельно готовил город к обороне. Каждый квартал был до предела насыщен огневыми точками и гнездами фаустников, которые приспособили балконы и окна верхних этажей для ударов сверху по танкам и скоплениям людей.

В Берлине много железных дорог, они пересекают город в разных направлениях и являются очень удобными оборонительными позициями. Подступы к вокзалам, мостам, переезды были превращены в мощные опорные пункты. Каналы стали рубежами, на которых противник старался сорвать наше наступление».

Воспоминания маршала Конева дополняют картину. 26 апреля он записал в свой дневник:

«День и ночь не утихает битва за Берлин. <…> Нацисты подготовили город для длительной обороны, которая опиралась на хорошо оборудованные оборонительные узлы. Чем глубже наши войска проникали в город, тем ожесточеннее становилась борьба. Каменные строения с массивными стенами отлично подходили для организации обороны: окна в стенах многих зданий были замурованы, немцы оставили в них только узкие бойницы. Несколько таких укрепленных зданий представляли собой оборонительные узлы, стороны которых прикрывались баррикадами. <…> Вся система обороны была организована очень основательно. У противника имелось огромное количество фаустпатронов, которые в условиях уличного боя превратились в грозное оружие в борьбе с танками. (На вооружении немецких войск на берлинском направлении к 16 апреля имелось более 3 млн фаустпатронов, значительная их часть использовалась при обороне Берлина. – Ред.)

Немалую роль играли и подземные коммуникации, которые пронизывали весь город: бомбоубежища подвального типа, туннели метро и система канализации использовались для перегруппировки войск и для подвоза боеприпасов. Тем самым противник преподносил нам множество неприятных сюрпризов. Часто случалось, что наши войска захватывали какой-нибудь вражеский опорный пункт и считали, что бой закончен. Но потом из подземных туннелей неожиданно появлялись разведывательные группы противника, диверсанты или снайперы и вновь начинали сражаться в нашем тылу. Такие действия противника часто ставили нас в тяжелое положение. <…>

Продвижение наших войск к центру Берлина затруднялось еще целым рядом других обстоятельств. В центральной части города находилось очень много бункеров из железобетона. В них могли размещаться от двухсот до тысячи солдат. Мы встречали даже пятиэтажные бункеры высотой до 36 метров, стены которых были толщиной от одного до трех метров. Для полевой артиллерии такие оборонительные сооружения были неуязвимы. На крыше таких бункеров, как правило, были установлены зенитки, которые вели огонь не только по нашим самолетам, но и били прямой наводкой по нашим танкам и сопровождающей их пехоте. [Очевидно, здесь Конев имеет в виду высокие башни противовоздушной обороны, находившиеся в районах Гумбольдтхайн, Фридрихсхайн и в зоопарке].

Эти бункеры… составляли главную опору обороны центра Берлина. Кроме того, немцы оснастили многие пулеметные гнезда железобетонными куполами. Где бы наши солдаты ни наступали, их всегда встречал плотный заградительный огонь. В Берлине имелось большое количество зениток, которые играли очень большую роль в уличных боях и особенно при отражении танковых атак. Наряду с фаустпатронами зенитная артиллерия нанесла нашим танковым войскам наибольшие потери: в ходе Берлинской операции нацисты уничтожили более 800 танков и самоходок, большинство из них во время уличных боев в самом городе. (Всего в ходе Берлинской операции 16 апреля – 8 мая советские войска потеряли 1997 танков и САУ. – Ред.)

Чтобы снизить наши потери, мы изобрели простой, но очень эффективный метод. Мы оснастили наши танки так называемым защитным экраном, который изготавливался из жести или стальных листов. Фаустпатрон, который выпускался по танку, пробивал «защитный экран», а поскольку за ним было пустое пространство, фаустпатрон не мог причинить самому танку никакого вреда. <…>

Фаустпатронами в основном были вооружены батальоны фольксштурма, то есть подразделения, основу которых составляли пожилые люди и молодежь. Эти фаустники, которые почти не имели военной выучки и боевого опыта, были грозными противниками наших войск. Ведь фаустпатрон относится к тому виду оружия, которое легко придает уверенность даже совсем необученному бойцу: он едва успел стать солдатом, а уже способен совершить особенный военный подвиг.

Я должен признать: в основном эти фаустники сражались до самого конца битвы очень хорошо. Они сдавались только тогда, когда у них действительно не оставалось никакого другого выхода. То же самое относится и к офицерам, хотя прежний боевой дух и был ими утерян. Они потеряли всякую надежду. Только горькое ожесточение переполняло их душу и определяло борьбу, которую они готовы были продолжать до тех пор, пока не получали приказ капитулировать.

Казалось, что бойцы фольксштурма были охвачены таким чувством, которое точнее всего можно было охарактеризовать как истеричное стремление к самоуничтожению. Эти защитники Третьего рейха, среди которых встречалось много совсем молодых людей, до самой последней минуты верили и надеялись, что произойдет чудо».

Эти слова маршала Конева свидетельствуют о признании заслуг противника. При этом в случае с защитниками Берлина речь идет в основном о сформированных в спешке разношерстных подразделениях, которые состояли из выздоравливающих, отпускников и военнослужащих различных этапных служб. Вольфганг Каров, унтер-офицер 357-й пехотной дивизии, до 25 апреля находился в отпуске, который он хотел провести в Берлине. Однако уже 20 апреля он был вынужден явиться в одну из берлинских школ для дальнейшего прохождения службы. 23 апреля Каров принимал участие в бою на станции городской железной дороги на Борнхольмерштрассе».

«На площади Герта-БСК-плац мы впервые попали под огонь русских, нам пришлось залечь и принять бой, но постепенно нас оттеснили на улицу Беллерманштрассе. Там мы заняли блок зданий. Жителям пришлось впустить нас в свои квартиры. На противоположной стороне улицы уже закрепились русские, и между нами завязалась ожесточенная перестрелка.

Наш лейтенант и командир боевой группы оказался отличным парнем. Точно так же, как и мы, он понимал, что на часах войны уже было «без 5 минут 12» и что эта война закончится в ближайшие дни. Поэтому все его приказы были хорошо продуманы, и он старался не рисковать людьми без крайней необходимости. <…>

Вскоре мы отступили из занятого блока зданий и отошли к башне противовоздушной обороны «Гумбольдтхайн». Там нас оставили сначала в резерве, и мы смогли познакомиться с внутренним устройством этого огромного бункера ПВО. Мы ощущали, как сильно дрожит бункер, когда все его восемь 128-мм зенитных орудий открывали залповый огонь по русским позициям. Бункер вызывал у красноармейцев огромное уважение.

Тем яростнее русская артиллерия обстреливала стены бункера, поскольку у русской пехоты сначала не было никакой возможности подобраться к бункеру поближе. Зато смерть безжалостно косила ряды отважных зенитчиков. Почти все они были совсем юными парнями в возрасте от 14 до 16 лет! Эти храбрые ребята бесстрашно обслуживали свои зенитные орудия, и многие из них погибли прямо у нас на глазах.

Из нашей находившейся в резерве боевой группы был сформирован ударный отряд, в который попал и я. Мы получили задание организовать доставку сладкой продукции с шоколадной фабрики «Хильдебранд», находившейся на улице Панкштрассе, которая сейчас лежала на ничейной земле. Для выполнения этого задания мы получили по огромному летному рюкзаку и тотчас отправились в путь.

Мы беспрепятственно добрались до фабрики, но там нам пришлось сначала взять под стражу управляющего от НСДАП, так как тот угрожал нам своим оружием и не хотел пускать на территорию фабрики. <…> Без потерь и с туго набитыми рюкзаками мы благополучно добрались до бункера ПВО, где нас радостно приветствовали боевые товарищи.

Следующий приказ, полученный нашей группой, звучал так: отбить у русских захваченную ими станцию городской железной дороги Веддинг. Однако в ночь на 27 апреля мы дошли только до улицы Шёнвальдерштрассе, так как нам не удалось выяснить, где же передний край обороны и кто находится слева и справа от нас. Наш командный пункт разместился в доме № 27. <…>

Неожиданно мы услышали крики «Ура! Ура!» Русские пошли в атаку через железнодорожную насыпь. «Быстрее, бежим отсюда!» – крикнул я своим парням, и мы помчались по лестнице, ведущей из подвала наверх. Наверху нас встретил залп русских реактивных минометов, из-за густого порохового дыма двор был почти не виден. <…>

Короткими перебежками мы добрались до дороги, затем пробежали вдоль Кункельштрассе и свернули на Шёнвальдерштрассе. На Шёнвальдерштрассе нам нужно было перейти через мост Панкбрюкке. <…> Поскольку было около четырех часов утра, то мы различали только тени [других солдат] на другой стороне моста.

Сначала я хотел перебежать к ним на ту сторону и спросить, откуда они, так как подумал, что это парни из нашего отряда, но вовремя заметил, что это был передовой отряд русских. Сопровождавшие меня ребята из фольксштурма и я тотчас укрылись в нише дома и открыли огонь по советской штурмовой группе».

Офицер танковых войск, который вместе с дивизией «Мюнхеберг» под командованием генерала Муммерта отступал от Одера до Берлина, записал в свой дневник:

«25 апреля 1945 года, 5.30 – новая массированная танковая атака. Вынуждены отступать. Приказ из рейхсканцелярии: дивизии «Мюнхеберг» отойти для немедленного освобождения площади Александерплац. 9.00 – приказ отменяется, в то время как выступление уже шло полным ходом. Около 10.00 русские неудержимо рвутся к аэропорту Темпельхоф. Новый передний край обороны: ратуша Шёнеберг – Галлешес-Тор – Белле – Альянсплац. Ожесточенные уличные бои. Большие жертвы среди гражданского населения. Умирающие животные. Женщины, перебегающие из одного подвала в другой. Нас теснят дальше на северо-запад. Новый приказ: двигаться к Александерплац. После прибытия на Александерплац сдача теперешнего сектора обороны «В». <…> Вплоть до этого момента комендант сектора «А» Беренфенгер. Беренфенгер отказывается принимать приказы Муммерта в отношении сектора «А», так как одновременно является военным комендантом Берлина [24 апреля Беренфенгер становится на несколько часов военным комендантом Берлина]. <…> Беренфенгер добивается от фюрера, что ему передаются сектора «А» и «В». Дивизия снова оставляет позиции на Алексе [Александерплац]. Отход к Галльским воротам при постоянных налетах русской авиации. Тяжелые потери. На стенах домов надписи: «Время перед восходом солнца самое темное» и «Мы отступаем, но победа будет за нами». Повешенные и расстрелянные дезертиры. Незабываемые картины на марше. Пожары на востоке и юге быстро распространяются. Вечером новые призывы добровольческого корпуса Монке: «Приносите с собой оружие, боеприпасы и продукты. Нам нужен каждый немец!» Тяжелые оборонительные бои на Диркенштрассе, на Кёнигсштрассе, на центральном рынке и на бирже. Первые боевые столкновения в туннелях городской железной дороги и метро. Русские пытаются через эти туннели зайти нам в тыл. Сами туннели забиты гражданским населением.

26 апреля 1945 года – огненно-красная ночь. Интенсивный артиллерийский огонь. Затем жуткая тишина. Из многих домов в нас стреляют. Вероятно, иностранные рабочие. Из министерства авиации поступает сообщение, что Беренфенгер смещен с поста коменданта. Через час военным комендантом Берлина назначен генерал Вейдлинг. Генерал Муммерт принимает командование танковым корпусом. Около 5.30 снова ужасный ураганный огонь русской артиллерии. Атаки танков и огнеметных бронемашин. Отход к вокзалу Анхальтер. Оборона на Асканишерплац, Саарландштрассе и Вильгельмштрассе. Рядом с нами сражаются остатки танковой дивизии «Нордланд». С утра три раза запрос относительно армии Венка. Его передовые отряды должны находиться в Вердере. Непонятно. Из министерства пропаганды достоверное сообщение, что все войска, стоявшие на Эльбе, движутся к Берлину. Около 11.00 из министерства пропаганды с сияющим от радости лицом пришел Л. Он принес еще более достоверное сообщение от госсекретаря Наумана. Были проведены переговоры с западными державами. Нам придется принести еще немалые жертвы, но западные державы не будут спокойно смотреть, как русские наступают и Берлин становится русским. Необыкновенное оживление. Л. заверяет, что теперь действительно осталось сражаться 24 часа, максимум 48 часов.

Экземпляр газеты «Ангрифф», который доходит до нас, со статьей известного журналиста Отто Кригка. Эту статью можно рассматривать только как подтверждение того, что нам сообщил Л. В ней, в частности, говорится: «Тактическое поведение большевиков показывает, что им постепенно становится ясно, в каком объеме им придется в самое ближайшее время учитывать возрастание сопротивления германской стороны за счет подкрепления с запада. Битва за Берлин ни в коей мере не является просто эпизодом в последнем сражении германского народа с могущественным врагом. В этой битве решается наша судьба. В ней решается судьба всей Европы. Если мы выстоим в этой битве и снова отбросим большевизм так далеко, что, после полного истощения сил его ударных армий, он не сможет снова напасть на нас в ближайшие месяцы, и если сражение в районе Чешско-Моравской возвышенности будет развиваться точно таким же образом, то тогда у нас появится очень большой шанс все-таки добиться решающего перелома в этой войне».

Тем не менее кое-что в этой статье настораживает: в ней говорится: «Если мы сможем сдержать натиск большевизма на главном рубеже обороны, который проходит посреди Берлина, тогда перелом в войне свершится, независимо от того, как сначала к этому неизменному факту отнесутся США и Англия».

Новый командный пункт на вокзале Анхальтер. Перроны и кассовый зал вокзала похожи на военный лагерь. В нишах и углах теснятся женщины и дети. Другие сидят на складных стульях. Они прислушиваются к шуму боя. Близкие взрывы сотрясают потолок туннеля. Вниз сыплется штукатурка. В туннелях стоит запах пороха и облака дыма. Санитарные поезда городской железной дороги медленно движутся по рельсам. И вдруг такой страшный сюрприз. Потоки воды устремляются на наш командный пункт. Крики, плач, проклятия. Люди дерутся у лестниц, ведущих через вентиляционные колодцы на поверхность. Бурлящие потоки воды заполняют туннели. Массы людей устремляются по шпалам. Бросают детей и раненых. Люди погибают в давке. Вода подхватывает их тела. Она поднимается на метр и больше, пока наконец не начинает медленно спадать. Еще несколько часов царит ужасная паника. Много утонувших. Причина: по чьему-то приказу саперы взорвали шлюзовые камеры Ландвер-канала между мостами Шёнебергер-Брюкке и Мёккерн-Брюкке, чтобы затопить туннель городской железной дороги и помешать противнику воспользоваться им для продвижения к центру города. Все это время тяжелые бои на поверхности. Ближе к вечеру переходим на станцию Потсдамерплац. Командный пункт располагается на втором этаже, так как в нижних туннелях еще много воды. Снаряды пробивают потолочные перекрытия. Большие потери среди раненых и гражданского населения. Сквозь пробоины проникает густой дым и чад. Снаружи взрывается штабель фаустпатронов, в который попал русский снаряд. После взрыва тяжелого снаряда под первой лестничной площадкой у входа на станцию рядом с пивной «Пшорброй» ужасная картина: останки женщин, детей, мужчин и солдат буквально прилипли к стенам. С наступлением темноты артобстрел ненадолго стихает.

27 апреля 1945 года – ночью продолжительные атаки. Русские пытаются прорваться к улице Лейпцигерштрассе. Нам удается отбить улицы Принц-Альбрехтштрассе, а также Кётенерштрассе. Постоянный рост случаев разложения и отчаяния. Но это уже не имеет никакого смысла. Нельзя капитулировать в последнюю минуту, а потом всю жизнь сожалеть, что не продержался самую малость. К. принес весть, что американские танки находятся на пути к Берлину. Это значит, что в рейхсканцелярии убеждены в окончательной победе, как никогда прежде. Сейчас почти все боевые группы оказались без связи, за исключением боеспособных батальонов с радиосвязью. Телефонные кабели очень быстро разрушаются огнем. Невозможно описать физическое состояние защитников Берлина. Нет никакой возможности ни смениться, ни передохнуть. Никакого регулярного питания. Нет даже хлеба. Из-за постоянного артиллерийского огня нередко происходят нервные срывы. Воду приходится качать из затопленных шахт или из Шпре, а потом фильтровать её. Легкораненые почти нигде не могут найти приюта. Гражданские опасаются пускать в свои подвалы раненых офицеров и солдат. Слишком многих повесили как настоящих или мнимых дезертиров. Всех обитателей тех подвалов, где были обнаружены дезертиры, безжалостно выкуривают оттуда члены походных военно-полевых судов.

Походные военно-полевые суды появляются у нас сегодня довольно часто. Обычно это совсем юные офицеры войск СС. Почти ни у кого из них нет боевых наград.

Слепые фанатики. Надежда на прорыв блокады и одновременно страх перед военно-полевыми судами заставляют бойцов снова и снова собираться с силами. Генерал Муммерт протестует против дальнейшего появления в полосе обороны его дивизии какого-нибудь следующего военно-полевого суда. Дивизия, в которой служат больше всего кавалеров Рыцарского креста и дубовых листьев, не заслуживает того, чтобы ее бойцов терроризировали какие-то юнцы. Муммерт полон решимости лично перестрелять всех членов военно-полевого суда, которые посмеют осудить кого-либо из его подчиненных.

Потсдамерплац представляет собой груду развалин. Невозможно окинуть взглядом огромное количество разбитой боевой техники и транспортных средств. В подбитых артиллерийским огнем санитарных автомобилях все еще лежат раненые. Повсюду тела убитых. Большинство из них раздавлено гусеницами танков или колесами грузовиков и ужасно изувечено.

Вечером пытаемся прорваться к министерству пропаганды, чтобы в правительственных зданиях получить хотя бы какую-нибудь информацию о Венке и американских дивизиях. Ходят слухи, что и 9-я армия Буссе направляется к Берлину. На Западе полным ходом идет всеобщий процесс заключения мира. С наступлением ночи происходит самый сильный за последнее время артиллерийский налет на центр города. Одновременно русские атакуют наши позиции.

Мы не можем больше удерживать позиции на Потсдамерплац и около 4 часов утра отходим по подземным туннелям к площади Ноллендорфплац. По встречному железнодорожному пути в соседнем туннеле русские устремляются к Потсдамерплац».

Словно пожар, русское наступление со всех сторон вгрызалось в город. В некоторых местах бой неожиданно разгорался в глубине линии обороны. Поспешно создавались новые оборонительные рубежи и узлы обороны. Постепенно повсюду распространился хаос. Друг и враг, сражающиеся с оружием в руках, и «нейтралы», этот город, превратившийся в поле битвы, стал для них всех общей судьбой. Датский журналист Якоб Кроника сообщал:

«28 апреля 1945 года – утром в дипломатическую миссию ворвались эсэсовцы. Они улеглись спать во всех подвальных помещениях. Эсэсовцы поставили три своих автомобиля под арку ворот миссии. Один из посольских автомобилей они выкатили во двор посольства. Телефон больше не работает. Протесты здесь не помогут.

Эсэсовский офицер обещает, что они все уедут отсюда, после того как его солдаты поспят хотя бы пару часов. Я представляюсь и прошу его назвать свое имя.

– Видимо, вы забыли, что идет война! – рявкает в ответ офицер.

В данный момент ничего нельзя больше сделать. Я договариваюсь с персоналом посольства, что днем мы будем дежурить по очереди. Ночью ни у кого из нас нет желания да и смелости покидать спасительный бункер.

Когда я решаю пойти в наш бункер, чтобы перекусить, в воротах посольства меня останавливает элегантно одетый господин в гражданской одежде. У него была с собой даже такса, которую он вел на поводке.

– Моя фамилия Бреннеке, я офицер СС. Я датчанин. Не могли бы вы спрятать меня где-нибудь здесь в здании посольства?

– Вы дезертир? – уточняю я.

– Битва за Берлин закончится через несколько часов… Я, как и многие другие, позволил использовать себя в преступных целях режиму, который коррумпирован снизу доверху. Несколько лет тому назад я сам вступил в СС по доброй воле. Но теперь я не хочу погибать за такое позорное дело…

– Вы спрятали свое оружие и форму здесь, в здании посольства?

– Нет, в развалинах соседнего дома.

– У вас есть с собой документы?

– Ничего нет.

– Хорошо, вы можете остаться в комнате, которую я вам покажу. Конечно, только до тех пор, пока немцы не сложат оружие. Ни секундой дольше. Как только Берлин окажется в руках русских, само собой разумеется, посольство не будет иметь никаких дел с дезертирами из германского вермахта!»

В эти дни многие жители Берлина впервые в жизни встретились с русскими солдатами. Тео Финдаль, норвежский журналист, пишет:

«По-видимому, мы задремали, так как в половине первого ночи внезапно очнулись от полусна. Тяжелые удары прикладов в дверь. «Открывайте! Открывайте!» Ада Норна бросается вверх по лестнице, чтобы открыть входную дверь. Русские! В следующую секунду нам показалось, что в подвале полно солдат. На самом деле здесь было три или четыре человека, в то время как остальные громко топали сапожищами вверху в комнатах. Красная армия – интересная встреча. Русские, в землисто-бурой форме, запыленные до черноты, как обычно бывает во время боя, вооруженные до зубов, внимательно оглядывались по сторонам. Мы невольно облегченно улыбнулись, выходит, что бой за городской район Далем (на юго-западе Берлина. – Ред.) закончился и русские уже здесь. «Финка», – говорит Ада Норна. «Норвежец, – говорю я, – в доме нет немцев». Русские хотят удостовериться в том, что мы говорим правду, и проверяют наши паспорта. Потом они начинают обыск в доме. Двое остаются с нами в подвале, офицер и его адъютант. Я не разбираюсь в знаках различия Красной армии, но на обоих молодых офицерах форма из более качественного материала, чем у других солдат. У них на груди много орденов и медалей: ордена Красной Звезды, медали с профилем Сталина и Ленина. Остальные русские хозяйничают в вилле. Мы слышим, как они входят в кладовую, затем они поднимаются вверх по лестнице в спальни на втором этаже, вот они уже на чердаке.

«Воды, – говорит адъютант, который хорошо владеет немецким языком, – мы хотим побриться». Мы приносим горячую воду в кастрюле. Офицер сбрасывает мундир, и адъютант начинает ловко намыливать его щеки и подбородок. «Белый подворотничок?» – спрашивает адъютант. Мы находим подходящий кусок белой материи. Он просит фрау Норну пришить его к внутренней стороне ворота мундира. Фрау Норна берет иголку и нитки, надевает очки и пришивает белый подворотничок так, что из-под ворота мундира выглядывает только узкий белый край. При таком торжественном событии, как взятие Берлина, молодой офицер хочет выглядеть хорошо. <…>

Адъютант осматривается в подвале, который до отказа забит чемоданами и разными ящиками. «Оружие?» – спрашивает он, грозно сверкая глазами. «Нет, – говорю я, – у нас нет никакого оружия». – «Что-нибудь поесть для четырех человек!» – требует адъютант. Фрау Норна быстренько готовит несколько бутербродов. «Шнапс!» – обращается к нам адъютант. Но запас вин, имеющихся на вилле, состоит только из нескольких бутылок сухого белого вина из Словакии, вина низкого качества, остальные бутылки, стоящие на полках, заполнены кипяченой водой. Мы откупориваем некоторые из них, делаем несколько глотков, чтобы показать, что это не яд, и даем попробовать ему. Адъютант презрительно морщит нос. «Оружие? – снова спрашивает он грозным голосом и, сверкнув глазами, показывает на ящик в углу подвала. – Открывайте!» Мы открываем один чемодан за другим, и он, как таможенник, перерывает все содержимое, но ничего не берет себе. Все было бы хорошо и в полном порядке, если бы фрау Норна по доброте душевной не взяла бы у друзей несколько ящиков и чемоданов для хранения на нашей вилле, которая находится под защитой шведского посольства. У нее нет ключей от этих чемоданов, и она не имеет ни малейшего понятия, что в них лежит. Если хотя бы в одном из них находится какой-нибудь старый револьвер, то мы пропали. Адъютант с помощью кинжала взламывает замки чемоданов и ящиков. «Твое», – говорит адъютант фрау Норне и швыряет ей под ноги всевозможные предметы женской одежды: женское белье, платья и куски шелковой материи. «Твое», – говорит он мне и бросает мне на колени мужские костюмы и галстуки, доставая их из туго набитого чемодана, – очевидно, это плата за хранение. Последний ящик, который он вскрывает, до отказа забит дорогими винами и спиртными напитками – французское шампанское, коньяк многолетней выдержки, мозельские и рейнские вина еще довоенного урожая: целое состояние. <…>

Лица русских военных расплываются в довольной улыбке. «Шнапс!» – наконец-то нашли! Бородатый рыжеволосый парень, который выбрал себе несколько пар светлых брюк из чужого чемодана, наполняет жестяную кружку шампанским и скептически смотрит на пенящуюся жидкость. Очевидно, этот напиток ему незнаком, но уже первые глотки настраивают его на благодушный лад».

Начинается дикая попойка.

«Словно по волшебству, новость о находке алкоголя облетает всю виллу, и один русский солдат за другим, грохоча сапогами, спускаются в подвал, чтобы получить свою вполне законную долю спиртного. У всех поднимается настроение, и теперь здесь начинается настоящий праздник. Солдатам приходит в голову идея помыться. Здесь внизу, в «столовой» подвала, шесть полуобнаженных парней намыливаются, смеются, и озорничают, и плещутся, не экономя наш драгоценный запас воды. Они все выглядят по-разному, и мы делаем вывод, что состав Красной армии очень пестрый. Самый приятный из них полный блондин среднего возраста с добродушным лицом, который снова и снова повторяет: «Война нике гут, Берлин капут, Гитлер капут». Самый неприятный из них бойкий адъютант, говорящий по-немецки, который так хорошо начал с уверений, что верит в Бога. Однако у него резкий, неприятный голос, он готов тотчас схватиться за пистолет, если ему отвечают недостаточно быстро.

«Помогите, помогите!» – раздается пронзительный крик из сада соседнего дома. Какой-нибудь раненый солдат? «Все немцы свиньи, – говорят русские, – они не заботятся о своих раненых». В нашем подвале становится все веселее: в ящике полно спиртного, в чемоданах – первоклассные товары. Некоторые из русских солдат уже основательно захмелели и начинают клевать носом. Адъютант следит за порядком и отправляет их из подвала наверх. Зажав бутылки под мышкой, они нетвердой походкой поднимаются по лестнице на второй этаж, чтобы лечь в кровать.

«Помогите, помогите!» – раздается из соседнего сада. Мы продолжаем сидеть в подвале и ничего не можем сделать. Проходят часы. Постепенно светает, и начинается новый день. Слышно, как вверху храпят русские. <…>

Мы осматриваемся в вилле. Во всех комнатах спят русские. Все провода электропроводки и телефонный кабель перерезаны. Следовательно, радио и телефон не работают. Теперь мы никак не можем связаться с внешним миром. Создается впечатление, что нашу виллу русские предпочли всем остальным соседним домам – может, они знали, что здесь живут нейтральные иностранцы? <…>

Раненый солдат, лежащий в соседнем саду, продолжает стонать, но гораздо слабее, видимо потеряв всякую надежду на спасение. Немцы не могут или не решаются прийти ему на помощь, а у русских полно своих раненых, о которых надо позаботиться в первую очередь. Двое русских солдат подтаскивают раненого немца к нашей входной двери и оставляют его там. Это молодой паренек с проникающей раной в мягкие ткани бедра. В рану уже успела набиться грязь. «Помогите немецкому камраду», – говорит наш вчерашний друг, тот, с добродушным лицом. Мы приносим ватное одеяло, подушку, воду, вату и марлю и накладываем на рану временную повязку. Паренек тихо стонет, от боли он то и дело теряет сознание, кажется, даже малейшее движение вызывает у него мучительную боль. Сразу видно, что жизнь уже покидает его. Он даже не в состоянии проглотить несколько капель кофе, которые так и остаются у него во рту. Мы укрываем его одеялом. Нам остается ждать, пока появится санитарный патруль.

В первой половине дня [27 апреля] к нам заходят два русских офицера, чтобы осмотреть раненого. Они входят в дом через стеклянную дверь из сада, и мы показываем им полумертвого немецкого солдата, лежащего перед входной дверью. Он все еще жив и пришел в сознание. Запинаясь, он пытается поблагодарить русского солдата, который помог ему. Офицеры осматривают его рану и качают головой. «Оставайтесь здесь», – вежливо говорит один из офицеров, обращаясь к Аде Норне, когда мы снова оказываемся в комнате, а сам выходит на улицу. Мы слышим три выстрела и понимаем, что раненый мертв. Офицеры уходят. Немного подождав, я выхожу на улицу и забираю из карманов мундира мертвого солдата его документы. Вальтер Реклинг из Берлина. Ученик столяра. 18 лет. Сирота. Родственников нет. В записной книжке лежат фотографии: молодая девушка и несколько групповых снимков с одноклассниками. И это все».

В этот же самый день где-то в восточной части огромного города молодая берлинка впервые встретилась с Красной армией.

«Все началось с тишины. Слишком тихая ночь. Около полуночи фрейлейн Бен сообщила, что враг продвинулся до садовых участков на окраине города и что линия немецкой обороны проходит перед нашими домами.

Я долго не могла заснуть, пробуя говорить про себя по-русски. Я мысленно повторяла те слова и выражения, которые, как мне казалось, могли вскоре пригодиться. <…>

Я спала до пяти часов утра. Потом услышала, как кто-то возится в прихожей. Это оказалась продавщица книг. Она вошла в комнату, схватила меня за руку и прошептала:

– Они уже здесь.

– Кто? Русские? – Я никак не могла открыть глаза.

– Да. Только что они вошли через окно в дом Майера [магазин ликероводочных изделий].

По задней лестнице я поднялась на второй этаж. <…> Я прислушалась у разбитой задней двери кухни, которая уже не закрывалась. Все тихо, в кухне никого не было. Опустившись на колени, я подползла к окну. Уже совсем рассвело. Наша улица была под обстрелом, были четко слышны хлопки и свист пуль.

Из-за угла показалась русская счетверенная зенитная установка – четыре стальных жирафа: угрожающие, высокие, как башни, «шеи». Тяжело ступая, по улице поднимались двое мужчин: широкие спины, кожаные куртки, высокие кожаные сапоги. Подъехали автомобили и остановились у тротуара. В свете первых лучей утреннего солнца по улице грохотали артиллерийские орудия. Мостовая гудела под их колесами. Сквозь разбитые окна в кухню проникал запах бензина.

Я снова вернулась в подвал. Мы позавтракали, словно во сне. <…> Время от времени мы подползали к окну. По улице бесконечным потоком шли обозы. Сильные кобылы, у ног жеребята. Корова, которая глухим мычанием звала дояра. В гараже напротив русские уже развернули полевую кухню. Впервые мы так близко видели непривычные лица, головы с короткой стрижкой, упитанные, беззаботные. Нигде не видно ни одного штатского. Пока еще на улице одни только русские. Однако в подвалах под домами все дрожат и перешептываются. Кто бы мог себе это представить, полное страха тайное дно большого города. Жизнь, забившаяся в глубину подвалов, расколотая на мелкие ячейки, которые ничего не знают друг о друге.

Снаружи голубое небо, безоблачное сияние.

После обеда – беженка из Гамбурга и я только что принесли второй котел перлового супа, который сварили для всего подвального люда в пекарне у булочника, – первый враг нашел дорогу в наш подвал. Солдат крестьянского вида с румяными щеками. Сощурив глаза, он внимательно рассматривал в свете керосиновой лампы обитателей подвала. Потом нерешительно сделал два шага по направлению к нам.

Сердце учащенно забилось. Более робкие из нас тотчас протянули ему свои тарелки с супом. Он покачал головой и улыбнулся, все еще не говоря ни слова.

Тогда я произнесла мои первые русские слова, точнее говоря, прохрипела внезапно осипшим голосом: «Што ви шелаете?»

Солдат резко обернулся и озадаченно уставился на меня. Я заметила, что от моих слов ему стало жутко. Очевидно, что еще не было случая, чтобы «немая» обратилась к нему на его родном языке. Для русских «немцы», так они называют в разговоре между собой жителей Германии, все равно что «немые». По всей вероятности, это идет еще со времен немецкой Ганзы, существовавшей 500 лет тому назад, когда торговавшие с Россией немецкие коммерсанты общались на языке цифр с купцами из Новгорода и других мест, обменивая сукно и кружева на пушнину и пчелиный воск.

Но этот русский ничего не ответил на мой вопрос, а только покачал головой. Тогда я спросила, не хочет ли он что-нибудь поесть. В ответ он ухмыльнулся и сказал по-немецки: «Шнапс».

«Шнапс» и «ури, ури», то есть часы (от немецкого «ур»), вот таковы первые желания русских солдат. Эрнст Леммер рассказывает:

«Первые советские воинские подразделения вели себя дисциплинированно. Поэтому мы проявили излишнее легкомыслие. Когда пришли другие русские части, мы не попрятались тотчас по домам. Среди русских внезапно объявилась масса мародеров, бабников и похитителей часов. Слова «ури, ури» стали привычным понятием: они обозначали обычное пристрастие русских к наручным часам.

Однажды на наверняка украденном велосипеде к нашему дому подъехал русский солдат. Я стоял перед домом один. Он ловко спрыгнул с велосипеда – очевидно, его наметанный глаз заметил мои наручные часы. С возгласом «ури, ури!» он подошел ко мне. Я не хотел отдавать свои часы, но он крепко схватил меня за руку, в мгновение ока снял с нее часы и быстренько сунул их в свой туго набитый карман штанов, где они, по-видимому, попали в хорошую компанию.

Но потом он заговорил со мной на поразительно хорошем немецком языке, словно ничего не произошло. У меня сложилось впечатление, что он даже совершенно не осознавал неправоту своих действий.

– Кем ты работаешь? – спросил он меня.

Я сказал ему, что пишу статьи для газет. На это он удивленно воскликнул:

– О, как интересно! Я тоже журналист.

Теперь пришла моя очередь удивляться. Когда выяснилось, что мы с ним коллеги, он пожал мне руку. Я подумал: ну, сейчас ты получишь свои часы назад. Однако когда я заикнулся об этом, он решительно возразил:

– Нет, нет, ури мне.

– Тогда ты плохой коллега, – укоризненно сказал я ему. – Ури принадлежат мне.

Но он только еще раз пожал мне руку и сказал:

– Фидерзен!

А потом произошло нечто такое, чему сегодня вряд ли кто поверит. Он два раза поцеловал меня, сначала в левую, а потом в правую щеку, и сердечно попрощался со мной».

Встречи русских и немцев далеко не всегда протекали так идиллически. Эрнст Леммер пишет:

«Тогда же я стал свидетелем ужасающих сцен истязания жителей Берлина. Не проходило и дня, чтобы не случалось что-то страшное. Никогда не забуду тот час, когда нас позвали в дом великого актера Фридриха Кайслера. Каждый знал этого вельможу сцены и экрана. То, что мы увидели в его безмолвном доме, было просто ужасно. Мертвый Кайслер лежал на полу. Но в соседней комнате перед нашим взором предстала еще более страшная картина: там мы нашли трупы двух молоденьких артисток со вспоротыми животами…

Только некоторое время спустя мы узнали, что же там произошло. Несчастье случилось в последние часы войны. Несколько пьяных русских солдат, как всегда, искали женщин. И в эти последние трагические минуты своей жизни Фридрих Кайслер оставался все тем же кавалером, которого он изображал на сцене всю свою жизнь. Он предоставил кров двум артисткам, дом которых был разрушен во время бомбежки. Однако его героическое поведение не спасло ни его самого, ни молодых женщин».

Неизвестная берлинка рассказывает:

«Рядом со мной стоят трое русских. <…> Я кричу, кричу. За моей спиной глухо захлопывается дверь подвала.

Один из русских хватает меня за запястье и тащит за собой. Второй тоже грубо хватает меня за горло и так сильно сжимает его, что я перестаю кричать, опасаясь, что он задушит меня. Оба начинают срывать с меня одежду, и вот я уже лежу на полу. Из кармана моей куртки что-то со звоном падает на пол. Наверное, это ключи от дома, моя связка ключей. Моя голова упирается в нижнюю ступеньку подвальной лестницы, я ощущаю спиной холод мокрых керамических плиток. Вверху в проеме двери, откуда падает узкий луч света, один из русских стоит на страже, в то время как второй срывает с меня нижнее белье и пытается силой овладеть мной.

Левой рукой я ощупываю пол, пока не нахожу связку ключей. Я крепко зажимаю ключи в левой руке. Правой рукой я пытаюсь сбросить с себя насильника, но ничего не помогает, он просто разорвал подвязку для чулок. Когда я, шатаясь, пытаюсь подняться, на меня набрасывается второй солдат. Пинками и оплеухами он заставляет меня снова опуститься на пол. Теперь другой русский стоит у двери, он шепчет: «Быстрей, быстрей…»

Вдруг раздается громкая русская речь. Дверь распахивается, и становится светло. В подвал входят двое, трое русских. Третьей оказывается женщина в военной форме. Все смеются. Второй тип, которому помешали закончить гнусное дело, вскакивает с меня. Оба насильника уходят вместе с остальными, оставляя меня лежать на холодном полу.

Держась за перила лестницы, я с трудом поднимаюсь, собираю свою одежду и, опираясь о стену, бреду к двери подвала. Между тем ее заперли снаружи на засов. Я кричу: «Откройте! Откройте! – И поскольку ничего не происходит, добавляю: – Откройте, я тут одна, они ушли!»

Наконец оба железных рычага поднимаются. Я вхожу, и все обитатели подвала таращатся на меня. Только теперь я замечаю, как выгляжу в их глазах. Чулки сползли до самых туфель, волосы спутаны, в руке изорванная в клочья подвязка для чулок. Я не могу больше сдерживаться и кричу: «Вы свиньи! Меня два раза изнасиловали, а вы закрываете дверь и оставляете меня валяться на полу как кусок дерьма!»

Я поворачиваюсь и хочу уйти отсюда прочь. За моей спиной сначала царит тишина, потом начинается настоящий гвалт. Все говорят, кричат, спорят, перебивая друг друга и размахивая руками. В конце концов принимается решение: «Мы все вместе идем к русскому коменданту и просим у него охрану на ночь».

У коменданта.

«Во дворе комендатуры я спрашиваю, как найти коменданта. От группы мужчин, стоящих у двери флигеля, отделяется высокая фигура: «Да, что вы хотите?» Широкоплечий здоровяк кавказского типа с белоснежными зубами.

Но он только смеется над моим лепетом и над жалкой кучкой немцев, которые явились сюда жаловаться.

«Подумаешь, какая ерунда, наверняка это вам не повредит. Среди наших бойцов нет больных». Он не спеша возвращается к остальным офицерам, и мы слышим, как они негромко смеются. Повернувшись к нашей серой толпе, я говорю упавшим голосом: «Это не имеет никакого смысла».

Американский журналист и писатель Корнелиус Райан беседовал в 1965 году в Москве с компетентными лицами об эксцессах, которые совершали военнослужащие Красной армии во время битвы за Берлин:

«Русские не отрицали, что во время и после битвы за Берлин имели место изнасилования, однако с помощью разных аргументов они пытались оправдать действия советских солдат. Советские историки соглашались с тем, что войска вышли из-под контроля; но самые страшные зверства они приписывали жаждущим мести бывшим военнопленным, которые были освобождены во время советского наступления от Одера на Берлин.

Павел Трояновский, фронтовой корреспондент газеты «Красная звезда», так высказывался относительно изнасилований: «Конечно, мы не были стопроцентными джентльменами: мы видели слишком много всякого».

Другой корреспондент «Красной звезды» сказал как-то: «Война есть война, но то, что делали мы, не идет ни в какое сравнение с тем, что творили немцы в России».

В эти дни с неба на Берлин падали бесчисленные листовки. Немецкие самолеты, которые лишь изредка долетали до окруженного города, сбрасывали листовки, в которых говорилось о часе испытаний и о приближении армии генерала Венка, которая прорвет блокаду столицы. Листовки требовали от солдат и населения Берлина проявлять выдержку, терпение и твердость. Русские листовки на немецком языке обращались к «немецкому населению». Вот, например, текст русской листовки от 28 апреля 1945 года:

«Победоносная Красная армия, которая преследует разбитую гитлеровскую армию, со всех сторон вторглась в Берлин. Город полностью окружен советскими войсками. Приближается конец гитлеровского господства, конец фашистского террора и беззакония.

Для опровержения лживых измышлений гитлеровской пропаганды, что целью Красной армии является уничтожение всего немецкого народа, мы заявляем:

Перед Красной армией не стоит задача уничтожить или поработить немецкий народ. У нас нет и не может быть таких бессмысленных целей. Единственная цель Красной армии заключается в окончательном разгроме гитлеровской армии, в уничтожении нацистского режима и в строгом наказании творцов этого режима, виновников войны и военных преступников.

Из этого следует, что Верховное главнокомандование Красной армии гарантирует полную безопасность всем немцам, в том числе рядовым членам национал-социалистической партии и гитлерюгенда, если они будут вести себя честно по отношению к советским войскам и не будут нарушать введенный порядок.

Одновременно мы предупреждаем всех, что те лица, которые будут нарушать военный режим и порядок, будут помогать проводить террористические акты, диверсии и другие враждебные действия против Красной армии, будут строго и беспощадно караться по законам военного времени.

В случае покушения на военнослужащих Красной армии виновные будут повешены. Если виновные не будут установлены, то военный комендант берет заложников из жителей той местности, где был проведен террористический или диверсионный акт. Эти заложники остаются до тех пор под арестом, пока виновные не будут установлены. При повторении террористического или диверсионного акта в этой же местности заложники будут повешены.

Отношение Красной армии к вам будет целиком и полностью зависеть от вашего поведения.

Поэтому мы требуем от гражданского населения поддерживать введенный режим и порядок и безоговорочно выполнять все распоряжения военной администрации, разоблачать гитлеровских агентов, террористов и диверсантов и передавать их в руки советской военной администрации.

Все население должно принимать активное участие в установлении и поддержании полного порядка, так как от этого зависит его нормальная жизнь.

Главнокомандование Красной армии»

И комитет «Свободная Германия», антифашистское движение немецких военнопленных в Советском Союзе, дал указание сбросить на Берлин несколько видов своих листовок. В одной из таких листовок содержалось обращение к «солдатам, мужчинам и женщинам Берлина»:

«Берлинцы!

Вы знаете приказ безумного Гитлера и его кровавого пса Гиммлера защищать каждый город до последнего человека. Тот, кто сегодня выполняет приказы нацистов, или идиот, или подлец.

Берлинцы!

Следуйте примеру жителей Вены! Благодаря тайному и открытому сопротивлению рабочим и солдатам Вены удалось предотвратить кровавую бойню в их родном городе. Разве должен Берлин разделить судьбу Ахена, Кёльна и Кёнигсберга?

Нет!

Скажите свое веское НЕТ! Создавайте ячейки сопротивления в казармах, на предприятиях и в бомбоубежищах! Выбрасывайте на улицу портреты Гитлера и его сообщников! Организуйте вооруженное сопротивление!»

В другой листовке содержалось обращение к жителям тех районов Берлина, которые еще не были захвачены русскими:

«Берлинцы!!! Солдаты!!!

Нацисты годами лгали вам и обманывали вас!

Теперь весь обман раскрылся. Доказательства у вас на руках. Ваши дома разрушены, ваших жен, детей и мужей убивают! Гитлер приказал собственной артиллерии сжечь

Берлин дотла. Поскольку нацисты окончательно проиграли войну, вы должны подохнуть вместе с ними под бомбами и снарядами! «Повесить, убить, расстрелять!» – это их последнее отчаянное усилие спасти гибнущий режим, прежде чем они сами окажутся на виселице!!

КРАСНАЯ АРМИЯ идет к вам как освободительница! Она дисциплинированна и хорошо воспитанна – в отличие от эсэсовских бандитов Гиммлера. В занятых советскими войсками городских районах Берлина, в таких как Целендорф, Ванзе, Тегель, Панков и других, уже установился мир, порядок и началось восстановление! Кем? Только солдатами КРАСНОЙ АРМИИ! А у вас война, отчаяние, убийство и смерть!!

Какая польза от сопротивления? Оно совершенно бессмысленно!!!! Доверяйте КРАСНОЙ АРМИИ! Она не воюет с немецким народом. Она хочет лишь уничтожить нацистских убийц, которые предали вас и теперь удирают и трусливо бегут из страны.

Геббельс лжет! Нет никакой армии, способной прорвать блокаду Берлина, ни на Западе, ни где-либо еще! Нет никакого конфликта между союзниками. Нет никаких разногласий между американцами и русскими, как пытается вам внушить геббельсовская пропаганда…

Препятствуйте тотальному уничтожению последнего имущества.

Действуйте!!! Освобождайте сами себя! Устраняйте нацистов! Ни один из них не должен ускользнуть!!!

Организуйте БЕЛУЮ АКЦИЮ. Готовьте белые флаги. Сами решайте, когда вывешивать их! С вами будут обращаться так, как вы действовали!!!

Комитет «Свободная Германия!

Берлинская секция»

В то время как в центре Берлина еще шли бои, русские уже старались наладить мирную жизнь в занятых городских районах. 28 апреля генерал-полковник Н. Берзарин, командующий 5-й ударной армией, был назначен военным комендантом Берлина. Его войска первыми вошли в Берлин, и по русской военной традиции комендантом города стал тот командир, войска которого первыми ворвались в пределы вражеского города. В приказе № 1 от

28 апреля Берзарин обратился к жителям Берлина:

«Сегодня я назначен начальником гарнизона и комендантом города Берлина.

Вся административная и политическая власть по приказу командования Красной армии переходит в мои руки.

В каждом районе города по ранее существующему административному делению назначаются районные и участковые военные комендатуры.

Я приказываю:

1. Население города должно соблюдать полный порядок и спокойствие и обязано оставаться в местах своего постоянного местожительства.

2. Национал-социалистическая немецкая рабочая партия и все подчиненные ей организации и структуры (гитлерюгенд, женские, студенческие и прочие организации) должны быть распущены. Настоящим приказом их деятельность запрещается.

Весь ведущий персонал административного аппарата НСДАП, гестапо, жандармерии, службы безопасности, охраны тюрем и всех прочих государственных учреждений должен в течение 48 часов с момента опубликования данного приказа явиться в районные и участковые военные комендатуры для регистрации.

Все находящиеся в городе Берлине военнослужащие германского вермахта, войск СС и СА также должны в течение 72 часов явиться на регистрацию.

Тот, кто в течение установленного срока не явится на регистрацию, а также тот, кто окажется повинен в укрывательстве подобных лиц, будет привлечен к строгой ответственности согласно законам военного времени.

3. Чиновники и служащие районных администраций должны явиться ко мне с целью доклада о состоянии дел в районах и для получения указаний о дальнейшей деятельности этих органов власти.

4. Все предприятия и службы коммунального хозяйства, такие как электростанции, насосные и водопроводные станции, канализация, городской транспорт (подземная и надземная железная дорога, трамваи и троллейбусы), все лечебные учреждения, все продуктовые магазины, булочные и пекарни обязаны немедленно возобновить свою работу по обеспечению населения. Рабочие и служащие вышеперечисленных предприятий должны оставаться на своих рабочих местах и продолжать выполнять свои обязанности.

5. Служащие государственных продовольственных складов, а также частные собственники складов продовольственных товаров должны в течение 24 часов после опубликования данного приказа сообщить военным комендантам районов обо всех имеющихся запасах продуктов питания с целью их регистрации и в дальнейшем выдавать их только с разрешения военного коменданта района.

До выхода специальных инструкций продукты отпускаются в продовольственных магазинах согласно ранее действовавшим нормам и продуктовым карточкам. Запрещается выдавать продукты на срок более чем 5–7 дней. За выдачу продуктов питания сверх установленных норм или за выдачу продуктов питания по карточкам лиц, которые больше не находятся в городе, виновные в этом официальные лица привлекаются к строгой ответственности.

6. Владельцы банкирских домов и директора банков должны временно прекратить все финансовые операции. Все сейфы необходимо немедленно опечатать. Необходимо незамедлительно явиться в военные комендатуры с докладом о состоянии банковского дела.

Всем служащим банков категорически запрещается изымать любые ценности. Тот, кто нарушит этот запрет, будет привлечен к строжайшей ответственности по законам военного времени.

Наряду с находящимися в обороте платежными средствами рейха в оборот в обязательном порядке вводятся оккупационные марки союзной военной администрации.

7. Все лица, которые владеют огнестрельным и холодным оружием, боеприпасами, взрывчаткой, радиоприемниками и радиопередатчиками, фотоаппаратами, автомобилями и мотоциклами, а также горючими и смазочными материалами, обязаны в течение 72 часов после опубликования данного приказа сдать все вышеупомянутое в военные районные комендатуры.

За несдачу в установленный срок всех вышеупомянутых предметов виновные привлекаются к строгой ответственности по законам военного времени.

Владельцы типографий, пишущих машинок и других множительных аппаратов должны явиться к военным комендантам районов или участков для регистрации. Категорически запрещается без разрешения военных комендантов печатать или размножать, а также распространять в городе любые документы.

Все типографии опечатываются. Доступ в них происходит только по разрешению военного коменданта.

8. Населению города запрещается:

а) выходить из домов и появляться на улицах и во дворах, а также находиться и выполнять какую-либо работу в нежилых помещениях с 22.00 до 8 утра по берлинскому времени;

б) освещать помещения с незамаскированными окнами;

в) принимать в состав своей семьи, а также на жительство и ночлег кого бы то ни было, в том числе и военнослужащих Красной армии и союзных войск, без разрешения военных комендантов;

г) допускать самовольное растаскивание брошенного учреждениями и частными лицами имущества и продовольствия. Население, нарушающее указанные требования, будет привлекаться к строгой ответственности по законам военного времени.

9. а) Работа развлекательных учреждений (кинотеатров, театров, цирков, стадионов);

б) богослужения в церквях;

в) работа ресторанов и кафе разрешается только до 21.00 по берлинскому времени.

За использование общественных предприятий для целей враждебных Красной армии, предполагающих нарушение порядка и спокойствия в городе, администрация этих предприятий привлекается к строгой ответственности по законам военного времени.

Население города предупреждается, что за враждебные действия по отношению к военнослужащим Красной армии и войск союзников оно будет привлекаться к ответственности по законам военного времени.

В случае покушения на военнослужащих Красной армии и войск союзников или проведения других диверсионных актов в отношении отдельных лиц, военной техники и военного имущества воинских частей Красной армии и войск союзников виновные передаются военно-полевому суду.

Воинские части и отдельные военнослужащие Красной армии, которые прибывают в Берлин, должны располагаться только в тех местах расквартирования, которые им укажут военные коменданты районов и участков.

Военнослужащим Красной армии запрещается без разрешения военных комендантов самовольно выселять и переселять жителей, отбирать у них имущество и ценные вещи, а также проводить обыски в домах жителей города. Начальник гарнизона и комендант Берлина Командующий армией Н. Берзарин».

В своем исследовании «Русские в Берлине в 1945 году» Эрих Куби отмечает: «Большой Берлин не переживал «нулевую точку»; в период с 23 апреля по 2 мая он в известной степени перемещался из одного городского района в другой, следуя за наступающими войсками. Когда он закончил это свое путешествие, образовался новый Берлин, который сразу, без перерыва приступил к преодолению последствий войны и разрушений».

Глава 11

В бункере рейхсканцелярии

Бункер под рейхсканцелярией, где Гитлер вместе со своим штабом, охраной, гражданским персоналом и семьей Геббельса провел эти последние апрельские недели, производил впечатление отдельного собственного мира. Американец Майкл А. Мусмано так описывает этот «затонувший мир» на Вильгельмштрассе:

«Бункер фюрера был не единственным подземным жилым помещением на Вильгельмштрассе. Если представить себе картину нескольких кораблей, погруженных в морскую пучину, каждый из которых герметичен и обеспечен запасом кислорода, то можно составить общее представление об обреченном на смерть подземном мире Гитлера. Бункер фюрера был в этом воображаемом подводном флоте своего рода флагманским кораблем. Здесь размещалось его ближайшее окружение и его штаб, здесь они получали приказы своего фюрера. Огромные размеры бункера под рейхсканцелярией позволяли сравнить его с затонувшим роскошным океанским лайнером, настолько комфортабельными и исключительными были его удобства. Под зданием старой рейхсканцелярии, где раньше жил покойный фон Гинденбург, покоился другой корабль со спальными местами, устроенными по образцу кубриков на военном транспортном судне. В подвалах министерства пропаганды на другой стороне улицы были оборудованы и другие жилые помещения для челяди, которая обычно окружает монарха.

Здесь, отгороженные от дневного света слоем земли толщиной от семи до двадцати метров, жили охранявшие рейхсканцелярию офицеры, личная охрана фюрера, секретари и служащие различных административных учреждений, повара и официанты, ординарцы и слуги, телефонисты, телеграфисты и механики… в общей сложности почти тысяча человек.

И хотя смерть и поражение, даже если и не всегда заметно, бродили среди этой толпы отмеченных судьбой, жизнь брала свое. Баронесса Ирменгард фон Варо вписала свою полную жизни страницу в главу о последних днях в этих катакомбах. Когда русские разгромили ее имение, один знакомый офицер СС взял ее с собой в это скрытое глубоко под землей царство надежности и безопасности. Здесь, в этой демократии поневоле, которую принесла с собой жизнь под землей, баронесса отбросила свои благородные представления и стала домашней работницей для высокопоставленных офицеров, которые служили в рейхсканцелярии и в бункере фюрера. Чем больше становилась опасность и чем безнадежнее перспективы, тем больше позволяли себе обитатели подземелья, рассказывает баронесса, проживающая теперь [1950 год] в Западной Германии в городке Минден. «Каждый пытался заглушить свое горе, и это происходило, как правило, с помощью большого количества алкоголя. Они курили, объедались деликатесами и пьянствовали, не отказывая себе ни в чем, все это поступало из необъятных хранилищ рейхсканцелярии, – рассказывает светловолосая, голубоглазая, дородная баронесса. – Мы устраивали в нашем отдельном отсеке бункера, так сказать, большие званые вечера. Здесь пили, танцевали, ну и так далее. У одного из офицеров было несколько английских пластинок с так называемой «горячей музыкой», и мы крутили «Тайгер Рэг» и другие мелодии. Когда офицеры, которые выходили на разведку в город, возвращались назад, они рассказывали нам, что вешали немецких солдат, не желавших больше воевать и открыто заявлявших, что война проиграна и что дальнейшее сопротивление не имеет никакого смысла. А потом я танцевала с этими офицерами ни о чем не задумываясь.<…> Однажды, это было 23 апреля, я вышла на улицу и зашла в чудесный парк Тиргартен, который находился под постоянным артиллерийским обстрелом, что меня, однако, нисколько не тревожило. Была весна, и прекрасные рододендроны только что расцвели. Я сорвала несколько цветков. На улицах не было видно ни души, и мне казалось, что Берлин принадлежит мне одной».

23 апреля 1945 года начался закат мифа Гитлера как внутри партии, так и государства. Рейхсмаршал Герман Геринг, старый соратник и верный друг, покинувший Берлин незадолго до начала штурма русских войск и теперь находившийся в Южной Германии, в высокогорном районе Оберзальцберг, решил на этой последней фазе войны взять судьбу рейха в свои руки. Он надеялся, что благодаря своим международным связям сможет заключить сепаратный мир с западными союзниками. Его жена, Эмми Геринг, вспоминает: «На следующее утро, это было 23 апреля, мой муж пришел ко мне в спальню. Я была крайне удивлена, так как предполагала, что на рассвете он уже уехал. Всю ночь я никак не могла уснуть и только ближе к утру наконец крепко заснула. По лицу мужа я сразу поняла, что произошло что-то чрезвычайно важное. Он был бледен как смерть, но его лицо выражало непоколебимую решимость и необычайную энергию. Сохраняя спокойствие, он сообщил, что рано утром пришла радиограмма от начальника Генерального штаба люфтваффе генерала Коллера (телефонная и телеграфная связь с Берлином была прервана). В этой радиограмме он просил моего мужа никуда не уезжать, так как он, Коллер, скоро прилетит на самолете с важным сообщением из Берлина. Вскоре Коллер действительно прибыл и сообщил следующее: на последнем ежедневном совещании, где обсуждалось положение на фронтах, Гитлер впервые признал, что война проиграна. На вопрос генералов, что же они теперь должны делать, он ответил: «Обращайтесь к рейхсмаршалу, он должен вступить в переговоры с врагом, он может сделать это лучше, чем я». В связи с этим генерал Коллер задал Гитлеру вопрос, может ли он сообщить об этом рейхсмаршалу. Адольф Гитлер ответил утвердительно, но не предоставил ему никаких полномочий.

Бункер рейхсканцелярии: последняя штаб-квартира Гитлера

1 — спальня Гитлера; 2 — жилая комната Гитлера (здесь Адольф и Ева Гитлер покончили с собой); 3 — приемная; 4 — жилая комната и спальня Евы Браун; 5 – спальня Геббельса; 6 — кабинет Геббельса; 7 – жилая комната камердинера Линге; 8 — комната ординарцев; 9 — кабинет Бормана; 10 — телефонный коммутатор (узел связи); 11 — лестничная клетка и выход в сад рейхсканцелярии; 12 — слой земли толщиной 2 м; 13 — бетонное потолочное перекрытие толщиной 3,5 м; 14 — комната для совещаний: здесь проводилось ежедневное совещание, так называемое обсуждение положения; 15 — проход к находившемуся на два метра выше форбункеру с хозяйственными помещениями; в форбункере жила семья Геббельса; 16 — помещение для караула; 77– коридор, одновременно служивший приемной; 18— коридор; 19— машинное отделение; 20 — помещение для собак Гитлера; 21 — комната для умывания; 22 — туалет; 23 — ванная комната

Мой муж послал за доктором Ламмерсом, рейхсминистром без портфеля и бывшим шефом аппарата рейхсканцелярии… Он находился внизу в Берхтесгадене и тотчас прибыл к нам наверх. На вопрос моего мужа, осталось ли завещание таким же, каким оно было, когда мой муж получил его от Адольфа Гитлера, Ламмерс ответил утвердительно. Возможно, у моего мужа были основания предполагать, что тем временем Гитлер изменил свое завещание, с учетом тех натянутых отношений, которые в последние два года сложились между ним и Гитлером. Ни при каких обстоятельствах мой муж не хотел предпринимать какие-либо шаги без письменного приказа. Поэтому он послал Адольфу Гитлеру радиограмму следующего содержания:

«Мой фюрер! Согласны ли Вы с тем, что после Вашего решения остаться на командном пункте в крепости Берлин я, согласно Вашему указу от 29 июня 1941 года, как Ваш заместитель немедленно приму на себя общее руководство рейхом с полной свободой действий внутри страны и за рубежом?

В том случае, если ответ не поступит до 22 часов, я буду считать, что Вы лишены свободы действий. Тогда я сочту Ваш указ вступившим в силу и буду действовать на благо народа и отечества.

То, что я чувствую в эти самые тяжелые часы моей жизни по отношению к Вам, Вы знаете, и я не могу выразить это словами. Да хранит Вас Бог, да поможет Он Вам несмотря ни на что, как можно скорее прибыть сюда!

Преданный Вам Герман Геринг».

«Тогда министр Ламмерс попросил меня, – так рассказывал мой муж, – убрать из текста радиограммы фюреру назначение срока, но я на это не пошел». <…>

Рассказывая мне все это, мой муж взволнованно ходил по комнате из угла в угол. С горькой иронией и глубочайшим отчаянием в голосе он произнес: «Вот, наконец-то мне суждено взять Германию в свои руки, именно тогда, когда все разрушено и когда уже слишком поздно! Разве не мог фюрер еще в декабре предоставить мне полномочия на полную свободу действий? Как же настоятельно я просил его тогда об этом!»

Но потом он неожиданно приободрился: «А может быть, и сейчас еще не слишком поздно. Я попытаюсь сделать все, что в моих силах, чтобы Германии не пришлось заключать позорный мир. Возможно, мне еще удастся добиться приемлемых условий».

Как только у него в руках будет ответ от фюрера с его согласием, мой муж намеревался приложить все усилия, чтобы связаться с Черчиллем, Эйзенхауэром и Трумэном. Он подошел ко мне, крепко взял меня обеими руками за плечи и спросил: «Эмми, если с Германией заключат почетный мир, но отвергнут мою кандидатуру, так как я играл слишком большую роль в Третьем рейхе, и, действуя по рецептам Первой мировой войны, потребуют выдать меня, а возможно, и тебя, ты готова вынести все – абсолютно все, ради блага Германии?»

Не задумываясь, я ответила: «Да, Герман!»

«Именно это «да» я и хотел от тебя услышать, – сказал он. – А теперь я хочу как можно быстрее начать действовать, как только придет ответ».

Но Герингу так и не пришлось больше действовать. Хотя его радиограмма и дошла до рейхсканцелярии, она вызвала у Гитлера совершенно неожиданную для рейхсмаршала реакцию. Ротмистр Герхард Больдт свидетельствует:

«Рано утром 26 апреля поступила радиограмма от рейхсмаршала Геринга с юга рейха. Ее содержание было примерно следующим: «Мой фюрер, поскольку Вы своим указом назначили меня своим преемником на тот случай, когда Вы, мой фюрер, будете не в состоянии исполнять обязанности главы правительства, я считаю, что сейчас наступил момент взять на себя управление правительством и страной. В том случае, если до 24.00 26 апреля я не получу противоположный ответ, то тогда буду считать это Вашим согласием».

Это известие поразило Гитлера, как удар обухом по голове. Сначала он расплакался, как ребенок, а потом стал неистовствовать как одержимый. В его глазах это было неслыханным предательством. Кроме того, он принял телеграмму за ультиматум, что позднее на судебном процессе в Нюрнберге Геринг, однако, решительно отверг. Возмущение Гитлера разделяло с ним и все ближайшее окружение, находившееся в бункере. Геббельс тоже кипел от ярости и дал волю своим чувствам в театральном словоизвержении.

За его высокопарными фразами о чести, верности, смерти, крови, о фюрере чувствовалась плохо скрываемая зависть. Видимо, Геббельс предполагал, что Геринг намеревался спасти свою шкуру и вытащить голову из петли. Борман тоже постарался не упустить возможность еще сильнее разжечь пылающую страсть Гитлера. Гитлер приказал гестапо тотчас же арестовать Геринга. «Бросить его в тюрьму крепости Куфштайн!» – кричал он.

Тотчас же был отдан и секретный приказ. В том случае, если он, Гитлер, не переживет войны, Геринг должен быть умерщвлен. <…>

Преемником Геринга был назначен генерал-полковник Роберт фон Грейм. Ему была послана радиограмма с приказом немедленно явиться в рейхсканцелярию».

Новому главнокомандующему германскими люфтваффе генерал-полковнику Роберту фон Грейму лишь с риском для жизни удалось прилететь в уже окруженный Берлин. Его самолетом, одноместным истребителем типа «Фокке-Вульф-190», переоборудованным для установки второго сиденья, управляла отважная летчица, «валькирия Третьего рейха» Ханна Рейч (Райч). Сначала они приземлились в Гатове.

«Мы тотчас отыскали противовоздушное убежище управления полетами. Наконец, Грейм связался по телефону с рейхсканцелярией, что удалось сделать с большим трудом. К тому же связь постоянно прерывалась. На его вопрос о причинах вызова полковник фон Белов сообщил, что Гитлер хочет непременно поговорить с ним, не раскрывая, однако, причины столь срочного вызова. Одновременно Грейму сообщили, что все подъездные дороги к городу уже находятся в руках русских, точно так же, как и вокзал Анхальтер, западная конечная станция метро «Кни», часть улиц Бюловштрассе и Потсдамерштрассе.

В сложившихся обстоятельствах казалось, что уже почти невозможно добраться до рейхсканцелярии. Но Грейм считал, что обязан сделать все возможное, чтобы выполнить приказ. Поразмыслив, мы решили, что до Берлина можно долететь на легком самолете «Физелер-Шторьх» и приземлиться у Бранденбургских ворот».

В большой спешке под руководством командира правительственной эскадрильи Ганса Баура, личного пилота

Гитлера, там готовится импровизированная взлетно-посадочная полоса.

«Между Бранденбургскими воротами и Колонной Победы – на проспекте Ось Восток – Запад – нужно было сделать взлетно-посадочную полосу. Мне поручили оказать помощь при ее подготовке. По дороге туда, примерно в районе Бранденбургских ворот, всего в нескольких метрах от нашей машины разорвался снаряд. Водитель был ранен осколком снаряда в руку, машина получила многочисленные пробоины, но сам я не пострадал. Русская артиллерия особенно ожесточенно обстреливала этот район, так как русские знали, что здесь все еще продолжалось довольно оживленное движение транспорта.

У Колонны Победы меня ожидал полковник Элерс. Мы подробно обсудили, как превратить проспект во взлетно-посадочную полосу, и я сразу же отметил, что взлетно-посадочная полоса получится здесь слишком узкой. Проспект Ось Восток – Запад имел ширину всего лишь 65 метров, а размах крыльев у «Юнкерса-52» достигал 30 метров. Таким образом, с каждой стороны оставалось всего лишь по 15 метров свободного пространства. Я отдал приказ повалить деревья по обеим сторонам улицы, чтобы взлетная полоса достигла по крайней мере 120 метров в ширину. Работа закипела. Выбоины на проезжей части проспекта были засыпаны песком.

Я все еще разговаривал с Элерсом, когда услышал у себя над головой гудение «Шторьха», – пилот убрал газ, и «Физелер» приземлился как раз перед Бранденбургскими воротами. <…> Когда я подъехал к месту посадки, то застал там только двоих солдат. Они рассказали мне, что из самолета выбрались раненый высокопоставленный офицер и женщина. Они взяли первую попавшуюся машину и поехали на ней в рейхсканцелярию. Само собой разумеется, я немедленно отправился туда и узнал, что Ханна Рейч доставила на своем самолете генерал-полковника Грейма».

Ханна Рейч рассказывает:

«Мы проехали [на грузовике] через Бранденбургские ворота, вдоль Унтер-ден-Линден, потом по Вильгельм-штрассе и свернули на Фоссштрассе. То, что я увидела во время этой поездки, показалось мне нереальными театральными кулисами, когда я вспоминала гордый уличный фасад довоенного времени. От него не осталось ничего, кроме мусора, пепла и едкого дыма пожарищ.

Мы остановились перед входом в бункер рейхсканцелярии. Стоявшие в карауле эсэсовцы отнесли генерал-полковника в операционный отсек бункера [при перелете через внутренний оборонительный обвод Берлина в Грейма попала пуля, выпущенная при обстреле самолета русскими пехотинцами], где доктор Штумпфеггер сразу же оказал ему срочную медицинскую помощь. После этого нас (а генерал-полковника лежащим на носилках) проводили в бункер фюрера, находившийся двумя этажами ниже. На лестнице нам повстречалась фрау Геббельс, которую я видела впервые. Но я сразу узнала ее по многочисленным фотографиям в прессе. Несколько секунд она смотрела на нашу маленькую процессию широко раскрытыми глазами, словно не веря тому, что здесь вообще могут появляться какие-то новые люди. Потом со слезами на глазах она обняла меня.

В бункере фюрера в маленьком, похожем на прихожую коридоре мы встретили Адольфа Гитлера. Он стоял с застывшим взглядом, сильно наклонившись вперед, а обе его руки сотрясала сильная дрожь. Фюрер приветствовал нас глухим, едва слышным голосом.

Грейм доложил о своем прибытии. Гитлер слушал его спокойно и сосредоточенно. Когда Грейм закончил свой доклад, Гитлер взял его за руку и сказал, повернувшись ко мне: «Вы смелая женщина! Есть еще в этом мире верность и мужество!»

Потом мы узнали от него, почему он приказал вызвать сюда в Берлин генерал-полковника Грейма. Фюрер считал, что Геринг предал его. Гитлер показал Грейму ставшую известной радиограмму, в которой Геринг просил подтвердить его право преемственности.

«Ничто в этом мире меня не миновало, ни разочарование, ни измена, ни бесчестность, ни предательство, – горько молвил фюрер. – Я приказал немедленно арестовать Геринга, лишить его всех должностей и звания рейхсмаршала и исключить из всех организаций».

Потом он назначил Грейма преемником Геринга с одновременным производством его в генерал-фельдмаршалы».

В течение двух дней Ханна Рейч оставалась в рейхсканцелярии вместе с новоиспеченным генерал-фельдмаршалом.

Когда Ханна не исполняла обязанности сиделки у постели раненого Грейма, она посвящала свое время детям Геббельса.

«Войдя в комнату, я увидела шесть прелестных детских мордашек в возрасте от четырех до двенадцати лет, которые с нескрываемым любопытством смотрели на меня со своих узких двухъярусных кроватей. То обстоятельство, что я умела летать, тотчас широко распахнуло врата их богатой детской фантазии. Пока я, взволнованная событиями последних часов, умывалась, они без умолку тараторили и, перебивая друг друга, расспрашивали меня, невольно вовлекая в свой яркий детский мир. С этого момента я должна была приходить к ним к каждой трапезе, рассказывать им о дальних странах и людях, которых я там встречала, о своих полетах или же пересказывать им их любимые сказки. <…> В братской любви малышек друг к другу было что-то необычайно трогательное. Поскольку одна из сестер из-за ангины лежала в отдельной комнате, мне приходилось время от времени прерывать свой рассказ, чтобы кто-то из ее сестер по очереди мог пересказать больной сестренке продолжение сказки. <…>

Громыхание и грохот разрывов не особенно тревожили их: они по-детски верили тому, что им сказали взрослые, что таким образом «дядя фюрер» побеждает своих врагов. Когда однажды самая младшая из них расплакалась, то старшие сестры быстро успокоили ее этими словами».

Для Ханны Рейч было очевидно, что конец близок, что это дело всего лишь нескольких дней.

«Уже в первую ночь [с 26 на 27 апреля], которую я провела в бункере, русские окончательно пристрелялись к рейхсканцелярии. Над нашими головами с все возрастающей мощью непрерывно грохотал артиллерийский огонь. Под громыхание и грохот разрывов даже в этих самых нижних помещениях бункера с потолка и со стен осыпалась штукатурка. О сне можно было забыть. Каждый находился в состоянии постоянной боевой готовности.

Я нисколько не сомневалась в том, что конец неумолимо приближался: да и все остальные чувствовали это. Это ощущение близкого конца парализующе действовало на всех затворников и порождало искусственно вызванную надежду, которая противоречила здравому смыслу. Ближайшее окружение Гитлера жило полностью изолированно от событий, происходивших наверху, где шла отчаянная битва за оставшуюся часть Берлина и оставшуюся часть Германии. Несмотря ни на что снова и снова всех охватывала надежда на спасение. Она подпитывалась слухами и сообщениями, которые время от времени доходили до бункера. Это приводило к возникновению представлений, которые с учетом сложившегося положения создавали искаженное отображение действительности. Сюда же относилась и надежда на деблокирование Берлина».

Эта надежда на освобождение находила свое отражение и во время ежедневных совещаний, которые Гитлер проводил в бункере рейхсканцелярии. Вот протокол совещания от 27 апреля 1945 года:

«Кребс. Брюнн (Брно в Чехии. – Ред.) потерян. Сейчас Шёрнер начинает наступление в северном направлении. Мощная атака на позиции 9-й армии с юга силами русской 28-й армии, которая была переброшена из Восточной Пруссии.

Гитлер. Сейчас наилучшей помощью 9-й армии было бы стремительное наступление Шёрнера.

Кребс. Венк вышел к южному углу озера Швиловзе. Оборонительный район Потсдам хочет создать плацдарм под городом Капут. В полосе обороны 9-й армии [генерала Буссе] очень сильные атаки на позиции южной группы соединений его войск. Противник прорвался и повернул на восток. В ходе атаки на запад войска 9-й армии вышли к населенному пункту Мюггендорф, но наш растянувшийся фланг был атакован противником. Большие трудности со снабжением, нет горючего. Горючее будет доставлено сегодня самолетами 6-го воздушного флота. Противник продолжает оказывать сильное давление с востока и северо-востока.

Гитлер. Я не понимаю направления атаки. Он [генерал Буссе] наносит удар в пустоту.

Кребс. До такой степени ухудшилась свобода маневрирования.

Гитлер. Он наносит удар в пустоту в отношении обеспечения собственного фланга. Если бы он наступал на северо-запад и продвинулся бы на такое же расстояние, как сейчас, то находился бы уже значительно западнее.

Геббельс. Поступило сообщение от гауляйтера, что группа Венка соединилась с плацдармом под Потсдамом.

Гитлер. Если здесь действительно энергично продолжить наступление, то дело сдвинется с мертвой точки, так как в этом районе у противника только тыловые части.

Кребс. Западнее Берлина противник не добился успеха. Кейтель докладывает, что «боевая группа Хольсте» своими ослабленными ударными отрядами смогла значительно продвинуться в районе городов Науэн и Креммен и что эти отряды будут усилены подразделениями 199-й дивизии.

Гитлер. Самое время, чтобы она вступила в бой.

Кребс. Если это произойдет, то вполне возможно, что удастся восстановить связь.

Гитлер. Я повторяю еще раз, насколько лучше могла бы действовать 9-я армия. Уже сейчас была бы установлена связь между Венком и 9-й армией.

Кребс. У 3-й танковой армии дела совсем плохи. Относительно слабая линия фронта прорвана под Пренцлау на глубину несколько километров. Отдан приказ остановить наступление противника на новом рубеже обороны. Пока нет донесений о положении в Штеттине [ныне Щецин]. Под Камином [ныне Камень-Поморски] противник закрепился на острове, расположенном напротив. На Эльбе без изменений.

Гитлер. Складывается впечатление, что они договорились о своеобразной демаркационной линии. Их самолеты тоже перестали появляться.

Кребс. У Венка три дивизии: «Кёрнер», «Хуттен» и «Шарнхорст». Он подтягивает резервы. Донесение от Венка: «Осознаю значение задания. Со всеми имеющимися силами движемся к поставленной цели». Завтра к утру должно подойти значительное подкрепление на северо-западе: последние подразделения 7-й танковой дивизии, панцер-гренадерская (моторизованная. – Ред.) дивизия «Шлагетер» и подразделения 199-й дивизии, передовые отряды которой, за исключением одного полка, еще вчера должны были прибыть в Кириц. Всеми этими воинскими частями командует генерал Хольсте. В районе Ванзе (юго-запад Берлина, у Потсдама. – Ред.) держится 20-я панцер-гренадерская (моторизованная. – Ред.) дивизия. Из Гатова пока нет никаких новых донесений, но, вероятно, еще держится. Мосты пока удерживаем. Связь прервана.

Гитлер. Если Венк действительно пробьется сюда, то он соединится с боевой группой, сражающейся в районе Ванзе.

Кребс. Если это произойдет завтра, то эта группа могла бы атаковать противника, имея 40 танков и штурмовых орудий.

Гитлер. Удар в сторону Швиловзе должен очень скоро сказаться положительно.

Кребс. В Берлине противник продвинулся далеко на север. Двигаясь по Бюловштрассе, он, видимо, уже дошел до угла Лютцовштрассе. Как сообщают, на мосту у Галльских ворот горят два танка противника. Три роты, которые принимали участие в контратаке, окружены на площади Морицплац. В районе станции метро «Яновицбрюкке» без изменений. На «Александерплац» противник продвинулся еще дальше. На северо-востоке в основном держимся. Неприятный прорыв в районе станции «Гумбольдтхайн». Находящаяся здесь башня противовоздушной обороны окружена. В районе речного порта Вестхафен бои с переменным успехом. Докладывают, что противник бросил в бой десантные катера. Севернее станции «Вицлебен» находятся танки противника. В настоящее время против них проводится танковый удар. В Груневальде (район Груневальд и лес Груневальд на западе города. – Ред.) при поддержке штурмовых орудий успешно обороняется подразделение имперской «Трудовой повинности», сохраняющее связь с соседями справа и слева. Мы продолжаем удерживать мосты в районе Пихельсдорф и у озера Штёсензе. Противник продвинулся в районе ипподрома Рулебен, но остановлен при попытке прорваться в южном направлении.

Гитлер. Миллионный город невозможно занять, бросив в бой всего лишь 400 танков. Они постепенно будут уничтожены. (Для штурма Берлина было выделено 1500 танков и САУ. – Ред.)

Кребс. В основном подтвердилось наше предположение, что в последние шесть дней противник, видимо, ставил перед собой следующие цели:

1) окружение в целом;

2) окружение в частности, которое удалось на западе;

3) теперь он будет оказывать давление на районы Потсдамерплац, Александерплац и станцию «Шарлоттенбург», чтобы попытаться расчленить центр города на отдельные части.

Гитлер. Здесь в центре надо держать наготове несколько штурмовых орудий в качестве центрального резерва.

Единственное, что меня удручает, – так это то, что не знаешь, что произойдет, и что нет точных данных, а приходится обходиться только случайной информацией. Надо постоянно теснить противника.

Белов [полковник люфтваффе]. Сейчас должна начаться переброска резервов по воздуху на самолетах «Хейнкель-111»и «Юнкерс-87». (Возможно, ошибка. Ю-87—пикирующий бомбардировщик или истребитель танков. Может быть, речь идет о Ю-52 или другом типе самолета. – Ред.) Когда начнет смеркаться, «Юнкерсы» перебросят остатки батальона СС и подразделения морских пехотинцев.

Фосс [вице-адмирал]. Люфтваффе должны отбить у русских хотя бы один аэродром, куда могли бы приземляться наши люди. А совершать посадку здесь в городе без аэродрома очень рискованно. Сегодня к нам должны прилететь сто морских пехотинцев, которые приземлятся на взлетно-посадочную полосу на проспекте Ось Восток-Запад. Они прибывают для вашей личной охраны, мой фюрер. Это те парни, которые нам здесь очень пригодятся. Если бы Венк смог занять аэродром в Гатове, тогда бы не было никаких проблем.

Гитлер. Решающим является удар с севера на юг, а сейчас также и с северо-запада. Нам надо энергичнее атаковать со всех сторон, чтобы где-нибудь снова добиться успеха.

Кребс. Складывается впечатление, что русские направили к Эльбе не такие большие силы, как мы предполагали сначала. Возможно, они повернули, так как надеялись, что смогут взять Берлин более слабыми силами.

Гитлер. Если дело пойдет хорошо, если будут предприняты решительные действия со всех сторон и если на выполнение запланированной нами операции будут брошены все имеющиеся у нас силы, тогда решающим будет, чтобы никто не думал о прикрытии с тыла, как это, к сожалению, делает сейчас Штайнер. Если мы продержимся здесь еще два, три или четыре дня, то тогда, возможно, к нам подойдет армия Венка, а может быть, и армия Буссе. Впрочем, было бы лучше, если бы Буссе двигался севернее.

Кребс. Пока еще не удалось обнаружить отвод русских частей от Берлина. С сегодняшнего дня это должно проявиться в противодействии Венку, а именно в очень неприятном для нас районе Груневальд. Венк развил колоссальный темп (продвинулся всего на несколько километров. – Ред.), что можно объяснить также и тем, что противостоящие ему силы противника относительно слабы.

Гитлер. А также тем, что сам Венк прекрасный командующий!

Кребс. Если и у Хольсте дела будут развиваться таким же образом, то тогда я допускаю, что деблокирование Берлина может произойти с северо-запада и юго-запада. Это позволит нам установить связь как раз в тех местах, где противник прорвался на запад. Насколько возможно деблокирование со стороны Восточного фронта, должно показать ближайшее будущее.

Гитлер. Если бы мы получили абсолютно точную картину! Я очень опасаюсь, что армия Буссе сама запирает себя на ограниченной территории. Например, [генерал-полковник] Хубе из 1-й танковой армии в свое время всегда располагался широко, если был окружен. Да и Венк с тремя дивизиями тоже не сможет этого сделать. Этого достаточно, чтобы очистить Потсдам и чтобы где-нибудь установить связь с подразделениями, отходящими из Берлина. Но этого совершенно недостаточно, чтобы разбить танковые силы русских. Это у Буссе есть необходимые для этого танковые силы. Венк располагает недостаточным количеством танков и штурмовых орудий. Кроме того, армия Венка недостаточно моторизована. У него три дивизиона штурмовых орудий 38Т (имеется в виду истребитель танков «Хетцер» на базе чешского легкового танка 38(t). При весе около 15,5 т «Хетцер» имел 75-мм пушку и 60-мм лобовую броню. – Ред.). Два учебных полка экипажей штурмовых орудий он использует как пехотные подразделения. Из имеющихся у него трех дивизий ему потребуется по крайней мере половина, чтобы прикрыть позиции на юге. Это зависит от того, с какой скоростью мы отведем наши силы с востока и заблокируем тот район, где противник должен будет прорываться.

Геббельс. Дай бог, чтобы Венк прорвался! Мне представляется страшная ситуация: Венк стоит под Потсдамом, а здесь Советы наступают на Потсдамерплац.

Гитлер. А я нахожусь не в Потсдаме, а рядом с Потсдамерплац! Единственное, что нервирует в этой напряженной ситуации, – это тот факт, что хочешь что-то сделать, и не можешь. Я не могу уже спать, только, наконец, заснешь, тут же начинается новый обстрел. Определяющим является следующее положение: тот, кто сначала начинает наступление, а потом действует все медленнее и медленнее, не добьется успеха! Успеха добьется тот, кто наступает, собрав все силы в кулак, и сразу бросается на штурм как одержимый! Это вопрос предрасположенности.

Фосс. Венк пробьется, мой фюрер! Вопрос только в том, сможет ли он сделать это в одиночку.

Гитлер. Вы только представьте себе: во всем Берлине с быстротой молнии распространится известие о том, что немецкая армия прорвалась с запада и установила контакт с осажденной крепостью. Русским не останется ничего другого, как продолжать бросать в бой все новые и новые войска, чтобы попытаться удержать свои сильно растянутые позиции. Здесь разгорится очаг сражения невиданной силы. Русские уже израсходовали большую часть своих сил при форсировании Одера, особенно их северная группа армий. Во-вторых, они расходуют очень много сил в уличных боях. Если каждый день уничтожается до пятидесяти танков Т-34 или танков ИС [Иосиф Сталин], то тогда за десять дней боев это составит от пятисот до шестисот сгоревших танков.

Сегодня я лягу спать с более спокойной душой и хотел бы, чтобы меня разбудили только в том случае, если перед моей спальней будет стоять русский танк, чтобы у меня было время приготовиться.

Во всяком случае, что бы мы ни говорили, нет другой возможности, кроме как нанести противнику действительно ощутимые потери, действуя испытанным методом. Мы обязаны удержать Берлин, так как только здесь можно заставить русских истечь кровью. Что иное сможет остановить русских, если они и здесь пройдут походным маршем».

Несколько часов спустя созывается еще одно совещание.

«Монке [командир дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер»]. Четыре советских и два чешских (? – Ред.) танка прорвались до Вильгельмплац. Они были уничтожены отрядами истребителей танков. На танках были флажки со свастикой. Мы захватили в плен экипаж одного из танков.

Гитлер. Необходимо самым тщательным образом соблюдать порядок идентификации.

Монке. Передний край обороны все еще проходит через Морицплац. Батальон, оборонявший Морицплац, сумел пробиться с боем к своим. <…> Я приказал установить легкие 105-мм полевые гаубицы на площади Жандармен-маркт с направлением стрельбы: площадь Белле-Альянц-плац и на Паризерплац с направлением стрельбы: дворец на Унтер-ден-Линден, затем на Лейпцигерштрассе с направлением стрельбы: площадь Шпиттельмаркт. На каждое орудие приходится по двенадцать снарядов. После того как весь боекомплект будет израсходован, орудийные расчеты будут сражаться как пехотинцы. В настоящий момент интенсивность вражеского артобстрела несколько снизилась. С Адольф-Гитлерплац вернулась 88-мм самоходная артиллерийская установка. Она стояла там до 14.00, но ни один вражеский танк не появился.

Геббельс. Советы действительно какие-то моторизованные роботы. Это смертельная опасность! Если мы потеряем район канала Вестхафен с его складами боеприпасов и продовольствия, то тогда у нас еще останется несколько небольших складов в туннелях метро. Вестхафен был нашим последним крупным резервом. В последние дни, несмотря на артиллерийский обстрел, мы успели вывезти оттуда немало боеприпасов и продовольствия, но там еще остаются 24 тонны зерна.

Гитлер. Решив взять штурмом город с населением четыре с половиной миллиона человек, русские взвалили на себя колоссальное бремя. Сколько раненых появляется у нас каждый день?

Геббельс. В наших госпиталях лежат 9 тысяч раненых; таким образом, ежедневно у нас было около 1500 раненых. Если действительно удастся деблокировать Берлин, то тогда обеспечение продуктами не доставит нам больших трудностей, поскольку русские тоже не в состоянии за несколько дней вывезти такие огромные запасы продовольствия. Продуктов хватит для обеспечения Берлина в течение десяти недель. Русские не смогут за четыре дня сожрать столько, сколько три миллиона должны есть десять недель.

Гитлер. Если мне еще когда-нибудь представится возможность возводить правительственные здания, то я приму соответствующие меры предосторожности при их оснащении.

Геббельс. Я думаю, что за свою жизнь каждый из нас хоть один раз намечал что-либо сделать. <…>

Кребс. Я сказал Йодлю, что в нашем распоряжении остаются от 24 до 26 часов, к этому моменту должно произойти объединение [с армиями Венка и Буссе]. При условии, что сегодня ночью удастся перебросить обещанное подкрепление. У 3-й танковой армии складывается серьезное положение. Кейтель хотел повернуть с юга на север. Я сказал, что это невозможно. Сначала мы должны деблокировать Берлин. <…> Гроссадмирал Дёниц сегодня будет у Кейтеля. Кажется, все будет в порядке, и подразделения морской пехоты удастся перебросить самолетами в Берлин. В северо-западном районе сейчас формируется усиленная танковая группа, задача которой заключается в том, чтобы выступить навстречу армии Венка.

Гитлер. Меня волнуют две проблемы: у нас больше нет нефтеносных районов. Пока можно было делать все что угодно. Оба нефтеносных района в Остмарке [так называлась Австрия по указу Гитлера после аншлюса] вместе давали нам 120 тысяч тонн. Этот объем можно было доводить до 180 тысяч тонн. Теперь же положение просто катастрофично, так как оно не позволяет проводить крупномасштабные операции. После того как я справлюсь с этим делом, нам надо будет подумать о том, чтобы вернуть нефтеносные районы».

Последнее совещание в тот же день, 27 апреля.

«Кребс. В отличие от вчерашнего вечера можно констатировать стабилизацию положения и создание сплошной линии обороны. Общая картина сложившегося положения: в настоящее время главное давление с востока и севера. Относительная стабильность на юго-западе. В этом отношении совершенно другая картина, чем вчера. Это может быть связано с тем, что противник достиг своей цели и замкнул кольцо окружения. Но вполне возможно, что это связано с отводом сил на юго-запад.

Теперь подробно о сложившемся положении: ситуация у имперского стадиона пока неясная. Наши отдельные мелкие группы держатся, однако связь между ними отсутствует. Южнее моста Пихельсдорфер-Брюкке нами удерживается значительный плацдарм. Отдельным автомашинам удается пробиться оттуда к нам. Сплошной рубеж обороны по ходу Бисмаркштрассе, включая радиовышку с кварталом Груневальд, где особенно отличились бойцы имперской «Трудовой повинности» под командованием своего [генерального руководителя] Деккера. Через станцию Вильмерсдорф и кольцевую железную дорогу до станции Шёнеберг проходит очень редкая линия обороны вплоть до Бюловштрассе. Вражеский прорыв до угла Лютцовштрассе ликвидирован. Пока не устраненный прорыв в направлении площади Шпиттельмаркт. Восточный фронт держится, несмотря на усиление давления в настоящее время. Бой за район Фридрихсхайн очень хорошо поддерживается огнем зенитной артиллерии, которая ведет огонь по наземным целям с башни ПВО. Этот участок фронта уже несколько дней удерживается благодаря именно такому взаимодействию с зенитчиками. Наступление на станцию Веддинг отбито. Положение в районе Вестхафен до конца неясное; часть района еще в наших руках.

Аксман. Плацдарм южнее моста Пихельсдорфер-Брюкке усилен еще одной ротой. Атака на улице Хеерштрассе отбита.

Кребс. Очевидно, теперь русские усилят свой напор на главных направлениях с востока, севера и юга. Сегодня ночью следует ожидать попытки неожиданного прорыва с разных сторон, прежде всего если противник серьезно отнесется к угрозе с юго-запада».

Снова заходит разговор о деблокирующих войсках.

«Гитлер. 9-я армия выбрала самое неудачное решение из всех возможных. Когда долго нет радиосвязи, это всегда верный признак того, что события развиваются плохо. Возможно ли, что сегодня ночью какие-нибудь части прибудут в Берлин?

Фосс. Только что доложил о прибытии командир роты охраны гроссадмирала. <…>

Гитлер. Я не могу понять, почему 9-я армия сосредоточилась на таком маленьком пространстве и почему потом она начала движение на запад, а не на северо-запад. Невозможно командовать, если каждый командующий армией будет по собственному усмотрению изменять согласованный план.

Кребс. Вероятно, Буссе не может двигаться. Он сообщал о трудностях со снабжением. Сейчас он продолжает атаки. Последствием этого является тот факт, что сейчас Буссе отвлекает те силы, которые в противном случае могли бы ударить в спину Венку.

Гитлер. Если такая операция не будет проведена быстро, тогда все будет кончено. Противник постоянно реагирует быстрее. 9-я армия была лучшей армией из всех тех, что у нас еще есть: одиннадцать дивизий! Если бы он направил основные силы своей армии на северо-запад, он бы мог нанести удар. <…> На всем фронте только один человек показывает себя настоящим полководцем. Тот самый, кому приходится выдерживать самые страшные атаки, имеет самый упорядоченный фронт: Шёрнер. У Шёрнера были никуда не годные армии: он привел их в порядок. Шёрнер добивался выдающихся результатов на всех постах, на которые его ставили. Шёрнер вместе с Венком – это самая лучшая пара, какую только можно себе представить. Из стада баранов Шёрнер всего лишь за несколько недель сумел сформировать боеспособную группу армий и вдохнуть в нее новый дух. Он не только прекратил отступление, но и успешно удерживает свой участок фронта. <…> Однако надо обязательно установить постоянную связь с 9-й армией. Ведь полдня есть же с ней радиосвязь. С помощью коротковолновых передатчиков Тито связывается со своими партизанами на всем Балканском полуострове».

Значительно ухудшилась связь не только с внешним миром, но и в самом городе. Получение информации стало все ненадежнее. Ротмистр Больдт свидетельствует:

«Поскольку сообщения из различных городских районов становились все менее надежными и все более противоречивыми, мы перешли к тому, что стали добывать информацию о положении в городе из первых рук. Для этого использовалась общественная телефонная сеть Берлина, которая все еще продолжала более или менее исправно работать. Мы просто звонили своим знакомым в те городские районы и на те улицы, где шли бои, или же набирали наугад подходящие номера из телефонного справочника. Такая довольно примитивная для Верховного главнокомандования германских сухопутных сил форма рекогносцировки действительно давала необходимый результат.

– Скажите, пожалуйста, милостивая государыня, у вас уже были русские? – спрашивали мы.

– Да, – испуганно звучало в ответ чаще, чем нам этого хотелось бы, – полчаса тому назад здесь были двое русских. Это были люди из экипажей примерно дюжины танков, которые стояли на перекрестке. У нас здесь не было боев. Четверть часа тому назад я могла видеть из своего окна, как танки отправились в сторону района Целендорф.

Таких сообщений мне было вполне достаточно. Собранные воедино, они давали довольно полную картину, значительно более точную, чем донесения от воинских частей».

На следующий день, 28 апреля, русские продвигались все ближе к рейхсканцелярии, ожесточенные бои разгорелись на Потсдамерплац и к северу от Рейхстага. Ханна Рейч видела своего фюрера в последний раз.

«Когда он подошел ко мне, как показалось, еще более бледный, еще сильнее осунувшийся, с дряхлым, как у старика, лицом, то дал мне две маленькие ампулы с ядом, чтобы – как он сказал – у Грейма и меня всегда была свобода выбора. После этого он сообщил, что вместе с Евой Браун добровольно уйдет из жизни, если надежде на деблокирование Берлина армией Венка не суждено будет сбыться. Но даже если бы его надежда на армию Венка сбылась, его жизненные силы, по моему мнению, были уже на исходе. Он решительно отклонил как не подлежащие обсуждению все предложения по спасению его персоны, как, например, приземление на проспект Ось Восток – Запад «Юнкерса-52» или легкого самолета «Арадо-96». Только его вера в то, что его пребывание в Берлине служит солдатам последним стимулом к борьбе, заставляла его цепляться за жизнь.

Потом наступила ночь с 28 на 29 апреля. Один артиллерийский налет сменялся другим, ураганный огонь обрушился и на рейхсканцелярию. Прошел слух, что русские уже подошли к началу Вильгельмштрассе и прорвались до Потсдамерплац.

Сразу после полуночи Гитлер неожиданно вошел в палату фельдмаршала. Он был бледен как смерть; как мне показалось, он представлял собой картину уже угасающей жизни. В руке Гитлер держал радиограмму и карту. Он обратился к Грейму: «Вот и Гиммлер предал меня. Вы оба должны как можно быстрее покинуть бункер. Я получил донесение, что в первой половине дня русские собираются штурмовать рейхсканцелярию».

Он развернул карту.

«Если удастся в ходе налета бомбардировочной авиации уничтожить исходные позиции русских на улицах, ведущих к рейхсканцелярии, то мы сможем выиграть как минимум двадцать четыре часа и тем самым предоставим Венку возможность своевременно прорваться сюда. Под Потсдамом уже слышно, как немецкая артиллерия ведет огонь».

Потом он сказал, что в нашем распоряжении находится «Арадо-96», которому удалось приземлиться на проспекте Ось Восток – Запад».

В то время как Ханне Рейч вместе с раненым фельдмаршалом Греймом удалось покинуть Берлин на легком учебно-тренировочном самолете, Гитлер обстоятельно занимался предательством Гиммлера. Рейхсфюрер СС, который находился в Любеке и встречался там с графом Фольке Бернадотом, представителем шведского отделения Красного Креста, передал через него западным державам предложение о капитуляции. Гиммлер не рассчитывал на то, что Гитлер еще жив, и верил, что действует на благо Германии. Совершенно случайно Гитлер узнал об этих действиях своего до сих пор самого верного паладина. Артур Аксман свидетельствует:

«В коридоре бункера я встретил Гейнца Лоренца, чиновника из министерства пропаганды, который обеспечивал Гитлера последними зарубежными новостями. По его виду я заметил, что он очень взволнован. На ходу он сказал мне, что Гиммлер вошел в контакт с союзниками. Лоренц нес Гитлеру сообщение агентства Рейтер о том, что Гиммлер сделал западным державам предложение о капитуляции.

Я не присутствовал при получении Гитлером этого сообщения, но в разговоре с ним сразу почувствовал страшные последствия этого сообщения. Гитлер просто не мог понять, как именно Гиммлер принял такое вероломное решение.

Лишь постепенно его возмущение улеглось. Оно уступило место разочарованию, которое с каждым днем становилось все сильнее. Гитлер постоянно говорил об измене. Однажды я услышал от него такую фразу: «В этом мире есть только два существа, которые остались верны мне. Это Ева Браун и моя овчарка Блонди».

Для нас это прозвучало очень жестоко».

Кажется, что 28 апреля стал для Гитлера тем днем, когда он потерял последнюю надежду исправить положение в Берлине и за его пределами. Вечером в рейхсканцелярии появился с важным сообщением военный комендант Берлина генерал Вейдлинг. Часы показывали 22.00. Генерал рассказывает:

«В своем докладе о противнике я указал прежде всего на перемещение крупных сил русских в юго-западном направлении. Насколько я мог судить, эти силы уже должны были вступить в бой с армией Венка. Генерал Кребс подтвердил мои предположения. При оценке положения собственных войск я отметил, что на тех участках, где русские атаковали крупными силами, им удалось осуществить несколько прорывов и что лишь с огромным трудом нам удалось блокировать эти вклинения противника. На данный момент у нас уже не осталось никаких резервов. Затем я доложил о том, что беспокоило меня больше всего: склады боеприпасов, продовольствия, медикаментов и т. п., которые находились во внешних районах Берлина, были захвачены русскими или лежали в зоне досягаемости их тяжелых полевых орудий. Снабжение по воздуху почти совсем прекратилось. Те грузы, которые сбрасывались с самолетов над Тиргартеном, можно было сравнить с каплей в море. <…> В заключение доклада я указал на то, что войска смогут оказывать сопротивление в течение не более двух дней, так как по истечении этого срока у них не будет боеприпасов. Поэтому, будучи военным человеком, я предложил попробовать осуществить прорыв из Берлинского котла. Я особо подчеркнул, что в том случае, если войска вырвутся из города, будет положен конец невероятным страданиям жителей Берлина. После этого я изложил фюреру план нашего прорыва и подробно показал все на принесенных с собой картах.

Но прежде чем фюрер и генерал Кребс успели выразить свое отношение к предложенному мной плану, на меня, не стесняясь в выражениях, набросился доктор Геббельс, который попытался высмеять многое из того, о чем я аргументированно говорил в своем докладе и в чем был твердо убежден.

Я не остался в долгу перед доктором Геббельсом. Генерал Кребс оценил мое предложение с военной точки зрения и пришел к выводу, что прорыв вполне осуществим. Конечно, генерал Кребс предоставил право решать фюреру.

Фюрер надолго задумался. Он оценил общее положение как безнадежное. Это однозначно вытекало из его пространных рассуждений, смысл которых можно было вкратце свести к следующему: даже если прорыв действительно окажется успешным, то тогда мы просто-напросто попадем из одного котла в другой. Тогда ему, фюреру, придется ночевать под открытым небом или ютиться в каком-нибудь крестьянском доме или еще где-нибудь и ожидать конца. Поэтому самое лучшее, если он останется в рейхсканцелярии. Таким образом, фюрер отклонил мое предложение организовать прорыв. <…>

Из доклада об общем положении, с которым вслед за мной выступил генерал Кребс, следовало, что не произошло никаких коренных изменений. Связь с внешним миром была крайне ограниченна [28 апреля телефонная связь между Верховным главнокомандованием вооруженных сил в Нойро-офене (маленький населенный пункт к западу от Пренцлау. – Ред.) и рейхсканцелярией в Берлине была прервана с 5.00 до 16.30]. Русские войска, которые сражались против группы армий «Висла», уже находились под Пренцлау и западнее от него. От армии, которая должна была деблокировать Берлин, почти не поступало никаких известий. Было лишь известно, что армия Венка сама вела тяжелые оборонительные бои. Соединения немецких войск, которые находились в районе Потсдама, были оттеснены на юг и юго-запад.

Мне разрешили уйти с совещания, и я поспешил к своим командирам. Уже наступила полночь, совещание продолжалось два часа».

О настроении в бункере рейхсканцелярии свидетельствует ротмистр Больдт:

«После того как в бункере разнеслась весть, что не стоит ожидать помощи от Венка и что Гитлер отклонил предложение Вейдлинга пойти на прорыв, повсюду воцарилась атмосфера конца света. Каждый пытался залить свое горе вином. Из обширных запасов доставались лучшие вина, ликеры и деликатесы. В то время, когда раненые в подвалах и на станциях метро не могли утолить мучительный голод и жгучую жажду, а многие из них лежали всего лишь в нескольких метрах от рейхсканцелярии на станциях метро площади Потсдамерплац, здесь вино лилось рекой.

Около двух часов ночи [29 апреля] в совершенном изнеможении я прилег, чтобы поспать несколько часов. Из соседней комнаты доносился шум. Там Борман, Кребс и Бургдорф устроили оживленную пирушку. Примерно через два с половиной часа меня разбудил Бернд [майор

Бернд фон Фрайтаг-Лорингхофен], который лежал в своей кровати подо мной, со словами: «Ты много потеряешь, дружище, послушай-ка это. Они уже давно разговаривают на повышенных тонах». Я приподнял голову и прислушался. Бургдорф как раз кричал на Бормана:

– Девять месяцев тому назад я приступил к своей нынешней работе полный сил и идеалистических представлений. Я всегда старался согласовывать деятельность партии и вермахта. При этом я зашел так далеко, что мои боевые товарищи из вермахта избегают и презирают меня. Я сделал все, что в моих силах, чтобы устранить недоверие Гитлера и руководства партии по отношению к вермахту. В конце концов меня назвали в вермахте предателем офицерского сословия. Сегодня я должен признать, что эти упреки были справедливы, что моя работа оказалась напрасной, а мой идеализм ошибочным, более того, наивным и глупым.

Тяжело дыша, Бургдорф на минуту смолк. Кребс попытался успокоить его и попросил отнестись с большим уважением к Борману. Но Бургдорф продолжал:

– Оставь меня, Ганс, надо же хоть раз все высказать. Может быть, через двое суток будет уже слишком поздно. Наши молодые офицеры шли на фронт полные идеализма и с такой верой, которая еще не встречалась в мировой истории. Сотни тысяч шли на смерть с гордой улыбкой на устах. Но ради чего? Ради любимого отечества, нашего величия, нашего будущего? Ради порядочной, чистой Германии? Нет! Они умирали за вас, за ваше благополучие, за вашу жажду власти! С верой в доброе дело молодежь 80-миллионного народа истекала кровью на полях сражений Европы, миллионы невинных людей были принесены в жертву, в то время, когда вы, партийные функционеры, наживались на народном достоянии. Вы кутили, копили огромные богатства, присваивали себе дворянские поместья, воздвигали дворцы, утопая в изобилии, обманывали и угнетали народ. Вы втоптали в грязь наши идеалы, нашу мораль, нашу веру, нашу душу. Человек был для вас всего лишь орудием вашей ненасытной жажды власти. Нашу многовековую культуру и германский народ вы уничтожили. И в этом ваша чудовищная вина!

Последние слова генерала прозвучали почти как заклинание. В бункере наступила звенящая тишина. Слышно было, как тяжело он дышал. Затем сдержанно, размеренно и вкрадчиво заговорил Борман, и это было все, что он мог возразить:

– Но зачем же ты, дружище, переходишь на личности. Если даже другие и обогатились, то на мне нет вины. Клянусь тебе всем, что для меня свято… За твое здоровье, дорогой!»

В то время как большинство обитателей бункера топило в вине свое отчаяние, свой страх и свои надежды, Адольф Гитлер возвратился в свою комнату. Ева Браун, его многолетняя спутница, находилась у него. Еще перед самым окружением Берлина русскими войсками она отказалась уехать из города и тем самым спасти свою жизнь. За двенадцать часов до конца Артур Аксман задал Гитлеру несколько вопросов о будущем германской нации:

«В ночь с 29 на 30 апреля неожиданно представилась возможность побеседовать с фюрером. Вместе со своим адъютантом Вецлином я находился в приемной комнаты для совещаний. Мы были здесь совершенно одни. Тут из своей комнаты вышел Гитлер и поздоровался с нами. Вецлин тут же удалился.

Гитлер подошел к скамье и, сделав приглашающий жест, указал на место рядом с собой. Какое-то время мы сидели молча рядом друг с другом. Я так хотел о многом спросить, но сейчас был не в состоянии начать разговор. <…>

Наконец фюрер сам прервал молчание. Он стал расспрашивать меня о моей жизни, о моем становлении. Я вспомнил свою тяжелую юность, рассказал о своей матери, которая шестнадцать лет отработала на фабрике, чтобы прокормить нас, детей.

– Да, нужда всегда является самым главным наставником в жизни, – сказал Гитлер.

Затем снова наступила тишина. Потом спросил я:

– Что вы думаете, мой фюрер, о развитии отношений между западными державами и Россией в будущем?

Немного поколебавшись, он ответил:

– Я боюсь, что в конце концов сплоченная мощь России и большевизма может одержать победу над разобщенными западными демократиями.

Я задал следующий вопрос:

– Что будет с нашим народом? Ведь мы жили с убеждением, что наша история только начинается. Бисмарк создал нацию. В ваше время была преодолена классовая борьба, и политическое единство наполнилось содержанием народного сообщества. Мы же не можем теперь оказаться в конце нашей истории.

Гитлер сказал:

– Меня охватывает ужас, когда я думаю о том, как наши враги уничтожат достигнутое единство и разделят рейх на части. Сейчас речь идет о простом выживании нашего народа, о простом выживании. Народу пришлось вынести столько горя; если он перенесет грядущие страдания как связанное единой судьбой народное сообщество, то тогда его ожидает новый подъем.

Потом, немного помолчав, он добавил:

– Идеи продолжают жить по своим собственным законам. Я думаю, что появится нечто совершенно новое.

Мы по-прежнему оставались одни в приемной комнате для совещаний. За все время никто так сюда и не заглянул. Было слышно лишь монотонное жужжание вентилятора.

Гитлер снова заговорил:

– Меня судьба не щадила, ничто меня не миновало, особенно в последние дни. Мои ближайшие соратники покинули меня: Геринг, Шпеер. Но измена Гиммлера стала для меня самым страшным разочарованием моей жизни. Моя честь – верность. – Он произнес это презрительным тоном. – Клятву, которую давал Гиммлер, сдержала молодежь. Смерть не может быть тяжелее того, что пережил я. Для меня это станет избавлением».

После событий последних суток окончательный крах Третьего рейха был предрешен. В журнале боевых действий штаба оперативного руководства вооруженными силами группы армий «Север» (приказом фюрера от 15 апреля штаб оперативного руководства вооруженными силами Германии был разделен на две группы – «Север» и «Юг»), который вел майор Шульц, 29 апреля было записано:

«В центре Берлина днем и ночью продолжаются ожесточенные уличные бои.

0.30 – генерал-полковник Йодль требует, чтобы генерал Винтер срочно сообщил о мерах, принятых против мятежников в Эрдинге (город к северо-востоку от Мюнхена. – Ред.).

3.40 – от генерала Винтера поступает донесение, в котором говорится, что радио Мюнхена распространило сообщение о гибели фюрера.

5.10 – генерал Винтер проинформирован о том, что сообщение о гибели фюрера является фальшивкой; на этот час еще поддерживается телефонная связь с рейхсканцелярией. Генерал-полковник ожидает исполнения приказа в отношении кучки изменников в Эрдинге.

7.55 – донесение от генерала Винтера о положении в Мюнхене. Отношение к мятежу главы Баварии Риттера фон Эппа не выяснено; он передан в руки службы безопасности. Командир роты переводчиков [капитан Герн-гросс], поднявшей мятеж, скрылся вместе со своими офицерами. В отдельных воинских частях заметно влияние событий в Мюнхене. Приняты самые решительные меры.

11.00 – звонок от гроссадмирала [Дёница], противник захватил плацдарм на восточном берегу Эльбы под Jlay-энбургом. Гроссадмирал не собирается присоединяться к группе армий «Висла» и к 12-й армии, а намерен выступить против англичан на Эльбе. Он просит об организации взаимодействия.

12.35 – последний телефонный разговор с Берлином [с военным комендантом генералом Вейдлингом], не с рейхсканцелярией.

12.37 – генерал-полковник Хейнрици сообщает, что временно возлагает командование [группой армий «Висла»] на генерала Хассо фон Мантейфеля. Генерал фон Мантейфель докладывает, что в этот критический и решающий момент не может выпустить из рук командование армией [3-й танковой].

В ответ на это генерал-фельдмаршал Кейтель поручил генералу пехоты Курту фон Типпельскирху немедленно принять на себя командование группой армий «Висла». <…>

15.30 – отъезд из лесничества через командный пункт 21-й армии: командующий армией фон Типпельскирх, который все еще не хочет принимать на себя командование группой армий «Висла». Шеф [Кейтель] ОКВ [Верховного главнокомандования вооруженных сил] самым настойчивым образом призвал его исполнять свои обязанности; Типпельскирх оценил сложившееся положение и обещал немедленно приступить к командованию группой армий.

16.00 – радиограмма в рейхсканцелярию:

«От 9-й армии никаких донесений, 12-я армия продолжает теснить противника через Потсдам в направлении на

Берлин. Левый фланг 12-й армии и правый фланг группы армий «Висла» ведут успешные оборонительные бои. В полосе фронта группы армий «Висла» предпринимается попытка остановить прорыв противника на рубеже Либенвальде – Люхен – Нойбранденбург – Анклам – о. Узедом – о. Волин [Волин]».

19.00 – выступление по лесным дорогам из Нойро-офена в Доббин.

19.31 – радиограмма фельдмаршалу Кейтелю от генерала Кребса и рейхсляйтера Бормана. «Зарубежная пресса распространяет сообщения о новой измене. Фюрер ожидает от вас, что вы незамедлительно примите самые решительные меры, невзирая на лица». От Венка, Шёрнера и других фюрер ожидает, что они докажут свою верность ему как можно более быстрым деблокированием Берлина.

20.28 – телеграмма группе армий «Висла», предварительно переданная по телефону: «Задача группы армий «Висла»: продолжая удерживать южный и восточный фронты, всеми имеющимися силами атаковать противника, прорвавшегося в направлении Нойбранденбурга, и разгромить его. Доложить о ходе атаки до 21.00. 21-ю армию следует использовать на правом фланге группы армий».

В 23.00 генерал-полковник Йодль [начальник штаба оперативного руководства Верховного главнокомандования вооруженных сил] в Доббине получил следующую радиограмму фюрера:

«Немедленно доложить мне:

1. Где находятся передовые отряды армии Венка?

2. Когда они продолжат наступление?

3. Где 9-я армия?

4. В каком направлении прорывается 9-я армия?

5. Где находятся передовые отряды «группы Хольсте»?»

В 23.30 начальник оперативного отдела штаба 12-й армии докладывает о положении в 12-й армии и XX армейском корпусе.

На всем фронте вынуждены перейти к обороне, что делает атаку на Берлин невозможной, тем более что нельзя больше рассчитывать на поддержку сил 9-й армии. Угроза глубокому флангу и тылу из-за американского наступления на Косвиг (восточнее Дессау. – Ред.); невозможность дальнейшего наступления на север значительно возросла».

Обо всем этом мало что было известно в бункере рейхсканцелярии. Вечером 28 апреля, непосредственно перед обсуждением положения с генералом Вейдлингом, Гитлер приказал вызвать свою секретаршу Траудль Юнге, которая работала у него с 1942 года. Он продиктовал ей свое политическое и личное завещание. Вот несколько положений из политического завещания фюрера:

«Неправда, что я или кто-либо другой в Германии хотел войны в 1939 году. Ее жаждали и развязали именно те государственные деятели других стран, которые либо сами были еврейского происхождения, либо действовали в интересах евреев. Я внес слишком много предложений по ограничению вооружений и контролю над ними, чего никогда не смогут отрицать будущие поколения, чтобы ответственность за развязывание этой войны могла быть возложена на меня. <…> После шести лет войны, которая, несмотря на все неудачи, однажды войдет в историю как самое славное и доблестное проявление жизненной воли нации, я не могу покинуть город, который является столицей рейха.

Поскольку сил осталось слишком мало, чтобы оказывать дальнейшее сопротивление трусливому натиску врагов именно в этом месте, и наше сопротивление из-за введенных в заблуждение и бесхарактерных субъектов постепенно слабеет, я бы хотел, оставаясь в этом городе, разделить свою судьбу с судьбой тех миллионов других людей, которые решили поступить таким же образом. Кроме того, я не желаю попасть в руки врагов, которые ради забавы подстрекаемых ими же масс жаждут нового спектакля, организованного евреями.

Поэтому я решил остаться в Берлине и добровольно избрать смерть в тот момент, когда пойму, что не смогу сохранять далее пост фюрера и канцлера. <…>

Пусть когда-нибудь в будущем это станет составной частью кодекса чести германского офицера – так как это уже имеет место в наших военно-морских силах, – что сдача района или города является невозможной и что, прежде всего, командиры должны здесь идти впереди, являя собой яркий пример честного выполнения своего долга до самой смерти.

Перед своей смертью я исключаю из партии бывшего рейхсмаршала Германа Геринга и лишаю его всех прав, которыми он пользовался на основании указа от 29 июня 1941 года, а также на основании моего заявления в Рейхстаге 1 сентября 1939 года. Я назначаю вместо него гросс-адмирала Дёница президентом рейха и Верховным главнокомандующим вооруженными силами.

Перед своей смертью я исключаю из партии и снимаю со всех государственных постов бывшего рейхсфюрера СС и министра внутренних дел Генриха Гиммлера. Вместо него я назначаю рейхсфюрером СС и руководителем германской полиции гауляйтера Карла Ханке, а рейхсминистром внутренних дел гауляйтера Пауля Гислера.

Геринг и Гиммлер, ведя тайные переговоры с врагом, которые они проводили без моего ведома и против моей воли, и пытаясь незаконно присвоить себе власть в государстве, нанесли неизмеримый ущерб стране и всей нации, совершенно независимо от их вероломства по отношению ко мне лично».

После этого Гитлер продиктовал состав нового правительственного кабинета. Он все еще думал о продолжении войны: «Чтобы дать германскому народу правительство, состоящее из порядочных людей, которые выполнят обязательство продолжить войну всеми средствами».

Согласно воле Гитлера Йозеф Геббельс стал рейхсканцлером, Борман – министром по делам партии, Зейс-Инкварт – министром иностранных дел, Заур – министром вооружений, а фельдмаршал Шёрнер – Верховным главнокомандующим вооруженными силами. Министр финансов граф Шверин фон Крозиг сохранил свой пост. Личное завещание Гитлера:

«Поскольку в годы борьбы я считал, что не могу взять на себя ответственность за создание семьи, то теперь, перед окончанием этого земного пути, я решил взять в жены ту девушку, которая после долгих лет верной дружбы по собственной воле прибыла в уже почти полностью окруженный город, чтобы разделить свою судьбу с моей. Она по своему желанию, как моя супруга, уходит вместе со мной из жизни. Смерть заменит нам то, чего лишал нас обоих мой труд на службе моему народу.

Все, чем я владею – если это вообще имеет какую-либо ценность, – принадлежит партии. Если она перестанет существовать – государству; если же будет уничтожено и государство, то какие-либо распоряжения с моей стороны будут уже не нужны. <…>

Исполнителем завещания назначаю моего самого верного товарища по партии Мартина Бормана. Он наделен правом принимать любые решения, имеющие окончательную и официальную силу. Ему разрешается отобрать и передать все то, что дорого как память или же необходимо для скромной буржуазной жизни моим сестрам и брату, равно как и главным образом матери моей жены и моим хорошо ему известным, преданным сотрудникам и сотрудницам, в первую очередь моим старым секретарям, секретаршам, фрау Винтер и т. д., которые на протяжении многих лет поддерживали меня своим трудом.

Я сам и моя супруга, чтобы избежать позора смещения или капитуляции, выбираем смерть. Мы хотим, чтобы нас немедленно сожгли на том месте, где проходила наибольшая часть моего ежедневного труда в течение двенадцатилетнего служения моему народу».

После того как Гитлер подписал свое завещание, он удалился вместе с Евой Браун в свои покои. Геббельс составил дополнение к политическому завещанию Гитлера:

«Фюрер приказал мне в случае крушения обороны имперской столицы покинуть Берлин и войти в назначенное им правительство в качестве ведущего его члена.

Впервые в жизни я категорически отказываюсь выполнить приказ фюрера. Моя жена и мои дети тоже отказываются выполнить его. В противном случае – не говоря уже о том, что мы никогда бы не смогли заставить себя покинуть фюрера в самую тяжелую для него минуту просто по человеческим мотивам и из личной преданности, – я в течение всей своей дальнейшей жизни чувствовал бы себя бесчестным изменником и подлым негодяем, потерявшим вместе с уважением к себе уважение своего народа, которое должно было бы стать предпосылкой моего личного служения делу устройства будущего германской нации и германского рейха.

В лихорадочной обстановке предательства, окружающей фюрера в эти трагические дни, должно быть хотя бы несколько человек, которые остались бы безусловно верными ему до самой смерти, несмотря на то что это противоречит официальному, даже столь разумно обоснованному приказу, изложенному им в своем политическом завещании.

Я полагаю, что тем самым окажу наилучшую услугу немецкому народу и его будущему, ибо для грядущих тяжелых времен примеры еще важнее, чем личности. Личности, которые укажут нации путь к свободе, всегда найдутся. Но формирование заново нашей народно-национальной жизни было бы невозможно, если бы оно не развивалось на основе ясных, каждому понятных образцов.

По этой причине я вместе со своей женой и от имени моих детей, которые слишком юны, чтобы высказываться самим, но, достигнув достаточно зрелого для этого возраста, безоговорочно присоединились бы к этому решению, заявляю о своем непоколебимом намерении не покидать имперскую столицу даже в случае ее падения и готов закончить жизнь рядом с фюрером, ибо жизнь не имеет больше для меня лично никакой ценности, если я не смогу употребить ее, служа фюреру и оставаясь подле него».

В ночь с 28 на 29 апреля генералу Бургдорфу поручено организовать вывоз этих документов из Берлина. Майор Вилли Йоханнмайер, личный адъютант Гитлера от армии, должен передать политическое завещание Гитлера генерал-фельдмаршалу Шёрнеру, новому Верховному главнокомандующему вооруженными силами. Штандартенфюрер СС Вильгельм Цандер, личный советник Бормана, и Гейнц Лоренц, работающий в министерстве пропаганды сотрудник германского информационного бюро, должны проинформировать гроссадмирала Дёница. В коротком сопроводительном письме Дёницу Борман пишет:

«Дорогой гроссадмирал!

Так как из-за неприбытия на помощь осажденному Берлину ни одной дивизии наше положение кажется безнадежным, прошлой ночью фюрер продиктовал свое политическое завещание, которое прилагается.

Хайль Гитлер!

Ваш Борман».

Тем временем шла подготовка к бракосочетанию Гитлера с Евой Браун. Турецкий журналист Нерин Е. Ган, который после многолетних изысканий и бесед с ближайшими родственниками Евы Браун, а также с секретаршами Гитлера написал книгу о жене фюрера, так описывает свадьбу в бункере рейхсканцелярии:

«В то время как в маленькой комнатке рядом с кабинетом Геббельса Траудль Юнге печатала на машинке завещание Гитлера, доктор Геббельс распорядился вызвать к нему человека в коричневой партийной форме с повязкой фольксштурма на рукаве, руководителя муниципального управления Вальтера Вагнера. Он должен был провести церемонию бракосочетания, но в бункере не нашлось необходимых для этого формуляров. Тогда Вагнера отправили на разведывательном бронеавтомобиле за этими формулярами.

Когда он вернулся, в комнате Гитлера уже собрались приглашенные на свадьбу гости: Борман, Геббельс и его жена, генерал Бургдорф, генерал Кребс, руководитель гитлерюгенда Аксман, личный секретарь фюрера Герда Кристиан и Констанция Манциарли, его диетолог и повар.

Гитлер был в своем обычном сером френче, в то время как Ева надела одно из любимых платьев фюрера, длинное, закрытое платье из черной шелковой тафты. К нему она надела золотой браслет с турмалинами, часики, украшенные бриллиантами, цепочку с кулоном из топаза и заколола волосы заколкой с бриллиантами.

Было без нескольких минут 12 ночи 28 апреля 1945 года. Все формальности были быстро улажены. Ева ошиблась при подписании свидетельства о браке и сначала хотела написать свою девичью фамилию Браун. Она зачеркнула большое «Б» и затем написала в первый и в последний раз в своей жизни: Ева Гитлер. Геббельс и Борман подписались в качестве свидетелей.

В свидетельстве о браке указана дата 29 апреля 1945 года. Вальтер Вагнер сложил оба листка вместе до того, как чернила успели полностью высохнуть. Поэтому внесенная первоначально дата, 28 апреля 1945 года, расплылась.

Когда некоторое время спустя Вагнер заметил, что дата не читается, он исправил цифры. Однако тем временем на часах уже было 35 минут первого ночи, то есть уже наступило 29 апреля 1945 года.

Гитлер подал Еве руку и проводил ее в свой кабинет, где супружеская пара и гости отпраздновали свадьбу. Потом Гитлер и его жена вышли в коридор, чтобы принять поздравления от ближайших сотрудников и служащих. Не скрывая своей радости, Ева сияла, в то время как Гитлер вскоре поспешил уйти в комнатку, где Траудль Юнге уже давно сидела за пишущей машинкой. Ева попросила принести ее бокал с шампанским и бутерброд. В 4 часа утра Траудль Юнге закончила свою работу. Гитлер внимательно прочел оба завещания и подписал их. Все еще оживленно беседуя о политике, он затем вместе с Геббельсом и Борманом вернулся к гостям».

Только в 5.30 утра Гитлер вместе с женой покинул гостей и отправился в свои покои. Не все обитатели бункера узнали о событиях этой ночи. Личный пилот Гитлера, командир правительственной эскадрильи Ганс Баур, пишет: «Я узнал об этой свадьбе только тогда, когда Гитлер прощался со мной».

И ротмистр Больдт свидетельствует: «На другое утро в 6 часов меня разбудил Бернд [майор Бернд фон Фрайтаг-Лорингхофен]. Я так крепко спал, что не смог сразу открыть глаза. Едкий запах серы и удушливая известковая пыль наполняли комнату. Теперь вентиляторы тоже работали с перебоями. Наверху царил настоящий ад. Снаряд за снарядом попадали в здание рейхсканцелярии и с грохотом взрывались. Каждый раз бункер сотрясался, как при землетрясении. Только минут через 15 огонь стал ослабевать и, судя по грохоту, перемещался в направлении Потсдамерплац. Как раз в тот момент, когда я одевался, Бернд, сидевший за письменным столом, взглянул на меня и самым обыденным тоном сказал: «Знаешь, сегодня ночью наш фюрер женился». Наверное, в этот момент у меня был такой дурацкий вид, что мы оба громко расхохотались. Тогда из-за занавески раздался внушительный голос моего начальника [генерала Ганса Кребса]: «С ума вы сошли, что ли, что так непочтительно смеетесь над верховным главой государства!»

На рассвете 29 апреля в саду министерства иностранных дел был приведен в исполнение смертный приговор. Пули расстрельной команды предназначались группен-фюреру СС (генерал-лейтенанту) Герману Фегеляйну, который был постоянным офицером связи Гиммлера в штаб-квартире фюрера. Фегеляйн, ставший несколько часов тому назад свояком Гитлера (он был женат на сестре Евы Браун), самовольно покинул ближайшее окружение фюрера, когда в бункере рейхсканцелярии стало известно о «предательстве» Гиммлера. Отряд СС особого назначения арестовал Фегеляйна в его собственной квартире на Курфюр-стендамм. Баур свидетельствует:

«Около 24 часов [28 апреля] в моей комнате появился Фегеляйн. Я сразу спросил его, почему в течение двенадцати часов он заставил себя разыскивать по всему городу. Я также не оставил его в неведении относительно того, что из-за его поведения в последние часы подозрения [в дезертирстве] определенно не уменьшились. В ответ Фегеляйн лишь сказал: «Если тебе нечего больше сказать – тогда застрели меня на месте!» Гитлеру сообщили обо всем, но он не захотел видеть свояка. Он приказал немедленно возбудить дело о дезертирстве. Вскоре появились лица, которым было поручено провести расследование, и я добровольно покинул комнату.

Гитлер приказал генералу Монке, командиру боевой группы, оборонявшей правительственный квартал, лишить Фегеляйна всех орденов и знаков различия. Монке выполнил этот приказ по разжалованию Фегеляйна. <…>

Ко мне пришла Ева Браун и, объятая ужасом, пожаловалась, что Гитлер не проявил никакого снисхождения к Фегеляйну. Она была убеждена, что в такой ситуации Гитлер мог бы приказать убить даже родного брата. Однако больше всего она переживала за свою сестру, которая вскоре должна была родить ребенка.

Ранним утром [29 апреля] дело Фегеляйна было еще раз рассмотрено, и Гитлеру сообщили о вердикте суда: дезертирство. Гитлер отдал приказ расстрелять Фегеляйна, своего свояка! Вероятно, в те последние дни перед крахом самым страшным было то, что все привычные понятия так обесценились, что каждый стал думать, что теперь возможно все что угодно. Даже в таком сравнительно узком кругу, где все хорошо знали друг друга, нельзя было никому больше доверять. Поэтому отправили кого-то убедиться в том, что приговор приведен в исполнение, когда расстрельная команда не сразу вернулась в бункер. На самом деле артиллерийский обстрел был настолько сильным, что любой выход из бункера был связан со смертельным риском».

Фегеляйн умер на несколько часов раньше Гитлера. 29 апреля 1945 года было воскресенье, ясный весенний день. Но жители Берлина не могли насладиться им, битва за их родной город продолжалась с невероятным ожесточением. Больдт вспоминает:

«Около 9 часов утра грохот орудий ненадолго смолк. Русские атаковали по улице Вильгельмштрассе, стремясь захватить имперскую канцелярию и вместе с ней самый крупный трофей этой войны – Адольфа Гитлера. Все затаили дыхание. Неужели уже настало время? Через час явился посыльный, доложивший, что враг остановлен в 500 метрах от рейхсканцелярии.

Мы с Берндом стоим у письменного стола, склонившись над картами Берлина. Вчера вечером мы приняли решение не ждать конца здесь в бункере. Мы придумали, как попытаться вырваться отсюда с согласия Гитлера. Есть только две возможности: или пойти на верную смерть, сражаясь как офицеры, или прорваться к Венку со специальным заданием».

Три молодых офицера (майор фон Фрайтаг-Лорингхофен, подполковник Вайс и ротмистр Больдт) убедили генерала Кребса в том, что очень важно передать Венку личное послание фюрера. Во время дневного совещания

29 апреля Кребс изложил этот план Гитлеру. Фюрер приказал вызвать к нему трех офицеров. Больдт:

«Неожиданно Гитлер заглянул мне в глаза и спросил: «Как вы собираетесь выбраться из Берлина?» Я подошел к столу и по карте объяснил ему наш план: вдоль Тиргартена, потом Зоологический сад, Курфюрстендамм – Адольф-Гитлер-плац – стадион – мост Пихельсдорфер-Брюкке. Отсюда на байдарке по реке Хафель через расположение русских до Ванзе. Гитлер прервал меня: «Борман, достаньте им моторную лодку с электродвигателем, иначе они никогда не выберутся». Я почувствовал, как кровь ударяет мне в голову. Удастся ли наш план и неужели все сорвется из-за какой-то моторки? Откуда, в самом деле, Борман в нашем теперешнем положении достанет моторную лодку с электродвигателем? Прежде чем Борман успел ответить, я взял себя в руки и сказал Гитлеру: «Мой фюрер, мы сами достанем себе моторную лодку и приглушим мотор. На ней мы, несомненно, прорвемся». Он доволен, мы облегченно перевели дух. Он медленно поднялся, посмотрел на нас усталым взглядом, подал каждому руку и сказал: «Передайте Венку от меня привет. Пусть поторопится, иначе будет слишком поздно!»

29 апреля приносит одну роковую весть за другой. Не только в Берлине, но и во всем остальном рейхе все рушилось. Из случайно принятого сообщения коротковолнового передатчика Гитлер узнал о смерти своего итальянского соратника Муссолини. Партизаны захватили его вместе с несколькими министрами и публично казнили. Теперь Гитлер опасался, что русские могут неожиданно захватить его вместе со всем штабом здесь, в рейхсканцелярии. Он вызвал к себе Монке, который отвечал за оборону «Цитадели».

«Он [Гитлер] спросил:

– Монке, где находятся русские?

Монке расстелил на столе карту и отметил расположение русских позиций на данный момент:

– На севере русские подошли почти вплотную к мосту Вайдендаммер-Брюкке. На востоке они находятся у парка Лустгартен. На юге у Потсдамерплац и у министерства авиации. На западе они уже в Тиргартене, в трехстах– четырехстах метрах от рейхсканцелярии.

Тогда Гитлер спросил:

– Сколько вы еще продержитесь?

– Максимум от 20 до 24 часов, мой фюрер, не дольше, – сообщил Монке».

Ближе к вечеру, около 18.00, Гитлер еще раз собрал в своем кабинете сотрудников и сотрудниц из своего ближайшего окружения. Нерин Е. Ган пишет:

«Через проход, завешенный красной бархатной занавеской, в тесную комнату вошли Борман, Геббельс, Кребс, Бургдорф, фрау Геббельс и секретарши. Портрет Фридриха II Великого кисти Антона Графа висел на стене позади письменного стола человека, который напрасно ждал такого же чуда, которое выпало на долю этого Гогенцоллерна в решающий момент Семилетней войны. На другой стене висел портрет матери Гитлера Клары. Гитлер потребовал, чтобы портрет Фридриха II Великого непременно сохранили. Что же касается личных вещей фюрера: костюмов, галстуков, календарей, авторучек и всего остального, чем он владел, то все должно было быть уничтожено, чтобы не попасть в руки врага. «Не должно остаться трофеев для какого-нибудь музея».

Потом Гитлер заговорил о Венке, чья армия была его последней надеждой. «Если не случится чуда, то мы погибли. Моя жена и я умрем. Я хочу лишь быть уверенным, что Лоренц, фон Белов и Цандер прорвались и передали оригиналы моего завещания Дёницу, Шёрнеру и Кессельрингу. Я не могу допустить, чтобы после моей смерти возник хаос».

Последний номер все еще выходящей берлинской газеты «Панцербер» от 29 апреля 1945 года

В этот вечер Гитлер готовился к смерти. Уже во второй половине дня он приказал отравить свою любимую овчарку Блонди. По его словам, он хотел убедиться в том, что яд действует, поскольку эти ампулы с ядом доставал Гиммлер. 30 апреля в 1.00 ночи Гитлер получил радиограмму от генерал-фельдмаршала Кейтеля. В ней был ответ на вопрос Гитлера, где находятся армии, призванные деблокировать Берлин:

«1. Передовые отряды Венка остановлены южнее Швиловзе.

По этой причине 12-я армия не может продолжать наступление на Берлин.

Основные силы 9-й армии окружены.

Корпус Хольсте [Штайнер] вынужден перейти к обороне».

Радиограмма Кейтеля лишила обитателей бункера последней надежды. Артур Аксман свидетельствует:

«30 апреля сразу после полудня я решил отправиться со своим адъютантом с нашего командного пункта на Вильгельмштрассе в бункер фюрера. Мы еще раз спустились в подвал, в наш лазарет. <…> На улице было еще совсем светло, поэтому мы не могли попасть в бункер фюрера через вход в здании старой рейхсканцелярии. Этот же путь проходил под огнем снайперов, которые засели в руинах отеля «Кайзерхоф». По Вильгельмштрассе нам приходилось передвигаться короткими перебежками, зажав в руке платок, чтобы защитить глаза, если русские опять будут стрелять зажигательными пулями с фосфором. Пробравшись сквозь руины министерства иностранных дел и поблуждав по лабиринту подземных ходов, мы добрались до бункера фюрера.

Я разыскал доктора Геббельса. Он сообщил: «Фюрер уже попрощался со своим ближайшим окружением».

Я прошел по коридору на другую сторону к личным покоям Гитлера. Там перед входом стоял штурмбаннфюрер СС Гюнше. Своей богатырской фигурой он буквально загораживал весь проход. Гюнше немногословно объяснил мне, что получил от фюрера приказ больше не пропускать к нему никаких посетителей.

Потом я поговорил с доктором Геббельсом. Мы направились в комнату для совещаний рядом с покоями Гитлера. Там мы встретили Мартина Бормана. Никто не садился. Не произнося ни слова, мы обменивались взглядами.

Это продолжалось до тех пор, пока Геббельс не спросил: «Разве это был не выстрел?»

Он не ошибся. Вошел Гюнше и сообщил: «Фюрер мертв!» На часах было 15.30.

Вместе с Геббельсом и Борманом я последовал за Гюнше в жилую комнату и одновременно кабинет Гитлера. Войдя в комнату, мы вскинули руки в нацистском приветствии.

Напротив нас у стены в правом углу узкой кушетки сидел Гитлер. На нем была форма: черные брюки и мундир защитного цвета с золотым партийным значком в петлице и Железным крестом 1-го класса (которым фронтовик-окопник Гитлер был награжден на Западном фронте Первой мировой войны. Были у Гитлера и другие награды. – Ред.). Верхняя часть его тела была наклонена вправо, а голова немного откинута назад. Бросалась в глаза необычная бледность его лица и лба. На обоих висках были заметны следы от стекавшей вниз крови. Веки были почти закрыты, нижняя челюсть слегка выдвинута вперед. Левая рука лежала на коленях, правая свисала вниз со спинки кушетки. На мягкой обивке были заметны капли крови. Пистолет лежал на полу. Гитлер выстрелил себе в рот.

Рядом с ним в черном платье сидела Ева Браун. Она прислонилась к боку Гитлера, ее голова покоилась у него на плече. Ее глаза были закрыты, губы слегка приоткрыты. На теле не было видно никаких признаков насильственного воздействия; казалось, что она спит. Ева Браун приняла яд».

Кемпка, шофер Гитлера, получил от Гюнше, личного адъютанта фюрера, указание доставить из подземного гаража 200 литров бензина. Вот его рассказ:

«В большой спешке я поручил своему заместителю вместе с другими водителями раздобыть необходимое количество бензина в канистрах и доставить его в указанное место.

А сам поспешил через руины и разбитые взрывами автомашины к Гюнше, чтобы узнать, что же там у них случилось.

В тот самый момент, когда я входил в бункер фюрера, Гюнше выходил из кабинета Гитлера, так что мы встретились в приемной комнаты для совещаний.

Черты его лица заметно изменились.

Бледный как смерть, он растерянно смотрел на меня.

– Ради бога, Отто, что у вас здесь произошло? – бросился я к нему. – Ты, наверное, сошел с ума, когда потребовал, чтобы при таком артобстреле я доставил сюда бензин, рискуя жизнью полдюжины моих людей!

Казалось, Гюнше не слышал моих слов. Он бросился к дверям и закрыл их.

Потом он повернулся ко мне, посмотрел широко раскрытыми глазами и сказал:

– Шеф мертв!

Меня словно обухом по голове ударили.

Потом я засыпал его вопросами:

– Как такое могло случиться! Я только вчера еще с ним разговаривал! Он был здоров и, как всегда, общителен!

Гюнше все еще так потрясен произошедшим, что не может вымолвить ни слова. Он поднимает правую руку и, выставив указательный палец как дуло пистолета, показывает на свой рот.

– А где же Ева? – спрашиваю я, ошеломленный до глубины души.

Гюнше показывает рукой на все еще закрытую дверь комнаты шефа:

– Она с ним.

Лишь с трудом я добиваюсь от него рассказа о том, что же произошло здесь в последние часы.

Шеф выстрелил себе в рот в своем кабинете и упал головой вперед на крышку стола.

Ева Гитлер сидела, откинувшись на спинку кушетки, рядом с ним. Она отравилась».

Не только Ева Браун, но и Гитлер убил себя ядом. Хотя в послевоенные годы некоторые авторы, например Х.Р. Тревор-Ропер, придерживались мнения, что Гитлер застрелился, однако позже это было подвергнуто сомнению, например со стороны Куби. Гитлер сначала отравился, а уже потом кто-то из его ближайшего окружения произвел контрольный выстрел. В этом же направлении вели все свои розыски и русские, которые после захвата рейхсканцелярии педантично исследовали смерть Гитлера, непосредственную причину смерти и все обстоятельства, сопутствовавшие ей. В русский плен попал группенфюрер СС Раттенхубер, шеф Имперской службы безопасности и начальник личной охраны Гитлера, который провел последние дни апреля в рейхсканцелярии. В Москве он дал подробные письменные показания о событиях тех дней в бункере фюрера. О дне 30 апреля Раттенхубер пишет: «Около часа ночи [1 мая] я снова встал, обошел посты и примерно в 4 часа утра отправился в бункер фюрера. Здесь Линге [камердинер Гитлера] сообщил мне, что фюрер покончил жизнь самоубийством и что он выполнил самый тяжелый приказ в своей жизни. Как мне стало известно от доктора Штумпфеггера, именно он должен был достать цианистый калий для фюрера и его жены.

После сообщения Линге я был совершенно убит горем, несмотря на то что Гитлер попрощался со мной. Я опустился на стул, и Линге рассказал мне, что трупы были завернуты в одеяло и сожжены в саду рейхсканцелярии недалеко от аварийного выхода из бункера. Затем он сообщил мне, что на ковре осталось пятно крови. Когда я удивленно посмотрел на него, так как знал, что Гитлер принял цианистый калий, он пояснил, что фюрер приказал ему выйти из комнаты и через десять минут, если он ничего не услышит, снова войти в комнату, чтобы выполнить его последний приказ. Когда я увидел, как Линге положил на стол в приемной пистолет Гитлера, мне сразу стало ясно, что он имел в виду, когда говорил о «самом тяжелом приказе в своей жизни». <…>

Я пришел к выводу, что Гитлер опасался того, что яд может не подействовать на его организм, и поэтому приказал своему камердинеру Линге через некоторое время войти в кабинет и выстрелить в него из пистолета».

До сих пор неясно, действительно ли Линге стрелял в мертвого Гитлера. Он сам решительно отрицает это. С таким же успехом это мог сделать кто-нибудь еще из ближайшего окружения Гитлера. Лев Безыменский, опираясь на до сих пор неизвестные документы из московских архивов, писал о смерти Гитлера:

«В то время как Раттенхубер считал, что именно Линге произвел «смертельный выстрел» в уже мертвого Гитлера, советские исследователи придерживались мнения, что стрелял Гюнше. Во всяком случае, несомненно одно: если в закрытой комнате прозвучал выстрел, то это не был выстрел, свидетельствующий о мужественном самоубийстве «величайшего полководца всех времен». <…>

Профессор Смолянинов, с которым я обсуждал предполагаемые обстоятельства самоубийства, заявил, что для него как судебного медика все предположения относительно выстрелов не имеют доказательственной силы. Поскольку согласно судебно-медицинскому и патологоанатомическому заключению причиной смерти Гитлера явилось отравление. «Все остальное относится к области умозрительных рассуждений», – подытожил профессор.

Доктор Шкаравский вообще и слышать не хотел о воображаемых «вариантах с выстрелом». «Факт отравления, – сказал он мне, – неоспорим. Я могу с полным правом утверждать это и сегодня. 8 мая 1945 года наша комиссия не смогла обнаружить никаких следов выстрела. Гитлер отравился».

Согласно последней воле Гитлера его тело должно было быть сожжено вместе с телом Евы Браун. Аксман присутствовал при выносе тел из бункера.

«Геббельс и я снова отправились в комнату для совещаний. Мы стояли в дверях, когда эсэсовцы пронесли мимо нас труп Гитлера. Он был завернут в шерстяное одеяло, закрывавшее только верхнюю часть туловища. На свисавших ногах можно было видеть черные брюки. За ними шел Борман, несший на руках тело Евы Браун. Оно не было закутано в одеяло. Потом Гюнше взял у Бормана тело Евы и поднялся с ним вверх по лестнице.

Я остался в бункере. На улице с грохотом рвались снаряды. <…> Геббельс пошел вместе с эсэсовцами в сад рейхсканцелярии. Он хотел присутствовать при сожжении трупов».

Кемпка тоже находился в саду рейхсканцелярии. Он помог эсэсовцам приготовить «могилу викингов» для Гитлера и его жены. «Вокруг нас рвались русские снаряды, словно в этот момент артиллерия противника удвоила свой огонь по саду рейхсканцелярии и бункеру фюрера».

Трупы положили на землю недалеко от входа в бункер рядом с большой бетономешалкой, облили бензином и с помощью тряпки, смоченной в бензине, подожгли. Кемпка свидетельствует:

«Широко раскрытыми глазами мы смотрели на лежавшие там тела.

Мгновенно вспыхнуло яркое клокочущее пламя. Одновременно в небо устремились черные клубы дыма.

Черный столб дыма на фоне горящей столицы рейха представлял собой ужасную картину. Доктор Геббельс,

Борман, доктор Штумпфеггер, Гюнше, Линге и я смотрели как зачарованные на это страшное зрелище.

Огонь постепенно пожирал тела мертвецов.

Мы вшестером еще раз поприветствовали нашего мертвого «шефа» и его жену. Глубоко потрясенные страшным событием, мы снова вернулись в бункер.

Пламя требовало все новых порций бензина. Однако лить бензин прямо на еще тлевшие останки было нельзя. Поэтому приходилось ждать, пока пламя совсем не погаснет. Потом еще не полностью сгоревшие останки снова поливали бензином и опять поджигали. Из-за постоянных разрывов русских снарядов полная кремация была почти исключена».

Сжигание тел продолжалось где-то с 16.00 до 19.30. Люди Кемпки вынуждены были снова и снова поливать бензином обугленные останки. Тем не менее русским, которые двое суток спустя овладели рейхсканцелярией, удалось обнаружить и идентифицировать останки бывшего фюрера Великого германского рейха.

Глава 12

Конец. Начинается процесс капитуляции

30 апреля, день, когда Гитлер покончил с собой в бункере рейхсканцелярии, был знаменательным для русских и по другой причине: полем битвы стал Рейхстаг, так и не восстановленный после пожара в 1933 году. Для защитников Берлина это здание не имело особого значения. Но после пресловутого процесса о поджоге Рейхстага 1933–1934 годов он считался у русских символом Берлина. 28 апреля приказ о взятии Рейхстага получил командир 79-го гвардейского стрелкового корпуса, входящего в состав 3-й ударной армии. Генерал-майор С.Н. Перевёрткин, получивший за воинскую доблесть звание Героя Советского Союза, свидетельствует:

«После того как мы сломили сопротивление немецких войск и полностью овладели районом Моабит, наш корпус вышел к берегу реки Шпре, протекавшей менее чем в 500 метрах от здания Рейхстага.

Здесь мы получили новый приказ: «Корпус форсирует Шпре, занимает здание Рейхстага, водружает на его куполе Знамя Победы и соединяется с нашими войсками, наступающими с южного направления».

Для солдата, будь он рядовым, сержантом, офицером или генералом, все части и приказы одинаково важны и почетны. Но этот приказ имел для нас особое значение. Мы видели в нем конец этой тяжелой кровопролитной войны.

Новость о том, что мы получили приказ атаковать Рейхстаг и водрузить на его куполе Знамя Победы, мгновенно облетела все подразделения нашего корпуса. Несмотря на изнурительные бои в течение последних двенадцати дней, наши солдаты пробились к самой реке. При этом коммунисты и комсомольцы шли впереди, показывая хороший пример остальным.

Первым серьезным препятствием на пути к Рейхстагу оказалась сама река Шпре с ее высокими бетонированными берегами.

Единственной возможностью форсировать Шпре был полуразрушенный мост Альт-Моабит, оборудованный с обеих сторон баррикадами.

Немцы держали все подходы к этому мосту под постоянным плотным огнем. На другой стороне возвышалось здание имперского министерства внутренних дел, которое наши солдаты называли «дом Гиммлера». Весь этот квартал обороняли войска СС. 28 апреля они получили даже подкрепление: ночью по воздуху из Ростока сюда был переброшен целый батальон морской пехоты. К тому же допрошенные лично мной пленные сообщили, что Гитлер лично контролировал центральный сектор обороны Берлина, в который входило и здание Рейхстага, и что он отдал приказ «держаться до последнего человека».

Нам предстоял тяжелый бой.

В ночь с 28 на 29 апреля подразделения полковника Негоды и генерала Шатилова предприняли первую попытку прорваться через мост. Саперы помогали расчистить путь. После кровопролитного боя удалось закрепиться на другом берегу. Передовые штурмовые группы ворвались в стоящие на берегу дома и в рукопашной схватке уничтожили оборонявшихся эсэсовцев. После перегруппировки мы продолжили атаку на «дом Гиммлера». Бой за этот дом продолжался весь день 29 апреля. Окопавшиеся здесь отборные подразделения войск СС были уничтожены. В этот же день мы заняли еще несколько зданий. Вечером 29 апреля перед взором наших солдат уже возвышалось огромное серое здание Рейхстага. Все входы и окна здания были замурованы, виднелись только узкие бойницы. Вокруг всего здания и в соседнем парке Тиргартен тянулись глубокие траншеи и ходы сообщения. Для обороны Рейхстага использовалась также зенитная артиллерия, поставленная на прямую наводку.

До здания Рейхстага оставалось не более двухсот – трехсот метров. Но эти вражеские позиции были хорошо укреплены. Пулеметные гнезда, заполненные водой траншеи и воронки мешали нашему продвижению к цели.

У нас оставался только один выход. Мы должны были организовать нашу атаку из уже занятого «дома Гиммлера». Танки заняли огневую позицию, в окнах министерства внутренних дел были установлены пулеметы. На верхние этажи бойцы занесли на руках даже пушки.

Каждый батальон получил Красное знамя. У самого корпуса тоже было очень красивое вышитое знамя. В эту ночь, с 29 на 30 апреля, три ударных батальона готовились к выполнению почетного задания.

30 апреля в 10 часов утра началась артиллерийская подготовка. Тысячи снарядов и мин обрушились на здание Рейхстага и прилегающую к нему территорию. Под прикрытием этого огня пехота медленно двинулась вперед к Рейхстагу. В 14.00, когда артиллерийский огонь достиг своего апогея, начался штурм здания Рейхстага.

Я стоял у окна в одной из комнат «дома Гиммлера». Мои нервы были напряжены до предела. «Как будет развиваться атака? Правильно ли я все рассчитал? Не будут ли напрасными жертвы в эти самые последние дни войны?» Такие мысли не давали мне покоя, пока я ждал телефонного звонка.

После томительного ожидания раздался звонок.

– Батальону Сазонова, понесшему тяжелые потери, удалось ворваться в здание Рейхстага. Я уже вижу знамя, которое они повесили над входом! – доложил мне полковник Негода.

Я позвонил генералу Шатилову:

– Доложите, как у вас идут дела!

– Батальоны Неустроева и Давыдова ворвались в здание Рейхстага, но остальные отрезаны концентрированным огнем немцев из района Тиргартена. Они залегли перед зданием. Повсюду идет тяжелый бой. С батальонами в здании Рейхстага связи нет. Это меня очень беспокоит! – отрапортовал генерал Шатилов.

– Знамя, где знамя? Вы видите его? – спросил я.

– Знамя находится в полку Зинченко. Они ведут бой! – ответил генерал Шатилов.

Я сам должен был доложить командующему нашей армией генерал-полковнику Кузнецову, как идут дела. Кузнецов постоянно торопил нас.

Поэтому я приказ артиллерии снова открыть огонь по зданию Рейхстага. Она должна была держать под постоянным обстрелом амбразуры защитников Рейхстага и подавить в зародыше любую попытку противника контратаковать.

Через некоторое время снова позвонил генерал Шатилов:

– Знамя, знамя, оно уже на крыше Рейхстага! Бой идет внутри здания… Я приму все меры, чтобы выполнить полученное задание как можно быстрее!

Однако до самого вечера бой продолжался с неослабевающим ожесточением. Немцы отступили в подвалы Рейхстага.

Вечером к нам на помощь подошли свежие части. Они выбили немцев из зданий, расположенных рядом с Рейхстагом. Красное знамя нашего корпуса медленно поднималось с одного этажа на другой. И когда солнце начало садиться и окрасило весь горизонт своим красноватым светом, два наших солдата водрузили Знамя Победы над поврежденным пожаром куполом Рейхстага. Два отважных бойца. Одним из них был русский Егоров, а вторым – грузин Кантария.

Ночью мы закрепились на позициях вокруг здания Рейхстага и стали готовиться к следующему дню. На следующий день мы собирались атаковать через парк Тиргартен в южном направлении, чтобы соединиться с подразделениями 8-й гвардейской армии».

Уже в течение двух дней бойцы армии Чуйкова вели бой в Тиргартене. Чуйков вспоминает:

«Захватив несколько небольших плацдармов на той стороне Ландвер-канала, войска армии начали штурмовать Тиргартен с юга. Острие удара всех частей, в том числе и наступающих с севера, запада и востока, было направлено на центр острова, где находилась ставка Гитлера и откуда все еще шли приказы о продолжении бессмысленной борьбы.

Территория Тиргартена напоминала сильно вытянутый эллипс – восемь километров в длину и два в ширину. Это все, что осталось от фашистской империи, – остров, охваченный огненным кольцом, которое неумолимо сжималось.

Бой за здание Рейхстага

В западной части Тиргартена раскинулся обширный парк и зоологический сад. В центре парка возвышались два мощных железобетонных бункера из шести этажей каждый – три под землей и три над поверхностью. Двухметровые стены с бойницами и смотровыми окнами, закрывающимися стальными створками, надежно укрывали находящиеся там узлы связи, пункты управления и штабы противовоздушной обороны Берлина. На крышах бункеров располагались зенитные батареи.

Одно из огромных зданий, которыми густо застроена восточная часть Тиргартена, мрачное, угловатое, с массивными квадратными колоннами, занимает целую улицу Фоссштрассе. Это и есть новая рейхсканцелярия. В ее трехэтажных подземных укрытиях нашел свое последнее убежище Гитлер. Пленные показали, что начиная с марта фюрер нигде не показывался [и все время находился в подземном бункере рейхсканцелярии]. Нам стало известно, что вместе с ним в подземелье имперской канцелярии находятся Геббельс, Борман, начальник Генерального штаба Кребс, заменивший на этом посту Гудериана, и много других высокопоставленных чиновников; всего около шестисот человек. Туда сходятся все нити руководства войсками Третьего рейха, и от того, как скоро будет взято это гнездо, последняя цитадель Гитлера, зависит окончание боевых действий не только в Берлине, но и на всей территории Германии.

Севернее имперской канцелярии, около Бранденбургских ворот, находится Рейхстаг – высокое, с куполом здание. Оно было повреждено прямыми попаданиями бомб и теперь представляло собой пустую массивную коробку, удобную для обороны как тактический опорный пункт.

Оперный театр, дворцы, музеи – все это гитлеровцы превратили в опорные пункты и мощные узлы сопротивления.

Каждый шаг здесь стоил нам труда и жертв. Бои за этот последний район обороны Третьего рейха отмечены массовым героизмом советских воинов. Да каких! Они шли на смертный бой в солнечные весенние дни. Они хотели жить. Ради жизни, ради счастья на земле они прокладывали дорогу к Берлину через огонь и смерть от самой Волги.

Два дня – 29 и 30 апреля – войска фронта, преодолевая возрастающее упорство противника, особенно батальонов СС, все глубже вгрызались в правительственные кварталы Берлина».

Как это ни покажется парадоксальным, но сопротивление германских войск постоянно возрастало. Не обращая внимания на то, что центральное командование войсками уже почти полностью отсутствовало, что отдельным подразделениям вермахта приходилось организовывать оборону на свой страх и риск, а русское кольцо неумолимо сжималось, защитники Берлина не думали о капитуляции (однако сдавались – см. далее. – Ред.). Пауль Давид, служащий швейцарской миссии на Кёнигсплац, расположенной недалеко от Бранденбургских ворот, рассказывает о боях за Тиргартен:

«На озеро, на руины домов, на улицы обрушивается град снарядов и мин из расположения противника. Потом русские поливают все вокруг пулеметным и автоматным огнем. Они упорно продвигаются вперед, захватывая одну улицу за другой. Защитники Берлина сдаются целыми группами.

Небольшая горстка артиллеристов ведет здесь свой последний, безнадежный бой. Стойко и мужественно они ведут непрерывный огонь по противнику, пока стволы их орудий не раскаляются добела. Над Тиргартеном поднимаются клубы гари и дыма, застилающие все небо. В воздух взлетают раздробленные ветки деревьев, камни и комья земли. Пахнет взрывчаткой.

«Огонь! – кричит осипшим голосом командир батареи. Если падет Кёнигсплац, то падет и Берлин. – Огонь! Огонь!»

Так вот он каков, этот фронт. Так вот она какова, эта война. И нации сознательно создают и оснащают новейшими видами вооружения свои армии, чтобы народ, чтобы семьи отдавали им своих сыновей! Сколько миллионов людей по всему миру называют себя христианами; и разве все то, что они усвоили из христианского учения, означает убивать, вместо того чтобы любить?! Но скорее поверишь именно в это, наблюдая за тем, как основательно готовится массовое убийство людей во время войн.

Эти артиллеристы сражаются как львы. Теперь они бьются за свою родную землю. Залп! Залп! Залп и ответный залп!

Теперь они разворачивают свои орудия. Новая цель – Моабит. «Огонь!» Бум! Трах! Бабах! Пороховой дым окутывает фигурки солдат, деревья и руины домов.

Теперь в бой вступают русские истребители, летящие на бреющем полете с востока. Они стремительно проносятся над нами – грохочут бортовые пушки, – и вот они уже исчезли. Но вскоре они возвращаются, на этот раз с запада, взмывают над Тиргартеном ввысь, описывают круг и с ревом устремляются вниз – ра-та-та! Раздаются пронзительные крики раненых; звучат команды. На какое-то время орудия замолкают. Прибегают санитары с носилками. Кто-то громко матерится, и прежде чем успевают унести всех раненых, батарея вновь открывает огонь. «Огонь! Огонь!»

Еще 30 апреля 1945 года Верховное главнокомандование вооруженных сил сообщило из ставки фюрера:

«Героическое сражение за центр имперской столицы продолжается с неослабевающей силой. В ожесточенных уличных боях подразделения всех родов войск, гитлерюгенда и фольксштурма удерживают центр города, представляющий собой символ германского героизма.

Отважные защитники Берлина остановили противника, прорвавшегося в районе вокзала Анхальтер, вдоль Потсдамерштрассе и в районе Шёнеберг. Самоотверженные экипажи транспортных эскадрилий люфтваффе ежедневно сбрасывают на город боеприпасы и оружие.

Южнее Берлина находятся наши дивизии, предназначенные для деблокирования столицы рейха. В настоящее время они ведут бой с крупными большевистскими соединениями, успешно отражая все их атаки во фланг и нанося противнику большой урон в живой силе и технике.

Между Берлином и Балтийским морем фронт стабилизировался на рубеже Креммен – Нойштрелиц – Нойбранденбург – Анклам».

Вечером этого же дня уставший генерал Чуйков возвращался в штаб армии со своего передового командного пункта. Он был поражен неослабевающей силой немецкого сопротивления. Ему позвонил маршал Жуков:

«Есть ли надежда, что к празднику Первого мая мы полностью очистим Берлин?» – спросил командующий фронтом.

Я ответил, что, судя по ожесточенному сопротивлению противника, которое, правда, постепенно ослабевает, надежды на скорую капитуляцию у меня нет.

На этом наш разговор и закончился. Маршал Жуков не дал никаких указаний, так как знал, что задача нам всем и так ясна».

Как же хотелось Жукову доложить Сталину о взятии Берлина войсками его фронта 1 мая, в «день международной солидарности трудящихся». Но вряд ли хоть кто-нибудь в штабах армий Жукова и Конева серьезно полагал, что берлинский гарнизон доживает свои последние часы. Смерть Гитлера ускорила ход событий на германской стороне. Генерал Вейдлинг, командующий всеми германскими войсками в Берлине, свидетельствует:

«Уже рано утром [30 апреля] у меня не было ни телефонной, ни радиосвязи с рейхсканцелярией, хотя ремонтные бригады связистов делали все возможное, чтобы восстановить постоянно рвущиеся телефонные линии. В то время как я размышлял над тем, как сообщить генералу Кребсу и бригадефюреру СС Монке о принятом мной решении [прорываться из Берлинского котла], около 16.00 ко мне прибыл штурмфюрер СС из боевой группы Монке и передал мне письмо фюрера, которое был обязан вручить лично мне в руки.

Я предположил, что меня собираются арестовать. Дело в том, что мой приказ, отданный комендантам оборонительных секторов Берлина, противоречил указаниям фюрера, полученным мной накануне вечером. Опыт последних дней свидетельствовал о том, что приказы коменданта Берлинского оборонительного района позднее проверялись на соответствие указаниям фюрера. <…>

Однако в письме содержалось лишь то, о чем фюрер говорил накануне вечером. В связи с нехваткой боеприпасов он разрешал войскам мелкими группами прорываться из окруженного города. Но он по-прежнему решительно отклонял капитуляцию! <…>

Телефонная связь с рейхсканцелярией все еще не была восстановлена, поэтому я решил сам отправиться туда и лично сообщить генералу Кребсу о своем решении, одновременно я хотел попрощаться с ним. Пока я ждал охрану, которая должна была сопровождать меня, прибыл еще один посыльный с письмом из рейхсканцелярии. Содержание письма было следующим: «Генерал Вейдлинг должен немедленно явиться в рейхсканцелярию к генералу Кребсу. Необходимо незамедлительно остановить все операции, запланированные на 30 апреля». Это письмо было подписано адъютантом бригадефюрера СС Монке.

Надо ли было отдавать контрприказы и немедленно останавливать все то, что было запланировано на вечер, или нет? Мне было ясно, что в первом случае битва за Берлин продлится еще 24 часа и что после сегодняшних боев и после дальнейшего продвижения противника к центру города нам вряд ли удастся вырваться из окружения! Речь шла уже о часах, которые оставались до соединения обеих вражеских группировок, наступающих с севера и юга на район станции метро «Цоологишер-Гартен» (зоопарк). Глубокие атакующие клинья противника продвинулись уже до Потсдамерплац и вокзала Анхальтер. От площади Белле-Альянцплац передовые отряды противника продвинулись вдоль Вильгельмштрассе почти до здания министерства авиации. Между площадями Шпиттельмаркт и Александерплац в нашем оборонительном поясе возникла широкая брешь. Вблизи здания Рейхстага шли ожесточенные бои.

Что могло быть причиной такого категорического приказа? Или фюрер принял другое решение? Может быть, после объективной оценки сил противника удалось склонить его к капитуляции? В этом случае было бы ошибкой не отдать немедленно контрприказы.

Я решил отменить отданные приказы и отправиться в рейхсканцелярию. На дорогу от комплекса зданий Бендлер-блока до рейхсканцелярии (около 1200 метров) нам потребовался почти час. Мы могли передвигаться только сквозь руины домов и по полуразрушенным подвалам. В рейхсканцелярии меня сразу отвели в кабинет фюрера. Здесь находились рейхсминистр доктор Геббельс, рейхеляйтер Борман и генерал Кребс».

Генерал Кребс сообщил Вейдлингу:

«1. Сегодня, 30 апреля, во второй половине дня, примерно в 15.15, фюрер покончил жизнь самоубийством.

2. В настоящий момент его труп сжигается в саду рейхсканцелярии в одной из воронок от снаряда.

3. Самоубийство фюрера должно храниться в строжайшей тайне [Вейдлинг дал слово не разглашать тайну вплоть до развития дальнейших событий].

4. За рубежом о самоубийстве фюрера был поставлен в известность радиограммой только маршал Сталин.

5. Подчиняющийся бригадефюреру СС Монке комендант центрального сектора подполковник Зайферт получил приказ связаться с русскими командными инстанциями и просить их сопроводить генерала Кребса к русскому главнокомандованию.

6. Генерал Кребс должен сообщить русскому главнокомандованию следующее:

а) о самоубийстве Гитлера;

б) содержание его завещания, согласно которому создано новое германское правительство в следующем составе:

рейхспрезидент: гроссадмирал Дёниц, рейхсканцлер: доктор Геббельс, министр иностранных дел: рейхсляйтер Борман, министр внутренних дел: Зейс-Инкварт, военный министр: генерал-фельдмаршал Шёрнер [Вейдлингу не сообщили, кто должен был занять остальные посты в правительстве];

в) просьбу о перемирии до тех пор, пока новое правительство не соберется в Берлине;

г) о желании правительства вступить с Россией в переговоры о капитуляции Германии.

7. Чтобы создать возможность ведения таких переговоров, необходимо непременно остановить все операции, запланированные на 30 апреля».

Комментарий генерала Вейдлинга: «Я был глубоко потрясен случившимся. Значит, вот таким был конец!»

Как пришли к решению просить русских о перемирии? Артур Аксман, который провел в рейхсканцелярии всю вторую половину дня 30 апреля, дает ответ на этот вопрос: «Гитлер был мертв… доктор Геббельс вознамерился взять на себя исполнение закона действия. Ближе к вечеру 30 апреля под его руководством состоялось совещание о том, что же теперь делать.

Геббельс и Борман хотели сначала переговорить с гросс-адмиралом Дёницем, и не только по радиоканалам. Чтобы можно было попасть к нему, было решено предложить русским заключить на несколько часов перемирие. В письме к русским решили сообщить также о смерти Гитлера.

В качестве парламентера был определен генерал Кребс: он работал раньше в немецком посольстве в Москве и хорошо говорил по-русски. Подумывали также о том, не должен ли и Мартин Борман сопровождать начальника Генерального штаба. Но Борман сам отсоветовал от этого; он посчитал, что будет неправильно посылать человека партии в штаб-квартиру Жукова. <…>

Хотя русские находились всего лишь в нескольких сотнях метров от нас, было очень трудно связаться с ними. У нас не было возможности подсоединить наш телефонный кабель к кабелю русских. Тогда мы попытались сделать это по радиоканалам.

Уже наступил вечер, а связь все еще не была установлена. Большую часть времени Геббельс находился в комнате для совещаний. Там шел разговор о составе нового правительства Германии. Но каждый чувствовал, что это была всего лишь теоретическая конструкция, существовавшая только на бумаге.

Геббельс взволнованно ходил по комнате из угла в угол. Еще раньше здесь не разрешалось курить, сейчас он закуривал одну сигарету за другой. Иногда он принимался насвистывать одну из своих любимых песен из тех времен, когда еще шла борьба за власть.

Когда мы с ним остались одни, он прямо заявил мне, что вопреки воле Гитлера не хочет пережить крушение рейха. Я напомнил ему о его малолетних детях. Во время своих визитов в бункер я иногда видел, как младшие весело скакали в коридоре. Я предложил ему распределить детей среди наших боевых групп, чтобы во время прорыва вывезти их из города.

Он обещал посоветоваться об этом с женой. Позже он сам заговорил со мной о судьбе своих детей: «Моя жена и я пришли к единому мнению, что наши дети умрут вместе с нами. Мы не хотим, чтобы они дожили до того времени, когда международная пресса будет поносить их отца как военного преступника. Если бы они были старше, то, я думаю, одобрили бы наше решение».

Незадолго до полуночи, между 30 апреля и 1 мая, удалось установить контакт с русскими».

Генерал Чуйков только собрался приступить к ужину, когда дежурный политотдела попросил его срочно подойти к телефону.

«Я прошел в комнату дежурного, взял трубку. Говорил командир 4-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-лейтенант В.А. Глазунов. Взволнованно, немного в приподнятом тоне он доложил:

– На передний край 102-го гвардейского стрелкового полка 35-й дивизии прибыл с белым флагом подполковник германской армии. У него пакет на имя командования русских войск. Немец просит немедленно доставить его в вышестоящий штаб для передачи важного сообщения.

Ему удалось перейти канал на участке висячего моста [Богенбрюкке]. Фамилия этого подполковника Зейферд [Зайферт]. Сейчас он находится в штабе дивизии. У него есть полномочия германского Верховного командования. Он просит указать место и время для перехода линии фронта представителем Верховного командования Германии.

– Ясно, – ответил я. – Скажите подполковнику, что мы готовы принять парламентеров. Пусть он ведет их на том же участке, где перешел сам, через висячий мост.

– Ваше указание я сейчас же передам в штаб дивизии, – сказал Глазунов.

– Огонь на этом участке фронта прекратить, парламентеров принять и направить на мой передовой командный пункт, я сейчас же выезжаю туда.

Вслед за тем я вызвал к телефону начальника штаба армии генерала В.А. Белявского и приказал обеспечить меня надежной связью. Затем доложил обо всем по телефону командующему фронтом [Жукову] и вместе с генералами Пожарским и Вайнрубом выехал на свой командный пункт».

Вместе с Чуйковым прибытия немецких парламентеров с нетерпением ожидали и несколько штатских – писатель Всеволод Вишневский, поэт Евгений Долматовский и композитор Матвей Блантер. Чуйков свидетельствует:

«Каждый думал, пытался оценить назревающие события. Все беспощадно курили, часто выходили в зал с черными колоннами, чтобы отсчитывать шагами секунды непомерно длинных минут.

Вот уже три часа утра… Три с половиной… Забрезжил рассвет. Наступило утро Первого мая… В Берлине мрачно, а там, на Родине, в ее восточных районах, уже начались первомайские демонстрации. Отстает время в Средней Европе от нашего – солнце восходит с востока! Там, в Сибири, на Урале, в Москве, люди уже проснулись и ждут сообщений о том, что происходит сейчас на фронте, в Берлине.

Наконец в 3 часа 55 минут дверь открылась, и в комнату вошел немецкий генерал с орденом Железного креста на шее (Рыцарский крест Железного креста. – Ред.) и фашистской свастикой на рукаве [?].

Присматриваюсь к нему. Среднего роста, плотный, с бритой головой, на лице шрамы. Правой рукой делает жест приветствия по-своему, по-фашистски; левой подает мне свой документ – солдатскую книжку. Это начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии генерал Кребс. С ним вместе вошли начальник штаба LVI танкового корпуса полковник Генерального штаба фон Дуфвинг и переводчик. Кребс не стал ожидать вопросов.

– Буду говорить особо секретно, – заявил он. – Вы первый иностранец, которому я сообщаю, что тридцатого апреля Гитлер добровольно ушел от нас, покончив жизнь самоубийством.

Произнеся эту фразу, Кребс сделал паузу, точно проверяя, какое воздействие произвело на нас это сообщение. Он, по-видимому, ожидал, что все мы набросимся на него с вопросами, проявим жгучий интерес к этой сенсации. А я не торопясь, спокойно сказал:

– Мы это знаем!

Затем, помолчав, попросил Кребса уточнить: когда это произошло.

Кребс заметно смутился. Он никак не ожидал, что его сенсационное заявление окажется холостым выстрелом.

– Это произошло в пятнадцать часов сегодня, – ответил он. И, заметив, что я смотрю на часы, поправился и уточнил: – Вчера, тридцатого апреля, около пятнадцати часов.

Затем Кребс зачитал обращение Геббельса к советскому Верховному командованию, в котором говорилось:

«Согласно завещанию ушедшего от нас фюрера, мы уполномочиваем генерала Кребса в следующем:

Мы сообщаем вождю советского народа, что сегодня в 15 часов 30 минут самовольно ушел из жизни фюрер. На основании его законного права фюрер всю власть в оставленном им завещании передал Дёницу, мне и Борману. Я уполномочен Борманом установить связь с вождем советского народа. Эта связь необходима для мирных переговоров между державами, у которых наибольшие потери.

Геббельс».

Кребс вручил мне еще два документа: о его полномочиях на ведение переговоров с русским Верховным командованием [бланк начальника имперской канцелярии с печатью подписан Борманом 30 апреля 1945 года] и завещание Гитлера со списком нового имперского правительства и Верховного командования вооруженных сил Германии [этот документ подписан Гитлером и свидетелями; на нем пометка – 4 часа 00 минут 29 апреля 1945 года].

Кребс как бы хотел прикрыться этими документами от вопросов, которых, разумеется, ожидал. Он чувствовал неловкость и трудность дипломата, пришедшего не просто представлять одну сторону другой, но и просить «пардона». Конечно, ему хотелось осторожно прощупать нас, узнать, нельзя ли чего выторговать, играя на наших чувствах обоснованного недоверия к союзникам по антигитлеровской коалиции, которые так долго тянули с открытием второго фронта. В то же время ему, закоренелому нацисту, не так-то легко было признать себя побежденным. Ведь он принимал личное участие в походе на Восток».

Чуйков решает отложить в сторону все остальные вопросы и тем самым заставляет Кребса сразу перейти к делу, ради которого он пришел:

«– В этих документах речь идет о Берлине или обо всей Германии? – спросил я Кребса.

– Я уполномочен Геббельсом говорить от имени всей германской армии, – последовал ответ.

Соединился по телефону с маршалом Жуковым, доложил, что Кребс уполномочен временно прекратить военные действия.

Жуков спрашивает Кребса, идет ли речь о капитуляции.

– Есть другие возможности прекратить войну, – ответил Кребс. – Для этого необходимо дать возможность собраться новому правительству во главе с Дёницем, которое решит вопрос путем переговоров с советским правительством.

– Какое может быть правительство, если ваш фюрер покончил жизнь самоубийством, тем самым признал несостоятельность возглавляемого им режима. После него, наверное, остался кто-то из заместителей, который вправе решать – быть или не быть дальнейшему кровопролитию. Кто сейчас замещает Гитлера?

– Сейчас Гитлера замещает Геббельс. Он назначен канцлером. Но перед смертью Гитлер создал новое правительство во главе с президентом гроссадмиралом Дёницем. <…>

Получив первые ответы на свои вопросы от Кребса, решаю позвонить командующему фронтом».

Чуйков подробно проинформировал своего начальника о миссии Кребса и зачитал по телефону письмо Геббельса Сталину. Жуков пишет:

«Ввиду важности сообщения я немедленно направил моего заместителя генерала армии В.Д. Соколовского на командный пункт В.И. Чуйкова для переговоров с немецким генералом. В.Д. Соколовский должен был потребовать от Кребса безоговорочной капитуляции фашистской Германии.

Тут же соединившись с Москвой, я позвонил И.В. Сталину. Он был на даче. К телефону подошел начальник управления охраны генерал Власик, который сказал, что товарищ Сталин только что лег спать.

– Прошу разбудить его. Дело срочное и до утра ждать не может, – сказал я генералу Власику.

Очень скоро И.В. Сталин подошел к телефону. Я доложил о самоубийстве Гитлера и письме Геббельса с предложением о перемирии.

И.В. Сталин ответил:

– Доигрался подлец! Жаль, что не удалось взять его живым. Где труп Гитлера?

– По сообщению генерала Кребса, труп Гитлера сожжен на костре.

– Передайте Соколовскому, – сказал Верховный, – никаких переговоров, кроме безоговорочной капитуляции, ни с Кребсом, ни с другими гитлеровцами не вести. Если ничего не будет чрезвычайного, не звоните до утра, хочу немного отдохнуть. Сегодня у нас Первомайский парад».

Тем временем на командном пункте Чуйкова в доме № 2 на Шуленбургринг, в берлинском районе Темпельхоф, продолжались переговоры с генералом Кребсом. Утром 1 мая к Чуйкову прибыл генерал армии Соколовский. Его быстро ввели в курс дела. Писатель Всеволод Вишневский наряду с другими записывал ход переговоров:

«Соколовский [обращаясь, к Кребсу]. Когда вы объявите о Гитлере [смерти] и Гиммлере [о сепаратных переговорах с западными союзниками]?

Кребс. Тогда, когда мы придем к соглашению с вами о новом правительстве.

Соколовский. Командующий фронтом [Жуков] считает, что сначала надо объявить Гиммлера изменником, чтобы помешать его планам.

Кребс [оживляясь]. Очень умный совет. Это можно сейчас же сделать. Конечно, с разрешения доктора Геббельса. Я снова прошу послать к нему моего адъютанта.

Чуйков. Надо передать Геббельсу, что до капитуляции не может быть нового правительства.

Кребс. Сделаем паузу [перерыв между боями]. Создадим новое правительство…

Чуйков. После полной капитуляции.

Кребс. Нет.

Соколовский. У вас же есть Геббельс и другие – и вы сможете объявить капитуляцию.

Кребс. Только с разрешения Дёница, а он вне Берлина. Мы могли бы послать Бормана к Дёницу, как только объявим паузу. У меня нет ни самолета, ни радио.

[Атмосфера накаляется.]

Чуйков. Сложите оружие, потом будем говорить о дальнейшем.

Кребс. Нет, это невозможно. Мы просим перемирия в Берлине.

Чуйков. У вас есть коды, шифры и так далее?

Кребс. Они у Гиммлера… [Чайков с Соколовским невольно переглянулись.] Если вы разрешите паузу – мы придем к соглашению.

Чуйков. Только на основе капитуляции, после которой Дёниц сможет прийти к нам, как это сделали вы.

Кребс. Надо Дёница вызвать сюда, пропустите его.

Соколовский. Капитулируйте – и мы пропустим его немедленно.

Кребс. Я не уполномочен это решить…

Чуйков. Немедленно капитулируйте, тогда мы организуем поездку Дёница сюда.

Кребс. Сначала связь с Дёницем, потом капитуляция. Я не могу без Дёница капитулировать. [Подумав.] Но я все же мог бы спросить об этом Геббельса, если вы отправите к нему полковника. [Показывает на своего адъютанта.]

Соколовский. Итак, мы пришли к следующему: немецкий полковник идет к доктору Геббельсу узнать, согласен ли тот на немедленную капитуляцию?

Кребс [прерывая]. Будет ли перемирие, или до перемирия Геббельс должен согласиться на капитуляцию?

Соколовский. Мы не разрешим запрашивать Геббельса о перемирии.

Кребс [снова упирается]. Без Дёница ни я, ни Геббельс не можем допустить капитуляцию.

Чуйков. Тогда вы не создадите правительство.

Кребс. Нет, надо создать правительство. Потом решить вопрос о капитуляции».

Соколовский позвонил из соседней комнаты Жукову, который согласился, чтобы немецкий полковник проконсультировался с Геббельсом по вопросу о капитуляции. После этого Чуйков приказал штабу одного из русских батальонов, занимающего позиции на передовой, вступить в контакт с противником, чтобы установить телефонную связь с Геббельсом. Вслед за этим возобновились переговоры с Кребсом:

«Кребс. Правительство Германии должно быть авторитетным.

Чуйков. А вы считаете, что при полном поражении Германии авторитет Гитлера сохранится?

Кребс [печально]. Вы видите наши страдания. Может быть, авторитет фюрера стал несколько меньше, но он еще велик. Его мероприятия никогда не смогут измениться. Новые люди, новое правительство будут опираться на авторитет Гитлера.

[Какой-то фанатик! Говорит серьезно. И внешность солидная: на мундире – генеральские красные петлицы с золотом, узкие погоны, ленточка за кампанию зимы 1941 года, Рыцарский крест, другие награды…]

Кребс [продолжает]. Может быть, база будет шире, демократичнее. Я это допускаю. Но мы хотим сохранить себя. И если Англия и Франция будут нам диктовать формулы капиталистического строя – нам будет плохо!

Соколовский. Мы не хотим уничтожать немецкий народ, но фашизма не допустим. Мы не собираемся убивать членов национал-социалистической партии, но распустить эту организацию надо. Новое германское правительство должно быть создано на новой базе.

Кребс. Я думаю, уверен, что есть только один вождь, который не хочет уничтожения Германии. Это – Сталин. Он говорил, что Советский Союз невозможно уничтожить, и также нельзя уничтожить Германию. Это нам ясно, но мы боимся англо-американских планов уничтожения Германии. Если они будут свободны в отношении нас – это ужасно…

Чуйков. А Гиммлер?

Кребс. Разрешите говорить прямо? Гиммлер думает, что германские войска еще могут быть силой против Востока. Он доложил об этом вашим союзникам. Нам это ясно, совершенно ясно!..

Чуйков. Тогда, господин генерал, мне окончательно непонятно ваше упорство. Бои в Берлине – это лишняя трата крови.

Кребс. Клаузевиц говорит, что позорная капитуляция – худшее, а смерть в бою – лучшее. Гитлер покончил с собой, чтобы сохранить уважение немецкого народа!

[Логика самоубийц! Мы расспрашиваем генерала о подробностях самоубийства Гитлера.]

Кребс. Было несколько свидетелей: Геббельс, Борман и я. Согласно завещанию, труп облили бензином и сожгли… перед смертью фюрер попрощался с нами, предупредил нас. Мы отговаривали его, но он настаивал на своем. Мы советовали ему прорваться на Запад…»

Присутствующие спорили с Кребсом о национал-социализме, о германском милитаризме и о будущем.

«Огромная усталость. Звонок. Советское правительство дает свой окончательный ответ: капитуляция общая или капитуляция Берлина. В случае отказа – в 10 часов 40 минут мы начинаем новую артиллерийскую обработку города.

Генерал-лейтенант Духанов. Команду я дам.

Кребс. Я не имею полномочий. Надо воевать дальше, и кончится все это страшно. Капитуляция Берлина – тоже невозможна, Геббельс не может дать согласия без Дёница. Это большое несчастье… <…>

Соколовский. Мы не пойдем на перемирие и на сепаратные переговоры. Почему Геббельс сам не может принять решение?

Кребс [снова и снова]. Если мы объявим полную капитуляцию Берлина, то все поймут, что фюрер погиб. А мы хотим создать правительство и сделать все организованно.

Соколовский. Пусть Геббельс объявит…

Кребс [перебивая]. Но Дёниц – беспартийный. Легче решить ему. Пусть он и капитулирует, чтобы не нести напрасных жертв.

Соколовский. Капитулируйте и объявите о новом правительстве. Мы вам дадим для этого рацию в Берлине. Вы свяжетесь и с правительствами наших союзников.

Кребс. Да, Геббельсу, пожалуй, придется на это решиться. Может быть, можно мне поехать к нему?

Соколовский. Можете ехать. Мы говорим вам все напрямую. У вас положение безвыходное; даже нет связи между Геббельсом и Дёницем. А после капитуляции Берлина мы дадим вам самолет или автомашину и установим радиосвязь.

Кребс. Нас не арестуют? Все военные, которые будут руководить капитуляцией, останутся на свободе? Или мы будем считаться пленными?

Соколовский. Мы не знаем, каковы будут решения союзных правительств.

Кребс. Я снова повторяю свой вопрос: что нас ждет после капитуляции?

Соколовский. Мы гарантируем членам нового временного правительства право снестись с союзными правительствами совершенно официально. Решения примут три союзных правительства и, повторяю, вам сообщат…

Кребс. Мне надо узнать, что думает доктор Геббельс. Надо сказать ему о варианте капитуляции Берлина.

Соколовский. Выступайте перед тремя союзными державами. Так как Гитлер умер, то у вас все полномочия.

Кребс. Когда мы получим связь?

(Кребс нервничает. 10 часов 40 минут. Началась наша артподготовка. Пролетели самолеты. Возвращается переводчик, он очень взволнован.)

Переводчик. Когда мы шли, я кричал: «Не стрелять! Мы парламентеры!» Наши мне не ответили. Русский майор тянул провод для связи. На углу улицы Принц-Альбрехтштрассе он был обстрелян и ранен в голову. Полковник фон Дуфвинг шел за мной. Потом он снял шинель, положил оружие на землю и пошел с белым флагом вперед.

Немцы открыли по нему огонь. Тут же стояли русские – ранило несколько бойцов и офицера – командира роты. Они стояли неподалеку, ожидая связи. Но ее нет до сих пор. С русской стороны она включена, а с нашей стороны нет. Вероятно, [немецкая] боевая группа не была информирована. Что же теперь делать? Ждать связи или возвращения полковника? Русские сказали, что с их стороны полковнику будет обеспечено беспрепятственное возвращение.

Кребс. Вернитесь и обеспечьте переход полковника обратно. Ведь все было точно обозначено на карте. Кто стрелял?

Переводчик. Должно быть, немецкий снайпер. К сожалению, русский майор, очевидно, умрет. Жаль…

Отыскали на карте улицу Принц-Альбрехтштрассе. Смотрим. «Тут отель «Эксцельсиф», – показывает переводчик. – Тут мы кричали, тут стрелял наш снайпер. Русские не стреляли по всему участку». Отметили на карте три квартала. Телефонный звонок из нашего батальона: немецкий полковник перешел к немцам, но связи пока нет.

Чуйков [переводчику]. Идите.

Переводчик просит мегафон и белый флаг. Получив их, он четко повернулся, руку вверх, поклон нам – и ушел. Командующий артиллерией генерал Пожарский отдает приказ не вести огня на 35-м участке – от озера и до зоологического сада, вплоть до Фридрихштрассе: здесь пройдут парламентеры.

Кребс. 1 мая у вас – большой праздник.

Чуйков. А как же нам не праздновать сегодня – конец войны, и русские в Берлине.

Кребс. В 1941 году я был в Москве. Я уже говорил, что имел честь быть заместителем военного атташе. 1 мая во время парада я стоял на трибуне, возле Мавзолея. Я бывал и у Жукова. Он тогда был начальником Генерального штаба. Вероятно, он меня помнит».

Далее Чуйков вспоминает:

«После завтрака дали связь с имперской канцелярией. Генерал Кребс приободрился, просит точно записать все пункты капитуляции, предъявленные советским командованием. Берет в руку трубку и начинает говорить. Подчеркивает пункт: по радио будет объявлено о предательстве Гиммлера. Геббельс ответил, что требует возвращения генерала Кребса и тогда лично все с ним обсудит. Мы даем согласие.

Затем Кребс еще раз прочел свою запись наших условий капитуляции:

1. Капитуляция Берлина.

2. Всем капитулирующим сдать оружие.

3. Офицерам и солдатам, на общих основаниях, сохраняется жизнь.

4. Раненым обеспечивается помощь.

5. Предоставляется возможность переговоров с союзниками по радио.

Мы разъясняем:

– Вашему правительству будет дана возможность сообщить о том, что Гитлер умер, что Гиммлер изменник, и заявить трем правительствам – СССР, США и Англии – о полной капитуляции. Мы, таким образом, частично удовлетворим и вашу просьбу. Будем ли мы помогать вам в создании правительства? Нет! Но даем вам право сообщить список лиц, которых вы не хотите видеть в качестве военнопленных. Мы даем вам право после капитуляции сделать заявление союзным нациям. От них зависит дальнейшая судьба вашего правительства.

Кребс. Список лиц, находящихся в Берлине, который мы дадим, не будут рассматривать как список военнопленных?

Чуйков. Это обеспечено. Офицерам сохраним звания, ордена, холодное оружие. Мы даем вам право представить список членов правительства, право связи с Дёницем и так далее. Но все это после капитуляции.

Кребс. С целью образования общего легального правительства Германии?

Чуйков. Только для заявления и связи с правительствами государств нашей коалиции. Их дело решать, как будет дальше.

Кребс. Итак, после капитуляции советское радио даст сообщение о смерти Гитлера, о новом правительстве и о предательстве Гиммлера?

(Он заверил, что постарается быстро обо всем договориться.)».

В 13 часов 08 минут после более одиннадцати часов переговоров обессиленный Кребс покинул дом на Шуленбургринг. С риском для жизни ему удалось пробраться из района Темпельхоф назад в рейхсканцелярию. Здесь его с нетерпением ждали Геббельс и его сотрудники, среди них и Артур Аксман. Аксман свидетельствует:

«Русские отклонили наше предложение о перемирии. Они лишь взяли на себя обязательство обращаться с ранеными и пленными в соответствии с условиями Женевской конвенции об обращении с военнопленными. Они потребовали безоговорочной капитуляции и выдачи всех лиц, находящихся в бункере рейхсканцелярии.

Доктор Геббельс отреагировал на это сообщение словами: «Однажды я отвоевал Берлин у германских красных, я буду до последнего вздоха защищать его от советских красных. Те немногие часы, которые осталось мне еще прожить в качестве германского рейхсканцлера, я не собираюсь тратить на то, чтобы ставить свою подпись под актом о капитуляции.

Когда ближе к вечеру 1 мая я зашел к нему, меня встретила его жена словами: «Господин Аксман, свершилось».

Итак, дети были мертвы. Отравлены. Я не знал, что и сказать. Доктор Геббельс тоже молчал.

Но его жена попросила меня присесть за стол: «Мы хотим еще раз посидеть все вместе, как это было принято во времена борьбы за власть. – Она принесла кофе и спросила: – Вы еще помните то время?»

Теперь я снова обрел дар речи и рассказал, как пятнадцатилетним подростком ходил на собрания ее мужа и как его речи очаровали меня. Доктор Геббельс вспомнил о кровавой бойне в «красном» районе Берлина Веддинге, где в зале Фаруса он впервые выступил с пламенной речью о «неизвестном штурмовике», павшем в борьбе. И с этого вопроса «Вы еще помните?» действительно завязался разговор, который хотя бы на какое-то время отвлек нас от ужасного события и от того, что нам еще предстояло пережить.

При прощании Геббельс сказал: «Мы уйдем из жизни сегодня в 8 часов вечера. Может быть, вы еще зайдете к нам?»

Они оба пожали мне руку – в последний раз.

Где-то в половине девятого я вновь вернулся в бункер рейхсканцелярии. В коридоре я встретил Монке. Он сказал: «Доктор Геббельс и его жена мертвы».

Геббельс пережил своего фюрера только на один день. Он приказал одному из эсэсовцев, имя которого остается до сих пор неизвестным, застрелить себя вместе с женой в саду рейхсканцелярии. Их тела облили бензином и подожгли. Генералы Кребс и Бургдорф, как и некоторые другие военные, застрелились. Остальные стали готовиться к прорыву. Рейхсканцелярия, ставшая в последние месяцы центром германской обороны, прекратила свое существование. Но битва за Берлин все еще не закончилась.

Глава 13

Падение Берлина

Берлинцы все еще ничего не знали о драматических событиях в рейхсканцелярии и в штабе командующего 8-й гвардейской армией Чуйкова. В то время как часть русских праздновала 1 Мая, бои в центре города продолжались с неослабевающей силой. Немецкие солдаты и офицеры ничего не знали и об успешном наступлении войск 2-го Белорусского фронта Рокоссовского и 1-го Украинского фронта Конева, которые продвигались по направлению к Эльбе севернее и южнее Берлина и под Торгау уже встретились с американцами. Немецким солдатам в Берлине не было также известно, что группа армий «Висла», на стойкость которой еще десять – двенадцать дней назад они возлагали такие большие надежды, получила нового командующего. После прорыва русских под Пренцлау 28 апреля Хейнрици уступил командование генерал-полковнику воздушно-десантных войск Курту Штуденту. Окончательно рухнула надежда на деблокирование Берлина 9-й и 12-й армиями.

28 апреля в районе южнее Белица генералу Буссе удалось соединиться вместе с остатками своей армии, около 40 тысяч бойцов, с 12-й армией генерала Венка. Ганс Фриче стал свидетелем последних часов битвы за Берлин, находясь в одном из последних главных очагов сопротивления защитников города, в подвалах министерства пропаганды. Он рассказывает:

«В ночь на 1 мая я побывал в самых разных сражающихся подразделениях вермахта, полиции и фольксштурма, которые держали оборону на небольшом участке между площадью Жандарменмаркт, Рейхстагом, станцией метро «Фридрихштрассе» и министерством авиации. У меня сложилось впечатление, что здесь находилось более десяти тысяч бойцов, не считая двух или трех тысяч эсэсовцев, охранявших рейхсканцелярию. Я с трудом пробирался от одной кучи камней и щебня до другой, от одного поста до другого. На всех улицах, по которым я проходил, было светло от зарева близких и далеких пожарищ. Никто не тушил пылающие дома, но каждый непрерывно стрелял из своего оружия, ибо стреляли по нему. Я не нашел ни одного генерала. Несколько майоров и один полковник решительно отвергли любые самовольные действия, хотя уже несколько дней у них не было связи с вышестоящим командованием. Они объяснили, что не верят слухам и советам, им нужны четкие приказы.

Когда кроваво-красное зарево пожаров сменилось грязно-серым рассветом, я вернулся в свой подвал под зданием министерства пропаганды. Мне сообщили, что в любую минуту может появиться статс-секретарь министерства пропаганды доктор Науман и что я должен быть наготове, чтобы поговорить с ним.

Итак, в этот день 1 мая я ждал доктора Наумана, и вместе со мной ждали сотни других сотрудников [имперского министерства пропаганды], среди них многие начальники отделов, ставшие командирами рот батальонов фольксштурма, которыми командовал доктор Науман, и многочисленный отряд журналистов. Мы ждали целый день.

В то время как снаружи наверху уже давно было известно из официального сообщения о «героической смерти фюрера, павшего в бою у Бранденбургских ворот», мы ничего не знали, кроме слухов, хотя и находились всего лишь в нескольких сотнях метров от бункера Гитлера. Официальное сообщение я получил только поздно вечером, поймав передачу радиостанции Гамбурга по своему радиоприемнику, батареи которого уже почти совсем сели».

Неизвестный германский офицер свидетельствует:

«1 мая 1945 года. Капитан мертв, но команда еще этого не знает. А тот, кто знает, обязан молчать, так как он не должен был знать это. Те, кто должен знать об этом в первую очередь, находятся снаружи. Командование должно сначала перейти в другие руки, прежде чем станет известно о переменах, чтобы не возникло нарушений в отдаче приказов. <…>

Геббельс стал рейхсканцлером. Что из этого следует? В битве за столицу возникает тревожное затишье. Мы занимаем позиции на внутреннем кольце обороны. Приходит приказ приготовиться к прорыву. Может быть, мы прорвемся этой ночью. Мы слышим пьяные песни советских солдат, доносящиеся с той стороны. Они празднуют 1 Мая и свою близкую победу. Алкоголь делает их шумными, но от него они крепче заснут. Ну что же, на прощание мы их хорошенько проучим».

Унтер-офицер Вольфганг Каров рассказывает:

«В ходе боев численность нашего отделения значительно уменьшилась, поскольку, несмотря на осмотрительность нашего командира, мы вынуждены были понести большие потери. Но почти ежедневно к нам присоединялись солдаты, отбившиеся от своих частей, так что нам удавалось сохранять более или менее постоянную численность. Мы снова отступили и 1 мая заняли позиции у станции Гумбольдтхайн вдоль полотна городской железной дороги, которая была здесь одноколейной.

Зенитки на башне противовоздушной обороны вели непрерывный огонь прямой наводкой, доставляя русским много хлопот. Мы даже подумали, что русские так и не смогут взять эту башню. За все время им не удалось приблизиться к ней ни на метр. И вот мы лежали на своих позициях с еще примерно пятью другими отделениями и ждали, чем все закончится. Постепенно распространился слух, что мы сможем продержаться не более четырех дней, потом боеприпасы закончатся.

Мы уже не раз слышали о спешащей к нам на помощь армии Венка. Но это так и осталось слухами. Никто не знал, сумеет ли она вообще пробиться к Берлину… Мы имели представление лишь о том участке фронта, где сражались сами. Никто не знал, где заканчивается последний рубеж обороны и продолжаются ли бои в других городских районах. Мы лишь предполагали, что, находясь в окруженном городе, теперь оказались в маленьком котле. Приказы вышестоящих инстанций почти не доходили до нас. Тогда наш командир роты решил прорываться на свой страх и риск».

Поскольку военное положение в Берлине было совершенно неясным, некоторые подразделения начали самостоятельно готовиться к прорыву. Статс-секретарь министерства пропаганды Вернер Науман сообщил своим сотрудникам о запланированной в рейхсканцелярии попытке прорыва. Ганс Фриче свидетельствует:

«В тесном подвальном помещении вокруг него сгрудилось от тридцати до сорока человек. Он сказал:

– Вчера после обеда Адольф Гитлер покончил жизнь самоубийством. Доктор Геббельс находится при смерти. Находящаяся в рейхсканцелярии боевая группа планирует в 21.00 предпринять попытку прорыва. Прорывом командует Борман. Все оставшиеся у нас танки пойдут впереди. Я рекомендую всем, и женщинам тоже, присоединиться к этой боевой группе. Выступаем ровно в 21.00!

Потом он попрощался со всеми присутствующими, за исключением своих заместителей. Я тоже остался вместе с ними и сказал ему:

– Этот прорыв является безумием!

– Меня это нисколько не волнует, – ответил он.

– С каких пор вы, Геббельс и Гитлер сознательно вели нас к этой катастрофе? К чему вся эта берлинская кровавая бойня? Вы забыли, как в вашем присутствии Геббельс неоднократно клялся мне, что эта война не будет похожа на битву последних готов у подножия Везувия? (В 553 году, когда Восточная Римская (Византийская) империя, окончательно разгромив Остготское королевство, вернула империи Италию. – Ред.)

– У меня нет времени дискутировать с вами!

– Тогда я, как гражданское лицо, немедленно объявлю

о капитуляции. Солдаты и офицеры последуют за мной, если я выступлю с кратким заявлением.

– Дайте нам время на прорыв.

– Только в том случае, если Борман, как шеф «Вервольфа», отдаст приказ не проводить никаких подрывных акций, ибо за них придется расплачиваться простому народу, который теперь платит за ваши напрасные надежды на страны Запада.

– Согласен. На ближайшие три месяца.

– Нет, навсегда – и мне нужно согласие Бормана.

– Пойдемте вместе со мной в рейхсканцелярию.

Мы направились к зданию старой рейхсканцелярии.

На фронте как раз наступило временное затишье, но в саду я увидел много очагов пожара. Борман стоял в одной из ниш задней стены канцелярии. Как и на Наумане, на нем была эсэсовская форма.

У нас произошел короткий разговор, в ходе которого я попытался аргументированно убедить его в своей правоте.

Потом Борман подозвал к себе несколько человек в эсэсовской форме и в гражданской одежде и сказал им в моем присутствии:

– Прекратить все акции «Вервольфа». В том числе и приведение в исполнение смертных приговоров. «Вервольф» распускается!

Я вернулся назад в свой подвал. Со всех сторон ко мне бросились сотни мужчин и женщин, телефонистки, высокопоставленные чиновники, их жены и дочери, водители, раненые солдаты, журналисты, эсэсовцы, офицеры, незнакомые женщины с детьми, которые искали у нас защиту.

«Что случилось?», «Где армия Венка?», «Что со Штайнером?», «Как дела у Шёрнера?», «Следует ли нам присоединиться к тем, кто будет прорываться?», «Сумел ли улизнуть Гитлер?!», «Что будете делать вы?».

С большим трудом мне удалось добиться тишины. Я сухо рассказал им о тех фактах, которые мне сообщили в рейхсканцелярии и которые мне удалось раздобыть самому. Я сказал, что в попытке прорыва не вижу ни малейшего шанса на успех. Я рассматриваю ее только как попытку найти смерть солдата на поле брани.

Я лично хочу остаться и как гражданское лицо, даже не имея соответствующих полномочий, предложить русскому командованию капитуляцию, поскольку не осталось никого из высших представителей прежней власти. Для себя лично я не ожидаю ничего хорошего, но надеюсь, что те, кто останется со мной, попадут в руки высокопоставленных русских военных и тем самым сумеют избежать случайностей пленения в бою. Я считаю, что моему примеру последуют и те примерно 10 тысяч солдат, полицейских и бойцов фольксштурма, которые еще остаются в центре города. (Число еще сражавшихся защитников города было гораздо большим. – Ред.)

Потом я отправился в другой подвал, где размещался военный госпиталь, и коротко повторил то же самое. Соответствующие сообщения я отправил в переполненные подвалы новой рейхсканцелярии, министерства авиации и в четыре или пять бомбоубежищ, которые занимали в основном воинские части.

После этого я закрылся в одной из комнат и написал письмо маршалу Жукову. Переводчик Юниус из Германского информационного агентства перевел его на русский язык. Вместе с Хайнерсдорфом, одним из адъютантов Геббельса, он должен был переправить его через линию фронта».

Так же как и Фриче, военный комендант Берлина генерал Вейдлинг не видел выхода в прорыве из осажденного города. После того как 1 мая в 20.00 Вейдлинг попрощался с Геббельсом, он возвратился на свой командный пункт на Бендлерштрассе.

«1 мая, во второй половине дня, положение чрезвычайно обострилось. Защитники Берлина были вынуждены вести оборону на крайне ограниченной территории. В руках у русских уже находились станция метро «Цоологишер-Гартен» («Зоологический сад»), проспект Ось Восток – Запад вплоть до Бранденбургских ворот, мост Вайдендаммер-Брюкке, площадь Шпиттельмаркт, Лейпцигерштрассе, Потсдамерплац, мосты Потсдамер-Брюкке и Бендлербрюкке.

18-я панцер-гренадерская (моторизованная. – Ред.) дивизия, основные силы которой все еще находились в Вильмерсдорфе, а некоторые подразделения были дислоцированы южнее имперского стадиона, была разгромлена в тяжелейших боях. Об успешном прорыве нечего было и думать. К сожалению, перестали выходить на связь и радиостанции отдельных секторов обороны. Оставалась лишь телефонная связь с одной из башен противовоздушной обороны в районе зоологического сада (зоопарка), перед которой уже стояло от десяти до пятнадцати русских танков.

Если трезво оценивать сложившееся положение, то прорыв был просто-напросто невозможен. Находились ли мосты через реку Хафель южнее Шпандау еще в руках немцев? (Накануне, то есть 30 апреля, они еще были нашими.) Любая попытка прорыва стоила бы больших жертв и не принесла бы никаких успехов.

Лично мне было абсолютно ясно, какое следовало принять решение. Несмотря на это, я не хотел в одиночку принимать такое ответственное решение, поэтому попросил своих ближайших сотрудников открыто высказать свою точку зрения. Они все были согласны со мной в одном: оставался только один выход, а именно капитуляция.

Я приказал всем офицерам, унтер-офицерам и солдатам командного пункта Берлинского оборонительного района собраться в моем кабинете. Вскоре вокруг меня собралось более ста человек. Я подробно рассказал им о событиях последних суток, о положении в Берлине и о своих намерениях. В заключение я предоставил каждому право свободно избрать другой путь, но никто из них не воспользовался этим правом.

Нам удалось быстро связаться по рации с ближайшим штабом русских войск. Ближе к полуночи [с 1 мая на 2 мая] полковник фон Дуфвинг вновь пересек передний край обороны в качестве парламентера».

Полковник фон Дуфвинг передал одному из русских офицеров немецкое предложение о капитуляции. Чуйков свидетельствует:

«Бой продолжался, но уже с большими паузами. Генерал армии В.Д. Соколовский пошел отдохнуть в соседний дом. Меня тоже валило с ног.

Опять звонок. Докладывают из 47-й гвардейской стрелковой дивизии: высланные на Потсдамский мост офицеры из штаба встретили там немецких парламентеров – одного полковника и двух майоров. Полковник фон Дуфвинг, начальник штаба LVT танкового корпуса, заявил, что они уполномочены командиром корпуса генералом артиллерии Вейдлингом объявить советскому командованию о решении генерала Вейдлинга прекратить сопротивление частей LVT танкового корпуса и капитулировать. <…>

Я приказал отправить полковника фон Дуфвинга обратно к генералу Вейдлингу с заявлением о принятии капитуляции, а двух немецких майоров оставить у себя.

В ожидании результатов задремал. В 5 часов 50 минут разбудили: прибыла делегация от Геббельса. Вскакиваю с дивана, быстро умываюсь холодной водой.

Делегатов трое, они в штатской одежде, с ними солдат в шлеме и с белым флагом. Даю указание, чтобы солдат вышел. Один из прибывших – правительственный советник министерства пропаганды Хайнерсдорф.

Я спрашиваю:

– Что вы хотите и чем могу служить?

Хайнерсдорф вручает мне письмо в розовой папке. Читаю. <…>

Письмо было подписано доктором Фриче.

«Как Вы извещены генералом Кребсом, бывший рейхсканцлер Гитлер недостижим. Доктора Геббельса больше нет в живых. Я, как один из оставшихся в живых, прошу Вас взять Берлин под свою защиту. Мое имя широко известно.

Министерский советник министерства пропаганды доктор Фриче».

Читаю и поражаюсь ходом событий за последние дни и даже часы: вслед за Гитлером ушел Геббельс, за Геббельсом кто? Кто бы там ни был, но это уже есть конец войны. Спрашиваю:

– Когда покончил жизнь самоубийством доктор Геббельс?

– Вечером, в министерстве пропаганды.

– Где труп?

– Сожжен. Его сожгли личный адъютант и шофер.

Интересно… Гитлера тоже сожгли. Главари Третьего рейха избрали огонь средством очищения от земных грехов… <…>

– Известны ли вам наши условия: мы можем вести разговор только о безоговорочной капитуляции?

– Да, известны. Мы для этого пришли сюда и предлагаем свою помощь.

– А чем вы можете помочь своему народу?

– Доктор Фриче просит дать ему возможность обратиться по радио к немецкому народу и армии, чтобы прекратили напрасное кровопролитие, принять безоговорочную капитуляцию.

– Будут ли войска выполнять приказы Фриче?

– Его имя известно всей Германии и особенно Берлину. Он просит разрешения выступить в Берлине по радио.

Раздается телефонный звонок. Докладывает генерал Глазунов с командного пункта 47-й гвардейской стрелковой дивизии: «С передовой передают, что там видят, как немецкие войска строятся в колонны».

Одновременно Чуйкову поступило донесение, что в плен сдался генерал Гельмут Вейдлинг. После этого Чуйков связался с маршалом Жуковым и доложил ему о событиях последней ночи. Что касается Фриче, то Чуйков получил следующие указания, о которых он сообщил Хайнерсдорфу: советское Верховное командование принимает капитуляцию Берлина и отдает приказ о прекращении боевых действий. Фриче получит возможность обратиться по радио к жителям Берлина и к немецким солдатам. Наконец Чуйков вызвал к себе русского полковника с переводчиком.

«Явился полковник Вайгачев и с ним переводчик гвардии старшина Журавлев. Ставлю задачу Вайгачеву: «Вы поедете с Хайнерсдорфом к доктору Гансу Фриче. От имени немецкого правительства Фриче даст приказ войскам о капитуляции, о сдаче войск в плен в полном порядке, с вооружением и техникой. Пусть Фриче передаст по радио всем, что советское командование приняло предложение о капитуляции и берет Берлин и весь его гарнизон под свою защиту. Вы обеспечите приезд Фриче на нашу радиостанцию и установите контроль за точным переводом на немецкий язык того, что я сказал. После выступления Фриче по радио он и его ближайшие сотрудники должны прибыть сюда. Будем здесь разговаривать о дальнейшем. Ясно?»

Полковник Вайгачев и старшина Журавлев, а вместе с ними и немецкая делегация направляются к выходу. В дверях они неожиданно сталкиваются с генералом Вейдлингом. Тот зло покосился на них и проговорил: «Нужно это было делать раньше!»

Чуйков описывает свой разговор с генералом Вейдлингом:

«Вейдлинг – в очках, среднего роста, сухощавый и собранный.

Спрашиваю его:

– Вы командуете гарнизоном Берлина?

– Да.

– Где Кребс? Что он говорил вам?

– Я видел его вчера в имперской канцелярии. Я предполагал, что он покончит жизнь самоубийством. Вначале он упрекал меня за то, что – неофициально – капитуляция была начата. Сегодня приказ о капитуляции дан войскам [моего LVT] корпуса. Кребс, Геббельс и Борман вчера отклонили капитуляцию, но вскоре Кребс сам убедился в плотности [кольца] окружения и решил – наперекор Геббельсу – прекратить бессмысленное кровопролитие. Повторяю, я дал приказ о капитуляции моему корпусу.

– А весь гарнизон? Распространяется ли на него ваша власть?

– Вчера вечером я всем дал приказ отбиваться, но… потом дал другой…

Чувствую, что у немцев беспорядок. Вейдлинг показывает по немецкой карте место расположения своего штаба и частей корпуса, фольксштурма и прочих. В шесть часов утра они должны были начать капитуляцию.

Входит генерал Соколовский. Разговор продолжается втроем.

– Что с Гитлером и Геббельсом?

– Насколько мне известно, Геббельс и его семья должны были покончить с собой. Фюрер покончил с собой еще тридцатого апреля. Его жена… отравилась.

– Это вы слышали или видели?

– Я был тридцатого к вечеру в рейхсканцелярии. Кребс, Борман и Геббельс мне это сообщили…

– Значит, это конец войны?

– По-моему, каждая лишняя жертва – преступление, сумасшествие…

– Правильно! Давно вы в армии?

– С одиннадцатого года. Начал солдатом.

Соколовский:

– Вы должны отдать приказ о полной капитуляции.

– Я не мог отдать всем приказ о капитуляции, так как не было связи, – объясняет Вейдлинг. – Таким образом, в ряде мест отдельные группы еще могут сопротивляться. Многие не знают о смерти фюрера, так как доктор Геббельс запретил сообщать о ней…

Соколовский:

– Мы полностью прекратили боевые действия и даже убрали авиацию. Вы не в курсе событий? Ваши войска начали сдаваться, вслед за этим прибыла гражданская делегация от Фриче с заявлением о капитуляции, и мы, чтобы облегчить ее задачи, прекратили огонь.

– Я охотно помогу прекратить военные действия наших войск.

Вейдлинг показывает, где еще остались части СС. В основном вокруг рейхсканцелярии.

– Они хотят пробиться на север, – сообщает Вейдлинг. – На них моя власть не распространяется.

Соколовский:

– Отдайте приказ о полной капитуляции… Чтобы и на отдельных участках не сопротивлялись.

– У нас нет боеприпасов. Поэтому сопротивление долго продолжаться не может.

Соколовский:

– Это мы знаем. Напишите приказ о полной капитуляции, и у вас совесть будет чиста.

Вейдлинг набрасывает проект приказа. Я бросил взгляд на часы: они показывали 7 часов 50 минут. <…>

Немцы советуются друг с другом [Вейдлинг с начальником штаба германского корпуса]. Вейдлинг хватается за голову, но пишет. <…>

Вейдлинг молча вручает мне бумагу. Читаем… Формулировки, может быть, и не все хороши. Но ему сейчас, конечно, не до четкости формулировок. Вот что он написал:

«30 апреля 1945 года фюрер покончил с собой и, таким образом, оставил нас, присягавших ему на верность, одних. По приказу фюрера мы, германские войска, должны были еще драться за Берлин, несмотря на то что иссякли боеприпасы и несмотря на общую обстановку, которая делает бессмысленным наше дальнейшее сопротивление.

Приказываю: немедленно прекратить сопротивление.

Вейдлинг, генерал артиллерии, бывший комендант округа обороны Берлина.

– Не надо «бывший», вы еще комендант, – поправляет его Соколовский.

– Нужны ли формулировки о присяге? – сомневается генерал Пожарский.

– Не надо переделывать, – сказал я, – это его собственный приказ.

Вейдлинг в затруднении, не знает, как озаглавить: призыв или приказ?

– Приказ, – говорю я. <…>

Подали чай. Немцев отвели в отдельную комнату и там кормят. Мы – Соколовский, Ткаченко, Пронин, Вайнруб, Пожарский и я – вновь и вновь комментируем события последних дней и часов.

– У Вейдлинга нервный припадок, заметили? – спросил я.

– А ведь ему трудно! – заметил Соколовский.

– Разумеется, – согласился с ним Пронин. – Но приказ хитрый. Он умело подчеркнул и присягу, и обязательства… Он вне правительства – просто «вывеска»…

Докладывают, что приказ отпечатан. Говорю начальнику штаба армии генералу Белявскому:

– На машину посадить одного нашего офицера и одного немца, дать им приказ в руки, пусть ездят по улицам и оглашают его войскам и населению.

Утро серое, прохладное. Вспоминаем о Сталинграде, шутим, курим».

В ночь с 1 на 2 мая многие немецкие солдаты маленькими или более крупными группами пытались прорваться сквозь русское кольцо окружения на север или на запад. Обитатели рейхсканцелярии, которые образовали несколько групп прорыва, начали с короткими интервалами покидать свой бункер. Эрих Кемпка, который еще накануне помогал сжигать труп Гитлера, рассказывает о своей попытке прорыва:

«Стало совсем темно.

Отдельные группы уже покинули рейхсканцелярию. Наша группа быстро пересекла безлюдную Вильгельмплац. Мы спустились в туннель метро и направились в сторону Фридрихштрассе. Шагая по шпалам и рельсам, примерно через час мы вышли к станции «Фридрихштрассе».

Нашему взору открылась ужасная картина. Вдоль стен, на перроне и на лестницах лежали обессиленные солдаты, раненные, не получающие никакой медицинской помощи, и многочисленные беженцы. Большинство из них потеряли всякую надежду на спасение и с безучастным видом ожидали своей участи.

Сначала я в одиночку покинул станцию метро и осторожно поднялся по лестнице наверх, чтобы разведать возможность прорыва в северном направлении. Согласно полученному мной приказу, я со своей группой, насчитывающей около ста человек, должен был попытаться выйти в район городка Фербеллин (к северо-западу от Берлина). По слухам, там должно было находиться наше крупное воинское соединение, которое вело оборонительный бой против наступавших русских частей.

В нескольких метрах позади моста Вайдендаммер-Брюк-ке находилась противотанковая баррикада. До меня глухо доносились выстрелы. Вся местность вокруг словно вымерла. Несколько наших бойцов, которые держали оборону на баррикаде, сообщили мне, что хотя некоторым группам и удалось здесь прорваться, но другие, понеся тяжелые потери, вынуждены были вернуться назад.

Одного взгляда через Шпре было достаточно, чтобы убедиться в том, что они говорили правду. На улице, словно темные тени, лежали убитые и раненые. Картина была ужасной.

В глубине, в районе переулка Цигельгассе, солдаты противника развели огромный костер, чтобы иметь возможность просматривать всю Фридрихштрассе. По рассказу солдат, державших оборону на баррикаде, красноармейцы окопались в домах и руинах Фридрихштрассе. Своими скорострельными автоматами они буквально выкашивали все вокруг.

После того как ко мне присоединилась моя группа, я определил следующим местом постоянного сбора здание гостиницы «Адмирал-Паласт». Каждому бойцу нашей группы была предоставлена возможность во время прорыва присоединяться к другим группам, независимо от действий собственной группы».

Командир правительственной эскадрильи Ганс Баур тоже пытался с небольшой группой осуществить прорыв:

«Был отдан приказ около 21.30 выступать из рейхсканцелярии небольшими группами. Я сам, как и было приказано, остался с рейхсляйтером Борманом. Нас было около пятнадцати человек, когда мы выбрались из бункера через выход на Фоссштрассе. <…> Мы добрались перебежками до входа на станцию метро «Кайзерхоф». Оказалось, что он полностью разрушен взрывом снаряда, а все ступеньки разбиты. Нам пришлось съехать вниз в туннель метро на заднице. Там было совершенно темно, за исключением тех мест, где бомбы и снаряды пробили в потолочном перекрытии сквозные дыры. Мы ничего не могли разглядеть, а карманных фонариков у нас не было. Мы пробежали вдоль перехода, через перекресток Фридрихштрассе, который в темноте совсем не был заметен, и двинулись дальше до площади Жандарменмаркт, где снова вышли наружу. Поскольку вокруг площади все пылало, мы побежали назад к Фридрихштрассе, а оттуда в направлении моста Вайдендаммер-Брюкке. Перед самым мостом находилось противотанковое заграждение, в ста метрах перед ним горели танки – здесь была передняя линия позиций русских.

Русские прекрасно понимали, что все, кто хотел вырваться из Берлина, должны будут воспользоваться этим мостом. Поэтому они держали мост под постоянным перекрестным огнем. Это и являлось причиной огромного количества убитых и раненых на этом месте.

Борман присел на каменную ступеньку лестницы подъезда дома на углу улиц Шиффбауэрдамм и Шоссештрассе, которая является продолжением Фридрихштрассе. Рядом лежал убитый молоденький русский солдат. Я сам несколько раз пытался перебежать на Цигельштрассе, чтобы уже оттуда пробраться к большой пивоварне. Здесь находилось место первого сбора. Но всякий раз вынужден был возвращаться назад.

Борман упрекнул меня: «Да оставайтесь же на месте, Баур, не хватало еще, чтобы вас подстрелили. Вы же видите, сколько раненых возвращается здесь назад. Вы мне еще понадобитесь, оставайтесь здесь!»

Я возразил, что нелепо сидеть и ждать у моря погоды, что мы должны попытаться пробиться вперед, так как ночь коротка, а дорога длинная.

Я снова прошел вперед, в лежавший на противоположной стороне улицы разрушенный дом. Это оказался бывший отель, превращенный в груду развалин. Через него можно было пробраться почти до самого углового дома на перекрестке Шоссештрассе и Цигельштрассе. Было уже около двух часов ночи [2 мая], когда Борман и я помчались на ту сторону. Так как русские держали Шоссештрассе под непрерывным обстрелом, нам пришлось добираться до обнаруженного дома через груды развалин. Мы укрылись в вестибюле и обнаружили, что он и подвал были битком набиты ранеными мужчинами и женщинами. У некоторых из них были тяжелые осколочные ранения в живот. Стоны и вопли были ужасными, но мы не могли им ничем помочь. Я постоянно выходил на улицу, чтобы посмотреть, нельзя ли нам двигаться дальше. На улицах не утихали бои между русскими и немецкими танками. Многие из русских стальных монстров были подбиты фаустпатронами. Я как раз стоял перед немецким танком, когда тот открыл огонь из своей пушки. Задетый воздушной волной, я мгновенно рухнул на землю. Даже месяцы спустя мое лицо оставалось черным от пороховых газов, въевшихся в кожу. Собравшись с силами, я встал и поспешил вернуться назад в дом.

Неожиданно на заднем дворе я услышал интенсивную перестрелку. Я поднялся по лестнице наверх, чтобы выглянуть из окна во двор. В отблесках горящих танков и автомашин я узнал внизу русских, их было там не менее двадцати человек. Со всех ног я бросился вниз к Борману и поспешил сообщить ему, что русским достаточно лишь открыть дверь, чтобы схватить нас. Было самое время исчезнуть отсюда. Через час все равно станет светло, и тогда будет уже слишком поздно.

После этих тяжелых часов Борман, Науман, доктор Штумпфеггер и я все еще держались вместе».

Кемпка и еще несколько человек из его группы натолкнулись на группу Баура:

«Уже было почти два часа ночи, когда ко мне подбежала маленькая группа людей. Я сразу узнал Бормана в форме обергруппенфюрера СС. Среди сопровождавших его лиц я рассмотрел доктора Наумана, адъютанта доктора Геббельса, гауптштурмфюрера СС Швегермана, и доктора Штумпфеггера. Они покинули рейхсканцелярию после нас. <…>

Борман обсудил сложившееся положение с доктором Науманом и со мной. Для прорыва ему были нужны танки. Но я заявил ему, что, по-видимому, в центре города уже не осталось наших танков.

Нам показалось, что произошло чудо, так как вскоре мы неожиданно услышали лязг гусениц, который с каждой минутой приближался к нам из еще занятого нашими войсками центра города. Мы облегченно перевели дух, когда перед нами у противотанкового заграждения остановились три танка Pz-IY в сопровождении трех бронетранспортеров.

Я обратился к командиру первого танка. Он представился как оберштурмфюрер СС Хансен и сообщил, что, выполняя приказ, отступает на север с остатками танковой роты дивизии СС «Норд» [правильнее: «Нордланд»].

Я поставил его в известность о нашем намерении прорваться и приказал ему ехать медленнее, чтобы наша группа могла следовать за ними под защитой танков до Цигельштрассе.

За каждым из танков и бронетранспортеров укрылось по нескольку человек. Тяжелые машины медленно двинулись вперед. Пригнувшись, словно черные тени, мы следовали за ними. Борман и доктор Науман шли слева от танка рядом с его башней. <…>

Нервы были напряжены до предела. Каждый понимал, что речь идет о жизни и смерти. Вдруг противник открыл ураганный огонь из всех видов оружия. Неожиданно буквально через секунду из борта нашего танка вырвался яркий язык пламени. Борман и доктор Науман шли непосредственно передо мной, и взрывной волной их отбросило в сторону.

В ту же секунду я тоже упал на землю. Доктор Штумп-феггер натолкнулся на меня, я отлетел в сторону и потерял сознание.

Когда после какого-то времени беспамятства я снова очнулся, мои глаза, ослепленные яркой вспышкой взрыва, все еще ничего не видели. <…> Очевидно, взрывная волна отбросила меня на руины домов рядом с дорогой. Я все еще ничего не мог видеть. Я с трудом прополз на четвереньках около сорока метров, пока не уперся в какое-то непреодолимое препятствие. Затем начал ощупью продвигаться вдоль возвышающейся передо мной стены».

Кемпка убежден, что при взрыве танка Борман погиб. Но другие, например Аксман, утверждали, что видели его позднее у моста Инвалиденбрюкке. Судьба Бормана так и осталась до конца неизвестна. Со 2 мая 1945 года он считался «пропавшим без вести». (В конце 1972 г. в Берлине при прокладке дороги были найдены останки, позже идентифицированные (методом ДНК-анализа) как останки Мартина Бормана. Остатки ампулы в зубах скелета свидетельствовали, что Борман принял яд. В 1999 г. останки кремировали, пепел развеяли над морем. – Ред.)

Кемпка свидетельствует дальше:

«Сам я снова вернулся в отель «Адмирал-Паласт». По моему убеждению, после того, что я пережил, не было никакой возможности покинуть Берлин в составе группы. Поэтому я распустил свою группу. Каждый должен был постараться раздобыть себе штатскую одежду и в одиночку пробиваться через вражеские линии».

И другие попытки прорыва потерпели неудачу. Ганс Фриче рассказывает еще об одной группе, которая поздним вечером 1 мая отправилась в путь из здания министерства пропаганды: «К полуночи вернулись первые участники попытки прорыва. Один из них, начальник театрального отдела министерства пропаганды Шлёссер, рассказал о безрезультатной атаке через Тиргартен на запад. Потом их группа предприняла безрассудный штурм в районе станции «Фридрихштрассе», который привел к кровавой бойне у моста Вайдендаммер-Брюкке. Там он в последний раз видел Бормана и Наумана. По туннелю метро сквозь столпотворение друзей и врагов он сумел вернуться назад».

О положении в войсках свидетельствует неизвестный немецкий офицер:

«Примерно в 19.40 [1 мая] на командные пункты воинских частей, занимавших позиции в районе рейхсканцелярии, поступил приказ следующего содержания: «Фюрер мертв. Каждый боец освобождается от присяги, данной ему. Завтра днем в 14.00 город переходит в руки русских, противник настоял на безоговорочной капитуляции. Поэтому после установления перемирия ваша судьба будет полностью зависеть от его произвола. Под командованием последнего командира дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» был немедленно создан добровольческий корпус, состоящий из боеспособных добровольцев всех соединений. Этой ночью должна быть предпринята попытка прорыва. Прорыв будет осуществляться двумя ударными клиньями через Штеттинский вокзал и Фридрихштрассе на север и северо-запад, чтобы попытаться открыть в кольце окружения коридор для вывода раненых и гражданского населения. Хватит ли для этого имеющихся у нас сил, пока неизвестно и крайне сомнительно. В нашем распоряжении имеется главным образом легкое пехотное вооружение, а вражеская заградительная система глубоко эшелонирована. В самом благоприятном случае, чтобы достигнуть границы города, нам потребуется не менее 18 часов непрерывного боя. В зависимости от того, как будет развиваться бой, не всегда будет возможность забрать тяжелораненых с собой. Кто в таком положении не захочет попасть живым в руки врага, получит выстрел «милосердия», прекращающий страдания. Целью для всех подразделений и бойцов, которым удастся прорваться, является соединение с нашими войсками, все еще сражающимися на севере. Нам ничего не известно о сложившемся там положении. Уже в течение двух суток у нас нет с ними никакой связи. Гроссадмирал Дёниц назван рейхспрезидентом, все его дальнейшие приказы имеют обязательную силу. Подразделения добровольческого корпуса сосредотачиваются в местах, определенных приказом, до 20.00 и затем выходят оттуда на исходные позиции».

Командиры, решившие принять участие в прорыве, должны были назначить старших в остающихся частях старых формирований и организовать передачу дел. Число добровольцев, изъявивших желание участвовать в прорыве, с учетом высоких требований к боеспособности участников этого мероприятия и в связи с высоким риском оказалось невелико».

Прорыв добровольческого корпуса потерпел неудачу. Больше повезло тем группам, которые попытались прорваться в западном направлении. Об этом свидетельствует отрывок из «Истории танкового корпуса «Гроссдойч-ланд» («Великая Германия»):

«Майор Ленхофф отдал приказ своим боевым группам охранного полка «Гроссдойчланд» собраться 1 мая 1945 года на Кастаниеналлее в 23.00, чтобы попытаться осуществить прорыв через Ратенов на запад. Оставшиеся танки и бронетранспортеры были полностью заправлены, миллионы рейхсмарок разделены между бойцами, продовольствие упаковано в ранцы. В районе станции метро «Шёнхаузер-Аллее» удалось прорваться сквозь советские оборонительные линии, хотя огнем своих «сталинских оргаанов» [ «катюш»] и танков Советы сумели нанести нам тяжелые потери. С оставшимися пятью танками и 68 бойцами майору Ленхоффу удалось вырваться из города и дойти до района города Ораниенбурга. Однако из-за нехватки горючего танки пришлось взорвать. На пути до района Ораниенбурга танки должны были израсходовать только от четверти до трети заправки. (Жуков в своей книге «Воспоминания и размышления» пишет: «…как только стемнело, позвонил командующий 3-й ударной армией генерал В.И. Кузнецов и взволнованным голосом доложил: «Только что на участке 52-й гвардейской стрелковой дивизии прорвалась группа немецких танков, около 20 машин, которые на большой скорости прошли на северо-западную окраину города. Было ясно, что кто-то удирает из Берлина. Возникли самые неприятные предположения. Кто-то даже сказал, что, возможно, прорвавшаяся танковая группа вывозит Гитлера, Геббельса и Бормана. Тотчас же были подняты войска по боевой тревоге, с тем чтобы не выпустить ни одной живой души из района Берлина. <…> На рассвете 2 мая группа танков была обнаружена в 15 км северо-западнее Берлина и быстро уничтожена нашими танкистами. Часть машин сгорела, часть была разбита. Среди погибших экипажей никто из главарей гитлеровцев обнаружен не был. То, что осталось в сгоревших танках, опознать было невозможно». – Ред.)

Разделившись на четыре группы, бойцы пробивались дальше в направлении Эльбы и земли Шлезвиг-Гольштейн».

Что происходило в Берлине в последующие дни?

«Оберштурмфюрер СС Найландс, который с восьмьюдесятью латышами 1 мая отбил все атаки на Унтер-ден-Линден, после неудачного завершения первых переговоров о перемирии окопался с остатками своего 15-го латышского пехотного батальона в здании министерства авиации. Они готовы были сражаться до конца, ибо знали, что их ждет. Свою родину они уже давно потеряли.

Утром 2 мая повсюду воцарилась тревожная тишина. Нигде не было видно ни русских, ни немецких солдат. Потом латыши узнают, что ночью многие боевые группы пытались с боем вырваться из города. О них все забыли.

Тогда латыши пробрались по городским руинам до района Панков и вышли к площади, где тысячи немецких солдат ожидали пленения. Здесь остатки батальона расформировались, и каждый попытался на свой страх и риск избежать русского плена.

Так же обстояли дела и у французов [из подразделений войск СС]. 1 мая на их участке бой продолжался с неослабевающей силой. Только после того, как советские войска применили огнеметы, французам пришлось отступить. 2 мая остатки боевой группы «Шарлемань» находились недалеко от министерства авиации, когда неожиданно появились немецкие и русские солдаты с белыми флагами. Это был конец. На Бендлерштрассе последний раз выстроился гарнизон узла обороны Бендлер-блока. Бойцы строем прошли мимо своего военного коменданта, генерала Вейдлинга, и отправились в плен.

Башня противовоздушной обороны в зоологическом саду – последний бастион на проспекте Ось Восток-Запад – подняла белый флаг. Зенитки, до последнего дня наводившие страх и ужас на советские танки, смолкли. Раненые и невредимые бойцы покорно ждали плена».

О последних часах перед концом свидетельствует унтершарфюрер СС Шолле, который лежал раненый на станции метро «Штадтмитте» и заснул тогда, будучи в состоянии крайнего изнеможения.

«Я не знаю, как долго я спал, но когда проснулся, в моих ушах снова прозвучало страшное слово «Отходим!». Никто не знал, что происходит. Каждый хотел куда-то бежать, но бежать уже некуда. Позади нас, перед нами, справа и слева от нас, а возможно, уже и над нами, на улице, находились русские! Но вся толпа бросились назад. Направление на север. Я беспомощно лежу на носилках и прошу, кричу, чтобы меня взяли с собой. Потом появились два знакомых связных-мотоциклиста из полка «Данмарк» (24-й панцер-гренадерский (моторизованный) полк СС, набранный из датских добровольцев, в составе дивизии СС «Нордланд», набранной из добровольцев скандинавов и голландцев. – Ред.). Они обещают не бросать меня в беде, подзывают еще двух товарищей и тащат меня с собой. По пути они находят тележку, на которую укладывают меня и которую толкают по рельсам линии метро. На станции «Францёзишештрассе» они оставляют меня. Я не чувствую больше боли и снова засыпаю. Когда я просыпаюсь, то вижу старую картину. Плотная толпа, которая не знает, чего ждет. Светает; наступает 2 мая. Неожиданно раздается громкий голос: «Бойцы! Перед нами, позади нас и над нами стоят русские! Русский комиссар требует, чтобы мы сдались! Камрады, будем сдаваться?»

Раздаются крики «да» и «нет»! Разгораются дебаты. Кто-то соглашается сдаться, другие выступают против. Какой-то офицер просит всех остальных офицеров выйти вперед для переговоров с русским комиссаром. Потом находят решение: «Камрады! Берлин находится уже в глубоком тылу врага. Военный комендант города, генерал Вейдлинг, уже подписал акт капитуляции. Последние очаги сопротивления тоже сдались. На всех улицах стоят русские танки. Любая попытка прорыва обречена на неудачу. Все солдаты вермахта, войск СС и фольксштурма складывают оружие.

К ним относятся как к военнопленным. Женщины, дети и гражданские лица могут расходиться по домам. Раненых отправят в госпиталь. Предостерегаю от всяких глупостей!»

Я воспринимаю этот приказ с равнодушным спокойствием. Вся толпа приходит в движение и медленно перемещается по туннелю в сторону станции «Францёзишештрассе». Мою тележку тоже кто-то толкает. Рядом со мной на ней лежит еще один тяжелораненый. Некоторые кончают жизнь самоубийством; то и дело в туннеле трещат пистолетные выстрелы. Все начинают карабкаться вверх по лестнице. Никто больше не заботится о раненых. Наша тележка останавливается, а толпа обтекает ее со всех сторон. На некотором расстоянии от толпы в конце туннеля показываются русские. Они освещают все вокруг своими карманными фонариками. Один из русских толкает нашу тележку дальше. Иногда он осматривает трупы. На нашей тележке медленно растет гора из пистолетов, часов, колец и всякой мелочи. Этот русский оказывается разговорчивым. «Война капут. Гитлер капут! Ты госпиталь и потом домой!» – повторяет он уже, наверное, в сотый раз. Дойдя до лестницы, он оставляет нашу тележку на рельсах, забирает собранные вещи и бросает нас на произвол судьбы.

У меня сквозное ранение голени. Я сползаю с тележки, добираюсь на четвереньках до лестницы и, подтягиваясь на руках, выбираюсь наверх. От невыносимой боли у меня темнеет в глазах. Солдаты как раз уходят строем в северном направлении. Наверху полным-полно русских. Я выполз на поверхность в нескольких метрах от станции метро «Унтер-ден-Линден».

Наверху меня встречает промозглая погода. Меня знобит, в изнеможении я присаживаюсь на руины стены. На Фридрихштрассе и на Унтер-ден-Линден царит оживленное движение. Нигде больше не слышен шум боя».

Но и 3 мая во многих местах все еще шли бои. Некоторые не хотели сдаваться, другие ничего не знали о капитуляции. Унтер-офицер Каров пишет:

«Последний, дошедший до нас приказ гласил: любой ценой удержать позицию и ждать дальнейших указаний. Поэтому в ночь на 3 мая я должен был взять под свое командование еще одну группу. Я лежал в стрелковом окопе у самой опоры моста Вайзенбрюкке, который протянулся над вокзалом Гумбольдтхайн и полотном городской железной дороги. Мы не знали, что Берлин пал еще 2 мая.

Ночь была странно спокойной. На той стороне, на Хохштрассе, горело несколько домов, отель «Лихтбург» тоже был объят пламенем. Из-за этого парк Гумбольдтхайн со своими посеченными осколками деревьями представлял собой таинственную картину. Мимо медленно проплывали клубы дыма, и от усталости в глазах возникало нестерпимое жжение. Постепенно светало.

Некоторые камрады клевали носом. Вдруг все сразу насторожились, на той стороне улицы у ивана что-то происходило! Я снова ставлю свой автомат на боевой взвод и внимательно всматриваюсь в ряд домов на противоположной стороне. И тут раздается рев громкоговорителя. Русские передают приказ о капитуляции нашего военного коменданта, генерала Вейдлинга. Мы замираем в нерешительности. Может быть, это только уловка ивана?

Бросив взгляд мимо опоры моста, я замечаю трех женщин и трех мужчин, которые идут к нам с белым флагом. На той стороне улицы русские тоже вывесили белый флаг. Никто не стрелял. Так как я лежал у самого моста, то смог первым встретить эту группу гражданских лиц. Они хотели пройти к командиру нашей боевой группы, по их словам, русские давали нам один час времени на размышление для капитуляции.

Я распорядился, чтобы группу парламентеров немедленно проводили дальше. Кроме того, некоторое время спустя русские послали к нам нашего камрада, который уже находился в плену. Он тоже должен был уговорить нас сдаться. Я спросил его, как обстоят дела на той стороне, но вместо ответа на мой вопрос он стал говорить о бессмысленности дальнейшей борьбы…

Наш камрад дал русским слово и после разговора с нами вернулся по мосту снова к ним. Ровно через час мужчины и женщины вышли из бункера противовоздушной обороны и по мосту Вайзенбрюкке вернулись в расположение русских. Наконец из башни ПВО поступил приказ: «В 12.00 прекратить огонь!»

Я выбрался из своего окопа, так же поступили и остальные камрады из моего отделения. Русские махали нам с той стороны улицы, некоторые из них по одному переходили к нам по Вайзенбрюкке и показывали знаками, чтобы мы шли к ним. Но я сразу же запретил своим бойцам делать это. И остальные русские начали переходить к нам по мосту. Один из них по-дружески похлопал меня по плечу и воскликнул: «Камрад, война капут, войне конец!» Мы молча стояли среди русских, все еще не выпуская из рук свое оружие, и нас обуревали смешанные чувства. Что должны были мы делать – радоваться вместе с ними, что остались живы, или горевать о своей судьбе? Мы не знали, как поступить».

Московский корреспондент нью-йоркской газеты «Таймс», прибывший 3 мая в Берлин, сообщал: «В слепящих лучах прожекторов в течение всей ночи и до самого утра колонны немецких пленных шагали из центра захваченного Берлина в лагеря для военнопленных на окраинах города. Большинство солдат, которые вчера во второй половине дня по приказу генерала артиллерии Вейдлинга прекратили огонь, из-за пережитых во время артобстрелов и бомбардировок мук производило впечатление полубезумных. Растрепанные, заросшие щетиной и грязные, они выходили с белыми повязками на рукаве из подвалов, бомбоубежищ, подземных станций метро, вылезали из канализационных люков и руин домов. Некоторые швыряли свое оружие с озлобленным, свирепым выражением лица на землю. Другие вели себя более послушно и складывали свое оружие в кучи, как им было приказано. Многие истерично хохотали и никак не могли остановиться, когда шагали в колонне по улицам разрушенного города. Русским пришлось приложить немало усилий, чтобы оказаться достойными этого исторического момента. Сразу бросалась в глаза разница между поверженным врагом и свежевыбритыми победителями в блеске боевых орденов и медалей, в выглаженной форме и начищенных высоких сапогах».

В этот день генерал Чуйков записал в свой дневник:

«В полдень берлинский гарнизон, а также войска СС, охранявшие имперскую канцелярию и остатки гитлеровского правительства, капитулировали.

Мы вышли на улицу. Вокруг тишина, от которой мы так отвыкли. С непривычки она кажется звенящей. И вдруг мы услышали, как где-то недалеко чеканит шаг строй. Даже не верится, что это наши гвардейцы могут маршировать так торжественно. Из парка Тиргартен вышла рота 79-й гвардейской стрелковой дивизии. Роту ведет гвардии капитан Н.И. Кручинин. Он только что закончил очистку восточного бункера от фашистов, пытавшихся еще сопротивляться. Там был сделан последний выстрел в полосе 8-й гвардейской армии. Последний выстрел – и гвардейцы вышли из боя на центральную улицу Берлина строевым шагом. Какая выправка, сколько радости на лицах воинов-победителей!

Нет, я, кажется, еще никогда не видел такого строя. Шаг в шаг, нога в ногу, плечо к плечу. Богатыри земли русской идут по Берлину! И вдруг песня – песня широкая, певучая, наша русская. Она плывет по еще дымящимся улицам города, где когда-то созревали планы главарей Третьего рейха о мировом господстве.

Я смотрю на лица бойцов, усталые и радостные. Вот оно, настоящее счастье солдата!»

Поэт и драматург Константин Симонов, фронтовой корреспондент во время Второй мировой войны, будничным тоном описывает свои впечатления от посещения захваченного Берлина:

«Заходим в один из берлинских наземных бетонных бункеров. Громадное бетонное здание, похожее на элеватор. <…> Внутри бункера, как говорят, размещались штаб противовоздушной обороны и, кроме него, штаб какой-то эсэсовской части.

Входим в железную дверь. Навстречу ведут пленных. Конвоирующий их младший лейтенант говорит, что на четвертом этаже нашли застрелившегося немецкого генерала. Застрелился только что. Когда обыскивали помещение, натолкнулись на запертую дверь и стали взламывать ее. Пока взламывали, он застрелился.

Идем на четвертый этаж. Электростанция не то взорвана, не то выключена. Идем с карманными фонариками по коридору, вдоль которого направо и налево маленькие комнаты… Входим в ту, где застрелился генерал. Дверь утапливается в стену, как в вагоне. Кто знает, почему ее ломали, а не рванули, как обычно в таких случаях, гранатами? Наверное, старались взять тех, кто там, за ней, непременно живыми. <…>

Стол, упирающийся одним концом в стену, другим в койку, перед столом стул. На стуле китель с эсэсовскими знаками различия. На койке лицом к двери лежит с открытыми глазами мертвый генерал, рослый, сорокапятилетний человек, коротко стриженный, с красивым спокойным лицом. Его правая рука с зажатым в ней парабеллумом лежит вдоль тела. Его левая рука обнимает за плечи молодую женщину, втиснувшуюся между ним и стеной. Женщина лежит с закрытыми глазами. Она молодая, красивая, не то в белой блузке, не то в рубашке с короткими рукавами и в форменной юбке. <…> Вдруг понимаю, что раз генерал в кителе, то, значит, тот, другой, повешенный на стуле эсэсовский китель принадлежал этой мертвой женщине. И здесь ощущение полной загнанности, тупика, которое я ощущал все это время в Берлине.<…>

Рейхстаг. К нему уже целое паломничество. Идут и идут люди. А на той стороне реки, в ста пятидесяти метрах, еще отстреливаются из пулеметов какие-то немцы, и методично каждую минуту бьет и бьет по дому прямой наводкой наша самоходка. <…>

Аллея Победы. Мертвые тела, искореженные зенитки. Много, как нигде, разбитой, раздавленной зенитной артиллерии. Перевернутые немецкие грузовики, подбитые и сгоревшие танки – немецкие и наши. <…>

А потом – зрелище имперской канцелярии. Ищут труп Геббельса. Его уже один раз нашли, но потом кто-то усомнился, он ли это, и теперь снова ищут. Ищут и труп Гитлера. Громадное здание с архитектурными пропорциями, рассчитанными на подавление психики. <…>

Кабинет Гитлера поврежден бомбой и завален обломками…

Прохожу по комнатам. Несколько дальних завалено орденами и медалями. Ящики, коробочки, синие пакетики и просто по щиколотку на полу россыпь всего, чего угодно – от железных крестов до медалей за тушение пожаров. Всего этого такое количество, что на секунду кажется, что это не имперская канцелярия, а склад какой-то огромной фабрики орденов.

Вылезаю через пролом в стене во двор. На дворе трупы последних защищавшихся тут эсэсовцев. Санитары, теснясь, вытаскивают откуда-то из-под земли лежавших там раненых. На изуродованном воронками внутреннем дворике среди посеченных осколками деревьев, обломков, обрывков чего-то – маленькая бетонная башенка и спуск в подземелье Гитлера.

Я смотрел на все это и думал о том, что, может быть, когда-нибудь задним числом всему этому в истории постараются придать величественный вид. Но сейчас все это производило впечатление чего-то уже не сражавшегося, а цеплявшегося за жизнь, чего-то сумбурного, до самого своего конца так и не понявшего, что с ним произошло.

Третье мая. Пыльный солнечный день. Несколько наших армий, бравших Берлин, двигаются сквозь него в разных направлениях, поднимая страшную пыль. Идут танки, самоходки, «катюши», тысячи и тысячи грузовиков, орудия, тяжелые и легкие; прыгают на обломках противотанковые пушки, идет пехота, тащатся бесконечные обозы. И все это идет и лезет в город со всех концов. Растерянные жители на разгромленных улицах, на перекрестках, из окон домов подавленно смотрят на все это движущееся, гремящее, невероятно людное и совершенно бесконечное. Даже у меня самого ощущение, что в Берлин входят не просто дивизии и корпуса, а что через него сейчас проходит во всех направлениях целая Россия. А навстречу ей, загромождая все дороги, ползут и ползут колонны пленных. <…> На огромном, чудовищно безвкусном памятнике Вильгельму Первому фотографируются на память группы солдат и офицеров. По пять, по десять, по сто человек сразу, с оружием и без оружия, то мрачные и усталые, то улыбающиеся и хохочущие. <…>

Ночь. Едем. Пересекаем весь Берлин из конца в конец на «виллисе» вдвоем с шофером. Совершенно темно. Кажется, что в городе ни души. Не натыкаемся даже на регулировщиков. Запутываемся в незнакомых улицах, в диком нагромождении развалин, из которых то здесь, то там выхватывает фарами светлые куски наш потерявший дорогу «виллис». Два часа сплошных развалин. И ни звука. Вот когда я до конца почувствовал, как невероятно разрушен Берлин!»

2 мая, в день капитуляции берлинского гарнизона, вышел приказ Верховного главнокомандующего И.В. Сталина по войскам Красной армии и Военно-морскому флоту: «Войска 1-го Белорусского фронта под командованием маршала Советского Союза Жукова, при содействии войск 1-го Украинского фронта под командованием маршала Советского Союза Конева, после упорных уличных боев завершили разгром берлинской группы немецких войск и сегодня, 2 мая, полностью овладели столицей Германии городом Берлин – центром немецкого империализма и очагом немецкой агрессии.

Берлинский гарнизон, оборонявший город, во главе с начальником обороны Берлина генералом от артиллерии Вейдлингом и его штабом, сегодня в 15 часов [по московскому времени] прекратил сопротивление, сложил оружие и сдался в плен.

2 мая к 21 часу нашими войсками взято в плен в городе Берлине более 70 тысяч немецких солдат и офицеров. (Всего к исходу 2 мая в плен сдалось более 134 тыс. немецких солдат и офицеров. – Ред.) <…>

В ознаменование одержанной победы соединения и части, наиболее отличившиеся в боях за овладение Берлином, представить к присвоению наименования «Берлинских» и награждению орденами.

Сегодня, 2 мая, в 23 часа 30 минут в честь исторического события – взятия Берлина советскими войсками столица нашей Родины Москва салютует доблестным войскам 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов двадцатью четырьмя артиллерийскими залпами из 324 орудий.

За отличные боевые действия объявляю благодарность войскам 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов, участвовавшим в боях за овладение Берлином.

Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!

Смерть немецким захватчикам!

Верховный главнокомандующий Маршал Советского Союза И. Сталин».

В этот же день на вокзал Берлин-Фридрихсфельде, находящийся по адресу Принценаллее, 80, прибывает «группа Ульбрихта», состоящая из десяти человек. Вальтер Ульбрихт, Рихард Гиптнер, Отто Винцер, Густав Гундлах, Фриц Эрпенбек, Карл Марон, Вольфганг Леонгард и другие по поручению русских принимаются за воссоздание районной администрации в Берлине. Потери, которые обе стороны понесли в битве за Берлин, велики. За период с 21 апреля по 2 мая по Берлину было произведено 1 миллион 800 тысяч выстрелов. Русские обрушили на город 36 тысяч тонн металла. Только почти два десятилетия спустя были опубликованы цифры потерь Красной армии:

«Боевые действия в Берлинской операции отличались большим напряжением сил и упорством с обеих сторон. Перед лицом своей неизбежной гибели гитлеровская клика требовала от германских войск оказывать сопротивление до последнего патрона и до последнего человека. Обманутые многолетней фашистской пропагандой и воспитанные в слепом повиновении немецкие солдаты и офицеры отважно сражались и умирали на развалинах Берлина и нанесли советским войскам… чувствительные потери. В ходе Берлинской операции (16 апреля – 8 мая) войска 1-го и 2-го Белорусских фронтов и 1-го Украинского фронта потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести 304 887 человек. Наибольших жертв потребовал прорыв немецкой обороны на Одере и Нейсе, а также уличные бои в Берлине. О большом напряжении сил в этих боях свидетельствуют также потери боевой техники. Войска этих трех фронтов потеряли 2156 танков и самоходных орудий, 1220 артиллерийских орудий и минометов и 527 самолетов.

Более точные данные потерь, основанные на многолетней работе сотрудников Генштаба и Военно-мемориально-го центра ВС России по обобщению итогов войны, приведены в книге «Россия и СССР в войнах XX века. Книга потерь» (Г.Ф. Кривошеев и др.).

Людские потери советских войск в Берлинской операции 16 апреля – 8 мая 1945 года составили: 78 291 человек безвозвратные потери и 274 184 человека санитарные потери. Всего 352 475 человек. Кроме того, участвовавшие в операции 1-я и 2-я армии Войска польского потеряли 2825 человек погибшими и 6067 человек ранеными (всего 8892 человека).

Потери техники в Берлинской операции: 1997 танков и САУ, 2108 орудий и минометов, 917 боевых самолетов.

Потери немцев: 480 тысяч пленных и примерно 400 тысяч убитых (сумма подсчитанных трупов по донесениям из фронтов). Возможно, эта цифра еще больше, поскольку трупы в превращенных в груды развалин домах не считали. По некоторым данным, в ходе штурма Берлина погибло до 125 тысяч человек мирного населения.

Советские войска уничтожили и захватили почти всю имевшуюся на начало операции у немцев боевую технику» (данные приводились ранее. – Ред.).

Приложение

Хронологическая таблица

1944 год

22–23 июня

Начало русского наступления против немецкой группы армий «Центр».

17 июля

Войска 1-го Украинского фронта Конева вступили на территорию Польши.

20 июля

Войска 1-го Белорусского фронта Рокоссовского и 1-й польской армии вступили на территорию Польши.

27 июля – 4 августа

Войска 1-го Белорусского фронта форсировали Вислу и овладели плацдармами в районе Магнушева и Пулав.

29 июля

Войска 1-го Украинского фронта форсировали Вислу в районе Сандомира.

1 августа

Начало Варшавского восстания (до 2 октября).

17 августа

Войска 3-го Белорусского фронта вышли на границу с Германией (Восточная Пруссия).

14 сентября

После ликвидации немецкого плацдарма на Висле 47-я армия 1-го Белорусского фронта совместно с 1-й армией Войска польского освободили предместье Варшавы Прагу.

14 сентября

Начало наступления 1, 2 и 3-го Прибалтийских фронтов, а также Ленинградского фронта (с 17 сентября) против немецкой группы армий «Север». Постепенный отход немецких войск из Эстонии и отступление на оборонительный рубеж вокруг Риги.

5—22 октября

Мемельская операция Красной армии, в результате которой на Курляндском полуострове было прижато к морю около 33 дивизий 16-й и 18-й армий группы армий «Север» (с 26 января 1945 года группа армий «Курляндия»).

13 октября

Войска 3-го и 2-го Прибалтийских фронтов освободили столицу Латвийской ССР Ригу.

16–30 октября

Гумбиннен-Голданская наступательная операция 3-го Белорусского фронта. Русские войска вторгаются на территорию Восточной Пруссии и занимают города Мелькемен, Шталлупёнен и Голдап.

3 ноября

В Москве разрабатывается план вторжения Красной армии на территорию Германии. Сталин поручает маршалу Жукову, командующему 1-м Белорусским фронтом, взять Берлин.

25 ноября

Гитлер окончательно решается на «Великое решение» (взятие Антверпена) во время наступления в Арденнах.

16 декабря

Начало операции «Вахта на Рейне», немецкого наступления в Арденнах, между возвышенностью Высокий Фенн и северной частью Люксембурга.

24 декабря

После успеха в начальной стадии наступление в Арденнах застопорилось.

1945 год

12 января

Начало русского крупномасштабного наступления на Висле (Висло-Одерская операция, до 3 февраля).

13 января

Начало русского наступления в Восточной Пруссии (Восточно-Прусская операция, до 25 апреля).

17 января

Освобождение Варшавы советскими войсками совместно с 1-й армией Войска польского.

19 января

Советские войска освободили Лодзь и Краков.

26 января

Образована новая немецкая группа войск, группа армий «Висла». Ее главнокомандующим назначается рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Он должен создать новый оборонительный рубеж между Силезией и Восточной Пруссией.

Войска 2-го Белорусского фронта вышли на побережье Балтийского моря и отсекли главные силы восточнопрусской группировки немцев от остальной Германии.

Переименование группы армий «Центр» в группу армий «Север», а группы армий «Север» в группу армий «Курляндия».

30 января

Последнее выступление Гитлера по радио. Две армии 1-го Белорусского фронта выходят к Одеру между городами Франкфурт-на-Одере и Кюстрин и занимают плацдармы на западном берегу Одера севернее и южнее Кюстрина. Состояние повышенной готовности в Берлине. Немецкие войска оставляют часть промышленного района в Верхней Силезии.

4—11 февраля

Ялтинская (Крымская) конференция, на которой встречаются Сталин, Рузвельт и Черчилль.

8—24 февраля

Нижне-Силезская операция 1-го Украинского фронта с плацдармов на Одере. Бреслау в кольце окружения.

16 февраля

Начало контрудара 11-й армии из района юго-западнее и юго-восточнее Штаргарда (Померания) против 47, 61 и 3-й ударной русских армий. После незначительного продвижения вперед (на 8—12 километров) 20 февраля наступление пришлось прекратить.

19 февраля

Гиммлер вступает в контакт с президентом Международного Красного Креста графом Фольке Бернадотом, чтобы прозондировать возможность заключения сепаратного мира с западными державами.

23 февраля

Войска 1-го Белорусского фронта занимают окруженную еще 25 января Познань. Ее 60-тысячный гарнизон частично уничтожен, частично пленен.

Начало русского наступления в районе города Хайлигенбайль (Восточная Пруссия). Кёнигсберг окружен. Гитлер посещает немецкий фронт на Одере.

15 марта

По поручению Риббентропа советник германского посольства в Стокгольме Гессе зондирует возможность заключения сепаратного мира с западными державами.

15–31 марта

Верхне-Силезская операция войск 1-го Украинского фронта.

19 марта

Гитлер отдает приказ о «выжженной земле» (приказ «Нерон»). Он предусматривает разрушение всех промышленных и коммунально-бытовых предприятий на тех территориях Третьего рейха, которые могут быть заняты противником.

20 марта

Генерал-полковник Готхард Хейнрици становится командующим группой армий «Висла».

28 марта

После того как начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Гейнц Гудериан был «отправлен в отпуск», Генеральный штаб поручается возглавить генералу пехоты Гансу Кребсу. Главнокомандующий войсками союзников генерал Дуайт Эйзенхауэр телеграфирует Сталину, что намерен «выйти на рубеж Эрфурт – Лейпциг на верхней Эльбе и там ожидать подхода русских войск».

29 марта

Сталин телеграфирует Эйзенхауэру, что пока Красная армия не планирует никаких операций против столицы германского рейха, так как «Берлин потерял свое прежнее стратегическое значение».

30 марта

Русские захватывают Кюстрин.

31 марта

Эйзенхауэр приказывает Монтгомери отказаться от запланированного наступления на Берлин.

1 апреля

Сталин принимает в Москве маршалов Жукова и Конева. Отдается распоряжение о разработке оперативного плана по захвату Берлина в кратчайшие сроки.

6–9 апреля

Штурм и взятие Кёнигсберга.

12 апреля

Смерть американского президента Франклина Делано Рузвельта порождает у ближайшего окружения Гитлера новые надежды. Геббельс ожидает, что это «чудо провидения» приведет к неизбежному распаду антигитлеровской коалиции.

16 апреля

На рассвете начинается крупномасштабное наступление русских войск с рубежа на Одере и Нейсе на Берлин.

17 апреля

К концу дня войска 1-го Белорусского фронта Жукова занимают Зеловские высоты.

18 апреля

Русские 3-я и 4-я танковые армии выходят к реке Шпре в районе города Шпремберг и форсируют реку.

20 апреля

День рождения Гитлера. Русские войска на подступах к Берлину. После 1-го Белорусского фронта Жукова и 1-го Украинского фронта Конева в наступление переходит и 2-й Белорусский фронт Рокоссовского. Гитлер разделяет территорию Германии, пока еще находящуюся в немецких руках, на «Северную территорию» (под командованием гроссадмирала Карла Дёница) и «Южную территорию» (под командованием генерал-фельдмаршала Альберта Кессельринга).

21 апреля

Русские войска врываются в пригороды Берлина Лихтенберг, Нидершёнхаузен и Фронау. 1-й Украинский фронт Конева занимает Коттбус. Русская полевая артиллерия обстреливает центр Берлина.

22 апреля

Преодолевая упорное сопротивление немецких войск, русские врываются в Берлин с северо-востока через пригороды Буххольц, Бланкенбург, Хайнерсдорф, Мальхов и Бисдорф и закрепляются в городских районах Панков, Вайсензе и Лихтенберг. Танковые войска Конева захватывают Цоссен. Гитлер решает остаться в Берлине. Прежнего военного коменданта Берлина генерала Гельмута Реймана снимают с занимаемой должности. На его место временно заступает полковник Кетер.

23 апреля

Русские войска захватывают на севере Берлина Фронау и большую часть городского района Панков, а на юге – район Кёпеникк. Поезда берлинского метро прекращают движение. Гитлер лишает Геринга всех занимаемых должностей. Новым главнокомандующим германских люфтваффе становится Роберт Риттер фон Грейм, произведенный в генерал-фельдмаршалы.

24 апреля

На юге Берлина в ходе ожесточенных уличных боев русские вторгаются в городские районы Целендорф, Темпельхоф и Нойкёльн. Новым военным комендантом Берлина становится генерал артиллерии Гельмут Вейдлинг. Основные силы германской 9-й армии, а также некоторые соединения 4-й танковой армии попадают в окружение в районе западнее Франкфурта-на-Одере.

25 апреля

Две русские армии, действовавшие севернее Берлина, встречаются западнее Берлина с 4-й гвардейской танковой армией Конева, которая наступает с юга. Тем самым вокруг Берлина окончательно смыкается кольцо окружения. Верховное главнокомандование вооруженных сил, переведенное 24 апреля из Берлина в Райнсберг, берет на себя руководство попытками деблокирования Берлина. Американские и русские войска встречаются на Эльбе под Торгау.

26 апреля

Тяжелые уличные бои в городском районе Штеглиц, на аэродроме Темпельхоф, между районами Тегель и Зименс-штадт, а также в районе Шарлоттенбург. Гитлер требует от 9-й и 12-й армий деблокировать Берлин.

27 апреля

Войска Жукова прорываются к центру Берлина. У Галльских ворот и на Александерплац разгорается бой за центр города. Рейхсканцелярия находится под постоянным артиллерийским обстрелом.

28 апреля

Ожесточенные уличные бои в центре Берлина. 12-я армия (генерала танковых войск Вальтера Венка) успешно продвигается от городка Бельциг до городка Ферх, однако из-за нехватки сил ей приходится отказаться от попытки деблокирования Берлина; она соединяется с гарнизоном Потсдама и с остатками разгромленной 9-й армии. После прорыва 2-го Белорусского фронта под Пренцлау командующего группой армий «Висла» генерал-полковника Готхарда Хейнрици на его посту сменяет генерал-полковник Курт Штудент.

29 апреля

Русское кольцо вокруг Берлина сжимается. Линией фронта становятся административный район Груневальд со своим лесным массивом, Имперский стадион и мосты через реку Хафель, вокзал Анхальтер и Потсдамерплац. Гитлер женится на Еве Браун и диктует свое политическое и личное завещание. Геббельс должен стать рейхсканцлером, а гроссадмирал Дёниц – рейхспрезидентом. Гиммлер освобождается от всех занимаемых постов.

30 апреля

Верховное главнокомандование вооруженных сил сообщает Гитлеру радиограммой, что 12-я армия (Венка) не может продолжать свое продвижение к Берлину. Войска Жукова захватывают большую часть парка Тиргартен, здание министерства внутренних дел и здание Рейхстага. Тяжелые бои на Фридрихштрассе, Потсдамерплац и у моста Вайдендаммер-Брюкке. Самоубийство Гитлера и его жены. Борман сообщает Дёницу, что тот назначен Гитлером его преемником. Геббельс отдает распоряжение установить контакт с русскими, чтобы добиться временного перемирия.

1 мая

Генерал пехоты Ганс Кребс ведет переговоры с командующим армией генералом Чуйковым в его штаб-квартире. Русские требуют безоговорочной капитуляции. Самоубийство супружеской пары Геббельс. Обитатели бункера рейхсканцелярии планируют осуществить прорыв из кольца окружения; при попытке прорыва Борман, по словам очевидцев, погибает.

2 мая

Генерал артиллерии Гельмут Вейдлинг, последний военный комендант Берлина, подписывает акт о капитуляции Берлина. Новый рейхспрезидент Дёниц предлагает британскому фельдмаршалу Монтгомери частичную капитуляцию германских войск на северо-западе Германии.

Германские войска в Баварии и западной части Австрии капитулируют перед войсками западных союзников.

Образование так называемого «исполнительного имперского правительства» под руководством графа Шверина фон Крозига. Восстание в Праге.

6—11 мая

Крупномасштабное наступление советских войск против германской группы армий «Центр» (фельдмаршала Фердинанда Шёрнера) в Богемии (Чехии). В результате взято в плен около 860 тысяч солдат и офицеров вермахта, захвачено 9500 орудий, 1800 танков и штурмовых орудий, 1100 самолетов. Американцы захватывают город Пльзень и прекращают продвижение своих войск вперед. Бреслау капитулирует перед русскими.

7 мая

Американцы оставляют свои плацдармы на восточном берегу Эльбы. Германская 12-я армия (Венка) численностью почти 100 тысяч человек (включая около 20 тысяч просочившихся солдат 9-й армии, а также других прибившихся к ней окруженцев и беженцев) переправляется под городом Травемюнде через Эльбу и сдается в плен американцам. Войска 2-го Белорусского фронта останавливаются на рубеже Висмар – Шверин – Виттенберг. 1-й Белорусский и 1-й Украинский фронты выходят к Эльбе. Акт о капитуляции германских вооруженных сил, подписанный в штаб-квартире генерала Эйзенхауэра в Реймсе. (Сталин и Молотов договорились считать процедуру в Реймсе предварительной капитуляцией.)

8 мая

Русские войска занимают Дрезден.

Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель подписывает акт о всеобщей капитуляции германских вооруженных сил в русской зоне оккупации в Карлсхорсте под Берлином.

Арест правительства гроссадмирала Дёница и членов Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии в городе Фленсбург.

5 июня

Уполномоченные своими правительствами главнокомандующие вооруженными силами союзников (маршал Жуков, генерал Эйзенхауэр, фельдмаршал Монтгомери и генерал де Латр де Тассиньи) подписывают в Берлине четыре декларации, в которых провозглашается, что представленные в Контрольном совете главнокомандующие союзников берут на себя верховную власть на территории Германии.

Численность русских соединений в битве за Берлин (Берлинской операции 16 апреля – 8 мая 1945)

(согласно публикации в Военно-историческом журнале)

1 В таблице указаны численность и вооружение тех войск, которые принимали непосредственное участие в Берлинской операции. Армейские и фронтовые резервы, а также военнослужащие тыловых частей здесь не показаны. А с их учетом 1-й и 2-й Белорусские фронты и 1-й Украинский фронт совокупно насчитывали 2,5 млн чел., 6250 танков и штурмовых орудий, 41 600 пушек и минометов, а также 7500 боевых самолетов (с учетом 800 самолетов авиации дальнего действия). Противостоявшие советским войскам немецкие войска насчитывали 1 млн солдат и офицеров, 10 400 орудий и минометов, 1500 танков и штурмовых орудий, 3300 боевых самолетов. Непосредственно в боях за Берлин приняли участие с советской стороны 464 тыс. чел., 1500 танков, свыше 12 700 орудий и минометов, до 2100 установок реактивной артиллерии. С немецкой стороны в окруженном Берлине сражались 300 тыс. чел. (включая фольксштурм), 3 тыс. орудий и минометов, 250 танков и штурмовых орудий.

2 Не учтены зенитные орудия 4, 5 и 10-го корпусов противовоздушной обороны, которые охраняли военные объекты в тылу.

3 Не учтены 800 бомбардировщиков дальнего действия 18-й воздушной армии, которая действовала в полосе 1-го Белорусского фронта.

Примечания

1

Действительно, вдоволь работы для порабощенного населения захваченных стран и «жизнь достойную человека» – для оккупантов и их пособников. Тех, кто не был согласен с такими «благополучием и счастьем, спокойствием и порядком», вешали, расстреливали, отправляли в концлагеря, где был полный порядок, а на воротах надпись: «Каждому свое». (Ред.)

2

Надо отдать должное Геббельсу как блестящему пропагандисту. (Ред.)

Content

Петер Гостони
Битва за Берлин. В воспоминаниях очевидцев. 1944—1945

Глава 1 От Вислы до Одера. «Вперед, в глубь Германии!»

Глава 2 Красная армия на немецкой земле

Глава 3 Берлин – фронтовой город

Глава 4 Вперед, на Берлин! Берлин и союзники

Глава 5 Фронт русских на Одере

Глава 6 Фронт немцев на Одере

Глава 7 Последняя битва. Прорыв на Одере

Глава 8 Сорок восемь часов в апреле

Глава 9 Берлин в кольце окружения

Глава 10 Гибель богов. Берлин в русских клещах

Глава 11 В бункере рейхсканцелярии

Глава 12 Конец. Начинается процесс капитуляции

Глава 13 Падение Берлина

Приложение Хронологическая таблица

1944 год

1945 год

Примечания