Татьяна Алексеевна Маврина

Цвет ликующий

Восторг глаз

Предисловие

«Бывало, страшнее не было двух вещей: первое — в разные стороны уходящих поездов; второе — невозможности нарисовать то, что видишь», — записала в своем дневнике 75-летняя Татьяна Алексеевна Маврина (1900–1996). Одна только эта фраза позволяет почувствовать ту остроту и неординарность восприятия, которой отличалась эта женщина.

Перед вами книга, в которую вошли дневники и эссе одной из наиболее ярких и самобытных художниц России XX века. Татьяна Алексеевна прожила долгую жизнь, быть может, не очень богатую внешними событиями, но чрезвычайно насыщенную эмоционально. Внутренняя ее жизнь состояла главным образом в служении живописи — в создании радостного гимна земному бытию и красоте мира. «Перелагать красками на бумагу свое восхищение жизнью» — вот, собственно, та цель, которую художница ставила перед собой, которая придавала ей силы и наполняла ее ежедневную деятельность смыслом.

Мы располагали дневниковыми записями, которые Маврина вела с 1930-х годов, причем в некоторые годы — весьма кратко, а в последние десятилетия — почти ежедневно, с массой бытовых подробностей. С течением времени изменялись и форма, и характер этих дневников. Деловые записи, финансовые пометки, путевые «отчеты» о поездках перемежаются в них с описаниями повседневной жизни, иногда очень откровенными, иногда — ироничными, или с наблюдениями природы во время прогулок…

Отдельно художница записывала «для памяти и прочтения» мысли об искусстве, впечатления о выставках, делала множество выписок из прочитанной литературы, а круг ее чтения был чрезвычайно широк и разнообразен — литературные новинки, мемуары, материалы по истории. Это и русские писатели — Пушкин, Толстой, Достоевский, Тургенев, и западные классики — Гофман, Бальзак, Мериме, Герман Гессе, Моэм, Уоррен, и философы — Сократ («Сократ поразил меня в самое сердце»), Кант. В 1960-е годы Маврина с увлечением читала Сартра и написала в дневнике: «нахожу черты сходства в вопросе о работе и смерти с моими представлениями». Ее оценки неожиданны, их трудно предугадать. Она любила поэзию, записывала стихотворения Н. Гумилева, В. Хлебникова, Лорки, Рильке в переводах Б. Пастернака. Она очень хорошо знала творчество А. Блока. Блоковским местам Подмосковья посвящены циклы ее пейзажных зарисовок и гуашей конца 1970-х — начала 1980-х годов, на основе которых потом была сделана книга «Гуси, лебеди да журавли». Литературой о Пушкине Маврина интересовалась профессионально, ведь она делала иллюстрации к сказкам поэта.

К искусствоведческой литературе художница обращалась не часто, делая исключение для книг ее хорошей знакомой Н. А. Дмитриевой (автора текста к альбому Мавриной). Но читала много исследований о русском народном искусстве, о древнерусской живописи, о фольклоре, о сказках, пословицах, заговорах; то есть, по ее словам, «занималась изучением своей национальности». Художница была знакома и состояла в переписке с крупнейшими историками и искусствоведами — А. Рыбаковым, Д. Лихачевым, А. Василенко, А. Реформатским, И. Грабарем, Н. Н. Померанцевым, постоянно общалась с сотрудниками московских музеев.

В середине 1930-х годов Татьяна Алексеевна и ее муж, художник Николай Васильевич Кузьмин начали коллекционировать иконы и предметы декоративно-прикладного искусства. Большая часть этого собрания ныне находится в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, в отделе личных коллекций. Отдельные дары были сделаны Государственной Третьяковской галерее, в том числе икона XVI века «Не рыдай», и Музею А. С. Пушкина. Историю коллекции Маврина рассказала в статье «О древнерусской живописи», которая впервые публикуется на русском языке в настоящем издании.

Татьяна Алексеевна начала вести дневник в особенно счастливое для нее время — летом 1937 года, когда они вместе с Николаем Васильевичем проводили первое лето их совместной жизни в подмосковном Грибанове. Впоследствии записи делались «от избытка сил» и когда все шло относительно спокойно. Когда приходила беда, в дни болезни — ее или мужа, записи становились скупыми или не велись вовсе.

Дневники мы разделили по хронологии на 4 раздела. Первый раздел — 1930–1940-е годы — практически полностью воспроизводит одну тетрадь, самую раннюю и объемную (Маврина назвала ее «Летопись»). Она содержит обобщающие, почти зашифрованные записи — одна в год — с 1930 по 1936-й. А с 1937 по 1943 год дневник велся более подробно. За 1944 год — всего одна запись. С 1945 по 1958 год записей не велось, по крайней мере их не удалось обнаружить.

Второй раздел — 1960-е годы — начинается с мая 1959 года. Это — самая насыщенная информацией, самая динамичная часть дневников Мавриной. Татьяна Алексеевна полна сил и энергии, она ведет активный образ жизни, путешествует, «борется» с издателями, записывает интересные наблюдения, забавные эпизоды. В этом разделе представлены в хронологическом порядке записи из разных блокнотов и тетрадей.

К концу 1960-х складывается особый тип мавринского дневника: на листе слева — выписки, иногда очень объемные, на несколько страниц, из того, что она в тот момент читала, а справа она помещала дневниковые записи. Таким образом, структура дневника в определенной мере выявляла и картину жизни художницы, в которой существовало как бы два параллельных потока — жизнь бытовая, со всеми событиями, людьми, изданиями — и жизнь внутренняя, заполненная творческими поисками. Порой среди выписок из прочитанного встречаются ее полемические комментарии.

Раздел, посвященный 1970-м годам (из записей этого периода выпадает только 1972 год), — это летопись интенсивной работы Мавриной в детской книге с нешуточными идеологическими «битвами», которые разыгрывались в издательствах между сторонниками и противниками народного искусства. Когда читаешь этот раздел, трудно поверить, что автору текста — за 70, столько энергии и жизненной силы чувствуется в этих строках.

1980–1990-е годы — последний раздел дневников. В этот период уходят из жизни близкие Татьяны Алексеевны. Все больше ее волнует классическая музыка, которую она слушает по радио, все больше верит снам, все большее значение в ее жизни приобретают воспоминания, ощущения, предчувствия. В ее записях встречаются удивительные строки, отражающие необыкновенную силу духа художницы, которой уже за 80: «Шла одна чуть не километр и разговаривала с деревьями и облаками вслух. Примерно так попросту: „Ты, синее небо, и черные елки, и бурые березы. Я вас люблю. Я на вас любуюсь, я счастлива этим“».

Читатель, непременно, обратит внимание на образность, сочность ее языка. Такие выражения, как «размокропогодилось» (про дождливое лето) или «художник иногда громыхающий, но чаще ползущий» (про посещение выставки Кустодиева) не только запоминаются, но как бы «прилипают» к описываемому.

Обаяние слога Мавриной — один из критериев, определивших необходимые для публикации сокращения дневниковых записей. Другими критериями была информативность и связь с творчеством. Все, что, на наш взгляд, может быть интересно историку искусства и исследователю творчества художницы, было включено в издание. Даже мелкие подробности, например: «Пишу новыми немецкими красками темпера 700. Похоже на гуашь. Тона хороши ультрамарина».

Цвет — основа видения художницы, ее язык, способ выразить «восторг глаз». «Ушибленная цветом» — не раз говорит она про себя. Как именно развивался процесс творчества, как удавалось художнице, по ее словам, «из хаоса вытянуть красоту» — этот вопрос всегда интригует читателя. И хоть Маврина редко и скупо раскрывает свои профессиональные секреты и приемы, читая ее дневники, ясно можно представить, как она работала с конца 1950-х — и до конца 1980-х годов: первый этап — это зарисовки с натуры, которые Маврина делала во время дальних и «ближних» поездок, в блокноте помечала, где какой цвет будет нанесен. Потом, дома, по памяти, с этих набросков делались гуаши. Художница развила свою зрительную память так, что могла создавать большие композиции иногда через несколько недель после поездки. Писала она быстро, как правило в один сеанс, редко дорабатывала картину на следующий день. А через некоторое время, рассматривая композиции, «выставляла» сама себе оценки: от одного до трех крестов, три креста — высший балл. Кроме того, почти ежедневно работала дома, с натуры — писала натюрморты, иногда — портреты. Часто в ее композициях присутствовали фрагменты икон из коллекции. С конца 1980-х Маврина писала в основном только натюрморты с цветами на окне, эти поздние работы отличаются необыкновенно экспрессивным звучанием цвета.

Татьяна Алексеевна не отличалась кротким нравом, к людям она относилась не всегда дружелюбно и справедливо. Не каждая ее колкость нашла отражение в этом издании, но тех, что остались, достаточно. Сначала у нас возникла идея попробовать расшифровать для читателя эти записки и предложить редакторские комментарии или же догадки, но потом мы отказались от этого, оставив лишь самые необходимые пояснения и предоставив читателю свободу интерпретаций.

Назовем основных героев записок. Это близкие Н. В. Кузьмину и Т. А. Мавриной люди — писатель-публицист Ефим Яковлевич Дорош и его супруга Надежда Павловна, которая после смерти мужа помогала Мавриной по хозяйству; Анимаиса Владимировна Миронова, редактор издательства «Советский художник», самый близкий друг и наперсница, помощница Татьяны Алексеевны в ее издательских делах; семья Дмитриевых, Евгения и Лев, с которыми Маврина и Кузьмин в течение десятилетий совершали еженедельные воскресные поездки по Подмосковью, большей частью в район Истры, по Волоколамскому или Пятницкому шоссе; искусствоведы А. А. Сидоров, В. И. Костин, А. Н. Дмитриева, Е. Б. Мурина; писательница А. Пистунова, редактор журнала «Детская литература» Л. С. Кудрявцева, редактор издательства «Малыш» Ю. А. Поливанов; коллекционеры П. Д. Эттингер, В. В. Величко, Е. А. Гунст; директор Музея А. С. Пушкина А. З. Крейн и сотрудница этого музея Е. В. Павлова.

Что касается жизни личной, то любовь, страсть играли огромную роль в судьбе художницы. Она была натурой очень темпераментной и никогда не подавляла свое женское естество. Часть интимных подробностей жизни Татьяны Алексеевны и ее мужа, Николая Васильевича Кузьмина, вполне имеет право на существование в нашем издании — без них образ автора получился бы приглаженным, а Маврина не терпела ханжества и «причесывания».

А. Ю. Чудецкая

«Мгновенью жизни дать значенье»

Татьяна Маврина родилась в 1900 году[1] в Нижнем Новгороде, в семье педагога, земского деятеля Алексея Ивановича Лебедева. Мать, Анастасия Петровна Маврина, преподавала в пятиклассном училище А. М. Гацисского, в котором учились и ее дети. Их было четверо: три дочери — Катерина, Татьяна, Елена и сын, Сергей — будущий академик, основоположник отечественной кибернетики, создатель первой советской ЭВМ.

Излюбленным развлечением детей в семье Лебедевых был домашний театр. Для этого был сделан специальный ящик, занавесом служил платок. В ящик вставлялись разрисованные Таней и Катей листы. Сергей с выражением читал сказку Пушкина о царе Салтане, а другие дети меняли картинки почти на каждую строфу. Зрителями обычно были мать и кухарка, а иногда и гости отца.

Старинный русский город, раскинувшийся на берегах двух рек Оки и Волги, кремль XVI века на горе, нижегородская, макарьевская ярмарки, народные игрушки и сказки, окружающая природа оставили неизгладимый след в памяти художницы и на всю жизнь определили ее «пути-дороги» в искусстве.

«Летом на даче, на Оке катались на лодке с парусом, — писала в своих воспоминаниях Т. А. Маврина. Название лодки было „Кляча“ — она была трехвесельная и очень тяжелая. Сергей сидел на руле, отец управлял большим парусом, а я кливером. Лодка была расписана цветными узорами диких индейцев. Любовью к диким индейцам мы были заражены, читая „Гайавату“ в переводе Бунина. Сергей, бывало, изображал индейца. Для этого мы с сестрой, купив черного коленкору, сшили ему широкие штаны на помочах. На голову же прилаживали шляпу с перьями, гирляндой до полу по спине, как на картинке в книжке. Перья специально собирали по окрестным полям.

Мы убегали в лес, где по весне цвели ландыши, а осенью можно было собирать и есть лесные орехи, или шли в овраг и распевали песни индейцев собственного сочинения».

После Октябрьской революции отец Т. Мавриной работал в Наркомпросе, получил направление сначала в Симбирск (город на крутых берегах и с открывающимися взору далями), затем в Курмыш на Суре, Сарапул на Каме и, наконец, в Москву. И хотя, переезды, бытовая неустроенность, голод духовный и физический, постоянно преследовали семью все эти годы, молодость брала свое и в воспоминаниях и дневниках Татьяна Алексеевна редко поминала житейские невзгоды.

Вот как она описывает это время:

«В Курмыше на Суре весной по большой воде мы катались на лодке по вечерам, захватывая и немалый кусок ночи. Всегда оставляли незапертым одно окно большого дома, чтобы никого не будить, когда вернемся. В старом парке ухал филин. Закат и светлая ночь уже без звезд.

Мы пробирались между кустами, задевая их веслами. А кусты эти были верхушками леса. Мелководная Сура в разлив делала такие же чудеса, как и наши Ока и Волга.

В большой разлив в Нижнем Новгороде, когда еще не поставлен плашкоутный мост, при переправе через реку весла цеплялись за телеграфные провода. На Суре плыть по верхушкам леса было еще неизведанное счастье.

Когда вода спала, мы, получив по командировочному удостоверению ландрин, селедку и черный хлеб — на дорогу, поехали пароходом до Васильуральска и дальше до Нижнего. А осенью, нагрузившись только яблоками (из знакомого сада надавали) поплыли в Сарапул на Каме, куда направил Наркомпрос отца. В пути ели яблоки и спали в пустых каютах или за трубой наверху — там теплее.

У Казани пароход стоял долго, можно было посмотреть город, но зыбучие пески нас туда не пустили. Пристань была далеко от города. Зато Кама с нестеровскими берегами и голубой очень сильной водой была обворожительна. Она уже Волги и уже Оки, берега с обеих сторон высокие, лесистые, потом пониже.

Сарапул ближе Уфы. Пристань такая же, как везде. Осень. Еще ярче нестеровские пейзажи — темные елки на фоне желтого леса. Лиственницы осенью ярко, густо и мягко золотые от них и получается нестеровский пейзаж.

Школа, где нам пришлось жить, была пустая, за большим пустырем около молодого леса. Вместо мебели были парты и нераспакованные ящики с книгами и негативами, на ящики мама ставила самовар. Мы с Катей рисовали клеевыми красками зверей из книги Кунерта — „школьные пособия“. За это нам выдавали паек в виде ржаного зерна, из которого мама на примусе варила кашу. Сергей где-то доучивался. Свободное время мы проводили в городской библиотеке. Там оказались журналы: „Мир искусства“, „Аполлон“, которыми мы начали интересоваться еще в Нижнем.

Зима в Сарапуле очень холодная до 40–50 градусов (хорошо еще, что без ветра) и ярчайшее голубое небо. Ночью на звезды бы глядеть — да больно холодно. Местные жители, видно, к морозам привычные, базар на площади. Деревенские бабы в тулупах сидели на кадках с „шаньгами“, местные ватрушки — белый блин, намазанный мятой картошкой. Какие-то деньги были, потому что в памяти остался навсегда вкус этих „шанег“, после ржаной каши — изысканный.

В Сарапуле, кроме нестеровских лесов, интересных журналов в библиотеке — была еще своя камская „третьяковская галерея“, на втором этаже брошенного, без окон и дверей дома на набережной. Мы забирались кое-как по останкам лестницы на второй этаж и лазали по сохранившимся балкам очарованные чудесами. Надо же такое придумать! Все стены, простенки, проемы окон, дверей и потолок — все было разрисовано картинками (видно, из „Нивы“ брали). Русалки Крамского — во всю стену, „Фрина“ Семирадского, „Три богатыря“ Васнецова — тоже во всю стену — это, видимо, зала. Где потеснее, боярышни Маковского, всякие фрагменты на простенках. Всего не упомнишь. Раскрашено по-своему масляными красками, все подряд. Может, хозяин — художник, может, это заказ какого-то одержимого искусством чудака-домовладельца? Спросить не смели. Да и так даже интереснее. Кто-то так придумал.

Нечто вроде этой „третьяковки“ я уже в Москве разглядывала на спине худой пожилой женщины. Синяя татуировка на спине „Три богатыря“ четко, все остальное кусками везде, кроме лица, груди, кистей рук, ступней. Надо же такое вытерпеть!

В конце зимы отец с Сергеем уехали в Москву по вызову Луначарского — налаживать диапозитивное дело. Кино тогда еще почти не было, а был в ходу „волшебный фонарь“. Цветные диапозитивы, увеличенные на белом экране (простыня), давали представление о чем-нибудь полезном „для школы и дома“.

Мама заболела тифом. В бреду, все напоминала нам — не упустите самовар… Мы научились с ним управляться и ждали вестей из Москвы. Приехал за нами героический Сергей. Гимназическая шинель в накидку (вырос уже из нее). На ноги мы приспособили ему „валенки“ из рукавов ватного пальто. Выменяли на самовар мешок сухарей у сапожника. Сергей получил какие-то „командировочные“ харчи. Где-то и как-то добыл теплушку (по мандату из Москвы) и возчика, чтобы отвезти на железную дорогу вещи, нас с Катей и маму, остриженную после тифа наголо и закутанную в меховую кенгуровую ротонду.

В теплушке посередине лежал железный лист, на котором можно было разводить костер для обогрева и варки похлебки из сухарей. На остановках Сергей с чайником бегал за водой. Мы запирали дверь на засов, чтобы никто к нам не залез. И так за какие-то длинные дни доехали до Москвы сортировочной, где поставили наш вагон. „Теплушку“ заперли или опечатали, не помню, а мы пошли пешком по мокрому московскому снегу по воде. Диву дались — зимой вода! Дошли до Сухаревской площади. Одиноко стоит Сухарева башня и пусто кругом. Потом на площади торг. Знаменитая „Сухаревка“. Я много рисовала ее из окна дома № 6 на Малой Сухаревской, где мы поселились. На какие деньги шел торг? Не знаю. Трамвай был бесплатный, хлеб тоже…

От Виндавского (Рижского) вокзала шел трамвай № 17 до Новодевичьего монастыря через всю Москву. У Сухаревки остановка. Можно было прицепиться к вагону и ехать до Ленинской библиотеки, пока стояли холода (там тепло и вода), или до Новодевичьего монастыря, что на Москве-реке, — когда пришли весна или лето. Там можно было погулять и покупаться. Тут под кустом у реки, где мы купались чуть не весь день, Сергей готовился к поступлению в Бауманский институт. Покупается — поучится. И так все лето. Подготовился и был принят.

Катя поступила в Институт Востоковедения, а я во ВХУТЕМАС.

Первые годы во ВХУТЕМАСе еще не очень пленяли. Но вскоре все сменилось безоглядным увлечением живописью. Я забыла и Блока, и Гумилева, и все прочитанное, передуманное от Генри Джорджа до Волынского и Мережковского, Мутера.

Все променяла на фантастический вуз ВХУТЕМАС — где преподаватели ничему не учили, говорили: „Пишите, а там видно будет“. А писать было так интересно, что, придя домой, мысленно говорила: „Скорее бы наступило завтра, можно будет пойти в мастерскую и писать начатое вчера“».

«Несмотря на долгие годы учения (1922–29) — мы все самоучки. Учились главным образом, в двух галереях французских художников: Щукинской и Морозовской. Счастливые годы».

«Очень давно я прочитала толстенную книжку А. Волынского. Одна из цитат из нее про Джоконду вспоминалась во ВХУТЕМАСе, не забылась и сейчас; звучит она, примерно так: „А, может быть, художника интересовала не таинственная улыбка загадочной женщины, а просто сочетание зеленых и голубых тонов“.

Это по-ВХУТЕМАСовски. Ведь улыбкой Джоконды мы совсем не интересовались. Весь ВХУТЕМАС держался на „сочетаниях“ — только не „тонов“, а „цветов“. Тона у старых мастеров — цвета у нас. Цветом со времен ВХУТЕМАСа ушиблена и я. И сейчас не буду писать, если мне неинтересно цветовое решение».

В юности Татьяна Алексеевна преклонялась перед художниками «Мира искусства», перед Врубелем и Рерихом, с детских лет любила В. Васнецова.

Во ВХУТЕМАСе Маврина училась сначала в мастерской Г. Федорова, в которую попала после подготовительного отделения, а на старших курсах в мастерской Р. Фалька. Эти талантливые художники развивали у студентов тонкое понимание цвета, учили находить сложные колористические решения при передаче формы, объема и материала предметов, подмечать малейшие нюансы освещения и пространства.

«…На Рождественке было основное отделение и были часы рисунка в мастерской Веснина, на которые можно было приходить с Мясницкой рисовать, — вспоминала Маврина. — Я пошла, преодолев свой страх и смущение. Рисовали обнаженную натурщицу. Мечта! Порисовать наконец-то женское тело! До этого я ходила в музей изобразительных искусств смотреть мраморный обломок женского торса, в который я была влюблена и на который молилась. Теперь у Веснина — модель! Но… Веснин ходил между рисующих и учил, как надо не рисовать, а давать касание с окружающим миром, на меня он смотрел добродушно неодобрительно, а я при всем своем желании быть послушной ученицей никак не могла понять задачу и перестала ходить к Веснину. На этом и закончилось мое учение „авангардизму“. В 1925 году я перешла на основное отделение, выбрала мастерскую строгого Федорова, не Осмеркина, где вольно, и не Попову с ее беспредметными полотнами».

А вот что писала Т. Маврина о работе художника:

«Какой цвет здесь, какой там, какой теплее, какой холоднее. А тут во всю силу краски прямо из тюбика. Чтобы все сливалось, свивалось, что надо — выделялось, а где не надо — не вырывалось, „стояло бы по-старому, как мать поставила“. У художника, наверное, должно быть чувство плотника, строящего дом двумя руками и топором, без гвоздей. Песенная постройка, когда одна часть держит другую. В картине так же каждый цвет другой подпирает, на другом держится».

После ВХУТЕМАСа Т. А. Маврина много и плодотворно работает в станковой живописи, пишет легко, используя более светлые цветовые решения, иногда даже оставляя кое-где контуры рисунка. И пишет не только маслом. Теперь она работает в акварели, гуаши и темпере, что во ВХУТЕМАСе не поощрялось. Основные жанры этого периода — пейзаж, натюрморт и этюды обнаженной натуры. В работах особенно сильно чувствуется влияние французской живописной школы, полотен Ренуара, Боннара, Матисса и Пикассо, которые художница изучала в галереях Щукина и Морозова.

Среди работ этого периода немало московских пейзажей. Это перспектива Москвы-реки со стороны Нескучного сада с белосахарным храмом Христа Спасителя вдали на картине «Лодки» (1930 года), или красная, почти пряничная, Сухарева башня на одноименной картине 1932 года.

Т. Маврину в это время «еще мало занимали исторический облик города и его архитектура, — писала Н. Дмитриева в монографии о художнице. — Она воспринимала Москву пейзажно. Любила светоносный цвет, феерическую зрелищность и под этим углом зрения умела увидеть обыденные мотивы». Поэтому ярки и праздничны ее пейзажи «Сретенский бульвар вечером» (1937 год) и «На Цветном бульваре» (1934 год).

Правда жизнь в это время предлагала совсем не праздничные сюжеты. В 1929 году Т. Маврина приняла участие в выставке «Группы 13». Костяк этой группы составляли художники-графики, воспитанные на традициях «Мира искусства» и принципах живого, импрессионистского рисунка-наброска, фиксирующего беглые впечатления об окружающем, быстро меняющемся мире. Если первая выставка «Группы 13» была положительно встречена критикой, то уже вторая в 1931 году подверглась уничтожительному разносу. Непримиримые борцы за «идеалы» соцреализма почувствовали опасность в произведениях художников, ставящих простые человеческие ценности выше идеологически засушенных схем партийного искусства.

Вот, например, несколько цитат из статьи, опубликованной в 1931 году в журнале «За пролетарское искусство» № 6: «…когда смотришь на этих Даранов, Древиных, Мавриных и др., невольно задаешься вопросом: зачем Главискусство дает средства на такое искусство, зачем этих людей еще кормят советским хлебом», и далее: «Маврина продолжает традиции Матисса, особенно это чувствуется в ее картине „Барыня в бане“. Но если у Матисса были острота, красочная свежесть и оригинальность в трактовке, то у Мавриной — бледность, бездарность, наглый и неприкрытый буржуазный эротизм, гнилой буржуазный эстетизм».

Полемизировать с подобной зубодробительной критикой было бесполезно, да и небезопасно в те времена. Т. Маврина, существуя на случайные заработки, уезжала каждое лето в Подмосковье, чтобы писать пейзажи, букеты цветов, натюрморты, портреты друзей или просто лица случайных прохожих.

Примечательна характеристика, данная в то время Мавриной В. Милашевским — идеологом «Группы 13»: «Я не знаю человека, который бы так часто улыбался, как Татьяна Маврина. Вернее, она не часто, а всегда улыбается. Она улыбается даже во время словесных кровопролитий и бурных художественных драм, в которых ей приходилось участвовать. Ее щеки пылали, но глаза горели смехом. Улыбка рта, подогретая озорным блеском глаз, является выражением ее лица — и в буквальном, и в переносном смысле. …Ее темы — темы ребенка, смотрящего любопытными глазами на мир, и мудреца, знающего, что выше и глубже этой быстротекущей жизни нет ничего на свете. Вот железная дорога, вот мост, нелепые дома окраины Москвы. Стоит ей проехать по железной дороге и готова картина. Окраины Москвы, учения красногвардейцев — все дорого, все ценно для этих метких глаз и острого ума. Ее верный инстинкт игры, — а искусство — всегда игра, а не служба — сделал из нее прекрасную художницу. Как больно слушать иногда даже доброжелательные замечания по ее адресу людей, находящих, что Татьяна Маврина очень даровитый человек, но ей надо угомониться, перебродить. Убить ее игру — значит, прекратить существование подлинного художника. Шампанское хорошо, когда вылетает пробка». Эти слова очень верно характеризуют творчество Т. Мавриной; ее открытость новым зрительным впечатлениям, особое видение окружающего мира, ее непосредственность и любовь к жизни оберегали ее от повторения, однообразия, от приверженности ранее найденным приемам и решениям.

В предвоенные годы Маврина увлеклась иллюстрированием книг любимых с детства классиков: Бальзака, А. Франса, Золя, Стендаля, Гофмана, Лермонтова. Теперь она предпочитала масляной живописи рисунок и графику как более динамичные способы художественного творчества.

«Москва 20–30-х годов, — писала она в автобиографии, — была еще в живых улицах, домах, со своим лицом, и людей в ней было не так много, и они еще были не пуганные войной (потом в каждом рисующем на улице обязательно видели шпиона). Я тогда рисовала все, что мне захочется. От непреодолимой природной застенчивости с мольбертом или с подрамником я не ходила. Рисовала в маленьких блокнотиках, „на спичечной коробке“, как принято говорить про такое рисование. А уже потом, дома, за неимением чистой бумаги, перерисовывала на обороте репродукций из альбомов, купленных у букинистов на скудные заработки тех лет.

Последнюю живописную работу на холсте масляной краской я сделала летом, в 1942 году, „В саду Красной Армии“, очаровавшись танцами на веранде клуба.

Солдаты, матросы и нарядные девицы, несмотря на бедствие, видимо в знак какой-нибудь победы на фронте — танцевали под оркестр из труб и барабана.

Но главная моя работа тех лет была далеко невеселая…

Я училась в мастерских ВХУТЕМАСа еще на Мясницкой улице и поражалась каждый день разительным контрастом — рыцарских лат и гипсов на лестнице на фоне золотых фигурных куполов с большими узорными крестами, занимавшими весь вид из больших окон. Так близко стояла маленькая церковка „Флора и Лавра“.

В войну, проехав раз по Сретенке на автобусе, увидала за домами собор XVII века — такой же, как в книжках Грабаря.

Я увидала всю его вековую красоту. И она может погибнуть от бомбежек! Надо зарисовать, пока стоит целая.

Буду рисовать все, что осталось от „Сорока сороков“ — пока не погибло. Я ходила по Москве — из улицы в улицу, по всем переулкам, площадям: рисовала незаметно, иногда в кармане пальто, иногда заходя в чужие подъезды; запоминала, чтобы дома уже написать красками на небольших листиках серо-голубой бумаги, на которой хорошо ложилась акварель и гуашь. Хорошо, что ее было вдосталь.

Я так натренировала свою память, что она запоминала даже все затейливые узоры „Василия Блаженного“. Его узорная пестрота, „огород чудовищных овощей“ по словам историка Мутера, с детства еще поразившая воображение по „Грабарю“, стала потом камертоном к русским сказкам.

Я рисовала церкви, башни, улицы, переулки, опьяняясь подчас и их названиями: Чертольский, Выползов, Сивцев Вражек, Путинки — путь на Дмитров, на Тверь; в Хамовниках — ткачи, на Таганке — кузнецы…».

За годы войны Т. А. Маврина нарисовала и собрала несколько папок с видами Москвы того времени. Много лет пролежали они в мастерской художницы и лишь однажды, в 1995 году, некоторые из них были показаны на выставке в ГМИИ им. А. С. Пушкина.

Цветовые решения работ Мавриной сложны и утонченны, в них отсутствует примитивизм колористических построений, а композиции четки и многоплановы, они не боятся масштабных изменений при репродуцировании.

Произведения Т. А. Мавриной можно смотреть по отдельности и любоваться ими, но истинное их значение зритель понимает, рассматривая их в совокупности, в серии, «сюите» — открытии, привнесенном в современное искусство импрессионистами, которыми Т. Маврина восхищалась:

«…не каждый день и не каждый час можно увидеть живопись импрессионистов в Щукинской или Морозовской галереях. А когда увидишь по-настоящему, выйдешь потом на улицу — будет продолжение увиденных картин на стенах домов, на трамваях, Кремль вдали и вода. Все начнет складываться из мазков цвета. И красный, синий, желтый уже не красный, синий, желтый, а еще какие-то цвета плюс к ним, дающие жизнь и воздух. Живопись берет из видимого мира потоки цветовых мазков, выдавленные из тюбиков куски краски, сведенные во что-то совсем другое, чем фотография. Даже в самой скромной живописной картине — все патетичнее.

Вот интересные слова Ренуара, у которого была воля, не руководимая доводами разума: „Я не знаю хорошо или плохо то, что я делаю, но мною была достигнута ступень, когда на это было совершенно наплевать“. …Умер он вечером, а утром еще писал анемоны. Вот это, по-моему, и значит жить в искусстве».

«Годы бедствий прошли, — пишет в дневнике Т. А. Маврина, — но глаза и руки продолжали свою работу. Так полюбилась мне старинная архитектура, нетронутая, не засушенная реставраторами, в пейзаже, со всеми своими „луковками“, „репками“, шатрами, окнами, крыльцами. Когда их несколько, группы, ряды — где-нибудь в Ростове Ярославском, в Суздале, — они преспокойно вписываются в небо ритмично и весело.

В пятидесятые годы земля и небо стали темой пейзажей и книжек. Пленяли дороги — в голубых глазах по весне, когда небо из звуков и грачиных крыльев стекает на розовеющие деревья. Дни прилета и отлета грачей — каждый год самые приметные, очень шумные весной, приметные осенью. Живые графические узоры на небе. А дорога сама, как живая, бежит — „мелкие ручейки — бродом брела, глубокие реки плывом плыла, широкие озера кругом обошла“ (это из сказок, которыми я в то время увлеклась).

Так старинная архитектура породила увлечение фольклором. Сказками я занялась после войны. Стала делать книжки в детских издательствах».

В 60–70-е годы Т. Маврина много путешествовала по ближнему и дальнему Подмосковью, «на одно и на два поприща от Москвы» и «за Золотые ворота» Владимира, как она писала в своей книге «Пути-дороги». В ее архиве хранятся десятки альбомов, любовно сброшюрованных и оформленных как книги, в которых собраны работы, привезенные из этих путешествий. Это своего рода лирические дневники, передающие впечатления художника от увиденного в пути. Ее книги-альбомы «Ярославль», «Вологда», «Москва — Тутаев», «Кострома», «Чудо-города», «Угличское шоссе», «За журавлями», «К Блоку», «Метель», «Снег» и др. еще ждут своего издателя.

Интересное замечание по поводу жанровых картин Т. А. Мавриной сделал А. Рогов в своей статье «Этюд к портрету Мавриной»: «Думаю, что пройдет всего еще лет двадцать, тридцать, многое из жизни провинции канет в Лету, и люди уже тогда смогут черпать из мавринских „Чудо-городов“ так же много, как мы сегодня черпаем из „малых голландцев“. Кому нужно, найдет в них уйму исторически-документального, кому нужно — подлинно философские раздумья, но главное, каждый почувствует душу сегодняшнего человека, всю глубину его чувств, узнает, что его волновало и радовало, как он относился к своей земле и своему народу, ко всему, что рождено его умом, сердцем и руками».

Т. А. Маврина — художник, то, что называется «от бога», но вот что она писала о своей работе

«…муки творчества, что нам приписывает литература, — мне просто непонятны, я человек рабочий. Если трудно — то не нужно, сказал еще давно философ Г. С. Сковорода. Повторю за ним и я!

Я не берусь „определить“, что такое творчество и что ремесло, мастерство, уменье, „самовыражение“ и т. д. Пишу, когда светло. Живет довольно самостоятельно рука. А когда я пишу, ей владеет даже не воля и мысль, а нечто вроде Сократовского „деймона“. Но руке нельзя все же давать полной воли, и надо „учить“, чтобы не была „вялой“, не было бы „чистописания“ и не форсила бы своим уменьем.

„Чистописание“ и „лихописание“ — одинаково плохо.

Это правило скромности руки, может, не все принимают и понимают. Но! Как хорошо принял это Боннар и из умелого рисовальщика японского типа стал нежнейшим живописцем, будто и „рисовать“-то совсем никогда не умел.

Ну а духовная сторона — что она собой представляет? — То, не ведомо что…»

В послевоенные годы сказочные темы заняли главное место в творчестве Т. А. Мавриной. Юмор и поэзия русских народных сказок, сказок А. С. Пушкина были близки ей с детских лет.

«…Уже и не вспомнишь, когда выучила наизусть пролог к „Руслану и Людмиле“, кажется, с ним и родилась. Сначала был Пушкин, потом уже сказки, — писала Т. Маврина в одной из журнальных статей. — Задумала я делать сказки еще во время войны, пленившись загорскими розовыми башнями, мысленно рисуя на обломанных тогда шпилях вместо простых флюгеров — пушкинского „золотого петушка“.

Но пока вдоволь не набродилась по московским улицам, разглядывая всякую старину, не поездила по старым городам; не посмотрела вдосталь народное искусство в музеях, книгах, в деревнях; не нарисовалась всего этого всласть, я не принималась за сказки».

Первой была «Сказка о мертвой царевне», вышедшая в 1949 году, затем был мультфильм «Сказка о рыбаке и рыбке» с рисованной заставкой «Лукоморье». Затем было много книжек русских сказок, иллюстрации к поэме «Руслан и Людмила», получавшие медали ВДНХ и Международной книжной ярмарки в г. Лейпциге.

В 1974 году Т. А. Маврина снова проиллюстрировала все сказки А. С. Пушкина для издательства «Детская литература».

В 1975 году за иллюстрации к детским книгам Т. А. Маврина была награждена Государственной премией СССР, в 1976 году она получила золотую медаль Г. X. Андерсена за международный вклад в дело иллюстрирования детских книг.

В 1978–1989 годах Т. А. Маврина в содружестве с писателем Ю. Ковалем выпустили в издательстве «Детская литература» серию книг для юношества: «Стеклянный пруд» (1978), «Заячьи тропы» (1980), «Журавли» (1982), «Снег» (1985), «Бабочки» (1987), «Жеребенок» (1989).

Итогом многолетних поездок по блоковским местам Подмосковья стал альбом путевых зарисовок: «Гуси, лебеди, да журавли…», выпущенный издательством «Московский рабочий» в 1983 году.

«Любовь к Блоку с юных лет долго пролежала на дне памяти. Вхутемасовские увлечения Маяковским, Каменским, Уткиным меня не коснулись. Блок остался. А строчки Ахматовой: „…И помнит Рогачевское шоссе разбойный посвист молодого Блока…“ заманили разыскать Рогачевское шоссе, а там и самого поэта, и нарисовать все, что увидишь», — написала Т. А. Маврина об этой своей работе.

В конце 1980-х и в 1990-е годы основной темой в творчестве художницы стали цветы. На листах, соединяющих жанр пейзажа и натюрморта, цветы часто соседствуют с предметами быта, на фоне городского пейзажа с кусочком дневного или ночного неба за окном московской квартиры. Смелость цветовых решений, богатство палитры и, наконец, женственность буквально захватывают зрителя.

Т. А. Маврина чудесным образом соединила в своих работах сказку и быль, век нынешний и век минувший, создала свой мир, в котором особая красота, воздух, цвет, простодушие, духовность, русская широта, человечность, любовь к нашей земле и людям, ее населяющим. Ее работы хранят аромат эпохи, тот особый тип духовности, времени уже «унесенного ветром», чего-то такого, что может быть утрачено навсегда, не сохраненное современной живописью.

А. Г. Шелудченко

Дневники

1930-е — 1940-е годы

1930 год

Работа над «Онегиным». Ученые разговоры. Симонов монастырь. Весна. Воробьевы горы. Новодевичий м-рь. Пешком до Арбата. Первое звуковое кино. Грели руки в моей хомяковой шубе. Выставки. Первые ласточки сквозь руки на Сретенском бульваре. Лавочка в Останкине. Кунцево. Пляж. Ямы. Первый романс. Обида. Разлука, встреча. Павшино. Мыльники. Судак. Письма. Павшино. Прогулки весной с Семашкевичем. Обеды в ПКО. Гулянье и песенки там же. Встреча Н. В. у Цявловских. Кам. уезжает осенью в колхозы! Коллекционные вина. Голод. Отсутствие сладкого. Я гуляла одна по Измайлову. Гуляла и с К.[2] «Еноты». «Чижи». Лето. В гостях у К. в Черном все «13».

1931 год

Владимирское шоссе. Стружки. Ручьи. Сосны. Зайцы. Прогулки по Александровской ж. д. Ранняя весна и ранние романсы. Подготовка к выставке. Ильин. Ранняя весна. К. в Рязани в лагерях. Большой разлив на Дорогомиловке, гуляли. К. живет с какой-то балериной. Рассказ о свидании М. И. с Кат. и стихи. Гиря по этому поводу. М.И. на выставке гордая с брюхом. Влад, шоссе, ручьи, щепки, сосны. К. семейство в Сер., я на даче.

Стихи К.:

Как солнце, вы скорей на дачу,

А я сиди и волком вой!

Не то чтобы я плачу,

Но право около того.

Редкие встречи. Встреча с Древ. у К. Возвращение на рассвете. Чужое парадное на Сретенке.

1932 год

Зима на Кавказе с Кам. «Если не увижусь, не поеду сегодня» — в письме. Трогательный случай из французского романа.

«13» в гостях на Истре. Я незаметно передала К. записочку. Пляж. Рыба. И К. ходил вверх ногами. Уехали очень поздно.

Весна. Романс. «16 лет веселая резвушка». Останкино. Молодые березки.

1933 год

Лето у попа. Друзья К. и слава Онегина. К. уезжает. Засуха. Деревенские акварели. Переписки нет. Неожиданный приезд. Дорожка в сосенки. Смущение. Я обернулась и упала в объятия К.

Зима. К. ходил на вечер Кончаловского. Весна. Поп. Нервы. Школа. Собака Шарик. Расписание дней. По ночам я хожу по лесу и плачу. Шарик пердит и толстеет, сожрал сыр, объел мясо, но все же удалось его зажарить для гостей: Даран, Докукин и Алешка. Они ухаживали за поповнами. Букеты, луга. К. уезжает ненадолго в лагеря, возвращается на пароходе с цыганами. Осень. К. уехал в Сердобск. У меня личные отношения с Иваном. Вызвала его письмом, болел малярией Мишка и он не приехал. Уехали, оставив вещи у молочницы, Шарика тоже. Потом вернулись и ушли. Осень. Долго. Опята, расставание с Шариком и горькие слезы о нем всю зиму. Москва. Редкие встречи. Хвойные ванны. Каток в ЦДКА.

По весне в Измайлове неосторожность. Лето на Истре. В большой комнате у попа. Ссора и примирение. После долгой разлуки. В лесу на дорожке. К. приезжал утром и уезжал вечером. Расписание. Осенью оставался. На островке над оврагом, над Истрой целый день купанья. После Гильдебрандихи в грозу под дождем, во ржи, унося картины цветущих лугов. Жил Алешка. Уезжала в «Сормово». Летом Останкино. Ямки. Мрачные сосны в Мамонтовке. Пастухи.

1934 год

«Жук, жук, я тебя не вижу!» Весной я захворала — грипп, голова, бессонница. Надо поехать на Кавказ, и мы поехали. Сочи, Гагры, Афон. Приезд с цветами. Опять бессонница. Весна. Реутово, под смоковницей, слух. Измена и пр.

2.9.34. Лагерь у К. Поцелуй на прощание при Даране на Садовом кольце. К. бегом побежал на вокзал. Новелла. Осень, захворал скарлатиной Иван. Родился Мишка. К. небритый, встречи на улице, разлука.

1935 год

Снимали дачу по снежку в Кочаброве, накинули сотню, перебили у кого-то. Переехали рано. Клятвы верности — расписки. Лагеря с 16 августа. Я махаю шляпой на вокзале. В Москву. Проводы с Казанского вокзала в жару, бессонная ночь. Бутылка боржому. Творец Онегина или быстрое возвращение с обязательством отработать осенью в Ногинске. Написана девушка в красном, пейзажи, букеты. Осень. Обираловка. Романсы. Ногинск. Разлука, нервы. Хв. ванны у обоих. Живем врозь, видимся каждый день. К. ругали в газетах и на диспутах. У меня Золя.

1936 год

Кат. завел девушку, ездил с ней в Питер. Театр. «Дубровский», весна в Москве. Кочаброво. Засуха. Зной. Все сожгло. Жара. Вонь пожарищами. Из-за театра часто в Москве. Спасение в Сандуновских банях. Голые девушки — живопись. Под звездами. Несчастье. Не видала ни лета, ни осени. Москва. Мученье. Мы вместе.

1.12.36. Две волны, два гребня, 9-й вал. Хорошо ли, это надо обсудить.

Судьба наша зла.

Если завтра не будет,

То как же холодно

Спать буду без К.

К. — теплый, не прижаться,

Не обнять за мягкие плечи

Я не могу отказаться,

Душу свою не калеча.

Хорошо живем с К. целую неделю.

6.12.36. Хотели идти на каток, да все растаяло.

1937 год

10.3.37. Весь день вместе. На улице вьюга. Казалось, что все это снежное и летнее небо свалилось на меня.

17.3.37. Сон: влезли на высокую горку и оттуда трахнулись. Второй раз К. втащил меня на веревке и сам свалился, а я осталась на вершине.

22.4.37. Сквозь тяжелую занавеску на белую печку ложатся голубоватые отсветы, значит, день солнечный. 11 часов. Раньше подниматься у нас не получается. Растираемся джином, которым вчера поили дорогого гостя, и красавица, подобно ветреной Венере, идет к зеркалу созерцать свою красоту и мазать йодом узоры на разных местах. Из дому мы выезжаем только полтретьего. Сперва завтракаем, потом К. занимается газетами, ждет вдохновения. День голубой, жарко, как летом. Троллейбус до Ржевского вокзала, затем 19-й до Ростокина. Кондуктор с лицом Химеры с Notre Dame. Идем берегом Яузы. К. предлагает идти по шоссе до окружной дороги. На шоссе пыльно, под ногами камни, автомобили воняют. К. начинает ворчать и проявлять малодушие. «Овраги, насыпи, заборы, рельсы, свалки». Но вот эта скука кончается. Налево поселок, в лесу сосновом церквушка, болотца, в которых возятся мальчишки. По ж. д. мосту мы переходим через Яузу и спускаемся к затончику. Мы сидим на пеньке, трава растет у нас на глазах, ключик воды блестит под солнцем.

Цветут желтым пухом вербы, и при некоторых точках зрения это даже напоминает совсем дикую природу. Потом мы идем к Останкино. У берега речки наламываем себе букет из веток цветущей вербы. Сейчас 6 часов, воздух золотой. Тени лиловеют, останкинский лес весь в пуху. Под ногами серые червяки опавшего осинового цвета. При выходе из парка нам читают нотацию за наломанный букет. Потом мы обедаем. Черный хлеб с маслом и строганой брауншвейгской колбасой, потом грибной суп и гречневую кашу с молоком… и аминь. С Останкиным у нас связано много приятных воспоминаний «воздушных и земных».

20.6.37. Я надела голубой туалет и поражала К. Были на бельгийской выставке. Пейзажи на черном грунте. Самоучка Тевенэ. Цирковой номер и пейзаж. Титгат. Вот все «честные» живописцы. Отправили родителей на дачу.

21.6.37. Переехали на дачу в Грибаново. Спали, вернее не спали, в сенях у родителей. Ели клопы. Щип, щип.

23.6.37. Васильев враг. Я обожаю. Дед[3] и мальчик. Букет колокольчиков. И новая хата без хозяев.

26.6.37. Жара продолжается. Дед гонял нас по лесу. Я очень устала. К. бросил курить и ест много.

28.6.37. Я красивая, хожу дома a’Naturele и любуюсь на себя в зеркало. «Хочу идти в б…»

Погода, увы, благодатью не дышит,

И нет уже нам благодати,

И солнце уже раскаленное пышет,

И нас заставляет страдати.

29.6.37. Приехали хозяева «нас проверять». Прятание ню’шек.

30.6.37. Гости. Хозяева: «Нам культура нужна. Ну, книжки, конечно их „проверят“, в библиотеке».

1.7.37. Ссорились из-за пустяков, о живописи. «Катись, катись». Купались врозь. Потом помирились. Я написала луг, К. — букет.

2.7.37. К. уехал в Москву в 6 часов. Я целый день писала «рыжую Ольгу».

3.7.37. Похолодало. От земляники чудно, чудно. Я не все записываю. Мной написана булочница. К. — букет с ромашками.

7.7.37. У К. несчастья в «Academia»; вместо 28 томов — 16. К. сразу похудел. И я, нарядившись на выставку, встретила его в вестибюле Кооператива Художников совсем обсосанного. Боря. Пишет «кету» (рыбу) со спотыкачом в графине. Вечером усердные звонки по всем К. знакомым. Охота показать свою «красоту», а главное — «туалеты», которых стало много. Но ничего не вышло. Тогда решили сделать ремонт и начали таскаться.

8.7.37. Таскание и маляры, и опять таскание.

9.7.37. Уехали обратно в Грибаново. Липа цветет и пахнет Фетом. «Жизнь налаживается, творчество налаживается», т. е. вставши, позавтракавши, попевши, поевши земляники, написала я букет с мальвами на глухом зеленом. К. на голубом. Мальвы мы накануне нарвали в Уборах. Там церковь того же мастера, что и в Филях, Бухвостова. Такой же балкон, как в Филях, памятный бесчисленными поцелуями, во время оно. Сегодня опять пошли туда же посмотреть внутри. В 6 часов. Алтарь до неба и там распятие — очень эффектно.

12.7.37. Началось опять самолюбование, из чего получилась «жидовка в желтом халате». Я страдаю нарциссизмом, уже 5 ню за дачное время. Одна краше другой. К. написал грозу и два букета. Букетами завесил всю стену. Один другого хлеще. Даже смущается такой темой. Ходили купаться. Нарвали массу мыльников. Новелла о мыльниках будет когда-нибудь написана, равно как и новелла о церкви в Филях, и галифе, и о Бетховене. Ночь я не спала. К. называл меня жалкой.

14.7.37. У нас жил Кот[4]. Дед уехал. Вечером пошли в лес с Котом. И наконец мечта К. исполнилась. Он лазал по деревьям и даже… с дерева к удовольствию Кота и тетки, т. е. моему. Потому что я «тетка-тетенька», а К. — «дядька-дяденька».

«Идет по селу молодуха,

Несет поддекретное брюхо» — афоризм.

16.7.37. Новелла о К.

Я случайно приехала с Истры, на столе у меня записка. Я ухожу в уединенное место и там ее читаю, чтобы не видел никто. «Я на день или два в Москве, в отпуску из лагерей. Хотел бы Вас видеть. Буду дома весь день. Дай бог чтобы Вы были дома». Я села на первый попавшийся трамвай до площади Революции, изнемогая, доехала. 3 звонка и я. Он был в военной форме и в казенных галифе. Детские воспоминания. Первая любовь. Забыла весь мир. 8 космических потрясений. Ночь проходила и стыдно было так поздно возвращаться домой. Тошнило от голода. Жевали мышиные обгрызки из шкафа. Потом пошли по пустым улицам. Невыносимое расставание.

19.7.37. Дождя нет. Опять лето. Мы на опушке леса. Трава блестит от воды и всюду бабочки, бабочки. Оранжевые перламутровки вроде перьев. Совершеннейшая благодать, мы сняли ненужные макинтоши и калоши и ругались «пешехония». Заботы с души свалились. Дома К. орет. Вечером ели грибы. «Этот дядька д’водяной!»

20.7.37. Опять солнце. Пейзажи Клода Моне. Мы с К. идем в Уборы и рассуждаем о Клоде М. Как воздух Иль-де-Франса создал его живопись. Если бы в нашем лете было много таких дней, то декоративности в моих картинках было бы меньше. Очень тянет к себе эта воздушная мягкость. Обратно прошли опушкой весь лес, у выхода ловили бабочек. Вчерашней прелести «после дождя» уже нет. Два махаона. Я пришла в совершеннейший азарт, бегала за ними, но безуспешно.

21.7.37. Бабочный азарт. Мы из ухвата (хозяйского) сделали сачок еще вчера и в самое пекло пошли на опушку леса. Мечтали встретить махаона, но увы!..

Поехал я на дачу!

И взял Кота в придачу!

И вот теперь я плачу:

Зачем я взял Кота!

Зачем я взял Котишку,

Противного мальчишку,

Он не читает книжку,

Хоть книжка и взята — не взята, не взята, не взята.

Эти стихи распеваются нами, когда идем с Кайманом, равно как и этот дядька д’водяной! Мы работаем и тоже их орем. Кот пасет божьих коровок на полыни.

22.7.37. Собралась гроза. Я залюбовалась с нашего бугра и написала исключительной красоты картинку с тучей и желтыми бабочками. Впервые в моей палитре английская красная. К. — бело-голубой букет. Быстро собрались и уехали в Москву. Всю дорогу пейзажи Клода М. Москва, никакого очарования. Одна серость и духота. Григорьяновская девушка поспешила сообщить, выпучив свои красивые глаза, что звонила М. И. и просила передать Н. В., что умер его отец. Мы собрались идти куда-нибудь, разоделись, но это сообщение нас пришибло. У меня заболела голова от сидения в гостях у Дарана и стало еще хуже. Так что мой первый выход в свет после трехлетнего сидения был тяжел. И до утра не смогла заснуть.

23.7.37. К. уехал к семейству на дачу. Повез Ивану бабочек и сачки. Но оказалось, что мальчишки и без нас занимаются этим, и махаоны — наша мечта — у них идут за обыкновенные. Я, преодолевая усталость, ходила в Academia’ю. Отношение ко мне какое-то враждебное. Очень противно. Вечером, надев самый роскошный туалет (голубой), пошли в гости к С. поражать! Поражение удалось. Очень скучно ходить в гости.

26.7.37. К. написал один плохой и один выдающийся букет. Последний надо еще посмотреть завтра, при свете. Кажется, хорош. Вчера ходили в Васильев враг за цветами. Написала «Олимпиаду» с белыми волосами. К. читает. Привезли много книг, его не оторвешь. Все горит, и трясется, и вытягивает душу.

27.7.37. Букет-то хорош. К. увлекся и сделал еще два, и погулять не успели до дождя. Опять ливни. Спать плохо. Одолевала сырость. Пахло тетками, т. е. гнилью. Уже давно просыпаемся с головной болью и говорим, надо взять кровать. На этой спать вредно! Идти за кроватью невероятная лень. А у меня еще людебоязнь. Надо что-то говорить. Так страдали от дурного воздуха целый месяц. Я пытаюсь свалить все на К. Пусть он идет за кроватью, но он тоже не хочет. Пошли вместе. Идти-то всего несколько сажен. Но главное, надо говорить. В минуту опасности энергия у меня появляется, и я говорю хоть куда. Взяли кровать. Привезли кровать на тележке. Установили кровать, привязали все веревками. К. своими нежными руками гвозди таскал из щитов, чтобы забить доски. Кровать хоть куда! На такой только детей делать. Нас это развлекало.

30.7.37. К вечеру пошли в дальнюю прогулку. Разговоры об искусстве. Чудное место для бабочек — опушка леса от Дмитровского. Я написала впервые закат, и мы с К. идем. «Мальвы». К. делает ерунду, подражая японцам. Я его звала «творушка».

31.7.37. Сегодня утром К. рассердился, что уже 12 часов, а у самого ячмень на глазу. Ворчит и пишет букеты. Старые выправляет. Гуашью. Небо сверкающее, ноздрявое, любимое. Я вышла на бугорок, цветы и дали. Вокруг махаоны. Сачок уже не из ухвата, а купленный в Москве. Несу с торжеством. На нашем бугре махаоны!! Еще один носится. Я умаялась, за ними гоняясь. Но не дался. Очень мешают бегать каблуки и пр. Пусть себе летает. К. все хвастает своими букетами. Я тоже любовалась. Пошли в лес за вечерними траурницами. Всю дорогу пели глупости на мотив марша сочинения К.:

Тетка вышила рубашку, да не ту.

Оказалося рубашка, да не та.

Наступает она на ноги Коту,

Огорчает она бедного Кота… нечаянно!

или старую песню. Кот приплясывает и изображает на лице — «И этот дядька д’водяной!» Вечером расправляли бабочек.

1.8.37. Утром солнце. Бабочки на нашем бугре. Надвигается гроза. Бугор в цветах, и мы с сачками. Приехала Катька[5], пришла к нам.

2.8.37. Чудный опять день. Наконец-то я поймала третьего махаона, за которым гонялась 2 дня. Катька тянет гулять, но мы, хоть это и не очень любезно, отвильнули и пошли с сачками одни. Опять пейзажи Клода Моне. Синие дали, никакой близи. Наш бугор необъятен. В лесу бабочный бал, но больше все мелкие. Один траурман на водопое — и все. Опушкой прошли до Дмитровского. В тени устроили роздых и нюхали дух жизни. Небо начало закрываться облаками, и зной спал. Махаона не поймали из-за туч. Надвигались 2 грозы. С двух сторон. Пришлось скорее уходить быстрым шагом с сачками на голове, под розовым зонтиком. Ели вкусные шампиньоны с мясом в сметане. После дождя похолодало, и мы с К. занялись живописью. Я меняю фоны на тех букетах, которые не жалко. Зеленый вышел очень удачно. К. уже акварели переделывает на гуаши, что мне не очень нравится. Электричества вечером не было. Дед был настроен очень мрачно и рисовал печальные картинки Каймашкиного будущего. Велел ему есть кашу, а Кот просил яичницу. Бабушка, на зло Деду, сделала ему яичницу. Но зато не велела есть на ночь варенье. Педагоги не сходятся во мнениях. Дед за спартанское воспитание. Я не люблю дедовы мрачные картинки будущего, они меня расстраивают. В голове запрыгали мысли, и блеск жизни потускнел.

3.8.37. Погода серая. К. вялый. Я забыла утром растереться, вспомнив, опять разделась и растерлась водкой. Изгладила вчерашнее недоразумение. Скучно писала букет в поисках новых сочетаний, потом пошли за грибами с Дедом, Котом и Катькой. Вечером помидоры с луком. Наконец лук в нашей жизни опять появился. Потом грызла семечки, чтобы не читать на ночь, и писала дневник.

4.8.37[6]. Ветер сильный. Т. писала ромашки, ничего не вышло. Я сперва сделал букет на красном фоне. Потом этот же букет в стиле раннего футуризма. Т. очень нравится, мне тоже. Я гордый.

5.8.37. Я уезжаю в Черное. Атлас бабочек. Вечером в Москве. Перед сном романсы. К.

6.8.37. Выходной день. Я иду менять дефектные книги и в Сандуны. Т. делает покупки, потом лакирует картинки. На вокзале едим пирожки с сосиской и мороженое. Грибаново, тихий вечер. Жареные грибы. У Т. болит голова. К.

7.8.37. В 6 утра Т. побежала в сарай. Во сне видела, как меня приговорили к смертной казни, а она меня превратила в котеночка и звала «Барсиком». К.

9.8.37. Ветер на нашем плоскогорье и мгла. Пошли на кладбище. С Котом и Катькой. У пьяного дерева махают черными крыльями траурманы. Выглянуло солнце, прилетели две Ванессы — углокрыльницы. Коллекция разрастается. Надо красивый ящик со стеклом.

10.8.37. Теплый день. Гуляли с Котом. Зашли на кладбище, но кроме пьяных траурниц — никаких бабок. Спустились к Истре. Две антисемитки «купались à la naturelle». К. кое-чем успел полюбоваться. Вода по колена. Я сачком в голом виде ловила коромыслов. Купанье буйволячье. К. перенес Каймашку, и мы пошли опушкой леса. Пахло запоздалым сенокосом. Кот забавно дрожал, переходя обратно речку. Чудная прогулка, чудный день!

11.8.37. Суховей. Проснулись хорошо оба, поэтому пели в свое удовольствие. Гулять так и не собрались. Я сижу целую неделю и проклинаю чтение, в которое влипла с головой. Всасываю тыняновского Пушкина, и как всегда с азартом. Живописью не занимаюсь и холодно гляжу, как творит К. А он сотворил всякие роскошные букеты. Надо мной то издевается, то ругает, то ласкает. У него болит живот, а у меня от запойного чтения — голова. До смерти хочется идти далеко гулять. Но как-то весь день прошел и не выбрались. К. один день не курил, а сегодня опять купил папиросы и обдает меня противным табачищем. Я настроена нервно. Морду мажу березовой эмульсией от загара, делаюсь белесая, как шкетовка. Спим после обеда и купаемся до. Вечером гуляем, обнявшись, а Котишка впереди. Он нам не мешает. Сидели на крылечке и кормили кур. Приехала хозяйкина дочка с громадным брюхом, впряженная в белые шелка и с портфелем. Пишу. Деревня орет песни. Сегодня под выходной.

12.8.37. Мне все куда-нибудь хочется идти, а К. — «творушка» пишет свои «букеты» в стиле иконописи старинной и сидит дома. Гулял насильно. К вечеру его посетила удача. Явился на свет 101 букет, приятных форм и цветов — красный, синий, желтый. Достоин жизни вечной. К. весь вечер хвастался и любовался на него и так, и этак, и без огня, и при огне. Свои успехи померкли, а я тоже кое-что сделала. Ленясь, нехотя проходя мимо мольберта, я взяла кисть, чтобы потыкать в стоящий на нем цветущий луг, сто лет назад начатый, и увлеклась. Цвета стоящего на столе букета: желтые, теплые розовые, серый и память о сверкающем небе, бывшем когда-то давно, и горящих на солнце пижмах две недели назад. На небе бабочки. Написалась картинка хоть куда.

13.8.37. 3 ночи сплю плохо. Настроение плоховатое. Елена[7] живет здесь. Ходит в моей рубашке, стирает и вешает на виду без всякого стеснения, полное ко мне презрение. Цинизм. А сказать я, конечно, не могу, только ругаюсь про себя. Какая-то «клептомания». К., окрыленный успехом, пишет и пишет. Я занимаюсь баловством на старых холстах.

14.8.37. Мне хочется идти куда-нибудь. Жара и суховей. К. творит. Я ною. Наконец, часа в 3 собрались и пошли в Уборы. Никаких бабок, конечно, нет. К. меня дразнит за поздние вставания, я его ругаю за неподъемность и туго…ство. Говорим, говорим и все врозь. Сели у пруда. К. срисовывал себе вид, я ничего не доглядела. Дома по моему совету К. повесил свои новые букеты фризом над окнами. Они похожи на народное искусство, очень идут к бревнам простой нашей хаты. К. очень горд, но мы все «ссоримся» и даже, ложась спать, не говорим.

15.8.37. Мне кажется, что К. на меня сердится, отодвигается, брюхо завязывает, на мои вопросы не отвечает. Я пошла за бабками. Чудное утро и ветру нет. Вышли с Котом часов в 11. Жара, кругом выгоревшее поле и бабки. На кладбище лет, как во сне. Надо добавить, что, выйдя из дому, на бугре поймала чудного махаона, потом идет адмирал, белая, красная и синяя орденские ленты. Соблазнилась и на 5 траурниц. Ночницы летают, как воробьи, сначала загадочные и чужие. Потом мы изучили их обычаи и научились их глядеть. Я погналась за адмиралом, вдруг волшебная громадина пронеслась стремительно в сторону — серая — голубая. Потом опять, опять. В глубине этого крохотного кладбища, из 10 берез, они садились, когда ветер сгонял их с высот, на темную северную сторону стволов, совсем сливаясь с корой, и стало ясно, что это синяя орденская лента, только когда научились смотреть. Кот ныл и тянул купаться, время шло к обеду. К. с Котом купались в Истре. Я сидела на бережке и лишь намочила голову. Шли обратно низом, по ручьям. Измазались. Дома пели, потом долго и с упоением расправляли бабок. Любовались и восхищались, хорошо их посадить в ящик с золотым дном и черными краями. Старых я всех посадила в чемодан, и они стоят теперь в углу под мокрым полотенцем от жары. Вечером, уже спать пора, в открытые окна влетают тучи ночниц. 5 взяли, остальных выгнали.

18.8.37. Уехали в Москву. Увезли в чемодане бабочек. Со страхом и трепетом глядели в поезде, не упали ли булавки. Не решились ехать на трамвае. Взяли такси для мягкости. Но вышло много хуже, потому что был Авиадень и Тверская была для проезда закрыта. Мальчишка-шофер неумело вез по переулкам, натыкаясь на углы, и не смотрел на светофоры. Чемодан я держала на пружинных руках всю дорогу. Привезли благополучно.

19.20.21.22 авг. В Москве. Дождь и дождь. Наделали массу хозяйственных усовершенствований комнаты. Ели досыта «бекон» с луком. Я посильно хвасталась бабочками. Ходила даже в гости с К. Попросту места себе не находила.

24.8.37. На даче. Жемчуговое небо. Купались. К. опять сотворил красивые иконные букеты. Мы привезли с собой два старых французских журнала. Очень нравится испанец Коссио. К. меня ругает, что я не люблю Сера. Мне даже во сне снится это.

26.8.37. Гонялась за адмиралом. Но так, от жадности. Их легко ловить только у «пьяного дерева». Пейзажи с дымкой, с соснами. Вернулись через кладбище. Но сегодня пьяное дерево ничем не порадовало. Летают ошалелые траурманы, и лежат трупы «воробьев» (синих орденских лент). Их жизнь окончилась. Новых сортов никаких не попадается. Тетя Тоня рассказывала, как они моются в русской печке после родов. Потом, как наша хозяйка родила в лесу «барышню Ольгу»: «Такая здоровая барышня! Я эту барышню приняла, скинула нижнюю юбку да фартук, положила около и жду. Послала в деревню, чтобы ножницы да нитку принесли. Обрезала пупочек, прибрала. Положили ее на телегу, повезли домой, в реке уже я руки вымыла». Она все про себя говорит: «Невры у меня болят. Мне об этом бумажку докторша дала». К вечеру написался пейзаж с соснами. Домовой ушел ко мне, у К. удачи в его живописи не было.

30.8.37. «И льется чистая и ясная лазурь на отдыхающее поле». Все ушли за грибами, а мы на кладбище. Бабочный лет. Я зарисовала пейзаж — березы с бабками. Потом пошли обратно через живописный Тимашкинский овраг, через лес с тонкими березками и елками до Ивановского. С бугра видно всю Павлову слободу, но мы до нее уже не дошли. Было как-то скучно, а после прогулки опять хорошо. Я написала пейзаж с бабочками.

31.8.37. День чудный. Прогулка с Дедом и Котом на озеро. Масса грибов. Сердитая бабушка, она очень не любит грибы и когда опаздываем к обеду. К. меня любит.

2, 3, 4.9.37. Москва. Хозяйственные заботы. Я сплю плохо. К. грустит непрестанно. Прежняя гадость. Вчера смотрели журналы. Скорее бы уехать и работать, в 3 часа уехали. Опять Грибаново. К. написал чудный натюрморт в кубистическом плане. Мы в восторге от Пикассо.

5.9.37. Хмуро. До обеда успели сходить прогуляться в Уборы. Я нарисовала это архитектурное чудо XVIII в., не знаю, сумею ли сделать из него что-нибудь. Дождь. После обеда легли спать, потом стало так темно, что работать не пришлось. Пели песни.

6.9.37. Дождь. Холодно. Вставать не хочется, в нашем пустом доме не уютно. У К. сегодня голова не болит, хорошо спали. Работали целый день. К. сбил меня на серые тона. Я написала всю заново «бледную девушку» серебристо. Кажется, вышло хорошо. И ползло что-то новое. Холст нагружался краской с черной обводкой, я изрекла: «Большой холст надо писать жидко, малый — густо. Темные предметы дают сияние, светлые требуют черного контура». Потом я написала пейзаж — Липовый лес. У К. сегодня не блестяще. Серый день. Мокрота. Электричество еле-еле.

7.9.37. Валяемся. Вставать холодно и сыро. Писала Уборскую церковь — игрушку XVIII века. Получилось похоже. Этажи чередуются по спирали. Это дает движение вверх. То по белому красным, то по красному белым. Получилось, как задумала. К. страдает от холода, даже творить не может.

8.9.37. Дождя сегодня не было, мягкие облака. Мы побежали на кладбище, забыв сачки, адмиралы так и летают. Я так соскучилась по бабкам, что поймала траурмана. Пополнила нашу коллекцию хорошим экземпляром серухи. Она лежала дохлая, с чудной серой шкурой у корней березы. После обеда стали писать. Я справилась с натюрмортом, а К. сотворил Venus gastiricus. Очень удачно. Ночь светлая от звезд.

9.9.37. Последний день. С писанием нынче ничего не вышло. Испортила последний холст. Хотела повторить Nature morte, но повторять я не умею. Завтра уезжаем. Последняя прогулка на кладбище, от жадности поймала еще трех адмиралов.

10.9.37. С утра К. даже не стал валяться. Скорее оделся и пишет свою «тетку». Все хвастается, что хорошо, а по-моему чепуха. Укладываемся. Летопись дачного жития окончена. Все упаковано и унесено.

11.9.37. Москва. Роскошно (слово Дарана) мылись в бане. Украшали комнату. Купили два ящика для бабок. Вечером сидела одна и покрасила один в черный цвет, другой в золотой. Насаживала бабок. К. пришел, и мы любовались ими.

Не поехали в Париж мы,

Но зато нарвали пижмы.

В комнате стало красиво от бабок и цветов, и от счастливых романсов.

12.9.37. Большие красные флаги. Жестковатый день. Купили еще один ящик для бабок. Теперь на стене их три. Романсы. Я насмотрелась вечером журналов, и мне все мерещились невероятные формы, К. — толстые богини.

14.9.37. Написала вчерашние впечатления от Кусково. Вышло холодно, но красиво, в цвете. Потом 2 раза устраивала истерики по телефону М. И.: «Опасно болен сын. Я сижу без копейки денег, я не могу больше ждать. Я приму какие-нибудь более дикие меры и пр». А К. все нейдет. Я уже начала бояться, что М. И. явится самолично, и сама застрадала. К. пришел, наскоро пообедал и поехал. Кто-то разбил унитаз в сортире. Я расклеилась и захворала.

16.9.37. «Гость мой самый большой враг» — цитата из Чайковского. Приехал с дачи Дед и меня взбаламутил. До сих пор нет машины для переезда, бабушка стонет и сидит на сложенных вещах. Мужики надувают. Я застрадала, не спала ночи и ввязалась не в свое дело. Звонила Сереже[8], чтобы он достал машину. Вела себя очень плохо. Замутила К., чтобы ехать хотя бы их провожать. Погода чудная. С трехчасовым поездом поехали. Кот нас не узнал. Оказали «посильную-моральную». Поели грибов и ночью поехали домой. В смятении. А на обратном пути — стишок:

Собиралась тетка в дорогу дальнюю

Помощь оказать посильную, моральную.

24.9.37. В 3 часа появилась бабушка и накутанный во все джемпера Кот, и началась приемка вещей. Вся дурь дочерней любви сразу прошла. Приехали, ну и все в порядке. Много дней чудной, теплой погоды пропало даром. В самый день переезда я писала закат на бульваре. К. очень нравится.

25.9.37. Но тут явился столяр, маляр, плотник, подземельный человек, руки-грабли. Мучил нас 5 дней.

1.10.37. Конец столярным мучениям, все прибрано. Комната с интерьером. На полки упихали весь хлам. Разобрали столетней давности папки. Красавцы… К. бросил курить. Сидит за халтурой.

2.10.37. Написала бульвар с серой дорожкой. Бульваров скопилась целая серия. Теперь, когда поставили стенку и перегородили нашу комнату-кишку надвое, стало очень хорошо смотреть картинки. К. после долгих просьб нарисовал на стенке Пушкина. Я вставила стекло в овальную рамку, подложила золотую бумагу. Украшает стену. Не могу привыкнуть к некоторому простору и чистоте в доме.

22.10.37. Весь месяц благодать дома. К. уже создал «картинку», я ее назвала «бабочки», а он «карнавал». Позавчера ходили в театр. Первый раз за 3 или 2 года. Скука нестерпимая. Играли у Вахтангова «Много шума из ничего». Нельзя сказать ничего плохого ни про постановку (жесткую), ни про актеров (с противными голосами), но смотреть скучно и утомительно. Но были вознаграждены за потерянный вечер — в окошке зоомагазина на Арбате увидали коллекцию тропических бабочек. Красавцы! Как у отца в кабинете в Нижнем. Еще как-то были на чехословацкой выставке в Морозовской галерее. Понравилось. Очень позавидовала хорошему холсту на картинах Матисса, а особенно у Дерена в Nature mort’e с белой вазой. Самые белые места — оставлен холст фарфоровой ровности. И еще позавидовала краскам. Читаем последние два тома Чайковского. Спим непробудно, и летом так хорошо не спалось. Оба дня не было времени съездить на Арбат, прицениться к бабочкам. Если за 100 рублей, то купим. Ну а если дороже — то вряд ли. Коту купили букварь. 3 дня он мучается, читает с большой неохотой.

23.10.37. Погода дивная. Поехали в Останкино с заездом на Ярославский рынок, чтобы купить провода, их нет. Народ там очень оригинальный. Тетка торгует волосяными косами всех мастей. Очень смешно. Небо голубое. Все облетело кроме дубов. Поэтому в Останкине теплее, чем в других местах. Но у меня нет жажды к желтому цвету. Пахнет листом. По радио передавали стихи и романсы Пушкина. Было очень приятно вспомнить о его существовании. Вечная молодость. Осень сухая, поэтому запахи слабые. Было жаль уезжать. Ехали в первый раз по новому месту. В вагоне весело, пьяные рыночные торговцы. Один «Никита Капан» невероятного безобразия даже запомнился. Гуляли еще в сумерки. На углу Даева переулка он меня поцеловал в губы.

26.10.37. Пусть никогда не кончается это утро. У меня болит бок и ослабел внутренний стержень. Плохо живу. Ура, ура, пошел дождик. Кота водит в детский сад Катька. Он очень недоступный, не разговаривает и не заходит.

29.10.37. Белый туман, так что страшно переходить дорогу.

30.10.37. Кончила читать переписку Чайковского с Мекк и прослезилась. Очень стало их обоих жалко. Жалко с ними и расставаться. Никакую другую книжку читать не хочется после этих человеческих документов. 3-й том самый интересный.

31.10.37. Теплый ясный день. Читаю «На рубеже двух столетий» А. Белого.

14.11.37. Смотрела в клубе Caillu d’art. Целая папка с рисунками Матисса за 35 год. Номер, посвященный Пикассо. С лирическими пейзажами: «Дождь», «Весна». Номер Макса Эрнста поразительной выдумки.

17.11.37. Зима.

11.12.37. Написала портрет «ученой женщины» на оранжевом. Сидела и читала исповедь Руссо. К. рядом. Все очень интересно. Зима очень снежная. Не успевают снег счищать, и улицы белые.

1938 год

15.03.38. Вчера кончила читать Бальзака «Куртизанки». Два дня прожила в чудесном измерении. Сегодня весна за окном. Можно пойти гулять и глядеть на пейзажи. На катке покатались всего 3 раза. Тает. Тепло и солнце. А дела К. еще не кончены. Живем чудно. К. совсем не водит по гостям.

26.04.38. Весна холодная. В апреле. Гуляли в Останкине. Прошли по Окружной. Горки и церквушка. Цветет верба, баранчики и первоцветы. Снова весна! Под ногами грязновато, и К. пилил меня вначале, что не надел калоши. Вспомнили все свои местечки и кустики. Чистили башмаки у толстого дядьки. Пишу без конца и без увлечения девушек.

22.04.38. Ездили в Останкино. Рисовала. Травы и первоцветы. С 25 апреля К. делает «Девушку и смерть».

23.05.38. К. кончил работу. Ему указали последние поправки: руки, ноги, пальцы! У обоих грипп. Я написала семейный портрет: «Мать и Дочь» (Софроновы). Пишу густо без растворителя, нахожу в этом удовольствие.

19.06.38. Вчера ездили опять снимать дачу в Ивановском. Опять ерунда. Вспомнила, как в Крылатском была неожиданная встреча со знакомой дамой в розовом платье с военным и как смутился К.

Чудная мокропогодица. Настроение пантеистическое, но раздражаюсь от пустяков. Все это, конечно, чепуха, а самое интересное, как мы снимали дачу в Ивановском. Нам с К. очень хочется поселиться в родных местах, а Дед прокисает и твердит — в Грибанове лучше. Уговорили его у старой девы снимать. Сторговались за 3 часа в цене. Оставили их подписывать договор, а сами ушли сговариваться о домике напротив. Приходим — Дед с девой ругаются. «Как же я в свой дом не смогу войти? Каждый раз стучать. Нет, я уж мечтаю отказать». Так и уехали. На другой день Дед настукал на машинке нашей грибановской хозяйке Юсковой: «По получении сего, немедленно привезти ключ и получить задаток». Она и приехала с нарядной дочкой Ольгой. «Я как по-человечески». Но Дед за это время уже раздумал. Тетку отпустили ни с чем.

26.6.38. После выборов мы поехали опять, прихватив с собой Катерину. Улащивали «деву», дали ей задаток и считали себя героями, ибо мокли сначала под маленьким, а потом под проливным дождем. Дед смирился и стал собираться в дорогу.

30.6.38. Проволынили до 30-го. За это время я с Дедом повздорила, а соседняя хозяйка по телефону переманила Деда к себе. Так что в долгожданный день автомобиль проехал мимо старой девы и выгрузился под липами.

3.7.38. Под утро крепко заснули, проснувшись, вспомнили прошлое и пошли по лесной тропе на дальний пляж, где 5 лет назад в грозу и бурю, и в солнце, и загорали, как черти на горячем песке. Теперь я хожу под зонтиком, берегу белизну. К. тоже полюбил белое. Чудная прогулка. Над рекой летают фосфорические лиловые радужницы. С трудом, но все же я поймала одну. Они молодые, только что вывелись, со светло-охряным брюхом.

4.7.38. Небо без облачка. Опять зной и ветер. Трава горит. Собиралась в баню на фабрику, а вместо этого пошли купаться и ловить радужниц на берегу. Они сидят кучами, но очень нежны. Из 8 только одна хорошая. Купались под деревом. Напишу такую картинку: узор от тени деревьев, как леопардовая шкура на спине К., а на мне еще лучше. Так как я сама себе модель, то берегусь от загара, хожу в закрытой кофте, только руки спалила. Загар у нас теперь не моден. Вечером еще закат, на наши репки залетела желтая бабка. Я ее легко сшибла. Шелкопряд хмелевой. Чудного желтого цвета — чайной розы с нежными полосками цвета веласкесовской киновари. Это самка. Самчик малый, белый с желтой спиной. Поймали вчера на окне.

6.7.38. Снуют автомобили, за ними пыль столбом. Трава бурая и полевой пейзаж никуда не годится. Умерла девочка от солнечного удара. Мы никуда не пошли. К. делал «Дадю», я писала ню. Потом чудо, к 5 часам начали появляться облачка, а к вечеру дождик. У нас немного, а к Снегирям — большой. Сразу стало хорошо и жить, и купаться, и петь. Спать будет прохладно.

8.7.38. Голубое небо. К. сидит и работает «Дадю». Я взяла Кота, и мы пошли на свиную тропу за ленточниками. Ходили часа 3 от одной мокроты до другой. Они не летают высоко, а сидят вместе с фиолетовыми в грязи. С трепетом накрыла одного гадкого. Потом еще и еще. В совершенном азарте. Они сильные и рвутся из сачка. Кажется, в крыльях кости, настолько они жестки и прочны. Эффектная бабка, тянет водичку. Нам из лесных нужно еще поймать павлиньего глаза. В нашей коллекции ни одного. После обеда на чердаке. Пение за троих по крайней мере. Работали. Написала густыми и яркими красками «Девушку под липами». Липа в цвету. У родителей в палисаднике дивно пахнет, приятно посидеть. А в нашем доме ходят половицы, окошки не отворяются. А сами мы, запирая на ночь пожитки в хате, лезем на чердак и спим, доступные всяким злоумышленникам, ибо дверь в сени еще не сделана. Вечером прогуливала засидевшегося К.

С Дедом сегодня какие-то странности, вроде раздвоения личности. Они вернулись из леса, устали, я за обедом рассказывала про ловлю бабочек. Какая-то ассоциация вывела его из обычного состояния, и он произнес для него совершенно странные слова.

— Не говори, это, как тогда, помнишь, у меня какое-то помрачение, то же, человек весь в белом.

— Какой человек?

— Да весь белый.

9.7.38. С раннего утра (часов в 8) пошли пешком на Истру по реке. Трава еще сверкала от росы. Редкий пейзаж для меня за последние 5 лет. Деревья в искрах, т. е. пейзаж утром. Только в этом году встаем в 8 часов. Родные места, но от засухи и там трава жалкая. Васильки, васильки!., и пр. злаки. Пляжи затянуло илом. Все как-то пообшарпалось и застроилось. Здесь гроза и буря. Здесь переплывал реку Шарик. От этой туркестанской погоды цветы не выросли и пыль. Засуха и дома. Писала «Васильки» от «засухи». К. с утра за «Дадю». Я в тревоге и плохом настроении.

11.7.38. С утра пошли с К. и Кат. в лес. Сегодня он отпросился у «Дади». В глубине леса еще сохранилась свежесть. Дубки, помороженные весной, дали свежую зелень и выглядят очень нарядно. По дороге ленточники. Я, вооружившись новым большим сачком, сначала мазала, потом приспособилась и ловила влет. Эфиопы садятся на желтые цветы. Вывелись желтушки чудесного цвета и пеструшки с красными пятнами, цвета индиго. Но всему конец и этой прогулке тоже. К. сел за «Дадю», я за картинки.

12.7.38. Выходной. Автомобили в деревне пахнут псиной. Ю.-В. ветер и голубец. Жить скучно и писать скучно и невозможно при таком резком свете. А Ван Гог? С горя занялась волосяным матрасом. 12 дней не было дождя (все прошло стороной). И несмотря на зеленый свет, кажется, что зима. Так все мертво и однообразно. К. использовал свои права за 38 год.

14.7.38. Как слезла с чердака, так к зеркалу. Утром очень хорошее освещение. Буду сегодня писать ню. Умолила К. пойти в лес, несмотря на жару, потом писала, а К. работать не смог, уморился. И у него что-то болело. Из дачников на примете две девушки — одна цыганочка, очень стройная, другая длинная, живописная, но обе загорели до безобразия. Не ценю я теперь загар. Наш Котик сегодня первый день играет со сверстниками и в восторге от жизни. Нам казалось, что его будут забивать и дразнить, вышло наоборот. Он всех втянул в ловлю бабочек и автомобильную игру. Теперь трое, подняв задницы, катают по пыли, рыча, автомобили.

18.7.38. Кат. видела махаона, и мне очень захотелось остаться и не ехать завтра в Москву. Но К. неумолим. И утром 19-го мы пошли зноем палимые в 8 часов на станцию. Поспели только бегом. В Москве начали собираться облака и к часу разразилась гроза с ливнем. Я не смогла и полюбоваться как следует, потому что как раз в это время обнаружила за бабочками клопов. Пока я все это выскабливала, дождь спал. По мокрому тротуару я пошла, конечно, в баню. С наслаждением, с превеликим удовольствием соскабливала с себя старую кожу. У баб тела с ошейником. Зашла потом навестить больного Веньку. Надеялась пообедать у них, но по случаю жары ничего не едят, а только пьют чай с вареньем. Потратила на скучные разговоры часа три. Потом исчезла, захватив в чемодане 4 пирожка с мясом. Они доехали до дома горячие, два я съела, а два оставила К., но он долго не шел. Вечером нарядилась, и мы пошли к Сок.

20.7.38. Клопы, жара, борьба. Хожу голая, грунтую холсты. Скучные визиты в изд-во. Вечером обалделые собрались уезжать. В Нахабине вспомнили про плитку. «Псих». Побежали с поезда. Ждали встречного. К. мрачный. Я слушаю «Туда, туда, в родные горы» из репродуктора. Напрасная тревога, плохая ночь от вони эмалевой краской, которой морили клопов.

21.7.38. Злые поехали. Особенно К., хоть и пели романсы. Шел дождь. По дороге в Манихино поймала-таки махаона. К. очень похудел за Москву. Ходил в КООП за водкой, потом отсыпались.

25.7.38. Написала букет. Легко, реально, красиво «для подарков», но какое-то разжижение мозгов. На нескошенном куске луга такая масса махаонов, что глаза разбегаются. Будто и небеса все шевелятся. Стыдно сказать, поймала без труда 8 штук! Куда столько? Невозможно утерпеть, от такой красоты — жадность. Неожиданно собралась гроза. Приятно столько воды! Я подставляю ведра под слив. В две минуты ведро. Один раз так ударило по пальцам, как будто я их в штепсель вставила. Вымокла вся с удовольствием.

Луг весь скосили, махаоны больше не летают, не раздирают небо своим желтым цветом. Около дома козырнул как «змей» один и скрылся.

28.7.38. Утро началось с романсов. Потом ходили с Кат. в местную фабричную баню. Молодые, красивые девки, но загар кусками, желтый, гадкий, какой-то стариковский. Возвращаясь домой по тропочке, нарвались еще на одну деву, которая, прилепив к носу листочек, калит на солнце зад, цвет которого еще не такой желтый, как все остальное. Жалко, К. не было с нами, ему «как мужчине» было бы интересно. К вечеру опять пришли какие-то е… мужики с маленькой собачкой. Собачка с удовольствием ела конфеты. Я ей дам, она из благодарности прижмется и сядет около меня. К. дал — она уселась рядом с ним. Я ходила, торговалась о достройке дома. Нам это совсем не улыбается. Я из-за этого даже плохо спала. А рано утром опять какие-то голоса, возня. Из-за этого спанье затянулось, встали в 10 часов.

29.7.38. День тянулся нудно. К. начал ругать погоду, и гадкое наше житье, и пропащее лето. День такой жаркий, что все забывается кроме своего преющего тела. К. засел безвыходно за «Дадю». Я пошла в овражек с Катериной. Там я ее рисовала голую с зонтиком, писала и обливалась потом. К. все кончил, и пошли на вечернее купание. Кроме купания больше и ходить некуда, не хочется, до чего же некрасива и жалка эта сухая природа. А Ван Гог! Тучки по обыкновению не пролились. Читали прошлогодний дневник за это время. Тогда были дожди!!! и бабочки!!!

31.7.38. Взяли с собой бутылку с медом и пошли в овражек. Вылили все вместе с яблоками на пенек и надрезали бритвой немного березу. Немного погодя прилетел траурман, в плохом сухом пейзаже небольшое черное чудо. Ушли по березовой дорожке. Траурманы от меда дуреют. Я поймала двух. У входа в лес носился быстро, как пропеллером махая крыльями, неведомый бражник. Все, что успела разглядеть — светло-коричневый — похож на молочаевого. Унесся за реку. Три раза прилетал на березу красавец-адмирал. Так и не поймала его, хотя два раза накрывала бесшумно сачком. Но как захочу взять, он улетал. Так что приманка действует по-настоящему, как на Тимошкинском кладбище, и тот же ассортимент. Все это очень интересно. После обеда из бессильных облаков неожиданно собрался дождь и полил потоками. У нас у штепселя вылетела какая-то искра. После ужина взяли у Деда электрический фонарик и пошли опять в овражек. Думали — вот бабок будет — ночниц! Не оказалось — ни одной. На прогулке Коська зажал меня поцелуем и любил меня сзади, в кустах, стоя. Шли домой обнявшись. Я вспомнила наши прошлые тайные свидания. Когда уходили из дома, за кустами был оранжевый серпик луны.

2.8.38. В Москве. Хлопоты. К. пришел и накричал на меня, что я не купила боржому, как хотела. Потом ему стало стыдно. Он зашел в ювелирный магазин и купил пудреницу для меня.

4.8.38. Северяк. Не то «циклон», не то «антициклон». Холодно. По мерзлому голубому небу — наутилусы. Бегут быстро. Пейзаж, как у «Палешан». К. нравится. По лесу ходить хорошо, гнуса нет и не жарко. В поле же просто холодно. Впервые за целый месяц говорится это слово. Бабок нет. Сухая, бедная природа! После обеда опять залезли на чердак. Я особенно люблю К. Поднялось такое пение. Не хотелось кончать. Дописала вчерашний пейзаж. Но получается что-то очень аккуратно, и мне не нравится. Пописала еще старые. Телу жить легче, но красоты нет, и писать мне нечего.

7.8.38. Осуществилась, наконец, давнишняя мечта. Взяв зеркало и альбом в мешок, мы пошли рисовать в лес. Пристроили зеркало. Цвет тела совершенно изумительный. Солнечные блики, конечно, непередаваемы. Потом я писала. Нетерпеливый К. все хочет. И пел один. Писала ню, но плохо.

10.8.38. После обеда К. ушел и провалился на целый вечер. Я сначала сидела в голом виде на диване и читала Гауденштейна, статейки про импрессионизм и экспрессионизм в Германии, из старого журнала, и мне было ничего жить. Часов в 10 начала скучать и чай пить одна. После 12 легла, думая, может, усну, черт с ним. Но, конечно, уснуть не могу, а все слушаю и злюсь. Против воли лезут всякие страхи. И злиться нельзя, вдруг что случилось. Обещал прийти рано, уже час, а нет. Вдруг и вовсе не вернется, и пр. Голова болит. Часа в 2 К. орет с улицы, звонил, звонил, я не слышала. Я рассердилась ужасно. И ругала его в истерике, гнала и «била». Ему смешно и непонятно, а я из состояния благополучия выскакивала в какое-то сумасшествие. Когда болит голова, лучше всего сдохнуть, потому что власть над собой теряешь. К. то ласкается, то ворчит, потом все же поборол меня, запел, и я успокоилась. Хотя впечатление стеклянного чужого человека осталось.

15.8.38. Ночь холодная. На небе ни облачка весь день. Сидели в лесу и разговаривали о Сезанне. К. решил завтра писать акварелью этот лес. После обеда К. полез на чердак отдыхать, я стала писать «Лесную сказку». Приписала ей в виде фона веранду в зелени. Мне понравилось, как вышло, и я полезла тоже на чердак. Вышла новелла XVIII века. Потом оказалось, что мы знакомы. Вечером затеяла акварель. Толстый серый контур — как я делала в Москве на ню — применила на пейзаже. Получилось серебро, но пока что ничего еще не вышло.

16.8.38. Все то же. Пошли с зеркалом и альбомом. Рисовала «Лесную сказку». Я пегая, как леопард. После обеда на чердаке дуэт, мечтательный. Соскочила с чердака и принялась мазать. В полчаса сделала из «Лесной сказки» девушку с зонтиком в леопардовых пятнах. Ну, теперь мне глаза не мозолит, но «Лесной сказки» нет. К. пишет. Пока он одну выдрючивает, я 7 акварелей намахала, из них одна или две — ничего, остальные выбросила. Современную живопись у нас можно определить так — «Омховская живопись». Сезанн + Репин.

17.8.38. На небе облака и ночи теплые. К. зажадничал. Я пела, огорчилась, и К. был гадкий и ругал меня за плохие акварели и страдал от «мировой скорби». Я вечером привязывалась, но он говорит только загадочные слова: «Вы очень близоруки». Так и не объяснил. Идет акварельная мазня.

18.8.38. К. подобрел. А когда покурил вечером (5 папиросок), то стал совсем хороший. После обеда пел очень чудно, но сердито. Вообще от лазания на чердак и пения среди белого дня в окружении дачного садика очень литературно и похоже на картину Фрагонара. Мне очень нравится. По дороге на купанье гонялись за «почтовым рожком», но тщетно. Пейзажи красивые. Увлекаюсь акварелью, но выходит плохо.

19.8.38. Был антициклон. Пошли за «почтовым рожком», но его уже не было. Уехали в Москву после обеда. Вечером у меня не задалось глажение брюк, и я начала ворчать и ругать К., что мне слишком много приходится заниматься хозяйством. Я вспомнила прежнее житье, когда Камов делил со мной эти занятия. Он обиделся, и долго мне пришлось умолять его любить меня снова. Но когда он умолился, чудно запели, часа в 3 ночи. Я тянула длинную ноту, К. задумчиво и нежно пел. Залюбили друг друга, а то последние дни жили что-то неважно, К. все задумывался.

20.8.38. Я относила иллюстрации в гравюрный кабинет на выставку. Музейные тетки в обращении к художникам гораздо лучше издательских людей. Очень внимательно и искренне всем интересуются. Смотрела «Старых мастеров». Разглядывала, как в XVIII веке писали веко. Глаз, чаще серый, плавает в светлом окружении, блик ставят не все. Кружева некоторые пишут удивительно свободно, матиссовским приемом. Серой краской в протир — основа, потом тельные эскизные наметки узора и окончание — тонкой кисточкой, белилами, верхний узор. На шаг отойдешь, уже серебро, богатства и блеска больше, чем при тщательной аккуратной разделке. Очень понравилась небольшая картинка Ватто. «Театральная группа на пейзаже». По цвету это уже ближе к Ренуару. Почему он, Ренуар, любил Клода Лорена? У Пуссена очень откровенно красное и синее — вроде новой живописи. Будет. Писать можно долго, а читать будет скучно, рассказала все К. и ладно. Ели цыплят, очень вкусно. Потом поехали, в 9 часов уже темно. Прохладно. От этого шли очень быстро. К. меня очень любит, и мы чудно спали на чердаке. Поет при каждом удобном случае.

21.8.38. Свет мягкий. Опять лето. С зеркалом и альбомом пошли в лес. Я рисовала. К. читал Стендаля. На нашем купальном месте были розовые тетки, мы нагло прошли мимо, оказались хозяйские гости. Остановились как раз против пляжа на той стороне. Кусты, нас не видно, я рисовала с натуры. Очень большое удовольствие. После обеда отдыхали на чердаке, спасались от «тетки Сани». Опять пение, не знаю, когда уж и лучше. Каждый день чуднец. Я говорю комплименты К. и хвалю его. К. говорит комплименты моему телосложению. Я слушаю и таю. Писала много.

22.8.38. Пошли на этюды. К. хочет писать акварелью с натуры. Виды кругом хуже, чем ожидали, и забыли акварель. Смеялись и злились. Я опять рисовала пляжи. Выходит похоже на Дарана. После обеда пение, дуэт.

24.8.38. К. встал рано и поехал встречать семейство. Если бы не было так тяжко, городские пейзажи могли бы понравиться. Пестрая, белая толпа. Но не могу на все это глядеть, так надоела «хорошая погода». Иван приобрел расческу и мог теперь обновить белые брюки, которые ему сшила бабушка.

25.8.38. То же томление духа и домашние дела. На базаре 70 коп. редька и 30 коп. небольшая морковка!!! В огородах все посохло. Вчера я купила коробку для бабочек, внутри выкрасила ультрамарином. Долго любовалась. Потом пришел К. и тоже обмирал.

30.8.38. К. на меня злится якобы потому, что я не разрешила ему рисовать «Вия» и вообще неделикатно вмешиваюсь в его творческие дела, по-моему — просто от жары, которая стоит давно, высушила до пыли всю землю и надоела. Мы ссорились, и я плакала горько. Пожар в нашей деревне, все побежали. Сгорело три сарая, в четверть часа. Наехали пожарные, дальше не пошло.

4.9.38. Из-за кустов на речке вышел лось. Вечером мы сидели и писали. Я сначала не поверила своим глазам, до чего это было невероятно. Большой лось идет крупным машистым шагом. Мы рты разинули и позвали ребят: «Смотрите, лось! — Лось! Лось!» У деревни толпа смотрит, мальчишки орут. Он отбежал и тихими шагами пошел к лесу. Такой красивый зверь. Только бы не вздумали из деревни его ловить и стрелять. Лось ушел. Лось пришел из леса, наверное, потому, что там есть нечего, а в нашем оазисе, может, на всю округу, только и растет трава зеленая.

5.9.38. Уныние. Коротали дни «на этюдах» — утром и вечером. Уныние… и кажется, что К. меня уже разлюбил. Все огрызается.

7.9.38. То же самое. «На этюды» взяли с собой Кота, он нес мой пузырек с водой и сачок. Раболепствовал. Ловил бабочек в своей смешной шляпе. К. нарисовал меня и такой гадкой, как тетя Соня. Я запротестовала и обиделась, от жары оба мы «курицы, как индюшки». Это вызвало какое-то объяснение и разбило мои гадкие мысли, что К. меня разлюбил, и мне надо обособляться и вообще переделывать свою жизнь, что было бы ужасно. Я загорела от вазелина ровно и опять стала красивая.

10.9.38. Полдня занимались наведением чистоты и красоты. Пока что все в Москве нравится, даже погода, здесь не чувствуется засуха, не видно этих мертвых желтых полей. Я потеряла темп жизни. К. пришел только в 11 часов, и спать легли поздно.

12.9.38. Опять поссорились с К. Весь день у меня глаза на мокром месте. Ездили в Кусково. Чудный музей. Холодно и дождь. Но все эти прелести не замечаются. Я хочу только одного, не вспоминать и перебить настроение. К. напился водки и дико ругал меня, попрекал отсутствием самолюбия. Чувствую, что должна обидеться, но не чем обидеться… Я не могу, например, плюнуть на все и уйти хотя бы в другую комнату, еще что я не знаю, что в этом случае делается. И проглатываю оскорбление за оскорблением и чувствую, что если только удастся уснуть, и у меня не будут сверлить голову всякие гвозди, по-прежнему все будет хорошо. Запишу хоть его слова, чтобы не забывать, может, от этого легче будет голове: «Осипов тебе говорил, ну опять заговорила валаамова ослица, он тебя держал в узде, так что ты и пикнуть не смела. Я могу тебя на каждом шагу в калошу сажать, так что ты будешь сидеть в яме. Знаешь, кто такой Мазаччо, Караваджо… Покушала незрелые дыньки, теперь хотите — кушайте, кушайте. Я вот драму переживаю, так ничего не ем, а у вас аппетит хороший. Кто вы такая, вхутемасовка. А я вас уважал, поставил на небывалую высоту», — и т. д.

Неужели я к 50 годам буду такая же и не наберусь ума, чтобы не укорять кого-нибудь, кто тогда будет мне близок? Как тяжело любить К., я и не ожидала. К., напившись водки и туалетной воды, залег спать с 9 часов. Утром оказалось, что я до смерти обиделась.

13.9.38. К. ничего не помнит и винится, еле дышит. Я реву. Собралась в Третьяковку перебить настроение. К вечеру помирились.

19.10.38. Второй день настоящая осень. На небе рвань бегущих облаков. Я писала из окна акварель. Снег и солнце. Весь прошедший месяц чудная разноцветная осень. Несколько раз ездили в Останкино. Один раз даже циклопчиком. Под бересклетами красоты такой давно не видала. Много каторжной работы у Петьки, а «денег мало».

10.11.38. Октябрьский праздник на сухих тротуарах и солнце. Увлекаюсь акварелью. К. ревнует и велит писать маслом.

25.11.38. Тепло. Солнце. Зима никак не приходит. Сегодня было достаточно светло, и я писала цветы и Вольтера. Халтурные дела.

12.12.38. Я невероятно люблю К. 200–300 лет человеческой жизни на Земле. Из разговора Цявлавского с каким-то профессором. Космические волны.

13.12.38. К. подарил мне железный блокнотик за 2 р. 30 коп. Он запирается карандашом.

1939 год

17.1.39. Дождь. Я очень красивая.

20.1.39. Ни кусочка снега даже на бульварах. Солнце и тепло, похоже на зиму в Сочи. Тоска по снегу. По пыльным улицам гулять не хочется, и смотреть не на что, пейзажа нет. Но К. все же написал один. Реально — роскошный. По памяти и впечатлению. Садовая в гору с автобусами и автомобилями. Я давно ничего не пишу, скучная и некрасивая последние дни. Сгрудились гости и надоели ужасно, даже спать не могу.

1.2.39. В темноте пение. Мне виделась живопись, розовая форма с темными рваными краями, подсеченная черной, кругом по серому черные и белые мазки. Форма лезет справа. К. же видел гогеновское зеленое с английской красной.

16.2.39. Завесила внутреннюю дверь-проем белой занавеской. Я ее вчера расписала цветами. Мир преобразился, все предметы затмили своей «маленькой жизнью». Можно писать, как К. умывается, как я встаю. Голубой тазик, белую чашку.

1.4.39. На небе холодное волшебство. Портрет купца «Рябушкина». Даран на выставке сказал, правда не по этому поводу: «Глупость и уменье». (Сегодня же были на выставке Фалька. Красивые облупленные рамы.) Опять смотрела иконопись, никакой «одухотворенности» не вижу. Очень прекрасно, декоративно.

9.4.39. Снег хлопьями. Сочинение К.:

Упала белая рубаха

И со спины обнажена.

Пред жадным взором Голлербаха

Стоит она.

Непосланное посвящение к посланной акварели.

28.4.39. Жарища. Второй день небо без облаков. Бумажное, голубое. Никак не покончим с халтурой. По выходным пишем натурщицу.

6.6.39. Идут дожди, а душе все мало. Подох воробьиный птенец. Несчастье. К. получил медаль.

12.6.39. Уехали на дачу и скучали (Ивановское).

16.7.39. К. героически поехал в Москву распутывать дедовы «глупости», но дошел только до автобуса. Я же без К. не могу даже чай пить. И была очень рада, когда, поднимаясь с купанья, вижу открытые в доме окна, — значит, К. дома. Началась жарища и засуха.

20.7.39. Надоело это голубое небо и пр. У тети Саши, нашей хозяйки, два кота. Корсик — обыкновенный шкодливый трус и пискун. Барсик — старый, хитрый. «Кот Мур», он дерет Корсика, когда тети Саши дома нет. Я из окошка блядским голосом приговариваю: «Барсик, Барсик!» Он беззвучно растягивает рот и начинает кататься по траве вверх лапами.

«Погодка достойна внимания

Несу тушь-перо уж в кармане я» — соч. К.

В последних классах гимназии я ходила на носках, чтобы иметь легкую походку.

1.9.39. Читала, как согрешил Л. Толстой в первый раз, и расспросила К. о его героическом первом разе. Кухарка у матери, недурная блондиночка маленького росту. За то, что был воспреемником на крестинах Леньки. Мать во избежание собутыльников, кумовьев, чужих стала брать из своих заглазно! К. получил 50 коп. За эту мзду она согласилась его «поучить». Февраль месяц… В сарае. Но ног она не раздвинула и, смеясь, сказала, когда он несколько раз попробовал: «Ну, вот и все». Потом уже летом товарищи научили, затащил ее к себе в сарайчик, где спал по жаркому времени, рано утром, когда она полусонная выгоняла корову… и сумел. Она ушла. К. заснул, никакого раскаяния не чувствуя, бабенка была красивая.

Так как сахару нет, чай пить невкусно. И вот в болото лебедевской инертности К. тащит от Охапкина целую раму меду. Ура этому Козлику!

16.9.39. Живем плохо. Лето надоело, нестерпимо стало, особенно последние дни. После холодного суховея дороги как пуховые подушки, от каждой приехавшей телеги тучи пыли, автомобиль — бедствие.

1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8.9.39. Обожаю К., а он меня.

13.9.39. Нет машины, чтобы перевести Лебедевых. Я, чтобы успокоиться, стала писать «портрет на бабушкиных обоях». К. листал журналы. К вечеру явился Дед с мальчиком и мужик, притащивший машинку за 30 рублей. Они ехали 7 часов. Голодные. Набросились на огурцы и прочее. Потом на газеты. Кот тоже интересуется политикой. Еще позднее приехали бабушка с Катериной. На Катерину навьючена была масса вещей, да еще бабка, а Дед налегке с мальчиком.

30.09.39. Холод. Окно не вставлено. Пойдем гулять.

6.10.39. Заболел язык.

1940 год

29.2.40. Умер дедушка.

30.3.40. Иван говорит про Мишку: «У него большие способности к математике, он x и у знает. Мишке 6 лет. Он в постели, болен. Начинает ерошить волосы и говорит: „Величайшая скрытая мысль в таком широком мозгу. — Потом, измерив его пальцами: — Лоб, достигающийся в детстве 8 сантиметров“».

6.4.40. Зарывали урну. Яркий день и невероятное таяние. Когда хоронили, сжигали, в крематории Кот надрывался кашлем — коклюш. Земля в могиле мягкая, хоть и под снегом. Как я рыдала, видя первую смерть. Умер он все же без меня, я побежала в аптеку за кислородной подушкой. После похорон ходила в баню, приняв бромбутал, чтобы снять ужас.

3.5.40. Теплый день. Прогулка в Останкине. Надутые почки, зеленоватые осиновые стволы с мохнатым верхом. В 2 часа выросла и зазеленела трава на горке около дворца. Опять надписи на лавочке. К Абраму прибавилось еще трогательное описание, как он лишил невинности. Написано карандашом. Опять фиолетовое небо с облаками. Тишина. Очень люблю К.

7.5.40. Мы с К. голодали и ездили в Останкино. Жалкая картина засухи. Весной там немного полегче, в Москве же даже трава не растет. Все вытоптано и унылое прошлогоднее лето продолжается. Для К. нет пейзажей. Я дошла до удач в своих ню. Зима была холодная и снежная. Весна началась хорошо. Мы радовались, сейчас же тяжело вздыхаем.

21.5.40. Дождя все нет. Такой плохой весны еще ни разу в моей жизни не было. Трава еле растет. Вчера, 20-го, были у Велички. Доктор коллекционер. Все заставлено и завешено «хламом». Старый Щепкинский дом, с коридором. Скрюченные старушонки чистят картошку. На книгах киска. Милетич виновник этого визита. Это 26-й доктор моего несчастного языка. Я в тюбетейке. После этого визита К. бросил хамское обращение со мной, только сейчас заметил, что я хвораю, не нарочно. Может, конечно, это «стигмы».

16.5.40. Голлербах купил у меня картинки.

30.5.40. Воображаемая смерть от языка и визит к профессору Лукомскому. Унизительный, но счастливый конец. Пивные дрожжи.

14.6.40. Посвящается худ. Ан. Суворову:

Люди — блюди,

Блюди — люди.

Настоящи люди бляди,

А которые не бляди

Завсегда нагадить ради.

К. стихи во время прогулки по Селезневке. Взят Париж.

16.6.40. К. с родственниками. Поссорились. Когда я перестала сердиться, уже ночью, начал меня казнить К. молчанием и полнейшим презрением.

19.6.40. Помирились совсем. После капели — пели. Все это дает возможность не совсем падать духом. Погода жаркая. Дома сидеть тоска, но К. некогда гулять, и это его раздражает. И опять мы дуемся друг на друга, и у меня болит голова. Одна же я отвыкла гулять, а других друзей кроме К. нет. Безобразно ссоримся из-за всякого пустяка. Еще два летних месяца в Москве, как много еще мучения. Июнь, к счастью, был прохладный.

8.7.40. Сижу завязанная с закрытыми окнами и ропщу на жизнь. Хворать в жару стыдно. Лето чудное, дожди и жара в меру. Я ни разу не была в «чистом поле». Дел особых нет, одолела неврастеничность. Пытались устроиться в дом отдыха на Истре, по совету Габричевского, но потерпели фиаско. «На завтрак даже какао дают», — говорила уборщица.

14.8.40. Были в Третьяковке. Масса удовольствий от некоторых ранних передвижников, не говорю уже об иконах — недосягаемых по цвету и мастерству.

10.11.40. Тру краски. Индиго, нейтральтин, мадерлак!!!

10.12.40. К. кончает «Маскарад».

19.12.40. Именинник К. и юбилей. Конфузный уход. Начало ссоры.

21.12.40. Просмотр Дарана. У меня дикий грипп. Приходил Величко. К. ухаживает и очень добр, а я злюсь.

30.12.40. К. доброта резко обрывается от ничтожного случая… К. напивается. Пол-литра без закуски, просто из чашки. Я в полнейшем ужасе.

31.12.40. Болят глаза от слез, нос от соплей, голова от бессонной ночи. Плохая встреча Нового года. У меня забралась в душу одна скучная мысль, но об этом не запишу (от страха).

1941 год

18.1.41. Юбилей Ашукина. До двух я делала офорты, до 4-х бродила, потом дремала, в 5 начала сходить с ума. Полшестого. Звонила Аш. Только что отбыл. Довольно.

28.5.41. Полил дождь, холод, дрогли в хате. Потом бегом гуляли по ветру по полупросохшим тропам. Поехали вечером в Москву. Пейзаж все равно очень красив, но зябко. На ст. Манихино скворцы кормили птенцов. Мальчишка не давал селезням драться из-за утки. Ехали с озябшими ногами, и опять нескучно было глядеть из окна. В Трикотажной по левую сторону очень счастливая комбинация домов, фабрик и холмов. Из желто-розовой глины с зеленой травой. Цвета такие: сурик, креплак с белилами и темный контур. Желто-зеленый забор и бело-розовый маленький домик на синем тучном небе.

17.6.41. Помолодели и похорошели оба. Н. В. загорел. Язык почти прошел.

22.6.41. Война.

23.6.41. Ночная учебная тревога в 3 часа.

24.6.41. Холодно. Недописанная картинка. Халтурно. К. сердитый.

25.6.41. Визит в издательство. К. трудится над афишей.

29.6.41. Снесли старика на почту. Остались без радио.

12.7.41. Волнения с отъездом. Погода совершенно беспощадная. Страдали очень от жары. Вечером вырвались в Останкино и попали во влажный цветущий рай. Сойдя с трамвая, пошли мимо церкви. Пахнет цветами, редькой и еще не весть чем травным. Так все буйно растет у ворот, по канавам и улицам. Ромашки в овраге, клевер и пр. луговые цветы. Роса. Удовольствие ни с чем не сравнимое, так роскошно еще не росла трава в Останкине. Из лесу несут редкие гуляки снопы цветов.

17.7.41. Катерина с бабушкой вернулись из Загорска. Карточки. Вечером окончательно уехали.

18, 19, 20, 21.7.41. Беготня по редакциям. Плакат. Жара.

22.7.41. Ночью налет. Сидели 6 часов в подвале. Не спали.

24.7.41. Опять Н. В. на крыше. Я спала на грязной доске. Управдом запер двери. Спать стало страшно. 4 часа утра. Ясно. Пахнет гарью. Не спали. Отставшая бомба. Я подняла всех, и мы стали собираться в Загорск, в 7 часов уехали. К. похудел невероятно, я стала похожа на Елену. Уехали сносно, только отмотали руки тюками. Загорск полон травы, зеленый домик с пустыми комнатами, одна старуха. И блаженство раздевшись спать, ни мух, ни клопов. И спи хоть до 5 часов.

26.7.41. Никуда не надо ехать. Устраивались в чулане. Ходили на базар. К вечеру нарвали букет за городом. Спали в чулане, несмотря на тревогу, выспались отлично. В чулане у нас очень хорошо, похоже на дачу, спокойно и одиноко, только сортирная вонь. Какое-то давно не испытанное счастье, если бы не Катерина с бабушкой, с которыми теперь вместе живем, а привычки нет.

29.7.41. Уехали в Москву. В 4 часа утра встали. Ночью была сильная тревога, наш дом и улица целы!! Визиты в издательство и в баню, и скорее обратно с тюками. Эмоций мало. В квартире полудохлые кошки жмутся к людям. Мусор и пыль. Приезжаешь в Загорск, цветут липы, густая провинция от старинных церквей Лавры и от фокусных фасадов домов. Так все красиво. Приедешь, и усталость проходит.

30.7.41. Сидели, работали, а утром были на базаре, ели землянику в подворотне и еще раз дома с молоком за обедом. Пейзажами не успеваем налюбоваться. С наслаждением ходим по кривым улицам. Я впервые живу в провинциальном городке. Спим в чулане. После обеда пошли с визитом к худ. Соколову — «Водочка — это банька для души». Очень просторно живет, и завидно много вятских кукол, таких у меня нет. Ну и пр. кустарный хлам в русском стиле. Хозяева не интеллигентные. Тетка жох, а дед ипохондрик. На мольберте бой танков по газетной вырезке, которая тут же в бумагах припрятана. «Это он от души, не по заказу!»

2.8.41. Суббота. Я была в местной бане, а К. стоял за хлебом. Осенний день. Липы одуряют медовым духом. В этом году все очень поздно. Хозяйка ночью дежурила на предмет поимки диверсантов.

14.8.41. Оставили Смоленск.

19.8.41. В Москве. Темные коридоры с вонючими ведрами и загаженным кошками песком. Брошенные квартиры. Кошка Машка на трех ногах со своим котенком трогательно льнет к людям. Начался дождь и холод. В чулане течет.

29.8.41. В Москве холод, дождь. Муки получения денег. В домоуправлении за карточками. В издательствах. Ездили в демисезоне по-осеннему. С теплом, кажется, уходит и хорошее настроение.

30.8.41. Истерика с Катериной. Отрезана от Мишки. К. болен животом и тоже злой и капризный. Это непрочное благополучие, поддерживаемое оптимизмом общежития, моментально слетает. Но все же спим хорошо, может, оттого, что творчеством не занимаешься и нервные силы в тебе, К. тут и все в руке.

31.8.41. Погожий день. Сушу постельные принадлежности. Прогулка в лес. К. бегал прудом, в коем я и искупалась. Если бы не больные ноги, которые очень устают в гадкой обуви, прогулка была бы прелестна. Набрали грибов. Особенно приятно — шампиньоны. Пошли прогуляться на выгон и принесли целую фуражку белых катышков. Загорск прелестен и может быть темой для всей дальнейшей жизни (если она будет).

3.9.41. В Москве. Кошка Машка трогательно ходит в паре с пятнистым сынком и поучительно грызет его. Мы наслаждаемся, подкармливая их валерьянкой. Они забавно дерутся и играют.

21.9.41. Я получила у Овечкина народные картинки домой. Завтра буду делать копии. Читаю Библию.

15.10.41. Издательство. Пустота, бегство. Все едут.

17.10.41. Холодно. Я сижу в валенках. Очереди. Машины. Люди, тюки. На мосту закутанная упитанная девочка и ответственные родители, все с чемоданами. Широкий носатый человек и слезы, по щекам. Старушка на узлах. Еврей с красной грудью еле толкает. Две еврейки с кастрюлями сзади. Люди с рюкзаками, у некоторых лыжи. Пушки на углу.

18.10.41. Банк. Удача. Сберкасса — неудача. Достали ½ кило икры. Катерина целый день стояла за хлебом. К. дали деньги в «Молодой гвардии». Эфрос вешался, но спасен.

19.10.41. Ходила в баню. Снег. Слякоть. Стояла в очереди за ветчиной и черной икрой. Муж, жена и ребенок — тащат тележку с вещами. Повесился муж Сары Шор.

1.11.41. Закрылись комиссионные магазины, голодно. Баррикады.

1942 год

20.1.42. За эти два месяца ничего хорошего не было, никакой мало-мальски творческой крохотки. Живем как пауки в банке. Радость освобождения в начале января прошла как-то незаметно, потонула в мелочах. Работа изо дня в день, в этом какое-то спасение. 15-го сбавили норму хлеба на 500 грамм, стало не хватать. Картошка на базаре 20 руб. Мороз до —30°. Только одна оттепель. Табак — 50 руб., 45 руб. — пачка. Злость носится в воздухе. Голодные кошки. Белый котенок орет по ночам и не дает спать. Когда не очень холодно, выкидывают его на парадное. Дверь парадную внизу по воле Филиповского забили. Пожарный кран заперли навечно. Управдомша его боится. Уже дворник не идет к нему за ключом. Злоключения К. по этому поводу кончились нашей же ссорой, бессонной ночью, но ключа все же не добыли. Около месяца бомбежек нет, нет и тревог.

21.1.42. Купила курицу за 160 руб. и молока по 15 руб. за кр. Ужасный мороз. Дрова кончаются. Пение.

24.1.42. Опять ели часть курицы. Вкусно. Мороз. Картошка 20 руб.

1.2.42. Альбом Кутузова. Нашли хорошую пищу — суррогатный кофе с молоком и наслаждаемся. Твердой еды нет, на базаре картошки и моркови не могу купить, из-за драчки. В баню не попала из-за хвоста в три обхвата.

4.2.42. Была часов в 12 на нашем рынке и попыталась проникнуть в тайну баб, которые стоят с лицами сфинксов и молчат. А некоторые с нескрываемым удовольствием издеваются над очередями голодных москвичей, которые их прямо ловят. «Но тайну не узнал я», и картошки, за которой охочусь, я не достала. Были в МОСХе (пешком) за табаком, нарвались на доклад.

5.2.42. В бане очередь. Заказала ключ. Заходила к Зинаиде за бельем. Пахнет весной. Мечтаем съесть кошку (предложение Ларионихи).

6.2.42. Сегодня опять холодно. Начали по ночам стрелять. Собрались с К. на Арбатский рынок, но встречный ветер не дал дойти даже до Красных ворот, повернули обратно, посчастливилось получить мясной паек. И еще удача, я получила 3 литра керосину без очереди. Была в офортной студии, но там холодно и работать нельзя. Все старые лица, только похудевшие, и женщины приобрели мужскую жесткость в чертах, как это говорится «стали характерными». Но мое лицо, как мне кажется, все еще сохраняет мягкость беззаботности, о чем, конечно, приходится очень стараться. Заходила к сапожнику деду. У него молодая жена, а сам он из афонских монахов-иконописцев. Очень странная пара, дед верующий. Вечером ели мясной суп, густой от муки, с огурцами — вкусно, но мало. В постели читаю Поля Морана «Ночи», очень интересно — про любовь и пр. По контрасту так остро, и западное остроумие и французские парадоксы. Бальзак с Уайльдом.

12.2.42. 3 дня, как потеплело. Москва белая. Можно ходить пешком очень долго. Дошла до музея Изящ. Иск. Лекция о Брейгеле, пустые стены, времянка, отовсюду каплет. Три прекрасных репродукции. Потом пошла посмотреть дом Дарана. Там гуляет ветер. Вчера были у Доси — старички в ермолках. Вино, кофе, со своим хлебом. Возвращались, темно — очень довольные.

13.2.42. К. ходил на базар, но, конечно, не достал даже редьки. Едим болтушку с мукой. Много разговоров с Л. об убиении кошек. Их пока очень много на помойке. Купили туши 2 коробки, с разговорами. Получили деньги в Гослите.

16.2.42. День удач. На базаре достали 1,5 кило редьки по 25 руб., под ругань всей очереди, которой казалось, что я беру очень много, почти все. А главное, целый пуд мороженой картошки, которую мы и варили вечером. Но это еще не все продовольственные удачи. Вечером достали овсяной крупы и изюма 800 грамм, по карточкам, и еще 400 грамм постного масла. Стояла 1,5 часа в очереди. Едим редьку с морковью в тертом виде по совету П. Д. Этингера с постным маслом — очень вкусно. Весна, солнце уже греет, ясно. Вечером очень красивое звездное небо в обрамлении наших высоких домов (темных) во дворе. Орион, Плеяды.

18.2.42. Весна. Издательство. Вечер у Доси, но старичков мало и без них скучно.

19.2.42. Солнце греет. Тепло. Барто — монотипии. К. очень худой.

21.2.42. От нечего делать институт косметики, выведение жилок на щеке электричеством. Массаж. Маска. Студия. У К. болит живот, и он злой.

22.2.42. Воскресенье. Весна. Привозка дров. В горком сдавать стандартные справки. Табак. Таскание дров, все болит. К. злорадствует, зачем я отдала кубометр Матвеевым. Я прокисла. Вечером гость. Угощали остатками селедки, жареной картошкой и портвейном, конфетами, кофе с молоком, с сахаром. Все последнее или предпоследнее. Я выпила и очень развеселилась. Мне теперь нравится пить вино.

25.2.42. Получила деньги в «Искусстве», довольна.

26.2.42. Свежевали кошку, жирную (от Л.). Наша Машка не ест и беспокоится, как это мы ее есть будем. Днем музей. Гойя, и Даранова квартира.

27.2.42. Болит брюхо, я мало двигаюсь. Ели кошку. Сначала я выплюнула, потом все же проглотила. Ощущение преступности и озорства.

28.2.42. Ели кошку с Володей. Весело. Ему понравилось: «Я и в мирное время их буду есть». Болею. Был Паша. Светящаяся весна. Халтура.

4.3.42. Ели кошачьи котлеты. Очень вкусно, очаровательно приготовленные, с луком, без почек, они хорошо и вкусно пахнут. Бабушка ела с удовольствием, не зная. (Приносила Л. из института, подопытных.)

7.3.42. Суббота. Была у профессора. Еле ходила и чудо, когда он сказал, что все в порядке, и это от худосочия, болезни никакой нет, перемещение центра тяжести. Я весело пошла домой. К. меня презирает.

8.3.42. 250 грамм пайкового масла, суп из картофеля. Мечты о кошке. Весна и дивный воздух. Я наслаждаюсь хождением.

9.3.42. Голодаем. Одолевает тоска. Очень много халтуры. Устали и надоело. Мы работаем как лошади. Ругаемся и миримся. Характеры у обоих неважные.

18, 19, 20.3.42. Света нет. Сегодня К. принес из помоечного ведра из кухни 5 селедочных головок, щедро выброшенных кем-то на растерзание кошкам. Мы из них варили суп. Мороз и свежесть. Погода для сытых. К. ходил в В.К. по повестке. Пайка не выдают. Пекла из картофельной шелухи котлеты. Еще забыла записать. Купила 7 кило картошки по 37 руб. Едим картофельный суп. Одно наслаждение. Мечтаем о времянке и кошке. Занялась офортом и рисунком. Весна. Чудные дни — холодные, но с солнцем. Военные дела у К.

23.3.42. Оплеуха в Москве. Мне не дали рабочую карточку, потому что я кандидат. Я шла и плакала от обиды, от снисходительного и холодного сочувствия Киры Николаевны. Но потом довольно скоро утешилась. К. после волнений и хождений в больницу, мается брюхом. Мрачен и зол. У меня, несмотря на массу неприятностей и дел, настроение деловое и хорошее. К. худеет и тает на глазах.

30.3.42. Ходили вечером слушать 7 симфонию Шостаковича в Колонный зал. Я оделась очень тепло, в валенки, и взяла теплый платок на случай холода. Но зал был прекрасно натоплен, дамы причесаны, как королевы, еще достаточно жирные и красивые с голыми руками, в тонких чулках. Так что мое тепло меня только стесняло. Симфония мне не очень понравилась. Но военный марш первой части, написанный с блеском и талантом, заставил себя слушать, хотя совсем уже был не по душе. Даже страшно было слушать, вроде магического заклинания, где окончанием должно было быть нечто реальное, вроде бомбы. И верно, тревогу объявили. Только позднее. Героический дирижер все же закончил симфонию, но я больше уже не слушала, гораздо более интересно было смотреть на лица. Мои глаза чаще всего упирались в большой дамский профиль с блестящими серьгами. Серьга и глаз одинаково выражали ужас, и на это было смешно смотреть, у дамы двойной подбородок и декольте из-под горжетки. А больше тупых и спокойных лиц. Потом нас всех загнали в метро, где было очень тесно и душно. Чувство запертости — невыносимое. Тянулась тревога 3 часа.

31.3.42. МОСХ. Унижение перед членами бюро, которые должны утвердить мое членство. Бочков, Пиков. Потом, получив карточку в горкоме, мне пришло в голову зайти в Оргкомитет и кому-нибудь пожаловаться на МОСХ. Встретила Ильина, он меня представил Меркулову (председателю). Мои хлопоты кончились. Кандидатам тоже дают рабочую карточку. Поехали с Ильиным в Мосховской машине (взяли нас на пустые сиденья) обратно в МОСХ. Карточки сегодня не получила, потому что там было необычайное столпотворение. В надежде на какие-то блага сытно пообедали и поужинали.

1.4.42. Я поехала в МОСХ получать карточки, что мне удалось без труда.

2.4.42. К. болеет и сердится на меня поминутно, посылает к черту и ругается. Вид у него ужасный. Он погибает с голода и спасти его нечем, не знаю, что делать. Привыкая во всех делах с ним советоваться и его считать за главного, в нерешительности, не знаю, что предпринять. Очень страдаю, хочется тишины и внимания, а где их взять? Ела кошачьи котлеты на касторовом масле, они были изжарены в печке и не вызывали слишком большого отвращения.

3.4.42. К. вскочил в 8 часов. Ему пришла в голову навязчивая идея, что его воля страдает от долгого спанья. Надо вставать рано, чтобы делать все дела… а мне наоборот. Я с плохой головой пошла в студию, за хлебом, за мясом, которого взяла 400 грамм. Стояла 1,5 часа. Пришла в 7 часов домой. К. еще нет, куда девался, больной? Но он не пропал. Часов в 8 явился с Кузнецкого с папкой вырезок. Деятельность его сегодня одолела, и он наслаждался приливом энергии. Вечером Володя пришел ночевать, поссорившись с женой. Спал в холодной каморке за дровами. Сейчас куда ни посмотри, все ссорятся с женами. Мы не лучше других. У меня совсем нет кротости и терпения. Договорились даже до развода. К. не кричит, а говорит холодным и упрямым голосом всякие ужасы, что я его морю голодом от жадности, из-за меня он неудачный художник, его трудоспособность понижена, и он не сделал того, что мог бы сделать при другой ситуации, и вообще женщина ему больше не нужна. Мне печально и досадно смотреть, как гибнет такая сильная и красивая душа от голода, меня не любит, не замечает, и вообще всякие чувства для него ненужная роскошь. Не знаю, что и делать. Заснули в 4 часа.

10.4.42. Встали в 10 часов. Я опять не выспалась, болит голова. Сегодня Страстная суббота, по радио передали от коменданта города Москвы: «По ходатайству верующих разрешается ходить по городу всю ночь». Но мы так устали к ночи, что никуда не пошли. Сегодня день перелома в нашем голодании. Получили обеды на Масловке и были сыты за много, много дней. По 250 грамм хлеба и + 600 грамм по карточкам! Даже ссориться перестали, ехали домой веселые.

6, 7, 8, 9, 10, 11.4.42. Ежедневно езжу в столовую на Масловку за обедами. На моих глазах снег тает, лужи разливаются, потом спадают, появляется прошлогодняя трава. Наслаждаться мешает грипп, у меня — слабый, у К. — ужасный. Он похудел, нет аппетита. Вчера вызвали профессора Егорова слушать сердце. Лечиться К. не может, не хватает терпения, наверное, а может веры во все это нет. Изводит меня придирками, дурным настроением и выговорами. Я двадцать раз даю себе слово терпеть от больного, но не выдерживаю и возмущаюсь, что очень плохо кончается, а ссориться мне никак нельзя. Иногда просыпаюсь, трогаю К., жив ли? Он на глазах из здорового сильного мужчины превращается в старика. Глядеть на его похудевшее тело просто больно. Была мания раннего вставания. До сих пор держится мания гнать кошку и боже упаси дать ей кусочек хлеба (который, кстати сказать, у нас теперь водится). Кошка лапой доставала из-под шкапа что-то — оказалась старая хлебная корка. Она даже ела вареное кошачье мясо. Голод ужасно его изменил и унизил. Я часто плачу, вспоминая прежнюю нашу жизнь и прежнего К. У меня ослабела память, я стала зла и нетерпелива, похудела грудь, но лицо еще прежнее, настроение приличное, и я привыкла не бояться.

21.4.42. Сегодня К. здоровее и веселее, день прошел хорошо, с шутками. Я больше не сержусь, вижу, что обо мне думает и пр. «Ты отсыхай от меня, я болен, я буду стремиться залезать в берлогу одиночества, чтобы помирать». Дни стоят теплые. Шубы сняли. Я ем кота. Вышло 30 котлет. К. из-за брюха не ест. Я ими питаюсь, приношу бабушке, как будто из столовой. Угощала ими и Алешку, и Павла Давыдовича.

28.4.42. На улице холодно, щиплет глаза и болит переносица. Второй день стою в очередях за маслом и за курицей. Получила, но «психология» отравляет еду. С тех пор, как К. начал читать по этому вопросу книжки и все анализировать, житье настало неважное. Прибавить к этому чтение Чехова и Достоевского, то получается картина очень мрачная. Галльский дух куда-то совсем исчез. Конец русского человека всегда мрачен. Так говорит Леонтьев. Светлый ум покидает его (вместе с молодостью и здоровьем). Женщины все истеричны. Прелести их уже не интересны, то, что я сейчас стала красивая — не трогает, все становится стыдным.

29.4.42. Плачу по ночам. Может, это все оттого, что у нас было разное детство. Так болезненно реагировать на вопросы о еде. К вечеру К. вернулся с обедом. Мир в доме.

30.4.42. Жарила курицу. Ешь как должное, за месяц забыли уже про голод. Пение. Были гости, два старика. Трудно переносимые. Досин «патриотизм» раздражает.

1.5.42. Ходила к Ильину в ГосЛит., потом в «Искусство», потом за обедом. Был теплый свежий день. Масса нарядных девочек с бантиками и косичками. Парни носят брюки в сапоги, имитируя гольф. Америка в Москве! Дома очень хорошо. Я влюблена в К. Скорее бы он выздоравливал. Страшно думать о возможных бедах. Пение.

3.5.42. До 3-х делишки. Потом в Останкино, разбиваются почки. Свежо. К. очень устал, посерел и, прийдя домой, прокис, и что-то ему очень неладно. Я страдаю, не сплю. В Москве много лошадей с расцветкой коров и высоких солдат.

8.5.42. Мечты о природе, холод на улице. К. оживает. Поем!

9.5.42. Мир у нас в доме, просто прелесть. Дела однообразные скучные до неприличия. Сегодня днем были Б. И. и Барто. Пикировка. Я отъелась и стала красивая. Вечером плакат.

11.5.42. Мечты о даче. К. веселый. Хлопоты с выставкой. «Дмитрий Донской» возбуждает всеобщую симпатию, так что мне все говорят комплименты, даже «враги». Такая провинциальная, любительская атмосфера в Кооп художников, что смешно. Бесконечные дела, езда за обедами. Весна проходит мимо, а весна совершенно изумительная, теплая и влажная с красивым небом. Один день во время теплого дождя я шла с бидонами по Масловке. Там много деревьев. Пахло одуряюще тополем, цвели клены. Душа терзалась от того, что я в такой дивный день одна, иду по делу с вечным «некогда».

16.5.42. Ездили в Загорск. Встали в 7 часов. Опять небеса в дымке, в поезде злые люди: «Природой едете наслаждаться?» В руках справки от «Искусства», паспорта. Билет стоит в оба конца 9 руб. 50 коп. Городок в голубом свете просто купается. Голодные люди и звери. Лежим на земле, березки, домики. К. жить здесь не хочет. Я страдаю от невозможности унести все это с собой. Я снова стала женщиной.

17.5.42. Воскресенье. Стояла в очереди в закрепитель. Получила 1 кило песку и масла. Очень жарко. Всю неделю весна идет мимо. Глядим на нее как из окна поезда. Две муки были самыми страшными в моем воображении и в снах: 1. Я уезжаю не по своей воле, все дальше и дальше с каждой минутой от К. — Это самое ужасное, но его еще нет, а второе уже есть. — Я вижу чудные пейзажи, лица, картины и не могу их нарисовать. И этот ужас длится уже целый год. Я даже как-то привыкла — веселая, толстая, деятельная, но душа вогнута. Сидим и работаем: я — плакаты, К. — «Гамлета».

22.5.42. Наш роман с К. самый нежный.

23.5.42. Сделала плакат. Листья уже большие. Трава выросла, ярко-зеленая. Обеды берем на два дня. Возить тяжело и неудобно. Поем и утром и вечером. Очень приятно, жизнь наполнилась блаженством. К. не помер, потолстел, повеселел. Я тоже. И сама себе нравлюсь. К. тоже. Гуляем очень мало, работаем. Монстры и дураки в издательстве, а весна идет себе, идет, дивно хороша, дожди и не жарко.

4.6.42. Были в Детгизе. Англичане бомбили Кёльн.

6.6.42. Я купила фаянсовую вазу за 180 руб., синее с белым. Пришел Володя, и мы восхищались втроем. Он тоже хотел ее купить, но не успел. Матисс. Разговоры за кофейком об искусстве.

20.6.42. 4-й день я здорова. Я здоровью своему необычайно рада, потому что уже отчаялась поправиться. Мы с К. обошли все комис. магазины и приглядели пивную кружку за 250 руб., да не купили. Этой болезнью мы заразились от Володи. К. приглядел саксонский сервиз.

16.6.42. Был серый денек. Наскоро позавтракав, мы поехали в 11 часов в Сокольники, получать темы для альбома в Политехнический музей, оттуда в Детиздат, потом в горком уплатить членские взносы, потом купили сервиз за 233 руб. Зашли в другой комис. и встретили азартно глядящего на чайник Володю. Хвастались покупкой. Зашли в «Искусство», потом обедали, пили кофе и поехали в Останкино. Цветы, лес, комары, разговоры с Володей. Возвращение. Дивные тарелки. Но вечер испортился халтуркой, обещанной Алешке.

17.6.42. Днем я получила в закрепителе паек. Ели тухлые кильки на саксонских тарелках. Я показывала моделей и подарила одну Б. И. (Катьку). День был дивный. Красота. Я ходила в белом вязаном пальто.

18.6.42. Дождь. Я была в бане и вся провоняла лидолом, как будто была в больнице или в тюрьме. Днем чинила плакат с ужасным отвращением.

20.6.42. К нам вселились новые жильцы, выпихнув вещи Барановых в коридор. Если вдуматься и применить это к себе, то произошло ужасающее свинство, на которое все мы ноль внимания.

24.6.42. Гуляли в Останкино после дождя. Добродушный милиционер. Обратно ехали на 17 номере трамвая. На передней лавочке сели: парень в ватной куртке-стеганке, в бурке, с красным башлыком. Пот ручьями стекал из-под фуражки. Окна в трамвае закрыты, а тепло очень. Его очень крупная тетка за ним ухаживала и все же сняла с него бурку и держала ее на коленях. На остановке вошла девушка-амазонка с двумя орденами. Волосы коротко острижены, крашеные, желтые. В ушах длинные серьги. На руке массивные золотые часы, маникюр очень яркий и белые перчатки в руках. К ней подсела стриженая старуха в клеенчатом пальто и стала расспрашивать об орденах. Амазонка, оживленно жестикулируя, охотно рассказывала, только перчатки мелькали. Парень оборачивался и беспокоился, важность с него спала, и он тоже начал оживленный разговор со своей супругой — нарочно, чтобы быть не хуже девки. Когда мы доехали, слезла и девушка. Мои предположения, что это артистка, мгновенно рассеялись, когда увидала ее кривые ноги в носках и тапках. Красивая английская голова и тапки! Кто она? Вечером тревога.

28.6.42. Воскресенье. Дождь и холодно, опять в пальто. На дачу не поехали. После 3-х день разгулялся, но дальше комиссионных не гуляли. Разбирала живопись, повесила боннаровские пейзажи. Их всего только 5 и с десяток букетов. Вот и все богатство. Остальное — писанное нашими красками и очень грубо, или почернело, или совсем противно. Это те, где с отчаяния намазано густо плохими белилами, как паста. Застыли мерзостной такой соплей.

29.6.42. Расписывала поднос. К. уходил к Парфентьичу и опять пил. Его новая жена маленькая, на свадьбе была в сером платье с разводами. Вернулся К. ровно в 12 часов. Я очень беспокоилась, сердилась. К. всю ночь мне не давал спать, ворочался и стонал. Ушла спать на стульях.

30.6.42. Хорошее настроение за счет ослабления памяти. Роскошь чувств, сердиться, помнить обиды и пр. Как будто бы отрицательная ерунда прошлого, но сейчас кажется недосягаемым проявлением живой души, которая сдохла.

7.7.42. Была в Детиздате, насчет «Недоросля». Настроение ужасное.

8.7.42. Сижу дома в унынии, мнительность и тоска. Палили пушки в разведчика, но тревоги не было. На улице жара. Букеты красуются и еще не повяли. Делаю «Недоросля». Читаю лечебник, самые мрачные мысли.

12.7.42. Была в бане. Получила клубники кило. Сварила нечто вроде варенья. Вечером ходили с К. и Б. И. в ЦДКА. Танцулька. Девка с аккордеоном. Красавицы. Даже устала от созерцания. А вечер был красивый, чудесный.

13.7.42. Опять выставка. Наконец-то я видела на стене свои масляные картинки «Ирину в красном сарафане» и «Истринские сады». Это длилось меньше минуты, но было достаточно, чтобы оценить их оценкой настоящей, на фоне прочих, а не в своей комнате. Глядеть дольше было стыдно. Они живут отлично, а может, смогут висеть и где-нибудь в более хорошем месте. Для этого одного стоило помучиться. Я очень довольна.

16.7.42. Вечером П. Дав. Скучно. Ночью гроза, ливень, затопило Самотеку. К. поехал за табаком в горком.

21.7.42. Брала работы с выставки. Это прием в члены МОСХ. Ездила на Масловку. Вечером на танцульку с Б. И., после грозы. Смотреть на них очень интересно. Благоуханный Выползов переулок. К. достал разрешение на рисование в парке ЦДКА и очень сердит.

25.7.42. Пишу картину маслом. К. хворает. Вечером все же в ЦДКА.

28.7.42. Картина не вышла. Я рассердилась. С горя купила стеклянную с перламутровым блеском чашку за 60 руб. (цена картошки за 1 кг).

31.7.42. Плохое настроение. История с пропусками в зеленной, и этот пустяк меня совершенно расстроил. Холодно. Плохо сплю. Очереди за мукой. Умер Милетич трагично. За карточками в МОСХе.

2.8.42. Холодно. Сижу целый день дома, читаю. Лежу. Старею. К. меня дразнит. Торопливое пение. Пришел старик В. Ели сало, сладкую водку и шоколад.

13.9.42. Бессонница одолела. С утра выпила пол-литра и пьяная спала целый день.

26.9.42. К. читал «Клима Самгина». Я сержусь, мне очень эта книга не нравится. Он от нее мрачнеет.

27.9.42. Был обворожительный день по красоте неба белого и голубого. Мягкие пейзажи. Я ходила за обедом на Масловку. Лошади в парке. Дивно. И вечером еще гуляла на бульваре, все одна. К. мрачно сидит дома и делает рис. к «Девице кавалеристу», и его не вытащишь.

30.10.42. Дивный день. Ходила в «Искусство» сговариваться о лубке. Рисовала церкви. Сумасшедший Рыбченков. Неприятности из МОСХа и последующие хлопоты о выставке.

1943 год

30.1.43. Приехал Даран — тонкий.

11.2.43. Все хвораю, гулять не хожу, делаю «композиции». Хлопоты приходят к концу. У бабушки нечто вроде рака на губе. Весна света. Неинтересные гости. Одолел кашель. Обедаем в этом месяце в «доме крестьянина». Вчера Вогасов унес «Донского», вчера же были Гутнов с Сокольниковым.

29.10.43. Прошел почти год с тех пор, как я здесь ничего не писала. Жизнь как-то замерла. Если не было нужды, то забот было очень много. По-видимому, это меняет людей. Беспокойство К. о семействе, желудочные болезни. Наконец семейство приехало дней 10 тому назад. Дух растворяется в халтуре, чтобы росла материя. М. И. прислала мне обязательно рваный лифчик. Иван — телятина. Ссора сходит на тормозах. Нет здоровья, чтобы объясняться — «Нищие настроений не имеют» — формула К. Я — «дама с нервами». Но я не всегда могу соответствовать рамкам из книг и часто переступаю грани и не всегда следую положенным схемам. Я много терпимости, заботы и даже искреннего расположения вложила в его детей и встретила Ивана-солдата ласково. Изменилась наша жизнь после неудачной дачи в Абрамцеве. Сумасшествие по этому поводу. Слово «гулять» стало бомбой в нашем быту. Я гуляю одна. Придумала цель — рисовать церкви. Влюбилась в них, как в человека. Мечтаю, может быть, когда-нибудь суммировать все свои впечатления и сказать свое слово. Видовые мои вещи меня не удовлетворяют. И если творения Господа Бога я с помощью прошедшей в моей жизни французской школы часто корректировала и создавала свой мир, который, по-моему, был красивее божьего, то творения русского архитектурного гения я не переплюну. Каменные красавицы остаются непревзойденными.

Сегодня у меня грипп. Замазала окно. Выбелила его, чтобы было светлее в комнате. Впервые сегодня идет дождь. Осень стояла теплая, очаровательная, только бы гулять. Но это в прошлом. Не плачь, не сетуй! 3-й день холодно, шубы пока нет. К. на базаре продал хлеб за 100 руб. и купил баранины (250 руб. за кило). Я закончила уборку, жарила мясо, а К. все нет и нет. Бывало, голод или болезнь гнали домой, а сейчас не то. Проблему «мачехи» решать мне не хочется.

30.10.43. Первый снег. Я загадала, что жизнь кончится на последнем листочке этой книжки. Значит, пора. (Но она не кончилась.)

1944 год

3.7.44. С утра несколько прокисшие поехали в Абрамцево. Было жарко и парило. Пошел дождь. Под зонтом, а К. в калошах и дедовом макинтоше, пошли по дорожке, надоело пережидать. У меня сейчас же прошла голова. Было так нежно и так душисто. Луга цвели полукругом. В лесу рвали до самозабвения крупную-прекрупную землянику. Под дождем, спасаясь под елкой, пели романсы. По дороге на станцию букет ромашек, в поезде читала «Запечатленного ангела». День прошел на редкость хорошо. Вернулось счастье. Вечером ели землянику и пробовали свежее варенье.

1960-е годы

1959 год

20.05.59. Послушав импровизации Львова, мне тоже захотелось быть наблюдательней. В Самотечных банях по вечерам всегда очередь. В полчаса раз ласковый голос из «Мужского разряда» (такова вывеска) роняет лаконично: «Пяточек». Очередь оживляется, 5 счастливцев идут мыться. Из «Женского разряда» голос резкий и серьезный: «Пять билетов». Но женщин проходит гораздо больше: «Вон та, в зеленой кофте без очереди и без билета». — «Она со двора». — «Я тоже со двора, а не с улицы. Давайте жалобную книгу».

Из статьи о московских выставках в журнале «Аполлон», № 3, март 1913 года. Выставка иконы (к съезду художников): «Поэт Ришпен, гостивший в Москве, выразился, что русские иконописцы могли бы быть учителями Гогена. Действительно, когда видишь такие откровения живописного благочестия, такие шедевры цвета и композиции Смоленской Б. М. [начинаешь не только. — Ред.] по-иному относиться к русской иконописи в прошлом, но и верить в художестве в великое будущее русского народа».

«Выставку „Бубнового валета“ любопытно сопоставить с небольшой выставкой лубков, организованной в Училище живописи г.г. Цосилаевым, Ларионовым и др. Выставка эта чрезвычайно интересна по своей задаче — демонстрировать народное творчество разных стран, но, к сожалению, она довольно мизерна. Китайские народные картинки представлены сравнительно хорошо (особенно интересны театральные картинки). Хороша также коллекция турецко-татарских лубков. Но в японском отделе слишком мало школы Уки-ойе, а во французском — старинных Images d’epinal. В русском отделе интересны старообрядческие лубки (соб. Роговина) — но всего этого так мало! Хотелось бы, чтобы только что возникшее по инициативе Романова „Общество Друзей Румянцевского музея“ одной из первых своих задач поставило выставку коллекций Ровинского, счастливым обладателем которых является Румянцевский музей.

За последние годы у нас столько поминаний всуе „лубок“, „мифотворчество“, что подобного рода выставки настоятельно необходимы; даже Парижский осенний салон предложил место для демонстрации русского народного творчества. Возвращаясь к Московской выставке, упомяну лишь талантливые попытки „Современного лубка“ = работы Гончаровой (для изд. Альционы-Зимородок), предполагающие издавать дешевые листы и книжки для народа. Очень хорошо, что для г. Гон. понятие лубка не является синонимом грубости, как это часто бывает в наши дни, наоборот, она вкладывала в свои работы много чувства и знаний, почерпнутых из древних рукописей и икон».

5.06.1959. Импрессионисты писали с натуры свои шедевры — это было заменой писания картин в мастерской по этюдам, сделанным на природе. У нас «этюды» на природе и картины в мастерской одно и то же, различить трудно, что где написано. Завидное уменье!

Не гонись за конопатой,

А живи с своей рябой.

10.06.1959. В изданиях для детей, даже самых лучших, слишком много приносится в жертву любимой «теории наименьшего усилия».

«Иллюстрации должны быть простые» — лозунг Детгиза.

1960 год

8.2.60.

Ансамбль ласки и пляски.

Министерство культуры и отдыха.

Предварительно позвонив, приходит из Дома дружбы женщина в длинных черных перчатках. Персонаж из «Медной пуговицы», по манерам — «бывалая». Мило разговаривает, отбирает из пачки предложенных акварелей несколько, как ей кажется, «подходящих» для подарка знатному американскому любителю искусства — «личный» подарок. Пообещав завтра в 12 непременно подъехать с бухгалтером (потому что, сами понимаете, тысячу рублей платить — это не просто). Завтра в 12 звонок. Хорошо, что точно: «Звоню по поручению… — надобность в покупке миновала, мы извиняемся». Точка!

Пословицы из Бунина:

Домик, как у зайца теремок.

Понурая голова и с рублем пропадет.

Чем девчонка виновата,

Что юбчонка маловата.

Чадо при малых летах на посмотрение, при старости на призрение.

24–25.4.60. Ездили на Льве с Леночкой в Муром. Выехали в 11.30, дорога после Покрова изрытая. Погода весенняя, теплая, голубая. Во Владимире были в 5. Перевоз. Разлив. Уехали от красивых пейзажей. До Мурома 133 по бумаге. Приехали в 12 ч. ночи. Упросили дать ночлег в доме крестьянина. В 4 часа утра я проснулась, зеленые силуэты соборов на утренней заре, фиолетовые крыши. Но этот пейзаж с догорающими огнями у меня не получился. В 12 часов выехали обратно. Тяжелой дорогой через Клязьму. В ночь по мокрой дороге поехали домой. Все хотят спать. Приехали 26 в 4 часа утра. Чудесно. В среднем альбоме, зеленом, и в листах.

17–26.5.60. Ездила в Вологду на поезде — 20–25 на пароходе до Устюга, от Устюга до Котласа, до Архангельска. Вернулась на самолете Арх. — Москва.

6.11.60. На базаре: «Хозяйка, пройдем по всем гусям, дешевле 40 рублей не найдешь. А найдешь, плюнь мне в морду» — из себя выходит рыжий парень, дергая красного гуся за шею.

31.11.60. Магазин на Ю. З. На манекене белый капроновый кринолин — подвенечное платье. Нарядная еврейская пара: «Мы такое платье купим нашей Лидочке на свадьбу». — «Ну, это на один раз, больше ведь никуда не оденешь». — «Ну, а может, она замуж будет выходить не один раз».

В аптеке: «Как Ваша фамилия?» — «Зайчик», — тихо и смущаясь говорит солидный человек в очках.

7.12.60. Стучат в дверь, выхожу. Громадная палка и за ней чуть видно существо, маленькое, горбатенькое — царевна-лягушка из сказки, гофмановский персонаж. Василиса Ивановна — художница. Просидели с ней целый вечер, разговаривая об искусстве, о бесинке и пр. У нее большие черные, красивые волосы, она замужем, имеет суждения. Были с Леночкой у Ал. Козлова. Редкий живописец, авось я не ошибаюсь.

1961 год

20.02.61. Ездили в Сокольники прогуляться в метро. Бледная женщина смотрела на своего низкорослого, румяного мужа с такой нежностью, что стало завидно.

«Я фанатически люблю природу из первых рук (божьих) или же гениальное, т. е. равноценное ей искусство близкого к природе художника. Но „стилизованное желание“, злоупотребляющее природой, стремление модных художников, деловая, полная мании величия манера использовать кажущиеся положения для своих общественных целей в виде „современного поколения“ — это глупая подлость. Для них одной „природы“ мало. Жаль! Они сами хотят изображать собою природу». П. Альтенберг. «Сумерки жизни» Изд. Петроград, 1926 г. Вай, как нашего брата понимают умные писатели-философы!

Иван Грозный в насмешку подарил монахам Кирилло-Белозерского монастыря братину с изображением нагих женщин — существует ли она сейчас?

18.03.61. Были на выставке Алфеевского. Когда-то я любила Госзнаковские писания пейзажей, так делал Милашевский (с основой, сделанной тушью при помощи спички или лапочки — это Кокорин, который быстро пролез в дамки и занял «почетное» место в Третьяковке, а теперь еще Алфеевский). Это и лево и право и достаточно красиво, а главное делать быстро и легко, современно, по-европейски. В тот же день зашла на выставку ленинградского эстампа, мой любимый художник Ю. Васнецов что-то стал суховат. Но в его же мягком стиле теперь работает еврей Каплан. «Еврейские сказки» прянично, народно, цветовик-спекулянт.

27.03.61. Глядела из дома. Гроза на Колхозной площади с черной тучей и сильным снегопадом.

29.03.61. Шла из музея. Снег и гром. Потом солнце и все начало таять. Крыши белые, деревья в спину. Следы от машин на улице. Если захочется восстановить интерес к психологической философии жизни, то надо почитать П. Альтенберга «Сумерки жизни», Изд. Петроград 1926 г., брали в Ист. библиотеке 1961 г. и еще, наверное, есть.

23, 24, 25.4.61. Ездили на Льве в Ростов, Ярославль, Тутаев. Ночевали в Ростове, в комнате Дороша. Ранняя весна, тепло. Н. В. очень устал. На площадях и базарах народу мало, стоят и ничего не делают молодые люди и бабки. Много рыбаков и охотников.

14.5.61. Ездили на Льве в Боровск с Леночкой. Голубой день, сияющие дома и река, величественный бор.

7.5.61. Ездили в М. Ярославец на Валерике с его дочкой хорошенькой Ирочкой. Беленькая и розовая в модной прическе с нежной шеей. Дом развалина — 150 лет, болтливый хозяин, вдали бор с прямой дорогой на Боровск, разрезающей розовой лентой пейзаж — вот бы по ней проехать!

16.5.61. На Льве с Ольгой Д. ездили в Усолье. Переславль Зал. В сторону 20 кил. Еще лед на озере, айсберги. Коричневые дома, блестящее озеро.

8.06.61. На базаре — завтра Пасха. Молодой еще и не пьяный. Мимозы продает. Крючконосый. Угнетает русский народ. Рязанской бы вам полыни в ваши крючки натыкать.

9.06.61. Пасха. С Н. В. и с Леночкой ездили на Льве за город по Волоколамскому шоссе до Манихина и по бетонке через Истру до березовой рощи. По пути заезжали смотреть наш дом — хуже трудно ожидать. Лес коричнево-фиолетовые голубые лужи, цветущие ивы, красно-желтые в серой воде. Серо-зеленые дали, березовая роща на горе и ручей бутылочно-зеленый в леопардовых берегах.

17.7.61. Алешка: «Ты, Таня, художник, а Н.В. — письменник».

14.9.61. Французская выставка в Москве. Живопись Пуни. Очень офранцузился. Волшебство поразительное. Писано на старом холсте, плохо загрунтованном, так что сквозит старая живопись.

Боннар — [живопись] небольшая, неэффектная, не видная, но очень милая. Он всегда нестандартно мыслит. Самые неожиданные и любовные цветовые сочетания, очень скромно — деревья, небо, пейзаж.

10.11.61. Ван Гог. «Письма» Academia. Ван Гог родился в 1853 г.

«Все цвета, которые ввел в моду импрессионизм, вибрирующие. Поэтому их надо класть смело и крепко, время и без того чересчур смягчает… Мазок под открытым небом беспорядочный».

«Но нельзя же еще раз создавать то, что создано в живописи…»

«Хорошо бы в живописи явился такой человек, как Мопассан, который весело бы писал и людей, и красивые вещи».

«Дело больше нас и долговечнее, чем наша жизнь».

«Способность здорово трудиться есть вторая молодость».

«Нельзя судить Бога по этому миру, так как это неудачная работа… он состряпал нас так, в одно из таких мгновений».

«Точный цвет — вовсе не самое важное, к чему надо стремиться».

«Я должен найти равновесие между основными цветами — красным, синим, желтым, оранжевым, лиловым, зеленым…»

«Сделать в портрете то, что сделал Клод Моне в пейзаже — богатый и кокетливый пейзаж в духе Ги де Мопассана».

«Мысль можно выразить излучением светлого фона на темном лбу; надежду какой-нибудь звездой, жар желания — лучами заходящего солнца. Это, разумеется, не какой-нибудь реалистический обман глаза. Но разве все это менее важно?»

«Реалисты — обманщики глаза». 228.

«Сислей — самый скромный и нежный из импрессионистов».

О Льве Толстом. «Он, дворянин, стал рабочим. Он умеет тачать сапоги, чинить горшки, вести плуг и копать землю. Я не умею всего этого, но могу лишь уважать такую человеческую душу, которая настолько сильна, чтобы так измениться».

«Я побеждаю эту бессонницу очень сильной дозой камфоры, впрыскивая ее в подушки и в матрасы». 272.

Гоген сказал о подсолнухах: «Это… да, это — цветы». 265.

«Народ, оплачивающий лубки и слушающий сентиментально-варварскую шарманку, стоит на правильном пути, и, может быть серьезнее, чем некоторые бульварды, посещающие салон». 278.

«Я в большинстве случаев подготавливаю вещи, наподобие растушеванного рисунка, затем перехожу к красочным пятнам или красочной шлифовке, которые наносятся друг на друга. Это создает атмосферу и меньше тратится красок». 293.

«Если бы можно было написать портреты тех людей, которые мимо тебя проходят». 300.

За 60–61 годы я сделала:

Кончила «Тройку». Работала ее с 1 марта. Февраль. Чинила «Мертвую царевну» — январь. Декабрь — с 19-го числа юбилей Н. Ц. Ноябрь — в конце сдала сказки. Октябрь — делала сказки, сентябрь — переехала с дачи. Август — делала «Мертвую царевну». Июль — ничего, июнь — «самый сильный». Май — сдала «Василису Премудрую», апрель, март — делала Василису. Дальше не помню.

1962 год

24.2.62. Подарено Федину К. А. на юбилей — «Василий Блаженный» 1944 года из Зарядья в снегу в благородных тонах, в рамке, на голубой бумаге. Окантован без паспарту, обычный формат этого года. Лидину (ходили в гости) подарен букет в черно-желтых тонах, широкий, небольшой, в рамке, на хорошей бумаге Энгр. Кремовый. Таких у меня есть и еще.

31.3.62. Послано заявление в отдел авторских прав о театре.

4.4.62. Ездили с Шурой См. на поезде в Загорск, искать вид на деревянную церковку.

8.4.62. Воскресенье. Ездили с Ю. В. (дер. Кошкино) автобусами в долину реки Сходня. Открыли красоту, которую когда-то я рисовала по зиме. Это ехать на Химки и сворачивать по маршруту 250-го автобуса. Подмосковная Швейцария.

14.4.62. Послано письмо Михельсон Ольге в благодарность за присылку фото моих работ.

29.4.62. Ходила в Третьяковку смотреть их новые поступления, подарки и приобретения. Из икон мне понравились лишь две: Никола XVI века, небольшой с клеймами, расчищенный Барановым И. А. в 61 году, припустил красиво зелень; вторая: Дмитрий Солунский XVI века, просторный, большой, толстый, графитный, интересного стиля и рисунка, царственный. Может, это Тверская школа? Фон костяной, расчищал Баранов И. А. Довольно интересна, средней величины икона XVII века, «Чудо Св. Георгия» с многослойной композицией, как в миниатюре, решение графическое на охре. Север.

В комнате внизу: «Купание Красного коня» Петрова-Водкина. Показал непринужденно, большой красный конь чуть не в натуру. От икон это церковное решение фигуры. Мальчик — желтый, конь — красный. Живописцем его, в понимании французской школы, назвать нельзя, но цветовой композицией распоряжается хорошо. У Павла Кузнецова ультрамариновые, нежные юрты. И дальше в сов. отделе все одни Кукрыниксы, вроде манной каши и с сахаром, и с компотом и просто так. Неожиданно обратил на себя внимание «Портрет племянницы» Абдулаева в зеленой кофточке и зеленых чулках, что Коровиным написан, запомнился.

30.4.62. Ездили на Нагатино в Ельдигино. Поворот на Правде налево, не доезжая белой церкви на горе Ярославского шоссе. Потом первый поворот направо на Дарьино. За Ельдигиным 2 км — деревянная церковка XVII века, дубовая. В нынешнем году на колокольне уже нет купола. На самой маковке держится еще крестик. Светлотканый, не яркий день с нежным небом, тепло в меру, деревья в пуху. Лес мерцает, озера и пруды голубые. Из цветов одна только мать-и-мачеха — маленькие огоньки, травка, озимые.

6.05.62. Подходящее семейное настроение. Из Ахматовой:

И дракон крылатый лучше,

Он меня смиренью учит,

Чтоб добыла дерзкий смех,

Чтобы стала лучше всех.

Путник милый! В город дальний

Унеси мои слова.

Чтобы сделался печальней

Тот, кем я еще жива.

«Кушала не с душой», — сказала Ирина Сокольникова о посещении умирающего Машкова, осуждая его жену.

12.06.62. Упала с лестницы, как будто нарочно.

«Тюремное заключение, только не внутри тюрьмы, а снаружи» — Эрнест Хемингуэй, «Иностр. Литература», 1962, № 1.

Писатель вроде айсберга, семь восьмых его скрыто под водой, и только восьмая часть на виду. «Все, что знаешь, можешь опустить — от этого твой айсберг станет только крепче. Просто эта часть скрыта под водой. Если же писатель опускает что-либо по незнанию, в рассказе будет провал».

По-другому это можно сказать так: знаний на рубль — а даешь на «копейку», а не наоборот: даешь «на рубли», а знаний «на копейку» — пустобрехи.

24.6.62. Отправлен письмом каталог и письмо в Н. Новгород, обещала Руслана послать. Отправлен Дорошу его договор и письмо.

25.6.62. Выставка Софроновой в клубе писателей.

Начиная с живописи вообще, безвкусными красками, кладка, как у Марке. Это 30, 31, 32 г., дальше — рукоделие в стиле Барто, Дарана. Последние годы добилась настоящего звучания, цвета в понимании «вхутемасовской школы», к которой я, по-видимому, буду принадлежать до окончания веков: то, что называется настоящая живопись. Как это получилось?

Если она поставила целью жизни живопись — то она ее достигла. Может, с десяток наберется вещей вечных. Никуда не годятся: портреты и 4 акварели — девушки — это уже явный Барто. Эту строчку творчества показывать не надо. Древин сказал про нее на нашей второй выставке: «Это ширпотреб. Она к вам не подходит. Это то, что безусловно нравится».

12.9.62. Выставка в музее Восточной культуры Цейлона. Маски из папье-маше, лакированные с наклеенными усами и бородами из какой-то растительной щетины, применяются в народных представлениях. Изображения лиц не совсем соответствуют нашим. Глаза у всех выпученные. Там же смотрела вьетнамские лаки, очень интересно, вольно сделанные. Любопытны все по цвету, фактуре, много золота, драгоценная поверхность, инкрустации, что достигается шлифовкой. Условность гравюры же их и живопись — очень не интересна.

13.9.62. Послала договор на 400 рублей в «Сов. худ.» к сказкам «По щучьему велению», «Сивка-Бурка» и бумагу о переводе на Маврину.

8.10.62. Ходила в музей Востока на выставку современной индийской живописи. Одобрила.

11.10.62. Лев возил два заявления в ЖСК Александре Петровне. Ездил за ответом — ничего не узнал — не сказали.

13.10.62. Получила перевод 1000 р. — н.д. из Госстраха.

21.10.62. По бетонке с Дмитровского шоссе. Купили игрушек на базаре.

11.11.62. Ездили искать в селе Благовещенском под Загорском деревянную церковку XVII века. Очень она хороша и стоит превосходно у 2-х прудов. Дома кругом старинные, послание с XV века, сохранились планировка и количество дворов, 2 пруда. День был совсем весенний морозный с зеленым небом и с зеркальным льдом на прудах. Катались на коньках мальчишки. Снег только в ямках. От Загорска со стороны больницы лежит широким золотом жнивье. Его издали видно.

20.11.62. Получила с диафильма за переиздание (Лебедева-Маврина) 200 руб.

22.11.62. Выставка 30 лет МОСХа.

Чернышов Б. П. Мозаика из серых камней, большая, называется — Юная. 1960 г. Корин — эскизы на русские темы. Убогая безвкусица. Лансере плохо. Дейнека, мозаика — позор и конфета. Героические картины. Большие плакаты ужасно скучные. Герасимов «Ходоки к Ленину» — беда, «Колхозный праздник» — еще беда, Серов — лучше, чистые, умелые, лучше других.

Нисский — пустышка, горизонтальными мазками — это широта земли родной, наверно, так изображается бездушная и безудержная пустота души. Молодые: Оссовский — «Куба на страже» — черная краска, резко нарочито, как у всех молодых из этой группы. Они берут современную тему политически модную и пишут «сильно».

Никонов — «Едут в машине». Плакат не плакат, картина не картина. Куда ее, зачем ее? Кто ест эту черствую корку? Кто может любоваться этими «картинами»? Порождение Дейнеки. Размер не меньше сажени. Живописью назвать нельзя, для агитации очень не призывна. Дальше у этого же Никонова висят еще громадные. «Стройка» — эта даже какой-то модернизированный сезанизм в кавычках. Неужели наша эпоха созвучна таким картинам и они откликаются на злобу дня, т. е. этого хотят лучшие умы художественного мира? Невольно полемизирую с Лелей и с Костиным. Картины штампованные, с задней мыслью, нарочно большие, нарочно везде «человек» в рост с ногами, стоит, сидит и пр.

Кое-что получилось и даже неплохо, потому что есть цветовое решение в системе Кончаловского зеленого и коричневого. Это — Смолин — называется «На границе». Попов. Хрущев у горняков 62 г.!? Решетников — 2 пейзажа в архиповском плане. Цвет густ, и это хорошо. Его карикатуры — самое интересное. Крымов — розовое зимнее чудо.

Бирштейн. Ватагин за работой в своей мастерской 62-го года. Ну и картина, всего, всего много и старикан с красным носиком. Ну и ну.

Жилинский. Портрет Фаворского — не хуже Ватагина, висит рядом с Кончаловским — ну и мясной святой старец.

У Кончаловского лучше других, конечно, портрет Мейерхольда на ковре с собакой. Из группы — Кончаловский, Куприн, Лентулов, Осмеркин, Истомин — лучше всех Истомин. Браговский из молодых. Пейзаж, весна, вода, простор, 62-й год. У Осмеркина лучше других плохих натюрморт (вроде Кустодиева) с самоваром и ходиками на розовой стене, да еще, пожалуй, белые в Загорске — все же класс. П. Кузнецов хорош, нежен. Фальк — музей, голая Осипович, только в его же плане. И нарисовано, и разобрано в цвете. Удальцова — вовсе плакатный художник, натуженно пишет. Древин — хороший художник, легкий. Лентулов — не вылезает из мазни. Татлин — 2 страшных букета коричнево-зеленых, вытащенных, наверное, из-под кровати — красиво и видно большую душу. Его же есть театральные костюмы — но это что-то слишком интеллигентно. Фаворская 1) Под яблоней, 2) Терраса, 3) Цветы на стуле — что-то коровинское. Хорошо. Егоршина из компании молодых — цветовик. Кладка сухая. Натюрморт. Дошла до двух линий на холсте.

Графика. Штеренберг — линогравюра, натюрморт. Как это красиво, особенно рядом с Горяевской водянкой. Это европейского закала мысль. Маркевич — слабо и бездарно левый. Кукрыниксы подло подражают Доре в штрихе. Из гравюр лучше всех Пискарев и Староносов. Телингатер. Обложка к пословицам нарочито неряшливо сработана — красиво. Ефимов. Двери углем — лихо. Гравюры И. Павлова, лучше многого. Фонвизин. Зачем съедает цвет? Мне не понравился. Пиков под лубок, работа 42-го года. Лучше моих.

У Кончаловского акварель лучше масла. У Тышлера лучше всего масло, акварель жидко. К театру тоже. В масле же это еврейский законченный художник — цвет.

Скульптура. Лучше других голова Горького Шадра. Хваленый Матвеев не лучше, скажем, Томского. Особенно у Матвеева раздражительны 3 серых гадких больших мужика — олицетворение революции в стиле Ф. Толстого.

Скульптор Неизвестный — мелкое расторжение фигур и еще где-то голова даже хорошая. Никогосян — головы (скульптура) хорошие.

Театр. У Пименова есть интересные театральные выдумки, а живопись — тюль и кружева. Коненков. Врубель — гипс — вздорный полячишка — не тот образ. Маяковский его хорош, но Демон из дерева никуда не годится, неплохой портрет Павлова, хорош портрет.

И все лучше, конечно, Щукин, покойник, муж Ады. М. «Аттракцион». Идиотский усач за стойкой, нелепый лохматый кот на веревке перед прилавком, а на прилавке, на полках вещи, выигрыши.

11.12.62. Была второй раз на выставке МОСХа. Поразилась убожеством. Сколько картин, а уважения к ним нет. Особенно это видно в конце — текстиль и прочее. Народ все незнакомый, беременные сидят и глядят на Ларионова. Искусствоведка объясняет новаторство Никонова (грузовик). Никто не ругается. Смотреть ни на что не хочется.

Об искусстве. Из книги Сомерсета Моэма «Бремя страстей человеческих»:

«Деньги — это шестое чувство, без которого не действуют пять основных, художнику они необходимы».

«Успех — это, может быть, богатство переживаний или наиболее полное проявление своих способностей».

«Нужно либо жить, либо отображать жизнь, если к этому есть способности, а если нет, лучше просто жить. Стоит отказаться от радостей жизни, если сможешь отображать жизнь».

Ремесленная хлесткость — самое модное сейчас требование для художника. Часто говорят «сделано профессионально» — как будто никогда не видали этот внешний лоск или очень уж по нему соскучились. Этим берет, по-видимому, Конашевич, так говорят про Телингатера «Перо жар-птицы» и журнальных художников вроде Кокорина, Верейского, Горяева. Кстати, Горяев из всех них самый талантливый, мог бы и не быть ремесленником. Искусство — это все-таки не одна «легкая рука».

16.12.62. Ездили с Алешкой и Кирой на Льве по Волоколамскому шоссе по бетонке, обратно по Ленинградскому.

То снег, то солнце. В Москве нет снежка. За 30 км — снег. В лесу даже глубоко, зачерпываешь калоши. Елки, ветки обнажены, белой корой. Поземка на нуле. Кричали азбуку наперебой с Ал. и глупости.

1963 год

9.1.63. Были с Н. В. в Кабинете гравюр. Смотрели Кандинского довольно жалкие листы, очень аккуратно тушью очерчена задача и радужная расцветка. Кое-что даже красиво. Там, где фигуры, там даже по-дамски. Попытки абстрактно (по-настоящему) мыслить. Текучие композиции. Акварели наклеены на картон. Одна сделана на стекле, то, что я когда-то смотрела, было просто в листах. Но память не доносит, те ли это листы или другие. Татьяна Алексеевна Боровая принесла альбом издания Сериль — дар, — издатель Фелье. Торо и Тореро — быки и тореодоры. Вступительная статья тореодора, потом искусствоведческая статья и дальше волшебство, вольных рисунков вольного цвета. Это факсимально воспроизведены листы из альбома, рисунки с натуры. Ничего подобного я не видела, и остро, и выразительно, и гениально. Амазонка на белом коньке-скакунке — каком-то коротконогом черве-пони. Красавица, коротконогая, большие глаза, тонкопрофильная. По-черному рисует цветными мелками. Многие похожи на детские рисунки. Печать немыслимая.

15.1.63. Была в Историческом музее, познакомилась с Н. П.

16.1.63. Ходили на «Екатерину Измайлову» к Станиславскому. Хорошо.

17.1.63. Узнала от Розенблат, что начали строить наш дом. Привезли обратно альбом городов.

18.1.63. Ходили на Леже и на югославские примитивы.

22.1.63. Ходили на открытие Пиросманишвили у писателей. Мороз 27°. Женя вернула мне все, кроме оригиналов, пошедших прямо в типографию.

25.2.63. Сдано на книжную выставку 13 работ.

7.4.63. Анимаисе подарила 6 акварелей к «Руслану».

13.05.1963. О живописи. Грубо говоря: можно нарисовать на белом черным, а можно то же самое на черном белым. То же самое, но нажим другой, другое впечатление. Вся композиция на этом и строится. Вот этот дом как похожее и выразительнее сделать? Он сияет белизной. Безотносительно к остальному можно это передать двумя способами: оставить белую бумагу, а все остальное делать на цветном фоне по мокрому и по сухому. Он будет сиять, но он будет легкий, а если надо его сделать тяжелым, то на этом месте класть фон черный, или синий, или желтый; и по фону густой темперой положить белый цвет, а еще больше можно усилить, если по белому еще прорисовать черным нужные контуры. Хорошо делать и таким способом: по яркому фону черный силуэт предмета (или по белому снегу), а по черному уже положить все остальные нужные цвета, получается ярче, сильнее. Как бы на черном фоне, самый большой эффект — «черные лаки». Так вот кусочки этого «черного лака», положенные в нужном сочетании, дадут силу. Так делала «Петухов», коней, и в сказках сейчас применяю широко.

29.5.63. Ал. Вас. сообщил, что было совещание по «Загорску». Признали меня до черты, т. е. неформалисткой.

12.06.1963. Без воздуха вещи довольно мертвые, разве уж чудно скомпонованные — а мне всегда хочется воздуха, хотя бы шагаловского. Рядом с современниками, сюрреалистами, изображающими плесень своей души с такой навязчивой настойчивостью, Ван Гог действительно веселый талант, как написал Дорош в своей статье (предисловие к монографии). Простодушный, как народные творения, любующийся и живущий всеми предметами видимого мира. Хоть он и был мучительно сумасшедшим. Мурина конечно же права, когда считает его вещи трагическими.

13.06.1963. После того, как Ван Гог столько написал с натуры, весь мир, можно опять писать без натуры. Да и все импрессионисты поработали на натуре изрядно. Хватит их опыта на какое-то время. Надолго ли? В плане импрессионизма, пожалуй, весь мир перерисован. Кто и когда найдет другое видение? Сапунов. Врубель. Единицы. Одилон Редон. Ларионов? Мало знаю[9].

19.6.63. Была у Пушкаревой, сдала договор на переиздание «Русских сказок» и в бухгалтерию перевод на Маврину. У Марины — Нечаев забраковал «Летучий корабль». Начинай сначала.

20.6.63. Про Толстого. Нет, это не лицемерие, ведь, говорят, плакал навзрыд, когда после переписи домой приходил. Это какие-то такие, вроде отшельничества какого-то, то ли он говорит: «Вы только, пожалуйста, не бойтесь тех невероятных, тех невыносимых бедствий, которыми полно будущее». Это ведь вещь простая, т. е. обыкновенная. Как у Пушкина говорится: «Прав ты, боже, меня наказуя!» Бедствия эти не страшны, они величественны, они знаменуют не телесную нищету, а какую-то немыслимую победу человека над самим собой! Но, боже мой! — где же сил взять на это? Ведь это мученики при Каракалле терпели!

С. Бобров в конце первого тома детских воспоминаний брата «Из воспоминаний моей матери». Разговор о Страхове. Мать излагает свое понимание статьи толстовца Страхова о Толстом. «Страхов уверяет, что граф Толстой человек небывалой наблюдательности, с таким сверхъестественно живым воображением, весь, так сказать, пронизанный искусством и художеством, уже не знаю, как сказать. И вот этот художник, чистый совершенно, как про алмаз говорят „Алмаз чистой воды“, стал думать о том, что он пишет. А когда он писал, он только над тем и мучился, чтобы все у него просто кипело от восторга».

«Дальше? А дальше, видите ли, он как-то вдруг напал на мысль, что жизнь — то есть нравственная жизнь, жизнь души — ни на чем, кроме этих бесконечно-трогательных вещей и не может держаться. Что есть настоящая вера … настоящая религия… или должна быть».

«Вы поймите оттенок. В искусстве он великий художник, любовался. Но ведь мы-то этого не знали… нам-то думалось, что это и есть настоящая жизнь. А оказывается, просто так — милая потеха! А теперь, когда заговорил всерьез, теперь получается проповедь. И такая жуткая. Выходит все наоборот… вот вы обратите внимание… выходит, что сама суть жизни до того страшна, что все, решительно все, что нам так хотелось назвать… вот той жизни, о которой мы мечтали, просто уже стоим на краю пропасти. Вся радость жизни, оказывается, была просто минутной беспечностью, внешним блеском — просто мелькнуло что-то, оглянешься и нет ничего! Вот я про что. А ведь мы верили. И как верили!»

«Вы не понимаете размаха толстовского: в конце 60-х годов и в начале наших 90-х некоторые его рассказы аккуратно печатаются по 20-ти тысяч экземпляров каждый год — и все эти издания полностью расходятся. Говорят, наша Россия неграмотная — факт-с, а вот на Толстого грамотеи находятся, словно на заказ из-под земли растут. Нет, воля ваша, есть над чем задуматься».

«Да нет, — опять сказала тетка, настаивая на своем безобразном решении и улыбаясь, — просто он увлекся. Просто увлекся и все. Он колдун. Вот и думал, что все ему нипочем. Увлекся».

Французская книжка. 1961 г. О Лубке. Брал Н. В. у Клепикова, он ее получил из Парижа. Формат большой на лакированной желтой <…> обложке на зеленом квадрате знаменитый кот просто контуром. Красиво. Текст интересный. Он сам собиратель и знаток этого вида народного творчества, борец за его популяризацию. В посвящении говорится: «Посвящена… товарищам в битве за то, чтобы сокровища народного искусства получили всеобщее признание». Н. В. написал резкую рецензию на эту книжку.

3.07.63. Месяц называют «волчье солнышко».

22.11.63. Ходила в Третьяковку на выставку рисунка. Сначала застряла на иконах. Восхитилась битвой суздальцев с новгородцами.

И Врубель. Я рассматривала все куски, и все куски писаны с каким-то дьявольским вниманием и напряжением, как на иконах. Особенно это видно на лицах, без смазывания, без затушевки. Ни одного вялого мазка или мазка от размашистой руки, как у Серова. Серов махало и подчищало. Коровин хлещет пьяной рукой, иногда очень красиво, иногда банально. Врубель пишет с восторгом. Так именно и говорят про него хорошие люди. Под сомнением: портрет на торшоне, очень умелая акварель типа фонвизиновских, но очень мало похожа на Врубеля. Впрочем, ничего утверждать про этот лист не могу, потому что висит высоко и не видно «творческого натяжения» — так я про себя говорю о технике, что ли, водяной. Врубель уже в готовую вещь вставляет черные штришочки и точки. Получается слитность вроде глазури или поливы. Такой техники ни у кого нет.

Мусатов как будто нарочно пишет миражно-туманно. А у Врубеля даже в самых ранних портретах точный глаз и верная рука.

23.11.63. Сегодня была в Историческом музее, рисовала пряничные доски. Три льва с несимметричными мордами, с языками. Самый чудесный — самый древний. Узнать, откуда доски. Девица красивая и молодая вела серьезный и настырный разговор по телефону об экспонатах по кибернетике для вновь открывающегося зала в ГИМе.

Это было, когда я ждала в проходной.

1964 год

14.3.64. Открылась в Пушкинском музее моя выставка.

23.4.64. Была на выставке Тышлера в Писательском доме. Выставка посвящена юбилею Шекспира. Я так сформулировала слова про нее: «Выставка чудо как хороша. Может, покажется странным, но одна из причин ее прелести в ее однообразии. Вернее сказать, в единобразии[10].

Из биографии Эйнштейна в „Неделе“: „Я убежден, что вырождение следует за каждой автократической системой насилия, так как насилие неизбежно привлекает морально неполноценных“.

22–24.8.1964. Ездили с Н. В. и с Леной на Льве в Кострому… Лена овдовела. Грустная, но оживилась от путешествия. В Ипатьевском монастыре музей на свежем воздухе. Старые бревна и удивительные пропорциональные строения: 2 церкви, ветряная мельница и изба.

2.11.1964. И так каждое воскресенье как заведенные часы ездим на Льве, обедаем в лесу, возвращаемся затемно. Сегодня уже 2-е ноября. Вчера было воскресенье и очередная поездка. Все это стало скучновато.

16.11.1964. Сдала Бестиарий.

22.12.1964. Открывали выставку „Северные письма“. Я делала афишу и билет. Наших 4 иконы.

1965 год

1.1.1965. Никак мы его не встретили, легли в 11 ч. спать. Соседи не шумели. Не встречала его даже и мысленно, как-то меня это празднование не интересует. Была у Лизина вечером. М. Алек., рядом с которой я всегда сажусь за столом, разоткровенничалась. Стала говорить про дочку: „Женихи — как же, есть. Да все полуфабрикаты, а она когда разоденется — как статуя“.

16.1.1965. В субботу позвонил Леонов и позвал в гости. На сей раз и я поехала из любопытства. Квартира просторная, высокая, чистая. Обставлена безразлично, но богато без модернизма. Столовая голубая, а кресла под стародворянские, из красного дерева, обиты голубым шелком. Дочка в стиле модерн как актриса. Папа тоже актер. Беседа типа монолога. Занятно.

25.1.1965. Поехали хоронить Уразова, но опоздали. Люда звонила еще в субботу: „Т. Ал., Вы придете в понедельник на Уразова?“ — „А что он будет читать?“ — „Он будет лежать“.

Неудачные именины. И скверное настроение.

В 7 часов вечер П. Кузнецова. Скучные, бессодержательные выступления неважных людей. Юбиляр доволен. Из выставки хорошо бы выкинуть большую половину. Вещи 1912 года — самые красивые, еще клоуны и цирковые кони. А несколько пейзажей 1912 года — не бывает лучше. Ультрамарин еще в жизненном, а не волшебном сочетании с другими, очень звучными цветами. Чем-то напоминают Сарьяна (или наоборот). Но лучше. Расплывчатые миражи, т. е. то, что собственно и есть П. Кузнецов, мне нравится меньше. Подкубливание тоже скучно смотреть, хотя на нашем фоне все это бомбы, но и на бомбы надоедает реагировать.

Люблю его за живопись. За эти 5–6 вещей в последнем зале: клоун, кони-цирк и пейзаж в Бухаре — акварель. Кладка законная у клоунов — кладка беззаконная, чем-то напоминает Эндера. А акварель никого не напоминает — хороша безмерно, полного звука. Вообще-то про него можно сказать — художник ультрамарина, или воспевший ультрамарин. Но есть вещи, которые можно назвать „Сезанн с конфетной коробки“ или „под вуалью“. Не хочется изощряться в остроумии. Гора в дымке. Сезанновская гора. Не сезанновская дымка. То, что понимается под вывеской П. Кузнецов — это голубое, зеленое, охра и белое. Тона Дионисиевой росписи. Вспомнишь и ярославские голубые фрески Ильи Пророка. Вспомнишь и пожалеешь, что заглох художник. Потому что дальше 32-го года никуда не годится. Пусть со мной все спорят. Жалкая какая-то дамская бесхребетная живопись. Куда все девалось. Одарен же был цветом, как, скажем, Матисс или… а вот второго цветовика ему в компанию не подберу. Говорят, Гоген — но это не его отец. Разный — Сарьян, может, даже сильно на него и влиявший. Но Сарьян долго нес свой дар, а П. К. рано умер, воспев свой ультрамарин. Петров-Водкин третий из этой компании — желтый и красный, цвета икон, иконное дыхание, сильнее всех и очень мне понравился недавно.

Любовь осталась позади,

Что ж в мире лучшего сыскать?

Еще о выставке Кузнецова. Сам Павел Варфоломеевич, когда благодарил собравшихся, сказал: „Замечательный вечер, который так хорошо освещает характеристику моей деятельности“. Норка так и скисла от смеха.

10.3.1965. Читаешь Эренбурга и почему-то не очень доверяешь.

20.3.1965. Дочитывала роман „Великий Гэтсби“ Фицджеральда в поезде. Ездили с Леной в Загорск. Пейзаж неинтересный. В музее новые прялки — пламенеющие архангельские и разнообразные калининские, от чистых досок до густо расписанных розанами с белой оживкою. Богородские гусары и дамы в небольшом количестве из музея игрушки. Наконец-то я их вижу не спеша на витрине. Вот какие должны быть герои сказок о барыне и мужике. Можно и вятской воспользоваться и даже филимоновскими фигурками для парня-героя и для барыни-дуры.

Вечером читала Киреевского Ивана — былины про Илью Муромца — брала в библиотеке.

21.3.1965. Ездили по мокрым серым дорогам. Пятницкое шоссе, бетонка, березовая роща, к Бухарову. Освобождали елки из-под снежных подушек, которые их совсем придавили, согнули в три погибели. Доезжали до колхоза им. Горького, на правлении густо голубого цвета с белыми кружевными окнами, красный флаг наверху, золотая вывеска, вернее, писанная золотыми буквами по черному фону, и трогательный грустный портрет Горького на чердаке. Писан масляными красками. Мы так и говорим: поедем до Горького. Он нас еще зимой поразил.

Утром придумала портрет Лены в суриковой шапочке на фоне архангельских тряпок, где много красного. Красное на красном.

И портрет Шуры и Фаи в виде солнца и луны на синем звездном небе, вроде иконы св. Михаила, что была на 5-й выставке реставраторов. Солнце и месяц.

В Загорском музее еще подсмотрела два хороших цветовых решения. Тканое полотенце: розовый густой и желтая охряная и лимонная прослойка, кое-где темно-синие крапинки. Розовое и желтое…

Вечером читала Киреевского про Илью Муромца, восхищалась заметками Даля и прочитала его биографию в предисловии к тому „пословиц“. Это наша книга. Хорошо он пишет в смысле словесного стиля, да и Киреевский слог мне очень понравился, очень по-домашнему пишет.

24.3.1965. Второй день пишу солнце и месяц, пока ничего не получается. Только глаза поранила красным и зеленым. Кажется, и распределила их неправильно, солнце справа, а надо наоборот. Так чаще бывало. На иконах и миниатюрах, впрочем, попадается и наоборот. А у меня рисунки для сходства в другую сторону.

Вчера была на выставке Петрова-Водкина в ЦДЛ. Картины: 1) Демонстрация за окнами и пара рабочих в комнате с измененной перспективой, не посмотрела название, хорошо и даже очень. 2) Новоселье рабочих в дворцовой комнате. Чудный документ эпохи, но как картина слабее. 3) Натюрморт с помидорами и веткой. 4) Желтое большое лицо.

Про красного коня не говорю. Я его полюбила еще в Третьяковке года два назад. Хороша уж очень композиция и пространство без пространства. Но висит она темно. Любоваться ей трудно. Все остальное, может, и хорошо, но не восхищает.

Сегодня +6. Солнце и весна, а у меня не выходит мой семейный портрет. Уж очень много помех. Вечером ждем родню, и потому, наверное, неспокойно в душе.

Просматривала „Весы“ за 1906 год. Вспоминала детство. Декадентские рассказы. Стихи лучше всего. Бред Чуйкова о мистическом анархизме. Рисунки совсем никуда.

М. Кузмин „Крылья“ (брала в библиотеке „Весы“ 1906, 11), Муратов о Поле Сезанне.

27, 28.3.1965. Ездили с Дорошами в Ростов. Голубой еще морозный день. Не самой сильной яркости. Переславль путался в голубом. Прилетели грачи. Пили долго чай и коньяк у Птицынка (?). Старик заморозил свою старуху-сестру от „бережливости“. Рожа у него в красных пузырях, и он все время жует. На огороде еще снег. … Гуляли вечером вокруг кремля. Очень много белых форм и головок. Но потом в них как-то разберешься и получается не так уж много. Даже все можно перечесть. Особенно когда даже написала две картинки. Ночевала, вернее, не спала в гостинице-бараке. В 6 часов ушла на вокзал. Утро я не очень люблю для пейзажа. Уехала на электричке, в вагоне ехала учительская экскурсия из Ярославля. Душа общества — старый муж красивой цыганки Сони, толстой, молодой и в ярчайшем одеянии. Я ее нарисовала. В 11.20 была в Москве, а в 13 поехала на Льве в лес по Пятницкому шоссе. Спать хочется.

Андрей Белый „Записки чудака“. „События внутренней важности“, происходящие с потрясенной душой».

«Я знаю, что россыпь шрифтов свела с ума Ницше».

9.4.1965. Были трудные визитеры с телевидения.

10.4.1965. Ездили в Верею по инициативе Елкиной. Голубая погода. Тепло. На улице очень много живности. Грачи. Индюк, куры, утки. Весенние девчонки-халды следили за нашей машиной, а когда мы вылезли, разочарованно глянули и отошли — «неинтересные».

12.4.1965. Писала Верею со всей живностью.

13.4.1965. Каждый раз, когда я читаю Белого, поражаюсь его гениальностью. Потом забываю, и он для меня, как и для других, надоедливый чудак, которого и понимать-то трудно. Но видел он космический разрез жизни, если можно так сказать, и любовь была его знаменем. Что же еще? Что лучше? «Что в мире лучшего сыскать?»

15.4.1965. Вечер памяти Петрова-Водкина…

Был у нас Мих. с С. Рогавкиным. Интересно говорили о «древнерусском». Отдала макет «Царя Салтана» в Сов. Лит. Там халтурщики примеряли заграничные рубашки. Жизнь.

Читаю Киреевского. Что такое «пучина морская», через которую прыгает дружина В. Буслаева? Трогательные песни про Ваньку-Ключника в разных вариантах.

У П.-Водкина подражание иконе вплоть до копии мадонны. Но не в этом его сила. Глаз видел мир, иногда выстроенный идеально как купольный, а когда с «дуракезией», что еще лучше.

Пастернак. Интересные мысли о «реализме».

2.5.1965. Ездили на Алеше по Каширскому шоссе. Бурное небо, иногда снег. Солнце, крутые облака. Березовые леса. Река в фиолетовых ивах. В стороне на 10 км от шоссе черный обелиск с золотыми орлами и белая церковь XVIII века с голубыми бусинками на тонких шейках. Черный пруд, красная быстрина, шоколадный ручей. 3 эти картинки за неделю написала.

7.5.1965. Сегодня была на Кузнецком мосту, 11, на выставке акварели. Так много «хороших» художников! Просто пруд пруди. Вроде как мы работали в «13»-ти, но… яркости чрезмерно. Прибалты. Работают на торшоне жидкой гуашью, по-моему, по мокрому. И все они одинаковые, запомнить трудно… Чересчур много художников.

Вчера были у нас Ал. Мих. Пистунова с Ефимом. Буторина вызывала Дороша править статью в «верстке». Какая идиллия! Браво, браво, мисс!

Эпопея с монографией продолжается. Потоки злобы. И запрет ко мне обращаться в интересах дела. Костин в несвойственной ему роли пробойного молота. Но и он в недоумении. «Жалует царь, да не жалует псарь». Я еще с такими злыми женщинами не встречалась. Надо с умом выбирать себе врагов, дур ни в коем случае.

14.05.1965. С Катей удар. Позвонила Лида. Я приехала. Сумасшедший день. Пришла наша Сара, скорая помощь. Катерина протестовала и брыкалась. Но медицина победила. Укол — и она успокоилась. В этот день последний раз видела в ее глазах выражение.

Не знаю, какой точки зрения держаться на все это? Верить ли в медицину или предоставить природе самой распоряжаться человеком? Но как все, так и я.

15.5.1965. У Кати на лице страдания. Наняли за 5 руб. сиделку с 12 до 9 вечера. Не могу спать.

16.5.1965. Была в больнице. На лице ее безмятежное и даже счастливое выражение, несколько ироническое к своему убожеству. Узнает и сама ест.

Монографию никак не сдадут.

18.5.1965. Костин с великой неохотой звонил техреду о монографии. Сказали: «Отправили».

Когда я глядела на Катерину, такую же как всегда, даже более спокойную и приветливую, то подумала: Бога, конечно, нет. Где она или ее душа? Где гуляет? Все кончено пока или навсегда? И если сознание вернется? Каким образом это связать с душой, когда дело все в клетках? Читала у Поля Валери, мудрого человека, что «личность может исчезнуть в один момент от разрыва сосудов. А человек-то остается!» Вот ужас-то! Начнется вторая жизнь.

Принесли пробу зверей из типографии. Не могу оценить, хорошо ли все это? Что до меня, начинают не нравиться мои творения.

19.5.1965. Сдала макет зверей. Читаю про Егория. Задумала книжку. Пригласила Михельсон в помощь. Может, что-нибудь да выйдет. Сегодня дописала пейзаж «Боровск в день победы».

21.5.1965. В Сокольничем парке пел соловей. В прошлом году умер Даран и тоже пел соловей. Дракон съедает знакомых: кто будет дальше?

3–4.6.1965. Ездили в Юрьев-Польский. Мечта моя исполнилась. Все показалось мне интереснее, чем думалось. Я не взяла с собой никаких книг и даже не почитала ничего. Глядеть надо свежими глазами, ничего не зная. Парчевый собор! Дождь и дождь. Контуры тяжелые и мягкие. Ночевали в древней гостинице, где ступени на лестнице в поларшина высоты. Народ веселый и пьяный, но все же чем-то похоже на морды из Георгиевского собора. Рисовала все, только в цвет мало. На этой бумажке лучше пером.

7–8–9.6.1965. Ходили с Леной в подвал Исторического музея. Жегалова спустила с потолка коробки. Ритмичные рисунки на них с размахом. Зарисовала 22 коробки. Одна другой лучше. Ходили с Леной в театр «Современник» смотреть «Голого короля». Чушь какая-то! А днем смотрели выставку Сарьяна.

13.6.1965. Ходила еще раз смотреть выставку Сарьяна, на полюбившиеся мне вещи. Их немного. (1. Персия, где посередине круглое дерево в зеленых и желтых кругах. 2. Восточный цветок, где фиолетовые пятна нерешенных форм среди нарисованных цветовых)… Мне рисуется его творчество так: театральную декорацию он возвел в перл создания и, говоря нашими понятиями, превратил в «станковую живопись». Эти семь (пейзажей и натюрмортов) и еще 2–3 ранних портрета, особенно усатый армянин на зеленом с цветами фоне мне ужасно понравились. С 10-го по 20-й год он был гениален, самый сильный и интересный среди всех своих товарищей по ультрамарину. А все, что писано потом, его недостойно. Хорош только один эскиз декорации к опере А. Степаняна «Храбрый Назар» — «У дома Назара». 1935. Гуашь. Цветное фото в журнале «Творчество», 1964, 7. У меня есть, там и про меня статья Айземан.

17.6.1965. Переехали на дачу. Читаю Лилиан Госс «Портрет Хемингуэя». Огонек, 1965, июнь. Читать Хемингуэя я всегда люблю.

6.7.65. Только день на даче пишу Юрьев-Польский, через месяц. Очень дождливо. У нас были гости, сначала Дороши, потом Стацинские.

19.7.1965. Очень удачно исполнила свое задание. Вручила Лиде, случайно застав ее на Колхозной, коробку конфет к дню рождения и 200 руб. денег на подарки. С души свалилась забота великая. Дело чести сделано. Читаю Данте.

24.7.1965. Делала рисунки черной краской — толпа. Юрьев-Польский — 5 картинок.

3.8.1965. Читаю статью Зониной «Записки о Сент-Экзюпери». Я читала Экзюпери только про принца, и не могла я это читать, другие вещи я не читала и полного мнения о писателе не имею права сказать. Но от этой вещи — чур не мой товар — не могу читать про «ребеночка Достоевского», а тут еще что-то сахарное.

12.8.1965. За всю весну и лето только одну повесть прочитала интересную — «Завтрак у Тиффани», автор Трумен Капоте (Москва. 1965, 4).

3.9.1965. Умер Михаил Иванович Тюлин. Так мы к нему и не сходили!

Сезанн. Что он дал всем нам? Касание формы. Этот термин у нас во ВХУТЕМАСе говорился просто: «Разберитесь в касаниях».

Модильяни им широко пользуется в портретах. Я тоже. Этого нет в иконе. По-другому сказать — вписывать предмет приемами живописи. Прием графического вписывания — силуэт: икона, миниатюра, роспись.

4.9.1965. Ван Гог этого воздуха не делал. Обходился просто цветным силуэтом. Но очень любил Шагал. Я не могу держать на чистом звоне даже иллюстрацию. Видно, такая планида. Хоть и хотелось бы дальше икон и Ван Гога идти.

Сегодня и вчера дождь. Пишу едоков арбуза, букеты с донцами и двойной портрет из поезда, все двигается медленно. Никак все не сделаешь, что задумано. До сих пор идеально хорошо не написан букет и донца в одном дыхании.

Читаю Лихачева «Культура Руси» — времен Андрея Рублева и Епифания Премудрого. Он очень много знает и пишет хорошо, пишет о том, что раньше не читала. О «плетении словес» в XV веке, но все нанизывает на одну идею, доказать, что на Руси в XV веке было так же, как в Европе и в Византии — предвозрождение. Доказывает он это очень убедительно. Но мне все же милее точка зрения Прохорова («Матерьялы по истории русских одежд», которую я сейчас читаю тоже), который знает много меньше, но очень ценит тератологический стиль в рукописях и считает это время выше и мастеровитей XIV–XV веков, подражавших Византии через Болгарию. Неовизантийское искусство. Я его тоже не очень люблю, и так называемое «возрождение» мне не по нраву, наверно. Но это ведь никому и не расскажешь. Да и кто в этом разбирается. Все любят кругленькое, нежненькое.

27.9.1965. Вечером мы приехали в Москву. На даче на три дня выключили электричество. Вечер тихий. У Н. В. глаза болят.

28.9.1965. Выставка в Музее Маяковского Ларионова и Гончаровой.

Книга отзывов (Конторская книга). Начинается с дифирамба Крученых: «Пришел, узрел, восторг исторг». Что-то в этом роде. Старые работы 8, 9, 10, 11 годы.

Сидоров говорит: «Моя юность. Сколько крику было из-за этого солдата». Солдат серый, в зеленоватой шинели с охрой написанным лицом по первому классу, т. е. превосходно. Земля маджента или капут-мортум, яркая. Забор ярко-серый с надписями. Еще такой же ярко-серый фон у картины «Франт». Улица, забор, лишь стол охряной, а сам франт в черном. На заборе барыня (бюст) на голубом вроде афиши. У солдата цигарка белая, рожа пьяная патетически.

В книге Маяковского, открытой на странице «Ларионов и Гончарова», написано, что парижане недооценили влияние русских художников на их искусство. А оно явно было. Цветистость полотен Ларионова и Гончаровой. «Карусельная красочность». Сам Пикассо не остался без их влияния.

Литографированные автокнижки к стихам Крученых, рис. Гончаровой. Две фигуры в рост подавальщицы в ресторане. Опять серое и черное… Солдаты в казарме. Хорошо решены голубые окна. Длинное масло — большое «Кафе», где земля решена хромом и оранжевым. Фигуры обчерчены мягкой сухой кистью (боннаровской). Цвет на них положен тоже очень мягко. Вдали зеленая вода и темно-голубое небо. Небольшая длинная темпера, наверное, на холсте. «Улица в провинции». Из репродукций выставлено: одна цветная — солдаты на красной земле; солдат без цвета. Рисунки, литографии, иллюстрации, вкусные, короткие.

Гончарова менее одарена в цвете — цветистости больше и грубости. Иногда достигает ковровой красоты (пейзаж с деревьями вроде Сарьяна), иногда впадает в некий мармелад, «лучизм» и прочую патоку. Но выбрать из нее красоты можно много.

Анимаису я на выставке не встретила, погода голубая. Я пленилась Таганским районом и пошла гулять как в старину по переулкам, по лестницам. Попадались церковки еще не виданные и желтые ампиры. На углу Тетеринского переулка ампир, дальше классическая охряная больница со странным названием: имени «Медсантруд». Спустилась закоулками и дворами к Яузе. XVIII века колокольня: белое выделено ярко-зелено-голубым на голубом небе. Сильнее неба. Во дворе еще не закончена реставрация ротонды. Дальше в переулке с Яузского бульвара высокое нарышкинское барокко, белое с кирпично-красным. Но самое интересное, когда стала (уже усталая) подниматься обратно на Таганку по Ватину переулку, это XVI–XVII века две церковки. Одна с колокольней. Лестницы и гульбища (рисуночки в тексте). Там помещается студия «Диафильм». Дальше идет улица Володарского до Таганки, а в переулке очаровательная игрушка XVII века — церковь Успения в Гончарах. Я ее когда-то рисовала. А в глубине переулка — высокая розово-фиолетовая, с клизмами вместо главок, с крестами. На улице Володарского один чудный дом, охряный с чердаками и вышкой (рисуночек). Лучше этой церковки XVII века Успения, пожалуй, не найти.

29.9.1965. Вчера вечером пришла Катерина с Лидой за деньгами. А потом Денисовский, а потом я не смогла заснуть, и сегодня жить тяжело, хоть погода по-прежнему голубая, и ходила в Детгиз, в кассу. И на выставку дипломантов без пальто. Дипломы давали неделю тому назад. Царствовала Анимаиса в белой кофте; рукоплещет длинными ладошками и улыбается самозабвенно. Наверно, ей одной вся эта процедура приятна. А я после бессонной ночи.

Сегодня на выставке суета, еще не готово. Гигантомания графики станковой. Моих картинок не повесили. А мне было именно их-то и интересно посмотреть.

11.10.1965. Первый снег. Утром даже не таял. Метель. Чудо как хорошо было гулять и смотреть на листья деревьев под снегом.

Анимаиса принесла Кафку. Сборник изд. Прогресс.

«Вдобавок я люблю даже не тебя, а мое, через тебя мне подаренное бытие». Письма к Милане. Самый сочный рассказ — «Сельский врач», похоже на Марка Шагала. «Охотник Гракх». Слово «Гракх» по-латыни из тех же букв, что и «Кафка». Такой многозначительный перевертыш.

12.10.1965. Снег лежит и не тает. Поеду-ка я за город. Была. Потом написала букет ромашек на снежных елках из окна дачи.

19.10.1965. Были с Н. В. в Музее имени Пушкина на Лувре. Ничем не восхитилась, не потряслась. Самое интересное был народ. Нафталинные старушки. Я нарисовала из угла.

20.10.1965. Данте я бы могла иллюстрировать. Мне даже нравятся его стихи. Я кое-что выписала. Ад. Немного смешной. Вот Шекспир мне чужой.

На днях у нас был Костин. Рассказывал о посещении измайловских художников Генрихом Бёллем («Глазами клоуна»). Но ему же понравился Поляков — спекулятивный очень умелый художник. И крест с революцией, реминисценции. Капнул и что-то понял — казалось, когда читал. Ничего не понял — подумалось мне, когда слушала этот рассказ Костина. Спекуляция на старомодном образе эпохи Блока. Да и идейка-то дешевенькая. Хорошо, наверное, когда писатель интересуется пластикой, но не встречала понимания. Гаршин, Золя, Бальзак… Тля! Еще вызывает недоумение и любовь Дороша к Фаворскому в одном букете с иконой. Вечером у нас были художница-собирательница керамики И. Ал. и музейный собиратель в Каракалпакии, и Дорош. Я эту идейку сказала. Со стороны Дороша — парадокс, со стороны Н. В. — издевательство. Гости умные, молчали; может, мне сочувствовали.

24.10.65. Пошли в гости к Костиным. Подморозило. По черному небу белые ватные бегущие облака. Звезды в провалах где-то очень уже далеко. Сухенькие, маленькие. У меня грипп.

29.10.65. Сегодня грипп вроде бы меня оставил. Долечиваюсь аспирином с горячим грогом на ночь. Днем алоэ в нос и в рот. Приходила вчера Ан., были и Дороши.

Читала статью его в «Юности», 10, о древностях. «Древнее и великое искусство» — так называется. 4 цветных иконы во всю страницу. Статья очень теплая и доступная. Хороши цитаты из Алпатова про победоносца.

На щите у Георгия солнце с ликом — может, это во лбу солнце, по словам Алпатова. Эта догадка очень интересная. Конечно, не обязательно солнце во лбу, может быть и где-нибудь около.

31.10.65. Грипп переломился. Но опять перестала спать.

2.11.65. Выборы в Москве.

3.11.65. Ходила на выставку детской книги — Кузнецкий мост, 11. Насладилась коллегами всякими. Подробно на каталоге. Испакостила [впечатление] выставка напротив. Живопись!!! Давно не видала. Стало скучно и неуютно жить. Стряхнула бы с себя все и начать как прежде маслом. Истошни Сковороду с его афоризмами и молчи.

5.11.65. Обалделая. Не знаю, что и делать. Сочувствия нет и ждать неоткуда. Н. В. сам болен. Только не поймешь чем. Писала поздравления, обдумываю подарки. Торгуют барахлом, а всем интересно заграничное.

6.11.65. Образ не реальный (абстрактный) — реальные подробности для иллюстрации, пожалуй. Хорошо, а может, и не очень. Надо обдумать. А вот реальный образ, или, вернее, конкретный, виденный, с подробностью формулы — это лучше.

На улице попался пьяный столяр-богатырь Анатолий Ильич, тащил другого пьяницу — «А сестра его залилась в Тимирязевском пруду; а сам каждый день пьян». «Девки-зажигалки, девки-шилохвостки». Если изложить складно, то получится: столяр Анатолий Ильич тащил пьяного товарища. «Единственный сын у матери, пьет каждый день, рядом с нами живут. А сестра его залилась в Тимирязевском пруду. Вот 6 недель недавно справили. Припадки у нее. По-русски, порченая. Как увидит воду…» Залилась. Из просто точно записанного разговора можно делать очерки-зарисовки. Тоже может быть увлекательным занятием, если делать нечего. Ради одного слова «залилась». Почему-то простая баба всегда наговорит интересно. Или это такой уж вкус сейчас?

7.11.65. Рыбка спряталась под лед. Бойся садизма и не ищи справедливости.

1966 год

1.1.1966. 1-го декабря сломала правую руку совсем по-глупому[11].

И гололеда настоящего не было. Около дома, по диагонали. Для сокращения пути. 8-го Елена Владимировна Бонч-Бруевич переделала гипс на круговой, и начались мои мучения, скорая помощь, масло, вода, ложки, дырки-пролежни. Не знаю, как прожила месяц. Ежедневно купаюсь в ванне, одеваюсь-причесываюсь с помощью Анимаисы и Н. В. И гуляю каждый день. Читаю массу книг и срисовываю нужную старину. 18-го декабря прошел юбилей Н. В. Мимо. Все это время появлялась Лариса Морозова. Сегодня написала белые цикламены, что подарила Тамара Вебер на юбилей, но не вышло. В левой руке таланту мало.

Не от одной головы зависит удача, а еще как рука взяла.

Как еще протерплю месяц — не знаю. Живу в аду и мучаюсь. Жестокая христианская религия со своими вечными адскими муками и вообще со своей вечностью. Мои сравнительно небольшие муки — но если они вечны?

Катерина отошла далеко, но она есть и плачет.

2.1.66.

В тюрьме моя рука,

И я сама в тюрьме.

Считаю дни, пока

Не снимут гипса мне.

8.1.66. Вчера было Рождество. Случайно — гости. Дорош, Овсянников и Шура. Будто все нереально, во сне что-ли, или из рассказа. Пять дней и пять ночей Катерина плачет.

10.1.66. Звонила Надя Комарова из Детгиза:

— С какого года Вы в МОСХе?

— С 1938-го.

— Ваша общественная работа?

— Участвую в организации выставок для пропаганды народного искусства.

— Для пропаганды! А от кого же Вы действуете?

— От МОСХа.

Коричневая лошадь гуляла по территории пруда, не выходя за снежную черту. Я тоже так гуляю.

13.1.66. Счастливое число 13. Мне заменили страшный гипс на легкий, и я могу писать правой рукой. Особенно приятно круглить и делать росчерки. Этого левая рука делать не может. Вот счастье!

17.1.66. Я читала стихи Ахматовой с текучим абрисом ее же на обложке (Модильяни). Писала стихи она, по-видимому, легко, два раза об этом говорит «без помарок». Счастливая женщина, ароматные у нее стихи.

27.1.66. Вроде сняли гипс, но все же должна одевать его на улицу и на ночь. Рука тощая. Были с Анимаисой и Н. В. на выставке Горьковской области. Афиша очень хорошая, и глядеть на нее на улице приятно. Выставка очень маленькая, какая-то провинциальная. Встречали нас как генералов, усадили на такси, надавали афиш. Кое-что срисовала.

30.01.66. Первая картинка сломанной рукой. Пятницкое шоссе. Ездили не очень далеко. Мороз -14. Кое-где снег на деревьях и иней. Снег — вперемежку куски голубого — куски желтого — уже было. Елки: по темному белый узор и по светлому темный рисунок — уже было. Сосны точками по той же системе — уже было. Солнце малиновое в желтом ореоле — было. Обведено, как пуговица, белым — не было. Небо бирюзовое, чтобы ушло дальше леса, прочертила черными колышками — не было. Склероз в глазах. Даль фиолетовая с узором елей в два цвета и кустов в инее светло-коричневым — было, пожалуй. Дорога охра — была. Фигура с ношей — «выхожу один я на дорогу», «неси крест свой». Тема дороги — уже была. Что же нового, кроме неба? Пейзаж, первое тепло от солнца. Зима. Ее можно писать много раз, и даже не столь реально повторяя и разрабатывая найденные формулировки. Хорошо бы еще написать за зиму штук пять.

4.02.66. «Лес, лес, возьми мою плоть!» Та же поездка по Пятницкому шоссе. Седой лес разделан белилами по той же системе ритма. Лыжня в небо, черное — только надпись. Без людей с одной птицей. Белое: белая бумага, гуашь серебристая и титановая темпера. На темных мелких соснах белые кресты. Это надо где-нибудь повторить с большей выразительностью и сделать верхушки, чтобы были юбочки, а на верхних ветках — шарики.

Заговор на больную руку, которая сейчас уже прилично пишет и мажет за эти 5 дней. Наверное, лес помог.

5.3.66. Приехала Лена с новым мужем Юрой, ходили на выставку в Музей Восточной культуры. Индийская и Иранская, довольно жалкие, новых форм не нашла почти совсем. Недавно с Н. В. были на выставке прибалтов в Манеже. Кроме 3-х лубков XVIII века: «Георгий Победоносец» — первый сорт, «Адам и Ева» — не очень хороший, «Сердце Иисуса» еще слабее, потом еще две деревянные скульптуры Георгия Победоносца с драконом в виде собаки — очень хороши, и кое-какая бытовая и религиозная мелочь. Все же остальное современное их искусство не вызвало ни восторга, ни интереса. Но они меня хорошо приняли на книжном жюри. «Звери» — первая премия.

6.3.66. Выставка Тышлера в Музее им. А. С. Пушкина в трех больших залах. Прелестно! Народу интересного было много.

Много таланта. Много времени. Мало мысли, а руки чешутся. Волшебно и хорошо.

4.3.66. Поехали во Псков. Чуть весна, чуть почки, вода и еще кое-где снег. Ездили 5 дней и 5 ночей. Особенно хорош Печерский монастырь. Упадок сил. Потом делала «Царя Салтана». Рука все лучше и лучше. Почти совсем хорошо.

7.5.66. Поехала в Нижний Новгород, 9.05 вернулась в Москву. Очень жарко. Неделю потом не могла отделаться от дурной головы. Потом кое-как выправилась.

Показывала «Царя Салтана» Татьяне Григорьевне. Почему-то восторгов не вызвала, хоть рисунки намного лучше «Мертвой царевны», которой она так восхищалась. Я даже затревожилась и отложила сдачу до осени. Работа еще не кончена.

28.05.66. Абрамцево. Букет белой сирени. Подарила Мар. Евгеньевна. От запаха заболела голова, я ее спрятала в мастерскую. Первый раз ничего не вышло, наляпала туда красок. Второй раз получилось складно. Цветы — крестиками в ритмичной пестроте. Белое на белом. Белый фон справа сделала по черному титановой темперой.

29.05.66. Восхитилась букетом в сумерки в саду, над бочкой с водой, где отражался месяц. Пел соловей. Все сиреневое. Букет в моей руке. Белый цвет получился хорошо, нежно.

30.05.66. Начала писать путешествие во Псков 7–11.04.66. «Продмаг в воде». Река Шоша, грачи, деревья без листьев, большая вода.

За тридевять земель. За тридевять весенних морей.

31.5.66. 24-го переехали на дачу. Так рано — от жары. С неделю и здесь стояла жара, а сейчас несколько дней все дождь и серые дни. Начинаю дела с Госзнаком. Азбуку. На даче написала уже 5 картинок. Вот прорва! Если мне не мешать, так заполоню. От перелома выправилась и физически и душевно. Письмо от Катерины. Опять. Тревожно.

4.6.66. Написала Тверь. Вчера ничего не вышло. Помешал приезд Ал. Мих, и пустые нудные разговоры и неловкость приема гостьи. Веселый город на розовом. Волга только что освободилась ото льда. Народ гуляет. И мы погуляли вдоль воды, но очень мало.

«Тверь богатая, Тверь торговая». Когда-то была столицей Руси. Оба берега низковатые. Где же стоял Кремль? Надо еще раз съездить обстоятельно. В городе же впадает в Волгу Тверца.

«Есть у Моцарта высказывание, которое звучит примерно так: у меня было плохое настроение и потому я писал красиво, прямо и серьезно. Сегодня я в хорошем настроении и пишу беспорядочно, криво и весело». (Из статьи Гиацинтовой по поводу книги А. Таганова о Станиславском, изд. «Детская литература», Новый мир, 1, 1966.)

Захворала. Холодно мне. Простудилась.

10.6.66. А оказалась грудная жаба. Болела, как нарыв, грудная клетка. Пот и легкий озноб. Отважилась, пошла к местной докторше Таисии Ивановне в поселке. Она услушала аритмию сердца.

12.06.66. О Сезанне. Я хворала и лежала, а то бы и внимание не остановилось на неубранной постели Н. В. с сезанновскими складками. Ренато Гуттузо изобразил среди них забинтованную голову рабочего. Эта картина написана сильно, выразительно (потому запоминается), но противно. Художник очень талантлив.

У нас на балконе висит репродукция с сезанновского натюрморта, где эта белая мануфактура в жестких складках так изображена впервые, на ней овощи и яблоки. Основа обеих картин — жесткие складки белой материи, как это ни странно, по отношению к картине Гуттузо. Наверно, немало выразительных голов лежали на простынях в истории живописи, а на таких впервые. Гуттузовская голова лежит на сезанновском натюрморте. И в этом есть какая-то наглость. Поселить смерть в жизнь! Сезанн смеется своими яблоками и любуется принесенной с базара несложной «свежестью», дарами земли. И это его тема. Спокойный конец XIX века. По нему до сих пор скучаешь, хоть я и родилась в новом веке, но вкусы мои очень устарели. Еще во времена ВХУТЕМАСа жили этим наследством, писали натюрморты, модель, пейзажи. А была уже война, революция, немецкий экспрессионизм, кубизм и пр.

XX век, конечно, век графики, и повсеместно. А цвет (это священное знамя ВХУТЕМАСа) на службе или у этой графики, или у натурализма всех родов, от А. Герасимова, Лактионова, до Рокуэлла Кента. Я прочитала терминологию западной современности в чешском журнале «Посткубистическая живопись». Этот термин хорош, можно его употреблять.

21 мая, в воскресенье, я ездила на выставку «9»-ти на Юго-Западе. Их было 7. Я с букетом сирени для Егоршиной. Она одна дама, хоть на этот раз ее вещи не лучшие. Она боннаровское заполнение холста довела до противного минимума, т. е. оставляет белый холст, чуть мажет кое-где и все. И в этом фарс!

Другие напоминают сезаннистов времен ВХУТЕМАСа. 40 лет тому назад. Диву даешься, как они смогли, могут в наше время сохранить то же дыхание. Есть в этом ограниченность воли. Но есть и мужество. У Биргера и Вейсберга нет даже простого движения, молодости, страсти, жизни, игры формы и цвета. Все покоится в «нирване». Созерцательное настроение. А Мися сравнивала их картины с фугой Баха. Цвет и фактура сложные, они — фальковцы. Когда-то это было моей мечтой. А породила эту мечту после Вхутемасовской зарядки Тициановская «Венера перед зеркалом», что жила в Эрмитаже. Женское тело. Тема живописи самая заманчивая.

Все это посткубистическая живопись, конечно, потому что нарушено соотношение формы, цвета и пространства. Почти все измайловцы подражают не французам, а французам в преломлении «Бубнового валета», и даже не «Бубнового валета», а ВХУТЕМАСа. Поговорить на эту тему с Костиным.

Ренато Гуттузо. Забинтованная голова рабочего на сезанновском натюрморте!!! Абсурд. Врубелевские складки простыни в сумасшедшем доме — изломы нервные и тоскливые. Это против Сезанна.

11.6.66. Получили монографию Костина «Петров-Водкин». Привезла Мися. Формат квадратный — никуда не положишь. Супер — лакированный, копия с «Красного коня». Я не люблю П.-Водкина, но все равно за него обижена и за коня особенно. Чуть не та форма, не тот цвет — и получилось мертвое. У него хороши чистые лица женщин. Мальчики на траве — какие-то онанисты, корни — Иванов, пейзаж — Матисс. Нелепость. Он старик смолоду и мертворожденный «умник». Пименов ему подражал в молодости. Н. В. говорит, что и весь ОСТ — тоже, и он прав, породил зализанную технику, но свой мир — есть. Знамя его — красное, голубое и охра. Умом принимаю, а сердцем — нет.

14.6.66. «Царевна Лебедь» Врубеля — таинственная, любимая жена, Блоковская дама, мечта трубадура, хрупкое создание с сумасшедшими глазами, кристалл души. Картина такая щемящая и поэтичная, что стоит всегда в глазах, как Венера Боттичелли, как «Видение» Моро. Прерафаэлиты. Крылья, как белые облака, слоистые на летнем небе. Цвет подводный. Утонченное волшебство. Ничего фольклорного. А лебедь белая из былин — «злая жена» Востока. А царевна-лебедь Пушкина — народный образ, перевертыш, оборотень, как царевна-лягушка (из рукавов кости летят и превращаются в лебедей), как братец Иванушка, белая Утица и пр. мужичьи образы. «Ай да лебедь, дай ей Боже, что и мне веселье то же» — чуть не камаринская. А у Врубеля — тайна, Гоголь, ночь, ангел-хранитель.

У меня нет любимой жены, я сама женщина. Мои любимые царевны живут на пряничных досках, прялках и полотенцах. У них и грусть сказочная не грустная, и облик живой земной, несмотря на удивительную чудовищность подчас.

Я царевну Лебедь сделала в виде птицы с пряничной доски. Полудева, полуптица, крылья немного «крылы твоих молитв» по терминологии Алпатова.

18.6.66. Есть цвет, линия, форма, композиция, «пространство» (это можно выделить отдельно, а можно включить в композицию, все равно). 4–5 компонентов, дай бог и с ними справиться, а еще тема, смысл, выразительность. Вполне достаточно для изоискусства. Можно даже без трех последних требований — все равно заполнишь душу человека и творящего, и глядящего. Писатели, конечно, со мной не согласятся. А зрители не отдают себе отчета как следует, на что они смотрят. Много попугайства, обезьянства и стадности.

Н. В. в саду нарвал воздушный букет с розовым люпином. Стоит между двух сияющих окон, на занавесках — розовые розы и все это на ярко-зеленом цвете. Когда только напишу, не знаю. Лежу с сердцем.

20.6.66. О Ларионове. Приезжала Мися и привезла посмотреть итальянское издание «Русское искусство» Камиллы Грей. Там Ларионов, несколько полотен, «солдаты», одна в цвете. Уж куда как хорош. Полотна Татлина тоже хороши. Гончарова похожа на Малевича, и их жесткость мне не по душе. У Кончаловского и Машкова в ранних вещах есть прелести. Петров-Водкин бездушный сухарь. Зато Кандинский сочный, мягкий. Очень много кубизма, лучизма, и пр. жести. Малевич допер до «квадрата» неспроста, ему не было жаль свои самоварные трубы — людей из самоварных труб.

А Ларионов остался миром не признанный. Почему? Наш единственный «импрессионист», француз по духу живописи и очень русский по темам и восприятию жизни. Ни на кого не похож, а в орбите этих великанов, хоть по годам и позже. Где найти лучше?

Автор начинает с Репина, Сурикова, Левитана, Врубеля — все очень поверхностно и неинтересно. Даже начало русской «левизны» однобоко. Н. В. говорит, что она дает тех художников, о которых за границей мало знают. Я думаю, что если узнают как следует Ларионова, ему сделают пьедестал не меньше, чем, скажем, Эдуарду Мане или Ренуару. У Ренуара сладкопевческие картинки, а у Ларионова можно и матерную ругань встретить. Он левее, мягче, русистее, ближе, современнее. Такое решение «темы» я принимаю. Немножко дурацкое, но всегда красивое. «Зима»! «Солдаты»! «Прогулки»! Натюрморты. Мы знаем ильинские груши на розовом, а тут еще есть рыбы на голубом столе.

21.6.66. Маки и лубочный кот на красном фоне. Форма лубочного кота такого совершенства, что вместит в себя любое цветовое решение и любые комбинации.

Дни голубые, а я лежу.

22.6.66. Солнцестояние. Самый длинный день. Погода все время без дождей, +37,39. Яблоня под окном усыхает. Нет уже сочного силуэта первых дней лежки. Рада, укол. Букет повял. Маки облетели красными парашютами. Пролет балкона бархатно-черный, а цветы бело-розовые, разной формы и фактуры на черном. А в окне чистый яркий ультрамарин. Хорошо бы написать на ультрамариновом фоне белые и розовые силуэты букета. Черный бархатный фон (темпера/фон по бумаге не очень густо французской гуашью). Н. В. задержался на прогулке, и одолели страшные мысли остаться лежать одной в запертом доме. Все-таки я на краю «могилы», и усилия направлены к тому, чтобы в нее не свалиться.

23.6.66. Обмытый голубой день. Н. В. усиленно кормит воробьев.

Наверное, мое сердце устало от непривычной работы левой рукой в течение полугода. Недаром же природа позаботилась, чтобы человек делал больше правой рукой — той, что дальше от сердца. Докторша со мной согласилась.

24.6.66. Вроде лучше. Погода отменная. Катеринины дела просто погибельны. За это время послала письмо Сергею о Катерине ультимативное. Ответа нет.

Послала письма знакомым теткам и Тышлеру такого содержания: «Дорогой Александр Григорьевич, Вы совершенно удивительный художник. И чем старше, тем интереснее. Последние работы как-то соединились с первыми. Прошла целая жизнь. И то, что Вы можете повторять и варьировать, для меня тоже удивительно. И само Ваше существование в Москве тоже чудо. А так как я больше всего на свете люблю чудеса, то естественно, что Вам и адресую свои дифирамбы. Живите еще как можно дольше. Очень интересно, что Вы еще напридумываете. Сердечный привет Флоре Яковлевне. Ваша…»

Роза. Похожа на ренуаровскую госпожу Самари в голубом, только простонародней. Говорит: ло́жить, вызово́в, из Вятки. Приезжала сначала в брюках на велосипеде, сейчас жарко — в сарафане с откровенным вырезом. Она еще говорит «ще́мит».

25.6.66. Лежу 11-й день. В первые дни по разбегу «писала» мысленно и словесно букеты и путешествия. Правда, снотворные действовали, и я была со свежей головой. Сейчас устала лежать, устала любоваться оставшейся мне красотой окна, букета и неба. И прочитанными и продуманными мыслями. Главным образом, наверное, от недосыпа. Еще много можно сделать лежа, подготовить для работы и жизни. Да вот устала.

Результат кардиограммы окончательно не известен, не могу и по самочувствию решить, конец лежанью или нет.

Читаю Сартра «Слова», окончание. И как это ни парадоксально, нахожу черты сходства в вопросе о работе и смерти с моими представлениями. «Это привычка и притом это моя профессия». Я так же говорила Н. В. на рассуждения о бесцельности и ненужности живописи: «Это моя профессия». Не читая Сартра. Чем могу гордиться. Хорошо сформулировала, не будучи ни писателем, ни философом. У нас в саду поют жаворонки и даже вечером.

28.6.66. Получше. Читаю Зониной статью об Экзюпери. Интересно она написала, начиненная мудростью Сартра. Не восторженно. Я читала только «Принца» и осталась совсем холодна. Думаю, что это одной стати с Александром Грином. Те светлые души, от которых делается скучно.

Вспоминала о юности. Старшую хорошенькую сестру Марии Рождественской звали «девочка». Они с длинной подругой Женей приезжали к нам на «Мызу» на дамских велосипедах с шелковыми сетками на колесах; лежали в траве и говорили, что слушают, как растет трава. Чему я удивлялась, хотела, но не могла никак услышать и даже увидеть. Шарфы на завитых щипцами волосах они завязывали щипцами на ушах. Потом она стала зубным врачом и имела свой кабинет. Мы у нее лечили зубы. Наверное, год 1910–1911.

Некрасивая ее сестра, морж в пенсне, играла на музаке, училась у молодого таланта Сидякина. Сидякин был кумир в их доме, но ухаживал за «девочкой». Были сочинены стишки от некрасивой Марии гению Сидякину:

О, Вы гений, Вы зарница,

Мысли все во мне туманны,

Ехать надо за границу

И играть побольше гаммы!

Платье у нее было из несгибающегося шелка в пышные складки.

В мае этого года мы проезжали по Студеной улице мимо их дома с нелепым балкончиком-фонарем. Бывало, к ним часто ходили слушать музыку, у них я брала читать очень тогда любимого Чехова.

Кроме Сидякина Мария была влюблена в бранд-майора Чапина. В него были влюблены и Катерина, и Клавка с училищного двора, а особенно Лиля пухленькая, у которой даже был с ним настоящий роман. Как ведь завидно! И она делилась своими восторгами, как он, т. е. бранд-майор, ее ласкал, но невинности не лишал. Во время войны она честно вышла замуж за кого-то, а мать ездила в опустошенную уже Москву закупать приданое.

Мария любила эротические рассказы об отцах, насилующих своих дочерей, о хозяйках публичных домов, заманивающих гимназисток к себе, очень откровенно рассказывала, как однажды он, т. е. Сидякин… А замуж не вышла.

Самая интересная для них всех, влюбленных в брандмайора и заодно в его любовницу-артистку Калантар, была, конечно, Клавка с училищного двора, вся в веснушках, рыжая богиня с круглой шеей. Клавка была дочкой сторожа городской управы, где служил и Чапин, и могла рассказывать без устали, как «пожарник» живет, обливается каждый день одеколоном, ездит на двуколке, играет на бегах, матерно ругается на пожарах и обожает свою артистку лет пять. Меня в эти разговоры не допускали. Классом ниже, еще мала и «ничего в жизни не понимаю».

Училищный двор и сейчас стоит, и этот домик, где жила Клавка и на чердаке которого повесился несчастный сын Свиридихи — Сократ. Цел и публичный дом напротив, дом в три окошечка, и училище такое же, и наш дом.

28.6.66. Сегодня была докторша, опять кололи камфорой. А сейчас что-то жжет сердце. Вечером пришел Дорош, они с Н. В. пошли прогуляться, а в это время приезжала Мися с запасом бехтеревки и белым хлебом. На калитке аншлаг: «Скоро придем». Она поняла, что я уже на ногах, и в записке поздравила с выздоровлением. 1-я премия в Брно 5000 крон. Монография в плане печати на июль, у Н. В. «Круг» в Туле. Н. В. очень расстроился, ругал себя, что завели порядок меня запирать и уходить. Его волнение, конечно, передалось и мне, и опять плохо. Никуда не гожусь. Совсем какой-то Диккенс.

29.6.66. Ветер, и облака, и дальние грозы. Мне от бехтеревки дремлется. Жду сестру со шприцем. Вятскую розу. Вспоминаю Нижний Новгород. Из письма Милашевского, вчера полученного. Он ездил на пароходе «на встречу со своей молодостью» до Горького. Восхищается реставрацией Кремля. А я была неприятно поражена безвкусицей этой аккуратной реставрации. Может, со временем она запатинируется. На памятнике Минину он углядел — наверное, больше было времени, чем у нас: «Минину, гражданину г. Горького». О названии Н. Новгород никто и не вспомнил, забыли и название Похвалинский съезд, даже никто не знал. Студеная улица осталась. Прошел дождь. 2 часа. Свежие запахи.

30.6.66. Сеянец. Темновато. Лежу и вспоминаю дачу на Мызе. Оранская Божья Матерь. В жару приходила пешком (7 верст) из Нижнего бабушка с узелком. Пока икона стояла на горе и служили молебен, она пила чай на кухонном столике вместе с дальними родственниками отца масляными полумонахами. Нам надевали белые пикейные платья с кружевными юбками и с пышными розовыми поясами ниже талии, Сергею синюю матроску с якорями на воротнике. За ручку бабушка вела нас посмотреть «до моста». На мосту давка, туда нельзя детям. Все ниточки-тропиночки полны народа. Бабы в башмаках с ушками, цветные кофты навыпуск. Кружевные шарфы белые и черные — это, наверное, уж городские. Узелки в руках. Конец этого праздника всегда плохой. Не успели вернуться домой, как запираются на засов калитки, ворота, двери, ставни на окнах. Сидим и ждем на своей «верхушке». Приходят громилы, кидают камни, лезут наверх. Мы дрожим с матерью, пока с «нижней» дачи (там конюшня и свой выезд) не придет дворник с оглоблей и их не изгонит. Посылая проклятья, они уходят в гору по глинистой дороге. Наша дача на полгоре, дорога между двумя зелеными буграми. На одном бугре дача Протопопова, на другом — Глазуновского, у которого две некрасивых рыжих девчонки Левка большая и Левка маленькая, погодки. Когда старшая Левка умирала от скарлатины, родилась младшая. Ее тоже назвали Алевтиной. Старшая не умерла, остались две Левки. Они к нам приходили играть. Но это дома богатые, переговаривались через дорогу с верхних балконов в трубу: «С добрым утром!», в праздник пускали фейерверки.

Троица. Семик. Приходили из Александровки девки с березкой. Носили ягоды в лукошках на коромыслах.

2.7.66. Приехала Мися с коробом новостей. В «Книжном обозрении» № 9 пропечатано, что мне за «Зверей» в Брно дали премию. Она сказала, что когда вышла книга, в книготорге ее не брали — «страшные звери». Потом — первая премия на «лучших книгах», а я ждала по морде. Говорят, что через недельку встану.

4.7.66. Так-си-бе.

5.7.66. Читаешь, читаешь, а это занятие против живописи ничего не стоит. В этой жизни, на этой земле лучше всего глядеть. Н. В. ввергает меня в трепет и страх. Два больных в доме и никого!

7.7.66. Читаю Шкловского о Маяковском. Врет про Ферапонтов монастырь, приписывая туда фрески, расчищенные Фартусовым. От них пошел Филонов. Очень может быть, они загадочные, только место им не в Ферапонтовом монастыре. Эпоха с 1910-х годов и дальше, интересная, но, наверное, много врет.

13.7.66. «Что-то погода не хороша, не приедут к нам Дороша» — сочинил Н. В.

Думала о смертях. Первая — это нижегородская квартира. Пока там были вещи, сданные на «хранение» жителям, которыми уплотнили нашу квартиру, она была жива. Из Москвы я одна, ретивая, поехала их перевозить. Помогал Иван Михайлович, фотограф. Ему я за это отдала самовары. Запаковали ящики, книги, диапозитивы. Папки с вырезками из «Нивы» я оставила. Кое-что М. И. продал. У меня были деньги и мы с Ольгой Лебедевой ходили на бега в Конавино. Видали и бранд-майора. Он все такой же, несмотря на Советскую власть. Жила у Ольги. Она уходила к любовнику Натану, надевала чистое полотняное белье. Я спала одна. Подарила ей все венские стулья. Была она толстая, очень белая, вся в веснушках, причесывалась гладко, закладывая косички от уха до уха. Сволочное тело. Потом кто-то рассказывал, наверное, злобовидная М. Преображенская, что у Натана был чуть ли не сифилис. А что дальше, не знаю. Жил в Нижнем еще и Васька Абрамов и Брыка, который больше всего любил Маяковского. Я у них бывала. Ваське отдала пианино на сохранение. С этими мальчишками я ходила по Нижнему, разговоры о «миноносце с миноносочкой». Прощалась не заходя и не разговаривая. Подошла к окну и накидала им в комнату кучу яблок и ушла быстро. Ехала на поезде с поклажей. В Отводново, т. е. на станции Чирково, поезд стоит одну минуту, но двоюродные сестры Ляля и Маруся Ананьины мне успели передать корзинку с ягодами и грибами. Во Владимире проверка документов. Ссадили со всеми корзинками, повели. Сидим в коридоре, ждем, когда поведут проверять личность. Потихонечку к двери и убежала. Поезд не успел еще отойти. В Москве сошла на Рогожской и пешком шла до дома на Колхозной площади. Жалко было оставлять вещи, я их тащила от тумбочки до тумбочки по частям. Раннее утро. Народу нет. Дошла.

Потом умирали зубы.

Потом квартира на Колхозной, с видом на кирпичный туннель. Окно на Сухаревку еще живет у Катерины. Померла наша широкая кровать. Скоро помрет мастерская.

О людях особо: сначала в 1940 году 29 февраля умер отец от приступа грудной жабы. Я бегала в аптеку за камфорой, пришла, а все было кончено. Я рыдала. Потом ходила в баню, чтобы что-то делать. Похороны были уже легче. Я даже организовала выступления «политкаторжан». У маленького Юрки был коклюш, он заливался у каждого фонаря кашлем. Крематорий, речи. Ненужные никому блины даже. Вроде бы поминки. Но что-то ничего не получилось из этого, никто не знал ритуала. Слушались Наталью.

Потом умерла мама от рака, сгнила на своей постели за шкапом. Год и дату не помню. После войны. Все чувства уже были притуплены, и я не плакала. Рисовала натуралистически лицо и розы. Эти рисунки у меня сохранились, но смотреть на них я не могу. Хоронили в землю на Пятницком кладбище.

Потом умер Даран — 4.6.64. Неожиданно и случайно. Узнали на даче. Хоронить не ездили.

Потом весной 66-го умерла Софронова. Это из «13». Хоронить не ходили.

15.7.66. Из Эренбурга «Люди, годы, жизнь». Слова Матисса: «Щукин начал покупать мои вещи в 1906 году. Тогда во Франции меня мало кто знал. Гертруда Стайн, Самба, кажется, все. Говорят, что есть художники, глаза которых никогда не ошибаются. Вот таким глазом обладал Щукин, хотя он был не художником, а купцом. Всегда он выбирал лучшее. Иногда мне жалко было расставаться с этим холстом, я говорил: „Это у меня не вышло, сейчас я Вам покажу другое“… Он глядел и в конце концов говорил: „Беру тот, что не вышел“. Морозов был куда покладистее — брал все, что художники ему предлагали…»

17.7.66. Вопрос — буду ли я жить? И — добавить надо — глядеть?

Послала в Госзнак письмо с опровержением их тем для азбуки. Очень устала писать. Письмо Осмоловскому насчет продвижения в типографии моей монографии. Все-таки интересно бы ее увидеть напечатанной. Составила макет для «Лукоморья». Это может получиться интересная книжечка. Не забыть про Детгиз и сборник «За тридевять земель».

19.7.66. Анри Фортер — француз, дирижер, в Нижнем 2–3 сезона давал концерты на Покровке рядом с кино. Только не вспомню, что это за зал. Небольшой. Народ ходил «серьезный». Последний класс гимназии и в революцию. На дирижерской палочке бриллиант. Программа классическая.

22.7.66. Как говорил Чайковский про творцов: «Творец должен быть сапожником». А я ведь тоже сапожник.

29.7.66. Похоже, что поправилась. Обед на терраске. Н. В. сразу выздоровел от своего «гриппа». Потом Дороши пили водку, долго говорили. Я очень устала, легла с мертвой головой, да еще с утра Н. В. от «страданий» тиранил.

31.7.66. Сиреневые небеса. Я в красном длинном халате, еще работы Ольги Семеновны, таких сейчас не делают. Я в нем ходила, еще когда жили в Туристе 10 лет тому назад. Вышла на проезд между Костинской дачей и дачей Величек. Был еще жив Валерьян Вадимович. Я рисовала крепкозадого коня Казбека, кажется. Пастушонок его загнал для меня. Какая я тогда была «молодая»! И красовалась в этом красном халате перед Добровым, пришедшим навестить домовницу, благородную даму «пострадавшую».

Получила от Морозовой опять письмо. Несколько интимного содержания. Почему-то у нее все письма такие. За что-то меня любит. И сценарий, довольно вялый, но хорошо составленный. Вечером были Дороши. Жарко. Парит.

Читаю очень интересную книжку П. Губера «Донжуанский список Пушкина». Тетрадь окончена. Надо начинать новую жизнь.

1.8.66. Парный день. Дорош утром занес «Загорск». Я его читаю.

Надо по возможности думать и чувствовать только то, что можно написать или рассказать. Все остальное ненужный груз, годится только в молодости для роста.

2.8.66. Рукопись Дороша такая чистая, аккуратная, чуть ли не на вержированной бумаге напечатана. Боишься испачкать. Прочитала один раз почти все. Осталась в некотором недоумении. Перечитаю второй раз, может, больше пойму что к чему. При повторном чтении мои ослабевшие от болезни мозги собрали все в клубок довольно круглый и разноцветный. Он хорошо распорядился историей. Слил Троицкий монастырь с Саввино-Сторожевским, Кирилло-Белозерским и пр. Их устроители как рыцари короля Артура. Так он их сравнил — довольно пышно. История рассказана по-современному, с живописными фрагментами и автобиографическими вставками. Но все равно написал Дорош хорошо, для меня лестно. Я бы хотела это видеть в альбоме. Подробную рецензию написала отдельно. День легкий. Встала без наркотиков.

4.8.66. Разбирала вчера старые рисунки, оригиналы к книжкам. Н. В. сегодня все лишнее сжег. Оставил только то, что для памяти. Сегодня Н. В. плохо выспался, грустный и тихий. Не знаю всегда, чем ему помогать.

Бальзака читать интересно. Он философический, парадоксальный. Для болезни это неплохое занятие. Вперемешку с романами читаю Губера «Донжуанский список Пушкина». Очень интересное предисловие об эпохе, о Пушкине, интереснее ни у кого не читала, а потом эти «романы» поэта — так скучно. Есть особый шик для образованного человека наших дней — знать всех любовниц Пушкина, как бывало, теперь уже устаревшая Ольга Гильдебрандт хвасталась, что знает всех фавориток Людовика XIV, если не ошибаюсь.

Как хорошо глядеть на зеленый сад. Я ведь лета почти не видела. А там ехать в Москву и терзаться всеми московскими шумами, ходить мимо лифтерши. Гулять по улицам, в качестве героизма — в лесу Тимирязевской академии. Да еще будут ли ноги носить, да еще буду ли я здорова. Не болит, не жарко, небо между деревьями, как перламутровые пуговицы. Дождичек, вечер, тихо. «О, если б навеки так было!»

Вечером — счастье: по радио 2-й концерт для фортепиано с оркестром Прокофьева.

5.8.66. Пришел Дорош один. Литературный разговор. Принес цитату из Л. Успенского, которого обожает. Меня что-то сельское хозяйство мало трогает. Обсуждали выступление Быкова («Мертвым не больно») и статью Корина «Гражданин России» о памятниках. Хороша. Я устала от малого сна, стала уже часто говорить о смерти. Значит, пала духом.

6.8.66. Жжет, болит и вялость. Небольшой дождичек. Грибы около столика выросли большие. Утром рано сороки плясали на железном навесе. Ходила как стеклянная. Грибы большие, умирающие, два подберезовика и две розовые сыроежки. Какие были очаровательные, когда только появились. Не хочется быть старым грибом. Пока еще держусь в молодых габаритах.

Странная жизнь. Все время занята лишь собой и не могу себе позволить ничего сверх этого. Все волнует и ухудшает состояние. Даже заботы о Н. В. Ему они неприятны. Я, чтобы не нарываться на дерзости, не обращаю ни на что внимания. Стараюсь.

Пришел Дорош. Литературные разговоры. Н. В. говорил больше всех. Потом они пошли на станцию встречать Над. Павловну, а я сидела на крылечке и читала, и жила.

7.8.66. Репродукции Нисского в «Огоньке»! Какое скудоумие и сколько претензий! Я с первой его выставки поняла его бесталанную ничтожность. Ц. Покрова на Нерли. О Боже. Не лучше в предыдущем номере изобильная пошлость Пименова. Эти его фифочки и каблучки, и талии!

Польские журналы интересны: Пикассо и чья-то, не помню фамилии, картина «Рабочие с Лениным», типа стандартной фотографии и др. Весь номер надо сохранить.

Бунин мне по душе. После него жизнь можно любить больше и видеть все острее и интереснее, как после импрессионистов и Ван Гога и Матисса — земля преобразилась в глазах людей и стала умопомрачительной! Они показали, как глядеть, и уж что увидишь — твое дело.

От толстовского «психоанализа» на склоне лет, пожалуй, соскучишься. От Достоевского можно и с ума сойти, перечитывать не буду. Надо почитать Пушкина, Лермонтова и Чехова…

Когда-то я очень любила Бальзака, и эта «Шагреневая кожа» меня очень волновала и зачаровывала, и все его рассуждения внимательно читала. То ли перевод Виноградова так нехорош, то ли жизнь стала не в лад Бальзаку — только скучно мне копаться в этих денежных мечтах молодых Растиньяков. Еле дочитала. Иллюстрации Кравченко очень нежные и очень милые, годы их не состарили.

Сожгла оригиналы к первым сказкам и звериные рисунки. Оставила немножко.

12.8.66. Читала о Пикассо. Стоило огород городить, чтобы такое неинтересное сказать о Пикассо с позиций социолога. Пикассо — колдун, шаман и жрец. У него жизненной силы на десятерых.

Для меня импрессионисты и постимпрессионисты в философском смысле, конечно, несравненно больше. Они научили видеть землю, ее красоту. А чему научил Пикассо наше время? Изображать гадин, связывая это с гражданственностью и личным вкусом. Вдохновляется археологией (это хорошо), музеями и другими художниками. Мир вдохновения расширился, но это породило очень много эпигонов, что скучно. Хорош только сам Пикасс — пугало масс. Связывание в узлы всякой чертовщины.

Сен-Жан Перс «Эпоха раздвоенных людей»: «Человек, не верящий в бога, не может искать смысла жизни вне себя самого…» Кафка, Кьеркегор.

25.8.66. Проснулась в 4 часа: валерьянка, аспирин, дионин, ноксирон. Потом догадалась — хлебнула водички — и проспала до 9. Кое-что! Вот так и живу в борьбе за сон. И никаких причин кроме неизвестного нутра. Довольно скучно. Впрочем, днем об этом забываешь, и весело на душе, если не болит сердце. Сегодня кусочками делала супер к «Салтану». Погуляю, поработаю, полежу, почитаю Бунина, опять поработаю. Так что за день кое-что вытворила довольно густо. Вечером ходила на станцию, пила прохладный воздух, как валидол.

28.8.66. Очень холодно. Делаю супер к «Царю Салтану». Титул сделала. Вечером пришли Дороши, но по такому холоду-дождю в Загорск не поехали. Читала Бунина о писателях. Довольно слабо. Тонкости чувств ему лучше удаются, чем портреты современников. И притом он злой. Бродский прислал Дорошу письмо. Вроде не испугался его «Загорска».

29.8.66. Прогулка по холоду в Глебово. Супер готов. Первая страница и пр. Как еще много работы. А я к ней охладела. И супером я не довольна. Мелкие формы и не очень складно. Что-то не очень я люблю рисовать к Пушкину. Куда лучше вольные народные сказки. Но так уж повелось. Люблю его «Лукоморье», а заодно и прочие сказки. Ко всему прочему «Царь Салтан» — это детская мечта. Мы когда-то делали театр у кухарки из рисованных картинок к «Ц. Салтану». Вот с тех пор эта мечта и живет. И никогда не знаешь, как примут нашего родного Пушкина и «защитят» ли меня пушкинисты.

30.8.66. Плохо. Холодно. Топили печку. Болит сердце. Читаю «Деревню» Бунина. С отвращением. Беда сплошная. Может, поэтому мне и плохо. Вернулась от леса. Лучше гулять одной, когда плохо. Не работала.

2.9.66. Работала «Царя Салтана». С удовольствием. Осталось уже немного. Гуляли вчетвером с Дорошами в «Барбизон», вернулись засветло. Деревья еще зеленые, бурого мало… Скоро буду писать пейзажи.

Афанасьевна привезла два журнала «Детская литература», где на обложке мои кони, а внутри статья Пистуновой. Она ее осмыслила и несколько причесала. Соплей поменьше. Картинки сняли неважно. А все же хорошо. Портрет довольно скучный. Я там серьезная тетка. И статья Заворовой «Каким должен быть цвет в детской книжке». Много про меня.

4.9.66. Я закончила рисунки к «Царю Салтану», теперь только подклеивать… Подклеивала. Очень устала, сидела на крылечке, изучала два томика Хлебникова, что дал Дорош. Томная погода. Спала опять наверху. Главное, не открывать глаз и гнать все нижние мысли.

«Я чувствую, что какие-то усадьбы и замки моей души выкорчеваны, сравнены с землею и разрушены» (из письма Хлебникова к доктору Кульбину с военной службы).

5.9.66. Под утро видала чудный яркий музыкальный сон: Арфа — арфистка женщина с черными волосами пажом, некрасивая, тонкая, в черном, с черным шарфом на плечах. Большой узкой рукой ударяет по струнам желтой арфы, ее силуэт прямой и черный переплетается с желтой арфой, и все опутано звуками, если можно так сказать. Вторая фигура, виолончель — рыжая, виолончелист — черный и белый. Эти уже совсем перекрутились в арабеске. Вот как они соединяются, эти обе фигуры, сон не дал. Но музыку в материальных и цветных формах я видела очень ясно, хоть и не музыкальная совсем.

Закончила подклейку «Ц. Салтана». Не успела кончить, приехали вчера обещавшие гости (Кира и Ксения Степановна). Я с ними возилась легко, только один раз скисла, но потом отсиделась. Показывала «Ц. Салтана». Понравилось, комплименты. Новости про Кн. Гвидона, Дехтерева и пр. Советы насчет Брно и «Ц. Салтана». На этот раз гости были кстати — я кончила работу, сердце не болело.

7.9.66. В лесу от ветра сильный листопад. Письмо от Т. Гр. все о «королевиче, мимоходом пленившем грозного царя»… Читаю Хлебникова. Не нравится. Гениальность ему — право на разговор со звездами, но настроения и мечты молодого человека своего времени — скучно. Писала Гороховец. Темно. Дождь. (Отметки по поведению «друзей» во время болезни — Н. В. — 5, Афанасьевна — 5+, Анимаиса — 5, Костин В. И. — 3 и т. д.)

18.9.66. Сегодня воскресенье, дождь. Вчера писала письма журнальным дамам. Надо мне написать Бродскому. Последние дни живу с Блоком. Мне он по душе. Летом: с Буниным. Отчасти — с Цветаевой, Заболоцким, Хлебниковым. Все мне близкие люди. Но они остались в своих стихах. А в чем останусь я? В картинках лишь одна сторона жизни, решенная волей и здоровьем. Все остальное погибнет. Вывод: вовсе не надо этой остальной жизни. Так я держала до сих пор. Но тогда к могиле подходишь уже бедной. Надо подумать как следует. Одни глаза до смерти не послужат, надо еще полюбить «жизнь духа» — так мы в молодости называли жизнь в себе. В Загорск я все-таки поехала, потому что появилась на столике белка, приманила орехами, и ей надо было добыть корму, например, подсолнухов. Голубое и серое, дождь чуть-чуть. Много деревенских тонких ангельских лиц на вокзале. Лавра на белом и голубом, сама в белых и голубых кусках. Красного осталось чуть только на Пятницком монастыре. Все это мне меньше нравится. А что Пятницкая башня не розовая, а белая, для меня это как личная обида, второй год. Вот поди спорь с ними, а с кем?

Так же и Ростов вместо пестрой скатерти-самобранки стал «серебряным царством». Неожиданно купила орехов на базаре. Нести стало тяжело. Полтора кило. Позор, но сердце жгло и ныло. До дому несла на плече, с сильным желанием спрятать в кустах и идти без всего.

Вечером пришли Дороши. Иришке дробью пробили щеку в лесу. Паника, повезли к Склифосовскому. Прочитать в Брокгаузе статью «Каменные бабы».

Я бы всю новую живопись назвала импрессионизмом, потому что разница между современными картинами, даже беспредметными и импрессионистическими, в тесном значении этого слова, гораздо меньше, чем разница между импрессионистами и «старыми мастерами». Вся эта новая живопись, начиная с Эдуарда Мане, тянется до наших дней, принимая, может, и гротескные формы.

Думаю дальше, проверяю свое решение с 44-го года рисовать то, что вижу и что люблю. И это решение остается в силе. Все, что я люблю и рисую, исчезнет, уже исчезает, надо сохранить. Люблю и любуюсь всегда пейзажем со старинной архитектурой или с деревнями. Или просто лесом и полем, но мне это меньше удается. Люблю и любуюсь и хочу сохранить изделия человеческих рук, наверное, так надо объяснить, что, будучи вхутемасовкой, воспитанной на французской школе, которая у меня под кожей, я после войны уже не возвращалась к «чистой живописи», а делала иллюстрации к своим восторгам, применяя все методы импрессионистов. Говорю ли я что-нибудь новое, я не знаю. Меня это даже и не интересует. Надо все виденное сохранить по мере своих сил. Чем больше я всего сделаю, тем лучше.

19.9.66. Рисовала пейзаж и Загорск, вчера зарисованный в маленький альбом.

20.9.66. Лист летает, ветер. Переделывала белку в «Салтане». Белка песенки поет. Наших белок две: серая и рыжая. Вместе не приходят, а то подерутся.

Вечером пришел Дорош. Возмущается разрухой и крокодиловыми слезами «армии спасения старины». Так я их окрестила. А мне это разрешение любить старину облегчает жизнь. Нужно только подальше от них держаться. Написала письма: Пистуновой благодарность за статью обо мне (стыдно ее читать, по правде сказать, а надо благодарить, а то обидится), Бродскому (заявка об альбоме моих бутылок), Шуре, Морозовой. Буду читать Блока и грызть семечки.

«Сладко, когда Галилея и Бруно сжигают на костре, когда Сервантес изранен в боях, когда Данте умирает на паперти» — Дневник Блока, ст. 104.

Как его понять? Ищет жертвенных настроений.

22.9.66. После болезни написано: несколько букетов, зарисованных еще в начале болезни в постели, удачных два — на синем фоне, ночной и на зеленом два мака (20.7; 21.8.66). Пейзажи: «Гороховец с воды» (6.9.) — довольно удачно; «Гороховец с зелеными буграми» — хорошо, хоть и сухощаво (10.9.); «Гороховец с песком» — немножко не мое (13.9.); «Гороховец из окна гостиницы» кашеобразный — не передался звон голубого и розового раннего утра.

Сегодня начала писать Павлова. Как-то заколдовалась память, и я не могла его воскресить. Не знаю, получится ли. Работать стало трудно. Рука слишком быстро устает. Делается или слишком аккуратной или расхлябанной, да и почерк какой-то стал широкий. Сдержанность!

25.9.66. С ночи стало жечь сердце и теснить грудь. Горчишники, валидол, аспирин, валерьянка. Утром еще хуже — тут уж подряд все что есть. Не помогает. Встала, решила — надо срочно уезжать в Москву. Не дай бог свалишься и останешься здесь зимовать. Неуютно и Н. В. меня проклянет и возненавидит совсем. Н. В., по-моему, охотно согласился, хоть и зол был очень. Упаковались. Холод, дождь. Пришли Лев с Женей. Я лежу и приказываю. Трудно, больно, муторно. Все помнить. Забили окна, укатали бочки. Я храбро встала, приложила горчичник, валидол под язык, и с зонтиками мы отправились на поезд… Жене за поведение 5. Трогательно терпела меня — обузу и довела до дому. Потом приехали на машине Лева и Н. В. и с ними мрачная тяжесть.

28.9.66. Вечером получила очень интересное письмо от Морозовой. Она меня любит, «роковая женщина» в беретике. И сказочка ее «Оловянный и деревянный» написана хорошо, хоть и похожа немного на Андерсена.

30.9.66. Лучше не жить.

Вышла в Гослите «Пиковая дама» с деревянными гравюрами Епифанова вроде Рокотова — тайна и нежность, но страсти маловато. Шрифт слишком сочен. Заставки тоже. Денисовский рассказывал, что она делалась чуть ли не 12 лет. Художник сам сидел в типографии. Вытянули репку.

Зато «Прометей», изд. «Молодая гвардия», сборник из жизни великих людей с оформлением леваков — и по верстке, и по рисункам никуда не годится, хочется разорвать на тетрадочки и читать отдельно.

Сидела в кухне, спасалась от звуков пианино с нижнего этажа. Рядом висят — Врубель — блюдо «Садко» и барельефный цветной изразец XVII века с гроздью винограда и птичками, тот, что мы купили в Новгороде. Но он по стилю похож на ярославский. И также на лешего. Так трансформируются растительные формы и превращаются в лицо. Вряд ли автор этого хотел. У Врубеля барельеф со спадами — что дает иллюзорное пространство, на изразце все на плоскости — и это лучше, и глядеть приятнее. И удаляющиеся, еле выделенные, акварельные наяды уводят в картину. Его богатырь что в Кустарном музее и особенно верх с птицами-сиринами много лучше.

Написала второй пейзаж с рекой Тарой. Лесная река с белой и черной водой. Из поездки. Пишу новыми немецкими красками темпера 700. Похоже на гуашь. Хороши тона ультрамарина.

2.10.66. Воскресенье. Лопалась голова, и ничего нельзя делать. Пошла погулять в Тимирязевский лес. Народу много, потому что теперь по воскресеньям магазины закрыты. Тоска. Думаю о завещании и о приготовлении себе места для смерти. Уж больно неуютно мне лежать на моей парадной кровати.

Смотрела свои летние работы. Немного занималась азбукой. Грустный разговор с Н. В. Раздребеженный день у обоих.

17.10.66. Был у нас коллекционер из Ленинграда Лев Борисович К. На другой день я его библейскую сущность изобразила на синей бумаге.

19.10.66. Детские альбомные стихи:

Кто любит более меня,

Тот пишет далее меня.

Ангел летел над покровом.

Таня в то время спала.

Ангел сказал ей три слова:

Таня, голубка моя.

На последнем ли листочке

Я пишу четыре строчки

И в знак памяти святой

Ставлю точку с запятой.

Не шумной беседой друзья познаются.

Они познаются бедой.

Как горе случится и слезы польются,

Тот друг, кто поплачет с тобой.

Котик, милый котик,

Научись плясать.

Надо тебе, котик, кавалером стать.

Поучись немножко

И на бал потом.

Смело топни ножкой,

Шевельни хвостом.

За перегородкой мать на пианино подыгрывает и учит петь девочку. Насильственная жизнь в Краснокаспийске, в плену своей добродетели. Радио на улице. Ходят слушать. В домах еще нет. Сортир в сенях. Общая кровать. Сила мужества и лед. Слезы и домой, домой, во ВХУТЕМАС, писать натюрморт с яблочками. Даже сделали вид, что ничего не было. Да оно и правда ничего не было. Роман без «живописи» — не интересно, да еще где-то… Да вдруг еще дети… Да вдруг в Москву и не вернешься… Нет и нет. Год, наверное, 21–22. А в 1966 году скажу: как хороша и умна была в те годы. Музей западной живописи.

23.10.66. Была на выставке Фалька перед открытием. Развешивали тихо, без суеты. Хотя не все было хорошо. Но Фальк — моя молодость, ВХУТЕМАС. И живопись. Она сохранилась в чистоте до конца жизни. Это французская «живопись». Щукинский музей. Импрессионисты. Пейзаж. Натюрморт, портрет, интерьер. Скажут, нет гражданственности, современности. Но разве изображение «вечных» тем когда-либо ставилось в вину творцам? По-видимому, есть художники «момента», есть художники природы, которая при любом социальном строе будет цвести.

Октябрьские перламутры. Цветы и фрукты. Можно сказать: «Сегодня фальковская погода». Пейзаж фальковский? Можно. Значит, он научил видеть. Значит, он вечен, пока земля стоит на месте и погода воспринимается глазами.

Есть лица с чертами лица, но про цвет ничего не подумаешь. Такие портреты решают светом и тенью или графически, или кубистически. Но есть лица — цвет. Вот такие портреты мне у Фалька понравились.

Фальк — это живопись с большой буквы, как мы понимали во ВХУТЕМАСе. Молочные дни скорее всего октябрьские, бывают такие и весной. Это не дождь и не туман. Без ветра. Стоячий воздух. Какая, интересно, жизненная философия соответствует такой «любимой» погоде? Наверное, больше всего мысли о смерти. Нирвана индийской философии. На этом фоне молочной нирваны яркие вещи особенно выигрывают. Мог он и яркий, мой любимый цвет, цвет жизни и радости писать, и получалось хорошо. Я знаю одно мудрое правило живописи: если хочешь хорошо написать серое, долго пиши цветное. Тогда серое будет тоже цветным, возьмет у тех цветных силу. А у Фалька, по-видимому, наоборот. На фоне серого — нет-нет да и напишет цветное. И яркий цвет тогда звучит нежно. Это, наверное, вполне объяснимо психологически. Одно от другого заряжается.

7.12.66. Выставка Пикассо в Музее им. Пушкина на Волхонке.

Знакомых много. Все какими-то судьбами достали билеты. Эренбург ужасно старый, больной, отечный, сущий мертвец, сказал хорошо и дельно. «Пикассо подарил нам новые глаза». Выставлены литографии, акватинты, линогравюры. Живого рисунка или акварели нет. XX век — век техники. А как все это делается — не поймешь. Красиво, цветно, линии таких неожиданных изгибов и нажимов, что просто диву даешься. И все на свободном и сильном дыхании. Я уже не говорю о бесчисленных формах, вернее, деформациях, соединениях линий фигур, цветов, все превращается в узор, то упрощается до полнейшей обтекашки, то, наоборот, так усложняется (лица женщин), что диву даешься. Сколько раз можно пройтись по лицу женщины, не убив его и не забив чертами.

Свет ликующий в последних вещах. Этого у него раньше не было. И везде касание его гениальной руки. Мы все должны гордиться, что были современниками такого художника. Такого еще я не видала. А говорят, нет искусства.

Большую роль в восторгах имеет, конечно, и техника печати с какими-то непонятными фокусами.

Много фигурных причесок у посетителей. Много лиц, интересных, особенных. Толпа стала нарядной и занятной. Окультурился народ. Я уже в самый последний момент только стала глядеть на живых женщин — наверное, глазами Пикассо.

1967 год

16.3.1967. Была в Третьяковке. Антонова Валентина Ивановна читала лекцию по выставке икон Ростово-Суздальской школы. Здесь же мимоходом посмотрела выставку акварелей. Лансере — выставлено немного и очень «академически», скучно, хоть и цветно. Довольно противно.

Добужинский — аккуратный, сдержанный. Но в выборе тем загадочный.

Бенуа интересно имитирует технику гобеленов. Получилось хорошо.

Всех лучше стенка Врубеля. Игра и трепет.

20.3.67. Никто никогда не говорил и не писал, но мой ближайший родственник все-таки не Матисс и не Боннар, а Пикассо.

«Хорошая читаемость на плоскости — т. е. декоративность». Вагнер, «Мастерская древнерусской скульптуры», 1966.

22.3.67. Рядом с Шагалом Дюфи жидкий какой-то. Легкая болтовня. Еле справляется с деформацией, хоть и хочется. Руо заманчивый и тайный. Много чертовщины перепробовал пока, не нашел чудесного, как в иконах, и красоты, на мой взгляд.

27.3.67. В доме «Детской книги» открылась выставка французской детской книги. Очень хорошо технически сделаны оцеллофаненные обложки. Прошиты тетрадочки часто сверху донизу. Хорошо открывается книжка. Оборот форзаца зарисовывают. Рисунки механические, общестильные, бездушные. Понравилась только одна книжка «Басни Эзопа», илл. А. и М. Провенсен. Чудесный бестиарий, сделанный как бы рукой Шагала, правда, более статично и «вяло».

Но у мальчишек пользуются успехом маленькие книжонки с приключением какого-то героя, которого они узнают из книжки в книжку и ликуют, и смотрят усердно.

«Против неба на земле». Ольга Георгиевна Чайковская. Изд. «Детгиз», 1967. — Книжка, казалось бы, и полезная, дает такой материал детям, но вреда в ней немало. Я подчеркнула много, просто противно читать, мест в тексте. Повторять не буду, но, видно, ей самой все впервые вошло в сознание, и она спешит поделиться своими дамскими восторгами о Богородице, о триединой Троице и о всем прочем, что увидела, следуя теперешней моде, «в святых местах». Но этот наивный дамский восторг даже интересен. Прочитала, во всяком случае, с удовольствием, есть места прекрасные. Пишу ей письмо с благодарностью, потому что книжка-то ведь дареная и с надписью.

А вред от снисходительной точки зрения на древнерусскую живопись. Левитан лучше. Там (т. е. в иконах, фресках) нет светотени, пространства.

9.8.67. Дорого, как детская память — Николай Гумилев. 1907–1913 из цикла «Шатер», «Экваториальный лес»:

Я поставил палатку на каменном склоне

Абиссинских, сбегающих к западу гор

…Из большой экспедиции к Верхнему Конго

До сих пор ни один не вернулся назад.

Из «Огненного столпа» 1918–1921 «Заблудившийся трамвай»:

Шел я по улице незнакомой

И вдруг услышал вороний грай,

И звоны лютни, и дальние громы —

Передо мной летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,

Было загадкою для меня.

И воздуха огненную дорожку

Он оставлял при свете дня.

Мчался он бурей темной, крылатой,

Он заблудился в бездне времен…

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон!..

7.10.67. Несколько дней читала с большим удовольствием «Казаков» Л. Толстого. «Он (Оленин) раздумывал над тем, куда положить всю эту силу молодости, только раз в жизни бывающую в человеке — на искусство ли, науку ли, на любовь ли к женщине или на практическую деятельность — не силу ума, сердца, образования, а тот неповторимый порыв, ту на один раз данную человеку власть сделать из себя все, что он хочет, и, как ему кажется, и из всего мира все, что ему хочется. Правда, бывают люди лишенные этого порыва, которые, сразу после входа в жизнь, надевают на себя первый попавшийся хомут и честно тянут его до конца жизни…»

Издание 1954 года, большого нелепого формата. Иллюстрации Лансере неинтересные и иногда просто очень дрянные. Хорошо только написан Ильиным титульный лист, а переплет — такая дешевка.

Были на днях у М. А. (у вдовы Ильина) в его квартире. Все блюдется по-старому. Стены понемножку освобождаются от икон и картин, но в общей чистоте и порядке этого не замечаешь. М. А. постарела, нет зуба, пришепетывает, но величава и стройна. Внучка, с удивленным взглядом в очках, 3,5 года, с толстой косой на затылке, один ребенок на троих взрослых, говорит не свои слова.

М. А. развернула папку, и, сдерживая зевоту, мы с Н. В. посмотрели «собрание». Никакие Нарбуты, Бенуа, Билибины не трогают сердце. «13» — хороши, свежи, приятны.

У Н. В. «Зимний пейзаж» — хорош, «Пушкин с женой» — хор. «Две дамы в кринолинах» — это так себе. У меня — «Василий Блаженный» маленький на голубой бумаге — первый сорт. «Кадаши» — тоже. «Букет» — гладиолусы, масло — хор., «Обнаженная» — хор., мелкие акварели — так себе. У Милашевского — «Кабак» — так себе, «Пляж в Кусково» — ничего, «Сердобск» — хор. У Дарана — литография «Цирк» — плохая, рисунок «Цирк» — хор. Рядом Пименов ранний — дерьмо. Маторин — пустое место. Кукрыниксы — хлам.

Как ни странно, хороши вещи более далекие — рисунок Малявина и еще дальше. Эти что-то стоят. А Евг. Ан. Гунсту нравились по инерции мирискусники: «Эту бы я купил» — про Нарбута. Интересно, будут ли они цениться лет через десять, когда умрут все, кто любил это в детстве. М. А. показывала нам рисунки потому, что какой-то коллекционер из Ленинграда (Васильев) хочет у нее купить рисунки «13», и все бы хорошо, но в компанию входят сопли-вопли Пименова (особенно Смердяков с девицей при луне, редкое убожество мысли и образа, хотя потуги все сделать живописно, красиво в цвете. Немножко лучше все же того, что он делал и делает в дальнейшем). Надо было оценить, и все мнутся. Я назначила от 50 до 100, 150, 200. Больше, по-моему, брать с коллекционера, который покупает «13», не следует. Это трогательно.

13.11.67. Степановское, где жили лето Милашевские — посад со своеобразной архитектурой, пятистенок под одной крышей, часть деревянная, часть каменная. Овраги, тропки, пруд, леса. Если бы не техника и вонь от теплоцентрали, то это можно было бы назвать самой красивой деревней.

14.11.67. Снег. Кончаю «Марью Моревну».

15.11.67. Слякоть. Лес красивый. Начала делать «Серого волка».

19.11.67. Ездили опять в Степановское, пошли налево по деревне и, забыв осторожность, решили тропой вернуться через овраг. По склону, по раскисшей земле, еле-еле скользя, пробирались оврагом. Радость жизни от этой скользкой грязи. Давно не испытывала. Нижегородские глиняные овраги. За мной Н. В. и Кира. Я — вожатый, специалист по гряземешанию. Люблю. Тогда в Нижнем, когда в 45-м году с Н. В. приехали пароходом и пошли по Нижнему базару по Оке к дивному монастырю под горой. И глина под ногами, пудами. Липкая, непролазная. Так и сегодня скользкая грязь. Не знаю, были ли довольны они, я была в восторге, забыла и про сердце, тащила их с горы и в гору.

22.11.67. Сейчас поет Мария Фарантури по радио. Поет, как птица небесная. Птица Сирин. Оттого, что слов не понимаешь, еще больше похоже на инструмент.

Анимаиса приехала. Привезла кучу вещей, всех осчастливила. Я раздарила часть. Были сегодня на выставке 50-летия в Манеже. Понравился один молдавский живописец Греков. В моем плане работает. Живопись единственная на выставке. Мальчик в середине, два вола по бокам. По черному пятну яркие куски — ну точь-в-точь как я делаю. Особенно букет: по черному силуэту тюбиком цветочки. Лев так и сказал: «Он Вам подражает». На выставке столько кормящих матерей — разрешенная, одобренная тема, с неаппетитными титьками. Лев насчитал 16 — да еще одна коровья, доит корову, и у нее тоже титька. Розовая. У Коржева громадные две головы спят на подушке — с «кино-фото». Хочется, чтобы кроме щетины на щеках мужчины, капель пота, еще бы ползали клопы. У Горяева Гоголь — не Гоголь. «Портрет» — не портрет. Новаторство, как говорит Костин.

28.11.67. Отвезли грустного Н. В. в Пироговскую клинику. Покорность и бравада.

1.12.67. Операция.

4.12.67. Была в больнице с Женей. Н. В. сидел в кресле чужой, дряхлый и непонятный, еле ходит. Повязку сняли. Это только первая операция.

9.12.67. Сегодня была у Н. В. Он поправился. В понедельник домой.

1966 год

21.02.68. С 29.12.67. я начала болеть сердцем. 23.01 Н. В. сделали вторую операцию. Числа 10-го Н. В. вернулся из больницы плохой, истеричный, вроде репинского «Не ждали». Маялся долго. Сейчас я уже разделалась с гриппом и сердцем. Сегодня показывала мои сказки в Детгизе «За тридевять земель»: все триумфально. Овсянников обнадеживает на издание «Чудо городов». «Царь Салтан» опять в воздухе.

25.2.68. Кое-как пишу сочинения о «Городецкой живописи». Опоенная и отупелая. На улицу не хожу. Весна голубая, светлая. Гибну, наверное, от тоски. Делаю через пень-колоду для Михельсон обложку про летопись. Н. В. начал работать старым глазом.

1.3.68. Толстый пончик съел вагончик.

21.3.68. 17-го ездили в Суздаль. И больше, наверное, съездить не смогу. И лекарства не помогают. Скучно мне в Москве. Надо поскорее впрягаться в «труды» — тогда легче. От сердца начинается какая-то тоска на все. Если нет завтра — то и сегодня меркнет. Перетерпеть. Но доколе? Дела свои устраивать и готовиться к кончине так неохота.

Видела Суздаль в снегах, при разном небе, от голубого до бархатного. Должна быть этим счастлива. Из-за снега это так красиво. Во Владимире с горы вид на Клязьму. Пока Женя с Анимаисой ходили по магазинам, я глядела на клязьминские дали.

Побывала я в тех местах, где Юрий Долгорукий ходил, и Георгий Всеволодович, к которому в музее относятся с уважением. Экскурсовод местный детям рассказывал по древнерусскому отделу — так хорошо. Георгий Всеволодович — наш князь. И старик его любит своими окающими словами. И дети слушали внимательно, и всем интересна история. Пока еще нет музейной пакости. Народ весь доволен интересом к их городу. Для кого «снабжение», для кого заработок, для кого честь. Для этого старика «честь». Плетенные из ивняка детские саночки. Но лучше об этом запишу в папку «Суздаль». Не забывать суздальские сугробы!

28.3.68. Была с Дмитриевыми на концерте Майкла Ролла. Неожиданная встреча с Катериной. Она ничего. Одна пришла на концерт, вполне нормальна, кроме речи и волнения. Играл хорошо, четко, лихо. 10 раз бисировал.

31.03.68. Купили «Ригонду» — хороший звук. Владимир Сергеевич Дмитриев нам все настроил и объяснил.

1.4.68. Сдала оформление к Михельсон Пациной Антонине Васильевне. Мне сегодня хорошо, но вечером гости и опять разговоры, да еще Н. В. все время язвит, на меня нападает, за что-то «мстит». Скучно, скучно. Похолодало, ветер рвет облака.

10.5.68. Переехали на дачу. Сад еще голый. Жарко, но к вечеру звонко холодно.

13.5.68. В. Ходасевич «Таким я знала Горького», Новый мир, 3, 1968.

Добродетельные мемуары, чванливые и даже мало интересные. Письма Горького к ней хвастливо приведены чуть ли не целиком. Бабье царство на Капри. Кое-что из событий в тумане, салонное изложение. Люди все хорошие, мысли и чувства только дружеские. Ну и пр.

26.5.68. Когда ехали на дачу — новая дорога напрямик, минуя Воздвиженское, — нет этого красивого завитка. Пейзаж у Абрамцевского музея изрыт и изгажен. А как был хорош этот спуск с горы к реке! Мы когда-то очень давно, когда не было и станции 57 км, с Хотькова лесом пришли к этому спуску на Ворю и увидали аксаковский дом на горе — заахали от восхищения и, спустившись вниз, искупались в ледяной воде, и пошли обратно довольные такой красотой. А ее уничтожили безжалостно. Красивый пейзаж это так же дорого, как и красивая архитектура — как же этого не понимают! Черти! Манины и пр.

7.6.68. Читаю протопопа Аввакума и никак не войду во вкус. Сколько бы им ни восхищались, мне милее фольклор другой, хоть есть прелестные куски, и фигура очень сильная, что в огне не горит и в воде не тонет, и приходится удивляться отсутствию всяких жалоб, даже намеков на жалобы.

14.6.68. Все какое-то приподнятое состояние. Весна кончилась, все деревья ровного зеленого цвета. Прочитала «Село Степанчиково» Достоевского — восхитилась. Как жалко, что клюнул на всяких психопатов очень сильный драматический талант.

Цветет жимолость розовым киселем и без конца сирени довольно худосочных гроздей. Люпин ярчайший, колокольчик ультрамарин. Травница.

14.6.68. Приехала Анимаиса, привезла «Лит. Россию» с моей статьей о Городце «Деревенская живопись». Название придумал Дорош. Интересная опечатка: вместо «домового оберега» — «домового с берега».

«Претерпевший до конца — спасется» — это надо помнить всегда.

21.6.68. Гофман. Т. 4. «Серапионовы братья». Изд. Пантелеевых, 1896.

Читала все с удовольствием. Люблю Гофмана.

3.8.68. Я хожу по бровке, по нашему проспекту и мне кажется, что я гляжу на это в последний раз. Иногда прихожу от этого в какой-то восторг, иногда равнодушно. Позавчера приезжала Анимаиса и в ажиотаже рассказывала о приглашении Мавриной в числе других 10 художников из разных стран на выставку детской книги в Цюрихе, устраиваемой ЮНЕСКО. От нас одну. Ей занятна вся мышиная возня, связанная с этим, а мне нарушать свое «вдохновение» и санитарный режим совсем не занятно. Написала три букета с Городецкими фигурами в новых тонах.

22.9.68. Утром приехал Лев с Женей, и мы двинулись в Переславль. Солнечное затмение сквозь серые облачка, как сквозь закопченное стекло. Музей при повторном осмотре еще больше понравился — древний отдел, и эти звери на белом фоне. В народной комнате я нашла нечто вроде этой живописи — дугу. Белую дугу с черными концами, со львами, виноградом и красными цветами — все записала отдельно. Видно — свой стиль, своя любовь. Жалко, сейчас презирают последние остатки иконописи, а бывало, у них выставляли иконки на фольге. Вдруг да и там проскользнет эта райская любовь? Райская, потому что только рай на иконах писали на белом фоне. Одна (Илья Пророк) на снеговых горках.

Идиотские маски — делал местный художник, дамский вкус. Провинциальное лебединое озеро. Но это тоже относится к провинциальным «чудесам». Да так много, да такие противные!

5.10.68. Ходила в гости к Жегаловой. Читаю «Историю искусств» Дмитриевой. Она нам прислала. Пишет она легко, не слишком увлекаясь марксизмом. Вожусь с альбомом «Городецкие донца». Читаю Камю как в чаду. Хорошо пишет, и мне его философия жизни и смерти нравится.

8.10.68. Дороши приглашали в Загорск на богомолье, но я не в ударе. Не поехала, читала «Улитку на склоне» братьев Стругацких из журнала «Байкал» № 1. Случайно наткнулась и увлеклась, и Н. В. тоже увлекся. Такая богатейшая остроумная чепуха.

4.11.68. На выставку в Югославии не взяли «Суздаль» с Анимаисой и «Городец» с автобусом, где вместо номера Мадонна Литта. Взяли «Кота» и «Медведя». Вечером читала Котляровского о мифологии и фольклоре. Очень интересно. 1862 год. Обзор всего, что вышло за 1861 год. Как богато и как интересно им было тогда жить, открывая русские клады! А сейчас много открытых кладов растаскали на пятачки, и где не встретишь интерпретацию пряничного коня или лубочной фараонки? Все научились.

19.11.68. Днем была Курочкина из Академии. Замоскворецкая бабенка, с сильным бабьим духом, без одного зуба, с гладким, даже немного красивым лицом, не любопытная, а может, и не хитрая. Явно смущалась, может, потому, что Н. В. в Академии чужой, бывший изгой, и никто не знает, как себя с ним вести, заигрывают, заманивают, а может, оттого, что после нашего дома пошла потом к Каневскому, а говорят, он за нее сватается. Ну черт с ними, не все ли мне равно. Вечер опять отъели. Скушные люди.

9.12.68. Поставила пластинку с Марией Фарантури. Когда слушаю ее, на ум все приходит Мария из хемингуэевского романа «По ком звонит колокол». Трогательная, нежная и молодая.

Великая книга голубиная! Отчего у нас начался белый свет? Она поет, и плакать хочется. Ну кончай скорее, а то разревусь!

Когда Енрог-зверь поворотится,

Воскипят ключи все подземельные,

Потому Енрог всем зверям зверь…

19.12.68. Именины Н. В. Анимаису и Михаила пришлось принимать. Тошнехонько! И не могла даже этого скрыть.

27.12.68. Лукоморье заканчивала. Дмитриева о Возрождении. Вот как начнут они все писать про Возрождение, будто на обе ноги стали. Бросили костыли и поплыли лихим кролем. А об иконах — будто на костылях ходят, и приятно и интересно, а не слито и знаний очень мало. У этой тетушки Киры Корнилович собран весь фактический материал. Добросовестно. Но как его мало! У Дмитриевой еще меньше, зато есть интересные определения, обобщения и мысли.

28.12.68. Опять читала Дмитриеву о Рафаэле. Леонардо, Микеланджело, и не могу разделить ее восторгов.

29.12.68. У Н. В. вышла в «Лит. России» статья о Курганове — очень эрудированная.

31.12.68. Новый год не встречали. Нас звали Петровские, но, побоявшись гриппа и по своему убожеству, мы отказались. До утра откуда-то неслась музыка, но сейчас это не болезненно.

1969 год

1.1.69. Прочитала в докладе Вебер о современной графике в альманахе «Искусство книги» абзац, меня восхваляющий. Пишу ей письмо.

7.1.69. Читаю «Вся королевская рать» Уоррена в «Новом мире» № 10. Оказалось, на редкость интересно. Это чтение на уровне запросов современного человека. Так что ли сказать, тяжеловесно и стандартно. Если сравнить с писанием Белова о деревне, полном «словечек», деревенских оборотов городской советской речи. Все построено — удивить своей наблюдательностью, славянофильским патриотизмом. У Уоррена — злой молодой человек, злая же и любовь, как у Гамсуна. Много мыслей о жизни, о себе. О людях.

«Друг детства потому остается вашим другом, что вас он уже не видит. А может, никогда не видел. Вы были для него лишь частичка обстановки чудесного, впервые открывающегося мира. А дружба — неожиданной находкой, которую он должен подарить кому-нибудь в знак благодарности…»

«…и пересмешник в зарослях мирта надрывно вещал о непререкаемой красоте и справедливости Вселенной…»

8.1.69. Пришел в 6 часов Мямлин Игорь Гаврилович, восторженно снимал нас, 30 снимков. Вчера Анимаиса принесла «Лубок» Овсянникова — дрянь вопиющая. Крупно сняты фрагменты — чтобы мы видели, как хорошо сработал печатный станок и рисовали на камне через кальку литографы! Всех побил!

16.1.69. Приходила Галина Алексеевна Воронкова, кажется, отбирать для открыток. Дожила до того момента, когда мои картинки нравятся. Надо делать что-то другое, что не нравится никому.

31.1.69. В Третьяковке выставка приобретений. Сначала иконы собрания Корина, потом свои. От Корина взяли лучшее. Но я бы и еще кое-что взяла. Очень хороши у него «Похвала Божьей матери» и «Сретенье», особенно первая, болотно-зеленого колорита, охряного, чуть золота. Я думаю, ему было очень жаль с ней расставаться, когда он умирал, что-то дивное по нежности. Встретила Стацинского с Ю. Кр., называют Н. В. — «дедом», я им сделала выговор за это. Дела его неважны. Работы нет.

4.3.69. Ездили на выставку Кустодиева в Академию художеств, там рисунок Н. В. к Витушишникову подписан «Кустодиев 1906 г.»!!! Выставка большая, скучная. Привезли отовсюду массу хлама. Хороша картина «Извозчики» — сочная, цветная, бледные аккуратные два базара хороши сказкой, «Купчиха с кошкой» хоть и зализанная, но интересная. Хорошие театральные декорации к «Левше». Вот и все. Художник иногда громыхающий, но чаще ползущий.

Потом поехали на маленькую выставку на Кузнецкий, 11, из частных собраний. Б. Григорьев и Судейкин. Судейкин очаровал неожиданной очень красивой нежностью, цветением, волшебствами. Б. Григорьев сначала ему подражает, но грубо, а потом делается сам собой, жесткий, эротично грубый. Остался в памяти Судейкин.

15.3.69. Были в гостях у Дорошей. В доме все патологически прибрано, а на письменном столе еще и эстетическое крохоборство, не напоказ, а для себя. Книги блистают целлофановыми суперами. Куда нам с нашим хламом. А журналист напишет одинаково.

16.3.69. Разбираюсь и пощадила то, что хотела выкинуть. Может, зря. Очень всего много. Это с детства у меня всего много. Мыслей, вещей. Лекарств, кремов, трикотажных кофт.

15.4.69. Получила тираж «Азбуки». Хорошо напечатали.

27.4.69. Никуда не едем. Как длинен день! Лежу, и из меня, как метлой, выметает все, что называется «жизнь». Сейчас это в основном работа. Осталась Истра, луга, только это и вспоминается. Думать больно, говорить больно. Равеля слушать невыносимо.

15.5.69. Ездила на Льве на Юго-Запад на выставку Тышлера. Много работ последних трех лет. «Ад и Рай», «Вельзевул притворился мертвым» — несут его девки-ангелы без животов. У Вельзевула рога, хвост и нет половых органов. Что-то вроде «Восстания ангелов» Анатоля Франса. «Набат» — дева с крыльями звонит в колокола. Какой интересный художник и вся его жизнь! Почему не на щите?

22.5.69. Читаю Тургенева с удовольствием. Начала макет «Золотого петушка». Собираюсь понемножку на дачу.

27.5.69. Читаю Тургенева. Помещик с холодной душой, изъясняющийся по-французски. Даже иногда пошловат и безвкусен. Рассказы по одной схеме, от автора-рассказчика, с эпилогом. Но! Сцены с натуры, живые люди, слова, фразы — лучше ни у кого нет. Дар занимательности и дар меры — не насилует читателя и ничто ему не навязывает. Человек он легкомысленный. Смерти у него легкие. Как-то сразу, без особых эпопей. Сравнивая с Толстым. Интересно, как он сам-то помер?

2.6.69. Духов день. Поехала в Загорск. Площадь истерзана постройками, потеряла свой уют. В церкви светлые глаза у баб и девиц. В музее проверила надписи на донцах. Приехав домой, написала легко и быстро первую в этом сезоне и после очень большого перерыва картинку.

25.6.69. Жара. Пишу ночной Углич с дамой и кавалером. Сижу на улице за беличьим столиком. Из Нижнего Фарбер, которому я послала «Загорск», прислал свои книжечки, где про отца «Окружение Горького». В письме, кроме комплиментов — что Загорский — это псевдоним партийного товарища Дубина — сына нижегородского раввина.

14.8.69. С утра жара. Читала и больше ничего не делала. Поползень таскал семечки, а белкам и нет ничего. Вспоминала 1937, 1938 годы, лето в Грибанове, другое в Ивановском. Живы еще отец и мать, Юрка маленький под названием Кот. Ловля бабочек. Мой азарт и жизнь вдвоем.

21.9.69. Импрессионисты, а за ними и следом идущие так разработали формальную сторону живописи, что ничего и не добавить. Целая школа, которую, по-моему, надо очень хорошо знать и любить, чтобы что-нибудь получилось из задуманного, а повторять их скучновато. Мне не 20, не 30, не 40 — а все 70 скоро.

Сожгла масло: «Автопортрет в желтом халате», 1935; «Букет гладиолусов», 1935, Качаброво; «Мессалина на клетчатой тахте», «Полину толстую», «Полину бочком» — 1935; «Пейзаж на Истре».

23.9.69. В 13 лет, до войны 1914 года — у меня почти мания величия, неограниченное «понимание» всего мира и себя в нем всемогущей и самой умной, появилось сознание своего права распоряжаться собой.

29.09.69. Холодный дождь. Лев с Женей приехали с небольшим опозданием. Когда мы в мизере, они к нам хорошо относятся, чувствуя свое превосходство. С дачей расставаться не было жалко, одолели бесконечные вещи. С обратным Львом отправила «Загорски»: Агнессе, Тамаре маленькой, Алпатову[12]. Надоедает телефон.

2.10.69. Подыхала, но все же написала еще один «Загорск». Склока с «Городцом». Все это очень гнетет. Может, от этого я и дохну. Меня проклинают, а я это чувствую, но ничего сделать не могу. Вечером разбирала ню.

3.10.69. Дописала «Загорск».

4.10.69. Желтый, желтый лес. Клены. Под ногами хрустят листья. На небе светопреставление. С утра делала «Петуха». Какой красивый день! Разбирала, укладывала пачку пейзажей в деревянный сундук и любуюсь чуть ли не каждым. Сколько их еще из меня выродится? Пока еще лезут в охотку.

5.10.69. Ездили на Льве в Звенигород по обычной объездной дороге, через Ильинское с березовым лесом. Среди серебра стволов — яркие длинные капли голубой ртути — просветы неба. Внизу желто — вверху желто. Вот бы написать! Много ли надо, чтобы залюбоваться! Ходили по листу в лесу на бетонке к Павловой слободе.

7.10.69. Сижу и делаю «Петуха». Начинаю любить. Приходили Зоя и Алеша — два художника из «Молодой гвардии», робели и прилично поклонились мне и Н. В. Я от них не устала, и были они деликатно, минут 10–15. Если бы все так, можно бы не бояться людей. Потом Н. В. нехотя ходил со мной в дивный лес. Там и ветер прелестен, и дубы густо рыжие. Но тяга от него ужасная. Чего-то не по душе ему, или болит что, или что не вышло?

На Ленинградском шоссе очередь — покупают пачками открытки собак! Азарт.

8.10.69. От людей, даже от самых приятных, сжимаются виски.

Разговор о Сократе, которого я сегодня утром читала в лесу. Заворожила меня эта книжечка. 25 веков! Мысли хоть себе бери, без всякого налета христианского духа — этим и близко. А человек не изменился. Когда отмели религию, то осталось то же, что и 25 веков тому назад было у человека. «Что такое смерть? — Я знаю только, что я ничего не знаю». Сократ поразил меня в самое сердце. Сократ, умирая, сказал: «Создатель всего дух и премудрость, тебе душу мою предаю». (Из Курганова. С. 339)

9.10.69. Лиля Кудрявцева, хихикая, хвасталась, что ее статью об «Азбуке» напечатали в учительской газете. Завтра пришлет, а я буду посылать в Госзнак и показывать знакомым. Есть в этой необходимости что-то угнетающе скучное.

Завтра у нас гости, да еще надо ехать смотреть копии изразцов, сделанные соседом Лидина — выставка в архитектурном музее на Волхонке. Все это я на предмет печати в «Авроре». Я бы с интересом посмотрела эту выставку «инкогнито», а так, публично, с разговорами, с автором — это тоска!

11.10.69. Выставка изразцов большая, копии робкие, но другие и не могут быть. Лучше бы он все это снял на цветное фото. Такой большой труд, а получился вроде вышивания в пяльцах гоголевского губернатора, и сам он корректный, седой, вроде Лидина. Но издать все равно интересно, кто соберет столько?

13.10.69. Пришел автор из телевидения А. Рогов. Я, считая его А. Роговым — автором статьи на русские темы в «Известиях», встретила его неприлично враждебно. Очень глуп, наивен и довольно противен. Но выяснилось, что это не тот Рогов, и могла бы быть помягче. Ну да все равно. У меня очень болят виски от этих посетителей с вопросами. Этот видно из компании Солоухина — славянофил. Ну наплевать. Еще был Сергей Иванович, муж Ирины Софроновой со списком книг. Днем еще была чернявая сотрудница ленинградского Пушкинского музея Ирина Аркадьевна Муравьева-Апостол. От нее плохо пахло. Подарила музею «Азбуку» и дала один рисунок «Королевич Елисей» для закупки или просто так. А «Голову» к «Руслану» отдать пожалела. Я ослабела и вновь что-либо такое сделать не смогу, потому и жалею.

14.10.69. Софья Израилевна Нижняя с визитом к Н. В. Вечером ошалелая Анимаиса. Письмо Жегаловой. Н. В. рассердился, что я ему не дала его читать.

18.10.69. Пришла Пистуниха, и опять скандал. Н. В. как наэлектризованный, видит в каждом моем слове и молчании подвох, и опять мне была выволочка за то, что я не вышла, не прокричала приветствие. Пришлось звонить по телефону А. М. и извиняться, что она приняла довольно холодно. Книжка не двигается.

19.10.69. Вечером пластинка Рихтера. Гайдн. На 5+. Ставили три раза. Докончила про Сократа. «Нет мира под оливами». И эти «божественные» люди приговорили к смерти умника Сократа, а был он очень умен, и умер величаво.

Рассматривала польский альбом скульптуры — это превосходная степень пермской скульптуры. И прав был Померанцев, когда не пускал пермскую скульптуру на выставку деревянной скульптуры. И мне не понравился альбом. Надрывная готика, страдальческие изгибы, даже славянская скудная четкость формулировок не подкупает и наивность не трогает. Нет «меры, которая красит вещь».

Читаю Лорку.

Сделал бы я из голоса

Колечко необычайное.

Мог бы я в это колечко

Спрятать свое молчание…

«И простодушна, как дитя, не видевшее беды».

22.10.69. Голова болит, как весной. Неужели конец? А веры в это нет. Я очень глупа, что так пишу. Никто меня не спросит, когда кончить.

26.10.69. Читала между делом воспоминания Некрасова в № 9 «Нового мира». Он из брехунов, видимо.

27.10.69. Вечером был Дорош с Анимаисой. Собирали папку для выставки на Репинскую премию. Анимаиса «носится» с премией — видимо, ей это нравится. Они с Дорошом ферлакурили, а нам было стыдно и скучно. Хотела почитать рукопись Пистуновой о Н. В., но он грубо отрезал — незачем. Гуляли вечером надутые.

28.10.69. Лева выздоровел, поехали по делам. Чтоб не очень было скучно, включила в маршрут и Рублевский музей, где выставка «Тверские иконы». Ездили в музей, в Гослит, к Анимаисе. На Арбат за «Азбукой». В задней комнате магазина № 4 сидит седой еврей Иткин за бумагами. Поманежил нас некоторое время, потом нажал нужную кнопку, явилась седая дама Винникова и принесла по 50 экз. большой и малой. За это я им подарила по книжечке. Похоже было на читанное в романах. Заплатила 141 рубль.

Лев говорит: «Вы так хорошо выглядите, что противно смотреть». Как это понимать?

29.10.69. Рабочий день. «Петух». У Н. В. был Марков. Увлекается Волошиным, Черубиной де Габриак. Н. В. дал ему неопубликованную рукопись Волошина, что прислали когда-то в «Огонек», чтобы напечатать. Интересная и талантливая мистификация. Но в то же время появляется мысль, какой ерундой они тогда наполняли свою жизнь. Это с нашей точки зрения, конечно. Кто-нибудь скажет, чем бы ни наполнить, лишь бы наполнить. А про нас следующие поколения тоже, может, скажут — какой ерундой, а именно изучением своей национальности, заняты были эти люди, т. е. я и присные. А Н. В. пережевыванием старого отжившего. Чем же, интересно, будут заняты эти блестящие потомки?

2.11.69. Ночь была тяжелейшая. Задавила меня толстая баба. Еле выбралась. Онемела вся, вплоть до языка. Еле выдавливала — Катя. Почему-то ее звала на помощь. Но помощи нет. Потом проснулась, ничего.

Были Костины и Анимаиса, уезжающая в Ленинград. Дела… Дела… Скука… Скука… Погрязла в успехах. Сколько людей меня ненавидит. Даже рядом.

3.11.69. Рисовала «Петуха». От скуки поехала с Н. В. по Москве «по делам». Пейзажи, люди, Москва, а не улица Усиевича.

5.11.69. Начала собирать выставку в Чехословакию, через «не хочу». Голова туманная, бегаю по комнате, а на улице белый, белый снег.

8.11.69. Н. В. сегодня что-то не в форме и от прогулки устал. Я гляжу на свалявшиеся седые его волосы и чуть не плачу. Так его жалко. «Человек человеку — бревно. Умирать одному», — сказал Ремизов. Все это мелкое ницшеанство. Так скучно.

Выставку собрала. Было в этой работе и полезное: посмотрела поневоле много, много своих вещей, нашла, что поработала хорошо, интересно. А вот что будет дальше? Темно и вроде бы безнадежно. Буду, может быть, как Блок, вырезать из «Нивы» картинки и наклеивать. Куда?

Читаю «Цветочки» (Fioretti) Франциска Ассизского.

14.11.69. Написала воскресный лес с лошадинолицей теткой. Значит, не умер еще мой «курилка». Это такая игра была: из рук в руки передавали тлеющую лучину: «Жив, жив, курилка, жив, жив, не умер». «Умер, умер, умер» — тот платит фант. Так вот, мой курилка еще жив, значит, мозговой аппарат еще принимает земные волны. А то перекладывала свои картинки и даже духом упала — ну, больше мне не работать. Такая скука. Прошло два дня, и ожила.

Вчера прочитала рассказ Н. В. «Ночные полеты». Новизны не было, потому что начало читано летом, а только конец новый. Я думаю. У него будет много поклонников, если напечатают в «Новом мире».

Вспомнился мне Мурманск и порт Александров, куда мы с двумя сейчас уже покойниками Нетой и Абрашей ездили на «отпуск» еще из ВХУТЕМАСа (а Шура С. осталась. Не было денег ехать). Незаходящее солнце. Океан. Вдали за фордом таинственный, потому что туда никак и ни на чем не доедешь, ходят лишь тральщики. Порт Александров — самый северный порт и дальше пароходы не ходят. Гляди со скал, как оттуда бегут тучи, три раза на дню меняя погоду. И незримо идет вода, заливая мостки через овраг. Тогда в биологическую станцию не попадешь. А на скользких колючих камнях вода поднимается незаметно, скачи выше. Но ходить по скалам, вернее, не ходить, а прыгать, взлетать с легкостью неведомой в наших московском и нижегородском краях. Вот из-за этого взлетания я и вспомнила Мурманск. Птичья легкость и невесомость тела. Видимо, от легкого воздуха. И океан! Мечта увидеть океан — и увидела. Везде пахнет треской. Гирлянды сухих голов развешаны по заборам. Спим на полу на втором этаже, едим противнями жареную треску, иногда семгу. Абраша купил зюйдвестку. Он из нас самый богатый. С тех пор прошла целая жизнь. Было это в году 23-м. А я до сих пор такая же — я не боюсь опасностей. Вспоминаю до сих пор кладбище парусников, низкое солнце. Это было самое интересное путешествие в моей жизни. Служащий-Абраша жаловался, что не может спать в светлую ночь, не может есть треску и все с рыбьим духом. «Трещица». Умер он от инфаркта после тюрьмы. А Нета вырастила красавца Рафика и умерла года два назад от белокровия. Умирала она долго. А я вот до сих пор еще жива. Могу вспомнить и тонкие Абрашины ноги, и его отвращение от «трещицы», и красивую Нету, а главное, легкость воздуха, делающую человека, т. е. нас, птицами. Невесомость я и сейчас иногда ощущаю. Но это другое.

Прочитала в журнале «Октябрь» № 9 первую часть «знаменитого» романа Кочетова «Чего же ты хочешь?». Что-то пасквильное и очень банальное.

17.11.69. Сдала на выставку в Югославии «Золотое перо» 10 работ. Приходила Аника Агамирова в красных сапогах до колен и с длинной черной косой. Жили дружно.

18.11.69. Сегодня написала слушателей клавесина от позавчерашнего концерта. Но карандашные рисунки лучше. По радио играли Рахманинова, 2-ю симфонию с солистом Рудольфом Кеплером. Н. В. ожил и повеселел. Мой диагноз — он заболевает от рукописи П. Видно, читать не очень легко, а он не может в этом сознаться. Анимаиса была в распрекрасных чувствах. Хочется делать «Петуха».

19.11.69. На черной бумаге тюбиком стронция — новой желтой — получилось красиво — концерт.

20.11.69. Повторила это тюбиком кадмия желтого — тоже ничего. Карандаш слушается, право, больше, чем тюбик. У нас был Дорош, пошли его провожать и вымокли — у нас был ливневый дождь, моя новая серая каракулевая шуба вся мокрая, сушится в кухне на полу.

22.11.69. Вечером Н. В. правил рассказ, выкидывая все церковное. Показывала А. С. Б. и заодно всем последние «города». Днем был Б. Д. Сурис с предложением печатать архитектурный альбом, т. е. мои картинки. Мне везет!

23.11.69. Делала «Петуха». На красном фоне, на зеленом, на синем, на розовом. На черном — лучше всего. Вчера прочитала две статьи П. об азбуке и о Загорске. Так от всего этого тошнехонько, а сказать нельзя, надо хвалить — обидится. Что-то есть порочное в публичных прижизненных рецензиях. Насколько приятнее и интереснее читать эти отзывы в письмах. Например, Милашевский прислал хорошее письмецо, сегодня Рита Ногтева из Нижнего.

25.11.69. Сегодня ходили в Дирекцию выставок — писали оценочный список. Окантовали на картон, но не все. Директор Назаров подошел знакомиться. Выставка станет тысяч 50–60. Я, может, не понимаю, но это какое-то большое событие в этом учреждении. В «Литературке» ответ на письмо Союзу писателей Солженицына.

2.12.69. Илья принес книжку живописи на стекле. Выпрямляет душу и руку. Не пойму своего отношения к Рахманинову. Скорее, не очень нравится. Дочитала 9-ю главу «Бесов», про грех Ставрогина. По ошибке нам принесли из библиотеки 3-й том журнала «Былое» — и оказалось, это до сих пор не печатавшаяся глава. Печать слепая, бумага желтая, глазам трудно, но не оторваться от этого колдуна!

6.12.69. Скучный вечер с гостями. Что-то я совсем перестала выносить «гости» — привыкла к своему монастырю. Читаю Розанова. Наукообразно и скучно, но о русской истории интересно. Он совсем обходится без татарского ига. Восхищаюсь любопытным его мозгом.

12.12.69. Села читать письма Леонтьева «Губастику». Кое-чему я у него научилась: любить недостатки и ошибки, не верить в равенство и ждать конца как должного.

13.12.69. Вчера позвонила Галина Давыдовна. Условились сегодня ехать смотреть интересную икону. Поехали к Андроникову монастырю. Хозяин — красивый молодой человек тургеневского типа с «вдумчивыми» глазами, Валерий Николаевич Алексеев. Иконы: «Апостол Павел» (?) из чина, весь охряной, добротный, два больших праздника, доски тоже из чина, тоже святители, приближающиеся к Васнецову, с выражением на лицах, хотя письмо еще интересное — мне не понравились, зато нравятся хозяину. Икона — моя мечта. На ней оба заборные слова вырезанные гвоздем. Из-за этого ГТГ не поставили ее на комиссию.

16.12.69. Звонила Манухину, спрашивала об Алексееве, памятуя предупреждение Н. Н. Померанцева (который, как выяснилось, женился). Опять выговор и гнев Н. В. Не обращать внимания.

Дочитала Цветаеву о Гончаровой. Точка. Приговор ей и Сарабьянову.

19.12.69. Сегодня именины! Делала «Петуха». Н. В. веселый, со всех сторон внимание, всякая еда. Я все это не очень люблю, но держусь. Нарядилась, причесалась. Для праздничка. Е. И. из Ашукинской интересно поздравила: «Ангелу злат венец, а Вам доброго здоровьица». Ашукины добавили: «И многие лета». Собралось народу больше, чем ожидали. Издательская шпана. Изнасиловали. Зрительно было красиво, разноцветно, но противно и я ничего не нарисовала даже. Только бы не раздражиться. В 9.30 гости ушли, мы оделись и пошли гулять.

20.12.69. Такая на сердце тоска. Сижу одна, завожу Баха и рисую: коня, белку с Новым годом, пишу всем задолженные письма. Пробую другое перо — «золотое» — ничего не получается, дерет бумагу.

24.12.69. Вчера еще с вечера взволнованная Анимаиса сообщила о неприятностях с «Городецкой живописью». А накануне не очень утешительный разговор с Машей Реформатской об этой большой иконе, так меня пленившей своим белым фоном, сложным рассказом и космической темой. Дни творения, Адам и Ева, Каин и Авель, притом пашут, сеют, смерть Адама.

Сегодня Анимаиса приехала и выложила все «ужасы». Моя статья легковесна, политических ошибок нет, много глупостей и пр. Она горячилась больше меня, а я, поглощенная своей усталостью от не двигающегося с мертвой точки «Петуха», как-то реагировала вяло. Хотя написала письмо Михайлову. Прошение.

25.12.69. «Петух» доводит до обморока, до тоски в середке туловища. Спасение — идти гулять. Но красота инея пропадает ненаписанная — не то настроение. Из воскресной прогулки разговор лыжников о романе Кочетова «Чего же ты хочешь?»: — Солоухин говорит: «Я ему непременно набью морду, пусть меня за это наказывают, а я набью!..» Весь вагон читает и обсуждает статью в «Правде» о Сталине (90 лет).

Сегодня ели лосиное мясо — очень вкусно.

26.12.69. Беды с «Городецкой живописью». Все проваливается, и, видимо, письмо Михайлову не сыграло. Анимаиса в отчаянье, я тоже. Звоню Василенко, прошу о помощи — отказ. Принимаю всякие лекарства. Неприятные обезоруживающие догадки. Читаю про Ницше. Музыки никакой нет. Приехал Дорош. Конца нет моим бедам. Но уже стала бесчувственной.

31.12.69. За эти дни Анимаиса заказала рецензии Алпатову, Ильину, Сидорову, Дорошу. Дорош написал и принес. Пистунова тоже написала и приехала. Остальные после праздников. Что-то в комитете изменилось. Разболтавшие все это чиновники кусают себе локти. Написала на 6 страниц письмо Жегаловой и 30-го отправила сама. Переживания этой недели вылились в большую неприятность — Новый Год.

1970-е годы

1970 год

2.1.70. Год начался плохо. У Н. В. болит язва. Чувствую себя виноватой, винюсь, но нет мне прощения. Звонил Василенко, берет свой отказ обратно, Жегалова ему звонила. Ничего не разберешь, и очень надоело, но надо как-то заканчивать.

10.1.70. Был Костин для совета о нашей беде с альбомом. Про дела не хочется и писать, а надо бы, для назидания. Месяц оранжевой лодочкой над домом.

14.1.70. Детская выставка в Академии. Лучше всех полосатый кот с громадной мухой на спине. Величественный Кибрик, не менее величественный Шабельников у лимузина. Н. В. немного встает, но сегодня такая «Кафка» до Анимаисиного звонка, который разбил молчание. Рыбаков написал отзыв. Завтра будет в «Авроре» заседание по поводу «Городецкой живописи». Заходила в истерике Анимаиса.

15.1.70. Это завтра ничего не принесло. С 3-х до 6-ти заседали в комитете. Отзыв Рыбакова получен и послан Михайлову вместе с коротким ультимативным письмом.

16.1.70. Приговор — править альбом. Страдаем все. Спасаюсь снегом. Блеск, как елочные украшения. Но что описывать, надо бы картинки сделать, да сил нет, и «Петух» не кончен.

18.1.70. «Петух» идет к концу! Ура! Читаю Лорку и восхищаюсь всеми словами до одного. Нет мусору и болтовни Цветаевой и интеллигентных рыданий Блока.

30.1.70. В пятницу звонок директора «Авроры» Пидемского, уговаривают их принять и править альбом.

1.2.70. Голубой день, мороз спадает, синие тени, снег, Пятницкое шоссе, любимое.

2.2.70. Ждали редакторов из Ленинграда. Анимаиса хочет еще разбирать дело в МОСХе! Не знаю, что делать. Я в беде. Не хочу думать, работаю с утра до вечера с двумя прогулками. Против всякого здравого смысла.

10.2.70. Анимаису сняли с редакторства. Приехала убитая, жалкая, рассказ ее печален. Возражают против упоминания икон в альбоме о народном творчестве. Глупость! Отдали заявление в МОСХ. Метель. Конец «Нового мира». Дорош до 11 часов.

Анимаиса принесла две пластинки чудные: Ван Клиберна — 3-й концерт Рахманинова и Гилельс — 5-й концерт Бетховена.

1.3.70. Неприятная история с секцией критиков. Скандал и нудь. В воскресенье ездили в Захарово, где в детстве живал Пушкин. Нахлебались красоты. Анимаиса как потерянная кошка, не знает, куда себя деть, мается. Вокруг нее злоба и клевета. Чем все кончится, не знаю.

Ездили просто в лес, по Пятницкому шоссе, неожиданно повстречали счастье — деревня Никольское, в стороне от больших дорог: 8 км до Гучкова, 6 — от Фирсановки, 2 — до дома отдыха Мосэнерго. В снегах затерялась.

4.3.70. В среду вся редакция пришла к нам. Уступила.

5.3.70. Приходила злая редакторша Кузнецова и тиранила меня. Я ее еле выгнала, придравшись к особо надоевшему спору. Смотрела по телевидению у Миры передачу про меня полчаса. Ерунда.

7.3.70. Вчера терзалась радостью, и лишь сегодня позвонила Анимаиса, и я смогла ее порадовать передачей, а то она совсем приуныла. Осложнилось все ее бедой, о которой я должна все время помнить. Делаю «Петуха», и это так приятно! Н. В. впрягся в литературное наследство по К. Чуковскому и очень этим доволен. Избранное общество, литературное, и при деле. Сегодня ездил смотреть надгробие к Слониму в мастерскую с родственниками покойного.

10.3.70. В издательстве было совещание, всех беспартийных отпустили пообедать, но на чем порешили — не знаю. Читаю Лернера о Пушкине — очень интересно. Анимаиса ходила в рабочий контроль и ожила, полна планов. Дай-то Бог ей удачи.

14.3. Получила от Союза благодарность за выставку в Чехословакии и отдала ее напечатать Мире.

15.3. В четверг ездила к Аде рисовать натурщиц: Генриэтту и Аллу, розовую, пикантную, волосы прямым хвостом по мягкой шее и спине. Вторая охряная — старая выдра.

22.3. Деревня Никольское. Видели трех грачей на снегу. Читаю вслух стихи М. Кузмина, все больше про рогатый месяц (М. Кузмин «Нездешние вечера», 1921, Петрополис, из нашей библ.).

…Как месяц молодой повис

Над освещенными домами!

…Твой золотисто-нежный рог

С небес зеленых нам приносит

Какой пример, какой урок…

Жизнь. И сердце не болит.

23.3. Звонок из Ленинграда Корнева. Не будут ничего менять, вставят лишь часть статьи Мальцева, для агитации. Наша взяла. Но Анимаису все же уволили. 3 месяца для чего содом?

26.3. Дни солнечные, а вчера — «трисолнечный», даже выйти страшно. Сегодня были в гостях 7 французских художников и три конвоира.

28.3. Читаю Болотова, вычитываю очень интересные слова XVIII века и упиваюсь простодушием обывателя, для которого все ясно. Кончила «Петуха»!

30.3. Снег завесой. Бело, чудно. Н. В. прокис, лежит, одолела чесотка. Прислали гранки и макет из Ленинграда. Очень красивый альбом! Думала, сами пожалуют. Нет.

31.3. Был Юрочка вчера, а сегодня делаю «Карусель», и это так легко и приятно, что я за два дня сделала всю книжку. Это вам не «Петух». Анимаису рассчитали.

6.4. Закончила корректуру. Трудно мне это. Пришла дева из «Авроры», все забрала. Сдала Юрочке «Карусель». Н. В. докрасна расчесывает свои руки и грудь, вид сумасшедшего, даже страшно. Вчера любовалась на стайку нарядных школьниц на сером заборе, как у Рябушкина. Слушала пластинку грустных песен Обуховой, а сейчас громко поет Образцова, выговаривая каждую фразу — хороший голос, но эти арии все какие-то крикливые.

11.4. Вчера была Анимаиса, от нее дух тяжелый. Пишет какое-то письмо в ЦК. Сегодня опять она и Дорош-юродивый, все это довольно скучно.

12.4. Вечером пришел Стацинский с фотографиями. Я очень плохая на фото, наверное, и в натуре такая же, а зеркало у нас льстит. Надо за собой последить. Н. В. написал ответ Кацману на его разносную рецензию в «Журналисте» № 3 о «Колобке», где и меня ругает тоже.

13.4. Была Анимаиса. У нас проект.

23.4. «Городецкая живопись» доплыла до «Внешторгиздата». В каком виде, не знаю. К вечеру пошла посмотреть, что делается около церкви: все двери на запоре, кто не попал, стоит на улице со свечечками, не слышно и не видно ничего.

29.4. Мечта попасть в Шахматове осуществилась. Шли окольным путем, если бы не заика-тракторист на горе, то и не дошли бы. От дома Бекетовых ничего не осталось. Довольно благополучно, если не считать немощи Н. В., была даже произнесена стереотипная фраза: «Ах я, старый дурак, пустился на авантюру». В «Новом мире» № 2 напечатали его рассказ «Ночные полеты». Было много славословия. Вернулись веселые и довольные свершением задуманного. Первоцветы из блоковского леса. С удовольствием ходила по грязи.

30.4. Вчера — земля, межи, ручьи, топь и грязь, зато сегодня одолели люди, добрые знакомые. Пушкарева — это необходимость, она принесла «Пряники». Анимаиса — вроде репья на хвосте, поговорить, показать себя. Дорош — единственно интересный: ему было видение-сновидение — лежит он на огненном кресте, переписывает на машинке жития святых из кем-то ему данной книжки.

3.5. Кончила переделывать «Петуха». Все подрезала, смонтировала. Пусть прессуется. Жара в комнате и на воле. Все распустилось — жалкое, бесцветное, непахучее.

11.5. Сдала Юрочке «Петуха». Отдала на съемку для Японии «Пряники». Вечером гости — сморчки, литературные никчемушки. Народился месяц яркий на холодном зеленом небе.

12.5. Написала письмо в журнал «Советский союз» в ответ немецкому музею. Письмо написала на сером «энгре» с рисунком тушью. Все честь честью. Я сейчас могу заниматься глупостями — не работаю. В лесу пахнут лиственницы ладаном.

15.5. Утром Стацинский принес фотографии и макет «Спутника» — 4 разворота про Маврину. Потом Анимаиса рыдающая, от нее веет скукой. Надо бы уезжать. Придумываю новую для себя издательскую кабалу, что-то с печатью городов не получается нигде. На базаре купила клубники — 6 р. и огурцов — 4 р.

18.5. Пришел Костин. Спор об иллюстрациях Горяева к «Идиоту». Он сделал большие листы, которые для печати фотографировал на уменьшение, потом покрывал белком и дорабатывал. А мне не показались. Разговор об альбоме городов в союзе. «У Мавриной и так всего много выходит, а у других мало, да и тема неопределенная, пестро», — так сказал Юрбор — красавец, седой, высокий. Мне на таких не везет.

22.5. Был Буров, он что-то хитрит с «Авророй», но, по-видимому, дело на мази, боится спугнуть и туманит. Об Анимаисе говорит безнадежно. Сдала ему оформление к стихам Полторацкого «Невелик городок». Сделала шутя и играя — это не для детей. Понравилось!

23.5. Костин принес фотографии с рисунков Горяева к «Идиоту». Не важно сделать, важно внедрить, а это, кажется, ему удается блестяще. Немецкий дар и повторение пройденного: «лучизм», «кубизм», неведомо что.

27.5.70. Приехали вчера на дачу. Соловьи, сырость, печка. Соловей пытается перекричать трактор. Пашут поле. Лежу наверху и читаю Лихачева о «Слове». Цветет вишня.

28.5.70. Очень четкие сны о какой-то психолечебнице — не интересно, длинно. Дочитала Лихачева: много интересных деталей, но общий тон восторженного и трезвого патриотизма с предвзятой идеей, что это гражданская поэзия — пролог к дальнейшей русской литературе, вплоть до нашего времени. Я не люблю, оказывается, оценку старого вместе с отметками современникам, легко и ошибиться. Я бы оценки заканчивала покойниками.

30.5.70. До 4-х часов играли «Орфея» Гайдна, особенно хорошо 2-е действие, где долго и сладостно играет флейта. Чахлая, сухая, бессильная весна.

31.5. Сегодня Н. В. встал к молочнице и был злой-презлой и огрызался. Поехали в Загорск за семечками для белок. Было жарко в городе, но народ: девчонки, военные, барыни, старухи, дядьки в шляпах — хороши, только фона для всей этой толпы не было.

Бидон повесили на калитке. Авось!

Ти, ти ри ти, ти, ти, ти, тити — так поет на липе птичка целый день.

1.6.70. Ладан от берез. Молоко наливается исправно. Читаю о «Слове» Югова — рационалист и очень убедительный, бросила, жалко красивых заблуждений восторженного гимназиста Лихачева. «Современное масонство отличает прежде всего возросшая тяга к библейской мистике. 13 президентов США были масонами».

2.6.70. Написала «Загорск» с людьми, что видели в воскресенье. В 70-м году первая картинка! А я думала, что уже больше и писать ничего не буду. Вечером под гром и слабый дождь приехала Анимаиса с детьми. Она рассказала о беде с Дорошом, и в семействе тошно.

3.6.70. Бессилие, комары, жара. Читаю Новикова о Пушкине и «Слове» — кое-что интересно.

6.6.70. Гроза, одна прошла мимо, другая остановилась над нами. Я сидела на крылечке и читала Андрюшу Журкова о Блоке. Туго идет это чтение, я все время задаю себе вопрос — надо ли читать о жизни поэтов? Кое-что пропадает в стихах, когда знаешь где, когда и при каких обстоятельствах это написано. Но все-таки читаю. Молния пучком ударила где-то около яблони и тут же гром — как на 4-й Мещанской во время войны. Свет погас, вечер скомкался.

7.6.70. Воробей кормит птенца на столике. Приехали Анимаиса с Мирой, к вечеру пошли к Дорошам — они сегодня переехали. Дамы купили торт, вина, конфет — на выздоровление и на новоселье, мы к ним присоседились. Е. Я. ничего, только шеей не ворочает и похож на арестанта. Мне это все напоминает картину Репина «Не ждали». Когда шли обратно, Над. Павловна сказала, что у него опухоль в мозгу, что операция слишком опасна, что улучшения не ждите. Будет хуже, а как, никто не знает. Она худая и старая, истеричная, того гляди зарыдает. Рада душу отвести. Купила у Миры два флакона французских одеколонов за 65 рублей. А хорошо пахнет!

Во сне я летала с дерева на дерево. Потом пошла к картежникам за каким-то делом, в лесу, в Сокольниках, и я проснулась. Потом еще сон: Н. В. дал попу заграничные лезвия для бритвы, и поп сказал на ушко: «Сегодня 12 евангелистов, но Вы приходите завтра с утра, будет то же самое, сегодня давка, а про завтра никто не знает, будет свободно». Тут настало 7 часов, может прийти молочница, защелкал очень громко соловей по холодному утру.

8.6.70. Холодное небо, голубее наших незабудок. Написала пейзаж с березками, неодетая весна. Вечером зашли к Дорошам отдать Н. П. долг. Литературные разговоры, а мне в жилетку плакалась Н. П., полегче, чем вчера. В беду скорую не верится, но можно и ошибиться. В семье он тиран.

10.6.70. Написала дорогу в Шахматово с птицами. Жарко, ел комар. Соловьи слегка поют, но без конца, первые два слова.

14.6.70. Выборы. Троица. Поехали в Загорск, день серый. Ноет сердце, рисую плохо. В Загорске под дождем на неудобном месте стояли — рисовали чудные дома у вокзала. Вот чем сейчас хорош Загорск. Архитектура засохла и увяла, от ливня ничего не видно, едут с фарами. В 7 часов были дома. Свет погас. Слушали виолончелистов с конкурса при керосиновой лампе.

15.6.70. Серый день. Пропащий.

18.6.70. Без дождя, без гостей, без жары, и день удачный. Написала воскресный Загорск под ливнем и довольна. Вечером на конкурсе Чайковского австралийский скрипач играл мой любимый 1-й концерт Чайковского. «Зять до тещи ходил / Зять до тещи ходил!» — так очень ловко сказал об этом мотиве Н. В. Луга цветут!

21.6.70. Поехали в Ченцы. В Хотьково у завода «Зоима» лозунг во всю стену: «За массовость и результативность». Кончила читать Третьякова о русской народности. Было интересно.

«Ключ крепости сей» — а откуда списала, не помню.

23.7.70. Ю. Поливанов и подручный с тяжелой ношей. Пробы из Германии. Всем интересно поглядеть легендарную Маврину. А Рачев сказал, глядя пробы: «Скоро всему этому будет конец», т. е. конец увлечению русским стилем. Визит не из ловких. Корректуру сделали, как мне кажется, не очень умно. Книжка чудовищная! Как меня земля терпит! Ну, посмотрим, что будет дальше.

29.9.70. Вчера переехали с дачи. Разбираемся. О Горяеве Томский написал отрицательную статью. Книгу «Преступление и наказание» с илл. Эрнста Неизвестного хотят пустить под нож. Н. В. Академия выдвигает на народного. Читаю рассказы Шукшина в «Новом мире» № 7. Хорошо.

30.9.70. Были Костины и Анимаиса. Что рассказали: Камилла Грей уехала со своим Олегом в Англию родить. Леля Мурина вызывает у всех оробение статьями философического характера в «Декоративном искусстве». Мыши бегают по спящему Костину в мастерской. В Паланге искусствоведы договорились, что графика — это то, что напечатано, рисунок — все прочее. И что такое станковая живопись. Но что именно, я не поняла.

3.10.70. Я — безработный художник, а это не очень приятно. Но работать тоже не хочется. Вчера смотрела летние работы. На свету они уж очень яркие, на даче казались скромнее, видимо, там свету меньше. Учесть.

5.10.70. К нам приехали Дороши и Бердер. Дорош живой еще, но полумертвый. Говорить может только о еврейском Боге, о каре и пр. Под конец ставила им Веру Панину и Вяльцеву. Понравилось это чудное блядское пение лишь Бердер. Анимаиса полна восторгов от каплановской керамики и гуашей на еврейские темы.

7.10.70. Влипла в Достоевского. Илл. Эрнста Неизвестного в плане немецкой графики. К Достоевскому подходит. Я бы такого сделать не смогла. Видно, душа его с сильными ямами. А Достоевский — колдун. Предложение — для журнала «Творчество» написать о себе. Надо как-то интересно вывернуться. В Третьяковке выставка Сомова. Читала Дороша «Пятнадцать лет спустя» в «Новом мире», 9, 1970. Хороший очерк, мало про колхозы, много моих тем, пейзажей, людей.

21.10.70. Поехали на сомовскую выставку. До Сомова добраться нелегко, все 30 комнат хлама. Где-то глаз задержался на Крымове и Грабаре. Сомов в первой комнате восторгов не вызвал, но среди всех этих «точных» рисунков острых, наверное, очень похожих портретов — целая галерея цветовых чудес. С деревьями, голубыми небесами, облака барашками, радуга, дожди, ночь, день, лето, лето, лето. Особенно хорошо он разбирается в листве. Женщин рисует беспощадно, как и полагается по его вере. И хороши очень эти идиотки, и платья хороши. Это один из праведников, на которых держится русское искусство. Цветовик. Лучше Врубеля.

27.10.70. Купила 10 книг «Городецкой живописи». Альбом по первому взгляду не понравился, потом ничего. Стала читать свой текст — складно. Их текст умерил свой энтузиазм, стерпеть можно. Всем нравится. Обдумываю новую докуку — что-то для Лейпцига. Пытаюсь рисовать Городец. Но для чего? Какая-то артель «Напрасный труд».

Были у нас 5 человек из ГТГ. Смотрели мои картинки. Очень доброжелательные, но никчемные.

Отчаянная радость — сигнал моего любимого «Лукоморья». Хорошо. Интересно придумала. «Значительно».

31.10.70. Пришел очень кислый Стацинский, рассказы о неприятностях. Показывал оттиски к «Лубку». Что крупно, то хорошо, что мелко, то плохо. Вечером отъел часа три Денисовский. Показывал макет Каплана. Скучный какой художник, хоть и почти благородный. С этой монографией у них большие заторы.

2.11.70. Чувствую себя неважно, делаю для Лейпцига азбучные листы, меня покинул мой «гений», и все скучно. Прочитала в «Науке и жизни», что мы используем только 4 % наших мозговых возможностей, а остальные 96 % остаются втуне. А скоро помирать! Могла бы, пожалуй, и лучше прожить свою жизнь.

7.11.70. Звонки Дороша. Он в тоске перед операцией. Авось! Жалко, если потеряем собеседника и помощника в жизни. Праздник. Лес. По снегу бегал большой черный кудрявый пудель, хвост тяжелый, как траурное страусовое перо. На снегу все лица без теней, как на японских гравюрах, а детские — очень красивы.

Вечером получилось интересное совпадение. Слушали пластинку, очень скучную симфонию Моцарта «Юпитер» — дирижер заграничный. Потом включили радио и восхищались чем-то… наверное, Моцарт. Оказалось — та же симфония «Юпитер» — только дирижер Баршай. Тусклое, серое, тягучее — и блеск, и трепет.

Людей много в лесу. Гуляют без еды и выпивки, просто ходят, дышат. Могло ли так быть раньше? У нас ходили так гулять только в половодье — на реку, на откос. А в обычные дни и праздники — только «благородные». Тетки и дядьки дома сидели, на лавочке у ворот.

9.11.70. У Крейна в Пушкинском музее выставка Нади Рушевой. Папочка уморил ее, теперь сильно протаскивает везде. А очередь стоит, как на Дрезденскую галерею. А что смотреть-то! Пришла Пистунова с истериками: «Вы отлучили меня от дома и пр.». Понять невозможно сей тон. «Я полюбила одного человека». Слезы и уход с толстой кудрявой бздяшей собачкой.

19.11.70. Пришла Сорвина и отобрала на Лейпциг 5 сказок. Потом мне их вернули — не годятся, выпадают из общей экспозиции. Больше не давать! Сегодня звонила Анике Агамировой, она, зевая, мне читала, что нужно для Болоньи. Ее не пошлют с выставкой, так хрен ли ей возиться. Сердце болит и везде дохлость.

21.11.70. Купила себе так, за здорово живешь (в память этого), пальто. Приспособить его вместо шубы. Мы привыкли каждый день видеть Анимаису и любоваться на ее завидный аппетит и мажорный тон жизни. Она у нас обедает, и это никому не мешает.

24.11.70. Делаю обложку для «Колобка», но туго ужасно. Колобок в печенках. Читаю журнал «Знание — сила», и что-то он мне по душе. Напоминает детство и «Вселенную и человечество». Заглавие статьи Дороша в «Известиях» о «Городецкой живописи» — вместо «Мастер о мастерах» смудрили «Городецкое соцветие».

1.12.70. Сочинение на тему «Как я работаю». Как бы извернуться половчее, потому что я не знаю, как я работаю, а что знаю — не скажу.

10.12.70. Писать ужасно надоело, не найду нужного тона. Читаю про ВХУТЕМАС. Там начался дизайн при ректоре Фаворском. Опять на щите конструкции и технологический язык + космос. На днях была выставка (3 дня) Ларионова и Гончаровой в клубе Курчатова из частных собраний. Мы не знали, не были. Елкина описывала Лилю Брик. К своим рыжим волосам с лысиной привязана белым бантиком рыжая коса, конец ее покоится на животе и тоже белый бантик, черный казакин, горбатая спина, брюки клеш, большие толстые каблуки. Ей лет 80…

Сменила картинку в рамке. Теперь так буду менять — кончила какую-нибудь докуку или дело — меняй картинку.

18.12.70. Третьего дня ездила в типографию, они подарили мне «За тридевять земель». Накануне из Детгиза звонили — «Родилось». Либет говорит, что у меня очень много врагов. Б. А. еще не видал книги и заболеет, если увидит. Сегодня — накануне юбилея. Ткаченко привел архитекторов: все господа солидные, а сам он обтрепе, хромой, больной. Смотрели дом и картинки. Пришли из Пушкинского музея. Директор очень молод и шкетоват, с бегающими глазами. Катя П., гладко причесанная, с голубыми серьгами-гирьками. Говорил Крейн. Потом пришли из Главлита: Буров, Тамара, чета Клодтов-Мадригал. Из Третьяковки две девицы — они устроили-таки у себя выставку. Розы в ванной. Михельсон. Ее организовали поздравлять от Русского музея. Рассказ о банкете с луноходом в Таврическом дворце. Все довольны.

19.12.70. От Академии — Шмаринов в замшевой куртке и Кибрик-растрепе с розами, роскошным адресом за всеми подписями академиков. При ближайшем рассмотрении интеллекта не заметно, стиль охотнорядский, каким, бывало, блистал С. В. Герасимов.

29.12.70. Поехали в ГТГ. Выставка Н. В. занимает одну комнатку проходную, внизу — в затхлой наглой экспозиции Третьяковской галереи. Рисунки «13» смотрятся хорошо. Бенуа занимает зал даже больше Сомова, но душу не трогает. Даже его парад под снегом, что в детстве вызывал такие восторги. И даже всегда говоришь — «Снег идет, как у Бенуа». Так же говоришь — «Небо, как у Бенуа», т. е. ночное небо с облаками, в пролетах на темном — звезды. Но в натуре все это пахнет нафталином, много рацио, мало цвета, страсти.

30.12.70. Были в Музее изобразительных искусств. Выставка Барлаха — впервые мне понравилась скульптура. Просто дивная, в меру безобразна, в какую безобразно средневековое искусство, не быт, а бытие. Сам он вроде сумасшедшего. Выставка лубка XVII–XVIII веков — одна комната светозарная. Степень законченности мне близка, цветовое сияние тоже. Но вещи почти все знакомые, только из ГИМа новые. Чекрыгин в доме Верстовского. Выставка в трех небольших комнатах, в которой-то из них когда-то жил Буров. Вещи большого формата сделаны без помарок, без усилий, нажима и старания, его рукой водил какой-то ангел. Не пытаюсь вдумываться в философический смысл, а поражаюсь юношеской гениальностью. Композиции из людей в густом воздухе в пыльном вихре. Воскрешение мертвых на земле по Федорову, но красивое воскресение, ужасы не ужасные, раскрытые рты не орут, а кричат беззвучно. Но все одинаково. Случайная смерть в 25 лет. Школьная выучка в свободной интерпретации. Все натурщики остались в памяти и выливались, как дождь, по его желанию и мысли.

31.12.70. Ездили на выставку в музей Востока, которую Костин вчера очень расхваливал, — художников 20-х годов. Фальк — жалкие гуаши, Истомин — беспомощные декоративные реализмы, кавказские пейзажи. Шевченко — предельно черные, хорошо или нет? Не знаю. Древин — порадовало то, что вспомнилась выставка «13», где была эта картина с домом. Как мы ходили к ним, как отбирали, как все ахали — написано двумя цветами, коричневым и белым. Картина с черным ослом. Хорошо замешивал этот лысый, деревянный. А Удальцовой — рисунки черной краской, беспокойные, суетливые, похоже на Рыбченкова, а может, Рыбченков на нее — кто раньше? Отвратительный реализм Кончаловского. Так и хочется сказать — ничего не вышло. У П. Кузнецова — ранние голубые вещи волшебные и нежные, сонное царство. Голубые птицы. А потом дребезга рабочих процессов. У Лансере неожиданно два рисунка к Ашик-керибу — цветовые и прелестные. Ну и все, мало питательная выставка. Завожу «Всенощную» Чайковского и слушаю с удовольствием. Кругом было тихо и ночь тихая.

1971 год

2.1.71. Есть счастье на земле — сегодня везде снег.

4.1.71. Устраивали в «Новый мир» рецензию на Городец. Среди ночи мне стало очень ясно, что я не люблю, и очень не люблю Толстого, за нарциссизм, наверное, и за некрофилию. Он любовался, когда почти умирала жена. Все я да я, я такой, да не такой, а все-таки очень я хорош; хоть и гадок, и в гадости хорош, потому и пишу об этом, чтобы все знали. Вспоминаю с удовольствием «Казаков» и пр., но все эти рассуждения далеко заведут.

10.1.71. Были у Ашукина. Он еле дышит. М. Гр. усохла. Ездили кружным путем, узнать никакую географию нельзя. Пол бел и чист, все прибрано. Как это они делают?

11.1.71. Читаю про В. Иванова, книжка от Ашукина, ученые записки Тартусского университета, 1968. Там есть воспоминания о Блоке «духовно» влюбленной в него Кузьминой-Караваевой, декадентки, эмигрантки, монахини Марии; деятелю Сопротивления при Гитлере, пошедшей в газовую камеру за другую женщину, видно, жизнь была не дорога, хотя об этом в записках ничего нет. Все про Блока, как его надо спасать, любить и пр. Разговорами до 5 часов утра она его, наверное, замучила, и роман не состоялся. Впрочем, Бог их знает, этих поэтов, они живут для того, чтобы писать стихи, видимо, так.

12.1.71. Сплетня о визите к нам Ш. и К. через Костина пошла в ход. Было нам противно услышать это от Р., даже спать было труднее обычного. Но на улице весна, небо голубое. Когда же я буду просто писать пейзажи и ничего другого?

14.1.71. Ездили на выставку «Псковских писем» в Третьяковку. Это остатки Феофана Грека, без его пафоса и делают люди цветовые. Оживка превращается в орнамент, динамические контрасты заменились цветовыми. Желтые фоны, темно-зеленый и красный. Новость: Борис и Глеб на конях из ГТГ — псковские. Были по второму разу на Барлахе и на лубке. Ангел летящий с лицом Кете Кольвиц, да и вообще это лягушачье лицо у него везде. Кое-что переходит у него грани Средневековья. Лучше всего «Духоборец» — на льве ангел с мечом.

15.1.71. Читаю о Лентулове. Вот битюги! Кончаловский и Машков и Лентулов. Молодцы-удальцы, сильно могучие богатыри. Какого-то царя в голове не оказалось. Делал же Леже индустрию прилично!

16.1.71. Дачные дела развернулись сами собой. Не надо отказываться. (Вопреки здравому смыслу откажусь, потому что уж очень скучно.) На днях умерла Н. Пешкова, моего возраста. В одночасье, а накануне всю ночь играла в карты с Мих. Алексеевичем и его супругой. Все подбираются. Вечером снежок очень скупой.

17.1.71. Поехали гулять. Уныние взяло, когда ехали по разрытой израненной земле за каналом. Тут жить! Ну а куда деваться со своей старостью. Может, так и должно быть, легче помирать, когда некрасиво и гадко кругом.

18.1.71. Занятия те же. Лес грязный, позем желтый и синий. Солнце в ветках апельсиновое, с розовой середкой.

27.1.71. Ездили с Анимаисой на выставку графики «Осенняя», на Кузнецком, 11 — убогая. Потная работа, труд, «дыхание» только у М. Митурича и у Алфеевского — как-то вольно мажут, но зачем, неизвестно. Остальные работают. В мелких скульптурках есть небольшой изюм. Выставил и Митрохин «гравюрки», сделанные карандашом на бумаге из ботанического атласа. Нет светотени — это их спасает от многого, рука все же художника. Ленинградская графики (ул. Горького, 25) — получше, побольше выдумки, мысли, цели. Очень аккуратный, до противности Ю. Васнецов и его подражатели. Понравились монотипии Крамской к «Казначейше», большие листы. Интересно, чем она проводила линии, очень уверенно? Может, фломастером. Монотипия съедает всякую аккуратность. Это ее украшает.

Утром спешно доканчиваю «Чудеса». Накануне была Чуркова, я с ней сговаривалась, кое-что посоветовала.

28.1.71. Посылаю всем золотое «Лукоморье» и «За три-девять земель».

Гляжу на свои картинки, и перестали они мне нравиться. Как же быть? Бывало, хоть Дорош посмотрит на очередной пейзаж. А сейчас никого нет. Были у нас Лидины В. Г. и Е. Вл. Он отдал 100 руб. за реставрацию часов — она злится, не поняла, что это делается для биографии.

3.2.71. Гриша принес буклеты для Лейпцига. Так плохо, бедно, невкусно, расстроилась. Поехали с Анимаисой на вернисаж в ГМИИ «Французская живопись 2-й половины XIX — начала XX века» из музеев Франции. Билет с флейтистом Мане очень красивый. За душу захватил только один Боннар — синее море, синее небо, белые облака. Но в общем — 2-й сорт. Внизу наша комната с большим Боннаром — все шедевры, в сравнение не идет. Купила в киоске «Прялки» изд. «Аврора». Конкурент моему «Городцу», но много хуже. Купила два флакона египетских духов, один — Анимаисе, другой — в запас.

Лева привез «Волгу» № 11, кажется. Где воспоминания Милашевского о Саратове и заодно о Петербурге, 1920–21 годы. Его воспоминания носят сортирный характер, мужские разговоры в пивной. Как его любили женщины и какие. Впрочем, всякие интимные воспоминания человека, которого знаешь, довольно противны. Но спасибо Володе, целиком привел стихотворение М. Кузмина о свахе. А больше ничего и не почерпнешь. Женщины, и кто что про меня сказал.

Был Ю. П. и рассказал, как Дехтерев и Рачев хотят меня организованно уничтожать за «Лукоморье».

Ветер полуденный южный…

4.2.71.

…Что вас ждет, о восьмидесятилетние Евы,

На которых свой коготь испробовал Бог! —

Бодлер. Цветы зла. Пер. Левина. 1970, с. 153.

Сегодня я помирала, как Сократ в описании Платона. Мне дали яд. Все немеет, кроме мысли. Дайте еще яду! Нервным людям приходится принимать его дважды. Полагается перед смертью вспомнить самое милое в жизни. Песок, солнце, полынь, липки за рекой в Кунцеве. Начнешь вспоминать, пожалуй, и не помрешь.

Писала письмо Сидорову о «Лукоморье». Можно бы и более патетично, но и так хорошо. Анимаиса у нас обедала. Разговоры все о том же. Рачев и Дехтерев. Меня хотят вышибить из седла. И им это удастся по всей вероятности. Букет багульника в лучах заходящего солнца! Читаю стихи Фета, стихи Бодлера. Брандербургский концерт № 5 Баха очень хорош. В «Московском художнике» почему-то перепечатали статью Ногтевой с вульгарным названием «Живопись Городецкая — молодецкая». Не поймешь, что к чему, а надо похваливать!

6.2.71. Засиделась жена Ден. Евгения Мих. Со следами жизни, симпатичная. Инженер по звуку в кино. Поправила резинку у проигрывателя, стало хорошо играть.

7.2 71. «Я потеряла жизни нить и не могу ее найтить». Всю неделю болит голова. В 70 годов лучше бы не менять образ жизни. А может, я и не права. Надо подумать обо всем понемножку.

В понедельник в «Малыше» худсовет постановил бороться общими силами с Мавриной. Предложение Дехтерева поддержали и Рогов, Никольский, Ермолаев — в одиночку не справиться. Причина — «Лукоморье», так всем не понравившееся. Во вторник Юрочка мне позвонил, зашел за книжками и все рассказывал. Срочно послала Сидорову «Лукоморье», вслед письмо. Анимаиса устроила рецензию, в издательстве заказали профессора. В понедельник он написал, Анимаиса отвезла — шик! блеск! красота! Ай да Алик, ай да профессор! Приняли в издательстве хорошо, обещали напечатать на неделе.

Вчера все же написала «Зиму» — первая картинка за всю зиму и осень в Москве. Получилось хорошо! Что я делала 4 месяца? Сначала рисовала буклет для Лейпцига — месяц, и напрасно — напечатали плохо. Потом писала тексты сказок. Еще не послала в «Сов. Россию», жду, не возьмет ли «Детгиз», мне с ним привычнее работать. Сделала макет «Чудес» для Либет. Все движется очень медленно. А мне все равно, работать или не работать, все равно тяжело. Болит голова, если не съем 3-х ноксиронов. А где их взять?

11.2.71. Бродский поздравлял с выходом «Салтана». Прислал листки, очень плохие.

12.2.71. Затеяли с Ганкиной мою выставку для того, чтобы издать хорошо каталог в «Сов. Худ.», выставки-то и не надо, куда как хорошо бы было один каталог. Чтобы навязать себе какие-нибудь заботы, а то их совсем нет, кроме никчемных хлопот. Согласилась и в Нижнем, и в Перми, и в Германии делать выставки. Да еще сама предложила в Пушкинском музее — Пушкинскую выставку.

Пишу Павлову слободу с собаками. Американцы второй раз побывали на Луне. Чудеса более невероятные, чем в сказках, но мало приятные.

14.2.71. Поехали смотреть якобы дачу в Троицком. Хотелось посмотреть церковку XVI века, около которой когда-то жили.

15.2.71. Приходил А. П. Рогов с неизменным настырным желанием как можно больше всего увидеть. Рассказал про Полхов-Майдан, как очень богато и пьяно живут. Он высчитал, чуть ли не 500 р. в месяц. Подарил ложечку чудно раскрашенную. Сидел часа 2. Я утомилась, а Н.В. разозлился. В Городце считают, что я туда приезжала с Глазуновым. В какие нелепые комбинации я попадаю. В «Известиях» все не появляется статья Сидорова.

«Таланту нужно сочувствие, ему нужно, чтоб его понимали, а ты увидишь, какие лица обступят тебя, когда ты хоть немного достигнешь цели. Они будут ставить ни во что и с презрением смотреть на то, что в тебе выработалось тяжким трудом, лишениями, голодом, бессонными ночами… Ты будешь один, а их много; они тебя истерзают булавками…» Достоевский. «Неточка Незванова», слова скрипача.

18.2.71. Билет такой: «По Индии». В Доме Дружбы — Аралова, Асламазян, Миронова. Неузнаваемый седой барбос — Хемингуэй — Горяев в президиуме. Рядом в дверях — Ирина Сокольникова. «Вот видали?» — и хотела тащить из сумки «Московский художник» со статьей об ее картине — «Крупская», кажется. Вид у нее жалкий, но платье по моде золотистое. «Он был очень жесток ко мне, но я его любила. Не мог одного моего парня переносить, оскорблял его, прогонял. А теперь у новой тетки трое детей, всех тянет. Она у него была уже давно. Мы 5 лет разводились. Он меня ненавидит. Нет, замуж я еще раз не вышла, я его любила». Наконец кончились речи, через пестроту стен добралась до Мироновой, отдала ей цветы (6 тюльпанов за 6 рублей). На несколько минут задержал меня Горяев. Любезный, светский. Как же он делает Достоевского? Пока я ходила по выставке, Анимаиса съездила в редакцию «В мире книг», отдала «Лукоморье», с тем чтобы они позвонили Лидину и попросили дать рецензию.

19.2.71. И вот что из этого получилось. Лидин отказался и «двумя словами» уничтожил книжку. После чего редактор позвонил Рачеву и тот обругал еще раз. После чего они заявили, что книжка им не нравится, это — формализм. Неудачно все вышло. Снег идет неудержимо.

20.2.71. Написала хорошую зиму с голубыми тенями. А вечером звезды. Дорошу очень плохо.

22.2.71. Блины. Принесла Анимаиса миноги — что-то рвотное. Пистунова читала по телефону статью Саши о Городце и пр. в их журнал. Что-то очень поэтическое и космическое, хоть святых вон неси. Но с жаром молодости и с проницательностью очень симпатичной. Он понял, что избушка на курьих ножках в «Лукоморье» — это первый снег, а баба Яга в ступе — весна. А я уж и забыла про это. Эта точность слов, разгадка моих ребусов даже трогательна. Не хочет, чтобы я ему звонила. Стесняется. Еще она сказала, что ей заказали статью про Маврину в «Правду». Но вообще-то много врет, а где — не поймешь.

23.2.71. Выезд на Льве к Гунсту смотреть икону. Икона «Сошествие во Ад» так себе, сильно зареставрирована и опять вздувается. Не показалась. Сам Гунст, толстый, с жесткими руками, в парижской куртке из пластика, был любезен и хорош. Показывал нам свои коллекции с удовольствием. У него все в идеальной чистоте — столовая, спальня, кабинет. Судейкин с поэтом под деревьями и нимфами — сомовская тема, но кладка масляной краски более рыхлая. Рокотов — в идеальном состоянии, пожилая дама. Висит моя знаменитая ню с раздвоенной прической и его портрет — не выбросил, несмотря на то, что я ему не польстила, ценит даже больше, чем портрет, сделанный Бебутовой масляной краской. Портрет ее безразлично непохоже приличный, а на стене в кабинете висят хорошие ранние пейзажи П. Кузнецова. Врубель — портрет карандашный — сразу скажешь: Врубель. Это про один, про два других не хочется этого сказать. Но самое неожиданное и очень интересное, несмотря на очень мелкоскопичную гуашную технику — гуашь Рябушкина «Коронация». Сделана так: красный верх (с окном посередине), красный низ — ступени. Оставлено, незакрашено красным — горностаевые мантии и фигуры, лица же сделаны по иконному на красном. Сапунова он собрал порядочно, с костюмами и две картинки с «маркизами». Дом новый, плохой, без номера, нашли не сразу, а переулок, несмотря на новую застройку, очень красив из-за горок. Получаются пейзажи — то, чего у нас, на Усиевича нет как нет. Вычитываю нужное из «Русской речи» № 3, 1971.

27.2.71. Вечером был С. Львов. Много, подробно, отшлифованно, с интонациями рассказывал, не очень утомительно. Принес свою статью. Подарила ему книжки, фломастер. Погулять вечером не удалось.

1.3.71. Была Либет. Кой до чего договорились, но когда же я буду делать — голову не опустить! Анимаиса приехала из Ленинграда. Каплан болен. В «Известиях» теперь распоряжается Пенкин, а Федин в стороне. Статью Горленко приняли в «Детскую литературу».

5.3.71. Бабские торжества. Вспомнила меня Ольга из Нижнего, но это уж очень далеко, и я даже боюсь близости. Читала Потебню о «Слове» — хорошо он пишет и хорошо рассуждает. 100 лет назад. Где-то он ошибся в инициалах в своей цитате, в журнале дают отдельную страницу, где он кается в этой ошибке. Набрано жирным 30-м кеглем! Внимательно и аккуратно жили!

Сидела у меня вечером Л. Лось, слушали новые пластинки. Она плакала, вспоминая, наверное, свое счастье с Игорем. Теперь жизнь заполнена озорным ребенком кавказского происхождения и, по-видимому, нелюбимым и мало зарабатывающим мужем. Подарила мне два больших офорта — хороши в общем плане, но своего пока еще нет. Куда мне такие большие положить? Когда она ушла, я пожалела, что мало ее одарила. Лицо по-прежнему ангельское, но сама несколько подюжела.

8.3.71. Бабий день. Звонил Дорош. Мы очень обрадовались и ликовали, говорили «по душам». Складно, видно, дело на лад идет.

12.3.71. Ездили на импрессионистов. Лев достал билеты. Но было так душно, что как следует поглядеть не удалось. По-прежнему те же любимые: Боннар — синее море, разглядела поближе, влюбилась, мальчик Мане, Сислей с зеленой водой. Увидала Берту Моризо. Портрет — очаровательно нежный, на полутонах, большая удача. Остальное хлам. Внизу лубок — для глаз приятно и весело, но останавливаться уже нет сил. А вся стенка в целом — что-то очень светлое, детское, если бы не заезженное слово — лучезарное. Светлее, нежнее даже французской живописи.

Портрет Золя меньше отличается от Крамского, чем от Матисса или Пикассо. Но дубовая твердость руки Мане меня трогает. Н. В. говорит про Б. Моризо — ученица превзошла учителя. Это, конечно, не так. Все же она Софронова, а Мане — Веласкес, или что-нибудь в этом роде.

Устали мы очень, после музея ездили по делам, разводить кашу.

В среду привозили Ю. П. и Б. из «Малыша» пробу к «Петуху». Я смотрела на свои рисунки с некоторым удивлением. Я их начисто забыла — делалось все вперемешку с тяжбой о Городце. Хорошо, светло и красиво, убедительно. А как же я работала, не видя, не помня ничего. Кто-то водил рукой правильно.

14.3.71. Переписываю заговоры из Виноградова. Там есть и описание этих «рукописей».

15.3.71. Пришла Анимаиса, принесла напечатанную статью Н.В. о графике. Сара всерьез верит в заговоры. Ларионовых было два брата — Михаил и Иван. Гончарова делала литографическую книжку стихов С. Боброва (он умер в 1971 году).

21.3.71. Читаю увлеченно Л. Гумилева о степи.

25.3.71. Звонила Пистунова со своим протеже. Пришел в час, длинный, смешной, с бачками, молдавский еврей с двумя связками картин. Еле приволок и от смущения тычется не туда. Миша Штенберг. Самоучка из Львова, опекаемый московскими писателями и поэтами. Живет за счет жены. Устраивают ему выставку в ЦДЛ. Картинки хорошие, мизерабль, густой цвет, детское видение, чудные темы. Все для успеха, если есть ветер в паруса.

27.3.71. Был у нас вечером Львов. Сооружали заявку на «собрание сочинений».

29.3.71. Начала писать «Уборы». Чиню «Мертвую царевну» и никак не вычиню.

5.4.71. Разговор с Костиным. Кто он — друг или нет? Что-то не поймешь.

6.4.71. Почти закончила сочинение, если пригодится, то будет хорошо. С каталогом Н. В. все получилось, вот что значит чины! Анимаиса принесла известие, что нашу «Дорогу» получили. Директор отдал главному редактору Лапшину, а тот пришел к ней: «Я знаю, что М. Ваша приятельница. Полгода назад я голосовал против. М. искажает нашу действительность. Как же сейчас я буду себя вести?» Ну, авось.

7.4.71. У Н. В. в Гослите идет на 1972 год «Евгений Онегин». Не устарел. В худсовете в Гослите верховодят Шмаринов, Верейский, Гончаров, Чегодаев, Минаев. Кибрика и Дехтерева нет. Зачем я это записываю — черт знает зачем. Дело с каталогом Н. В. подписано. А Рублевскому музею Горяинов отказал — они со стороны. Очень жаль. Сейчас «Сов. Худ.» издает эти каталоги очень хорошо: «Псковская живопись» (старался Ямщиков), «Лубок» (хуже).

11.4.71. Вечером читаю Гроссмана о Достоевском и Бакунине. Какой интересный гриб вырос на нашей земле — этот Бакунин.

13.4.71. Вечером были настоящие гости: две дамы Н. А. Дмитриева и Берзер. Они с Ан. однокашники из ИФЛИ. Разговоры, улыбки, цветы, торт и прочая скучища. Анимаиса сказала, что все были очень довольны.

14.4.71. Позвонил Костин, что идет на Ван Гога. Антонова пустит. Велел и нам звонить. Н. В. позвонил, но был ответ: «Вас неправильно информировали, сегодня никого не пускаем, моют полы». Я позвонила в Кабинет гравюр. Подошла Вера Александровна, я ее не знаю — «Очень приятно» — Не знаю, будет ли приятно дальше. Просьба о пропуске. — «Охотно». В. А. нас провела через контроль, и почти два часа мы ходили от картинки к картинке. В белом зале прелестные вещи, в дальней комнате ранние — чепуха. Ранние — не интересно, и скучно, и ничего не обещает. Ни зачатков цвета, ни радости. Добросовестно коричневой краской. Даже нет неумелой наивности. Откуда же взялся его цвет? В Париже родилось новое видение мира. Лучшее: 1 — «Натюрморт с луком» 1888 года, где даже спичка решена цветом, тень от нее, конверт с адресом, книжка и пр., без ошибок, без неясностей, еще не лихо, еще нет вихрей — цвет. 2 — «Портрет военного» в красной кепке с зеленым лицом на ярко зеленом. Уши розовые, глаза глядят, лицо живое. 3 — «Колыбельная», та, что есть в «Золотом Руне». Фон в цветах, тщательно, внимательно выписанных. 4 — самая чудесная — «Сбор олив». Небо по желтому зелено-голубым, светоносное. Вот как он этого добился! И ничего не боится — облака помазал незатейливо ультрамарином. Кверху светлые мазочки, в соседстве с мутными низами — охряные.

Вот эти четыре лучше всех, но и другого волшебства достаточно. Очень законченно, без ошибок, à la prima, без лишней болтовни. Цвет сияет не знаю от чего. Наложение цветов? Подкладкой? Можно вешать рядом с иконами. По определенности всего и законченности. «Тут упадет звезда полынь! Апокалипсис!» — сказал Василенко. А мне видится райское блаженство каждой вещи, человека, дерева, гор, неба, воды, цветущих лугов, стволов, стогов — охрой их вышивает, и кажутся светоносными. Кое-что потеряло цвет, но не потеряло ликование. Спустились вниз, посмотрели своих Ваг Гогов — кроме олив — наши лучше.

15.4.71. Прочитала в журнале «Печать и революция», как Кругликова делала монотипии. У меня масляных красок много, разве попробовать летом? Может, выдержу вонь? Сквозь снег тополя с набухшими почками — красиво, но, может, им холодно и нечем тут любоваться.

16.4.71. Н. В. прочитал мою писанину и одобрил, и даже меня поцеловал за хорошую работу. Читала последние воспоминания Л. Толстого, как сказки рассказывал крепостной старик бабушке. Уж очень хорошо.

17.4.71. Ездили по Рогачевскому шоссе. Ехали «на Вы», т. е. не очень быстро, не быстрее 60 км. Для Н. А. это «на Вы», а для нас и это быстро, со Львом едем 20–40.

19.4.71. Написала озеро «Озерецкое». Серовато. Вечером встретили Файнберга. Ухо у него рваное. Может, лечили от бесов. Пузо толстое, а говорит прекрасно. Рассказы о Герцене, что у него такая же история, как у Фета, он от еврейской матери. Жена Толстого — дочка Берса, модного врача, который имел связь с матерью Тургенева, была дочь — «сестра» Тургенева, о которой он даже заботился. Еврейкой получается и С. Андр., недаром у нее такой типично еврейский характер жены. А на портрете Ге, что мы видали этой зимой в Третьяковке, она и выглядит еврейкой. Тоже еврей и отец Блока. Мы, придя домой, досмотрели его портрет в трехтомнике — похож на моего дядю Самуила.

20.4.71. Пребываю в миноре, получила еще по морде от товарищей, которые, во главе с Минаевым, которого мы облагодетельствовали мастерской. Он и делал доклад начальству о дипломах. Не только «Лукоморье», но и «Тридевять земель» отвергнуты. — «У Мавриной раньше книжки лучше были». Я расстроилась хамством и злобой, но скоро забыла. В лесу было грязновато.

21.4.71. Прислал письмо Милашевский. Он уезжает отдыхать в Коктебель. Что сейчас там? Весна в разгаре, маки, наверное, еще не цветут. Какое удовольствие было нарывать букеты маков на холмах совсем голых. В чем заключалось счастье? В глупости, пожалуй. Не интересна была элита у Волошина, и сам он в золотом обруче на кудрях, с золотыми зубами, в рубахе до голых колен. Или Вересаев с супругой. А я читала немало Вересаева, но глядеть на него мне было неинтересно. Интереснее была благородная кухарка у наших хозяев Павловых. Катя Павлова. Загорелая до коричневого, в костюме пажа, с голыми руками и ногами, без лифчика. Красивая Вера и ее сестра, еще красивее — потягивалась у моря без костюма, как Венера. Гирс ухаживал за обеими и за Катей. Катя ездила на осле и упала, вывихнула ногу, Вересаев ей вправлял сустав, она не крикнула. Приходила чета Габричевских. На него смотреть не стоит, он наш преподаватель, а Наташа гордилась круглой спиной, толстыми ногами, вольной речью. Но и это все ерунда рядом с морем, горами, камешками на пляже, и степью за горами. Облака вываливались из-за моря в каком-то бесконечном изобилии, потом все исчезало. Дождей не было. Ногам колко. По горам ходить легко.

23.4.71. Начала писать новый пейзаж, но что-то не вытянула. Может, надо покончить с этим безумием? Заняться «графикой». В польском журнале, что принесла Анимаиса, кое-что по графике очень вкусно. Новые вариации рисунка и текста. Рисунок черным густо («маркизы» и пр.) на сплошь исписанной странице, или рисунок толстым контуром розового цвета, нутро смотрится пустотой на сплошь записанной странице. Шрифт по-лубочному, стихи на юбке и всякие красивые кляксы. Все это фокусы, но сейчас без фокусов — не интересно, всего уж очень много. Читаю об острове Пасхи.

24.4.71. Вечером пришел Пахомов, и с места в карьер Н. В. его начал спрашивать обо всем интересном литературном, московском и пр. Две темы всегда держат разговор на неослабевающем интересе: у кого был сифилис из знаменитых людей и кто еврей. Про Берсов Пахомов то же говорит, что и Файнберг, но при упоминании его имени страшно морщится, из русской карикатуры превращается в индонезийскую, когда жует, тоже. Надо бы зарисовать, но для этого необходимо одевать очки, а я что-то не привыкла к этому еще на людях. Надеваю только когда читаю, а рассматривать лица своих гостей в очки еще не решаюсь. История с недаванием диплома за «Тридевять земель» из фарса стала докукой.

26.4.71. Сидела писала кляузу Стукалину. Потом пришел профессор от Ариевича лечить мое сердце. Платный господин с подобающей важностью. 25 рублей.

27.4.71. Начала писать сиреневый пейзаж с дорогой в небо, а на самом деле в мерзостный солдатский городок. Читала опять восточную поэзию Алишера Навои. Как пышно, как богато, образно, какие метафоры, тонкие чувства, мысли, характеры! XV век! Я в восторге, но в то же время это изобилие жемчугов и всяких красот наводит скуку.

1973 год

17.3.73. Н. В. лежал весь день и весь вечер. Разговоры о концах. Я разбирала сундук с масляными картинами, выбрала что похуже, чтобы везти на дачу и сжечь.

21.3.73. Была в Детгизе, насильно, очень не хотелось. Дали мне диплом за детскую выставку и диплом Андерсена из Лиссабона — красиво сделанный. Поправки незначительные. Дехтерев не подписывал, издевался. Гурова не пожелала мне рассказывать. Но одну деталь все же сказала, про птиц: «Это что за вошки?» Смешно.

23.3.73. Созваниваюсь с издательством «Советская Россия». В Детгизе больше не хочется работать. Вечером фотограф. Ассириец Серго. Восточный человек. «Можно позвонить жене, чтобы приехала, она такого нигде не увидит? Ада, немедленно приезжай, все брось». Ада приехала. «Моя жена некрасивая. Театральный искусствовед». Она живет в Баку, разговор как книжный перевод легендарных дев из поэзии.

24.3.73. Написала Аду и Серго.

28.3.73. Лучше не смотреть на портреты Блока и лучше не читать о его жизни, преодолеть свое любопытство. Все это не в его пользу. Вылезает актерство, немецкий дух и пропадает очарование его молитвенных стихов.

10.5.73. Закончила макет «Ветер по морю гуляет». Сделала штук 50 билетиков с птичкой, отдала Анимаисе подписывать.

9.6.73. Статья Каменского в защиту безработных графиков. Нужна ли иллюстрация в книге? Нужна. Форсно пишет, тоном арбитра. Там же статья Александрова о Маркевиче: афористично, лапидарно. Прочитав обе эти статьи, написала Н. Ал. письмо-рецензию с цитатами.

Распятие и Голгофа очень нравились нижегородцам-безбожникам, а нам, детям, и подавно. Страшно, ужасно, но бесконечно интересно. Потом такое описание распятий читано у Булгакова, что называется натурализм, да, пожалуй, исступленный, истеричный, все это не божественное, не отодвинутое на экран святости и даже не на экран философии. Такое беспокойное. Когда зимой смотрела, то не хотела смотреть, а Н. А. этим еще упивается. Может любить. А хвост от этого — немецкий экспрессионизм, который вот как надоел.

16.6.73. За нами приехал Михаил Львович на машине из академического поселка. Все рады гостям. Таня стала красивая, горбоносая, колени голые красивые. Сестра Наташи — Вера тоже учится живописи, хотя сама учительница математики. Таня показывала свою живопись, учится у Биргера. Фальковская мазня, но уже кое-что получается. Видно на расстоянии — фигура сидит, лежит, портрет. Интересно, как Биргер умеет убедить и девочек, и родителей, что это есть то, что надо, и учеников обучать так видеть — как вихрь красок без хребта. Мне, когда я училась у Фалька, это не очень-то давалось. Всегда хотелось контура. Он меня не сумел переучить видеть, а вот Биргер это делает, хотя притворно недоволен, когда говорят, что ученики на него похожи. Ну, это тема длинная, не стану бумагу изводить. Ужинать у них не остались. Наконец дожили до кофе и селедки. А потом еще прошлись по своему лесу, философствуя на тему невозможности понимать чужую жизнь. О малых точках возможного общения. Очень пахнет увядающая сирень.

20.6.73. Написала: Скомаровскую в третий раз — так себе; Михаила, дерзко, вроде ничего, и начала фиолетовый букет, но не закончила до темноты. От Анимаисы письмо. Она была в ГТГ, час простояла в очереди, наконец дорвалась до выставки. Ей понравилось. Выписала отзывы «Марк Шагал до Мавриной не дошагал» и пр. Вечером было письмо от Пистуновой. Она видала Шагала у Майи Плисецкой, будто бы он был и на моей выставке и хвалил ее. Если это правда, то очень приятно слышать от столь мною любимого художника. Остался он один из трех королей XX века. Боннар ушел давно, и в эти три не входит.

29.6.73. Написала озеро под Богородским — вышло. Анимаиса вчера рассказывала, что Шагал в ГТГ долго смотрел иконы, а потом и свои ранние вещи, которые выставили срочно в зале, где Врубель. Сотрудники еле успели развесить вещи, им очень поздно привезли их от разгневанной Антоновой, что выставка не у нее на Волхонке, а в ГТГ Жена Шагала русская, ей лет 60. Проходя по залу Шишкина, Шагал ей говорил: «Вот смотри, твой любимый художник». И вообще ферлакурил в 87 лет.

5.7.73. Читаю дневники Пушкина. Какого умного человека убили! Анимаиса привезла каталог. Он получился очень хороший, несмотря на огрехи — синий форзац, плохой цветной растр — завидный, нарядный. Н. В. сдал статью о Милашевском в альманах и в «Литературное обозрение». Мил. будет очень доволен — ему одни похвалы и слова только о его заслугах.

15.7.73. Читала про Дионисия Валерия Дементьева из Вологды, там и издано. Написано с пафосом молодого комсомольца, но неизбежное славянофильство на букву «о» (как говорит Н. В.) и его не миновало. Да и хорошо ли освещать такого светлого художника с какой-то темной стороны монастырского, скитского юродства. Читала Н. В. вслух его красоты — мы много смеялись. Иллюстрирована гравюрами Бурмагиных. Кой-какие хороши, и все это за 8 копеек!

17.7.73. Н. В. пал духом и думает о смерти, но мне кажется, выскочит. Тертая пища. Делаю книжку усердно. Когда кончу, выздровеет и Н. В. Уже два раза так было, и все кончалось благополучно. Закляну и на этот раз. Авось.

Полз крот беспомощный, темно серого бархата, молодой. В «Московском художнике» статья Маши Чегодаевой о детской иллюстрации, главным образом в защиту Мая Митурича. Скучно она полемизирует с «педагогом», что для детей надо все делать похоже, потом небольшой дифирамб т. н. левым художникам во главе с В. Лебедевым, дальше Маврина — «красочная живописность сказок», веселая ребячливость М. Митурича. Что-то в лесу сдохло!

19.7.73. Наклеивала картинки — получились весьма прилично, хоть и делались во времена неподходящие. Может, такая моя планида — работать и есть когда беда. Что-то я это за собой часто примечаю. Н. В. с переменой видимости, то старый злой, то совсем ничего. Читаю Пушкина — хорошее чтение всегда.

21.7.73. Н. В. получил телеграмму от Пистуновой — когда будет, ждем воспоминаний о «Гудке» за счет издательства.

26.7.73. Приехали гости: Анимаиса, Костин и Оля. Рассказывали о посещении Шагалом ГТГ, о его восторгах от икон и от Левитана. О том, что якобы Ш. понравились мои вещи, Оля не говорила. Это домыслы Пистуновой. В ГТГ теперь распоряжается Манин, наметили 20 вещей к покупке. И. И. Лебедев уходит на пенсию и перед финишем яростно защищал на закупочной Лабаса и Фалька. Ан. привезла каталоги для подписи.

27.7.73. Приезжал Михаил в пропотевшей красной кофте, худой — с Ильмень-озера. Царевну не нашли, нашли самолет.

3.8.73. Ан. привезла Д. И. со статьей Дмитриевой. Я ее прочитала, статья «хорошая», составленная из моих фраз в основном. Вечный вопрос — зачем это нужно? Искусствоведческий анализ? Получше, похуже — а все равно эти этикетки не нужны живым.

9.8.73. Приходила Н. П. и сидела до 9-ти. Илья с Наташей не в ладах. Ссоры из-за покупки книг. Он был в научной экспедиции за рукописями, куда-то в угол Пермской области. На вертолете, на моторке к «скритникам». В 1913 году Благовещение совпало с Пасхой, и староверы ждали конца света. 300 семей ушли в лес умирать, но не умерли, их перетянули в свою веру «скритники». Так они и живут. В 1933 году было сильное гонение на книги, и много всего сожгли. Потому, якобы, и нет ничего. Малышев в этом деле был искуснее.

11.8.73. Написала дедушку — «художника», резчика из Борисовки, около Богородского. Вышел очень похоже, несмотря на развязность линий и отсутствие всякого старания — получился издали живой. Хорошо ли это? Все-таки должен быть — болван, игрушка, слиться с пейзажем и пр…

13.8.73. Читаю о пр. Аввакуме, что достала Над. Павловна и привезла нам. Сначала показался — тон не хорош, слишком фамильярный, комсомольский, а потом об этом позабылось от интересных событий, там описанных.

«У богатого человека Христа из евангелия ломоть хлеба выпрошу, у Павла Апостола, у богатого гостя, и с посланий его хлеба крошку выпрошу, у Златоуста, торгового человека, кусок словес его получу, у Давида царя и у Исаи пророка, у посадских людей, по четвертине хлеба выпросил, набрав кошель, да и вам даю». Дм. Жуков, Аввакум. ЖЗЛ. 1973. «Мол. Гвард.». Русские писатели XVII века. Интересное время, жалко, не обработал его какой-нибудь Мережковский. Автор вначале пестрит гадкими оборотами — «гой еси», а остальное вразумительно. Мар. Григ. прислала книжечку Аверинцева о «Плутархе», начала читать, но что-то скучна мне вся эта эрудиция.

17.8.73. Писала автопортрет, один раз получился похоже, но высокомерное выражение не понравилось, и я затерла.

19.8.73. Ан. привезла две книжки о Ван Гоге, два романа с послесловиями Муриной и Смирнова. Сами романы читать не хочется, послесловия одно другого «лучше». Читала и ругалась, сначала с Муриной, потом со Смирновым, которого я не знаю. «Каторжный труд» у Ван Гога! Вы, видно, не знаете, что это такое? У Ван Гога труд к сроку. Успеть, пока не свалит болезнь. Это надо понимать!

22.8.73. «В мире книг» 7, 1973, ст. 68. Первые московские букинисты Говоров и Лопатин. После 1912 года торговля на Красной площади была запрещена. Печатная слобода, имея свои станочки, печатали лубочки, тут же у ворот торговали ими, на ограде церкви «Троицы на листах» развешивались. В Панкратьевском переулке было много книжных старьевщиков — ходебщиков. Владелец лавки нанимал «племянников», которые с рубашкой, то есть с заплечным мешком толкались на рынке, охмуряли дураков. С 1830-х годов старых книг наплыв — разорившиеся помещики (после Крымской войны) продавали библиотеки своих дедов.

Я еще застала базар на Сухаревке, но книжного ряда не помню. Из моего окна был виден мясной ряд, где висели туши.

Еще раз написала подсолнухи на тонкой бумаге, на пейзаже, плотно и густо. Бумага лучше приклеивает краску, так что на ней можно работать, но немного по-другому.

27.8.73. Написала два пейзажа на новой бумаге. Она прекрасна для акварели. Хорошо берет краску. Никак не приспособлюсь. Первый пейзаж получился какой-то вангоговский, тяжелый — «Два белых облака» (Уголки), а второй — легко сделала большое небо с тучами и тяжело землю. Вроде получилось. Бумага ценная. Надо ее обломать. Дождь надоел, и мы, гуляя, стали собирать 40 лысых. Последний лысый был Порфишка Крылов.

3.9.73. Не могла унять сердце, лежала наверху. Сочинила плохие стихи, но все равно запишу:

Сад пожелтел за одну ночь.

Лежу и слушаю дождь.

Туку, туку, там, там, там!

Там, там, там!

Тики там, тики там!

Хочу в дом. Там, там, теритам!

Примерно так стучит. Еще звук булькания в кадку, который не уловила.

Вот кладезь премудрости, дачное чтение.

11.9.73. В Москве очень красиво. Читаю про гибель Романовых в «Звезде» № 9. Поправляла цвета на летних картинках. Письмо от Н. Соколова, хотят в Дрездене мою выставку.

19.9.73. Читала Моэма — и дочитала. (Сомерсет Моэм. «Подводя итоги». М. 1957.). Давал читать Лев. Он любит понятную философию, вернее, философию, написанную понятным языком писателя. Кто из наших писателей может так определенно про себя написать, с нужной скромностью и нескрытностью, во всяком случае без позы и без особых претензий, кроме претензии старого человека на все смотреть с птичьего полета и говорить равнодушно о смерти?

21.9.73. Смотрю свои последние картинки. Самый красивый букет — с рябиной, похожий на Матисса почему-то. Обнаружила при просмотре несколько пейзажей, где рожь желтая и черные грачи. Делала и в прошлом году и в нынешнем, в одной гамме получились и похожи на вангоговский пейзаж: желтая пашня и черные птицы, дорожка посередине, что я увидала в книге с послесловием Муриной — последний пейзаж в жизни Ван Гога, когда он сошел с ума и застрелился. Считают его роковым и зловещим. Птицы, дорога никуда. До июля 1973 года я его не видала. Почему же у меня появилась та же тема, тот же цвет, но нет у меня никакой трагедии? Может, наивно так думать, но, значит, у В. Г., когда он писал, тоже ее не было, а все это придумывают искусствоведы. Застрелился же он после, от упадка сил, «ангел его отлетел». Есть у него пустые картины, когда «отлетел ангел», похожие на Богаевского, но эта пашня с «ангелом», а дорога идет не никуда, а «дорога во ржи» — это лучшая из дорог.

28.9.73. Съездили на выставку коллекции Зильберштейна, о которой с брызгами слюны писал Андроников. Рембрандт! А Рембрандт какой-то незначительный, смытый, да и Рембрандт ли это? Много рисунков Гонзаго — на очень белой бумаге, хлестко и бойко. Понравились мне лишь одни акварели, на бумаге с водянистыми полосками, Траверс, Бальтазар. Еще интересно остро сделана маленькая акварель «В омнибусе», прочерчена коричневым пером — Монье, Анри-Бонавентура. Вольно сделана. Такая одна.

Интересно было на греческой вазе V века до н. э. рассматривать квадригу коней в фас. Я ее срисовала. Так хорошо читается и декоративно великолепны эти 4 коня в фас. Возница решен плохо.

15.10.73. Н. В. смотрел свои старые работы, отбирал для ГТГ, которые приедут в среду «покупать». Все это писалось еще на Колхозной, в темноте и тесноте. Застолья Милашевского, кропанье Дарана, Ольгины густые цветные картинки.

В пятницу открыли в СХ на Гоголевском выставку Митрохина. Ему 91 год. Пономарев распинался в умилении, Алпатов захлебывался от любви и восторга. Все как под гипнозом в восторге от грецких орехов. Обдумала это явление и решила, что это жажда другого духа. Не важно, к чему привязаться. Вещи же М. очень убоги.

Толстому нужна была «энергия заблуждения», чтобы работать, т. е. считать себя незаменимым. Вот я, видимо, дотратила эту энергию, потому что ничего не могу делать. Уж не так сильно я нездорова.

16.10.73. Вечером была Ксения С., читала свое сочинение о Мавриной для «В мире книг». Длинно, хвалебно. Но все-таки это «Что говорить, когда нечего говорить». А может, так всегда и бывает. Разве можно современников оценить, ценит лишь время. А сейчас надо всемерно заботиться о своих работах, чтобы они после смерти не остались беспризорниками.

17.10.73. Приходили из ГТГ за работами Н. В., восторгались, потом пировали. Потом Ан. Принесла книжку Подобедовой о графике, от Бенуа до Гончарова. Нет Н. В., чем он, видимо, очень огорчился. Все это партия Фаворского, его дело живет и по сей день. Графика, видимо, должна быть густая и черная, легкий штрих не в моде. С 12-ти часов разорвало небо и оно стало как чешуя.

22.10.73. Война на Ближнем Востоке кончилась. Киссинджер прилетел в Москву, а потом — в Тель-Авив. Афанасьевна об этом объявила с порога. Очень любит политику. Звонила Либет, будем мерекать еще книжку сказок, так что пейзажи писать будет некогда. Вот когда некогда, они будут, может быть, удаваться. А сейчас все идет плохо. Ночь среди снега.

24.10.73. Были в ГТГ. Оля познакомила нас с Лидией Ивановной Ромашковой, хранителем живописи. Она прониклась к нам уважением и показала Шагала — «Полет», «Свадьбу» — ни то ни другое не понравилось. Сухо, сродни Н. Альтману. Ларионова солдат! Бульвар! Много Гончаровских работ, но она не по душе. Прекрасные холсты Кандинского, большие цветные и иллюстративные, одно — Георгий Победоносец и змей — просторно, с цветными контурами. В графическом кабинете показали офорты Шагала — иллюстрации к «Мертвым душам» — очень вкусно сделанные, прекрасно напечатанные. Когда-то на выставке в Щукинской галерее они были чужие, а сейчас нет. Напиталась до краев. Привезла домой два масла, что давала на выставку, и повесила их опять на стену.

27.10.73. По радио пели старинные народные песни Грузии, как будто за 1000 лет, не то птицы, не то ветер, с фоном из голосов же.

5.11.73. В 11 часов пришли 5 душ из ГТГ и Ан. Позже пришел Манин. Отобрали они у меня 18 работ, у Н. В. — 16, уже давно, и еще из папки «13»: Гильдебрандт, Даран, Милашевский, Фонвизин.

7.11.73. В «Бисер» все же я вчиталась, и сквозь немецкую тягомотину видно все же интересную основу.

12.11.73. Приходил Гриша из Дирекции выставок, принес две пачки каталогов за 45 руб. Я ему рассказала о Ю. Кр., он ничего не знал! Тот делал халтуру за половинную плату и очень быстро, отбивая тем работу других. Переломали ему пальцы. Ужас какой-то.

17.11.73. Открыла «Голую Ирину», и мне жалко ее отдавать в ГТГ. Так хорошо сияет ее тело, я сейчас так не напишу никогда!

Из Ахматовой:

И не так проста я,

Чтоб не знать, как жизнь страшна.

Читаю Ончукова, похабные сказочки, прелестная грубость, а может, и не прелестная. Как на лубках.

21.11.73. Юбилей Детгиза в ЦДЛ. Мы не пошли. Был Буров. Что же он рассказал? Еще на пороге — выбрали в чл. — корреспонденты Ак. Кокорина, Гончарова, Константинова, в члены — Каневского и Вебера, мужа Тамары.

22.11.73. Поехала в типографию смотреть пробы сказок Пушкина. Как мне все это не нравится, как все плохо. «Это Ваша лебединая песня», — сказала одна из ретушерок. Какая уж тут лебединая песня, цветная окрошка получается. Но по привычке улыбаюсь всем.

23.11.73. Тщетно ищу заказов, чтобы что-то делать нужное. Пустая полоса. Читаю Блока, стихи, «Страшный мир», берлинское издательство. «Приближается звук» — на этом стихе я заплакала, под очками не видно, пошла на кухню и стала мести полы.

25.11.73. В «Огоньке» статья Долгополова о Пименове, длинная, приукрашенная цитатами из Ренуара. Излагая биографию, Штеренберга не упомянули. ОСТ, ВХУТЕМАС. Ходили они тогда нарядные, интересные, особенно Дейнека, Вялов. Пименов, кажется, невзрачный был. Такое искусство называется салонным, но… В ФРГ его выставка имела успех. Это понятно. Н. В. из «Правды» звонили, предлагали написать о Пименове. «Я его мало знаю, пригласите Верейского».

Сегодня статья Верейского в «Правде». «Милый Юра, как ты молод, неужели 70 лет?» По радио сообщили, что ему дали орден Ленина. То же и Кукрынисам.

26.11.73.

Где кажется земля звездою,

Землею кажется звезда.

Цикл «Страшный мир» — страшен, страшнее Лермонтова.

Хорошо я раньше писала, но, если бы продолжала, не удержалась бы на этом молодом спокойствии в том окружении, в каком прожила эти 40 лет. 10 лет писала — написала прекрасные вещи, и хватит с меня. Будто бы не я их писала. Да и конечно, и понятно, писала не я, а другая женщина, совсем другая. Кое-что общее все же есть, манера кладки краски, что ли. Я не считаю бахвальством восхищаться этими холстами. Они хороши. Еще будет одно испытание увидеть их на стенах ГТГ (отобрали для закупки 4 картины). Тогда уже скажу окончательно свое мнение самой себе, конечно. То, что делаю сейчас, — умелая рука и рабский труд. Брежнев подарил Индире Ганди портрет работы Глазунова.

30.11.73. Вечером были в Рублевском музее. Обещала дать большие <иконы — ред.> на выставку, с условием их укрепить.

7.12.73. Молок был у дочери Власова и восхитился моими акварелями и «ню», что остались ей от Николая Васильевича. Как долго живут вещи! Надо больше дарить в те руки, где хранят. Какой толк от тех, что лежат у меня в папках. Отдала заявку в изд. «Искусство». Сегодня открыли выставку сокровищ Тутанхамона, выступала Фурцева и арабский министр. Очень интересно, но давиться не буду. Ювелирный рабский труд. Интересна живопись на мумиях, где такой чудный голубец.

8.12.73. Занимаюсь заявками на заговоры. Может, это с моей стороны большое неразумное нахальство, может, никому все это не надо? Посоветоваться не с кем. Звонил Костин. Потрепалась с ним обо всем, Н. В. взревновал: «Всех знакомых отбиваешь!»

13.12.73. Звонила Померанцеву за советами. У него жулики. Звонила Либет.

14.12.73. Выставка Милашевского — довольно много выставили, но в такой окантовке и казенной развеске, все так скучно. Видно, его вещи сами по себе не живут, давай им рамку и интерьерную стенку. По крайней мере «Крещение Руси», когда висело у нас на Колхозной в золотой рамке, казалось «Ватто», а в простой деревянной, да еще с полями — таких много.

Прикинула, где же могли бы они повесить мою «Голую Ирину»? Только поближе к началу века, где Ларионов, Шагал, даже не к «Бубновому валету». Лучше всех в «Бубновом валете» портрет Якулова с ножами, смешно, в меру выразительно и хорошо написано.

15.12.73. Перечитала опять «Заговоры» Блока — не подойдет, пожалуй, для современного издания. Не с кем посоветоваться. А не оставить ли лучше мне эту идею? Может, не надо играть с огнем?

25.12.73. Позвонила Алиса — Сергей помирает в больнице. Ей хочется, чтобы ушел он тихо, и этой ночью могло бы быть, но уколы его оживили. Я заплакала. Вот, подбирается, начиная с младшего. Елена, Сергей, потом я, а с кем останется Катерина?

26.12.73. Писала для «Правды» статью ни о чем. Еремин звонит каждый день. Вроде кончила. Либет прислала книжки, которыми они гордятся. Хайкин — цветистый, ловкий, Токмаков — объемные звери вроде сделанные из пенопласта разного цвета в русских сказочках Капицы, очень чудные, смешные, запоминающиеся, но… Об остальном не буду писать. Обыкновенный умелый Детгиз. Вечером написала конец об них обо всех и этим закончила статью. Спать трудно после такой работы. Сны вижу блядские.

28.12.73. Звонила Еремину, нарвалась на непонятное. «Перо жар-птицы». Стало очень тошно. Вечер занималась сказками. Поняла некий разрез жизни. Сон снился с Алисой и Сергеем. Он захотел поехать в Н. Новгород на пароходе. «Навигация-то кончилась». — «Ну, тогда поездом».

30.12.73. Вечером поздравляли лифтера рублем и ходили по пустым улицам. Сегодня праздник.

31.12.73. Дочитывала Нехорошева. Интересно. Сейчас стало модно писать о «Голубиной книге», о «Страфил-птице» и пр. Повернули круг интересов. Психоанализ Пушкина. Разбирают каждое слово, ассоциации и живого места на нем не оставляют. Бедный Пушкин. Может, он хотел кой-что и скрыть, а выплывает. Стало это наукой. Читать интересно.

1974

1.1.74. Вчера звонил Еремин: «Наша газета строгая, очень у Вас лирично» — опять надо думать, чего написать. Не по душе мне эта статья.

Просматривала до обеда картинки милостливо. И это мне не очень нравится. Надо смотреть строго и все лишнее убирать по возможности, а негодное откладывать в нижний ящик.

В лесу поравнялась с нами пара, что жили на нашем этаже, о нем я давала Е. В. Лидиной заговор на отсуху. Заговор помог, он идет со своей громадной женой в лес гулять, зубы золотые, шапка хорошая.

8.1.74. Пришел Буров, сел в кресло и с осанкой министра рассказал, как в комитетском худсовете председатель Гончаров, правая рука его Бисти, он же, Гончаров, ругал Кукрыниксов — никакие художники и пр., — и все поддержали.

12.1.74. Читаю сказки для Либет, соб. Карнауховой. Северные. Рассказаны совершенно прелестно. Читаю с удовольствием, хоть и не все нужно. Страшные — хороши, волшебные оживают от какой-то дали современности. Вечером увидала Плеяды, звезд много, небо тесное.

14.1.74. Вчера долго говорил со мной блоковед С. С. Лесневский. У него выходит в «Мос. Раб» книжка о Блоке. Моя заявка его тоже привлекает. Познакомил нас Алянский.

15.1.74. Попался под руку календарь с японскими картинками. Какое необыкновенное, совсем особенное, интеллигентное искусство. Вот теперь я ясно вижу, откуда вышла вся Европа, импрессионизм и все до сих пор, каноны красоты и вольности. Но откуда они сами? И давно ли? Нет времени, а надо все это разузнать. А то я вроде Америку открыла. А это всем давно ясно и понятно. Отдала книгу Дороша в Публицистическую редакцию в Детгизе. Они, кажется, включили его в «хвостик» от 1975 года.

1.2.74. Приходила Лена Жукова — остригла свои волосенки, красит их хной черной и выглядит мальчишкой. Долго считала и записывала рисунки Н. В., что они покупают вместе с теми, что выставлены на академической выставке. Опять мне напоминание, что надо что-то дать на выставку книги. Но это все заботы покойника. А зима-то кончается, и ни одного зимнего пейзажа не написано. Занималась весь день палеографией. Вечер без звезд.

6.3.74. Писала усердно о Пушкине. Кабы вы знали, как он мне надоел. Поживешь в мыслях с Пушкиным, чему-нибудь хорошему наберешься, а свое плохое позабудешь. А мне мое плохое, может, больше нравится.

10.3.74. Вот опять мне на ум пришла рублевская «Троица» и голубые пейзажи П. Кузнецова, что мы с Ан. видели позавчера в ГТГ. Это же совершеннейшее и непонятное чудо! Кузнецов даже лучше Рублева, где все же чувствуется зализанность реставрации — у него все свое, и тона сохранились хорошо и «голубец» и общее месиво, без сучка и без задоринки, при вольном мазке, лучше всего.

16.3.74. Был у нас вечером Ал. Ник. Савинов, «лучший искусствовед Ленинграда». Скучный, разговор велся на перекладных.

Перечитала свою писанину о Пушкине — не нравится мне что-то, неизвестно, зачем я пишу.

29.3.74. Читаю Канта, и мне нравится. Вчера сделала Гунсту экслибрис с надписью на шкуре зайца «Книга Е. А. Гунста, а онъ дает книги только тому, кто их не дает никому». Что-то в этом роде. Послала.

9.4.74. Пейзажи в альбоме начинают выходить, появилась цель в жизни.

4.5.74. Приходил Костин. Рассказ о посещении художницы Корсаковой, что делает без конца иллюстрации к Достоевскому, водяные краски очень жидко и где-то что-то. Пользуется успехом. Показывает как «жрица тайны Изиды». Про нее мы давно уже слышим, когда-то она нас настойчиво звала, но мы не поддались. Все, что прикрывается Достоевским, подозрительно.

17.5.74. Ан. поехала на вернисаж Тышлера. А мы в лес. Читала потом воспоминания Милашевского. Все «очень» интересно. А к чему мне все это интересное, что было. Интересно только то, что есть. Вот рисунки Пикассо! А волосы Глебовой-Судейкиной цвета цинандали — бог с ними.

25.5.74. Лев купил и оформил машину, и мы в два часа поехали в ГТГ на выставку икон XII века. Народ оказался интереснее икон, которые повешены плохо в разбивку, одна на стене, и везде блестит и отсвечивает. Народ чудной, иностранные дамы в штанах. Юноши — Рафаэли. Выехав, соблазнилась Кадашами и нарисовала, а после дома даже написала.

28.5.74. Поехала-таки на Юго-Запад на выставку Тышлера. Сидят два сгорбленных человека: Флора и Тышлер. «Ах, Марринок». Целуемся, он потный, видно, сердце сдает. Выставка прекрасна, как музыка или песня вечером, голубое, цвет нефтяной. Голубым же проведено по всем белым и просто деревянным рамкам. Так все объединяет. Кроме старых тем — космонавты летят, впереди женское лицо или рука. С черепами фашисты мне не понравились. Наговорив наскоро комплиментов, простилась и поехала на шпалеры. Праздник не на каждый день. Дома Н. В. рассердился, что я гуляла, а он сидел дома и даже обрадовался, что загорелось полотенце, вот, дескать, до чего доводят выставки! Но потом все обошлось, и мы пошли в лес слушать зябликов.

2.6.74. С дачи ездили со Львом и Женей в Загорск. Там уже чувствуется праздник. Сидели завтракали на парапетах, я рисовала беззастенчиво близко, нос к носу, и никто не обратил внимания. Всяк был занят своим праздником.

6.6.74. Каталог ГТГ «Советская графика», где на обложке акварель Милашевского, а внутри разворот Н. В. к «Левше» цветной, есть даже Тышлер, меня нет, конечно. Выставка Тышлера вместо 4-х недель закрывается через 2, приглашение на обсуждение «творческий вечер», на гектографе — доклад Каменского. Поет в саду целый день жаворонок.

14.6.74. Писала едоков мороженого, но что-то все у меня не ладится. Вчера прочитала в «Дет. лит.» статьи нескольких художников на тему «Мой Пушкин и как я его иллюстрировал». Моя статья мне показалась лучше всех и рисунки тоже. Впадаю в нарциссизм. Но это не помогает работать. Проклятая выставка в ГТГ показала ненужность этой работы, и никак себя не пересилишь, хоть ничего и не болит и могла бы написать что-нибудь путное.

20.6.74. Рукопись выступления А. К. о Тышлере — я ее с пятое на десятое прочитала. Хвалебно и даже иногда неплохо. Считает его чуть ли не в одном ряду с ОСТовцами — Гончаровым и пр. «Фантасты» они де все были. Видно, нельзя сказать правду. Одна мысль мне понравилась, он цитирует Бахтина, что искусство это некий «карнавал» (его еще любил Дорош). Вот и у Тышлера карнавал. И он не вернисажный эстет, а странствующий музыкант, что в ветхой одежде играет на крестьянской свадьбе. Это последнее не подходит к Тышлеру.

Анимаиса рассказала, как она была на Джоконде, несмотря на стекло, увидала ее загадочное лицо злой женщины, «монахини Дидро», как говорит Н. В., «гермафродита», как говорю про нее я, с чьих-то слов. Я приколола булавкой на ковре билет с ее лицом и иногда поглядываю, иногда кажется женщиной даже красивой и складной, а иногда толстой булкой с хитрым прищуром.

4.7.74. Телеграмма о смерти Сергея. Дала деньги Анимаисе на венок от сестер — если удастся. Я не поеду его хоронить. Пожалею о Сергее потом, а сейчас не могу, занята глядением на мир божий. Так он хорош. И блоковское путешествие, и травы кругом. Ветки, наползающие на дорогу.

12.7.74. Если Тышлеру писать цветы, то конечно — розы. Так и было. Написаны розы, я бы сказала, по-фальковски, но в той же тышлеровской нефтяной гамме. Когда пишут, что он из ОСТа и его друзья — Пименов и А. Гончаров да Дейнека, то этому верить не хочется. Какое-то недоразумение. Что общего у стихов и трактатов?

15.7.74. Глядела рисунки Пикассо — чувствую свое убожество. Плохо я рисую, мало я рисую. Надо хотя бы себя в зеркале рисовать каждый день. На небе звезды.

22.7.74. Анимаиса привезла чудный альбом Алпатова «Живопись древнерусских икон». Еще привезла «Советское искусствознание» («Сов. худ.», 1974, редакция Овсянникова), собрание статей в основном докторов. Это называется искусствоведение. Ведать надо, как, что и почему мы делаем, а мы и сами не знаем. Как говорится, им виднее с горы.

26.7.74. Дописала букет и два пейзажа на торшоне. Не очень они мне по душе. На мягкой бумаге было лучше.

4.8.74. Прислали мне из «Вечерки» мою статью, всю переделанную «ближе к современности». Это и смешно, и гадко. Как бы с ними расплеваться. В субботу встретила на бровке Андронова, говорили о живописи. У него почему-то очень белые ногти.

12.8.74.

О жизнь моя без хлеба,

Зато и без тревог.

Иду. Смеется небо,

Ликует в небе Бог.

Федор Сологуб.

24.8.74. Написала букет «Сказки Пушкина». От большого света — и он вышел светлым.

31.8.74. Получила два письма — одно с тягомотиной, другое — от Пистуновой с набатом. Если не преувеличивает, то со сказками меня ожидает беда. Назвала букет со свечкой «Дурные вести».

5.9.74. Гуляли в лесу, по дороге встретили Варнавицкую — приглашала на женскую выставку — я отказалась, как всегда. Наверное, это возмущает всех московских деятельниц.

7.9.74. Снились семейные кошмары: мы вернулись с дачи, а квартира занята Катериной, Лидией и др. Все книги аккуратно завязаны в белую бумагу, в комнатах чужая жизнь, а вы можете жить в мастерской? Я пыталась протестовать, выходила из себя, трепала кого-то за уши. Слава богу, проснулась — ничего нет.

8.9.74. Сегодня я посмотрела летние пейзажи в золотой рамке и решила, что хороши, что это французская живопись и что я молодец. Весь вечер смотрю на них время от времени. Среди икон они мне кажутся не хуже.

15.9.74. Читаю все вечера Петрарку и нахожу много питательного. И сонеты его мне по душе.

Из Петрарки: «…Я знал, что каждый день дорог, но не знал, что ему нет цены…»

17.9.74. Чистейшая лазурь, глазам больно. Звонила Алиса, хочет со мной ехать на кладбище. Дали ей пенсию 150 р., жить им стало трудно. Она ездила в Нижний, привезла земли со Студеной улицы, была там в краеведческом музее. Сергею будет отведена стена, его именем будет названа улица в новом районе.

25.9.74. Звонил Минаев с соболезнованиями, что у меня нет никакого звания. К чему бы это?

26.9.74. Позвонила Колобовой, выяснилось, почему вчера звонил Минаев, его назначают с выставкой в Японию. Ко мне присоединили еще Рачева, Митурича, Конашевича и Васнецова — это мне неинтересно, и на Минаевское сопровождение я не согласна — Поливанова. Нам два раза отказывали — буду думать. Гуляла только до почтового ящика. Вечером была К. Н. из Гослита насчет заговоров. Похоже, это не к спеху.

11.10.74. Звонят — Бахман с переводчицей. В ноябре приедет директор за вещами, будут делать каталог, 40–50 вещей. Хотят и бутылки взять.

Когда Сюзанна (что в МОСХе вместо Киры) говорила со мной по телефону о «выдвижении», она поделилась своими горестями: «Митрохина мы сколько раз выдвигали, но дальшестоящие организации не пропускали».

Юбилей Рериха. Везде о нем пишут. В очередном № «Огонька» — цветные картинки Гималаев — яркая, умелая халтура, сродни Глазунову и Рокуэллу Кенту. Вырежу и положу в глазуновскую монографию. Пусть копится безвкусие.

4.11.74. Звонил Юра Коваль. Я его пригласила — хоть сейчас. Он приехал и мне понравился. Он уезжает сейчас в Ферапонтов монастырь, где за 300 рублей шесть человек купили дом и будут жить и охотиться.

25.11.74. Возня с «выдвижением». Игра в «кошки-мышки».

28.11.74. Ольга Ник. Прислала письмо — нечленораздельно, но подробно описала, как ей при выдаче паспорта урезали Арбенину и букву «д» — стала она теперь Гильдебрант и все. В юности Бальмонт ее называл «Ландышем», а Ахматова — «розой» — «Но я не люблю вспоминать прошлое». Вчера в Союзе на секретариате решали, будут ли они поддерживать выдвижение Мавриной или нет — решение никому не известно, да я и не спрашиваю, памятуя роман «Приглашение на казнь».

30.11.74. Думаю, что лучше всего отказаться от соревнования с мертвецом. А как это сделать? Звонил Костин, Союз не поддержал, узнал у Жени Буториной, почему-то сама не звонит.

3.12.74. Костину прислали письмо из Ленинграда, спрашивают, не могла бы я сделать декорации к «Жар-птице» Стравинского для Кировского театра. Я замялась, но потом все же решила — а почему бы и нет?

6.12.74. Встретили вечером Слуцкого со товарищи, ходили они к Татьяне Тэсс, смотреть ее коллекции. «У нее Малявин, но плохой». На выставку «Портрета» на Усиевича стояла сегодня очередь. Билет с цветной картинкой Рокотова Гунста у нас есть.

25.12.74. Позвонила П-ной и узнала, что рисунки мои к летописям не прошли, слишком много церквей. Так обыкновенно об этом говорит — переделывать!

29.12.74. Женя купила мне валенки на резиновом ходу, очень тепло и хорошо.

1975 год

5.1.75. Слушаю Моцарта и плачу.

13.1.75. Ан. принесла еще в пятницу книжку «Автопортреты» — так я вздумала их всех перерисовать и этим была занята утро. Сегодня канун Старого Нового года, но никто это не отмечает.

14.1.75. «Мне брюхом хотелось с тобой увидеться и поболтать о старине» — Пушкин пишет Кравцову, 1830 год.

16.1.75. В нашем «Московском художнике» статья Разумовской — ругает основательно и обоснованно экспозицию новую в Музее Изящных Искусств. Свету дневного для живописи нет совсем. Я чертыхалась, когда ходила, потом забыла, а это дело общественное, надо Костина привлечь и вообще всех художников.

19.1.75. Были у нас Алпатовы, об иконах, фото. Они очень трогательные.

21.1.75. Приехала Таня из Горького, занималась выставкой, подбором картинок. Таня утратила свой постный инфантильный облик, складная, острословная. Н. В. закрылся у себя, чтобы не слышать щебета.

31.1.75. Искала фотографии к «Царю Салтану» и обнаружила пачку снимков Ильи с наших стен еще на Колхозной. Заплакала об ушедшем счастье. Тьма, теснота, звуки, клопы, но!..

3.2.75. Читаю мемуары Веригиной. Эти чтения я называю «черными дырами».

Они отсасывают время, а есть ли от них польза? Кой-какая есть. Блок всю свою недолгую здоровую жизнь провел среди актрис. Стиль шуток, спектаклей, ролей, масок. Весь ассортимент кулис, то, что разило Судейкина. Арлекины, Коломбины, Мейерхольд. А потом пошли с 13-го года студии, ритм, пантомимы. Записки приглаженные, беззубые. Дожила она до 94 лет, умерла лишь в 1974 году.

11.2.75. Поехала в зоопарк рисовать. Неизвестно почему и зачем, я очень волновалась. Но пришла в лекторий зоопарка, как и 10 лет тому назад. Истово рисуют анималисты. Скоро освоилась и начала рисовать вместе со зверями еще и рисующих.

Читаю третий вечер письма и дневники Байрона. Интересный разрез чужой жизни, очень смелый, ипохондрик и не очень здоровый, порочный. Как полагалось в те времена. Обида и изгнание сделали из него человека сегодняшнего дня.

12.2.75. На Кузнецком, 11 выставка 16-ти художников. Оказалась интересной в части скульптуры. Живопись же в приглушенных тонах, будто писана «фузой» — готовая живопись с палитры соскабливается — и на холст. Во ВХУТЕМАСе называлась «фуза». Знаменитый Попков в душу не просится, хотя мастеровитей других и эмоциональнее. Потом поехали в ГТГ. Выставка коллекции Сидорова — неожиданно много хороших вещей. Моих две ню — хор., Н. В. пейзаж — хор. Даже Пименов неплохой. Манерно, но напористо (обнаженная моется) — не то что сегодняшний мармелад. После этого Оля повела нас к себе, показывала из Сидоровской коллекции ню Н. В. — 29 года, своячница Расторгуева — плохая, мою ню — альбиноску — ничего. Врубеля повесили в светлой комнате, и смотреть его хорошо. В ГТГ с обычного входа стояла очередь — народ сбесился. Чего-то всем надо смотреть. Книги, музеи, давай, давай!

14.2.75. Привезли из ГТГ мою «Голую Ирину». Я ее открыла, вышибла стекло. Живопись оказалась много ярче и мазистее. Промывала льняным маслом, очень много грязи. Уговорились со Стацинским ехать на его выставку. В литографской студии, дом 3. Оказалось интересно, он выработал более мягкое и интересное касание к камню, и сам удар потерял жесткую хлесткость и стал мягче, кудрявее, симпатичнее, красивее. Пахнет скипидаром, работой, художниками, на нас внимания не обращают, вроде ВХУТЕМАСа. Иван Иванович, толстый, коренастый, уже старый, но сильный литограф еще от Сытина — 67 лет. Потом приехали к нам и долго калякали. Среди всех бездарных камней, что мы смотрели в мастерской, он — талант.

20.2.75. Мы с В. Озаркович и Наташей из ГТГ были в мастерской, и я им подарила 8 вещей, они их и увезли.

21.2.75. Приходила Люба из ГТГ за портретом Милашевского. Отдала им и письмо (предсмертное) Грабаря.

25.2.75. Опять в зоопарке с упоением рисовала зайца и куницу и всех окружающих. Даран, бывало, говорил, что рисовать с натуры — это все равно что любовь, а рисовать из головы — онанизм. Пока я рисовала, Лев отвозил в реставрационные мастерские на починку, по хлопотам Н. Н. Померанцева, нашего Николу с житием.

5.3.75. Делаю «Козла». Была у нас Немировская. Мы ей говорили свои поправки в ее статье о «13».

15.4.75. Отбирала масло для Абрамцева, вынула из сундука, протирала маслом и заделывала плеши от плохого хранения в ящике. Хорошая живопись.

16.4.75. Отбирала акварели и последние работы, их оказалось так много, что акварели спрятала обратно. Звонок из Горького, хотят купить пять работ. Соглашаюсь.

17.4.75. Пришли из Абрамцева две девочки, ученицы Сарабьянова, и Алексей Иванович. Они хотят повесить всех моих голяшек, а мне все это посмотреть очень интересно.

Читаю А. Т. Болотова «Памятник протекших времен, или Краткие исторические записки о бывших происшествиях и носившихся в народе слухах», изд. Киселева, М. 1875 (из б-ки).

Император Павел I. Жизнь и царствование. Е. С. Шумигорского, СПб. 1907.

30.4.75. Читаю про Павла, автор всячески хочет оправдать его действия, но не вызывает моей симпатии в нем ничто, ни его «великий магистр», суеверия, неожиданные человеческие слова. Кажется он мне зачастую актером, опьяненным неограниченной властью.

7.5.75. Были в Академии на Венгерской выставке. Вещи все XV, XVI, XVII веков. Тициан — Дож в шапочке с рядом больших пуговиц, скучно смотреть; Эль Греко — старик; дивного цвета борода по какой-то волшебной охре зеленовато-белым, руки, лицо без деталей с зелено-коричневым притенением. Но сказать что влюбилась — нельзя. Для того, чтобы это посмотреть, я бы далеко не поехала. Удивительно только, что за такую «грязную» зелено-коричневую живопись не судили судом инквизиции. Брейгель-сын — самая лучшая картина на выставке «Сотворение Евы». Купы дерев темно-зеленые и темно-голубое небо в облаках — это живые цвета, все остальное — музей темно-коричневый.

У выезда из Москвы по Кутузовскому проспекту восстановили Триумфальную арку с квадригой коней! Она не очень теряется среди новых помпезных домов. Шоссе это особенно ухоженное. Город новый планируется свободно и с умом, на наши районы не похоже.

Выписываю из Псалтыри псалмы.

13.5.75. Составила макеты для Коваля и для «Малыша» с игрушками.

29.5.75. На даче. Дожили до голубого. Рылов, облака, ветер. Желтая бабочка… лежала вверх брюхом, у меня в руке отогрелась и полетела.

2.6.75. Дочитала сборник песен. Есть там и песня про «Птиц на море», та самая, которую использовали в «Снегурочке», жалко, я ее не знала, не взяла для книжки, есть золотые строчки. Именно этот вариант, видимо, и Пушкин знал: «Ворон за морем игумен»…

5.6.75. «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» — вот в этом и состоит наше искусство — остановить мгновенье. Бывало, страшнее не было двух вещей: первое — в разные стороны уходящих поездов, второе — невозможности нарисовать то, что видишь. «Вежливый почерк».

13.6.75. Светло, голубо, ветрено. Пишу пейзажи в полном азарте.

15.6.75. Старалась не волноваться, но все равно. Собрались, и поехала на выставку в Абрамцево. Александр Иванович вышел к нам нарядный, не велел одевать тапочки. Посмотрели сначала графику советских художников внизу. Большие листы водянистых деревьев Фалька, военный городок Н. В., довольно сочные цветовые размывы Лабаса. Поднялись наверх — первая комната с бутылками и последними картинками, яркими, букеты и пейзажи — уже раньше видела, так что не поразили. Следующий зал — две ню банные (ренуаристые) и пр. натурщицы. В большом зале боннаровская ню, и лучше других почему-то показался манеж с коняшками и пейзажи с березами из ранних, где мы с Н. В. гуляем. В последнем зале «Ирина» в самом конце на боковом свете — нехорошо. Я обалдела и очаровалась. Дневного света у них все же нет. Темновато.

Чудной красоты вечер с убегающими облаками.

21.6.75. Встреча. Нарядилась в синее платье. Малахитовые бусы. Там уже ходил по залам Буров, так и не удалось одной все посмотреть. Стал прибывать народ. Все те же издательские и друзья. А. И. говорил, глядя в шпаргалку, длинную речь о традициях Абрамцева — Поленов, Врубель. А я из этих традиций не вышла. Выступал Костин — о чем-то, потом Шмаринов — о раскованности и щедрости, потом Коновалов — о неувядаемости, потом профорг — толстая тетя — благодарила за радость, затем подписывала каталоги всем красивым и малокрасивым девицам и молодым и старым людям. Был из Кукрыниксов Соколов с внучкой — тургеневская девушка с картинки.

Не повесили 4 картинки, места не нашли: ню с голубыми глазами, два ярких букета на кобальте и дымчатого кота — очень жаль. Познакомилась с Ангелиной Вас. — Геличкой — вдовой Фалька — она вроде богородицы. Наташа в запаснике показала картинку Удальцовой — громадную, темную, кубистические фигуры что-то делают. Все ахали. Сущая ерунда!

27.6.75. В «Книжном обозрении» статья М. Ногтевой — «Мавринский конек». Вранье, но годное вранье. Она выписалась.

Ломоносов. Его суд азбуки. О написании букв. «Буквы существуют в разном образе» — «в широких шубах, какие они носят в церковных книгах, а в горнице предстают в летнем платье, какое они одевают в гражданской печати».

3.7.75. В «Огоньке» дали репродукцию с Моне «Завтрак на траве» — я ее повесила на ковре. Картина академическая и не может уж очень нравиться, но все равно, какая сила цветового решения! Ни один наш Куинджи на такое не способен. Смотришь в солнечный день в сад — Моне «Завтрак на траве» и так каждый год.

Пел Козловский — арию из «Манон Леско». Какой редкой красоты и выразительности голос! Не люблю только его «Юродивого».

8.7.75. Вчера Катенька, внучка Платонова, ходила гордо в длинном платье, похожа на цыганочку, очень кокетлива, называет себя Татьяной Ал. Мавриной — балериной. Букеты украшают столы, но не придумаю, как их написать — уж очень красивы.

10.7.75. Проснулась полтретьего, уже светло. Ждала — не запоет ли опять жаворонок — до четырех часов. Не запел! Для чего мне это нужно — не знаю. Наверное, от сентиментальности.

17.7.75. Неожиданно появилась Анимаиса с «Онегиным» в улучшенном виде. Книжечка получилась аккуратная. Для «Сказок» Пушкина сделали белый футляр, говорят, что поздно что-либо придумывать, надо сдавать в комитет. Сегодня написала Самойло о своем желании иметь статью о выставке.

21.7.75. Размокропогодилось.

26.7.75. Сияло солнце, парной день, делаю «Козла». Приехала Анимаиса с сообщением, что на выставке оказывается, был Клемке, в восторге. Прожекты везти ее в Дрезден. С премией все пошло навыворот. Премия уже решена Кукрам, а меня, как важного конкурента, решили перебросить на детскую литературу, но там какой-то популярный писатель. Не сбудется, значит, мое желание посмотреть мои картинки (ради этого я включила станковую графику) на стенах Морозовского музея, где я еще помню вещи французов. Ну, посмотрим.

20.8.75. Снилось мне — бегу и прыгаю, держась за руки своего отца. Потом к нам подошел С. В. Герасимов, жалуясь на шум в голове и боли в сердце, и дал отцу посмотреть свой последний рисунок; нарисовал он Рембрандта красной и синей кистью — очень хорошо! Надо такой нарисовать.

30.8.75. Сияние сверхъестественное. Написала мальвы и два пейзажа в альбом. Красное солнце за темной липой. Голубой конь везет зеленые ветки.

1.8.75. Написала еще раз мальвы и подсолнухи — желтые и розовые. Получилось светло и даже волшебно.

8.8.75. Читаю последние дни Шкловского о Льве Толстом «Расточитель» в «Науке и жизни», 1974, № 10, 11. Вчера было интересно, а сегодня я рассердилась и бросила, какая муть, жуть и требуха! Лучше про эту семью не читать, не чисто было это место. Седой старик на стене смотрит осуждающе. Но не могу.

Встреча во время прогулки около Глебова: по песчаной дорожке бежала, припрыгивая, девочка, так бежишь иногда во сне и подлетаешь. Лети выше леса!

12.8.75. Анимаиса прислала письмо, что выдвинули меня на премию Андерсена вместе с Барто и она занимается этими хлопотами.

16.8.75. В «Культуре» статья обо мне Костина — совсем не на тему, совсем бесплодная, и картинки из архива. Рядом статья о писателе (моем конкуренте) Алексине (кажется) — по-деловому. Он сделал пьесу из «Молодой гвардии», дети, уходя со спектакля, плачут и пр.

24.8.75. Снилась мне всякая чепуха. С. В. Герасимов с длинными волосами, заплетал их в четыре косы с бантиками. Дом с коридорами, бесконечными этажами, какое-то тайное слово я знала — но, проснувшись, не вспомнила.

Сиянье без облака.

27.8.75. Анимаиса с приятной новостью — Н. В. за «Онегина» дали медаль на Международной выставке книги в Сокольниках. Еще серебряные — Савве Бродскому за «Дон Кихота» и Пикову за Данте.

Кирилл Туровский «Пролог». Родная речь, № 5, 1975. Годы жизни — 1130–1182? Был учен, был монах, был столпником, потом епископом (ок. нынешнего Минска).

4.9.75. Дачный заряд исчез. Писать пейзажи уже нет времени; подпирают книжки.

17.9.75. Букет на закатном окне в кухне. Очень яркого, осеннего разнообразия. Такие сейчас носят дамские кофты. Картина торжественная, подземный мир, подземные краски неба и цветов, вроде каменных.

20.9.75. Закончила почти совсем «Козла», он начинает мне нравиться, стало не скучно работать. Третье бабье лето в этом году.

23.9.75. В лесу тепло. Можно шуршать ногами листом на земле, так его много. Вспоминать нижегородский откос.

То же чувство осталось, а сама я совсем не та! Как долго живут некоторые чувства. Ногой шуршать осенним листом.

25.9.75. Ан. попала в переплет с комнатой для дочки: хозяйка уехала в Ташкент, оставив им на попечение комнату за 25 руб., 4-х канареек и цветы на окнах. Явился вчера приехавший родственник, восточный человек, 40 лет, и у них ночует и с ними ужинает.

26.9.75. Заходила в Анимаисину новую «квартиру»: канарейки — какие-то гадкие, чепуха в почете. Думала — может, увижу интересный, чудной интерьер — но оказался ухоженный хлам. Дядька приезжий уберется лишь в четверг.

27.9.75. Анимаиса была на выставке «попарта» в ВДНХ. Наши авангардисты. Сын Л. Б. выставил в окне пальто и длинный шарф, в кармане бутылка кефиру… и пр. в том же духе. Очередь огромная, прячется по кустам. Участники нарядно одетые, видно «дети» чьи-то.

29.9.75. Анимаиса занимается моими делами и меня в них втянула.

30.9.75. Писала уже новые пейзажи, но вяло. Небо красивой сизины. В лесу пахнет вареньем. На главной аллее бегуны — и пахнет человеком.

27.10.75. Вечером концерт памяти недавно умершего от инфаркта Д. Ойстраха — играл С. Рихтер, а скрипач Коган — Моцарт и Бетховен. Два отделения отборной прелести, редкой красоты. Скрипка и рояль. Даже гулять не пошли.

Благодарность в реставрационные мастерские за икону «Никола с житием». Стоит она сейчас на шкапе, смотрю каждый день, ее золотой фон сливается с золотом наших обоев.

«Плетень». Звери: медведь, лиса, заяц, спасайте меня!

29.10.75. Делаю третий день «Плетень».

4.11.75. Статья Сидорова в «Культуре», очень хорошая.

5.11.75. С утра приехало телевидение из двух студий. Снимали для программы «Москва» — «Стеклянный пруд», и как он получился, и фразу «Я очень давно работаю в книге и счастлива получить столь высокую награду» — говорила 5 раз с вариациями. Другая программа «Время» — снимали «Плетень» и меня в шали.

9.11.75. Ездили гулять на Льве, возвращались через Пятницкое шоссе, на стыке его с бетонкой, чуть подальше милицейской будки — лосиха! — раз, лиса — два! Разбежались от нашей машины лесные звери. Всю дорогу потом внутренне сияли.

15.11.75. Звонил Коваль, назначил 6 часов — прийти, принести рассказ. С извинениями явился чуть не в 7, пьяноватый. Видно, с ним вечером каши не сваришь.

17.11.75. Поехали на вернисаж французского салона. Картины дрянные, для салона — не салон, для живописи — не живопись. Встретили Тышлера с Флорой — дерьмо, встретили Таню Гурьеву — вот Саша вернется из Парижа, расскажет, какая там живопись.

19.11.75. Коротышка привез выставку из ГТГ — 57 рам больших, заставила весь коридор, дала ему поллитра — обещал выпить за мое здоровье.

21.11.75. В аптеке купила три пачки мяты, три флакона валерьянки и крем «Идеал». Все дефицитное. Гунст прислал маленькую книжечку «Путь на Ростов» Ильина, его и читаю с удовольствием, хотя Ильин пишет пошловато, но видно, что любит всю эту старину.

1.12.75. «Бессознательное неизменно помогает нам в нашей работе. Это слуга, которого держишь в подполье, рассчитывая на его помощь. Когда возникает препятствие, которое кажется непреодолимым, я перечитываю, ложась спать, написанное в течение дня и предоставляю своему слуге работать за меня. Проснувшись, я ощущаю, что затруднение устранено, решение вопроса готово и кажется мне очевидным. Вполне вероятно, что оно явилось мне во сне, который я мог забыть», — так длинно, руководствуясь современными сочинениями о природе сна пишет английский писатель (знаменитый) Г. Грин, а школьники суеверно клали книжку под подушку, авось само запомнится.

4.12.75. Становится страшно жить.

9.12.75. В «Детской литературе» статья Таубера о иллюстрированных сказках Перро. И Дехтерева покритиковал, Конашевича почтительно погладил, молодых художников Булатова и Васильева (тоже Кукрыниксы — дешевка молодая) поощрил. Золотую медаль на БИБе-75 (Международная Биеннале детской иллюстрации в Братиславе) получил молодой художник Попов за илл. к «Робинзону Крузо». Я не первый раз читаю об этой книге, она ставится очень высоко.

10.12.75. В «Малыше» «Плетень», кажется, прошел благополучно. Юрочка понемногу выходит на работу, через силы. Ему не говорят, что с ним. Возможно, худшее, но надо дать заработок и жизнь.

11.12.75. С валидолом за щекой пошли в лес. Снег валит. Зима.

12.12.75. Н. В. почувствовал себя худо. По неотложке отвезли в Боткинскую. Вот она беда пришла — отворяй ворота, но еще не самое страшное. Как скоротать день? Поспать бы, да не умею.

С потусторонним больше не играя

И смерть не выставляя на показ,

Служа земному, о земном мечтая,

Достойно встретим свой последний час.

Р. М. Рильке.

15.12.75. Сегодня я сказала Анимаисе, что раз не вышло с ГТГ, то я загадала — если не будут резать Н. В. — все ей на покупку квартиры. После 3-х Лев привез Н. В., все вошло в норму, даже вечером ходили гулять, было не холодно.

17.12.75. Занимаюсь ответами на правительственные телеграммы, посылаю всем рисунки, не знаю, понравятся ли. Прислала Н. Кашина поздравление с Новым годом с небольшими стишками с рисунком, сделанным густыми красками из тюбиков.

18.12.75. Выставка Тернера. Очереди не было. Билет стоит рубль. Английская коллекция галереи Тейт. Он нашел способ изображать масляными красками патетику небес, морей, гор, далей, туман — разноцветный, иллюзорный, ни на что не похожий из предшественников. Но все же он изображал видимый мир. Техника артистичная и сложная. Мазок еще не стоит во главе угла. Когда же мы пошли посмотреть выставку Шевченко через залы «французов» — то попадаешь в другой, сотворенный не Богом, а людьми мир, а это так очаровательно и прекрасно, что лучшего и искать нечего. Можно долго, долго еще в нем жить, пока земля цветет и облака на небе. А у нас еще снег. Вот снег они не создали. Так надо его создавать. Вечером читала Мутера о Тернере. Ходили прогуляться, сквозь вуаль полная луна.

1976 год

3.1.76. Читаю про декабристов, сейчас все журналы ими наполнены. Поздравления все еще поступают, и мы их пишем.

10.1.76. Сегодня в 11 часов хоронят в МОСХе Милашевского. Мы уже не можем себе позволить роскошь чувств. Читаю опять «Синюю птицу», картинки Трауготов заманчивые.

19.1.76. Платье я приготовила еще вчера, серебряные туфли, не утеплялась, потому что на приеме в Кремле, конечно, будет жарко. Все молодые и красивые, их было много, проверяли наши билеты и паспорта. В вестибюле встретили высокого сморщенного Демичева, познакомились. Нас, лауреатов, проводили в президиум, а гости пошли в зал. Мне пришлось выйти первой. Что я и сделала довольно легко. На банкете стояла задом к главным, так что ничего интересного не видела. Скучища. Домой вернулись к 7 часам и пошли прогуляться по чистому небу.

25.2.76. Делать книжку, да еще пятую в этом году — изнурительно. Живу как автомат, все люди мне враги и помехи. Как хорошо было писать пейзажики! А если не это, тогда что же делать?

17.3.76. «Цапля ты цапля, худой человек, непонятный». Так мне понравились эти слова, что я упросила Либет вставить их в книжку.

27.3.76. Пришла Эля Иванова с мужем Толей, притащили целый саквояж книг со всего мира (чтобы мне к ним не надо было ехать смотреть), выдвинутых на премию Андерсена. Эля поедет на конкурс и будет голосовать за меня и за Барто, а еще за японца и за венгра — так ей посоветовали наши художники Бисти, Митурич, Бруни и другие в Доме Дружбы. Мне было очень интересно все посмотреть. Затея выдвинуть меня Ганкиной, а мне вроде бы и ни к чему, канители было много, хотелось Анимаисе и время съело много. Теперь, слава богу, с этим покончено, осталось до дачи — Лиза и 2 издательства. Да еще надо позвонить в Гослит насчет «Заговоров» — тут вряд ли зацепилось.

5.4.76. «Птицы» начали получаться. Сегодня Андерсеновское решение. Неожиданный звонок Мая Митурича, болельщика: «Ну как?» — «Не знаю».

6.4.76. Часов в 6 звонит Анимаиса: «Из частных рук — Вы получили медаль Андерсена». Напечатали в «Вечорке» — Ан. купила 10 штук.

12.4.76. Разговариваю с Элей, рассказывает о своих подвигах, как она яростно отстаивала Барто. Я получила 20 единиц и премию, за ней надо ехать в сентябре в Афины, я соглашаюсь на словах, но совсем не соглашаюсь на деле.

28.4.76. Вечером после долгих разговоров пришли к нам Померанцевы. Она крупная женщина, еще не старая, с небольшой сединой. Видимо, была красива. Знакомство их очень давнее и давняя же любовь, которая через 40 лет увенчалась браком. Она из Архангельска. Носит шляпу, видимо, очень дельная и аккуратная. Н. Н. одет щегольски, чем и гордится. С азартом рассматривал наши иконы, но я иногда знала и больше его, начитавшись за последнее время каталогов и надумавшись вдосталь обо всем этом. Легли спать полпервого. Кончила «Птиц».

6.5.76. Пишу об иконах, вернее, переписываю для машинистки.

10.5.76. Домье, по-моему, очень бездарный, в пластическом понимании этого слова, художник. Все похоже на подделки какой-то вольности и силы.

14.5.76. Анимаиса с рассказом о вчерашнем вернисаже Лабаса. Ей выставка понравилась. Народ постарел и сморщился.

15.5.76. Занялась живописью, пробовала новые силикатные краски. Они блестят и размываются водой. Пишу на кремовой веленевой бумаге, маленькие, густоцветные, из прошлого воскресенья.

27.5.76. Поехали на выставку Попкова. Не жалею, что поехала. Художник интересный и сильный.

31.5.76. Еще писала пейзажи, применяя даже масляные краски мастихином, по ним можно проходиться темперой. Вечером Сара, пиявки.

2.6.76. Поехали на выставку «Вологодских икон» в Рублевский музей. У них выходной, и пришлось потревожить Алину Сергеевну Логинову. Она охотно приехала. Смотреть иконы — цвет при дневном свете, в пустых залах, — нас водила Алина, это особое дело. Зашли на выставку французского плаката, получили удовольствие ни с чем не сравнимое — французское. Особенно хорош плакат Пикассо, видно, к посмертной его выставке — изображена охрой голая дева с вывертом ягодиц, но так ловко и пластично, рядом карлик в арлекинском костюме и колпаке, так прелестно!

Потом у Льва опять сломалась машина. Анимаиса пошла на метро, я глядела людей. На Тверской шли такие разнообразные, интересные люди, что могла бы глядеть до вечера. Стал народ индивидуальный, кто во что горазд.

11.6.76. На даче. Приезжала Анимаиса. Привезла письмо из Японии с дипломом за «Серого волка».

13.6.76. Троица. Ездили в Загорск — и в Загорске осталось мало мест нетронутых. Я рисовала все на ходу.

17.6.76. Осина больше не звенит. Дятлы улетели. Хорошо бы пописать не сине-зеленое, а еще какие-нибудь цвета другие. Попробовать по-другому компоновать зарисовки.

2.7.76. Гуляем с зонтиками по асфальту. Потом дрова и закрытые двери — корабль наш плывет в дождь и безлюдье.

15.7.76. «Рылов». Светло, написала портрет Иры в красном на красном ковре. Читаю про английских писателей, предисловие Урнова, его же и подарок эта книжка Н. В.

21.7.76. Сиянье. Писала желтые ромашки и дождливые пейзажи. Осваиваю тонкий академический торшон. Приходится работать легче.

7.8.76. Приехала С. Н., привезла переплет «Сказок» в репсе с золотом — красиво. Она рассказала, как приносила «Птиц» к Дехтереву: «Это что?» — «Работа Мавриной» — «Маврину я не подписываю!»

19.8.16. Пейзажи мне надо писать, пока душа свободна. В Москве одолеют заботы. Все гости сейчас — лишние.

27.8.76. Лето промелькнуло как один день. Написала кучу пейзажей с облаками. В Москве посмотрю, что вышло.

30.8.76. Переезд с дачи. Пришла Н. П. предлагать свои услуги, пришлось соглашаться, хоть я и не терплю интеллигентных помощниц.

3.9.76. В три часа мы были у райкома Фрунзенского района, комната 318 по поводу поездки в Афины. Всего 5 минут, дальше все пойдет само.

26.9.76. Сборы, завтра уезжаю. Ужас!

27.9.76. Особая делегатская зала. Автобус, самолет, рассвет. Зарисовала кое-что. В Афинах жара +30. Рисую в упор — никто не обращает внимания.

28.9.76. Открытие конгресса. Рисую профили. Сговорилась с одними, они заехали часов в 5 покатать меня к морю. Для них сезон купальный кончен. Рисовала. Вечером — банкет, в длинной юбке, улыбки, рукопожатия, скорее домой.

29.9.76. Сегодня улетает самолет, привезший греческую футбольную команду, можно с ними уехать. М. устроил мне скандал. Я замолкла на все остальные дни. Терпела весь день +30 в тени. Временами рисовала, ела таблетки. Доклад Барто.

30.9.76. Одна, таблетки, рисование. Трудно бороться с жарой, одиночество же приятно. От жары нет никаких признаков тела.

1.10.76. Как в тюрьме или в аду. Первый круг Дантова ада — это про эти 5 дней в Афинах. Но надо несмотря ни на что всего побольше зарисовать. Может, в Москве, если вернусь, будет мило и это. Вручение премии. Поездка с шофером из посольства к Акрополю. Завтра кто-то едет в Москву, я тоже. Наплевать на Дельфы. История с пропавшими деньгами, видно, послана мне греческими богами. Меня не отговаривают.

2.10.76. Утром звоню Н. В. — голос не узнать — вечером буду в Москве. Лететь легко. Дома. Заплакала. Посикала, покакала.

3.10.76. Поехали вчетвером на Истру. День голубой. Все еще не оторвалась зрительно от Афин. Только не жарко телу, а глазам все то же голубое.

24.10.76. Читаю все про Грецию и «Одиссею».

12.11.76. Принимали ГТГ в лице Антоновой и Алекс. Ив. Лебонье, у него видит только один глаз. Они приходили договариваться, как завещать им иконы. О выставке я заводила разговор, но, видимо, одноглазый бессилен что-либо сделать либо врет. Не каждый дарит ГТГ коллекцию икон.

26.11.76. Вечером три лифтерши говорят вслед уходящему Покровскому с Тузиком: «И грамотный, и партийный… (пауза) и религиозный — все при нем».

2.12.76. Пришел вечером Костин. Рассказы о Коктебеле. Хотят устроить вечер Н. А. Дмитриевой. О ней говорит с большим уважением. О Достоевском — говорю отвлеченно, как о некоторой идее. Читаю сейчас Чехова, и мне невольно приходят мысли их сравнивать. Не в пользу Д. Но чтение очень грустное, жалко почему-то этого человека, и начинаешь кругом видеть все жалкое.

3.12.76. Утром я успела написать с белым снегом и дорожными знаками, которыми почему-то увлекаюсь — можно употреблять в зимнем пейзаже любимую красную краску. Беру с белилами. Нет, не надо читать Чехова — от него насморк будет.

28.12.76. Катя умерла вчера в 10.30 — звонила Лида. Вечером она зашла, дала мне фотографии и Катины акварели со стихами на обороте. Дала 200 руб. — «Хватит?» — «Хватит». Немного поплачу, но смотреть на мертвую не поеду. Пишу поздравления.

1977 год

2.1.77. Вспоминаю Катю, когда одеваю чулки и когда иду в туалет — она этого уже не делает. Как странно! Я не видала ее давно, не слыхала ее голоса, лишь письма, потому и смерть прошла где-то далеко. Но какая нелепая ассоциация!

10.1.77. Пишу письмо Рыбакову и Лихачеву о заговорах. В Гослите задвигались эпиграммы Пушкина <с илл.> Н. В. с приходом к должности главного художника Клодта.

3.2.77. Кончила читать Апулея. Вначале поразилась очень умелой прозой, вроде Л. Толстой пишет. Разговор распределен прекрасно. Но потом все-таки стилизация. Много аналогий с нашими сказками. Как все непрерывно течет отсюда сюда и дальше.

6.2.77. Книга с картинками буддийских богов. Более непонятного искусства, по-моему, на земле нет. Такая возвышенная религия, вегетарианское питание, йоги и пр., а боги полны сладострастия.

3.8.77. Переписала заново плакун-траву с заговором и монастыри в трех видах. Как-то легче жить.

12.8.77. Страшный сон, как я помирала от дурноты во всем теле, просила повременить с концом, дать мне дописать обложку. Скука до сих пор.

18.8.77. Мы видали, как красивый блаженный слепой бежал на поезд под руку со своей носатой женой в красном. Бежит слепой!

19.8.77. Атомный ледокол «Арктика» достиг Северного полюса. Вот бы отец порадовался. Я вечером читала Катеринин архив, для писателя интересные документы, а мне читать не очень хотелось бедственные письма нашей семьи.

20.8.77. Явился Сазонов из Перми, просидел два часа. Тут же с ходу продиктовали ему статью для «Вечорки» из всех знаемых штампов. Как живут и работают два художника в Абрамцеве. Особенно мастер на это Н. В. Пародия на любую статью в газете, недаром он их читает каждый день. Он живет в доме творчества в Челюскинской (по нашей дороге). Хочет, чтобы я им продала масляные картинки и еще выставку моих работ. А мне некогда.

23.8.77. Ездили в Юрьев Польский. И Н. В. с удовольствием поехал и выдержал дорогу с помощью красоты и пилюль. Эта последняя, может, поездка в волшебное царство, за тридевять земель. Так еще хорошо сохранилось в нем очарование.

25.8.77. Ходили в Барбизон — проститься. Как там красиво. Но почему-то свои пейзажи я не пишу, а только с машины — путешествия.

28.8.77. Беру с собой две масляных картинки и «Москву 44 года». Вчера занималась наколачиванием на подрамник и реставрацией. Доделали делишки дачные и поехали в Москву.

28.9.77. Все вечера усердно читаю об иконах, Грабаря, Муратова, Грищенко, а последние два вечера каталог ГТГ, два тома. Там все красоты, которыми я восхищалась, уже есть. Выходит, что с него надо было начинать, зря я старалась, читала Библию, жития.

5.10.77. Звонила в Дирекцию выставок, сговорилась отправить через них 5 вещей в Болонью.

9.10.77. Читала Ахматову о пушкинской трагедии. С каким удовольствием копается она в бабьих делах! В ДИ нашла интересные страницы — металлические бляшки прикамской чуди — так называемые пермские древности. Собирательство началось с подарка Демидовыми царице коллекции этих золотых блях — Петр I поместил их в свою кунсткамеру. Хорошие снимки, хорошие бляхи. Триединое женское божество, птицы, лоси.

10.10.77. Н. В. наконец-то повезло. Директор велел делать его книгу, но мы скисли, когда увидали эту серию. («Пунин» и др.). Скучное оформление, бесцветное, макет как в издательстве «Наука», даже хуже.

Вечером был Львов. Н. В. передал ему с гримасами свою статью о «Дюрере» Львова. Львову же решили предложить писать предисловие к Н. В., но азарт как-то пропал от серии. Я сказала Л.: «Читала летом „12“ Блока, я не люблю эту вещь, она не его, но она гениальна. А не кажется ли Вам, что Блок так и не стал взрослым, умер гимназистом?» — «Не думал».

13.10.77. Поехали на выставку «Мозаик Равенны» в Музее архитектуры. Все так невероятно прекрасно, новый мир из жестких кусков смальты, боннаровские фигуры, мягкие. Вот это, верно, продолжение античности, «веселая религия»; видимо, всего этого не коснулись «Отцы церкви», иконоборцы. Какое счастье, какая сияющая радость! Христос без усов и бороды, с розовыми губами, прорисованными кармином. Глазища у всех громадные, тени на лице с обеих сторон в цвете. Носы толстые, губы очерчены резко. Одежды уже не драпировка, а какие-то хитоны с каймами. И жемчуга с уборов. Лица портретные, и то, что их видишь нос к носу, а не где-то далеко на потолке, — самое замечательное в этой выставке. Это отличные копии с оригиналов.

И золотые фоны, которые вовсе не делают изображение потусторонними, нереальными, а преспокойно дают «красивое пространство» вокруг фигуры. Похоже на продолжение «фаюмских портретов», но там техника энкаустики, нет вдохновения, а здесь Боннар! Не могу остановиться от восторга.

У меня день рождения 12.10. и юбилей 75 лет, но мне правда некогда заниматься гостями, и я преспокойно юбилей замотала, потому что выставки МОСХ не делает.

22.10.77. Была Н. П. Крупный разговор о распоряжении деньгами из ВААПа, в результате ее истерик я отказалась от ее помощи, уж очень она напористая.

25.10.77. Над. Пав. принесла духи за 50 руб., запах хороший, но тут же исчезает, и флакон открытый — на деньги наплевать, а в дурах быть неприятно.

27.10.77. С утра пошли к Мире. Смотрели телевизор, где среди текущей жизни 1975 года показано, как мне вручают премию, выставка в ГТГ, как я работаю. Это все я еще не видала. Ан. считает, что я вошла в историю.

30.10.77. Играли по радио симфонию Щедрина из «новых» звуков. Не противно, но и не увлекательно.

8.11.77. Когда рисую, уже пишу мысленно карандашом.

10.11.77. Вечер отъела Лия Кудрявцева, ей вынь да положь несколько илл. для ее книжки о художниках в «Малыше», сначала было — Васнецов, Рачев, Маврина. Рачев устроил интермедию, что ему-де неудобно в своем же издательстве. Заменила Чарушиным, ездила в Ленинград, еле набрала сказочных зверей. «Что же Вы меня с покойниками поместили, я помру!» — Она опешила.

11.11.77. Рассказы об убийстве в Абрамцеве Куприяновой, 42 лет. Собаки привели в психдиспансер. Нашли убийцу.

21.11.77. Пришел Мямлин, принес церковный «лубок» — икону на бумаге, от руки раскрашенная гравюра густо и аккуратно, монастырская работа. Сидел, беседовал, от чаю отказался — «Зачем тратить на чай дорогое время». Подарила ему две акварели 40-х годов на ватмане: котеночка, виден маленький табак (сейчас жалко стало) и красную лилию. Дыхание молодое.

22.11.77. Ан. принесла тюбики «парижской сини», но это не берлинская лазурь, и вряд ли заменит ее, типа кобальта.

23.11.77. Вчера лифтерша засекла двух мальчишек, вытаскивающих из нашего почтового ящика бандероль — был это каталог собрания Гольца, но моей картинки не было, зато был чудный Шагал, кистью, синяя, малиновая, контур кое-где — красиво. Надо бы по такой погоде приняться за сказки, но что-то мешает внутри.

25.11.77. Забраковали в «Советском художнике» выбранную картинку — цветы и бюст Вольтера: «Что Вы нас дураками считаете?! Это же на 15 лет позднее написано, а надо для книги ВХУТЕМАС — картинку цветную тех лет». Дала Анимаисе целую папку — пусть сами выбирают. Но и на самом деле, не все ли равно, какого года картинка, я тогда не подписывала и годов не ставила. Времени было охапка, писала — играла. Все, что до войны, — «ВХУТЕМАС». Рисовала по старым карандашным рисункам, пером для удовольствия руки и сердца.

27.11.77. Написала 3 пейзажа. Я вроде грибоедовского «Мельничьего колеса», мелю без устали. Читала «Эдипа» Софокла — вершина до небес.

30.11.77. Карлыч ездил в Академию за материалами. Привез папку ненужных кистей и ненужного фиксатива, бумаги нет. В обязательном порядке, чтобы выполнять план, брать за 120 рублей коробку кистей.

17.12.77. Н.В. купил 10 номеров «Недели» со своей статьей по поводу книжечки Львова о Дюрере.

18.12.77. Отправила в «Детгтиз» гослитовские «Русские сказки», где на авантитуле дали медаль Андерсена. Все остальное — очень грубо-яркое, но все-таки книжечка в руках держится и в магазине быстро исчезла. Тираж 500 000.

22.12.77. Вчера был из Горьковского телевидения молодой режиссер. Он, оказывается, друг Романа Ильина.

23.12.77. История С. Трубецкого и Давании Жадомировской. На эту тему написал роман Ахуджава[13]. Путешествие дилетантов, т. е. неопытных любовников. Роман глуп до неприличия, писанина выспренная. В беседе с редактором дает пространные объяснения, почему он увлекся историей, за основу взял статью, прекрасную, П. Щеголева. Ее дают рядом. Для чего? Посрамить? («Любовь в ровелине», НиЖ № 12,1977).

1978 год

4.1.78. Писала зиму на пьющей бумаге. Красиво получается, но это баловство.

5.1.78. Тамара проговорилась, что мне не хотят делать выставку из-за того, что я и так во славе — ездила в Афины за медалью и пр.

6.1.78. Мы с Анимаисой крупно поговорили о редакторше (стервозной) Бубновой. В защиту Анимаиса излила все свое красноречие, но меня убедить нельзя, я чую, где любят, где нет. Да и есть ли на свете хорошие редактора? Вспомнить историю с Загорском, Городецкой живописью; с конем, когда Алянский велел убрать Победоносца, конь остался пустой. В 1975 году сняли все купола в книге Михельсон. С. И. Нижняя велела убрать няньку Пушкина — некрасивую, и сделать нянюшку: «Я, де, классик, и не смогу стерпеть такого».

8.1.78. Звонила Енишерлову, они отправили заявку с заглавием «Русь моя — жизнь моя». Я предложила своих «Журавлей» — ему было интересно про журавлей; значит, хороший человек. Читаю апокрифическую литературу Тихонравова, М., 1863, по славянски кое-как.

14.1.78. «Лес с проседью» — слова Коро. И еще он сказал: «Глаза сохнут смотреть».

20.1.78. Полседьмого пришла О. О. Р<ойтенберг>, чтобы смотреть живопись. Очень уморила. Но это все же первый человек (после Голлербаха), который восторженно смотрит живопись. Н. В.: «Она гробокопатель, археолог, это та самая вонючая среда, которой мы избегали всю жизнь, как-то терпя по дружбе Костина». Но что делать? Надо думать и о гробах.

29.1.78. Повторяющийся сон. Я еду на автобусе до конца. Выхожу — неведомые пейзажи, горы, река в долине глубокой. На горах церкви разных веков. Иду дальше, но надо возвращаться домой, а куда? Спрашиваю. Указывают довольно безнадежно, иду — тупик, то уличный, то из белого кафеля. Захожу в двери, спрашиваю военных: «Как пройти в Москву?» — «Вон туда идите». Иду. Тупик. После таких снов болит сердце.

Вечером неожиданная радость. Н. В. взял в библиотеке 7 номеров журнала «Искусство» за 1905 год, и я напала на статьи, которые когда-то читала в сарапульской библиотеке, где проводила все дни от нетопленного помещения нашего жилья в пустой школе, на партах. Мейер Грефе о Гогене — великолепно. Ек. Андреева об Оскаре Уайльде — добротно, хорошо. Как тогда содержательно писали!

25.2.78. Смотрю на свои картинки и думаю — а еще-то напишу ли что-нибудь? За эти две недели два раза «помирала» — когда увозили в больницу и когда привозили. Но страшно почему-то не было. Больница — это не скука. Это тупость. Рихтер играл Шопена и Грига. Слушала, но без восторга. Восторги или позади, или впереди.

12.3.78. Снег сияет лимонным светом, когда солнце. В «Огоньке» мой «коллега» Енишерлов разразился дифирамбом Глазунову на БАМе. Как же быть?

22.3.78. Говорила с Костиным. Что плакали обо мне, что они обманно провели вечер юбилейный Малевича в доме художника, о выставке в Горкоме графиков, где картины с Христом, мистического уклона. Народ валом, очереди, корреспонденты.

31.3.78. Голубые лужи, синие дороги в узор. Такая водная весна! Опрокинутые дома, но писать не хочется из-за однообразных прямых домов. Нет игры города с весной. Все отдельно. Вышел очередной номер «ДИ». Сон Веры Павловны — отчет строительства и украшения деревни; два разворота со старыми домами я вырежу.

2.4.78. Написала хороший пейзаж с водой. Хорошо стала, сволочь, писать. Только к чему?

1980-е — 1990-е годы

1980 год

1.1.80. Год начался хорошо. Написала ответ Полторацкому, вложила и пригласительный билет на выставку к Году ребенка в Музее литературы (Петровка, 28), что собирали две милые девочки — блондинка, почти альбиноска, и брюнетка с нежной фамилией. Я их принимала в зеленом Анимаисином платье и была здорова, а сейчас чуть не каждый день беда с сердцем.

3.1.80. Пошли в лес, встретили соседа — молодой, красивый, ладный, а мы-то такие мешковидные. «С квартиры на квартиру» К. Маковского и ничего не сделаешь.

10.1.80. Сон. Из меня вынули сердце, взяв предварительно расписку, что я на это согласна. Положили на тарелку. Сердце не бьется. Прикладывают иглу с током — сердце стало работать. Я лежу на спине, двигаться нельзя. Руки свободны — порисовать бы. А может, это сон, подумалось с отчаянием — и верно, проснулась.

28.1.80. Читала вчера статью Кибрика покойного о своем творчестве. Место о Филонове. Ну и галиматья же! Прости господи! Та сторона нашей профессии, которая не лезет в мои вхутемасовские глаза и душу. «Жрецы». Сегодня аналогично прочитала в рассказе Гнедича «Беглецы» про художников типа Одилон-Редон, отсюда и Филонов спородился. Такое совпадение — интересно и поучительно. А сейчас с этим Филоновым носятся, как с иконой. Даже Костин. Соскучились по духовности. Дала почитать этот кусок Н. В. — он тех же мыслей.

30.1.80. Из «Лит. газеты» статья про Сальвадора Дали. Какое-то бедствие в искусстве. По всей истории не найдешь такой «духовности» и шарлатанства. 25 лет владеет миром! Наш-то будет послабее.

31.1.80. Прислали договор на «Заячьи тропы», я его весь измарала, а перевод на сберкассу написать не могу — не знаю всех нужных цифр. Бахман прислал план выставок на 1980 год — Маврина вторая с конца в Музее народного искусства. Какой же это месяц? На обложке буклета жеманный мальчик — фарфор XVIII века.

10.2.80. Звонила опять Чага насчет помощи Ольге Г. Я злюсь на новую докуку. Денег не жалко, а помнить все это — жалко себя. Ругаюсь. Какое мне дело до О. Г., не моя она приятельница, хотя когда-то, будучи в Ленинграде, мы у нее жили дня три.

20.2.80. Тонировала окантовку à la Собакевич, тушью, стало лучше, но тяжело. Звонила Лие, завтра хотели приехать с Алексеевым смотреть. Может, получится чеховский подсвечник? Много смертей за эту зиму.

28.2.80. Убрала со стола Лермонтова. Прочитала много. И груб, и нежен, и глуп, и умен, и что-то видит, и что-то понимает. Но, видно, короткий нос и малый рост делали из него «Байрона», а может, и просто молодость. «Демон» написан прекрасно, я такой поэмы не читала, даже у Байрона, которого знаю, конечно, плохо.

11.3.80. Сиянье и мороз. Звонили, что «Стеклянный пруд» получил Золотую медаль ВДНХ, но я не могу подъехать. Звонила об этом Либет и в типографию. Делаю обложку для «Петушка».

18.3.80. Небо дымное. Звонила Ганкина — им не хватает для книжки Н. А. Д. 3-х цветных картинок. Звоню Н. А. — привезем в четверг, после 6-ти, она грустным голосом: «Теперь мне все равно когда, я одна».

23.3.80. Читаю в Н. М. № 3 статью Лихачева о «русском», попадаются интересные места на общем довольно сентиментальном русофильском фоне, но это сейчас при общих ужасах тоже приятно. Жалко, что у него на душе «Слово» и «Глазунов». Маниловщина, но приятно.

17.4.80. Ан. принесла показать, что из себя будет представлять обложка книжки Н. А. Д. Аникст захотел по картинкам белый рубленный шрифт, толстый и мерзкий. Формат огромный. Как плакат времен Родченко. Спорить нельзя. Их главный художник. Откуда?

18.4.80. Звоню Аниксту. Пришел в 6 часов. Отбирали новый букет для обложки. Вроде бы и подружились. Есть в нем что-то еврейско-польское, но гонора не обнаружилось. Я все предоставляла ему, заранее наметив, что бы мне хотелось. Влезла и в макет, надоумив разворотами. Посоветовала учиться в Лен. биб-ке на старых книгах. Серп месяца второй день. Анимаиса и буря в стакане воды. Но все равно очень хороший неутомительный вечер.

20.4.80. Доращивала для Аникста букет с ромашками. Он пришел, принес свое сокровище «Подмосковье» и три тюльпана. Восхитился моим листом и забрал его. Пошла пощупать погоду.

25.4.80. Написала букет с фоном из бутылки и неба — остров Буян, звезды, пряха в тереме — заговор какой-то получился. Ну и ладно, пусть будет заговор на опухоль на среднем пальце — так и написала «заговор», а завтра припишу — «на средний палец».

26.5.80. Ходят к нам всякие люди — начиная с зубника и кончая девицей-цыпочкой грезовской из газеты «Советская Россия». Написала вчера портрет Иры Гришиной из «Лит. газеты». Анимаиса уехала в Дрезден закрывать выставку.

2.6.80. Горе переезда на дачу миновало, можно сидеть, поджав ноги и писать этот дневник. Получила еще в Москве письмо и книжку Елисеева «Родной город» про Нижний. Стала ее читать и стало мне тоскливо, и фотографии ранят память.

16.7.80. Умер Каплан. Анимаиса чуть не плачет, но я отвела разговор, чтобы не сообщать Н. В. эту печальную новость.

22.9.80. Закончила журавлей с тополем. Получилось коврово. Серое небо в узорах. Звонила Пистунова, заказ писать о Блоке. Название я придумала еще раньше — «Гуси, лебеди да журавли». Предлагаю его и для альбома, но Митрофанова вчера не стала со мной разговаривать — занята. Рассказ о коллекционере Арумяне. Звоню Костину: «Каков?» — «Хороший, вчера у него был».

17.10.80. С утра был туман. С Ан. идем на выставку Ларионова в ГТГ. Встречи. Буторина во дворе, Роттенберг в залах, Люда Уразова, Каменский. Ларионову отвели 4 зала. Хлопоты о выставке во Львове, в Киеве и еще у черта на куличках. К вечеру оранжевый ломоть луны среди деревьев.

5.11.80. Написала наконец-то хороший пейзаж с пухлой рекой Истрой, изорвала старый. Что никак не получался чуть не месяц. Вчера еще начала разборку для «13». Написала даже текст.

8.11.80. Пистунова принесла 20 экз. с моей статьей «Гуси, лебеди да журавли» — хвалят все, даже Лесневский. Н. В. читал о «13», одобрил. Надо все же смягчить про Надежду К., ведь ее муж прислал из Ташкента слезное письмо «Умерла моя Надя».

10.11.80. Голубой день с тучами. Переписывала о «13» — что-то скучно получается, когда все сгладишь! Придумала формулу: «С моцартианским отношением к жизни и живописи». Вставила в статью о «13». Над. Пав. плохая, как бы не свалилась.

24.11.80. Читаю «Жизнь Мопассана». Мне кажется, Мопассан интереснее Толстого, не говоря уже о Достоевском, которого я, видимо, не терплю.

4.12.80. Звонят желающие отмечать юбилей Н.В. и все хотят прийти, но именно этого-то мы и не хотели. В 9 ч. месса Шуберта.

1981 год

3.1.81. Новый год был на воде, и так две недели. Лишь вчера выпал к вечеру снежок. В результате моей активности утвердили заглавие «Дорога к Блоку» в «Московском рабочем.» Эта эпистолярия ведь вроде заговоров иногда действует.

7.1.81. Газета из Киева, о выставке маленькая статейка, о народности. О живописи никто не пишет. Надоели мне выставки. Привязываются дать работы на юбилей ВХУТЕМАСа. Обещала Костину и упаковала. Но на звонок бойкой старушки (у меня преклонные лета) ответила отказом.

19.1.81. Манин мне сказал по телефону, что Архит. музея директор против моей выставки в их доме. Все это мне уже надоело достаточно. Надо чем-то заняться поинтереснее, пока еще ноги носят.

23.1.81. Получила от «Злато перо» каталог с рисунками к Блоку. Очень уж ловкий, без заусенцев.

3.2.81. День серый и теплый. 2 пейзажа с черными елками, делаю их мастихином масляной краской берлинской лазури.

6.2.81. Читаю рассказы Нагибина, хорошие, но уж очень длинные и охота пропадает. Он за правду, за жалость. Война, беда и пр.

15.2.81. Заботы о пенсии гнетут. Была Ел. Мих. из Горьковского музея и всем восхищалась. Принесла 3 рисунка пером с размывкой с кроватным содержанием — титьки, ночной горшок и пр. Милашевский — <пришел на ум> первым, а потом, по вялости рук и профилей — Даран. На нем и остановились.

17.2.81. У солнца были уши. А когда я стала смотреть, после солнца на снег — малиновое пятно очень яркое; закрыла глаза — на красном зеленые пятна. Потом малиновые шары были везде — на снегу, на небе, на березах, потом ослабело и прошло.

23.2.81. Вчера и позавчера читала Шекспира «Гамлета» и «Короля Лира». «Король Лир» интереснее. Раскрытая душа нации, черствой, злой, очень жестокой, и тетки-ведьмы. Такая, наверное, и сейчас ихняя Тэтчер-премьер. Таких махровых злыдней в других народах, пожалуй, и не сыщешь. Сразу две.

15.3.81. Читаю Н. А. Дмитриеву про Ван Гога. Мысленно спорю с ней, когда ее уводит искусствоведческая необходимость обращаться к «Достоевскому» — психологизму. Была Анимаиса на журфиксе у Аникста. Просторная квартира, убранная старинной мебелью и старыми гравюрами. Мысли о юбилее Померанцова, о телеграмме в «Диафильм», которому 50 лет.

18.3.81. Вчера звонили из Арх. муз. Балдин назначил мне встречу. Встретили меня интеллигентно, директор коренастый, силы не понадобились, все отнеслись очень хорошо к моей затее.

21.3.81. Написала двойной портрет: Лия с дочкой Катей. Прилетели грачи.

25.3.81. Вручение ордена Н. В. Были Иванов, Курочкина и Верейский. Сидели часа полтора, довольные друг другом.

27.3.81. Блоковский альбом двинулся, редакторша правит по телефону, я терплю все, корабль поплыл.

10.4.81. С утра идут поздравления Н. В. со «званием». О чем прочитано в нашей газетке. «Зайцы» получили 1-й диплом по РСФСР и СССР, о чем я и сообщила кому смогла.

23.4.81. Вчера получила от О. Верейского хорошее письмо о «Путях-дорогах». Я давно не получала столь приятного письма, товарищеского, от своего же москвича. Не комплименты.

25.4.81. Бесцветный холодный день. Написала коней и Пророка, очень сочно получается нашими красками акварель. Прочитала вчера статью Н. В. в «Лит. Рос.», что-то мне показалась путаной и скучной. Вспоминать нельзя в нормальном состоянии, надо чем-то опьяняться. Еремин заказал мне статью о чем-нибудь. Очень не хочется отрываться от писания ненужных картинок для нужного дела. С Либет ничего пока не выясняется — «Журавли» не летят. За последние дни встречаются на улице очень толстые, полуторные тетки, как только их ноги носят?

1.5.81. Получила из ВААПа предложение подписать договор с Венгрией на издание «Стеклянного пруда». Раздражающая меня формула — Ю. Коваль, иллюстрации Мавриной. А книжка-то вся моя, даже рассказы он пересказал с моих заготовок, но с этими законами первенства писателя в книге ничего не сделаешь. Маврина иллюстрирует Коваля! А отказаться от «Журавлей»? Я не смогу, очень их люблю.

19.5.81. Читаю о А. Белом в «Вопросах литературы» и вспоминаю, как я читала его еще гимназисткой. «Ольга Орк». В основном половой вопрос. Были ее подражатели в лице моей двоюродной сестры Бэтки. Она сидела, закутавшись в черный газ, и ела медовые ярмарочные Вяземские пряники. Снимала она тогда уже комнату в Нижнем, училась запоздало в прогимназии. От нас уже переехала. Ее отец, дядя Володя, пока был жив, ничему ее не учил, женился на деревенской бабе Васене с сыном-разбойником Митькой или Ванькой, хотел, чтобы и дочь была крестьянкой. А сам он был сельский врач. На двери пахучего травами их дома в Отводном он написал маслом ирландского рыжего сеттера. И дома было сказочно, и пахло дивно, и не было жарко летом. Бэтка, оставшись одна, боялась загорать, носила соломенную шляпу с оторванным верхом, распускала по полям волосы, чтобы высветливались. Были у нее деньги и где-то покос. В революцию она вышла замуж за художника, счастлива не была. «Умерла моя Лиза», — писал лет пять назад ее муж.

1.6.81. Из Ю. Трифонова: «Жизнь — постепенная пропажа ошеломительного».

2.6.81. Сделали на Льве свой большой любимый круг по Угличскому шоссе, вернулись через Загорск. Очень много рисовала от жадности, наконец-то дорвалась до хорошего ви́дения, несмотря на сушь было лазоревое небо.

9.6.81. Была Анимаиса, красивая, новости: Аникст ломает макет моей книжки — хочет убрать все рисунки и фото, говорит, что пестро получилось. Плохой был макет, но выкидывать нет смысла, лучше не будет. Так и решили отбивать старый. Директор и редактор Бубнова — за.

26.6.81. Придумала к пейзажу с синим цветком приписать три черные бабочки, их там было много — свежих перламутровок или ленточников, уже забыла точное название.

3.7.81. Кончила с облегчением читать А. Цветаеву. Интересна только последняя глава, Елабуга, смерть Марины. Все остальное отдает Чарской. Конец Марины нехорош. Жизнь кончила сама в 48 лет, что-то осилило ее мужество.

5.7.81. У калитки — румяная от жары Лия Кудрявцева — по делу. Пришлось два часа вести беседу. Статью, заказанную Полторацкому (он с радостью согласился), редакция забраковала, и поручили Лиле, что она и делает довольная, что без нее не обошлись. Я в дурацком положении. Издательство довольно странное и неразгаданное до конца.

9.7.81. Докончила с бабочкой перламутровой. Я решила этим летом писать букеты с бабочками, жуками и, может, даже с птицами. На столе в саду такой пир идет — прилетает сойка, ее гонят зяблики. Прилетает хромая сорока. Ее прогнала белка. Они некоторое время состязались в мужестве, но белка «своя» — взяла свое.

14.7.81. Пишу жару на кобальте — получается некоторое бешенство глаза, которому надоел голубец. А может, кто-то, кто будет смотреть, увидит в этих голубых пейзажах любовь — любовь только к краскам: голубой, синей, зеленой и контрастной им желтой.

26.7.81. Ездили втроем. Пересекли талдомскую дорогу, через милицейский пост поехали в дальний лес. И назвала я эту поездку «мастер леса» — так отрекомендовался лесник в очках на мотоцикле. Повел нас в заповедный лес, где полно малины и цветов, все зеленое, душистое, настоящее.

30.7.81. Умер С. Л. Львов.

2.8.81. Доехали до Волги. Волга показалась в густых ультрамаринах. Ходила по воде босиком. Много зарисовала пейзажей (31).

18.8.81. С утра жгла гору добрых пожеланий и поздравлений, жгла людские чувства, потому что поздравленья в большинстве своем от души.

9.9.81. Готовила вчера платье — все-таки собралась на выставку Москва-Париж. Выставка — редкий сумбур, как после катастрофы, собрали кой-что и кой-как развесили, соблюдая правила неписаные, непонятные, а может, ничего не соблюдая. Выставка не для художников, среди картин уголки интерьеров с манекенами, очень безвкусно, не заставляет остановиться. Полотна художников в разных местах, выделяется, как ни странно, портрет Репина сановника и Машкова портрет и поднос-вывеска «Плоды-ягоды». Не устала, но как-то надоело смотреть и выискивать что-нибудь хорошее. Третий вечер в легких сумерках галдят грачи, голоса у них грубые.

21.9.81. Писала пейзажи и букет с ангелом и лопухом. Это уже второй такой. Надо еще написать с тремя ангелами. Деревья желтеют с каждым днем.

27.9.81. В духоте — сон. Пришел доктор в виде Романа Ильина и говорит — Н. В. мертв, а я сижу рядом и беззвучно говорю — жив, жив. Это, видно, сидела моя душа, а тело лежало. Я несколько раз заходила его проведать, может, это и было причиной такого сна.

30.9.81. Привезли 10 «Панорам» с Кузнецкого моста. Очень плохо напечатано и предательски сокращены все острые углы в моей статье «Десятая муза». Рисунков много.

13.10.81. Сильный дождь. Улучшаю цвета на картинках от вчера подсмотренных листьев.

21.10.81. Приехал автобус из ГТГ с реставраторами, длинная дева в красном и Игорек, что заклеивал и упаковывал, скептический, ловкий и с самомнением большим. Нашу икону хотят выставить в залах, так пришлась по вкусу. И верно, она царственная, и должна висеть с отходом, у нас же спасалась за дверью у Н. В. Об остальном как-то договорились. Срисовывала, до увоза, ангелов и плач с «Не рыдай». Может, напишу с цветами — как хочется опять писать! Но надо делать «Журавлей».

23.10.81. Пришел фотограф, принес оригиналы, слайды. Фото, теперь все готово для «Малыша». Дописала на радостях букет с Предтечей с крыльями, что не всегда бывает, вроде ангела. Прямые линии иконы делают весь лист сильным. Гуляла поздно. Платан стал зелено-фиолетовый. Сорвала лист.

24.10.81. Вряд ли есть речка красивее Истры? Писала ее сто раз, все мало. Читаю Ахматову о Пушкине. Какая вредная дама!

27.10.81. Написала каштановый лист на иконе Ильи Пророка, что придумала вчера и нарисовала. Сегодня провела красками — получилось что-то необычное для меня.

9.11.81. У Анимаисы умер Григорий Петрович. Пишу ей в утешение букет из вчерашних папортников с двумя ангелами с иконы «Не рыдай», что мы подарили в ГТГ Королев даже расчувствовался, поздравил с праздником по телефону: «Это сенсация у нас, все в восторге, поместим в экспозицию».

Хорош зеленый цвет для папортников от зеленой земли плюс стронциановая желтая. Желтый лист с волнистыми краями на глазах зеленел, и я ему добавляла зеленого. Ходили гулять до конца города, по небу неслись сизо-серые тучи. Где-то розовые просветы. Волшебный день.

1982 год

2.1.82. Ездили гулять на Льве, ездил с нами пес. Песий год, я пса кормила сыром. Вчера Юрочка сказал, что на фабрике печатают Маврину, а что именно, он не знает. Если Блоковский альбом, то я очень рада. Тишина в лесу и в поле. Слышно, как течет кровь в висках, да еще свои шаги.

18.1.82. После 3-х пришла Лена Жукова из ГТГ проверять, не мой ли рисунок. Оказался не мой, хотя на обороте моей рукой написано какое-то слово (забыла) и 46. Похоже. Но рисунок неинтересный, думать о нем не стоит. Лена много всего нарассказала. Говорили о завещании всего в ГТГ. Гулять пошли уже на закате. Читаю в тишине вечером старые дневники.

21.1.82. Закончила «зимний день» — что-то уж больно легко стала писать зиму. Даже страшно. Но кончается бумага, и сегодня пробую новую, с той же маркой французской, но качество совсем другое. Еле принимает краску, никакого не доставляя при этом удовольствия. Вечером на этой негодной для акварели бумаге рисовала Торжок. Вот тушь на ней идет хорошо. Не знаю, чем я больше огорчена — потерей ли зубов или концом бумаги и упоительного писания пейзажей ежедневно. Зима — это что-то особое наше и любимое.

22.1.82. Читать Бунина уже поднадоедает. Очень много грусти, обиды, отчаяния. Спросила Н. В. — было ли у него такое в юности? — было. У меня, судя по сохранившимся дневникам, — тоже было. Болезнь возраста? Или это обычное состояние человека, когда он не работает? Вчера был ветер и был зеленый закат, а сегодня тихо и серо.

3.2.82. Еще пишу немного пейзажи, но «Журавли» заполняют весь день с утра до вечера.

5.2.82. Читаю лекцию Флоренского в журнале «ДИ» № 1, 1982. То, что когда-то, может, и слушала, а может, тема была совсем другая. В памяти осталось лишь — что такое четвертое измерение? Это выверните перчатку наизнанку — то, что было внутри, уйдет в бесконечность, а бесконечность поместится в ней.

2.3.82. Читала о полете нашей станции на Венеру. Чудеса несусветные. И понять не могу.

15.3.82. Смотрела на грачей в бинокль. Закончила «Иней». По вечерам подготовляла для переплета интересные дни. Наш лифтер обрил усы и потерял свой гонор. Отобрали оттиски для выставки «Сказка» в память Чуковского в профсоюзной организации.

16.3.82. «Сказки» в беде. Нет бумаги № 1 меловки. Звонки пока бесполезные.

26.3.82. Звонок из Архитектурного музея — отказали им в каталоге в Союзе художников. Начала всем звонить и звонила целый день, что не помешало мне написать солнце и нарисовать старое Рогачево.

9.4.82. Вечером были две девицы из Саратовского музея и так надоели мне своими приставаниями, что я им отдала одно масло (Букет) и три больших темперы.

16.4.82. Без солнца жить было приятно, написала пейзажи от 18.3.82, закончила «Дом» и «Желтые цветы с ангелом» (с иконы Никиты). Начала Анимаисины первоцветы голубые в белой пузатой вазочке с деталями той же иконы.

23.4.82. Троица на «Никите» очень интересно решена смелой рукой, индивидуальной при том. Таких задов у ангелов нигде не встретишь, и вся она так блестяще расцвечена, стоит сейчас прямо на виду. На нее я равняла «первоцветы голубые». Получилось так же ярко, кажется. Я ею довольна. Посмотрю спустя время, даже возьму с собой на дачу. То все писала сдержанные пейзажи, а сейчас пошли ангелы с цветами.

12.5.82. Очень тепло, даже делать ничего нельзя. Кой-как закончила крокусы на «Рождестве». Пишу для «Пионерской правды» о Пушкине. Вычитываю из старых статей. Что нового прибавить? Я Пушкиным сейчас не занята. Появился опять Блок. Звонила Гал. Алексеевна — пришли гранки. Говорит, как будет готов макет, типография выделит бумагу, которой нет.

14.5.82. Дописала наконец «Нарциссы» — меняла красный, и зеленый, и синий несколько раз. Кажется, получилось, но крупноформатно, посмотрим еще днем. Пришли к Н. В. из «Лит. России» двое никчемушей, которые даже не ахнули на наши стены. Алеше очень хотелось показать свой диафильм о рисунках Н. В., но надо затемнение. Я сумела пресечь это мальчишеское покушение на наше время.

15.5.82. Вчера похоронили Таню Величко.

16.5.82. Н. В. окружен племянниками, они же завладели дачей. Он еще кое-что распределяет, дарит в Иркутск. Разбивается дуб, цветет черемуха. Вечером рисую поездки.

30.6.82. Пишу букет и большой пейзаж Тверской земли. В букете один цветок тверской. Так пахнет, лучше чем «Диором». Называется он по атласу синюха обыкновенная, синеватым и стал, простояв больше недели. А в траве был ярко-фиолетовый с оранжевыми тычинками. Разве забыть эту мокрую большую траву Тверских земель?

1.7.82. Приезжала Анимаиса, рассказала о делах с книжками. Книгу Н. В. все купили и читают как роман.

8.7.82. Присылка Ю. Овсянниковым его книжки о Растрелли с намеком на отдарок. Вечер сухой.

20.7.82. Беда с Н. В., но… Записывать эту беду не хочется, но надо для памяти.

2.8.82. Писала тучи, писала деревню. Н.В. ходит и поправляется понемножку. Я пишу пейзажи с ласточками на здоровье Н.В. — но он смеется. Пока еще жар не угас.

3.8.82. Н. В. лежит в темной комнате. Я несу свою измученную плоть по лестнице как можно реже. Колдую как могу. Но…

9.8.82. Пошла провожать А. Л. и пострадала до поноса от литературных разговоров. Не умею беседовать и со всем соглашаться, всегда спорю, это плохо кончается.

4.9.82. Поехали со Львом на дачу. Заброшенная скучная дача, увядающие трава и деревья. Скучно, скучно. Прошла немного по шоссе, ветер в спину. Шла одна чуть не километр и разговаривала с деревьями и облаками вслух. Примерно так, попросту: «Ты, синее небо, и черные елки, и бурые березы. Я вас люблю. Я на вас любуюсь, я счастлива этим». Что мне еще сказать? Так хорошо одной… Рука, что катастрофически болела всю неделю и завязана грубой шерстью, от такого отдыха отошла немного.

5.9.82. Глядела написанные картинки сдачи. Есть удачи. Пишу мелочь без энтузиазма. Бумага не радует.

21.9.82. Написала увлекшие глаза розовые бересклеты. Получилось какое-то пыланье. Анимаиса хлопочет о добавке тиражей. Читаю «Иностранную литературу» № 10 за 1981 год, кой-что выклевываю. Сегодня играют Бартока, его уши не хотят слушать, а Пикассо я люблю смотреть, хоть и страшный он. Глаза более, вернее, шире охватывают мир, чем уши.

26.9.82. Написала без всякого нажима букет. Получилось хорошо. Ветер несет лист. У кафе дама мокрым зонтом шлепнула по лицу своего спутника, тот побрел в кусты, закрыв лицо руками. Она в нерешительности за ним. Что было дальше, не видала, мы ушли домой. Темнело.

12.10.82. Анимаиса и Коля привезли тиражи, завалили весь коридор. Я написала каштаны с портретами родителей среди цветов. Получилось очень уверенно и интересно.

29.10.82. Закончила красный альбом с путешествием в Ферапонтов монастырь с Булатовым еще в 1954 году. Поставила точку.

2.11.82. Вчера читала частично вслух Сэлинджера «Тедди». Очень тревожные мысли он будит своими тревогами, или, вернее, своим «покоем». 15-летний американский мальчик занимается медитациями, разговаривает о переселении душ всерьез, верит, вернее, знает Брахму. Он к нему стремится, но не в этом еще воплощении. Все эти теософские идеи моей юности преподнесены жутко серьезно и красиво.

19.12.82. Одни звонки. С утра я весело отвечала, было темно, и работать нельзя. К середине дня уже еле заставляла себя говорить «спасибо», вечером Н. В. уже сам подходил, забастовала. Устал тоже. Телеграммы сначала принимала, потом уже брали любезно соседи.

22.12.82. Из всех поздравлений самое симпатичное письмо от Буровых, писала Ел. Вад. про птиц, зверей и пр. Остальные — пышные слова, а на деле только МОСХ подарил гуашь, да и то еще не знаю, годная ли? Сейчас темно пробовать.

31.12.82. Занимаюсь до одурения макетом Блока. И так, и эдак. Выпал обильный снег, лес, наверное, разузорило, но просидели дома. Поздравления. Бегаю к телефону. Год кабана, велят в кармане носить пятачок.

Я написала каштаны с портретами родителей среди цветов. Получилось очень уверенно и интересно.

1983 год

25.1.83. Полагается быть именинником, но ни у кого азарта на это нет. Скучно, скучно, и с Блоком скука. Была Анимаиса с грудой фото для книжки Н. В. в издательстве «Книга». Говорят, завтра будет оттепель.

16.2.83. Писала «метель». Остался один листик. Серо-белое месиво и дома нежных тонов в Павловской слободе. Вспоминать интересно. Н. В. вспоминал стихи, которые я не знаю. Так и прошел день.

1984 год

31.8.84. Переехали с дачи.

26.12.84. Первый раз за всю зиму увидала светло-розовый серпик на закате. Готовила послания о бумаге в Комитет, поговорив утром с директором. Авось месяц поможет. Загадала через правое плечо.

27.12.84. Вчера закончила читать вслух Дмитриеву о Врубеле. Идет два течения — Врубель = стиль модерн, Врубель только касается его чем-то. Хочется сказать ей — ни то ни другое не годится. Врубель — один, и это аксиома для нас. До слез обидно, я еще такого сухого толкования Врубеля не читала. Ворона крикнула — уйди.

31.12.84. Передавали «Фауста» Гуно, Козловский и Шумская. Заслушалась и вышла из дома затемно. Зеленая лучистая звезда высоко на западе, а еще вышла в ультрамарине толстая половинка луны с ободом.

1985 год

1.1.85. Ночью сон: что-то вроде ВХУТЕМАСа, не могу никак выйти, куда ни сунусь, везде висят картинки, и их так много, и художников тоже много, все что-то делают — не выйдешь. Это на ночь читала воспоминания о Врубеле.

1.2.85. Писала портреты матери, а с 25.1. — портреты с Ирины К. Они были вечером 25-го с конфетами и разговорами, я ее много рисовала, она это легко переносит. Один портрет с парчой — что-то очень красивый, второй с иконой Рождества — этот получше.

3.2.85. Анимаиса привезла из ВААПа оригиналы напечатанных в Японии книжек: «Карусель», «Лукоморье», «В некотором царстве» и сами книжки.

12.2.85. Пометила 13-й букет со страхом. Сухой букет на фоне «Преображения». Падающие от страха фигуры настолько декоративны, что этот «страх-рах» не страшен. Вот так-то расправляется наша старая живопись с «эмоциями». Тапочка с ноги даже слетела, а ноги-то в штанах! Считается икона новгородской, получили мы ее от Щусева вместе с корабельными досками-фараонками. Получилось у меня что-то очень красивое, но сама я пала костьми со своим сердцем. Ходила по тропе, хрустел снег! А вечером сдрейфила.

26.2.85. Делаю «Игрушки». Вечером полны улицы совсем не мелкими бриллиантами, а высоко смутно розовый месяц. А до этого играли Вивальди три скрипки с оркестром. «О, если б навеки так было!»

8.4.85. Солнце без захода, казалось, не будет пейзажа, но за счет синих теней на снегу и зеленых на сухом поземе получались пейзажи, да еще светло-желтые деревья. Ветки на голубом небе, а самое интересное — грачи сегодня темно-зеленые. Почему?

8.5.85. Возвращалась с прогулки и не могла попасть в дом — Н. В. кого-то пустил и запер дверь изнутри. Я в панике. Повесила на дверь лист бумаги, так что нельзя не заметить и вспомнить запрет отворять кому-то дверь без меня. Неведомый дядька от неведомой тетки принес торт и зефир в шоколаде.

12.5.85. Читала в альманахе «Аполлон» рассказ М. Кузьмина «Ванина родинка». 3 заставки Н. В. девятнадцатилетнего под Бердслея, как у всех прочих «мастеров», не хуже других.

19.5.85. Смотрю на свои старые картинки с завистью. Сейчас я ослабела.

3.6.85. Писала вволю, закончила четвертый альбом с оформлением и наклейками, запихала между другими папками, пусть прессуется. Карпыч надул со звонком, я нарочно рассердилась, но нарочно же отошла, как в театре. Эти переезды на дачу сущее представление, да еще физически утомительное. Но неделя жары в Москве гонит все равно.

29.8.85. «Художник для того, чтобы действовать на других, — писал Л. Толстой, — должен быть ищущим, чтобы его произведения были покаянием». А Пикассо говорил: «Я не ищу, я нахожу мое» (из предисловия к стихам Есенина, наша книжка, «Художественная литература», М., 1965. С. 15).

11.10.85. Несмотря на холод, полон пруд уток. Ради удовольствия загребать ногами сухие листья хожу в булочную мимо клена.

18.12. 85. В сумерки наконец-то вижу серп оранжевого месяца нечеткого контура на фиолетовом небе среди крон деревьев, а вечером еще более неясный на фиолетовом — оранжево-зеленоватый и чернильные деревья. Подписали завещание Загорскому музею.

1986 год

6.2.86. Слушали по радио вторую часть рассказа «Портрет» Гоголя. Под конец одолело слово «ужасно», да и весь рассказ слушала очень истово, показался длинным и смахивал уже на Достоевского.

13.2.86. Сегодня получила из ВААПа два счета: на «Зайцев» на 400 из Дании и 112 из Японии за участие в выставке. Отдала все Н. Пав. оформить на чеки.

17.4.86. После долгой серой погоды сегодня голубой день. Очень синие тени. Все мне везде мерещится Тициан, что я разглядываю теперь часто в большом каталоге, что подарила мне Анимаиса. Видно, яркое солнце Венеции давало тоже глубокие синие тени. Потому в его живописи так много «провалов», а мне это так нравится.

5.12.86. Поехали с Игорем. Пахло весной, и мы ею надышались. Наконец-то! До этого поездки были скучноваты.

1987 год

29.1.87. Я 29-й день сижу на этом диванчике одна — среди газет и бумаг и с очками.

30.1.87. Время от 12 до часу надо смотреть на икону Николы, отраженное освещение от стен домов кругом дает ей неожиданную ясность. Все клейма и середина настолько выпуклы, что глядятся как натуральные интерьеры и дома. В пространстве золотого фона и белое и черное так четко — сила большая в этой живописи. Вот глядеть в определенное время — жизнь. Так же и Ренуара надо было смотреть, когда солнце отражалось от соседних стен за окнами и картины оживали.

1.2.87. Воскресная поездка с Игорем — дивное небо, игра на небе целый день. Такого неба дивного я еще никогда не рисовала. Белые крутые облака на желтом небе. Прекрасная прогулка, дивная прогулка, великолепная прогулка!!!

3.2.87. Встала хоть и очень поздно, но пришла в себя к полвторому и написала два пейзажа, а к вечеру под Моцарта — два рисунка.

4.3.87. Видела я неожиданно рождение месяца из кухонного окна, но счастья нет мне. Счастье — это «покой и воля», покоя нет, а воля ослабела; сегодня лишь один пейзаж написала… «Жить для себя, скучать с собой…»

21.3.87. День музыки Бетховена. Сколько бумаги исчертила, все рисовала и умаялась, сижу и слушаю и уйти не могу. Ем рыбу и сижу, будто я не одна.

Вчера маялась сердцем, а позавчера принимали с Анимаисой гостей из «Детгиза». Новая книжка «Жеребенок».

21.4.87. Приколота телеграмма-поздравление с присуждением золотой медали Академии художеств за иллюстрации к детским книгам Мавриной.

13.5.87. В сберкассе длинная носатая старуха из большого дома, наверное: «Я хочу внести деньги в пользу грузин» — «Пишите заявление, мы примем». — «А можно на клечатой бумаге?» — «Можно».

18.6.87. После вчерашней грозы повяла сирень, букеты на столе. Чтение у меня интересное — «Былое» от 24 года. Да темно уже. Давайте скорее Моцарта — пока гроза не пришла и не выключили электричество. Тынянов разобрал всю русскую литературу по косточкам — всеобъемлющий какой-то.

30.6.87. Кончила поездку 23.5.87 из девяти листов — «Весна». Начинаю 25.6.87. — «дивная весна» — все же я ее увидала!

3.7.87. В «Творчестве» № 6 «100 лет Шагалу» статья Д. Сарабьянова — вялая. Лучше — воспоминания о Витебске ученика Шагала. Выгнал его из Витебска квадрат Малевича, последователи которого пришивали на рукаве черные квадраты.

17.7.87. В бинокль гляжу из окна на гнездо дроздов. Была Анимаиса. Я ей читала письма Костина и Мямлина о Филонове и филоновцах, что они оба не очень хвалят. А я и самого Филонова в мусорный ящик бы сбросила и применяю к нему нашу детскую глупость — «Потяни кошку за хвост, отдай мой пятиалтынный».

27.7.87. Вчера читала Пастернака в «Огоньке». В моем одиночестве мне все понравилось, я даже на ходу сочинила стихи в его духе:

Когда-то была человеком и я,

Играла в лапту,

На коньках каталась.

Теперь не найдешь уж девочку ту,

Бери что есть,

Что осталось.

2.8.87. Наконец расколдовала проигрыватель, поставила Моцарта. Потом я рисовала, включив еще два раза эту пластинку. Но может, это не хорошо? Уж очень легко.

4.8.87. Был у нас в гимназии учитель рисования Петр Васильевич Нейский, петушок индейский. Выставлял на выставке свои акварели с надписями:

Яблочко на блюдечке

Подарено Любочке,

Девочке прилежной,

К маме очень нежной.

Другой художник Соколов из другой гимназии писал маслом. На уроках я акварель брала густо и все вместе, за что получала 4–3. Мне дома купили масляные краски. Я выдавливала из тюбиков прямо на картон всего много — отобрали и положили на высокий шкаф «вне досягаемости». Так и не вышел из меня художник.

17.8.87. Кончила читать Мериме — это одни восторги. Что значат все Наташи Ростовы и Настасьи Филипповны в сравнении с его испанками! Какой он сверхъестественной силы!

22.8.87. Из Музея А. С. Пушкина была искусствовед. Девица — пигалица вся в белом — огромные глаза. Агитировала за «Музей частных коллекций» — А вот когда будет, тогда и поговорим. У них сейчас Зильберштейн и Чуванов. Мне эта затея кажется абсурдной.

5.9.87. Дочитала статью «Демон Блока и Демон Врубеля» Примочкиной в «Вопросах литературы» № 4, 1986. Из «Возмездия» про отца:

…В нем почивает некий бог.

Его опустошает Демон,

Над коим Врубель изнемог…

Мария Григорьевна Ашукина рассказывала: когда была еще девочкой, слушала, как играл у них в доме отец Блока, слушала она, сидя под роялем потихоньку, и глядела на худые ботинки игрока и его грязные носки…

2.10.87. Ездила в Пушкинский музей смотреть помещение. Очень у них все добротно, аристократично — куда же мне деваться со своими котами?

Про Шагала — выставка большая, рисунки сверхартистичны. Живопись посмотреть не удалось. Электрический свет что ли — или Шагал живописец другого толка, чем я. Но на некоторых вещах есть дивные сочетания — зеленого, желтого и коричневого. Все сдобрено «постельной тематикой» — не в смысле эротическом, а в смысле снов наяву. «Полет» лучше из Русского музея чем из ГТГ. Эта вещь, непонятной у юного художника очень большой силы, что потом уже не встречается. Все мягко, слитно. Интересно, как он писал жену — перевертывая холст или воображая позу в воздухе? Она очень убедительная.

1988 год

13.1.88. Открытие выставки, на котором я сидела в красном кресле. А ночью подытожила — дребедень, попмузыка такая осталась от 1000 вещей в 4 залах. Зрители, привыкшие к телевизору, хвалят это «множество». Даже Каменский. Интересно, что скажет Костин?

4.6.88. Переезд на дачу. Ножей нет, ем я мастихином и деревянной ложкой. В очередном номере «Огонька» статья Пистуновой. Отец бы сказал «сапоги всмятку» — так всего много, но в то же время это не похоже на другие писания, можно ее и похвалить за лихое вранье, что я и сделаю, как будет попрохладнее.

8.6.88. Такого анилиново-розового неба я никогда не видала, ярче сирени, освещенной электричеством. Я держу банку с водой на небе и не знаю, что сильнее — ярчайшее светлое небо или нежный цвет сирени в руке. Как все это написать?

9.12.88. Занимаюсь, и то с трудом, «реставрацией» живописи. Но все ушло вечером, когда играли «Орфея» Глюка с Козловским и Шумской — не по программе, а, видно, в связи с большими бедами в Ереване — землетрясение. Этим полны газеты и мозги, Горбачев даже уехал из Нью-Йорка с заседаний ООН, произнес все же свою речь. Закончила альбом «Журавли».

18.12.88. Закончила корректуру «Жеребенка», сделав несколько новых рисунков для пустых мест.

21.12.88. Вечером хорошо пели оперу Доницетти «Роберт Деверс» — я рисовала зимние пейзажи в альбом. Потом остаток времени заиграли Шостаковича, и я бросила рисовать — такой не певучий, нескладный, почему-то великий.

1989 год

28.2.89. Крепко спала, и под утро не хотелось просыпаться — сон о красоте земли, покрытой невероятной растительностью — я собирала букеты неведомых цветов — на земле такого не растет.

19.3.89. «Сизиф был холостяком» — Кафка, из статьи Т. Ивановой. «Дневники» Кафки изд. «Известия» — достать!

7.7.89. Первый раз в этом году на даче прошла по бровке до конца. Потом пишу о журавлях. Хорошо проведенный день без тоски.

4.10.89. Первый снег.

2.11.89. В «Литературке» мне понравились стихи грузинского поэта Рауля Чилачава в переводе Льва Смирного. О лесе, о снеге, о доме, о смерти, о драме своей жизни. Немножко не по-нашему все, и это оказалось заманчиво.

17.11.89. Читаю старые записи. Утром на березе сидели, скорчившись, вороны и галки — что же, началась, видно, зима.

1.12.89. Межрегиональная группа. К ней относится и Ельцин. Они выпускают какую-то листовку, считается кем-то прогрессивной. А может, наоборот?

4.12.89. Читаю «Воспоминания о Горьком» Ходасевича. У Валентины Ходасевич мы с Н. В. были в гостях (из мастерской уже). Были Капица с женой. Он облезлый и скучный, одни лишь анекдоты, жена незаметная, ширококостная, но не толстая. Обстановка полухудожественная, т. е. где-то подрамник, а где-то коврик, салфеточка. Она пришла к нам в мастерскую познакомиться. Чем мы ее угощали, не помню, но ее стол был хорош: крупная картошка в мундире, горячая, и жареные фисташки с солью. Такой стиль? Откуда? От Горького? У нас же было на столе — из гастронома, не интересно, только тарелки «мейсен» и очень тесно — Тамара Вебер, Анимаиса и Захарова. Рисунок их сохранился где-то, а Ходасевич — нет.

8.12.89. Нелепый звонок. «Это квартира Кузьмина?» — «Да». — «Кто наследник?» — «Я, Маврина Т. А.», — говорю по-казенному. — «Это закупочная комиссия из МОСХа». — «Обратитесь к сыну его, вот телефон». — «Редкий случай» — «Я напишу, если понадобится, что передаю права наследства…» Какие бедные люди — художники, если с ними так обращаются! Принесли благую весть — купили! За сколько и что — я ничего не спросила.

18.12.89. Темно и тяжело. Догадалась включить приемник — и могу слушать газету про похороны Сахарова. Открыл панихиду Лихачев — голос сильный, слова хорошие. Потом зачем-то выступает Евтушенко, стихи на смерть Сахарова — хорошо хоть стихов не передавали, но по моим меркам это нехорошо. Все таки Сахаров ученый мировой и почет ему должен быть избранный. Так целый день прошел с электрическим светом в чтении и слушании.

19.12.89. Я сейчас пишу хуже, потому что медленно и очень внимательно. Нет милых случайностей. Лист толстого ватмана записываю в края — всего много. Цвета меняю, улучшаю. Получается хорошо, но очень настырно. Живопись 30-х годов свободнее, мягче, цвета случайные, но оправданы общим порывом (по-видимому, однодневки).

20.12.89. Обновила черный букет (масло) и любуюсь на него весь вечер. 37-й год. Что же я при этом думала? И почему так сделала? И откуда у меня такие краски? Видно, еще Дарановская покупка.

22.12.89. Читаю в «Юности» № 8, 89 воспоминания жены Мандельштама: как они, уехав из запрещенной Москвы, поселились в Савелове. Сторона жизни другой — открытой взорам, а мы жили закрыто — оказалось, лучше.

27.12.89. У Горького — театр для себя. Врет вдохновенно. Так и я жила с такими людьми, которые (неведомо для чего даже) всегда врали… Такая же болезнь вранья, видимо, была и у Горького. Ходасевич приводит много примеров этого. Но вывод мой не делает — называет «театр для себя».

1990 год

2.1.90. В «ДИ» № 11 статья К. Леонтьева «Стоим у страшного предела». Шпенглер после него уже писал «Закат Европы». Запишу отдельно мысли К. Л. Почему-то я его в мыслях ставлю рядом с Рябушкиным. К. Л. не дожил до расчистки наших икон — это очень много!

6.1.90. Рушат улицу Сретенку (фото вырезала — старая Сретенка, по которой нет ни одного дома с воротами, т. е. нет дворов, в чем я горько убедилась в день похорон Сталина, пытаясь где-то зацепиться по Сретенке среди безумной толпы, только на бульваре мне это удалось, а Трубная площадь была переполнена людьми и конями). Еще раз о судьбе наследия Платонова — ничего-то я не читала… да и не буду, видно. Слог тяжел.

Es muss sein — это, должно быть:

Сквозь полет золотого мячика

Прямо в сеть золотистых тенет

В эти дни золотая мать-мачеха

Золотой черепашкой ползет.

В. Хлебников.

1991 год

29.4.91. Вышли мы с Н. П. засветло в сад между домами. Так хорошо, свежо, тишина. Когда сидела на лавочке, — я растворилась в этом весеннем воздухе. Кругом все растет и тишина! Может, от скудости жизни воздух — благодать. Пели неистово синицы и воробьи.

8.5.91. Вышли из дома в сумерки и потонули в благодати. Давно я не была так счастлива, как в последние два дня. Даже не в счет открытки от фининспектора. Разбираю старые пейзажи.

13.7.91. Вспоминаю апрель 1914 года — мне 14 лет. Дружусь с М. Преображенской и Олей Львовой — обе неверные подруги. Я чаще всего хожу одна на «Откос» гулять по пустой в этом месяце верхней набережной вдоль Волги. Недалеко — до дома Рукавишникова с лепными кариатидами серого цвета. Закругленные окна на втором этаже. Массивные двери на улицу (сейчас музей). Были они купцы, но дети неврастеничные, разные ходили рассказы. Кто-то поэт, кто-то еще что-то. Это не Башкировы — мукомолы и не Заплотины — мануфактурщики! Дача Заплотиных голубая на «Мызе», недалеко от нашей дачи. Наша Паша (кормилица Елены) поступила потом к ним, ходила с ребенком в сарафане, кокошнике, бусы и голые руки… как наши ноги — говорили мы друг другу, были еще маленькими.

А сейчас, в 1914 году я в гимназии Мариинской, и думаю, после чтения Л. Толстого и Ганди — об «аграрном вопросе». С помощью Нюры Шулепниковой начинаю «изучать» журналы по искусству: «Аполлон», «Мир искусства». Она приносила из городской библиотеки. А может, это было во время войны уже?

Во всяком случае, голова была занята до отказа всякими мыслями. Ольга Л. ездила в д. Подъязново под Арзамасом к Лысянке (лошадь). Тетя Липа ее отпускала, у них в доме было свободное воспитание. Иногда ее восторги были от городской встречи с Лысянкой, на которой хозяин довольно часто приезжал на базар. Горда она была этим беспредельно, и ей все завидовали. Дружба с лошадью! Это кой-что! В гимназических просторных коридорах, особенно… Мы иногда ходили с Олей в обнимку, такая была мода, и громко кричали: «Священная Римская империя германской нации!»(из учебника истории). Это было до войны… Наше хулиганство терпела коротенькая классная дама, затянутая в корсет, строгая и недоступная, особенно воевала с завитыми волосами. Водила даже в уборную, размачивала под водопроводом — свои ли кудри? А потом летом оказалась нашей соседкой из дер. Александровка, недалеко от «Мызы». «Почему Вы похудели?» — «А Вам какое дело?» А я похудела нарочно — проводила над собой опыт — ничего не есть кроме сахара. Три месяца лета так тянула до потери всякого интереса: к жизни, даче, цветам, даже к водяным крысам на дачной пристани. Начали учиться — пришлось есть и кончить свое полублаженство. Это было еще до войны.

Когда началась война, женщины пошли работать на гранатный завод. Хлеб был в ведении кухарки Даши, подавали нарезанный на стол: к обеду — черный, к чаю — белый. Цены подорожали. Девчонки научились читать газеты, особенно про Государственную Думу и про войну, конечно. Появились беженцы. Тогда-то появились австрийские пленные. Офицеры хорошо танцевали на гимназических балах. Некоторые даже поженились (временно?). У тети Липы поселился молодой австрийский офицер и женился на Ольге. Так мы говорили, а что было на самом деле, не знаю.

Страха и ужаса не было в городе. Разговоры о войне везде, с каждым годом больше. Говорили, как будто что-то понимаем. О приближении революции говорили убывающие «пайки» хлеба. Когда кухарка уйдет в баню или на базар, мы скорее на кухню — воровать незаметно черный хлеб, белый уже редкость. Так от каравая отрезать, чтобы сохранилось «как было». Есть хотелось!

Начало войны. Остался в памяти лишь конец стишка:

Он… слышит как пушки Дураццо гремят.

Он молит и небо и ад:

«Скорей бы меня уж из этой земли

В берлинский шантан увезли».

Из частушек в ходу была:

Ты кудрявый, ты красивый,

Ты погибнешь для России.

Или

Ты кудрявый, ты шершавый,

Ты погибнешь под Варшавой.

И не до шуток. Гимназистки шили кисеты, клали туда вареные яйца, табак, сахар, сушки, кто что мог, и группой ходили с классной дамой в казарму, где нары в три этажа с лежачими солдатами, еще не раненными, а если и ранены, то незаметно. Дух там был тяжелый. Я второй раз не пошла, передала с подругой.

13.9.91. Уже давно холодно. Я зябну. Позавчера вышла днем контрабандой прогуляться. Очень волновалась. Первый раз за два года — была счастлива эти минуты.

7.10.91. Ездили на Илье с Н. П. круг через Павловскую слободу. Ездила как бывало, с тем же чувством и удовольствием покоя. Восемь листов.

30.11.91. «Огонек» № 347. «Мы делаем биографии» — общий заголовок. Художники Комар и Меламид. Люди предпочитают смотреть жизнь по телевизору, а не реальную. Художник все делает для биографии. Мне понравились эти рассуждения о моде — я иду против моды всегда?

1992 год

20.6.92. «Ин. лит.» № 5–6, 1992. «Тайная жизнь Сальвадора Дали». Пишет подробно, нельзя сказать, что хорошо, но искренность подкупает. На родине в детстве со скалы прыгать в «берлинскую лазурь» моря — это хорошо, а творения его меня не трогают. Главное — удивить!!! Соединить несоединимое. Но все сверх меры.

23.6.92. Солнцестояние. Я написала ирисы в листах крапивы, и когда стала смотреть — явно читалась пирамида зеленого — сегодня «Макушка лета» — вот и название этой картинки. Если считать, что так задумала, то получится дешевка. Солнцестояние верно задумала, но зеленым цветом ночного неба, а как сделать, не знаю. Так всегда — не знаешь, что получится, — пиши!

Бог разговаривает с человеком временем.

12.8.92. Пишу четвертую «Большую медведицу» в ромашках, потом — «Ворона в саду».

11.9.92. Блок засел в мозгу, и каждое утро я вспоминаю его стихи: «Что же ты потупилась в смущеньи» и «О доблестях, о подвигах, о славе…» Особенно второе, по силе звука и чувства, пожалуй, и у Пушкина не встретишь. Еще «В голубой далекой спаленке». Хоть карлик (время) в стихе мне не очень сродни. Но, видно, есть на то причины. Фольклор.

Прозвучало над ясной рекою.

Прозвенело в померкшем лугу,

Прокатилось над рощей немою,

Засветилось на том берегу.

Мне эти строчки очень понравились, я их не знала. Скорее всего, стих о песне. По-моему.

30.9.92. «Лес» за окнами второй раз за осень этого года пожелтел, пышными букетами. Холодно в доме, томно.

1993 год

13.1.93. С 5 по 13 меня свалили кашель и температура. Что интересного в температуре, которой я почти не знаю? Звук. Я живу в постели, любые движения дают звуковой отклик на улице за окном. Скребут снег на тротуарах, голоса — ясно, четко, громко, — тут же все стихает, когда лежу неподвижно. В этих звуках и жила, не слыша ни звонков, ни телефона. Сегодня пришел врач и определил воспаление легких.

23.1.93. Вечером перечитала «Золотого петушка» — не понравилось, «Царь Салтан» тоже не по душе. Куда все делось? В рисунке «33 богатыря» нарисован только 31 — позор! Глядя на рисунок, удивилась — как я могла столько нарисовать и хорошо нарисовать красками?

13.9.93. Желтеют у липы только суставчики, у березы пальчики. Желтой «седины» еще нет. Желтеет и тепло, и очень черные стволы на перламутровом доме.

15.9.93. Были из «Мира искусства» Хоня Исаевич, жена Иоланта Михайловна, молодые, энергичные, неинтеллигентные, делают выставку. Некое разочарование, коммерческий уклон.

2.10.93. Вечером в холодном доме делаю около «камина» рисунки для «Снега» для японцев. И вспомнила Вертинского:

Я не знаю зачем

И кому это нужно…

Введенский — «поэт, обманувший время». Статья Константина Кедрова в «Известиях» 2 октября 1993 г.

Еду, еду на коне.

Страшно, страшно, страшно мне.

Я везу с собой окно,

Но и в окне моем темно.

…Рыбы плавали, как масло

По поверхности воды.

Мы поняли, жизнь всюду чиста

От рыб до Бога и звезды.

И ощущение покоя

Всех гладило своей рукой.

«Звери вы, колокола. Звуковое лицо лисицы. Смотрит на свой лес» — вспоминает Введенский в тюремной камере.

11.10.1993. Ну и осень. Диво.

14.10.1993. Береза стоит облитая очень белым светом на фоне желтых тополей. С игрой.

18.10.1993. Тепло и голубое. Кончился комендантский час. Полшестого я пошла гулять опять «в лес». Как мы говорим. Пустынно и тихо. Навстречу идут два мастеровых с сушками — здороваются. «Здравствуйте!» — «Добрый день». — «Как живете?» — «Живу ничего, спасибо». Один прошел вперед по дорожке, а другой полез в карман … за бумажником, порылся в скудных «деньгах», выбрал одну и дает мне. «Не надо, что Вы! Не надо!» — «Возьми, дорогуша. Возьми, пожалуйста». — «Ну, ладно, возьму на счастье». И разошлись. Дома посмотрела, в кармане 100 рублей.

Еще не облетело, и черные стволы в сумерки заманчивы. Но не сумею нарисовать, очень большая задолженность. Ведь осень в этом году особенно пышная. Была и теплая, но сейчас похолодало все же.

2.11.93. Встреча у Над. Пав. и Али с Солнечногорским музеем. Молодая Любовь Сергеевна у Н. П. сразу превратилась в Любочку. Ни Л., ни Н. П. в нашем деле ничего не смыслят. Но все, что надо, произошло. Пили кофе, ели сыр — я отдала: 5 листов с оттисками, 5 листов с оригиналами 7 августа 1977 года. В большом формате обложку — «Дорога к Блоку», сопроводительное письмо о нем. Подарила «Букет из Шахматова», с лопухами, и книжку. Поговорили и увезла Л. С. мои картинки во «временное хранение».

Пошла и села в кресло слушать газету «Эхо», потом забыла выключить и часа два просидела, не шевелясь, завороженная звуками. Какими? — Не знаю, материально ощущаемыми? Да. Слова? Нет, сегодня нет. Т. н. «новая музыка». Бывает, значит, и согласная с душой.

22.11.93. Телефонный звонок: «Говорит редактор (не расслышала). Вам поклон от Татьяны Николаевны Михельсон». Стена сломана, понимаю — переиздание «Рассказов летописи». «Оригиналов у меня нет». — «Не надо, мы возьмем компьютерные». Согласилась, забыла только сказать о паспортной фамилии для договора. Как же делают книжку компьютером???

24.11.1993. Звонки от Али об Архитектурном музее (вчера Саша забрал папки в мастерской), о приезде из «Русского музея» жены М., что сопровождает выставку Пикассо из Петербурга к нам. Читала в газете — устроители фирма «Рургаз АГ» (Германия), по случаю 20-летнего юбилея.

2.12.1993. Подписала первый счет за продажу картинок к Блоку — согрешила?

Этот же счет с изменениями цифры и названий района в сберкассе.

3.12.1993. Иван принес приемник (свой) деревянный. Слушала музыку, легче жить, хоть музыка и не очень хорошая.

24.12.1993. Длинная история и беспокойная к тому же. Звонил Гусев. Были из Русского музея — увезли 12 картинок…

25.12.1993. Проверяю — так ли? А тюльпаны, что подарила К. Павлова[14] на день рождения (20.12.1993) стоят и сохнут, но все же прекрасны. Не смогу написать!!!

1994 год

7.1.94. Новый год и Рождество — больше недели праздники, и тепло, и скользко, только 31.12. и 1.1. был снег на ветках. Были Аля и Саша. Ходили втроем гулять в наш «лес» — волшебство — вот бы написать, сейчас вспомнила.

Рождество. Гете, умирая, сказал: «Свети».

8.1.1994. Илья принес 4 альбома Блока. Я оформляю переплеты целый день. Пошла прогуляться, нога за ногу по мокрой скользи — туда-сюда… и домой. Все же прогулялась. Есть хочется.

17.1.1994. Зима похожа на длинный ноябрь. Но сегодня в 3 часа утром светло и все видно. Делаю альбомы Блока. День удачный -2°. Может, от этого? Ничего не болит, голова работала, обложка к Блоку «Голубая». Двигалась по скользкому тротуару вдоль дома. Никого не было за день, вечером тот же разбор, чтение газет про Тарковского, по радио говорят про Гайдара. Япония к нам охладела, цены на проезд в электричках повысили в 3 раза и пр. «Пара гнедых, запряженных с зарею». Я, как голодная… Тетради не хватит, если отвлекаться…

11.4.1994. Началась жара. Ходила еще с трудом, капельки на кустах, взяла с полу веточки.

1996 год

25.1.1996. Именины Татьяны. Ждали директора Кати[15] и остались одни женщины разного толка.

19.2.1996. Воскресенье — неделю тому назад я сходила на бульвар. Текла вода. Сегодня второй день сухая погода, стволы склоненные.

24.2.96. Была Ермакова Татьяна Андреевна, цыганила у меня все масло с выставки. Я отдала ей каталог «13» и немецкий каталог для ГТГ. Она меня поцеловала в щеку.

Из монографии Шагала «Моя жизнь». Москва, 1994 г.:

«Позднее, познакомившись с Александром Блоком, редкостным и тонким поэтом, я хотел было показать стихи ему, но отступил перед… взглядом, как перед лицом самой природы».

Какое отступление перед лицом Блока. «Отступил, как перед лицом самой природы».

Этюды об искусстве

«Тринадцать»[16]

В 1929 году я окончила фантастический вуз — Вхутемас, то есть Высшие художественные технические мастерские. Первое слово правильнее даже расшифровать — не Высшие, а Вольные. Было там вольно и просторно, несмотря на неуемный горячий гомон — пустынно… И ехать по этой пустыне можно было в любом направлении. По воле ветра или по своей воле.

Учебой нас не угнетали. Бывали ли когда-либо в истории искусства подобные училища? Вряд ли… и я до сих пор горжусь своим Вхутемасом. — Скорее бы наступало завтра — опять день, свет, модель или натюрморт.

И так прошло шесть лет. В 1929 году мне повстречались интересные люди, именно люди, а не художественное знамя, кредо, платформа, течение, направление. (Всего этого в те годы было много.) Это были графики из Дома печати в Москве. Были они старше меня, современники тех поэтов и писателей, которыми я зачитывалась до Вхутемаса.

Организаторский пыл этих художников, умные мысли; темпы рисования с натуры — быстрые, любой набросок может стать рядом с картиной — была бы рука!.. Все соответствовало моему характеру. Льстило и их внимание к нам, «молодежи» тогда. Понравилось и название предполагаемой выставки графики в Доме печати — «13». Что-то бодлеровское. Интересно и даже восторженно-хорошо — «13» — чертова дюжина. Несчастливое роковое число, все его боятся, а тут на афише — «13», на каталоге — «13», в статьях — «13». «13» — пусть принесет счастье на этот раз!

Из меняющегося состава этой группы многие как пришли, так и ушли. Некоторые погибли на войне, другие истратили свои таланты — кто на что…

Я дружила (еще во Вхутемасе) лишь с Надеждой Кашиной. Мы даже в волейбол с ней один раз играли! У Красных ворот на спортплощадке. Была она небольшого роста, высоко зачесывала рыжеватые кудри, веснушки на лице! Носила светло-синий костюм, сшитый у мужского портного. Зимой — кожаную куртку и апельсинового цвета шарф. Энергии у нее было на десятерых.

После Вхутемаса Надя писала дивные пейзажи Москвы, прямо на улице, на больших холстах. Будто с неба свалилось целое богатство цвета и света. Возможно, что сохранились они лишь в памяти людей, а живут ли где-либо? Не знаю.

Потом она привезла из Ташкента холсты и акварели с обворожившей всех эскизностью всесоединяющего южного солнца. Совсем непохоже на Сарьяна, где свирепое южное солнце трижды подчеркнуто синими тенями. У Нади люди, предметы плавали в солнце, и в этом была заманчивая новизна письма северянки. Родом она из Сибири, потом насовсем уехала в Ташкент.

О Даране… Выписываю из альбома: «4.VI.64 (пел соловей в овраге за железной дорогой, цвели яблони в нашем Абрамцеве), а мы и не знали, что умер Даран». Весть привезла моя сестра из Москвы. Так и нарисованы три фигуры на Архановском поле (в Абрамцеве).

У меня сохранилось много портретов Дарана. Рисовать его было легко. Что-то мопассановское — от черных усиков, неизменной шляпы, от неиссякаемой галльской общительности — с трамвайной ли кондукторшей или со знаменитым писателем — все равно. Он всех знал. Был редкой, рыцарской преданности людям и делу; и, что для художника еще большая редкость — никому не завидовал.

Больше всего он боялся, рисуя в цирке или в балетной студии, развитой механической руки. Больше всего любил свою маму. Так я его и написала — за обеденным столом, накрытым оранжевой скатертью — с мамой.

Милашевского я написала — на бульваре, среди людей. Он тоже носил шляпу и графические усики. Имел он завидный дар — проявлять свой талант крещендо, на людях. Его вдохновляли глядящие и просто глазеющие. Застолья, портреты, особенно кусковские купанья — акварели. Самый лучший лист из этой серии был подарен нам и долго висел в золотой раме XVIII века в нашей темной комнате. Назывался «Крещение Руси», потому что в центре сияло белое тело женщины в воде. Переехав на другую, светлую квартиру, мы отдали акварель автору.

Бледнолицую Софронову я написала с дочкой — цветущей, сияющей глазами и молодостью. Ей Антонина Федоровна передала свое красивое видение мира и красивое же письмо, что сейчас редкость.

Особый рассказ о первой встрече с Ольгой Николаевной, гостьей из Ленинграда, в нашей узкой комнатушке на Колхозной. Николай Васильевич лежал на диване с больной ногой; маленький Юрка, мой племянник, приплясывал, картавя, напевал стишки домашнего производства:

Живу, как Поль Сезанн!

Пью кофе по утрам!..

И остановись — протяжно:

А вечером, после чаю

Хорошую книжку читаю!

Стук в дверь. — Войдите! И вошли двое: античная богиня в белой шляпе с вуалью, в перчатках — Ольга Николаевна Гильдебрандт-Арбенина. С ней молодой еще человек в элегантном сером костюме, чем-то похожий на запятую рядом с прямой Ольгой (это был Ю. И. Юркун)… Повеяло Мих. Кузминым, «прекрасными вывесками» от наших гостей, от их слов, жестов, от легкости, с какой Ольга Николаевна разделась и я рисовала ее обнаженную: в шляпе, с веером…

Один холст я назвала «Богиня Ольга» и подарила его Евг. Ан. Гунсту в награду за то, что принадлежащий ему портрет Рокотова был украшением выставки произведений «Из частных собраний».

Остается еще сказать о моем жизненном спутнике — Николае Васильевиче Кузьмине (с мягким знаком). Я рисовала его часто — за работой, в пейзажах и, наконец, в 1978 году соорудила нечто, в подражание иконам, — «Николу с житием» — «Николу зимнего». В клеймах, вокруг портрета с чайной чашкой — заснеженные елки, облака, зеленые дятлы — то, что мы так любили оба, — снег, зима.

Особо хочется вспомнить о Семашкевиче. Он участвовал лишь на одной выставке «13». Где-то учился, но не научился — писал, как народный художник-самоучка. Тема любая: пароход, поезд, агитатор, встреча… все равно — страсть души и крепкие руки делали свое дело. Получались полотна, которые хотелось иметь у себя дома, и не мне одной. Он сразу как-то стал мечтой коллекционеров. Картин осталось от него немного, а в нашем доме еще до сих пор живет его фраза — «можно выставлять, а можно и не выставлять», — говорил и улыбался таинственно-добродушно… Крепко стоящий на ногах, невысокий парень, пожалуй, моложе всех нас тогда, и как-то добротнее, ближе к земле и, я бы еще сказала — удивительнее.

Загорск[17]

…Вокзальная площадь. Толпа слита как единое целое, пестрящее платками, юбками, сумками вокруг ярко-красного автобуса с желтым верхом. Мы ездили с К. Н. в Загорск и до сих пор вспоминаем синие тени на снегу в эти дни. Не каждую весну так бывает. Синие ручьи и грачи на проталинках. Хороша была и Лавра этой весной.

А сейчас та же вокзальная площадь. Лужи — лазоревое море. Лазоревый автобус. Небо полно весенним звоном.

«Любить старинную архитектуру мы стали после издания Грабаря», — так еще в 1911–1912 годы сказал Билибин на съезде художников в Петрограде.

В мой «жизненный состав» любовь к старине пришла тоже из издания Грабаря. А потом этому научила война, когда погибали один за другим северные храмы. В Москве я ходила и, если удавалось, ездила по дальним и ближним улицам — рисовала, запоминала, может, впервые, разглядывала шатровые колокольни, причудливые пятиглавки, стены и башни. «Не подвело мои глаза чутье. Сказало им, куда глядеть».

По воле счастливой судьбы в 1941 году, когда мы лето жили в Загорске, я как бы встретилась со своим детством — с городецкой живописью; второй раз влюбилась в ее праздничную нарядность и поняла своей нижегородской памятью, как можно по-иному, не по-вхутемасовски, смотреть на все кругом веселыми глазами заволжских кустарей; изображать не натюрморты, а жизнь саму по себе, как она течет и утечет бесследно, если ее не зарисовать. Пейзажи в Загорске были продолжением этой городецкой живописи, они завораживали вновь увиденной красотой, но остались ненаписанными.

Особенно жалко один осенний день с рваным небом: последние рыжие листья, серо-розовая церковь на базаре, где мы покупали по баснословной цене молоко и мороженую картошку. И все какое-то серо-розовое, даже мокрый грязный снег с темными колеями. Люди с черными зонтами.

В 1944 году я не раз рисовала эту церковь на базаре, но того, что видела в начале войны, уже не получилось. Ушло, протекло.

Походить своими ногами по заволжскому городку — Городцу, откуда эта живопись, я сумела лишь в 1967 году. Он сейчас пыльный и тесный, переполненный транспортом, но все равно безмерно очаровательный. На автобусе вместо номера репродукция с «Мадонны Литты», на домах еще живут в нездешних травах резные львы и фараонки. А дома стоят очень тесно, двор к двору. На базаре толпа особенно пестрая. В Городце нет старинной архитектуры, от старины остались лишь валы да фантастические сосны, но любовь к яркости, нагромождению узоров Загорску под стать, хоть и лежат они в разных географических и исторических местах.

…Потому, наверное, что Лавра так причудливо раскрашена, стоит на горке, на полгорке и под горой в овраге, напоминает окские и волжские откосы, она мне нравится больше других старинных городов и монастырей, и я с особым удовольствием рисую ее уже много лет подряд.

Лучше всего смотреть на монастырь от «Фотографии», с горы. Каждый раз увидишь по-иному. Сегодня из-за падающего снега получилось как бы два мира: здесь остановилась лошадь, сани, собака, тетка с букетом бумажных цветов, но этот букет-то как раз и уводит глаза за голубой киоск «Пиво-воды» в другое волшебное царство, где вперемежку с крупными хлопьями снега всякие башни, купола. Туда только птицы летают.

…Храмы и башни в Лавре разностильные — в чем я всегда нахожу особую прелесть. Стоят тесно. Один вклинивается в другой.

Старый прячется за малого,

А малого за старым совсем не видать.

Я всегда любила и до сих пор люблю включать в пейзажи Лавры дома и улицы и ядовитые голубые киоски, ярче неба, или нестерпимо синие хлебные фургоны и всяких людей с сумками, «людей второго сорта», как сказал один мужик в поезде.

И все куда-то идут.

И все чего-то несут.

Но эти «люди второго сорта», скорее, хозяева земли, их больше, они для меня интереснее, более русские; как интереснее столичных красот и царских палат, например, провинциальный ампир, фантастические домики доморощенных архитекторов. Или посудные горки-шкафы в Городце. Сейчас они в музее, а в XIX веке стояли в хоромах местных купцов, сделанные местным сапожником-резчиком Казариным с безудержной яркостью раскраски и щедростью форм. Почему-то мне захотелось их сравнить с деревянной же золоченой резьбой на «месте Ивана Грозного» из Успенского собора. Несмотря на все ее складное и великолепное совершенство, моей душе милее все же ярко-красно-пестрые горки.

В одном очень давно прочитанном переводном романе одинокая старая женщина накрывала ежедневно на стол приборы всем умершим домочадцам и с ними разговаривала как с живыми. Мне в Загорске тоже хотелось накрывать приборы всем «предкам», дышать тем же воздухом, что и они дышали, и видеть ту же красоту, что была сто, двести, триста лет тому назад. И в XVIII веке мог быть ярко-розовый платок на бабе или букет цветов на розовой, как пряник, башне, розовое на розовом; или остановится воз с сеном, где коня совсем и не видно, он вклеился в зеленую охру, а у мужика видна одна лишь нога на снегу, а у другого, что на возу, одна рука, жест какого-то приказания, на сиреневом небе.

…На базаре Елкина купила «котов», местную «красоту-пошлость» для всеобщего восхищения.

…Я с удовольствием прочитала у Буслаева «народность — это язычество», что ответило моим тайным мыслям о Загорске, хотя знаю хорошо, что храмы строили для молитвы, а стены для защиты, если вспомнить все читанное, знаемое про его историю, основание и бедствия за долгие годы жизни.

Про «четвертообразные пагубы: первая — от меча, вторая — от огня, третья — от воды, четвертая — в полон ведение быша». Про «плач и рыдания, и крик неутешный и стенание многие, беды нетерпимые, нужда ужасная, и горесть смертная, и страсть и ужас, и трепет и дряхлование и срам, и посмех от поганых крестьянам».

Привожу почти всю цитату из «Летописного свода Грозного». Уж очень колоритно описаны все беды татарщины, а «плетению словес» и «пафосу грамматики», по терминологии Лихачева, позавидуешь и восхитишься не меньше, чем народной — языческой красотой и хитросплетением стен и храмов.

…В один знойный голубой день в 1946 году я подходила к Лавре и мысленно твердила стихи из Блока:

Я насадил свой светлый рай

И оградил высоким тыном.

За тыном, вернее, за белыми стенами, рос настоящий каменный сад с золотыми яблоками, храмами и башнями, такими нежно-цветастыми в неглубоком голубом воздухе, слившем все в один букет.

Небольшое пространство, в котором растут эти «яркие цветы», иногда хочется, вспоминая архитектурное нагромождение на миниатюрах эпохи Грозного, еще больше сузить, сплести все еще теснее, чтобы получилось действительно «дом на дом, дом верхом», как мы бывало распевали в детстве на нижегородских откосах. А стишки эти приехали к нам с Кавказа. Где гора — там чудеса.

Больше всего на крепость Лавра похожа с западной стороны, где на склоне остались еще каменные укрепления, где она неприступна. Даже сейчас завязнешь в глине, репьях и крапиве.

Надо же было мимо этих стен, треснувшей башни проехать один раз в 1944 году провинциалу с мешком за плечами, на коне, рысью, по снегу. Все стало настороженным, немирным и древним.

…Надо думать, что в камни Сергиева Посада еще давно «вселился бес (веселый бес) и творил свои мечты». И голубые киоски, и вывески не мешают их красоте. Эти две церковки Пятницкого монастыря стоят как сестрички в нарядных платьях: у одной красное, выложенное белой тесьмой, у другой белое с красной домотканой вышивкой.

Лавру видно со всех сторон одинаково интересно. Она как бы на острове среди моря домиков, иногда очень замысловатых, с фундаментами иконно-розового цвета, кирпичи в узор, и узор этот называется интересно: «бегунки», «поребрики».

Чердаки красиво вырезаны на снежных крышах. Улицы по оврагам, заборы, огороды. Особенно я люблю разбегающиеся тропки и весь монастырь «вверх ногами» в тихом Келарском пруде. Какой-то «град Китеж» или «остров Буян». Невольно вспомнишь Пушкина и захочется поблагодарить царевну Лебедь. Может, она все это сделала, заколдовала.

Ай да лебедь — дай ей боже,

Что и мне, веселье то же.

На стенах сложный графический узор из окошечек, жгутиков, проемов и дырок. На одной иконе XVII или XVIII века есть рисунок-план Лавры того времени. Там и башни и стены еще больше разузорены, больше ворот, воротцев, окошек, арок, арочек. Но и нам донесло время немало. Часть этого «плана» я даю в вольной перерисовке на титуле. Если верить этому изображению, то и на башнях было еще больше зубчиков, поясов, арок, круглых глазков, колонок. Сколько народу проходило мимо этой стены; почему-то больше всего представляешь себе тут прототипов богородских игрушек: не очень богатых барынь и военных, птицелова в итальянской шляпе, бородача с рыбой. А сейчас старушки, модные барышни, с волосами, взбитыми башнями или тыквами в блестках и лентах, иностранцы с фотоаппаратами.

Был очень сильный мороз, и, чтобы передать этот звон в воздухе, я сделала небо золотым, не найдя другой, более подходящей краски. Так и называется «Золотое небо».

…На улице шум и гам. Но он сам по себе, слитной, многоликой цветной массой. Что смогли, на себя нацепили. Веник как хвост, бабкина юбка на пьяном мужике, цветные лоскутки нашиты на штанах, и ленты из-под шапки, гитара, гармонь. Не в первый раз мы встречаем такую свадьбу.

Дома завалены снегом, но еще больше завалены снегом леса, через которые мы проезжали. Каждая веточка манила поглядеть, не трогать, не стряхивать. И то, что толпа эта галдела и орала песни, не нарушало бледно-розового снежного покоя в городе, а только делало его «Берендеевым царством».

Купола и башни такие цветные и яркие, что самое кудрявое небо не нарушит их силуэта и очень идет к этой веселой архитектуре.

…Опять снег, опять лошадь на снегу — вечный спутник старинных городков. Ультрамариновая хибарка сапожника, будто знахаря какого-то. С этой стороны Лавра спокойнее, хорошо членится на цветовые куски.

В праздник можно встать в воротах и глядеть на бесконечно идущих людей. Молодых и бородатых; а бороды — «космочками, с тремя или пятью, то рассохатые, тупые, в наусие раздвоенные невелички, едва сущи, курчеваты». «До копен» и «до лядвий» ни разу не попадалось. Но из тех, что видела, набрала без труда «семь стариков — семь помощников» для сказки «Летучий корабль».

…Тут в Лавре столько лиц, характеров, каких ищи — не найдешь среди не нарочно расписанных храмов, то есть не в полутеатральных декорациях отреставрированных музейных экспонатов, а в довольно, пишу все-таки это «довольно», естественной обстановке. И цвета: маковый, соломенный, вишневый, брусничный, понебленный, муравленый, червленый, багрово-красный, жаркий, огневой — те же, что и на иконах и фресках. В дождь тусклее, серее, в ведро звонче.

Вся эта загорская пестрота и великолепие вписываются в любое самое гладкое и самое бешеное небо и, пожалуй, развеселят даже злостного ипохондрика. И всякий, кто знает слово «сказка», обязательно скажет его про Загорск.

…В торжественный праздник Успенья (погребение Божьей Матери), когда под нарастающий напев одной лишь патетической фразы ночное погребальное шествие с плащаницей, под которой раззолоченный епископ (чтобы верующие, согласно давнему обычаю, не ныряли под икону), в черных с голубым ризах, с выносными фонарями, со свечами — толпа и духовенство шли медленно вокруг собора, потрясая небывалым зрелищем сердца всех, кто на это смотрел, вися на заборе, взгромоздясь на лавки, даже милиционера, все-таки думалось не о «цветке с своей могилы» и не о театральности этого «действа», а скорее о далекой истории, опричнине Ивана Грозного или языческих таинствах, вычитанных из романов в юности.

Я мысленно писала ультрамарином небо, среди черных крон высоких лип опрокинутый ковш Большой Медведицы. Звезды ее хвоста перемешиваются со звездами на голубых куполах собора. Стены собора вверху темные, внизу светлые, а толпу со свечками не успела перевести на цветовой язык, очень была ошеломлена не виданным никогда еще зрелищем.

В праздник нарядный народ в Лавре и на «гульбище» у трапезной, похожей больше на расписной сундук-рундук, чем на храм. Столько там рустиков, витков, виноградных лоз, гирлянд из плодов — не хватало только белки, чтобы она пела песенки и грызла золотые орешки на потеху всему народу.

…Если посмотреть на главную площадь глазами собаки, то есть стать на ее уровень — я даже нагнулась, делая вид, что мою свои галоши, — то город маленький, как нарисованный на картинке. Главное — туша теленка, абажур и другая тетка против меня, тоже моет свои сапоги.

Лаврские башни, увесистые, как у нас в Нижнем Новгороде, но больше изукрашены жгутами, полосами, окошками, с очень красивыми членениями, да еще такого розового цвета, как постный сахар или рябиновая пастила. Названия, как всегда, интересные: Луковая, Пивная, Уточья. Особенно я люблю Пятницкую. Она хорошо вбита в землю, как бочка, обмотана обручами и надежно держит весь пейзаж: с горы, или с площади, или снизу из оврага.

К колокольне я привыкла. И на ней, конечно, под золотой короной, над голубыми часами можно повесить клетку с Жар-птицей, но все же она слишком высока, изящна, хитра, индивидуальна, как романс среди народных песен, барский перст в небо, унизанный перстнями. Хорошо, что тридцать две аллегорические статуи не красуются на ее пяти этажах и стоит она «от глаз на больших дистанциях и расстояниях».

Когда рисую, я ее все-таки огрубляю, упрощаю, принижаю, как в знаменитой деревянной богородской игрушке «Троице-Сергиева лавра».

Белые платочки, «крылы архангелов» по староверским или сектантским понятиям, а здесь, не знаю уже почему, но этот отличительный признак верующих от иных прочих начинается с дачного поезда от самой Москвы. Едут «старцы, средовеки, млады отроки, младенцы, сед, надсед, рус».

Всю дорогу можно рассматривать сетки морщин и бороды, чаще седые, иногда похожие на богородские игрушки, иногда на иконы. Картузы, косоворотки. Сейчас старухи научились хорошо все на себе перекрашивать в черный цвет. Юбки то до колен, то до полу. Где еще все это можно увидеть? Разве на вокзале, в зале ожидания дальнего поезда, или на базаре.

Я несколько лет подряд бывала на загорских праздниках и встречаю много уже знакомых. Один раз прошел царственной походкой в парчовой одежде африканец с босыми коричневыми красивыми ногами, гордой головой, сам прямой как палка.

Весь в белом, уряженный кем-то очень заботливо, толстый нищий, говорят, из Москвы, просит копеечку.

Попики из деревень с косичками и пучочками, заколотыми шпильками.

Один раз мы залюбовались на черную старушку в позе плакальщицы с иконы. Она сидела на ступеньках собора, ела горстями гречневую кашу из бумаги и листала старую рукописную книгу с полууставом. Читала ли? Не уверена. «Велика ли грамота в тетради сей?» — Не знаю.

У одной морщинистой и мелкозавитой сивиллы из хронографа XVII века в кружевной блузе на руках ревел младенец, упираясь ножками в полосатый ее живот.

— Не плачь, боженька накажет.

В 1965 году все лето лил дождь, к нему привыкли. Дома стояли умытые, деревья были мощные, очень зеленые.

Небо сизое, цвета голубиного крыла. Дождь набегает и убегает. Деревья все желтые. Обошла несколько улиц вдоль железной дороги. На сером заборе написано крупно масляной краской «с праздником», а внизу мелом — «спасибо».

Вышел из ворот Лавры поп в рясе, из-под нее обыкновенные брюки, поверх плащ-пальто, в фетровой шляпе, как только вышел, ловким движением подоткнул рясу, как баба фартук, спрятал волосы под шляпу и пошел со своим чемоданчиком на вокзал.

В воротах же монах расписывал стены в халате сверх подрясника, как Рублев, не меньше. С любовью накладывал трафарет для узоров, священнодействовал. Прошел высокий нищий с ангельским профилем, громадной бородой и длинными «власами». Еще ходил один старик с гривой и раздвоенной бараньей шкуркой вместо бороды.

…Красная труба с желтым узором кирпичной кладки, наличники голубовато-серые и точки, точки. Сегодня день выборов, и агитпункт пылает красными кусками. В вогнутом дорожном зеркале дома противоположной стороны улицы, машины, люди. Мы едем в Загорск, и день, мало сказать, голубой, невыносимо синий, с букетами розовых и охряных деревьев, снег в синих узорах.

В этом исключительно красивом 1963 году зима была вся в инее, весна голубая. Иногда и деревьев не замечаешь, а только синий узор от них на снегу. И в Загорске самое главное в пейзаже было полосатый, изузоренный снег.

Так было и 10 и 24 марта, не хотелось даже писать Лавру. Снег и деревья были интереснее.

Весеннее солнце выхватило стволы тополей до ярко-желтого, померкли даже «ясны звездочки» на куполах Успенского собора. Бугры, дома, люди и тени на снегу.

…Лето. Облаков-то было много, но я выбрала только два, чтобы были темные силуэты на белом и светлые узоры на темно-голубом.

…По ощущению праздничности и ликования на Лавру похож лишь один Печерский монастырь под Псковом. Но тот не на горе, а в глубоком овраге, что и необычно и таинственно. Когда мы подъезжали по бугристой красной глине с валунами и соснами к городку, ничего сверхъестественного в верхушках башен с флюгерами, в жидких головках церковок псковского типа не было. Но вошли в ворота и обогнули храм — от неожиданности ахнули и просто оцепенели. Несмотря на холод, замерли перед оврагом, заполненным блестящими, золотыми, красными, звездчатыми, зелеными, белыми, очень ухоженными драгоценностями. Между ними дорожки, одинокие монахи. Деревья, галки, вороны и розовое небо. Так все в один голос и сказали: «Драгоценный ларец». Но этот ларец в «трехсотенном государстве». Загорск же от Москвы совсем близко.

«Последняя остановка автобуса». Так я назвала эту картинку в 1958 году, еще не зная, что если пойти вслед одиноким пешеходам с сумками, то попадешь в XVII век, увидишь то, чем могла быть когда-то Лавра, — село Благовещенское, за полями, за холмами, всего километра два.

В 1962 году мы так и пошли с Шурой С. Голые выгоны, одинокие люди. Обернулись — Лавра: блестящая груда разноцветных камней или елочных бус. За последней горкой показалась и желанная церковка и само сельцо, маленькое, расположенное по-старинному, «четверообразно» вокруг двух прудов и этой деревянной церковки XVII века.

И необычное расположение, и пруды, и старые деревья, и старые бревна, и все увиденное настроило нас очень восторженно. День холодный, осенний, с зеленым небом. Люди будто и наши сегодняшние, а вроде бы и не те, а из древних времен. Вот этот старик, который смотрит на нас невидящими глазами, рыжий, ражий конь, мальчишки на коньках на прозрачном льду пруда, может, у них и коньки-то деревянные, раскрашенные, с рыбьей мордой на носике, какие я видела в музее в Городце? И вечные бабы с ведрами — «богини-водоноски», каких обессмертил И. Грабарь. Все они нас не видят, привыкшие к туристам, заняты своим делом, от этого и кажутся так далеко, лет за триста. Даже подъехавший грузовик их не приблизил.

А наверху едва заметно

Время в воздухе плывет.

Городецкая живопись[18]

Некрасов написал про Волгу, что она шла — не текла, не бежала, а просто шла.

Шла Волга,

а за Волгою

Был город

небольшой…

Когда подумаю про Городец за Волгой, обязательно всплывает: «Шла Волга…» — хотя эти строчки Некрасова к Городцу никакого отношения не имеют.

Старая городецкая живопись на деревянных деревенских вещах, больше всего на сиденьях от прялок — донцах, сохранила, если можно так сказать, именно этот неспешный темп движения большой реки. Кисть городецкого художника не бежит быстрее мысли, как соседней золотой хохломской ковровой росписи, не застаивается от напряжения и старания, не завихряется «в дымах» и «плавях», в комариным жалом выписанных орнаментах, как в Палехе, а идет плавно, как Волга, не слишком быстро и не слишком медленно, от возможностей темперной, а чаще клеевой краски, мазка или «тыканья» сухим грибом-дождевиком по слегка загрунтованной доске.

Несмотря на светские, часто просто трактирные темы, городецкие вещи — на уровне «спокойной живописи». У меня они висят рядом с древнерусскими иконами и не делают беспорядка, не нарушают строя, веками выработанного нашей темперной живописью на дереве. Они как бы завершают или продолжают это искусство. В них выплыло (совсем, может, неожиданно, но это видно очень ясно, когда они висят рядом — иконы и донца) все веселое и языческое, народное, что таилось веками в церковных образах.

Сама техника у них проще иконной. Подготовка доски и назначение вещи тоже проще. Нет больших тем мыслей, как в иконах. Их темы незначительные, разговористые. Самое интересное в этой живописи — ее завершение, «оживка». Закончить, поставить точку, много белых точек, штрихов, линий; не для светотеневой моделировки, а просто для красы-басы. Иногда так много и так густо наложена эта оживка, что хочется потрогать ее руками, как дорогое шитье с жемчугом. Одно донце мы так и называем «жемчужным».

По красоте цветовых пятен и этой оживки можно ставить отметки деревенским мастерам. У кого сочно — пять с плюсом, у кого вяло — на троечку. Делают не для себя — на продажу. Это промысел, в котором, надо думать, была и корысть — больше понравиться, лучше продать, и соревнование, и спешка. Но спешка не вредит.

Пишут, что деревенские художники делали до четырех тысяч донец в год одной семьей. Меня это совсем не удивляет. Во времена Ивана Грозного царские изографы, иллюстрируя многотомный Летописный Свод, делали тысячи более сложных рисунков за очень короткий срок; а храмы расписывались фресками в одно лето, мы бы сказали: за сезон. Получалось все равно чарующе хорошо.

Мазки у городецких мастеров разные: занавески писали широко, окно — сплошь черное, даже как-то аккуратно черное (иконное наследие), клетки пола — длинными линиями, рамки и их знаменитые картуши — без перерыва, как рука возьмет, листья — движок кисти с тонким концом. У них нет так называемой тонкой работы миниатюристов-мелочников. Мне всегда приходит на ум, когда восхищаются тонкой работой, совсем невыгодное для живописца сравнение с часовщиком.

Как бы ни была тщательна работа художника, все равно рука часовщика, ювелира или хирурга, делающего до двадцати швов в живом глазу, несравненно искуснее. Разве их перещеголять живописцу? И не обязательно быть лесковским Левшой. Городецкие мужики за тонкостью и не гнались. Но сколько нужно любви и простодушия, чтобы удар кисти был не слишком замысловатый, не слишком сухой и скучный, в меру ярок, в меру лих, в меру скромен и выражал положенное. Еще давно сказано, что всякую вещь красит мера.

Композиции их всегда замкнуты, изолированы и как бы продолжают иконные традиции. Например, тема трапезы. В иконах Троицы Ветхозаветной обрезана изгибающимся или прямым столом средняя фигура ангела, а две боковые, обрамляющие в рост, или срезаны все три ангела.

На донцах: средняя фигура кавалера в сюртуке или группа пирующих также обрезаны столом (овальным, с подборами скатерти, как делали еще в XV веке на миниатюрах), две боковые, чаще дамы в платьях с фижмами, с жемчугом в волосах, тоже обрамляют стол. На столе и там и тут порядок.

Пир этот такой же чинный, как и трапеза ангелов, хотя и происходит где-нибудь в трактире с вывеской «Разгуляй», или «Встреча друзей», или в дворянской комнате знаменитого ярмарочного заведения Ермолаева, а не под библейским Мамврийским дубом.

Я видела в детстве не у «Старого Макара на желтых песках», а уже на Стрелке в Нижнем Новгороде Макарьевскую ярмарку со всем ее утомительным безвкусием, шумом, треском и блеском. А наш либеральный дядя Аким Васильевич Чекин водил нас даже в трактир для модного тогда демократизма. Был и орган, и кустодиевские чайники, и барыньки.

На картинках же городецких мастеров весь этот трактирный гам превратился в благолепное пирование. Ловко слаженные цыганские хоры с красивым веером юбок и черными волнами причесок. Обнимающиеся парочки, застывшие в классическом выразительном бесстрастии — «возлюбленные пары». Все нарисовано, вернее написано, очень просто, как всегда в народном искусстве: изображая страсти или гульбу, остаются на уровне только красоты.

Тема «пирование», «столование», «чаепитие», «застолье» — названий у нее много — изображается очень часто. Всегда не очень заметная, неназойливая симметрия и отсутствие впереди сидящих. Как их изображать? Спиной, боком? — вечная загвоздка для художника, как не вносить суету и путаницу, чтобы фигуры не мешали, не заслоняли друг друга. Попыток заполнить фигурами передний край стола в старой русской живописи не очень много. В миниатюрах вокруг круглого или овального стола нередко допускались впереди сидящие, в иконах Троицы иногда вводили добавочные фигуры Авраама и Сарры и заклание тельца спереди. Старые городецкие мастера от всего этого отказались начисто.

Впереди стола ничего нет. Сзади — обрамление цветами. Иногда часы, громадные, узорные, или зеркало, занавески, обои, а то и лебеди, башенки, архитектурные своды, колонны. Пол — клетками, ножки стола волютами. Похоже на балдахин — «киворий» в иконах, миниатюрах, фресках — и не похоже, по своей бытовой правдоподобности. Я называю такую рамку, без глубины, просто «павильончиком», а то говорят еще «беседка», «гулянка».

Лица — белые блины. Может, просто намазаны пальцем. Окунуть в густые белила и приложить на нужное место белый кружок, а когда просохнет, несколько движков тонкой кисточкой черным — вот и лицо.

Белое лицо без теней — на японских гравюрах, на лиможских эмалях, но это очень далеко, поближе — знатные татарки с очень густо набеленными лицами на нижегородской ярмарке, а может, скорее всего, песенные слова: «лицо твое белое, а на шеюшке жемчужок». И этот жемчужок — просто черные точки по белой шее.

У кавалеров и у дам волосы — двумя движками черной краски, иногда кверху, иногда по плечам, на прямой пробор. Тридцать раз по одному месту никто не водит, иначе ремесленнику и нельзя, невыгодно, долго. Молодецкая рука бьет один раз. Иногда вплетают надписи, как на иконах, лубках, изразцах, на старых вывесках с картинкой.

Может быть, я не совсем беспристрастна в своей очень высокой оценке милой моему детству и всей жизни неизменной радостной нарядности и праздничности искусства нашего края, очень «рукотворной» живописи, с ее базарной, ярмарочной жизнью заволжских мужиков-тысячников, мещан, купцов и мелких бар. Изображали все, что по понятиям того времени требовалось для счастья. Все диковинное для мужиков в городе на ярмарке, где они продавали расписные изделия; а если и брали они свои деревенские бытовые темы, то тоже только деревенское счастье: супрядки, девиц в сарафанах, щеголеватых молодцов, сани, коней.

У них был какой-то дар видеть кругом только красоту и умение это изобразить, «намалевать», чтобы все любовались. И мы за «десять данностей» — за сто лет — глядим и радуемся. Кто не улыбнется на мазинского кота или важного кавалера, «что шагает журавлем, глядит скосырем»?

«Городецкая живопись» сейчас уже не terra incognita. Были выставки, были и издания, где «Городцу» уделено немало внимания.

«Городецкая живопись» — название несколько условное, не в одном Городце «малевали», но и во всей округе по реке Узоле, в Заузолье.

Донца, дёнца, дны баские (то есть красивые): «А на моем дне баском басуля басще!» Такую фразу привезла из Заузолья моя знакомая — молодая художница.

И мне понравилось это добродушное хвастовство.

Но мог ли заузольский мастер прошлого столетия вообразить, изготовляя свои «намазные дёнца», закрывая их сплошь краской, фигурами и цветочными узорами, для цветовой сытости, что они будут висеть в музеях или красоваться в альбомах?

Не знаю, были ли «дны баские» в глубокой древности.

Но гребень нижегородского образца, как я прочитала у В. Авериной, был найден в Зарядье в Москве при раскопках. Относят его к XVI веку. В моей же коллекции есть икона XV века «Благовещение», где изображена пряха с гребнем такого же типа.

После войны мне захотелось посетить родные места. Наш пароход «бежал», как говорят волгари, «на низ». К концу третьего дня я увидела городецкие ярко-белые домики, рассыпанные по горам, в каком-то многообещающем беспорядке, за длинным затоном. Вечером все белое, как вырезанное, на сизом небе — это вверху, а на коричневых склонах еще белее. Вдоль по песчаному берегу далеко еще тянулся порядок очень тесно поставленных деревянных приволжских построек. Белые фундаменты, белые горбатые ворота. Все белые пятна на коричневом. Никакой старинной архитектуры храмов, чудных провинциальных «ампиров», как в некоторых старых городах, где, что ни постройка, то затея, издали видно что-то особенное, сделанное неспроста. Тут всё домики — не дома, а домики, чаще деревянные, более или менее одновеликие. Средняя Волга. Городец — городок любопытный и своей историей и промыслами.

С парохода не видны были узоры на домах, чем он так славен, а только приманчивое расположение улиц. Сумерки. Бакенщик вез фонари в лодке. Прошлепал колесами старомодный буксир, — совсем с картинок городецких художников, и дым похож, вроде нарисованного, кольцами.

Наш пароход здесь не останавливался. А надо бы слезть, посмотреть все вблизи, походить по кривулям-улицам. Найти знаменитые деревни Курцево и Косково, где жили мужики-художники Мазин и Краснояров, написавшие в 1935 году не на донцах и не на досках, а просто на листках бумаги совсем взбаламутившие меня свои пышные «застолья», «тройки», «чаепития с хозяйством». Нарисовали они их для художника И. И. Овешкова. Он привез эти листы к себе в Загорск, где мы в 41-м году ими восхищались и любовались.

Эти листы гостили у меня некоторое время, и я их скопировала на кончике стола, как сумела. Главное — сохранить цвет, пошиб, систему наложения клеевой краски на проклеенной столярным клеем бумаге, без всякого предварительного рисунка. Это не раскраска, а живопись, притом живопись светлая, то есть без теней.

Старый художник И. И. Овешков во время войны зарыл свои сокровища где-то в саду и умер. Листочки погибли, остались только мои копии. В 41-м году среди чудесной загорской пестроты и красоты (несмотря на войну, ведь все равно, на зло всему на свете башни стояли ярко-розовые, старинные храмы — умопомрачительно прекрасные) впервые увиденные картинки городецких художников были таким же чудом.

Я тогда еще задумала рано или поздно осуществить издание этой нижегородской живописи. Пусть «ремесленники» поучат нас, художников, как совсем по-иному можно распоряжаться красками. Пусть все увидят добротную деревенскую живопись.

Тогда я, воспитанная «на французах», была очарована совсем другой, не ведомой мне техникой, совсем другим способом «крашения», дающим больший звук. Без неясностей, спадов и подъемов, при экономной палитре. Очень умеренное введение графики, «обнажение приема», то есть все ясно видно, как написано, не спрятаны концы в воду, единые темпы для всего: «личного» — лицо, руки, фигура и «доличного» — всего остального, где всегда допускалось, по неписаным правилам, больше вольностей (хотя бы в иконах). Тут все одноценно — на уровне законов современной живописи. Вешай их хоть рядом с Матиссом или Пикассо — не пропадут. А лучше всего поглядеть бы на Городецкие донца в Третьяковской галерее, в соседстве с иконами или поближе к передвижникам, к изображениям тех самых мужиков, которые наводнили однажды весь этот край совершенно своеобразной живописью.

Я не успела срисовать (а может, просто не хватило бумаги) самый интересный из листов Овешкова: «чаепитие с хозяйством», где семья за самоваром, а по бокам вся домашняя скотина. Сложная, бытовая, немножко нелепая и трогательная сцена. Такие темы писали часто, но до нас почти ничего не дошло, потому мне особенно жалко ту несрисованную картинку.

Мне эти городецкие листы очень пришлись по душе и своим «весельством», как будто у них всегда «мундирный день» — праздник, «толстотрапезная гостьба».

Я просто в них влюбилась, вспомнила свое детство и весь наш край, который принято называть Заволжьем. Для горьковчан, а раньше для нас, нижегородцев, это и зрительно было за Волгой.

С Нижегородского Откоса, с высокого, почти отвесного берега реки, по которому напрямик и спуститься трудно, с Верхней Набережной, или с Венца, с Гребешка, с самой высокой Часовой горы, где кремль, всегда очень заманчиво глядеть на далекие заливные луга, а весной на разливанное море до самого села Бор, до лесов: керженских, чернораменских, ветлужских — так мы их называли, прочитав П. Мельникова. В половодье переезжали на пароме бескрайние воды со льдом, бьющим о борта баржи, вылезали в грязь и дичь, но до лесов идти еще далеко и страшновато. Мы их населяли нестеровскими девицами в черных сарафанах. Белые платки вроспуск по спине. Летом даже сами так повязывались. Называлось: по-татарски, по-скитски. А в лесах скиты (маленькие деревянные городки) и игрушки. Скитов уже к тому времени, конечно, не было, а игрушки — семеновские и городецкие кони, упряжки — привозили оттуда, из-за Волги, зимой на Крещенскую ярмарку в Нижний. Всегда мороз. Всегда иней на Нижнем Базаре — так называлась улица внизу вдоль Волги. Выпряженные лошаденки в белых иголках, пар стоит, кучи сена и навоза. У мужиков на усах сосульки, а брови, даже ресницы — белые, мохнатые.

Продавали всего много. Крытые холстом прилавки с яркими сладостями, кренделями, желтый или малиновый лимонад в больших графинообразных бутылках … Один приехал с разною поделкой деревянною и вывалил весь воз … на снег, на большие рогожи. Развал игрушек. Можно выбирать, пока не окоченеешь. Кони, бирюльки, ложки, желтые домики, мельницы… «Пестро, красно кругом…»

После войны началась моя дружба с музеями. В Москве в Историческом музее работала еще С. К. Просвиркина — знаток, собиратель, заразительно влюбленная в «дерево» строгановка. Несмотря на преклонный возраст и больную ногу, она спускалась со мной в подвалы, через все бесконечные залы и лестницы музея, и с нежностью показывала резьбу и росписи, и всякие мелкие и большие деревенские вещи, изукрашенные — за сколько лет? …Я попадала каждый раз в «царство небесное», так много всего цветного стояло на полу, на полках, у стен — тесно и уютно. «Если вы хоть часть всего этого используете в своей работе, хватит на целую жизнь», — говорила С. К. Просвиркина. А я с жадностью пересматривала все, для памяти зарисовывала, особенно городецкое. Изделия тех самых мужиков, которых описывали Глеб Успенский, П. Мельников.

Тут праздник, очень нарядная своеобразная картинная галерея. Хотелось унести в своей памяти все ходы деревенских рук, казавшиеся мне тогда прекраснее общепризнанных сокровищ мирового искусства. Надо обязательно еще раз посмотреть Городец на Волге, из которого, как из волшебного ящика, вышли такие «копи», «барыньки», «цветы», целый мир, имеющий сейчас и свое название: «Городецкая живопись».

В 1967 году, по весенней просухе, собрались и поехали на машине. Так виднее всю суздальско-владимирскую землю, «Белую Русь», как иногда писали в старину. Интересно проехать на Волгу путем ее первых поселенцев. Скатертью стелилось гладкое, ровное шоссе, полотенцем протерли, до ярко-голубого, весеннее небо. По этому напутствию, ставшему почему-то сейчас ироническим: «скатертью дорога, полотенцем путь» или «путь вам чистый, дорога скатертью», мы и поехали.

Случайно, а может, по какой-то в тот момент неосознанной необходимости, мы завернули в Суздаль. Конечно, в Городец надо ехать не только через Владимир, но и через Суздаль. Суздаль для него вроде старшего брата, их судьбы когда-то сплетались. Я читала в истории Федоровского городецкого монастыря, что этот городок до своего теперешнего названия — Городец Волжский имел и другие: Радислав, Радилов, Кириллов Большой, а еще раньше языческое черемисское — Малый Китеж-Кидеш — название полулегендарное.

Китеж, Кидеш — так созвучно с Кидекшей на Нерли… Кто же об этом писал?

Ну конечно, В. И. Антонова в своем каталоге к выставке «Ростово-суздальская живопись». Перечитала еще раз, так пленилась, что достала и первоисточник — «Китежскую легенду» В. Л. Комаровича. Он логично и убедительно связывает эти два названия. Если есть Малый Китеж, то где-то есть и Большой, если есть Городец-городок, то надо искать город, к которому он как-то относится, — и это Кидекша на Нерли близ Суздаля. Там указывают даже прямую, сейчас заброшенную дорогу в Городец на Волге. В Суздале в музее висит портрет в рост то ли князя, то ли сказочного богатыря, вышитый со всей роскошью «сорока швов» XVII века и серебром, и золотом. Шитье прекрасное, хоть и ремесленное, первозданной сохранности. Чернобородый, молодой, в доспехах. «Это наш князь Георгий Всеволодович, — с гордостью говорит экскурсовод. — Великий князь Суздальский, Нижегородский и Городецкий».

Этот князь был не из мирных, позорно воевал с отчичами, ходил на камских булгар, на мордву, построил Нижний Новгород, Новеград-Нижний на волжских красивых высотах, погиб в битве с татарами на реке Сити. Потом, много позже, причислен к «лику святых», потому у него нимб вокруг черных волос.

Мне все эти исторические сведения, как-то связанные с Городцом, сейчас очень интересны. Городец — один из первых городов-крепостей на Волге, пограничное удельное княжество на приманчивых Пановых горах, на страже очень большого леса, лесной пустыни, где «ни конному, ни пешему, ни самому лешему» не пробраться.

«…Ты, пустыня моя матушка, вы, леса мои кудрявые… Вы, леса мои, леса, братцы лесочки, леса темные».

А в лесах полно бывальщины и небывальщины полу-языческой, полухристианской, и писаной и передаваемой из уст в уста. И все вертится вокруг слов: Китеж, Георгий, Юрий Всеволодович. «Легенда о невидимом граде Китеже», опоэтизированная народом, писателями и композиторами. П. Мельников весь Заволжский край называет «Китежская Русь».

В легендарном князе Георгии Всеволодовиче из старообрядческой «книги глаголемой летописец» соединены все древние князья Георгии этих мест, ему приписываются все тут построенные в давние времена города и храмы. А в народных стихах этот собирательный образ князя-колонизатора Залесского края (Ярослав Мудрый, имя которого при крещении Георгий, Юрий Долгорукий тоже Георгий, Георгий Всеволодович, сын Всеволода Большое Гнездо) превращается просто в богатыря «Егория Храброго» на белом коне, сам белый и платье белое; ни дать ни взять — всадник-утро из сказки о Василисе Прекрасной.

После Суздаля мы долго едем мокрыми еще лесами. Красные сосны, черная речка Тара, все лес и лес, где и сейчас не легко продираться, а раньше и подавно «ни стиглому (настигаемому), ни сбеглому прохода нет». «Дерево с деревом свивается, к сырой земле преклоняется». Только такой шитый золотом богатырь из суздальского музея, «ноги в чистом серебре, на каждой волосиночке по жемчужине», и проедет по лесной дремучине и зыбучим болотам. Проложит дороги и поговорит со встречными лютыми зверями.

— Ой, вы, волки, ну вы серые, Разбегайтесь по два, по три, по единому. А вы, леса, не шатайтеся, не качайтеся. Отделитесь, леса, от сырой земли, Я из вас, леса, буду строиться…

За Волгой лесов еще больше, даже сейчас. Может, все исторические и легендарные подробности непосредственного отношения к городецкому искусству и не имеют, но чтобы уяснить себе, откуда взялась такая богатая живопись в заволжских лесах, надо подумать и о самих этих лесах и их героях. Пожалуй, будет уместно вспомнить поверья Поволжья о невидимых потонувших городах, звенящих озерах, старых дорогах, песни о Егории Храбром, вспомнить о всей этой лирической страстности, похожей на заклинания и язык молитв и языческих, и христианских — «мед мудрости» народной философии. Кто-то сказал, что легенды сближают века.

Городецкая живопись живет небольшой отрезок времени, там нет «вечных» тем, но по богатству и отточенной законченности своей системы «крашения» она бессмертна. Ею, может, будут любоваться и через тысячу лет.

Голубое ярчайшее небо до самого Горького, кое-где совсем малиновые от весеннего солнца полоски снега. Реки еще со льдом, и всюду грачи. В Сормове свернули налево, на Балахну. Мы едем аллеей чудесных двухэтажных коричневых деревянных домов с богатой приволжской резьбой. Я никогда не видела такого приглядного старого рабочего поселка. Дальше песок, полосатые лужи, оставшиеся от разлива, болотца в кочках. Балахна со всеми пятью старинными церквами, которые было видно с шоссе. Я расположила их на моем рисунке вокруг весеннего голубого озерка. Вот она, Балахна, что стоит «полы распахня» — по старой бурлацкой песне. У одного храма (Николы, XVI века) огромный зеленый, какой-то сверхъестественный изразцовый шатер, изразцы здешние, шатер — форма тоже принятая в этих местах. И в Нижнем Новгороде шатром покрыт старинный собор, и в Городце у несуществующей сейчас часовни петровского времени — тоже был шатер.

Городец был раньше Балахнинского уезда и отсюда не далеко. Храмовая архитектура там на горах, судя по описаниям и фотографиям Федоровского монастыря и часовни, была такая же, как тут на песках.

Если рисовать пейзаж Городца таким, каким он был сто лет назад, мысленно можно дополнить то, что я видела в 46-м году с парохода, еще несколькими пятиглавками и шатрами.

Но это только в мыслях, а сейчас мы едем по очень длинной, широкой плотине через Волгу. С одной стороны сливается с небом бескрайний серый лед, с другой — чистая вода и миллион красивых белых пароходов. Городца и не видно.

Сто лет назад (а я все прикидываю, как тут было, когда цвела Городецкая живопись) в затоне стояли пароходные первенцы с величественными названиями: «Самсон», «Амазонка», «Воевода». Дымогарные трубы выкрашены в разный цвет, у каждого судовладельца свой. Дымы, наверно, сизыми кольчатыми полосами стелились по всей Нижней Слободе Городца. У кого труба пониже, у того и дым пожиже. В семидесятых годах, как пишет Е. Максимов, в ярмарочное время Оку и Волгу около Н. Новгорода загружали суда, сверху донизу размалеванные радужными красками, украшенные флагами с картинками, вроде «Похищения Прозерпины», «Прогулки Нептуна с огромной свитой нереид и тритонов» или «Ловли Кита, бросающего огромный столб воды в лодку зверопромышленников». С подписями, наверное, одна другой занятнее.

А еще раньше протопоп Аввакум, имея рождение «…в нижегородских пределах, а очи сердечные при реке Волге», писал: «А се потом вижу третий корабль, не златом украшен, но разными пестро гами, красно, и бело, и сине, и черно, и пепелесо…» Плыли по Волге разукрашенные баржи с парусами «апостольскими скатертями», как их называли бурлаки; ладьи, ши́тики, бархо́ты, расши́вы с длинными носами, легкие на ходу гусянки — столько названий, что и не запомнишь. Расписным, изузоренным судам никто не удивлялся — сами их делали. Поражал пароход. Его изображали на донцах и мочесниках то в «развернутом» виде, со всеми каютами — «казенками», с чудными подписями, то сжато и коротко, черной краской, с белым колесом и трехцветным флагом на мачте; а окна, из которых на него глядят, — ампирного образца, темно-синие с белыми рамами, где-то сзади парохода, а впереди лишь волны да неизменные цветы и узор «тыканьем», изображающий все, что угодно: «пространство» и «воздух», и просто бордюр. На одном донце с пароходом даже гордая надпись: «Красил мастер села Косково Степан Сундуков».

А мы любуемся и городецкими нарисованными пароходами, и слоистым, выветренным деревом со старых судов, изрезанным сложно заплетенными ветками, в которых так складно живут львы и русалки — «фараонки», забывая об их нездешнем происхождении. Сто раз писали про льва с «расцветшим» хвостом, что он пришел в Заволжье с владимирских и суздальских соборов с первыми князьями, с первой косой и сохой, вроде «домового оберега», кошки на новую квартиру. Царь зверей, когда-то эмблема царей, «недреманое око» средневековых «физиологов». Тут этот гривастый спесивый и важный лев добродушно ухмыляется, высунув язык. Лев прижился за Волгой. Изображался он часто. Резной — на судах, на лобовых досках изб, расписной — на рубелях, дугах.

Лев — это понятно, но откуда фараонка? Если сравнить висящих у меня на стене деревянных резных фараонок с волжских судов, которых так хочется погладить, с каменным, очень древним барельефом из Малой Азии, который я видела в каталоге Берлинского музея, то видно удивительное сходство. Тамошний «фараон» держит в поднятых руках зигзаг — символ воды, а мои — виноградную лозу. Тот же жест, очень похожие фигуры.

Коротко время, очень длинен путь. Но так же изумишься, встретив на мезенских прялках коней с греческих ваз, а на северных вышивках иранских барсов. Тоже путь не близкий.

Пока я раздумывала, мы как-то незаметно, с поля на поле, въехали в город. Небо — все тем же ровным голубым сатином до самой земли, по-весеннему; на пыльных холмах никакого снега. Не то деревня, не то город с узкими путаными, извилистыми улицами вдоль реки, вверх и вниз — то, что я видела еще с парохода. Очень много автобусов и знаков запрета — трудно ехать. Мальчишки нам кричат: «Прытче едче!» А нам прытче не надо. Хочется разглядывать каждый дом, ворота, лабазы, двери, полукруглые чердачные окна, калитки, замысловатые карнизы, почтовый ящик на ножках среди площади. Скворечниц в виде теремков, что прижились в подвалах отдела дерева Московского Исторического музея, моделей пароходов и барж на воротах не попадалось. Движущихся от ветра игрушек на огородах тоже не было. Не было и шатров над колодцами и заманчивых вывесок. Дома — один, другой, третий — все разные и очень милые своей простотой. Женщины одеты пестро и ярко, по сегодняшней моде.

А в таких тихих местах легко себе представить рядом с современными людьми героев и Мельникова, и Горького, и «барынек» с донец в черных жакетах под самый подбородок с белыми пуговицами, еще раз подчеркивающими изгиб корсета. Юбки колоколом — «и ширится, и дуется подол на обручах…». Под ручки их держит кавалер с пером на стародедовской поярковой шляпе, в вышитой рубашке, молодец в дешевом немецком картузе, «гораздо удалец», приказчик в черной жилетке — «редко шагает, крепко ступает» или судоходчик. Девицы в кисейных платьях с оборками до земли, не крестьянки, а «жительницы» — прямо с мочесников, а то и попроще — в сарафанах с пышными «рукавами», которые городецкие остроумцы рисовали опрокинутой восьмеркой. А если проскачет всадник-ухарь, хват на длинноногом коне, залают собаки особой Городецкой породы, дома, люди на него заглядятся, все перемешается, нарушится мирный строй улицы. Где теперешнее, где прошлое? Длинноногие девочки, хозяйки с сумками, мазинский кот на завалинке — повседневная жизнь и картинки с донец. На другой день мы, удивленные, рассматривали сохранившиеся на обыкновенных домах совсем необыкновенные резные лобовые доски с фараонками и львами, гордость Городца.

С откоса пахнуло рекой — знакомый с детства волжский дух. Я опять на волжских крутых горах. Горы толкучие «разойдутся да вместе столкнутся». Про городецкие Кирилловы, или Архангельские, горы именно такое я и читала. Разойдутся, расступятся, выйдут из них один за другим старцы «скрытники» и пошлют поклоны Жигулевским горам с проплывающей мимо Городца «на низ» сплавной расшивой под белыми парусами. Для счастливого плавания судоходчики должны обязательно те поклоны передать. Жигулевские алебастровые горы тоже расступятся, выйдут один за другим тамошние старцы и примут поклон. А если того не сделать — погибнешь от бури. Гора горе поклон посылает.

Зашли на базар. Кругом так ярко, да еще удвоенно ярко от отражения в голубой весенней луже, заливающей базар. Какие-то рубашки, платья, сами люди, пестро наряженные, ременные кисти на шеях лошадей, сбруи в медных бляхах, поросята в кадушках, корзинки из ивняка, домотканые дорожки, бабы, несущие на коромыслах по шесть четвертей молока… А у автобуса вместо номера вставлена репродукция с «Мадонны Литты»!

До сих пор наш край очень любит украшаться. Деревянная резьба на домах попадается редко, больше пропильного деревянного кружева на подзорах и наличниках. И все ярко раскрашено, ярко — это еще мало, надо сказать: ярчайше разукрашено. А на печных трубах и водостоках целые железные терема: и белка, и два коня, у кого — вазон, у кого — букет цветов. Может быть, слишком чрезмерно для человека с тонким вкусом, а я смотрю с удовольствием, с детства привыкла.

За ненадобностью донец больше не делают, но старые еще находят и сейчас в деревнях. Избы теперь украшают репродукциями с мировых шедевров. На почетном месте донца в музеях да у любителей народного искусства.

Самая знаменитая городецкая тема — это вороной конь и всадник, не то военный, не то какой-то «франт Игнашка, что ни год, то рубашка». Сапоги с большим каблуком пишут легко, без натуги, сходно с кольцами коня, черной краской. Как пословица или поговорка веками отточена, так и этот конь отшлифован, отработан без лишних слов и деталей, любовно, сжато, и изящно, и грубовато по-мужичьи. С поджатой очень выразительным крючком ногой, змеино-лебединой шеей, иногда щучьей какой-то мордой. Их длинные ноги — неведомо, где копыта, где бабки, где колена, — живут. Об анатомии говорить не приходится. Но все эти черные крючки убедительней, по моему мнению, правильно нарисованных конских ног. Глаз — белая спираль или круг, сбруя точками, волнистый хвост стелется по земле. Так и хочется его назвать «златогривым конем» из сказки, но гривы золотой нет (даже в сцене Ивана-царевича с Серым Волком). Обычно ее делали скупыми белыми штришками. Конь-солнце, с солнцеподобной, веером поднятой гривой, бывает лишь на более ранних инкрустированных донцах; ноги в стремительном беге — во все четыре стороны, как на детских рисунках. Живописный конь почти всегда вороной, как весенний грач на снегу. И этих коней так много, будто здешние мастера не лесные жители, а степные наездники, и конь для них — все. Вспоить, вскормить, на коня посадить — так говорили в старину.

Когда Магомет создавал арабского коня, он будто бы ухватил горсть воздуха. Из чего возник конь городецкий? Всякий скажет: из иконного. О двух конях у букета, как бы «предстоящих», о своеобразном «конском чине», говорилось много. Эта формула двух фигур у «древа жизни», у цветка — два голубя, две дамы, два коня — излюбленная в городецких донцах. Мне очень хотелось найти прототип этой темы в живописи.

В 1967 году я пошла на выставку «Ростово-суздальской школы» в Третьяковскую галерею. Я знала, что там будут иконы из Горьковского края. Искала и нашла одну — «Флор и Лавр» из Балахны, где не только манера письма, композиция, но и формы коней очень родственны Городецким.

На иконе два оседланных коня, глядящие друг на друга; всадники — Флор и Лавр — стоят выше, архангел Михаил в середине держит коней за поводья, как положено. Так же, как на донцах, у коней поджата крючком задняя нога, вопросительно выкинута передняя. Тот же узор из двух длинношеих, только не черных, как на донцах, а белых коней той же «лебединой» породы.

Густые белые точки — жемчуга, оживка на модных платьях «дам и кавалеров» с донец совсем сродни жемчугам на седлах и оторочках кафтанов у святых с этой иконы.

Может, городецкие художники XIX века вдохновились именно этой балахнинской иконой для своей потом излюбленной темы: два коня, глядящие друг на друга. Вместо архангела — цветочная ветка с птицей, как бы остатком его крыльев, а святые Флор и Лавр превратились в гарцующих всадников.

И это было бы только догадкой, предположением, если бы в запаснике Городецкого музея не оказалось донце, очень плохой сохранности, с двумя совершенно такими же конями, как на балахнинской иконе: один белый, другой черный.

Была «алая роза», «белая роза», была «голубая роза», а у них есть и черная. Букет, или просто цветок, свой городецкий розан — «купавка», как его там называют. Черная роза — мечта садовника и поэта. Я не встречала лучшего живописного решения этого цветка. Его можно увеличить на целую стену и уменьшить на дамскую брошку — все равно получатся дивно хороши «этой розы завой».

В Заволжье писали по отработанным бесконечными повторениями схемам, по памяти, как по грамоте, по наглядке, иногда просто копировали попадающие в деревню листы модных журналов или лубков, как говорят исследователи этого промысла. Но весь вопрос: как копировали? По-своему, по-деревенски, превращая все в веселое «поглядение». Так же, как ярославские фрескисты из тяжеловесных гравюр библии Пискатора создавали цветное царство.

Вся грусть-печаль как бы осталась в песнях и жальных причитах, зубоскальство — в лубках, серьезные темы — в Палехе. На долю городецких художников досталось сдержанное веселье, которое не выражается прямо в лоб — не рисуют пляски, игры, хороводы — всё чинно, все нарядные, несколько даже геральдические, всегда крупно, фигура стоит вся целиком или сидит, срезанная столом, — прямо на зрителя. Конь всегда в профиль, целиком. Птица тоже. Нет закрывающих фигуры зданий, холмов, людей, выходящих из дверей, из-за горок, из-за домов, городов — всего того, что так артистично и умело делали на иконах и миниатюрах. Старые городецкие художники таким решением пространства не интересовались.

Если цветы — это сад благоуханный, если окно, лампа, зеркало, занавеска — это комната. Зеркало остроумно, совсем по-детски, решается диагональным членением на темное и светлое — так передана глубина. В Городце темы беднее лубочных, краской не все скажешь, что может сказать линия. Поучить, поиздеваться, прославить сильномогучих богатырей, грозных генералов — это народная графика — лубок.

«Баталий» в нашем альбоме немного, и все они одного мастера Г. Л. Полякова, по-видимому, плененного лубками. Цветовая их красота — на красном фоне синие фигуры с белым конем и белыми крепостями — заставляет больше любоваться, улыбаться надписям: «Сражение под Оръдинополем», «Г. Скобелефъ», — чем устрашаться, глядя на бой, где «турки падают, как чурки». «Сражение под Карсом» пишется так же — сражение, и все. Один раз придумано, несколько раз повторено, а география в счет не идет.

В альбоме мы показываем искусство Заволжья довольно широко: кроме классической городецкой живописи, близкую к ней по темам живопись мастеров соседних уездов; домовую резьбу, раскрашенные резные донца; новую живопись, не на бытовых предметах, а просто на досках, на листах бумаги; и даже городецкие «чудеса» из местного музея: два шкафа, вернее, посудную горку и шкаф — мудреное, провинциальное изобретательство. Резал и раскрашивал сапожник Токарев-Казарин для купца Кокурина еще в прошлом веке. Наивные копии — неведомо откуда, надо думать — из иллюстрированных журналов: «Нивы», «Севера», «Родины», из старообрядческих книг.

«Воины — под конец копья вскормлены, с каленых стрел вспоены». Надо же придумать — целые балясины сверху донизу из таких воев-воинов!

Когда посмотришь на эти шкафы у гладких стен музея, остолбенеешь и запомнишь их на всю жизнь; а как завидно для всех они, наверное, выглядели в доме купца Кокурина, где стояли людям напоказ. Какой интерьер для них придумать? Что-нибудь такое же чудное. Очень давно я видела в Сарапуле, на берегу Камы, полуразрушенный дом местного купца. Стены, потолки, двери — все было безудержно разрисовано копиями с картин: «Боярский пир» Маковского, «Майская ночь» Крамского и других — фантазия местных художников-самоучек и купца-чудака.

Я думаю, городецким шкафам самое место в таких стенах. Чудное в чудном. Хозяин мог хвастаться ими перед гостями, а купецкие дочки раскладывать в них свое посудное приданое: серебро, малиново-золотные чашки и прочие прелести.

В. И. Померанцев, открыватель неведомых шедевров и самый лучший знаток старорусского народного искусства, видал и эти шкафы, и аналогичный им шкаф в Новгородском музее. Он считает их не «беззаконием», а неким фонтаном народной премудрости — здесь городецкой, заволжской.

На прощание мы ходили по очень древним городецким валам с песчаными осыпями — любопытствующие шататели. Когда-то валы для прочности засадили соснами. Выросли они громадные, драконовидные, с искрученными ветром оранжевыми стволами. «А были и „крестовые“ — целый лес».

Это меня заинтересовало — не по одному же расположению ветвей такое название! Уже дома я прочитала, что внутри валов было не то болото, не то пруд, а раньше Свято- или Светлоозеро на месте ушедшего под землю монастыря — «провалище». А «крестовые» сосны, росшие на этих валах, — крестовые потому, что у их подножия крестили язычников. Они еще долго пользовались славой целебных. Поклонялись дереву и позже. В городецких донцах это поклонение дереву превратилось просто в «апофеоз» букета, потеряло всякое магическое значение, но живет с упорством народной песни или пословицы.

Одно с другим не спорит — исторические легенды, всегда поэтические народные вымыслы, россказни «страны неправленых книг, скитов и пустынного жития» и дивная деревенская живопись, где нет и в помине лесных, легендарных тем, а все городское, заманчивое для сегодняшнего дня, редко видимое мастерами из заволжских лесов.

Богатые, фантастические букеты цветов, каких не найдешь на песчаной земле за Волгой. Птицы — не то голуби, не то райские, невиданной в жизни красоты вороные кони, барские упряжки, купеческие пароходы, то дама в голубом кринолине с коромыслом и зелеными ведрами-ушатами, то молодцы преизрядные или же залы, беседки, какие-то нарядные лестницы, посиделки — все веселое. А кто людей веселит, за того свет стоит.

О чем говорят зайчики?[19]

Про сказки хочется начать с очаровательного отрывка Льва Николаевича Толстого из его воспоминаний про белую бабушку, в белом и на белом, и крепостного сказочника Льва Степановича.

Цветовой ли образ, колдовство ли слов, без нажима уводящих в детство, но что-то делает для меня эти воспоминания про бабушку, из всего читанного у Льва Николаевича, особенно ароматными и желанными.

Хорошо бы и мне такое было в детстве — белая бабушка, ночь, лампада и Лев Степанович!

Так обязательно подумается при чтении этого отрывка, который я выписала когда-то и храню для перечитывания, для вдохновения в ящике стола. (Девяностотомного Толстого в доме у нас нет.) Вот этот отрывок:

«Самое же сильное, связанное с бабушкой воспоминание — это — ночь, проведенная в спальне бабушки, и Лев Степанович. Лев Степанович был слепой сказочник (он был уже стариком, когда я узнал его), остаток старинного барства, барства деда.

Он был куплен только для того, чтобы рассказывать сказки, которые он, вследствие свойственной слепым необыкновенной памяти, мог слово в слово рассказывать после того, как их раза два прочитывали ему.

Он жил где-то в доме, и целый день его не было видно. Но по вечерам он приходил наверх, в спальню бабушки (спальня эта была в низенькой комнатке, в которую входить надо было по двум ступеням), и садился на низенький подоконник, куда ему приносили ужин с господского стола. Тут он дожидался бабушку, которая без стыда могла делать свой ночной туалет при слепом человеке. В тот день, когда был мой черед ночевать у бабушки, Лев Степанович со своими белыми глазами, в синем длинном сюртуке с буфами на плечах, сидел уже на подоконнике и ужинал. Не помню, как раздевалась бабушка, в этой ли комнате или в другой, и как меня уложили в постель, помню только ту минуту, когда свечу потушили, осталась одна лампада перед золочеными иконами, та самая удивительная бабушка, которая пускала необычайные мыльные пузыри, вся белая, в белом и покрытая белым, в своем белом чепце, высоко лежала на подушках, и с подоконника послышался ровный, спокойный голос Льва Степановича: „Продолжать прикажете?“ — „Да, продолжайте“. — „Любезная сестрица, сказала она, — заговорил Лев Степанович своим тихим, ровным старческим голосом, — расскажите нам одну из тех прелюбопытнейших сказок, которые вы так хорошо умеете рассказывать. — Охотно, — отвечала Шехерезада, — рассказала бы я замечательную историю принца Комаральзамана, если повелитель наш выразит на то свое согласие. Получив согласие султана, Шехерезада начала так: ‘У одного владетельного царя был единственный сын…’“

И, очевидно, слово в слово по книге начал Лев Степанович говорить историю Комаральзамана. Я не слушал, не понимал того, что он говорил, настолько я был поглощен таинственным видом бабушки, ее колеблющейся тенью на стене и видом старика с белыми глазами, которого я не видел теперь, но которого помнил неподвижно сидевшего на подоконнике и медленным голосом говорившего какие-то странные, мне казавшиеся торжественными слова, одиноко звучавшие среди полутемноты комнатки, освещенной дрожащим светом лампады.

Должно быть, я тотчас же заснул, потому что дальше ничего не помню, и только утром опять удивлялся и восхищался мыльными пузырями, которые, умываясь, делала на своих руках бабушка».

Пусть этот отрывок будет как бы большим эпиграфом ко всему тому, что мне хочется сказать о сказках.

Далекие истории о Комаральзамане, или поближе о козе-дерезе, Иване Горохе, — смысл сказок всегда один — чудеса: — Избушка, избушка, стань к лесу задом, ко мне передом.

…Сшей ты мне сапожки из желтого песочка,

Слей же ты мне перстень

Из солнечных лучей…

А когда есть перстенек-колечко — выдь на крылечко и свистни во колечко, явится какая-нибудь карета, без осей и без колесей, а так просто на воздухе — садись и поезжай за море, тридесятое царство, за тридевять земель. Или подкатят одни колеса! С заднего колеса прямо на небеса. Там стоит церковь из пирогов, блинами покрыта, калачом заперта, пряниками запечатана. Съел калач, вошел: свечи морковные, лампады-то репные, а поп — толоконный лоб. Другого и быть там не может. Так понял и Пушкин.

Жил-был поп,

Толоконный лоб… —

так начинает он своего «Балду».

Жил старик со своею старухой… —

так он начинает другую свою сказку про «Рыбку». Так же, как в народных сказках: Жил-был мужик… жили-были кот да баран… жил-был царь… во дворце, в избе, в некотором царстве, в некотором государстве, между небом на земле, в «досюльные» сказочные времена… Хочется эти времена назвать почудней, я и выбрала из известных мне названий прошедшего времени самое необычное, какое употребляется для старинного шва в северных вышивках — «досюльный».

Царей в волшебных сказках очень много, безликих, смешных, а то и злых или жалких в своей старости. Они часто даже и не цари, в нашем социальном понимании, а символическая вершина некоторого царства-государства, которое при желании можно свернуть в золотое или серебряное яичко, а изобразить в виде одного только дома — дворца, даже просто одной диковинной крыши.

Когда Иван-дурак становится царем на таком царстве, нас это нисколько не обижает, и мы охотно желаем ему вместе со сказкой жить-поживать и доброго добра наживать со своею царь-девицей, вечной царевной.

Изредка в сказках попадаются и всамделишные цари, чем-то заслужившие народную память.

«Жил на свете царь; имя ему было Александр Македонский», завоеватель с эпитетами «величайший, гениальный герой древности», «всей подсолнечной царь» и сказочный «царь-государь», миродержец.

Про него еще говорят, что он был первый царь, что велел себе по вечерам сказывать сказки. Слушал он их для бодрости.

Может, и вправду от этого он был всегда «бодр, внимателен, удачлив, умен и смел» — всю свою недолгую походную жизнь. Заколдовался на какое-то время.

Но меня интересует сейчас не история, а невероятные, сказочные приключения легендарного Александра на земле, в воде и в воздухе, ходившие и у нас на Руси, с давних лет, переводные или перенятые устно, и их эхо в наших сказках.

В III томе Афанасьева (№ 318) в коротенькой сказке об Александре Македонском, откуда я процитировала начало, рассказано путано, как этот царь, из богатырей богатырь, на краю света встретил страшные народы — Гоги и Магоги.

Что же сделал с ними царь Александр? Он свел над ними одну гору с другой сводом и поставил на своде трубы… Подуют ветры в трубы, и подымается страшный вой; они, сидя там, кричат: «О видно жив Александр Македонский…»

Так его все боялись. Образ гиперболический и даже смешной. Сказка на этом эпизоде и кончается. Подробнее и много интереснее приключения Македонского в «Александриях» — «арсенале всяких диковинок для нашего средневековья», как говорят исследователи.

На своем верном коне Буцефале — «волуяглавом» Александр едет в область Мрака, где одни драгоценные камни на земле; за водой бессмертия, к говорящим деревьям — вспомним «Летучий корабль», «Сивку-бурку», «Молодильные яблоки», «Алмазное царство» из наших сказочных сборников.

Но особенно мне нравится, как этот любопытный царь, победив с помощью головы Горгоны на пике кентавров с оленьими рогами и многие другие народы одноглазые и многоглазые, «покусился и на небесную высоту». Как он испытывает небо? На грифах в корзинке летит ввысь, держа на копьях, выше грифов куски бараньего мяса, что заставляет странных птиц с собачьими туловищами неустанно лететь вверх. Опустив руки, Александр легко спускается.

Такое высечено в камне на южном фасаде Дмитровского собора во Владимире каким-то сказочно настроенным неведомым нам каменотесом XII века. В очень красивой, геральдически замкнутой группе зверей, птиц и человека изображено блаженное наслаждение полетом.

С детским восхищением художник дал в руки Македонскому мелких зверьков, а в корзину вплел хвосты грифов.

Другая история про птиц в «Александриях» не менее интересна. В стране Мрака, на прирученных громадных птицах летят разведчики Александра: перед птицами опять куски мяса на палках. А на корабле самого Македонского целая «бычья» туша, за которой стремятся птицы, и судно двигалось при помощи их крыльев.

От этой грандиозной картины у нас в сказках остался только кусочек: подземное царство и Ног-птица, выносящая оттуда безунывного Ивана, остались и куски бараньего мяса для ее кормления в пути.

Те лицевые (т. е. иллюстрированные) «Александрии», которые я видела в рукописных сборниках и редких изданиях, видимо, первые циклы сказочных картинок.

Как там далекие от нас художники рисуют чудеса?

Александр неизменно в короне, конь его с рогом между ушами (признак божественного происхождения) и с воловьей головой, притороченной к седлу с правой стороны. Так изображено легендарное тавро в виде бычьей головы на правом бедре коня Буцефала. Они везде одинаковые, в одном повороте. По этим признакам их угадаешь в любой свалке. Впрочем, эти битвы-свалки изображаются довольно чинно, без суеты. Отрубленные головы, груды поверженных — лежат только на нужном месте. Копья своим наклоном, или скрещением, или переломом — показывают бой.

Великанши со стоящими дыбом волосами (так изображен ужас) уходят от Александрова копья спокойно, даже с любопытством на него оборачиваются. Для такой фигуры в народном искусстве есть даже точное слово — «оглядышек». Камни не летят, а только держатся в руках волосатых врагов. «Дивии человек» — кентавры (китоврос, полкан-богатырь), «иже до пояса от головы человек, а долу конь», так их и рисуют, пластически очень убедительно.

«Горгона девица» изображается девицей с хвостом или в виде кентаврессы — наполовину конь.

Зверь «крокодим» или «коркодим» — можно прочитать и так и так, — на которого дивится Александр (Чудо-юдо морское), нарисован со щучьей мордой, «зубы аки пилы», грива из чешуи, хвост льва, а лапы птичьи. Примерно таким, но еще больше обрусевшим изображается «коркодил» в лубке с бабой-ягой. Обрусение идет за счет утраты устрашающих восточных злых черт. «Коркодил» — смешной и добродушный мужик.

Часто напоминается, что все происходит в «подсолнечном царстве», между небом, на земле — рисуется свиток голубого неба вверху страницы, по бокам — солнце и луна.

И всегда «язык руки», «красота письма» на страницах без рисунков.

Все это поучительно для нас, художников.

Если полистать другие лицевые рукописи, посмотреть «старину» в пейзаже и в музеях, народные игрушки, пожалуй, сказочным покажется почти все. И такой эпитет охотно, и слишком даже часто, применяют, когда говорят или пишут о старине.

Нарисованную сказку непременно найдешь в заглавных буквах, сплетенных из людей, чудных тварей и веток (в наших средневековых рукописях); на старых Владимиро-Суздальских соборах — застывшую, высеченную в камне; Василий Блаженный расскажет ее всем своим «огородом чудовищных овощей».

Я никогда не пройду в музее мимо витрины с находками из раскопок. Среди черепков там попадаются бытовые вещи с магическими изображениями оленей, коней, птиц, чудищ.

То не сережки с перепелками,

То наговоры — то великие

От лихих людей незнающих…

Довольно таинственно выглядят гребни, на конские головы — на счастье: это те быстрые кони, что умчат от лихой беды. Именно такой гребешок дает Ивану-царевичу баба-яга. Если бросишь его — встанет лес от земли до неба — белке не пробежать — и остановит погоню. Попадаются глиняные фигурки коней и куколки, вроде вятских. Такие, видно, куколки посадила по углам своего терема и Василиса Премудрая, убегая с Иваном от своего грозного батюшки — Морского царя.

Игрушки для колдовства, на всякий случай жизни. И сказки говорили раньше — чтобы отгонять злых духов и привлекать добрых. Говорили их по ночам, а кто рассказывает днем, у того выпадают волосы.

Вспомнишь, пожалуй, ночное жуткое лисье колдовство вокруг волка, опустившего хвост в прорубь: «Ясни, ясни на небе, мерзни, мерзни волчий хвост… Ловись рыбка и мала и велика!» Так же, как в заговоре рыбаков: «Идите рыба и малая рыбица в мой матер-невод, в широкую матню» (говорить три раза, опуская невод). Заговор я списала слово в слово, как положено. В устах лисы он еще короче и звонче.

Сказочное же изображение оберега, заговора, колдовства нам сохранила черниговская земля от X века на серебряной чеканной оправе знаменитого ритуального турьего рога из «Черной могилы». Среди чудищ — сцена, которую Б. А. Рыбаков объясняет черниговской же былиной-сказкой, записанной еще в XVII веке, об Иване Годиновиче, невесте его лиходейке Марье и прежнем ее женихе Кощее, который пускает в вещую птицу, пророчащую ему гибель, стрелы; но стрелы, заговоренные птицей, летят обратно в Кощея же. Это и изображено очень коротко.

Лиходейка Марья, процарапанная в X веке на серебряной пластинке, совсем не похожа на ее словесный портрет в других вариантах этой былины, где она вся обвешана зверями и птицами, как заглавная буква из какой-либо псалтыри XIV века.

…На голове белые лебеди,

На левом плече черные соболи,

На правом плече ясны соколы,

На ткацком стане сизы голуби,

На подножиях стана черны вороны…

На турьем роге много проще. Все волшебное изображено в виде большой, больше человека, птицы, то ли орла, то ли ворона; а Марья в кольчуге, и вся ее женская краса — одна коса с бляхой на виске. Видно такая была мода в X веке.

Степная трагедия древнего города выражена сказочным рисунком — это заклинание от злых кочевников.

Вещая птица, поворачивая стрелы в стрелявшего же, решает тем судьбу героев, города и народа. Она сохранилась в гербе Чернигова.

Кощей и Марья — в сказке о Марье Моревне. Психологически сюжет сильно изменился, согласно изменившемуся вкусу народа, так я пытаюсь додумать начатое Б. А. Рыбаковым заманчивое объяснение турьего рога.

Столько воды утекло с тех пор, а мы и сейчас читаем про говорящие деревья, верных коней, Кощеев и Иванов, и нам интересна эта игра уводящая в детство, русская сказка — тридцати братьев сестрица, сорока бабушек внучка.

К вечным и всемирным темам, которые пришли отовсюду и прижились, добавилось много своего доморощенного из всяких мест, не блещущих пышной южной красотой, где комар воду возил, в грязи ноги увязил, где «воронограй», «мышеписк», «куроклик». И пушкинский «русский дух», т. е. степень узорности и добродушия в изображениях, мера выдумки и игры в описаниях событий и чувств. Слова отточенные многими безымянными устами — наш великий русский язык, без которого не было бы ни Пушкина, ни Тургенева, ни Толстого.

«И я там был, мед-пиво пил, по губам текло, а в рот не попало».

«Стали жить поживать, горя не знать». А если горе, то горе-злосчастье: «…несет меня лиса за темные леса, за высокие горы, в далекие страны, котику, братику, отыми меня».

Аленушка, сестрица моя,

Выплынь, выплынь на бережок!

Огни горят горючие,

Котлы кипят кипучие,

Ножи точат булатные,

Хотят козла зарезати!

Можно ли сказать жалобнее?

В черновых записях к стихотворению «Буря мглою небо кроет» Пушкин сравнивает этот плач с воем ветра:

…Или плачется козленок

У котлов перед сестрой…

Фольклорные жальные причиты, вопи, плачи — здесь в устах животных. Пленительно хорош в народной поэзии и другой способ выразить горе — образно:

Полетел молодец ясным соколом,

А горе за ним серым ястребом.

Пошел молодец в море рыбою,

А горю за ним с частым неводом.

Молодец пошел пешь дорогою,

А горе под руку, под правую.

По-моему такой стих не знает себе ничего равного.

Приглашение животных участвовать в человеческих переживаниях — это, наверное, и есть та нужная всем в жизни сказка, которую найдешь везде: в песне, в рисунке, в архитектуре.

Звериной эмблемой наших русских сказок мне хочется считать знаменитых зайчиков из «Изборника Святослава» (1073 год), так выразительны их говорящие фигурки.

«Давай убежим!», или «Давай тут поселимся!», или еще что-либо другое, они говорят о своей заячьей жизни, связанной с пышной графической мозаикой в форме храмов на фронтисписах этой рукописи, только давнишним, всеобщим желаньем приглашать в свой человеческий мир и «всякое дыхание» на земле.

Еще недавно Корней Иванович Чуковский, защищая сказки, писал: «Сказочники хлопочут о том, чтобы ребенок с малых лет научился мысленно участвовать в жизни воображаемых людей и зверей и вырвался бы этим путем за рамки эгоцентрических интересов и чувств. А так как при слушании сказки ребенку свойственно становиться на сторону добрых, мужественных, несправедливо обиженных, будет ли то Иван-царевич, или зайчик-побегайчик, или муха-цокотуха, или просто деревяшечка в зыбочке, вся наша задача заключается в том, чтобы пробудить в восприимчивой детской душе эту драгоценную способность со-переживать, со-страдать, со-радоваться, без которой человек — не человек».

Сейчас о сказках не спорят, даже больше — не спорят и о пользе для детей народного искусства вообще. Сейчас в редакциях не скажут про книжку о народных игрушках:

— Кому это нужно?

Я с удовольствием читаю в журнале «ДИ» № 9 за 1971 год в статье В. Полуниной «Рисуют дети мастеров»: «Мы обязаны познакомить детей с этим (т. е. народным) искусством на уровне современных знаний… Это бесспорно…»

А рядом на фотографии девочка из Полхова-Майдана, закусив нижнюю губу (ей не легко), ведет на бумаге черной краской гриву у белого традиционного коня. Глаз уже вставила и нос черный. Конь прекрасен, корми его овсом и запрягай!

Сказку может рассказать каждый, в ней точных слов нет. Что-то добавляется, что-то упускается: слова, фразы, даже смысл — по вдохновению рассказчика.

Но все же лучше, когда сохраняется то, что донесло нам время в языке и в построении, старые обороты речи, не употребляющиеся в обычной литературе слова, приговорки, складные присказки, мерная речь. Это обогащает язык читающего и его молодую память и связывает с историей народа.

«…Шли, шли, — солнце высоко, колодезь далеко, жар донимает, пот выступает! Стоит коровье копытце полно водицы…»

Это, мне кажется, лучше, чем «Пошла один раз Аленушка на работу…»

«Жили-были дед да баба, была у них курочка Ряба» — хорошо, без всякой беллетристики.

Сказка может быть серьезной или шуточной, с «лихоречием», «округлословием», с «поруганием», с «поигранием», с «изобилием».

Лучше всего и любовнее, мне думается, сказки собраны в трех томах Афанасьева — некой сказочной энциклопедии.

В детстве я их не имела, а сейчас не расстаюсь, находя все новое и новое «изобилие» в его «поруганиях» и «поиграниях».

Под конец жизни (умер Александр Николаевич в 1871 году, 45 лет от роду) был у него свой домик в Москве на Мещанской улице недалеко от Михаила Семеновича Щепкина, к которому он часто ходил для дружеских бесед. И был у Щепкина большой сад. Деревянный дом Щепкина с этикеткой неприкосновенности и сейчас стоит на улице Ермоловой, вроде клушки с раскинутыми крыльями. Сада уже нет, кругом многоэтажные каменные дома, а он, деревянный, низенький, прирос к своей горке и все еще дышит сказками, которые там читал Афанасьев своим друзьям, влюбленным в фольклор первой любовью, как только влюблялись в XIX веке его первооткрыватели.

Мы долгие годы жили недалеко от улицы Ермоловой и часто ходили в гости к следующим уже владельцам дома Щепкина, хранящим аромат старины даже в таких пустяках, как три выжженных креста на притолоках дверей. От нечистой силы, наверное.

У меня даже сохранилась акварель, как мы пьем чай за круглым столом в этом доме (воспроизведена в моей монографии).

Хочется за этим же круглым столом мысленно увидеть и Александра Николаевича с длинной бородой, еще удлиняющей его лицо, и так связать три тома сказок с реальным пейзажем и с выжженными крестами на притолоках, полукруглыми внутренними окнами над дверями из комнаты в комнату в этом старом доме.

Когда я делаю сказки, мне и их хочется привязать к чему-нибудь реальному, чтобы не только в тридесятом царстве, но и среди нас жили бы и были бы все эти Иваны-царевичи и Котофеи Ивановичи и разговаривающие зайчики.

Лукоморье [20]

Не вспомнишь, когда выучила наизусть этот пролог к «Руслану», кажется, с ним и родилась. Сначала был Пушкин, потом уже сказки. Леший в лесу — по Пушкину, Русалка над водой — по Пушкину. Баба-Яга — тоже по Пушкину. И конец: «И там я был, и мед я пил» — конечно, придумал первый Пушкин, а потом взяли в сказки эти интересные слова.

В «Мертвой царевне» у него еще лучше:

Я там был, мед-пиво пил,

Да усы лишь обмочил.

Какие усы он обмочил, когда у него усов нет? И что это за мед, который не едят, а пьют? Где это «там»? И что такое «Русский дух»? Почему царевна тужит, а Кашей чахнет? Зачем королевич пленяет грозного царя? Какие такие чудеса? Какой леший? И хорошо бы побывать там. Столько детских вопросов, на которые я постаралась ответить под конец своей жизни, делая книжку «Лукоморье».

Рисовать эти темы я начала вскоре же после войны, а закончила в 1968 году, да и все ли еще закончила — не знаю. Пришлось поворошить свою память и то, что еще глубже, — под памятью. Проверять все не раз по книжкам, переписываться, советоваться с пушкинистами, рискуя превратиться в «ученую женщину». Стихи меня надолго заколдовали. Они как заклинание. Заклинанием и должен быть пролог-присказка. Настойчиво сжатым, много в себя вмещающим — сказочный мир и «Русский дух».

Все время идут повторения: «там чудеса…», «там леший…», «там на неведомых дорожках…», «там королевич мимоходом…», «там ступа с Бабою Ягой…» — все построено на этом утверждающем «там» неведомой географии. Повторением лучше достигнуть желаемое. Может, поэт применил в «прологе» такой колдовской прием, желая нас поскорее переселить в сказочный мир?

И второй век по его воле мы с детских лет, с самого первого же слова этого стихотворения-заговора «У Лукоморья», и последующих «там, там, там», и ходящим вправо, влево котом, — завораживаемся; и все лешие, русалки, богатыри приобретают таинственную реальность — где-то «там», и это «там» как бы в нас самих или рядом. Но художнику мало завораживаться словами, надо еще нарисовать все, что нашептал поэту «кот ученый» (сейчас — его муза). И если в словах такие чудеса — то какие же должны быть иллюстрации? Надо пожить и подумать, поездить, порыться в своих записках, зарисовках, поискать это «там», вернуться в свое детство.

В 1941 году 17 сентября на полях запись: «Ходили к Овешкову. Иван Иванович — бородатый, староманерный старик, „рукомесленный“ загорский художник… Это он показал мне деревенское чудо — городецкую живопись из Заволжья…»

Можно поискать в Заволжье пушкинские образы? — Можно.

* * *

Вот попалось про Гороховец за «Золотыми воротами». Место еще незнаемое (6.V.1966). «…Приехали ночью, в темноте обещающе выплывали кубы соборов. В 4 часа уже светло. Мы вышли из своего номера. — Чего не спите, еще рано! — ворчали дядьки на диванах в коридоре. Голова звенит, и вода звенит, ноги бегут по излучине реки, будто и не весим совсем. Выбеляются из розового воздуха белые церкви, о которых так вдохновенно писал Грабарь. Никого нет. К реке вышел кот, потом толстяк в военной шинели, надетой на белье. Пошел, видно, умываться к Клязьме. Затопленные деревья, воды много, она змеится голубым и розовым. К шести часам розовое гаснет и наступает обыкновенное утро в необыкновенном городке»… у «Лукоречья», если можно так сказать. Это пригодится для богатыря…

Там в облаках

перед народом…

* * *

Совсем недавно записано на рисунке: «В небесах торжественно и чудно». Не ночью это торжество, а днем 19 февраля 1967 года. Столько сияющей голубизны, что глазам больно. Стволы берез мерцают по-весеннему, а их верхушки в самом ядовитом малиновом, как на полховмайдановских коробочках или грибах. Второй синий лес из теней лежит на снегу. Ультрамарин сгустился по оврагам. Заячьи следы — туда, сюда, весь бугор испетляли. Один ли, много ли зайцев развелось, не угадаешь.

По такому пейзажу, пожалуй, и ступа с Бабою-Ягой, почуяв весну, пойдет, побредет сама собой наводить в лесу порядок. Пока это на Истре под Москвой, но может быть и «там», у «Лукоморья».

«Лукоморье», слово-то какое красивое! Можно прочитать, что оно из древних летописей: «лукоморские жители половцы…», «от Царьграда до Лукоморья 300 верст…», «тут поганые побегоша… в Лукоморье», «в Лукоморье горы…» и т. д. Есть оно и в былинах, и в сказках: «Учал Еруслан гулять по Лукоморью и стрелять по тихим заводям гусей-лебедей». Лукоморьем называлось Азовское море в старину.

Далеко ли, поближе ли взял его Пушкин, но он сделал малоупотребимое слово родным, знакомым даже самым маленьким детям.

Где оно, Лукоморье? Мне думается, искать его надо не на каком-нибудь географическом море, а где-то на «синем море» сказок, «на море, на Окияне (Окиян в сказках пишут с большой буквы и через „я“. Сохраняю это правописание), на острове на Буяне». Это земля, что стоит на трех китах, может даже вся вселенная «наивной космографии» старинных книг.

Такое мне подходит. И есть в русских сказках даже ее символический образ — серебряное блюдечко, по нему катится наливное яблочко (или золотое яблочко), а на блюдечке и гор высота, и небес красота, и все чудеса поднебесные. На такой земле могут происходить и пушкинские чудеса: королевич Елисей разговаривать с солнцем и месяцем, золотая рыбка строить терема, царевна Лебедь делать все, что Гвидоновой душе угодно. Так я и нарисовала чудеса на сказочной земле-блюде — прямо и вверх ногами. Я немало читала об этом заветном острове Буяне. Наши предания населяют его и огненными змеями, и чудовищными птицами; иногда стоит там город каменный; хрустальный терем; лежит бел-горюч камень-Алатырь; дубовая колода… на той на колоде, на той на дубине лежит какой-то неведомый Страх-Рах, семьдесят семь ветров, семьдесят семь вихорев; или стоит столб от земли до неба; наконец, там же и дуб. Царь-дуб. Сыр-дуб. Кряковатый, мокрецкий, вековой, первопосаженный, священный перунов дуб. А после всего этого торжественного баснословия, связанного с дубом, есть и другая чудная полуестественность из нижегородского фольклора:

На Родине дуб стоит,

На дубу сова сидит.

Сова та мне теща,

Воробушка шурин

Глазки прищурил.

И более знакомое:

Ай ду-ду, ай ду-ду!

Сидит ворон на дубу…

Я беру в свой рисунок дуба вместе с другими пушкинскими образами (наверное, из-за нижегородского патриотизма) и сову. Ворона рисовать не буду, он коту конкурент и сам иногда сказки рассказывает:

Ворон черный там сидит.

Утром он в трубу трубит.

Вечер сказки говорит.

У Лукоморья заповедный зеленый дуб Пушкина, по которому «златая цепь». Поэт не говорит даже — стоит дуб, надо думать, он не только стоит, но и всегда стоял, и долго еще будет стоять. Золотой цепью он прикован к земле — так запечатаны клады, если верить легендам про подкоренье дуба, а у кота роль охранителя этих кладов; он часто бывает свиреп и страшен, в то же время и сказки говорит. Когда-то на Зевесовом дубу висело «золотое руно». Может, отсюда золотые звенья, кольца цепи?

Не знаю, так ли это или не так, во всяком случае, не ошибусь, если закину цепь за облака, а ее концы спущу в землю, не ошибусь, если пущу кота ходить по звеньям этой цепи, а не посажу его на цепь, в ошейнике. На цепи лишь «собака урывается». Кот ходит вольно по цепи и днем, и ночью, «по утренним зорям и по вечерним, в полдень и за полдень, в полночь и за полночь, на ветхом месяце, и на молодине, и на перекрое месяца, и по всякой день, и по всякой час, и по всякое время, и безвременье, и во исхожую пятницу».

Самые интересные сказки, наверное, кот говорит в эту самую «исхожую пятницу» — про Лешего, Бабу-Ягу и прочую нечисть.

Про кота-баюна-бахаря в сказках рассказывают по-разному. Читаем у Афанасьева: «В некотором царстве кот — песни поет — унынье берет, голосом потянет — трава повянет…»

«Около мельницы (а около мельницы всегда невесть что)… кот-баюн поет и сказки сказывает, на 100 верст слышно».

«„Кот-самоговор“, он тебе про заднее и про переднее все расскажет». Добывает его Стрелец-молодец только хитростью, защищенный железным колпаком от его ярости.

А у Пушкина в черновой записи сказок можно прочесть (сказка вроде Салтана):

«…Говорит мачеха, вот что чудо: у моря Лукоморья стоит дуб, а на том дубу золотые цепи, и по тем цепям ходит кот: вверх идет — сказки сказывает, вниз идет — песни поет…» Записано это в тетрадке, в Михайловском в 1824–1825 годы, а на внутренней стороне переплета первый вариант стихов «Лукоморья».

Делаю такой длинный перечень всяких котов, чтобы яснее себе представить кота пушкинского. Он кот вещий, страшный, но Пушкину не враждебный.

«Идет направо — песнь заводит, налево — сказку говорит». Можно ли сказать короче и точнее? Это так же коротко и ясно, как: «Жили-были дед да баба…»

Весь текст «Лукоморья» может уместиться на одной страничке, а образов хватит на целый том сказок. Как из этого сделать книжку? Как соединить текст с картинкой?

Это не сказка с коротким или длинным повествованием и не отдельно живущее стихотворение, а всего лишь пролог к поэме, хотя и написан спустя время. Именно поэтому я сочла себя вправе из него сделать отдельную книжку, пленившись богатым содержанием, сказочной народной красотой. А короткие тексты Пушкина написать на рисованных лентах, как бы берестяных грамотах, адресованных сказочным персонажам пролога. В пушкинских строчках ищешь и находишь свое детство и свою любовь к народному искусству.

Вот так шаг за шагом, из двери в дверь, из ворот в ворота, через подпольное бревно и дымкое окно, сквозь дыру огородную и выйдешь в чистое поле, на свою тропу, попросту говоря, — на белый лист бумаги, польстишь себя надеждой, что поняла замысел автора, и начнешь работать. Выйдет квас, не выйдет — кислые щи. Не знаю квас ли, щи ли получились — только в 1970 году книжка вышла в «Малыше», и я рада в печати поблагодарить издательство, товарищей, с которыми работала, за хорошее издание.

Север [21]

О Север, Север — чародей!

Иль я тобою околдован?

Иль в самом деле я прикован

К гранитной полосе твоей?

Люблю Север, люблю холод, и с юных лет была мечта — побывать на настоящем Севере, за полярным кругом, посмотреть дышащее море-океан.

В начале лета 1928 года я повидала эти колдовские приливы и отливы — дыхание «морского царя» из сказок. Тут жизнь течет иными интервалами: до прилива и после него. Да еще ночи нет в это время года. Мы тогда жили целый месяц в Александрове, за полярным кругом, около Северного Ледовитого океана. Мокрые камни и скользкие водоросли — везде вода, и мостик на научную биостанцию — под водой. Нет на эту станцию никакого прохода! Если уж очень нужно — поезжайте на лодке! Вода надвигается совершенно незаметно, с непременностью рока или какого-то очень крупного времени, всей своей очень ощутимой громадой. Так два раза в сутки. Ее час пришел — и вода идет.

Белые ночи с незаходящим, красным без блеска заполярным солнцем где-то невысоко над горизонтом. Оно стоит и не уходит, сколько ни жди. Тени от домов и от гор — зеленого цвета. За фиордом — вечно бурлящий океан, и погода зависит от него, меняется в день несколько раз. От океана же приходит необыкновенная легкость: по горам идешь, как бы подпрыгивая, будто у тебя не две, а четыре ноги или два крыла на спине.

Карликовые березки в июне месяце только начали зеленеть. На всех домах — гирлянды голов трески. Сушат на солнце — корм коровам.

Ездили мы и по океану на тральщике: утомительное качание, кругом волны и небо, как на картинах Айвазовского. Была когда-то детская мечта купить картинку этого художника, самую маленькую, за пять рублей, а вот — живая вода!

Ездили и по фиорду на лодке, в бурю, доверяясь рыбакам. Они не боялись гребней белой пены где-то на уровне второго этажа, не боялись и мы.

Заходили в карельские избы. Опрятно, чисто. Посуда висит на гвоздиках по стенам. Спали тогда карелы всей семьей в одном большом ящике на полу, посередь избы. Незаходящее солнце, вангоговские лодки.

Шура Смоленцева не смогла в тот раз поехать с нами, и это не давало мне покоя долгие годы. Она не увидела Северный океан — как будто от этого зависит счастье на земле. Может быть, так оно и есть. Именно «на море, на океане, на острове на Буяне» народная мудрость и поместила это самое счастье.

В 1960 году мы с Александрой Ивановной все же поехала на Север, только по другой дороге. Через Вологду в Архангельск.

Через пятнадцать лет вспоминая это чудесное путешествие, я как бы снова плыву на пароходе по северным рекам со слоистыми берегами, с музейными избами и шатровыми церковками. И приходят на память строки Ольги Фокиной:

Иду домой, но гонится

За мною день вчерашний…

Этот день, вернее, восемь дней были так переполнены невиданным, что, читая дневниковые записи, разбирая зарисовки, — улыбаюсь.

Выехали мы из Москвы 18 апреля. Было тепло, зеленые березы. В окна поезда все одиннадцать часов до Вологды сияла сухая в том году весна. В Москве хоронили Игоря Эммануиловича Грабаря. Как было жалко, что так скоро кончилось недолгое знакомство с этим замечательным человеком, сыгравшим в моей жизни немалую роль. А вся эта наша поездка не от его ли энтузиазма и его книг? Он написал предисловие к каталогу моей выставки в 1959 году, которое до сих пор цитируют и перепечатывают. Вот кусочек из его последнего ко мне письма от 29 февраля 1960 года: «…внезапно мне запрещено на долгое время даже по комнате ходить, т. к. у меня нежданно-негаданно тромбофлебит — болезнь ног, о которой раньше я и понятия не имел. А дело это скверное и затяжное…» Да, ноги ему хорошо послужили в его долгой жизни!

Промелькнул нарядный Загорск; вроде елочных бус раскинулись вытянутые по озеру в нитку, не до конца еще отреставрированные после урагана купола Ростова. За Ярославлем — танцующие березовые лесочки. С поезда хорошо видны густо-фиолетовые заросли журавлиного горошка. В воде — калужницы. Стоит и глядит на поезд лось.

К вечеру мы были уже в Вологде. Колючие лучи солнца, светлые пруды, а зелени поменьше.

Высокие, с далеко нависающими карнизами стены из толстых бревен; вологодские дома — монументы, многооконные, богатырские северные хоромы-избы. Иногда из дома вырезан в середине кусок, как пробка из арбуза. В глубине выреза — окна и дверь, туда ведет невысокая лесенка. Это на улице Энгельса, где мы будем жить в ожидании парохода на Север. Ехать надо по большой воде, весной, пока не обмелели реки.

Вечером — на реке Вологде. Течет она через город как-то уж очень уютно; где мосты или просто перевоз на лодочке по старинному, против Софийского собора времен Грозного.

Когда-то царь, по своей царской, может, и умной причуде, хотел здесь сделать столицу Опричнины. Легенда или быль — почему так не получилось — связана именно с этим собором. Рассказ в духе того непонятного времени — и страшный, и чудной. Когда постройка собора была закончена, при осмотре на царя упала сверху какая-то тяжесть — знак плохой, и царь в гневе уехал, приказав сломать собор. Потом его все-таки отмолили у царя вологжане.

Тихий, очень пейзажный вечер незаметно перешел в полубелую ночь. Все белые стены засияли чуть лимонной белизной, все остальное — провально темное. Цвета домов, деревьев, воды, ярких юбок как бы положены по темному фону. Ничего призрачного, все ясно, но смягчено ночным покоем, обведено тяжелыми контурами сна — похоже на написанную близоруким художником картинку и разнится от обычного пейзажа своими сияющими кусками.

Это не день, не ночь, не сумерки и не настоящая белая ночь Заполярья с незаходящим солнцем, и не ленинградская белая ночь, когда «сижу, читаю без лампады», — а вологодская полубелая ночь.

«Я знал, что каждый день человеку дорог, но не знал, что ему просто нет цены». Цитирую по памяти и применяю их к нашему путешествию на Север. И наши дни пусть будут такие же дорогие, как дни Петрарки в XIV веке. Ездили всего восемь дней, а каждому дню, и верно, цены не было. За всю дальнейшую жизнь такие дни не повторялись.

19 апреля. Парохода долго не было. Мы поехали с нашим давним знакомым, шофером Левой, в город Сокол. Лева — гигант в синем комбинезоне.

Вез он на своем редакционном «газике» белобрысого журналиста в этот городок Сокол, за 35 километров.

Было жарко, пыльно и тряско, но городок покорил своей деревянной необычностью. Дома деревянные, тротуары деревянные, люди с широкими носами, тоже будто выточены из светлого дерева.

20 апреля. С утра задумчивое небо с сизыми тучами. Холодно. Куда ни поглядишь, везде мокрые красивые пейзажи. Сегодня уезжаем в Устюг на пароходе «Леваневский». По расписанию через 41 час будем там. Дождь. Река Вологда так узка, что волны от парохода далеко захлестывают берега. Пароход как бы вытесняет всю воду из малой реки с соловьиными кустами по берегам. Цветет верба. Избы в 2–3 этажа. После дождя все особенно ароматно. Народ на пароходе говорит на «о», но не по-волжски, а как-то с прищелкиванием — и русский язык звучит непривычно.

— Не кричи! Жихарка возьмет!

«Жихарка» — то ли молодец, то ли домовой. Это Север — стращают детей сказочным Жихаркой. Под Москвой так не скажут, в ходу — «бука».

Северные женщины ходят решительно, заложив руки за спину. У парней усы светлее темно-розовых щек.

Вечер был тихий. Не заметили, как уже плывем по Сухони.

В сиреневой широкой воде опрокинуты дома, да какие дома-то! Что ни дом, то лист из архитектурного альбома Грабаря! За лесом — красное солнце. Сивка-бурка мчится по берегу.

21 апреля. Холодно, ветрено, вода играет. На верхней палубе никого нет. Низкие берега. Деревни становятся все интереснее. Двухэтажные дворы с въездом на второй этаж. От этих бревенчатых настилов приходим в детский восторг. Хорошо бы увидеть воз, въезжающий на второй этаж! Но этого сейчас не увидишь.

За Тотьмой в кудрявых дымах все лес и лес. Пароходы тянут лес, на отмелях штабелями — срубленный лес.

Крутые берега из разноцветных глин, полосатые, как матрацы. Летают уточки. Большие валуны — голубые и розовые. Елки — свечки на глине иконного цвета. Про них, видно, поется: «Елки-палки — лес густой…» Весна сюда еще не приходила.

22 апреля. Что же, молиться ли, плакать ли или стихи читать? Ликовать? Смеяться? Мы подъезжаем к Великому Устюгу! Малая Северная Двина кончилась. На небе — то снежные бури, то солнце и белые облака с бородами не долетающего до земли снега.

Город на довольно высоком берегу. Из-за деревянных домиков, на окошках которых везде неизменно белые занавески на две стороны, виден целый фигурный сервиз из крыш и куполов всяких форм и размеров. Похоже на Муром. Руки зябли зарисовать все красивые здания, всех красивых девочек в платках, плетенных из цветной шерсти. Почти белая ночь — вода и небо совсем светлые, костер на берегу пруда не сияет, а просто — оранжевый цветок.

23 апреля. Ехали пять часов на большом пароходе до Котласа. Еще бежали бородатые тучи по небу, но голубой победил и серого, и белого. Река широкая, голубая, берега высокие, без волжско-окского ритма. Где захотят, там и поднимутся.

Начали попадаться наконец-то шатровые колоколенки! Какие они маленькие, как широко кругом!

«А небеса так детски сини» — по-северному.

Три реки: Вычегда, Лименда и Северная Двина, из них дальше — большая вода. Названия всех трех рек очень утвердительные.

Город Котлас с самым разным транзитным народом. Зелени еще нет, леса вдали серые.

Кварталы деревянных коричнево-смоляных домов. Торцы в елку, крыши серые тесовые, белые простые наличники без всяких узоров, очень скупая резьба на скосах крыш. Север.

Рыжая коняга на спуске к реке. Цыган в бархатной фуражке, на щеку свисает клок волос — видно, такая тут мода. Пионерки в зеленых платьях и белых фартучках едят мороженое.

24 апреля. Северная Двина шире Оки, шире и Волги. Белая ночь. Можно ли спать, когда плывут сахарные алебастровые горы с черными елками?!

Стелются далекие берега с редкими деревеньками: Н. Тойма, Пучуга, Борок. На песчаной отмели — песочного цвета конь, женщины — все те же решительные северянки, руки за спиной. По воде плывет лес.

25 апреля. Архангельск весь в подъемных кранах; сплавной лес. Куда девался Север? «Суровый край, туманный край», пастельные тона, вся гамма серого?

Видно, Север может обернуться и конфеткой, россыпью леденцов — если +25°, если весь длинный день — солнце, ни одного облачка, короткая белая ночь не потушит, не приглушит даже и не смягчит этих северных самоцветов везде: в воде, в деревьях, которые за один день стали зелеными, в домах, в небе, наконец, в пейзажах архангельских художников.

Я проводила Александру Ивановну Смоленцеву на поезд до Вологды, себе взяла билет на самолет до Москвы на завтра и пошла по набережной вдоль широкой воды одного из рукавов Северной Двины.

Вот и городок кончился, и день, видно, кончился, потому что людей больше не встречалось, но все равно светло, как днем…

Воспоминания об Афинах [22]

Летом 1976 года мне прислали приглашение приехать осенью на конгресс Ай-Би-Би-Уай в Афины.

Ехать — не ехать? Лето такое красивое, что об осени и думать не хочется… А детские мечты когда-нибудь повидать Античность?! А «синие, синие волны, где с морем сливается море…»? Некая «жар-птица» моей юности.

Улетали в густые сумерки холодного, осеннего сизого утра. Через четыре часа — Афины, +30, беспощадное сухое солнце. Тридесятое царство, чужое государство. Белый город, черные вертикали кипарисов, крикливая речь. Лохматый сумасшедший или «пророк», махающий длинными палками, обвитыми бумажными цветами, сам в синем тренировочном костюме, — для экзотики? Миртовый парк, янтарные «обломки», тщательно ухоженные.

Гостиница. В ожидании номера сижу в красном, круглом, очень мягком кресле и рисую всех, кто идет, сидит, ждет. Номер попался удачный, угловой, на север, с балконом на три стороны. Можно рисовать площадь перед отелем и четыре улицы.

Вечер наступил сразу, по-южному. Над крутой улицей слева гора и толстый уже ломтик месяца, вроде апельсинной дольки. Справа, тоже над крутой, почти вертикальной улицей, в ступеньках, сиреневая гора с остатками храма. Может, это храм «Нимф»? В этом белом городе, среди пятнистых невысоких гор, везде может попасться что-либо из «древности». Каждая ветка может «согнуться в лиру Орфея».

Птиц нет — их стреляют ради спорта. Собак и кошек нет — их не любят.

За шесть дней видала одного лишь воробья да мула, запряженного в очень ярко раскрашенную двуколку. Город туристов. Обилие громадных вывесок «Кока-кола» и пр., яркие одежды, машины с разнозвучными сигналами — кто с колокольчиками, кто с гудками. День и ночь… Живут в городе по ночам, днем слишком жарко. Я не буду писать о конгрессе… напишу лучше о море с очень извилистыми, изрезанными берегами, что еще в детстве поражало на карте. Особенные какие-то берега Эгейского моря! Оно еле плещется от глубины залива. Но по нему блуждал Одиссей! Беспощадное солнце, загоняющее все живое под прикрытия, скудная растительность, «говорящие камни», иногда грудами серых жемчугов. Сломала веточку пихты со слабым запахом осени. Сухие, густо-малиновые заросли цветов. Огненные розы… Но хорошо бы на травке полежать! Как мечтал когда-то на юге же А. П. Чехов. Травки нет — везде колючки. Над окнами и балконами всегда белых невысоких домов (чтобы не загораживали памятники) ярко-зеленые или синие «маркизы» от солнца, закрытые, тоже яркие пляжные зонты по берегу моря. Сезон окончен, пляж пустой.

Гомеровских «хребтов многоводного моря» не видала, еле плещутся воды прибоя.

Гомеровского «винно-цветного моря» не видала, оно голубое. «Звездами венчанное небо» — не видала. «Божественно темная ночь» не наступала — везде огни.

Что же я видала?

Гекзаметровый ряд медовых колонн Парфенона, которым небольшие отклонения от чертежа и патина времени придают особую прелесть; с очень непривычной для моего глаза горизонтальностью постройки примиряют разное расстояние между колоннами и разная их толщина. До «медных небес» все горячее: и храмы, и лестницы, и скалы, из которых они очень естественно вырастают, и грек с губками. Я не смогла написать этот патетический пейзаж, центр города, центр истории, из-за жары.

От любви и уважения к таинственной до сих пор Элладе обыграла лишь сизые тени и другую гору рядом, «Волчью». Как объяснил шофер из посольства: «Афина несла ее на Акрополь и уронила поблизости». К современным горячим туристическим Афинам идет житель-брюнет. Такие там сейчас и женщины, с турецкой красотой профиля; бородачи-торговцы, дремлющие на порогах своих лавок, у подножия Акрополя в тесных переулках. Их лавки как бы вывернуты наизнанку, все висит напоказ, на улице, будто просушивается или проветривается. Покупателей нет. Тщательно хранимые развалины имеют сильно музейный вид. Даже мысленно никак не увидишь их ярко раскрашенными: красным, голубым, «божественной охрой», как я читала об этом еще в детские годы. Дома везде белые. Один лишь охряной старый домик затерялся среди скал и кипарисов у подножия Акрополя: «Там еще живут, пешком ходят, улицы туда нет, только тропа». С горы виден Пирей. Близко он испещрен цветными лодками, лесом замысловатых мачт, и все на фоне обкатанных, пестрых гор, похожих своими извивами на мозги.

«Вестница утра — в шестой раз — восходила Денница». Я улетела, не дождавшись седьмой, конца нашей экскурсии. Захотелось домой на мягкую землю. Вместо прямых линий Парфенона опять глядеть на «луковки», «репки», смело врывающиеся в небо башни с флюгерами. Один мудрый англичанин еще в прошлом веке сказал, что Европа, наследница античности, прибавила к ее лирике еще — рифму. В архитектуре это значит соединить небо и землю. Мне кажутся наши «навершия» древних храмов и башен именно архитектурными рифмами в небе. Игра в небе, если так можно сказать.

Есть такая русская пословица: «Был на колокольне Ивана Великого, а птицу не поймал». Может, и я была в Афинах, а Жар-птицу-то не поймала, «быстрозрительный разум (их) не постигла», и мне по-прежнему милее слова: «Напряди-ка ниток из белого снегу… Где бы ни ходила, все б звезда светила…», чем торжественные: «Сириус, близ Ориона, сверкающий вечно…»

Безоблачное, бесцветное, очень сухое небо Афин преследовало меня несколько дней еще в Москве. Но потом посерело, подобрело, пошел дождик, даже снег.

С седьмого захода наступила зима.

О древнерусской живописи

(наша коллекция) [23]

Когда-то в полудетском возрасте я прочитала и Грабаря, и Муратова, и другие статьи из двух выпусков «Русской иконы» о древнерусской живописи.

И вот с давних времен интерес к иконам, как к немыслимым произведениям неведомой малопонятной живописи (тогда особенно неведомой и непонятной), теплился в душе, перешагнул через ВХУТЕМАС, увлечение «французами» — пока не нашел, наконец, выход в собирательстве русского искусства.

Перед войной 1941 года как-то раз пришла в Третьяковку — смотреть конечно же «Бубновый Валет» — и поднялась в верхние залы музея, где тогда висели иконы… Другой мир. Другие оценки. Лучше ли? Хуже ли? даже вопроса не возникало. Другое. Новое…

Буду ходить сюда часто. Буду смотреть еще и еще, пока не запомню на всю жизнь.

Николай Васильевич открыл их для себя еще в Петербурге в 1914 году учеником «Общества поощрения художеств», как Оленин из «Казаков» Л. Толстого увидел впервые горы.

В этом увлечении мы объединились. Но меня еще тянуло все народное, особенно нижегородская «Городецкая живопись».

И собрались на стенах: иконы и донца. Одно с другим не спорит и в цвете, и в самой манере письма с оживками.

Светлые нимбы с икон перешли на белые лица в Городецких донцах — «лицо твое белое». Кони с икон «Флор и Лавр» — нашли отголосок в знаменитых городецких конях; только вместо распростершего крылья Архангела Михаила — объединяют коней — либо одни крылья птиц, либо просто цветок.

Живопись эта замкнута в себе, в «тишине», как говорит Пунин. Может, не всегда в тишине, но замкнута икона всегда, закончена настолько, что за ковчег не переступишь, на колеснице Ильи не поедешь, в иконные храмы не войдешь, даже мысленно не встанешь рядом с фигурами, задрапированными красным и зеленым — совсем недоступный мир.

Как этого добились художники, какой волей или «неволей» — я могу только догадываться. «Как изобразить неведомое? Как уподобить неподобное?»

Художники нашли все же способ изобразить «неведомое, неподобное, невидимое», надо думать, после какой-то длительной борьбы — и получилось (именно в русской иконописи лучше всего) — искусство настолько любопытное, необычное, отличное от всего, что до сих пор еще вызывает патетические чувства, удивление первооткрывателя.

Если обратиться к несложной арифметике древнерусской иконописи, то насчитаешь самое большее 73 года ее существования для современного зрителя, а то и еще меньше, если за начало взять не 1904 год — год расчистки Троицы Рублева, а года выставок 1911, 1912-й и экспозиции в музее Александра III в Петербурге 1914 года.

До нас расчищенные иконы жили лет сорок всего.

Вот — мы художники уподобились древнейшим собирателям икон: князьям, боярам, купцам, церквам.

Только цель и вкус стали иными.

Мы предпочитали иконы живописные, с рассказом, с «рукой мастера», любопытной композицией, с налетом народности. Провинциальные школы, где больше вольностей.

Пока не было живописных досок, стены были увешаны репродукциями с икон и моими копиями, сделанными «пейзажно» в запаснике ГТГ — так хотелось все это иметь перед глазами каждый день.

В 59-м году нас посетил И. Э. Грабарь и сказал:

— У вас нет ни одной плохой иконы.

К тому времени их было уже много, в привычную обыденность они не превращались. Когда ни взглянешь, всегда чему-нибудь удивишься и полюбуешься. Про них хочется сказать что-нибудь гиперболичное, сравнить с самым любимым. Линии, похожие на птичий полет, на изгиб дорог и речек. Недосягаемо прекрасные композиции; цвета, недоступные нашей палитре: розово-красные, специально иконно розовый, со светящейся из-под розового охрой, прозрачные коричневые, зеленоватые «празелень», лазоревые, их волнующий «голубец», киноварь разных оттенков, цвет из-под цвета, цвет чистый, разбеленный, в приплеск, густо наложенный. Если приложить нашу киноварь к иконной — она ярче, но на иконе, подпертая другими цветами и положенная как-то особенно плотно, она звонче и сильнее нашей.

Перестав быть «церковной» — икона становится «картиной» на доске и подчиняется при «поглядении» тем же законам, что и обыкновенная картина: то есть прежде всего требует дневного света. И все разговоры (для большего интереса) о духовности, молитвенном настроении отходят на задний план. Главное — живопись и очень большая ценность этой живописи, и посмотреть ее надо внимательно.

Бывало, еще учась во ВХУТЕМАСе, я ходила в Щукинскую и Морозовскую галереи в определенные дни — в светлые, когда солнце, отражаясь от соседних светлых стен, создавало нужное освещение — для Ренуара. В серый день лучше смотреть Матисса и Ван Гога.

На своих иконах, начиная эту статью, пересмотрела разные освещения и разное их положение.

Оказалось, что лучше всего (у нас окна на запад) смотреть их в солнечный день к вечеру, на косых лучах солнца. Весной лучше, чем осенью. Для всего бывают свои часы и дни, когда краски делаются волшебными.

Так — большое панно «Лето» Боннара только тогда мы по-настоящему оценили, когда, в какие-то счастливые для него годы, оно висело в нижнем зале Музея им. А. С. Пушкина на боковой стене, на дневном свете. Сейчас оно потеряло все свои цвета и оттенки на искусственном «дневном свете» в верхнем зале, стало декорацией.

А зимой 1977 года на «Византийской выставке» в том же музее, в торжественном «Белом зале» я была поражена совершенным равнодушием, с каким глаза остановились (не узнавая даже) на Донской Богоматери Феофана Грека.

Куда девался бездонный, темно-голубой цвет? К нему всегда мысленно относились строчки Блока: «…Синий, синий, певучий, певучий, / Неподвижно блаженный, как рай…»

Сейчас икона была похожа на большую репродукцию, навранную в цвете. Очарование пропало. Видимо, электрический «дневной свет» губит соотношение цветов, глушит или ярчит голубой, меньше вреден для красного и охры, вырывает золото.

Нам, художникам, очень бы хотелось, чтобы администрация музея уважила наши глаза и показывала бы нам живопись в нижних залах музея!

При дальнейшем описании нашей коллекции постараюсь именно эту, цветовую, их сторону особо внимательно описать, тем более что репродукции будут черно-белые.

Большую роль в нашем собирательстве сыграло знакомство с доктором-коллекционером В. В. Величко. Познакомил нас с ним П. Д. Эттингер в 1939 году.

Жил он от нас недалеко, за Центральным рынком на горе. Идти по деревянной лестнице, с перилами — по старинке (сейчас таких лестниц в Москве не встретишь). Дом деревянный начала XIX века, широкий, вместительный, с мезонином. Когда-то принадлежал знаменитому актеру Щепкину. Бывали там Пушкин и Гоголь, Белинский и Афанасьев. Приходили туда охотно и художники.

Дом этот более чем интересный, своего рода музей, «Лавка древностей», если вспомнить Бальзака. Было такое впечатление, что его не ремонтировали со времен Щепкина.

На косяках дверей везде выжжены свечкой кресты «от нечистой силы». Над дверями полукруглые окна; старинная мебель; и все завалено книгами, начиная от входной двери с «музейной» медной ручкой. По стенам коридора висели картины в тяжелых золоченых рамах, в комнатах старорусские иконы, не темные для моления, но уже расчищенные цветные. Те же иконы, которые негде было повесить, лежали в штабелях в дальней комнате от пола до потолка. А на стене громадная репродукция Мадонны Рафаэля в рост в черной раме. Каждая икона была аккуратно завернута в газету и перевязана накрест бечевкой.

Их мы пересмотрели уже много лет спустя после смерти хозяина этой коллекции.

У каждой иконы на тыловой стороне — «затыли» — наклейки, писанные рукой доктора, с обозначением школы, века, иногда бывшего владельца и таинственные сначала для нас буквы: х, а, б, в и т. д.

Видимо, это цена иконы — это цифры, но по какой системе написаны?

Николай Васильевич разгадал эту криптограмму, памятуя Эдгара По.

Чаще всего в конце ряда букв стояла буква а. Видимо, это ноль. Но какие слова, обязательно из десяти букв, годятся? 10 букв, где х — единица, а — ноль? «Хлебъ и вода»? Слова в стиле владельца.

В нашей коллекции несколько икон из собрания В. В. Величко сохранили еще эти записочки, сделанные любовной рукой доктора.

Помогал нам в собирательстве М. И. Тюлин — реставратор, из знаменитой семьи Тюлиных — реставраторов. Само знакомство с ним произошло как-то беллетристически, будто прочитали у Мельникова-Печерского.

Мы пошли по указанному нам доктором В. В. Величко адресу в соседний переулок.

Дом искать не пришлось. Шел старичок с палкой (безусловно, по облику старообрядец). Седая бородка подстрижена, пронзительные умные глаза.

— Простите! Не вы ли будете Михаил Иванович Тюлин?

— Я самый!

Он пригласил нас зайти к себе в нижний этаж каменного типично московского дома, где раньше была старообрядческая моленная. Вход со двора, по деревянным ступенькам. Темный коридорчик коммунальной квартиры, пропахший кухней.

У Михаила Ивановича своя комнатка с мутным окном на хламный двор. Стены увешаны иконами и образами с лампадками. Парадная кровать покрыта парчой. Шкап в толстой кирпичной стене дома с зелеными дверцами. Оттуда М. И. доставал неизменный лимон, чашки, пузатый чайник, а то и бутылочку для торжественного случая. Там же хранилась всякая «драгоценная», потому что старинная, мелочь. Заходила тонкая девочка, любимая внучка — Наташа (потеряв мать во время войны, она одна приехала к деду в Москву из Прибалтики). Ей полагалось «сводить чайник в баньку» перед угощением гостя. Самое это угощение — «стаканчик чайку, не угодно ли!» — весь ритуал приема, разговоры — всё продолжало ненаписанные главы романа Мельникова-Печерского.

А особенно праздничные застолья: красивая бело-розовая дородная сноха уставляла стол в большой комнате всеми мыслимыми тогда яствами. Поодаль от хозяина сидела его греческая жена, лицо с фаюмских портретов, рядом почетные гости: Померанцев, Мишуков, Корин, Величко, Ильин. Иногда приходил отец Наташи и после обильных пирогов пел:

…Ходит по полю девчонка,

Та, в чьи косы я влюблен…

И эта современная песня все равно не нарушала старо-манерности праздника. Все, как надо, все, как в романах Мельникова.

Через Михаила Ивановича мы получили доски из собраний В. М. Васнецова, Щусева и других неизвестных владельцев, которых М. И. называл просто «он». — «Он хочет расстаться», «у него есть то-то».

Первая наша икона была «Борис и Глеб».

В издании 1916 года, посвященном Съезду художников в Петербурге 1911–1912 годов, были репродукции с икон В. М. Васнецова. Среди них два князя: «Борис и Глеб», в рост, приземистые, крепко стоящие — пленили нас своей народностью. Какие-то деревенские князья!

М. И. сказал, что наследники могут с ней расстаться, уступить ее нам.

И вот очень большая, темно-желтая доска лежит на столе у М. И., а один кусочек, аккуратный квадрат, размыт на шапке Бориса — белое, красное и черный соболь опушки! Заманчиво! Что-то будет дальше?

Приходили мы к М. И. чуть не каждый вечер.

Раскрыт уже большой кусок выпукло-узорной киновари на плаще Глеба. И лица.

— Лица «домонгольского периода», — говорит чуть не шепотом М. И. — Видите, глаза совсем «монгольские».

Так он выражал свой восторг, переворачивая слова «монгольские», «домонгольские», как символ древности и ценности. Ему нравилось так говорить, а нам слушать.

Ждем, что будет из этой киновари, какой откроется узор, как заиграет точка и клетка на домотканом кафтане князя. Появились красные старые надписи.

Надо ли говорить, что цена доски повышалась от каждого нового открытия: цвета ли, узора ли, или охряного ассиста.

Лица оказались довольно обыкновенные: темная охра, высветленная в «разлив» на шее и на щеках, небольшие «движки» у глаз, на лбу, на носу.

Индивидуальное и очень интересное было решение одежды типа набойки, на кафтане Глеба особенно.

Выпуклости фигуры делались просто ослаблением или усилением белых точек в красных ромбах среди расчерченных клеток — белым по темно-синему. На груди — точки мелкие, на животе — крупные, на подоле тоже. Получалась как бы подсвеченная снизу примитивная выпуклость.

Очень смущали нас с М. И. черные, ровно — по линейке проведенные каймы на бортах шуб-плащей. Не очень это вяжется с деревенским узором тканей. Так же жестко решен горностай подбивки шуб и собольи воротники, что-то уж чересчур аккуратны! М. И. попробовал эту черную кайму в одном месте смыть, но дальше не стал этого делать, потому что на смытом месте не оказалось завершения плаща. Загадка осталась нерешенной. Но эти по линейке проведенные черные вертикали делали очень твердым и устойчивым стояние князей на зеленоватом позьме.

Все пришли в совершеннейший восторг, когда на сапогах Бориса открылись жемчуга. Цена иконы еще подскочила. Но этого и стоили два «поджемчуженных» сапога!

Мы вместе с реставратором восхищались освобождением древнерусских князей из-под коричневой олифы.

Искусны были полторы руки М. И. при ее расчистке. Полторы, потому что левая его рука была прострелена каким-то бандитом и представляла из себя негнущуюся культяпку, которой он очень ловко помогал правой. Он не просил никогда ему пособить — взять ли что, надеть ли пальто, завернуть ли икону.

Когда привезли «Бориса и Глеба» домой и повесили на стене, то гордость нас переполняла. Чего не сделал В. М. Васнецов, сделал Михаил Иванович Тюлин — подарил миру настоящее, очень оригинальное произведение древнерусского искусства. «Борис и Глеб» всегда князья, и по их одежде можно судить о моде на княжеские одежды в те годы, когда писалась икона.

На наших князьях интересен очень достоверный, отороченный жемчугом, клапан на шубе Глеба. Сапоги с охряным ассистом у Глеба, с жемчугами у Бориса. Такие носили в XVI веке, а может, и раньше. Мечи у них тонкие, вроде крестов. Держат их вялые невоинские руки младших сыновей Владимира: князей Муромского и Ростовского. Фон чуть голубеет. Золота нигде нет. Киноварь плотная, красивого мягкого оттенка. Оторочка одежды — охра с каменьями и жемчугом. Праздник их 2 мая.

М. И. чтил праздники своих икон, как близких людей. Зажигал лампадки: то Николе, то Власию, то Параскеве Пятнице. Было у него чудесное шитье, серебристо-фиолетовое, с изображением этой святой. К кому оно попало? Я не знаю.

Наша икона «Борис и Глеб» считается сейчас — Ярославской школы XV–XVI веков. Судя по ее народности, она писана не в самом Ярославле, а где-либо поглуше, для церкви. Может быть, вклад богатого воеводы, похоже на семейный портрет. Очень она необычная, теплая, домашняя, мужичья.

Была она когда-то реставрирована кем-то. Об этом говорит беспомощно повисшая с мечом «ручка» Бориса и темные куски внизу. Наверное, по правилам «иконописного подлинника» ножичком оскабливали «олифу» в «ровность» и «исподволь щелоком или мыльцем протирали» для «мягкости». Михаилу Ивановичу досталось очистить ее от вековой грязи.

Небольшая икона «Сретение» (ставлю их рядом для контраста) совсем из другого мира.

С волжских берегов сразу перенесешься в столичный город Москву. На иконе трогательная сцена среди каменного нагромождения построек, которые не то валятся, не то кланяются фигурам, спереди стоящим, не то слушают их немой разговор (Симеон — значит «Услышание», а лет ему 360!).

Фигуры длинные, длинные, как современные молодые люди. На них не кафтаны и шубы, а «античные» драпировки. Складки струятся, ломаются, свисают с согнутых рук Симеона Богоприимца, изузорены оживками, похожи на весенний ручей, что вчера я видела в лесу.

А в середине темный очень выразительный силуэт Марии, раз и навсегда найденный в нашей иконописи.

Группа скомпонована прекрасно, но есть одна неловкость — черный проем двери неоправданно приклеился к центральной фигуре. Выходить оттуда Мария не может, потому что дверной проем где-то за пределами дивно-зеленого позьма, на котором она стоит.

Судя по тому, что на полях изображены святые Петр и Павел, Василий и Никола — икона писана по заказу какой-то семьи, для богатого дома, в столичной мастерской, где ценилось тонкое и изящное письмо.

К той же Московской школе, к кругу Рублева, относят и нашу самую прелестную икону — «Благовещение».

Евангельское событие изображено мягко, и по бытовому и величественно, благодаря необыкновенному композиционному и цветовому дару большого художника, писавшего ее в XV веке.

Несмотря на ее малый размер, почти миниатюрное письмо, видна очень умелая рука, видно, как наносилась краска на лицах и на доличном. Икона хорошей сохранности, сохранилась даже нитка у пряхи. А сама эта пряха — неожиданный подарок нашему любопытству.

Бытовая фигура — московская пряха с ее особой посадкой, когда прялка с правой руки (видно, так пряли в XV веке). Для чего она сидит у ног Марии, не участвуя в торжественном событии? Чтобы показать неожиданность появления Архангела или для подчеркивания «непорочности» благой вести (при свидетелях)?

Архитектурные арки — цвет фиолетово-серый, через светлую охру соединяются с розовой стеной (иконно-розовой, мне никогда не удается получить такой цвет!) и зеленым домом. Все очень изысканно. И опять ранняя весна, цвета из загородной поездки: сухая пашня — розовая, не зазеленевшая трава и сизо-фиолетовое небо.

Очень выразителен жест удивления Марии — «госпожи»; и рука Архангела, и его светлые крылья вверх и вниз. Светло-красный велум объединяет всё — дома и людей.

Икону хочется взять в руки, приласкать глазами, мысленно погладить за совершенство, достигнутое так незаметно, без нажима и подчеркивания, как будто этот ангел не только возвещал Марии благую весть, а также незримо водил и рукой художника.

Есть у нас и чиновые ангелы: и в рост, и поясные. Об этих двух поясных чудесных крылатых юношах я и напишу.

Я восхищалась ими много лет. Иконы висели очень высоко, под потолком в большой комнате доктора-коллекционера В. В. Величко.

Их крупные формы, большие цветовые куски, напоминали Матисса и этим сплетались с современностью, с моими вхутемасовскими вкусами и очень были привлекательны. Видны издалека.

Сочетание зеленого с особым — не то красным, не то розовым — иконным цветом, очень большим пятном на одежде Архангела Михаила и отголосками его, на другом ангеле. Оба они с небольшими крыльями, энергично подчеркнутыми папортками. Решены классически и в то же время по-народному: у Архангела Михаила в красно-розовом — папортки голубые, у Архангела Гавриила в зеленом — папортки розово-красные.

Так делали и на Севере, и на Волге деревенские ремесленники-художники — на прялках, донцах, сундуках, дугах — по примеру икон — чередуя цвета для гармонии. Неписаный закон декоративной живописи, спокон веков.

Когда эти две иконы попали к нам и были каждый день перед глазами, то их простота и сочность больших кусков цвета стали как бы камертоном на всю жизнь.

Лица их красивы, движки на темной охре очень скромны, белки глаз охряные же, с тонкими ярко-белыми острыми серпиками вокруг зрачков. Кудрями разделаны их головы. Они висят у нас рядом с большой золотофонной иконой «Никола с житием».

Н. Н. Померанцев считает ее «одной из интересных среди известных житийных икон этого сюжета»… «Мастер, писавший ее в первой половине XVI века (видимо, в Ростове Великом), в совершенстве воспринимал живописные достижения Дионисиевской школы. Налицо характер удлиненных фигур и близкая гамма красок»…

Н. Н. Померанцев же и посоветовал нам взять эту икону. Он разглядел на совершенно безнадежном живописном кладбище стройную фигуру воина в знаменитой сцене «Никола останавливает казнь». Это XV–XVI век!

Мы, боясь принести одну труху (висела она в сыром месте), завернули в одеяло большую доску, изъеденную шашелем, вздутую, обсыпающуюся, темную, и унесли домой.

Н. Н. Померанцев порекомендовал нам и реставратора. Пришел молодой человек с ангельскими кудрями. Был он энтузиаст своего дела, расчищал в «Мастерских» самые ответственные иконы, делал копии. Знал это дело в совершенстве. Ему и доверили мы наш XV–XVI век.

Укрепил, по-музейному расчистил, реставрировал утраченные куски. Принес гладкую янтарную доску — открылся Никола в середине и сложный рассказ в клеймах.

Но М. И. сказал — недочищена! Тут должна быть киноварь яркая, тут накладное золото, и белое недобрано, ведь это XV век!

Потом добрали и «белое», засияла и «киноварь», и «золото», голубые горки. Настоящий праздник.

Скомпонованы все 10 клейм классически складно. Но болезнь иконы оказалась все же неизлечимой. И не раз потом приходилось отдавать в реставрацию вздувающийся грунт.

Каждый день перед глазами эта сложная повесть Николиных деяний. (Клейма интереснее середины.) Смотреть надо на прямом дневном свете. То, что фон золотой, киноварь не очень броская, клейма густые сочные, в середине в руке Николы открытая белая книга с красным обрезом, все это придает иконе сложность густонаселенного города, где Никола проповедует свое учение. Мысль художника ясна. Интерьеры и экстерьеры перемешаны очень складно, разглядывать легко и еще легче от примененного художником крестообразного их расположения: два плотных боковых клейма обрезаются орнаментом средника, вверху и внизу по два клейма тесно к нему примыкают. В углах — клейма плавают в золотом фоне. Архитектура везде разная: то купол с главой, то беседка, то шатер, то русские луковицы, то двойной терем. Церкви одноглавые достоверные. На боковом левом клейме даже соединяются велумом. Красная опушка (новая) скрепляет все воедино, красные куски повсеместно небольшие, как неширока и опушка.

На иконе один лишь раз изображена женщина в сцене «Рождества», дальше рассказ идет, как положено в Житии и принято на подобных иконах.

Особенно драматично клеймо «Изгнание беса». На белом фоне башни с черными окошками зеленая дуга чуть ли не современного человека в красных штанах. Велико напряжение этого изгиба, усилие, чтобы выскочил бес, и спокойствие Николы на лазоревой стене некоего города.

Боковое правое клеймо — Никола благословляющий, приветствующий — кого? …Только на нашей иконе встретилась такая сцена.

Три князя, стоящие спокойно, по-княжески, в нарядных княжеских шубах и шапках, с легким приветствием святому — на фоне лазоревых горок, где стоит белый храм с черными окошками и луковицей на барабане (может, русский монастырь в горах?). Никола приглашает их посетить монастырь. Кто эти «князья»? Спасенные купцы (по житию)? Вряд ли. Возможно, заказчики? — высказала предположение В. И. Антонова. Может, это три князя: Борис, Глеб и Владимир? — мои домыслы на основании аналогичных икон, где три князя и Никола: одной из Рыбинского музея и двух из Горьковского.

По четкости композиции это клеймо самое удачное и интересное своей чисто русской архитектурой в голубых горах, русскими одеждами. Сцена ласковая, встреча гостей. Но кого и при каких обстоятельствах, для меня остается загадкой.

По сравнению с «Николой» другая наша многоречивая икона «Рождество» — живописнее и ярче. Она вся, как мозаика из кусков то старого письма XV века, то записей XVII, иногда даже непонятных. В сцене «бегство св. семейства в Египет» (нижний правый угол иконы) два раза изображен сопровождающий их юноша — «Иаков, брат Господень», один впереди, другой сзади — вместо Иосифа.

Реставратор (неведомый) еще раньше эти записи оставил, видимо не найдя под ними ничего от XV века. Получили мы ее из собрания В. В. Величко. Сквозь коричнево-желтый слой очень грязной олифы проглядывали кони, горки, воины, Богоматерь на ложе, много всего очень заманчивого. Промыл ее М. И., и своими яркими цветами она превзошла все ожидания.

Белые кони; охряные горки; темно-голубые одежды, крыши домов, шлемы на воинах Ирода. В середине на красном ложе Богоматерь. Лежит она слева направо. Так писали до Рублева, говорил нам Н. Н. Померанцев. Рублев воскресил более древнее расположение роженицы — справа налево.

Это свое открытие Н. Н. еще не опубликовал. Он очень им гордится. Ведь в иконописи каноны, даты, школы далеко еще не изучены.

Своей сложностью наша икона похожа на знаменитое холмогорское «Рождество» из ГТГ, где еще больше всего рассказано.

Иконный стиль позволяет на небольшом пространстве изобразить очень много разных событий. В нашем «Рождестве» сплошное движение вокруг ложа Богоматери и яслей. Соединено все в единое целое только волей щедрого художника. Он не боялся ни яркости, ни контрастов, ни нагромождений. Получился целый каскад красок, фигур, горок, колючих кустов. Похоже на своеобразный угловатый «кубистический» букет.

Именно форму букета напоминает вся эта композиция, суживаясь книзу, будто ее держит невидимая рука, расширяясь в середине веером, концы не равные, как бы цветочные ветки.

При электрическом освещении она даже похожа на лоскутное одеяло.

Лучше же всего ее смотреть в серый день на боковом свете (доска ее с большой горбинкой не любит отблесков), тогда куски сине-голубого, чистого без белил, особенно ярки. Очень ладно расположены охры: на горках, разбитые оживкой, которая как бы стекает сверху вниз, а в середине на равном ее фоне — здесь фоне «скорби», почти незаметно на расстоянии, прорисованы коричневым козы и убиенные младенцы. Эта же охра «скорби» окружает красное ложе Богоматери. Из пророчества Исайи «Позна вол стяжавшаго, и осел ясли господа своего» остался один лишь осел, если я верно прочитала очертания этого животного (правда, больше похожего на коня). История с волхвами трех возрастов, имена которых нам сохранило время: Бальтасар, Мельхиор, Каспар — рассказана подробно. Мне нравятся все три подробности.

Рассматривать икону начинаю с левого верхнего угла. Ангел возвещает волхвам о звезде, о народившемся где-то царе. Волхвы едут «по звезде», по черноте ночи, на Восток. Поклонившись рожденному и принеся ему дары, той же черной ночью они скрытно (что показано щелью в скалах) по повелению ангела, боясь Ирода, уходят из иконы, покидают место действия, которое разворачивается, чем ниже, тем трагичнее.

Мария с сыном «бегут» из Вифлеема, где плач матерей, избиение младенцев по повелению Ирода. Сухие растения по горкам подчеркивают трагедию. Не трагичны лишь краски.

Все события, несмотря на то, что их очень много, хорошо читаются, не мешают друг другу, одно с другим сливается, цвет в цвет отлично вписывается у этого композиционно очень одаренного художника, блестяще решившего такую сложную тему.

Икона, конечно, рассчитана на многочисленных зрителей. Где-то на Северной Двине в небольшом деревянном храме Рождества она, наверное, стояла по правую сторону царских врат, привлекая своим красноречием всеобщее внимание, скорее как картина-рассказ, а не икона для молитвы. Была, наверное, знаменита на всю округу.

Голубая, звук густой, если говорить по-песенному. Густая же охра, неяркая темная красная, кусков белого очень мало, четко читается темный мафорий Богоматери и черные куски ночи, тьмы провалов. Она даже в черно-белом снимке пленяет своей игрой черного и светлого.

Есть у нас еще одна очень сложного рассказа большая доска, тоже северных же писем — «Илья Пророк с житием».

Илью Пророка сравнивают с Перуном.

Почитаю о Перуне: он с золотыми усами, перед ним вечный огонь, в жертву ему приносили волосы и бороды. Можно вспомнить из «Путешествия Афанасия Никитина за три моря» те же обряды культа Шивы в Индии (выводов никаких не делаю, просто вспоминаю аналогичное).

Перун — гром. Литературный «громовержец», Зевс тучеводец, повелитель облаков. Народное «громостреляние». Описание наружности Перуна не всегда совпадает с традиционной темно-коричневой милотью иконного Ильи, подбитой козьим мехом зеленоватого цвета, охряной рубашкой и шейным платком с каймой.

(На нашей иконе платок с красной каймой на одном лишь клейме с вороном.)

Золотые усы Перуна и круглые глаза идола можно, при желании, углядеть на Остроуховском поясном Илье на красном фоне (из ГТГ).

Из детских уроков истории известно, как в летописи описано изгнание Перуна из Киева во времена Владимира Святого. «Выдыбай боже!..» — кричали киевляне с сожалением. А в Новгороде с удовольствием: «…Ты, рече, Перунище до сыти еси пил и ял, а ныне плыви уже проче, и плыви с света в акромешное».

Перуна заменил Илья Пророк. «Илья-пророк — два уволок». Ищу в Библии, почему именно ему отдали во власть небесные явления — дождь, гром, тучи, засуху?

Попутно слежу за рассказом на клеймах нашей иконы; они, по воле художника, идут не по порядку библейского рассказа.

Очень строгий пророк Илья Фествитянин из жителей Галаадских, «Сила и крепость Господня». Само его рождение — божественное. Принимают ребенка два ангела. Дальнейшая жизнь его связана с небесный огнем, с дождем, засухой, пустыней.

Спасаясь от гнева нечестивого царя Ахава, и особенно злой его жены Иезавели — Илья уходит в пустыню «к потоку Хораф, что против Иордана» … «И ворон приносил ему хлеба и мяса по утру, хлеба и мяса по вечеру…»

Второй раз уходит он в пустыню моля смерти. «Лег под можжевеловым кустом и заснул», «И вот ангел коснулся его и сказал: „Ешь и пей“. Сон Ильи и ангел, кувшин и лепешка на нижней части средника выделены крупно. Клеймо же с враном — в ряде других клейм, значит, второе событие важнее. Можжевеловые кусты Библии изображены на охряном фоне пустыни тут и там, как нужные художнику темные мохнатые пятна. Илья живет какое-то время у вдовы из Сарепты Сидонской, воскрешает ее сына. Сказочный эпизод „скатерти самобранки“ — „мука у вдовы не убывает“, „вода в кувшине не иссякает“. Это клеймо на нашей иконе, новой записи, изображает просто сидящую женщину.

А в стране засуха, голод, нет дождя — по проклятию пророка. Сам царь ищет траву для своего скота.

Огонь с небес, истребление лжепророков, обещание дождя, дождь — вот верхние клейма на иконе. Везде связь Ильи с небесами.

Цитирую дальше очень поэтический, похожий на стихи, рассказ из Библии. Видение на горе Хорив. Гроза в горах. Клейма такого нет, но этот текст больше всего объясняет связь пророка с небесами. Иногда бывает икона на эту тему. Илья шел 40 дней и 40 ночей до горы Хорив, встал на ней в ожидании. „Пойдет большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы — но не в ветре Господь. После ветра землетрясение — но не в землетрясении Господь. После землетрясения огонь, но не в огне Господь. После огня веяние тихого ветра — и там Господь“. Припомнишь опять слова Пунина о тишине.

Из каталога ГТГ я выписала славянский рассказ об этом событии, он короче и лучше.

„И се мимо пойдет Господь и дух велик и крепок, раззоряя горы и сокрушая каменья — в горе перед Господом, но не в дусе Господь, и по дусе трус и не в трусе Господь, а по трусе огонь, и не в огни Господь, и по огни глас лада тонка, и тамо Господь“.

Голод, засуху — вечные спутники южного пустынножителя — северный художник изобразил просто: песок пустыни — охряной фон всей иконы, лазоревые куски — желанная вода.

Пророк, народ, круглый хлеб два раза перебрасывается из рук в руки в виде красного мячика.

Умер царь Ахав, процарствовав 22 года. Илья состарился. Наружность его описывается согласно понятию о пророке — „он весь в волосах и кожаным поясом подпоясан по чреслам“.

На иконе более благообразный облик у пророка Ильи, чем-то напоминает изображения, в иконописи же, Иоанна Предтечи, тоже пустынножителя.

Бог решил „вознести Илью в вихре на небо. Шли Илья с Елисеем из Галаада“. Шли они мимо городов, жители спрашивают Елисея, знает ли он, что Илью пророка бог возьмет на небо». — «Знаю, — отвечал Елисей, — молчите!»… Даже такое торжественное расставание с землей (не смерть) требует тишины! Напоследок пути они переходят через реку Иордан. Илья ударил по воде своей милотью, и вода расступилась, как в сказке, они прошли реку по сухому. Такова сила в этой милоти! Ее же, возносясь на небо, как символ своей пророческой силы, Илья, уже с огненной колесницы, протягивает ученику Елисею.

И вот конец жизни Ильи на земле (вверху средника на нашей иконе), превращенный в арабеску. Правым концом вся сцена упирается в зеленоватый сегмент слоистого неба, а красных коней за поводья ведет ангел. Илья на красно-огненной колеснице с двумя колесами (колесница прозрачная, видно и второе колесо). Заканчивается арабеска нежно-голубым силуэтом Елисея, вырастающего из розово-охристой горы.

Это событие чудесной сказочной, а может, и античной силы, а может, изображение страха смерти, превращенного в квадригу коней.

По сравнению с длинным жизнеописанием Пророка конец в Библии описан коротко.

«Когда они шли, вдруг явилась колесница огненная и кони огненные, и разлучили их обоих, и понесся Илья в вихре на небо». (Вспомнишь Геракла на костре.) На иконе же, наоборот, именно на этом последнем событии делается акцент. Выделяется у нас оно своим масштабом, как и явление ангела Илье в пустыне. Ковчега нет, только красная рамка и все те же лазоревые, янтарные, красные цвета с ударами темного. Вся она светоносная.

Мы увидали эту большую, полную рассказа икону у П. Д. Корина. Была она ровно-медового цвета, расчищенная И. Барановым до «пол-олифы». Много разных бытовых сцен — то, что мы так любим.

Это «Север», и цвет не может быть ровно желтым везде.

На Севере любили краски поярче. П. Д. ее не очень ценил, не прочь был с ней и расстаться: не классическая-де, не возвышенная, народная, сказочная какая-то. Но я выразила слишком громко и откровенно свои восторги… и мы ее потеряли надолго.

Только спустя много лет, после неизбежных на земле горестных событий, владельцы передали ее нам.

Икона появилась в нашей мастерской, размытая до первоначального слоя «авторского» М. И. Тюлиным. Стала она теперь и верно сказочным царством, стена мастерской просто расцвела.

«Илью Пророка с житием» можно отнести к иконам, я бы сказала, «контурного письма» или «контурной живописи». На расстоянии контур теряется, но он придает нежность и незримые границы всем рядом лежащим цветам, без теней.

Вторая наша икона того же типа, тоже «Север», — «Чудо о Флоре и Лавре».

Попала она к нам через М. И. от «Мельхиседека» из Сибири.

И владелец особенный, и доска особенная квадратная, и живопись особенная.

Можно было очароваться просторной композицией, широко раскинутыми птичьими, грачиными не ангельскими крыльями Архангела, его простертыми руками со свисающими широкими рукавами, отороченными каймами с жемчугом. Вся его синеватая одежда обтыкана по клеткам белыми точками, может «северным жемчугом»?

Двойные красные круги — нимбы у святых, киноварные одежды, чудной сохранности крупные красные же надписи: «сты Фрола сты Лавра» — нас, книжников, покорили своей вольной и складной простотой. Написано — как рука взяла!

Две охры фона: более светлое небо, более розовая — земля, отделенная простым белым изломом. Чем-то похоже на прялки, на сундучную роспись. На расстоянии — контура исчезают, и икона смотрится чуть ли не витражом, из-за звонкости красок. В ней даже есть реализм деревенской жизни и языческое прошлое народных преданий.

Михаил — в переводе значит — «Кто, как бог». И здесь он главный — центральная фигура. Он, верно, бог. Может, такое птичье его изображение сохранилось с незапамятных времен, когда этот бог, ведая только конями, их оберегал?

— А ниже сколько коней! — Глядите, как скачут, и воду пьют, как в деревне, в ночное поскакали! — ласково приговаривал М. И., видимо вспоминая свое детство, любовь к коням, когда-то даже священным. Вспомнишь северные оберли — охлупни на крышах домов, в виде конских голов, конские головы у печки, на прялках, на гребнях и прочих изделиях, и сколько коней в песнях, в сказках!

Эта любовь неистребима, даже у нас, в век машин и аэропланов. Если во время загородной поездки под Москвой встретишь коня — то в душе невольное ликование, и понятна эта классическая фраза: «полцарства за коня!»

По вольности, задушевности, беззаконности своей живописи, икона могла родиться лишь на Севере, вдали от столичных школ. Для нас в этом народном своеобразии особая ценность ее индивидуального письма.

На одной нашей небольшой иконе, классического перевода этой же темы, Архангел Михаил держит за поводья двух «пропавших» оседланных коней — белого и черного. Флор и Лавр стоят по обе стороны от него. Геральдическое построение. Братьев Флора и Лавра (судя по бороде только у одного из них, они разного возраста) принято сравнивать с близнецами конниками Диоскурами, у них белый и черный кони — символ утренней и вечерней звезды, а сами они стали Созвездием близнецов. Связь географическая. Каменотесы Флор и Лавр за водружение креста на построенном ими храме были отправлены в Иллирию и брошены там в пустой колодец. В Иллирии процветал культ братьев Диоскуров, перешедший потом на святых мучеников братьев же — Флора и Лавра.

Что и говорить, сравнение заманчивое, потому что икона лишний раз перекликается с античностью.

На нашей квадратной доске нет этой геральдики, видимо из-за ее квадратности, — негде нарисовать. А вместо трех конюхов, тоже святых с нимбами (имена которым: Спевсипп — что значит «быстрый конь» (гр.), Елевсипп — «всадник» и Мелевсипп — «заботящийся о коне», все трое были раньше язычниками-конюхами богини Немезиды, праздник всем троим 16 января), на нашей иконе едут простые люди без нимбов как-то по-бытовому — двое по бокам на белых конях с кнутами — видимо, конюхи, в середине, на черном коне, в жемчужном ожерелье — княжич. Красный повод, красная кисть на узде. Может, это его первый выезд на коне? «Вспоить, вскормить, на коня посадить». Ниже водопой разномастного табуна. Когда-то был языческий «конный праздник». Потом его приурочили к 16 августа, дню святых Флора и Лавра. В этот день на лошадях не работают, их купают, украшают лентами. Можно прочитать и о многих других подробностях интересного праздника, как-то пережить красоту всего этого, разглядывая иконы «Флор и Лавр», где всегда много коней.

На нашей северной доске ясно виден, как бы обнажился, один из тайников иконописи — ее связь с детским пониманием мира.

Надо поискать в себе эти заглохшие детские впечатления от впервые познаваемого: фигура и сверху, и с боков, и сама по себе, и вместе с окружающими домами, «горками», водами — как это рисуют дети; может, поймешь тогда и иконное письмо?

«Изображение неизобразимого» — это ведь тоже впервые познаваемый «новый мир». Его цветовой гиперболизм — потому что он «новый»; плоскостность — потому что он не такой, к какому мы привыкли; и эта плоскостность к тому же дает возможность яснее и больше всего изобразить. Разные способы выделять главное (начиная с нимбов). Цветом передавать событие. Соединять воедино разные измерения, прибавить к этому надо еще интересное, неразгаданное до сих пор мастерство — технику старинной живописи (простоявшую века), особенно в тех иконах, где видна рука великоискусного, а то малоискусного мастера, но видна рука.

Такое сочетание «детского» с высоким мастерством, наверное, всех и пленяет, и до сих пор удивляет!

Пути-дороги [24]

Какое странное и манящее, и несущее, и чудесное в слове: дорога!

Н. В. Гоголь

Беру эпиграфом эти чудесные гоголевские слова для всех своих поездок, так согласны они с восторгом глаз, увидевших что-либо новое.

Альбом я назвала «Пути-дороги» — по-песенному: «А где нет пути-дороги, тут протариваем…» За последние годы «проторилось» много новых дорог, и всегда можно найти неведомые. Я разделила альбом на шесть разделов: Москва; Подмосковье («Округ Москвы» — сказали бы раньше); «На одно поприще» от Москвы — «На одну коломенскую версту», «На одно девяносто»; «На два поприща» — «На два девяносто», «На две коломенские версты», как когда-то какая-то баба клюкой намерила; За «Золотыми воротами» Владимира; Волга, Ока.

Вся эта старинная словесная география подходит к теме альбома, связана с остатками истории среди современной жизни. Хочется такие слова вставить в альбом, как старинную архитектуру в пейзажи.

«Пути» — по воде (Волга, Ока), «дороги» — по земле, так писал когда-то Пришвин, сохраню эту словесную старину в названиях глав альбома.

Когда я еду куда-нибудь в памятные места, я не беру с собой путеводитель, а если и беру, то читаю уже на обратном пути, после всего увиденного и зарисованного. Лучше ехать в незнаемое и быть как бы первооткрывателем. А потом можно и уточнить — что, когда и кто строил, какова история этого веселого или грозного прошлого. Сначала место, а потом об этом месте, вспоминая увиденное.

Мы все сейчас любим путешествовать. Видно, пример тверского купца Афанасия Никитина, ходившего за три моря еще в XVII веке, нам по душе. В Индии он молитвенно и грустно смотрел на сияние Большой Медведицы на небе, мечтая вернуться в родную землю. Знаменит и памятен он тем, что оставил записки своих путешествий, пришелся, видимо, по душе своим современникам — народу. Тень его осталась даже в русских сказках: «Никита — городам бывалец, землям — проходец».

Особенно хороши эти последние слова: «землям проходец», — землепроходец. С малых лет мечтала быть землепроходцем — путешествовать, если не за три моря, то хотя бы от моря до моря.

Я листала когда-то рукопись Никитина в Ленинской библиотеке, убористо написанную полууставом, держала в руках с большим уважением и интересом этот «голос минувшего». Он велит записывать виденное: «что город — то норов, что деревня — то обычай». Гляди, примечай, зарисовывай, чтобы не пропал бесследно сегодняшний день и все «города с пригородами, села с приселками».

Просто пейзажей я включаю немного, потому что тема альбома — это старинные русские города — «чудо-города» и к ним — «пути-дороги».

Раньше, во вхутемасовские времена, я и не замечала на Сретенке, где мы тогда жили, собор XVII века. Как любопытный московский курьез слушала лишь в пасхальные дни «Сердце красавицы…», что наигрывал на колоколах этого собора оригинальный звонарь. Да еще поражалась каждый день разительным контрастом: рыцарских лат и гипсов в мастерских на Мясницкой и очень золотых фигурных куполов с большими узорными крестами, занимавшими весь вид из больших окон — так близко стояла маленькая церковка Флора и Лавра.

Во время Великой Отечественной войны наша история и памятники ее стали всем особенно дороги.

«Были же тогда во всей Русской земле многие тучи скорби, слезы, воздыхания страха и трепета… И в многонародном городе Москве»…

Смело беру цитату из народного «Плача на погибель Москвы» XIII века: «Солнце мое дорогое, месяц прекрасный, о, земля, земля! О, дубравы, дубравы…» Что можно было к этому прибавить в 1941 году? Свою новую любовь ко всему нашему!

Я исходила тогда всю Москву. Из улицы в улицу, по переулкам и окраинам. В центре — Кремль. Мне было странно узнать, что такое очень знакомое и близкое еще по городу моего детства — Нижнему Новгороду слово оказалось греческим: «кремль» — крутая гора, у нас — с XVI века. Наше же слово — город, городище, городня, детинец…

На Красной (прекрасной) площади одиноко стоит церковь Покрова «что на рву» — Василий Блаженный. Вся его узорная пестрота, «огород чудовищных овощей», с детства поражавший воображение «по Грабарю», исчезала при затемнениях города во время войны. Так я его и сделала — силуэтом, как память тех лет.

Я рисовала тогда в альбомах, на небольших листах бумаги — церкви, башни, улицы, переулки, опьяняясь подчас и их названиями: Чертольский, Хрущевский, Сивцев Вражек. Путинки — путь на Дмитров, на Тверь. В Хамовниках — ткачи, на Таганке — кузнецы.

Давно нереставрированные памятники архитектуры естественно входили в военные пейзажи города. Подавляющая красота гиганта Климента из-за стен и домов, недалеко — легкий, невесомый храм Ивана Воина на Якиманке. На окраинах — «сторожа Москвы»: Донской монастырь, Крутицы, Измайлово, Черкизово…

Годы бедствий прошли, и я невольно перешла на более мажорный лад в своих работах. «Луковки», «репки», шатры нашей старинной архитектуры сами к этому призывали. Когда их несколько, группы, ряды — где-нибудь в Ростове, Ярославле, Суздале, — они вписываются в небо и ритмично, и весело. Вспомнишь и «Сердце красавицы…» московского звонаря.

В альбоме даю для начала, из чувства справедливости, свою первую любовь к старине, которую я открыла для себя в 1941–1942 годы в Москве.

Дороги — в голубых глазах по весне, когда небо из звуков и грачиных крыльев стекает на розовеющие деревья. Дни прилета и отлета грачей каждый год самые приметные: очень шумные весной, тревожные осенью. Живые графические узоры на небе.

Для пешехода, по-песенному, дорога сама, как живая, бежала: «мелкие-то ручейки бродом брела, глубокие реки плывом плыла, широкие озера кругом обошла…» Дорога «прямоезжая» не всегда лучшая; «окольная», извилистая часто красивее, а самая интересная — новая дорога, а если она еще с горы на гору — то залюбуешься!

Я еду на машине и гляжу по сторонам. Пейзаж за пейзажем. Целая непрерывная лента пейзажей, если день по душе. Где остановить глаз? Наше Подмосковье с малыми речками, неглубокими оврагами, невысокими увалами — так красиво!

С 1921 года Москва стала моей второй родиной. Но детство — на двух больших реках: кручи, дожди, овраги, просторы — на всех пейзажах сейчас оставляет невольно свой след. Глаза до сих пор не могут по весне насытиться всяким ростом, ручьями, прилетом птиц, половодьем. Хочется сказать знаменитую пушкинскую строчку: «Темный твой язык учу» — немножко по-другому: тайный твой язык учу! Да, учу! И, видно, всегда буду учить, настолько он непонятен.

Ну вот дожили до розовых тропок, до первой грозы… цветут вишни… И триста лет тому назад были розовые тропки. И не одно любопытство и любование тянет глаз к историческим памятникам. Проверяешь свой вкус, увеличиваешь количество лет, прожитых на земле за счет бывшего когда-то.

От Загорска, что со времен войны стал моим излюбленным местом, его узорная красота, архитектурное богатство, распространяется и на Переславль-Залесский, и на Ростов, и на Ярославль. Дальше где-то столкнется с дремучей древностью, но всегда останется исходной точкой моего вкуса.

В Загорске каждый день — праздник из-за очень нарядной Лавры на горе и массы разнообразного люда, как будто сошедшегося сюда со всех концов земли, «со всей России подселенной». Настроение в городе не будничное — приподнятое.

Старинная архитектура заманивает вспять, но мне всегда хочется ее удержать рядом с текущей жизнью, чтобы не превратилась она в музейные экспонаты. Пусть все живет с нами. И этот сегодняшний день подчас так естественно переходит в историю, что прав будет художник, изображая все с одинаковым чувством удивления.

Какой-то легендарный индийский царь похвалялся перед греческим послом: «Пусть твой царь продаст свое царство, купит на эти деньги бумагу и всю эту бумагу испишет чудесами моего царства […] Иде же небо с землею соткнулось, потоместь мое царство скончалося». Дальше идет перечень чудес…

Очень мне нравится эта похвальба. Я бы и сама не прочь так хвастаться и изводить бумаги еще больше, чем рекомендовалось греческому послу, на чудеса наших ближних и далеких земель вокруг Москвы и дальше, в сторону моего родного города Нижнего Новгорода (сейчас г. Горький). Эти пути-дороги от Москвы, от Загорска я отобрала для альбома, оставив другие стороны «Золотого кольца» в папках. Всего не вместишь.

На низких берегах, на двух больших озерах, которыми исстари сказочно владели Сельдь-рыба да Ерш-щетинник, стоят города Переславль-Залесский и Ростов Великий, славный, многонародный, на ровной, гладкой земле. Я уже привыкла теперь, что монастырь — музей в Ростове — белый. Мне даже нравится слитность разноликих каменных изваяний, густое их переплетение в один белый ансамбль с зелеными и золотыми куполами. Но это совсем другой «чудо-город» — аристократического вкуса, отрезанный от жилья.

А была раньше до урагана фокусная «ярмарка» с розовыми еще башнями, овеянная народным простодушием, со стенами «в шахмат». С какими-то часовенками, двориками, куполочками, неведомо откуда выросшими: заманчивые разноцветные куски издали и неразбериха каменных форм вблизи. Скатерть-самобранка с кринкоподобными крышами основных башен. Загорская узорность еще долго сохранялась и при реставрации.

Рядом с Ростовом — Борисоглеб без букв «ск» на конце. Опять монастырь-музей, сохранивший до сих пор свой цветной декор.

Из Загорска же, через Александров, можно попасть в городок допотопной уютности — Юрьев-Польский, то есть стоящий на поле, на черноземном «ополье». Весной — густо-фиолетовая земля, ярчайшая зелень ядовитого «куинджиевского» цвета.

Лил дождь весь день, да видно до этого и не один день. С охряной водой реки Кидекши, заливающей городок, хорошо гармонировала эта ядовитая зелень. По воде играючи плавали гуси. Черную собаку я срисовала в музее, а молодца в плащ-палатке, что шагал, не боясь воды, — с натуры. А другой парень, от удальства, ехал, стоя на телеге, ему тоже дождь нипочем. Я одна с зонтиком и альбомчиком. Молоко на базар носят в стеклянных четвертях мимо вросшего в землю Георгиевского собора с китоврасами, всадниками, «гусями», сиринами — внизу он обвит каменной цветочнотравной паутиной. От дождей все сочно подчеркнуто.

Большого, как бы охраняющего покой льва с проросшим хвостом я положила у двери собора. А в 1977 году даже каменные «прилепы» с него нарисовала уже гуляющими среди пейзажей малого городка и по всему музею на открытом воздухе: так они чудесны, бесконечно обворожительны и жизненны, что, пробыв столько веков на стенах собора, отлично могут гулять везде, как наши близкие знакомые.

Недалеко от Юрьева-Польского — Суздаль, он уже за владимирскими «Золотыми воротами». Когда я подъехала, у заставы со столбами времен наполеоновского нашествия сидел сокол. (Сокол и в гербе города.) Этой поездке 1967 года посчастливилось: чтобы в конце марта выпало на метр снегу, чтобы он сиял и таял, малиновый на мартовском солнце, прямо на глазах, а город тонул в ультрамаринах!.. К вечеру голубые, очень длинные тени ходили от нас и от бесчисленных шатровых колоколен с круглыми «глазами», чуть вогнутыми линиями шатров. А ночью — чистое небо. Низко за звездчатыми куполами музея — Орион.

Еду дальше к Балахне. Неведомые места за Боголюбовой, за Покровом на Нерли. Впервые мимо оранжевого, по весне, краснолесья. Это мой край. Черная вода в реке Таре. Спускаюсь под гору в Вязниках, въезжаю в гору — вот и весь «городок». Раннее утро, все лениво сияет. По-утреннему оживленная дорога, утренняя игра стен, окошек и высоких тополей от низкого солнца. Колодец. Забытая уже пролетка. Тишина.

В Гороховце чудо-чудное, на горе целый «остров Буян» из башен, стен и церквей, особенно если смотреть с весенней широкой, розово-голубой реки Клязьмы. Без умолку пели соловьи на плотине среди затопленных весенней водой цветущих кленов. Остановилась и слушала.

Ближе к Волге лес редеет. Песок. Голубые лужи. Балахна: широкая река, но ледохода нет. В этот раз не удалось посмотреть на него. А так хочется по весне видеть большую воду!

В 1966 году мимоездом застала половодье в верховье Волги в г. Калинине (Тверь). На невысоком откосе, в сквере с подстриженными тополями, где раньше «разве губернатор начнет прогуливаться» (писал в свое время Погодин), люди просто глядят на плывущие льдины, от неистребимой страсти у всех к большой воде. Просто глядеть на воду — ни с чем несравнимое удовольствие.

Река Тверь, река Тмака, Волга — много воды. Заволжье, Затверечье, Затмакье — на том берегу. На этом берегу — екатерининский облик города еще сохранился. Тверь торговая, Тверь богатая, соперница ранней Москвы.

Длинна ее история. Тверская живопись на иконах: просторная охра, как бы топором вырубленные, сильные, выразительные лица. Свой особый интересный тверской стиль.

Я с г. Калинина начала главу «Пути» — Волга, Ока. Зарисовки с парохода перемешала с рисунками городов на Волге и Оке, к которым добиралась чаще по суше. Города на Волге я расположила по течению, на Оке — против течения, чтобы получить кольцо из городов на воде.

За Калининым сразу Кимры — город сапожников. Раньше — кимрская изящная обувь «от базара до базара проносится», то есть от субботы до субботы.

Местный, видимо, архитектор украсил город поразительно фантастическим деревянным «модерном» начала века. Так и красуются до сих пор, как новенькие, — круглые окна, чердаки с башенками, чудные крыльца.

В городе Мышкине хочется поселить чеховских героев. Я его рисовала еще в 1946 году с парохода. Так же и Углич из-за плотины. Заманчивая груда церквей, ампирные дома на набережной. Ну, обязательно съезжу когда-нибудь сюда по весне посмотреть ледоход!

В 1969 году в конце апреля поехала в Углич через Загорск. Сама дорога, полная просыпающейся весны, была обворожительна. Кой-где еще лежал снег, берега Волги были обледенелые, лодки опрокинуты. Вода у города чистая. Плотина держала лед. Ледоход не видали, но все же приволжское весеннее очарование осело на каждый дом, церковь, набережную, на нас самих. И сам город был так волшебно прекрасен, что ледоход забылся… «Лужицы» — чисто русское, домашнее название, церковь «Дивная», «триединая», «троеверхая», трехшатровая. Я ее еще украсила зайцами с изразцовой печки дома Ворониных, украсила и всякими надписями. Верно, была она дивная.

Дивная же и вся набережная с висячими цепями вместо перил, и все в Угличе было дивным.

Между Угличем и Ярославлем — Тутаев, бывший Романов-Борисоглебск. Дома и церкви втиснуты в крутые склоны, все возглавляет громадный узорный Воскресенский собор на правом берегу Волги, в Борисоглебске, с буквами «ск» на конце, а напротив, на левом берегу, — Романов. Не знаешь, куда лучше смотреть, если едешь на пароходе.

С парохода и Ярославль такой же. А походишь по улицам — все непростое, начиная с чистого булыжника мостовых. Церкви сложного «построения», для «благолепия», «работаны по подобию»!.. Свой ярославский стиль. А если их вывернуть наизнанку, то можно потонуть в цветном богатстве желтого и голубого. Я и потонула… Целый мир ликующих красок, как будто выпустили на волю глаза и руки целого народа. И эти руки щедро разукрасили все от пола до купола — весенней или осенней радостью. Бывают такие дни, особые. Безудержно ярко, густо, интересно, содержательно. Видно, хотели оставить на стенах соборов все, что только смогли, и мыслимое, и немыслимое. Особенно клубящиеся облака.

«Пришел в город — сколько домов, сколько дверей! Смотрел, смотрел, голова закружилась, упал…» — из сказки «Несмеяна царевна». Сколько в Ярославле-городе изразцов, сколько колоколен, крылец, галерей, башен, куполов! В розницу, группами, букетами — невозможно все разглядеть сразу, и, правда, упадешь от этакого изобилия.

Недалеко, на Волге же, музей на открытом воздухе, в Костромском Ипатьевском монастыре. Собраны в его стенах и около них с большой любовью баньки, амбары, мельница-ветрянка, церковка, изба. Для жизненности оставлены среди музея и жилые дома с яблонями и рябинами.

Дальше — Городец и Балахна, к которой уже подъезжали по «дороге» от «Золотых ворот». «Пути» привели туда же и ниже к междуречью Волги и Оки, к Дятловым горам, к Горькому. При впадении Оки в Волгу — Благовещенский монастырь и наша нижегородская желтая глина, которая так и потянется по крутому берегу с прослойкой белого алебастра.

До Мурома — деревни, посады сильно разукрашенные фигурным железом, где только можно. Окский белый песок, опять большая вода и соловьи в прибрежных кустах.

Муром на горах. Касимов на горах, весь в оврагах, лестницах, много петухов. Сохранились торговые ряды, приземистая круглая мечеть, память о полулегендарном хане Касиме, которого как своего верного человека Иван Грозный посылал сватать астраханскую царевну Темрюковну.

По берегу увесистые, прочные купецкие дома, перевернутые засмоленные лодки. Попала я в Касимов не водой и не посуху, а по воздуху, на маленьком кукурузнике с незакрывающейся дверью. Летел он так низко, что казалось, вот-вот зацепится за высокую елку. Вылетели из Москвы с чистого поля и сели около Касимова тоже в чистом поле…

Закончу «водяное кольцо» панорамой Серпухова, отсюда до Москвы — рукой подать.

Гуси, лебеди да журавли [25]

Читая блоковские весенние шахматовские стихи, забываешь о черных звездах его таланта.

— Как пройти в Шахматово?

— В Шахматово?.. Это в Барыньки-то? Недалеко. Идите до Осинок, а там через овраг или в обход леса.

Так мы и пошли по весенней раскисшей глине, миновали Осинки, миновали лес, мимо Гудина…

Тракторист показал:

— Вон туда!

Вот и камень, когда-то священный, водруженный на месте бывшей здесь усадьбы Бекетовых — Блоков. Сейчас — дважды священный Блоковский камень.

Еле зеленели бугры. Фиолетовые кусты, фиолетовая мокрая пашня, над ней яркие бусины: черно-зелено-белые сороки. Гудинская пашня, за ней деревня, через которую когда-то проходил тракт от Подсолнечной на Тараканово и, наверно, дальше, на Рогачево. Цвели первоцветы… «Весенняя таль». С особым удовольствием мы ходили по этим «блоковским» косогорам, по весенней грязи, где когда-то он ездил на белом коне, как былинный богатырь, знавший хорошо «живые лесные слова» заговоров:

Я могуч и велик ворожбою,

Но тебя уследить — не могу.

Полечу ли в эфир за тобою —

Ты цветешь на земном берегу.

Опускаюсь в цветущие степи —

Ты уходишь в вечерний закат…

Возвращались мы через глубокий овраг на Осинки.

Шахматово стоит за зубчатым лесом, за глубоким оврагом. Овраг в детстве — это уже само по себе волшебное место, где и «нежить», «немочь вод» и «забытые следы чьей-то глубины», и «нет конца лесным тропинкам». Когда мы шли, на дне его еще бежал весенний ручеек. Овраг был дикий и жуткий, росли крупные белые анемоны среди леса по его склонам.

Переходили мы этот овраг и летом, по натоптанной уже туристами тропе, везде цвели лесные колокольчики — гирляндами, на длинных стеблях.

За оврагом сирень, за сиренью дом. В доме мезонин. В мезонине поэт пропиливает «слуховое окошко», чтобы открылся кругозор, необъятный, неохватный глазом. Надо поворачивать голову, чтобы оглядеть шахматовские дали — бугры с языками леса, сползающими к долине маленькой речки Лутосни. Лучше всего на них любоваться с таракановского — аладьинского бугра, если ехать «к Блоку» от Новоселок по его любимому Рогачевскому шоссе. С него и начались мои пейзажи «блоковских мест», особенно весной.

О, весна без конца и без краю —

Без конца и без краю мечта!

Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!

И приветствую звоном щита!

Вокруг Шахматова много озер и болот, среди них есть одно загадочное, приметное — знаменитое Бездонное озеро близ Сергеевки.

Белый конь чуть ступает усталой ногой,

Где бескрайняя зыбь залегла.

Так я нарисовала это озеро. Может, дед поэта ботаник Бекетов, вслед за Менделеевым, выбрал для жизни эти мокрые места, ценя болота как «кладовую влаги», нужную для буйного роста (очень, очень буйного здесь!) всяких трав на полях, во «рвах некошеных»; а поэт болото воспел влюбленно: «Полюби эту вечность болот…»

Во всех стихах поэта мы ценим и любим еще и недосказанное: дух шахматовских синих далей, оврагов, болот, полей ячменя, цветочных зарослей, журавлей — его Россию, нашу землю, с голубыми глазами соек по розовеющим весной березовым рощам. Это как бы душа его стихов. Поэтому так интересно ходить по «блоковским местам» — рисовать дороги, тропки, деревни, мемориальные места и все вокруг.

А рядом был шорох больших деревень

И жили спокойные люди.

Названия этих деревень чаще самые будничные:

Тараканово, Аладьино, Ивановское, Покровское, Михалево…

Лучше звучат: Шахматово — какие-то шахматы, шахи; Гудино — «гудок и гусли» из песен, Трехденево — три дня сказок; Новый Стан — что-то таборное; река Лутосня — сказочный Лутоня, Луток, Лутка, разновидность утки или лутьё — молодой липовый лес, годный для дранья лыка. Река эта — сейчас почти ручей — когда-то была шире, прорыла долину, разделила дали шахматовские и дали аладьинские, по ней даже лодки ходили. По берегам у Тараканова стоял Церковный лес. Чтобы попасть к невесте в Боблово, Блок должен был обязательно где-то переехать речку Лутосню.

В Боблове немыслимые заросли всякого бурьяна, с какими-то особыми красивыми голубыми цветами, очень жгучими, если их сорвать. Дикие крупные яблоки и очень крупная вкусная черемуха. Изрешеченная временем обширная рига-сарай. Бобловская седая березовая роща. И скачут кони…

На переднем мысленно видишь молодого Блока. Рисовать же этого я не стала, потому что в иллюстрациях (если вообще они могут быть) к лирическим стихам не требуется повторения слов, они должны лишь как-то следовать за стихами.

Блока я видела в мае 21-го года в Политехническом музее на вечере. В передних рядах сидели разодетые в вечерние платья дамы. Весь амфитеатром построенный зал был полон. Мы, вхутемасовцы, прорвались, конечно, без билетов, толпой, и стояли в проходе около эстрады.

Вот вышел Блок — любимый, обожаемый поэт моей юности. Вот — тишина в зале, и голос с «того света». И сам он, больной, уже был нездешним. Никто не кашлял, не чихал. Слова падали медленными каплями в тишину зала. Видно было, что ему говорить трудно, а нам слушать надо… и он читал. Худой, окаменелый. Но после этого вечера по-другому его стихи я и читать не могу, и слушать чье-либо чтение по-другому тягостно.

Только так — медленно, негромко, с оттяжкой конца строчки, последней буквы в строчке (если она гласная), монотонно, без точек и запятых, без концовки-закрепки… Последнее слово падало в бездонную пропасть памяти тех, кто его слушал.

Откуда Блок взял голос и ритмы для чтения своих стихов? Наверное, из былинных напевов, из народных причитов, заговоров, где каждое слово весит много. Этим поэт как бы зашифровывал свои страстные слова о звездах, любви и жизни.

Голос его живет вместе со стихами во мне до сих пор, а весь его зримый, шахматовский мир я расположила по схеме, продиктованной самим поэтом в конце второй главы чернового варианта поэмы «Возмездие»:

Пропадая на целые дни — до заката, он

очерчивает всё бо́льшие и бо́льшие круги

вокруг родной усадьбы.

И я назвала «Большим кругом» длинный путь по речке Лутосне (начиная от Блоковского камня), через Рогачево, по синей от свежего асфальта дороге через четыре моста.

Речка-невеличка, долина ее на редкость живописна. Рука не устает рисовать все подряд — горизонты, изгибы полей, тропок, все, что увидишь вблизи и вдали. Вот проскакал зайчик, стоит у дороги чибис и обсыхает на солнце. Машины он не боится, как не боятся ее и журавли, которых нам удалось поднять из болота лишь охотничьим особым криком водителя машины.

Речка вьется с причудами, то теряется, то разливается. Гремучий ручей! По звуку, почти весеннему (ехали после дождя), мы его и нашли, остановились и потеряли себя в его зарослях, в журчании коричневой воды, в белых облаках, вертикально стоящих над кустами. Оказывается, мало «найти себя», интереснее «потерять себя».

В густой траве пропадешь с головой…

Погружался я в море клевера…

У Зубовской фабрики, куда часто ездили Блок и Любовь Дмитриевна, речка Лутосня широкая, обросла большими ветлами, и мост через нее каменный. Мужики с яркими пластмассовыми тазами идут в баню и из бани. Мокрыми сосульками на лице и шее висят их расчесанные волосы.

Второй большой мост. А шоссе такое густо-синее, что делит пейзажи кругом, как ножом. По бокам цветут акации, сирень, сизые елки с обрезанными верхушками. Наперегонки вылезают из густой травы купавки, синие столбики, раковые шейки, герань, лютики, сурепка большими букетами. «Пора цветенья началась»… Дорога манит.

«…И всегда тропинка или дорога — главное, среднее, спереди и сзади, оставленное и манящее в гору и под гору. Тут особенные мысли… Тут — я у себя».

Особенно по душе мне последние слова: «Тут — я у себя».

Дороги и тропки я люблю, даже слишком, от жадности.

Третий мост в Заовражье. Речка уходит из холмов и долов в торфяные ровные поля, незаметно впадает в реку Сестру (что течет из озера Сенеж), у Усть-Пристани, Пустыни (где до сих пор еще стоит церковка XVI века) сливается с рекой Яхромой, а потом у Дубны — Волга.

Вот я и встретилась с Блоком географически. На Волге я выросла.

Ровные горизонты. Игра линий лишь у речек и деревень.

Верхом сюда Блок, конечно, мог приезжать, соблазняясь «степью», «Куликовым полем».

Очень большая разница в пейзажах. То холмистые дали, извивы полей и тропок, то ровные дороги. Пойма Волги, где может «река раскинуться и течь, грустить лениво».

А синяя дорога ведет дальше, к Рогачеву, около Покровского поворот на Боблово, к Менделееву, в другую сторону — монастырь.

Залег здесь камень бел-горючий,

Растет у ног плакун-трава…

Бел-горюч камень в данном случае — монастырь Николо-Пешношский под Рогачевом, монастырь из белого камня. Тут плакун-трава растет в изобилии и только в этих местах всей шахматовской округи.

Рогачево после Михалева, Трехденева. Рогачево — столица грачей, так их там много, ходят по улицам вместо голубей.

Городок? Поселок? Почти нетронутые захолустные фигурные фасады, чердаки. Уютная площадь и величественный купеческий, может нелепый, собор в середине… и речка Дурочка.

Туча, касаясь своим краем горизонта, шла за нами, большая, сизая, а по краям — золотистые кудри облаков. Ливень. Радуга. Мы поворачиваем на Новоселки.

…Аладьино с широкой зеленой улицей между рядами домиков самых разных стилей. Ниже по косогору речки Лутосни — Демьяново, Костюнино. И везде голубые дали, ячменные поля — в прошлом году, этим летом — пшеница.

— А, вы Блока знаете! — сказал нам тракторист. — Внук Бекетова здесь не ездил к своей невесте в Боблово, наши деревни были вольные, Драчливые. Ездил он через Новоселки — так мне бабка рассказывала.

Верно ли, нет ли, но интересно то, что местное население уже вошло в круг людей, знающих Блока.

Спускаемся ниже. Четвертый мост через Лутосню у Тараканова, на дорожном знаке — олень. Большой круг объехали. Завернули к шахматовскому бугру.

Старый дом глянет в сердце мое…

И овраг, и бурьян,

И в бурьяне — колючий шиповник…

Сейчас, когда не тронуты дикие места около Блоковского камня, достаточно просто пройти по оврагу, по скосу луга, где жил когда-то поэт, чтобы понять всю особенность этого места.

«У нас дожди, солнце иногда выглянет, все страшно зелено, глухо и свободно, „как в первый день созданья“!..»

Сегодня здесь все играет от клубящегося неба. Все налито цветом, густым и ярким, с черными зубцами елок. «Здесь никто не щадит красок…»

Москва. Сорок сороков [26]

В 1921 году все наше семейство собралось в Москве. Преодолев длинный путь в теплушке, мы приехали из сорокаградусного сарапульского мороза в мокрую Москву. Маму, переболевшую тифом, с бритой головой, в кенгуровой ротонде отправили вместе с вещами на машине, а мы пошли пешком к знаменитой Сухаревой башне, возле которой нам отныне предстояло жить. Подойдя, мы остановились, остолбенев от восторга, и стали ее разглядывать.

Еще в Нижнем Новгороде читала у Грабаря про то, что второй этаж Петр I пристроил потом, для «земского приказа», большой аптеки и питейного заведения. И часы установили на башне — со звоном.

А двоюродная сестра, староверка, говорила другое: «жил де тут чернокнижник Брюс и творил свои дела. Он даже „Голубиную книгу“ — свод житейских мудростей и колдовских приемов — замуровал в стенах башни». Этот рассказ ближе к облику, стилю башни. Не простая она стоит одиноко на широкой площади, где мы теперь будем жить у отца в доме № 6. Пожалуй, родились мы под счастливой звездой. Такая торжественная (иначе не назовешь) получилась встреча с Москвой! Жить, наверное, будет интересно?

В этом доме на Малой Сухаревской площади я прожила 40 лет и не видела, как башня-ворота исчезла бесследно. Вопрос староверки — куда девалась «Голубиная книга» — остался без ответа.

В 1929 году я окончила ВХУТЕМАС, стала художником. Писала на холстах, масляными красками: пейзажи, модели, натюрморты. Увлеклась импрессионистами, на картинах которых я училась в двух чудесных галереях Москвы: Щукинской и Морозовской. На хлеб зарабатывала в детских издательствах.

1941 год! Война изменила жизнь. Темой стала улица. На последнем холсте написала голубые воротники матросов с девицами на танцплощадке в ЦДКА. Писать маслом дальше уже не смогла: некогда, не на чем и нечем, перешла на карандашные рисунки в блокноте.

Я нашла свою новую тему не сразу. Как-то раз, проезжая по Сретенке, из окна автобуса я разглядела церковь XVII века, спрятавшуюся среди домов и заборов. Ее шатровая колокольня стояла прямо на улице. В Пасхальные дни на ее колоколах виртуоз-звонарь (говорили, что это был брат профессора консерватории А. Ф. Гедике) наигрывал «Сердце красавицы». Колокольни уже не было, да и церковь могла погибнуть от бомбежек. Чем я могу помочь красоте? Надо скорее зарисовать все, что сохранилось в Москве, подумала я, пусть хоть на бумаге останется. Не подвела меня Сухарева башня, сказала, куда смотреть. Я стала чуть не каждый день ходить по Москве и потихоньку рисовать.

Заново открывала я для себя любимую еще со времен Нижнего старую русскую архитектуру. Часто заходя в чужие подъезды, быстро зарисовывала только что увиденное по памяти. В 1943 году чтобы рисовать на улице, нужно было получать в МОССХе разрешение властей со всеми нужными печатями. А если попадешь все же в милицию, секретарь МОССХа — милая Кира Николаевна Львова — обязательно вызволит. Можно было рисовать подробнее, листы побольше, бесстрашия тоже. Исходила все возможные улицы, дальние края, чаще пешком. Всю войну рисовала Москву, скопилось очень много акварельно-гуашевых листов на пьющей краску серо-голубой бумаге или картонках.

Расскажу немного об этом времени. 1941 год в Москве бомбежки, затемнение окон, фонари не горят, на дорогах и тротуарах белые полосы, чтобы ориентироваться в темноте.

Еда в городе исчезла, в рыбном магазине только черная икра по 80 рублей кило, 80 рублей и картошка на базаре — с бою. Икру есть большими порциями оказалось очень противно… но и ее скоро не стало. Искали мороженую картошку и что придется.

По инерции еще сохранилось хождение в гости, хоть угощение было очень убогое: котлеты из картофельной шелухи на вазелине, пирожное из кофейной гущи, чай с сахарином — но из самовара.

От дома нашего друга искусствоведа Е. Гунста расходились в кромешной темноте. Светили лишь звезды на черном небе, большие, будто близко наклеенные. Темнее неба был синий бархатный берет Н. Власова.

До сей поры невиданная красота города без огней с ночным небом. Можно было и Млечный Путь и все созвездия разглядывать. Только рисовать нельзя.

У меня сохранилась акварель нашего прощания в малом Гнездиковском переулке: синий берет нашего друга-коллекционера и звезды.

Эвакуация опустошила город. В нашей коммуналке из 14 комнат и 38 жителей осталось только 4 жилых комнаты, 10 жильцов и кошка.

Дождавшись лета, мы, забрав маму (отец умер в 1940 году 29 февраля) и рулон снятых с подрамников холстов, — уехали, претерпевая все трудности железной дороги того времени. Уехали в Троице-Сергиеву лавру, к Катиной свекрови, в ее маленький, уютный, вместительный, голубой домик над оврагом за Лаврой.

Можно было сиять от счастья. Бомбежек нет, воздушную тревогу Левитан не объявляет, огни не тушат, базар, (хоть и дорого) но торгует. А кругом красота — хоть лопатой загребай! Работать только не на чем и нечем, а так хочется все зарисовать!

Не подвели меня глаза, сказали мне куда смотреть. Я сделала выбор — моя мастерская, моя натура: улица, земля, небо и главное церкви — древнерусская архитектура может погибнуть от бомбежек в Москве.

Осенью 42-го года переехали домой. В Москве жизнь немного наладилась, дали «карточки», за обедами пешком ходили на Масловку. Купили бревна на дрова. Свалили их прямо в комнате, там же пилили, кололи, из экономии топили печурку-буржуйку как и все.

Рисовать в Москве начала потихоньку, незаметно. Первая церковь была загородная, за Останкиным, заросшим лесными колокольчиками в те годы. Красная с золотой головкой. Потом осмелела, и пошли улицы, сначала ближайшие, потом дальние. Все пешком.

Наброски делала часто вслепую, водя карандашом по картонке в кармане пальто, потом в чужом подъезде дорисовывала по памяти и уже дома завершала дело красками и пером.

Рисовала запоем, каждый день, а дома делала акварели и гуаши. За два года — 1942–1943-й — собралось много церквей, монастырей, Кремль со всех сторон, старинные дома — сизифов труд!

Недаром Камю сравнил нас, художников, с античным Сизифом, который в Аиде, без неба и времени, занимается своим камнем, не требуя награды. Так и художники за свой камень не требуют награды.

Рука сама начинает рисовать, писать, а потом уже и голова этим заражается. Всё начинается с кисточки или карандаша, пера.

И память развилась за годы рисования на улице очень сильно. Стала вторыми глазами. А чтобы не было заучиванием наизусть — делаю с натуры кроки обязательно.

Начну альбом с Кремля пейзажно. Разрешение там рисовать художникам не давали, у меня нет поэтому кремлевских подробностей, что нужно было для «сорока сороков».

До 17-й страницы даю московские типичные улицы с храмами, начиная с ближней Сретенки; остались на ней две церкви обычного московского склада. Помещаю их на одном листе.

Сретенка улица интересная, историческая, может вспомнить, как в 1395 году Русь победила непобедимого Тамерлана, вызвав на помощь из Владимира чудотворную икону Божьей Матери. Сретение — встреча ее с москвичами была на Кучковом поле, ныне Сретенские ворота, а тогда дорога прямоездная от Кучкова поля на все города молодой Ростово-Суздальской земли. От этой встречи и пошло название улицы Сретенка.

С 17-й страницы «Золотая эра» в истории русского зодчества. Главой его считается всемирно известный Собор Покрова, что на рву, построенный в 1555–1561 годах — «Василий Блаженный». Храм обетный. Венчает память о победе над последним остатком татарского ига — Казанским ханством. Понадобилось 100 лет борьбы, два похода Ивана Грозного: в 1547 и 1549 годах, чтобы в 1552 году была полная победа, очень нужная стране.

Царь ликовал и, задумав памятник сделать большой, пригласил лучших русских мастеров Барму и Постника из Пскова.

Они, чувствуя другие времена, взяли за образец давнишнее народное деревянное храмостроительство и превратили его, с помощью иностранных навыков, в «каменное диво». Мастера пользовались опытом Дьяковской церкви, построенной в 1529 году. Даже форма кирпича одинаковая. Может, и мастера одни и те же? Есть и такие догадки. А Василий Блаженный стал апофеозом нового храмотворчества. «Такого еще не было на Руси» (из летописи).

Я привезла из детства свой нижегородский восторг перед этим храмом. «Огород чудовищных овощей» — так говорили у нас про Василия Блаженного.

Гимназисткой я потихоньку от родителей в 17-м году ездила в Москву его посмотреть, наряду с Третьяковкой, где «Три богатыря» Васнецова и «Демон» Врубеля. А сейчас в Москве рисую его с натуры. Рисовать обширный, цветной, узорный храм, сложно и плотно скованный, было сверхинтересно. Как получится? Глаза плавали в узорах, а все вместе сохраняло пирамидальную форму из 9 храмов. Шатровый — посередине «Покрова», вокруг восемь столповидных «престолов» с большими главами разного узора и расцветки; и крыльца. Везде белые потолки, расписанные цветами, их много. Взяла этот мотив на обложку альбома.

Чтобы рисовать на Красной площади, нужно было особое разрешение властей. С таким разрешением я как-то стою около храма и рисую в блокноте. Из Спасских ворот вышел генерал и, подходя, сочувственно сказал — «ну нарисовали и идите скорее домой, здесь опасно!». Но я не боялась, до определенного часа меня охраняли два милиционера.

Рисовала я храм много раз, постигая премудрости его построения и общий вид, в пейзаже больше всего меня привлекал западный престол — «Вход Господен в Иерусалим». Я прочитала, что это сделано не случайно. В Вербное воскресенье при зажженных пучках плакун-травы (вместо свечей) сам царь изображал «Шествие на осляти в Иерусалим».

В народе весь храм звали Иерусалимом, как недостижимое совершенство. XVI и XVII века восхищались им, а XVIII решил, что это нечто восточное, татарщина, магометанское, XIX веку — было безразлично, только XX снова вернул свои восторги.

Выпишу у Е. Забелина из книги «Русское искусство» несколько отзывов иностранных современников о Василии Блаженном.

Пестрая, яркая и нелепая раскраска… Церковь Иерусалимская в Москве… бесспорно прекраснее всех прочих… Я не видывал ничего ей подобного и равного, она построена по образу храма Соломонова… Почти своенравное, значит оригинальное, независимое, своенародное… Фантастическое варварское великолепие… Это чудище… Самый образцовый порядок… Самый диковинный из всех в России… Запутанный лабиринт…

Василий Блаженный вошел в историю мировой архитектуры и до сих пор красуется на Красной площади.

XVI и XVII векам русской церковной истории уделено особое внимание у всех авторов. От пятиглавых соборов и храмов византийского образца всемирно прославились «сорок сороков» издавна. Теперь же проснувшееся, пусть на недолгое время, чувство своей родной красоты дало ряд новых, нигде не виданных храмов — шатровых. «Сорок сороков» украсились ими, особенно по окраинам, да и кремлевские башни получили другое очертание. Я даю в альбоме все, что мне удалось нарисовать из шатровых храмов. И их начало в Коломенском — чудом уцелевшем в сохраненном виде уголке истории.

Мы пришли в музей (Коломенское — музей с 1912 года) через деревню, где стоял тогда старый дом Кошкиных, построенный, по легенде, из бревен разобранного царского дворца. Население драчливое, в духе всей истории Коломенского, подмосковного поселка, первым принимавшего все невзгоды столицы. Кто тут только не побывал! И Дмитрий Донской, и Лжедмитрий, и Петр I (мальчиком), и Болотников, и даже «денежный бунт» произошел в Коломенском же. Встречали нужных гостей с почетом — «золотом, соболями и хлебом…».

Музей на горке полон каменных построек, удивляет все крепко поставленное, удачно сложенное. Мысленно рисовался и деревянный дворец среди рощи, от которой сохранились еще многолетней давности дубовые пни.

Первая шатровая церковь Вознесения построена здесь в 1532 году. «Верх на деревянное дело», — писали про нее в летописи. Гениальный строитель сложил из кирпича свою излюбленную в деревянном храмовом зодчестве форму — шатровую.

Чтобы скрыть для зрителя каменную тяжесть церкви, он догадался большой шатер заполнить пересекающимися линиями каменного жемчуга. Поставил ее высоко над рекой Москвой, где далекие дали с силуэтом Угрешского монастыря. Пейзаж красив, церковь в него вписалась хорошо. Стоит одиноко и сама на себя любуется, любуемся и мы.

Любовался ею в XIX веке и композитор Берлиоз. Церкви идет его описание тишины: «Ничто так не поразило меня в жизни, как памятник древнерусского зодчества в Коломенском… для меня чудо из чудес… Красота целого, во мне все дрогнуло. Это была таинственная тишина, какой-то новый вид архитектуры, стоял ошеломленный».

А летописец пишет: «Досели такой не было». В хорошую погоду из Коломенского видно и «царское село Остров», где шатровая церковь Спаса Преображения, этого же времени, из белого камня с массой кокошников, их до двухсот. По бокам два придела. И про нее пишут в летописи: «Такого еще не было на Руси».

За оврагом над той же рекой Москвой другой храм — Дьяковский. Другой мастер, а может, и один. На широком постаменте пять храмов вместе. В строгой нарядности верхних этажей, в середине главный храм — Иоанна Предтечи, увенчанный выше всех «короной» из белых полуколонн. Храм торжественно наряден, в народных традициях, блестящая страница воскрешения вековых вкусов. И про него пишут в летописи: «Такого еще не было на Руси». Основан он в 1529 году, его считают первым храмом нового стиля в этом веке, что послужил примером девятистолпному Василию Блаженному на Красной площади.

Когда я рисовала в Коломенском, сотрудники музея запирали меня в Соколиной башне, чтобы никто не мешал. Когда кончала работу, я кричала в окно, меня отпирали. Музейщики мне всегда помогали!

Продолжу про шатровые храмы: на Чистых прудах — загадочная Меншикова башня — храм Архангела Гавриила. По приказу А. Д. Меншикова он был построен архитектором И. П. Зарудным с итальянскими мастерами в 1704–1707 годы. По воле заказчика шатер сделали выше Ивана Великого на 1,5 сажени. Наверху водрузили фигуру Архангела Гавриила с крестом. После пожара верх сгорел, вместо фигуры поставили вазу. Меншикова сослали в Сибирь, от новых хозяев храма следов не осталось… Сохранились красивые валюры у крыльца, я их даю в альбоме. Они тоже загадка.

Трехшатровую церковь на Потылихе я разыскала по подсказке Татьяны Григорьевны Цявловской на пустынном романтическом бугре, рисовала, любуясь ее шатрами и пейзажем окраины Москвы.

А белую красоту с темными шаровидными куполами везде — мы с Николаем Васильевичем Кузьминым нашли, блуждая по оврагам и свалкам, в Медведкове (вотчина князя Пожарского). Церковь Покрова начала XVII века. Зеленая крыша шатра на осеннем небе, ниже группа кокошников. Высока и ослепительна была! Сейчас в черте города.

Уже после запрещения Никоном строить шатровые храмы, по реке Москве за одно десятилетие обильно возводятся вотчинные храмы совсем нового стиля, с колокольней в верхнем восьмерике, так называемое «нарышкинское барокко». Просуществовало оно, бурно развиваясь, недолго — с 1690 по 1720 год. В 1723 году, 11 марта, Синодом было запрещено строить многоярусные шатровые храмы. За это время выросли: церковь Покрова Богородицы в вотчине дяди Петра I в Филях (1696–1699); церковь Нерукотворного Спаса в вотчине боярина Шереметева в селе Уборы (1693–1697); престол Живоначальной Троицы и престол Знамения Богородицы — в вотчинном селе бояр Нарышкиных — Троице-Лыкове (1690–1704). Завершением «нарышкинского барокко» — предусадебного храмостроительства — считают церковь в селе Дубровицы, в 60 км от Москвы.

Храмы строились по обычной схеме: на четверике убывающие кверху восьмерики, в верхнем — звон. Стены из кирпича 8×14×28, сами крепкие и толстые, до 2 метров. В них лестница наверх, освещенная окнами. Постройки до сих пор не требуют ремонта. Весь храм ставили на подклети, круговой парапет обязательно. Украшение стен снаружи и внутри обильное. Иконостас бывает разной формы и убранства, как отечественного, так и западного. Невиданная раньше роскошь, как будто внутреннее убранство выпустили наружу.

Церковь в Филях построена на берегу Москвы-реки, при впадении в нее речки Фильки. Храм имеет два придела: верхний — Нерукотворного Спаса и нижний — Покрова Богородицы, сохранивший имя прежде стоявшей здесь деревянной церкви. Внизу широкие лестницы сливают храм с землей, ее можно смело назвать пейзажной и окружать растениями. Все ее мыслимые и немыслимые узоры считаются типовым образцом «нарышкинского барокко».

Еще один образец филигранной архитектуры этого стиля — церковь в селе Троице-Лыково. При царе Василии Шуйском подмосковное село Троицкое пожаловано в вотчину Б. М. Лыкову, с 1680 года числилось за приказом Большого дворца, в 1690 году перешло к Л. К. Нарышкину, а с 1698 года стало вотчиной семьи Нарышкиных, которому принадлежало и село Фили. Каменная церковь выстроена во время, когда село уже принадлежало Л. К. Нарышкину, по обычной схеме вотчинных храмов-колоколен. У нее тот же четверик в основе, на нем убывающие восьмерики, очень много сквозных галерей, внутренних и наружных, что придает стенам легкость, несмотря на толщину.

Мы приплыли глядеть церковь на лодке, другого транспорта не было. Церковь оказалась такой нежной, деликатной, разукрашенной будто вышивками. Нарисовала ее, не один раз, скромно, несмотря на все читаное, а река голубая и полноводная осталась в памяти. Коринфские капители, детали с мотивами народной русской резьбы.

То ли время было ограничено из-за лодки, то ли река была хороша и близка, надо было посмотреть, что внутри, крест на верхнем восьмерике — ювелирной работы, восьмиугольные окна и прочие затеи.

Про Уборы напишу отдельно.

Если Фили — в белых оборках, а Троице-Лыковская церковь — ювелирная работа, Уборы — памятник гения архитектуры крепостного Бухвостова Я. Г. — вне всякого сравнения, рука его видна во всех смелых формах и деталях. Будто храм вырос из земли сам, как, например, береза. С березой часто сравнивают и его колонны, только Бухвостов мог «березовой» колонне сделать коринфскую капитель и сказать: «хорошо».

Цельно и четко смотрится церковь в Уборах и манит к себе сейчас молчаливо: издалека видно, и едешь к ней полем, лесом. К Уборам! Стоит на излучине реки Москвы, можно посидеть над рекой, под большими пихтами послушать гомон галок на церковном кладбище, не спуская глаз с деталей церкви. Я писала ее еще в 30-х годах маслом. Рисовала без конца. «Редчайший памятник не только русского, но и мирового искусства», — так про него пишут.

После запрещения Никоном в 1653 году строить храмы с шатровым верхом в высоту — решено было оставить старую форму церкви, традиционную кубовидную о пяти куполах.

Поражает разгул фантазии своих, русских, всему научившихся, строя деревянные храмы и постигнув иностранные премудрости. Полюбивши «шатер» еще в народном зодчестве, мастера не хотели с ним расставаться — быстро нашли выход. Нельзя строить шатер на храме, дадим его на крыльцах, на колокольне, на притворах, на воротах.

Получились замечательные ансамбли из куполов и шатров, такие как: «Путинки», «Грузинская Божья Матерь», «Григорий Неокесарийский», в Кадашах, в Новодевичьем монастыре, в Измайлове.

Эти комбинации церковных форм в шатровом храме: высота, красота и свет от оконцев — напоминают оркестр в музыке, особенно «Путинки» (ц. Рождества Богородицы). Пять шатров, узорные стены и купола. Общий вид заманчиво красив при любой погоде и днем, и ночью. А из шатров и куполов вперемешку можно было почти всегда извлечь музыкальную мелодию, близкую Чайковскому, а то и Моцарту. Это моя любимая и самая близкая от дома церковь в Москве.

А Никон, непонятно почему, запретив в 1653 году шатер, в 1657 году начал постройку монастыря на Истре в своей патриаршей резиденции. Стены, башни, ворота и Воскресенский собор — большой шатер из изразцов. До войны мы жили шесть лет на даче на Истре недалеко от Воскресенского монастыря и нагляделись на блестящий широкий шатер Никона. Он так блестел на солнце, что не вписывался в пейзаж (рисунков не осталось). Часто подходили ближе, рассматривая его причуды и красоты. Интересно было заглядывать и в нижние окна — очень много синего бархата. Восемнадцатый век, решили мы про себя, — значит, после Никона. Царь сослал его в Ферапонтов монастырь. Позднее в Ферапонтовом монастыре, с разрешения заведующего музеем, мы даже сидели по очереди в деревянном кресле Никона. Вот судьба!

Из церковных ансамблей я с особым увлечением рисовала просторный Новодевичий монастырь на прудах и на реке Москве. К нему стекались городские улицы, у него была конечная остановка трамвая № 17. Возвращаться на нем домой к Сухаревой башне было всегда комфортабельно, — можно ехать, сидя у первого окна около выходной двери, и глядеть на Москву.

Монастырь богат постройками: надвратная церковь — высокая, нарядная, розовая, с темно-зелеными фигурными куполами. Зубчатые стены, солидные башни с коричневым верхом, торжественный собор и красная, очень высокая колокольня среди жилых корпусов. Все сливалось во что-то единое, складное, яркое. Если глядеть на него издали — монастырь похож на старинный городок, а если близко — отдых глазам и ногам; ходишь по земле и траве в городе Москве. Летом можно покупаться за его стенами… Благодатное место.

На другом конце Москвы за красивым Черкизовом — Измайлово (бывшее царское охотничье хозяйство) заставит задержаться надолго, так притягательны не ярко-белые и не цветные каменные громады: шатровые ворота и ступенчатая башня возле высокого Покровского собора, увенчанного большими зелеными куполами. Стены его щедро украшены блестящими зелеными узорными изразцами. Строили храм с 1671 по 1679 год, из «царской казны», под началом «подмастерья» Ивана Кузнечика. Величественное впечатление остается и от контраста с окружающей зеленью, в которой затерялась белая деревенская церковка.

Недалеко отсюда Замоскворечье, богатое храмами. Неизменный интерес вызывает группа куполов на высокой церкви в Кадашах. Царские ткачи и прядильщики поставили церковь высоко, ее отовсюду видно, она розовая, да еще рядом высокая колокольня. Ее высоту хорошо подчеркивает знаменитая чугунная решетка забора старой мужской гимназии… Я рисовала Кадаши без конца.

А самая знаменитая в Замоскворечье все-таки церковь «Красная» Григория Неокесарийского на Полянке. Тот же подмастерье Иван Кузнечик, и строилась из «царской казны» в те же годы (1679), и украшена изразцами, что и у Покровского собора в Измайлове. Но получилось совсем другое. Если там серьезно и величественно, то на Полянке Иван Кузнечик разыгрался, обтянув церковь ярко-зеленым изразцовым поясом. Сделал широкие красные ворота, а шатровую колокольню смело вынес на улицу и тоже обтянул изразцовым поясом. Народ всегда толпится около нее… «Красной» церковь названа за подкраску кирпича (для еще большей яркости) суриком, и в противовес угличской «Белой», Успенской — дивной, троеверхой. Если можно сказать про церковь, что она веселая, — к церкви Григория Неокесарийского это приложимо. Народ и церковь в одном ритме неспешного движения или стояния. И толпа цветная, и церковь цветная, узорная.

Недалеко от Полянки на Ордынке — церковь Климента Римского, чаще над домами видишь только три (из пяти) ее больших широких купола. Загадочная, интересная, необычная и размером, и формой, и названием.

На Таганке совсем другое. По всем правилам — яркая Успенская пятиглавка. А на Берсеньевской набережной опять необычное для Москвы — фигурный белый каменный дом «дьяка Аверкия Кириллова». Поражает своей бытовой красивой стариной. Такой дом один в Москве. Сейчас говорят о другом его владельце — Малюте Скуратове.

О кремлевских башнях я уже писала, про Замоскворечье добавлю. Хороша, с широкой красной волной ворот, коричнево-красная церковь на Якиманке. Уютная на Ордынке. Черные купола и парчовые ворота у Донского монастыря. Розово-фиолетовая высокая церковь на Донской улице, при выезде из Москвы, в былые времена около нее была последняя остановка перед выездом — прощание с Москвой. Близко от реки — «Никола в Хамовниках». Церковь выделяется в беспорядке сгрудившихся жилых домов своей белизной и ярким узором необычных цветов: зеленого и коричневого. Знаменита еще и тем, что рядом — московский дом Льва Толстого.

Несколько слов о Грузинской церкви в переулке около Красной площади. Она первоклассная по великолепию и замысловатости, но рисовать в переулке ее было трудно, я не успела сделать это как следует.

Буду заканчивать альбом Петровским дворцом. Это более поздняя постройка у въезда в Москву, когда-то воспетая Пушкиным в «Евгении Онегине». Мне всегда интересна и находящаяся рядом с дворцом бело-розовая церковь на красном нижнем этаже среди деревьев. Близко от моего нового жилья на улице Усиевича. На этом кончаю рисунки альбома.

Иллюстрации

Таня Лебедева. 1918 г.

Родители: Алексей Иванович Лебедев и Анастасия Петровна Маврина. Начало 1900-х гг.

Таня, Сергей и Катя Лебедевы. Начало 1900-х гг.

Цветущий луг. 1932 г.

Город Горький (Нижний Новгород). Акварель из альбома. 1946 г.

Цветы на зеленом фоне. 1935 г.

Семья Лебедевых на даче. Таня (вторая слева), среди детей. 1904 г.

Бабочки. 1938 г.

Здесь прошли детские годы Тани Лебедевой. Нижний Новгород. Улица Студеная, дом 20.

Портрет матери. 1939 г.

Таня Лебедева. 1910-е гг.

«За священным огнем!» Вхутемасовцы в канун 1927 года. Татьяна Лебедева — крайняя слева.

Татьяна Маврина. 1922 г. Первый год учебы во Вхутемасе.

Цветущая нива. 1938 г. Фрагмент.

Москва. Бульвар. 1937 г.

Березовый лес. 1930 г.

Вхутемасовка Татьяна Лебедева в амплуа модели. 1920-е гг.

Здание Вхутемаса. Современное фото.

Утренний туалет. 1929 г. Фрагмент.

Портрет Антонины Софроновой с дочерью. 1938 г. Государственная Третьяковская галерея.

Портрет Ольги Гильдебрандт. 1937 г. Государственная Третьяковская галерея.

Юра Шухов. 1938 г.

Даниил Даран. Начало 30-х гг.

Реквием Д. Дарану. 4 июня 1964 г.

Деревенские купальщицы. 1938 г. Фрагмент.

Афиша первой выставки группы «Тринадцать». 1929 г.

Николай Кузьмин за работой. 1920-е гг.

Татьяна Лебедева. 1920-е гг.

На открытии выставки группы «Тринадцать». Апрель 1931 г.

Обнаженная на серо-голубом фоне. 1937 г.

Лицевая и оборотная стороны буклета, отпечатанного к Третьей выставке «Тринадцати». Буклет вручную раскрашен Д. Дараном. Ему же принадлежат шуточные рисунки и подписи, посвященные Татьяне Мавриной.

Псевдоним «Маврина» (фамилию матери) художница взяла в 1930 году, в канун Второй выставки «Тринадцати», которая готовилась, но так и не была открыта. Третья выставка являлась по существу второй.

Шуточный портрет Т. Мавриной из рукописи В. Милашевского.

На пляже. 1929 г. («Женщина-амфора»).

У моря. 1932 г.

«На Колхозной, в нашей клетушке». На рисунке Т. Мавриной изображены слева направо: О. Гильдебрандт, В. Милашевский, Ю. Юркун, Н. Кузьмин.

Дом на Колхозной (Малая Сухаревская площадь, дом 6), где жили супруги-художники (предпоследний этаж, крайнее слева окно). Современное фото.

Последние тюльпаны. Конец 30-х гг.

Автопортрет с мужем. Конец 30-х гг.

Задумчивая в синей кофте. Конец 30-х гг.

Обнаженные с синим чайником. Середина 30-х гг. фрагмент.

В бане. Середина 30-х гг. Фрагмент.

Подражание Ренуару. 1938 г. Фрагмент.

Обнаженная. Конец 30-х гг.

Маша с яблоками. Конец 30-х гг.

Спасо-Преображенский храм в подмосковном селе Остров. Акварель из альбома. 1946 г.

Загорск (Сергиев Посад). Акварель из альбома. 1946 г.

Горький (Нижний Новгород). Благовещенский монастырь. Акварель из альбома. 1946 г. Фрагмент.

Зима в Загорске. 1957 г. Государственный Русский музей.

Ярославль. 1957 г.

Татьяна Маврина в Выставочном зале на Кузнецком мосту. 1959 г.

Суздаль. Базар. 1957 г. Государственный Русский музей.

Знаменитые мавринские расписные бутылки.

В домашней обстановке. 1977 г.

Ольгово. Дворец Апраксиных. 1963 г.

Городец. Площадь революции. 1967 г.

Каждодневные пути дороги и зарисовки. 60-е гг.

Лобня. Чайки над Киёвским озером. 1964 г.

Весенний кот. 1964 г.

Осенний кот. 1963 г.

Из цикла «Бестиарий».

Заинька во садочке. 1963 г.

Мишка косолапый. 1963 г.

Лиса Патрикеевна. 1963 г.

Волк-волчище. 1963 г.

Татьяна Маврина и Николай Кузьмин в Абрамцево. 1963 г.

Абрамцевская осень. 1962 г.

Портрет старухи. 1963 г.

Старик с Байкала. 1966 г.

Весенний натюрморт. Мать-мачеха. 1965 г.

Всю жизнь вместе. 1983 г.

Река Белянка. За Чесноковым. 1971 г.

Сойки. По дороге к Тараканову. 1973 г.

Шахматовский лес. 1977 г.

Клусово. 1971 г.

Чибисы. 1981 г.

Цветы Закубежья («Жар-птица»). 1981 г.

Придорожные цветы. 1982 г.

«Березовое окно» (вид из спальни).

Вид из кухонного окна.

У себя в квартире на улице Усачева.

Березовое окно. Весна. 1993 г.

Розы ночью. 1995 г. Один из последних натюрмортов Т. Мавриной.

Примечания

1

Сама Т. А. Маврина называла годом своего рождения 1902-й. Причина проста — желание казаться моложе. Поэтому именно эта неверная дата вошла почти во все справочники и биографии, написанные при жизни художницы.

2

К., Н. В. — Николай Васильевич Кузьмин.

3

Отец Т. А. Мавриной.

4

Кот, Кайман — прозвище Юрия, племянника Т. А. Мавриной.

5

Сестра Т. А. Мавриной.

6

Записи за 4, 5, 6 и 7 августа 1937 года принадлежат Н. В. Кузьмину.

7

Младшая сестра Т. А. Мавриной.

8

Брат Т. А. Мавриной.

9

Приписка 1965 года: Была выставка Ларионова. Очаровательно… Его солдаты нестерпимо хороши.

10

Приписка без даты: летом посылала ему письмо. Потом они у нас бы ли, потом мы у них обедали.

11

Пишет левой рукой.

12

Поздняя приписка — «Агнесса благодарила, остальные нет».

13

Маврина так называет Булата Окуджаву.

14

Екатерина Всеволодовна Павлова, искусствовед, научный сотрудник Музея А. С. Пушкина.

15

Катя — Е. В. Павлова. Ждали директора музея, Александра Зиновьевича Крейна.

16

Впервые опубликовано: Художники группы «Тринадцать». Из истории художественной жизни 1920–1930-х годов / Составитель М. А. Немировская. М.: Советский художник, 1986.

17

Впервые опубликовано: Загорск. Рисунки и акварели Т. Мавриной. Л.: Художник РСФСР, 1968.

18

Впервые опубликовано: Городецкая живопись. Л.: Аврора, 1970.

19

Впервые опубликовано: Семья и школа. 1972. № 4.

20

Впервые опубликовано: Детская литература. 1972. № 9.

21

Впервые опубликовано: Литературная Россия. 1975. № 25.

22

Впервые опубликовано: Детская литература. 1978. № 7.

23

Впервые эта статья была опубликована на немецком языке в альбоме «Ранние русские иконы», изданном в Лейпциге в 1978 году. В настоящем издании печатается по авторской рукописи.

24

Впервые опубликовано: Пути-дороги. М.: Художник РСФСР, 1980.

25

Впервые опубликовано: Гуси, лебеди да журавли. М.: Московский рабочий, 1983.

26

Впервые опубликовано: Москва. Сорок сороков. М.: Московские учебники, 2001. В настоящем издании публикуется по авторской рукописи.

Content

Татьяна Алексеевна Маврина
Цвет ликующий

Восторг глаз Предисловие

«Мгновенью жизни дать значенье»

Дневники

1930-е — 1940-е годы

1960-е годы

1970-е годы

1980-е — 1990-е годы

Этюды об искусстве

«Тринадцать»

Загорск

Городецкая живопись

О чем говорят зайчики?

Лукоморье

Север

Воспоминания об Афинах

О древнерусской живописи (наша коллекция)

Пути-дороги

Гуси, лебеди да журавли

Москва. Сорок сороков

Иллюстрации

Примечания