Джастин Халперн

Все телки мимо

Посвящается Аманде

...

Имена и отличительные черты некоторых людей, фигурирующих в этой книге, изменены, дабы оградить тайну их частной жизни. Любое сходство с реальными людьми (ныне живущими или умершими) – случайное совпадение.

Наверно, ты мог бы жить счастливо с любой из 150 миллионов самых разных женщин

В мае 2008-го меня бросила девушка, с которой я встречался почти три года. И я вернулся домой, под родительский кров. Мой папа, семидесятитрехлетний пенсионер, хлопнул меня по спине и отдал распоряжение: "Только прибирайся за собой. А то навалишь говна, как после групповухи". Вскоре папа стал видеть во мне что-то типа штатного собеседника: вываливал на меня любые мысли, забредавшие ему в голову, и с любопытством ждал моей реакции.

Однажды я решил записывать все абсурдные афоризмы, которыми папа так и фонтанировал. И завел в "Твиттере" аккаунт под названием Shit My Dad Says. Это скромное предприятие – я просто пытался себя занять, чтобы развеять собственную тоску и повеселить двух-трех друзей – имело сногсшибательный успех: через два месяца у меня было больше полумиллиона фолловеров и два контракта, один с крупным издательством, другой с телекомпанией. Обхохотаться: ведь я ничегошеньки не делал, а просто записывал за отцом, ни слова от себя не добавляя. В общем, мне повезло. А точнее… "повезло" – слишком пресное слово. Повезло – это когда тебе возвращают бумажник, забытый в переполненном баре. А когда текст, где и пяти сотен слов не наберется, приносит сразу два контракта – на книгу и на телесериал… Удача колоссальная, все равно как выжить в авиакатастрофе или узнать, что ты – родная сестра Опры Уинфри, потерявшаяся в раннем детстве.

Но ничего из того, что случилось за последние полтора года, вообще бы не случилось, если бы Аманда, моя девушка, не порвала со мной. Если бы она меня не бросила, я ни за что бы не вернулся в родительский дом. Не вернулся бы – так и не начал бы записывать за папой. А не начал бы записывать – наверно, в эту самую минуту находился бы там же: в публичной библиотеке, по соседству с каким-то бомжем. Но тогда я ходил бы в библиотеку не писать книги в тишине и спокойствии, а воровать то, что в пору нищеты было мне недоступно – туалетную бумагу.

Спустя пару месяцев после моего переезда к родителям, когда я еще и думать не думал про аккаунт в "Твиттере", вдруг позвонила Аманда. Предложила встретиться где-нибудь в кафе, поговорить. Впервые после нашего разрыва я услышал ее голос. В голову полезли мысли: а хочу ли я видеть Аманду после всего, что было? Мы встречались почти три года, я уж думал, она – моя единственная навеки… Стоп, "единственная" – не то слово, больше годится для аннотаций к блокбастерам. Типа: "Она единственная, кто может свергнуть кровавого Властелина Галактики…" Скажу так: я искренне верил, что Аманда – та, с кем я хочу прожить всю жизнь. А после разрыва долго ходил сам не свой, лишь через два месяца начал возвращаться в норму. И теперь мне было страшно даже подумать о нашей новой встрече. Встречаться со своими бывшими – все равно как пересматривать ключевые моменты матча, проигранного твоей любимой командой. Даже если видишь мельком, это удар под дых, лавина непрошеных воспоминаний о счастье, которое накрылось медным тазом.

Поговорив с Амандой по телефону, я вскочил с надувного матраса (спал я в своей прежней комнате, но прямо на полу) и пошел к папе в кабинет. Рассказал ему: Аманда хочет со мной поговорить, а я… я просто ума не приложу.

Папа развернулся ко мне (он сидел в офисном кресле-вертушке). Пробурчал: "Ох, блин, ты ведь у нас не ангел". И снова повернулся ко мне спиной, уткнулся в свою писанину на столе.

– Минутку! – я нервно топтался в дверях. – При чем тут это – ангел я, не ангел… Я вообще о другом. Просто хотел узнать твое мнение.

Папа снова крутанулся в кресле:

– Ну я же сказал. Ты не ангел – вот тебе мое мнение.

Я попытался разъяснить, терпеливо, насколько мог:

– Пап, я не понимаю, на какой вопрос ты отвечаешь, но я определенно имел в виду другое.

– Ты человек, а люди делают глупости, – услышал я в ответ. – Ты делаешь глупости, и она тоже. Да и все мы делаем глупости, чего там. Но иногда случается, что мы вдруг перестаем дурить. Тогда мы трубим в трубы, хвалимся собой так, что чертям тошно, и начисто забываем все глупости, которые успели натворить. И вот что я тебе скажу: ничего не предпринимай просто в отместку за чьи-то глупые поступки. Поступай, как хочешь, только слушайся своего сердца. А еще принеси мне с кухни грейпфрут, и солонку с перечницей тоже.
Я посоветовался со своим сердцем… и согласился повидаться с Амандой в кафе.
Спустя год я сидел напротив отца в ресторанчике "Пицца нова", из которого открывается вид на бухту Сан-Диего.

– У меня важная новость, – сказал я, еле удерживаясь от ликующей улыбки.

– Влип в неприятности? Из-за денег? Сам вижу, из-за денег, – выпалил папа.

– Что? Ничего подобного. Разве я сказал бы про неприятности: "у меня важная новость"?

– "У меня важная новость: я насмерть застрелил человека". Вот они, важные новости, – возразил папа.

– Ну что ты, так никто не говорит.

– А, блин, совсем забыл, ты же у нас писатель. Думаешь, тебе виднее, как люди разговаривают.

Когда беседуешь с моим папой, невозможно направлять разговор. Надо смириться с тем, что папа будет всем рулить. Пытаешься потихоньку подталкивать его к нужному руслу, но самое лучшее – терпеть и дожидаться, пока собеседник, на твое счастье, сам затронет нужную тему. Хуже всего беседовать с моим папой на голодный желудок. А в тот момент, за столиком в пиццерии, папа мог думать только о еде.

– Ну ладно… У меня важная новость, но не дурная. Важная, но хорошая, – расставил я все по местам.

– Тогда рассказывай, – сказал он, уставившись в меню.

– Я собираюсь сделать предложение Аманде, – возвестил я.

Впервые сказал об этом вслух, другому человеку. И мне стало так легко. Гора с плеч!

– Вот и хорошо. Слушай, я лично возьму латук с водяным крессом. Я знаю, что каждый раз его беру, но он вкусный. На фига оригинальничать, согласен?

Конечно, мой отец – не самый эмоциональный человек, но я надеялся на менее вялую реакцию. Можно подумать, я ему сказал, что выиграл билеты на концерт Depeche Mode. Я выждал еще немножко, в надежде, что он захочет что-нибудь добавить.

– А знаешь… Закажу-ка я пиццу, – и папа снова раскрыл меню.

Я болтал соломинкой в чае со льдом, пытаясь сообразить, как снова вырулить на мою тему. Я же еще никого не посвящал в свой план. Папе рассказал первому. И теперь я не сдавался: нет, я его все-таки дожму, добьюсь реакции, соразмерной моим чувствам.

– Да, я сделаю ей предложение. И мы поженимся. Мне просто не терпится с ней поговорить, – сказал я, уставившись на папку с меню, за которой скрывалось папино лицо.

– Дело хорошее, – прозвучал папин голос из-за папки.

– Пап! Я вообще-то сказал тебе, что женюсь. Думал, ты обрадуешься. Для меня это очень важный шаг.

Папа положил меню на стол. Открылось его лицо. С таким же каменным видом он однажды высидел на диване весь фильм "Однажды в Вегасе" с Эштоном Катчером (выбор мамы).

– Сын, я уже начал радоваться, все нормально. Чего еще тебе от меня надо, не пойму. Я рад за вас с Амандой, я вас обоих люблю, но эта твоя новость – вовсе не сюрприз. Ты с ней встречаешься уже четыре года. Тоже мне, блин, открыл параллельную вселенную… – сказал он и поманил официантку. Та подошла, приняла заказ.

Папа был прав. Мои намерения были вполне предсказуемы. И вообще, разве жизнь меня не научила, чего ждать от моего папы? Я его обожаю, но разве можно ожидать радостного визга от человека, который когда-то сказал, что школьный выпускной – "тоска зеленая"?

– Мне кажется, у тебя то, что мы, медики, называем "напряжением сфинктера", – сказал отец.

– Что-о?

– Задница поджата от страха. Очкуешь! Нервничаешь, вот и сотрясаешь воздух пустыми словами. А я старый и голодный. Сын, не ходи вокруг да около, выскажи то, что не можешь не сказать.

Днем раньше, в маленькой ювелирной лавке в Ла-Джолле, я купил в рассрочку кольцо для помолвки. До той минуты я не испытывал ни малейшего мандража – ну, женюсь и женюсь. Но едва я отдал первый взнос восьмидесятилетнему старцу за прилавком, едва кольцо легло на мою ладонь, откуда-то выплыло воспоминание: мне девять лет, я в спущенных штанах сижу на корточках в углу туалета и пытаюсь помочиться в резиновый шарик. Идея была такая: наполнить шарик и швырнуть им в старших братьев. Тогда-то они пожалеют, что доводят меня своими подколками. Вдруг дверь распахивается, входит папа. Я перетрусил – так и замер, сидя с шариком между ног. Некоторое время отец рассматривал меня молча. Потом сказал: "Во-первых и в-главных, так невозможно наполнить шарик, балбес. Во-вторых, жизнь, бля, тянется очень долго, особенно когда ты дурак". Второй тезис – про жизнь – я впоследствии слышал от него много раз, снова и снова, на разных этапах моей биографии. И теперь, с обручальным кольцом в кулаке, я подумал, что моя недолгая жизнь уже кажется очень длинной, потому что я успел совершить массу дурацких поступков. И впервые закралась мысль: а вдруг я зря затеял эту женитьбу? Понимаю ли я, во что могу влипнуть?

Потому-то, спустя все эти годы, я решил посоветоваться с папой.

– Тебе же очень нравится Аманда, – сказал я, сам не понимая, что это – вопрос или констатация факта.

– Ну, мы, знаешь ли, в окопе с ней вместе не сидели, по немцам, чтоб они провалились, не стреляли, но она мне нравится. Насколько я вообще ее знаю. Но кого, блин, колышет, нравится она мне или нет?

– Меня колышет.

– Чушь собачья. Тебе наплевать и растереть, и знаешь почему? – Папа задумчиво склонил голову набок, поднял одну бровь.

– Почему?

– Потому что с начала времен, с тех пор как люди крутят любовь, никого не волнует чужое мнение о его любви… пока любовь не проходит, – заявил папа. – О, просто королевская пицца! Огромное спасибо, мэм, – заворковал он, обращаясь к официантке, которая принесла наш заказ.

– Ну-у, это важное решение, – попытался я объясниться, – вот я и пытаюсь взглянуть на него с разных сторон. Просто хочу удостовериться, что я не ошибаюсь… что я не сломаю жизнь ни Аманде, ни себе, понимаешь? Мне кажется, это вполне нормальные переживания, большинство людей тоже так колеблются, – затараторил я.

В общем, мне вдруг стало не по себе, я начал лихорадочно оправдываться.

– Большинство людей – идиоты. Ни одна ошибка не кажется ошибкой, пока она не совершена. Найди забор под электротоком, расстегни ширинку, попробуй облегчиться: едва струя брызнет на проволоку, мигом поймешь свою ошибку. Но во всех остальных случаях заранее не угадаешь.

Я откинулся на спинку кресла, мысленно благодаря судьбу, что образцом классической ошибки для папы осталась не какая-то моя проделка, а случай двадцатипятилетней давности, когда мой брат помочился на соседский электрифицированный забор.

Папа увлекся было пиццей, но все-таки заметил, что я не удовлетворен его ответом. Он утер губы и заявил:

– Ладно, ладно. Скажу тебе две вещи. Только не считай их советами, идет? В советах правды нет. Совет – просто мнение одного конкретного дурака.

– Договорились, – сказал я.

– Во-первых и в-главных, я – ученый, – сказал папа, закашлявшись.

– Не спорю.

– А хоть бы и спорил, мне пофиг. Это бесспорный факт. Я просто напоминаю: во-первых и в-главных, я – ученый. И как ученый волей-неволей смотрю на жизнь критически. Иногда это тяжкий крест. Прямо готов все отдать, чтобы иногда превращаться в полного дебила. Порхал бы по жизни в обосранных штанах, думал бы – все трын-трава… Ох ты.

Я посыпал красным перцем чили свою пиццу (с курятиной, обжаренной на гриле) и уселся поудобнее, навострив уши.

– Итак, если рассмотреть брак с научной точки зрения, все элементарно: на планете шесть миллиардов человек. Допустим, половина – женского пола. Примем во внимание возрастные границы и все такое прочее. Итак, даже если ты человек привередливый…

– Да, я привередливый, – прервал я.

– Я говорю обобщенно, не о тебе конкретно. На тебе мир клином не сошелся. Ох ты… Ешь пиццу и слушай.

И он молча дождался, пока я начну жевать пиццу.

– Итак, даже будь ты привередливым, ты, наверно, мог бы жить счастливо с любой из ста пятидесяти миллионов самых разных женщин, – заключил он.

Эта фраза меня ошарашила. Мои родители поженились тридцать два года назад, и папа просто боготворит мою маму. Он никогда не стеснялся говорить нам, что для него она всех дороже. Однажды за завтраком, когда мне было шесть лет, папа читал научный журнал с громадным астероидом на обложке. Потом отложил, смерил взглядом меня и братьев:

– Если астероид столкнется с Землей, и случится ядерная катастрофа, и все человечество погибнет, но воздухом все-таки можно будет дышать… хотя это вряд ли… Так вот, я смирюсь со всем, что случилось, если на всей планете выживут всего двое – я и мама.

– А как же мы? – спросил мой брат Ивэн.

– Ну, я погорюю немножко. Естественно, будет какой-то траур. Я же не козел бесчувственный, – ответил папа и громко, от души расхохотался.

Папа любит маму так, словно с ней сросся и вообще не мог бы без нее жить. И его небрежные слова – мол, каждый мог бы счастливо жить с кем угодно из ста пятидесяти миллионов человек – совершенно не вязались с его личным примером.

– Ты же сам в это не веришь. Я же знаю: ты уверен, что с другой женщиной не обрел бы того, что у тебя есть с мамой.

– Постой, я же сказал, что должен сказать тебе две вещи, – возразил папа. – В общем, под научным углом все так, как я говорю. Но человек – сложно устроенное животное, да еще и изменчивое. Мало ли что я думал десять лет назад, а теперь как вспомню – чушь собачья! В общем, ни одна научная формула не может предсказать, как сложатся отношения в браке. Потому что брак на первом году после свадьбы – совсем не то, что брак тех же людей десять лет спустя. Короче, когда ты имеешь дело с чем-то невероятно непредсказуемым – то есть с людьми, цифры и формулы ничего не значат. Самое лучшее, что ты можешь сделать, – собрать воедино всю известную тебе информацию и, если подойти по-научному, сделать что? – спросил он, буравя меня глазами, ожидая ответа.

– Э-э… не знаю, – сказал я, предполагая, что вопрос все-таки риторический.

– Надо, блин, подарить тебе табличку с надписью "Я не знаю" – время сэкономишь. Лучшее, что ты можешь сделать, сын, – это выдвинуть обоснованную гипотезу.

Итак, я тебе расскажу, что я сделал перед тем, как попросил руки твоей матери: уединился на день, сидел, обдумывал все, что успел узнать о себе и о женщинах к тому моменту моей жизни. Просто сидел и думал. Возможно, еще и траву курил. В любом случае, под вечер я подвел итоги и спросил себя, не расхотелось ли мне делать предложение твоей маме. Оказалось, не расхотелось. И я со всей скромностью говорю тебе: сделай то же самое, если не считаешь, что ты умнее меня. А это вряд ли, поскольку гены у нас общие, – тут папа захохотал, откинулся на спинку кресла и отхлебнул большой глоток диетической колы.
Я оплатил счет и подвез папу до дома.
На следующий день я собирался сделать предложение Аманде. Я заказал авиабилет до Сан-Франциско и договорился с ее лучшей подругой, что она приведет Аманду в один ресторан на бранч. Я подъеду туда заранее, неожиданно появлюсь и задам ей главный вопрос. С момента, когда я расстался с папой, у меня оставалось ровно двадцать четыре часа до свидания с Амандой. Я сел в свою "хонду-аккорд" и поехал в центр Сан-Диего, в парк Бальбоа. Припарковался, вылез из машины, побрел куда глаза глядят. Там, в тени огромных зданий, возведенных еще испанцами, а теперь превращенных в музеи, я провел день так, как подсказал мне папа: восстанавливал в памяти свою жизнь начиная с самых ранних воспоминаний, вновь прокручивал каждый момент, который научил меня хоть чему-то о женщинах и о себе самом, от несмышленого детства до проблем переходного возраста и юности – вспоминал и надеялся, что к вечеру все-таки пойму, с бухты-барахты принял решение или могу сделать какой-то обоснованный прогноз.

Мне это нравится

Когда ты учишься в младших классах, первый день учебного года очень важен: в основном потому, что ты узнаешь, за какой партой будешь следующие девять месяцев проводить каждый будний день по семь часов. Ошибешься с выбором – промучаешься до следующих летних каникул. Когда я перешел во второй класс, наша учительница миссис Вангард – стройная дама лет пятидесяти пяти с прической под президента Вашингтона – еще за три недели до начала занятий известила родителей письменно: "Места будут распределяться по принципу: \'Раньше придете – шире выбор\'". Что ж, вообразите себе "черную пятницу" в "Уолмарте", только вместо магазина – школа, а на штурм идут осатаневшие спиногрызы.

– Я должен быть в школе в шесть утра, – объявил я родителям на кухне вечером, накануне дня, когда начинались занятия.

– В шесть? Спятил? У тебя там что – коровы недоеные? Нет. И думать забудь, – сказал папа.

Меня охватила паника: я вспомнил, что мой друг Джереми собирается прийти на рассвете и быть первым в очереди у школьных дверей, чтобы захватить самое-самое лучшее место.

Мама посмотрела с сочувствием:

– Мы доставим тебя в школу как можно раньше, только обещай, что будешь выходить к ужину в брюках.

Мой вечерний наряд состоял из белых трусов с "Трансформерами" и футболки с надписью "Мондейла в президенты" [1] .

На следующее утро, когда папа разбудил меня своим обычным способом – сдернул с меня одеяло и швырнул его на пол, насвистывая "Полет валькирий", – я мигом вскочил и взглянул на часы. Полвосьмого! В восемь уже уроки начинаются!

– Па-ап, ты же обещал разбудить меня рано-рано! – возмутился я.

– Брехня. Я четко помню, что обещал тебе прямо противоположное.

Я впопыхах собрался, но, когда мама довезла меня до школы и я, прижимая рюкзак к груди (думал, так выйдет быстрее), влетел в класс… О ужас: осталось всего три свободных места. Я замер у длинной зеленой доски, разглядывая три десятка парт, и призадумался, взвешивая все "за" и "против". Первое свободное место было в первом ряду, прямо перед столом миссис Вангард. Оно обрекло бы меня на полную изоляцию: учительского стола все будут избегать как чумы. Второе место было рядом с пухлым мальчишкой, у которого в первом классе на уроках дважды приключалась желудочная катастрофа. Оба раза приходил уборщик в медицинской маске и резиновых перчатках, пробовал отмыть стул из шланга, а потом, смирившись, выносил его на помойку.

Третье место было по соседству с незнакомой рыжей девочкой. Россыпь веснушек на лице, нос-пуговка – казалось, эту новенькую нарисовали на студии "Дисней". Но я не любил девчонок. Не подумайте, что я был юным женоненавистником. Примерно по той же причине я не любил носить трусы: считал, что пользы от них никакой, одна морока. Как и от девчонок. Однако парта рыжей показалась мне наименьшим из трех зол. Я плюхнул свой рюкзак на свободный стул. Соседка обернулась, улыбнулась мне, а я, сам не зная отчего, опешил. Хотел поздороваться, но мой мозг никак не мог выбрать между "привет" и "здорово".

– 3-з-зд… прив… ну, привет, – пробормотали.

– Привет, я Керри Томасон, – бодро ответила она.

В тот день она не сказала мне больше ни одного слова, но у меня перехватило дух. Мне отчего-то захотелось, чтобы Керри обратила на меня внимание. Я рассудил: самое лучшее – доводить ее по-всякому. Весело! В первую неделю я тыкал Керри в бок ластиком, воровал ее папку для тетрадей, на которой был нарисован "Мой маленький пони"… чего только не творил, только одна идея меня не посетила – заговорить с ней по-человечески. Но всю неделю я слышал от Керри только два слова: "Перестань, пожалуйста". И распалялся еще сильнее.

На третьей неделе я позволил себе слишком много. Принес в школу рисунок, на который извел полночи и целую коробку восковых мелков. Гордо положил его перед Керри. Она взглянула одним глазком и заревела в голос.

Миссис Вангард отвлеклась от своего завтрака (готового набора для соблюдающих диету), бросилась к Керри, спросила:

– Что случилось?

Но тут сама увидела рисунок и онемела от ужаса. А потом обернулась ко мне:

– Это ты нарисовал?

– Я… Ну-у… – перепугался я, начиная догадываться, что мой план вышел боком.

– Какая мерзость, – прошипела миссис Вангард. Схватила меня за руку повыше локтя – стиснула так, что пережала сосуды, – выволокла в коридор и потащила в директорский кабинет.

Я еще никогда не бывал в этом кабинете, но воображал какие-то королевские чертоги: трон, горы фруктов на блюдах и верный слуга – маленький уродец, выполняющий любой приказ властелина. А меня ввели в тесную, обшарпанную приемную. На стене висел плакат в раме: культурист силится поднять здоровенную штангу, а сверху надпись: "КТО ВЕРИТ В СЕБЯ, ТОМУ ВСЕ ПО ПЛЕЧУ!". Миссис Вангард швырнула меня на складной металлический стул перед столом, за которым сидела директорская секретарша – носатая дама лет шестидесяти с квадратной фигурой и необыкновенными, приплюснутыми, точно у старого профессионального боксера, ушами. Секретарша только взглянула на меня и покачала головой. Я понял, что здорово влип. Но кое-как держался, пока миссис Вангард не сказала:

– Джастин, сейчас мы позвоним твоим родителям.

– Нет! Не надо, пожалуйста! – заревел я, испуганно мотая головой. Точно умолял палача перед казнью.

Миссис Вангард ушла. Когда за ней закрылась дверь, воцарилась полная тишина, и я услышал стук собственного сердца: оно билось в унисон с тиканьем настенных часов. Секретарша покопалась в бумагах, подняла телефонную трубку, набрала номер: – Соедините меня, пожалуйста, с мистером Халперном. Это по поводу его сына.

Так начались, пожалуй, самые долгие два часа в моей жизни. Заслышав в коридоре шаги, я всякий раз думал: "Родители!", и каменел. Но, даже обмирая от страха, я ловил себя на мыслях о Керри. "Не надо, чтобы она видела мои слезы", – подумал я и вытер глаза ладонями, а сопли – рукавом рубашки. Я думал о том, как Керри улыбнулась мне в тот, первый день. А еще о том, какой у нее чудесный почерк – над буквами "г" она рисовала сердечки вместо точек – и как она презрительно фыркает, когда на выходе из туалета я подхожу к ней и спрашиваю: "Ну что, покакала?" В общем, мысли о Керри так меня занимали, что я почти позабыл свой страх перед родителями.

И тут открылась дверь и вошел папа. Вообще-то я умолял судьбу, чтобы первой приехала мама, но папа всегда был пунктуальнее. Папа нес в руке свой коричневый кожаный портфель. Папины брови вздыбились почти вертикально – прямо-таки стрелки, указывающие на нос. Иначе говоря, настроение у него было не очень.

– Ну ладно, вот он я. Что стряслось? Какого черта меня вызвали? – спросил он, глядя то на меня, то на директорскую секретаршу.

Я молча уставился в пол, отводя глаза.

– Здравствуйте, мистер Халперн. Спасибо, что приехали, – сказала секретарша.

– Да без проблем. Всего тридцать пять миль проехал, сорвался в разгаре рабочего дня. То еще наслаждение.

Секретарша покосилась на меня, беззвучно зовя на помощь. Я снова уставился в пол: пусть сама выпутывается.

– Эгм… видите ли… Джастин на уроке повел себя неприлично, просто невозможно поверить, что он выкинул, и учительница была вынуждена выставить его из класса, – сказала секретарша.

– Ага. Ну так что он натворил? Расстегнул штаны и показал кому-то свой пенис? – спросил папа.

– Э-э… нет-нет, – нервно засопела секретарша. Поспешила добавить: – Сейчас придет его учительница и все объяснит.

Папа плюхнулся на стул прямо напротив меня, чтобы беспрепятственно испепелять меня взглядом.

Произнес одними губами: "Тебе кранты". И уставился на меня. Клянусь, он даже ни разу не моргнул.

Еще через несколько минут в тесную комнату вошла мама. Секретарша встала из-за стола, распахнула дверь и проводила нас в мой класс. С каждым шагом к горлу все сильнее подступал противный комок. Правда, уже началась большая перемена, ребята вышли поиграть во двор; хорошо еще, что Керри не будет свидетельницей моего унижения. Мы вошли в класс. Миссис Вангард сидела за своим большим деревянным столом. Жестом пригласила нас сесть напротив. Мы с мамой тихо уселись. Папа долго пытался пристроиться на сиденье детского стула. Потом буркнул: "Ну и нафиг". Присел на краешке стола.

– Мистер и миссис Халперн, сегодня утром Джастин дал своей соседке по парте вот этот рисунок. Он сам это нарисовал, – сказала учительница и пододвинула моим родителям лист линованной бумаги.

Мама тут же отвела глаза и печально вздохнула. Папа наклонился, всмотрелся:

– Ну и ну, что за хрень тут намалевана?

На листке был криво нарисован человечек – палка, палка, огуречик – с рыжими волосами и в футболке с надписью "Керри". Выше, над головой у Керри располагалась желтая собака. Эти две фигуры выглядели, разумеется, совершенно безобидно. Но, увы, на рисунке было еще кое-что: большие коричневые комья вываливались из задницы собаки и падали на лицо Керри. И на тот случай, если зритель вдруг не понял реакции Керри, из ее рта вылетал "пузырь", как в комиксах, со словами "Мне это нравится".

– Крайне тревожный симптом, – сказала учительница.

– Почему у нее над головой болтается собака? – задумался вслух папа. – Чушь какая-то. Как собака попала в небо над ее головой? – обернулся он ко мне.

– Не знаю, – пискнул я.

– Под собакой надо нарисовать холм, например. Собаки не могут просто так парить в атмосфере и срать людям на головы. Нет, я знаю, что тебе… сколько тебе там… вроде шесть… или семь… но это же элементарная физика.

– Мистер Халперн, проблема в другом, – вмешалась учительница.

– Не знаю, не знаю, по-моему, это проблема серьезная. По крайней мере теперь мы знаем: художник из него точно не получится, – пробурчал папа.

– Сэм, дай ей договорить, – строго сказала мама. Папа расправил плечи, еще раз буркнул: "Проблема в другом? Дудки", но умолк. Я слушал, а миссие Вангард рассказывала родителям, как я обращался с Керри последние две недели. Она сочла, что мое поведение граничит с домогательствами. Если меня должным образом не наказать, заключила учительница, моя агрессия может принять опасный оборот.

Я вообще-то сам не понимал, какие чувства вызывает у меня Керри, но слова миссис Вангард напомнили мне, как я довел Керри до слез. И у меня стало совсем скверно на душе – какой я нехороший!

– Простите, – перебила учительницу моя мама, – но, мне кажется, вы неверно истолковали ситуацию. Думаю, мне ясно, в чем причина.

– И в чем же, по-вашему? – спросила миссис Вангард.

– Он в нее втюрился, – вмешался папа. – Ох ты, господи, я думал, вы все время такое наблюдаете. Послушайте, поверьте моему слову. Я знаю, наш парень не всегда блещет интеллектом. Всего месяц назад я застукал его на унитазе: сидит, срет, а сам ест сэндвич. Но сердце у него доброе. А вы его каким-то Мэнсоном выставляете! Тьфу, пропасть.

Учительница так и онемела. И молча таращилась, пока паузу не прервала мама – заверила, что меня немедленно заберут домой и проведут воспитательную беседу.

– Мы примем меры, он больше не будет!

Домой меня отвезла мама. Папа объявил, что совсем недавно пропылесосил сиденья в своей машине и не желает, чтобы их "засирали соплями, если это можно предотвратить".

Дома мама велела мне: "Сиди у себя в комнате и не смей выходить, пока не придем мы с папой". Через десять минут они явились вдвоем.

Мама села на кровать рядом со мной. Папа взял стул, стряхнул на пол кирпичики "Лего" и тоже уселся.

Беседу начала мама:

– Джасти, ты знаешь, почему нельзя рисовать картинки вроде той, которую показала нам твоя учительница?

– Да, – сказал я. – Собаки не могут летать над головами у людей.

– Нет, милый, не поэтому, – сказала мама.

– Эй, и поэтому тоже, – возразил папа.

– Не надо, Сэм, ты его совсем запутаешь.

– Это он меня запутал, а не я его. У него там собаки летают и люди ходят в именных футболках, как в автосервисе? По-моему, тут проблем целый клубок. Не стоит потакать всяким фантазиям про параллельный мир, где…

– Сэм!

Папа умолк.

Мама спросила:

– Тебе нравится сидеть рядом с Керри?

Я кивнул в знак согласия.

– Хорошо. Послушай: начиная с сегодняшнего дня, если тебе кто-то понравится, не делай этому человеку гадостей, даже если тебе кажется, что ты сам этому человеку не нравишься, – сказала мама.

– Ладно.

– Джасти, в твоей жизни будет много людей, которые понравятся тебе, а ты понравишься им, – сказала мама, обняла меня. Встала, направилась к двери. – Но сегодня ты должен посидеть у себя в комнате и поразмыслить о том, что мы сейчас обсудили.

Мама ушла. Папа последовал за ней. Но когда он уже прикрывал за собой дверь, я сообразил, что надо извиниться.

– Папа, мне очень неудобно, что я довел Керри до слез.

Папа обернулся, взглянул мне в глаза:

– Понимаю. Когда тебе нравится женщина, ходишь, точно полоумный. Бывает. Ты просто еще не привык испытывать такие чувства.

– Иногда у меня бывают такие чувства к маме, – сказал я.

– Что-о? – выпалил он, застыв в дверях. – К маме – не смей! Фу-у, напугал… такого бреда я от тебя еще не слышал…

– Пап, погоди.

– Ну, чего еще?

– А что мне теперь делать? – спросил я.

– Делать?

– С Керри.
– Ничего не делай, блин! Тебе всего семь!

Когда женишься, жена видит твою письку

В детстве я больше всего на свете любил хлопья "Синнамон Тост Кранч" и новые слова. Расширял свой словарный запас с маниакальным упорством. Услышав незнакомое слово, я обязательно спрашивал у первого попавшегося взрослого: "А что это?" Самый богатый лексикон был у моего папы. Причем папа каждый вечер подолгу читал со мной книги, чтобы утолить мою языковую жажду.

– Учительница говорит, что когда-нибудь я буду знать не меньше слов, чем ты, – сказал я как-то папе за ужином после того, как сдал на отлично устный экзамен по английскому. Тогда я учился в третьем классе.

– Да? Я твою учительницу уважаю, но в этом случае она ляпнула какую-то чушь. Я занимаюсь медициной, а значит, знаю тысячи слов, которые тебе никогда в жизни не встретятся. Сотню разных названий кровеносных сосудов, будь они неладны, – папа подтянул к себе миску с фасолью, положил себе несколько ложек.

– Круто! – сказал я.

– Ничего не круто. Голова лопается. У меня голова – как гараж, доверху заваленный всякой хренотенью. Важно не то, сколько слов ты знаешь, а то, как найти им полезное применение.

Спустя еще пару дней папа был назначен завкафедрой радиологии в Калифорнийском университете в Сан-Диего.

– Ой, пап, теперь ты начальник! – воскликнул я, когда за ужином он объявил новость семье.

Я перевел взгляд на маму, ожидая восторга. Но лицо у нее стало грустное, напряженное.

– Быть начальником не всегда хорошо, – сказал папа и глотнул красного вина.

– Как это?

– Ты любишь играть в бейсбол, правда?

– Ага.

– Вообрази-ка: тренер уволился, и назначили тебя, потому что никто другой не хочет. Вообрази, что играть в бейсбол ты больше не сможешь: надо команду тренировать, и бумажки заполнять, и так далее – тренеру положено убивать время на всякую ерунду.

– Но нашему тренеру нравится быть тренером.

– Потому что ваш тренер – козел. Он пытается через сына воплотить свою несбывшуюся мечту. А его сын через пять лет подсядет на героин, потому что папаша – псих.

– Сэм, ты же знаешь, что он повторит твои слова, – вмешалась мама.

– Этих моих слов не повторяй, – велел мне папа. – Ладно, я вот что имею в виду: я стал врачом, чтобы заниматься медициной и помогать людям. А теперь мне придется сидеть на кафедре и перекладывать бумажки. На твоей жизни это не скажется, но ты теперь будешь видеть меня очень нечасто.

И действительно, теперь папа уезжал на работу, пока я еще спал, а домой возвращался самое раннее в десятом часу вечера. Почти каждую субботу он тоже работал полный день. Даже по воскресеньям, в свой единственный выходной, часто ездил на кафедру. И все же, как бы поздно он ни приходил домой, даже падая от усталости, он брал мою любимую книжку – "Хоббита" Толкиена – и звал меня в гостиную, и включал лампу у нашего дивана с коричневой обивкой, и усаживался рядом со мной, и читал мне вслух – или я читал ему. Наткнувшись на незнакомое слово, я немедленно спрашивал у папы, что оно значит. Однажды папа вдруг отложил книгу и расхохотался:

– Наверно, все дело в том, что у меня мозги от усталости плавятся… И все-таки, знаешь, что до меня только что дошло?

– Что?

– В этом "Хоббите" никто ни с кем не спит. Елки, нам рассказали про всю жизнь Бильбо, а он ни разу ни с кем не переспал. Ноль секса, – сказал папа.

– У Бильбо нет детей, – пояснил я.

– А дети тут при чем?

– Ну, если бы он занимался сексом, были бы дети.

Папа весь заколыхался от смеха и долго не мог отсмеяться:

– Ох ты, господи. Слава богу, что нет такого закона природы. Иначе я… я бы весь Род-Айленд населил, бля.

Я обиделся – не понял, что же так насмешило папу.

– Люди женятся и после свадьбы занимаются сексом, если захотят, и тогда у них рождаются дети, – уверенно сказал я.

– Если захотят? Ха-ха. Смотри, никогда не говори об этом маме, а то у меня вся оставшаяся жизнь пройдет без секса. По-моему, ты все-таки не знаешь, что такое женитьба, – и он снова засмеялся.

– Да знаю я! Это слово из первого класса, понял! Я уже сто лет знаю, что оно значит, – вспылил я.

– Ну уж нет, поверь мне, ты даже не догадываешься…

– Ах так! Тогда ты мне расскажи, что такое "женитьба".

– Сын, я только что отработал пятнадцать часов и устал как собака, а у тебя еще волосы на яйцах не выросли. Давай отложим этот разговор до поры до времени – пока у меня или у тебя что-то не переменится.

На следующий день в школьном буфете, распаковывая свой завтрак, я рассказал своему лучшему другу Аарону, что говорил папа про секс и женитьбу. И спросил его, какая связь между женитьбой и сексом. Аарон – тощий, нездорово-бледный мальчик с кудлатыми каштановыми волосами – жил в нескольких кварталах от меня. Я считал его великим экспертом по всем интимным вопросам: как-никак его родители были подписаны на кабельный телеканал НВО.

Аарон отодвинул пакет с чипсами, вытер руки о свою майку "Великой пятерки" Мичиганского университета. И сказал:

– А разве ты сам не знаешь? Во даешь! Слушай: в ночь после дня, когда ты женишься, надо заняться сексом, иначе женитьба не засчитывается. А дети тут вообще ни при чем.

– Да я и сам знаю, что без секса не засчитывается. Сто лет уже знаю, – соврал я.

– Правила такие: ты начинаешь целовать свою жену, потом она берет твою письку и засовывает в себя, и вы занимаетесь сексом, – продолжал Аарон.

– А она видит твою письку? – спросил я, и мое сердце похолодело от паники.

– Да нет. Просто засовывает руку в штаны и хватает тебя за письку, но смотреть ей не разрешается, пока ты сам не разрешишь, – ответил Аарон.

Мысль, что кто-то увидит меня обнаженным, страшила меня больше всего на свете. Не знаю уж, в чем причина: то ли меня раздражало, когда папа разгуливал по дому нагишом, как плейбоевские "зайки" по особняку Хефнера, то ли я просто стеснялся своего тела. Факт тот, что я вообще не носил шорты. Не ходил по-большому в общественных туалетах. И никакие уговоры на меня не действовали.

Обо всем, чего я сам не знал, я пытался расспрашивать старших братьев. А те почти всегда отвечали просто от балды. Какой только лапши они мне не вешали на уши, чтобы выставить меня дураком… Но в следующий раз я опять пробовал их расспросить. Итак, в одно воскресное утро, за завтраком, я спросил братьев о ритуале брачной ночи. Первым высказался Дэн, прекрасно осведомленный о моем страхе наготы.

– Все правильно, но есть еще одна тонкость, – сказал он. – Короче, ты встаешь в один угол комнаты, она в другой. И начинаете раздеваться. По одному предмету зараз. Начинаешь с брюк и трусов.

– А ботинки и носки потом снимать? – уточнил я.

– Ну да. Стоишь в своем свадебном смокинге, просто без брюк и без трусов, – сказал он и откусил от пончика с шоколадной глазурью.

Я страшно разволновался. Наскоро позавтракав, убежал в свою комнату и прикрыл дверь. Надел свой единственный костюм. Снял брюки и трусы, оставаясь в носках и ботинках и вообще полностью одетым выше пояса. И в таком виде посмотрелся в зеркало.

На шкале кошмарных картин, которые я к тому времени успел повидать, этот образ моего костлявого полуобнаженного тела располагался где-то между "мой одноклассник, чудик Андре, вывернул свои веки наизнанку" и "машина наехала колесом на голову соседской кошке".

Мне было невыносимо, что кто-то увидит меня в таком постыдном виде. Да моя будущая жена со смеху лопнет, это точно! Но, прежде чем дать вечный обет безбрачия, я попробовал последнее средство – решил спросить единственного человека из моего окружения, состоявшего в браке, всегда говорившего со мной честно и никогда не насмехавшегося над моими страхами. Маму. Я переоделся из костюма в пижаму с черепашками-ниндзя, побежал к родительской спальне, постучал. Никто не отзывался. Дверь была заперта. Я почти не сомневался, что родители у себя. Но, может, куда-то уехали, пока я еще спал? Я вернулся на кухню, где Дэн сосредоточенно расправлялся с целой миской хлопьев.

– Ты не знаешь, мама в спальне? Дверь заперта, я постучался, никто не отвечает.

– Это у них в спальне дверь заперта?

– Ага.

– Возьми отвертку, пошуруй в замке и посмотри сам. Если они спят, то, наверно, их давно пора будить, чтобы не проспали. Ты же знаешь, папа любит вставать вовремя.

По идее, мне следовало насторожиться: отчего брат вдруг дает мне полезные советы? Но в чем-то Дэн был прав: папа ненавидел, когда по утрам люди старались отоспаться, а сам очень редко залеживался в постели. Пожалуй, вообще никогда не залеживался. Итак, все еще вздрагивая от мысли, что будущая жена увидит меня в смокинге и без трусов, я побежал в гараж и взял отвертку из папиного ящика с инструментами.

В нашем доме замки открывались без труда – просто вставь плоскую отвертку в скважину и поверни. Я вставил, повернул…

Открыл дверь и увидел, что папа и мама на кровати голые, вместе, какая-то огромная куча-мала из уже немолодых конечностей и волос. До того момента я не знал, как выглядит секс, но сразу понял: это оно. Оба обернулись на скрип, увидели меня, оцепенели.

– Извините! – завопил я.

Я громко хлопнул дверью, убежал, укрылся в своей комнате. Минут через пять в дверях возник папа, закутанный в черный махровый халат. Его лицо было искажено гримасой, которая обычно появляется между секундой, когда ушибаешь палец на ноге, и криком: "А-ай!".

– Мама хочет, чтобы я посидел с тобой и объяснил, что ты только что видел. Но я сейчас не в том настроении. Короче говоря, мне пофиг, что ты подумаешь. Сам подумай: тебя выпихнули из супружеской постели, потому что твой восьмилетний сынок… засранец… вдруг решил поиграть в Гарри Гудини.

Мы тупо смотрели друг на друга. Папа ждал, что я скажу. А я… я никак не мог оправиться от шока.

– Ну ладно, раз уж я встал… раз все утро пропало… Давай рассказывай, что тебя заставило взломать мою спальню, – проговорил папа.

Я скороговоркой вывалил все свои страхи насчет первой ночи, секса, наготы и унизительного обычая стоять в ботинках и носках, но без брюк и трусов.

– Ты же осознаешь иронию ситуации, правда? – спросил папа.

– А что такое "ирония"?

– Ты хотел знать, как трахаются женатики, и приперся в ту самую минуту… Не-ет. Меня так просто не перехитришь. Я все равно не стану читать тебе лекцию про пестики-тычинки. Еще чего.

Помедлив, папа продолжил:

– Ну ладно. Давай договоримся. Тебе восемь лет.

– Девять!

– Я что, похож на человека, который носит при себе деревянные счеты с твоим именем? Сын, не требуй от меня слишком многого, – папа снова шумно вздохнул и начал сызнова. – Я вот что хочу сказать: ты еще маленький. Так что просто поверь мне на слово. Клянусь: в ночь после свадьбы ты сам охотно покажешь жене свою письку. Еле дотерпишь. В смокинге и без штанов, без смокинга, в ботинках, в носках… тебе будет наплевать на все эти смокинги-херокинги, понял?!

– А ты точно знаешь? – спросил я.

– Уж поверь мне. Ты будешь коситься на часы, гадать, когда наконец закончится эта свадьба и когда наконец все эти гости дорогие уберутся к чертовой бабушке, чтобы ты мог показать своей жене письку.

– Я правда захочу ее показать? – спросил я, начиная успокаиваться.

– Еще как. А если тебе все равно будет страшно показать жене письку, значит, эта жена тебе не подходит. А еще – что у тебя тараканы в голове и я не смог воспитать тебя по-человечески… Ну, тогда я найму тебе психоаналитика, если денег хватит. Скорее всего, не хватит. Ой, блин… В любом случае запомни, что значит слово "женитьба" – не смей по воскресеньям взламывать мою спальню.

Папа встал, прошлепал босыми ногами по коридору, закрылся в спальне и щелкнул замком.

У тебя никогда не будет женщины с такой внешностью

Если вычесть серые, не запоминающиеся промежутки времени – школа, дом, магазины, – получится, что с десяти до двенадцати лет вся моя жизнь протекала на стадионе "Малой лиги Пойнт-Ломы": я играл в бейсбол и просто валял дурака за компанию с приятелями. Стадион с двумя бейсбольными полями находился в миле от моего дома. Мы – команда "Падрес Кредитного союза Сан-Диего" [2] – тренировались там два раза в неделю.

– Лучше бы вы назывались просто "Падрес". На хера вам довесок насчет Кредитного союза? – однажды задумался вслух папа, когда вез меня, одиннадцатилетнего, на стадион в первый день сезона.

– Но Кредитный союз дает деньги, чтобы у нас была своя команда, – возразил я.

– Ага, конечно, я тоже даю деньги, чтобы у тебя все было. Но я тебя не заставляю носить футболку с моей уродской мордой во всю грудь, а?

– Это была бы странная футболка, – рассудил я.

– Ой ли? Я на тебе много всяких дебильных футболок видел, а эта чем хуже… Стоп. Ой, бля, сам не знаю, что несу. Футболок с моей мордой не бывает, понял? Я просто пытаюсь мысль до тебя донести. Форму не забыл? – И папа свернул к стадиону.

По субботам целый день проводились бейсбольные матчи. Игроки были обязаны присутствовать не только на своих матчах, но и на всех чужих. Так что родители могли спозаранку сплавить меня на стадион и заниматься чем душе угодно, пока мы не выйдем на поле. Папа нетерпеливо предвкушал свободное утро.

– Мне кажется, в этом году много хороших команд, – проговорил я, продолжая разговор. Мы подъехали к воротам.

Папа перегнулся через меня, открыл дверцу с моей стороны:

– Дико интересно. А теперь брысь. Освободи помещение. Кыш! Кыш! Не скучай и не задирай тех, кто сильнее. Когда начнется твой матч, я буду на трибуне.

Я стукнулся с папой ладонями. И его рука, надавив на мою, решительно выпихнула меня наружу. И папин "олдсмобиль", истошно заскрежетав, умчался стрелой, словно бы удирая с места двойного убийства.

В промежутках между матчами почти все мы, игроки "Малой лиги", находили себе важные дела: играли в салки или поедали лингуисы из ларька, который прилепился к холму над полем. Поясню: ларек держали настоящие португальцы, целая семья, а лингуисы – это такие острые португальские колбаски.

Иногда кто-то из ребят говорил: "А хорошо бы слазать в каньон". Каньон начинался совсем рядом, но все мы его боялись. Он весь зарос деревьями, которые отчаянно боролись за место под солнцем, и их ветки сплетались змеиным клубком. Земля в каньоне всегда была сырая. Мало того, оттуда пахло смесью кленового сиропа с придорожной уборной. В общем, хоть кино про Индиану Джонса снимай, если завезти племя каннибалов.

Все наши ребята были уверены, что в каньоне гнездится какой-то ужас. Вот только какой… У каждого была своя гипотеза.

– А мой брат нашел там кучу какашек, – тараторил мой друг Стивен, пока мы дожидались выхода на поле. – Говорит, для собачьей или кошачьей слишком уж большая, а для человечьей – маловата. Говорит: наверно, волчьи.

– Твой брат – дебил, – сказал Майкл, наш кругленький кэтчер. Он был толстощекий, в бейсболке козырьком назад, надвинутой до самых бровей. – На самом деле там живут голубые. Они ходят в каньон и имеют там друг друга в зад.

– Да? А зачем обязательно в каньон? Почему не дома? – задумался я вслух.

– Я-то почем знаю, я не гомик. Но если ты хочешь, чтобы тебя поимели в зад, сходи погулять в каньон, – отозвался Майкл и проглотил огромный кусок колбаски, с которым мог бы справиться желудок только очень крутого двенадцатилетнего мальчишки.

На том этапе своей жизни я боялся только двух вещей – фильма "Арахнофобия" и каньона за бейсбольным полем. Старался даже не приближаться к каньону: вдруг нечто вылезет из леса, сцапает меня и затащит в чащу. Гели приходилось перехватывать заплутавший мяч, летящий в том страшном направлении, у меня перехватывало горло, шея каменела: организм готовился к паническому бегству. В конце концов я рассудил, что нужно подойти к делу научно. Решил опробовать несколько гипотез об обитателях каньона на моем папе.

– А зачем геям трахаться в каньоне, где полно волков? – спросил папа, когда мы возвращались с матча. Мама сидела впереди, рядом с папой.

– Нет, я не так сказал! Один парень говорит, что там волки. А другой парень сказал, что…

– Слушай, ты сам попробуй вообразить. Я трахаюсь. Я снял штаны. И тут прямо на меня бежит злой волчара. Какой смысл трахаться в такой обстановке, сам рассуди?

– Никакого. Но я не говорил, что…

– Плюс, – снова прервал меня папа, – я крайне сомневаюсь, что в этой местности водятся дикие волки. Вас же возят на школьные экскурсии. Ты на экскурсии хоть раз слышал, что здесь живут волки? Сын, учись мыслить критически.

– Да я мыслю. Я лично вообще не верю, что там волки…

Тут ко мне обернулась мама:

– И еще одна вещь, Джасти. Знай, что гомосексуалисты занимаются сексом совсем как гетеросексуалы: у себя дома, за закрытыми дверями. А не в лесу.

– Ну, некоторые гетеросексуалы все же ходят в лес трахаться. Но это больше у старшеклассников принято, не у взрослых, – добавил папа.

Я решил больше не трогать эту тему. Но две ночи подряд мне снились кошмары про каньон. Оба раза на поляне в глубине каньона меня поджидало жуткое зрелище. В первом сне я наткнулся на аквариум, внутри которого был заперт Патрик Суэйзи. Он умолял о помощи, но мои ноги со страху словно приросли к земле. Второй раз на меня надвигался огромный кальмар на человечьих ногах. Ног было две пары. Или три. Я так и подскочил на кровати – и проснулся. Попытался снова заснуть, но стоило прикрыть глаза, как передо мной снова мельтешили каньон, Суэйзи и Человек-Кальмар. Я встал и на цыпочках пошел в кухню попить водички. Надеялся, что это меня успокоит. Но даже тени на стенах коридора казались зловещими. Краешком глаза я уловил какое-то движение. Обмер. Сказал себе: брось, это просто тень такая, человекообразная. Это не человек.

– Ты чего это тут, блин?

Я завизжал, как перепуганная обезьянка, отпрыгнул, ушиб спину о книжный шкаф. Когда глаза привыкли к темноте, я понял, что тень – это мой папа, сидящий во мраке в шезлонге, лицом к окнам, которые выходили на наш задний двор.

– Господи ты боже мой. Сын, ты там полегче. Сбрендил, что ли?

– Сон плохой приснился, – объяснил я, пытаясь отдышаться. – Пап, а ты тут что делаешь?

– Сижу в темноте и пью горячий пунш. Неужто и так не видно? Слепой?

– А почему сейчас? Поздно ночью?

– Ну так, вопреки распространенному мнению, блин, я люблю уединение, вот я и встаю рано, чтобы уединиться. Очевидно, теперь мне придется вставать еще раньше.

– Ой… Ну тогда прости меня, пожалуйста. Я не хотел тебе мешать, – и я собрался было вернуться в постель, забыв про воду.

– Да ладно, чего ты извиняешься.

Папин голос прозвучал как-то незнакомо. Умиротворенно. По-видимому, на него что-то подействовало: то ли примесь бурбона в пунше, то ли ночная тишь.

– Можно задать тебе один вопрос? – Я снова обернулся к папе.

– Валяй.

– Если тебя что-нибудь здорово пугает, что ты делаешь, чтобы не пугаться?

– Опять то кино вспомнил? "Арахнофобию"? Я же тебе объяснял: такой крупный паук не сможет прокормиться в городской среде. Экосистема слишком хрупкая. Твое кино – ненаучный бред сивой кобылы.

– Я не про "Арахнофобию". Я просто… Если тебя что-то пугает, как сделать, чтобы больше не пугало?

Папа поднес кружку к губам, шумно отхлебнул пунш:

– Давай взглянем с научной точки зрения. Человек боится того, о чем он ничего не знает. Следовательно, если тебя что-то пугает, ухвати это "что-то" за яйца и скажи: "Здрасте".

Так сказал папа и даже в темноте почуял, что я недоуменно хлопаю глазами.

– Разъясню: если тебя что-то пугает, не спеши удирать. Собери о нем всю доступную информацию. Тогда неведомое станет уже не неведомым, а нестрашным… – папа сделал паузу. – Или, что тоже вероятно, окажется еще страшнее, чем казалось. Но в большинстве случаев страх проходит.

Топая босиком в свою комнату, я понял, что надо делать: слазить в каньон. Только не в одиночку. Один не пойду, хоть озолотите.

На следующий день я сидел на уроке и смотрел, как часовая стрелка медленно-медленно подползает к цифре "3". Вышеупомянутый кэтчер Майкл учился со мной в одном классе. Он сидел передо мной. Следовательно, каждый день я восемь часов пялился на очередную умную фразу на спине его футболки. Майкл носил исключительно футболки бренда No Fear. Их украшали духоподьемные слоганы, которые, судя по всему, сочинял какой-то раздолбай-студент после шестого литра пива. Сегодняшний девиз был ничем не хуже других: "РИСК НЕ БЫВАЕТ ИЗЛИШНИМ. НЕ БОЙСЯ"

Я потрогал Майкла за плечо, шепотом окликнул.

Он, не оборачиваясь, заложил левую руку за спину, ухватил меня за указательный и средний палец и начал выворачивать. Я скривился от боли.

– Вот новый прием разучил на каратэ, – объявил он, обернувшись ко мне. Выпустил мою руку – Еще год потренируюсь, дадут черный пояс.

Я несколько раз сжал и разжал кулак, чтобы восстановить кровообращение: кончики пальцев онемели.

– Какие дела? – спросил Майкл.

– Пойдешь сегодня после школы на тренировку?

– А то! У меня бита новая. Армированная керамикой. Зашибись! Хочешь потрогать? – он выволок из-под стола сумку, расстегнул. Внутри лежала бита, белая с синим.

Майкл уставился на меня, покосился на биту, снова уставился на меня, и я осознал, что его любезное предложение – скорее требование. Мы немножко поиграли в гляделки, и я торопливо провел по бите одним пальцем. Майкл убрал биту:

– Супер, да?

– Ага, классная. Знаешь, у меня одна идея появилась… Мы ведь с тобой оба сразу после школы идем на тренировку… Давай сегодня придем пораньше и слазим в каньон.

В сущности, мы с Майклом не были друзьями. Он любил похулиганить и обычно тусовался с ребятами постарше, которые уже отращивали усы и после уроков развлекались у шоссе – швырялись чем попало в проезжающие машины. Но Майкл всегда охотно делился тем, чего набирался от старшеклассников. Нам всем это было только полезно.

На тот момент я был обязан Майклу практически всеми своими познаниями о женщинах. Однажды на большой перемене он повел нас в закоулок за библиотечным корпусом и достал сложенную вчетверо картинку. Это была вырезка из медицинского журнала – фотография голой женщины (указывался возраст – сорок пять лет). На ее теле были помечены участки, где после менопаузы возможны раковые опухоли. Так я впервые в жизни увидел неодетую женщину (если не считать моей мамы, но мама не считается). Майкл ткнул своим коротким толстым пальцем в промежность на фото:

– Вот сюда суешь конец. А еще они отсюда ссут, а иногда срут, если жопа засорилась.

Собственно, потому я и выбрал Майкла для похода в каньон – вспомнил про его мудрость и жизненный опыт. Я отлично сознавал, что сам-то я пугливый, таким уродился. Я мечтал ничего не бояться, как мой папа, но, похоже, мой организм устроен как-то своеобразно – не приспособлен для отваги. Вдобавок в нашей компании один только Майкл ни чуточки не страшился каньона.

– Ну что, пойдешь со мной в каньон? – спросил я.

– Можно. Только купи мне "Слёрпи". И смотри у меня – не смей щупать мой член. Только попробуй!

Зашли в магазин, купили для Майкла напиток за семьдесят пять центов – и вот мы уже шагаем к стадиону "Малой лиги". Чем ближе мы подходили, тем туже сплетался клубок нервов, в котором билось мое сердце.

– А ты еще никогда не спускался вглубь каньона? – спросил я, пытаясь успокоиться.

– Чего тебе вообще дался этот каньон? Зациклился? – ответил Майкл вопросом на вопрос.

– И вовсе не зациклился. Просто хочу слазить туда, посмотреть и вернуться, пока тренировка не начнется.

– Ты что, дебил? По-твоему, можно пойти в каньон, не зная, где сейчас тренер? А если он приедет пораньше и увидит, как мы выходим из каньона?

– Ну ладно, а что тогда делать?

Майкл мгновенно выдал свой план – как мне показалось, беспроигрышный – и швырнул в кусты опустошенный стаканчик от коктейля "Слёрпи" (объем – тридцать две унции).

Когда мы пришли, на бейсбольном поле было безлюдно. Но Майкл как в воду глядел – тренер приехал загодя и наверняка застукал бы нас на выходе из каньона, сделай мы по-моему.

Вскоре ленивой походкой подошли наши товарищи по команде. Мой друг Стивен, с которым я всегда разминался, взял мяч и подошел ко мне.

– Начнем? – спросил он, подбрасывая мяч и ловя его перчаткой.

– Не сегодня. Иди чей-нибудь хрен разомни, – отшил его Майкл и потащил меня в дальний конец поля. Я оглянулся, подмигнул Стивену – авось догадается, что мы что-то замышляем и обижаться не стоит.

Мы с Майклом начали отрабатывать захват мяча на внешнем поле. Как только Майкл скажет кодовую фразу – в путь! Я извелся от нетерпения. Руки тряслись, роняя мяч. Вдруг Майкл напрягся. Покосился на тренера, который удалился от нас на полсотни футов и что-то объяснял одному парню. Майкл перевел взгляд на меня, произнес кодовую фразу:

– Наша собака вчера обделала ковер.

Я набрал в грудь воздуха, размахнулся, запулил мяч высоко в небо – футов на десять, если не больше, над головой Майкла. Мяч улетел далеко-далеко и исчез в мрачных глубинах каньона.

– Тренер! – заорал Майкл.

Тренер поднял голову.

– У нас мяч улетел в каньон. Мы пойдем поищем, хорошо?

– Валяйте. Но если сразу же не найдете, немедленно возвращайтесь.

Мы кивнули, пробежали рысцой по внешнему полю и спустились по травянистой насыпи высотой футов двадцать. За ней начинался каньон. У подножия насыпи мы задрали головы. Порядок – со стадиона нас совершенно не видно.

– Вот и готово, – сказал Майкл.

– Вот и готово.

– Чего – "готово"? Ну ты, дятел. Зачем мы сюда вообще пришли, а? – выпалил он.

– А-а, ну да… Конечно…

Я заглянул в каньон, до которого оставалось всего десять футов, не больше. Мой взгляд наткнулся на многослойную стену из веток и кустов: ближние один-два слоя еще можно рассмотреть, а дальше – пропасть, затянутая мраком. Я глубоко вздохнул. Сказал себе: да нет там никакого аквариума с Патриком Суэйзи! И никакого Человека-Кальмара тоже нету.

– Ну ладно, давай вон там прогуляемся, – сказал я, указав на тропку, которая вилась между двумя деревьями.

Майкл пошел первым, и через двадцать секунд мы уже прилично углубились: оглянувшись, я уже не увидел места, где мы вошли в каньон. Сплошная чаща. Дно каньона устилали сухие листья, но попадался и мусор – фантики, пустые стаканчики (уж не Майкл ли их сюда выбрасывает?). Мои нервы постепенно успокаивались. Чем дальше мы забирались, тем скучнее становилось. Деревья, опять деревья, сухие ветки, кустарник. Неизвестное стремительно становилось известным. И тут Майкл – он шел футах в десяти по правую руку от меня – помахал мне:

– Фигасе! Глянь, что тут есть.

Я перепрыгнул через упавшее дерево. Майкл посторонился, раздвинул ветки, поманил. Он стоял, удерживая ветки, но мой внутренний голос заупрямился: "Не хочу заглядывать в эту дыру!" – "Нет, надо! Как это – не заглянуть, раз уж пришли?" – "Да ну, нет там ничего интересного".

– Ну ты, дармоед, я к тебе не нанимался ветки держать. Будешь смотреть или как? – прошипел Майкл, подначивая меня.

Я наклонился, просунул голову между ветками. Передо мной расстилалась поляна, совсем как в моем сне. Только вместо Патрика Суйэзи – грязный спальный мешок и несколько одеял в кольце из пестрого мусора.

– Наверно, тут кто-то живет, – сказал Майкл.

Я услышал свое шумное дыхание, руки снова задрожали, но уже не от нетерпения, а от страха.

– Ну ладно, пошли обратно. Тренер, наверное, беспокоится…

– Тренера – в жопу, – рявкнул Майкл.

Отпихнул меня с дороги, еще шире раздвинул ветки, ступил на ствол упавшего дерева, что валялось в низине, и моментально пронырнул сквозь прогал. Ветки снова сплелись, и я остался снаружи. Слышал шаги Майкла на поляне, но вообще не мог его разглядеть. Я стоял, не шевелясь, цепенел от страха и ненависти к себе, трусу. Тут между ветками снова возник просвет, высунулся Майкл:

– Эх ты. Слабо тебе, что ли?

Он схватил меня за грудки и вытащил на поляну. Я чуть не поскользнулся. Огляделся. Похоже, тут жило несколько человек: кучи одежды, задубевшей от грязи, пустые пивные банки на каждом шагу. Майкл подошел к спальному мешку, окруженному валами мусора.

– Наверно, тут у бомжей пещера, – сказал он, отфутболив пару банок. И тут же заинтересовался чем-то в горе мусора. Встал на колени. Внезапно вскинул голову: – Ну надо же… ну просто охуеть…

– Что там?

– Золотая жила! Нет, ты погляди, сколько порнухи! – заорал он во весь голос и запустил руки в мусор. Все равно как пират – в нежданный-негаданный сундук с дублонами.

Майкл восторженно помахал двумя охапками самых развратных порнокартинок, какие я вообще мог вообразить. У его ног валялось как минимум еще сто разрозненных страниц. Я подобрал несколько, разложил веером. Столько красавиц одновременно, тем более голых, я еще никогда не видал. От радости я вскинул руку в салюте, точно выиграл чемпионат по бейсболу. Эта находка была величайшим успехом в моей жизни. По подростковым меркам – успехом грандиозным, как высадка на Луну.

Понимаете, в те времена порножурналы были чем-то вроде "ламборгини": мы никогда их не видели, но знали, что они существуют, и не сомневались, что во взрослой жизни обязательно себе таких накупим.

– Блин, даже не верится… Ну ваще… Круто, чувак, круто! Гип-гип-ура! – верещал Майкл.

Была только одна загвоздка: куда девать эти сокровища? Нельзя же оставить, где лежат. Мы напрягли мозги. Ничего лучшего не придумали, как запрятать листки под штаны. После тренировки вынем.

Майкл на пробу засунул одну страничку за пояс, прошелся взад-вперед, словно примеряя новые кроссовки.

– Не пойдет, щекотно, – заключил он. – Придумай что-нибудь другое.

Наконец мы рассудили, что единственный выход – собрать, сколько унесем, и спрятать под листвой у подножия насыпи. После тренировки придем и заберем. Мы начали сортировать добычу, пытаясь отобрать самое ценное.

Вдруг где-то хрустнула ветка. Кто-то идет? Я отпрянул, уже готовый к бегству. Мы оба огляделись – ничего. Тишина – правда, какая-то зловещая.

– А может, уйдем сейчас, а попозже заберем… Или завтра? Или на следующей тренировке, а? – мой голос дрожал от страха.

– Чел, я против тебя ничего не имею, но ты все время дрожишь. Иди обожди у каньона. Увидишь тренера – крикнешь мне кодовую фразу. Слова не забыл?

– Наша собака вчера обделала ковер, – пробормотал я.

– Во-во.

Я покинул поляну, сгорая со стыда. Я ведь пошел в каньон, чтобы победить свои страхи. Получается, я сдрейфил и удрал? Я остановился у насыпи, мрачно глядя себе под ноги. Так я размышлял, пока не услышал голос тренера:

– Джастин, что ты там делаешь?

Тренер стоял на гребне насыпи.

– Я же сказал: не болтайтесь там до вечера.

Я обомлел, но тут же опомнился. И заорал:

– Наша собака-а-а-а обделала-а-а-а ковер!

– Что такое? – опешил тренер.

А у меня за спиной затрещали кусты, послышалось пыхтение. Майкл, будь он неладен…

– Собака! Обделала! Кове-е-е-ер! – надрывался я, обращаясь к кустам. Ну, если Майкл сейчас выйдет из чащи, согнувшись под грузом порнухи…

– С кем ты там разго…

Тренеру не было суждено закончить эту фразу. Майкл пулей вылетел из кустов, прижимая страницы к груди. Так женщина, бегущая от взрыва, прижимает к груди младенца.

– Беги-иииииии! – раздался его испуганный крик. Майкл пронесся мимо меня, а я, не задумываясь, рысью помчался вслед.

– Ребята, вы что? – приветствовал нас тренер, когда мы бросились на штурм насыпи.

Я оглянулся. Из каньона на нас стремительно надвигались двое бородатых бомжей. Или, как показалось мне, два вылитых Ника Нолти. Или нет, два памятника Нику Нолти, слепленных из вяленой говядины. Я впервые видел бомжей, которые движутся проворно и целеустремленно. Разминувшись с тренером, я прочел на его лице недоумение: он гадал, что станется с ним в ближайшие пятнадцать секунд.

Остальные юные бейсболисты, разинув рты, глазели на эту кавалькаду: впереди мы с Майклом, за нами, во весь опор, тренер и два бомжа. Майкл чуть замедлил бег, чтобы я его нагнал. – Возьми себе немножко! – и он засунул часть стопки мне за пазуху. – Давай направо! А я… налево, двоих… не… поймают, – выдохнул он и снова набрал скорость.

За спиной слышался целый хор голосов. Предполагаю, все-таки не тренер, а один из бомжей вопил: "Отдай мои сиськи!", но я побоялся оглянуться и удостовериться. Добежав до третьей базы, я резко свернул направо. Вскоре я покинул стадион, перебежал дорогу. И оглянулся только преодолев целую милю, уже на своей улице, спускавшейся с холма. Я перешел на шаг. Ноги горели, пот катился градом. Так, машины перед домом нет – родители еще не приехали. Я подобрался к дому сбоку, отпер калитку, проскользнул на задний двор, захлопнул калитку за собой… и впервые за последние десять минут замешкался. Начал вытаскивать листки из-за пазухи. Они пропитались потом, прилипли к моей груди. Я положил мокрую пачку листков на землю. Нагнулся, взялся руками за коленки, жадно глотая воздух. Оглядел добычу, лежащую у моих ног. Обрадовался, конечно, но страх был сильнее. "Вот черт, куда я все это спрячу?" – спросил я себя.

Но меня осенило: клад надо зарыть в землю, по обычаю тысяч моих предшественников-воров. Я шмыгнул в дом, схватил несколько газет, взял в сарае лопату и начал копать в углу заднего двора. Потом собрал все разрозненные листки и бережно положил в яму, словно сажал семечко, которое прорастет и обеспечит фруктами всю мою семью. Накрыл картинки газетами, сверху закидал землей.

Шли часы. Я сидел перед телевизором, гадая, что произошло на тренировке, звонил ли тренер папе… Но больше всего меня волновало, что же я увижу на припрятанных листках. Я наспех пересмотрел их, но они требовали внимательного изучения, дотошности сыщика, который рассматривает улики.

Наконец вернулся с работы папа, поставил портфель на пол:

– Ну, как тренировка?

– Хорошо. А что? Тебе сказали, что плохо? – сказал я, стараясь не терять самообладания.

– Сын, я не хочу тебя обидеть, но ты играешь в "Малой лиге". А не в "Янки", блин. Мне про ваши подвиги каждый день не докладывают.

Я лег спать, но мог думать только о страничках, припрятанных в яме. Они мне дорого достались, и я твердо решил насладиться тем, ради чего столько выстрадал. Посреди ночи я проснулся и, еще не раскрывая глаз, подумал: "Порнуха!" Вскочил, не одеваясь, проскользнул в гостиную и, через черный ход, во двор. Пошел в сарай, взял лопату, отыскал в лунном свете свой свежий раскоп, вонзил лопату в землю, начал рыть. Плечи ныли, но я не бросал работу.

– Сын. Какого хрена ты там делаешь?

Я заорал, уронил лопату, развернулся. Передо мной стоял папа в халате, держа кружку с горячим пуншем.

– Господи, пап, я прямо испугался, – выпалил я, начисто забыв, что надо бы как-то отмазаться.

Папа щелкнул фонариком, посветил мне в глаза, провел лучом по моей фигуре.

– А ну-ка, объясни немедленно, будь так добр, почему ты в одних трусах копаешь яму на моем дворе. В полчетвертого утра, бля!

Выкручиваться было бы бесполезно. Я вздохнул в знак капитуляции и выложил папе все с начала до конца: поход в каньон, находка, бегство от бомжей, клад.

Папа ненадолго задумался, переваривая всю эту информацию. А потом тихо произнес:

– Ну ладно, давай договоримся.

Спокойно, но твердо он поручил мне убрать всю эту порнуху с его двора и немедленно закидать яму землей. На следующий день, продолжал он, я отнесу журнальные страницы назад ко входу в каньон и там их оставлю.

– А почему нельзя просто выкинуть их на помойку? Я не хочу возвращаться в каньон, – запротестовал я.

– Не дури. Кто-то потратил массу времени на эту хрень, собирал коллекцию. А если я выкину твою коллекцию бейсбольных карточек? Нельзя так с людьми обходиться.

Я кивнул. Аналогия с бейсбольными карточками была мне понятна. Во мне проснулась совесть: у этих дядек и так почти ничего нет, а я пришел и стырил то, чем они, наверно, больше всего дорожат. Я наклонился, вытащил из ямы пачку, присыпанную землей.

– Ты сердишься? – спросил я, подбирая с земли лопату.

– Не-а. Насколько я помню, это еще не самая дурацкая твоя выходка. В хит-парад идиотизма не попадет. Но я должен объяснить тебе кое-что важное.

Я перестал работать лопатой, поднял глаза на папу. Он показал рукой на горку грязных страниц.

– У тебя никогда не будет женщины с такой внешностью. Усек?

Я кивнул.

– Хорошо, – папа развернулся, пошел к дому. Но скоро оглянулся: – А женщины не будут трахаться с тобой во всяких таких безумных позах. Понял? Реальные женщины выглядят иначе. И не трахаются как безумные. Вот какой вывод ты должен сделать из этого приключения, понял?

– Понял.

– Иди к себе. Яму забросаешь землей завтра. А то вдруг соседи тебя увидят, подумают – спятил пацан.

Я поставил лопату к стене и побрел за папой в дом.

Папа сел в свое кресло, включил настольную лампу.

– Пап, это каньон меня пугал. И поэтому я туда спустился. Чтобы больше не пугаться, – сознался я после недолгой паузы.

– Сын, ты у нас немножко пугливый. Но это ничего. Не казнись. Не думай, будто в тебе нет ни капли храбрости. Ты просто включаешь свою храбрость только в особых случаях, с большим разбором. И это по-своему хорошо.

Папа сделал большой глоток пунша.

– Ты сейчас ляжешь спать? – спросил я.

– Я – нет, но ты ляжешь, – папа выключил свет, и ночной покой разлился по комнате вместе с темнотой. – А я попробую урвать хоть минутку уединения… фу ты черт…

Иногда надо, чтобы тебя насильно столкнули с трамплина в воду

Первые два года в старшей школе у меня была одна забота – как бы раствориться в толпе. Моим образцом для подражания были некоторые участники Saturday Night Live [3] – ну, знаете, вроде и не заняты ни в одном скетче, но в финале все равно раскланиваются, лучезарно улыбаясь, подзаряжаются от аплодисментов. Наверно, вы уже подумали, что я начисто лишен честолюбия. Да нет, я, как всякий типичный подросток, мечтал: вот перейду в старшую школу и стану душой общества. Но до меня вскоре дошло: задача почти невыполнимая. Дело было так: мы с моим закадычным другом Аароном пришли на вечеринку. И первый же гость, едва увидев нас, оторвался от банки с пивом и заорал, перекрикивая Тупака Шакура из своего бумбокса: "А вы что тут делаете, пидорасы?" Заорал с искренним недоумением – все равно как при виде обезьян за рулем автопогрузчиков.

Вскоре я уразумел, что две с половиной тысячи моих однокашников по старшей школе Пойнт-Ломы делятся на три категории: всеобщие кумиры, всеобщие изгои и "все остальные". Уже на второй неделе учебы в девятом классе я счел, что принадлежать к третьей категории очень даже неплохо. Оно, конечно, кумиров зовут на вечеринки, и девушки им охотно дрочат. Но мне было важнее не попасть в ряды изгоев – неохота стать жертвой травли.

Чтобы сойти за "такого как все", главное – привлекать к себе минимум внимания. Каждый день я обедал с горсткой друзей в гуманитарном корпусе (крутые ребята обедали во внутреннем дворе, ботаны – в театральном корпусе). Учился я хорошо, но не настолько блестяще, чтобы одноклассники это подмечали. На уроках высказывался так редко, что в десятом классе историк отвел меня в сторонку и, выговаривая слова громко и четко – точно обращаясь к иностранцу, – спросил: "Вы хорошо знаете английский язык?" Правда, я отличался в бейсболе – был очень неплохим питчером. Но почти все мои одноклассники не интересовались школьным бейсболом, на матчах не бывали. Выходные я проводил в своей компании: вместо того чтобы ходить на вечеринки, мы с Аароном и еще парой друзей собирались у кого-нибудь дома, заказывали пиццу и смотрели фильмы восьмидесятых. Так миновало два года. Когда я перешел в одиннадцатый класс, в моей жизни еще не было ни одного свидания. И даже ни одного поцелуя. Зато старшеклассники, считавшиеся школьной элитой, меня не трогали. Я был вполне доволен своим положением.

Мое тихое размеренное существование не нравилось только одному человеку – моему отцу.

– Вы так уставились на телевизор, словно вдуть ему хотите, – сказал он нам с Аароном однажды в пятницу, когда мы смотрели "Крепкий орешек".

– Э-э-э… да нет, не хотим, – пискнул я.

– Спасибо за разъяснения, командор, – сказал папа, прошел к бару черного дерева, стоявшему рядом с телевизором, налил себе бурбона. – Мне лично наплевать и растереть, но все-таки я вам скажу: пойти погулять, выпить пивка и пощупать девчонок – еще не самый страшный грех. – Так он сказал и удалился в свою комнату.

Я потянулся за новым куском пиццы и снова сосредоточился на Брюсе Уиллисе. В тот момент он выдергивал из ступней осколки битого стекла.

– Твой папа прав. Мы должны бывать на вечеринках, – сказал Аарон.

– Нас же не приглашают, – ответил я, схватил пульт и прибавил громкость.

Все тот же вечный спор. Мы с Аароном уже одиннадцатиклассники, но ни он, ни я не бывали на вечеринках, если не считать той, в девятом классе, где нас облили презрением. Иногда Аарон начинал меня убеждать: "Пошли на вечеринку… Давай на дискотеку". Но у меня в голове, так сказать, зажигалось табло: "Прошло 71/2 дней с последнего раза, когда тебя унижали". И я говорил себе: "Не допущу, чтобы эта цифра обнулилась". Я же видел, что случалось с моими одноклассниками-ботанами, когда они пытались втереться в недружелюбные компании. Одного повалили на пол и держали за руки и ноги, пока некий остряк малевал на его лице пенисы. Несмываемым маркером. С другого стащили штаны на физре, в присутствии всего класса. И, поскольку со мной ничего подобного никогда не происходило, я внушил себе, что меня абсолютно устраивает мой стиль жизни.

Строго говоря, я так ловко навешал себе лапши на уши, что в шестнадцать лет пошел сдавать на права лишь под чудовищным нажимом родителей. Почти всякий подросток ждет не дождется дня, когда сможет сесть за руль и поехать с друзьями на вечеринку… или припарковаться в укромном уголке и обнять девушку. Но у меня мысль о водительских правах как-то не вызывала радостного трепета. До школы меньше мили, друзья живут еще ближе. Во все места, где я бываю регулярно, легко дойти пешком! В общем, водительские права казались мне каким-то бесполезным трофеем, который нужно завоевывать нечеловеческими усилиями. И все-таки когда родители меня доняли, я раскрыл телефонную книгу на разделе "Автошколы" и выбрал ближайшую. Курс из шести двухчасовых занятий, раз в неделю. Со мной занимался худющий парень лет двадцати пяти, остриженный под ноль (кожа на его черепе вечно лупилась от солнца). Пахло от него, как от полного мешка марихуаны. Учился я на светло-буром "ниссане" середины восьмидесятых, на который поставили дополнительный тормоз у пассажирского места. Инструктор был чувак с юмором: без всякой необходимости давил на тормоз и, хрипло хихикая, объявлял радостным голосом: "Ты это, типа, деловой такой, король асфальта, а я как нажал на тормоз, ты сразу, типа, \'Ой, чтой-то?\'". На одном уроке он заставил меня отвезти его "тут, к одному приятелю" и дожидаться тридцать минут у какого-то дома. Наконец он появился, но такой укуренный, что не мог вспомнить обратную дорогу к автошколе. В тот день мы сорок минут блуждали по городу наугад, а он рассказывал мне про свою главную цель в жизни – доказать, что люди и морские львы могут мирно уживаться на одном пляже. План у него был незамысловатый: "Я, типа, съем несколько рыбок так, чтобы львы видели, и они поймут, что мы тоже любим рыбу, улавливаешь, нет?"

И все-таки я вынес из этого курса кое-какие обрывки знаний. И однажды пасмурным утром в начале октября сел на переднее сиденье папиного серебряного "олдсмобиль-бруэма", и мы поехали на экзамен, в ОТС [4] "Клермонт-Меза".

– Ну как, рад? – спросил папа.

– Да вроде бы.

– Вроде бы? Это же твоя независимость. Получишь права – сможешь сесть в эту вот машину и, если захочешь, свалить из дома навсегда.

– Ну, это я и без прав могу.

– Фиг. Противозаконно.

– Ну, строго говоря, если я возьму твою машину и свалю навсегда, это тоже будет противозаконно. Угон, – сказал я.

– Ладно уж, давай поедем дальше молча. Спустя несколько минут мы подъехали к бурому зданию, один вид которого навевал уныние – хоть вешай табличку "Здесь умирают мечты". Мой папа, как и большинство вменяемых американцев, ненавидит ОТС. Когда мы вошли в холл и увидели, что там не протолкнуться, и все потные, замотанные, теряющие терпение… В общем, папа начал нервно переминаться с ноги на ногу и грызть ногти:

– Ты только погляди, какой бардак. Все воняют, как собачья будка. И ждут, стоят, словно в России за батоном хлеба. Слушай, я-то на хрена здесь? Это тебе экзамен сдавать… – И спустя еще минуту: – Все, с меня довольно. Не могу больше. Разбирайся сам, – и был таков.

Не успел я и слова сказать, как папа выбежал из здания, плюхнулся на скамейку и уткнулся газету.

Я отстоял в очереди еще несколько минут, и болезненно-тучная секретарша выдала мне квиток с номером. Я нашел место в зале ожидания. Вокруг были либо подростки, либо дряхлые – в жизни таких не видел – старики и старушки. Спустя тридцать минут меня вызвали.

Я вернулся к стойке администратора. Меня встретил загорелый кореец лет сорока восьми, одетый в белый халат, как лаборант.

– Халперн, Джастин? – прочел он вслух, держа в руках список.

– Я предпочитаю обращение "Джастин Халперн", – пошутил я.

Несколько секунд кореец разглядывал меня молча.

– Пойдемте, – сказал он наконец и вышел через тамбурную дверь на автостоянку.

В машине я вдруг разволновался. До этой минуты нервы у меня были как канаты, но, оказавшись за рулем папиного "олдсмобиля" в папино отсутствие, я впервые подумал: "Как здорово было бы поехать куда-то самому. В кино, или в школу, или даже на свидание… чтобы девушка тебе подрочила, сначала надо пригласить ее на свидание". Опьяненный этим обилием возможностей, я никак не мог сосредоточиться на гнусавом голосе экзаменатора и его отрывистых приказах. Я судорожно стиснул руль – аж пальцы занемели. Каждое указание экзаменатора повторял вслух, точно мы пародировали Эбботта и Костелло.

– Здесь – налево, – сказал экзаменатор.

– Здесь – налево?

– Да. Здесь – налево.

– Здесь налево.

– Прекратите, – рявкнул экзаменатор.

Хуже всего я себя показал, когда требовалось влиться в поток на фривее. Я запаниковал и со скоростью двадцать пять миль в час съехал на обочину.

– Нажмите на газ и перестройтесь! – кричал экзаменатор. – О господи! На газ и перестройся!

У меня появилось нехорошее предчувствие. И действительно, когда я свернул на автостоянку ОТС, экзаменатор только прошипел: "Вы не сдали!", вылез из машины и изо всех сил хлопнул дверцей. Облом. Мои радужные надежды испарились. А я – я просто снова сказал себе, что плевать хотел на эту никчемную бумажку. Заказывать пиццу и смотреть старые фильмы распрекрасно можно, не имея водительских прав.

– Ерунда, – сказал я папе, когда он подошел к машине. – Честно-честно, я ни капли не расстроился. Ну, подумаешь, пойду и пересдам.

– Сын, таких, как ты, я в жизни не видел. Тебе шестнадцать, ты завалил экзамен на права и ничуть не расстроился? Что это о тебе говорит? Отвечай.

– Что я уравновешенный.

– Нет, тут другое, – и папа печально мотнул головой.

Но друзьям я несколько дней не рассказывал, что завалил экзамен. Слишком мучительно было даже вспоминать.

И вот в пятницу, перед английским, когда мы с Аароном сидели и списывали друг у друга всякие домашние задания, на наш стол упала чья-то тень. Оказалось, надо мной навис Эдуардо, мой одноклассник. Со мной он заговаривал редко – за все время можно на пальцах одной руки посчитать. Но сам Эдуардо запомнился мне накрепко. Высокий, плотный, черные волосы зачесаны так гладко, словно он только что вылез из бассейна. И вдобавок единственный одиннадцатиклассник с самыми настоящими усами. Правда, у некоторых акселератов начинала пробиваться растительность, и они тоже пытались отращивать усики. Но какие-то жидкие, тонкие, словно, прости господи, у карикатурных педофилов. Только у Эдуардо усы были что надо – густые, как щетка. На меня они наводили ужас. Я задумался, что может понадобиться Эдуардо от меня. Да вроде бы ничего, разве что…

– Хочешь списать домашку? – спросил я, протягивая ему листок.

– Чего? Не-а. Мне-то зачем: я ее сам делаю, и вовремя. Брось свои расистские намеки, дубина, – сказал он.

– Извини, я ничего пло…

– Знаешь мою кузину Дженни? – прервал меня Эдуардо.

– Дженни? А как ее фамилия? – у нас училось несколько десятков Дженни, и я подстраховался. А то еще ляпну что-нибудь.

– Дженни Химинес. Она с твоего семинара риторики, дятел.

– Дженни Химинес – твоя кузина? – удивился я. Дженни была очень милая и с абсолютно гладким – ни тени усиков – лицом.

– Я мексиканец. Мы все – кузены.

– Ха! Кто из нас теперь разводит расистские нам… – я осекся, потому что Эдуардо даже не улыбнулся. – Да, я ее знаю. Нормальная девчонка.

– Ты ей нравишься, дурак ты беспонтовый, – объявил он.

Умолк, достал из кармана маленький гребешок с коротенькой деревянной ручкой, провел им по усам ровно два раза, убрал гребешок, вернулся за свой стол.

– Ты должен пригласить Дженни на осенний бал, – сказал Аарон, едва Эдуардо удалился на безопасное расстояние.

– Еще чего! Ни на какой бал я не пойду.

В старшей школе я вообще не ходил на танцы. Рост у меня был шесть футов, вес – сто двадцать фунтов, и в вихре танца я походил скорее на насекомое – на богомола, например, – чем на человека. На богомола, пытающегося сбить с себя пламя. И вообще вечер пятницы у меня уже занят: мы с Аароном встречаемся у меня, будем смотреть "Хищника" и "Хищника-2".

– Но если ты ее пригласишь, можем пойти вчетвером. Я иду с девушкой.

– Что-о-о? – я не поверил своим ушам. – Ты? На бал с девушкой? Когда это ты успел кого-то пригласить?

– Два дня назад. На уроке математики. Я пригласил Мишель Портер. Она согласилась.

– Я даже не знал, что Мишель Портер тебе нравится.

– Привет! Я тебе сколько раз говорил, что мне нравится ее характер. И что сиськи у нее большие – говорил ведь?

– Ну, даешь… Или ты разницы не понимаешь? Одно дело – сказать, что тебе нравится чей-то характер и большие сиськи, а совсем другое – пригласить ее на бал и смолчать, и мне ни слова… Ясно? – взорвался я.

– Ты чего? Разве ты за меня не рад? – удивился Аарон.

И верно, мне следовало бы порадоваться за Аарона. Я сам это понимал, но почему-то разозлился, как будто он меня предал. А еще устыдился, что я никуда не гожусь. Даже Аарон меня обогнал, даже у него начинается настоящая жизнь. Мерзко думать, что в вечер осеннего бала я, как последний неудачник, останусь дома и уткнусь в видак. Надо что-то делать.

– Отлично. Тогда я приглашу Дженни, – сказал я. Подозреваю, это прозвучало абсолютно неубедительно.

– Если она согласится, мы вас подвезем, – отозвался Аарон.

– Ну, знаешь, я предпочел бы не катать девушек на минивэне твоей мамы.

– Две секунды назад ты вообще не собирался на бал! Свинья. Я просто хотел тебя выручить, раз у тебя нет прав.

– Права я получу. И знаешь что – на прошлой неделе я сдавал на права в первый раз, но провалился. Я тебе об этом сейчас говорю, потому что вообще во все тебя посвящаю, мы же друзья, и я не хочу, чтобы какие-то мои новости сваливались на тебя как снег на голову, – выпалил я скороговоркой.

В тот же день, но уже по дороге домой из школы (естественно, пешком) я осознал: я поставил перед собой две цели, о которых даже подумать страшно, но достичь их надо в ближайшие три недели. Первая – впервые в жизни пригласить девушку на танцы. Вторая – сдать на права. Я решил начать с той задачи, которая все-таки полегче, – с экзамена. Я пока не знал, что папа уже успел хорошенько поразмыслить над моей проблемой.

В полчетвертого я вошел в дом – и обнаружил, что отец вернулся с работы пораньше, да еще и переоделся в свои "боевые" треники. Эти штаны он надевал только чтобы прикончить во дворе какое-нибудь животное или сделать по дому что-нибудь, требующее недюжинной силы. Треники были серые (папа вообще предпочитает этот цвет спортивной одежды), но с синими и желтыми полосами по бокам и резинками в районе лодыжек – вероятно, для улучшения аэродинамики. Войдя в гостиную, я наткнулся на стальной взгляд отца:

– Вы, мой друг, научитесь водить машину. Потому что я тебя сам научу, бля. – Вены на его шее немедленно вспухли.

У моего папы специфический педагогический подход. Обучение для него – схватка, ученики – противники, которых он бомбит знаниями, доводя до полного смятения и дезориентации. При этом, если уж схватка началась, противнику-ученику не разрешено капитулировать. Итак, папа велел мне бросить рюкзак и следовать за ним к пикапу моего брата (старому "джи-эм-си"), припаркованному у нашего дома. Папа, точно личный шофер (только дико сердитый), распахнул передо мной правую дверцу, сам сел за руль… и через пару наносекунд мы уже мчались по улице, громыхая и позвякивая.

Когда папа переключился на вторую передачу, я забеспокоился:

– Пап, она же с механикой.

– Верно.

– Но я не умею водить машину с механической передачей. Я учился на автоматической.

Папа резко переключил передачу:

– Помнишь, как мы ездили к тете Нейэми, когда тебе было лет шесть или семь? Мы пошли в бассейн, там было много трамплинов, и ты хотел спрыгнуть с трамплина, но сдрейфил?

– Да.

– А помнишь, что я тогда сделал?

– Да. Ты приволок меня к самому высокому трамплину во всем бассейне, ухватил сзади за плавки, приподнял, а потом спихнул в воду.

– Да уж, я тебя скинул, точно мешок картошки, – хихикнул папа и, отдавшись воспоминаниям, уставился в окно.

– А при чем тут это? – спросил я.

– Стоило тебя спихнуть, и ты раздухарился. Сам спрыгнул со всех других трамплинов. Вот что, научишься у меня водить на механике – запросто сдашь экзамен на автоматической передаче, и ни один хрен в белом халате тебя не завалит. Веришь?

– Н-нет.

– Ох, бля… Очень жаль, что не веришь.

Мы приехали на автостоянку ближайшего гипер-маркета Circuit City. Папа вытащил ключ зажигания, и мы поменялись местами. Папа прочел мне краткую лекцию о передачах и целый час напролет выкрикивал числа – пытался натренировать меня переключаться.

– Три! Четыре! Шесть! Бля, никакой шестой тут нет! Не зевай! Назад на третью!

За весь урок я даже ни разу не завел машину.

Следующие две недели папа ежедневно отправлялся на работу в шесть утра, чтобы вернуться пораньше и позаниматься со мной засветло. Каждый раз он начинал с объявления темы. Например: "Автомобиль – это орудие убийства", "Не робей – тебя не на помойке нашли" или (эта мне особенно понравилась) "Твоя мать истекает кровью".

Эту, последнюю тему он объявил, когда я выезжал из ворот нашего дома на улицу.

– Кровь льет рекой, ты должен пересечь город за десять минут, не нарушая ПДД… Ну как? Справишься? Сумеешь? – папа вопросительно поднял брови.

– Но если такое случится, я просто вызову "скорую".

– Ага, разумно. Но ты меня все-таки выслушай, ладно?

– Да, пап, но для экзамена мне необязательно этому учиться.

– Не спорю. Но я тебя учу не экзамены сдавать, а машину водить. На дороге иногда приходится несладко. Или ты думаешь, водить – все равно, что расслабляться в райском саду с голой жопой? Вот что: доедешь до Клермонта максимум за десять минут. И в рамках закона, бля!

– До Клермонта десять миль, я же…

– Отсчет пошел! Три, два, один! – заорал папа, глядя на часы.

– Пап, это какой-то неконструктивный урок…

– Девять пятьдесят девять, девять пятьдесят восемь, девять пятьдесят семь… Время пошло!!! Старт, старт, ста-ааарт! – папа орал, пока я не смирился.

Я переключился на заднюю передачу, вернулся на первую и выжал из педали газа все, что мог. Пронесся пулей по нашему тихому району, к фривею "5-Норт", ведущему в Клермонт. А папа педантично – ну прямо психопат из фильма "Пила" – растолковал правила игры: скорость – не выше разрешенной, так что, если горит желтый, я должен наддать, а если впереди красный, мгновенно принять решение – буду дожидаться зеленого или развернусь и поеду другой дорогой. Периодически папа извещал меня истошным воплем, сколько времени осталось, а заодно выдавал новый, придуманный на ходу сценарий в оправдание спешки.

– Шесть тридцать! У твоего друга камни в почках, боль адская! – это, когда я наддал, чтобы проскочить на желтый.

Я чувствовал, как по лбу катится пот. Сердце бешено стучало.

– Три минуты! У твоей жены сломалась машина в нехорошем районе, и она боится, что на нее нападут и надругаются!

– Па-ап! Помолчи, так только хуже! – проорал я в ответ, меняя ряды на фривее, направляясь к повороту на Клермонт.

На съезде с фривея я обогнал фуру Оставалось подняться в гору по Бальбоа-авеню – местность там холмистая – и вот он, Клермонт. Я прикинул, что у меня в запасе примерно минута. Дорогу к победе преграждал всего один перекресток на полпути к вершине холма. Сейчас горит зеленый, но до светофора еще триста ярдов. Я ждал желтого, но зеленый упорно не гас. Осталось сто ярдов. Я испугался, что желтый загорится раньше, чем я подъеду, – тогда не проскочить. Начал снижать скорость.

– Ты что? Зеленый же! – папа махнул в сторону светофора, будто я слов не понимаю.

– Вижу, но сейчас, наверно, сменится, – ответил я, стряхивая с ресниц капли пота.

– Не сменится! Ты почти у финиша. Валяй.

Я нажал на газ, но в эту самую секунду все-таки загорелся желтый. Я запаниковал, решив, что не успею проскочить благополучно. Но тормозить было уже поздно – я слишком разогнался. Меня парализовала нерешительность. Нога на педали газа как свинцом налилась. В тот самый момент, когда зажегся красный, наш пикап вылетел на перекресток наперерез какому-то "ниссану". Папа перегнулся через меня, перехватил руль, спешно вывернул. Пикап дернулся вправо, чудом ушел от столкновения.

– Не могу поверить, что ты перехватил руль… Не могу поверить… Зачем ты перехватил руль… – бормотал я, как полоумный, нажимая на тормоза и съезжая на обочину.

– Ты не реагировал. Я же должен был что-то сделать, верно?

Я досуха вытер лицо собственной футболкой.

– Прости меня, прости меня, пожалуйста, – шептал я, сгорая со стыда. Это ж надо было так облажаться…
– Ничего-ничего, – сказал папа.
После двух недель в папиной автошколе я почувствовал, что готов снова явиться на экзамен, даже если мой отец пока не уверен, что я довезу моего гипотетического четырехлетнего сына в больницу прежде, чем он умрет от потери крови. Я записался на пересдачу, не сомневаясь, что на сей раз у меня есть реальный шанс. Но папа так меня затуркал на уроках, что я почти забыл про конечную цель – возможность самостоятельно приехать на осенний бал. До бала оставалась всего неделя. Пора было переходить ко второму этапу – обзавестись партнершей для танцев.

Эдуардо говорил, что я нравлюсь его кузине Дженни. Но тот же Эдуардо однажды объявил мне: "Я тут на курс \'Обработка дерева\' записался. Хочу вытесать деревянный ножик и выколоть тебе моргалы". Дженни была хорошенькая, но я еще никогда никуда ни одну девушку не приглашал. И мысль, что мне откажут – а заодно страх, что меня пырнут кривым деревянным ножом за неуважение к кузине Эдуардо, – не давала мне покоя.

В понедельник, за обедом в школе, я поделился своими тревогами с Аароном.

– Но он даже не пробовал вытесать ножик. Он там только кормушку для птиц сделал и подарил своей abuela [5] , – сказал Аарон, уплетая сэндвич с авокадо.

– И все-таки чего-то я ему не доверяю.

– Просто поговори с Дженни. Выбери подходящий момент и пригласи ее.

– Но я не хочу ее приглашать, если на самом деле я ей не нравлюсь. Как ты думаешь, можно как-то по ней понять? Ну, по глазам прочесть, типа?

– Знаешь что, чел. Я каждый день с тобой обедаю. А каждую неделю дрочу – раз десять, наверно. Но в том, о чем ты спрашиваешь, я ни бум-бум. Просто подойди к ней и пригласи.

В тот же день на риторике я выбрал место позади Дженни и стал дожидаться подходящего момента. Не знаю уж, по каким признакам я собирался его угадать. Но момент так и не наступил. Точнее, меня пробила такая нервная дрожь, что я не мог разговаривать с Дженни даже о том, что касалось учебы. Например, нас разбили на небольшие группы и дали задание: сформулировать свои аргументы за легализацию наркотиков и против. Когда Дженни спросила, какие у меня идеи, я выпалил: "Я люблю наркотики, но и не люблю", встал, выскочил за дверь, юркнул в туалет. И там минуты две метался из угла в угол, чтобы не возвращаться слишком быстро – еще догадаются, что убежал я вовсе не по нужде.

Три дня подряд я смотрел на затылок Дженни, пытаясь придумать, что и как ей сказать. Наконец я счел, что придумал беспроигрышную фразу, которая растопит лед. И решился.

– Ты когда-нибудь пробовала поливать "Флейминг Хот Читос" соусом начо?

– Да. Вкусно, – сказала она.

– Ага.

Остальные пятьдесят четыре минуты я молчал. А потом прозвенел звонок на перемену.

В тот день, шагая домой из школы, я запаниковал. До бала осталось два дня. Надо срочно кого-то пригласить. Иначе в пятницу мне придется сидеть дома и тупо смотреть кино. Решительный шаг Аарона вдохновил всех остальных ребят из нашей компании: они набрались храбрости и тоже пригласили девушек. Тошно думать, что "Хищника" придется смотреть в одиночестве.

Я так исстрадался из-за бала, что вспомнил о пересдаче, только увидев папу – а он, широко ухмыляясь, размахивал ключами.

– Ну, сын, покажем ОТС, куда засунуть их экзамен! – завопил папа, швырнул мне ключи от "олдсмобиля" и выскочил из дома первым. Взял с шезлонга свою газету, открыл заднюю дверцу, уселся.

– А почему ты не хочешь сесть рядом со мной? – спросил я.

– Я всю жизнь мечтал о лимузине с личным шофером. Убьем двух зайцев, – сказал папа и захлопнул дверцу.
Я сел за руль, завел "олдсмобиль" – этот громадный серебряный седан – и поехал в сторону ОТС. Папа раскрыл газету. Несколько минут он читал молча, потом сложил газету вдвое, поймал мой взгляд в зеркале заднего вида:
– Я у тебя много времени не отниму. Не хочу забивать тебе голову белибердой. Но один совет все-таки дам, если позволишь.

– Конечно.

– Не доверяй своим инстинктам.

– В смысле?

– Твои инстинкты врут как сивый мерин, – и папа снова уткнулся в газету.

– Па-ап, ты сказал мне такую вещь, а теперь спокойно читаешь?

– Что ж, если нельзя газету почитать, это уже не лимузин с шофером.

– Разве можно говорить людям такие слова прямо перед экзаменом! Это… это просто дикость!

Папа снова сложил газету. Лицо у него было озадаченное.

– Какая муха тебя укусила?

– Твоя, – отрезал я. Во мне все кипело.

– Послушай, успокойся. Я же не собирался тебя подкалывать. Просто хочу тебе сказать: когда у тебя шалят нервы и есть возможность отсидеться в кустах, лучше отсидись. Вот что я имел в виду: если очкуешь, твое нутро ничего умного не подскажет – только навоняет.

Газета снова развернулась в полный рост, и оставшийся отрезок пути мы проехали молча. Я кипел от гнева, вспоминая папины слова. "Разве я отсиживаюсь? Да он вообще знает, как я живу? Откуда ему знать, он же видит меня только час в сутки", – говорил я себе, и злость с каждой минутой разгоралась.

Я оставил папу снаружи, получил номерок, уселся один в зале ожидания. И все то время, пока я дожидался своей очереди, в голове гудело эхо папиных слов. Оно увязалось за мной, и когда меня вызвали, и когда я повел экзаменатора к нашей машине, и когда начался экзамен. Честно говоря, я не знал, как опровергнуть папины обвинения. И это бесило меня еще сильнее. Экзаменатор наблюдал, как я вливаюсь в поток на фривее. Что ж, на сей раз у меня было столько забот помимо экзамена, что я перестраивался очень ловко. Я думал только об одном – вспоминал, был ли в моей жизни случай, когда, столкнувшись с трудным делом, я не отсиживался в кустах, а бросался на абордаж? В итоге я припомнил Дженни и осенний бал. "Вот трудное дело, но я же не отсиделся", – подумал я, повернул на съезд, аккуратно остановился у знака "Стоп". И вдруг вспомнил, что так никуда и не пригласил Дженни. Только решил пригласить… Самооценка упала ниже плинтуса. Я свернул налево и вернулся на стоянку ОТС, чувствуя себя полным ничтожеством.

– Экзамен сдан. Поздравляю, – сказал чиновник, когда я припарковался.

А я сначала даже не услышал. Экзаменатор повторил свою фразу. До меня дошло. Я сдал на права. Первая из двух целей достигнута. А папа ничего не понимает в моей жизни! Я вылез из машины и торжествующе хлопнул дверцей.

– Сдал, – объявил я папе, отыскав его.

– Черт тебя задери! Молодец.

– Что, съел?

– Что я должен был съесть? – папины брови недоуменно сложились гармошкой.

– Ты думал, я не сумею. А я сдал. Догадайся, почему? Потому что я много чего могу, ты даже не поверишь что, – торжествовал я.

– Ну и ладно. Никак не пойму, куда ты клонишь. Чушь бормочешь… Но чем бы дитя ни тешилось…

Я чувствовал себя непобедимым, как тетки из фильмов с телеканала Lifetime – ну, знаете, когда муж – тиран, а героиня долго-долго терпит, но потом, набравшись духу, ставит его на место. Осталось всего ничего – пригласить Дженни на бал.

На следующий день я решительным шагом вошел в класс и выбрал место впереди Дженни. Хватит осторожничать – сейчас приглашу ее, и все дела. Я сел, развернулся к Дженни.

– Привет, Дженни… э-э хочешь… ты хотела бы переехать или тебе нравится твой район?

– Ну, нравится, нормальный район.

– Классно, – сказал я и развернулся обратно, лицом к доске.

Набрал в грудь воздуха, снова развернулся.

– В-общем, я, э-э-э… ну… я не знаю, ты знаешь, бал… Если нет, ничего страшного, все нормально…

– "Я знаю бал"?

– Я тут подумал… Ну, я не знаю, конечно, может, ты уже с кем-то идешь на бал, может, тебя уже пригласил кто-то, может, нет… но если тебя не пригласили, или пригласили, а ты отказала, или, ну, по-любому… я вот подумал, вдруг ты захочешь… или если не… ну, в общем, завтра я могу повести тебя на бал…

Вот лучшее, на что я оказался способен. Я откинулся на спинку кресла, ожидая ответа.

– Ну давай пойдем, – сказала она.

– Супер.

Я снова развернулся и перехватил пристальный взгляд учительницы. Моя душа пела, и я показал учительнице большой палец, и до конца уроков снова и снова прокручивал в голове свою победу, упиваясь каждой секундой.

– Папа, я пригласил девушку на осенний бал, мне нужна машина, – гордо объявил я вечером, когда папа вернулся с работы.

– Отлично! Поздравляю, сын. Но насчет машины – извини уж. Мой "олдсмобиль" – это тебе не бардак на колесах. Лучше дам денег на такси.

На следующий вечер, на обратном пути с бала, на заднем сиденье такси, которым управлял колоритный дядька – вылитый Хемингуэй, если бы Хемингуэй злоупотреблял метамфетамином, – под песню "Informer " [6] , я наклонился к Дженни и поцеловал ее в губы. Мой первый поцелуй.

Ой, передай мне, пожалуйста, бутылку мятного шнапса!

Потратив тысячи человеко-часов на кинопросмотры, я четко уяснил: выпускной вечер полон умопомрачительных событий. Именно на выпускном теряют девственность, сводят счеты с обидчиками, знаменитая рок-группа заявляется без предупреждения и играет концерт, а ботаник пленяет королеву бала. И потому-то под конец последнего школьного года, пока многие одноклассники уже готовились к летнему отдыху или отъезду в колледж, у меня была одна забота – как организовать себе самый бурный, самый феерический выпускной?

Первое и главное – найти подходящую спутницу. Я ухаживал за девушками, но, как правило, не метил слишком высоко. Осторожно выяснял, нравлюсь ли я потенциальной избраннице, и только после этого назначал первое свидание. Я сосредотачивался на какой-нибудь черте девушки, которая мне нравилась – или хотя бы не раздражала, – и внушал себе: мы созданы друг для друга. Конечно, это как решить, будто "Олив Гарден" – лучший на свете ресторан, потому что его автостоянка всегда пустует…

В любом случае для выпускного мой подход не годился. Выпускной – это же совсем другое дело. Выпускной – это как финал чемпионата по футболу. Я поклялся пойти на выпускной с такой девушкой, чтобы в этот вечер сбылись все мои давнишние мечты. И я такую девушку присмотрел. Николь Д\'Эми-на с нашего семинара "Углубленный курс английской литературы". Николь была умная, сдержанная, держалась как взрослая, но не морщила нос, когда мои друзья отпускали свои инфантильные шуточки. Мое сердце она пленила однажды утром, когда громко расхохоталась после слов учителя: "Извините за запах. На выходных приходили ремонтники, хорошенько просмолили стены". Вдобавок Николь была невероятно сексапильная: темно-каштановые волосы до плеч, озорные зеленые глаза, оливковая кожа.

– Нет, ты смотри, какая попка, чел. Первый сорт. Первосортная попка, – сказал мой друг Дэн одним весенним утром, когда мы, двенадцатиклассники, выходили с урока.

– А то, – отозвался я. – И вообще Николь суперская. Я думаю пригласить ее на выпускной.

– Ты только не обижайся… но с тобой она не пойдет. Она спит со студентами.

– Ты это точно знаешь?

– Не, не знаю, но интуиция подсказывает. Такие обычно спят со студентами. Понимаешь, я могу вообразить ее в постели со студентом, но с тобой… Ты меня прости, конечно, но нет… мое воображение в ауте…

Я тоже не мог вообразить Николь в постели рядом с собой. Впрочем, я вообще не мог вообразить себя в момент полового акта. Я даже не знал, каково это – потрогать обнаженную женскую грудь. После первого поцелуя в моей жизни было несколько свиданий в кафе, пара вечеров с обнимашками и потертость на причинном месте (на память о том, как мы страстно прижимались друг к дружке, не раздеваясь). Но я созрел для следующего этапа.

– Просто подойду и приглашу. Откажет так откажет, ничего особенного, – не сдавался я.

– Допустим. Но если она откажет, все девчонки узнают: они между собой только о парнях и говорят. И когда ты попробуешь пригласить другую, она поймет, что для тебя она – запасной вариант. И тоже тебе откажет, – и Дэн добавил: – Вот видишь, я тебя логической бомбой [7] оглушил.

Эта фраза меня взбесила, но отчасти Дэн был прав. Я призадумался. Не хотелось испортить лучший в жизни вечер из-за того, что я переоценил свое обаяние. И правда, какой смысл приглашать девушку, которой мне не видать как своих ушей? Уже через несколько минут я отбросил свой первый план и решил пригласить ту, которая железно согласится. Такая у меня на примете была – моя одноклассница Саманта. Маленькая, щуплая, с глубоко посаженными темными глазами – персонаж Тима Бертона. Обычно мы с Самантой первыми приходили на английский, и она часто заговаривала со мной – спрашивала, как дела, не надо ли помочь с домашкой. Я не сомневался: она ко мне неровно дышит. Ведь с остальными она почти не общалась.

На следующий день, когда урок закончился, я нагнал Саманту в дверях:

– Привет!

– Привет! Хочешь что-то спросить? – откликнулась она радостно. Мы неспешно вышли во двор.

– Я вот думаю… Ты не хотела бы пойти со мной на выпускной? – спросил я уверенно.

– Э-э-э… я… – она замялась, точно поперхнувшись, и ускорила шаг.

Я тоже прибавил скорость.

– Ты меня хорошо расслышала? – окликнул я ее, запыхавшись.

Но она перешла с шага на бег и понеслась во весь опор, петляя в толпе. Так игроки НФЛ несутся с мячом к воротам! Пятьдесят ярдов за десять секунд. Я побежал было вслед, но Саманта и не думала останавливаться. Еще через несколько секунд она притворилась, что сворачивает налево, а сама резко рванула вправо и была такова.

Несколько часов спустя. Шестой урок. Физра. Сидим на трибунах у футбольного поля – я, Дэн и наш общий приятель Робби. Я зашнуровываю кроссовки, готовясь к пробежке, и рассказываю, что случилось.

– Вот так вот сразу? Ни хрена себе, – сказал Робби.

– Да, взяла и убежала, – сказал я.

– А ты чего за ней погнался как насильник? – поинтересовался Дэн.

Я вспылил:

– Допустим, погнался. Но не как насильник!

Втайне я был удивлен и уязвлен тем, что Саманта не оправдала моих надежд. Я-то думал, с ней все пройдет гладко. И что же – до выпускного осталось девять дней, а я один как перст. Я занервничал. На следующий день, все еще залечивая раненое самолюбие, попытался поплакаться однокласснику – коренастому хулиганистому филиппинцу по имени Ангел. Я слышал, что он – единственный в нашем классе, кому не с кем пойти на выпускной. Перед пятым уроком я обернулся к нему и сказал:

– Девчонки совсем очумели из-за этого голимого выпускного. Принцев ждут, что ли?

– Говори за себя, анчоус. А я на прошлой неделе пригласил одну. У нас на районе живет. Мой брат говорит, она любит трахаться без гондона, – гордо сказал Ангел.

Финиш. Я официально признан никому нафиг не нужным изгоем.

– Я пойду с тобой, – проговорил кто-то тихо.

Я обернулся. Ванесса, бывшая девушка Робби. В классе она сидела позади меня. Робби расстался с ней несколько месяцев назад. Объяснил так: "По-моему, она решила, что я – тупой, а я решил, что это она тупая". Предложение Ванессы показалось мне немного странным. Ну, конечно, с Николь она не может сравниться. Но внешность – вполне себе ничего, а Робби всегда говорил: "Она как бешеная". Раз она меня пригласила, я предался фантазиям на темы бешенства: выпьем, потанцуем, я пощупаю ее грудь и, возможно, даже расстанусь с девственностью. Я улыбнулся Ванессе и сказал, что должен сначала поговорить с Робби, но буду очень рад пойти на выпускной с ней.

После уроков, когда мы шли на тренировку по бейсболу, я спросил Робби:

– Ты не против, если я пойду с твоей бывшей?

– Да хоть в зад ей вдуй, мне без разницы. Я абсолютно не против.

В общем, на следующий день я согласился на любезное приглашение Ванессы.

– Вот только… мне не хочется ехать в лимузине вместе с Робби и твоими друзьями, – сказала она, теребя ластик на своем карандаше. – Но это не из-за Робби, учти. Можешь ему так и передать.

Я расстроился, что не смогу поехать на выпускной в компании всех моих приятелей с их девушками. Но главное – у меня будет красивая спутница. Настроение было самое оптимистичное: меня ждет лучший вечер в жизни.

И вот наступила пятница. Я сел за руль маминого "олдсмобиля-ачива" 1992 года и поехал к Ванессе (она жила в двух милях от меня). По дороге предвкушал разнообразные удовольствия. Аж глаза лезли на лоб. Аж вспотел. Пришлось свернуть на обочину, расстегнуть рубашку и хорошенько промокнуть подмышки старой футболкой. Ванесса выглядела сногсшибательно. Подвела глаза черной тушью. Ее голову украшали тысячи золотистых завитушек – ни дать ни взять ломтики картошки фри. Я нарядился в черный смокинг и белые брюки, взятые напрокат в ближайшем торговом центре. Смокинг был мне велик на два размера, но администратор – такой же школьник, как я, – заверил, что в нем я похож на "настоящего сутенера, доктора сутенерских наук". У моего папы были другие ассоциации:

– Ну, ты как пингвин, умирающий от СПИДа.

Прежде чем мы выехали, мама Ванессы попросила нас сфотографироваться на память.

– Обними ее, – рявкнула она, нацелив на нас объектив.
Мы встали в позу у машины, но чувствовалось: нам обоим почему-то неловко. Убрав руку с плеча Ванессы, я увидел на ткани темное пятно – отпечаток моей вспотевшей от волнения ладони.
В пути Ванесса была какая-то странная – отмалчивалась. Я ерзал, возился с настройками кондиционера. А потом все-таки попробовал растопить лед.

– Все нормально? – жизнерадостно спросил я.

– Что сказал Робби, когда ты ему сказал, что идешь на выпускной со мной?

– Сказал, что он абсолютно не против, – промямлил я.

– Вот так и сказал? Он абсолютно не против?

– Угу.

– А конкретно? Скажи мне дословно, что он сказал? – допытывалась она, скрипя зубами.

Я вспомнил фразу насчет зада и опешил:

– Да только это и сказал. Что он не против.

– "Я абсолютно не против"? И больше ничего? Не может быть! Он еще что-нибудь добавил.

– Да нет, только это и сказал. Больше ничего. Клянусь.

– Ах так! Пошел он…! Он, значит, абсолютно не против? Брехня! Врет, как дышит! Вот гад! Вот сволочь!

Она умолкла. Я прикусил язык. А она уставилась в окно – точно арестантка, которую везут в тюрьму. Так и доехали молча. Выпускной проходил в неком отеле с застекленным фасадом. Я заехал на подземную автостоянку, сунул руку под сиденье и вытащил бутылку шнапса "Мятный", которую мне, несовершеннолетнему, днем купил какой-то бомж – конечно, за мои деньги плюс комиссионные. Я предложил Ванессе сделать первый глоток. Она схватила бутылку и приложилась к ней надолго – точно топила воспоминания об ужасах вьетнамской войны. Следующие пять минут мы, не проронив ни слова, пили из горла поочередно, пока у меня не занемели губы и щеки. Я запихнул почти опорожненную бутылку под сиденье, мы вышли и направились к лифту.

Шнапс ударил мне в голову, настроение стало какое-то сварливое:

– Ты вообще-то не хотела со мной идти, правда?

Ванесса обернулась ко мне, изумленно распахнув глаза.

– Ты, что, дебил? Здесь же мой бывший… с другой девушкой, – и она зарыдала. – Мне надо где-то присесть. А то меня… сейчас стошнит.

На заплетающихся ногах мы брели по грязному красному ковру через холл отеля, мимо пошлых бронзовых ламп, кресел с зеленой полиэстровой обивкой и стайки женщин, о которых я подумал: "Наверно, проститутки". Когда мы поравнялись с этими дамами, одна приподняла руку, заткнула ноздрю большим пальцем и высморкалась прямо на пол, себе под ноги.

Преодолев две тамбурные двери в дальнем конце холла, мы вошли в огромный темный бальный зал, где человек триста – наши однокашники – дрыгались под звуки "End of the Road" группы Boyz II Men.

Тему выпускного – стиль растафари – мы выбрали путем голосования. Так что зал пестрел портретами Боба Марли и стикерами с лозунгом "One Love". Но почти все стикеры кто-то уже успел осквернить: вместо "One" вписано другое слово, из четырех букв. Мы с Ванессой уселись как можно дальше от танцпола. Приютились недалеко от накрытого стола: черствые чипсы и крекеры, скисший дип да сырные кубики из Safeway. Там мы и просидели весь вечер, преимущественно молча, наблюдая со стороны, как остальные хохочут, болтают и танцуют. Из колонок вновь и вновь звучали две закольцованные песни: "I\'ll Be Missing You" Паффа Дэдди и "Return of the Mack". Сердитая гримаса Ванессы отпугивала всех моих друзей: никто не решался к нам приблизиться. Почти уверен: того-то Ванесса и добивалась. Несколько раз мимо нас (в туалет и обратно) прошла Николь. Мне хотелось с ней заговорить, но я смог выжать из себя лишь бессловесную улыбку. Так накрылась моя мечта о феерическом выпускном с танцами, обжиманцами, избиением садистов и потерей невинности. Никаких положительных сторон в своем положении я не находил, да и не мог бы найти, даже будь я великим мудрецом. Что ж, я сам виноват. Я такой дурак, что возложил огромные надежды на один-единственный дурацкий вечер. С чего я взял, что сегодня все пойдет иначе, совсем не так, как в предыдущие дни и вечера моих школьных лет? Я уныло развалился в кресле и набил рот сырными чипсами "Доритос".

И вот диджей объявил: "А теперь – финальная песня!" В зале уже воняло, как в туалете публичной библиотеки, облюбованной бомжами: как-никак почти все гости отплясывали упоенно, смокинги и платья промокли от пота. Зазвучала "Crash" Дейва Мэттьюза, и все мои одноклассники похватали своих партнерш и сбежались на танцпол. Но Ванесса одним движением бровей дала понять, что мой долг – проводить ее к ближайшему выходу и доставить домой.

Машина тронулась с места. Повисла пауза. Через несколько минут Ванесса выговорила, икая:

– Я пьяная. – И потом добавила: – Извини, что я назвала тебя дебилом… Надеюсь, я не испортила тебе вечер.

Мы подъехали к ее дому. Она вылезла из машины и поднялась на крыльцо, даже не оглянувшись.

Сидя за рулем, я проводил ее взглядом. Дверь захлопнулась. Я тяжело вздохнул. Всего-то десять вечера – а надежды на выпускной разбились бесповоротно. Правда, я заранее продумал всякие наихудшие сценарии, но ничего ужаснее, чем "наконец-то начистил рыло одному гаду, полицейские меня еле оттащили", в голову не приходило. А это… полный облом. Нельзя, чтобы вечер вот так вот и закончился. Нет уж, я сейчас развернусь – и на пирс в бухте Сан-Диего, в ресторан "Бали Хаи", там у нас тематическая афтер-пати в стиле казино, санкционированная школой.

У дверей ресторана стоял наш историк мистер Бартесс. Глянул на меня, потом в список. Замотал головой:

– У меня отмечено, что вы уже здесь. Простите, но тех, кто вышел, обратно не впускают. В билете все четко сказано. Нельзя же, чтобы все выбегали, допустим, понюхать кокаин и возвращались в наркотическом опьянении.

– Но я только что приехал. И кокаин я не употребляю.

– Послушайте, может быть, вы говорите правду, но если человек вышел с вечеринки нюхнуть кокаина, он скажет то же самое. Поэтому у нас правило: обратно никого не впускать. Я вам не арбитражный суд.

Я не стал препираться – просто не было сил. Ветер унес музыку и смех, слабо доносящиеся из окон "Бали Хаи", а я побрел назад к машине. Пирс завис в каких-то десяти футах над ровной, как стекло, поверхностью океана. Темно хоть глаз выколи, только на той стороне бухты мерцают огоньки небоскребов.

Недалеко от автостоянки я заметил, что футах в двадцати от меня какой-то человек пытается швырнуть здоровенный булыжник в океан. Присмотревшись, я обнаружил: да это же Майкл, самый крутой парень в нашей детской бейсбольной команде, мой подельник по самому отъявленному (в нашем тихом районе) ограблению порноархива бомжей, самый безбашенный храбрец, какого я вообще встречал. Я давно потерял Майкла из виду: знал лишь, что в десятом классе его выперли из школы. Дело было так: он поругался с одноклассником, вскочил на его велосипед, проехал две мили, до высоких утесов на берегу Тихого океана, и там спихнул велосипед с обрыва.

– Эй! – окликнул я.

– Иди в жопу, мудила! Где написано, что нельзя кидаться камнями? – завопил он во весь голос.

– Ты не понял. Это я, Джастин Халперн.

– Сам вижу, – он положил каменюку на бетон и двинулся ко мне.

Он был в майке-алкоголичке и слаксах, голову обвязал рубашкой на манер банданы. Из пухлого юного бейсболиста он превратился в жилистого парня, но лицо ожесточилось. Вид устрашающий – впрочем, он и в детстве был такой.

– Фокусник еще там? – спросил Майкл, указав на "Бали Хаи".

– Не знаю, меня не впустили. Говорят, я уже пришел и обратно нельзя входить, если я уже вышел.

– Ой, бля, извини. Я под твоей фамилией вписался. Он вытащил из кармана косяк, щелкнул зажигалкой. Я рассудил, что пора сматываться. Поведешься с удолбанным Майклом – точно угодишь за решетку.

– Ну ладно, бывай. Рад был повидаться, – сказал я и направился было к своей машине.

– А ты не можешь узнать, фокусник еще там? – спросил он.

– А что?

– Да он всякие фокусы-шмокусы делал, полный отстой, берет колоду карт и говорит, она сейчас исчезнет, типа. Ну и он, типа: "Кто может угадать, где моя голимая колода карт?" А я поднял руку и говорю:

"В твоей щелке, лапочка". Ну и он, сука, велел меня выгнать.

Выяснить, там ли еще фокусник… Вроде бы задача несложная. Мне слегка польстило, что Майкл просит меня об одолжении. Я сходил к мистеру Бартессу, и он подтвердил, что фокусник еще в ресторане. Я нашел Майкла.

Тот валялся прямо на острых камнях между пирсом и океаном, домучивая косяк, но тут же вскочил:

– Пойду туда. Ты как – со мной? Я тебя проведу.

– Ну-у-у… Даже не знаю, чувак. Если нас застукают, ничего хорошего не выйдет. Наверно, поеду-ка я лучше домой.

– Лады. Пойду один, – сказал он без заминки.

– А если тебя арестуют? – спросил я. Неужели Майкл ничего никогда не продумывает наперед?

– Слушай сюда. Этот фокусник думает, что опустил меня и на этом все кончилось. А я сегодня никуда не уйду, пока не скажу ему пару ласковых.

Интуиция нашептывала: "Спасайся, пока можешь. Или ты хочешь, чтобы вечер закончился еще хуже, чем начался?" Но мне представилось: вот я сейчас уеду, доберусь до дома, укроюсь одеялом, выключу свет… Так и закончится мой выпускной. И не только выпускной – все школьные годы. Допустим, у меня не получилось оттянуться с киношным размахом. Но пробраться на афтер-пати за компанию с Майклом? Дополнительный шанс пережить хоть что-то интересное.

– Ладно. Идем, – сказал я.

Мы осторожно подобрались к ресторану, обогнули его, затаились у служебного входа. Вышел квадратный повар в белом халате, волоча огромный мешок с мусором. Мы проскользнули мимо него на темную, безлюдную кухню. Из зала доносился гул толпы.

– Когда войдем, давай забьемся куда-нибудь в угол, чисто временно, чтобы нас никто не заметил, – предложил я.

– Как два идиота? Еще чего, – отрезал Майкл и ринулся в зал, уставленный бутафорскими карточными столами и пластиковыми пальмами.

Он держал курс прямо на фокусника – лысоватого, лет сорока. Вокруг фокусника толпились мои одноклассники и смотрели ему в рот: то ли накурились, то ли и вправду торчат от исчезающих голубей.

Майкл отпихнул какого-то хлипкого парня, встал прямо перед фокусником. И заорал:

– Эй ты, уебыш!

Фокусник и выпускники остолбенели. Уставились на Майкла, гадая, чего ждать дальше.

– Клал я на тебя с прибором, понял! – вопил Майкл. Фокусник весь побагровел. Крутанулся на каблуках – его плащ, не поспевая за движением, завис в воздухе.

– Охрана!

Через несколько секунд два амбала в черных куртках-дутиках с надписью "ОБСЛУЖИВАНИЕ МЕРОПРИЯТИЯ" подскочили к Майклу сзади и схватили его за руки. Майкл немедленно обмяк, и охранники были вынуждены выволакивать его безжизненное тело (которое, правда, ругалось по-черному) из ресторана. Едва его вытащили за дверь, Майкл победоносно вскинул руки и завопил:

– Вертел я вас всех на хую!

Оглянувшись по сторонам, я не увидел никого из своих друзей. Наверно, уже продолжают банкет в гостиничных номерах. Я направился было к выходу, но тут увидел у стойки с мороженым Николь. Она была в длинном кремовом платье, идеально оттенявшем ее оливковую кожу. Глядя, как она посыпает мороженое карамельной крошкой, я вдруг сообразил, что испортил себе выпускной еще две недели назад, когда по трусости раздумал ее пригласить. Но теперь есть шанс себя реабилитировать. Правда, меня все еще трясло, когда я вспоминал про выдворение Майкла. Но, стоп… чем я хуже? Майкл взял реванш, и я могу, просто надо не упускать момент. Я направился к Николь, чувствуя – впервые за весь вечер, – что я сам себе хозяин.

– Привет, – я осторожно притронулся к ее плечу.

– Ой, привет! – она, лучезарно улыбнулась, приобняла меня.

– Как провела время?

– Все супер. А ты?

– Просто супер. Послушай., я тебе скажу одну странную вещь… я хотел пригласить на выпускной тебя.

Да, я все-таки это сказал. И дико сконфузился: такое ощущение, будто с меня штаны свалились.

– Серьезно? – спросила Николь.

– Да, – и я совсем оробел.

– А почему же не пригласил?

– Я думал, ты не согласишься, и тогда никто больше не захочет пойти со мной, все подумают, что для меня они – только запасной вариант. Но, честно говоря, я зря тебя не пригласил, правда?

Ну вот, признался. И сразу полегчало. Более того, нахлынули фантазии: что она ответит? Да, официально я пришел на выпускной с другой девушкой, но разве нам с Николь нельзя провести остаток ночи вместе? Может, у нас даже завяжутся серьезные отношения. Машина (мамин "олдсмобиль ачива") в моем распоряжении еще час самое малое. Осталось целых полбака бензина. Может быть, мы с Николь все-таки повеселимся, "как бешеные".

– О-о-о-х, – нежно сказала она и улыбнулась мне, и мое сердце запрыгало. – Но, знаешь, я бы не согласилась.

– Что-о?

– Прости меня, пожалуйста. Я просто не хочу врать. Ты вообще-то не в моем вкусе. Я не пошла бы с тобой на выпускной.

И тут какой-то стройный красавец с козлиной бородкой подошел к Николь сзади и обхватил руками ее талию. Вид у него был очень даже взрослый – вылитый студент.

– Ты готова? – проворковал он ей на ухо.

Николь кивнула, торопливо приобняла меня за плечи и ушла под руку со своим парнем.
А я сам себе подивился. Николь меня отвергла, почему же мне ничуть не больно? Я смог найти только одно объяснение: когда я ей признался, я впервые за весь вечер сделал то, что мне действительно хотелось.

Для тебя хорошо – тихо сидеть на месте

Осенью 1998 года я стал первокурсником ГУСД, Государственного университета Сан-Диего – учебного заведения, о котором мой папа обычно говорил "ГУСД – это Гарвард минус великие умы". Университет находился в жалких восьми милях от нашего дома, пятая часть моих одноклассников теперь сделалась моими однокурсниками… и все равно мне казалось, что начинается новая, кипучая жизнь. Скорее бы лекции!

– Я железно уверен: в школе никто даже не знал, как меня зовут, – сказал я своему лучшему другу Дэну (он тоже выбрал ГУСД), когда мы ехали на организационное собрание первого курса. Это было за несколько недель до начала учебного года.

– Хм… По-моему, тебя все-таки знали, – сказал Дэн, выруливая на Восьмой фривей. – Я тут сказал одному из нашей волейбольной команды, что мы с тобой сюда поступили. А он: "А, знаю, тот самый чел, который иногда на уроки в трениках приходил?"

– В идеале мне хотелось бы, чтобы меня знали по другим достижениям.

– Да ладно, всем фиолетово, что там было в школе. Все, мы теперь студенты. В университете нас никто не знает. Девушкам нравятся безбашенные чуваки. Ты будешь безбашенный тусовщик, идет? Или нет, лучше я буду безбашенный тусовщик, а ты будешь друг тусовщика.

И правда, я же могу полностью перевоплотиться: вычеркнуть все, что в себе ненавижу, начать с чистого листа… Соблазнительная мысль. Но разве сменишь имидж, живя в родительском доме? Аренда квартиры была мне не по карману: хоть я и работал все лето, к осени у меня осталось лишь неполных пятьсот долларов.

Мама понимала, что мне нелегко, пыталась помочь, чем могла.

– Если ты захочешь привести домой женщину и заняться любовью, я тебе обещаю: мы вас не потревожим, – сказала мама за ужином в один прекрасный вечер, недели через две после начала занятий на первом курсе.

– Только одно условие, можно? – вмешался папа. – Если какая-нибудь согласится кувыркаться с тобой в доме, где живет твоя мама… От таких девиц держись подальше.

Но я зря надеялся переродиться в отвязного тусовщика: на первом курсе я ни с кем не общался, кроме своих школьных друзей, и практически не заводил новых знакомств. Совсем как в школе. Понимаете, в области оттяга ГУСД – все равно что футбольная премьер-лига. Казалось, каждая средняя школа командировала в университет самых лихих раздолбаев, и теперь они старались перещеголять друг друга. Да, изредка я бывал на вечеринках, но всего лишь скромно стоял в уголке и перемещался на другое место, только если ко мне устремлялся кто-то, невероятно пьяный, и просил, например: "Эй… з-за-загороди меня, ик… отлить надо…" В общем, я был тих и застенчив.

Райан, мой друг, а теперь и однокурсник, тоже разочаровался в веселой студенческой жизни. Я не очень удивился, когда в середине второго семестра он преддожил мне свалить куда-нибудь на все лето. По его подсчетам, на деньги, которые мы заработали честным трудом (целый год прибирались на яхтах), можно было повидать всю Европу. Если ночевать в хостелах, конечно.

– Все мои знакомые – ну, не все, а те, кто там бывал, – говорят, что склеили уйму телок, – сказал мне как-то Райан, когда мы возвращались с занятий.

– И много твоих знакомых ездило?

– Э-э-э… Из тех, с кем я реально знаком, – кажется, только один. Но он так и сказал, слово в слово.

Этот отзыв эксперта внушил мне доверие. А Райан, по моему разумению, был идеальным попутчиком: я знал его с моих пяти лет. Правда, Райан учился на класс старше, и по-настоящему мы сдружились только в университете, где часто пересекались на лекциях. Райан – тощий, жилистый, с копной совершенно белых волос: вылитый безумный гений, по совместительству гениальный серфер. Другого такого позитивного человека я не знаю, но и другого такого чудака, пожалуй, тоже. Как-то в школе он отвел меня в сторонку и шепнул: "Вероятность пятьдесят на пятьдесят, что Луна – на самом деле инопланетный звездолет. Ее запустили, чтобы за нами следить". Но он способен говорить убедительно – по крайней мере когда речь идет о простых земных радостях. Итак, мы вместе забронировали авиабилеты в Европу (вылет – в июле, возвращение – в начале августа) и безлимитные железнодорожные проездные EuroRail.

Собираясь в путь, я радостно набил рюкзак трусами и презервативами – запасся по максимуму. Не сомневался: Европа избавит меня от постылой девственности. Это была моя вторая заграничная поездка (а первую я совершил в возрасте трех лет, она не считается). Весь остаток семестра я только и думал, что о путешествии. Наконец-то настоящее приключение! Правда, слово "приключение" я старался не употреблять после того, как брат меня одернул: "Так скажет только полный задрот, понял?" И все равно меня распирал нескрываемый восторг.

Накануне отъезда, когда я пытался запихнуть зубную щетку в кармашек на лямке неподъемного рюкзака, ко мне зашли родители.

– Спокойно, я быстро, на пару слов, – сказал папа и присел на стул. – Помнишь, как меня бесит, когда у нас в Сан-Диего какой-нибудь полудурок на арендованной машине перестраивается попусту, не знает, куда ехать?

– Ну да, – сказал я.

– Что ж, там, за океаном, уже ты будешь полудурком на арендованной машине. Уважай людей и их культуру, хорошо? Мне неохота вытаскивать тебя из всяких секретных тюрем, если ты спьяну справишь нужду на ихнюю святыню.

– Я же не один еду, я с Райаном, – успокоил я папу.

– С этим? У него от рождения мозги вывихнуты! Еще немножко, и начнет собственные какашки жрать. Придумай аргумент получше.

– Звони нам хотя бы раз в две недели. Мы должны знать, что у тебя все в порядке, – вмешалась мама.

– Ну… не знаю, если телефон-автомат подвернется…

– Ты что, бля, ведешь экспедицию в Антарктику? Найдешь телефон и позвонишь, – велел папа.

На следующий день мы с Райаном вылетели в Лондон с пересадкой в Нью-Йорке. И спустя восемнадцать часов, прямо на рассвете, скинули рюкзаки в тесном номере грязного хостела близ Трафальгарской площади. Позавтракали в соседнем пабе. Райан ел, уставившись в путеводитель. Казалось, зубрил его наизусть, точно Тору к бар-мицве.

– Ибица! – воскликнул он, точно сыщик, нашедший ключевую улику.

– А что это? – спросил я, уплетая пережаренную яичницу.

– Остров. Около Испании. Если я правильно понял, остров круглосуточного оттяга, – Райан жадно впился глазами в книгу. – Ух ты. Знаешь, что тут пишут? "Коронная фишка одного из клубов – в центре танцпола пара занимается сексом всю ночь напролет".

Вот оно! То самое, что манит меня в Европе! На Ибице я не смогу откосить от веселья – хочешь не хочешь, придется забить на комплексы! Уж там-то оттянусь по полной – жизнь заставит. Ибица, я иду к тебе!

Несколько дней мы смотрели Лондон: Букингемский дворец, Тауэрский мост, перепалка с одним лондонцем (Райан сказал ему, что Биг-Бен не такой уж и большой, надо его переименовать в "Так-Себе-Бен"). Обежали все достопримечательности, какие успели, и поехали в Париж, где еще пару дней носились по музеям и поедали все, что можно намазать сливочным маслом. Несколько дней провели в Швейцарии.

Следующим пунктом была Флоренция. Город встретил нас тепло – сорокатрехградусной жарой. Мы заселились в хостел, где было две комнаты, сорок двухъярусных коек и два санузла (на всех жильцов). Заняли свободные места – верхние, у дальней стены, в самом конце узкого прохода. Соседом Райана оказался вьетнамец лет двадцати двух, худой как тростинка. Он развалился на койке, одетый, несмотря на жуткое пекло, в джинсы, джинсовую куртку, футболку (синюю, с портретом Майкла Джордана) и кроссовки (синие, в тон, Chuck Taylor Converse).

Капли пота покрывали его лоб, стекали по лицу. Райан протянул ему руку, представился:

– Привет, я Рай.

– Вьетнам-Джо, – ответил сосед с сильным акцентом.

– Джо, а тебе случайно не жарко? – спросил Райан.

– Сильно жарко, – Джо достал из кармана бумажный платок и вытер лоб.

– Если боишься, что твою куртку украдут, у меня рюкзак запирается: спрячь ее в мой рюкзак, тогда ее никто не тронет, – предложил я.

Джо не реагировал. Я ткнул в его куртку, потом показал на мой рюкзак и на замок.

– Нет, – сказал Джо.

– Молодец, Джо, стильный парень. Он ни за что не снимет куртку, даже если расплавится, потому что она ему идет. Я его отлично понимаю, – сказал Райан.

Через несколько минут мы отправились ужинать. Джо встал и пошел следом. Сопровождал нас, отставая на два шага. Мы зашли в ресторан. Он тоже. В меню мы не поняли ни слова, но цены показались терпимыми.

– Джо, хочешь поужинать с нами? – спросил я.

– Да.

Мы втроем уселись в зале под кондиционером. Вскоре выяснилось, что по-английски Джо знает полсотни слов. Еда бывает "сильно вкусный", "вкусный" или "нет вкусный". Погода – "сильно жаркий" либо "нет жаркий". К нашему удивлению, он мог произнести на английском одну связную фразу: "Второкурсник Рэй Аллен – защитник с отточенным стилем, хоть завтра в НБА". Увидев, что нас это дико развеселило, Джо достал из бумажника и показал коллекционную карточку с Рэем Алленом: на ней была напечатана эта самая фраза. Мы с Райаном не знали ни слова по-вьетнамски и старались общаться с Джо, употребляя только известные ему английские слова, чтобы он не чувствовал себя одиноко.

После ужина и все последующие дни Джо сопровождал нас с Райаном, когда мы исследовали Флоренцию. Он был согласен отправляться куда угодно, особенно если в окрестностях торговали изделиями из кожи. Джо обожал кожаные вещи, таскал нас по всем магазинам и даже купил кожаные шорты цвета бургундского вина. Позднее в хостеле он примерил их, показался нам и сказал: "Этот шорты неодолимый" (еще одно слово с карточки с Рэем Алленом). В общем, Джо был приветливый парень и нескучный собеседник, а в Европу его привела, похоже, та же цель, что и нас. На третий день знакомства в кафе около хостела Райан посвятил Джо в наш план.

– Ибица, – сказал Райан, показывая на фото какого-то ночного клуба в только что купленном путеводителе по Испании.

– Ты, я, Райан, Ибица? – спросил я у Джо.

– Сильно жаркий? – Джо уставился на картинку.

– Джо, сильно жаркий сейчас везде. В Европе необычно жаркое лето.

Джо откинулся на спинку стула, призадумался. Взял стакан воды со льдом, приложил ко лбу.

– Крутой девушки? – спросил он.

– Спрашиваешь! Тысячи крутой девушки. Мы приехали ради них, Джо. Мы все время мечтаем, как найдем себе девушек на Ибице и как там нам будет весело, – сказал Райан.

– Хммммм-м-м, – протянул Джо.

– Джо, ты полюбишь Ибицу. Защитник Рэй Аллен с отточенным стилем – хоть завтра на Ибицу.

Джо захихикал:

– Второкурсник Рэй Аллен – защитник с отточенным стилем, хоть завтра в НБА.

– По-моему, это значит "да", – шепнул мне Райан.

Втроем мы сходили на вокзал и купили билеты на завтрашний поезд до Барселоны. Оттуда на Ибицу идет паром. Мы были похожи на героев мультика: три зверя, которые в дикой природе никогда не сосуществовали бы мирно, сбились в стаю, чтобы найти дорогу домой.

Я решил позвонить родителям, предчувствуя, что следующие дни пройдут в полной отключке. Поболтал несколько минут с мамой. Она позвала к телефону папу.

– Ну, как ты там? Смотришь памятники культуры и искусства? Или недосуг – пытаешься вдуть всему, что движется?

– Нет, я кое-что посмотрел. Мы в Лувре были. Часа два потратили, наверно.

– Молодец. Две тысячи лет, бесценные шедевры, а ты их за два часа изучил вдоль и поперек, Леонардо хренов, – сказал папа. – А теперь куда?

– На Ибицу Это остров такой.

– Произносится "Ибиса".

– Ты про него слышал?

– Сын, извини, что я разрушаю твои предвзятые представления… но вообще-то я кое-что о жизни знаю.

– Короче, мы туда едем, – сказал я, косясь на часы: надолго ли хватит моей телефонной карты?

– Если хочешь, пошли меня на фиг, но я все-таки спрошу: и что вы забыли на этой кучке дерьма в океане?

– Говорят, что там везде – бесконечная вечеринка, круглые сутки.

– И чего в этом хорошего, а? По мне, худшего кошмара не придумаешь. Я думал, ты такие места на дух не переносишь.

– Это почему же? Очень даже переношу, – сказал я.

– Что ж, каждый сходит с ума по-своему. Ладно, желаю повеселиться. Только не трахай баб, если они под кайфом.
Здравомыслящие люди редко клянутся: "Папа, я тебе еще докажу, что умею оттягиваться". Но я мысленно твердил эти слова целых два часа после того, как положил трубку.
На следующий день мы трое – Райан, Джо и я – выехали поездом в Барселону. В вагоне, где, судя по виду и запаху, раньше возили свиные туши. Кондиционера не было, пассажиры обливались потом. Когда мы нашли свободные места, куртка Джо промокла насквозь.

За минуту до отправления в кресла перед нами уселись три девушки лет восемнадцати, в летних платьях, с рюкзаками, на которых был вышит мексиканский флаг. Джо глянул на нас, на девушек и снова на нас. И показал нам два оттопыренных больших пальца.

– Ехать дико долго. Давай заговорим с этими девчонками. Попробуем уговорить их поехать с нами на Ибицу, – шепнул мне Рай.

– Заметано, – ответил я, тоже шепотом.

– Может, подождать, пока они пойдут в туалет или еще зачем-то встанут. Заведем разговор. Спроси их, какой самый странный дом они видели… типа того, – сказал Рай.

– Нет, это не годится, – шепнул я.

– Почему? Очень даже годится. На этот вопрос нельзя ответить "да" или "нет". Им придется рассказать про дом, и почему он странный. И, глядишь, беседа завязалась.

Мы были готовы сцепиться в споре… но Джо уже тронул за плечо девушку, которая сидела перед ним. Она обернулась.

– Поезд сильно жаркий, да? – сказал ей Джо.

– Да, жара жуткая. Везде, куда мы приезжаем, очень жарко, – отозвалась девушка. По-английски она говорила с заметным мексиканским акцентом.

– Вьетнам-Джо, – наш приятель протянул ей руку.

– Абелена, – представилась девушка и пожала его руку. – Куда вы едете?

– Привет, мы друзья Джо. Вы, наверно, из Мексики? Какой у вас в Мексике самый странный дом? – встрял Райан.

– Мы едем на Ибицу, – поторопился я добавить.

– Фьеста, – Джо заулыбался, энергично закивал, и все девушки засмеялись.

– Ты остроумный, – сказала Абелена, обращаясь к Джо.

Не прошло и двадцати минут, как все три девушки обернулись в нашу сторону. Но все три глядели только на Джо. Тот показывал им картинки в своем блокноте – любовно прорисованные мотоциклы.

– Для Джо, – ткнул он в картинку с мотоциклом аэродинамической формы.

– Этот самый лучший, точно-точно. Я понимаю, почему он тебе нравится, – сказала Абелена.

– А какой мотоцикл для меня? – спросила ее подруга, лучезарно улыбаясь, словно Джо – звезда, а она долго стояла в очереди за его автографом.

Ошалевший Райан обернулся ко мне:

– Нет, ты видишь? Как он это делает? Что тут вообще происходит? Ни фига не понимаю, но получается у него суперкруто.

Пока мы добирались до Барселоны, Джо не только пригласил Абелену сесть рядом с собой (и она заснула, положив голову ему на плечо), но и устроил так, чтобы ее подруги прониклись к нам симпатией. Путь занял десять часов. Мы с Райаном долго болтали с Элоисой и Анеттой, которые оказались первокурсницами из Мехико. Они рассказали нам про самый странный дом, который видели, – в Тихуане, дом в виде голой женщины-великанши. В пятом часу утра, когда почти все пассажиры дремали, я спросил Элоису: "Хотите поехать с нами на Ибицу?" Она согласилась за себя и подруг.

Я продрал глаза в тот самый момент, когда поезд подъезжал к перрону в Барселоне. Райан, Джо, три девушки и я похватали рюкзаки и дошли пешком до паромной переправы. Решили взять билеты на вечерний рейс. Когда мы уже хотели встать в очередь, Джо отвел нас с Райаном в сторонку.

– Я Ибица нет.

– Как? У тебя денег не хватает? Дать взаймы? – спросил я, раскрыл бумажник и показал ему несколько купюр.

– Нет. Деньги я владею.

– Так в чем проблема? – спросил Райан. Подошла Абелена с рюкзаком:

– Мы с Джо вместе едем в Сан-Себастьян. Было очень приятно с вами познакомиться. – Она отбежала к подругам, перекинулась с ними несколькими фразами по-испански, обнялась с ними на прощанье.

– Ничего себе, – сказал Райан.

– Да, – подтвердил Джо.

– Что ж, Джо, мы очень рады, что с тобой познакомились, – сказал я.

– Да. Я желаю ты, Джастин, иметь хорошее время Ибица. И ты, Райан, иметь хорошее время.

– Спасибо, Джо.

– Я грустный, – добавил он.

– И мы тоже грустный, Джо, – отозвался я.

Я дал Джо свой электронный адрес. Джо с Абеленой ушли с морского вокзала вместе.

Мы остались вчетвером: Райан, Элоиса, Анетта и я. Весь день слонялись по пляжу, а вечером сели на обшарпанный паром с ржавыми бортами и истертыми половицами: казалось, плывет он на остров Эллис, а на дворе – лето 1925-го. Когда судно покидало бухту, мы с Райаном стояли на носу.

– Вот оно, чувак! Мы едем в мировую столицу зажигалова. Едем с девушками. У нас будет крышесносное лето! Гуляем! И никаких отговорок, – сказал Райан.

– Абсолютно, – откликнулся я.

На каюту у нас не хватило денег, так что мы поспали прямо в шезлонгах на палубе. Спустя тринадцать часов нас разбудило солнце: припекло щеки. Вот и остров. Ибица показалась нам чередой обрывистых холмов, к которым прилепились маленькие белые домики – типичная средиземноморская архитектура. Ниже – полоса шикарных пансионатов и песчаных пляжей. Еще ниже – бирюзовое море. Мы сошли на берег и только тут сообразили, что не знаем, куда ехать. Все остальные туристы попрыгали в такси и отправились в пансионаты. Но эти курорты явно были не по нашим деньгам. Да и машину мы не собирались брать – зачем зря тратиться? Нигде ни души, тишина – как в триллере. Мы флегматично пожали плечами, выбрали направление почти наугад, побрели по узкой улочке. И вдруг у нас за спиной загремел чей-то бас:

– Что, детки, заблудились?

Обернувшись, мы увидели американца лет двадцати семи: бронзовый загар, мешковатые белые штаны, ярко-алые туфли с блестками, футболка из лайкры цвета "электрик" и солнечные очки Oakley с флуоресцентными желтыми линзами. У меня в голове зазвучал голос из какого-то научно-популярного фильма: "В дельте Амазонки самые опасные животные имеют пеструю расцветку, предупреждающую других, что с ними лучше не связываться".

– Хотите, покажу вам, где что? Мне все равно надо прогуляться – я тут закинулся "экстази", теперь на месте не сидится. Глаза в глазницах вертятся, не поверите как, – с этими словами он расчесал пятерней свой ирокез. Потом засунул себе мизинец в рот и крепко сжал губы, точно палец – крючок, а он сам – рыба.

Мы воспользовались его любезным предложением – все равно ведь не знали, куда идти. Развернулись, пошли в противоположную сторону. Новый знакомый сообщил, что живет на острове постоянно, работает промоутером в нескольких клубах сразу.

– Мое дело – постараться, чтобы все зажигали на полную катушку. А если что, я сам огня добавляю.

– И где на Ибице сильнее всего зажигают? – спросил Райан.

– Вам, ребята, туда нельзя соваться. Сгорите враз.

– Хорошо, а где второе по накалу зажигалово? – спросил я.

– Все равно вам его не выдержать.

– Ну ладно, просто скажите, где зажигают на нашем уровне, – вскипел Райан.

Промоутер смерил нас взглядом:

– Клуб "Пача".

Он привел нас в хостел в каком-то закоулке, на втором этаже магазина запчастей, и ушел своей дорогой.

Мы взяли один номер на всех. Каморку. Элоиса и Анетта сразу же заперлись в санузле и вскоре появились в юбках. Выше пояса на них были только лифчики-бикини. Все вчетвером мы спустились на пляж. До вечера валялись на песке около какого-то отеля и пили водку из горла (прихватили с собой бутылку из Барселоны). Все мои надежды начали сбываться. И даже то, чего я обычно стеснялся, теперь показалось мне ерундой.

– Вообще-то у меня на груди волосы такие… странные, – сказал я, снимая рубашку.

– А мне нравится. Как будто орел налетает на другого орла, – проговорила Анетта.
– Точно! Два орла дерутся! Чума, – подхватил Райан.
Мы знали, что в клубе выпивка по заоблачным (на наш кошелек) ценам, и потому подсуетились: мы с Райаном сбегали в ближайший винный магазин, затарились мини-бутылочками: "Скай водка", "Капитан Морган", "Джек Дэниэлс". Взяли, наверно, две дюжины, рассовали по карманам штанов. Теперь мы походили на американских футболистов в полной защитной экипировке. Первые бутылочки – по несколько штук на нос – осушили в такси, пока ехали до "Пачи". У меня слегка занемел язык. Вот и клуб: здоровенное белое здание, у дверей, как стражники, две громадные пальмы. Лиловые лучи прожекторов ласкают фасад.

У дверей собиралось все больше народу. Мы с Райаном почувствовали себя несколько неловко в наших слаксах защитного цвета. Я вообще пришел в спортивных туфлях New Balance. А нас окружали люди в белой одежде в облипочку – вылитые конькобежцы на Олимпиаде. Я почувствовал себя старым пнем, который собрался к внучку на школьный вечер. – Чел, тут все – какие-то гости из будущего, – прокомментировал Райан.

Мы протолкались внутрь, оказались в зале, похожем на пещеру. Играло техно. Пульсирующие басы ударились мне в лицо, разлились вибрацией по всему телу. До потолка – двадцать футов, стены затянуты белой тканью. Куда ни глянь, лиловые и белые лучи прожекторов играли в догонялки – от их мельтешения меня моментально укачало. Посередине зала – бетонный танцпол, где сотни потных фигур корчатся, словно бы отломки. Над танцующими, в диджейской будке, восседал немолодой лысый дядька в плаще-накидке. Периодически он хватал стробоскоп и светил им в толпу. Мы остановились, не доходя до танцпола, но все равно каждые несколько секунд нас задевали чьи-то конечности – толкались, пихались, дрыгались, как безумные.

– Во дают! Странные тут танцы! – проорал я во всю глотку, чтобы Райан меня услышал сквозь музыку.

– Выйдем-ка на секунду, – завопил в ответ Райан, сложил руку ковшиком и сказал что-то на ухо Элоисе.

Мы поднялись по лестнице в чилл-аут, на крышу. Тут музыка играла потише. Молодежь, сбившись в кучку, курила сигареты. За столиком сидел толстяк фактически без лба – волосы начинались сразу над бровями. Его облепили немыслимые красавицы: одна сидела у него на коленях, еще две прижимались к его бокам.

– Я же сказал: никаких отговорок. Зажигаем, не сачкуем, – сказал Райан твердо.

– Ты чего? Я здесь. Я настроен зажигать.

– Нет. Ты сказал: "Странные тут танцы".

– А что, нет? Я просто поделился впечатлениями. Вот тебе еще впечатление: этот жирный окружен потрясными бабами. Просто впечатление.

– Этот жирный тут зажигает. А ты стоишь и рассуждаешь, какие все странные. Так и простоишь до утра. Я тоже так себя веду. Но нам тут нельзя херней заниматься, – возразил Райан. Его глаза бешено запылали.

– Ты кто, мой тренер? Чел, какое у тебя право читать мне мораль?

– А вот такое! Я все свои деньги потратил, чтобы сюда приехать, чел. Ты знаешь, что я копил на багги? А потом решил, что как-нибудь обойдусь. Решил, что лучше поехать сюда. И зажигать.

– А зачем ты копил на багги? Где ты собирался на нем кататься?

– Ну, в университет бы ездил. Не знаю. Какая разница – у меня все равно денег не останется. Но зато я могу веселиться, бля! Здесь, в самом отвязном месте на свете. Блин, Вьетнам-Джо рассекает по Испании, мы даже не знаем, где он сейчас… вот ведь… по-английски знает два слова, а с девушками у него полный порядок, и вообще…

Райан достал из карманов три мини-бутылки, свинтил крышки. – Делай, как я.

Он запрокинул голову и вылил себе в рот три бутылочки, одну за другой. Я достал три бутылки "Капитана Моргана" и тоже проглотил их содержимое, хотя оно тут же запросилось обратно.

– И вот еще что: похоже, здесь ценят богатеньких. Учти – вдруг кто тебя спросит, – я всем буду рассказывать, что мой папа изобрел часы с калькулятором, меня зовут Брайан Уотерс, – сообщил он и швырнул бутылочки в урну – А ты кто?

– Гм-м… Не знаю.

– Мне нравится имя "Роберт Ч. Мэньюфас". В смысле, выбирай сам, я просто говорю, что мне это имя нравится.

– Ну, допустим. Как тебе: я – Роберт Ч. Мэньюфас, владелец интернет-компании, которая помогает уйти от налогов?

– Ништяк! – Райан одобрительно стукнулся со мной ладонями.
Мы опорожнили еще по бутылочке и уверенной походкой вернулись в зал. Райан сгреб Элоису – она дожидалась нас там, где мы ее оставили – и ринулся на танцпол. Я отыскал глазами Анетту – она обнималась с высоким парнем в белом комбинезоне на молнии. Молния была расстегнута до пупка, обнажая чисто выбритую грудь. Я немного постоял на краю танцпола. Танцор из меня тот еще. Я знаю только одно движение – руки в стороны, голова слегка запрокинута, торс дергается взад-вперед в ритме музыки. Короче, изображаю, будто я стою, а мне стреляют в спину, снова и снова. Но в тот вечер я реализовал потенциал этого монотонного танца на полную катушку.
Время шло как-то странно – не уследить, сколько уже утекло. Я ориентировался лишь по тому факту, что иногда сбоку вырывалось гигантское облако холодного как лед пара и зал ненадолго погружался в туман: собственных рук не видишь. Райан прикончил свой запас бухла и большую часть моего. А потом, если глаза меня не обманули, он посадил Элоису себе на закорки. Наверно, часа два скакал по залу и вызывал другие пары на рыцарский турнир – типа, "выбить всадницу из седла". Наконец охранники потребовали, чтобы он перестал. А я танцевал до семи утра со всеми, кто опрометчиво встречался со мной взглядом.

Под утро моей партнершей стала высокая поджарая блондинка. Лет двадцати восьми, судя по ее виду. Мы усердно терлись друг об дружку в зале, а потом она потащила меня наверх, на балкон. Тут-то я и заметил, что небо стало светлее.

– О черт, ты просто марафонец, – сказала она и приложилась к бутылке с водой. Правда, большая часть воды пролилась мимо – по подбородку, на грудь, на белый облегающий топ.

– Да нет, я просто танцую…

– Как тебя зовут?

– Роберт Ч. Мэньюфас, – выдал я свою "легенду", но тут же смекнул: никто никогда не представляется полным именем, да еще и с инициалом.

– У тебя случайно "экстази" не найдется?

– "Экстази"? Не-а.

– Тьфу, бля. Давай тогда "сто пятьдесят первого" выпьем.

С этой секунды у меня отшибло память.

На следующий день, в пять вечера, я проснулся на койке в нашем хостеле. Райан, в одних трусах, дрых ничком на полу. Прочую одежду он скатал в ком и подложил под голову вместо подушки. Элоиса и Анетта лежали валетом на соседней койке. Райан перекатился на живот, поднял глаза.

– Наверно, я отрубился, – сказал я. Голос у меня был сиплый.

– Ты помнишь, как выскакивал в центр танцпола и вызывал всех на соревнование? Кричал: "Я тут всех перетанцую?" – спросил Райан, протирая глаза, медленно-медленно.

– Не-а. Ну и как, я победил?
– Никто не соглашался. На тебя все орали. Потом ты спер у бармена ножик и отрезал от своей рубашки рукава. Бармен попросил нож обратно, ты начал строить из себя культуриста, а потом убежал. В общем, это было суперкруто.
Я торжествующе улыбнулся, но тут же почувствовал: мне дурно, мутит, как никогда еще в жизни.

Я привстал на койке – наверно, слишком стремительно, потому что меня тут же начало рвать. Я еле успел подставить под струю пустой пакет от чипсов. Попытался утереться рукавом – но рукава-то я отрезал. Теперь мои голые мускулы были измазаны блевотиной.

– А чем сегодня займемся? – спросил я Райана, то и дело глотая воду (бутылка с водой, к счастью, оказалась под рукой).

Райан передал мне свернутый кусок туалетной бумаги. Это движение заметно истощило его силы. Он сказал, запыхавшись:

– Тем же самым.
И действительно, следующая ночь была почти неотличима от предыдущей. Только на сей раз мы пошли в клуб "Амнезия", и вечеринка там была лиловая вместо белой, и я назвался "Питер Шлезингер", торговец яхтами, и целовался с незнакомкой, которая попросила у меня не экстази, а кокаин, а на следующий день мне было еще хуже, чем в прошлый раз. И еще одно отличие: я проснулся в трусах, надетых поверх слаксов.
Итак, мы занесли в свой послужной список две полноценные ночи в клубах Ибицы. Наша четверка выехала из хостела и погрузилась на паром до Барселоны. Я был доволен достигнутым. В Европу меня привела надежда полностью переродиться – сделаться тем человеком, которым у меня никак не получалось стать дома. И теперь я был уверен: если я возьму пример с героя, в которого превратился на эти две ночи, моя жизнь улучшится многократно. Но тут появилось еще одно новое ощущение, ужасное – я словно бы начал пухнуть. Живот стал твердым на ощупь. И вообще превратился в пузо – точно у беременной на седьмом месяце. А еще я ощутил полный упадок сил. Спустился в салон, бухнулся в кресло – их там было сотни две, – сомкнул глаза и заснул.

Часа через четыре мои глаза самопроизвольно раскрылись. В животе происходило что-то нехорошее: казалось, я проглотил крысу и теперь она раздирает когтями мои кишки, пытается вырваться на свободу. Я попытался снова забыться сном, но куда там… Так я и просидел, скорчившись на кресле, еще девять часов до рассвета, пока мы наконец не прибыли в Барселону. Я попытался втолковать Райану, что мучаюсь от боли, но он выдал свою гипотезу (Райан не верит в традиционную медицину).

– Спорим, это от колебаний волн в море. Наверно, клетки твоего организма не привыкли к местным частотам.

– Нет, вряд ли, – ответил я, еле ворочая языком. Я пытался игнорировать боль. Кое-как добрался до вокзала, где мы сели на мадридский поезд. Но когда мы заселились в хостел в Мадриде, я еле держался на ногах. Нам дали номер без окон, где было еще жарче, чем на улице (а на улице – градусов тридцать восемь). Я рухнул на койку у самой двери, свернулся в позе эмбриона, надеясь, что полегчает. Но вышло наоборот: когда я попытался подтянуть ноги к подбородку, колющая боль пронзила живот, отдалась в груди.

– Рай, мне надо в больницу, – застонал я.

– А по-моему, у тебя все само пройдет. Теперь ты далеко от океана, от всех этих диких частот.

– Рай, в самом-то деле! Мне срочно надо в больницу. Рай кивнул, осторожно приподнял меня с постели. Я закинул руку ему на шею, он помог мне спуститься по лестнице и выйти на улицу. Мы поймали такси. Минут через десять я сидел в приемном покое. Подошла медсестра. Спросила что-то по-испански. Ни я, ни Райан ее не поняли.

– Что болеть? – в итоге сказала она на ломаном английском.

– Я думаю, частоты океана поломали его клетки, – сказал Райан.

– У меня болит живот, – сказал я.

– Вы показать, где.

Я обвел рукой весь живот. Медсестра кивнула. Через пять минут она отвела меня в палату и уложила под капельницу. Еще через двадцать минут я оказался в рентгеновском кабинете.
Техник приказал мне что-то по-испански. Я догадался, что надо раздеться. И только по выражению его лица сообразил: снимать трусы все-таки необязательно. Я поспешил снова натянуть трусы – так сказать, поспешил, я еле мог пошевелиться. Техник сделал пару снимков. Мы с Райаном подождали в коридоре. Наконец медсестра проводила нас в маленький кабинет. Врач, молодая женщина в белом халате и брюках, сидела за столом, на котором были разложены рентгеновские снимки.
–  No hablas espanol, si? [8] – спросила она.

– Только чуть-чуть.

– О\'кей, попробую объяснять по-английски. Она показала нам снимок.

– Твой желудок – как очень бешеный. Не работает. Вот, – и она показала на два темных пятна под моими ребрами. – Это… э-э-э… – она обернулась к медсестре, что-то быстро спросила по-испански. Медсестра пришла ей на выручку.

– Ай, я знать, это не очень приличные слова, но чтобы вы понять: слишком много какашкас, слишком много пук-пукас – там внутри, – и она тоже показала на темные пятна.

– Класс! – воскликнул Райан. – Таких крутых диагнозов я никогда не слышал.

– Спасибо, – ответила медсестра без тени юмора.

– Так в чем дело? – спросил я.

– Чувак, у тебя в животе слишком много какашкас и пукас. Все кристально ясно, – и Райан захихикал.

– Ты ел наркотики? – спросила врач.

– Нет. Никаких наркотиков.

– Алкоголь?

– Да. Я много выпил.

– Мы ездили на Ибицу, – вставил Райан. Медсестра и врач кратко самодовольно переглянулись – мол, "так мы и думали". Может, они заключили между собой пари: на Ибицу мы ездили или еще куда-то?

– О\'кей, Джастин, – снова заговорила врач. – Некоторые люди очень хорошо могут алкоголь… и они много ходят на дискотеки, и все о\'кей. Некоторые люди очень плохо могут алкоголь, для них дискотеки – очень плохо, для них хорошо – тихо сидеть на месте. Для тебя хорошо – тихо сидеть на месте.

Затем она объяснила мне: поскольку в последние сорок восемь часов я резко поменял образ жизни, мой желудок удивился и забастовал. Живот болит, потому что у меня запор и скопление газов в кишечнике. Врач сказала, что несколько дней я вообще не смогу ходить, и выписала рецепт на слабительные и обезболивающие. Я рассыпался в благодарностях. Мы поковыляли в аптеку.

Раскрыв бумажник, я наткнулся на телефонную карточку и вспомнил, что давно надо позвонить родителям. Оплатил визит к врачу и лекарства. Мы с Райаном вернулись на такси в хостел. Еле живой от усталости, я все-таки набрал номер родителей. Трубку подняли немедленно.

– Ептыть, полпятого утра, бля, – раздался папин голос.

– Ой, извини, я не сообразил.

– Кой черт звонит по ночам, бля?

– Пап, это Джастин.

– Джастин? Ох, сын, ну и голос у тебя – совсем затраханный.

– Да, мне что-то нехорошо.

– Нехорошо? А конкретно? – выпалил папа, явно встревожившись.

– Пап, я тут, ты только маме не говори, чтобы она не волновалась… У меня скоро все пройдет, но пришлось обратиться в больницу.

– Ох ты. Что за болезнь?

Я рассказал, как провел последние дни: Ибица, мини-бутылочки, боль в животе, рентген. Даже рецепт зачитал по телефону. Папа выслушал меня молча.

– Можно дать тебе один совет? – спросил он.

– Конечно.

– Может быть, когда в следующий раз тебе придет идея нажраться в стельку, ты вовремя раздумаешь?

– Пап, я же почти не пью.

– В том-то и дело. Ты же ни хера пить не умеешь, бля. Наверно, бухать до посинения и дрыгать задницей – это не твое жизненное предназначение, а?

– Мы просто весело проводили время, пытались с кем-то знакомиться, понимаешь?

– Ну, знаешь ли! Чтобы веселиться и знакомиться, тебе необязательно нажираться до чертиков и ездить в Европу. У тебя рост – шесть футов с гаком. Мама говорит, что ты остроумный. Положись на свой рост и остроумие и многого добьешься, вот увидишь.

Мы распрощались (у меня уже кончалась телефонная карточка). Я присел на кровать и – как мне показалось, впервые за несколько дней – заснул крепким сном.

Спустя еще неделю мы с Райаном дожидались посадки в Париже, в аэропорту Шарля де Голля. Улетали домой. Я почти выздоровел: живот больше о себе не напоминал. Правда, организм ослаб: пройдя пешком пару кварталов, я поневоле присаживался отдохнуть. Чтобы скоротать час до вылета, я зашел в интернет-кафе проверить почту. И обнаружил свежее письмо от Вьетнама-Джо:

"Джастин, я надеюсь ты путешествуешь отлично. Я использую переводчик вьетнамский к английский, я сожалеющий если есть грамматика ошибки. Я провел время отлично и знакомился много очень красивые женщины. Я имею сейчас счастливый полоса, поэтому я хочу сказать этот полоса от знакомство с ты и Райан и я думаю, ты очень великий человек. Ты должен знать много красивые женщины. Я надеюсь однажды пойти гулять вас все когда я буду в США. Я хочу познакомиться твоих знакомых женщин. Я не буду красть их от тебя. Но я не могу обещать на 100 %, о нет!
Джо"

Настоящий мужик не боится искать свое счастье и работы тоже не боится

Почти все мои друзья лишились невинности в возрасте между шестнадцатью и девятнадцатью годами. Они согрешили один за другим, и когда мне стукнуло двадцать, в нашей компании оставалось всего двое девственников – я и Джефф. Тогда я учился на втором курсе и проживал в запущенном доме на пять спален в Пасифик-Бич, пригороде Сан-Диего. Дом мы снимали впятером: я, вышеупомянутый Джефф и еще трое наших близких приятелей. Как-то утром, после вечеринки – отмечали конец первого семестра – я кое-как выполз из своей комнаты и застал всех жильцов на нашей замурзанной кухне, никогда не знавшей уборки. – Молока не осталось? – спросил я, надеясь утопить похмелье в миске коричных хлопьев.

– А, между прочим, у Джеффа вчера был секс, – объявил Дэн.

"Наверно, это шутка", – сказал я себе, но украдкой глянул на Джеффа. Тот стоял в углу и попивал гаторейд, и лицо у него было самодовольное-самодовольное, точно он семь раз подряд выиграл чемпионат по футболу… Нет. Все-таки не шутка.

Но я все-таки переспросил:

– У Джеффа? У Джеффа был секс?

– Спасибочки, – огрызнулся Джефф. – Вот как ты ко мне относишься… свинья…

– Извини, я что-то не то ляпнул… удивился просто. Я за тебя рад.

Я, конечно, соврал. Чему тут радоваться? Вообразите: вы с приятелем вдвоем пять лет мыкаетесь на необитаемом острове. А потом однажды просыпаешься и видишь, что приятель далеко-далеко, в открытом океане: уже подплывает на плотике к кораблю, который пришел его спасать. Ты кричишь: "Вернись! Не бросай меня!", а друг только смеется, машет тебе рукой на прощанье и больше не оглядывается. Ни разу. Вот что я пережил в тот момент. Пока я был не единственным девственником, я еще храбрился. Но теперь все, кранты: я один такой уникум. Полная безысходность.

Не подумайте, друзья меня никогда не подкалывали. И, кстати, у них самих половая жизнь была не очень-то регулярной. И о своих похождениях они почти не распространялись – даже Дэн, часто имевший успех у девушек. Дэн пояснял: "Ну, я иногда и в теннис играю, но не хвастаюсь этим, потому что играю пока слабовато". И все равно… Теперь, когда даже Джефф приобщился к сексу, у меня невольно возникло неприятное чувство: все мои друзья вошли в мир настоящих мужчин, а я туда не допущен.

Не подумайте, будто я просто сидел и ждал свою принцессу, ничего не предпринимая. Не подумайте также, будто я умел покорять девушек, но из принципа не пользовался этим умением. Закавыка состояла в другом: я просто всегда боялся разговаривать с девушками. Боялся до паники. Если они сами со мной заговаривали, старался помалкивать. Правда, в университете я попытался изменить подход: убеждал себя не заморачиваться, не зацикливаться на проклятой девственности. Надеялся, что однажды все произойдет само собой.

Но ничего не происходило.

Миновало еще несколько месяцев. Я сдал экзамены за второй курс и призадумался. Весь учебный год прошел в страшной запарке, оттого что я совмещал учебу с бейсболом. Пятьдесят с гаком часов в неделю уходило на тренировки и матчи, на лекции и подготовку к семинарам… В общем, подрабатывать было некогда. А значит, в летние каникулы я должен был поднапрячься и заработать денег на весь следующий учебный год. В первый же день каникул мы с Дэном сели в его "мазду" и объехали все окрестные рестораны, магазины и отели. Везде оставили свои данные – авось позовут на собеседование. Уже на закате, возвращаясь из последнего в списке отеля, мы остановились у светофора где-то совсем рядом с пляжем. И нам попался на глаза гигантский баннер, свисавший с фасада торгового центра над пустой витриной:

"СКОРО ОТКРЫТИЕ! \'ХУТЕРС. НАНИМАЕМ ПЕРСОНАЛ".

– Вот было бы прикольно – прийти в "Хутерс" и попроситься на работу, – хихикнул Дэн, когда на светофоре зажегся зеленый.

Несколько минут мы проехали в молчании.

– А давай действительно попросимся, – сказал я.

– Ты гений! – Дэн внезапно крутанул руль, развернулся, скрипя тормозами.

Мы припарковались перед баннером, вошли внутрь. В ресторане продолжался ремонт: сновали рабочие, валялись стройматериалы. В углу, за письменным столом, сидели двое мужчин: здоровенный кореец лет двадцати пяти и коренастый седоватый белый лет сорока пяти, в бейсболке и футболке с эмблемой "Хутерс". Лицо у белого было… впечатляющее: казалось, этот человек если и не замочил никого лично, то парочку трупов где-то когда-то наверняка закопал. Мы робко приблизились к столу.

– Здрасте, вы принимаете заявления от соискателей?

– Нет. У нас просто забава такая – вывешиваем большой плакат, сидим и задаем вопросы всем лохам, которые попались на удочку, – сказал коренастый хриплым голосом: похоже, курить он начал с рождения.

Мы с Дэном просто стояли и таращились, гадая, положено ли смеяться.

– Ладно, ребята, я так, шуткую. Вот анкеты. В повара нанимаетесь, верно? Я Боб. А он – Сун Су, – и коренастый указал на своего коллегу.

Мы с Дэном назвались, заполнили анкеты и уехали.

Мы еще несколько дней обивали пороги в разных местах. И тут позвонил Сун Су:

– Мы вас берем. Передай своему другу – этому, высокому, красивому, как девка. Чтобы мне не пришлось вас обоих обзванивать. Собрание в понедельник.

– Здорово! Большое вам спасибо!

– Погоди радоваться. Работа адская, зарплата минимальная. Или чуть выше минимальной? Даже не помню. В любом случае кот наплакал. До понедельника.

Я готов был примириться с мизерной зарплатой. Главное – я буду проводить в окружении женщин по восемь часов в день, по пять дней в неделю. Все лето среди женщин! Я буду вынужден разговаривать с женщинами, буквально вынужден. И может быть – а вдруг повезет! – с какой-нибудь пересплю. Прошло еще два дня. Я обнаружил себя рядом с Дэном и еще восемью парнями. Мы сидели в подсобке только что достроенного "Хутерс" – оранжевые стены да фальшивые таблички с названиями улиц. Перед нами стояли Сун Су и Боб. Боб был в сетчатой майке. Его усами гордился бы любой бейсболист семидесятых. Попыхивая сигаретой, он держал речь перед мужской частью только что набранного персонала:

– Я вас насквозь вижу. Вы надеетесь засадить какой-нибудь официантке. Потому и согласились здесь работать.

– Иначе ни один дурак не согласится тут горбатиться, – вставил Сун Су.

– Точно. Горбатиться придется – мама не горюй. Помолчав, Боб продолжил:

– Так вот, ребята, запомните – я по доброте душевной предупреждаю вас первый. Ваши мечты сбудутся. Вы наверняка какой-нибудь засадите. Я тоже засадил как-то одной бабе. А потом на ней женился.

– Так не бывает! – воскликнул парень в первом ряду.

– Еще как бывает, салага. Я затащил одну официантку в койку. И что же – женился. У нас ребенок, все дела. Короче, ваше дело – работать на совесть и не злить меня. Тогда у вас будет жизнь-малина, – сказал Боб и сплюнул на пол.

После этой речи он устроил нам экскурсию по кухне и холодильной камере. О холодильной камере он сказал:

– Лучшее место для уединения с бабой. Но только не в вечерний час пик, усекли?

Наконец он выдал нам черные футболки с логотипом "Хутерс" на груди. И объявил:

– Добро пожаловать в семью "Хутерс"!

Приветственная речь каким-то неясным образом вылилась в устные мемуары Боба о службе в армии. И он сурово предостерег нас:

– Остерегайтесь козлов, которые не постесняются трахнуть твою жену, пока ты сидишь в говнище где-то за океаном.

Спустя полтора часа, когда мы выезжали с парковки, Дэн произнес фразу, которая не могла не запасть мне в душу:

– Скажу тебе одну вещь. Только не подумай, что я на тебя давлю. Я же знаю, как ты переживаешь из-за этой дурацкой девственности. Но если этот Боб смог склеить красавицу из "Хутерс", ты тем более сможешь.

Я кивнул. Меня переполняло нетерпение. Сексуальная жизнь, казавшаяся абсолютно недостижимой, замаячила на горизонте. Скорее бы на работу…

И вот в среду мы с Дэном надели фартуки и шапочки с эмблемой "Хутерс". Очень скоро мы уяснили две вещи. Во-первых, Сун Су не преувеличил: работа и впрямь была адская. Во-вторых, почти все официантки оказались психически неуравновешенными. Неуравновешенными не в смысле: "обиделась на какую-то ерунду и разревелась". Скорее: "обиделась на какую-то ерунду, взяла кухонный нож и пырнула любовника, а сама забилась в угол и бессвязно бормочет". Даже если бы я умел разговаривать с подобными женщинами или хотел бы разговаривать с ними по доброй воле (а я не умел и не хотел), на разговоры все равно не оставалось времени. Всю смену даже перевести дух было некогда. Я мыл, чистил, вытирал, а еще готовил куриные крылышки, окуная их в соус, а еще выносил мусор… Вот и все мои занятия.

Однажды, когда я драил посуду, в подсобку заглянул Боб.

– Командор, – сказал он (Боб никого не называл по имени, потому что просто не запоминал имен. И никак не скрывал свое беспамятство). – Командор, сегодня твой несчастливый день. Дай-ка расскажу тебе сказку. Жил да был один мужик, пришел он в "Ху-терс", упился, вышел на балкон и облевал его по самое не волнуйся. Мораль у сказки такая: ты отмываешь балкон дочиста, я ставлю тебе кружку пива и говорю, что ты хороший мальчик. Конец фильма. Что скажешь?

– Плохая сказка, Боб.

– Может, я не умею ее рассказывать? – призадумался Боб. Но все равно вручил мне ведро и швабру.

Я отправился на балкон и обнаружил: запах блевотины заглушал запах океана, хотя внизу, всего в пятидесяти футах от здания, шумел прибой. Я начал драить пол. И тут послышался женский голос:

– Ой, как же мне теперь стыдно… Это я подавала ему пиво. Зря я ему не сказала, что надо знать меру.

Я обернулся и увидел официантку Сару – высокую худую блондинку с короткой стрижкой. Униформа "Хутерс" так обтягивала ее высокие груди, что, казалось, у нее чуть ниже подбородка полочка: хоть клади ключи от машины, если руки заняты. Весь месяц, который мы отработали в "Хутерс", Сара держалась довольно незаметно. Я разговаривал с ней только раз, неделю назад: она спросила, остались ли у нас печеные бобы. Надо отметить, спросила вежливо, с милой улыбкой.

– Ничего-ничего, – сказал я. И вдруг сообразил, что очень трудно – строго говоря, невозможно – произвести впечатление на девушку, когда подтираешь блевотину.

– Я вас потом угощу пивом. У меня есть пиво в машине, шесть банок. Если вы не станете задерживаться после смены, можно пойти на пляж, там и выпьем.

Когда Сара вернулась к работе, я побежал вниз, к Дэну. Тот, запустив руки по локоть в соус, готовил куриные крылышки.

– Угадай, кто пригласил меня выпить пива после работы? То есть – кто пригласила?

– Не знаю. Но Боб только что выписал мне зарплату. Угадай, сколько я заработал за восемьдесят три часа? Если вычесть налоги – двести сорок два бакса. За восемьдесят три часа, понял? Во звездец. Я чуть не заплакал. Серьезно – чуть не заплакал. Кой черт я пришел сюда работать! Ненавижу! А все из-за тебя! – Дэн выдернул из соуса куриное крылышко и швырнул им в стену.

– Ты как – еще злишься? Или уже можно поговорить? – уточнил я.

– Ладно уж, я выговорился. Ну, так кто тебя позвал на пиво?

– Угадай.

– Я-то почем знаю. Сара?

– Откуда ты знаешь?

– Да их всех так зовут. Одни сплошные Сары.

Я описал внешность этой конкретной Сары и пересказал наш диалог. Дэн слушал, поливая крылышки соусом:

– Что ж, я сейчас вообще не могу радоваться, не могу физически, но если бы мог, я бы за тебя порадовался.

Я с нетерпением ждал окончания смены. Так воодушевился, что даже не обозлился на Боба, когда тот велел мне вычистить мусорные баки (доверху забитые тухлыми куриными крылышками).

Около полуночи, после того как я слил из жарочных шкафов масло и отмыл их, мы с Сарой спустились к ее "хонде-сивик" и забрали шесть банок теплого пива "Нэтти Айс", которые валялись на заднем сиденье. Уселись на бетонной стенке променада, за которой начинался океан, открыли банки, отхлебнули пива. От меня пахло сырой курятиной, кляром и блевотиной. Несколько минут прошло в молчании. Я, как обычно, запаниковал: ну вот, опять, сижу рядом с девушкой и напрочь не понимаю, о чем с ней можно беседовать.

– Да уж, этот чувак облевал все, что мог, – попробовал я растопить лед.

– Взглянуть противно. Мне не хочется об этом говорить, – ответила она.

– Правильно.

Тут я решил, что у меня только один шанс не провалить свидание – молчать и целоваться. И попробовал поцеловать Сару. Но как-то не сообразил, что у нее полон рот пива. Когда я неожиданно ее чмокнул, она невольно кашлянула, и пиво брызнуло мне в лицо.

– О господи. Прости меня, пожалуйста, мне так неудобно, – сказал я, похлопывая ее по спине. Сара все кашляла и кашляла.

– Не в то горло попало, – пояснила она, и снова закашлялась. Кое-как отдышалась. – Давай я еще немножко выпью, вторую порцию, а потом уже целоваться, хорошо?

Так мы и поступили. Следующую ночь мы провели точно так же. И последующую. Потом к ночным посиделкам с поцелуями прибавились дневные посиделки. Я вдруг сообразил, что мы встречаемся уже целый месяц – ночью целуемся, днем общаемся. Целоваться мне доводилось и раньше, но у меня никогда не было постоянной партнерши даже для поцелуев. Я чувствовал себя спортсменом во время полосы везения: сам не мог понять, как у меня все получается, боялся облажаться.

– Как думаешь – она считает тебя своим парнем? – спросил однажды Дэн, когда мы мыли стальной рабочий стол.

– Сам не пойму. Мы только целуемся, больше ничего, а еще берем фильмы в прокате и смотрим. Мы даже особо ни о чем не беседуем. Но она мне нравится. Сара классная.

– Чувак, ты же все-таки много времени с ней проводишь. Если она тебе нравится, просто спроси:

"Ты – моя девушка?" Если да, вам надо сексом заниматься, а не только целоваться.

– Засадить что надо куда надо! – проорал Боб из своего кабинета (очевидно, он нас подслушивал).

Дэн был прав. Сара мне по-настоящему нравилась: тихая, но такая милая, такая хорошенькая. И фильмы нам нравились одни и те же. Но если мы друг дружке нравимся, то почему не спим вместе?

В тот вечер я пришел в гости к Саре, в тесную квартиру с оштукатуренными стенами в районе Ранчо-Бернардо. Мы, как обычно, сидели и целовались на ее кушетке, обитой кожзаменителем. Потом Сара пошла на кухню попить воды, а я увязался за ней.

– Я тебе задам один дико странный вопрос… Ты говоришь людям, что я твой парень, если тебя спрашивают? – спросил я.

Сара закурила, сделала несколько затяжек.

– Да меня, в общем-то, об этом никто не спрашивал. Но, знаешь, мне нравится с тобой общаться, так что, наверно, ты вроде как мой парень. – Она сделала паузу. – Но у нас ни разу не было секса.

– Да, вот я и засомневался, не понимаю, какие у нас с тобой отношения.

– Что ж, почему бы нет. Я просто не хотела, потому что мы общаемся не так уж долго, плюс у меня как раз были месячные. Но знаешь что – давай, возьми какой-нибудь фильм и приходи ко мне в пятницу вечером, а?

До пятницы оставалось два дня. По ночам я не мог сомкнуть глаз – предвкушал удовольствие. В юности я только и делал, что предавался сексуальным фантазиям. И вот наконец-то они осуществятся в жизни. Я пытался вообразить, как это будет. Может быть, я стащу с нее лифчик одной рукой и скажу что-то красивое, но не банальное. Потом мы выключим свет и сольемся воедино на сорок пять минут или на час, и я заставлю ее испытать два оргазма. Или три. Я умирал от нетерпения. Всю жизнь мне было трудно поладить с девушками: я никогда не чувствовал себя непринужденно, никогда не ощущал себя настоящим мужчиной – все мальчик да мальчик, несмотря на возраст. Правда, я не знал, какие ступени нужно преодолеть, чтобы впервые почувствовать себя мужчиной. Но полагал: вступление в половую жизнь – обязательный этап, это уж наверняка.

На следующий день я, пританцовывая, влетел на кухню, надел фартук и отыскал Дэна – тот нарезал лаймы.

– Вчера вечером тебя не было дома. Ну как – свершилось? – спросил Дэн.

– Нет пока. Но она говорит, что я ее парень и что секса у нас пока не было только потому, что у нее месячные, – гордо объявил я.

– А для чего Бог создал дырку в заднице? – пробурчал Боб, проходя мимо.

Вечером в пятницу, за пару часов до окончания моей смены, Боб пришел на кухню и лично отпустил меня пораньше.

– Только послушай, что я тебе скажу, – сказал он. – Твой друг, этот вот дистрофик, говорит, что ты вот-вот простишься с девственностью.

Я сердито оглянулся. Дэн протирал раковину, тщетно пытаясь не ухмыляться.

– Дай кое-что скажу, – серьезно произнес Боб и положил руку мне на плечо. – Я лично простился с девственностью в четырнадцать лет, ужравшись мухоморов вместе с теткой, которая весила двести фунтов. Она держала прачечную по соседству с нашим домом. Короче, я ее поимел. А следующие два часа просидел на унитазе в ее уборной.

– Ясно…

– Я счастлив, что мне представился шанс поделиться с тобой воспоминаниями, – и Боб дружески хлопнул меня по спине.

Я сел в машину, заехал в видеопрокат около моего дома и взял один из своих любимых фильмов – "Несколько хороших парней". Сара его еще не видела.

И вот я поехал к Саре. Нервы расшалились: я предвкушал радость, но меня слегка мутило от страха. Те же чувства я испытал когда-то на чемпионате "Малой лиги", когда мне выпал шанс выбить гранд-слэм. Тогда мой триумф сорвался: я получил мячом в живот и облевал всю домашнюю базу. Оставалось лишь надеяться, что в этот раз мне повезет больше…

Я приехал к Саре за несколько минут до полуночи. Привез диск с фильмом, двенадцать презервативов и большой шоколадный торт. Купить торт мне подсказало вдохновение, пока я стоял в очереди к кассе. Но, представ перед Сарой с тортом в руках, я моментально почувствовал себя дебилом.

Мы сели на диван, выпили по паре кружек пива, а потом легли на кровать (двуспальную) и включили фильм. Обычно этак на пятой минуте фильма мы начинали целоваться, и кто-то – или Сара, или я – нажимал на пульте кнопку "пауза". Но на сей раз я медлил с первым шагом, потому что первый шаг у нас с Сарой очень долго был первым и единственным. Теперь же предполагалось, что будет и второй – мы займемся "этим".

Мы смотрели в экран. Двадцать минут… сорок минут… а я лежу, как статуя. Наконец я начал целовать Сару в шею. Задрал на ней блузку. Никак не мог сообразить, как же расстегивается ее лифчик. Просто потянул его вниз и неуклюже припал губами к ее груди.

– Что ты делаешь? – спросила Сара. Я вскинул голову.

– Что?

– Что ты делаешь? – повторила она.

– Э-э-э… я целую тебя в грудь…

– Ну, знаешь, все-таки… Они сейчас выясняют, приказал ли Джек Николсон применить "красный код" к тому солдату… – Сара показала на экран.

Я взял пульт и нажал на паузу:

– Готово. Теперь не пропустишь.

Сара выхватила у меня пульт и снова включила фильм.

– Я хочу узнать, приказал он или нет.

– Приказал.

– Не верю!

– Приказал, конечно. В этом вся суть. Я же не первый раз смотрю.

– Ох! Спасибо. Вот удружил. Все удовольствие мне испортил.

– Это я испортил? На сорок пятой минуте они открытым текстом говорят: это Джек приказал применить "красный код". А потом, до самого конца фильма, фишка только в том, заставит его Том Круз сознаться или не заставит.

– Что ты мне сюжет рассказываешь! Я сама знаю! Так я умудрился непоправимо развеять романтическую атмосферу – если она вообще была, – а заодно обидеть Сару. Нужно было поскорее что-нибудь придумать.

– Прости меня. Хочешь кусочек торта? – спросил я.

– Торта?

– Ну, давай просто посмотрим кино. Клянусь, я не испортил тебе удовольствие, вот сама увидишь…

– Извини, я просто увлеклась фильмом. Может, перейдем к сексу прямо сейчас? А потом спокойно, не дергаясь, досмотрим фильм…

Теперь, с высоты прожитых лет, я понимаю: если девушка просит тебя разделаться с сексуальной частью программы и отпустить ее досмотреть кино, ничего хорошего из ваших отношений не выйдет.

Но в тот момент просьба Сары показалась мне абсолютно резонной, и я охотно согласился.

Я снова нажал на паузу, достал презерватив и начал вскрывать обертку – сначала руками, потом зубами, потом, уже паникуя, и руками, и зубами. Получилось. Я дотянулся до лампы, выключил свет, и мы совокупились. Это длилось примерно полторы минуты. Во всех своих эротических фантазиях – а их у меня были тысячи – я старался доставить удовольствие лишь одному человеку. Самому себе. И только теперь, когда я копошился на Саре, точно зомби из ужастика, пытающийся покусать спящую туристку, мне стало до ужаса ясно: интимные отношения – дело ответственное. Я обязан постараться, чтобы партнерша тоже получила удовольствие. Но вскоре – едва я сообразил, что акт вот-вот закончится – стало очевидно, что я просто не знаю, как доставить удовольствие девушке. До той ночи, если кто-то говорил, что его первый раз не оправдал ожиданий, я всегда скрипел зубами и думал: "С жиру бесится". Но теперь, когда я все-таки начал половую жизнь, меня охватило разочарование. Разочарование в самом себе – я же облажался по полной. И никакой романтики…

Я кончил и в изнеможении навалился на Сару. Она отстранилась. Я скатился на постель. Сара отлучилась в туалет, снова прилегла, нажала на кнопку пульта. Я забылся сном еще до того, как Джек Николсон заорал: "ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ВЫНЕСТИ ВСЕЙ ПРАВДЫ!"

На следующее утро Сара ушла рано – ей надо было встретить сестру в аэропорту. Когда я проснулся, Сары уже не было. Я поехал к себе, гадая, можно ли счесть то, что произошло, успехом. Застал Дэна на кухне, за завтраком.

– Было? – тут же спросил он.

– Было.

– Дай угадаю, сколько. Пять минут?

– Раздели пополам… и минус еще одна минута. Примерно так.

– Смотрите, смотрите: он стал мужчиной! – захохотал Дэн.

Спустя пару дней Сара позвонила в "Хутерс". Боб позвал меня в кабинет и передал мне трубку.

– Учти, командор, я личных звонков не люблю, – предостерег он.

– Извините, я постараюсь побыстрее…

– Что нового? – сказал я в трубку.

Новое состояло в том, что Сара решила: нам лучше расстаться.

– Вообще-то ты очень милый… но я просто очень сомневаюсь, что стану дальше работать в "Хутерс", и нам трудно будет выбрать время… ну сам понимаешь…

– Хорошо, – сказал я, пытаясь скрыть свои уязвленные чувства.

– Хорошо. Прости меня. Передай, пожалуйста, Бобу трубку. Я ему скажу, куда переслать мою последнюю зарплату.

Я передал трубку Бобу:

– Ей надо поговорить с вами. И пошел к двери.

– Эй, – окликнул Боб. Заткнул трубку ладонью. – Смотри, кореш, хорошенько запомни, как она выглядела нагишом. Пригодится, когда будешь дрочить.

Я пошел на кухню и поделился новостями с Дэном, стараясь не показывать, что чувствую себя униженным.

– Ну, по крайней мере, ты начал сексуальную жизнь, согласись, – отозвался Дэн.

Я и сам рассчитывал, что прощание с девственностью меня как-то изменит. Но, честно говоря, ни в малейшей мере не чувствовал себя взрослым. Все оставалось по-прежнему.

Тут из кабинета вышел Боб. Взял со склада шесть банок "Будвайзер лайт".

– У меня к тебе пара слов. Бери пиво, встретимся наверху на балконе, – и зашагал по лестнице. – Только не импортное! Корпоративная политика, мать ее…

Я тоже взял банку "Будвайзера" и поднялся на балкон. Боб сидел за столиком. Внизу колыхался океан. За одну минуту – пока я раздобыл пиво и взошел по лестнице – Боб уже прикончил полторы банки. Я сел, потянул за колечко на банке.

– В солнечный денек нет ничего лучше, чем кружка пива на столе и стояк у друга в штанах.

– Что?

– Не боись – шучу Я к тебе клинья не подбиваю, – и Боб захохотал во все горло. Но вдруг насторожился: – Погоди, тебе сколько лет?

– Двадцать.

Он вырвал банку из моих рук и поставил перед собой.

– Тьфу, пропасть. Нельзя, чтобы в моем заведении пили малолетки. Не допускай этого, Боб, ты же честный человек, – сказал он себе и залпом допил свое пиво.

– О чем вы хотели со мной поговорить?

– Ну-у… вы все, кто на кухне работает, для меня как родные… – начал он.

– А как же ваши жена и ребенок?

– Они-то – конечно. Но, знаешь, ребенку всего два года. Он еще и на человека мало похож. А жена – она и есть жена. Но вы, ребята… когда один из вас ранен, мне самому больно… Я знаю, одна девица только что послала тебя в жопу. Знаю, каково мужчине налететь на такое. Но мы в "Хутерс" – одна команда, и я должен знать, что несчастье не отвлекает тебя от работы и не повлияет на производительность труда.

– Боб, я просто мою посуду.

– И ты один из лучших посудомойщиков, которых я встречал за всю жизнь. Ты в верхней тройке! Христом-богом клянусь, не вру. Но я не собираюсь сидеть сложа руки и наблюдать, как твой талант гибнет из-за какой-то бабы, потому что ты отвлекаешься на переживания, – с этими словами Боб схватил пиво, конфискованное у меня, и выхлестал полбанки.

– Я не буду отвлекаться, – пообещал я.

– Молодец. Так поступают настоящие мужики. Они не боятся искать счастья, но и работы тоже не боятся. Встают к мойке и драят тарелки, чтоб чертям тошно стало.

Боб встал, хлопнул меня по спине и ушел.
Я вернулся на кухню, где за время моего отсутствия накопилась целая гора посуды. Натянул желтые резиновые перчатки, пустил горячую воду, взялся за дело. Боб ошибался: мытье тарелок вовсе не вселяло в меня чувство, что я настоящий мужик. Впрочем, в данный конкретный момент мне казалось: занятия сексом тоже не вселяют этого чувства. Я-то думал, первый половой акт – это такая инициация, переход на новый этап. Но никаких перемен так и не ощутил. Теперь я вообще не понимал, когда же все-таки почувствую себя мужчиной. И что для этого потребуется. О себе я мог сказать с уверенностью только одно: я – мальчик, который один раз занимался сексом и сильно поднаторел в мытье посуды. Вот и все мои заслуги, особо нечем гордиться.

Дай кролику обезболивающее

В 2003-м я закончил университет, получил диплом, где значилось "Работник кино" и переехал в Лос-Анджелес, надеясь сделать карьеру сценариста. Увы, в Эл-Эй всякий, в кого ни плюнь, – дипломированный киношник. Такой диплом – не большая редкость, чем тостер. Тостер, который ты смог купить только в кредит и спустя несколько лет, а когда купил, оказалось, что от него никакого толку. Итак, я сидел на мели и искал средства к существованию. Я не бросал писать сценарии – упорно надеялся пробиться, – но пристроился официантом в "Виллу Сорризо" – громадный, двухэтажный итальянский ресторан в Пасадене. Зал был украшен пластмассовыми фикусами и стандартными портретами Фрэнка Синатры. Четыре десятка молодых – от восемнадцати до тридцати лет – официантов и барменов. И только один старпер, разменявший шестой десяток. Я часто замечал, что он замирает как истукан посреди обеденного зала, погруженный в свои мысли. И мне казалось, что он говорит себе: "Ну, погодите, в следующий раз я все-таки не забуду дома ружье, в следующий раз я всех вас, мерзавцы, перестреляю".

В первую же неделю работы в "Вилле Сорризо" я заключил, что ресторанный персонал в Лос-Анджелесе можно разделить на три категории. Одни хотят стать актерами, другие – сценаристами, а третьи – продавать наркотики первым и вторым. Несмотря на разные жизненные цели, все три категории обычно спят друг с дружкой.

Когда я проработал в "Вилле Сорризо" несколько месяцев, мне поручили обучить новую официантку – хорошенькую брюнетку Мелани, которая только что приехала из Колорадо, чтобы пробиться в актрисы. Я занимался с Мелани неделю: учил фигурно складывать салфетки, нарезать лимоны и обращаться со служебными компьютерами. В последний день тренинга, когда мы долго перебрасывались своими любимыми цитатами из "Симпсонов", я осознал, что увлекся. Такие девушки мне всегда нравились: умные, ироничные, с легкой чудинкой.

Через неделю, когда на работе выдалась передышка, я разговорился с барменом Ником (он выделялся тем, что хотел стать не актером, не сценаристом, а моделью). Ник слегка походил на Колина Фаррела (точнее, на фигурку Фаррела из твердой блестящей пластмассы).

– А Мелани очень даже ничего, верно? – сказал я.

– Абсолютно. Высший класс.

– Хорошая девушка, по-моему, – сказал я, облокотившись о стойку бара.

– Абсолютно. А минет делает – просто супер.

– Что-о? – подскочил я.

– А что такого? Она мне недавно делала, – небрежно сказал Ник.

– Она здесь всего неделю… – сказал я дрогнувшим голосом.

– Верно, неделю… По-моему, это в первый же день было, как она пришла. После работы мы немножко выпили, ля-ля-тополя, и она у меня отсосала в машине. Она глотает, между прочим.

– Круто.

– Стоп… ты что, на нее запал? Вот блин.

– Ну, я просто подумал, что она очень даже ничего… – я пытался скрыть разочарование, но мой голос дрогнул.

– Ты уж меня извини. Если бы я знал, ни за что бы… В следующий раз, если на какую-нибудь западешь, сразу говори мне – я ее не трону.

– Нет, нет. Это было бы… как-то дико. И депрессивно. Я все равно не сразу осознаю свои чувства. Понимаешь, должно пройти какое-то время, пока я пойму, нравится ли мне девушка и нравлюсь ли ей я… такие дела…

– А если тебе хочется просто перепихнуться?

Я только улыбнулся и сменил тему. Вообще-то у меня еще никогда не было секса без обязательств. Думаете, я его чурался? Наоборот, пламенно мечтал. А в старшей школе и потом, в университете, предпринимал практические усилия. Но в итоге пришел к выводу: если уподоблять мужчин автомобилям, то я – "тойота камри". Понимаете, никто никогда не дает себя клятву: "В лепешку разобьюсь, но куплю \'тойоту камри\'!" И все же большинство тех, кому довелось поездить на "камри", постепенно начинают ее уважать. "А что, – думают они, – машина надежная. Ломается редко. А смотрится… не самая уродская, есть и похуже. В общем, будь у меня возможность, я, конечно, взял бы что-нибудь получше, но в принципе и \'камри\' сойдет".

Не счесть, сколько раз меня возвращали с небес на землю, когда я пытался клеиться к любой девушке, которая казалась мне эффектной. На память оставались пробоины в самооценке и сожаление о напрасно потраченных деньгах и силах. К двадцати трем годам мне надоело увиваться за девушками, которые обычно выбирают мужчин совсем не моего сорта – а точнее, мужчин, которые на моем фоне кажутся инопланетянами. А точнее, я – инопланетянином на их фоне. В моей жизни наступил новый этап: теперь я решался поухаживать за девушкой только придя к выводу: она подходит для серьезных отношений и сама тоже таких отношений хочет. Как правило, я увлекался девушками, с которыми мне искренне нравилось просто разговаривать: остроумными, часто слегка зажатыми, слегка неуклюжими. И несколько романов у меня все-таки случилось. Но недолгих – не больше года.

Итак, я разработал свою стратегию и был ей верен. Потому-то я почти не замечал официанток из коктейль-бара "Виллы Сорризо". В их обязанность входило спаивание клиентов. Поэтому от официанток требовалась умопомрачительная красота и, что еще важнее, умение намекнуть любому мужчине, что если он закажет достаточно выпивки и оставит щедрые чаевые, то может надеяться на свидание в более неформальной обстановке. Из-за специфики работы почти все официантки из коктейль-бара были довольно нервными. Каждые две недели какую-нибудь увольняли за мелкое нарушение – допустим, швырнула в менеджера хрустальной вазой или нюхала кокаин в холодильной камере. Я понимал, что с ними лучше не связываться, и даже особо с ними не разговаривал. Вдобавок ни одну из них как-то не прельщали романтические путешествия на "камри".

А теперь вообразите мой шок, когда спустя полтора года работы в "Вилле Сорризо" ко мне подошла официантка Симона, знойная латиноамериканка. Симоне было, наверно, двадцать два года. Волосы цвета воронова крыла – прямые, длинные, до пояса. Пухлые губки. Ярко-синие глаза буравили тебя взглядом – невольно становилось неуютно. Такой взгляд я раньше видел только у Тома Круза, в моменты, когда он рассуждал о сайентологии. А самой примечательной частью тела была попка. Просто нечто. Фантастическая выпуклость. Казалось, попка Симоны была разумным существом, способным к абстрактному мышлению. В общем, Симона была настолько хороша собой, что я даже не мог дрочить, воображая ее рядом. Мое воображение забастовало – я не смог сочинить ни одной правдоподобной истории о том, как такая женщина вдруг окажет мне милость. Короче, о Симоне я не мог и мечтать. В буквальном смысле.

Но однажды перед ужином, когда я стоял у барной стойки и складывал салфетки, Симона спросила:

– Где ты живешь?

– Прямо на границе Голливуда. А ты?

– Почему ты со мной никогда не разговариваешь? – продолжала она, словно и не услышав моего вопроса.

– Э-э-э… ну, не знаю. По-моему, вы у себя в баре всегда страшно заняты.

– Разговаривай со мной, – заявила она и направилась к двум клиентам.

Ник подслушал наш разговор из-за стойки.

– Странное дело, – сказал я ему.

– Да она вообще странная. Хочет стать моделью, но, кажется, параллельно торгует обезболивающими для кроликов…

– Чего-о?

– Насколько я знаю, у нее есть кролик, а у кролика – какая-то болезнь, вроде онкология, и она берет для кролика обезболивающие по рецептам, а сама ими торгует. Наверно, от них балдеют, я не в курсе.

– А кролику, значит, она вообще не дает лекарств? – спросил я.

– Чего не знаю, того не знаю. Но телка – высший класс.

– Странная какая-то фраза – "Разговаривай со мной", – сказал я, прокручивая разговор в памяти.

– Может, она на тебя запала?

– Не думаю.

До конца смены – собственно, до конца недели – я не перекинулся с Симоной ни словом. Рассудил: вот еще одна немыслимая красавица, которая не даст мне никогда и ни за что, так зачем нарываться на неизбежные унижения?

Однажды вечером, на следующей неделе, в вечерний час пик я налил две порции диетической колы, обернулся… И оказался лицом к лицу с Симоной.

– Сегодня мы должны поужинать вместе, – сказала она таким тоном, точно мы обсуждали этот план уже десять минут.

– Я сегодня работаю до самого закрытия, – сказал я, опуская в колу ломтики лимона.

– Я тоже.

– Значит…

– Я ужинаю не тогда, когда мне люди велят. А когда мне велит мое тело.

– Ну, а я обычно ужинаю часов в семь. Так что я вообще-то сыт.

– Ты можешь посмотреть, как я ем.

– Э-э-э… ну ладно… посмотрим, не знаю, когда мне удастся уйти с работы, – сказал я и протиснулся мимо Симоны, держа поднос с бокалами.

Я сам понимал, что не очень адекватно реагирую на заигрывания Симоны, но еще ни одна женщина не вешалась мне на шею, и я просто не знал, как реагировать. Мне не хотелось ни стать посмешищем для всего ресторана, ни упустить шанс на интим с такой красавицей.

Я разнес бокалы, побежал к Нику и все ему рассказал.

– Я же говорил: по-моему, ты ей нравишься, – рассудил Ник.

– С чего вдруг? Я с ней даже ни разу не разговаривал.

– Может, в том-то и штука. Ее все пытаются трахнуть. Я сам пытался. И менеджеры, и клиенты. Практически все. Может, она озадачена: "А почему же этот парень ко мне не подъезжает?" Либо ты ей просто нравишься, чувак. Не знаю. Но на твоем месте я пошел бы с ней ужинать.

Дело было в пятницу, ресторан ломился от посетителей, и я освободился только в час ночи. Пробил хронокарту, снял фартук (уделанный так, словно я подорвался на гранате, начиненной соусом "альфредо"). Пошел искать Симону. Она сидела за компьютером – списывала с кредитки деньги за чей-то ужин.

– Привет, я пока не валюсь с ног, и если ты не раздумала…

– Я заказала нам столик в "Вокано", – сообщила она. Так назывался популярный китайский ресторан неподалеку, работавший до поздней ночи. – Нас посадят в углу.

– Ага. Хорошо. Э-э… хорошо.

Спустя двадцать минут мы сидели за угловым столиком в "Вокано", оба в черном – не стали переодеваться после работы. Симона выглядела умопомрачительно. Свою форму официантки – черный облегающий топ и черные брюки в облипочку, напоминавшие гидрокостюм серфингиста – она подогнала так, чтобы подчеркнуть все наилучшим образом. А я потел, сопел и больше всего походил на торговца подержанными автомобилями, который только что спустил в казино десять тысяч баксов: галстук с ослабленным узлом болтается на шее, рубашка не заправлена в брюки. Симона пододвинулась ко мне близко-близко: я даже ощутил аромат ее духов, чудом пробившийся сквозь едкое облако (запахи песто и пармезана), витавшее над моей одеждой. Учтите, это был еще не самый конфузный этап нашего ужина.

Обычно я назначал девушкам свидания, когда уже немного их знал, успевал найти общий язык. Иначе просто не решался – трусил. Так что обычно я без труда поддерживал разговор за коктейлем или ужином. Но в ту ночь ни я, ни Симона не проронили ни слова, пока не подошел официант принять заказ.

– Значит, ты – модель? – спросил я, когда официант ушел.

– Это просто работа. Для меня это не страсть, – ответила она.

– А в чем твоя страсть?

– Моя страсть – это жизнь.

Я ждал разъяснений, но Симона умолкла.

– Ты хочешь сказать… твоя страсть – это жить? Или… ты хочешь быть коучем, который учит людей правильно жить? Я не очень понимаю, что ты хочешь сказать.

– Моя страсть – просто все вокруг. Каждый день. Пока она ела темпуру из овощей (я подкрепился еще вечером и теперь предпочел жидкий "второй ужин"), мы еще двадцать минут обменивались какими-то вымученными фразами.

– Рыбы – такие странные существа, – сказала она, например.

– Точно, – откликнулся я.

Повисла пауза. Затянулась на минуту с лишним. Это был самый яркий момент нашего романтического ужина.

Я подумал: если раньше Симона и питала ко мне какие-то чувства (что маловероятно), то теперь окончательно разочаровалась. Мимо проходил официант. Я буквально схватил его за руку, ткнул ему кредиткой в живот, хотя нам даже еще не подали счет. Официант принес чек. Я торопливо расписался и сказал:

– Пойдем?

– Можешь подвезти меня до моей машины? Я очень далеко припарковалась, – сказала Симона.

– Ну да, конечно. Без проблем.

Мы сели в мой "форд-рейнджер" и, следуя ее указаниям, проехали несколько кварталов по темной Пасадене. Симона указала мне на свою машину, одиноко стоящую на парковке. Это оказался белый "лексус". Шел третий час ночи. На улицах – ни машин, ни людей.

– Сверни к тротуару и встань сразу за "лексусом", – велела Симона.

Я повиновался.

– Можешь заглушить двигатель и выйти на минутку?

– Выйти?

– Да. Я постучу, чтобы позвать тебя назад в машину. Пожалуйста, сделай, как я прошу. Спасибо.

Я тут же подумал: "Это угон!" Но кто польстится на мой дохлый "форд"? Любопытство возобладало над страхом лишиться машины. Я вылез, постоял на тротуаре, растирая руки – было холодновато. Через минуту раздался стук. Я потянул на себя дверцу. В свете фонаря сверкнуло тело Симоны – абсолютно обнаженное. Я почувствовал себя персонажем третьеразрядного порнофильма. И, хотя со мной еще никогда не приключалось столь знойных историй, сообразил: от меня требуется какой-то изысканный жест, чтобы подтолкнуть сюжет в нужном направлении.

– Оп-ля. Ты же голая, – вот лучшее, что я смог придумать.

Задним числом я понимаю: что бы я ни сказал, ничего бы не изменилось. Симона перегнулась ко мне, положила руку мне на затылок, притянула к себе, начала расцеловывать. У ее губ был вкус ликера, приправленного жареной морковкой. Я пытался держать глаза открытыми – мысленно фотографировал все происходящее, сохранял в мозгу картинки на память. Как если бы я видел Большой Каньон в первый и последний раз. С опозданием понял: она-то разделась, а я еще одет… Но, когда я начал расстегивать рубашку, Симона отстранилась:

– Я не собираюсь трахаться с тобой в машине.

– Ой. Я вообще-то даже не намеревался…

– Я хотела, чтобы ты увидел меня обнаженную. Я очень очарована тобой.

– Спасибо. Я тоже тобой очень очарован, – сказал я и моментально устыдился этой фразы. Был готов сам себе дать по шее.

– Ты не мог бы снова выйти из машины? Не люблю, когда люди смотрят, как я снимаю и надеваю одежду.

– Ты как Супермен, – пошутил я.

– Почему? – спросила она с искренним недоумением.

– Ну… просто никто никогда не видит, как Супермен переодевается.

– А почему он не хочет, чтобы люди это видели?

– Ну, пытается утаить, кто он на самом деле.

– А я просто не люблю, когда люди смотрят, как я снимаю и надеваю одежду.

– Ну ладно.

Я вылез из машины. Через минуту Симона, полностью одетая, выскользнула из дверцы. И довольно небрежно чмокнула меня в губы.

– Мы потом еще куда-нибудь сходим, – сказала и направилась к своей машине.

Я застыл, глядя ей вслед. Симона села в "лексус" и умчалась.

Возвращаясь домой по ночным улицам, я озадаченно размышлял: что интересного нашла во мне Симона? Ясно было лишь одно: наконец-то подвернулся шанс на секс без обязательств. Да еще и с женщиной, которая казалась мне недостижимой. Я так воодушевился, что долго не мог заснуть. Если бы в ту ночь ко мне забрался вор, я бы, наверно, радушно пожал ему руку, рассказал про Симону и помог бы донести краденое до машины.

В следующий раз я увидел Симону ровно через неделю, на работе. В начале вечерней смены, когда я зажигал свечи на столиках, Симона подошла и пригласила заглянуть к ней после работы. Спустя несколько часов, уже заполночь, я оказался в ее квартире-студии в Южной Пасадене. Присел на черный кожаный диван (на подлокотнике тихо лежал крупный белый кролик). Симона, не снимая униформы официантки, налила нам обоим красного вина, присела рядом со мной и вела светскую беседу ровно пять минут. Я попытался выяснить, правда ли, что у ее кролика рак (правда) и дают ли ему обезболивающие (Симона пробурчала что-то невнятное). Тут мы начали целоваться. Спустя еще десять минут я переминался с ноги на ногу в сортире, дожидаясь, пока она разденется (мне вновь не было позволено наблюдать за ее переодеванием). Спустя еще пять минут мы занялись сексом на кровати.

Вступать с кем-то в интимные отношения – это как варить вместе суп: если ты плохо знаешь свою партнершу, остается лишь догадываться о ее вкусах и наудачу "кидать это в котел". Рано или поздно партнерша закричит: "Стоп, стоп, это мне не нравится". А если предложенный тобой ингредиент покажется совсем неподходящим, партнерша скажет: "Слушай-ка… Может, на этом закончим, а потом я себе что-нибудь отдельно сделаю". Я понятия не имел, что кидать в котел Симоны. Да и в "кулинарии" тогда еще не был силен. В общем, Симона вдруг замерла, не шевелясь. Сказала:

– Ты слишком много делаешь.

Потом заставила меня лечь на спину, забралась на меня. Через пару минут скатилась на постель.

– Хорошо, а теперь делай со мной все, что захочешь, – произнесла она, запыхавшись.

Когда все закончилось, она заперлась в ванной. Я услышал, как льется вода из душа. Прошло около часа. Я сидел на кровати, пытался убить время. Мне казалось, будто я томлюсь в автосервисе – жду, пока в машине заменят масло. Хотелось вломиться в ванную, но я понимал, что этого делать не следует: вдруг застану Симону в момент переодевания. Что мне за это будет, я не мог даже вообразить, но заранее дрожал от страха.

Наконец, я встал. Постучал в дверь ванной.

– Послушай… э-э-э… Я думаю, мне пора. Ты не подумай чего, мне было очень хорошо.
– И мне. Увидимся, – ответила она, стараясь перекричать гул фена.
В следующую пятницу после работы мы занялись тем же. И так каждую пятницу, три недели подряд. Я так привык к сексу в ночь с пятницы на субботу, что меня начал возбуждать запах дежурного пятничного блюда в "Вилле Сорризо" – морских гребешков в беконе.

Мы так и не нащупали нужный ритм, так сказать. Больше всего Симоне нравилось, когда я лежал тупо, как бревно, а она сидела на мне и извлекала выгоды из своего положения. Когда я пытался "поучаствовать в шоу", результаты обычно были плачевные. Самый очевидный пример – однажды она разоралась:

– Почему я такая мокрая? Почему я такая мокрая? Я подумал, что вопрос обращен ко мне и требует ответа.

– Не знаю, – робко сказал я.

А Симона застыла истуканом и оскорбленно вздохнула.

Я изо всех сил старался игнорировать ее выходки и привычки, которые, честно говоря, были мне очень неприятны. Например, что бы я ей ни говорил, она даже не слушала. Проходя мимо бомжа, она обязательно морщилась: "Фу! Какой противный". Мы оставались чужими друг другу: никакой эмоциональной или интеллектуальной общности, и в итоге это начало меня раздражать. Как-то в пятницу, на третий месяц нашего "романа", Симона не вышла на работу. Я подосадовал было, что ночь пройдет без секса, но тут же облегченно вздохнул: зато не придется общаться с Симоной! Под конец смены, когда толпа рассосалась, я вышел подышать воздухом на задворки ресторана. Кухонная дверь распахнулась. Посудомойщик, молодой мексиканец Роберто (все звали его "Бето") выволок огромный мешок с мусором, из которого сочилась бурая жидкость.

– Привет, guero,  – обратился он ко мне. Так все латиноамериканцы, работавшие поварами, называли своих белых сослуживцев.

– Привет, Бето. Как жизнь?

– Эй, guero, я трахаю твоя невеста.

– Она мне не невеста. Но спасибо за комплимент: теперь я знаю, что она тебя возбуждает, – засмеялся я.

– Нет. Guero, я трахаю твоя невеста. Назад один месяц. Я ее трахаю, – он положил мешок, раскинул свои мускулистые руки и подергал тазом взад-вперед.

– Что? Правда?

– Ага. Теперь у тебя СПИД. Шутка-шутка, – и он засмеялся.

– Погоди. Значит, ты ее не трахал?

– Нет. Я ее трахаю. Но у меня нет СПИДа, – объяснил Бето, подхватил мешок и ушел в сторону помойки.

Я подумал, что по идее эта новость должна меня опечалить. И даже попытался разозлиться: вообразил Бето на Симоне, как он дергает тазом и хохочет, точно полоумный, на той самой кровати, где я собирался сегодня ночью заняться сексом. И я действительно расстроился, но знаете почему? Потому что обнаружил: мне абсолютно наплевать, что девушка, с которой я сплю, параллельно спит с другим. А ведь в юности я угрохал тысячи часов, мечтая о той самой жизни, которую вел последние два месяца, – о сексе с фантастической красавицей, которая не требовала и не ожидала бы от меня ничего, кроме кувырков в койке. И вот те на – мечта сбылась, а я недоволен тем, что отношения какие-то бессодержательные.

Может, съездить домой к Симоне, поговорить? Нет, решил я, лучше погожу до следующей недели. Снова наступила пятница. Я пришел на работу пораньше. Симоны снова не было. Я спросил у Ника:

– Привет, а Симона здесь?

– Ох, чувак, она уволилась и переехала куда-то… вроде бы в Нью-Джерси, – ответил Ник, одной рукой смешивая мартини.

– Ка-ак?

– По-моему, она уже две недели назад объявила начальству, что уходит. А что, тебе она ничего не сказала?

– Нет. Я вижусь с ней только по пятницам. В прошлую пятницу я подумал: взяла отгул или заболела…

– О, черт. Прости меня, чувак, я думал, ты в курсе.

– Да ладно. Просто как-то странно получилось… – ответил я.

– Пошла искать, с кем бы еще перепихнуться. Все просто, – рассудил Ник.
Я остолбенел. История повторилась – я опять встречался с официанткой, а она опять не только со мной порвала, а вообще переехала в другой город. Я вернулся к работе – принялся складывать салфетки, а заодно анализировать свой роман, который оборвался так внезапно. После расставаний с другими девушками я обычно несколько дней или даже недель проводил в меланхолии, пытался догадаться, отчего у нас не сложилось. И мало-помалу, вникая в причины, подлечивал свое разбитое сердце. Но на сей раз я докопался до сути почти сразу. Оказывается, я созрел для отношений, при которых я хоть что-то почувствую, если моя девушка переспит с сослуживцем и\или без предупреждения уедет на другой конец страны. Отныне я ищу ту, которую смогу полюбить. Ту, которая не откажет в обезболивающих своему смертельно больному кролику.

Я рад тебя видеть всегда, но только не в пятницу вечером

Свое двадцатипятилетие я отпраздновал в "Вилле Сорризо", в тесной кладовке, где хранились скатерти. Отмечали ввосьмером: я, еще шесть официантов и тучный повар Рамон. На щеке у Рамона была татуировка в виде слезы. Я могу ошибаться, но вроде бы такая наколка означает, что он сидел в тюрьме и там замочил другого зэка.

"Поздравляем", – прошептали гости, и Рамон вручил мне тирамису с одной-единственной тускло горящей свечкой.

Гости говорили шепотом, потому что начальство ввело новое правило – в рабочее время сотрудникам ресторана запрещалось собираться "больше двух" в служебных помещениях. Казалось, я сижу на заседании коммунистов-подпольщиков в Америке пятидесятых, а не праздную свой юбилей – четверть века со дня появления на свет. И все-таки, хотя наши голоса звучали неестественно тихо, а в каморке пахло моющими средствами и пыльными тряпками, я был тронут заботой друзей.

– Я не купил тебе никакого подарка. Но я застрелил свинью на ферме моего кузена и приготовил карнитас. Я тебе приберегу немножко, – сказал Рамон. Когда я задул свечку и коллеги зааплодировали – почти бесшумно, меня осенило, что свое семнадцатилетие я тоже встретил, работая в ресторане. Значит, я тружусь в ресторанах уже восемь лет. Я уже не мальчик с горящими глазами, бегущий за своей мечтой, какое там… я рискую превратиться в озлобленного каторжника, который толкует о давно забытых поп-звездах и навевает уныние на молодых коллег. Вообще-то я переехал в Лос-Анджелес, чтобы пробиться в сценаристы. И правда, в первый же год у меня купили один сценарий. Но теперь мне уже двадцать пять, над сценариями работаю урывками, а в ресторане вкалываю по семьдесят-восемьдесят часов в неделю. Правда, меня жизнь заставила: я взял дополнительные часы, чтобы накопить на ремонт машины "форд-рейнджер" 1999 года, которая заводилась через раз и повизгивала тормозами (мой механик, большой поэт, сказал: "Прямо как девка, которую жарят во всю мочь"). Кстати, наяву я давно не слышал женского визга в таких обстоятельствах: в личной жизни – давно уже засуха. Но это, конечно, случайное совпадение, а не следствие переработки.

Я так долго прожил один, что даже в моих эротических сновидениях (очень нечастых) больше не появлялись реальные женщины из плоти и крови. Мне просто снилось, как я сам себя ублажаю под аккомпанемент порнухи. Казалось, мой мозг вообще позабыл, что такое секс. Мне так отчаянно хотелось серьезных отношений, что на свиданиях – если они все-таки случались – я обычно отпугивал девушек своим поведением. Например, пытался сразу же назначить следующую встречу. Или настойчиво допытывался: "Ну как, тебе тут весело?" Лучший способ испортить человеку веселье – спросить, весело ли ему.

Моя жизнь превратилась в монотонную рутину. Превратилась постепенно – я даже сам не заметил. И прозрел только теперь, когда вышел из кладовки и снова принялся носиться по залу. Посетители – старики с волчьим аппетитом – не давали мне передышки. Оглядевшись вокруг, я понял: я вовсе не там, где хотелось бы.

Через несколько недель у меня впервые за несколько месяцев образовался свободный уикенд. Все мои друзья были заняты – работали в ресторане. Я поклялся себе, что не потрачу это свободное время попусту. Не стану сидеть один в обшарпанной квартире на первом этаже. Тем более что градус вонючести в квартире повысился из-за нового хобби моего соседа-торчка. Он ловил крыс в крысоловку и исподтишка, думая, что я не замечаю, перебрасывал тушки на мой двор. Я застукал его с поличным, а он прикинулся оскорбленным: "А если она сама перепрыгнула? Думала, что за забором вода, но не нашла воды и отчего-то сама сдохла?" Итак, поскольку пойти мне было некуда (да и Лос-Анджелес здорово приелся), я сложил грязное белье в пакет для мусора и двинул к родителям в Сан-Диего.

В полдень пятницы я подъехал к родительскому дому. Постучал в дверь. Открыл папа, в сером спортивном костюме с синими полосками – вылитый автогонщик. Застыл, преграждая мне путь:

– Ну и ну. Кой черт тебя сюда занес?

– Да вот, решил приехать на пару дней, повидаться с вами. Просто вдруг захотелось.

– А-а. Ну ладно. Рад тебя видеть, сын. Заходи, только не громыхай ничем. Я тут передачу смотрю, о темной материи.

Разложив вещи, я позвонил своим лучшим друзьям, Дэну и Райану, которые по-прежнему жили в Сан-Диего. Поинтересовался их планами на выходные. Увы, Дэн и его девушка собирались погостить у ее родителей в другом городе, а Райан разыскивал одного чувака, который держит козу – хотел ее подоить. Райан пригласил меня составить ему компанию, но я отказался, мигом вообразив все разнообразные неприятности, до которых доведет знакомство с козой.

Через несколько часов вернулась с работы мама. Очень обрадовалась, что я приехал. Она мигом приготовила соус песто, и мы втроем уселись за обеденный стол в гостиной.

– Какой приятный сюрприз, Джасти. Что ты здесь делаешь? – спросила мама и положила мне целый половник пасты.

– Он ненавидит Лос-Анджелес, – объявил папа.

– Ничего подобного, – возразил я.

– Послушай, я на твоей стороне. Все эти пробки, люди ссут и срут на тротуарах. Там жить нельзя, – не унимался папа.

– Сэм, никто не ходит в туалет на улице, – вмешалась мама.

– Ты ничего не понимаешь. Там целые реки экскрементов. Ох, бля, хоть на плоте сплавляйся. Поверь мне – я-то знаю. Мы с Конни три года снимали квартиру в Брентвуде, – сказал папа. Конни – так звали его первую жену.

Папа нечасто заговаривал о Конни. Она умерла от рака, когда мои братья были совсем маленькие: старшему было три года, младшему – год. Смерть Конни и последующие семь лет до того, как папа познакомился с моей мамой, – это был особый период в папиной жизни, о котором я почти ничего не знал. Он редко вспоминал о тех временах вслух. Поэтому, если папа все-таки упоминал о Конни, я пытался, по возможности тактично, расспросить об их совместной жизни.

– А в этом доме Конни жила?

– Я купил дом для нее. Потом ее не стало, остались только я и твои братья. Они еще в подгузниках разгуливали.

– Видел бы ты этот дом, когда мы начали встречаться, – включилась мама. – В каждой комнате – только удочки да медицинские книги, на кухне – шаром покати, если не считать арахисового масла. – И мама широко улыбнулась.

– Догадайся почему. Я люблю медицинские книги, рыбалку и арахисовое масло, бля. Вдобавок мне было пофиг. Я завязал с женщинами, – добавил папа.

– Ой ли? Ты ездил на кабриолете "альфа ромео спайдер" и носил кожаную куртку, – заметила мама.

– Я сказал, что завязал с женщинами, а не с еблей, – пояснил папа.

– Ты носил кожаную куртку? – меня разобрал смех.

– Да. Обычный наряд мужчин, которые иногда с кем-нибудь ебутся.

– Ты бы подивился. Он был неотразим, – сказала мама и ненадолго вышла на кухню.

Мы с папой остались наедине.

– А когда ты снова начал встречаться с женщинами? Много времени прошло после смерти Конни? – спросил я.

– Какое-то время прошло. Не помню точно сколько, но не сразу – это да.

– И ты часто куда-нибудь выбирался?

– А то. Весь наш город исколесил, как бешеная собака. Как минимум два раза в неделю куда-нибудь ходил.

– А Дэн и Ивэн? – спросил я.

– Я брал их с собой и заставлял моих спутниц подтирать их обосранные задницы. Ты-то сам как думаешь? Я укладывал их спать и нанимал няню.

– А у тебя с кем-то были серьезные отношения? Или только несерьезные – несколько свиданий и разбежались?

– В большинстве случаев – второе, – сказал папа и отхлебнул виски.

– Как ты думаешь, почему ни с одной из тех женщин у тебя не сложилось?

– Сын, я потерял жену, мне было одиноко. Дерьмовая завязка для романа, сам понимаешь…

При мне папа еще никогда не признавался, что ему одиноко. Наоборот – этот человек встает в полпятого утра чисто ради нескольких минут уединения. И даже в отпуск ездит один. "Неважно, куда я еду, лишь бы со мной никто не ехал, – говорит он. – Я мог бы отдыхать, не выезжая из дома, если бы все – все поголовно, бля – оставили меня в покое".

Папа на свидании… Нет, не могу вообразить, и точка. Папа ненавидит светские беседы ни о чем, а ведь большинство людей на первом свидании худо-бедно пытаются поддержать такую беседу. Меня одолело любопытство: как же папа преодолел этот трудный путь? Когда-то, ошалев от одиночества, вел ненавистные ему разговоры с какими-то занудными дамочками… А теперь преспокойно приходит в ресторан и требует: "Столик на одного… лишние стулья уберите".

В те два дня я от нечего делать размышлял о метаморфозе папы, пока бродил по пляжу или выгуливал пса Ангуса. Вечером в воскресенье, отдохнувший и помолодевший, я сложил выстиранную одежду в мешок для мусора (другой, свежий), кинул его на сиденье машины и вернулся на террасу – попрощаться с родителями. Когда я обнял папу, он протянул мне чек. На семьсот долларов. В графу "для заметок" было вписано его почерком: "Почини свой сраный \'форд\'".

– Ой, здорово, но, пап, зачем? Не надо, я уже кое-что накопил.

– Ох, бля, давай обойдемся без сказочки про белого бычка. Ты сейчас на мели, а у меня есть немножко денег, а твой драндулет давно пора чинить. Что из вышесказанного неверно?

– Все верно, – ответил я.

– Тогда бери.

– Спасибо.

– Пожалуйста. Я знаю, ты вкалываешь до остервенения, так позволь дать тебе один совет.

– Конечно.

– Почини машину и завяжи с переработками. Ты должен выкроить немножко времени для себя. Наведи порядок в своей жизни, бля. Я рад тебя видеть всегда, но только не в пятницу вечером. Улавливаешь?

– Ага.

Мама вмешалась:

– Наши двери открыты перед тобой в любое время.

– Ну, конечно, открыты. Я другое имел в виду, – рявкнул папа.

– Знаю. Но я хотела проверить, понял он или нет, – откликнулась мама.

– Да понял он все. Он не тупой. Скажи ей, остолоп, что ты и подтекст улавливаешь, – повернулся папа ко мне.

– Да, мам, я улавливаю подтекст.

– Вот видишь, Джони! А теперь катись отсюда. Я веду твою маму ужинать, – объявил папа.

На следующий день, вернувшись в Лос-Анджелес, я поехал в автосервис. Еще через неделю мою машину привели в порядок – починили все от стартера до кондиционера, который несколько лет обвевал меня теплым воздухом со слабым ароматом мочи. В ресторане я взял только пять вечерних смен в неделю. Вдруг обнаружилось, что у меня сильно прибавилось энергии, а два дня абсолютно свободны.

Едва я нашел минутку для себя, нахлынули мысли. Что я, собственно, делаю в Лос-Анджелесе? Я называю себя сценаристом. Но и мой сосед, крысометатель, тоже так себя называет. Собственно, когда пару недель назад мы повстречались в гараже, сосед сказал, что почти закончил комедию: "Там пришелец один… прилетает на Землю, но все думают, что он просто гей". Если этот перец сумел дописать "Гостя с Голубой Звезды" (серьезно, это доподлинное название), то мне грех не доделать все начатые сценарии. Я твердо решил, что больше не стану проводить день рождения в кладовке, лакомясь тем самым десертом с консервантами, который в нашем ресторане давали бесплатно детям до пяти лет при заказе "куриных палочек". Нет, я буду писать, писать изо всех сил.

Следующие восемь месяцев я делил свободное время между двумя занятиями – работой над сценариями и мыслями о возможном облысении. И первое, и второе принесли свои плоды: я закончил один сценарий и пришел к выводу, что от моей шевелюры скоро останутся одни воспоминания. Засуха в личной жизни продолжалась, но я убеждал себя не зацикливаться на этой проблеме. Правда, меня донимал один и тот же сон: незнакомая женщина, сидя на дереве, швырялась в меня апельсинами и беспрестанно вопила: "Джейсон, я тебя ненавижу!" Вообще-то я Джастин, а не Джейсон. Но я был почти уверен: это мой пенис ко мне обращается. Обиделся, что я им больше не пользуюсь.
И все же с каждым днем мне все легче было сосредоточиться на писательстве и извлечь удовольствие из этого процесса. Наступило время, когда вечером в постели я предвкушал следующий день – вот проснусь и снова засяду за сценарий. Не знаю уж, это ли имел в виду папа, когда советовал: "Наведи порядок в своей жизни, бля", но по крайней мере в пятницу вечером меня больше не посещало желание собрать белье для стирки и смыться к родителям в Сан-Диего.
Прошло еще несколько недель. Одна моя приятельница, художница Тереза, пригласила меня на свой вернисаж в галерее, которая располагалась в перестроенном складе на бульваре Уилшир. Народу собралось много. Пожалуй, в этой толпе я был единственным мужчиной, у которого не было ни усов, ни шляпы с узкими полями или шарфа, а обхват талии превышал двадцать четыре дюйма. Казалось, я забрел в фильм Уэса Андерсона. Короче, я поздоровался с Терезой, посмотрел работы и решил долго не задерживаться. Но, уже направляясь к выходу, заметил одну подругу Терезы: она стояла одна посреди зала, с таким же потерянным видом, как и я (правда, я не мог видеть себя по стороны, но догадывался).

Подругу звали Аманда. Я как-то ее видел, когда она приезжала к Терезе в гости из Сан-Франциско, но тогда перекинулся с ней всего парой слов. У нее были волнистые каштановые волосы чуть ниже плеч и ангельское личико, а на лице сияли искристые глаза – голубые с зеленоватым отливом. А фигура вовсе не плоская – не то, что у остальных девушек на вернисаже. Синее платье облегало ее пышные формы. Аманда нервно улыбнулась мне и быстро помахала – похоже, сомневалась, что я ее помню. Я улыбнулся, помахал в ответ. Аманда подошла ко мне.

– Я здесь никого не знаю, и все круче меня, – сказала она.

– Поэтому вы предпочли беседу с наименее крутым парнем.

– Что ж, будем серыми мышками вместе, – сказала она.

Я провел на выставке еще час – разговорился с Амандой. Оказалось, она остроумна, у нее быстрая реакция и склонность немножко над собой подтрунивать. Но в ее случае самоирония не была защитным механизмом, за которым таится бессознательное жестокое самобичевание. Я изо всех сил старался не напугать Аманду своими чудачествами. И вроде удавалось. Вот только зря, наверно, я сострил: "Я похож на Джейсона Биггса. Точнее, стану похож, если он смертельно заболеет". В общем, я впервые на своей памяти непринужденно поддерживал разговор с женщиной и получал от этого удовольствие.

– Хорошо было бы снова встретиться, – сказал я, прощаясь с Амандой.

– Завтра я вылетаю в Сан-Франциско.

– Может, кто-нибудь позвонит и скажет, что в самолете бомба, и тебе придется остаться еще на вечер. Ой. Это была очень неудачная шутка. Как я мог такое ляпнуть? Сам не понимаю.

– Нет, шутки о бомбах всегда смешные, когда собираешься куда-то лететь, – засмеялась Аманда. – Не волнуйся: за последний час я слышала от тебя шутки и похуже.

На прощанье она обняла меня.

В следующие дни я часто вспоминал Аманду. Пожалуй, надеяться было не на что – ведь нас разделяло пятьсот миль. Но моя душа не желала считаться с расстояниями. Я пытался выкинуть Аманду из головы, сосредоточиться на работе – дописать второй сценарий. Прошло несколько дней. Однажды, сидя за письменным столом в гостиной, я услышал громкий звон: что-то упало. Выйдя во двор, я обнаружил на своем гриле расплющенную крысу.

– Эй! Брось кидать крыс на мой двор! – заорал я через забор.

Ответа не последовало. Я взял из стопки макулатуры старую газету, подцепил ей трупик и швырнул его обратно через изгородь.

– Стоп-стоп-стоп! – закричал сосед.

– Слушай, друг! Не делай так больше! Ты меня совсем достал! – отозвался я.

– Ну хорошо. Ой, бля. Чел, ты это, полегче. Прошу прощения. Чел, я все понял, только больше не швыряй в меня этой фигней… у тебя ж бросок, как у Нолана Райана.

Я вернулся в квартиру, вымыл руки и почувствовал, что сделал большое дело. Конечно, отучить соседа швыряться дохлыми крысами – не так круто, как строить школы для нищих иракских детей, но в тот момент мне казалось, что я совершил важный поступок. Победа меня окрылила.
Я вернулся к компьютеру, зашел в почту и послал Аманде письмо с темой "Только что кинул дохлой крысой в соседа".

Только не заставляй меня жить в твоих воздушных замках

Как-то вечером, когда я, тринадцатилетний, сидел и делал уроки, в мою комнату ворвался папа. И заявил: – Ты очень много дрочишь. Я так и застыл с карандашом в руке:

– Что-о? Папа, что ты сказал?

– Спокойно. Мне пофиг. Это даже хорошо – значит, у тебя есть свободное время. А мне вот продохнуть некогда. Но я должен предупредить тебя о двух вещах. Во-первых, несколько месяцев стирка будет на мне, потому что мама готовится к экзамену на адвоката; во-вторых, боже упаси, если я засуну руку в корзину с бельем и наткнусь на полотенце, которое все хрустит, как чипсы, бля, потому что ты сделал на него свои дела. Договорились?

И папа навис надо мной, смотрел пристально, не мигая. Я остолбенел от шока и унижения.

– Скажи: "Договорились". Мне требуется устное подтверждение, – велел папа.

– Договорились, – пролепетал я. Голос срывался.

– Спасибо. А теперь, когда мы подвели черту под этой неприятной темой, мне кажется, есть подходящий случай поднять еще один вопрос, – продолжал папа.

– Но я вообще-то этого не делаю, правда-правда, – выпалил я.

– Сын, мы можем поговорить как мужчина с мужчиной? Или мне придется поселиться в твоих воздушных замках?

– Хорошо, пап, что ты хотел сказать?

– Твои гормоны сейчас бузят, как щенок с двойным членом. Это очевидно. Но я пришел к тебе не читать какую-то пустопорожнюю лекцию про женщин. Их на свете три миллиарда. Подгонять такую огромную группу людей под обобщенные формулировки может только полный мудак. Все женщины разные, и я не могу давать тебе советы насчет женщин вообще. Но, думаю, у меня хватит компетенции, чтобы дать тебе советы насчет тебя самого.

– Ладно, – вздохнул я.

– Ой, прости, я тебя задерживаю? Опаздываешь на совещание с директором по маркетингу, бля?

Я откинулся на спинку стула и положил ноги на кровать, декларируя капитуляцию.

– Когда-нибудь ты встретишь замечательную женщину. И, надеюсь, если я не совсем облажался с твоим воспитанием, ты поймешь, какая она замечательная. Но я никогда не видал человека, который столько мучается дурью, как ты, когда приходит час принимать решение. Каждый раз, когда ты заказываешь обед… блин, сплошные колебания, точно ты пытаешься Карибский кризис разрулить.

– Просто я в еде привередливый, – сказал я.

– Ты во всем привередливый. Наверно, это моя вина. Но я воспитывал тебя как умел. Ладно, не будем заморачиваться. Перехожу к сути. Однажды ты так сильно влюбишься, что одуреешь от любви. И когда это случится, окажи мне одну услугу: не запутайся во всей ерунде, которая полезет тебе в голову. Если почувствуешь, что любовь настоящая, вспомни, что ты уже взрослый человек. И куй железо, пока горячо!

И вот, двенадцать лет спустя, я впервые в жизни почувствовал, что папино предсказание сбывается: я влюбился до одурения. Правда, я и до встречи с Амандой совершал много глупостей ради девушек.

Например, одолжил свою машину младшему брату моей первой подруги, а тот провез контрабанду – купил в Тихуане "виагры" на тысячу долларов и доставил в Штаты. Но, как бы страстно я ни любил, никогда не бывало, чтобы я мог думать только о любимой. И только знакомство с Амандой все во мне перевернуло.

Прошел месяц после нашей случайной встречи на вернисаже. Каждый день мы переписывались по электронной почте. Писали обо всем – от своих давнишних романов до бейсбола, не говоря уже о том, в каких обстоятельствах не зазорно съесть любимую собаку. (Я написал: "Во время Апокалипсиса", Аманда возразила, что мне все равно не уцелеть в Апокалипсис, с моей-то аллергией, так зачем съедать единственного друга только ради того, чтобы промучиться еще несколько кошмарных дней?) Я просто обожал наши заочные беседы. Усаживался за шаткий стол (IKEA, сорок долларов) в углу спальни и тратил два часа на сочинение письма длиной в пять тысяч слов: писал начерно, редактировал, шлифовал. А утром просыпался и читал ее ответ, такой же длинный. Я не мог выбросить ее из головы. Все время размышлял: "А чем она сейчас занята? О чем она думает? Где она в эту минуту?" Воображал, каково было бы приглашать Аманду на свидания в реале. Или даже жениться на ней. В общем, одурел от любви. А ведь мы только-только познакомились, мало что знали друг о друге. И вот однажды ночью, после месяца виртуальных отношений, я смотрел в потолок и сам себе выносил мозг: "Интересно, согласится ли Аманда переехать в Лос-Анджелес? И как нам соединиться, если она не согласится?" Тут-то я и сообразил: хватит. У меня нездоровое увлечение, мою любовь ждет трагический конец. К делу надо подойти критически. Я набрал в грудь воздуха, попытался очистить разум от накипи надежд и страхов, сосредоточился на самом рациональном вопросе, который мог себе задать: "Неужели я могу любить Аманду так сильно, как мне сейчас кажется?" И сам себе ответил: "Не могу, такой любви просто не бывает". За двадцать секунд я перешел от безумной страсти к беспардонной трусости.

На следующий день я не стал писать Аманде. Впервые за месяц пропустил день. Я рассуждал так: дам задний ход, немножко отстранюсь. Тогда, может быть, смогу себя контролировать, лучше справлюсь с ситуацией. И вообще, я даже доподлинно не знаю, как Аманда ко мне относится. Не знаю, но уже надеюсь, что наши дети унаследуют ее нос, а не мой.

Но судьба не дала мне взять паузу. На следующий день Аманда написала мне: "Буду очень рада, если на этих выходных ты приедешь ко мне в Сан-Франциско. Я устраиваю вечеринку на Хэллоуин. Наряжусь Ферги из Black Eyed Peas в момент, когда она наделала в штаны на сцене. Это я тебя предупреждаю – вдруг ты тоже хотел ей нарядиться?"

Самый дешевый авиабилет до Сан-Франциско стоил сто долларов. На моем банковском счете в тот момент лежало сто тридцать три. Я точно знал сумму, так как в ожидании конца месяца ежедневно проверял свой счет по интернету. Жил в вечном страхе перед своим банковским балансом.

Зарплату мне переводили раз в месяц, первого числа. Обычно денег еле хватало, чтобы заплатить за квартиру (если я не пропускал ни одной смены). Но если ехать в Сан-Франциско, придется пожертвовать одной сменой – это как минимум. И все же мне так хотелось увидеть Аманду! Непреодолимо.
Поискал в интернете скидки на авиабилеты. Не нашел – или просто не попались. Наоборот, на эти числа самый дешевый билет стоил сто пятьдесят – значит, я задолжаю банку семнадцать долларов. Но в самом низу результатов поиска в "Гугле" оказалась реклама фирмы "Мегабус": первым десяти покупателям – билет на автобус "Лос-Анджелес – Сан-Франциско" туда и обратно – за доллар. И один такой билет на выходные нашелся. Я купил его и написал Аманде, что приеду.
Утром в субботу я положил в рюкзак смену одежды и отправился на автовокзал "Юнион" в деловом центре Лос-Анджелеса. Там меня ожидал большой синий автобус с логотипом: гигантская свинья в шоферской форме. Я предъявил билет водителю. Тот нечленораздельно буркнул – почти что хрюкнул – и показал жестом, что можно выбрать любое место. В автобусе было темно и холодно, но как-то влажно, точно в сырой яме, где Буффало Билл из "Молчания ягнят" держал своих жертв. Из сорока кресел были заняты лишь десять. Все мои попутчики, судя по их виду, скорее бежали из Лос-Анджелеса, чем отправлялись погостить в Сан-Франциско.

Я стал выбирать место. Пассажир с заплывшим глазом, в футболке с оторванными рукавами, покосился на меня и закинул ноги на соседнее сиденье. Я прошел в хвост, устроился в трех рядах от ближайшего соседа, уселся, раскрыл книгу. За секунду до того, как автобус тронулся, мужчина в вязаной шапке, не имевший при себе ничего, кроме удочки, вошел в салон и устроился рядом со мной. Я собрался было пересесть, но испугался, что это его оскорбит. Он не походил на человека, который флегматично сносит оскорбления.

Восемь часов мы с рыболовом молча просидели рядом. Это не считая десятиминутного перерыва – остановки у придорожного "Бургер Кинга". Рыболов смотрел прямо перед собой, ни разу даже не шевельнулся, прятал руки. Я рассчитывал, что в автобусе отосплюсь, но рыболов без устали что-то ворошил пальцами в своих карманах. И эти загадочные предметы позвякивали. Я насторожился: а вдруг он вооружен, да еще и в настроении кого-нибудь прикончить? Еще зарежет меня, беззащитного, во сне… Скажете, у меня чересчур разыгралась фантазия? Видели бы вы этого рыбака…

Наконец в пять вечера на горизонте замаячили "Трансамериканская пирамида" и силуэты прочих небоскребов. Вот и Сан-Франциско. Рыбак заерзал, впервые обернулся ко мне.

– Ты здесь зачем? – гортанно спросил он.

– В смысле, зачем я еду в Сан-Франциско? Или зачем я в этом автобусе? – спросил я, отодвигаясь и продумывая оборонительный маневр.

– Сан-Франциско.

– Еду в гости.

– Тебе этот автобус понравился?

– Понравился? Ну, не очень. А тебе?

– Я заплатил всего доллар. Ради поездки за доллар я на все готов: пусть меня хоть изнасилуют в автобусе, – сказал он и разразился зловеще-заливистым смехом, точно наемный зритель на съемках сериала "Чире".

Аманда написала мне, как добраться от автовокзала до ее дома на метро. И вот наконец, после того как я два раза подряд сел не на тот поезд, я вышел на нужной станции и направился к ее дому – старому викторианскому многоквартирному зданию – вблизи квартала Кастро. В общей сложности я добирался одиннадцать часов. Настроение у меня было на нуле, а вид (и запах) – как у золотоискателя XIX века, только что прибывшего в Сан-Франциско морем. Голова гудела. Я поднялся по лестнице на третий этаж, постучал в дверь.

Дверь распахнулась. Аманда обхватила меня обеими руками, крепко сжала в объятиях прямо на пороге:

– Ты здесь! Ну как доехал?

– Да так… очень уж долго…

Аманда взяла у меня рюкзак и потащила меня внутрь:

– Фу… Сочувствую. Послушай, я страшно рада тебя видеть. Я твои сумки в спальне положу, хорошо? Надо купить вина, у меня же вечеринка. Я тут подумала, зайдем заодно в секонд-хенд, подберешь что-нибудь для костюма. Ты по дороге что-нибудь придумал?

– Нет. Я сидел рядом с насильником.

– Что-о?

– Ну, может, он и не насильник. Зря я так про него сказал. Но похож. В общем, мне было как-то не до костюма.

– А-а-а, ну ничего страшного.

Аманда положила мои вещи в маленькой комнате с оштукатуренными стенами – похоже, чтобы сделать спальню, эту каморку отгородили от кухни. Почти всю комнату занимала аккуратно заправленная кровать, от которой пахло, мягко говоря, совсем не так, как от меня. Я прошел по коридору в туалет. Помыл руки, ополоснул лицо. И подумал, что мне ведь придется ездить этим автобусом несколько раз в месяц. И еще подумал о том, что я еле свожу концы с концами. И тут смекнул, что при проверке банковского счета позабыл, что плата за телефон списывается автоматически. Я попросил Аманду пустить меня на минутку за компьютер. Баланс подтвердил мои опасения: теперь у меня оставалось пятьдесят четыре доллара, на которые надо как-то продержаться до конца месяца. А надо еще обзавестись костюмом к Хэллоуину.

А еще я подметил, что даже не пытаюсь произвести на Аманду хорошее впечатление. "Брось хныкать", – сказал я себе. Тем более что ее маскарадный костюм – само совершенство. Даже контуры пятна от мочи на брюках – в точности как на фото оконфузившейся рок-звезды, которое Аманда вырезала из журнала. Теоретически у меня сердце должно радостно петь оттого, что я здесь, с Амандой, о которой только и думал целый месяц. Но я так расстроился из-за своих финансов, что теперь голова пухла от совершенно других мыслей: даже если я решусь ездить долларовым автобусом с предполагаемыми уголовниками, поездки в Сан-Франциско – для меня недоступная роскошь, потому что ради встреч с Амандой придется меньше работать в ресторане.

Я попробовал придумать себе костюм по принципу "дешевле не бывает". В секонд-хенде выбрал коричневые брюки (три доллара), рубашку (два доллара) и щетку для одежды (тридцать центов). С покрышки, валявшейся у дома Аманды, нагреб черной грязи, вымазал ей лицо и объявил себя трубочистом. Спустя час крохотная квартира Аманды наполнилась людьми – пришли человек тридцать-сорок, все в костюмах.

Два часа я молча ходил хвостиком за Амандой, пока она выполняла обязанности хозяйки и приветствовала всех друзей. Чувствовал себя стажером, которого на новой работе обучает наставник. Народу собралось столько, что квартира буквально трещала по швам. В гостиной гремел рэп девяностых, начались танцы в тесноте, да не в обиде. Несмотря на шум и столпотворение, Аманда, как могла, старалась ввести меня в круг своих друзей, заботилась о том, чтобы мне было весело. А я, как полный мудак и эгоист, вел себя неконструктивно.

– Твой костюм оценили по достоинству, – сказала Аманда, разливая водку по красным пластиковым стаканчикам.

– Серьезно? Кто тебе это сказал? – спросил я недоверчиво.

– Не помню кто, просто гости.

– Никто тебе не говорил, что ему нравится мой костюм, правда ведь?

– Ну, не говорили. Но я почувствовала. Интуиция. Знакомиться с друзьями твоей девушки – все равно что играть в покер: нужно прочесть по лицу каждого, что он за человек, и поддержать разговор не дольше, но и не меньше времени, чем следует. Если ты заведешь долгую беседу с человеком, который просто подошел поздороваться, рискуешь показаться назойливым типом… или одичавшим отшельником. А если замкнешься в себе и онемеешь, когда тебя знакомят с болтливой лучшей подругой, тебя сочтут чудаком-мизантропом. А если у тебя на лице будет написано "Лучше ко мне не лезьте", замкнутся все остальные, как и произошло в моем случае. Я устал, нервы расшалились, в квартире было шумно, и я мысленно уговаривал себя забыть обо всем, что намечтал за месяц. Я оказался не готов к этому экзамену, вот-вот его провалю окончательно. Аманда это почувствовала.

Спустя какое-то время Аманда схватила меня за руку и потащила танцевать. Но в этот самый миг я почувствовал, что в моем желудке внезапно затрепыхался куриный гриллер, съеденный в придорожном "Бургер Кинге" во время остановки. Гриллер хотел вырваться наружу, причем немедленно. И, увы, не через тот ход, по которому попал в желудок. Понимаете, если бы меня стошнило, я мог бы сослаться на алкоголь или на еду. Дело житейское: на вечеринках всегда кого-нибудь мутит. Но реактивный понос – редкостный случай.

Аманда попыталась притянуть меня к себе. Я не реагировал.

– Пошли танцевать, – попыталась она перекричать музыку.

– Я… э-э-э… кажется, мне надо в туалет.

– Ты ведь знаешь, где тут туалет?

– Ага. Я сейчас.
Я ринулся в коридор. С каждым шагом потребность воспользоваться унитазом возрастала в геометрической прогрессии. Так землетрясения становятся в десять крат разрушительнее с каждым следующим баллом по шкале Рихтера. Я потянул на себя дверь туалета – и обнаружил, что спиной ко мне стоит мужчина в костюме Гэндальфа и мочится. Я резко захлопнул дверь и поспешил назад к Аманде. Она с друзьями танцевала под гремучие басы "Humpty Dance" команды Digital Under. Я отвел Аманду в сторону.
– У тебя в туалете есть задвижка? – заорал я.

– Нет. Просто прикрой дверь. Никто не зайдет, я тебе обещаю.

– Значит, дверь вообще не запирается? – меня охватила паника.

– Да нет. А что такое? В чем проблема?

– Просто… Мне что-то нехорошо, и я вообще-то должен побыть в туалете подольше, и никак нельзя, чтобы в это время кто-нибудь зашел. Может, дашь мне стул или что-нибудь? Дверь припереть…

– Стул? Ты что, хочешь забаррикадироваться?

– Просто мне не хотелось бы, чтобы туда заходили.

– Да никто, я думаю, не зайдет. Но если ты нервничаешь… Давай я постою у двери, постерегу.

– А это никому не покажется странным? – спросил я.

– Вообще-то покажется. Странно, аж жуть.

– Прости меня, пожалуйста, но, может быть, ты все-таки посторожишь у двери?

Она кивнула. Я тут же развернулся, проплыл через кучку из шести девушек, которые нарядились шестью банками "Будвайзера" – я нажимал им ладонями на спины и отталкивался, словно карабкался на утес, – и помчался к туалету. Аманда бежала следом. У самой двери я оглянулся. Аманда стояла рядом.

– Удачи. Мы все за тебя болеем, – проговорила она, с трудом сдерживая смех.

Я натянуто улыбнулся. Времени оставалось в обрез. Я влетел в туалет, плюхнулся на унитаз. И просидел так десять минут, пока мой организм выражал свое отвращение к придорожным "Бургер Кингам". Выражал в самой недвусмысленной форме.

И вот, пока я сидел и облегчал желудок, я спросил себя, как сюда попал. Я нищий. Я ненавижу поездки. Я едва знаком с Амандой. Какого хрена я позволил себе насочинять сказки про наши отношения и внушил себе, что у нас с Амандой может что-то получиться? Я приперся к ней в гости. Сам факт приезда – уже обман с моей стороны. Чтобы поступить с Амандой гуманно, я должен с ней порвать.

Когда я уже застегивал брюки, дверная ручка задребезжала.

– Нет, нет! Там кто-то есть! – послышался голос Аманды.

– А ты что, своей очереди дожидаешься? – спросил другой голос.

– Э-э… ну да.

Наверно, Аманда рассудила: ответ "Нет, я просто сторожу дверь, пока мой парень какает", был бы намного унизительнее. Что ж, теперь она будет вынуждена зайти в туалет сразу после меня. Я погиб! Это же гораздо хуже, чем вторжение незнакомого человека…

Я быстро помыл руки, схватил коробок спичек, зажег три штуки, одну за другой. Торопливо, отчаянно. Широко распахнул единственное окно туалета – чуть с петель не сорвал. И открыл дверь. В коридоре дожидалась Аманда. И еще трое.

Когда Аманда входила, я бросил на нее умоляющий взгляд: "Прости меня, ради всего святого".

Подождал у туалета. Через минуту вода в бачке зажурчала. Затем появилась Аманда. Лицо у нее было ошарашенное, точно у молодого полицейского, который впервые оказался на месте убийства.

Дальше – хуже. Следующий в очереди, едва зайдя внутрь, изумленно присвистнул. Остальные нехорошо покосились на Аманду.

А мы вернулись к гостям.

– Хочешь немножко проветриться? – прокричал я ей в ухо.

Мы вышли на маленький балкон, висевший на высоте тридцати футов над внутренним двориком, усыпанным окурками.

– Теперь ты передо мной в долгу. Век не расплатишься. Гости подумали, что я… ты только не обижайся… страшно обосралась в разгар вечеринки. В своем собственном доме. Ради тебя я совершила подвиг, – сказала Аманда.

– Мне очень неудобно. Хочешь, я пойду и скажу им, что это был я.

– Ага, можно подумать, что это все исправит, – засмеялась она.

– Послушай, я даже не могу выразить, как мне неудобно. Как я могу загладить вину?

– Может, просто немножко расслабишься, и мы повеселимся?

Но расслабиться я был совершенно не способен. Я понимал: сейчас не лучший момент, чтобы вываливать на Аманду сомнения. Но притворяться, будто все идет замечательно, было бы, наверно, даже хуже. Я все равно никогда не умел притворяться.

– Вообще-то… я хотел с тобой об этом поговорить, – сказал я.

– О чем?

– Я знаю, что сегодня все время веду себя немного странно… Понимаешь, я все думаю, ты ведь живешь в Сан-Франциско, а я в Лос-Анджелесе, и у нас обоих туго с деньгами, и, очевидно, я плохо переношу путешествия, ты только что сама видела. В общем, не знаю…

Я трусливо не докончил фразу. Надеялся, что Аманда закончит мою мысль за меня.

– Значит, у нас ничего не получится, – спокойно сказала она.

– Ну-у… вот я и говорю, это меня и тревожит.

– Допустим. Но тут одно из двух – может, не получится. А может, все равно получится. Я не очень хорошо тебя знаю, но то, что я о тебе узнала, мне очень симпатично. Потому я тебя и пригласила в гости. А ты? Ты тоже ко мне так относишься? Или нет?

Вот вопрос, которого я так и не задал себе за последние несколько часов. Собственно, я задал себе практически все другие вопросы, до которых только мог додуматься. Перебрал в уме все причины, которые могут стать помехой для наших отношений. Но словно бы боялся размышлять о единственной причине, которая меня сюда привела. И вот, когда Аманда напрямик спросила, как я к ней отношусь, все мои опасения испарились. Ответ сам слетел с моего языка – точно птица вырвалась из клетки.

– Да. Ты мне тоже очень-очень симпатична. Потому я и захотел к тебе приехать.

– Отлично. Тогда давай будем ездить друг к другу, пока не расхочется. А если все прочие проблемы слишком сложные, станем решать их по мере появления. Попозже. Не будем пока принимать никаких судьбоносных решений.

– Я согласен. Извини, я чего-то распсиховался. Я жуткий невротик, – сказал я.

– Ничего, я заметила. Когда ты попросил посторожить дверь, пока ты какаешь.

Я потянулся губами к ее лицу. Она отстранилась:

– Нет, нет. От меня пахнет вином и тайской кухней. Гадость редкостная. Поцелуемся попозже.

И мы пошли танцевать.

У меня словно камень с души свалился. Впервые за весь вечер я почувствовал себя раскованно. Просто радовался возможности побыть с Амандой и еще больше радовался, что она хочет побыть со мной. Зазвучала "Jump Around" команды House of Pain. Аманда взяла меня под локоть:

– Белые люди обязаны под это танцевать. Практически закон такой. И, кстати, учти: я всем рассказала, что мы с тобой встречаемся.

И Аманда притянула меня к себе.

Спустя четыре года, в ресторане в бухте Сан-Диего, я взглянул в лицо моему отцу и сказал, что я поступлю как взрослый человек и сделаю предложение первой и единственной женщине, в которую втюрился до одурения.

Знаешь, чем говенный ученый отличается от толкового?

За четыре года, прошедшие с того Хэллоуина в Сан-Франциско, у нас с Амандой много чего было: автобусные переезды и авиарейсы, один разрыв и одно примирение, Рождество в доме моих родителей (папа двадцать минут рассказывал Аманде про "самый нездоровый пенис", который он наблюдал за все свои сорок восемь лет медицинского стажа), День благодарения в доме ее родителей (я рассказал за столом, как мой папа рассказывал вышеупомянутую историю, – мой рассказ тоже оказался несколько неуместным), две тысячи с гаком часов, потраченные на просмотр канала HGTV, несколько похорон, чертова уйма свадеб и как минимум еще три чрезвычайные ситуации, когда ради меня Аманда сторожила дверь туалета.

И вот мы поселились вместе в Сан-Диего, в маленькой квартирке в сонном районе Норт-Парк. Аманда тогда была аспиранткой, а я – сценаристом второразрядных сериалов (на тот момент еще и безработным сценаристом). Когда ты живешь с кем-то под одной крышей, тебе больше не удается скрывать все свои странные и отвратительные привычки. Иногда совместное проживание – этот момент истины – портит дружбу или любовь навсегда. Но часто, наоборот, сплачивает тебя с этим человеком навеки. Какое бы сравнение подыскать: допустим, ты любишь мясо, но друг-вегетарианец прислал тебе видеоролик о производственном процессе на бойне, и если ты выдержишь это зрелище, то, наверно, будешь спокойно питаться мясом всю оставшуюся жизнь. Мы с Амандой прекрасно спелись. Когда мои неврозы зашкаливали, ее бесхитростная, надежная, непоколебимая преданность излечивала мою душу. Аманда говорила мне: "Просто сделай так, как считаешь правильным, а я всегда буду на твоей стороне. Конечно, если ты не возомнишь, что правильно – это завести роман с другой. Тогда я зарежу вас обоих и сяду в тюрьму". А если у Аманды начинался стресс: она ведь себя не щадила, понукала по дороге к успеху, я всегда приходил на выручку – старался развеселить, убеждал: "Если ничего не выйдет, я все равно тебя не разлюблю. Ну, конечно, накал будет уже не тот".

Через несколько месяцев совместной жизни мы заговорили о браке, и я мгновенно осознал: женитьба на Аманде – не просто следующий логический шаг. Мне правда хочется на ней жениться. Я четко продумал, как буду делать ей предложение. Купил кольцо. Но когда оно легло на мою ладонь, я вдруг остолбенел – внезапно ощутил весь масштаб своего потенциального шага. И мнительность снова заползла в мое сердце. Я ни с кем не делился своими планами. Решил: сначала поговорю с папой. Пригласил его на ланч в "Пицца нова", описанный выше. Я рассчитывал: единственный человек, от которого я могу ждать честного ответа, меня подбодрит. А после ланча я последовал папиному совету и провел день в парке Бальбоа – вспоминал все моменты, когда я соприкасался с любовью, сексом или печалью, надеялся, что прошлый опыт подтвердит: я принял правильное решение.

И знаете, что бросилось мне в глаза, когда я оглянулся на прошлое? Едва у меня завязывались отношения с девушкой, я тратил почти все время на попытки их не испортить. Я был вроде тренера-распасовщика в американском футболе: прекрасно чувствовал себя на трибуне, делал записи в блокноте, отдавал распоряжения по рации, но никогда не выходил играть – боязно! И только теперь, на скамейке в парке, я осознал, что вел себя как распоследний дурак. Все эти годы я дико боялся сказать или сделать какую-то глупость вроде той картинки с собакой, которая какала на Керри. И потому не успевал наслаждаться жизнью. Просто было недосуг!

С Амандой я наконец-то начал наслаждаться жизнью. И не потому, будто целенаправленно велел себе больше не паниковать. Аманда помогала мне расслабиться, а я так стремился к общению с ней, что все характерные для меня страхи как ветром сдуло. Аманда – единственный на свете человек, рядом с которым я чувствую себя спокойно и уверенно, чувствую себя всеми друзьями Оушена (а не только кудрявым коротышкой, чья сила – в математических способностях). В общем, шесть часов спустя, на закате солнца я вышел из парка, зная, что хочу жениться на Аманде. Собственно, была еще одна причина уйти: я побоялся, что охранники заподозрят в типе, который слоняется по парку, шизика или педофила.

Аманда уехала в Сан-Франциско на выходные. Я договорился, что в воскресенье сделаю ей сюрприз в ресторане "Иностранное кино" в Мишен. Задам ей главный вопрос. Чтобы оказаться за столиком в Сан-Франциско (заказанным на пол-одиннадцатого утра), я взял билет на семичасовой рейс из Сан-Диего. Встать надо в пять. Вечером я поставил сотовый телефон на зарядку и настроил его будильник: пусть звонит ровно в пять, а потом еще и в десять минут шестого – вдруг я просплю первый сигнал? Я лег и немедленно забылся сном.

Ночью я проснулся, чтобы сходить в туалет. И обнаружил: электричество отключили. Нащупал в потемках телефон. Время – начало второго. Зарядки в телефоне – всего одна палка. Надо куда-то ехать, чтобы зарядить телефон, иначе, вполне возможно, будильник не сработает. Я вскочил, схватил с комода коробочку с кольцом, натянул выходные брюки и голубую рубашку, приготовленные загодя, и вышел в ночь.

Спустя двадцать минут я подъехал к родительскому дому. Ступая на цыпочках, прошел по узкой дорожке к крыльцу, вставил свой ключ в замок, робко открыл дверь. Внутри было темно – хоть глаз выколи. Я свернул в гостиную, вытянув перед собой руки, – боялся на что-нибудь наткнуться.

– Если ты не из моей семьи, бля, пеняй на себя, – раздался из угла папин голос.

– Это я! Джастин! – закричал я. Сердце у меня екнуло.

Тут загорелась лампа. Папа в домашних трениках (серых, на сей раз без спортивных полосок) сидел в кресле-качалке, с кружкой горячего пунша, благоухавшего на всю комнату.

– Извини, я не ожидал, что тут кто-то не спит, – сказал я.

– Ты вообще понимаешь, что я псих с дробовиком? Ты вообще понимаешь, что я ненавижу, когда по моему дому, бля, шлындают какие-то туманные тени?

– Прости, пожалуйста, пап. Я думал, все спят. Боялся вас разбудить.

– Ну ладно, сын, а какого черта ты тут делаешь?

Я объяснил, что у меня выключили электричество и что мне надо зарядить телефон, чтобы будильник сработал, а то я просплю самолет до Сан-Франциско и не попаду в Мишен в назначенный час…

– Ну хватит, хватит, блин, целый моноспектакль развел, – сказал папа. – Ложись здесь, на диване, заряди телефон, поставь будильник, а я уж подниму тебя вовремя и доставлю в аэропорт.

С этими словами он допил пунш и гордой походкой удалился в спальню. Я включил телефон в ближайшую розетку, снял рубашку и брюки, чтобы не измялись, прилег на диван, сомкнул веки и заснул.

Проснувшись, я увидел, что папа стоит надо мной, одетый все в те же треники, пьет из кружки – на сей раз кофе, – а в свободной руке держит толстую книгу.

– Тебе пора ехать, – сказал он, тыча меня фолиантом в щеку.

– Я, что, проспал будильник? – пробормотал я в полудреме.

– Понятия не имею.

– А который час? – спросил я, протирая глаза.

– Четыре.

– Пап, я поставил будильник на полшестого. Я страшно устал, – ответил я, закрыл глаза и отвернулся к стене.

– Чушь собачья. Ты только внушил себе, что устал. В медицинской школе я спал один час в день, а утром вставал и принимал роды, бля.

– По-моему, ты поступал безответственно, – буркнул я и натянул свою футболку на голову, надеясь, что он от меня отстанет.

– Вставай. Я завтрак приготовил. – Папа щелкнул выключателем, и сквозь мои веки пробился ослепительный свет.

Я понял: сегодня мне все равно не дадут поспать. Приподнялся с дивана. Встал, доковылял до стола, где стояли две тарелки с беконом (не менее десятка ломтиков на нос) и поджаренным зерновым хлебом. Папа вручил мне кружку с дымящимся кофе. Уселся напротив, раскрыл книгу, которой меня тыкал, – пространную биографию Трумэна. И молча сидел себе, читал, периодически откусывая от бутерброда с беконом. Через минуту мне стало невмоготу.

– Ты меня разбудил ради завтрака, но вообще не хочешь разговаривать? Просто хочешь… завтракать в полном молчании?

– А что, хорошая идея, – сказал папа, не отрываясь от книги.

– Послушай, – не унимался я, – я последовал твоему совету. Весь день бродил по парку, размышлял насчет предложения руки и сердца.

– Наверно, плодотворно, раз не передумал, – пробормотал папа и перевернул страницу.

– Да, плодотворно. У меня такое чувство… уверенность стопроцентная. Я сделал свой выбор. Я выбираю Аманду.

Папа вскинул голову, уставился на меня. Его густые брови сдвинулись. Казалось, по его лбу ползет мохнатая гусеница.

– Бред сивой кобылы, да и только, – папа захлопнул книгу, положил на стол.

– Как? Почему вдруг бред?

– Ты стопроцентно уверен, что этот брак будет удачным? – спросил папа.

– Пап, разве можно задавать такие вопросы?

– Знаешь, как отличить говенного ученого от нормального?

– Нет. Не знаю. Меня это не волнует. Я не хочу сейчас обсуждать эту тему, – отрезал я.

– Будь добр, уймись в конце концов, бля. Кушай бекон.

Я отодвинул тарелку на дюйм, откинулся на спинку стула, с непокорным видом скрестил руки на груди. Можно подумать, мой отказ от бекона заставил бы папу понять всю глубину моей обиды.

– Говенный ученый приступает к эксперименту, намереваясь получить конкретный результат.

– Но так все ученые делают, разве нет? Это же и есть гипотеза?

– Что-о? Нет. С какого бодуна ты это взял? Ох ты господи. Черт бы побрал наши государственные школы. Гипотеза – это когда ученый говорит: "Вот что может произойти, по моим предположениям".

– Ну да.

– Но когда ты приступаешь к эксперименту в железной уверенности, что ты прав, ни хрена из твоего эксперимента не выйдет, это уж точно, потому что ты абсолютно не готов к неожиданностям. И потому, когда начнется всякая непредвиденная хрень – а она наверняка начнется, – ты либо ее не заметишь, либо прикинешься, что ничего не было. Потому что ты не веришь, что можешь облажаться. И чем это кончается, знаешь?

– Неудачей?

– Именно. Значит, единственный способ провести удачный эксперимент – с самого начала смириться с фактом, что твой эксперимент может провалиться.

Я тихо сидел, обдумывая услышанное.

– Я хочу сказать, что с супружеской жизнью то же самое, – разъяснил папа.

– Ага, я понял.

– Ой, блин, ты же не знал, что такое гипотеза. Я просто проверяю, уловил ли ты аналогию.

– Ну хорошо, и как сделать, чтобы брак удался? – спросил я.

– Ох, бля… Я лично без понятия. Обычно я просто пытаюсь себе напомнить, что нашел женщину, которую вроде бы не раздражает всякая хрень – все проблемы, которые прилагаются к совместной жизни со мной. А значит, я должен вести себя прилично, бля. А еще я не захожу поссать или посрать, когда твоя мама принимает душ.

– Я принял правильное решение. Нутром чувствую, – сказал я.

– Вот и хорошо, так и следует. Девчонка роскошная.

– Пап, меня передергивает, когда ты так говоришь. Ну прямо как про лошадь.

Папа только расхохотался:

– Иди вымойся. Нельзя вонять, когда делаешь женщине предложение.
И снова уткнулся в свою книжку про Трумэна.
Спустя полтора часа, еще затемно папа доставил меня на "шеви-блейзере" к аэропорту Сан-Диего.

– Спасибо, что довез, – сказал я, выбираясь из машины.

– Без проблем. Последний совет: попытайся не слишком потеть, когда начнешь свою речь. Запах пота выдает робость. В эволюционном смысле это признак слабой особи. Она подсознательно почувствует.

– Ну-у… Хорошо, попытаюсь не вспотеть.

Я закрыл за собой дверцу машины. Папа уехал.

Я вошел в аэропорт, мгновенно зарегистрировался на рейс. Ручной клади у меня не было. У рамки металлоискателя я положил в корзину только две вещи – мобильник и маленькую черную коробочку с кольцом. Необъятная охранница, которая охлопывала пассажиров, отвлеклась от своей работы. Выговорила, делая огромные паузы между словами: "Нет, вы только… посмотрите… на этого… мальчика". И начала аплодировать.

Меня несколько обеспокоили папины слова, что единственный путь к удачному браку – смирение с возможной неудачей. И все-таки, когда я зашагал к терминалу, ликование вытеснило нервозность. Сказать Аманде: "Будь моей женой" – это же будет один из самых важных, самых храбрых поступков в моей жизни. Колоссальный прогресс для робкого подростка, который по пятницам смотрел боевики восьмидесятых вместо того, чтобы ходить на вечеринки, и для маленького бейсболиста, который закопал во дворе охапку страниц из порножурналов, потому что безумно хотел впервые увидеть голую женщину. Я не умел поладить с реальными девушками. Никогда не умел. Если бы за это умение ставили оценки, я был бы вечным двоечником. Как говорится, все телки мимо… Но это в прошлом. Теперь-то я совсем другой! Все конфузы из моего прошлого показались пустяками. Теперь-то мне просто смешно на них смотреть. Это как сборник неудачных дублей, приложенный к готовому фильму. Я не мог дождаться момента, когда скажу Аманде: "Будь моей женой", достану из коробочки кольцо и надену ей на палец.

И только когда я занял свое место и самолет заскользил по взлетной полосе, до меня дошло, что я вообще не продумал, как именно буду делать предложение. Вот сцена, виденная мной в сотне фильмов: мужчина становится на одно колено, смотрит девушке в глаза и начинает блистать красноречием – перечисляет все, за что ее любит, просит выйти за него замуж. У нее на глазах выступают слезы, они целуются, ее друг-гей удачно острит, а ее подруга, нахальная бой-баба без комплексов, рыдает над своей несчастной судьбой.

Мне хотелось сделать по-другому. Но никакие идеи в голову не лезли. Так я ничего и не придумал за час двадцать минут, пока летел вдоль Калифорнийского побережья. И за сорок минут, пока ехал на метро. И пока я шел по Мишен в толпе пешеходов, мимо бесчисленных такерий и маленьких магазинов одежды. И когда до ресторана оставалось два шага. От радостного волнения осталось только волнение, снова проснулись иррациональные страхи. А если она мне откажет, на глазах всего ресторана? Кой черт я выбрал место, где полно народу? Что, если она откажет, а кто-нибудь снимет это на видео и выложил его на YouTube) И назовет, например, "Полный лузер обломался, делая предложение своей девушке". Может, все-таки не "полный". Это был бы плеоназм. А если "плешивый"? Стоп, чего я так разволновался? На YouTube лежат миллионы роликов. Этот ролик никто никогда не посмотрит. Может, лучше говорить с Амандой вполголоса, чтобы аудиодорожка записалась нечетко… Все, я совсем спятил. Надо взять себя в руки…

Когда я ввалился в "Иностранное кино", с моего лба уже капал пот. Наверно, это особенно настораживало, потому что на улице было нежарко – градусов десять. Бледная молодая хостес с длинной черной челкой спросила: "Чем могу помочь?", таким голосом, словно надеялась, что я развернусь и уйду.

– Здрасте. Я тут должен сделать кое-кому предложение… – сказал я.

– Э-э-э… Хорошо… но…

– Извините… я хотел сказать, что у меня заказан столик, по-моему. Или мне лучше…

– Погодите, вы Джастин? – сказала более приветливая девушка за стойкой бара.

– Да, – подтвердил я, утирая пот со лба.

– Пойдемте.

Она провела меня через зал на веранде, где десятки посетителей наслаждались "яйцами Бенедикт", вафлями и "кровавой Мэри", в комнату с оштукатуренными стенами, похожую на маленькую художественную галерею. Там было пусто, только в углу у стойки трое официантов складывали салфетки и болтали между собой. Девушка взяла деревянный стул и поставила его в самом центре пустой комнаты, точно музейный экспонат. Шедевр мебельного искусства.

– Ну, удачи! – сказала она и ушла.

Я уселся посреди комнаты, ощущая на себе взгляды официантов. Достал телефон. Двадцать минут одиннадцатого. Моя рука с телефоном заметно подрагивала. Я велел себе: будь благоразумен, не дури. Это же не кто-нибудь, а Аманда. Это же она мне сказала: "Ты мой Брэд Питт. Причем не в тот момент, когда он чудил и зачем-то отпустил бороду". Надо придумать, что я ей скажу. Может, тогда нервы успокоятся. Лишь бы придумать что-нибудь.

"Хорошо, – подумал я, – когда она войдет, я, хоть режьте, не встану на одно колено, не буду говорить банальности. Аманда, как и я, ненавидит стереотипы. Я просто подойду к ней и скажу ей от всего сердца про мои чувства, скажу, как много она для меня значит, а потом попрошу ее стать моей женой. И тогда, если она откажет, я буду крепко стоять на двух ногах и смогу тут же уйти с гордо поднятой головой".

И тут я услышал голоса. Поднял голову: в комнату входила подруга Аманды, Мэделайн. А за ней шла Аманда, в облегающем платье цвета лайма. Аманда вошла, посмотрела прямо на меня, отвела глаза, словно бы не заметив.

– А почему мы не можем дожидаться столика в… О боже мой! – она снова обернулась ко мне.

Я напрочь позабыл про все свои планы и принципы. Опустился на одно колено, еле-еле вытащил из кармана коробочку с кольцом и выпалил:

– Ты-будешь-моей-женой-я-тебя-люблю.

– Да, – отозвалась Аманда и прослезилась.

Она застыла примерно в метре от меня. Я встал, подошел к ней, поцеловал. Она обняла меня, уткнулась лицом мне в грудь.

– Какой ты потный, – засмеялась она. Она смеялась, а по ее щекам стекали слезы.

Словно бы очистительная волна смыла из моего мозга все дурацкие мысли, все неврозы. Я широко заулыбался – так широко, что самому не верилось. Точно счастливчик из рекламы лотереи.

Через минуту Аманда разжала объятия, встала на цыпочки и поцеловала меня. Потом я приобнял ее подругу Мэделайн и хостес, которая пришла проводить нас к столику, хотя, судя по лицу хостес, ей не очень хотелось обнимашек.

Но сначала Аманда захотела позвонить родителям. А я – своим.

– Алло, – сказал папа.

– Это Джастин.

– А, здорово, сын. Как ты?

– Я это сделал.

– Что – "это"?

– Сделал предложение Аманде. Она согласилась.

– Черт тебя задери! Хорошее дело, сын. Поздравляю. Я рад, что все утряслось. Утром ты был немножко нервный. Я уж думал, твои яйца со страху спрячутся в заднице.

– Чуть не спрятались, – признался я.
– Ну что ж, приятная новость. Теперь ты не одного меня станешь донимать своими закидонами. Наконец-то отдохну немного. Добро пожаловать в супружескую жизнь, сын.

Благодарности

Эта книга никогда бы не появилась, если бы не поддержка моих многочисленных друзей. Тем друзьям, которые стали персонажами книги, я благодарен за то, что они потратили уйму времени, помогая мне припомнить события в точности. Я ни за что не смог бы восстановить все детали, если бы мне не помогали Райан Уолтер, Дэнни Фин, Аарон Эстрада и Джефф Клиэтор.

Большое спасибо моему отцу, который был первым читателем всех глав и указывал мне на все места, которые счел "мутотенью".

Спасибо вам, мама и братья, Дэн, Ивэн и Хосе, за постоянную поддержку во время работы над книгой.

Я также благодарю друзей, которые всегда приходили мне на выручку – вычитывали черновики или просто обсуждали сложные места. Спасибо вам, Кори Джонс, Линдси Голденберг, Патрик Шумакер, Брайан Уорнер, Брайан Хантингтон, Роберт Чафино, Майк Лисб, Нейт Реджер, Кэти Деслондес, Лора Моран, Брендан Дарби, Зак Розенблетт, Дэн Рубин, Лон Зиммет, Робин Шорр, Хестер Хикс, Джейсон Эрвин, Кейси Фин, Грег Шалай, Скотт Сейтенспил, Джордж Коллинз, Крис Фон Гец и Мэделайн Амодео. И особая суперблагодарность – тебе, Берд Ливелл, ты просто чудо. Благодарю также моего редактора в "Харпер Коллинз" Калверта Моргана, который почистил текст и вытравил из него все мои типичные ошибки и ляпы.

Спасибо Кейт Хэмилл, которая последние два года редактировала эту книгу от первого до последнего слова. Она фантастически талантлива и вынослива, именно благодаря ей я могу гордиться книгой. Без нее я бы не справился.

И, наконец, благодарю мою жену Аманду О лучшей спутнице жизни я не мог бы и мечтать. Если бы не она, у меня даже не появилось бы желания написать эту книгу. Аманда, я очень признателен за то, что ты позволяла выносить тебе мозг моими сомнениями, пока я работал над книгой. Помни: даже когда я совсем одряхлею, я всегда буду приносить тебе стакан воды на ночь. Я тебя люблю.

Примечания

1

Уолтер Мондейл баллотировался в президенты США в 1984 году, победил его соперник – Рональд Рейган.

2

Детская команда названа в честь взрослой бейсбольной команды из Сан-Диего – "Падрес".

3

Saturday Night Live – знаменитое телешоу. Содержит, в том числе, комические скетчи.

4

ОТС – отдел транспортных средств.

5

Abuela – бабушка (исп.).

6

Хит 1992 года в США, композиция канадского музыканта, который работает под псевдонимом Snow.

7

"Логическая бомба" – ошибка в компьютерной программе, при определенных обстоятельствах провоцирующая сбой.

8

Ты не говоришь по-испански, верно? (наг.)

Content

Джастин Халперн
Все телки мимо

Наверно, ты мог бы жить счастливо с любой из 150 миллионов самых разных женщин

Мне это нравится

Когда женишься, жена видит твою письку

У тебя никогда не будет женщины с такой внешностью

Иногда надо, чтобы тебя насильно столкнули с трамплина в воду

Ой, передай мне, пожалуйста, бутылку мятного шнапса!

Для тебя хорошо – тихо сидеть на месте

Настоящий мужик не боится искать свое счастье и работы тоже не боится

Дай кролику обезболивающее

Я рад тебя видеть всегда, но только не в пятницу вечером

Только не заставляй меня жить в твоих воздушных замках

Знаешь, чем говенный ученый отличается от толкового?

Благодарности