Дипак Чопра, Санджив Чопра

Управляй своей судьбой. Наставник мировых знаменитостей об успехе и смысле жизни

Книга, которая вдохновляет на свершения! Блестяще написанная, она показывает два совершенно разных пути к мечте. Эта книга дает надежду на то, что все, о чем мечтает человек, может сбыться!

Ларри Кинг

Дипак и Санджив откровенно делятся с читателем своими надеждами и страхами, смешно и одновременно серьезно рассказывают о том, какие препятствия им пришлось преодолеть на пути к успеху.

Мелани Гриффит и Антонио Бандерас

Эта книга навевает на меня теплые воспоминания о моем путешествии в Америку, которое в конечном итоге превратилось в путешествие длиною в жизнь.

Хью Джекман

Дипак Чопра и Санджив Чопра написали невероятно интересную и умную книгу. Взгляды авторов на семейные традиции, профессиональную деятельность и общественную жизнь различаются — но тем не менее книга производит впечатление удивительной цельности.

Ричард Ф. Селеста, посол США в Индии (1997–2001)

Эта книга — о бесконечных возможностях Америки и о том, что дает человеку поддержка родных и вера в себя.

Booklist

Удивительная история о двух индийских братьях, один из которых стал успешным врачом и ученым, а другой блестяще соединил современную медицину и древнюю мудрость. Это потрясающая по силе воздействия история об американской мечте и силе человеческого духа.

Арианна Хаффингтон, президент и главный редактор The Huffington Post Media Group

Эта книга — не просто автобиография братьев Чопра, это история пяти поколений семьи Чопра, от бабушек и дедушек к внукам и правнукам. Праздники и скорби, радости и печали, жизненный опыт и твердая система ценностей — все, на чем держится любая крепкая семья. Эта книга — прекрасная иллюстрация к старой поговорке: «Детство — это судьба». Всем последователям и поклонникам Дипака Чопры нужно прочесть эту книгу обязательно!

Висенте Фокс Кесада, президент Мексики в 2000–2006 гг.

Невероятно богатый с мультикультурной точки зрения, глубокий и проникновенный рассказ об Индии и Америке. Дипак Чопра и его брат повествуют о медицине, исцелении, науке и вере. Эта книга — для всего современного мира, который стремится к глобализации, но в то же время старается сохранить свою уникальность и идентичность.

Уэсли К. Кларк, бывший верховнокомандующий ОВС НАТО в Европе

Книга, написанная честным, открытым и блестящим языком. Эта книга о братстве объясняет, почему наши руки и сердца должны оставаться открытыми. Мы должны быть готовы приветствовать всех, кто встречается на нашем пути. Каждая страница этой книги содержит драгоценную мудрость, которая отсылает читателя к незыблемым истинам, связывающим человечество воедино. Прочитайте эту книгу — и осознайте, как много значит мечта в нашем мире!

Уильям С. Коэн, министр обороны США в администрации президента Клинтона (1997–2001)

Этой книгой Дипак и Санджив элегантно предъявили «права на первородство» в чужой для них стране. Их увлекательное повествование дает читателю прекрасное представление о том, как влияют на человека древние традиции, как в одной душе могут сталкиваться неверие и вера, страх и уверенность, сила и слабость. Эту книгу можно было бы описать одной фразой: «Вы можете покинуть Индию, но она никогда не покинет вас!»

Жаклин Лундквист, бывшая «первая леди» посольства США в Индии

Дипак Чопра и его младший брат Санджив убедительно описали «путешествие своей жизни». Они отказались от преимуществ своей касты (их отец был состоятельным врачом) ради призрачных перспектив в неведомой стране. Это история о традиции, братском соперничестве и удивительных наградах, которые ожидают всякого человека, решившего взять управление судьбой в свои руки.

Посол Элизабет Фроли Бэгли, специальный представитель Госдепартамента США по глобальным партнерствам

Эта книга — не столько о том, как иммигранту ассимилироваться в Америке, сколько о столкновении культур. В ней есть все, что есть в жизни: грусть и веселье, опасения и самоирония, сомнения и надежды.

Publishers Weekly

К читателю

Двойные мемуары для нас — нехоженая тропа. Брать пример было не с кого. Когда два человека пишут вместе, то обычно добиваются, чтобы их голоса слились воедино. Почему же мы решили так не делать? Дипак вполне мог взять себя в руки и не командовать младшим братишкой (он обещал!). Да и Санджив в силах постоять за себя и мягко, но настойчиво оттереть брата в сторону, если возникнет опасность, что его выпихнут из гнезда.

Поэтому мы прибегли к новаторскому способу поведать историю своей жизни: дело в том, что нам самим так было интереснее, вот мы и надеемся, что читателю тоже понравится. Сначала одному из братьев дается полная свобода рассказать, что он помнит, например, о своем детстве в Джабалпуре и Шиллонге — изложить свою точку зрения, свои воспоминания, на свой собственный манер окрашенные ностальгией, фантазиями и подавленными чувствами. А затем вы увидите все то же самое глазами второго брата. Собственно факты при этом не меняются. Большой колониальный дом в Джабалпуре, где к нашему отцу тек неиссякаемый поток пациентов, а мама украдкой кормила самых бедных, существовал на самом деле. Однако факт — не более чем росток воспоминания. И мы решили, что лучше позволить каждому из братьев пожать то, что проросло из его рассады, разрешить прошлому развертываться у каждого по-своему. Между прочим, во время работы над книгой мы не заглядывали в чужие главы. Зато и споров, кто прав, а кто не очень, у нас не было.

Другая причина писать на два независимых голоса — мнение нашего издателя, который считал, что за историей братьев Чопра стоит целая эпоха иммиграции и американской мечты. Мы с братом решили покинуть Индию без гроша в кармане — если не считать интеллектуальной собственности в виде медицинских дипломов и запаса надежд и грез. В семидесятые годы лишь немногие американцы хоть что-то знали об индийской иммиграции, а тем более об «индийской диаспоре». Вообще-то у них и без нас было полно забот — в особенности война во Вьетнаме, из-за которой в стране стало остро не хватать врачей, и именно это обстоятельство открыло двум молодым иностранцам дорогу к медицинской практике в США. Общественное мнение в те годы, прямо скажем, состояло в том, что без иностранных врачей Америке не обойтись, однако им здесь не рады.

Да и Индия не хотела нас отпускать. Правительство запретило письменный экзамен, без которого Америка не выдавала врачам рабочих виз. Обменять на доллары перед поездкой разрешалось лишь сущие гроши. А коллеги сопротивлялись еще сильнее. Родина-мать Индия и ведет себя как мать, крепко держит своих чад и крайне неохотно их отпускает. Хотя мы были тогда очень молоды — и очень хотели доказать всему миру, чего мы стоим, — но все равно чувствовали, что те, кто провожал нас в аэропорту Дели, еле сдерживают слезы, причем не только папа с мамой. Решение оторваться от родины-матери делало нас и не индийцами, и не американцами. Мы избрали двойную судьбу.

При рождении набор генов у однояйцовых близнецов совершенно одинаков, но к тому моменту, как братьям исполняется семьдесят, генетические профили у них становятся совсем разные. Сама ДНК, конечно, не меняется, однако ее активность все эти годы то усиливалась, то спадала — словно тумблер, который включали и выключали тысячи раз. То же самое произошло и с нами, только речь идет об общем наборе культурных генов. Как вы увидите, биографии у нас сложились совершенно по-разному. Дипак сыграл огромную роль в том, чтобы познакомить Запад с индийскими духовными учениями и аюрведической медицинской традицией. Санджив двинулся путем западной медицины и стал преподавателем Гарвардской медицинской школы. Откровенно говоря, временами мы диву даемся, как вообще умудряемся понимать друг друга — ведь мы живем в разных мирах. Вот в чем прелесть и боль подобной близости.

Сегодня люди двойной судьбы встречаются особенно часто. По последним данным Бюро переписи населения США, у 20 % американцев хотя бы кто-то из родителей появился на свет за рубежом. Сама текстура населения Америки стала иной — и вызывает смешанные чувства у обеих сторон. Вот почему братья Чопра решили, что имеет смысл писать двойные мемуары. Двойственность сопутствует нам вот уже сорок лет — и влечет за собой приобретения и утраты, недоразумения и ясность. Как всякие нормальные люди, мы тоже представляем себе, какой могла бы быть наша непрожитая жизнь. Но и та, которую мы прожили, кажется нам символической. Братские узы — понятие универсальное. Формируется личность, потом две личности находят орбиту, чтобы вращаться друг вокруг друга, потом общество вплетает их в коллективную ткань, которая меняется с каждым днем, с каждым часом. Мы хотели поделиться жизненным опытом с каждым из тех, кто выстраивает собственную личность в столь же запутанных и зачастую загадочных обстоятельствах.

Дипак Чопра,

Санджив Чопра

1. Священная река

Дипак

«Здесь. Сейчас. Давай!»

Если бы жрец не выпалил эти самые слова, я бы по одному его жесту понял, что он велит мне взять у него палку, которую держит в руке. Пора. Я старший сын. Обязанность старшего сына — пробить дыру в отцовском черепе и высвободить душу, которой предстоит обрести следующую инкарнацию.

Об этом древнем ритуале я имел весьма смутное представление. Никогда не видел его своими глазами. И робко покосился на своего брата Санджива. Он — младший сын, его ход — следующий.

Какая жуть!

Однако свои мысли я удержал при себе. Всем заправлял жрец. Мы с Сандживом особой роли не играли: два иностранца, воспитанные по-западному и попавшиеся в капкан традиционных обрядов. Мы прилетели в Нью-Дели, едва получили известие о скоропостижной кончине отца.

Дым от горящих тел окутывал все неописуемым зловонием и пятнал небо. Наверное, запах был очень сильный, но в тот момент я его не воспринимал. Каждому костру отводился небольшой участок на особом погребальном берегу, откуда пепел потом сбрасывали в реку. Дрова для кремации отражали положение в обществе: бедным — дешевые, а дорогое душистое сандаловое дерево — тем, кто может себе позволить такую роскошь. Кроме того, тела состоятельных покойников перед сожжением осыпали оранжевыми бархатцами.

Жрец пристально глядел на меня, ждал, когда можно будет продолжать обряд; для него это была повседневная рутина. А у меня тем временем возникло странное чувство отрешенности. Столетия традиции твердили: «Не смейте нас забывать!», и я их слушался — и взял палку из рук жреца.

Я видел очертания отцовского тела в огне, прозрачном на полуденном солнце. Саван сгорел, останки больше походили на скелет, чем на человеческое тело. Почему-то меня не обуял ужас. Словно я смотрел на происходящее со стороны и восхищался блестящей организацией похоронного дела. Огонь пылал очень жарко и быстро препроводил покойного в мир иной.

Всего тридцать шесть часов назад папа был жив. Засиделся у телевизора: смотрел — без особого, впрочем, энтузиазма, — как вступает в должность Джордж Буш-младший. Это было в 2001 году — первая инаугурация. В то утро папа, как обычно, совершил обход в Мулчандской больнице во главе вереницы молодых врачей, а перед сном, поцеловав маму и пожелав ей спокойной ночи, пожаловался, что ему как-то не по себе. Пожалуй, утром стоит показаться К. К. — одному из тех самых молодых врачей, — так, на всякий случай. А теперь на месте человека, пышущего жизнелюбием, зияла пустота.

Что такое взрослый? Взрослый — это тот, кто понимает, как важно делать то, что ему не нравится. И я послушался жреца — вонзил заостренный конец палки в череп отца. Когда-то я читал книгу Майкла Крайтона о жизни врачей, которая начиналась с неаппетитной фразы: «Распилить человеческую голову ножовкой не так-то просто». А пробить в ней дыру очень легко — особенно если она вот-вот обратится в пепел.

Долго ли мне удастся сохранять подобную отрешенность?

Я передал палку Сандживу и даже сумел не отвести глаз и не поморщиться — несмотря на то, что только что проделал. Когда мы вместе, я кажусь молчуном. Однако в ту минуту оба мы торжественно молчали — и оба были в полном замешательстве.

Смерть кого хочешь приведет в замешательство. Оставшиеся в живых сталкиваются не только с глубокой печалью, но и с глубокой пустотой. Пустота рядом с сердцем — это место, которое потом заполнится болью. В буддизме считается, что пустота неизбежна — главное, как ты ее переживаешь. Я еще не знал, что переживу пустоту совсем не так, как надеялся.

Когда два брата исполнили свой священный долг, жрец буднично кивнул. Отпевание длилось несколько часов. Ноги у нас затекли, мы совершенно вымотались, перед глазами все плыло из-за смены часовых поясов.

В одиноких горах на западе Мексики живет индейское племя уичолей, которые ежедневно принимают пейотль — начиная еще с младенчества, буквально с молоком матери. Интересно, кажется ли им нормальным состояние непрерывной галлюцинации? В тот момент мы с Сандживом были словно два уичоля.

Довольно долго я не знал точной даты своего рождения. Сейчас-то я понимаю — какая разница? Ведь никто из нас, по сути дела, не присутствует при собственном рождении — в том смысле, что не осознает его и не помнит. Едва ли мы успеваем подготовиться к появлению на свет. Мозг новорожденного создает нервные связи со скоростью миллион в минуту. У ребенка есть несколько врожденных рефлексов — например, хватательный: малыш «цепляется за жизнь». Антилопа-гну или жираф, родившийся в африканской саванне, должны мгновенно научиться ходить — в ту же секунду, когда они падают из материнской утробы на гостеприимную землю, полную опасностей. Речь идет о жизни и смерти. Мать наскоро вылизывает своего отпрыска, чтобы заставить его подняться, а парад жизни идет себе неспешно своим чередом, только к концу процессии присоединяется несмышленый детеныш на шатких ножках. Человеческое дитя совсем другое. Это полуфабрикат, набросок, требующий прорисовки. Чтобы остаться в живых, новорожденному нужна неустанная забота.

Индийские семьи относятся к этой идее со всей серьезностью. Когда я в тот день — не то в апреле, не то в октябре, — открыл глаза, то увидел с полдюжины ближайших родственниц: взволнованные сияющие тетушки, двоюродные сестры, повитуха и моя мама. И это была еще очень малочисленная компания, как оказалось впоследствии: долгие годы со мной в одной комнате постоянно находилось гораздо больше народу. Я был первым ребенком доктора Кришана Лала и Пушпы Чопра и родился в Нью-Дели по адресу Бабар-роуд, 17. Благодаря тому, что я родился в толпе, у меня никогда в жизни не было приступов экзистенциального одиночества. Мне очень приятно, что меня назвали Дипак, поскольку это имя многих заставляет улыбнуться. «Дипак» значит «свет», а я родился во время Дивали, праздника огней. На улицах пускали фейерверки — и очень кстати, потому что они заглушали грохот выстрелов: это мой дедушка на крыше палил от радости из старой армейской винтовки. Город сверкал огоньками тысяч масляных ламп, символизирующих победу добра над злом. Назвать ребенка «Дипак» — повод улыбнуться.

Огорчало нас только одно: отца при этом не было. В 1946 году война еще не кончилась, и он отбыл на бирманский фронт и, скорее всего, находился там и в день моего рождения, хотя где точно — неизвестно. Он увидел новорожденного сына лишь через двадцать дней.

Однако родители изменили дату моего рождения в документах — не 22 октября, а 22 апреля, — не из-за политических неурядиц, страха или суеверия: это была формальность, необходимая, чтобы отправить меня в школу на год раньше. Передвинув день рождения на 22 апреля 1947 года, родители смогли отдать меня в первый класс, как только в очередной раз переехали. Признаться, я до сих пор не очень хорошо понимаю, как и зачем это сделали.

У индийцев в обычае оценивать каждый день — удачный он был или неудачный. Родиться в Дивали — бесспорно благое предзнаменование, тут никто не станет спорить, но особенно это благоприятно для врача, поскольку во время праздника чествуют Лакшми, богиню здоровья и процветания. (Слово «богиня» здесь способно сбить с толку. Я воспитан в вере в единого Бога. А все индийские боги и богини — лишь ипостаси единого Бога, для которого нет множественного числа.)

Каждое утро моя мать зажигала светильник и совершала ежедневную «пуджу» — домашний религиозный обряд, а мы с Сандживом всегда были рядом: главная прелесть обряда для нас состояла в том, что молитвы мама пела, а голос у нее был очень красивый.

В доме у нас всегда было много гостей и пациентов всех конфессий, и обо всем заботилась мама. Отцовской религией была медицина. Он был военный врач, а военным врачам тогда разрешалось по выходным заниматься частной практикой. Я с самого детства понимал, что мой папа — особенный врач. Современные кардиологи делают ЭКГ, чтобы разобраться, как ведет себя сердце пациента, а у моего отца сложилась репутация доктора, способного собрать ту же самую информацию при помощи одного лишь стетоскопа — по звуку биения сердца. Отец на слух определял время между сокращениями двух сердечных камер — предсердия и желудочка — с точностью до долей секунды. ЭКГ стали широко использовать только в сороковые, и отца обучил расшифровке кардиограмм один английский военный врач, получивший назначение в Индию. В воспоминаниях врача, практиковавшего в те времена, сказано, что тогда кардиология «сводилась к умению слушать при помощи стетоскопа», однако мой отец снимал показания с точностью, которую считали чем-то сверхъестественным.

Пока отец служил в Джабалпуре, мы жили в большом колониальном доме с широкой подъездной дорогой, обсаженной манго и гуавами. Пациенты съезжались к отцу со всей Индии, репутация Кришана Лала крепла. Мама обычно устраивалась на веранде с вязанием. Она следила, как именно прибыл пациент — пешком или на машине с водителем. Платы отец не брал ни с кого, но когда наш дом покидал бедный пациент, мама украдкой посылала к нему слугу Лакшмана Сингха, чтобы тот накормил его, а если у него совсем нет денег, купил билет домой. Когда я вспоминаю Лакшмана Сингха, у меня просто в голове не укладывается, что он попал в дом в составе маминого приданого. Тогда ему было четырнадцать лет. (Насколько мне известно, сейчас ему за восемьдесят, и он пережил и отца, и маму.)

Когда мне было десять и мы переезжали из гарнизона в Джабалпуре на следующее место назначения в Шиллонг, проводить отца на станции собралась довольно большая толпа: все старались прикоснуться к его ногам, плакали и смеялись. А я держал Санджива за руку и дивился такому бурному проявлению чувств, тому, что отъезд отца так глубоко огорчает так много народу.

Моя мама жила жизнью детей и работой мужа. Она поджидала его из больницы и подробно расспрашивала, с какими случаями он сегодня сталкивался. А ты исключил отек легких? Ты проверил, нет ли мерцательной аритмии? Мама стала заправским диагностом и даже предсказывала, как будет развиваться заболевание, и если больной не выздоравливал, качала головой со смесью скорби и самодовольства. Еще она молилась за больных и принимала самое горячее участие не только в диагностической работе, но и в личной жизни больных. Отец, впрочем, тоже. Откуда мне было знать, что у подобной медицины нет будущего? В то время об иных подходах и не слышали.

* * *

На следующий день после кремации мы с Сандживом пришли к месту погребения и помогли просеять отцовский прах. Груду золы уже можно было осторожно ворошить, и если в ней попадались кусочки костей, бережно складывали их в мешочек. Атмосфера была уже не такой жуткой, как накануне. Галлюцинации развеялись. В небе густо клубился дым от следующих костров. У рыдающих женщин были разные лица, если только скорбь может быть многоликой. Тут жрец вдруг вытащил из золы обломок грудины с двумя ребрами. И почему-то очень обрадовался.

– О, ваш отец был просветленный! Глядите, вот доказательство! — воскликнул он. С его точки зрения, обломок был похож на сидящую фигуру в самадхи — в глубокой медитации.

Мама страдала артритом, была прикована к инвалидной коляске и на церемонии не присутствовала. Самые близкие родственники не бывают на похоронах довольно часто, это вовсе не считается чем-то из ряда вон выходящим. У меня еще не было времени понять, какие чувства на меня надвигаются, но я чувствовал, как они пахнут, ощущал едкую горечь, которой не мог подобрать названия. Наверное, то, что в Индии смерть и похороны требуют такой кипучей деятельности — мудрый древний обычай, не позволяющий оцепенеть от потрясения. С тех пор, как я приехал, расплакался на моих глазах только один человек — повар Шанти, который встретил меня у порога, когда я подъехал к родительскому дому на Линк-роуд в округе Дефенс-Колони в Южном Дели. Этот район получил свое название — Оборонная Колония — поскольку там строили свои дома индийцы-ветераны Второй мировой войны, которым в награду за доблесть дали бесплатные участки.

Этот дом был построен на участке, который получил мой дед с материнской стороны; дом кирпичный, трехэтажный, одна его стена выложена речными камнями. Дед не покидал строительной площадки днем и ночью, сам придирчиво отбирал камни и говорил рабочим, как их укладывать. В то время таких фасадов ни у кого не было, это была необычная деталь. Клочок земли перед домом украшают несколько розовых кустов и ухоженная лужайка, но сказать, что это тихая гавань, нельзя. Линк-роуд — оживленная улица, и в доме негде укрыться от шума.

Увидев горе Шанти, я расплакался, когда мы обнялись. Но потом не припомню ничьих слез — ни своих, ни чужих. Кстати, и на кремации никто не рыдал. Женщины у нас в семье сильные. Мама была у себя в комнате — сидела и ждала. В последнее время она сильно сдала, и никто не ожидал, что она переживет отца. Надо было подумать, где она теперь будет жить. Мы понимали, что нам придется иметь дело с первыми признаками исподволь надвигающегося старческого слабоумия. Но в ту первую ночь никто об этом не думал. Мама была собранна и рассудительна. Я запомнил только одну ее фразу: «Твой отец наверху. Я просидела всю ночь рядом с ним».

Тело отца лежало на полу в спальне на третьем этаже. Оно было завернуто в саван, не закрывавший лицо. Я не увидел ни малейшего сходства с папой в этой маске с сероватой кожей. И сидел до рассвета, перебирая в памяти беспорядочные воспоминания. В детстве нас с братом очень любили, никаких неприятных картин в памяти не всплывало, а значит, и ничего выдающегося. Так называемые военные городки — гарнизоны, где мы жили. Мама, обедающая вместе с кухаркой: традиционную систему каст родители не признавали. Череда безымянных больных, текущая в наши двери. Мой отец в молодости — такой красивый в форме, вся грудь в блестящих медалях. Хотя по натуре он был человек скромный, ему нравилось, что у себя дома он царь и бог.

Санджив прилетел из Бостона и оказался на Линк-Роуд раньше меня, но так вымотался в дороге, что его отправили в постель. Когда я утром спустился в кухню, он ждал меня. Мы не сказали друг другу никаких красивых слов; честно говоря, мы вообще почти не разговаривали. Скоро должны были приехать другие родственники — члены нашей большой семьи. Жена Санджива Амита прилетела с ним, а мы с моей женой Ритой договорились, что она прибудет позднее, после четырех дней траура, и поможет маме уладить отцовские дела и разобраться с документами.

На третий день мы с Сандживом поехали на машине на север, в Харидвар — туда было четыре-пять часов пути. Нам предстояло бросить в Ганг кусочки костей, оставшиеся после кремации. Снова верх одержали врожденные культурные ценности. Город Харидвар — один из семи главных священных городов в индуизме. Его название переводится «Господни врата»: именно там Ганг, текущий с Гималаев, минует пороги в Ришикеше, долине святых, и вытекает на равнину.

В городе царил священный хаос. Едва мы вышли из машины, как на нас налетел целый рой жрецов с назойливыми вопросами о нашей семье — как звали отца, деда и так далее. Вдоль реки стояли храмы, и бесчисленные толпы заходили в реку, чтобы совершить омовение. Вечером по воде пустили флотилию огоньков — словно мерцающее отражение звездного неба.

Когда жрецы сочли, что вопросов и ответов уже хватит, нас с Сандживом провели по узкому проулку, полному крошечных лавчонок и забитому паломниками и ревущими мотороллерами. В каком-то дворике жрец развернул длинный пергаментный свиток. Прежде чем развеять прах над Гангом, родные усопшего должны отметиться — оставить свое послание в семейном свитке. Причем это делается не только в случае чьей-то смерти. Вот уже сотни лет сюда стекаются те, кто хочет запечатлеть важную веху в жизни — например, рождение ребенка или вступление в брак.

За дни траура по отцу я от усталости стал рассеянным. А теперь, при виде записей, оставленных моими предками, я вдруг сосредоточился. Мне бросилось в глаза, что последние несколько записей в нашем свитке — по-английски. Вот мой отец приехал развеять прах своего отца. Мой дед приезжал сюда сразу после Первой мировой «совершить омовение в небесных водах» с молодой женой. До этого записи велись на хинди и урду, и если связь поколений не прерывалась, восходили к первым пророкам риши, которым были дарованы веды — к тем, от кого пошла духовная родословная индийцев еще до того, как зародилась религия под названием индуизм.

Не то чтобы я сильно интересовался нашей генеалогией, но тут был почему-то тронут. И вписал послание собственным детям: «Вдыхайте запах предков». Этот момент я запомнил навсегда. А потом в отцовской комнате нашли сложенную записку с прощальными словами. Когда он ее написал и было ли у него предчувствие близкой смерти, мы не знаем. В записке говорилось, что хотя жил он очень счастливо, но возвращаться не собирается. Я невольно вспоминаю персидского поэта-мистика Руми: «Когда я умру, то воспарю с ангелами. А когда умру для ангелов, невозможно себе представить, кем я стану».

Однако этот миг ощущения полноты жизни тут же миновал. Если считать, что жизнь колеблется от моментов наивысшего экстаза до самых блеклых, у меня смена настроения произошла мгновенно, безо всякого перехода. Я пал духом и загрустил.

Мне хотелось поговорить с Сандживом о том, как он понимает судьбу. Хотелось услышать, что он скажет. Но дни шли, а я не решался к нему обратиться. Когда мы сравнивали наши представления о жизни, столь разные, то в вопросе о судьбе никогда не сходились. Я представитель нетрадиционной медицины, он — светило традиционной. Да, у братьев общие гены, общая семья, общая культура, которая вплетает их в свою многоцветную ткань. Об этом нам с Сандживом не нужно было и говорить. Однако даже близнецы, обладающие одинаковым набором генов, все же не клоны. А к семидесяти годам их генетические профили станут совсем разными. Гены то включаются, то выключаются. Они прислушиваются к миру, подслушивают каждую мысль, желание, опасение, мечту. Так что близнецы отличаются друг от друга не меньше, чем все мы, хотя и связаны незримыми узами. Наделены ли чем-то подобным мы с Сандживом? Папа бросил нас на милость нашей мечты о потусторонней жизни. Сбылась ли его мечта — или он просто исчез?

Развеяв прах, мы с братом вернулись на Линк-роуд после полуночи. Мешочек из-под отцовского праха был пуст и валялся на заднем сиденье. По дороге домой мы не признались друг другу, что у нас на сердце. Через четыре дня родственники разъехались. Приехала Рита, я ввел ее в курс дела — и так же быстро, как ступил во владения смерти, вернулся под калифорнийское солнышко. Однако, похоже, из владений смерти так просто не уедешь. Меня одолевал всепоглощающий мрак. Отца больше не было. От него ничего не осталось. Он отправился туда, куда когда-нибудь за ним последую и я.

Духовное пробуждение начинается в тот миг, когда понимаешь тот простой факт, что большинство людей всю жизнь стараются не думать, что Смерть подстерегает нас на каждом углу. Не сказал бы, что до Харидвара я сам остро это понимал, однако в детстве смерть меня буквально пробудила.

Мне было шесть лет. Родители уехали в Англию, чтобы отец завершил образование как кардиолог. Нас с Сандживом оставили в Бомбее у дедушки со стороны отца и двух дядьев. (Пока родители учились или ездили по делам либо когда нам надо было учиться в школе, мы с Сандживом часто жили у разных родственников. Дядюшки и тетушки были нам как вторые родители. Так уж в Индии повелось.)

В то время индийцы не так уж часто ездили в Лондон учиться медицине. Однако у моего отца был случай особый — он был лечащим врачом лорда Маунтбаттена, последнего вице-короля Индии. В 1947 году Маунтбаттен получил приказ в считаные месяцы сделать страну свободной. События развивались стремительно, и три века колониализма завершились в один миг — никто о них и не вспоминал. Последовало смутное время, но Маунтбаттен не забыл моего отца — и именно благодаря ему перед Кришаном открылась широкая дорога к медицинскому образованию. Однако этого было недостаточно, чтобы преодолеть глубоко въевшиеся предрассудки. Во время обходов в Британском армейском госпитале в Пуне отцу приходилось плестись в хвосте у белых врачей. Ночами он корпел над учебниками, чтобы быть готовым к любым каверзным вопросам главврача, но к нему все не обращались. Смотрели как на пустое место. Отец был словно молчаливым спутником-плебеем при процессии английских аристократов. Но вот однажды утром у постели больного другие молодые врачи оказались в тупике — трудно было поставить диагноз. Тогда главврач повторил вопрос, обращаясь к отцу — а тот знал ответ. И мгновенно заслужил уважение.

Какими бы утонченными и терпимыми ни были мои родители, никто никогда не сомневался, что между белыми и индийцами пролегла незримая грань. Большинство английских колониальных чиновников, получивших назначение в Индию, выросли в викторианские времена и стремились в колонии, чтобы либо избежать позора, либо разбогатеть. В те годы все состояние получал старший сын, средний шел в университет и становился священником, а младший или самый бестолковый становился военным. Индия была запасным выходом, шансом подняться по общественной лестнице выше, чем удалось бы дома. Чиновники на жалованье жили как раджи. Колониальные клубы были оплотом претенциозности — даже в Лондоне не было таких чопорных джентльменов. Англичане рвались самих себя переангличанить.

Когда мои родители стали взрослыми, эта жесткая иерархия немного пошатнулась, однако презрение и безразличие к индийской культуре никуда не делись. Неудивительно — так всегда и бывает, когда завоевываешь чужой народ и он тебе нужен только для грабежа и наживы. С меркантильной точки зрения, Индия была жемчужиной в британской короне. Особой военной необходимости ее оккупировать не было — только возможность несказанно обогатиться.

Семейство Чопра старалось держаться поближе к англичанам, потому что другой общественной лестницы у них не было. Мой прадед был вождем племени, жившего в бесплодной пустыне в Северо-западных территориях, и за отказ выступить на стороне британской армии его расстреляли, привязав к пушечному стволу. Такова семейная легенда. Его убили, но его сын, мой дед, согласился стать сержантом в британской армии, так как это гарантировало ему пенсию. Связь с белыми колонизаторами стала у нас второй натурой. Англия была еще одной страной, где повседневная жизнь строилась вокруг чая, чатни и кеджери. И в Англии, и в Индии все замирали, когда по радио передавали результаты крикетных матчей, и ставили крикетных звезд чуть ли не выше богов.

И все же когда мой отец был готов отправиться в путь, мать, которая должна была последовать за ним только некоторое время спустя, заставила его дать одно обещание. Как только отец высадится в Саутгемптоне, он должен почистить свои ботинки у чистильщика-англичанина. Отец так и сделал и потом рассказывал, как было приятно сидеть на высоком кресле и смотреть, как перед ним склоняется белый человек. Об этом эпизоде отец в грядущие годы вспоминал без гордости, но и без сожалений. Англичане считали, что империя правит Индией мягко и благосклонно (даже рабство в какой-то момент запретили), однако угнетенному народу казалось, что с их душевных ран каждый день с кровью сдирают повязки.

Отец отправился в Эдинбург держать экзамены на медицинскую лицензию — считалось, что в Лондоне их сдавать рискованно, там якобы задавали более сложные вопросы, — а когда в Бомбей пришла весть, что он все сдал, дед был на седьмом небе от счастья. Как и в день моего рождения, он забрался на крышу нашего дома с винтовкой и несколько раз выстрелил в воздух. А потом повел нас с Сандживом в кино на «Али-бабу и сорок разбойников» — мы были в восторге. Мало того, дед так ликовал, что повел нас еще и на ярмарку и закормил сластями.

Среди ночи я проснулся от горького женского плача. Прибежали служанки, подхватили нас на руки. Нас безо всяких объяснений отправили к доброй соседке. Потом мы узнали, что дедушка умер во сне. В шесть лет у меня еще не было сложившегося представления о смерти. В голове от растерянности вертелась одна мысль: «Где же он? Пусть мне скажут!» Сандживу было три, и у него на смерть деда была реакция в виде загадочной кожной болезни. Его положили в больницу, но диагноза поставить так и не смогли. Однако один врач выдал объяснение, которое мне и по сей день кажется верным:

– Ему страшно. Кожа нас защищает, а он чувствует себя беззащитным, поэтому она шелушится и облезает.

Этот доктор сказал, что Санджив поправится, едва приедут родители, — и так и произошло.

Назавтра мы услышали, что дедушку кремировали. Двух малышей на церемонию не взяли, но один из моих дядьев там был и вернулся с горькой усмешкой. Он был журналист — и я перед ним благоговел. Дядя не знал, что я его слышу, и выпалил:

– Бау-джи еще вчера веселился с мальчишками, и что он теперь? Горстка золы в глиняном горшке!

Я всегда с осторожностью говорю о судьбоносных моментах. Уж слишком много вихрится кругом всего того, что влияет на нас, и многие тайные мысли и забытые случаи просачиваются изнутри, из подсознания. Специалисты, изучающие память, говорят, что самые яркие воспоминания детства зачастую обманчивы: на самом деле это сплав множества похожих событий. Травмы тоже сливаются воедино. Все Рождества превратились в один счастливый день. Однако дядины слова, похоже, вполне могли определить мой путь. Однако, даже если так, они много лет таились в подсознании — пока смерть ходила за мной по пятам, а я запрещал себе оборачиваться через плечо.

В заключение рассказа об этом случае я не могу не упомянуть о том, что старики, по всей видимости, сами назначают себе время смерти — некоторые исследования это подтверждают. Они ждут знаменательной даты, дня рождения или, скажем, Рождества. После крупных праздников смертность среди престарелых заметно возрастает. Я получил трогательное подтверждение этому задолго до того, как подобные факты привлекли внимание статистиков. В больницу прибыла пожилая пара. Муж был на пороге смерти — кажется, на последней стадии рака. Состояние жены было куда лучше — уж точно не тяжелое. Однако она быстро сдавала, а он держался, как ни наступала болезнь. Я был тогда молодым врачом и должен был ежедневно их осматривать, и вот однажды утром, к своему ужасу, узнал, что жена умерла во сне. Я сообщил горестную весть ее мужу — и увидел, что он, как ни странно, вздохнул с облегчением.

– Ну, теперь и мне можно уходить, — сказал он.

Я спросил, что он имеет в виду.

– Джентльмен всегда пропускает даму первой, — ответил он. И скончался через несколько часов.

* * *

Ну вот, теперь я взял разгон и могу рассказать свою историю — и именно здесь она пересекается с историей Санджива. В глубине души мне кажется, что мы затеяли что-то странное, хотя я давно зарабатываю на жизнь словами. Когда ты знаменит, у этого есть обратная сторона — впрочем, она и лицевая, это как посмотреть: всем кажется, будто они тебя уже знают. Я долго мирился с этим заблуждением. Как-то раз я, например, приехал с лекцией в больницу в Калгари и увидел там кучку монахинь с лозунгом: «ДИПАК ЧОПРА — ИНДУИСТСКИЙ САТАНА». В Интернете всякий может почитать блоги ученых скептиков, где меня клеймят как «Императора Ву-Ву» (не знаю, что это такое, но звучит, по-моему, мило, как в стихах детского поэта доктора Сьюза).

А кто-то взирает на меня благосклонно, с улыбкой называет меня гуру (в жизни сам о себе так не подумаю — и не потому, что это слово отдает западным шарлатанством, а потому что в Индии это почетный титул). Однако никто никогда не спрашивал меня прямо, кто я такой. Индиец по рождению, американец по своей воле. Один из великой послевоенной диаспоры, разбросавшей жителей Южной Азии по всему свету от Африки до Карибского моря. Врач, выпускник Всеиндийского института медицинских наук — спасибо щедрости Рокфеллера и череде американских профессоров, приезжавших к нам в качестве временных преподавателей. Мои чемоданы, как у всех, покрыты наклейками со всех остановок, которые я делал в жизни с момента рождения. Хотите знать, кто я такой? Посмотрите на наклейки.

Рассказывать историю своей жизни — все равно что перебирать наклейки. Может быть просто ответом неутолимого тщеславия автора на праздное любопытство публики. Я решил, что моя история принесет читателю пользу только в том случае, если мы поделимся чем-то затаенным, очень дорогим для нас обоих. Не любовью к родным, не страстью к любимому делу, не мечтой всей жизни, даже не духовным путем.

Для нас обоих очень дорог проект создания собственной личности. Словно коралловый риф, который начинается с мелких скоплений микроскопических организмов, плавающих по морю, а потом они постепенно слипаются и в конце концов воздвигают громадное сооружение, мы с вами создавали собственную личность с тех самых пор, когда слово «Я» обрело для нас хоть какой-то смысл. Наш риф получился клейким, как все рифы. К нему может прилипнуть любое мимолетное переживание. У этого сооружения нет планов и чертежей, и у многих людей личность строится случайно. Они вспоминают пройденный путь — и обнаруживают, что сами себя не узнают: из зеркала на них смотрит незнакомый самодур. Он подчиняет повседневную жизнь своим капризам — его постоянно качает от «Мне это нравится, дайте еще» до «Мне это не нравится, уберите».

Целые человеческие жизни строятся на прихотях «Я, мне, мое», и тем не менее уклониться от обязанности строить собственную личность и держаться за нее невозможно. Иначе вас, чего доброго, смоет в открытое море. Я бы не придавал Индии такого значения, если бы она не внушила мне стойкое чувство, что личность строится по одной парадоксальной причине, которая одновременно и мудрая, и неприемлемая, и восхитительная, и горькая. Личность строят, чтобы потом отрешиться от нее. Как-то один великий философ заметил, что философия — словно лестница, с помощью которой забираешься на крышу, а потом пинком валишь ее на землю. Вот и с личностью точно так же. Это лодочка, в которой плывешь, пока она не уткнется в берег вечности.

Только зачем же отбрасывать лестницу? Мы ведь гордимся своим «Я, мне, мое». Да, но ведь та же личность — источник самых глубоких наших страданий. Гневу и страху привольно в нашем сознании. Бытие превращается из чистой радости в страшную муку — в мгновение ока, без предупреждения. Когда жизнь кажется темницей, нет большего соблазна, чем индийское учение о том, что жизнь есть игра («Лила»). Я рассказываю свою историю, чтобы показать, что если хочешь достичь состояния чистой игры, которая приносит с собой свободу, радость и творчество, нужно отрешиться от иллюзий, которые выдают себя за реальность. Первая иллюзия — что ты уже свободен. По сути дела, личность, которую ты столько лет выстраивал, сама по себе темница, — ведь и микроскопические организмы, которые строят риф, оказываются в ловушке его жесткого скелета.

У Санджива собственный мир и собственный голос. Я узнаю, насколько он со мной согласен или не согласен, только когда прочитаю его главы. Предчувствую, что он не согласится с моими выводами в сфере духовности. Современным индийцам хочется поскорее разорвать узы древних традиций, отойти от культурных ограничений. Для задушенных запретами индийцев Америка оказалась таким же спасением, как когда-то Индия — для задушенных запретами англичан. Вместо слов «задушенных запретами» можно подставить слова «честолюбивых», «непоседливых», «чужих среди своих». Когда я говорю слушателям, что они на самом деле дети Вселенной, то часто слышу аплодисменты. Так вот, эти слова не совсем согласуются с научным мировоззрением Санджива.

Мы не узнаем, что такое выбраться из темницы личности, пока не изучим, как мы ее выстроили. Я спрашивал у многих духовных учителей, что такое просветление, и один из лучших ответов — и уж точно самый лаконичный, — что просветление — это когда меняешь маленькое эго на эго космическое. Высшее «Я» есть в каждом и только и ждет, когда можно будет проявиться. Что ему мешает, видно и в моей биографии, как и в биографии практически каждого из нас. Надо обрушить стены — тем более что мы сами их воздвигли. Я питаю глубокое уважение к буддистам, которые говорят, что альтернативы пустоте нет. Однако в Индии есть и другое течение, зародившееся за много столетий до Будды, которое придерживается противоположной точки зрения: жизнь есть бесконечная полнота, надо только пробудиться к реальности и отбросить завесу иллюзий.

2. День слепоты

Санджив

Меня зовут Санджив Чопра, я родился в сентябре 1949 года в Индии, в городе Пуна. Это было примерно через год после того, как Индия обрела независимость от Великобритании. Мир залечивал раны после Второй мировой войны, и настало время великих перемен. Я второй ребенок доктора Кришана и Пушпы Чопра и младший брат Дипака Чопры. Наш отец был прославленный врач и хотел обеспечить нам блестящее образование. Он никогда не уговаривал ни меня, ни Дипака пойти в медицину. Но когда мне было двенадцать лет, произошел невероятный случай, который и определил мою профессиональную судьбу.

В то время мы с Дипаком жили у тети с дядей и ходили в Школу Св. Колумбы в Дели. Наши родители были более чем в трехстах милях от нас, в Джамму. Они настаивали, чтобы среднее образование мы получили в этой превосходной школе, которой управляли члены конгрегации братьев-христиан из Ирландии.

Однажды субботним днем я задремал над книгой. А когда проснулся — и часа не прошло, — то обнаружил, что ослеп. Открыл глаза — а кругом все совершенно черное. Я долго моргал, но зрение не возвращалось. Мне было двенадцать лет, и я был абсолютно слеп.

Дипак был рядом, читал. Я пихнул его в бок:

– Дипак, я ничего не вижу!

Он помахал рукой у меня перед глазами, а когда я не отреагировал, разрыдался. Помню, как он звал на помощь тетю с дядей:

– У меня только один брат, и тот слепой!

Мой дядя Раттан-чача мигом доставил меня в военный госпиталь. Тамошние светила, среди которых был известный окулист, осмотрели меня и не смогли определить, в чем причина моей слепоты. Они заподозрили, что слепота у меня истерическая, но нам с братом показалось, что это полная ерунда. С чего у меня на ровном месте может начаться истерия? Я был способным учеником, талантливым спортсменом и счастливым ребенком.

Врачи разыскали отца, который был на учениях и инспектировал сельскую больницу. Отец спокойно выслушал их, а затем стал подробно расспрашивать — выяснял анамнез, то есть подробную медицинскую историю.

– Пожалуйста, расскажите все, что было с Сандживом за последний месяц. Он ничем не болел? Хорошо себя чувствовал? Может быть, у него были какие-то травмы?

Врачи передали эти вопросы нам с братом. Я ответил:

– Ну, была небольшая колотая рана на бедре, я наткнулся на колышек от крикетных ворот.

– Чем его лечили? — спросил отец. — Швы накладывали? Антибиотики давали? А прививку от столбняка делали?

Врачи посмотрели в медкарту и сказали, что да, мне накладывали швы, давали антибиотики и сделали прививку от столбняка.

– А какую прививку — сыворотку или анатоксин?

Сыворотку, был ответ.

После паузы отец сказал:

– У Санджива редкая идиосинкратическая реакция на противостолбнячную сыворотку — ретробульбарный неврит. Поражены нервы за обоими глазными яблоками. Немедленно начните большие дозы кортикостероидов внутривенно.

Врачи последовали его указаниям, и через несколько часов зрение вернулось. Перепугался я страшно. Если бы отец ошибся с диагнозом, я бы остался слепым на всю жизнь.

Хотя я был еще совсем ребенок, но диагностический талант отца произвел на меня сильнейшее впечатление. Все остальные врачи, даже специалисты, оказались в тупике, а он, кардиолог, практически сразу вычислил редкую реакцию и назначил правильное лечение. Такое не забывается. До этого случая я и не думал, что пойду по стопам отца и стану врачом, однако впечатление было невероятно глубокое. И с тех пор я не знал ни тени сомнений: я стану врачом. Мне хотелось помогать людям. Хотя это решение я принял совсем юным, но ни разу о нем не пожалел.

Отец был весьма уважаемым доктором, поэтому положение моей семьи во многом было особым. Каждые три года мы переезжали, колесили по всей стране, потому что папа получал назначение в очередной военный госпиталь, но мы были люди состоятельные и всегда жили в хороших домах с многочисленными слугами, и мы с Дипаком ходили в самые лучшие школы. Мы жили и в Бомбее, и в Джабалпуре, и в Шиллонге, и в Дели. Постоянно ездили по всей Индии и в паломничества, и просто как туристы. Индия моего детства была разнородна и многоцветна — она никак не могла свыкнуться с новообретенной независимостью в послевоенном мире. С одной стороны, это была страна, где по улицам привольно бродили коровы, к которым относились чуть ли не лучше, чем к людям, с другой — за высокими стенами роскошных особняков жили зачарованной жизнью богачи. Из детства я помню в основном звуки, запахи, мешанину цветов и повседневные события.

Мы выросли в окружении бесконечной какофонии улиц: автобусы, грузовики, легковушки, велосипеды, телеги, рикши — а где-то в отдалении грохочут поезда. Чего мы почти не слышали, так это тишины: где бы мы ни жили, мир мчался мимо прямо под окном. Помню, как рано-рано по утрам меня будили заунывные крики муэдзинов с мечетей, усиленные мегафонами, или гомон уличных торговцев, которые расхваливали свой товар: «Алу лело, кела лело! Купите картошку, купите бананы!» Песенки разносчиков стали фоновой музыкой нашей жизни. И, как ни странно, еще я отчетливо помню незнамо как пробившиеся сквозь постоянный гвалт прекрасные песни птиц с утра до вечера и стрекот цикад по ночам.

Я и сейчас постоянно в разъездах, но поскольку мир уменьшился, легкоразличимые запахи разных общественных слоев стали теперь далеко не такими отчетливыми. Похоже, теперь и вправду на каждом углу «Макдоналдс», даже в Индии, только там продают вегетарианские бургеры. А когда-то по одному запаху легко можно было определить, где ты. Пряные, пикантные ароматы Индии и по сей день живы в моей памяти. Свежее благоухание дождя, падающего на растрескавшуюся сухую землю, для меня — запах самой жизни. Когда мы ездили на поезде, на каждой остановке по вагонам проходили разносчики с индийскими кушаньями — жареными овощами пакора, лепешками самоса, сладкой помадкой барфи. Вагон наполняли аппетитные ароматы. А самый памятный запах детства — это, конечно, горячий чай, который подавали в глиняных чайниках. Стоит повеять этому аромату, и я снова в Индии.

Признаться, не все ароматы приятны. Свой запах есть и у нищеты — и его мы тоже прекрасно знали.

Окружавшая нас нищета так прочно вошла в нашу жизнь, что мы относились к ней как к должному. Едва замечали ее. Когда я спрашивал у родителей, как так получается, что люди живут и умирают прямо на улице, кормятся подаянием и одеваются в лохмотья, в ответ мне объясняли, что такое карма. Карма — очень важный аспект индийской культуры, часть индуистской и буддийской философии; в сущности, карма — это жизненный путь человека, который определяется его поступками в прошлых жизнях. Индусы верят, что у души много жизней и что после каждой смерти она воплощается в новом обличье. Поступки в одной жизни определяют положение в следующей. Если в этой жизни я буду хорошим человеком, то в следующей буду за это вознагражден, если я буду злодеем, то заплачу за это в следующей жизни. Вера в карму — одна из причин, почему индийские бедняки не слишком завидуют богатым: они убеждены, что нищета послана им судьбой, и искренне верят, что искупают былые грехи. Но родители говорили мне, что карма — не обязательно судьба, что если как следует потрудиться, можно изменить предначертанное.

Вера в переселение душ издавна распространена среди большинства индийцев. По правде говоря, у нас в семье произошел поразительный случай реинкарнации. У моей мамы был брат по имени Шукра — на четыре года ее старше; он еще не умел ни читать, ни писать, а уже цитировал наизусть длинные отрывки из священного писания индуистов — «Бхагавад-Гиты». Когда родилась моя мать, родители назвали ее Сушинта. Брату имя не понравилось. Он сказал родителям, что в имени «Сушинта» содержится слово «шинта», что на хинди значит «беспокойство», и поэтому у имени нехорошее значение.

– Как же нам ее назвать? — спросили они.

– Пушпа, — ответил он. Это значит «Прекрасный цветок».

Так и вышло, что нашу маму всю жизнь знали под этим именем.

Когда мальчику было четыре с половиной, он отчитал своего отца за то, что тот убил голубя из дробовика.

– Что плохого сделала тебе эта невинная птица? — спросил он. — Теперь тебе воздастся за содеянное зло. — Это из уст четырехлетнего ребенка!

Об этом мальчике в семье рассказывали легенды. Самая старшая мамина сестра Бари Бахенджи говорила, что за едой он иногда вдруг замирал, вскакивал из-за стола и бежал к воротам встретить странствующего монаха — он каким-то образом чувствовал его приближение. Потом приглашал монаха в дом и просил служанку накормить его обедом.

Незадолго до того дня, когда ему должно было исполниться пять, мой дядя пришел к Бари Бахенджи и попросил у нее шестнадцать рупий — тогда это равнялось примерно двум долларам.

– Зачем тебе столько денег? — спросила сестра.

Очень нужно, ответил мальчик: надо выплатить долг Даулату — старому слуге семьи, чье имя, по странному совпадению, означает «богатство». Малыш объяснил, что этот долг тянется за ним с прошлой жизни. И приставал к Бари Бахенджи, пока та не сдалась. Даулат ни за что не хотел брать деньги, но бабушка с дедушкой уговорили его. Через несколько дней Шукра сказал Бари Бахенджи, что хочет спать на полу. В Индии о подобном часто просят взрослые, когда чувствуют, что скоро умрут, и хотят ощутить связь с землей. Бари Бахенджи испугалась, расстроилась и отказалась стелить ему на полу. Уложила его в кроватку, как обычно, заботливо укрыла и спела колыбельную.

Наутро домашние обнаружили безжизненное тело Шукры на полу. Мой дядя точно предсказал собственную смерть и хотел успеть выплатить слуге Даулату долг из прошлой жизни. По-моему, трудно не верить в реинкарнацию, когда такое случилось в твоей собственной семье.

Подобные истории в Индии не редкость. Основатель и ректор Бенаресского индуистского университета пандит Мадан Мохан Малавия был человеком весьма ученым. Он посвятил университету всю свою жизнь. На смертном одре он попросил:

– Отнесите меня за окраину Бенареса.

– Пандит Джи, — удивленно ответили ему, — вы всю жизнь отдали Бенаресу. А теперь собираетесь уйти от нас и отправиться на небеса. Почему вы требуете, чтобы мы вынесли вас за пределы Бенареса?

Дело в том, что в индуизме распространено представление, что если умрешь в Бенаресе, то достигнешь состояния мокша, то есть завершишь цикл рождения, жизни, смерти и перерождения.

– Мои земные труды не завершены, — ответил Пандит Джи. — Я не желаю достигать мокши. Мне надо вернуться и закончить дела.

Индия издавна была страной, жители которой, даже самые образованные, светские и богатые, склонны к некоторому мистицизму, понимают, что некоторые жизненные события не так-то просто объяснить рациональными причинами. Например, несколько лет назад мне рассказали, что статуи Ганеши, индуистского бога-слона, сметающего все препятствия, пьют молоко. Верующие поливают статуи молоком и ставят по вечерам у подножия мисочки с молоком в виде подношения. К утру молоко исчезает. Я думал, это чепуха, однако многие образованные люди в это верят. Вот и на самом деле оказалось, что молоко пропадает по вполне физическим причинам: статуи Ганеши делают из материала, который впитывает жидкости, в том числе и молоко.

К сожалению, многие подносили божеству молоко, которое отнимали у собственных детей. Я спросил маму, верит ли она, что статуи пьют молоко. И моя мать — образованная, интеллигентная женщина, — ответила, что да. Тогда я спросил кое-кого из родни — и несколько человек ответили мне, что такое происходило в храмах, куда они ходят. Они сами это видели! Мы выросли на этой традиции. Жизнь сложнее, чем кажется на первый взгляд.

В Индии моего детства нас окружало множество разных религий и философий, и мы обязаны были уважать их все. Мы сами были индуисты, но дружили и с мусульманами, и с парсами, а в школу ходили с христианами и евреями. Лично мне больше всего нравилось, что во все праздники в школе нет занятий. Мы отдыхали и во время индуистского праздника огней Дивали, и в Пасху, и в Курбан-байрам. Когда в 1958 году умер Папа Пий XII, мы жили в Джабалпуре и ходили в школу Св. Алоизия, где учились с детского сада до двенадцатого класса. Школу закрыли на три дня. Мне было девять, и все эти три дня у нас гостил наш шестилетний приятель. Мы с утра до вечера веселились, носились, играли в крикет. Это были прекрасные коротенькие каникулы, и обратно в школу нам ни капельки не хотелось. Вечером накануне того дня, когда занятия возобновились, мы лежали в темноте, и вдруг наш маленький приятель подал голос:

– Санджив, можно тебя спросить?

– Конечно.

– А может такое быть, что новый папа умрет прямо завтра?

Нас воспитывали как индуистов, а индуизм — это не только религия, но еще и культура и образ жизни. В отличие от главных западных религий, наши богослужения проходят в вольной форме, нам не надо никуда идти в определенное время, чтобы принять участие в конкретной церемонии. В храмы мы ходим, когда хотим. Не существует даже общепринятого определения индуиста или идеи о том, что же такое индуизм — религия, культура, философия или жизненный уклад. Председатель Верховного суда Индии однажды сказал: «В отличие от прочих религий у индуизма нет никаких пророков, он не почитает никаких богов, не придерживается никаких догматов, не верит ни в какие философские концепции, не отправляет никаких религиозных обрядов и ритуалов, — в общем, не вписывается в строгие традиции, в отличие от любой другой религии или веры. В целом можно сказать, что индуизм — это образ жизни и больше ничего».

А в нашей семье были богатые традиции, нам с самого раннего детства рассказывали мифы, населенные сотнями богов и воинов, и нравоучительные истории. Во время летних каникул мама читала и даже пела строфы из двух главных писаний — «Бхагавад-Гиты» и «Рамаяны», иногда подыгрывая себе на фисгармонии. По сути дела, многие из этих историй были настоящие триллеры, и когда мама их читала или пела, мы так и видели битвы и колесницы, богов и полубогов, прелестных героинь и отважных героев. Обычно чтение прерывалось на самом интересном месте: например, повелитель ракшасов похитил Ситу, и целое войско отправляется ее спасать. Мы с Дипаком просили маму истолковать то, что она прочитала, и объяснить, как это относится к нашей жизни. А еще мы, как и все грамотные юные индийцы, читали комиксы, где пересказывались эти истории эпических битв, богов и чудовищ — все эти мифы и легенды. Наша мифология была для нас и популярным развлечением. Подобных комиксов выпускали сотни, их читали все дети. Мы читали о Будде, о Раване-повелителе ракшасов, о Брахме, Вишну, Шиве и Кришне. Мы читали «Бхагавад-Гиту». Мы читали «Махабхарату» — эпическое сказание об Индии и Ганеше, том самом боге-слоне, который сметает все препятствия. Параллельно мы читали все подряд от комиксов про Супермена и Арчи Эндрюса до трудов Ганди и романов Толстого.

Индия — страна, где повседневная реальность и влияние мистических сил прекрасно сосуществуют: считается, что и то и другое — в равной степени правда. Кроме кармы, многие индийцы верят еще и в концепцию дхармы. В индуизме и буддизме дхарма понимается по-разному, но в целом это означает с радостью и бодростью духа выполнять свой морально-этический долг. Всегда делать, что нужно.

В одной деревне у подножия Гималаев жила семья, которая отказалась делать прививку от оспы. Индийское правительство и Всемирная организация здравоохранения успешно провели всеобщую вакцинацию, однако глава семьи господин Лакшман Сингх упорно отказывался прививать своих родных. Индийское правительство решило, что Сингхов нужно защитить от этой страшной болезни в интересах страны, и направило к ним бригаду медиков в сопровождении полицейских.

– Почему вы не хотите прививаться? — спросили Лакшмана Сингха.

– Кому болеть, а кому нет, решает Господь, — ответил тот. — Не хочу делать этот укол. Если мне суждено заболеть оспой, значит, заболею.

Тогда полицейские скрутили его и силой повалили на землю. Сингх кричал и отбивался, но ему все-таки сделали прививку, а потом вакцинировали всех его домашних. И вот после всего этого Лакшман Сингх преспокойно сказал:

– А теперь прошу вас в дом.

Отправился в огород, набрал овощей, вымыл, почистил и поставил перед врачами, а его жена заварила свежий чай.

– Что вы делаете? — удивился кто-то из врачей. — Мы нагрянули к вам в дом, надругались над вашей верой, а вы принимаете нас как гостей. Почему?

– Я считаю, что моя дхарма — не делать прививок, потому что Господь решает, кому болеть, а кому нет. А вы, очевидно, считаете, что ваша дхарма — меня привить. Теперь все позади, и вы гости в моем доме. Это самое меньшее, что я могу вам предложить.

Я не смог найти лучше иллюстрации понятия «дхарма», чем эта история. Для меня в слове «дхарма» содержится и долг, и вера, и мораль. В детстве я, конечно, и не подозревал, что дхарма заведет меня в Америку, в Гарвардскую медицинскую школу, однако я следовал по тропе, которая передо мной расстилалась. Корни моей семьи в индийской почве уходят вглубь на века, и я, признаться, не планировал укореняться заново в другой части света. Однако когда я поступал сообразно своей дхарме, это принесло мне почет и уважение в профессиональном кругу и в жизни. В результате я принимаю обе традиции — и западную, и восточную. Я говорю на американском сленге с индийским акцентом. Я посвятил свою жизнь медицине, опираясь на научные инструменты — эксперимент, открытие, проверку, воспроизводимые результаты, — однако то, что я вырос в своей культуре, позволяет мне видеть и другие варианты, которые не всегда можно научно доказать и не всегда легко понять. Для меня большая честь ежегодно выступать с лекциями перед пятьюдесятью тысячами профессионалов-медиков в США и во всем мире, и каждый раз, когда я читаю лекцию, я чувствую, что следую дхарме.

Когда мои родители впервые отправились из Бомбея в Лондон, на это у них ушло примерно три недели на океанском лайнере. А сегодня я могу сесть в Бостоне на самолет и прилететь в любую точку Индии меньше чем за день. А там, на улицах Бомбея, который теперь называется Мумбаи, я вижу все те же сетевые магазины и рестораны, мимо которых совсем недавно проезжал в Бостоне. Когда мы росли, у нас не было телевизора, но сегодня я могу и в Индии щелкнуть пультом и посмотреть те самые передачи, которые смотрю в США. Когда-то мы слушали новости только по радио «Вся Индия» или по «Би-Би-Си». А сейчас я могу зайти в «Твиттер» и там следить за новостями на каналах «Си-Эн-Эн» и «Эн-Би-Си» и в «Нью-Йорк Таймс» — и мгновенно узнавать о последних событиях во всем мире. Благодаря достижениям транспорта, связи, индустрии развлечений и бизнеса мир сильно уменьшился — культуры, которые когда-то разделяла настоящая пропасть, сейчас смешиваются, быть может, даже слишком. Но мне всегда было очень отрадно думать, что главные ценности, которые внушила мне семья в рамках нашей индийской культуры, по-прежнему определяют мою жизнь. Именно благодаря этим ценностям я стал хорошим мужем, отцом, дедушкой, врачом и лектором — в Америке.

3. Магический круг

Дипак

Я помню себя, наверное, с трех с половиной лет. В памяти застряли испуг и одиночество. Я сидел один в городском парке, в магическом круге, начерченном на песке, чтобы меня защищать. Я смотрел на деревья, и мне еще не было по-настоящему страшно, хотя я не сомневался, что притаившиеся в тени демоны ждут не дождутся, когда я шагну за круг.

Чтобы присматривать за нами — за мной и моим новорожденным братишкой Сандживом — родители наняли «айю», няньку. В число ее обязанностей входило каждый день гулять с нами в парке, чтобы у мамы была хоть какая-то передышка. Как же звали нашу «айю» — Мэри? Имена так легко забываются, а вот чувства — нет. В Пуне, куда получил назначение мой отец (он еще не съездил в Лондон на повышение квалификации по кардиологии), «айями» часто работали юные девушки из Гоа — индийского штата, где когда-то была португальская колония и жило много христиан.

В общем, наша «айя», как бы ее ни звали, каждый раз, когда мы приходили в парк, начинала крутить головой по сторонам. В какой-то момент она сажала меня на землю и рисовала на песке вокруг меня круг. И строго-настрого запрещала из него выходить, ведь снаружи рыщут демоны, после чего исчезала. Брала она с собой коляску с Сандживом или нет? Таких подробностей я не помню. Полчаса спустя Мэри возвращалась, порозовевшая и довольная. После чего мы шли домой, и по дороге она твердила, чтобы я никому-никому не рассказывал про ее фокусы с исчезновениями. Это будет нашей маленькой тайной. Прошло несколько лет, прежде чем я сообразил, что происходило на самом деле.

Во-первых, магический круг и шныряющие снаружи демоны. Это Мэри почерпнула из легенды. К тому времени, как мне исполнилось пять-шесть лет, мама начала рассказывать мне легенды из двух сокровищниц древнеиндийской литературы. Одна — «Махабхарата» («маха» значит «великий», а «Бхарата» — санскритское название Индии), эпическое сказание о битве за престол древнего царя Куру. Бессмертное сердце этого сказания — «Песнь Господа», или «Бхагавад-Гита». Индия — не только культура, пронизанная Богом куда в большей степени, чем все прочие культуры на свете, это еще и культура, пропитанная «Гитой». В ней с детства слышишь стихотворный диалог между богом Кришной и воином Арджуной, когда они сидят в боевой колеснице Арджуны и ждут начала судьбоносной битвы. Если говорить совсем кратко, то «Бхагавад-Гита» — это гибрид троянского эпоса и Нового Завета. Когда Кришна объясняет Арджуне смысл жизни, то говорит о воплощении Бога.

Однако моя мать особенно любила «Рамаяну» — другое собрание основополагающих легенд, тоже эпос и тоже про битву, на сей раз — между Рамой, прекрасным принцем, воплощением Вишну, и Раваной, повелителем демонов-ракшасов. Приключения Рамы зачаровали бы любого мальчишку. Рама славился своим мастерством в стрельбе из лука, а его преданным союзником был Хануман, летучая обезьяна, чьей единственной целью в жизни было служить владыке Раме.

В детстве легенды и реальность легко переплетаются. Однако в нашей семье образ Рамы имел особое значение. Царь-отец изгнал Раму в леса на четырнадцать лет — сам он не гневался на сына, но был вынужден сдержать слово, данное ревнивой жене. Принц утер слезы и послушался отцовской воли, а за ним в изгнание последовала его возлюбленная супруга Сита, а также — это особенно волновало маму — младший брат Лакшмана.

– Ты — Рама, а Санджив — Лакшмана.

Это нам твердили с утра до вечера, однако выводы я сделал не сразу, а на самом деле подобное сравнение ставило Санджива на ступень ниже меня в неофициальной иерархии. Рама любил младшего брата не меньше, чем Лакшмана — его. Однако было сразу ясно, кто командует, а кто подчиняется. В результате в семействе Чопра возник нехороший прецедент. Мама придавала нашим отношениям религиозную окраску — примерно так мать-христианка говорила бы сыновьям: «Ты — Христос, а ты — Симон Петр».

Я считал своей обязанностью опекать и защищать Санджива, но козырную карту Рамы разыгрывал при каждом удобном случае без зазрения совести. Один такой эпизод закончился скверно. Мне было десять, мы с семьей жили в Джабалпуре. Мы с братом были во дворе, тренировались стрелять из духового ружья — это был дорогой подарок, который папа привез из Лондона. Мишень мы сделали из пустой консервной банки на пятифутовом шесте.

Тут мне пришла в голову коварная мысль. Я встал прямо за шестом и велел Сандживу выстрелить в банку.

Санджив испугался.

– Это как Вильгельм Телль, — настаивал я. — Ты же никогда не промахиваешься. Давай!

Мне как раз недавно рассказали в школе легенду о Вильгельме Телле, который пробил стрелой яблоко на голове собственного сына. В тот миг, когда я стоял за шестом, а Санджив прицелился в меня из духового ружья, мне казалось, что все будет точно так же. Когда я наконец уговорил брата выстрелить, он так разнервничался, что попал мне пулькой — шариком из подшипника — прямо в подбородок. Потекла кровь, но меня гораздо больше заботило, как избежать нагоняя от родителей, чем такие пустяки, как ссадина на лице.

– Придется нам соврать, — постановил я. — Я знаю, что мы скажем. Давай придем домой и соврем, что я перелезал через забор и упал. И поцарапал подбородок колючей проволокой, вот и все.

– Соврать?! — ужаснулся Санджив. И упрямо нахмурился.

– Так надо! Я Рама, а ты Лакшмана!

Санджив, все так же в ужасе, но подрастеряв упрямство, неохотно согласился последовать моему плану, и родители поверили нашей выдумке. Однако ранка у меня никак не заживала, и через несколько дней бабушка ощупала мне подбородок и сделала подозрительное открытие.

– Там что-то есть, — сказала она.

Меня тут же доставили в военный госпиталь и обнаружили у меня в подбородке пульку. Ее извлекли, даже шрама не осталось (хотя семейная легенда гласит, что именно с тех пор у меня ямочка на подбородке). Меня обкололи антибиотиками и отправили домой, где папа прочитал мне страшную лекцию о столбняке. Честно говоря, я был рад, что обман вскрылся. Этот случай поспособствовал развитию у меня одной из основополагающих черт характера — нежелание открыто противодействовать властям. Жажда угодить отцу смешалась с еще более сильной жаждой его не огорчать. Но тогда эта черта была у меня лишь в зачатке.

* * *

Так вот, о нашей «айе» с ее исчезновениями. Мэри была христианка, но тем не менее знала самые известные сюжеты о любимой супруге Рамы Сите (освященный веками пример идеальной пары в индийской традиции). Как-то раз Рама отправляется в лес, чтобы добыть Сите великолепного золотого оленя, которого она видела в чаще. И велит Лакшмане охранять Ситу и берет с него клятву ни при каких обстоятельствах не отходить от нее.

Но прошло уже несколько часов, а Рамы все нет, и Сита умоляет Лакшману отправиться на поиски брата. Лакшмана в полной растерянности. Сначала он отказывается нарушать клятву, но тогда Сита обвиняет его в том, что он недостаточно любит Раму и не желает спасать его, и Лакшмана соглашается пойти на поиски. Силами волшебства он рисует вокруг Ситы магический круг и строго-настрого велит не выходить за его пределы. Стоит любому демону или смертному шагнуть в круг, и он тут же сгорит дотла. И с этими словами Лакшмана исчезает в чаще.

Сита ждет, волнуется — и следующий, кого она видит, это странствующий монах, который просит у нее подаяния. Вид у монаха жалкий, а Сита так добросердечна. Она выходит из круга, чтобы положить подаяние в его мисочку, и в тот же миг монах принимает свое подлинное обличье — это свирепый демон Равана. Он хватает Ситу и уносит ее в свое царство на южном острове — и так в саге начинается очередное приключение.

Мой кружок на песке был посильнее магического круга Лакшманы, я так ни разу и не посмел выбраться из него. А загадочные исчезновения Мэри объяснялись, как выяснилось, весьма приземленно: у нее был тайный роман, и видеться со своим кавалером она могла только в парке, когда выводила своих подопечных погулять.

Я нисколько не в обиде, что она воспользовалась легендой в воспитательных целях. Однако у этого забавного случая есть и экзотический оттенок — и он хорошо вписывается в общую картину. Перенесемся во времени вперед, в 1987 год — в то судьбоносное время, когда я вышел из психологического кризиса. Традиционная медицина настолько меня разочаровала, что я в одиночку поднял против нее бунт. На кону стояла и процветающая частная практика, и должность лечащего врача в престижных больницах. Бостонская медицина была готова отторгнуть меня, едва я пожелаю отторгнуть ее.

Решение я принял мгновенно. В то время был невероятно популярен цикл телепередач под названием «Сила мифа», где Билл Мойерс беседовал с выдающимся специалистом по мировой мифологии Джозефом Кемпбеллом. Эти передачи просто заворожили меня. Прямо как дуновение из забытого мира. В Индии даже таксисты делают у себя в автомобилях алтарики-обереги с пластмассовыми фигурками Ганеши — любимого божества с толстеньким животиком и слоновьей головой. Приборные доски у них сплошь заклеены фотографиями гуру, а на грузовиках дальнобойщиков красуется призыв к Лакшми — богине процветания: «Джаи Мата Ди» («Привет тебе, богиня-мать» на пенджабском языке). Новоиспеченный миллиардер ставил в фойе своего многоэтажного особняка каменные статуи разнообразных богов и богинь и лишь затем приглашал парижского дизайнера отделать интерьер. Живая мифология обеспечивает современной Индии национальный колорит — однако это еще и символ, значение которого все чувствуют необычайно остро.

Кэмпбелл был прирожденный рассказчик, облекавший легенды в благоуханный наряд романтики, словно в стародавние времена. Помнится, и я когда-то кутался в одежды из мифических идей, но они истлели и свалились с меня, словно старая кожа. Дело не в романтике. Для Кемпбелла мифология была живой, она пронизывала повседневную жизнь. Бизнесмен, дожидавшийся у перекрестка зеленого сигнала, был переодетым героем. Его жизнь в любую секунду могла обернуться поисками Грааля. Под слоем повседневных мелочей билась, рвалась на свет мечта.

И тут я увидел себя глазами Кемпбелла — думаю, в то время это произошло с миллионами других телезрителей. Это я стоял на перекрестке и ждал сигнала. Только никто мне не обещал, что загорится зеленый. Во времена моего детства мы были очень дружны с семейством Рао. У доктора Раджиндры Рао стоял первый частный рентгеновский аппарат в Джабалпуре. Главным образом его практика состояла в том, чтобы делать снимки легких и выявлять туберкулез, который в то время свирепствовал повсеместно. Кроме того, доктор Рао сотрудничал с отцом — его рентген подтверждал диагнозы, которые мастерски ставил мой отец. Его жена Маллика, тоже врач, была главным гинекологом в Джабалпуре. Клиника, где они принимали вдвоем, стяжала им в городе заслуженную славу. Дочку Рао Шобху в семье называли Амму — это южноиндийское словечко означает «малютка». Амму на два года младше Санджива. Мы считали ее своей сестренкой. На празднике Ракхибандхан принято, чтобы братья давали клятву защищать сестер, а сестры надевали им на запястья плетеные браслеты. Мы собрались вместе и провели этот обряд с Амму — и делаем это до сих пор, правда, с перерывами (у Амму есть и родной брат по имени Прасан, на два года старше). Сейчас она живет недалеко от Бостона — она пошла по стопам отца и стала рентгенологом.

Я был старшим и верховодил в компании — и дошел до того, что придумал каждому из нас военный чин, а сам назвался капитаном. Теперь, когда я вспоминаю те дни, то с нежностью и легким укором совести думаю о том, как преданно следовала за мной моя маленькая армия, с каким рвением слушала она мои приказы, точнее, прихоти и капризы. Мы всегда играли вместе, и озорница Амму даже согласилась войти в крикетную команду, которую мы с Сандживом организовали в нашем квартале, хотя кроме нее там были одни мальчишки.

У отца Амму было сокровище, которое приковывало к себе все взгляды: бордовая «шевроле-импала». Раньше машина принадлежала одному человеку, который разбогател на изготовлении и продаже биди — дешевых сигарет, которые сворачивают из листьев черного дерева и завязывают с одного конца веревочкой. Покупать биди могли себе позволить даже самые бедные рабочие, и на улицах постоянно пахло их дымом. Вредны они для здоровья чрезвычайно, но у Высших сил, похоже, есть своеобразное чувство юмора: один из самых почитаемых южноиндийских гуру Нисаградатта Махарадж владел в Бомбее лавочкой, где торговал биди, а на втором этаже давал консультации по духовной жизни. Благодаря биди прежний владелец «импалы» стал мультимиллионером — денег у него хватило, чтобы выписать себе из Америки эту огромную шикарную машину, но потом она ему надоела.

И вот однажды оба наши семейства, и Чопра, и Рао, в радостном волнении загрузились в «импалу» и покатили на свадьбу где-то далеко от Джабалпура. Нас и так было восемь человек, но мы потеснились и пустили еще верного слугу Рао, мастера на все руки, который готовил нам еду и, как мы рассчитывали, мог починить машину, если она сломается в дороге. Ехать нам предстояло в Дели, куда из Джабалпура 800 километров. Ради развлечения мы остановились в Панне, посмотреть знаменитые алмазные копи. Копи были словно рана в земле, выкопанная ступенями на манер открытой угольной шахты, а посередине стояли ярко-зеленые сточные воды.

Доктор Рао пустил за руль отца. Когда мы выехали за город, нам показалось, что нас преследует черная машина с неисправным глушителем, за которой вился густой дым. Мы свернули на шоссе, она поехала за нами. Местные бандиты, решил мой отец. Дакоиты. Наверное, они решили, что раз кто-то уезжает с алмазных копей на огромной американской машине, значит, у них полным-полно бриллиантов. В Индии, только-только добившейся независимости, было еще неспокойно. В некоторых регионах не в диковину были вспышки насилия на расовой и религиозной почве.

В результате столкновений между индусами и мусульманами, которые начались в 1947 году с мгновенного раскола между Индией и Пакистаном, вспыхнула массовая резня — и даже Махатма Ганди погиб от пули убийцы.

Отец попытался оторваться от черного «седана», но прошло несколько минут, и неприятные подозрения обернулись полномасштабной автомобильной погоней. Преследователи пытались столкнуть нас в кювет. Отец жал на газ, чтобы сохранить дистанцию, однако «седан» быстро нас догнал. Пристроился борт о борт — мы даже видели трех свирепых мужчин внутри. Но я не помню, чтобы мне было страшно. Честно говоря, мы с Сандживом пришли в восторг.

Два слова о бандитах и об их особом статусе в Индии. Похоже, любые попытки добиться там закона и порядка в повседневной жизни терпят неудачу. Отдашь, к примеру, в химчистку свою парадную рубашку, потому что там пятнышко на рукаве, а тебе возьмут и из лучших побуждений отрежут оба рукава (как много лет назад произошло с рубашкой одного моего приятеля-американца — то-то он разозлился!). Или вместо специального средства для химчистки возьмут керосин — и от запаха будет потом не избавиться. Поневоле учишься обматывать конверт скотчем, иначе на почте марки могут отклеить, а письмо попросту выкинуть. В третьеразрядной гостинице можно так и не дождаться, чтобы забрали грязные тарелки после обеда, а если учесть, что вся семья там спит в одной комнате и в одной постели, постояльцы сплошь и рядом решают спрятать грязную посуду в комод. И следующий постоялец обнаружит их, когда выдвинет ящик (такое произошло с другим нашим гостем), и удивится, конечно, но не слишком. Однако под тонким слоем хаоса, который бросается в глаза, скрывается тайный железный порядок, известный до мельчайших деталей.

Скрытый порядок, который правит Индией, — это единственный способ как-то регулировать жизнь. Невидимые границы есть повсюду. Хотя уже много десятков лет дискриминация на почве каст преследуется по закону, о кастах все помнят, хотя молчат. Имя и фамилия человека красноречиво говорят, где он родился, а иногда — еще и о том, какая у него дхарма, то есть семейное дело. На то, чтобы узнать, как зовут незнакомца, услышать его акцент и оценить, на каком диалекте он говорит и какой у него словарный запас, уйдет, возможно, всего минута, но за эту минуту он выдаст тебе свою концентрированную биографию, а заодно и полный набор предрассудков. Современный миропорядок свел людей, которые раньше ни за что не стали бы дышать одним воздухом. Они были вынуждены сидеть рядом в тесных купе в поездах — а ни в одной стране в поездах не бывает так тесно, как в Индии. Так что строгие старинные предписания — например, что брамин из касты жрецов должен вернуться домой и совершить омовение, если на его тропу легла тень неприкасаемого, — стали попросту невыполнимыми. Правда, таким ли уж жизнеспособным было при британском правлении правило, согласно которому человек, рожденный в высшей касте, после визита иностранца должен был выбросить всю еду в доме и устроить генеральную уборку?

Бандиты-дакоиты как никто воплощают бешеную пляску Индии между хаосом и порядком. Печально знаменитый бандит по имени Ман Сингх, действовавший с начала тридцатых до середины пятидесятых годов, далеко превзошел любого американского гангстера вроде Джона Диллинджера. За всю свою карьеру Диллинджер, как полагают, ограбил две дюжины банков и четыре полицейских участка, а убил при этом одного человека — полицейского. Ман Сингх совершил более 1100 вооруженных ограблений и убил 185 человек, не считая многочисленных похищений ради выкупа и перестрелок с полицией — в числе его жертв было 32 полисмена.

Сингх родился в долине реки Чамбал, в центральном штате Мадхья-Прадеш, на равнине, изрезанной извилистыми ущельями и поросшей кустарниковым редколесьем — лучше места, чтобы прятаться, и не найдешь. На родине Сингх пользовался огромным уважением — какую бы награду ни назначали за его голову, его так и не выдали. Он был поставщиком. Его банда состояла из близких и дальних родственников — более десятка братьев и племянников, — а когда Сингх выступал на публике, то, как ни поразительно при его преступной репутации, держался скромно и почтительно. В 1955 году его расстреляли солдаты-гуркхи, когда он сидел под баньяном с сыном, и на этом месте в его честь построили храм. Говорят, дакоиты до сих пор почитают этот храм как святыню и вымаливают себе там удачу, когда идут на очередное «дело».

Сложная история, столь же противоречивая, сколь и само общество, да и человеческая природа. В любой культуре те, кто живет вне закона, окружен ореолом романтики, однако где еще за пределами Индии у них есть собственный храм? Где еще знаменитая преступница Пхулан Деви могла бы сдаться полиции под приветственные крики 10 000 зевак — и положить при этом свое ружье к портрету Ганди? Между прочим, отсидев свой срок в тюрьме, «королева индийских бандитов» была избрана в парламент — но потом ее застрелили перед ее домом в Нью-Дели. Ей не было и сорока лет. Мой добрый друг режиссер Шекхар Капур получил в 1994 году всемирную известность благодаря фильму «Королева бандитов». Там была яркая сцена сексуального насилия над юной Пхулан Деви, которую один разъяренный критик назвал «индийским фокусом с воровкой» (по аналогии со знаменитым «индийским фокусом с веревкой»), однако благодаря этой сцене стало понятно, почему Пхулан Деви стала своего рода мученицей-феминисткой.

Все мы сокрушаемся, что человек слаб и несовершенен, и все мы так или иначе миримся со своими личными демонами. Однако в Индии демонов почитают как необходимую составляющую бытия. Творение — это игра света и тени, оба эти начала божественны, и даже Равана, повелитель демонов, сдавшись на милость Рамы, молит даровать ему путь к просветлению. Рама не низвергает Равану в преисподнюю, а исполняет его желание. В эпосе есть рассказ о храмовом воришке, который достиг мокши — окончательного освобождения, — украв масляный светильник. С духовной точки зрения быть преступником — значит страдать, так что это было последним жестом искупления, который был необходим, чтобы Шива, покровитель духовных искателей, был удовлетворен и счел, что воришка заслужил просветление. Сегодняшний святой — вчерашний грешник, отработавший карму за тысячи жизней. Секрет скрытого порядка — обеспечить исполнение законов добра и зла, втайне понимая, что в конце концов окажется, что и то и другое — ступени к вечной благодати.

Когда приезжаешь в Индию, варианта у тебя только два — или-или. Хаос тебе или враг, или друг. Уклониться невозможно. Иначе тут же свихнешься.

* * *

Так вот, вернемся к бордовой «импале»: намерения у бандитов были самые серьезные. Они ехали бок о бок с нами и старались спихнуть нас с дороги. И что же — мой отец пожалел, что не послушался советов не ездить в темноте по скверным двухполосным шоссе? Он и бровью не повел. И сам он, и доктор Рао были врачи — люди хладнокровные, опытные, привыкшие к опасностям и знающие, как себя вести.

Мама и миссис Рао принялись молиться о спасении. Они знали, что в худшем случае у сельских бандитов могут быть ружья и пистолеты, хотя в тогдашней Индии огнестрельное оружие было редкостью. Мы с Сандживом сообразили, что выражать восторг сейчас, пожалуй, не время, и притихли. Амму взяла с нас пример. Мы мчались по дороге, пока не доехали до поворота на ближайший относительно крупный город. Отец в последний момент заложил крутой вираж и свернул с шоссе на проселок. Бандиты с разгону проскочили поворот. Пока они тормозили и разворачивались, отец уже нашел местный полицейский участок, и преследователи отстали. Я совершенно не представляю себе, сколько на самом деле длилась погоня — она сохранилась у меня в памяти в такой же временно́й петле, в какой нам помнятся моменты острейшего счастья, самые страшные травмы и периоды невыносимого ожидания.

* * *

У нас с братом было общее детство, которое связало нас нерушимыми узами, но при этом сформировало двух совершенно разных людей. С первых же лет было понятно, что пути наши разойдутся. Учился я всегда охотнее Санджива, зато на его счету больше спортивных успехов. Возможно, именно поэтому мы были избавлены от обычной братской ревности. Наши характеры прекрасно дополняли друг друга — особенно это было заметно на примере крикетной команды, которую мы создали в Джабалпуре.

Во времена расцвета Британской империи на долю англичан выпали страшные страдания: британцы бросали все силы на то, чтобы сохранять традиционный уклад и жить как на родине, причем фатальнее всего это проявлялось в одежде. Шерстяная военная форма на парадном плацу не имела никакого смысла в колонии, где солдаты падали в обморок от зноя. Лечить тропические болезни никто не умел. Колонисты умирали от тифа не реже туземцев, на которых они посматривали сверху вниз, словно на дикарей. Выход был только один — отправить детей и женщин в горные гарнизоны на севере, у подножия Гималаев, подальше от этого пекла. Эти прохладные оазисы становились ностальгическими копиями английских деревушек: викторианские домики, украшенные кружевной резьбой, на которых любили верещать по ночам попугаи и обезьяны.

Подобные сюрреалистические аномалии встречались на каждом шагу — например, теплая крикетная форма, которую, несмотря на жару, носили по недомыслию даже игроки-индийцы. Мы с Сандживом с раннего детства страстно обожали крикет. Как-то раз мы посмотрели матч между командой нашего штата Мадхья-Прадеш и заезжими гостями из Вест-Индии, и я решил, что нам нужно организовать свою команду из соседских ребятишек. Себя я назначил капитаном, а Санджива — вице-капитаном. В команду мы набирали детей слуг и низших военных чинов. (Интересно, считали ли они, что мы такие же, как англичане, которые командуют их родителями? Если и так, то любовь к игре, видимо, оказалась сильнее неприязни к власть имущим.) Мы насыпали на заднем дворе целую гору красного песка, разровняли ее и сделали крикетное поле, где играли с другими детскими командами из нашего города.

Для мальчишек в этом возрасте спорт — живое доказательство существования рая, отзвук волшебной свободы в ностальгических воспоминаниях о том времени, когда солнце никогда не заходило за тучу.

Хотя капитаном был я, победы нашей команде обеспечивал Санджив. По правилам крикета сенчури — сто ранов за один иннингс — считается большим достижением. А Санджив как-то раз набрал двести ранов за иннингс — двойное сенчури. Все мы боготворили его.

Я тоже был неплохим спортсменом, но равняться с братом, конечно, не мог. Зато я гораздо охотнее шел на риск ради победы. Однажды из-за меня мы потерпели полный крах. Мы с Сандживом ходили в частную школу для мальчиков, которую организовала конгрегация братьев-христиан из Ирландии. Братья-христиане рассчитывали обратить в христианство своих учеников и поэтому организовали сеть престижных школ по всей Индии — считалось, что это лучшие школы в стране. Один из братьев-христиан запретил мне проделывать особенно хитрый прием — вроде броска по дуге в бейсболе, который очень трудно выполнить правильно. А если ошибиться, бэтсмен выбьет мяч из парка. И вот учитель, наблюдавший за игрой со стоны, крикнул мне, чтобы я не вздумал делать эту подачу. Но во мне проснулся бес противоречия, и я решил, что меня не запугаешь. Я же знал, что если я правильно выполню прием, то выведу бэтсмена из игры.

Две первые попытки закончились полным провалом. Бэтсмен выбивал мяч из парка (что не равносильно хоумрану, потому что он при этом остается в игре). Болельщики все больше и больше злились и кричали на меня с обеих сторон поля, отчего я только преисполнялся решимости. Экспериментировать в разгар матча было отменной глупостью, но тут судьба мне улыбнулась. На третий раз я вывел бэтсмена из игры. Я доказал, что способен сделать то, что задумал. К сожалению, учителю все виделось иначе. Во время перерыва он отвел меня в общую спальню, велел спустить штаны и больно отшлепал за непослушание. Одним из важных отголосков британского правления в Индии было беспрекословное подчинение властям — а за отказ повиноваться полагалась унизительная доза телесных наказаний. В результате все твердо усваивали, что подчинение правилам важнее результата. На этом и работала система.

Я уже упоминал о том, что уважение к властям превратилось у меня исподволь в черту характера. Я постоянно ловил себя на желании угодить вышестоящим, однако с ноткой обиды и недовольства. Не знаю, сильнее ли я стал благодаря телесным наказаниям или наоборот. Мятежниками не становятся мгновенно. На психику воздействует столько разных сил, что уже не разобраться, что чему причиной.

Однако много лет спустя, когда я проходил в Бостоне резидентуру, то считал, что лучше уж вспышка мятежной злости, чем перспектива получить очередную дозу унижения. Я был молодым доктором двадцати с небольшим лет и попал к одному из ведущих эндокринологов в стране. Страсть к учебе у меня отнюдь не утихла. Я уже прошел одну двухгодичную резидентуру и сдал многоступенчатые государственные экзамены по общей терапии. В те годы, в начале семидесятых, молодому врачу, проходившему резидентуру, без хорошей стипендии было не свести концы с концами, а у меня уже была семья, которую надо было кормить. Однако работа не приносила мне радости. Научный руководитель мне попался очень придирчивый, сущий мелкий тиран, и я не вылезал из лаборатории — то делал крысам инъекции йода, то препарировал их и смотрел, как йод на них повлиял.

Эндокринология — наука о гормонах, вырабатываемых эндокринной системой; это точная техническая специальность. А мне гораздо больше нравилось осматривать пациентов, чем корпеть в лаборатории, однако и исследовательская работа тоже меня манила. Теперь, когда прошло сорок лет, кажется, что изучение трех гормонов щитовидной железы — это азы медицинской науки, однако в то время сам факт, что мой научный руководитель — один из первопроходцев в исследовании реверсивного трийодотиронина, уже был сенсацией. Мы работали в атмосфере жесткой конкуренции, стремились опередить другие исследовательские группы в той же области, и предполагалось, что щитовидная железа — смысл нашей жизни.

Я был иммигрант, выбравший бостонскую медицину за ее престиж и перспективы, однако все кругом то и дело напоминало об Индии. Большую роль в выявлении реверсивного трийодотиронина сыграл мой коллега из одного индийского медицинского института — по странному совпадению, его зовут Индер Чопра. А крыса — священное животное бога Ганеши. Правда, когда препарируешь зверюшку со скальпелем в руке, от покрова святости остаются разве что клочки. В то время я отнюдь об этом не жалел.

Особенно я закипал во время ритуала утренней «летучки». Однажды научный руководитель при всей группе устроил мне допрос с пристрастием по техническим деталям:

— Сколько миллиграммов йода вводили крысам Милн и Грир, по данным их статьи 1959 года?

Это относилось к какому-то основополагающему исследованию, но я от злости ответил нарочито беспечно, потому что на самом деле моему руководителю нужны были не цифры — ему надо было выставить меня невеждой:

– Две целые одна десятая миллиграмма, кажется. Я проверю.

– Наизусть надо знать! — раздраженно рявкнул руководитель. Вся группа сидела тише воды ниже травы.

Тогда я встал, подошел к руководителю и шлепнул его по голове толстой папкой:

– Вот сами и учите!

И вышел.

Научный руководитель догнал меня на стоянке, где я, красный от бешенства, дрожащими руками заводил видавший виды «фольксваген-жук» — визитную карточку молодых честолюбивых профессионалов. Научный руководитель сунул голову в машину и сказал с деланным спокойствием, умело скрывая гнев:

– Не надо. Вы губите себе карьеру. А я могу вам это обеспечить.

Истинная правда. Поползут слухи, а если руководитель расскажет, что недоволен мной, о будущем в эндокринологии и мечтать нечего. Однако на самом деле я не собирался губить себе карьеру. Я восстал против человека, который хотел унизить меня при всех. Мятежный порыв был импульсивным — а значит, что-то такое было заложено в моем характере, несмотря на всю тягу к чинопочитанию. В такие переломные моменты каждый, наверное, роется в памяти в поисках причин подобных срывов. Задним числом мы всегда находим своим поступкам рациональное объяснение, произвольно корректируем свою биографию. Однако какими бы случайными ни были причины, которые мы сочиняем, это всегда самооправдание. Самолюбие бросается в гущу событий очертя голову, после чего темная сторона психики прорывается на поверхность и тащит за собой всевозможные нелепицы, которые мы называем «переоценкой ситуации» — угрызения совести, сожаления, навязчивые воспоминания, самообвинения, панику, тревогу о будущем. И самолюбию приходится перестроиться и обороняться от этих неуловимых, но назойливых противников. Контролировать этот процесс не может никто — никому не удается примирить между собой психические силы, которые дергают нас в разные стороны. Кто-то из нас склонен к рефлексии, такие люди сознательно участвуют в процессе и встречают его лицом к лицу. Но большинство поступает в точности наоборот. Они стремятся отвлечься, убежать от бушующей внутри подпольной войны, пока не наступит неизбежная ночь, когда сон бежит от нас и призраки подсознания уже ничем не усмиришь.

Я принадлежал ко второму лагерю. Сумел завести свой «фольксваген» и уехал, оставив научного руководителя стоять на площадке, кипеть от ярости и лелеять планы мести. Слухи и правда поползут, тут сомневаться не приходилось, и передо мной замаячила перспектива остаться без работы, если не удастся наниматься на ночные дежурства — самая низкооплачиваемая и унылая работа среди бостонских врачей. Я еще пожалею о содеянном. Не прошло и пяти минут с тех пор, как я отъехал от больницы, как до меня дошло, что я натворил. Пришлось даже остановиться у какого-то бара и опрокинуть рюмочку, чтобы набраться храбрости, прежде чем сообщить ужасные новости Рите.

Меня совершенно сбило с толку то, какой радикальный переворот только что произошел во мне. Воспитывали меня в совершеннейшем почтении к властям — этому служили и магический круг, и то, что Рама должен опекать младшего брата, и порка после крикетного матча. Труднее всего бывает изменить именно те качества, которые впитались в нас так глубоко, что стали неотъемлемой частью характера. То, что ты усвоил какое-то качество, еще не доказывает, что оно нормально, однако самые коварные черты характера и вправду кажутся своему носителю нормальными, тем-то они и коварны.

Представителям любой религии известно как дважды два, что для веры нет никого опаснее отступника. Бостонская медицина была истинной верой. Я не собирался от нее отступать. Если бы накануне того дня, когда я стукнул светило папкой по голове, меня спросили бы, как я отношусь к официальной медицине, я бы поклялся ей в верности. Честно говоря, у меня не было никаких причин переметнуться на другую сторону, по крайней мере, рациональных. Обычно человек не уходит из церкви, если нет другой церкви, куда можно податься. Однако если хочешь выяснить, и вправду ли вне магического круга шныряют демоны, волей-неволей надо шагнуть за границы, которые тебя оберегают. Для меня это стало подлинным началом карьеры разоблачителя. Нет, я не ставлю себе в заслугу никакие разоблачения, однако сила, таившаяся во мне, уже незримо прокладывала мне путь.

4. Сари-талисман

Санджив

Моя бабушка со стороны отца была женщина необразованная и довольно смирного нрава, однако при всем при том очень мудрая, а при необходимости умела и браниться. Хотя в школу она никогда не ходила, но научила нас, что образование — это не только книжки. Отец часто рассказывал нам с Дипаком достопамятный случай: как-то раз, когда отцу было пять лет, он обедал в кухне с младшим братом и лучшим другом младшего брата — мусульманином Ильясом.

В их доме кухня соседствовала с молельной комнатой. И тут к ним неожиданно зашел местный священнослужитель — они называются пандиты; он частенько у них бывал. Заметив в кухне Ильяса, пандит рассвирепел.

– Вы притворяетесь такой набожной, а при этом пускаете к себе в кухню, по соседству с индуистскими богами и богинями, не кого-нибудь, а мусульманина! Боги вас не простят!

Мы с Дипаком ни разу не слышали, чтобы бабушка повышала голос, но, видимо, тогда это как раз произошло. По крайней мере, так рассказывал папа.

– Да как вы смеете так со мной разговаривать? — взорвалась она. — Ильяс — друг моего сына и мне как сын! При чем тут все эти раздоры между индуистами и мусульманами? Мои боги ничего об этом не знают. Вон из моего дома и своих богов забирайте с собой — и чтоб ноги вашей здесь больше не было!

И вытолкала его за дверь.

Отец постоянно твердил нам о том, как важно получить образование, отправлял нас в самые лучшие британские школы, однако в нашей семье именно женщины приучили нас признавать и ценить духовную сторону жизни, объясняли, как важно уважать других и уметь им сострадать.

Отец моей бабушки с материнской стороны был сикх, поэтому бабушка прививала нам моральные ценности и этой религии. Чтобы объяснить, что такое сикхизм, бабушка рассказывала нам легенды о его основателе гуру Нанаке.

Однажды гуру Нанак вздремнул на телеге. Местный мулла заметил, что ногами он спит прямо к мечети. Рассердился и растолкал его.

– Да как ты смеешь спать ногами к Аллаху! — отчитал мулла гуру Нанака. — Это же богохульство!

– Прости меня, премудрый человек, — мягко ответил гуру Нанак. — Я согрешил и каюсь. Прошу тебя, направь меня ногами туда, где Аллаха нет.

Мать нашего отца подобными историями учила нас, как опасно считать, будто какой-то бог — любой бог — почему-то стоит выше всех остальных, а ведь это фундамент, на котором строится почтение ко всем религиям без исключения. Так она напоминала нам с Дипаком, что всегда нужно быть готовыми принять и признать чужие ценности.

Это, конечно, подкрепляла и мама — она всю жизнь прожила в убеждении, что все люди равны и никого нельзя считать лучше других. Кастовую систему она не признавала. Мама была просто верующая. Другого способа ее описать, пожалуй, и нет, хотя следующий случай тоже очень для нее характерен. В 1957 году родители жили в Джабалпуре, и первый премьер-министр независимой Индии Джавахарлал Неру прибыл в город на запуск переоборудованного оружейного завода, который теперь должен был производить армейские грузовики «мерседес-бенц».

Большинство американцев знают о деяниях Ганди, который возглавил великую революцию путем пассивного сопротивления, однако Неру в Индии чтят и любят не меньше. Они вместе избавили Индию от британского владычества. Неру был человек необычайно харизматичный, блестящий лидер, идеально продумавший весь путь к современной Индии. Сегодняшняя Индия — воплощение его представлений. Для многих индийцев он и Джордж Вашингтон, и Мартин Лютер Кинг.

До прибытия Неру в Джабалпур оставалось еще больше месяца, но все уже начали готовиться к встрече высокого гостя. Мама ломала себе голову, в какое сари нарядиться по такому случаю. Отец не мог понять, почему она так волнуется.

– Какая разница? — спросил он. — На улицах будут миллионы. Не увидит он твое сари!

Но мама все равно пошла и купила себе новое сари.

– Он обязательно меня заметит, — сказала она. — И оценит.

Такого, конечно, быть не могло. Неру не знал мою маму. Но мама всей душой верила, что это произойдет.

Неру должен был проехать мимо нашего дома на шоссе Нарбада. В половине пятого утра мы все уже стояли на улице при полном параде. Отец был в военной форме, все его медали так и сверкали. Мы с Дипаком надели школьную форму с галстуками. А мама — новое сари. К семи утра вдоль шоссе выстроились десятки тысяч человек, полиция ставила заграждения, чтобы сдержать толпу. Ждали мы долго, и вдруг из-за угла показалось несколько машин. Премьер-министр стоял в открытом джипе и приветливо всем махал. Толпа неистовствовала:

– Да здравствует Неру! Да здравствует Неру!

Джип Неру приближался, рев становился оглушительным. Все кругом кричали, вопили, тянули руки, чтобы коснуться Неру, а он все махал и махал. Однако, когда джип поравнялся с нами, Неру вдруг вытащил розу, которую всегда носил в петлице, и бросил ее прямо к маминым ногам. Мама подобрала розу и победоносно поглядела на папу:

– Что я тебе говорила?

Мы вернулись в дом, поставили розу в вазочку, а потом вынесли из комнаты все остальное. Три недели к нам домой тянулись люди со всего города поглядеть на розу, которую мистер Неру подарил миссис Чопра. После этого мама устроила праздник и раздарила всем гостям по лепестку. В некоторых семьях лепестки стали реликвией и передавались из поколения в поколение.

А мне в наследство осталось лишь твердое убеждение, что мама ни на секунду сомневалась, что премьер-министр ее оценит. Как бы это ни было иррационально, мама в это верила.

Правда, был и случай, а может быть, и не один, когда мамина вера зашла слишком далеко. Мама была большая любительница крикета. В 1959 году в Индию приехала сильная австралийская сборная, чтобы сразиться с индийской сборной, которая была слабовата. Международные крикетные матчи в Индии — очень важное событие. Жизнь в стране замерла: взрослые прогуляли работу, дети не пошли в школу, с улиц исчезли машины и повозки. Никто не давал Индии ни единого шанса в этом матче. Однако произошло событие, которое по сей день называют «Кампурским чудом»: немолодой игрок Джасу Патель стал национальной легендой, взяв девять подач из десяти — невероятный результат! Это как выбить четыре хоумрана за один иннинг. Мама сидела у радиоприемника и слушала трансляцию матча по радиостанции «Вся Индия». Как и многие завзятые болельщицы, в тот день она оделась нарядно — в то самое сари, поскольку была убеждена, что оно приносит удачу. Так вот, после этого мама сорок лет надевала это сари каждый раз, когда Индия участвовала в международных крикетных матчах. А тот факт, что большинство этих матчей Индия проиграла, маму ничуть не тревожил. Когда мы с Дипаком подшучивали над ней по этому поводу, она была непоколебима:

– Говорите что хотите. Буду надевать это сари и дальше.

И надевала. О приближении международного крикетного матча знали даже в химчистке.

Мама была человек очень чуткий и сострадательный и демонстрировала эти качества ежедневно — с пациентами, которые приходили к нам домой на прием к папе. Она лично встречала каждого у порога.

– Как вы добрались? — спрашивала она.

Ответы были самые разные — от автомобиля с личным шофером до многих миль пешком: «В нашей деревне слышали про доктора Чопру. Мы приехали на автобусе, чтобы он поставил диагноз». И иногда мама вместо того, чтобы взять с них плату за прием, сама давала двадцать рупий на обратную дорогу.

Лучше всего показывает, какие ценности внушала нам мама, одна история, произошедшая уже тогда, когда мы с Дипаком сами покинули дом, чтобы учиться на врачей. Однако в данном случае мама повела себя совсем не так, как в нашем детстве. Родители жили в районе Дели под названием Дефенс-Колони, в доме, который выстроили сами. Однажды часов в девять вечера их повар Шанти накрывал на стол, и тут позвонили в дверь. Это было совершенно в порядке вещей: больные приходили к папе и среди ночи.

Шанти пошел открыть, но вдруг послышался какой-то странный шум. Трое молодых людей втолкнули Шанти обратно в столовую — бедняга повар был в крови, которая текла из раны на голове. У всех троих были ножи, а у одного еще и пистолет. Они закричали на родителей, осыпали их всяческими угрозами. Но тут подала голос мама.

– Я знаю, что вам нужно, — сказала она. — Деньги и драгоценности. Мы отдадим вам все, что есть в этом доме. Похоже, вам это нужно больше, чем нам. Вот, возьмите.

Она сняла украшения, которые на ней были, и протянула им.

– Мало! — заорал главарь бандитов. Потребовал ключи от сейфа и потащил родителей в спальню.

Мама отдала ему ключи и даже собиралась помочь открыть сейф, но тут один из бандитов ударил Шанти еще раз. Тут-то мама и рассердилась.

– А ну прекрати! — закричала она. — У него двое маленьких детей! Хочешь кого-нибудь убить — убей нас с мужем. Мы прожили хорошую жизнь, наши дети прекрасно устроены. А этого молодого человека трогать не смей! Он тебе ничего не сделал, а мы даем тебе, что ты просишь!

Грабители растерянно переглянулись. Выпустили Шанти. И тут главарь вдруг бросил на постель серьги, которые только что дала ему мама, пал перед ней ниц и коснулся ее ног — жест величайшего почтения к старшим и в некотором роде просьба о благословении.

– Я тебя прощаю, — сказала мама, — и надеюсь, что ты встанешь на истинный путь.

– Вы были очень добры, — отвечал грабитель. — Нехорошо, если мы все у вас заберем. У вас лицо без серег словно голое. — Он повернулся к остальным грабителям. — И мужа ее я узнаю. Это врач, мой отец лечился у него семь лет назад. Пошли отсюда.

Они связали родителей и Шанти и заперли в ванной. Однако перед уходом пригрозили, что если родители опознают их в полиции, они вернутся и расправятся с ними. Мама дала слово, что не станет.

Маме тогда было за пятьдесят; она развязала веревки на папе зубами, а потом вызвала полицию. Грабители были неопытные, оставили много улик, в том числе отпечатки пальцев, и их быстро нашли и арестовали. Однако когда маме сказали, что если она хочет вернуть свои драгоценности, то должна прийти в участок и опознать нападавших, она отказалась и объяснила, что дала обет и что сдержать слово для нее важнее украшений.

Через несколько месяцев главарь сбежал из тюрьмы и был убит в стычке с полицией.

* * *

Еще мама следила за нашими манерами и учила хорошо себя вести. Эти уроки я прекрасно помню. Она натаскивала нас с Дипаком, что когда нам что-то предлагают, нельзя просто взять — надо, чтобы предложили трижды, и только тогда можно согласиться. Трижды, не больше и не меньше: это мама подчеркивала постоянно.

Больше всего я любил сладости под названием «расгулла». Когда мне было пять лет, наша семья обедала в доме моего дяди, и тетя предложила мне расгуллу. Мамины уроки я помнил твердо.

– Нет, спасибо, — ответил я. (Раз.)

– Ну же, возьми! — настаивала тетя. — Неужели ты не любишь сладкое?

– Нет, спасибо, — повторил я. — Не надо. (Два.)

Но тут она, вместо того чтобы предложить мне расгуллу в третий раз, перешла к следующему гостю.

– Погоди, тетушка, — крикнул я. — Пожалуйста, вернись и предложи мне еще раз!

Интересы у нас с Дипаком были совсем разные. Дипаку всегда больше нравилось учиться, а мне — заниматься спортом. Пока он читал книги и газеты и мучился философскими вопросами, я играл в крикет, футбол, хоккей на траве, пинг-понг, бегал марафоны, прыгал с шестом и в высоту — и если где-то проходили соревнования, пусть просто в дартс, мне непременно надо было участвовать. Даже с лучшим другом мы чаще всего играли в соревнования по бегу, а роль Дипака сводилась к тому, чтобы свистеть в стартовый свисток и замерять время.

Так что пока Дипак собирал грамоты за отличную учебу, я коллекционировал спортивные награды. Дипак очень нервничал, что я мало занимаюсь или не доделываю начатое. Он даже маме жаловался:

– Санджив еще не сделал уроки, а домой не идет!

Пусть себе играет, отвечала мама, пусть себе играет.

У меня, как и у брата, хорошая зрительная память, а в индийских школах учили в основном при помощи зубрежки. Довольно часто домашние задания состояли в том, чтобы выучить наизусть страницу, а для меня это трудностей не составляло. Мне всегда удавалось все делать и получать хорошие оценки. Я был прилежный, внимательный и собранный. С раннего детства я ставил перед собой цели и не оставлял стараний, пока не достигну их.

При всем при том в школе я постоянно витал в облаках. Если учителя замечали, что мы отвлеклись, то били нас по пальцам линейкой. Они говорили, что приучают нас к дисциплине ради нашего же блага. Признаться, объектом их благодеяний я становился не раз и не два.

Разумеется, без телевизора, компьютеров и видеоигр отвлекаться нам было особенно не на что. Более того, когда в десять лет я получил в школе награду, это была книга — книга об американском телевидении. Телевизора я еще ни разу не видел, но книгу полюбил всей душой. Часами глядел на черно-белые фотографии ящика с человечками на экране. Он меня совершенно очаровал. Я узнал и о телезвездах вроде Джека Бенни и Милтона Берле. Пока Дипак читал про политику и философию, я все больше увлекался этим волшебным устройством.

Дипак в детстве делал все как положено. Может, дело в том, что он старший брат и у него другая степень ответственности. А я? Я вечно лез куда не надо и нарушал все правила. И, конечно, был свободолюбив — а брат свободолюбием никогда не отличался.

Однако я хорошо устроился: свобода ничем мне не грозила, я же знал, что Дипак за мной присматривает.

5. Потаенные чудеса

Дипак

Чудеса — дело тонкое. Всем нам хочется, чтобы они случались почаще, но ведь тогда повседневная жизнь перевернется с ног на голову. Представьте себе, что было бы, если бы самолеты держались в воздухе только чудом. Тогда всем пассажирам пришлось бы молиться — а не только тем, кто очень боится летать. Благополучная посадка была бы свидетельством милости Божией, а катастрофа — гневом Его. Куда как уютнее понимать, что самолеты летают благодаря физическому закону, который называется закон Бернулли: поток воздуха поддерживает крыло. Миллионы людей доверяют аэропланам, не понимая закона Бернулли, просто потому что знают, что наука надежнее веры. Чудеса — это очень зрелищно, но уповать на них в аэропорту как-то не хочется.

В детстве, в Индии, вся эта система рационального и предсказуемого была у меня плохо налажена. На Западе на чудеса никто не полагается, а на Востоке только о них и думают. Чудо не отменяет законов физики, не усугубляет неопределенность. Оно доказывает существование Бога (в чем и так никто не сомневается). Более того, чудо подтверждает мировоззрение моих предков. В их реальности Бог участвует во всех делах человеческих. Это очень утешает. Господь видит тебя. Твое существование его заботит, а то, что чудеса так неуловимы — они происходят или с незнакомыми людьми, или с теми, кто уже несколько веков в могиле, что очень удачно, — лишь способствует сияющему ореолу божественной тайны.

Мой отец — врач, получивший западное образование, — был среди тех, кто срывал покровы чуда. Его окружали люди, цеплявшиеся за чудесную реальность. Один из его братьев, коммивояжер, торговавший снаряжением для хоккея на траве, обожал посещать всевозможных праведников. Он твердо верил, что если просто посидеть в присутствии святого — так у нас было принято называть праведников любой конфессии — это приблизит к Богу. С точки зрения отца, все это были пережитки старой суеверной Индии, которые следовало изживать. В результате почтение, с каким к нему относились простые крестьяне, не просто смущало его. Отец считал, что так они выказывают полное невежество в вопросах современной медицины, а с невежеством он боролся всю жизнь.

Но даже в рациональной системе моего отца было чему удивляться и было что почитать. Когда мне было семь лет, он как-то вечером вернулся домой, едва скрывая радостное волнение. Думаю, тогда я впервые видел, как ему изменила обычная сдержанность.

– Сынок, скорее. Умойся и поправь одежду. Выходим через две минуты.

Когда я был готов, отец уже садился на велосипед.

– Поехали! Быстрее!

Он похлопал по рулю, я взобрался на велосипед. И мы покатили в сумерки, оставив дома маму с четырехлетним Сандживом: для таких приключений (хотя что нас ждет, я понятия не имел) он был еще маловат, и мама была вынуждена с ним сидеть. Папа катил по благоуханным улицам Пуны и упорно отказывался объяснять, куда мы едем.

– Увидишь. Держись покрепче.

Тайна и восторг распалили мое воображение — или распалили бы, если бы мне не пришлось изо всех сил цепляться за ручки, чтобы не слететь с руля, когда нас заносило на поворотах. Мы лавировали между обычными для маленьких городов машинами и повозками — дорогу заполонили автомобили, мотоциклы, рикши на мопедах, другие мотоциклисты и телеги, запряженные волами. В детстве машин было гораздо меньше, а волов гораздо больше, вот и вся разница. Мы промчались мимо городских базаров, и мне запомнилось — что только добавило поездке увлекательности, — как я просил папу притормозить на каком-то перекрестке и полюбоваться на заклинателя змей. Тот как раз собирался стравить в смертельном поединке кобру с мангустой.

Однако прошло много лет, и память шутит надо мной. Мне было семь лет, я был взвинчен до предела и, должно быть, видел таких смертельных поединков более чем достаточно. Вряд ли заклинатель змей стал показывать свой номер после заката на скудно освещенной улице.

Зато толпу, которая нас дожидалась, я не выдумал. Правда, меня она только разочаровала: большая компания прилично одетых мужчин в каком-то зале. Ни жен, ни детей. Отец нашел два последних свободных места и поприветствовал кое-кого из собравшихся. Мы были в британских военных казармах, где папа работал. Зал помещался в небольшом кирпичном доме, известном как Корпус БИ (сокращенно «Боевые инциденты»), где лечили всевозможные травмы и недуги.

Оставалось одна надежда: меня потащили на ночь глядя неведомо куда, чтобы показать какой-нибудь медицинский курьез, забавного уродца. Но нет — на сцену под гром аплодисментов вышел какой-то английский джентльмен в сюртуке. Слегка поклонившись, он начал лекцию, сопровождаемую нечеткими слайдами на самодельном экране; говорил он правильно и скучно. На слайдах были россыпи белых точечек с ореолами.

Отец был полностью поглощен лекцией. А я был усталый семилетний мальчишка, переполненный впечатлениями. И быстро уснул, уткнувшись в теплый папин бок.

Когда папа растолкал меня и усадил обратно на руль, то по-прежнему лучился от восторга. Домой мы ехали медленно, папа придерживал меня рукой за плечо.

– Знаешь, кто это был? — спросил он. — Это Флеминг, человек, который открыл пенициллин.

– Пенициллин — это где?

Мне показалось, что это дальше Пондишери и даже Лондона. Папа рассмеялся. И рассказал мне увлекательную историю о белых точечках и о том, как спасает людей от смерти целительная сила самой обычной хлебной плесени. Папа объяснил, что люди столетиями выбрасывали заплесневелый хлеб, и не подозревая, какое чудо таится под пушистой зеленой порослью, из-за которой хлеб становился несъедобным. Какое благо для человечества, что сэр Александер Флеминг не стал сразу выбрасывать культуры бактерий в чашке Петри, которые «погубила» плесень.

С тем, что чудеса всегда сокрыты, согласны все. Йог медитирует в далекой гималайской пещере, а пенициллин все это время был у нас прямо под носом. Вопрос в том, что проливает свет на чудеса. Похоже, вариантов ответа только два. Либо чудеса являет нашим глазам милость Божья, либо их раскрывает рациональный разум, который углубляется в устройство физического мира. Как ни странно, с годами я, по всей видимости, примкнул к лагерю, который отрицает это «или-или». Разве не может быть такого, что вот оно чудо, вплетенное в ткань природы, и при этом оно все равно служит подтверждением существования Бога? Представьте себе мир, где сэр Александер Флеминг показывает слайды с левитирующим йогом, окруженным сияющей аурой. Вот это очень близко к моему идеалу.

Я ни разу не слышал, чтобы папа выражал недовольство по поводу суеверий, которые в нашей семье цвели пышным цветом. Разговоров о сверхъестественном папа избегал — просто вежливо отмалчивался, — а ко всему, чего нельзя было объяснить рационально, был слеп и глух. Однако человеческая природа вокруг него брала свое — чем необъяснимее и иррациональнее был тот или иной случай, тем страстнее мои родичи им увлекались. Особым интересом у нас, легковерных (я долго принадлежал к лагерю обожателей сверхъестественного), пользовался мой дядюшка Тилак, на пять лет моложе отца.

В четыре года у Тилака появились яркие воспоминания о прошлой жизни. Он подробнейшим образом описывал все мелочи — и где он жил, и как звали его родственников. Подобное в Индии не редкость. Более того, несколько десятилетий спустя, в 1989 году, исследователи из Университета штата Виргиния во главе с доктором Иеном Стивенсоном обнаружат, что подобные случаи не редкость и во всем остальном мире. Есть документальные свидетельства, что сотни детей, обычно от двух до восьми лет, подробно вспоминали свою прошлую жизнь. Родные моего отца с самого начала считали, что Тилак — необычный ребенок, и решили разобраться, верны его воспоминания или нет. Разумеется, для этого требовалась консультация астролога.

В каждом квартале был свой астролог, к услугам которого прибегали, когда надо было подобрать девушке благоприятный день для свадьбы или предсказать, не придется ли юноше поехать за границу (в традиционном индийском обществе это была настоящая катастрофа). Однако существовала и особая разновидность астрологов, специализировавшихся на прошлой жизни — так называемые чтецы-бхаргавы. Тут коготок увяз — всей птичке пропасть, потому что мир бхаргавов — это мир чистых чудес. Когда обращаешься к чтецу-бхаргаву, он не сам составляет тебе гороскоп, а находит готовый, уже составленный для тебя много веков, а то и тысячелетий тому назад. В сущности, какой-то астролог, живший во времена Шекспира или даже Иисуса Христа, вероятно, знал, что в такой-то день и час ты обратишься к такому-то чтецу-бхаргаву и, чтобы показать свою абсолютную власть над временем и судьбой, составил гороскоп с ответами на те самые вопросы, с которыми ты придешь.

История зарождения этого искусства заставляет нас окунуться в эпоху легенд. Когда бог Брахма создал мир, то породил — из разума, а не из тела — семерых сыновей. Мир был зачат в мудрости, и первые риши, то есть ясновидящие, призваны были руководить новорожденным человечеством. И вот однажды мудрейших из первых людей собрали на пышный религиозный праздник. Вскоре у них завязался спор, кого из трех богов — Брахму, Вишну или Шиву — следует почитать как верховного. Чтобы уладить спор, риши по имени Бхригу отправился узнать истину у самих богов.

Первым он пришел в покои Брахмы, своего отца. Но когда он задал свой вопрос, Брахма лишь раздраженно отмахнулся: «Я занят — творю мир. Мне некогда с тобой разговаривать».

Тогда Бхригу пришел в обиталище Шивы, который обошелся с ним еще грубее и обиднее: «Я занят — уничтожаю все сущее с той же скоростью, с какой его создают, — заявил он. — Мне некогда с тобой разговаривать».

В третьих покоях, принадлежащих богу Вишну, Бхригу застал бога спящим на боку, а у ног его пристроилась его супруга Лакшми. Бхригу не сдержался и пнул Вишну в грудь, чтобы разбудить. Пинок был мощный: на изображениях Вишну до сих пор виден его след. Вишну сел, потирая грудь.

– Милый Бхригу, не ушиб ли ты ногу, когда пнул меня? — спросил бог. — У меня-то хватит сил залечить любую рану, но ты не таков.

Поскольку Вишну принял Бхригу приветливо и с состраданием, а не надменно, риши тут же сделал вывод, что Вишну, бог, поддерживающий мироздание, куда могущественнее богов, которые создают и уничтожают его. И хотел уйти, но тут на него напустилась Лакшми: ее возмутило, что кто-то сделал больно ее супругу. И тут же наложила на Бхригу проклятье: отныне он забудет все свои бессмертные познания. Но Бхригу был малый не промах и тоже проклял ее в ответ:

– Ты, Лакшми, богиня процветания, однако с этого дня тебе не удастся сохранить верность ни одному человеку!

Вот почему не может быть, чтобы человеку всю жизнь сопутствовала удача.

Однако на этом легенда не кончается: дальше объясняется, откуда у астрологов взялась способность предсказывать будущее. Вернувшись домой, Бхригу, утративший все свои познания, впал в отчаяние. Тогда его преданный сын Шукра разработал секретный план. Пока отец пребывал в глубоком самадхи — состоянии медитации, позволяющем достичь полной осознанности, — Шукра шептал ему на ухо имя кого-нибудь из своих друзей. И Бхригу тут же видел и открывал весь круговорот рождений и смертей этого человека, а Шукра тайно его записывал. Мало-помалу сын заполучил гороскопы всех своих друзей, а они в результате обрели глубокое знание и стали первыми астрологами рода Бхригу — их и стали называть бхаргавами. Так что способности предсказывать биографию человека из далекого будущего бхаргавы черпают из божественного источника. Кстати, большинство индийцев куда лучше знают сына Шукру, чем отца Бхригу. Его имя означает «яркий свет», и в Индии так называют планету Венеру.

Так вот, отцовской родне необходимо было при помощи этого божественного источника выяснить, насколько верно Тилак помнит свою прошлую жизнь. Они отправились в святилище Бхригу в Хошиарпуре — далеко-далеко, на северо-восточной оконечности Пенджаба, где хранятся гороскопы. Там чтецы подтвердили, что мальчик говорит правду: в его гороскопе указана та самая деревня, которую он видел, и те же имена родственников. Однако в гороскопе были и довольно-таки неприятные пророчества. Там говорилось, что Тилак так и не сможет выбрать, кем быть, мужчиной или женщиной. Он женится, но детей у него не будет, а умрет рано, в пятьдесят с небольшим.

Все это происходило, когда отцу было лет восемь-девять, так что поездка к чтецам-бхаргавам запомнилась ему лишь смутно. Однако я в детстве считал Тилака самым странным из своих дядюшек. Фигура у него была женственная, с широкими бедрами, и ходил он покачиваясь, а под рубашкой отчетливо просматривались груди. Он и впрямь не оставил наследников, хотя и женился, а кончилось все тем, что, к вящему горю папиных родных, Тилак скоропостижно скончался от неизвестных причин. Было ему лет пятьдесят пять.

* * *

Я сомневался, стоит ли мне идти в медицину, и едва не отказался от этой мысли. У отца в молодости был такой же кризис. Он из консервативной религиозной семьи. С ранних лет, как и многие индийцы, он привык, чтобы за него все решали родители. Иногда решения были очень простые. Например, в кино отцу позволяли ходить, только если фильм был на религиозную тему. Однако и право принимать важные решения у него отняли. Задачу определять его биографию взяла на себя моя бабушка. А она не стала опровергать его сомнений и сказала:

– Я согласна. Учиться очень долго. Да тебе, наверное, и не хочется столько трудиться.

Подозреваю, это была хитрая уловка, призванная пробудить в молодом человеке дух противоречия, он же — фамильная черта семейства Чопра, где никто не любит делать, что ему велят; так или иначе, прием сработал. Мой дед участвовал в Первой мировой войне, а потом получил пенсию, ушел на покой и поселился на участке земли неподалеку от города Равалпинди — потом это была столица Пакистана, пока рядом с Равалпинди не выстроили Исламабад. Ближайшим медицинским институтом был Медицинский колледж короля Эдварда в Лахоре. Отец получил там степень и кормил всю семью, пока младшие братья учились в колледже в Равалпунди.

Никто никогда не рассчитывал, что отец хоть сколько-нибудь заинтересуется аюрведой — классической индийской медициной, — хотя именно на аюрведическую медицину полагались больные по всей стране. Это и подводит нас к вопросу, очень неприятному для Индии, которая стремится преодолеть нищету и занять место у всемирного пиршественного стола. Требует ли современная жизнь полного отказа от древних традиций? И вправду очень болезненный вопрос. В эпоху расцвета империи надменность и уверенность в себе, с которой держались англичане, совершенно выводили из себя колонизированные народы. Поскольку традиционную Индию удалось захватить без особых хлопот и она безо всякого сопротивления открыла свои двери Ост-Индской компании, можно было сделать вывод, будто судьба благоволит Западу. Так все и решили. Сам Господь осеняет захватчиков — а такое общество, как индийское, где все пропитано божественным, от этого, само собой, совершенно утратило почву под ногами.

Традиционную культуру искореняли исподволь и повсеместно. Самые почитаемые писания, вроде «Бхагавад-Гиты», впадали в забвение — и не среди простых людей и священнослужителей, а среди передовых образованных классов, подпавших под западное влияние. Индусы массово обращались в христианство: они шли в церковь, так как полагали, что раз христиане завоевали Индию, значит, Шакти — божественная сила — у Христа даже больше, чем у самой богини Шакти. В подобных церквях чопорные англиканские службы Викторианской эпохи причудливо переплетались с индуистскими песнопениями и обрядами.

К этому времени напора современности было уже не остановить. Образованные индийцы были не меньше колонизаторов убеждены, что традиция — синоним невежества и суеверия. На Западе до сих пор не вполне понимают, какое это было потрясение, когда Ганди, начинавший карьеру юристом в Южной Африке, сбросил толстый твидовый костюм и крахмальные воротнички и оделся в традиционные штаны-дхоти, которые носили простые люди. По иронии судьбы, когда сверстники Ганди взрослели, то имели такое скудное представление о традиции, что даже «Гиту» читали в переводе на английский, а одной из основательниц Лиги самоуправления Индии, которая в конечном итоге и добилась освобождения страны, была англичанка по имени Анни Безант. Лишь когда иностранцы влюбились в Древнюю Индию, избранным индийцам было дано моральное право взглянуть в собственное прошлое.

А они преисполнились благоговения и с изумлением обнаружили, что им есть за что себя уважать. Однако философия Ганди предполагала, что надо полностью обернуть время вспять, что и символизировала ручная прялка, за которой Махатма сидел и прял (теперь она красуется в центре национального флага) — а это был, конечно, безнадежный идеализм. Чтобы подняться на следующую ступень в жизни, надо было принять западную культуру — и в поколении моего отца не было принято оглядываться в прошлое при всем восхищении Ганди и свободой.

Кришан Чопра стал хорошим врачом, самоотверженным, щедрым. Он брал на себя ответственность за здоровье целой общины и не требовал никакой платы, помимо армейского довольствия. Все это, конечно, совсем не по-западному. Однако в аюрведе нет ничего научного, и в глазах Кришана деревенские знахари-вайдья, раздающие доморощенные советы и народные снадобья, были не настоящие врачи. Вайдья были реликты, выжившие лишь благодаря тому, что Индия измеряет перемены не десятилетиями, а эпохами, — реликты вроде доисторических крокодилов, которые лениво плавали в реке и по ночам призывали самок гулким ревом. Вот интересно, раздражало ли папу, что моя бабушка с материнской стороны верила в гомеопатию и промывала нам ссадины и порезы травяными настоями? Если и да, он терпел и молчал. Мои бабушки и дедушки с обеих сторон, когда заболевали, обращались к кому попало — и к знахарям-вайдья, и к святым целителям.

Отец был так предан науке, которую представляли Флеминг и величайшие охотники на микробов, что мне и в голову не приходило, что и на это его толкал мятежный дух. Его отец, которого все звали Бау-джи, был вышколенным солдатом и дисциплинировал всех в семье. Бабушка родила ему четырнадцать детей, но выжили только восемь. Дед требовал, чтобы его чада ходили, говорили, ели и поступали в точности как он сам. Отцу, наверное, трудно было вынести такое давление. Однако при этом Бау-джи дал детям образование. Успеха в жизни, помимо моего папы, добились и два моих бомбейских дяди — один выдающийся журналист, другой кинорежиссер в Болливуде. (Младших братьев отца на хинди называют «чача», и один из моих дядюшек — Раттан-чача — впоследствии сыграл в моей жизни важнейшую после отца роль.)

На наше с Сандживом счастье, отец восстал и против слишком строгого воспитания. У нас был любящий отец с широкими взглядами, по складу характера неспособный поддерживать строгую дисциплину. Когда мне было лет восемь, мы с братом подрались с кем-то из двоюродных. Мама об этом узнала и потребовала объяснений. Мы, понурив головы, оправдывались: мол, наши братцы обзывались нехорошими словами.

– А дальше что? — спросила мама.

– Тогда мы тоже стали обзываться, — сказали мы.

Мама резко отвернулась и замолчала — это значило, что ничего хорошего нам ждать не приходится. Она рассказала про драку папе за ужином, но папа не рассердился.

– Это я виноват, — печально заметил он. — Плохо вас воспитывал. — Отложил вилку и вытер губы салфеткой. — Не буду сегодня ужинать. Попощусь в одиночестве за свои ошибки.

Отец всю жизнь был искренним до наивности, так что я уверен, что это была не хитрость и не манипуляция. Однако воздействие этого психологического приема оказалось сокрушительным. Папа встал из-за стола, как мы с Сандживом ни умоляли его остаться. Он нас не слушал и попросил маму убрать его тарелку. Я очень рано узнал, как это горько — подвести свое домашнее божество, особенно когда оно такое доброе.

* * *

Границы между мирами, где мы живем, созданы искусственно. Мы живем за ментальными стенами, поскольку убеждены, будто мы так хотим или нам так полагается. Простое доказательство тому — никому никогда не удавалось оторваться от Индии. Уйти от нее — все равно что малышу играть на улице без бдительного присмотра матери, сидящей у окна наверху. За мной, похоже, присматривал Бхригу. Несколько лет назад я сидел в своей клинике в Лахойе, и мне вдруг захотелось проделать ритуал, к которому приучила меня мама. Она открывала наугад «Бхагавад-Гиту», тыкала пальцем в первую попавшуюся строчку, а потом размышляла над ней. (По-моему, христиане иногда поступают так же с Библией — и, подобно маме, тоже, наверное, пытаются толковать божественную мудрость, обращенную к ним лично.)

Мне попалась знаменитая строчка из десятой книги, где Кришна рассказывает воину Арджуне о своих сверхчеловеческих качествах («Из очистителей Я — ветер, из носящих оружие Я — Рама, из рыб Я — акула, из рек Я — Ганга»), а именно — «Из великих мудрецов Я — Бхригу». В этот миг зазвонил телефон. Это был мой друг профессор Арвинд Шарма, он звонил из Канады. К нему из Индии приехал знаменитый исследователь астрологии бхаргавов, который был к тому же пандит, брамин, поддерживающий традицию бхаргавов. Арвинд тут же вспомнил обо мне. Может быть, мне интересно узнать, что написано в моем свитке? По спине у меня побежали мурашки. Однако, к сожалению, плотное рабочее расписание не позволило мне встретиться с пандитом лично. Пандит посоветовал мне читать особые мантры, а потом я получил по почте крошечную статуэтку Бхригу. Я честно попытался читать мантры, однако через неделю-другую вернулся к своим привычным техникам медитации и начисто позабыл об этом случае.

Через некоторое время я приехал к родителям в Дели и упомянул в разговоре странную историю моего дяди Тилака-чача. Отец почему-то сделал вид, будто помнит брата лишь смутно. Еще кто-то сказал, что мне надо обязательно обратиться к астрологу-бхаргаву, раз уж не получилось встретиться с тем пандитом. Я засомневался. Бесчисленное множество индийцев регулярно обращаются к астрологам, но у нас в семье подобное было не принято, и вообще все это интересовало меня куда меньше, чем родителей. Однако почему вокруг меня все время упоминается Бхригу? Вдруг он хочет что-то мне сказать? Ответ на этот вопрос проще всего было узнать в том же Хошиарпуре. Ехать туда на машине было далековато, однако один из братьев моего отца был адмирал индийского флота в отставке. Он запросил военный вертолет — и вот уже через несколько часов мы, как по волшебству, спустились с небес в Хошиарпуре, куда много лет назад совершили паломничество мои родственники. Местные жители никогда не видели летательных аппаратов и глядели на нас, разинув рты.

Мы прибыли в святилище, нас встретили высокопоставленные жрецы, которые каким-то образом прослышали о нашем появлении. Старейшина обратился к нам с краткой речью. Нам задали несколько вопросов — сначала мне, потом отцу, которому к тому времени уже исполнилось восемьдесят. Он отвечал гораздо пространнее меня, но вскоре мы оказались у самой двери святилища, где нас окружила еще одна группа жрецов и потребовала, чтобы мы произнесли подобающие случаю молитвы и совершили жертвоприношения.

Пилот вертолета тронул меня за локоть.

– Вам туда нельзя.

– Почему?

Выяснилось, что он не имеет права летать по ночам, а поскольку уже вечерело, мы улетели — с превеликим сожалением. Добравшись до телефона, я позвонил пандиту, с которым меня познакомил Арвинд Шарма. Тот молча выслушал мой рассказ о неудачном путешествии.

– Неважно, — сказал он наконец. — Вы все равно не читали мантры. В вашем свитке сказано, что вы не станете их читать.

Когда какой-нибудь цикл близится к завершению, мы зачастую не обращаем на это внимания. Я думал, что отношения с Бхригу у меня закончились, но на самом деле нет. Когда я сидел один в своем кабинете, меня вдруг осенило. Я схватил телефон и позвонил отцу.

– Тилак! — взволнованно воскликнул я. — У него, наверное, был синдром Клайнфельтера!

С медицинской точки зрения все совпадало: женоподобное сложение, сочетание женской груди и мужских половых органов. Синдром Клайнфельтера — генетическая диковина, результат того, что у ребенка мужского пола появляется лишняя Х-хромосома. Обычно у девочек две Х-хромосомы, а у мальчиков — одна Х-хромосома и одна Y-хромосома. Однако Тилак — такое, вероятно, случается с одним эмбрионом из тысячи — родился с набором XXY. Иногда у мужчин с симптомом Клайнфельтера не проявляется почти никаких симптомов, однако у Тилака были налицо все — в том числе и сниженная фертильность, и безвременная смерть.

Помолчав, отец согласился:

– Да, все сходится.

Видимо, разговаривать о своем несчастном брате ему не хотелось, но я настаивал. Как он считает, правда ли, что Тилак помнил свою прошлую жизнь?

– Не люблю говорить о том, чего не могу объяснить, — буркнул отец.

Мы сменили тему, однако оба слышали тихий щелчок — два мира нашли дорогу друг к другу. Наука и мистицизм, Бхригу и синдром Клайнфельтера. Каждому из них было бы куда удобнее претендовать на то, что реальность только одна. Однако Индия держит и то, и другое в крепких объятиях, как бы они ни вырывались, и я мало-помалу достиг уровня, когда и сам могу вместить и то, и другое.

6. Рам и Лакшман

Санджив

Мама часто рассказывала нам с Дипаком легенду о Раме и его младшем брате Лакшмане. Мы с Дипаком примеряли их отношения на свои — именно так, как нас приучали думать. В индийской традиции Лакшману весьма почитают за преданность старшему брату — даже в ущерб собственному счастью. В большинстве легенд Лакшмана нарисован куда более эмоциональным, чем его старший брат, однако когда ракшасы похищают жену Рамы Ситу, Рама приходит в такую неистовую ярость, что едва не приводит в действие оружие, способное опустошить весь мир. Лакшмана его отговаривает — и в нем впервые говорит разум, а не чувства.

В детстве Дипак, несомненно, был ответственнее меня, хотя временами пользовался тем, что он главный. Мы с Дипаком играли с нашими лучшими друзьями, Амму и ее старшим братом Прасаном. Мы были так близки, что каждый год отмечали Ракхибандхан — праздник, когда сестры повязывают братьям на руки нитяные браслеты в знак близости и молятся за их здоровье. Амму повязывала ритуальный браслет не только Прасану, но и нам с Дипаком. Так что когда Дипак приказывал нам с Амму и Прасаном сто раз пробежать туда-сюда, а сам засекал время, мы так и поступали — причем нам было приятно ему подчиняться. Если он велел забраться на дерево во дворе, мы забирались, — а когда он приказывал оттуда спрыгнуть, прыгали. Счастье, что никто не покалечился.

Мы доверяли друг другу. У Дипака хватало веры в мои способности, и однажды, когда я палил из духового ружья в консервную банку на шесте, он встал к шесту и велел мне продолжать.

Я опустил ружье. Стрелял я метко, но не идеально, и искушать судьбу не собирался. Но Дипак заставил меня — рассказал про Вильгельма Телля и его сына. Это поставило передо мной головоломную задачку: выстрелить, рискуя серьезно поранить старшего брата, или ослушаться его?

Я выстрелил и попал ему в подбородок.

И хотел бежать домой и звать на помощь, но Дипак, у которого из рассеченного подбородка хлестала кровь, приказал мне стоять на месте. И мгновенно сочинил историю про то, как напоролся на колючую проволоку: он решил соврать, чтобы избежать нагоняя от родителей. Мне это было непросто, но ведь нам всегда твердили, что он Рама, а я — Лакшмана. И я доказал свою преданность, подтвердив его ложь.

Прошло дня два, и подбородок у Дипака распух. Бабушка это заметила и указала за обедом отцу.

– Ты великолепный врач, но, кажется, неверно поставил диагноз собственному сыну, — сказала она. — Похоже, у него в подбородке застрял обломок колючей проволоки. Своди его завтра на рентген, проверь.

Наутро Дипак отправился в больницу с отцом. А я нервно расхаживал по веранде — ждал, когда вернутся папа с братом. И каждые несколько минут бегал в дом, к маме.

– Не звонили из больницы?

Мама глядела на меня с подозрением.

– Что-то ты разволновался.

Тут зазвонил телефон, и отец сказал маме, что рентген обнаружил у Дипака в подбородке пульку от духового ружья. Пригласили хирурга, чтобы ее извлечь. А нам велели сказать правду, пообещав, что за это нас не накажут.

С годами у Дипака на подбородке появилась ямочка. По-моему, она придает ему вид достойный и благородный — однако стоит мне увидеть брата, и я невольно вспоминаю тот случай.

Мы с Дипаком были очень близки, но при этом отчаянно соперничали. Конечно, в настоящую вражду это не перерастало, но мы постоянно пытались поддеть друг дружку. Ревниво следили, кто быстрее проплывает сто гребков, кто чаще выигрывает в пинг-понг и в шахматы, кто кого обгонит на роликах, кто знает больше ученых слов. Я мечтал всегда и во всем опережать Дипака; он хотел обойти меня. Я был его младший брат, но ни разу не припомню, чтобы он мне поддался. Наверное, мы понимали, что соперничество на пределе способностей укрепляет характер лучше, чем когда тебе позволяют победить. И когда речь заходила о спорте, я частенько выигрывал, несмотря на разницу в возрасте.

Впоследствии Дипак поквитался со мной за тот выстрел. Как-то раз мы сражались на деревянных мечах, и Дипак случайно ударил меня в нос. У меня остался легкий шрам — не такой заметный и не такой благородный, как ямочка на подбородке у Дипака.

Наши родные твердо верили и в Дипака, и в меня, и нам не всегда удавалось оправдать их ожидания. Нас окружали люди состоявшиеся: отец — признанный врач, дядюшка — герой-адмирал, другой дядюшка — знаменитый и уважаемый журналист и так далее. Нам постоянно твердили, что какие бы цели мы себе ни поставили, достичь их в наших силах. В результате мы с Дипаком никогда не пасовали перед трудными задачками, насколько мне помнится. У Дипака задачки были в основном связаны с учебой, у меня — с физическими достижениями. Мальчишки обожают драться, и индийские мальчишки не исключение. Например, когда мы учились в школе в Джабалпуре, всем нам приходилось иметь дело с задирой-одноклассником, которого так и прозвали — Хулиган Роджер.

На большой перемене мы часто играли в стеклянные шарики. Игроки выкладывали в круг определенное количество шариков, а потом по очереди старались выбить как можно больше шариков за круг шариком-бойком, который был чуть больше остальных.

Как-то раз кто-то из мальчишек принес в школу очень красивые китайские бойки. Мы договорились меняться — три обычных шарика за один особенный китайский. Я играл хорошо и в тот день меньше чем за двадцать минут сорвал весь банк: впечатляющий успех. Я был очень горд собой, но тут за спиной у меня раздался голос Хулигана Роджера:

– Отдавай половину.

Подобных моментов страшится любой ребенок в любом уголке земли: хулиган требует делиться. Роджера в школе боялись все, даже Дипак. Но я повернулся и взглянул ему в глаза.

– Не отдам я тебе никаких шариков! — выпалил я. — Они мои! С какой стати мне их тебе давать?

Признаться, будь это обычные шарики, я бы, наверное, отдал их Роджеру, просто чтобы не связываться. Роджер был на год старше и по меньшей мере на три дюйма выше. Но очень уж хороши были те китайские бойки. Я их честно выторговал, честно выиграл матч и хотел оставить трофеи себе.

Едва услышав мои слова, Роджер встал в боксерскую стойку, будто собирался мне врезать. Ну, а я взял и свалил его ударом на пол. Даже не успел ни о чем подумать — стукнул его прямо в челюсть и повалил.

И тут большой мальчишка посмотрел на меня с ужасом. А потом, к изумлению всех в школьном дворе, Хулиган Роджер разревелся.

Этот случай положил конец его хулиганствам, а меня сделал своего рода школьным героем. Как ни странно, мы с Роджером потом подружились.

Нас с Дипаком с ранних лет приучали стоять за себя. Родители всегда спрашивали нашего мнения обо всем, что влияло на жизнь семьи, и очень серьезно относились к ответам. Они учили нас отстаивать свою точку зрения — и, похоже, этот урок мы с Дипаком усвоили. Как-то раз, когда мне не было еще и пяти лет и я учился в первом классе, отец взял меня с собой на рынок купить ящик кока-колы. В то время у меня была скверная привычка сосать палец; чего только ни перепробовали родители, чтобы меня отучить, но безуспешно. Когда мы сворачивали за угол, то увидели на обочине машину со спущенным колесом.

– Знаешь, почему у этой машины спустило колесо? — спросил отец.

– Нет.

– Потому что мой сын сосет палец.

Я вынул палец изо рта и вытаращился на него. По дороге я обдумал его слова и, надо сказать, все же понял, что он мне хотел втолковать.

Для своих четырех лет я был смышленым мальчиком, легко и быстро все схватывал, а у папы была привычка, которая мне не нравилась: вот уже более двадцати лет он выкуривал по две пачки сигарет в день.

Мы поехали дальше и вдруг увидели огромный грузовик, лежавший на боку. Рядом уже хлопотали врачи и полицейские. Пока мы ехали мимо, я глядел на место происшествия, залитое вспышками мигалок на «скорой помощи».

– Видел этот грузовик, папа? — спросил я. — А знаешь, почему он опрокинулся?

Отец с улыбкой спросил, почему.

– Потому что мой отец много курит!

Прошли годы, и на мою долю тоже выпало сомнительное удовольствие наблюдать, как твой ребенок обращает то, чему ты его учишь, против тебя. В данном случае отец подумал несколько секунд, а потом опустил окно нашего синего «хиллмана» и выбросил сигарету. Я самодовольно улыбнулся. Но отец на этом не остановился. Достал зажигалку «ронсон», которую подарил ему один английский офицер. Поглядел на меня и тоже выбросил ее в окно. Прошло две недели, и он бросил курить и больше никогда не курил. Но и я, само собой, отучился сосать палец.

В своей книге «Твоя жизнь в твоих руках» отец писал, что «обязанность родителей — поддерживать теплые, дружеские отношения со своими детьми и прививать им разнообразные интересы». Моим родителям это отлично удавалось, и мы с Дипаком за это искренне ими восхищаемся. В каждом из нас сочетаются разные черты их характеров, их основные ценности и принципы, которые мы, в свою очередь, постарались передать собственным детям.

Поскольку мы росли в Индии и были сыновьями уважаемого врача, у нас было много привилегий. Как-то раз папа вылечил одного вельможу, и нас пригласили погостить у него во дворце.

Мы с Дипаком проснулись рано и вышли на балкон дворца. Я поглядел вниз, во внутренний двор, и не поверил своим глазам. И даже протер их — буквально — чтобы убедиться, что это не сон. Внизу гуляло великолепное животное — я таких никогда и не видел: это был прекрасный белоснежный тигр. Потом оказалось, что это был первый тигр альбинос, которого удалось поймать живьем и содержать в неволе. Звали его Мохан. Принц изловил его еще детенышем, приручил и вырастил.

Такова была Индия нашего детства: нищие под стенами, защищающими богатых, крики торговцев, расхваливающих свой товар, а под балконом дворца — мирно сидящий на идеально подстриженной лужайке белый тигр. Но главное, что поняли тогда мы с Дипаком, — что нам очень много дано и что наша дхарма — понимать это и вести себя ответственно, уважать других и при любой возможности приносить пользу.

В сущности, этой дорогой мы с ним и пошли.

7. Laus Deo

Дипак

Мне нельзя подводить Христа. Надо его любить. Все говорят, он меня любит. Что он сделает, если я не отвечу на его любовь?

Когда я был подростком, подобные мысли не давали мне покоя. В подобном возрасте богоискательство — обычное дело. Однако об Иисусе Христе в Индии думают нечасто. Но мой случай был особый. Учителя в школе — католические миссионеры — глаз с нас не спускали, постоянно, хоть и ненавязчиво, судили и оценивали, и мы постоянно ощущали, что от нас словно бы чего-то ждут. И проявлялось это как-то странно. Священник-ирландец, которого я считал своим другом, который играл с мальчишками в крикет, ни с того ни с сего отводил меня в сторонку. Клал мне руку на плечо и ободряюще улыбался.

– Не волнуйся, малыш, все в порядке. Просто ты нужен нам — и нужен Христу. Ты сделаешь это, если я попрошу?

Каждый местный мальчик, которого принимали в эту школу, знал, что рано или поздно его начнут обращать в христианство. Я старался до поры до времени об этом не думать. В отличие от истово верующих мамы с бабушкой, я был вовсе не уверен, что знаю, какому богу молиться. Благодаря своему Христу англичане далеко пошли. А Шива в это время сидел сложа руки!

Католическая частная школа в пятидесятые годы была учебным заведением для элиты; и если в тропиках и крикетная форма была аномалией, что можно сказать о гольфах, зеленом блейзере и школьном галстуке? Где бы мы тогда ни жили, я каждое утро надевал форму, прежде чем шел на автобус в 6.30, чтобы ехать на другой конец Дели, или поднимался в гору мимо чайных плантаций в Шиллонге, или целовал маму на прощание в Джабалпуре. Дома о религиозной стороне дела никогда не заговаривали. Отцу было надо только одного: дать своим сыновьям самое лучшее образование. Он и сам был отлично образован, однако обязан этим лорду Маунтбаттену, который лично открыл перед ним все двери по долгу чести. Судьба была к отцу на редкость благосклонна. И рисковать нашим будущим он не собирался. Все знали, что лучшее образование дают иезуитские школы под управлением братьев-христиан, вот папа и записывал нас в эти школы каждый раз, когда получал очередное назначение и мы переезжали: Св. Алоизий, Св. Эдмунд, Св. Колумба. Это были не просто имена святых. Это были билеты в купе первого класса в экспрессе, катившем в будущее.

За всю свою жизнь мне лишь дважды довелось переживать сокрушительное унижение. Второе произошло много лет спустя уже в медицинском институте. А первое — в Шиллонге, одном из очаровательных горных поселений в штате Ассам. Пейзажи там были зеленые, а климат прохладный — в самый раз, чтобы какая-нибудь супруга младшего чина пролила слезу по Шропширу и Кенту. Городок был расположен в пяти тысячах футов над уровнем моря, и холмы и расщелины вокруг показывали, что к северу уже начинаются предгорья Гималаев. Каждое утро я ходил пешком в школу на горе — это была школа Св. Эдмунда, а кругом, докуда хватало глаз, расстилались душистым ковром мягких листьев чайные плантации. Единственной ложкой дегтя в этой бочке меда было то, что дисциплина в школе Св. Эдмунда была куда строже, чем в моей предыдущей школе, в Джабалпуре. Директор ежемесячно проводил официальную церемонию, на которой мальчиков выстраивали по ранжиру сообразно успехам и заслугам. Самой высшей наградой, которую мог получить ученик, была золотая карточка: она доставалась одному-двум мальчикам, не больше. Если ты получал золотую карточку, директор приветливо пожимал тебе руку и приглашал на чашку чая и в кино. За голубую карточку он жал руку и по-дружески обнимал. Розовую карточку вручали с безразличным видом. Если же ты падал так низко, что зарабатывал всего лишь желтую карточку, директор с омерзением отводил взор и швырял ее тебе. Это был сокрушительно действенный способ воспитания школьников, и лично я не мог вынести даже мысли, что получу что-то хуже голубой или золотой карточки. И трудился ради них до седьмого пота, однако после первого месяца с замиранием сердца смотрел, как всех остальных мальчиков удостаивают директорского рукопожатия — а мне досталась желтая карточка и взгляд, полный презрения.

Взрослому человеку с высоты своих лет горько вспоминать, как в одиннадцать лет он не смог сдержать слез. Но в тот момент кажется, что рушится весь мир. Я думал, что унижение останется со мной на всю жизнь — и дело не в том, что я ошибался. Одна мысль о том, что я запятнан унижением навеки, выжгла на мне глубокий шрам. Оставшись один в своей комнате, я предался мелодраме. По пути на Голгофу Христос споткнулся — вот и я тоже. До сих пор за мной стелился шлейф славы. Я дышал чужим одобрением — и, разумеется, никак не мог понять, что слава моя отравлена тщеславием, алчностью и страхом. В сущности, они в ходу в любой школе — если задуматься о темной стороне.

Быть может, темная сторона жизни и присутствует во всем, однако на всех она влияет по-разному. Можно винить ее — мол, она погубила твое будущее, — а можно испытывать своего рода благодарность пополам со злостью за преподанный урок или за то, что избежал куда более страшных опасностей. Уверен, что кое-кто из моих одноклассников с искренним возмущением вспоминает теперь, с каким напором в нас внедряли западно-христианские ценности. Прошло много лет, и когда я читал эссе Джорджа Оруэлла, мне попалась там одна мрачная мысль. Оруэлл пишет, что худшая реклама христианства — его адепты. Когда я учился в школе, все было не так. Лично мне, к счастью, не довелось стать жертвой дурного обращения, которое было тогда в ходу среди злобных священников, а практика телесных наказаний, принесенная миссионерами из Ирландии, к тому времени уже подверглась справедливому осуждению.

Правда, среди наших одноклассников были и очень набожные — их называли семинаристами. В возрасте двенадцати лет они начинали готовиться в священники и жили в семинарии, однако в школу ходили вместе со всеми нами. Многие из них происходили из христианских семей, поскольку прибыли из Гоа, и у них были португальские фамилии вроде Да Сильва или Да Суза. Подобная набожность меня озадачивала, и я спросил одного мальчика, почему он хочет стать священником. Он вытаращил глаза:

– Тебя самолетом везут в Рим, и Папа посвящает тебя в сан. Сам Папа!

Так что, дело в путешествии?! Я вот, например, мечтал полететь в Лондон и увидеть дом на Бейкер-стрит, где жил Шерлок Холмс. Значит, семинаристы мечтали масштабнее, и я преисполнился к ним уважения.

В нашей школе иногда попадались и новообращенные католики — выходцы из бедных семей, получавшие стипендию. Мальчики-католики каждый день ходили на урок катехизиса. А мы, все прочие разношерстные язычники, могли выбирать — или тоже идти на катехизис, или пойти на урок под названием «наука морали».

Мне до сих пор непонятно, как, собственно, задумывалась «наука морали». Больше всего эти уроки были похожи на логику морали. Целью их было систематическое доказательство истинности христианской этики. Если бы мы поняли эту логику, у нас не осталось бы сомнений, что учение Христа универсально и неопровержимо. А меня и так уже заворожила история Страстей в Новом Завете — в ней было столько боли и поэзии, что никакой логики уже не требовалось. Христа я любил прежде всего как героя приключенческой книги. В самом деле, разве можно представить себе приключения увлекательнее, чем бороться с дьяволом на стороне Бога, пока враги не распнут тебя на кресте?

На уроках науки морали много клеймили мастурбацию и гомосексуализм, однако и то, и другое описывалось очень робко, словно бы вскользь. После урока у нас оставалось ощущение, что нам рассказали о чем-то ужасном, но вот о чем именно, мы так и не сообразили. Воздействие подобных нотаций длилось недолго. А что осталось на всю жизнь? Твердая уверенность, что основа подлинной морали — это любовь. (Как-то мне попалось остроумное определение закона: закон — набор правил, которые устанавливаются, когда умирает любовь.) У нас в семье все любили друг друга, а вот те, у кого дома было иначе, усваивали эти установки с трудом. Мне вспоминается дискуссия о существовании Бога, на которой я присутствовал спустя много лет. На одной стороне был ученый-атеист, который целый час бомбардировал концепцию Творца рациональными аргументами. Закончив, он сел под жидкие аплодисменты, и место за кафедрой занял его оппонент — уютный улыбчивый толстячок, католический священник.

– Почему я верю в Бога? — спросил он. — Потому что так учила меня мать, а я ей верил.

Ему устроили овацию.

К школе Св. Колумбы примыкала школа для девочек при монастыре Марии и Иисуса. Как и наша школа, это была школа без пансиона, основанная в 1919 году французскими монахинями. Территории школ разделяла стена, и мы с приятелями, случалось, перелезали через нее. Нас влекло к девочкам, однако наука морали отзывалась о них крайне нелестно. Сейчас трудно поверить, что мальчики-подростки трепетали при одной мысли о том, что можно будет десять минут держать девочку за руку под бдительным взглядом дуэньи. Для нас с друзьями девочки были недостижимой мечтой. По правде говоря, мы их и не видели — за стеной нам удавалось полюбоваться разве что на увитую цветами нишу, где стояла статуя Девы Марии, перед которой молились монахини.

Мы были очень хорошие мальчики, нам было нечего стыдиться. Но и ладаном от нас не несло. На определенном этапе отрочества человек сам собой становится набожным — он полон сентиментальных мечтаний и наивного идеализма. Так принято называть это в обществе, не я это придумал. Наивным идеализм делает не то, что потом ты из него вырастаешь, а то, что никто не учит тебя, как его сохранить.

Грот Девы Марии в монастыре зачаровывал меня своим тихим благочестием. Однажды, когда я смотрел, как к нему подходят верующие и опускаются в молитве на колени, у меня возникло всепоглощающее чувство божественного присутствия. Статуя Девы Марии осенила меня благодатью безо всякой молитвы — я даже не то чтобы этого хотел. Тогда я впервые ощутил отзвук знаменитого понятия из сферы индийской духовности — «океан блаженства». Подобные переживания знакомы очень многим. Главное — понять, что делать, когда божественное присутствие покинет тебя. В шестнадцать лет этот вопрос меня не занимал. Просто возникло такое чувство, будто меня накрыло волной любви Девы Марии. Воздух стал слаще, я чувствовал, что мне ничего не грозит, что меня любят. Поскольку любимый ребенок с рождения знаком с подобной атмосферой, в святых местах эти чувства становятся острее, но для него это не откровение. Вероятно, дело в том, что контраст не так резок. Я не отмахнулся от этого переживания, живо помнил его довольно долго, однако и неба в алмазах тоже не увидел.

Изредка в город заезжал мой дядюшка Сохан Лал. Он был коммивояжер и торговал снаряжением для хоккея на траве — эту западную игру в Индии освоили в совершенстве. Эту работу дядя выбрал, несомненно, из безумной любви к спорту. Но у Сохана Лала была и другая страсть — святые, об этом я уже упоминал: он постоянно выискивал малоизвестных садху, йогов и прочих праведников. Во время разъездов по стране он везде находил местного святого и усаживался у его ног. Иногда он слушал мудрые слова праведника, но обычно хотел только одного — получить даршан. Это благодать, которую получаешь, если просто посмотришь на святого (корень слова «даршан» — «видеть» или «вид»). Однако один раз благодать зашла куда дальше.

По дядиным рассказам, он посетил съезд праведников под названием «мела», где сотни тысяч зрителей собрались на берегах священной реки, чтобы повидать просветленных — так сказать, увидеться с Богом через посредников. На подобных собраниях нередки судьбоносные встречи, и именно это и произошло с Соханом Лалом. Он заприметил йога, который сидел в позе лотоса под балдахином.

– Я знаю, ты неустанно ищешь Бога, — сказал йог. — Скажи, каково твое заветное желание в данный момент.

– В данный момент? — растерялся Сохан Лал. — Хочу барфи.

Барфи — сладкая помадка, самое распространенное лакомство в северной Индии; купить ее можно за сущие гроши у уличных разносчиков. Йог поднял сжатую в кулак руку, разжал пальцы и вручил дяде кусочек свежей фисташковой барфи, которую, видимо, создал из ничего прямо на месте.

Каждый раз, когда Сохан Лал рассказывал об этом случае — а мы, дети, верили ему беспрекословно, — он печально качал головой.

– Я бы мог попросить просветления или хотя бы миллион рупий… Но что мне было делать? В тот момент мне хотелось только одного — барфи.

День, когда меня должны были обращать, все-таки настал. В школе Св. Колумбы было принято, чтобы старшие мальчики ходили в беднейшие кварталы Дели и раздавали там детям молоко. Мы разводили сухое молоко в воде и развозили его на большом грузовике. Дети встречали нас улыбками, мы с ними возились и играли. Словом, это было скорее развлечение, чем благотворительность.

В один прекрасный день отец Штейнмайер — такой же ирландец, как и все они, несмотря на немецкую фамилию, — спросил меня, что я читаю. Телевизора тогда не было, и чтение занимало почти все мое свободное время. Когда я ответил, что очень увлекся Вудхаузом, святой отец нахмурился.

– Это же для детей. Я думал, ты уже перерос подобную литературу.

Я понурился. Меня больно ранили даже мягкие упреки учителей. По стандартам учеников школы Св. Колумбы я имел право стыдиться подобного легкомыслия. Образование в Индии строилось в основном на зубрежке. В шестнадцать лет я знал наизусть целые сцены из Шекспира, не то что два-три монолога. Я учил длинные отрывки из Теннисона и других поэтов-романтиков. Отец Штейнмайер посмотрел на четверых мальчиков, которые в тот день сидели в молочном грузовике — это были парс, синдх, еще один индус и я.

– Вы никогда не задумывались о том, чтобы Христос стал вашим Господом и спасителем? — тихо спросил он.

Все мы пожали плечами и смущенно промямлили, что нет. Это была правда. Больше священник не сказал ничего. Он повернулся спиной к нищим бродяжкам, которые столпились вокруг нас, протягивая кружки за добавкой. Да, такой вялой речью едва ли можно было заполучить неофитов. В то, что иезуиты гнусные манипуляторы, я тогда не верил. Прошло несколько дней, и отец Штейнмайер вручил мне стопку книг, которые, по его словам, подходили взрослому юноше лучше, чем похождения Берти Вустера и его камердинера Дживса. Оказалось, что это католические романы — и если они и оставили у меня какое-то впечатление, я давно его позабыл.

Что и заставляет меня сделать неутешительный вывод. Даже если Господь разлит в воздухе, из этого не следует, что ты глубоко дышишь.

Тем не менее я привык восхищаться англичанами. Школа этого добилась. Я знал наизусть весь монолог Макбета — «Бесчисленные “завтра”, “завтра”, “завтр»» крадутся мелким шагом, день за днем»[1] — задолго до того, как выучил хотя бы несколько строчек на санскрите — или хотя бы заподозрил, какова природа духовной усталости, которая убивала душу Макбета. Иезуиты упорно работали над тем, чтобы обращать язычников, однако учить они любили и умели: все мальчишки любят играть, но учиться мы хотели всерьез. При таких условиях даже сделка с дьяволом могла сойти за джентльменское соглашение. А мы очень старались стать настоящими джентльменами.

В 1962 году, когда я учился в последнем классе, мы с Сандживом жили у дяди и тети в Нью-Дели. Стоило нам вернуться домой и сбросить ненавистную форму, как мы мчались на улицу и растворялись в толпе. Там царило вавилонское столпотворение — настоящий водоворот языков и наречий, сочный говорок на смеси английского, хинди и пенджабского. Однако мы с братом говорили только по-английски, другое нам и в голову не приходило, хотя хинди мы знали не хуже, и это выделяло нас. Английский был языком джентльменов, а не наречием оккупантов.

Однако была и одна мощная сила, которая мешала нам стать благочестивыми, приличными людьми: мой дядя Раттан-чача, который взял нас с Сандживом к себе, когда мы учились в школе Св. Колумбы. Раттан-чача с детства хотел стать уважаемым журналистом, известным по всей стране, а поскольку он решил заняться киноведением, мне казалось, что он ведет несказанно богемную жизнь. Я еще никогда не видел, как живой человек расхаживает с сигаретой в одной руке и стаканом виски в другой.

Раттан-чача был человек весьма светский, а дух противоречия проявлялся в нем сильнее всех прочих в клане Чопра. И именно на эту черту он сделал ставку в карьере, и она приносила ему отменную прибыль. Раттан-чача стяжал себе славу социалиста и неверующего. Как он сам говорил: «У меня левые взгляды и правые вкусы». Прекрасный девиз для завзятого прожигателя жизни. (Прошли годы, и Раттан-чача стал бояться инфаркта и даже бросил курить, но от виски не отказался.)

Его любимой игрой было всех шокировать. Болтал он не умолкая — и меня это совершенно устраивало. Я хотел быть как он. (Когда я спросил свою жену Риту, какое первое впечатление сложилось у нее обо мне, она ненадолго задумалась, а потом ответила: «В жизни не встречала таких болтунов».) Раттан-чача был красавец, умел всех увлечь и принимался главенствовать с порога в любой компании — однако у него хватало благородства на то, чтобы с искренним интересом выслушивать мое мнение. Блестящие ораторы не могут жить без публики и быстро учатся кидать слушателям подачку и время от времени позволяют кому-нибудь другому поболтать с полминуты. Но стоило мне вступить с дядюшкой в спор, и он внимательно слушал меня, так что иногда это была даже не подачка.

Раттан-чача и его жена Карна — тетушка Карна, как мы ее звали — занимали в Нью-Дели квартиру на третьем этаже, где было две с половиной комнаты. В той комнате, которая сходила за половину — в сущности, это была тесная каморка с окошком, выходившим в грязный дворик, где галдели соседки и сушилось белье, — и стояла наша с Сандживом общая кровать. Комнату мы обожали.

В то время отец служил в Кашмире, это было во время военного конфликта с Пакистаном. Отец лечил раненых пехотинцев, которых доставляли с линии фронта. Мама ездила туда-сюда, чтобы побыть и с ним, и с нами. В ее отсутствие нам доставался Лакшман Сингх, верный слуга, которого мама получила в приданое.

Дядина многоопытность меня совершенно завораживала. Как-то раз он повез нас в горный военный городок. Это был Далхаузи — красивый городок, но не такой престижный, как, например, Симла.

– А я знаю, почему его так назвали, — съязвил Раттан-чача. — Он скучный (dull) и паршивый (lousy).

Однажды он повел нас с Сандживом в кино и увидел сиденье, на которое кто-то положил свитер. Раттан-чача перебросил свитер на другое сиденье и усадил нас. Тут к нам подошел какой-то человечек.

– Я оставил здесь свитер, чтобы занять место! — возмутился он.

– А что, если бы вы бросили свитер на крышу Тадж-Махала, он тоже стал бы ваш? — пожал плечами Раттан-чача.

В дерзости и остроумии у дяди был достойный наставник — Фероз Ганди, выдающийся издатель, владелец нескольких газет в Лакхнау, занимавшейся также и политикой. Держался Фероз Ганди даже высокомернее, чем дядя Раттан, и еще сильнее провоцировал окружающих. Так что Неру, тогда еще не премьер-министр, был неприятно поражен и ошарашен, когда его дочь Индира заявила, что хочет замуж за Фероза, с которым познакомилась во время поездки в Лондон. Фероз был парс — член секты, основанной персидским пророком Заратустрой. А Неру были брамины из Кашмира (если вспомнить эту историю в среде консервативных кашмирских браминов, они и сейчас, спустя семьдесят лет, будут сокрушенно хмуриться при упоминании подобного мезальянса).

Несмотря на все возражения, в 1942 году состоялась свадьба. Беспорядочный образ жизни жениха в конце концов сказался на его здоровье, и за несколько дней до сорокавосьмилетия Фероз Ганди скончался от сердечного приступа. Оставшись вдовой, Индира решила заняться собственной политической карьерой и стала премьер-министром — впрочем, иначе и быть не могло: несколько избранных семейств, связанных с движением за независимость, в Индии окружены ореолом святости и контролировали национальную политику несколько десятков лет. Кстати, фамилию, которую взяла в замужестве Индира, связывают с Махатмой Ганди только на Западе. Фамилия Ганди — самая обычная и очень часто встречается у парсов.

Раттан-чача был не чужд культуре и искусству. Он пытался учить меня урду — этот язык он очень любил за поэтичность. Урду вполне мог быть для меня и родным языком, поскольку на нем говорят во всей северной Индии наравне с хинди. Урду — своего рода «лингва франка», общепонятный жаргон, который разносят повсюду торговцы. Той же цели в Африке, например, служит суахили. Но я мало старался, и запомнились мне в основном романтические стихи и легенды, которыми пытался поделиться со мной дядюшка.

Урду пришел в Индию вместе с исламом, когда тот распространялся по миру, зародившись на Аравийском полуострове. Подобно колючим семенам к верблюжьей шкуре, к урду по пути цеплялись словечки из Турции, Персии и других стран, где расхваливали свои товары мусульманские караваны. А в XVII веке, после нашествия Великих Моголов, урду укоренился в Дели, однако, по правде сказать, утверждать, что Моголы завоевали Индию — все равно что говорить, что кто-то покорил пуховую перину ударом кулака. Нельзя завоевать того, кто не сопротивляется, а особенно — древний народ, впитавший в себя множество империй. В школе я учил стихотворение Шелли «Озимандия», которое начинается с описания низвергнутого кумира: «Чудовищным обломком старины Две каменных ноги стоят поныне. А около, в песке, ещё видны Чело и властный взгляд»[2]. Индия не отрубает императорам ноги и головы. Она поступает куда изящнее — притворяется, будто покорилась, с улыбкой пожимает плечами при виде железного кулака, а потом спокойно ждет того дня, когда завоеватель, посмотрев на себя в зеркало, увидит там индийца. Западные люди считают, что Индия печально знаменита своей пассивностью, а на самом деле это тончайшее военное искусство.

Раттану-чаче удалось научить меня нескольким стихам на урду; в переводе они много теряют. Мое любимое стихотворение принадлежит поэту, который по совместительству был еще и правителем, от рождения получившим звучное имя Сирадж уд-Дин Абу-л-Музаффар Мухаммад Зафар Бахадур Шах II. Он был последним в династии Великих Моголов и умер в 1862 году, и в школе мы изучали его как Бахадур Шаха Зафара, потомка шаха Джахана, который построил Тадж-Махал. К концу династии Моголов англичане сделали из нее настоящее посмешище. Ост-Индская компания успешно притворялась, будто не правит Индией, а просто подписывает коммерческие соглашения со всеми князьями, раджами, махараджами и шахами, которые на самом деле становились их марионетками. Чтобы сохранить достоинство, царственные фамилии держались так, словно по-прежнему властвуют. Алчность вынуждала их идти на все что угодно, лишь бы сохранить образ жизни, роскошный до отвращения: сохранились выцветшие фотографии, на которых раджи, увешанные бриллиантами и с крупнокалиберными винтовками наперевес, картинно облокачиваются на капоты своих «роллс-ройсов», а рядом лежат два убитых тигра.

При последних Великих Моголах царил такой упадок, что держать их территорию под контролем можно было только при помощи военных гарнизонов. То, что не могли охватить «красные мундиры» — английские военные, — отдавали под контроль местных солдат — сипаев. Когда Зафар стоял на самой высокой башне Красного форта в Дели, выстроенного его блистательными предками, то видел, как съежились его владения: земли за границей города Дели мало-помалу отпадали. Бахадур Шах был безвольным, жалким правителем, который предоставил государственные дела другим, а сам получал пенсию, которую назначили ему англичане, и находил утешение в своей подлинной страсти — поэзии.

Жаль, что стихи Зафара, которые так любил Раттан-чача, я уже забыл. По большей части эти стихи были романтические и печальные — как и судьба самого Зафара. Он совершил роковую ошибку: вообразил, пусть и всего на день, будто может вернуть себе власть. В 1857 году сипаи подняли вооруженное восстание против британской армии — говорят, что началось оно из-за слухов, что бумагу, в которую заворачивали пули, пропитывали свиным жиром. Разворачивали пулю зубами, поэтому для сипаев, многие из которых были мусульмане, это было оскорбление религиозных чувств. Полк сипаев промаршировал в Дели и потребовал аудиенции у Бахадур Шаха. Подобная дерзость возмутила Зафара, однако когда повстанцы поклялись вернуть ему власть, он поддался искушению и присоединился к ним, и они взяли в плен и казнили под священным деревом перед дворцом 52 англичан — в основном перепуганных штатских, которые пытались спрятаться. Этот поступок показал, что Бахадур Шах не отступит.

У сипайских полков накопилось достаточно весьма обоснованных претензий к Ост-Индской компании, однако с точки зрения англичан восстание началось из-за религиозной одержимости. Бедный старый правитель, которому было уже за восемьдесят, назначил главнокомандующим своего сына и попытался восстановить в Дели порядок — это было единственное место, которое он еще рассчитывал контролировать. Результат был катастрофический. Сипайские полки впали в полную анархию и никак не могли достичь согласия, кому подчиняться, а тем более не хотели признавать главнокомандующим неопытного принца, вообще не подходящего на эту роль. Восстание было жестоко подавлено, многих родственников Бахадур Шаха англичане казнили, а сам он сдался в обмен на то, что ему сохранят жизнь, и его судили. Сохранились фотографии — пожилой лысый человек с аккуратной острой седой бородкой сидит, откинувшись на спинку дивана, и ждет, когда решится его судьба. Большие глаза печальны, но по ним все равно видно мистика, видно суфия. Юношей Зафар хотел стать святым праведником и одевался в грубую шерстяную рясу странствующего суфия, но затем все же унаследовал трон.

Зафара приговорили к изгнанию в Бирму, в Рангун, где он протянул еще несколько лет. Он считал, что все это ему снится. В стихах он уподобляет себя саду — некогда роскошному, а теперь заброшенному. Самые печальные его стихи рассказывают о том, как он из правителя империи превратился в нищего попрошайку, которому не найти и двух ярдов земли для могилы. Я искал переводы его стихов на английский, но нашел лишь отрывки, однако одно двустишие, по-моему, и сам Шекспир мог бы вложить в уста Гамлета:

Но что есть человек, из глины созданный?

Моим глазам видна лишь рябь на озере.

После смерти последнего из Великих Моголов признали виднейшим поэтом, писавшим на урду. В некоторых научных статьях даже говорится, что он был настоящим суфием; кое-кто называет его святым. Я бы не стал высказываться так однозначно. Когда я изучал историю Индии в школе, то симпатизировал англичанам, но услышав музыку стихов Бахадур Шаха, встал на сторону поэтов.

Неспособность выбрать что-то одно отравила мне характер. Я мало-помалу превращался в сторонника жесткой конкуренции и взирал на индийскую историю с британской точки зрения: ведь англичане триста лет всех побеждали. Однако я не мог забыть и о страданиях собственного народа. Поэты, которых я читал, стали словно бы молчаливыми свидетелями моих мыслей и настроений. Они смотрели на происходящее, но не вмешивались. И не требовали, чтобы я менялся. Впрочем, даже если бы требовали, я бы не обратил внимания. Я словно бы бежал кросс, у начала каждого круга думая только о победе. Молчаливые свидетели терпели и ждали. Когда у тебя в запасе вечность, ждать можно сколько угодно.

8. Первый в листе ожидания

Санджив

В деревушке Черрапунджи нас приняли за богов. Черрапунджи находится на границе Индии и Бангладеш. Это одно из самых дождливых мест на земле: в «Книге рекордов Гиннесса» говорится, что ему принадлежит рекорд по самому большому количеству осадков и в год, и за месяц. Это поразительное место с такими прекрасными водопадами, что дух захватывает. Когда мне было двенадцать лет, родители решили свозить нас с Дипаком туда на экскурсию. Мы поднимались по склону горы на нашем маленьком «хиллмане» — дорога змеилась зигзагами все вверх и вверх, поворотов было столько, что и не сосчитаешь. Во время пути дождь не стихал ни на минуту. Но стоило нам въехать в деревню, как тучи развеялись, и вышло солнце. Там были маленькие детишки, которые толком не видели солнца ни разу в жизни, и когда оно вышло при нашем появлении, они решили, что мы боги или по крайней мере какие-то сверхъестественные существа. В сверхъестественном происхождении нас заподозрили даже некоторые лавочники. Они улыбались, зазывали к себе в лавки на чай с лепешками-самоса и не брали с нас денег.

Такое же ощущение было у меня, когда я малышом сел в поезд на вокзале в Джабалпуре и, выглянув в окно, увидел, как сотни людей выказывают уважение моему отцу, а многие даже плачут. Я был маленький и не понимал, что это такое — быть врачом, — но сообразил, что врачи, наверное, люди особенные. Именно тогда мне пришло в голову, что и я, пожалуй, тоже стану врачом. Прошло много лет, и мы с моей женой Амитой отправились в паломничество в ущелье Гомукх — своими глазами увидеть исток священного Ганга. Когда мы были там, один наш спутник, знаменитый индийский врач по имени Х. К. Чаттани, обратился ко мне с вопросом.

– Санджив, — спросил он, — если бы вам довелось прожить жизнь заново, какую профессию вы бы выбрали и где бы поселились?

Я посмотрел на вершины гор, в небо — и ответил:

– Все очень просто, доктор Чаттани. Стал бы гепатологом в Бостоне, преподавал бы, писал книжки, старался быть хорошим врачом. В общем, то же самое, что сейчас.

Мой собеседник задумался.

– На такой высоте воздух разреженный, у вас гипоксия мозга, — усмехнулся он. — Спрошу вас еще раз, когда будем на уровне моря.

В следующий раз мы встретились через неделю на вечеринке с коктейлями в Дели. Ответ мой не изменился. Я счастливый человек — могу себе позволить заниматься любимым делом. Медицина — наш семейный бизнес. Я с детства видел, как нравится отцу лечить людей, заботиться о них. Он с искренней радостью уходил каждое утро на работу, и я с детства понимал, что занимается он чем-то очень важным. Для моего отца не было занятия интереснее и благодарнее, чем разгадывать тайны человеческого организма. Все для него начиналось с правильного диагноза. По вечерам, за ужином, он частенько рассказывал про новых пациентов, описывал их симптомы и рассказывал, какой курс лечения он разработал. Мне это заменяло телесериалы, и я вечер за вечером пристально следил за динамикой совершенно незнакомых пациентов. И хотя лично о них я ничего не знал, они словно бы оживали у меня в мыслях, я начинал тревожиться за них.

Мама окончила только среднюю школу, официального медицинского образования у нее не было, однако от отца она узнала о медицине довольно много и часто задавала очень дельные вопросы, на которые папа отвечал весьма подробно. Мама была дотошная. А это лекарство ты дал? А это учел? Что теперь будешь делать? Как анализы? Иногда ей даже удавалось самостоятельно поставить правильный диагноз.

Однажды за ужином отец был особенно озабочен одним сложным случаем.

– Мне тревожно за дочку той сестрички, — сказал он. «Сестричками» тогда называли медсестер. — Вдова, дочери тринадцать лет. Ты ее, наверное, встречал на праздниках, — добавил он, поглядев на меня в упор.

– Какие симптомы? — зажала мама свой обычный вопрос.

– Высокая температура и увеличенный лимфоузел, — ответил папа. — Надеюсь, это острый фарингит.

– Как бы не болезнь Ходжкина, — заметила мама. Папа обдумал ее слова.

– А знаешь, возможно, так и есть.

И в самом деле — позднее отец поставил девочке диагноз «лимфома Ходжкина». Мы несколько лет по вечерам следили за состоянием больной, но в конце концов она умерла.

Отец учил нас, что диагностика — искусство, требующее полной сосредоточенности. Диагноз редко бывает очевиден по одному-двум симптомам. Отец очень гордился своей способностью ставить диагнозы в трудных, зачастую даже загадочных случаях — и эту способность мы с Дипаком унаследовали. Отец часто рассказывал, как сдавал последний экзамен на членство в Королевской коллегии врачей.

– Это профессиональные больные, — говорил он. — Люди, страдающие самыми настоящими болезнями, иногда редкими, которым платят, чтобы они во время экзамена демонстрировали симптомы студентам. Когда мой пациент увидел, что его опрашивает врач-индиец, то сразу преисполнился враждебности. Это чувствовалось по его ответам. После обычного вежливого приветствия я начал собирать анамнез — историю болезни. И пациент не давал мне определенных ответов ни на один вопрос. За время пребывания в больнице у вас был кашель? «Может быть». Вы хорошо спите? «Иногда». После каждого ответа он поворачивался к больному на соседней койке и спрашивал у него: «Майк, я кашляю? Майк, я хорошо сплю?» А Майк отвечал «Может быть» или «Иногда». Добиться от него четкого ответа было невозможно.

Однако отец не просто слушал пациента, но внимательно высматривал, нет ли у него каких-то необычных проявлений. И заметил, что зрачки у пациента еле заметно дергаются туда-сюда — это называется нистагм. А еще он заметил, что у больного что-то не то с речью.

– Ну-ка скажите «Британская артиллерийская бригада», — попросил он.

Пациент повторил эту фразу, но словно бы по слогам — этот симптом называется «скандированная речь».

Тогда отец протянул пациенту ручку, которую держал в руке, и отметил у него так называемый интенционный тремор — дрожь в руках при попытке намеренно выполнить какое-то действие.

– Давно ли у вас рассеянный склероз? — уверенно спросил папа.

Дело в том, что у больных рассеянным склерозом наблюдается классическая триада симптомов — скандированная речь, интенционный тремор и нистагм. Лицо профессионального больного просветлело.

– Господи, доктор! — воскликнул он. — Вы один из немногих, кто поставил мне верный диагноз!

Он был под таким сильным впечатлением, что рассказал папе все вопросы, которые задают на последнем экзамене, и напомнил правильные ответы. Это помогло папе сдать экзамен с отличием, а для молодого индийского доктора в то время это было крайне редкое достижение.

В отличие от брата, я никогда по-настоящему не сомневался, что стану врачом, причем великим диагностом, как отец. В Индии есть самые разные медицинские институты — там учат и классической научной медицине, и аюрведической медицине, и унани (еще одной разновидности традиционной медицины), а при этом выпускники всех этих учебных заведений считаются полноправными врачами. А я, со своей стороны, интересовался исключительно так называемой современной медициной, научной, той самой, которую практиковал отец. Хотя я был убежден, что в других разновидностях медицины тоже есть определенный смысл, но мне казалось, что западная медицина предлагает пациентам самые разумные и обоснованные методы лечения. Для меня это и была настоящая медицина, именно так я и хотел лечить больных.

Система образования в Индии не такая, как в США. В Штатах студент сначала ходит в колледж, потом поступает в медицинский институт. В Индии нужно после средней школы пройти год подготовительных медицинских курсов, а после них идти прямо в институт. Я прошел подготовительные курсы в Университете Дели и подал документы в три медицинских института. Отец преподавал в Военном медицинском колледже в Пуне, а брат поступил во Всеиндийский институт медицинских наук в Дели, поэтому я и подал документы в оба этих учебных заведения, а заодно еще в Бенаресский индуистский университет.

На экзаменах после подготовительных курсов я получил весьма достойные оценки, меня сразу взяли и в Военный медицинский колледж, и в Бенаресский индуистский университет. Однако мне больше всего хотелось учиться во Всеиндийском институте медицинских наук — он был и остается самым престижным высшим медицинским учебным заведением в стране. К сожалению, именно туда было труднее всего попасть. Каждый год набирали всего тридцать пять студентов, а заявлений подавали ни много ни мало десять тысяч. Приемная комиссия сначала отбирала девяносто абитуриентов на основании оценок, потом их вызывали на собеседование. Во время собеседования с доктором Кесвани, заведующим кафедрой анатомии, он спросил меня, почему я не хочу идти в колледж, где преподает мой прославленный отец.

– Он получил туда назначение как военный, — объяснил я. — У него не было выбора. А у меня есть, и я хочу учиться в вашем великолепном университете. Это современное учебное заведение, в штате много блестящих преподавателей, вот вы, например, и здесь дают современное представление о медицине. Многие преподаватели учились в Америке. — Я нарочно упомянул Америку, а не Англию. Доктор Кесвани считал, что последипломное образование в Америке гораздо лучше. А потом я добавил — так, на всякий случай: — Ну, еще мне нравится, что у вас новые здания и в вестибюле стоят теннисные столы.

– Значит, вам хочется играть в настольный теннис и изучать архитектуру? — с улыбкой съязвил доктор Кесвани.

Я бы с удовольствием похвастался, что был одним из первых в списке принятых, но на самом деле я оказался первым в листе ожидания: тридцать шестым номером. А номером первым во всей стране была очаровательная юная Амита Дешрай, которая раньше хотела работать в министерстве иностранных дел и дослужиться до посла. Но потом, подобно Дипаку, передумала и решила стать врачом.

К счастью, каждый год три-четыре абитуриента из тридцати пяти поступивших в престижный Всеиндийский институт забирали заявления, потому что получали стипендии в других медицинских учебных заведениях. В результате я все-таки попал, куда хотел.

Но даже тогда, чтобы я мог стать врачом, требовался парламентский закон. В то время во Всеиндийский институт брали только тех, кому на первое августа того года уже исполнилось семнадцать лет. А меня в начальной школе из первого класса перевели сразу в третий, потому что учителя и директор решили, что я очень смышленый; это называется «перепрыгнуть через класс». Так что по возрасту принять меня не могли, и мне надо было ждать еще почти два года, но отец поделился этой проблемой с одним своим больным, будущим президентом Индии Фахруддином Али Ахмедом. Тот потребовал, чтобы парламент изменил закон. По новому закону, который вступил в силу через двадцать один день, я проскочил в институт и стал самым юным студентом-медиком за всю его историю.

Учиться было нетрудно. Я вырос в медицинском мире, легко ориентировался и в терминах, и в инструментах. Все давалось мне сравнительно легко. В отличие от американских медицинских институтов, в Индии обучение строится на заучивании материала. Аналитического мышления почти не требуется — знай учи и повторяй наизусть. На подготовительных курсах нас вызывали к доске и заставляли рассказать всю таблицу Менделеева. Я ее до сих пор помню. Мы прибегали к всевозможным техникам запоминания. В медицинском институте мы зазубрили, что симптом болезни печени — сильное покраснение ладоней. Это называется ладонная эритема. Второй симптом — у пациента по всему телу, в основном на верхней части торса, появляются красные пятна, немного напоминающие паутину. Чтобы это запомнить, мы учили стишок, который я запомнил на всю жизнь, а придумал его доктор Бин из Бостона:

Без виски и джина

старушка Бертина

прожить не могла ни денька.

Чуть выпьет немножко —

краснеют ладошки

и пятна — как след паука.

Дипак учился на два курса старше меня и показывал пример, следовать которому мне было очень трудно. На первом курсе он очень сердился на меня, потому что я не сидел взаперти в своей комнате за учебниками, а ходил в кино или торчал с приятелями в кофейнях и приходил домой затемно. К тому же мне по-прежнему нравились спортивные соревнования. Я несколько лет был лучшим игроком в крикет и в настольный теннис и получил много наград. А мой брат не раз и не два говорил маме, что горд моими спортивными достижениями, но очень беспокоится за достижения академические. Через некоторое время мама случайно встретила в банке того самого доктора Кесвани с кафедры анатомии. Он подошел к маме и спросил, как дела у ее сыновей.

– За Дипака я не волнуюсь, — ответила мама. — Он прилежный ученик. А вот за Санджива мне тревожно: по-моему, он слишком увлекается спортом.

– Не волнуйтесь, я с ним разберусь, — пообещал доктор Кесвани.

Мой сосед по общежитию занимался круглые сутки. Когда бы я ни проснулся утром, как бы поздно ни вернулся вечером — в его комнате всегда горела лампа, он грыз гранит науки. И всячески показывал, что не одобряет моей лености, и это меня злило, так что когда нам с ним предстоял экзамен по анатомии брюшной полости в рамках курса, который читал доктор Кесвани, я не сдержался и заявил:

– А спорим, я сдам лучше тебя!

Сосед принял вызов. Тут уж мы оба засели за учебники и по баллам за письменный экзамен разделили третье место. А во время устного экзамена произошла интересная история. Доктор Кесвани задал мне двадцать вопросов, и я правильно ответил на все.

– Ставлю вам десять баллов из ста, — сказал он. Видимо, решил, что так заставит меня учиться еще усерднее, но не тут-то было. Я был ошарашен и страшно возмутился.

В Индии детям внушают, что учителя надо уважать сильнее всех, даже родителей. Учитель никогда не ошибается. Когда человек взрослеет, ему много раз случается наблюдать, как учитель говорит явную неправду, но мы никогда не возражали — в таких случаях было принято считать, что это мы заблуждаемся, а учитель все равно прав. Иногда потом мы обсуждали это друг с другом.

– Слышал, что он сказал? Такого не может быть!

И все соглашались, что да, не может, но учитель тем не менее говорил то же самое ученикам из года в год и ни у кого не хватало духу его поправить.

Но на этот раз я совершил поступок, немыслимый для индийского студента. Когда доктор Кесвани поставил мне десять баллов из ста, я ему возразил.

– Нет, я так просто не уйду, — проговорил я.

Младшие преподаватели и лаборанты с кафедры анатомии поглядели на меня будто на умалишенного.

— Нет, я так просто не уйду, — повторил я. — Я все выучил. Я знаю анатомию брюшной полости. Получил третье место за письменный экзамен. Доктор Кесвани, у меня есть право отвечать. Пожалуйста, поспрашивайте меня еще.

Это было как возразить Хулигану Роджеру. Никто не понимал, как теперь быть. Доктор Кесвани удивился и несколько рассердился.

– Ладно, — выдавил он. Задал мне еще пять вопросов, я верно ответил на все пять. — Очень хорошо, — сказал доктор Кесвани. — Я удваиваю вам баллы.

И поставил мне двадцать баллов.

Я вышел из аудитории в ярости, но ничего не мог поделать. Пошел и закатил Дипаку скандал: нечего было жаловаться маме на то, что я-де плохо учусь! Потом позвонил маме и рассказал, к чему привела ее светская беседа в банке. Однако на своем курсе я стал героем — человеком, у которого хватило духу возразить доктору Кесвани.

Самым увлекательным для меня был последний год: нам наконец-то позволили применить теоретические знания на практике, лечить настоящих больных. При Всеиндийском институте есть учебная больница больше чем на тысячу коек. А напротив стоит государственная больница Сафдарджанга — на ту же тысячу коек плюс еще сотни две больных, которые лежат на матрасах на полу. В этих больницах мы наблюдали самых разных больных. Если появлялся больной с необычным диагнозом, мы бежали на обход вместе с нашими учителями. Мы видели тропические болезни, которых в США почти нет, лечили все разновидности туберкулеза, наблюдали больных бешенством и даже проказой. Оказалось, я был прав: медицинская практика — это очень интересно.

Группа у меня была маленькая, однако преподаватели постарались, чтобы мы избрали себе разные специальности. Девушек было больше, чем юношей, и еще 30 % мест было зарезервировано для иностранцев и людей из низших каст. В индуистской системе каст есть и неприкасаемые. Для некоторых из них институт был настоящим культурным шоком. Например, один из таких студентов был родом из маленькой деревушки. Он приходил в ужас при виде девушек-однокурсниц в платьях и юбках европейского образца — ведь подобные наряды открывали ноги, а в его деревне это считалось непристойным. Он очень плохо говорил по-английски и смущался, когда на него смотрели, однако к концу обучения уже прекрасно овладел английским, и мы подружились. И он больше не прикрывал глаза рукой, когда в аудиторию входила девушка в юбке.

Однако ближе всего я подружился с Амитой — лучшей в нашей группе. Я познакомился с ней месяца через полтора после начала первого семестра. В нашем институте есть традиция: первокурсники устраивают концерт для всех остальных студентов. Амита любила музыку и на этом концерте играла на губной гармошке, а публику просила подпевать. Еще она умела играть на гитаре и даже организовала рок-группу. Я решил, что это прекрасная возможность побольше с ней общаться. К сожалению, ни петь, ни играть на музыкальных инструментах я не умел. Когда Амита спросила меня, что я могу, я ответил: «Хлопать и свистеть». На самом деле я умел только хлопать.

Я ходил на все репетиции группы, хотя по большей части просто стоял и глядел. Группа называлась «Мок-Комбо» и играла популярную западную музыку от Элвиса Пресли до «Битлз», а также американские песни в стиле кантри вроде «Долина Красной реки». Мы понятия не имели, что это за Красная река такая, знали только, что это где-то на Среднем Западе.

Еще нас с Амитой объединяло увлечение настольным теннисом. Я играл довольно хорошо, но и она, прямо скажем, неплохо. Настольный теннис в Индии очень популярен. Младшая сестра Амиты была чемпионом страны среди юниоров, так что Амита играла очень много. Дома у нее натягивали сетку поперек обеденного стола. Я был сражен: надо же, очаровательная, умная девушка — и к тому же прекрасно играет в теннис! Я попросил ее стать моей партнершей в соревнованиях смешанных пар на институтском чемпионате. Она согласилась — и мы одержали убедительную победу в финале.

В то время в Индии не было принято ходить на свидания парами. Мы гуляли компаниями. Мы с Амитой обычно ходили в кафе с двумя ее сестрами, а иногда и с мамой — в те дни в этом не было ничего необычного. Однако шло время, и я решил, что пора выводить наши отношения на новый уровень. И пошел поговорить с Амитой.

– Хочу пригласить тебя на свидание, — заявил я. Она спросила, что я намерен делать. — На ужин в ресторан и в кино. — Она спросила, какой фильм я хочу посмотреть (ну ни за что не желала мне подыгрывать!). — Это сюрприз, — ответил я. И мы пошли на «Доктора Живаго», — я уже видел этот фильм и он мне очень нравился.

Постепенно мы познакомились поближе. Амита очень любила Индию — и даже, как я уже упоминал, мечтала работать в министерстве иностранных дел, разъезжать по всему миру и всем рассказывать, как живется в нашей стране и каковы наши ценности. В школе она изучала экономику, но потом ее убедили стать врачом, и она пошла на подготовительные курсы при Институте.

Я обнаружил, что Амита живет более богатой духовной жизнью, чем я. Отец ее был инженер и работал в центральном управлении общественных работ, строил дороги и мосты то в городах, то в труднодоступных сельских районах. Каждые два-три года правительство давало ему новое назначение — совсем как в моей семье. Хотя отец Амиты был человек весьма практического склада, он каждое утро садился в позу лотоса на замшевый коврик, читал «Бхагавад-Гиту» и медитировал. Он практиковал какие-то йоговские техники. Впоследствии и Амита тоже стала подсаживаться к нему и проводить некоторое время в позе лотоса и с закрытыми глазами. Она сказала, что сама не зная, что делает, приобщилась к духовным практикам с самого нежного возраста.

К концу обучения мы с ней решили пожениться. В Индии тогда еще были нередки браки по сговору семей, однако мы с Амитой сами нашли друг друга и полюбили. И ужасно гордились, что мы такие современные индийцы. Я отправился к родителям и сообщил, что мы хотим гражданскую церемонию, а не традиционную многолюдную свадьбу.

Мама, естественно, очень огорчилась.

– Дело не во мне, — объяснила она, — а в твоем дедушке. Он очень опечалится, что ты не следуешь древним традициям.

– Мама, не волнуйся, — ответил я. — Я сам с ним поговорю.

И поговорил с дедом и пообещал ему, что все будет как полагается. На индийские свадьбы обычно приглашают несколько сотен человек. Я сказал деду, что у нас будет пышный прием в модном клубе «Дели Гимхана» — одном из старейших клубов Дели, — и что наш брак благословит жрец. Деда это вполне удовлетворило — он хотел, чтобы мы были счастливы, а больше ему ничего не было нужно.

Итак, все было решено. Но когда мы с Амитой обратились в суд за брачной лицензией, оказалось, что мы еще не вышли годами. В Индии вступать в официальный брак можно только с двадцати одного года. Тогда я снова отправился к родителям.

– Мы передумали, — объявил я. — Хотим традиционный индуистский обряд.

Во время подготовки мы с отцом пригласили жреца, которому предстояло нас поженить. Нам хотелось назначить свадьбу на определенную дату, жрец изучил наши гороскопы и сообщил, что это не самый благоприятный день. Папа, современный врач, сунул жрецу пару сотен рупий и попросил пересмотреть гороскопы. Жрец воскликнул, что ошибся, какая-то планета занимает, оказывается, совсем другую позицию и дата, которую назначил отец, самая что ни на есть благоприятная.

Когда жрец уходил, я вышел проводить его до мотоцикла. Индуистские церемонии иногда длятся несколько часов, все зависит от прихоти ведущего.

– Послушайте, — шепнул я, — не тяните, хорошо? Если церемония будет краткой, мы уж вас вознаградим…

У нас был прелестный традиционный индуистский свадебный обряд, очень краткий, а после этого мы зажили вполне современной жизнью. Медицинский институт дал мне, конечно, куда больше, чем я рассчитывал.

Я пишу эти строки и думаю, как мне повезло, что я женат на Амите — прелестной женщине, блестящем педиатре, высокодуховном существе, моей половинке, с которой живу вот уже более сорока лет.

9. Случайный свидетель

Дипак

Я тут не упоминаю о том, как сильно на меня в детстве и отрочестве влияли судьбы отцовских пациентов, в основном потому, что они на меня не влияли. В годы, когда мы жили в Джабалпуре, в дом тянулся неиссякаемый поток больных. Многие — отчаявшиеся, сломленные, совершенно запутавшиеся в своих симптомах из-за полного медицинского невежества. Жалкое зрелище — однако из моего мира его вытесняли две неутолимые страсти: в школе я был одержим учебой, а после школы — крикетом. В Шиллонге мы с Сандживом постоянно бегали в киоск на шумном базаре, где продавали журнал «Спорт и досуг». Там публиковали последние новости и фото наших кумиров в разгар игры. Их мы вырезали и вклеивали в альбомы. Быть может, эти увлечения и сформировали мою жизнь, однако следует помнить, что личность строится не только из тех кирпичиков, которые видны на фасаде, но и из невидимых.

Отец, конечно, хотел, чтобы я стал врачом, но я не припомню, чтобы он особенно огорчился, когда я увлекся журналистикой. Он считал, что в подобных случаях вмешиваться не следует, и сделал ставку на молчаливый личный пример. Когда они с мамой по вечерам обсуждали больных, то меня в беседу не вовлекали. Отец сделал куда более тонкий решающий ход. Как-то раз мне на день рождения подарили стопку современных романов. Откуда мне было знать, что это коварная пропагандистская акция? Однако главными героями всех трех книг были врачи — и на долю каждого выпало немало приключений, и драматических, и любовных. Там очень убедительно говорилось, что стоит начать изучать под микроскопом пораженные ткани — и тут же обретешь любовь всей жизни или, на худой конец, спасешь мир. Поскольку сюжеты всех трех романов накрепко засели у меня в памяти, упомяну, что это были «Эроусмит» Синклера Льюиса, «Бремя страстей человеческих» Сомерсета Моэма и «Великолепная одержимость» Ллойда Дугласа. В художественной литературе медицина была окутана ореолом романтики, а иногда — трагизма. Дома к папе все привыкли, так что мне не приходило в голову, что он начал с нуля, как Мартин Эроусмит Синклера Льюиса, и был таким же блистательным профессионалом, как Роберт Меррик, герой «Великолепной одержимости». Что-то во мне изменилось. Чары этих книг заставили меня забыть о журналистике — хотя в шестнадцать лет я страстно мечтал во всем походить на Раттана-чачу. Когда я объявил, что решил изучать медицину, родители ликовали, однако с практической стороны возникли серьезные трудности. В программу школы Св. Колумбы не входила биология, в аттестате у меня не предполагалось оценки по этому предмету, а без биологии нечего было и думать поступить в медицинский институт. Однако в законе была одна лазейка. Наши учебные планы так точно подражали английским, что выпускные экзамены после так называемого «одиннадцатого стандартного» класса соответствовали экзаменам первого уровня Кембриджского университета. Экзаменационные работы отправляли в Англию, и в Кембридже их проверяли и оценивали вручную. Этот трудоемкий процесс занимал семь месяцев, и только после этого я мог узнать, удалось мне закончить с отличием или нет.

А тем временем — с декабря до следующего июля — я брал частные уроки биологии у одного бенгальца, который приходил к нам каждый день и вдалбливал мне основы предмета. Затем я должен был пойти на подготовительные медицинские курсы в Джабалпуре и сдать экзамены на уровне колледжа. После этого можно было подавать документы в медицинский институт. Когда настало время препарировать лягушку, мы с репетитором отправились на пруд и наловили лягушек своими руками (Индия есть Индия). Учитель показал мне трюк: захватывать лягушку сзади и одним быстрым щипком перебивать ей позвоночник — тогда она не может двигаться.

Дома мы прокалывали ей спинной мозг — для этого надо было вонзить иголку в сочленение между позвоночником и черепом: лягушка оставалась жива, но ее парализовывало (и к тому же она не чувствовала боли). Если твое призвание — стать врачом, первый момент после вскрытия живого существа просто завораживает: видно, как бьется сердце, а под микроскопом можно разглядеть, как цепочкой протискиваются по полупрозрачным капиллярам красные кровяные тельца. Брезгливость быстро проходит. За эти семь месяцев мне пришлось зазубрить сотни классификационных названий — чтобы у меня сложилось представление о таксономии животных и растений, врачу абсолютно ненужное. Однако кладовая, набитая мелкими фактами, неожиданным образом послужила мне на пользу. В сущности, я обезболивал и парализовал собственные эмоции, вонзая иглу куда-то в сочленение между мозгом и сердцем. Медицинское образование вывеивает часть человеческой натуры, в основном именно эмоции. Это делается преднамеренно. Врач — словно механик, задача которого — замечать дефекты и поломки в человеческом организме. Он и относится к нему, словно к сломанному автомобилю. И врач, и механик работают в кузовном цехе. Чем налаженнее взаимодействие между врачом и пациентом, тем лучше для обоих. А слезы и отчаяние не имеют отношения к делу, даже если они свойственны человеческой природе. В практике моего отца больные никак не могли понять, как наладить это взаимодействие со своей стороны. Будто автовладельцы, которые прибегают к механику в слезах и говорят: «Я так люблю свою “субару”, у меня просто сердце разрывается, когда она в таком состоянии!» вместо «Проверьте тормозные колодки». Да и отец был не лучше. Сочувствовал горю пациентов, вместо того чтобы отгородиться от него и обезличенно чинить то, что сломалось, а ведь ему приходилось подумать буквально про тысячи частей — до самых микроскопических деталей. По правде говоря, отец всегда предостерегал нас от излишнего сострадания пациентам, однако сам последовательно пренебрегал этим советом.

Я несколько преувеличиваю этот контраст, поскольку с самого начала был склонен к научному, обезличенному подходу. Я, конечно, от природы профессиональный студент. Мог заучивать наизусть сонмы фактов. А еще я понимал, что если не хочешь безнадежно отстать, нужно взглянуть в глаза правде: медицина — точная наука. Мой отец этого так и не понял, не шагнул за грань между эмоциями и наукой, что может показаться странным, ведь Луи Пастер открыл бактериальное происхождение болезней еще в 1850 годах. Однако практика с теорией не совпадает. В своих мемуарах о трех поколениях врачей «Младшая из наук» Льюис Томас (L. Thomas. «The Youngest Science») указывает, насколько медицина жалка и бессильна — а ведь дело было уже в XX веке.

Традиционная роль врача в гораздо большей степени требовала утешать, а не исцелять. Доктор сидел у постели больного, источая надежду и щедро прописывая патентованные панацеи — в лучшем случае безвредные. А в худшем они содержали, например, опий — наркотик, который некогда рекомендовали направо и налево, в результате чего бесчисленные викторианские дамы, считавшие, что можно принимать его по чайной ложке в день как общеукрепляющее средство, превращались в безнадежных наркоманок. Детские болезни вроде ревматизма калечили человека на всю жизнь. Выживет больной или нет, зависело от иммунной системы, а не от действий врача. А что касается болезней зрелого возраста — рака, инсульта, инфаркта, инфицированных ран — они неизбежно приводили к смерти. Льюис Томас рассказывает, что его отец, опытный врач, не мог ручаться за исцеление больного, пока в 1928 году не открыли пенициллин. Антибиотики вроде стрептомицина — первого лекарства от туберкулеза, который был тогда настоящим бичом, — получили широкое распространение только в конце сороковых годов (и не успели спасти ни Джорджа Оруэлла, который умер от туберкулеза в 1950 году, ни тем более Д. Г. Лоуренса, который скончался в 1930 году. Обоим не было и пятидесяти).

Когда великая волна научной медицины докатилась и до Индии, отец примкнул к ней — и это я в целом понимал. Однако при этом я упустил одно важное соображение, может быть, даже самое важное, суть которого отражает один случай времен войны. Отец редко упоминал о своем участии во Второй мировой войне, и мало кто помнит (если вообще слышал) о том, что японцы вторглись и в Индию и прошли от Бирмы до штата Манипур далеко на северо-востоке. Там в 1944 году и произошла Кохимская битва — кровопролитная трехмесячная осада, ставшая переломным моментом войны. Впоследствии Кохимскую битву называли «азиатским Сталинградом».

Отец был военным врачом и столкнулся с такими человеческими страданиями, что впоследствии не хотел о них говорить. В этом он был подобен многим ветеранам, вернувшимся домой. Однако одного пациента он забыть не мог — рядового, внезапно утратившего дар речи. Считалось, что у него случился инсульт: афазия — неспособность говорить — часто вызывается поражением определенной зоны мозга, зоны Брока. Отец осмотрел юного солдата и согласился с диагнозом. Однако со временем всплыли некоторые новые факты.

Как выяснилось, на фронт доставили полевую почту, и солдат получил письмо с трагическим известием — умерла его мать. Он отправился к своему сержанту и попросил увольнительную на несколько дней, чтобы побыть с родными, однако не успел даже договорить, как его гневно оборвали и отказали в просьбе: в разгар битвы не может быть никаких предлогов для отлучки. Тогда рядовой решил обратиться со своей просьбой сразу к ротному командиру, потом — к командиру полка. Но каждый раз, стоило ему произнести слова «Сэр, мне нужна увольнительная. У меня мама…», его резко обрывали.

На следующий день он онемел.

Отец пришел в палатку к несчастному солдату и сел рядом с ним. Он решил, что смерть матери солдата и симптом афазии связаны между собой. Дело было не в инсульте. Солдату не давали договорить, и это нанесло ему травму и вызвало подсознательное убеждение, что говорить бессмысленно. Так почему бы не замолчать навсегда? Отец не стал излагать солдату свои умозаключения, а просто спросил, не хочет ли он поговорить о своей маме. И тут афазия кончилась — и хлынул поток слез и слов.

Рассказывая об этом случае, отец совершенно не пытался пробудить чьи-то чувства. Для него это был триумф диагностики. Однако и я не могу похвастаться, что был не по годам умен. Связь между телом и разумом отнюдь не была для меня очевидна. Воздействие, которое оказал на меня этот рассказ, оказалось неявным — очередной невидимый кирпичик, из которых строится личность. Кроме того, после школы мне нужно было зубрить классификацию Линнея, а когда роды и виды окончательно мне надоедали, я часами напролет играл в теннис с одной прелестной генеральской дочкой по имени Дипика — женский вариант моего собственного имени. Эти игры ни к чему не привели. Наши имена означают «огонь», но искорки не вспыхнуло.

Осенью 1963 года я пошел на подготовительные медицинские курсы в Джабалпуре. Впереди меня ожидало еще больше зубрежки — целые годы. Я представления не имел, какая битва разыгралась в моей собственной душе. Не видел ничего опасного в том, чтобы научиться блокировать эмоции: научился же я научному подходу. Сострадание — случайная жертва, словно мирный житель во время войны.

* * *

В семнадцать лет я не знал ни об Элвисе Пресли, ни о Кассиусе Клее. Они стали для меня реальными и неожиданно близкими благодаря одному богатому мальчику, с которым мы каждое утро вместе ездили на велосипедах в колледж Робертсона. Синул Джайн знал, что происходит в Америке, поскольку его родители об этом говорили. Он (безуспешно, впрочем) пытался спровоцировать меня на спор, побьет ли Кассиус Клей здоровенного боксера-профессионала вроде Сонни Листона, а слушать, как он рассуждает об Элвисе, было все равно что слушать, как астронавт с «Аполлона» рассказывает, как хрустела у него под ногами лунная пыль. Обычно мы обсуждали подобные внеземные материи в семейном особняке Синула в богатом квартале Джабалпура.

Единственный из моих знакомых, побывавший в Америке, был один из братьев-христиан, учитель в нашей школе. Главное его впечатление от Нью-Йорка сводилось к тому, что можно пройти целые кварталы и ни разу не услышать птичьего щебета и что над головой никогда не каркали вороны. Однажды он сказал на уроке, что умерла Мерилин Монро. Это заставило его произнести мрачную речь об опасностях распутного образа жизни, который ведут многие американцы, а в финале он призвал нас, если уж нас занесет в Штаты, избегать двух пагуб — славы и алкоголя.

У Синула было много сестер, но ни одного брата. Сестры маячили где-то на заднем плане, хихикали и перешептывались — сплетничали обо мне. В покои Синула то и дело заходили слуги, приносили чай с пряностями или чесночно-луковый суп. Однако богатство влекло меня совсем не так сильно, как «Тюремный рок». Сейчас-то я подозреваю, что Синул при всей своей осведомленности ничего не знал о «Битлз». Они приехали ко мне гораздо позже, в багаже заезжих студентов-медиков из Штатов, вместе с контрабандными пакетиками ЛСД.

Когда я уже давно учился в медицинском институте, меня стали приглашать на вечеринки, где гоняли по кругу «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера» и мальчики и девочки сидели в креслах, попивая кока-колу. Косы у девочек были черные и блестящие, в воздухе был разлит сладкий аромат цветка под названием «раат-ки-рани» — «королева ночи».

Синул так же рвался стать врачом, как и я: для него это тоже было дело чести. Курсы длились всего год. Я жил в передней части дома Рао, в том самом квартале, где у миссис Рао был роддом на пятьдесят коек. Здесь я чувствовал себя уютно — и своими глазами видел, какое мне уготовано будущее. Вся городская знать ходила к мужу миссис Рао на рентген и к ней самой — рожать.

Семья Синула была для меня непривычной, но притягательной; они принадлежали к религии джайнов, о чем говорила их фамилия, и поэтому были строгие вегетарианцы. Мне запомнилось, как мы с Синулом сидели над книгами до поздней ночи, а еще — как качались на больших качелях под манговыми деревьями, где птичий щебет мешался с девичьим смехом где-то за кустами. Кроме того, я был у него в гостях и тогда, когда вбежал, запыхавшись, слуга и сообщил, что убит президент Кеннеди.

Каждому индийцу было известно, что первая леди Жаклин Кеннеди — близкая приятельница Неру. (Какими бы ни были их отношения, Жаклин Кеннеди серьезно занималась йогой — настолько, что много лет тайком от широкой публики ежедневно приглашала к себе домой частного преподавателя йоги.) Под влиянием Синула я научился смотреть дальше Лондона, который почти для любого индийца был тогда центром мироздания, — через океан, в Америку. Но даже если бы этого не произошло, убийство Кеннеди все равно показалось бы нам событием глобального масштаба, удар в самое сердце всем молодым и полным надежд.

Я окончил медицинские курсы с нужными рекомендациями и оценками, позволяющими подать документы в престижный медицинский институт. Мне было всего семнадцать, но поскольку Индия взяла пример с Англии и давала медицинское образование с самых юных лет, первый труп мне предстояло препарировать едва-едва в восемнадцать. Все это меня отнюдь не обескураживало, однако сам процесс выбора медицинского института оказался трудным. Меня приняли в весьма уважаемый медицинский колледж Мауланы Азада в Дели, и я уверен, что прекрасно смог бы учиться и там. Однако с дальним прицелом лучше было поступить во Всеиндийский институт медицинских наук, тоже в Дели. Поскольку из нескольких тысяч абитуриентов каждый год туда принимали только тридцать пять человек, у Института были свои экзамены, а на оценки в колледже там не обращали никакого внимания. Кроме экзамена по физике и химии, нужно было пройти тест по английскому (к счастью, это была одна из моих сильных сторон) и психологическое собеседование, куда входил — наверняка из-за американского влияния — и тест Роршаха на толкование чернильных клякс; больше я с ним нигде не сталкивался.

Американцы играли здесь свою роль, поскольку институт финансировался из средств фонда Рокфеллера. Однако построили его на деньги новозеландского правительства в 1956 году, когда оригинальный план, который премьер-министр Неру начертил для медицинского института в Калькутте, зарубил на корню влиятельный бенгальский чиновник. Другой проект Неру в сфере современного образования — Индийский технологический институт — тоже зародился в 1956 году на месте заброшенного лагеря для заключенных в Харагпуре. Он прославился больше своего медицинского собрата. Попасть в Индийский технологический стало вопросом жизни и смерти для честолюбивых семейств. Когда одну мать спросили, что она будет делать, если ее сына не примут в Индийский технологический институт, она со вздохом ответила: «Что ж, остаются Гарвард и Стэнфорд».

Я сам не ожидал, что меня примут во Всеиндийский институт и я получу первоклассное медицинское образование, что лишь подчеркивалось постоянными визитами английских и американских профессоров из лучших учебных заведений. Однако мне придется забежать вперед. Я уже упоминал, что пережить кошмарное унижение мне пришлось дважды в жизни. Первый раз — это когда в Шиллонге мне дали желтую карточку. Второй, гораздо болезненнее, произошел перед окончанием медицинского института.

Кроме обычных экзаменов в ходе обучения выпускники должны были сдать общий устный экзамен. Это была не пустая формальность: сдашь ты экзамен или провалишь, определяло твою дальнейшую судьбу. Каждому студенту полагалось изучить какой-то случай и поставить диагноз. У пациента была какая-нибудь редкая или экзотическая болезнь, которую мы должны были выявить путем опроса и физического осмотра, но безо всяких лабораторных анализов. Поставив диагноз, мы должны были по памяти прописать курс лечения.

Чтобы исключить пристрастное отношение, экзамен принимали два преподавателя — один из нашего института, а другой со стороны, из другого медицинского института. Однако вместо ожидаемой справедливости организаторы получили лютое соперничество. Приглашенные экзаменаторы были крайне язвительны и всячески старались нас принизить и очернить. Не помогали даже блюда со сладостями, которые ставили перед ними, чтобы добиться их расположения. К несчастью, мне попался свирепый старший преподаватель из конкурирующего института, известный своей жестокостью. Однако я хорошо умел опрашивать пациентов и был уверен, что вспомню даже самые незначительные медицинские факты.

– Каков ваш диагноз? — рявкнул приглашенный экзаменатор, едва я вошел в аудиторию. Я растерялся. Тут вмешался преподаватель из нашего института.

– Может быть, сначала послушаем, каковы результаты опроса и осмотра?

Таков был заведенный порядок: ведь важно было знать, как мы пришли к диагнозу.

Приглашенный экзаменатор только отмахнулся:

– Диагноз! — потребовал он.

– Наследственная атаксия Фридрейха, сэр, — ответил я.

Наш преподаватель улыбнулся с облегчением, однако приглашенный экзаменатор разразился грубым смехом.

– Кто вам подсказал?

И упорно отказывался верить, что я сам пришел к этому выводу. Я покраснел. Ноги у меня задрожали. Наследственная атаксия Фридрейха — генетическое неврологическое заболевание, типичные его симптомы — трудности при ходьбе и речи — встречаются и при многих других неврологических расстройствах. Мне удалось собраться с духом и возразить, что я не жульничал, но приглашенный экзаменатор громко заявил, что вранья не потерпит. Экзамен я провалил. Накланявшись — причем кланяться пришлось не только мне, но и моему научному руководителю, — мы уговорили его снизойти и дать мне разрешение на пересдачу. Однако пересдача не аннулировала неудовлетворительной оценки за первый раз.

Второй раз было несравнимо легче. У больного были очевидные симптомы ревматизма. Я получил обычный диплом — а ведь когда я входил в аудиторию в первый раз, то рассчитывал на диплом с отличием. Когда я вспоминаю тот случай, то весь холодею — вот как сильно действует на человека унижение, даже незаслуженное. Еще один невидимый кирпичик на будущее.

* * *

В медицинских институтах препарируют трупы. Это всем известно, и иногда на студентов-медиков смотрят с ужасом и благоговением — поскольку многим кажется, что сами они ни за что не смогли бы рассечь кожу человека, залезть внутрь и извлечь печень или желчный пузырь: их наверняка стошнило бы от отвращения. На самом деле никого обычно не тошнит. Во-первых, препарируешь не человека. Все жидкости — кровь, слюна, спинномозговая жидкость, семя, слизистые выделения и прочие — из трупа откачивают и заменяют консервантом. Обычно это формалин, водный раствор формальдегида, и запах у него крайне приставучий, ни за что не отмоешь. Это я знаю не понаслышке: с трупами мы работали без перчаток.

Мою напарницу на подобных занятиях звали Аруна, это была симпатичная девушка, тоже очень способная студентка. И мы с ней так старались проследить извилистый блуждающий нерв или отслоить роговицу, вынув глазное яблоко, что вели себя совсем не как нормальные юноша и девушка восемнадцати лет. Однако запах формалина на руках, который мы часами нервно отмывали, как я теперь понимаю, мешал назначать свидания кому-нибудь, кроме коллег-медиков.

Медицину принято называть священнодействием, и инициация эта в основном и происходит в анатомичке, поскольку вскрытие тела — событие запоминающееся, даже если не чувствуешь отвращения. Возникает ощущение поруганной святыни. Сердце перестает быть вместилищем души — теперь это ком плотных волокнистых мышц. Если Афина Паллада вышла из головы Зевса, то ноги ее были замараны серым веществом мозга, похожим на овсяную кашу. Тебя накрывает холодной волной объективности — и так и должно быть.

Для нас с Аруной главным была именно анатомия во всей ее неприглядной полноте, механический процесс — режем, пилим, отслаиваем. Сверялись мы при этом не с иллюстрациями, а с подробными описаниями в учебнике. Они были поразительно ясными, и раз достигнув цели, мы уже никогда не забывали, как устроена та или иная часть тела, будь то три крохотные косточки в среднем ухе — каждая длиной в одну десятую дюйма и такие гибкие, что колеблются даже от комариного писка. Хирургия — это акт преднамеренного насилия, освященный моралью, поскольку хирург творит добро. А резать труп — такое же насилие, освященное моралью, поскольку никого нет дома. Дух уже сбежал с корабля. Когда человек берет в руки скальпель, о моральной стороне дела никто уже не вспоминает. Гораздо важнее сделать насилие нормой. Это мне не вполне удавалось. В первый день хирургической практики нас, троих студентов, приставили ассистировать высокому бородатому сикху, который делал операцию на почке. Выглядел он внушительно — в чалме, обмотанной крест-накрест зеленой киперной лентой. Мне дали задание держать ранорасширитель, поэтому всю операцию мне нельзя было двигаться, а продлиться она могла часа три. Точно я не знаю, потому что из операционной меня вытолкали взашей.

Неприятности начались, стоило мне подойти к больному поближе, чтобы взяться за один из ранорасширителей, который оттягивал кожу и соединительные ткани, чтобы хирургу было видно, что он делает. Врач наклонился над обнаженной почкой, а я подошел слишком близко и случайно задел пальцем в перчатке рукав его халата. Врач, ни слова не сказав, вышел. В окошко в двери нам было видно, как он снимает халат, тщательно моет руки выше локтей и натягивает новую пару стерильных перчаток. На это ушло пять мучительных минут. Потом он вернулся — по-прежнему молча — и, тщательно выверяя шаги, вернулся туда, где стоял.

Мне снова захотелось посмотреть, что происходит, — и так уж вышло, что я еще раз задел рукав его халата.

– Ты, стой где стоишь! — прошипел врач и указал мне место подальше от стола. — Не прикасайся ко мне! — И, огрев меня сердитым взглядом, вышел из операционной и во второй раз проделал всю ту же процедуру очищения — теперь, как мне показалось, она заняла полчаса. Мне было ужасно стыдно, и когда доктор вернулся, я стоял у него за спиной тише воды ниже травы и изо всех сил старался не шелохнуться. Было ясно: мне можно только смотреть, остальное запрещено. Однако и это оказалось слишком. Несколько минут я буравил взглядом спину хирурга — больше я ничего не видел, — но потом отвлекся. И заметил на полу черный резиновый диск. Что это и зачем, я не знал и машинально потрогал диск носком ботинка.

Из-под рук у хирурга полетели искры. Я наступил на кнопку, которая включала электрический нож для прижигания кровеносных сосудов, произошло замыкание, и хирурга ударило током. Он положил инструменты и повернулся ко мне.

– Ты не хирург, — проговорил он ледяным тоном. — Ты — слон в моей фарфоровой лавке.

Когда он велел мне выйти, не было нужды добавлять «и не возвращайся». Мы оба понимали, что он прав. Больше я не участвовал в операциях до самого выпуска. Так что то, что я сдал экзамен, — чистый курьез. Все благодаря зубрежке. Я засел над учебниками по хирургии и выучил наизусть все приемы, натренировать которые я мог не лучше, чем актер, играющий хирурга в телесериале. Однако я стал прекрасным хирургом-теоретиком. Выучил все операции, зазубрил все инструменты и их назначения. А поскольку экзамен заключался в письменных ответах на вопросы — оперировать нас никто не просил — то я пришел сдавать, ничуть не опасаясь, что могу провалиться.

* * *

Почему на свете так мало врачей, наделенных «импульсом Будды»? Говорят, сущность Будды — сострадание. Легенда гласит, что когда Будда был еще наследным принцем по имени Сиддхарта, он однажды убежал из дворца и увидел больного, старика и покойника. Зрелище человеческих страданий заставило его отказаться от права на трон, а при виде четвертого человека — странствующего монаха — Сиддхарта понял, каким должен быть ответ на страдания.

Не думаю, что если я скажу, что современное медицинское образование внушает начинающему врачу, что сострадание тоже полезно, это будет сенсационное разоблачение. Когда в приемном покое в первый раз видишь собственными глазами тяжелую огнестрельную рану, это страшное зрелище, выбивающее почву из-под ног. Второй раз дается немного легче. А на сотый потрясения и жалости обычно уже не хватает. Повторение притупляет реакцию — но лишь поверхностно. На самом деле человек приспосабливается, а адаптация — одно из чудес нашей нервной системы. Стоит приучить мозг что-то принимать, и это становится нормой. Войти в горящий дом, прокатиться на спине у акулы в океанариуме, поехать в антарктическую экспедицию — все это очень быстро переходит от стадии «Вы хотите, чтобы я это сделал?!» к стадии «Работа есть работа».

Правда, адаптация — палка о двух концах. Она позволила мне вписаться в профессиональную медицину, подавив ненужные стороны личности. Временами я мог посмотреть на себя со стороны, стать человечнее, с искренней жалостью подержать за руку умирающую женщину или горько покачать головой при виде мальчишки из гетто, попавшего между двух огней в перестрелке между двумя бандами в Нью-Джерси — уже когда я перебрался в Америку. Адаптация не превращает человека в камень.

Если сам того не захочешь. Если вдуматься, сострадание только мешает, когда у тебя ровно десять минут на спасение жизни жертвы перестрелки. Подобная логика очень хороша для медицины скорой помощи. Когда я был начинающим врачом, она меня вполне устраивала. Но в этой логике есть изъян. А что если сострадание — часть лечения? Если это кажется слишком натянутым, скажем, что сострадание — окно, в которое видно другой мир, где можно найти совершенно иной метод лечения. Именно в этом мире существуют древние разновидности традиционной медицины. Именно там живут шаманы и целители. Они лечат биоэнергетикой, растительными снадобьями, священными обрядами и молитвами. Однако в рамках моего образования подобного мира не существовало, о нем нельзя было даже задумываться. Окно требовалось накрепко запереть, и так было и со мной — много лет.

10. Настоящие доктора

Санджив

Через два года после того как Дипак стал полноправным врачом, мы с Амитой получили распределение в деревню Курали. Нам надо было пройти годичную интернатуру, по условиям которой мы должны были провести три месяца в деревне — диагностировать и лечить бедных и незастрахованных. Это называлось «социально-медицинская ротация». От Дели до Курали было всего-то миль сорок, но это была полнейшая глушь. В деревушке, где электричество отключали по нескольку раз на дню, имелись магазин велосипедов, чайная лавка, еще несколько магазинчиков и крошечная школа — директор и один-единственный учитель. Мы жили в комнатушке размером с конуру, освещавшуюся свечками. Однако нас подобное отсутствие современных удобств совершенно не смущало. Ведь мы впервые в жизни занимались настоящей медициной. Когда тебе всего двадцать лет, от доверия деревенских жителей голова идет кругом. Иногда нам казалось, что мы гораздо старше и гораздо умнее, чем было на самом деле.

Положение было сложное. Мы четыре года учились пользоваться инструментами современного врача, а теперь от нас требовалось лечить, обходясь без них. Дипак предупреждал нас, что будет, поэтому мы не удивились, когда обнаружили, что в медпункте есть только ограниченный набор лекарств и почти никакого оборудования. У нас даже рентгеновского аппарата не было. Это была весьма приземленная медицина на самом базовом уровне.

Зато у нас было два куратора, которые надзирали над интернами, получившими распределение в три деревни в нашем районе. У них было полным-полно и знаний, и опыта. Нам казалось, они страшно умные. По вечерам мы обедали вместе с ними и беседовали о медицине. Работы у нас было по горло — по сто пятьдесят больных в день. В основном мне приходилось зашивать раны, накладывать лубок на сломанные кости и вводить противостолбнячную сыворотку. Амита лечила почти всех больных-женщин и большинство детей. В Индии многие женщины не хотят обращаться к врачу-мужчине, поэтому она лечила все болезни.

Работа была трудная, но я был счастлив. Я занимался тем, чем хотел всю жизнь. А иногда мне удавалось коренным образом изменить жизнь пациента к лучшему. Один господин пришел ко мне с очень странными симптомами. Он заметно похудел, у него держалась небольшая температура, он быстро уставал, его мучил лающий кашель. Даже в молодые годы я обожал ставить трудные диагнозы, применять на практике, к живому больному то, что узнал в аудитории. Я приложил к его спине стетоскоп и попросил глубоко подышать. Сердце у него билось необычно громко, поэтому я попросил его сосчитать — «раз, два, три» — шепотом. И отчетливо услышал его шепот в стетоскопе. Этот симптом называется «пекторилоквия». Часто он свидетельствует о том, что в дыхательных путях образовалась опухоль, проводящая звук. Уверенности у меня не было, но я заподозрил лимфому.

Я сказал куратору, что моему больному нужен рентген. У нас был микроавтобус, который несколько раз в неделю ездил в Дели и обратно. Мы направили больного во Всеиндийский институт — да, у него в груди было новообразование. Сделали биопсию, и она подтвердила болезнь Ходжкина. Больному назначили радиотерапию, он поправился и прожил еще много лет.

Я спас человеку жизнь. Ощущение было потрясающее. Куратор похвалил меня за то, что я поставил диагноз на основании не самого заметного физического симптома. Несколько дней я был местным героем.

В этой деревне мы лечили болезни, которых я потом ни разу в жизни не встречал. Одна женщина привезла в клинику своего сынишку, которого укусила собака. В таких случаях больше всего опасаются бешенства. Один из симптомов бешенства — водобоязнь. Не знаю, почему так происходит, но если больному бешенством показать воду, он приходит в ужас. Это всегда казалось мне странным, но нас так учили. Я принес кувшин воды и показал мальчонке, и он заплакал, задергался, лицо у него перекосилось от ужаса. Симптом очень яркий, но печальный, и он позволил мне с легкостью поставить диагноз. Мальчик умер. Я на всю жизнь запомнил его перепуганное личико.

В этом районе не было аюрведических больниц и клиник, зато было много специалистов по этой древней медицине, которые работали дома. Многие жители Курали уважали обе ветви медицины. Иногда больные приходили к нам, потому что их болезни не поддавались аюрведическому лечению, а иногда после нашей терапии обращались к местному целителю.

Днем мы лечили больных, зато по ночам могли развлекаться как хотели. Мы с Амитой были новобрачные, уехавшие жить в деревню, подальше от родни. После напряженных занятий в институте это была в некотором отношении просто идиллия. Мы часто встречались с бывшими однокашниками, распределенными в соседние деревни. Машины у нас не было, так что Амита садилась на раму велосипеда, а я катил четыре-пять миль через поля в ближайшую деревню. Мы пили пиво, танцевали под современную музыку вроде Элвиса Пресли и «Битлз». А потом снова садились на велосипед и катили домой под звездным небом в окружении полнейшей тишины.

В то время Индия воевала с Пакистаном, и у нас периодически случалась воздушная тревога. В такие ночи мы катили по темной дороге, и вдруг включались сирены, а потом над головой слышался рев самолета. Тогда прекрасное небо внезапно становилось грозным. Мы задирали головы в страхе, что это пакистанские бомбардировщики. Только потом мы узнали, что одну из главных ролей в грядущей победе Индии сыграл мой дядя адмирал Н. Нананд.

Одна поездка домой мне особенно запомнилась. Мы были на вечеринке в соседней деревне, и один бывший однокурсник угостил нас национальным блюдом пакора — пирожками с жареной курицей, картошкой и цветной капустой. Было очень вкусно, только однокурсник забыл предупредить, что подмешал в начинку гашиш. Я никогда не пробовал наркотиков, и гашиш подействовал на меня очень сильно. Нельзя сказать, чтобы мне понравилось, и когда я сообразил, что натворил наш приятель, то всерьез разозлился. Ругался, грозил отомстить, потом выпил целый кофейник кофе, чтобы дурь как можно скорее выветрилась. Но потом-то нам надо было ехать домой, в свою деревню. Мне уже случалось ездить на велосипеде, основательно нагрузившись пивом, однако это была самая долгая поездка в моей жизни. Больше я наркотиками не баловался, даже легкими.

Когда работа в деревне кончилась, мы стали совсем другими людьми. В Курали мы с Амитой приехали юными выпускниками мединститута безо всякого практического опыта. А через несколько месяцев мы уже имели дело с тысячами пациентов и обрели уверенность и в своих способностях, и во врачебном таланте. Мы были уже не дети с медицинским дипломом, а самые настоящие врачи.

11. Страна крестного отца

Дипак

Жениться я ехал верхом, а кругом прямо на улицах танцевали гости. У всех родственников со стороны отца были радостные лица и гирлянды на шеях. Я тоже ликовал — и даже украдкой коротко поблагодарил Господа за то, что когда-то выучился ездить на пони и теперь можно было не опасаться, что жених, приехав в дом невесты, сверзится с коня. Традиционная процессия, когда жениха провожают к невесте, называется «бараат». Коня иногда подыскивают белого, но у меня был гнедой — и, признаться, старичок очень мирного нрава, ветеран свадеб, а не скачек.

Мы двигались по Дефенс-Колони к дому, расположенному неподалеку от нашего. Всю дорогу наяривал духовой оркестр. Рита, наверное, заслышала его издалека, когда все ее тетушки и двоюродные сестрицы закончили наконец украшать ее золотом и самоцветами, которыми всегда увешивают индийскую невесту: как правило, это фамильные реликвии обоих семейств. Когда наша процессия с песнями и плясками свернула за последний угол и направилась к дверям дома Риты, я поправил чалму и выпрямился в седле. Нас уже ожидали пандиты, приглашенные провести церемонию, а на заднем дворе подготовили место для священного костра.

Взглянув на все блестки и бантики, которыми разукрасили коня (и меня), на гирлянды, которые набрасывали друг на друга члены семейств, которым предстояло породниться, на разноцветные лампочки, мигающие в доме невесты, словно в Рождество, западный человек, наверное, презрительно покривился бы — такая это дешевка. Кстати, у Риты недавно умерла тетушка, так что на самом деле никаких электрогирлянд в доме не было. Но я на сегодня стал настоящим махараджей, и Рита, моя царственная супруга, выглядела просто ослепительно. Это была не дешевка, а подлинное великолепие.

Мы ждали этого февральского дня 1970 года уже очень долго: наш роман длился больше двух лет, и за все это время физические контакты у нас были куда скромнее, чем принято даже на первых свиданиях у американцев. Наши семьи были знакомы много лет — еще до моего рождения. Фамилия отца моей невесты тоже была Чопра, и наши родители поженились в один день — так уж случилось. Наших отцов объединяла и военная служба: Ритин папа был летчиком и в британской, и в индийской армии. Наши матушки давно мечтали нас поженить, но тщательно скрывали это от нас с Ритой. Браки по договоренности в Индии были и остаются в порядке вещей, однако нам предоставили право решать самим. Впрочем, мы относились к идее, что подходящего супруга должны подбирать родители, безо всякого осуждения. Я знаю много счастливых пар, которые именно так и поженились, и Рита тоже. Вот, например, ее старшая сестра. Однако к нам с Ритой любовь пришла извилистой тропинкой, поскольку при всей неуемной романтичности индийской культуры мы никогда не забываем о практической стороне дела. В Индии очень часто употребляют слово «подходящий».

Мы знали о существовании друг друга с раннего детства, однако нашему сближению поспособствовали весьма печальные обстоятельства. Я еще учился в медицинском институте. И вот однажды я делал обход в больнице и пришел осмотреть одну тяжелую больную, а рядом с ее койкой сидела Рита. Я узнал, что больная — ее тетушка, у которой серьезное и, как выяснилось, неизлечимое легочное заболевание. Бедняжка провела в больнице целый год, а затем скончалась — ей становилось все хуже и хуже, недуг лишил ее сначала дара речи, а затем дыхания. Весь этот год Рита часто навещала ее, и мы понемногу разговорились.

Мы впускали друг друга в сердце медленно и осмотрительно. Беседовали, но не прикасались друг к другу. Рита упомянула «Битлз» — о них я уже знал. Оказывается, в 1968 году они приезжали в Индию к какому-то гуру. Это было в Ришикеше, далеко на севере, где в ашрамах живет много духовных наставников, и пробыла четверка там недолго, однако стоило миру увидеть их фотографии с Махариши Махешем Йоги, как гуру тут же прославился. Запад внезапно обратил свои взоры на Индию, страну наконец нанесли на карту. У Махариши были белые одежды и седеющая длинная борода. В руке он всегда держал розу. У него были смеющиеся глаза и сияющая улыбка. В знак приветствия он складывал ладони жестом «намасте», слегка наклонял голову и бормотал: «Джаи гуру Дев» — приветствие собственному учителю. Эта фраза затем вошла в песню «Битлз» «Across the Universe», а во всевозможных биографиях написано, что пребывание в Индии очень обогатило музыкантов. Однако думали они не о просветлении, а все-таки о музыке. Для меня все это не было экзотикой, ведь я и сам ездил к йогам с дядей, однако Махариши был так обаятелен, что и мне запомнились те газетные фотографии.

До этого мы с Ритой встречались редко, и одна встреча особенно мне запомнилась. Я тогда учился в школе Св. Колумбы и ждал автобуса на остановке перед монастырской школой для девочек. Начался дождь, и тут рядом со мной затормозила машина. Оттуда высунулась мама Риты и предложила меня подвезти, и я, горячо поблагодарив ее, с радостью забрался на заднее сиденье — а там сидела Рита. Для подростков просто сидеть так близко уже было романтическим потрясением. Я этого не забыл. После этой встречи была еще одна, и этого оказалось достаточно, чтобы поползли слухи о романе. В медицинском институте я участвовал в дебатах «пара на пару», и у нас были организованы дебаты в колледже леди Шри Рам — женском колледже в Дели, где Рита изучала английскую литературу. Туда пришла и Рита — и усугубила слухи тем, что села в самой середине первого ряда, прямо у моих ног. Я, конечно, страшно разволновался и пыжился как мог. Благодаря дебатам меня заметили. И не только Рита. Наша пара выиграла состязание, и ко мне подошел какой-то мужчина и сказал, что у меня голос, подходящий для радио. Тогда я пропустил это мимо ушей, однако очень скоро уже читал ночные новости на радиостанции, рассчитанной на индийцев, живущих в других странах, в основном в Африке.

Рите было очень тяжело наблюдать, как ее тетушке становится все хуже и хуже и никто не в силах ей помочь. Это была та самая тетушка, которая умерла незадолго до нашей свадьбы, отчего праздник был отмечен ноткой печали, пусть и едва заметной. Я поймал себя на том, что ищу поводы заглядывать в ту палату как раз тогда, когда знал, что там Рита. В то время в Индии было очень трудно поставить домашний телефон. Записываться надо было на два года вперед, но и тогда, чтобы получить желаемое, требовалось дать солидную взятку. Так что пообщаться мы могли только тогда, когда Рита приходила в больницу.

Свиданий мы друг другу не назначали, но поскольку семьи уже давно знали друг друга, нам позволяли иногда встречаться. Прошло два года, мы миновали несколько переломных моментов — и вот она, свадьба. Из-за скандальной истории с приглашенным экзаменатором я получил обычный диплом, без отличия. Отец уговаривал меня поехать в Америку продолжать обучение; ездить учиться в Лондон имело смысл в годы его юности, но теперь уже нет. Американцы одерживали в медицинских исследованиях победу за победой.

Индия вовсе не желает, чтобы лучшие ее выпускники сбегали на Запад, поэтому запретила экзамен, который должны были сдавать иностранные врачи перед въездом в США. Чтобы сдать его, мне пришлось летать на Цейлон, но это было только начало. В Америке мне все равно предстояло сдавать все те же государственные экзамены, что и любому врачу-американцу. На Цейлоне я как-то зашел на базар, и в глаза мне бросилось красивое ожерелье. Я купил его, привез домой и, увидевшись в очередной раз с Ритой, подарил ей его и попросил стать моей женой. Рита ответила «да» и расплакалась. Когда мы рассказали об этом нашим мамам, они так разволновались, что бросились названивать друг другу — и часами слышали в трубке короткие гудки.

Я обратился в один американский фонд, который распределял иностранных врачей по местным больницам и даже оплачивал перелет, и нашел себе интернатуру в городе Плейнфилд в штате Нью-Джерси, в больнице Мюлленберга. Это была прекрасно оборудованная частная больница на четыреста коек. Мы с Ритой только что поженились, так что поездка в Америку стала для нас свадебным путешествием, а на расходы у нас было всего восемь долларов — больше индийское правительство не разрешало вывозить из страны. К счастью, мой дядя Нарендра был адмирал военно-морского флота Индии и когда-то учился в кадетском училище в Англии. Оказалось, что он припрятал за границей примерно сто долларов в разной валюте и подарил их нам на свадьбу. Сто — священное число, что прибавляло эффектности этому царскому жесту.

Мы приземлились в международном аэропорту Кеннеди — и вот уже регистрируемся в мотеле где-то в нью-джерсийской глуши. Мы падали с ног от усталости, но от волнения не могли заснуть. Я переключал каналы, дивясь цветному телевидению: такого мы с Ритой еще не видели. И попал на трансляцию Уимблдонского теннисного турнира, которую прервал местный выпуск новостей. Произошла попытка ограбления, ранены два человека. Пострадавших на носилках доставили в приемный покой. Мне стало нехорошо, ноги подкосились, я сел на кровать:

– Господи! Их привезли в мою больницу!

Впервые за всю медицинскую карьеру мне стало страшно. Я не был готов иметь дело с настоящими больными, в реальной ситуации, когда речь идет о жизни и смерти. И еще никогда не видел огнестрельных ранений. Я ерзал на краю кровати и глядел на телефон — боялся, что меня вот так прямо сразу и вызовут в отделение скорой помощи. К счастью, телефон молчал.

На работу я вышел на следующий вечер. Я должен был руководить всем отделением скорой помощи в ночную смену. Мне было строго-настрого запрещено будить главного врача-резидента без крайней необходимости. Но и тогда он едва ли взглянет с сочувствием на перенервничавшего интерна, растолкавшего его среди ночи. Я твердо решил, что обойдусь без этого. Все под контролем, как же иначе!

Мы приехали в Плейнфилд в июле 1970 года и прожили там год. Когда я в первый вечер вошел в отделение скорой помощи, коллеги, которые показали мне мой шкафчик и провели экскурсию по палатам интенсивной терапии, были не американцы. Один был немец, зато у остальных были азиатские лица, вроде моего — они приехали из Индии, Пакистана, Кореи и с Филиппин. Медсестры — некоторые из них еще доучивались в школе медсестер при больнице — были местные девушки, большинство — с итальянскими фамилиями. Столько врачей-иностранцев съехалось сюда из-за Вьетнамской войны. Армия забрала себе всех выпускников медицинских институтов и призвала под ружье множество молодых людей, которые, вероятно, хотели стать врачами, так что в стране остро не хватало докторов.

Волновался я напрасно: в первое дежурство мне так и не пришлось никого лечить. В отделении скорой помощи городской больницы так бывает нечасто, ведь сюда постоянно привозят несчастных прямо с улиц. К концу унылой ночи ко мне заглянула дежурная медсестра и пригласила на экспирацию. Термин этот я раньше не слышал, но позориться не хотел и вопросов не задавал. Медсестра провела меня по какому-то обшарпанному коридорчику в палату, где на койке лежал больной, уставившись в потолок остекленевшими глазами. Вот, значит, что такое экспирация.

– Что мне полагается делать? — спросил я. — Он же мертв.

– Нужно заключение врача, иначе нам нельзя его переносить, — ответила медсестра.

Наверное, этой медсестре не раз и не два приходилось знакомить заезжих докторов с американским жаргоном. Я проверил пульс — нет. Медицинского фонарика, чтобы посмотреть реакцию зрачков, я не прихватил (если зрачки у человека не реагируют на свет, это один из важнейших признаков смерти). Вот я и попросил у медсестры фонарик, но использовал при этом слово «torch», которое на британском английском значит и «фонарь», и «факел».

– Я же просила засвидетельствовать смерть, а не кремировать труп! — растерялась медсестра.

Похоже, ей еще не случалось слышать от индийцев специфически британские словечки. Больше ничего я сделать не мог и двинулся к выходу, однако медсестра меня остановила. Нужно было сообщить горестную весть родственникам покойного, столпившимся в комнате ожидания. Это была моя обязанность. В Индии никому не приходится этого делать, поскольку родных всегда пускают в палату к умирающему.

Я с неохотой двинулся в комнату ожидания. Там сидело человек восемь. Когда я к ним вышел, они встали на ноги — молча, с серьезными лицами. Я начал говорить — и тут сообразил, что я даже не знаю, как зовут покойного. Родственники ждали, и я произнес первое, что пришло в голову:

– Очень сожалею, но у нас экспирация.

Кто-то из родственников заплакал. Один мужчина стал трясти мне руку и многословно благодарить за все, что я сделал. Я покивал, стараясь сохранить достоинство, и унес ноги. У меня осталось ощущение полной беспомощности, и я подумал, как это странно — приехать в страну, где больного подключают к разным аппаратам и при этом отключают от родных, а ведь они нужны ему больше всего!

Отделение скорой помощи стало в Плейнфилде предметом пристального общественного внимания, когда неподалеку произошла страшная железнодорожная катастрофа с множеством жертв. Травматология как специальность была тогда лишь в зачаточном состоянии, однако и здесь Америка далеко опередила остальные страны, а мне пришлось учиться работать в бешеном темпе. По моим стандартам уровень преступности в этих местах совершенно зашкаливал, даже в престижных районах. Оружие было общедоступно, и каждую пятницу к нам привозили на скорой двух-трех молодых мужчин — обычно негров или итальянцев — с пулями в груди. И тогда нельзя было терять ни секунды.

Я гордился тем, что при появлении раненых превращался в сущего робота. Наша команда вместе с медсестрой из приемного покоя старались не дать пострадавшему умереть и по возможности вытянуть из него, что произошло. Тут уж было не до анамнеза. Параллельно я, желторотый докторишка, осматривал раны, фиксировал основные показатели работы организма, подключал раненых к кардиомонитору, ставил капельницу, надевал кислородную маску, проверял, не повреждены ли жизненно важные артерии, перикард и селезенка (их повреждение быстро приводит к смерти, поэтому задача врача успеть первым) и нет ли внутренних кровотечений, вливал физраствор и при необходимости первые пинты крови, удалял пулю, закрывал рану, а если рана была особенно страшная — вызывал хирурга-консультанта, а потом, когда стонущего пациента в полубессознательном состоянии увозили на следующую остановку — в палату — садился заполнять бумажки. Всегда была вероятность, что пройдет совсем немного времени, и кого-нибудь из этих молодых людей снова привезут с огнестрельным ранением, но мы работали наперегонки со смертью и об этом не думали.

Мы далеко не всегда имели дело с насильственными травмами. Я довольно часто сталкивался с повседневными случаями — вот пьяный упал и разбил себе голову, вот у ребенка поднялась температура, вот у женщины открылось кровотечение после подпольного аборта, вот у немолодого мужчины случился сердечный приступ на работе. Иногда за обращением к врачу стояла история, которую больной стеснялся рассказывать. Один мой коллега-интерн собрал целую коллекцию рентгеновских снимков, которую доставал в разгар вечеринок с участием врачей и медсестер. На снимках были совершенно поразительные, поистине чудесные предметы, которые застревали у людей в самых неожиданных естественных отверстиях.

А в промежутках между пациентами мы изнывали от скуки. Я читал «Крестного отца» Марио Пьюзо и спросил одну местную медсестру, что она думает о слухах, что мафия в этом районе будто бы очень влиятельна и даже помогает нашей больнице деньгами. В ответ медсестра лишь загадочно улыбнулась:

– Скажем так: если мой отец узнает, что у меня роман с врачом-корейцем, завтра из реки кое-что выловят.

Месяца через два я ощутил, какая власть мне дана, когда посреди довольно мирной ночи у меня выдалось полчаса безумия (правда, в нем была своя система). Не уверен, что в тогдашнем моем положении я имел право на подобное самоуправство. Я так вымотался — долгие ночные дежурства, потом изнурительный путь домой на красном «фольксвагене», когда перед глазами все плыло и я едва не засыпал за рулем, — что даже не думал, чем чревато мое поведение. И вот как-то ночью скорая привезла труп молодого человека, который якобы скончался по пути в больницу, и я, как положено, позвонил местному судмедэксперту. Дело было после полуночи.

– Мне приезжать ни к чему, — заявил по телефону судмедэксперт, — подпишите свидетельство о смерти, и дело с концом.

– Тут есть одна трудность, — ответил я. — Я не понимаю, что с ним случилось: ни ран, ни каких-то внешних симптомов…

– Ну и ладно. Напишите — инфаркт.

Я опешил. Покойник был совсем молоденький, лет двадцати трех, не больше. В таком возрасте от инфаркта умирают крайне редко.

– Разве вы не хотите провести вскрытие? — спросил я. Я ведь уже сообщил судмедэксперту, что умерший очень молод. А вдруг его отравили или, хуже того, он умер от какой-нибудь страшной инфекции, которая может быть заразна? Это же риск для друзей и родных!

Голос в трубке стал резче:

– Кем вы себя возомнили? Пишите — инфаркт!

После нескольких секунд напряженного молчания я отказался. На следующий день меня вызвали на ковер к непосредственному начальнику из лечащих врачей. И ясно дали понять, что мое дело — слушаться судмедэксперта. И соблюдать правила, а не докапываться до правды. Умерший был бедняк, и его смерть никого не интересовала. Однако спускать мне с рук эту выходку не стали. Все лечащие врачи у нас были американцы. Тех, кто учился в Азии, они не считали настоящими врачами. Даже единственный интерн-американец, который учился в медицинском институте в Болонье, и тот оказался под подозрением. Более деликатные и воспитанные доктора пытались скрывать свои предубеждения, однако нетрудно было догадаться, что они думают.

Тогда начальник перешел к более конкретным высказываниям. Напомнил мне, что мне нужна эта работа, что дома у меня молодая жена и скоро будет ребенок. Я ведь не желаю зла сам себе, не так ли? Мы же не хотим, чтобы события приняли скверный оборот? (Все это время у меня в голове мелькали страшные кадры из «Крестного отца».) Однако к концу тон его смягчился, и он положил мне руку на плечо:

– А знаете, если у вас здесь будет хорошая репутация, мало ли, может, и в Бостон переведетесь!

Сейчас-то я сомневаюсь в его искренности, однако тогда его слова натолкнули меня на определенные мысли. Для молодого честолюбивого врача бостонская медицина была как священный Грааль. Мой партнер по дебатам в медицинском институте мусульманин Абул Аббас был блестящий студент. Мы стали близкими друзьями, а его блестящие способности привели его не куда-нибудь, а в больницу имени Питера Бента Бригама в Бостоне — это одна из престижнейших больниц при Гарварде. Абул Аббас не терял связи со мной, постоянно звонил, рассказывал всякие завлекательные истории о райской жизни в Бостоне и уговаривал меня как можно скорее перебраться туда.

Все произошло очень быстро. Когда закончилась моя годичная интернатура в Нью-Джерси, я нашел резидентуру в очень хорошем месте в Бостоне — а все благодаря помощи Абула. Следующие два года я должен был проработать в клинике Лейхи. Это была частная больница, которую Абул прозвал клиникой Майо на востоке; она тоже связана с Гарвардом, хотя и не так тесно, как Бригам. Мы с Ритой поселились в районе Джамайка-Плейн, где жили в основном чернокожие и уровень преступности был до неприятного высок, зато и за квартиру приходилось платить совсем немного, в самый раз для начинающего врача-резидента, который едва сводит концы с концами. Впереди меня ожидал период самой напряженной работы в жизни, я такого и представить себе не мог, хотя и считал себя железным — как же иначе, если хочешь и дальше изображать героя.

Клиника Лейхи платила мне тысячу долларов в месяц, и почти все эти деньги шли на квартплату; поэтому я вынужден был подрабатывать на ночных дежурствах в одном местном отделении скорой помощи за четыре доллара в час, а это значило, что иногда мне приходилось обходиться без сна по три-четыре дня подряд. Врачей в Америке дрессировали безжалостно. Дежурства у нас были очень долгие, и это приучало быстро соображать и принимать верные решения в стрессовой обстановке. Поскольку я еще не изжил в себе привычку беспрекословно повиноваться начальству, то не спрашивал, так ли уж хорошо для больного, если полумертвый от усталости врач отдает распоряжения дежурной сестре заплетающимся языком. Впрочем, усталость не считалась оправданием. Самой сильной мотивирующей силой был страх совершить даже ничтожную ошибку.

Однажды, уже под конец моей двухгодичной резидентуры — я тогда работал не в роскошной частной клинике, к которой начал привыкать, а в Бостонском госпитале для ветеранов, где было гораздо больше напряжения и суматохи, — я совершал утренний обход. Пока я был интерном, то не мог ни шагу ступить без позволения лечащего врача, однако резидентам, получившим государственную медицинскую лицензию, можно принимать независимые решения. А я получил лицензию уже через полгода работы в Массачусетсе — к каторжному труду пришлось прибавить еще долгие часы на подготовку к экзамену.

В то утро я подошел к койке пациента, у которого накануне случился сердечный приступ. Я изучил историю болезни и подозвал медсестру.

– Узнаете этот почерк? — спросил я.

Медсестра поглядела на меня с подозрением:

– Вроде бы ваш.

Я обдумал ее слова.

– Ой, да…

Согласно истории болезни, я реанимировал этого больного после сердечного приступа при помощи искусственного дыхания и непрямого массажа сердца, сделал ему интубацию, потом вскрыл грудную клетку и установил кардиостимулятор.

Дело не в том, что я не узнал собственный почерк: я вообще не помнил, как проделал все эти манипуляции, не помнил, что я там был! Впору впасть в депрессию, но сдаваться я не хотел. Я бодро улыбнулся, отпустил медсестру — свидетельницу моего позора — и признался в нем только коллеге-резиденту, которому приходилось тянуть ту же лямку. А он только рассмеялся:

– Не дергайся! Это в нашем деле главное. Переломаешься, переживешь период безумия — и сможешь лечить больных даже во сне.

* * *

Когда мои родители узнали, что Рита беременна, то были на седьмом небе — однако у меня были и другие, менее приятные новости. Рожать она полетит в Индию. Отец никак не мог взять в толк, что врач, пробившийся в эти святые места, в Бостон, не может себе позволить оплатить роды в Америке. Но когда мы перебрались в Массачусетс, в страховой компании сказали, что беременность Риты — «состояние, имевшее место до заключения договора страхования». Поэтому роды страховкой не покрывались, зато за 450 долларов, то есть меньше чем за половину суммы, которую мы должны были заплатить за них, мы могли купить Рите билет на самолет компании «Эйр-Индия» в Дели и обратно. Я не хотел занимать деньги у родителей, так что, когда Рита была на девятом месяце и до появления ребенка оставалось меньше недели, я отвез ее на машине в Нью-Йорк и проводил в аэропорту Кеннеди.

Момент был тяжелый. Я глядел из окна, пока самолет не скрылся из виду. Тогда беременным женщинам еще почти никогда не делали УЗИ, но мы прошли такое обследование, и врач сказал, что нет практически никаких сомнений: у нас девочка.

А незадолго до этого нас крепко напугали. Рита сделала обычный анализ крови, и мне позвонили из лаборатории и сказали, что у нее аномальные эритроциты и есть признаки анемии. Это была не обычная анемия, а генетическое отклонение под названием «талассемия», и если Рита его унаследовала, то и у нашего ребенка оно тоже могло проявиться. Я знал, что при талассемии часто умирают в детстве. И изо всех сил старался не поддаться панике. Ближайшая медицинская библиотека была в Нью-Йорке (мы тогда еще не перебрались в Бостон), и я поехал туда с твердой решимостью перерыть все справочники и узнать все возможное о грозящем нам несчастье. Да, Ритины эритроциты действительно были несколько необычной формы, однако из этого не следовало, что ей или ребенку грозит опасность. Талассемию вызывает рецессивный ген, и чтобы болезнь в полной мере проявилась у ребенка, надо, чтобы носителями этого гена были и мать, и отец. Но и тогда вероятность заболевания у ребенка всего 25 %. Я понемногу начал успокаиваться. По статистике, талассемией болели всего 3–8 % индийцев в нашем регионе. Поскольку сама Рита росла без отклонений — ни замедленного развития, ни деформации костей, ни других признаков талассемии — нашему ребенку ничего не грозило. Вероятно, у Риты была генетическая предрасположенность к талассемии, но не сама болезнь. А предрасположенность не причиняет вреда, и лечить ее не нужно.

Итак, опасность отступила, и тут мне стало любопытно. «Таласса» по-гречески значит «море», и именно поэтому талассемию так назвали: она поражает жителей Средиземноморья (плюс еще отдельные народности в Западной Африке и некоторых других компактных регионах по всему миру). Как средиземноморская болезнь попала в Индию? Скорее всего, она пришла с Александром Македонским во время его великого похода на Восток. Летом 325 года до н. э. Александр стоял на берегах реки Инд и был тогда самым могучим властелином в мире. Чтобы попасть туда со своей армией из Македонии, ему потребовалось восемь лет. Легенда гласит, что он сидел на берегах Инда и плакал, потому что больше нечего было завоевывать (а на самом деле, скорее всего, войска стали роптать и потребовали вернуться).

Надвигались огромные культурные перемены. Запад просачивался в Индию волнами — то один завоеватель, то другой. Александр взял с собой домой много индийцев — астрологов, йогов, врачей-аюрведистов. Считается, что эти врачи внесли свой вклад в западную медицину, поскольку Греция была колыбелью древней и средневековой медицины в Европе. А астрологи и йоги, говорят, поразили молодого императора своими познаниями. Александру оставалось жить всего два года — он умер незадолго до тридцатитрехлетия в царском дворце в Вавилоне. А ведь он планировал еще несколько военных кампаний. Подумывал об Аравии. Неизвестно, от чего он умер — от неизвестной болезни или от яда, — однако почти несомненно, что его армия и обоз тащили за собой талассемию. Заболеваемость выше всего именно там, где они прошли, и стремительно снижается по мере того, как войско удалялось от Средиземноморья и смешивало свои гены с другими народами. А семья Риты была из той части северо-западной Индии, которая позднее вошла в состав Пакистана и лежала прямо на пути Александра. У Риты в жилах текла история, и у меня от удивления и восторга даже мурашки по коже пробежали.

Рита рожала в папиной больнице в Мулчанде, и он позвонил мне и сказал, что все прошло как по маслу. У нас родилась девочка. Рита должна была пробыть в Дели шесть недель и полностью оправиться, а потом я встретил их с Малликой — что значит «цветок» — в аэропорту Кеннеди. И мы покатили домой в Джамайка-Плейн, и взволнованный молодой папаша нервно вцепился в руль и то и дело создавал аварийные ситуации, потому что не мог глаз отвести от своей малышки.

Наш квартал в Джамайка-Плейн пережил настоящее нашествие врачей-индийцев, и теперь все они жили на одной улочке из обшарпанных двухэтажных кирпичных домиков. Низкая квартплата и общее происхождение спаяло нас в тесное сообщество. Я был счастлив, что Рита оказалась избавлена от тягостного одиночества жены врача, которой редко удается провести время со своим задерганным супругом. Кроме того, нам очень пригодилась юношеская стойкость. Я вот не согласен с известной остротой Оскара Уайльда, что юность-де впустую тратится на юных. Если бы не моя юность, я бы не выжил.

Держаться в тени становится для новоиспеченных иммигрантов второй натурой. Привлекать внимание — все равно что вешать на себя мишень. В этом отношении я сильно отклонялся от нормы: я тайно завидовал одному соседу, когда он решил похвастаться продвижением по службе и купил новенький «мустанг». Цели он достиг. Жены дружно решили, что машина очень красивая, мужья молча бесились, так как понимали, что их собственные автомобили потеряли много очков и гордиться теперь нечем. Но мы жили в районе, печально знаменитом мастерами-угонщиками. «Мустанг» угнали — и ладно бы только однажды, так нет же, его и потом крали несколько раз в месяц.

Моей задачей было подвозить владельца в полицейский участок, когда «мустанг» находили. А находили его неизменно. Обычно машину угоняли, только чтобы покататься, ну и еще несколько раз снимали диски. Когда я в пятый раз за месяц повез соседа на стоянку у водохранилища, то решил, что с меня хватит. Сосед и так был мрачнее тучи, но я набрался храбрости и сказал, что больше возить его не буду. Сегодня последний раз, и все. Но все обернулось фарсом: когда мы подъехали к участку, оказалось, что машину опять угнали — прямо оттуда. Видно, такова была ее судьба.

Мы старались не думать, какая хрупкая штука — наша личная безопасность. Как-то вечером я возвращался домой из клиники Лейхи, что на Масс-авеню, остановился на красный свет, а когда зажегся зеленый, от усталости не сразу тронулся с места. Машина сзади засигналила, водителю, похоже, не понравилось, что я медленно реагирую, и он высунулся из окна и стал кричать на меня. Мы обменялись грубыми жестами — за время жизни в Америке я и не такому выучился — и я уехал. Однако в зеркало было видно, что он гонится за мной. Поначалу я решил, что мне показалось, но когда я доехал почти до Джамайка-Плейн, подозрение превратилось в уверенность.

Я затормозил у нашего дома, готовый к схватке. Преследователь остановился прямо посреди улицы, выскочил и направился к моей машине. Я похолодел. У задиры в руках был пистолет, и он яростно им размахивал. Думать мне было некогда, и я зажег фары, чтобы ослепить его, и бешено засигналил. Дело было ранним утром. По всему кварталу распахнулись окна. И в каждое выглянуло по индийцу.

Незадачливый бандит остановился и оглянулся. Он был совсем близко, и я услышал, что он пробормотал, прежде чем сесть в свою машину и укатить:

– Повезло тебе сегодня, такой-растакой!

На самом деле в тот момент мне повезло, что я из Индии.

Да, Америка приняла меня с распростертыми объятиями.

12. Первые впечатления

Санджив

Я последовал примеру Дипака и поехал доучиваться на Запад. Поколение нашего отца ездило продолжать образование в Англию, но там они натыкались на «британский потолок». Дело в том, что врачам-индийцам в Англии позволялось расти только до определенного карьерного уровня, поэтому, вернувшись в Индию, они оказывались ниже бывших однокурсников по рангу, и им очень редко удавалось их нагнать. Мой отец был военный врач, поэтому у него не было подобных трудностей. А когда мы с Амитой учились в медицинском институте, то почти все, кто выпустился до нас, сразу же перебирались в США. Когда нас спрашивали, какие у нас планы после окончания института, ответ был очевиден: ехать в Америку. Вообще-то это был такой отлаженный механизм: получаешь диплом, сдаешь госэкзамен и летишь в Штаты.

Однако у нас с Амитой были несколько другие соображения. Сразу после окончания института Амита родила нашу дочь Ратику Прию Чопра — прелестную малышку. Мы знали, что интернатура — это очень трудно, работа занимает ужасно много времени. Нам с Амитой надо было дежурить в больнице каждую третью ночь и каждые третьи выходные. Когда мы собрались в Америку, Прии — так мы ее называли — было чуть больше года. Нам надо было либо отказываться от возможности учиться в США, либо оставлять дочурку с бабушками и дедушками, которые ее обожали.

Мои родители души не чаяли в Прии. Хотя Дипак старше меня и женился на месяц раньше, Прия была их первой внучкой. Мы с Амитой решили поступить разумно и практично. Прия останется дома с моими родителями, а как только станет можно, мы заберем ее в Штаты.

Дипак уехал в Америку на два года раньше, чем нам стало можно по закону. Поскольку телефонный звонок из Америки в Индию стоил чудовищно дорого — целых сорок пять долларов за три минуты, — новости от него доходили редко. Время от времени он звонил родителям, чтобы их успокоить и сказать, что у него все хорошо. Когда Рита вернулась домой рожать, мы с ней, конечно, виделись, но о жизни в Америке она почти ничего не рассказывала.

Мои познания об Америке сводились к комиксам об Арчи и «Малявках». Из них я почерпнул, что американцы любят гамбургеры и молочные коктейли и что за этими самыми гамбургерами дети ездят на кабриолетах. В школе у нас наравне с физикой и математикой был предмет под названием «Знакомство с окружающим миром». На нем нам внушали знания, которыми должен обладать каждый образованный человек. Именно на этом уроке я выиграл книжку про телевидение, которую читал и перечитывал задолго до того, как впервые в жизни увидел телевизор. Однако на «окружающем мире» мы изучали и Америку и Канаду — и, признаться, по моим ощущениям в Канаде жилось лучше. А в Америке, как мне казалось, жили люди очень трудолюбивые и очень богатые. В книге о Канаде, которую я читал, писали про уютные фермы, про юных хоккеистов, про гостеприимный народ. Быть может, там меньше машин и телевизоров, чем в Америке, зато тамошние жители живут в мире и не суетятся попусту. Издалека мне казалось, что американцы не больно-то счастливые. Я еще подростком думал, что было бы интересно побывать в Канаде, но всерьез туда, конечно, не собирался. Себя я считал самым настоящим индийцем. Гордился, что получаю отличное образование в самых лучших школах этой удивительной независимой страны. Индия менялась, и я собирался сыграть свою роль в этих переменах.

Впрочем, кое-что об Америке я все же знал. Знал про Пата Буна и про Джона Уэйна. Любил Элвиса Пресли, которого знал по фильмам «Тюремный рок» и «Кид Галахад». Нам немного рассказывали о рабстве и о том, что сегрегация существует до сих пор. Авраама Линкольна сравнивали с Ганди. Рассказывали о женщине по имени Роза Паркс, которая отказалась сидеть на заднем сиденье в автобусе. Когда мы обсуждали все это в классе, некоторые мои соученики спрашивали, почему американцы такие расисты, и тогда приходилось им напоминать, что и мы тоже хороши — у нас сохранились касты. И мы, конечно, слышали о президенте Кеннеди. Образованные индийцы обожали Дж. Ф.К. Одним из первых американских фильмов, которые я посмотрел, был «РТ-109» — история о том, как Дж. Ф.К. спас свою команду во время Второй мировой войны. Помню, как однажды в субботу ехал в школу на крикетный матч и кто-то в автобусе слушал транзистор и сказал, что на границе с Пакистаном разбился вертолет с пятью индийскими генералами и есть подозрение, что это диверсия. Мы испугались, что из-за этой диверсии начнется война с Пакистаном, все уныло притихли. А через несколько минут тот же человек услышал по своему транзистору, что убили президента Кеннеди. И все расплакались, в том числе и я. Матч отменили, мы отправились домой. Вся Индия замерла, и мы, как и весь остальной мир, слушали новости из Америки.

В медицинском институте мы с Амитой воспринимали как должное, что потом поедем в США на пять лет, чтобы доучиться каждый по своей специальности. Я планировал три года изучать общую терапию, а потом два года — свою специальность, гастроэнтерологию. Амита хотела изучать педиатрию — любимую специальность женщин-врачей в Индии.

Амита знала об Америке еще меньше моего. Если в ее семье и заходили разговоры о поездках за границу, то только в Европу или в Англию. У нас была британская государственная система, британские школы и институты. Прежде всего мы были, конечно, индийцы, однако и британского в нашем наследии было предостаточно. Первое впечатление об Америке Амита получила лишь лет в десять-одиннадцать, когда у них в школе появилась девочка-американка. Амита никогда не слышала такого странного акцента и спросила у девочки, откуда она.

– А она и говорит — из США, — вспоминает Амита. — А я такого сокращения раньше и не слышала. Спросила, неужели страна может так называться — одними заглавными буквами? Тогда она объяснила, что это значит Соединенные Штаты Америки. На географии я видела карты Северной и Южной Америки, но что Америка — это такая страна, поняла только потом.

Самые сильные впечатления об Америке у Амиты, как и у большинства индийцев, оставила музыка и кино — особенно фильмы вроде «Клеопатры» и «Когда приходит сентябрь». Амита любила Элизабет Тейлор, Дорис Дей и Софи Лорен (Софи Лорен, конечно, итальянка, но фильмы, которые видела Амита, были голливудские). В США музыка к фильму «Когда приходит сентябрь» была не слишком популярна, а в Индии ее играли все до единого оркестры на всех до единой свадьбах, и она у всех на зубах навязла.

Сдавать экзамен Образовательного совета по делам выпускников иностранных медицинских учебных заведений Дипак ездил на Цейлон, а мы с Амитой — в Гонконг. Мы-то считали, что знаем жизнь, однако во время той поездки у нас начали открываться глаза. В основном меня поразили два открытия: во‑первых, кино здесь иногда начиналось в полночь, и мы сходили на такой сеанс! В Индии о подобном и не слыхивали. А потом, когда мы вышли из кино проголодавшиеся, оказалось, что в половине третьего ночи на улицах вовсю торгуют съестным. Один разносчик торговал рыбой с жареной картошкой: он положил их в газетный кулек и вручил мне. Это тоже было настоящее приключение — вкуснейшая рыба с жареной картошкой в газетном кульке в полтретьего ночи.

На следующий вечер мы шли по главной улице, вдоль которой выстроились проститутки — китаянки, японки, малайки, англичанки. И все окликали меня на четырех языках. В Индии я, может быть, и видел девушек по вызову, но по молодости лет не понимал, чем они торгуют. Мне было двадцать лет, рядом шла моя молодая жена, но девушки все равно зазывали меня поразвлечься.

– Я женат! — твердил я. — Вот моя жена!

– Ну и что? — заявила одна девица. — И ее с собой захватим!

Да, это вам не Дели…

Когда мы сдали экзамен, Дипак посоветовал обратиться в фонд Вентнора, который нашел ему место и оплатил перелет; тогда можно было устроиться в ту же больницу, где проходил интернатуру Дипак. Мы подали документы, и нас направили в больницу Мюлленберга в Нью-Джерси. Я снова шел по стопам брата. Каждому из нас на дорогу выдали по восемь долларов, а Дипак прислал еще сто: без них нам было не обойтись, потому что по пути нам предстояло остановиться в Риме, Париже и Лондоне.

Путешествие не задалось с самого начала. Когда мы шли по улице в Риме, Амита оступилась и порвала ремешок на новеньких босоножках, которые купила в Индии. Мы и не думали, что это осложнит нам жизнь, пока не заглянули в обувной магазин. Самые дешевые босоножки стоили там около семи тысяч лир — то есть сто долларов.

Амита заплакала. Я спросил, в чем дело.

– Если за границей обувь такая дорогая, мы не проживем на нашу зарплату! Надо, наверное, бросить эту затею и возвращаться в Индию!

Я успокоил ее, заверил, что все будет хорошо, но и у меня зародились недобрые предчувствия. Все-таки за пару босоножек просили очень много…

В Лондоне мы остановились в прелестном особнячке сотрудника сестры Амиты — видного чиновника из Управления по делам Индии. Нам казалось, что это очень почетная должность. Однажды вечером он сказал, что купил для нас билеты на один из самых модных спектаклей в Лондоне. Мы с Амитой были в восторге. Нам, конечно, приходилось читать о британском театре и очень хотелось бы посмотреть какое-нибудь представление.

– А как называется пьеса? — спросил я.

– «О, Калькутта»! — ответил наш хозяин.

Мы решили, что, судя по названию, спектакль нам понравится. Решили, что это какая-нибудь британская пьеса о жизни в нашей стране. Хозяин завез нас в театр и сказал, что заберет после представления. У нас были отличные места во втором ряду. Но когда подняли занавес, на сцену вышли актеры — полностью обнаженные. Мы с Амитой онемели от потрясения. У нас отвисли челюсти, честное слово. Скромность — одно из центральных понятий индийской культуры, и нас с детства учили, как важно охранять свое интимное пространство. Многие считали, что молодым людям нельзя даже прикасаться друг к другу на публике. А тут актеры с актрисами играли вообще без одежды! В Индии это был бы скандал, а в Лондоне — поди ж ты — просто развлечение. Живо помню, какие чувства нас охватили. К концу спектакля один голый актер повернулся к другому и спросил:

– Почему наша пьеса называется «О, Калькутта»?

– Ну, нельзя же было назвать ее «О, Бангкок!»

Да, нам с Амитой еще многое предстояло узнать о западной жизни.

Мы приземлились в Бостоне и провели несколько дней у Дипака и Риты, а потом поехали в Нью-Джерси. Подлинное знакомство с Америкой началось в больнице Мюлленберга. Нам устроили хорошую вводную экскурсию по городу, объяснили, как покупать продукты в супермаркете и как открыть банковский счет и пользоваться им. Мама очень беспокоилась, как мы будем распоряжаться заработанными деньгами. Она сказала, что зарплату за первый месяц мы должны по традиции отдать Дипаку, точно так же как дома, в Индии, отдавали все заработанные деньги родителям. Нам казалось, что это очень разумно и правильно, но когда мы попытались сунуть Дипаку наши чеки, он наотрез отказался. И сказал, что нам пора научиться самим решать, как тратить деньги.

В больнице нам выдали по черной сумке с инструментами — там были стетоскоп, молоточек и офтальмоскоп. Однако первой проблемой для нас стала спецодежда. Мне дали белые брюки и куртку, которые прекрасно мне подошли. А женщинам-врачам полагались юбка и жакет. В Индии Амита обычно носила шальвар-камиз — наряд из туники и шаровар, очень удобный. Если ей хотелось выглядеть постарше, например, чтобы ее пустили в кино, она наряжалась в сари. Так что когда с нее снимали мерку, чтобы подобрать форму, она спросила, нельзя ли и ей носить брюки. Нет, ответили ей, женщинам-врачам полагаются юбки. Амите это было не по душе, но что поделаешь. Тогда она попросила сделать юбку подлиннее. Однако главной неприятностью стали колготки.

В Индии женщины колготок не носили. По-моему, их там особенно и не продавали, поскольку порядочной индианке не полагалось показывать ноги. Амите было трудно привыкнуть, что они давят в талии и каждый день рвутся и приходится их выбрасывать. Амита очень злилась и огорчалась — каждый день она надевала новую пару и каждый день на колготках появлялись дырки и зацепки. Амита жаловалась, что у нее вся зарплата на колготки уходит. Зато в больнице Мюлленберга Амита научилась одному полезнейшему приемчику: заметив стрелку на колготках, надо сразу замазать ее бесцветным лаком для ногтей, и тогда она дальше не пойдет.

В первый день на новом месте меня познакомили с другими интернами и прочим персоналом. Меня окружали врачи из Англии, Венгрии, Италии, Австралии, Индии, Пакистана и с Филиппин. И никто не чинил им никаких невидимых препятствий, как в Англии. Я слышал, что Америка — страна возможностей, а теперь передо мной стояло живое доказательство.

Во время обзорной экскурсии нам объяснили, как организована работа в больнице. Предупредили, что очень важно перед уходом позвонить телефонистке и сказать, что наше дежурство кончилось: тогда нас не станут впустую вызывать по больничной громкой связи.

На следующий вечер, когда я явился на работу, мой коллега-интерн, тоже из Индии, как раз уходил и попросил у меня взаймы десятицентовик. Я дал ему монетку и посмотрел, как он подошел к телефону-автомату, опустил монетку, снял трубку, набрал какую-то одну цифру и сказал:

– Телефонистка? Доктор Рао. Я ухожу.

И повесил трубку.

Тут меня осенило: оказывается, надо звонить по местному номеру, местной телефонистке, а не в телефонную службу Нью-Джерси!

Да уж, хорошо мы с Амитой разбирались в западной жизни, нечего сказать. После второго или третьего дежурства я попросил ее позвонить Дипаку и Рите в Бостон и сказать, что у нас все хорошо.

– Хорошая мысль, — кивнула она, пошла к телефону-автомату и сказала больничной телефонистке: — Хочу соединиться с моим зятем доктором Дипаком Чопрой в Бостоне.

Телефонистка засмеялась, и Амита никак не могла взять в толк, почему.

Все в Америке было для нас новым и незнакомым. Само собой, мы не могли надивиться на телевизор. Меня завораживали красавицы и красавцы, которые пели в «Шоу Лоуренса Уэлка». Но моей любимой передачей был сериал «Сэнфорд и Сын», где главную роль играл комик Редд Фоккс. Помнится, в одной серии было про вооруженное ограбление, и расследовать его пришли два полицейских — белый и черный. Они попросили Сэнфорда описать нападавших. Белый полицейский уточнил:

– Они были цветные?

– Конечно, — ответил Сэнфорд, взглянув на него в упор. — Белого цвета.

Мы покатились со смеху и постоянно цитировали эту фразу в разговорах с другими иностранными врачами в больнице. Все радовались, что здесь можно так шутить.

Одно из самых запоминающихся событий произошло с нами всего через два дня после того, как мы поселились в Плейнфилде. Когда мы жили у Дипака в Бостоне, то ездили с Ритой за покупками — но только смотрели, как она заходит в супермаркет «Стоп-энд-Шоп», а сами ждали ее в машине. В Мюлленберге нам выдали по двести долларов аванса каждому, и мы решили потратить кое-что на еду. Мы знали, что продукты продаются в «Стоп-энд-Шоп», и пошли его искать. Прошли по центру Плейнфилда с полмили, но нужной вывески не нашли. По дороге мы увидели молодую женщину, которая направлялась на автостоянку: одной рукой она прижимала к себе младенца, другой вела малыша постарше.

– Скажите, пожалуйста, где здесь «Стоп-энд-Шоп»? — вежливо спросил я.

– Вам супермаркет нужен? — отозвалась она.

– Да. Мы только что были в Бостоне, видели там такой магазин.

Она кивнула:

– «Стоп-энд-Шоп» здесь нет, есть «Патмарк». Я туда как раз еду. Поедемте вместе.

Мы запрыгнули в ее «олдсмобиль», и она отвезла нас в магазин. До нашего дома от него было несколько миль, но мы даже не задумались, как вернемся домой с покупками. Мы впервые очутились в большом американском супермаркете. Ничего подобного мы в жизни не видели. Фантастический ассортимент консервов, сыров, корма для кошек и собак, цветов, молока, творога, сардин, десятки видов мороженого «Баскин-Роббинс»! Целые полки роскошных товаров — а мы были при деньгах и могли позволить себе даже больше, чем думали. Супермаркет нас загипнотизировал. Мы были готовы часами бродить по проходам.

Наконец мы расплатились, подхватили пакеты с покупками и вышли, готовые пешком идти домой. Ничего, думали мы, мы молодые. Уж как-нибудь. Однако молодая женщина, которая привезла нас сюда, оказывается, поджидала нас в своем «олдсмобиле».

– Видела, сколько всего вы накупили, вот и подумала: как же вы домой доберетесь? Ну, и решила вас подбросить.

По дороге домой мы разговорились, рассказали ей, что мы интерны в больнице и только что приехали. Когда мы прощались, она спросила:

– Вы свободны Четвертого июля?

– А что это за день — Четвертое июля?

– Это День независимости, государственный праздник.

Оказалось, что мы свободны, и она заехала за нами и привезла к себе, на семейный пикник с барбекю, и познакомила с родными. Мы ели хот-доги, чизбургеры и курицу-гриль. Бросали подковы. Я впервые в жизни пробовал такие блюда. Хот-дог мне понравился, а чизбургер — не очень.

Мы провели целый день с этими чудесными, добрыми людьми, которые были благодарны Америке за все ее щедроты. Нашу новую знакомую звали Мэри, а ее мужа — Энди, он был венгр и сумел вырваться из-за железного занавеса. При первой попытке к бегству ему прострелили ногу, но как только рана зажила, он снова бежал, на этот раз успешно. Потом он пошел в американскую армию и стал «зеленым беретом». Когда эти люди — люди, которые рисковали жизнью, чтобы попасть сюда, пока мы всего-то сдавали экзамены, — тепло принимали нас, мы и вправду стали иначе относиться к этой стране. Что же в Америке такого, что настолько отличает ее от нашей родины?

Как выяснилось, все. На пикнике Мэри и Энди посоветовали нам купить машину. Купить машину?! Когда мы напомнили Мэри, что мы только что приехали и у нас нет денег, она произнесла фразу, после которой мы начали понимать, что такое Америка.

– У нас в стране необязательно, чтобы у тебя были деньги. Вы же оба интерны, у вас есть надежная зарплата.

И она в двух словах рассказала, как и почему берут кредит. Покупать без денег?! Неслыханно! Однако через несколько дней Мэри отвезла нас в представительство «Фольксвагена» в Плейнфилде. В 1972 году в США дешевле, чем за две тысячи долларов, можно было купить только одну модель — «фольксваген-жук». Мы с Амитой увлеклись и купили «супер-жука», где было и радио, причем не только AM, но и FM-диапазон, и стоил наш автомобиль две тысячи сто долларов. А потом мы купили цветной телевизор. Мы и двух недель не пробыли в Америке и уже влезли в долги — и при этом чувствовали себя настоящими богатеями.

Меня потрясали самые обыденные вещи, все то, что американцы воспринимают как данность, а особенно — «Макдоналдс». Золотые арки, казалось мне, высятся на каждом углу. Мы только диву давались. В то время у «Макдоналдс» была рекламная кампания — на постерах писали «ПРОДАНО БОЛЬШЕ ВОСЬМИ МИЛЛИОНОВ», потом — «БОЛЬШЕ ДЕВЯТИ». Мы с Амитой завороженно наблюдали, как растет это число. Ну, как там дела на этой неделе? Сколько гамбургеров продали за этот месяц? На нашу зарплату мы вполне могли ходить в «Макдоналдс» хоть каждый день, и я всегда брал картошку-фри и «наггетсы».

Кое к чему пришлось приспосабливаться. Мы очень любили придорожные ресторанчики. Таких больше нигде нет, только в Америке. Особенно часто мы ходили в один такой ресторанчик на шоссе номер 22 под названием «Скотчвуд»; мы всегда заруливали на своем новеньком «супер-жуке» на обратном пути из Нью-Йорка. Как-то вечером, когда мы отъезжали от ресторанчика, нас остановил полицейский. Водил я осторожно и не представлял себе, в чем нарушил правила. Мы только что отъехали, так что скорость я точно не превысил. Ну да, когда я встраивался в полосу, то сигналил… нет, не понимаю, за что он меня остановил!

– Пиво пили? — спросил полицейский.

– Нет, только кока-колу, — ответил я.

– Точно не перехватили пару пивка?

– Да нет же! — уперся я.

– Вы понимаете, что едете по встречной?

Ой. Вот в чем дело. Я показал ему права:

– Простите, офицер, но я вырос в Индии, у нас там левостороннее движение. Днем сразу все понятно. Вижу машину и понимаю, что еду не по той стороне. Но мы только что вышли из ресторана, и машин поблизости не было.

Полицейский оказался человек понимающий. Он не только не стал меня штрафовать, но и предложил проводить до дома. Мы сказали ему, что не нужно, но были под сильным впечатлением. Смотри, какие они здесь, сказали мы потом друг другу. Дело свое знают, но при этом добрые.

Еще нам пришлось приспосабливаться к погоде. В Индии, как и почти везде на планете, нет четырех обособленных времен года. А в то время кондиционеров еще не было. Летом мы в свободные дни спасались от зноя на «горных станциях» — в колониальных британских гарнизонных городках высоко над уровнем моря. Мы с Амитой видели заснеженные вершины гор, но ни разу в жизни не попадали в метель и уж конечно не знали таких холодов, как в Нью-Джерси. Когда зимой 1972 года в первый раз пошел снег, мы выбежали на улицу, как детишки, ловили снежинки, чувствовали, как они садятся на ладони, лица, языки. Прямо чародейство и волшебство! Зато потом нам пришлось ломать себе голову, как спастись от пронизывающего холода. Однако ценить красоту снега мы не разучились. Теперь мы живем в пригороде, вдали от городской суеты, и по ночам в разгар зимы лунный свет сверкает на заиндевелых ветвях. Мы до сих пор помним тот чудесный первый снегопад.

Мы не могли насытиться американской культурой. Много лет спустя, когда я принимал новых интернов в медицинском центре диаконицы Бет Израэль в Бостоне, один из них сказал, что он из Нью-Джерси.

– Когда мы с женой приехали в Штаты в 1972 году, — ответил я, — то проходили интернатуру в небольшой больнице при университете Ратджерса. У нас сохранились самые теплые воспоминания о Нью-Джерси. Мы каждые выходные ездим то посмотреть бродвейский спектакль, то пообедать в Чайна-тауне, то походить по музеям. — И чуть не рассказал им всю свою биографию.

– Доктор Чопра, а можно вас спросить?

– Конечно.

– Как так вышло, что ваши самые теплые воспоминания о Нью-Джерси не связаны с Нью-Джерси?

– Вы умница, — ответил я. — Из вас получится отличный врач. — И добавил: — Принстон — очаровательное местечко.

В Индии я много занимался спортом, поэтому мне стало интересно, в какие игры играют в Америке, и особенно я увлекся бейсболом.

Как-то вечером я катил по шоссе номер 22 и увидел бейсбольное поле. И подумал: совсем как крикет. Пара пустяков. Зашел на поле, автомат подал мяч, я попытался отбить — и промазал. Потом промазал еще несколько раз. Тут я понял, что у крикетной биты плоская поверхность, а бейсбольная бита — цилиндр. Отбивать мяч в бейсболе оказалось гораздо труднее, чем я думал. Но я много тренировался и в конце концов научился сносно играть.

Однажды мы с Амитой поехали на пикник, где играли в софтбол. Меня спросили, играл ли я когда-нибудь в бейсбол, я честно ответил, что нет, но много играл в крикет, а по сути это очень похожие игры — отбивай и лови. Я спортсмен по натуре и поэтому хотел показать, чего стою, поэтому взялся за биту. Мяч был больше, чем в бейсболе и крикете, и бросали его не так сильно, и я его отбил. Понаблюдав за другими игроками, я cообразил, что делать, и побежал к первой базе, а биту прихватил с собой — как в крикете. Нет, объяснили мне, биту надо бросить. Я выучил первое правило бейсбола. Оказалось, что общего между крикетом и бейсболом только одно: надо бить по мячу битой. Все остальное — разное.

Когда моя команда приготовилась выйти на поле, приятель протянул мне перчатку. Зачем мне перчатка? Я улыбнулся и сказал, что мне не нужно.

– Игроки в крикет не носят перчаток. Нас учат ловить мяч обеими руками и сразу резко дергать его на себя, и тогда удар гасится.

– И не больно?!

– Нет, — надменно отвечал я. Мне очень хотелось показать всем, что крикетисты — крутые ребята. Нам даже перчатки не нужны. В результате сыграл я очень хорошо и произвел желаемое впечатление.

Но больше всех этих богатств и роскошеств, больше бродвейского блеска и ресторанных обедов, больше музыкальных автоматов на столиках, куда можно было бросать монетки, нас с Амитой сразу потрясла щедрость и открытость американцев. Прежде всего мы почувствовали это в больнице. Через несколько дней после нашего приезда в Мюлленберг с лекциями доктор Эдди Палмер, всемирно известный специалист по болезням печени.

Я был в полном восторге. Сел в первом ряду и приготовился записывать. Неподалеку развалился, положив ноги на стул, студент-медик. Я отметил это про себя и подумал, как странно, что он сидит в такой позе. В Индии это сочли бы проявлением крайнего неуважения. Так бы никто не поступил. Но еще я отметил, что никто не сделал нахалу замечания.

Доктор Палмер прочитал блестящую лекцию, я прилежно все законспектировал. После выступления тот самый студент задал доктору Палмеру какой-то вопрос и получил подробный ответ. Когда доктор Палмер договорил, студент посмотрел на него скептически:

– Что-то не верится!

Ничего себе, подумал я. Жалкий студентишка смеет возражать светилу?! Ученик перечит учителю?! Где его палка? В Индии о таком и не слыхивали. Нас приучали уважать учителей, даже если мы знали, что они неправы. Но еще больше меня поразило, что доктор Палмер ничуть не рассердился. Он спокойно ответил на замечание, и все. Тут меня осенило, что американский дух фундаментально отличается от индийского, и это различие куда глубже, чем десятки миллионов гамбургеров, проданных в «Макдоналдсе».

Похожий случай произошел и с Амитой. Под вечер ее первого дня в больнице Мюлленберга ее научный руководитель доктор Пол Винокур пришел познакомиться с новыми интернами. Когда он спросил Амиту, осмотрела ли она уже всех своих больных, она ответила:

– Да, сэр.

– Доктор Чопра, — улыбнулся доктор Винокур, — меня последний раз называли сэром только в армии!

Как же еще надо называть такого большого человека, удивилась Амита. Он ведь учитель, он гораздо старше. Фамильярность, с которой студенты держались с преподавателями, ее поражала. Некоторые даже называли доктора Винокура просто по имени — Пол. Он же ваш научный руководитель, изумлялась Амита. Разве можно держаться с ним так неуважительно? Однако доктора Винокура все устраивало. Похоже, он даже не замечал излишнего панибратства.

В тот же вечер Амита заметила, как другой новоиспеченный врач-резидент сидит в конференц-зале, развалившись в кресле и положив ноги на стол. Какая наглость, подумала она. Неужели он не понимает, насколько это оскорбительно? Но и против этого никто не возражал.

Не то чтобы мы не одобряли подобного поведения, просто не знали, как надо себя вести, когда все кругом держатся так непринужденно. У нас не было точки отсчета. Оказалось, что наша шкала «можно — нельзя» здесь не годится. Мы считали, что кто-то ведет себя оскорбительно, но тот, кто должен был бы оскорбиться, вроде бы не обижался. К подобной простоте нравов мы привыкли далеко не сразу, но быстро поняли, что в ней есть много преимуществ. Мы начали понимать, что в Америке все держатся куда менее официально и что здесь свои способы выказывать уважение.

Еще для нас стало приятным сюрпризом, что американцы так сильно уважают труд. В Индии рабочая сила до того дешева, что тех, кто занят черной работой, никто не уважает. Мы были продуктом кастовой системы, и хотя она уже распадалась, тень ее нависала над нами. Мы восхищались тем, как американцам удается ко всем относиться одинаково, что у них так мало чувства превосходства, классового неравенства. Врачи в больнице относились к рабочим-ремонтникам с тем же уважением, что и к коллегам-докторам. Все то, что внушали нам с детства — что молодежи надо исполнять все прихоти старших, что нельзя высказывать свое мнение — долго не давало нам понять, что в этом нет никакого неуважения, просто в Америке принято так общаться.

Хотя большинство наших знакомых американцев относились к нам очень дружелюбно и приветливо, вскоре мы обнаружили, что лишь немногие из них осведомлены о жизни за границами Америки. Наверное, дело в том, что от Европы и Азии Америку отделяют океаны. В Индии знать все возможное о соседях по континенту, а также о европейских странах — непременное условие приличного образования. Индия так долго входила в Британское содружество, так что на нас сказывались все войны, которые вела Британия. От их исхода зависела наша судьба — вот мы их и изучали.

А многие американцы не знали об Индии почти ничего. Они путали индийцев с индейцами и, похоже, недоумевали, почему мы не носим головных уборов с перьями. Они не представляли себе, какая огромная, многоликая, современная и богатая это страна — Индия. В больнице большинство интернов были из других регионов Индии. В ординаторской мы разговаривали друг с другом только по-английски. Когда меня спросили, почему мы не говорим на родном языке, я объяснил, что единого языка в Индии нет.

– В Индии говорят на множестве разных языков. Это не разные диалекты, это совершенно разные языки. Вот мой родной язык, например, пенджабский, а его — бенгальский. Я бы ни слова не понял из того, что он говорит. Единственный язык общения для нас — английский.

Кое-кто даже удивлялся, почему мы не говорим «по-индийски».

Было и другое, что нам оказалось трудно понять. У нас на родине улицы кишели нищими, которые жили на скудное подаяние и питались сущими крохами. А здесь в ресторанах мы удивлялись не просто размеру порций, но и тому, сколько пищи здесь выбрасывают. Смотрели, как официанты уносят обратно в кухню тарелки, на которых осталось чуть ли не четверть еды, а то и больше. Нам было больно глядеть на такое расточительство, ведь мы знали, насколько лучше жилось бы нашим нищим, будь у них столько еды. Нам не сразу удалось привыкнуть к тому, что американцы порой совершенно не ценят местное изобилие и, пожалуй, не понимают, насколько иначе живется в других странах.

Еще меня тревожило, что в США столько огнестрельного оружия. Мы, конечно, видели гангстеров в американских вестернах, но как-то не ожидали, что ружья и пистолеты здесь на каждом шагу. Я долго вспоминал, у кого из моих родных, друзей и даже знакомых знакомых в Индии есть оружие: разве что у охотников. Там и сейчас никто не носит пистолет для самообороны. Если что, нанимают телохранителей и ставят дома сигнализацию. Например, если бы мои родители держали дома оружие, уж не знаю, чем обернулось бы то ограбление. Подозреваю, что ничем хорошим. Так что я, конечно, понимал, какую важную роль играет конституционное право владеть оружием, но все же культура оружия в Америке меня удивляла.

Зато почти сразу по приезде нас очень утешило открытие, что современная медицина в Америке очень похожа на то, чему нас учили в Индии. Оказалось, что мы на диво хорошо подготовлены, хотя некоторые сомнения все равно оставалось. Однажды вечером, месяца через два-три после начала интернатуры в больнице Мюлленберга, я был на факультативном занятии по повышению квалификации для неврологов. Вел занятие доктор Гринберг, невролог, который стажировался в Массачусетской многопрофильной больнице в Бостоне; я относился к нему с глубоким уважением. Доктор Гринберг сказал, что его пригласили консультировать больного, который жалуется на слабость и вялость. Подозревали, что у него серьезное неврологическое расстройство — так называемая миастения, или астенический бульбарный паралич, когда больной в конце концов теряет контроль над своей мускулатурой и зачастую нуждается в искусственной вентиляции легких. Доктор Гринберг предложил мне посмотреть больного вместе.

Пациента только что доставили в больницу, так что результаты лабораторных анализов еще не пришли. Я собрал подробный анамнез и выяснил, что у больного тяжелая диарея и водянистый стул. Он ходит в туалет десять, а то и двадцать раз в день.

– Хорошо, — кивнул я, вспомнив папин афоризм: любому больному есть что рассказать, надо только правильно спросить. — А если вы не едите?

Разницы никакой, пожаловался больной. Иногда у него совсем пропадает аппетит, и он целый день ничего не ест, однако позывы к испражнению чувствует с той же частотой. Я поставил диагноз — секреторная диарея, которая не проходит, даже если пациент голодает, — и предположил, что ее причиной может быть опухоль. Здоровый желудочно-кишечный тракт — это абсорбирующий орган, однако опухоль может превратить его в орган секреции, испускающий жидкость. Иногда при секреторной диарее возникает так называемая гипокалиемия — опасное падение уровня калия в крови, — поэтому я решил выяснить, сколько у больного калия в сыворотке. Мы запросили лабораторный анализ, а когда пришли результаты, убедились, что калия катастрофически мало.

Оказалось, что у больного ворсинчатый полип прямой кишки. Когда полип большой, он может стать злокачественным и распространиться по организму в виде метастазов. Так что диагноз мгновенно изменился — у больного оказалась не миастения, а ворсинчатый полип кишечника, осложненный секреторной диареей и гипокалиемией. Гипокалиемия и вызывала ту страшную слабость, на которую жаловался больной. Доктор Гринберг посмотрел на меня с уважением и во время обеда в больничной столовой похвалил меня при остальных интернах и нескольких лечащих врачах.

Для молодого интерна поставить такой диагноз — большое достижение, и я был очень доволен собой. Отец учил меня, что медицина — не только наука, но и искусство, и что каждый врач за свою профессиональную карьеру много раз ошибается в диагнозе. Так что когда ставишь диагноз верно, важно не загордиться. Я это знал, но в глубине души ликовал. Я правильно поставил диагноз и избежал множества ненужных дорогих анализов. Если у меня и были сомнения в том, соответствую ли я стандартам американской медицины, теперь они развеялись. Образование я получил качественное, в этом не оставалось сомнений. Мы с Амитой были не просто врачи, как подтверждали наши дипломы: благодаря образованию и страсти мы с ней могли стать очень хорошими врачами.

13. Передовая медицина

Дипак

Казалось бы, что такого — подумаешь, купили в кредит свой первый цветной телевизор, — однако для нас с Ритой это был настоящий культурный шок. Пока мы не обрели свою маленькую Индию в Джамайка-Плейн, моя жена всегда пребывала на грани тоски и одиночества. Ей было тяжело даже оставаться одной в комнате. В Индии дома битком набиты родней, там всегда шумно, как неизменно бывает, если большая семья живет вместе. Тишина нашей квартирки в Нью-Джерси нагоняла на Риту уныние, которое развеивалось лишь когда Рита приходила пообедать со мной в больничной столовой — это она делала каждый день. Мне было больно смотреть, как она сиротливо сидит в уголке и кротко ждет, когда же я освобожусь. Я и по сей день не забыл ни этой картины, ни этого чувства.

В результате мы придумали выход из положения — надо купить телевизор — и не без трепета двинулись в местный универмаг, чтобы прицениться. Поначалу продавец держался с нами холодно — наверняка думал, что у иммигрантов из стран Третьего мира за душой ни гроша, — но когда он узнал, что я работаю в больнице, глаза у него так и вспыхнули. Через несколько минут нам уже предложили автоматически возобновляемый кредит, и мы, впав в некоторый транс, согласились. В местном представительстве «Фольксвагена» отношение было еще более либеральным: «Доктору нужна машина? Машину доктору!» По-моему, я не вполне отдавал себе отчет, что кредит — это долг: для меня это было огромным облегчением, ведь теперь можно было оставить телевизор работать на весь день, квартира наполнялась голосами, и Рите было уже не так одиноко. Конечно, телевизор не заменял родных и близких, зато по крайней мере развеивал гнетущую тишину.

Разумеется, мы не делились со знакомыми американцами своими проблемами культурного шока. Об Индии они почти ничего не знали и знать не хотели. Мы обменяли британское высокомерие на американское невежество. У нас спрашивали, заползают ли нам под кровати кобры и ездим ли мы на слонах, и на этом любопытство кончалось. Мир ограничивался Америкой, вот почему американцы больше ничем особенно не интересовались.

Один врач из больницы Мюлленберга был счастливым владельцем двухместного спортивного самолета. Узнав, что Рита беременна, мой коллега в порыве щедрости предложил доставить ее в Индию, чтобы не пришлось покупать билет на коммерческий рейс. Я смущенно сказал, что Индия на другой стороне земного шара.

– Ой, ошибочка вышла, — улыбнулся коллега, — я думал, Индия в Южной Америке!

Когда приезжаешь в другую страну, уже владея языком, получив нужное образование и обеспечив себе работу, процесс приспособления проходит быстро и гладко — по крайней мере, на поверхностный взгляд. Нам с Ритой не казалось, что мы так уж сильно изменились. Непривычным для нас было, например, отсутствие запахов. В Индии воздух в комнатах охлаждали при помощи проточной воды, которую пропускали через соломенные фильтры, а потом охлажденный испарениями воздух, вкусно пахнущий сеном, пускали в комнату. Американские кондиционеры обеззараживали воздух, и он ничем не пах. Если температура падала до 22 градусов по Цельсию, мы натягивали свитера, и на нас недоуменно косились. Наверно, мы вели себя как больные старички.

Интересно, что азиаты, приезжая в США, с легкостью отказываются от многих аспектов родной культуры, если им это зачем-то нужно. Отец Риты, уволившись из индийских ВВС, стал бизнес-консультантом. Когда он в первый раз прилетел в Нью-Йорк, представители принимающей стороны пригласили его в ресторан «Радужная комната» на верхнем этаже Рокфеллеровского центра. Когда принесли меню, отца Риты стали уговаривать заказать стейк, и он согласился. Только когда принесли тарелки, до него дошло, что стейк делают из коровы. Мы спросили, как ему удалось заставить себя съесть мясо священного животного, и он только пожал плечами:

– Сначала совесть не позволяла, а потом я подумал: ведь это мясо американской коровы. Если никто здесь не считает корову священным животным, наверное, местные коровы не священные.

В двадцать три года — в возрасте, когда я приехал в Америку — развитие личности не останавливается. Во мне происходили какие-то бессознательные сдвиги, почти все — из-за занятий медициной. Очевидно, что на меня сильно действовала обезличенность, с какой мы обращались с больными. Она была гораздо сильнее, чем мне приходилось наблюдать в Индии. И хотя я отрешенно беседовал с больными по пятнадцать минут и по заученному плану излагал каждому, что с ним не так и чем я могу помочь, у меня сложилась репутация доктора с душой. Я никак не мог понять, почему. Наверное, дело в том, что я все-таки искренне чувствовал личный интерес к пациенту, пусть лишь на пятнадцать минут, а не делал вид, будто мне интересно. Актер из меня всегда был неважный.

Однако позднее я заподозрил, что дело всего-навсего в перепаде эмоциональных температур между двумя культурами. Индийцы любят волноваться и восторгаться, и мы преувеличиваем и боль во время кризиса, и сентиментальность любви. Наигранность и избыточность болливудского кино, где от кокетливого взгляда, который бросает девушка на юношу, содрогается земля, индийским зрителям кажется более или менее нормой. А американские зрители тоже научились ее любить, однако она кажется им нелепой и комичной. Что касается эмоциональной температуры американцев, она, похоже, зависит от того, насколько сильны британские традиции в их семье — а еще от того, сколько они зарабатывают. Мои симпатии на стороне бедняков, и я почти сразу же склонился к демократам, потому что все твердили мне, что они благосклоннее настроены к иммигрантам. Много лет спустя на поле для гольфа в городе Джексон-Хоул в штате Вайоминг один нефтяной магнат сказал мне, что мне стоит подумать о том, чтобы войти в ближний круг Буша-младшего. И совершенно изумил меня, добавив: «Мы, знаете ли, к вам присматриваемся». Однако разговор резко оборвался, когда он сообщил мне, что это возможно при одном условии: я приму Христа как моего Господа и спасителя. Братья-христиане действовали куда деликатнее.

В больнице мне было очень неприятно слышать, как иные доктора бесцеремонно называют больных жаргонными словечками вроде «gork» или «gomer». Первое обозначает больного, который получил тяжелую черепно-мозговую травму и впал в кому, а выйдет он из нее или нет, неизвестно; собственно, это сокращение от «God only really knows» — «Один Господь знает». А второе (от «get out of my emergency room» — «вон из моего отделения скорой помощи») относится к больному, у которого либо тяжелейшее психическое расстройство, либо он на пороге смерти и его нет смысла лечить, и при этом подразумевается, что не стоит тратить на него драгоценные койко-дни. Представьте себе, каково родным, которые мучительно раздумывают, надо ли отключать безнадежного больного от системы жизнеобеспечения, слышать, как врач бросает: «Прикрутите кран этому gomer’у». А в бостонской ординаторской я слышал подобные выражения чуть ли не каждый день.

Не мое дело поджимать губы по поводу поведения окружающих — я только дивился, как легко сумел раствориться в окружающей среде. Когда я ушел из клиники Лейхи и перебрался на второй год резидентуры в госпиталь для ветеранов, мне пришлось гораздо тяжелее. Там выживали только толстокожие. Почти весь персонал курил, чтобы сбросить напряжение. Наши лечащие врачи предпочитали пыхать трубочкой, что придавало им профессиональный вид, а мы, сотрудники попроще, смолили сигареты. Врачи и обходы иногда делали с сигаретой во рту. Один из таких врачей-курильщиков был светило гастроэнтерологии, редактор «Медицинского журнала Новой Англии». Никто не спрашивал его, что он думает о вреде курения, — наверное, никому это и в голову не приходило. Умер он от рака пищевода, не дожив и до семидесяти.

Мы, конечно, не одобряли, когда больные курили, и предупреждали их, как это опасно. А потом в свободную минутку я выглядывал в окно — и видел, как больной, которому только что сообщили, что у него рак легких, бежит через улицу в магазинчик за блоком «Лаки Страйк».

Почему-то очень многие врачи живут с убеждением, что уж им-то болезнь не грозит. Наверное, это механизм психологической защиты, результат непомерного самомнения (как только начинаешь прилично зарабатывать, резонно увериться в собственной неуязвимости), однако тому есть и вполне реалистичное обоснование — когда имеешь дело с таким количеством болезнетворных микроорганизмов, иммунитет укрепляется. (В частности, именно поэтому СПИД в начале восьмидесятых стал такой загадкой для медиков: первые больные были в основном молодые люди с хорошим иммунитетом. По иронии судьбы ВИЧ атаковал их первыми именно потому, что у них было достаточно белых кровяных телец — а они служат идеальными хозяевами для ретровируса. Вот почему поначалу многие врачи приходили к ошибочному выводу, что-де болезнь поражает этих молодых людей, поскольку все они — активные гомосексуалисты.) В Индии медицинская помощь в основном бесплатна. В Штатах мне в перспективе светил доход, открывавший двери в высшее общество.

Все это не обходило меня стороной — однако меркло по сравнению с ультрасовременной медициной, которую я изучал. Десять лет назад я разинув рот глядел на Раттана-чачу, а теперь и сам стал важной шишкой с бокалом виски в одной руке и сигаретой в другой, особенно по пятницам, когда весь персонал собирался, чтобы расслабиться после трудовой недели. И все же в то время Америка была для меня еще не домом, а временным прибежищем. Я считал, что после резидентуры по общей терапии поеду домой, в Индию. Когда родные, заливаясь слезами, провожали меня в аэропорту Дели, эта мысль их утешала.

Я старался почаще звонить домой, чтобы быть в курсе всех дел. К счастью, у родителей был домашний телефон, однако мне не хотелось обременять его расходами на «вызов абонента» — когда звонишь конкретному человеку, — поэтому мы прибегали к уловке: отец брал трубку, отклонял вызов, а потом перезванивал мне, но вызывал уже не конкретного абонента, а номер, так было дешевле. Если рядом оказывался Санджив, у меня было ощущение, что мы близки по-прежнему.

Когда я пошел в медицинский институт, то забросил крикет, а Санджив играл по-прежнему. Вообще-то сохранять страсть к крикету в Америке было трудно, здесь этого вида спорта не знали, поэтому я понемногу перестал за ним следить. В мои обязанности старшего брата входило пенять Сандживу за не самые хорошие оценки в институте. Почему он не старается? Это меня очень тревожило. Обязанности свои я исполнял ревностно, и мне в голову не приходило, что все мои нотации и увещевания крепко раздражают Санджива.

А самое странное в ассимиляции было связано с рождением нашей дочки Маллики. Рита была беременна и готовилась лететь рожать в Индию. Один наш знакомый отозвал меня в сторонку и предупредил, что если девочка родится не на территории США, то не сможет впоследствии стать президентом. В 1970 году об этом едва ли стоило задумываться, но я встревожился. А вдруг моя малышка захочет занять самый высокий пост в стране? Неужели из-за меня ее упования пойдут прахом? И мне пришлось некоторое время копаться в себе и уговаривать себя, что мы приняли верное решение — и только потом я понял, что это не самая большая проблема.

В чем мне так и не удалось сделаться подлинным американцем, так это в спорте. Я несколько раз пытался уговорить приятелей создать команду по хоккею на траве. Убеждал их, что это замечательный вид спорта, в котором Индия рассчитывает на олимпийские медали. Однако энтузиазму моему пришел конец, когда мне сообщили, что в хоккей на траве в Штатах играют только девочки. Серьезный хоккей — это хоккей на льду, жесткий контактный вид спорта. Во всем, что происходит на льду, я не мастак. Когда я упомянул классический футбол, на меня только оторопело вытаращились. Я не знал, что Америка — единственная страна на свете, где никто не увлекается футболом: в него только-только начинали играть дети из престижных пригородов. Я не сдавался, выучил сложные правила бейсбола и американского футбола (и быстро научился называть его просто футболом, как принято в Америке), но на этом мои поползновения внедриться в американский спорт закончились.

На самом деле я постоянно замечал, что из-за меня всем делается неловко. Когда Санджив через два года после меня тоже поступил в медицинский институт, родители могли сказать себе, что достигли одной из главных целей в жизни. Дело не в том, что их сыновья не будут знать нужды, дело не в том, что правильное воспитание сделало их детей счастливыми. Главным была дхарма — это и есть отличительная особенность индийской жизни. Не помню, чтобы мама много сердилась, когда мы были маленькие, но если ей случалось разозлиться на отца, тот все улаживал одной-единственной фразой: «Такова моя дхарма». Это действовало как по волшебству: мама тут же переставала предъявлять претензии и отметала всяческие сомнения, и у нее даже лицо делалось довольное. Если ее супруг следует дхарме, все будет хорошо. Дхарма — понятие многослойное. Это и твоя работа, и правильное выстраивание жизненного пути, и твой долг. Как учат уже тысячи лет, дхарма есть невидимый закон, который скрепляет воедино саму жизнь, будь то жизнь человека или жизнь вселенной. Разбойник с большой дороги нарушает человеческие законы, общество не принимает его, но на задворках индийского сознания бандит-дакоит, который и сына своего учит быть дакоитом, следует своей дхарме, даже если его в конце концов настигнет пуля полицейского. Не знать свое место в порядке вещей — это немыслимо.

Да, дхарма может показаться грубым упрощенчеством. В светской жизни, которую ведут большинство образованных индийцев, если ты богат, значит, Бог улыбается тебе. Деньги сияют, как нимб. Если у тебя «мерседес», вся улица знает, что вселенная на твоей стороне. Мир устроен так, что бедняки несут свои горести в храм, а богачи нанимают браминов в частные гуру, чтобы те льстили им и утешали.

Вообще-то, когда я приехал в Америку, было некоторым облегчением отделаться от всего этого. Не припомню, чтобы я в первые годы хоть раз задумывался о дхарме. Большинство молодых докторов не были обременены семьями. В свободное от работы время я водил с ними компанию, однако по пятницам вечером, когда мы вместе выпивали и курили, они могли расслабляться весь вечер, а я был вынужден уходить домой, к семье, в самый разгар веселья. Зато совесть моя была чиста, и я мог смело поставить себе галочки по всем пунктам в анкете дхармы — и так поступал всю свою жизнь и мой отец.

Маленький мальчик, воспитанный на Западе, любуется образом Иисуса Христа с невинным агнцем на коленях; маленький мальчик, воспитанный в Индии, любуется образом Кришны, поднимающего одним пальцем целую гору. Легенда гласит, что одной деревушке грозили страшные бури и грозы, и Кришна, чтобы уберечь ее, поднял огромный холм Говардхана и держал над деревней, пока опасность не миновала. Зачастую на иллюстрациях к этой легенде изображено, как радостные жители деревни подпирают холм шестами: Господу не нужна наша помощь, но исполнять свои обязанности все равно надо. Иисус Христос говорил: «пустите детей приходить ко Мне и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие», и считается, что делал он это ради их блага. Кришна хочет несколько иного — чтобы все были в безопасности. А если идешь туда, куда ведет тебя дхарма, то следуешь путеводной нити, которая никогда не порвется. Практически каждый раз, когда принимаешь какое-нибудь решение, нужно проверять, соответствует ли оно дхарме, и если нет, жди беды. Это может быть и мелкая неприятность, и огромная трагедия, которая поломает тебе жизнь. Беда — это не просто трудность или неприятность, она означает, что ты сбился с пути. Поскольку понятие дхармы для западного человека почти ничего не значит, стоит задуматься, что, собственно, происходит: Индия открыла некий тайный ключ к мирозданию или просто упрямо следует устарелым представлениям.

Буквально исполнять невидимые законы очень трудно, поэтому дхарма описана набором вполне конкретных правил, передающихся из поколения в поколение. Однако этот набор обрастал новыми правилами — и в результате вся эта конструкция необычайно усложнилась и не давала продохнуть. Если бы брамин из высшей касты досконально следовал ритуалу, изложенному в индуистских священных текстах, это занимало бы у него круглые сутки, и ему некогда было бы просто жить. Однако для практических целей в правилах предусмотрены послабления. Отец следовал дхарме уже тем, что с честью исполнял свои профессиональные обязанности, его сыновья переняли семейную дхарму, поскольку последовали по его стопам и тоже стали врачами. Если мама и хмурилась иногда, когда отец слишком щедро раздавал деньги, дхарма спасала его, поскольку щедрость предписана законом. Если иметь в виду только это и ничего больше, дхарма не дает человеку сойти с пути истинного, с пути добродетели. Однако заручиться одобрением свыше в повседневной жизни — это примерно то же самое, что верно следовать предписаниям Корана или законам Талмуда, который определяет поведение ортодоксальных иудеев. Специфически индийская тонкость заключается в том, что дхарма — неотъемлемая часть природы человека, она инстинктивна. Если ты оступился, то сразу это чувствуешь. На сцену выходит совесть, и вот тогда-то и становится ясно, что от слова «невидимый» никуда не уйти. На каждом этапе жизни я строил свою личность из невидимых кирпичиков. Я их по определению не видел, но если бы десятилетия спустя я посмотрел в зеркало и обнаружил бы там человека средних лет, который был бы узколобым, гордым, эгоистичным, суетным — или оказался бы наделен любыми другими нежелательными качествами, — этот недостаток был бы результатом процессов, развивавшихся много лет. И винить в этом я мог бы только себя — за то, что в жизни мне не хватило осознанности. Дхарма посылает нам сигналы ежедневно. Мельчайшие неурядицы — это на самом деле зашифрованные послания в глубины «Я». Понять это «Я» помогает, пожалуй, лишь сравнение с коралловым рифом, который медленно-медленно, исподволь растет на океанском дне.

Парадокс выстраивания личности состоит в том, что процесс ни на миг не останавливается и невозможно решить, что именно хочешь выстроить. Ни генерального плана, ни архитектора. Остается только глядеть на себя со стороны. Скажем, за много лет медицинской практики, когда каждый день осматриваешь десятки пациентов, я очерствел душой. Не в меру назойливые больные меня бесили. В жизни каждого врача бывают зануды, которые от нечего делать регулярно таскаются на прием с какими-то ерундовыми жалобами. И когда такой пациент заявляется в третий раз за месяц, так и подмывает сказать: «Ваша болезнь не страшнее заусенца. Идите домой и не донимайте меня. Дайте пожить спокойно».

Конечно, если бы я и вправду поймал себя на подобных словах, то наверняка понял бы, что стал черствым. Однако люди на удивление надежно защищены от того, чтобы смотреть на себя со стороны. Гораздо вероятнее, что процесс очерствения ускользнул от моего внимания, а если бы кто-нибудь сказал мне о нем, я бы обиделся и рассердился. Кирпичики, из которых строится личность, невидимые, вот почему мы их не замечаем, и на места свои они ложатся почти что беззвучно.

Дхарма понимает, что человеку выгодно плохо себя знать. В идеальном мире все ежедневно спрашивали бы себя: «Кто я такой?», а поскольку «Я» постоянно меняется, ответ каждый день был бы новый. Индия многие сотни лет ждала, когда же настанет идеальная жизнь. Законы дхармы учат, как выстроить личность, которая с гарантией будет одобрена Господом. Собственно, нечто подобное есть в любом традиционном обществе, однако в Индии жизнь каждого человека пронизана той же силой, которая поддерживает весь тварный мир. Как в той легенде о Кришне: бросишь свой шест — значит, не будешь исполнять свою часть работы по поддерживанию холма над деревней. (Кстати, на санскрите слово «дхарма» родственно глаголу «дхар», который означает «держать» или «поддерживать». А этот глагол даже старше санскрита, он происходит из праиндоевропейского языка, то есть это одно из самых древних слов — и понятий — в человеческом языке.)

Со стороны может показаться, будто дхарма только мешает жить, потому что требует косного следования традиции; да, несомненно, в Индии человек, который ходит в ту же школу, что и все его предки и родственники, избирает ту же профессию, что и его отец и дед, и всю жизнь живет в родном доме, достоин всяческого общественного одобрения. И если не вырос в этой системе, кажется, будто он просто следует по наезженной колее. Однако стоит взглянуть на обратную сторону медали — и станет ясно, что воплощать американскую мечту сущее безумие. Юные американцы ждут не дождутся, когда можно будет покинуть отчий дом, найти любую работу, лишь бы не ту, что у родителей, и переехать в город, где живется лучше, чем там, где они родились и выросли.

Я ругаю себя за то, что первые годы в Бостоне жил недостаточно осознанно. Не обращал внимания на очевидные сигналы мироздания. Так что меня ждало потрясение — я понял, как хрупко человеческое счастье. Никто не предупреждал меня, сколь рискованно разрываться между двумя мирами. Мечты сбывались на американской стороне. И разве можно нарушить дхарму, когда трудишься ради нее, не поднимая головы?!

* * *

Представьте себе, что на прием к психиатру приходит женщина за тридцать. Она здесь впервые, поэтому он собирает ее анамнез. В целом она здорова, но у нее двадцать пять кило лишнего веса. Она замужем, домохозяйка, у нее пятеро детей. Муж у нее временно без работы. Психиатр все это записывает.

– Ну, и что привело вас сюда? — спрашивает он.

– У меня почему-то очень подавленное настроение, — отвечает пациентка, — а в чем дело, я не понимаю.

Это не черный анекдот, какими часто делятся врачи. Это подлинный случай из практики одного моего знакомого молодого психотерапевта. Именно так, можно сказать, и обстоят дела в нашей профессии: объяснить, почему пациенту плохо, не его задача, а наша, даже если причины должны быть ему очевидны. Правда, сегодня эта женщина выразилась бы иначе: «Доктор, у меня ожирение, пятеро детей и муж, которого выгнали с работы. Скажите, это лечится таблетками?»

Меня не перестает удивлять, как много в Америке больных, которые слепо верят в таблетки от всего на свете. Им бесполезно объяснять, что к болезни иногда предрасполагает образ жизни, и тем более они не верят в самый простой выход из положения: измени образ жизни — и поправишься. В клинике Лейхи я был на вторых ролях, а лечиться к нам приходили люди обеспеченные, зачастую очень влиятельные. Например, к нам обратился один профсоюзный лидер, в силах которого было определить, как проголосуют на выборах миллионы рабочих — и при этом он был чудовищно тучен, с трудом дышал и с утра до ночи курил, как паровоз, и злоупотреблял спиртным. Ну, и чем я мог помочь такому больному? Начальство распорядилось предельно ясно: «Будьте с ним помягче и ни в коем случае не говорите правды».

Сегодня такое поведение считается нарушением врачебной этики. А тогда главным этическим соображением считалось бережное обращение с чувствами больного. Онкологическим больным не сообщали диагноз — это было не принято. Пациент не имел права его знать, да многие и не хотели, потому что боялись. Во многих странах такое положение дел сохраняется и по сей день. Я читал, что японскому императору Хирохито, который умер от рака двенадцатиперстной кишки в 1989 году, так и не сказали, чем он болен, хотя еще осенью 1987 года сделали операцию. А я вот пришел к мысли, что нарушение врачебной этики — это как раз не говорить больным, как болезнь повлияет на их образ жизни.

Однако в юности я был далек от подобных мыслей. Героем тебя делало только одно — умение поставить правильный диагноз, — а больше, в общем-то, ничего. «Справочник практикующего врача» строго предписывал, чем и как в таких случаях положено лечить. А когда ты вручал больному рекомендации, он глядел на тебя с таким уважением и облегчением, что тебе волей-неволей верилось, будто ты это заслужил: лекарства, о которых ты вычитал в справочнике, становились символом твоей мудрости. Хирурги стояли в неофициальной врачебной иерархии на самом верху, поскольку они умели гораздо больше, чем просто выписать рецепт (чего стоят хотя бы реплики, небрежно брошенные в ординаторской: «Видели, какую меланому я удалил сегодня? Больной будет жить»), а психиатры — в самом низу, поскольку в их распоряжении тогда еще почти не было лекарств и выписывать им было нечего, кроме скудного набора транквилизаторов и антидепрессантов. И мы с нескрываемым презрением косились на докторишку, который день-деньской слушает, как больные жалуются ему на свои проблемы, и не может ничего поделать, кроме как сказать им что-то в ответ.

Подобные предрассудки глубоко укоренились в профессиональной среде. И выбираться из этого болота мне пришлось окольными тропами. Первые шаги я сделал более или менее невольно. Меня искренне заинтересовала эндокринология. Когда двухгодичная резидентура кончилась, я сдал экзамены по общей терапии и мог бы начать работать как терапевт. Однако престижнее было получить узкую специальность. Мы с Ритой решили пока не возвращаться в Индию. Родители восприняли это известие как могли стойко. По крайней мере, отец понимал, что я хочу делать карьеру.

А престижнее всего было получить стипендию на исследования — и в этом мне повезло. Мне предложили участвовать в эндокринологической программе в больнице при Университете Тафтса, куда брали только двух-трех новых стипендиатов в год. Возглавлял программу всемирно известный врач-эндокринолог. Мне предстояло и работать в лаборатории, что позволяло в перспективе публиковать научные статьи, и вести больных в клинике.

Для молодого, подающего надежды врача в этом не было ничего необычного. Лабораторные занятия меня увлекали, и ничто не предвещало взрыва, который положил конец моей стипендии и чуть не погубил карьеру. Дело было в тончайшем взаимодействии гормонов — собственно, это и есть предмет эндокринологии. В то время эта область только зародилась, и пройдут годы, прежде чем мы окончательно поймем, что же там происходит. На следующем этапе я стал изучать гормоны, которые вырабатывает мозг, а не только щитовидная железа или надпочечники. А от мозга до разума — один шаг.

Однако делать этот шаг я пока не собирался. В моем окружении никто не считал, что разум можно всерьез изучать с медицинской точки зрения; вообще-то само его существование невозможно было доказать научно. Все твердили, что психиатрами-де становятся те, у кого кишка тонка заниматься настоящей, «жесткой» медициной. Структура человеческого мозга мягкая, почти что кашицеобразная, но все равно, чтобы его лечить, нужна «жесткая» медицина. Человечество терзают сонмы душевных недугов. Меня поражало, сколько американцев — при всем своем процветании и привольной жизни — подвержены подобной меланхолии. Доктору-индийцу было очень трудно понять, почему к нему каждый день валом валят больные с жалобами на депрессию и беспричинную тревогу. Надо было срочно найти ответ на этот вопрос, а искать его имело смысл именно в мозге. Секрет счастья таился где-то там, в этом химическом лабиринте.

В этой логике был изъян, и чтобы обнаружить его, мне потребовалось десять лет. Здесь вступает в игру бессознательное. На доказательство единства тела и разума я наткнулся случайно. Это было уже после катастрофы со стипендией в Университете Тафтса, когда я вдребезги разругался с научным руководителем; я работал на полную ставку в отделении скорой помощи в больнице города Эверетт. Как-то вечером к нам в приемный покой привезли краснолицего, коренастого пожарного-ирландца, который жаловался на сильные боли за грудиной. Осмотрев его, я не нашел никаких признаков болезни сердца. Я сообщил ему эту радостную весть и сказал, что боль, скорее всего, вызвана спазмом каких-то мышц в районе грудины, но больной почему-то не обрадовался. Печально скривился и сообщил, что я ошибаюсь. Он точно знает, что у него инфаркт. Более того, он потребовал, чтобы я записал в заключении, что у него именно инфаркт: тогда он получил бы пенсию по нетрудоспособности. Я ответил, что не могу, и тогда он ушел, хлопнув дверью, злой и расстроенный.

Через несколько дней пожарный снова приехал к нам — и пожаловался, что боли в груди усилились. Дежурный врач осмотрел его — и тоже обнаружил, что сердце у больного в полном порядке. Когда я пришел, то поинтересовался у лечащего врача, как там наш пожарный.

– Симулянт, — скривился тот. — Вышибает из нас повышенную пенсию.

Я снова осмотрел больного, еще раз не обнаружил никаких кардиологических отклонений и был склонен согласиться с коллегой.

В ближайшие несколько месяцев пожарный то и дело попадал к нам в больницу. Я боролся со скептицизмом, как мог, внимательно слушал подробные жалобы больного, отправлял его на кардиограмму — она неизменно была нормальная, — потом на ангиографию, чтобы проверить, не засорены ли коронарные артерии. Ни одно обследование так ничего и не выявило, однако больной пребывал в непоколебимой уверенности, что у него инфаркт. Работать пожарным он так или иначе больше не мог, поэтому я с неохотой согласился порекомендовать ему выйти на пенсию по нетрудоспособности.

Еще месяца через два его случай разбирали на конференции нашего отделения. Обычно это простая формальность, однако я как врач, подтвердивший нетрудоспособность больного, должен был прийти и обосновать свои рекомендации. Я постарался как можно лучше объяснить, почему я так решил, но когда медицинский чиновник прямо спросил меня, нашел ли я какие-либо отклонения в структуре либо функциях сердца больного, я признал, что нет. В пенсии по нетрудоспособности больному отказали.

Через два дня меня вызвали в приемный покой. Больной вернулся. Когда я услышал, что это опять он, то заскрипел зубами от досады, но когда пришел, то увидел, что он лежит на каталке с кислородной маской и кардиомонитором. У него и вправду произошел обширный инфаркт, сердечная мышца была сильно повреждена. От слабости он едва мог приподнять веки. Но когда я подошел к каталке, он узнал меня.

– Ну что, теперь вы мне верите? — проговорил он с горечью. И умер.

Я никак не мог понять, что же произошло. Случается, что больные очень огорчаются, когда узнают дурные вести. Несмотря на все усилия врачей, они стремительно угасают, а когда болезнь побеждает их, врач говорит: «Он умер от своего диагноза». Но чтобы умереть от хороших новостей?! По всем стандартам сердце у этого человека было совершенно здоровое. Я долго обдумывал этот случай — и в конце концов пришел к выводу, что этот человек стал жертвой фатализма. У него возникло иррациональное убеждение, будто сердце у него поражено недугом, и от этого он запустил цепочку катастрофических физиологических реакций.

Собственно, тут след обрывался. Медицинская наука была не в состоянии проследить, как простое убеждение может привести к таким серьезным изменениям в организме. Наверняка в этом участвовала какая-то мощная сила, однако обнаружить ее никак не удавалось. Зато теперь я своими глазами видел, как связаны разум и тело, хотя меня долго учили не обращать на это внимания. И вскоре меня увлекла роль мозга в эндокринной системе — однако в то же время я никак не мог признать, что надо учитывать и роль разума. Ведь вообще-то мозг и разум — это одно и то же. Так учили в медицинских институтах. Если мысль оставляет невидимые следы, химическую реакцию можно пронаблюдать. Единственный разумный выход — идти по тем следам, которые ты видишь.

14. Титаны медицины

Санджив

В медицинском институте нас учили быть врачами, но когда я стал интерном, самым удивительным и самым порой страшным было для меня то, что больные доверяют мне свою жизнь. Это была колоссальная ответственность. Мои пациенты и их близкие не знали обо мне ровным счетом ничего — кроме того, что на мне белый халат, на шее болтается стетоскоп, а к груди приколот бейджик «ДОКТОР ЧОПРА». Однако им этого вполне хватало: я ведь был врач, их врач. Поразительное проявление веры. Со мной охотно делились самыми интимными сторонами своей жизни, мне рассказывали такое, о чем не говорят ни близким родственникам, ни лучшим друзьям. Говорили они при этом не со мной, не с Сандживом Чопрой. Они говорили со своим врачом.

В больнице Мюлленберга нам с Амитой выпали очень трудные часы. Времени ни на что не хватало, однако нам все же удавалось кое-как справляться — как и всем интернам в истории человечества. Я начал работать в палатах, готовил больных к осмотру лечащего врача. Собирал подробный анамнез, осматривал каждого пациента, ставил диагноз и был готов объяснить свои выводы, а при необходимости и отстоять. Лечащие врачи быстро понимали, на кого из интернов можно положиться. Я проработал всего два месяца, когда знаменитый врач доктор Пол Джонсон предложил мне незаурядное продвижение по службе: отправил на месяц резидентом в больницу при Университете Ратджерса. Я думал, что уже работаю на износ, но узнал, что там передышек вообще не положено. Например, каждые третьи выходные я работал без перерыва с раннего утра в субботу до позднего вечера в понедельник. За одно рекордное дежурство у меня в приемном покое побывало двадцать два пациента — а параллельно я делал обходы в кардиологии и в реанимации, осматривал больных, писал назначения и делал записи в истории болезни. Меня вызывали в приемный покой каждые несколько минут. Осмотрев и госпитализировав очередного пациента, я не успевал даже присесть, как меня вызывали снова.

Помню, как однажды в приемный покой пришел больной с ногой в гипсе — он жаловался, что ему трудно дышать. В анамнезе у него была астма, а лекарство, которое он от нее принимал, у него кончилось.

– У меня приступ астмы, — сказал он. Однако меня встревожило, что у него может быть легочная эмболия: в иммобилизованной ноге образовался тромб, оторвался и попал в легкое. Это смертельно опасно. Мы сделали снимок, мои подозрения подтвердились, и мы назначили лечение и, судя по всему, спасли больному жизнь. Меня бросало в дрожь при мысли о том, что больные настолько доверяют нашим умениям и суждениям. Это значило, что мне нельзя ошибаться, особенно в ситуации, когда болезнь угрожала жизни. Правда, у интерна всегда есть страховка — ее обеспечивает больничная иерархия: интерн всегда может обратиться за советом к младшему резиденту, у которого опыта больше на год. А тот, в свою очередь, советуется со старшим резидентом, который при необходимости вызывает лечащего врача. К концу года в Мюлленберге я был уже более или менее уверен в своей способности диагностировать у больных самые разные недуги.

Мы с Амитой по следам Дипака перебрались в Бостон, потому что знали, что это Мекка американской медицины, высшая лига. Я получил место младшего резидента в больнице Карни в Дорчестере. Это больница при Университете Тафтса. Амита проходила резидентуру по педиатрии в медицинском центре Св. Елизаветы. Вскоре после того как я стал работать младшим резидентом в Карни, меня позвал один интерн. Его больной жаловался на головную боль, дискомфорт в животе и диарею, и у него была высокая температура.

– Помогите, — попросил интерн. — Мне надо сделать поясничную пункцию и что-то не попасть в субарахноидальное пространство, чтобы взять пробу спинномозговой жидкости.

Я пришел в палату, быстро, но сосредоточенно изучил историю болезни и осмотрел больного. Потом поглядел результаты анализов и поставил диагноз.

– Не нужна ему поясничная пункция, — сказал я. — У него брюшной тиф.

Такого интерн не ожидал.

– Почему вы так думаете?

В Штатах брюшной тиф большая редкость, зато в Индии я видел довольно много случаев. Обожаю таких больных: загадка, которую решаешь при помощи проверенной временем науки.

– Пациент жалуется на диарею, — объяснил я. — У него увеличенная селезенка, высокая температура, а пульс для такого жара довольно низкий. Обычно на каждый градус повышения температуры пульс увеличивается на десять ударов в минуту. А у него гораздо меньше. Это называется относительная брадикардия. Еще у него сыпь — брюшнотифозная розеола — и мало белых кровяных телец. Брюшной тиф, классический случай.

Интерн только головой помотал:

– Его осматривал Лу Вайнштейн!

Доктор Луис Вайнштейн был всемирно известным инфекционистом, его считали богом инфекционных заболеваний. А я был младшим резидентом. Так что я не обиделся, что интерн усомнился в моих словах. Предложил ему сделать кое-какие анализы и посев стула. А сам пошел со своим диагнозом к лечащему врачу больного. Врач попросил меня позвонить доктору Вайнштейну.

Ага-ага. «Здравствуйте, доктор Вайнштейн, я доктор Чопра, младший врач-резидент». В общем, я дозвонился до его кабинета и сказал доктору Вайнштейну, что смотрел этого больного, видел все его анализы и сделал вывод, что это брюшной тиф.

В Индии мне было бы крайне неловко сомневаться в словах столь выдающегося человека, но сейчас самолюбие Луиса Вайнштейна не значило ровным счетом ничего. В трубке помолчали, потом доктор Вайнштейн вежливо спросил у меня, где я учился. Я сказал, что я выпускник Всеиндийского института медицинских наук в Нью-Дели.

– Солидное учебное заведение. А много ли вы наблюдали случаев брюшного тифа?

– Десятки, — ответил я. — У нас были целые палаты инфекционных больных, и у многих был брюшной тиф. — Потом я рассказал, какие запросил анализы, и добавил, что хочу начать курс антибиотиков. Доктор Вайнштейн согласился со мной. На следующий день пришли результаты анализов, и мой диагноз подтвердился. История про младшего резидента, который правильно диагностировал редчайший случай брюшного тифа в Бостоне, распространилась по всей больнице. Моя репутация в Карни взлетела до небес. Я был тем мальчишкой, который дал фору Лу Вайнштейну.

Через несколько лет я подал документы на стажировку в госпитале для ветеранов в Джамайка-Плейн, где Дипак уже был старшим резидентом. Дипак выбрал эндокринологию, а я решил специализироваться в гастроэнтерологии — науке о пищеварительной системе, а точнее — в ее разделе под названием «гепатология», это наука о печени. Я очень увлекался этим предметом еще в институте. Печень — поразительный механизм. Это самый большой орган в организме человека — и мне всегда казалось, что самый интересный: он выполняет примерно пять тысяч разных дел! И справляется с огромным количеством разных сложных функций! Своим коллегам-кардиологам я с полным правом говорил: «Сердце у человека есть только потому, что оно качает кровь, насыщенную кислородом, в печень».

Главой гастроэнтерологического отделения в госпитале для ветеранов был легендарный ученый и клиницист Элиу Шиммель, который после собеседования по поводу стажировки по гастроэнтерологии сказал мне: «Санджив, если у вас те же гены, что и у Дипака, вы приняты». Это был единственный год за всю нашу жизнь, когда мы с Дипаком работали в одной больнице. Как выяснилось, в госпитале Джамайка-Плейн был и третий доктор Чопра — нефролог, специалист по почкам. Персонал постоянно нас путал. Только представьте себе, три доктора-индийца с одной фамилией. Иногда ко мне подходили интерны и спрашивали: «Ну как, доктор Чопра, вы считаете, что у больного гиперпаратиреоз?», и мне приходилось отвечать: «Наверное, вам нужен мой брат, это он у нас по эндокринологической части». Или, наоборот, спрашивали Дипака: «Доктор Чопра, когда вы планируете делать этому пациенту биопсию печени?» На что он отвечал: «Вам, наверное, надо поговорить с моим братом».

Хотя мы работали в одной больнице, нам не приходилось сотрудничать, кроме тех редких случаев, когда мы консультировали одного и того же пациента. Иногда, встречаясь в ординаторской или дома, мы обсуждали самые интересные и сложные случаи — как и с другими коллегами, — но не более.

С каждым годом обучения я все больше доверял своей способности ставить диагнозы даже в самых непонятных случаях. Однако вскоре после приезда в Джамайка-Плейн жизнь преподала мне прекрасный урок и показала, сколько всего о медицинской практике я еще не знаю. В первую же неделю интернатуры по гастроэнтерологии я показывал пациента доктору Шиммелю. Готовился я тщательно, поскольку понимал, как важно зарекомендовать себя с самого начала. Перед тем как рассказывать доктору Шиммелю об этом больном, я сделал рентгеновский снимок брюшной полости, на котором были видны почки, мочевой пузырь и мочеиспускательный канал. Я включил подсветку под снимком — и буквально секунду спустя доктор Шиммель сказал: «Постойте». И, не мигая, глядел на снимок с полминуты.

– Санджив, этот больной заядлый курильщик и алкоголик. У него диабет. В детстве он переболел полиомиелитом. Ему нужно удалить желчный пузырь.

Я остолбенел.

– Эли, вам что, его уже показывали? Кто?

К этому моменту я уже начал привыкать к тому, что даже светил в американских больницах интерны называют по имени, запанибрата, хотя мне по-прежнему было неловко.

– Никто, — ответил он.

– Неужели все это видно по одному снимку?!

Тогда он все мне объяснил:

– Диафрагма у него уплощенная, легкие чрезмерно расширены. Это признак курильщика — эмфизема легких. Вижу кальциноз предстательной железы, значит, у него хронический панкреатит — это из-за алкоголя. У него асептический некроз головки бедренной кости и кифосколиоз — последствия перенесенного полиомиелита.

В комнате нас было шестеро, и мы слушали его, как зачарованные. Никто ни слова не сказал, и я уверен, что в головах у нас крутилась одна и та же мысль: мы — свидетели выступления настоящего виртуоза.

А доктор Шиммель продолжал:

– Смотрите, вот тонкая пленка кальциноза на стенке желчного пузыря. Это явление называется «фарфоровый желчный пузырь» — у таких больных в шестидесяти процентах случаев развивается рак желчного пузыря, значит, его нужно удалить. Вопросы?

У меня был вопрос:

– Как вы узнали, что у него диабет?

– А, хороший вопрос, — кивнул доктор. — У него кальциноз семявыносящих протоков. Если такое наблюдается в стране Третьего мира, скажем, в Индии, это туберкулез, а на Западе — диабет.

Доктор Шиммель в несколько секунд показал, какой он выдающийся диагност. Для меня это была потрясающая демонстрация применения данных медицинской науки к живому пациенту. Я увидел, что такое возможно на практике.

Разумеется, дальнейшие анализы и исследования полностью подтвердили правоту доктора Шиммеля. В яблочко. Я запомнил тот день навсегда. Те, у кого нет медицинского образования, наверное, не в силах оценить, какая сложная задача стояла перед доктором Шиммелем. А я вот уже тридцать лет рассказываю эту историю коллегам-врачам, и они всегда приходят в восторг.

Я понял, что мне здесь, мягко говоря, есть чему поучиться, и подружился с доктором Шиммелем. И он стал для меня учителем и вдохновителем — и определил мой образ мыслей. Мне очень повезло, что я сотрудничал с такими врачами, как Эли Шиммель. В Америке врачи занимают кресла ректоров и деканов высших медицинских учебных заведений, потому что заслужили, тогда как во многих других странах положение в обществе и кумовство значат больше, чем профессиональные достижения. Эли Шиммель научил меня правильному подходу к медицине, и я пронес это через все годы практики. Кроме того, для меня большая честь и большое счастье, что на следующий год меня приняли на стажировку по гепатологии у доктора Раймонда Коффа, мирового светила в этой области.

Как-то раз мой коллега-гастроэнтеролог показывал студентам-медикам и нескольким врачам из больницы пациента с кишечным кровотечением. Он рассказал историю болезни, объяснил, как осматривал больного, и сказал:

– Больному требовалось четыре единицы крови. Поэтому мы…

– Постойте, — перебил его доктор Шиммель. Коллега тут же замолчал. — Откуда вы узнали, что ему нужно именно четыре единицы? Может быть, ему было нужно три или пять. Пожалуйста, изложите факты.

Разумеется, он был совершенно прав. Практическая медицина опирается на наблюдение и анализ фактов. Поэтому с тех самых пор я начал думать, говорить и писать именно с этой точки зрения.

Прошло несколько месяцев, и мне представилась возможность продемонстрировать доктору Шиммелю, как кстати пришелся мне его урок, а может быть, и доказать, что я способный ученик. Один из наших коллег-гастроэнтерологов показывал пациента, и тут Эли сказал:

– Значит, недостаток соляной кислоты в желудке стимулирует выработку гормона гастрина…

На этот раз я его перебил. Само собой, в Индии я бы на такое не осмелился. А в Америке живой диалог был для нас способом изучать медицину в больничных палатах. Похоже, к этому времени я уже сильно американизировался.

– Нет, Эли, не так, — сказал я. — Недостаток соляной кислоты только способствует выработке гастрина. — И подробно изложил этот вопрос. А когда я умолк, доктор Шиммель повернулся к слушателям с улыбкой:

– Санджив, ваш ход мыслей гораздо изящнее моего!

Я страшно засмущался. Надо же — получить такой комплимент от титана медицины!

Жить в Америке было так замечательно и так выгодно, что мы с Амитой решили подать документы на «грин-карту» и остаться здесь — если не навсегда, то хотя бы на несколько лет. Поэтому мы отказались от первоначального плана завершить здесь образование и вернуться в Индию.

Что такое мир «грин-карты», знают только американские иммигранты: «грин-карту» выпускала тогда Служба иммиграции и натурализации, и этот документ давал вид на жительство и предоставлял человеку почти все права американского гражданина, кроме права на голосование. Жить в Америке без «грин-карты» незаконно.

Оказалось, что получить «грин-карту» — целое дело. Нужен хороший юрист, много времени и к тому же еще и денег. Однако когда иммигрант ее получает, это будто клад найти. Твоя жизнь меняется навсегда.

Мы с Амитой подали документы на «грин-карты», когда кончилась наша интернатура в больнице Мюлленберга. Шло время, никаких новостей не было, нам ничего не сообщали, и мы решили, что наши заявления еще рассматриваются, но потом, больше чем через год, нам пришло письмо из Службы иммиграции и натурализации: «Это третье и последнее извещение, — гласило оно. — Если вы не явитесь на собеседование тогда-то и тогда-то, процесс предоставления “грин-карты” будет прекращен».

Ничего себе — третье извещение! Мы вообще ничего не получали. Но все равно очень обрадовались. Мы думали, что на собеседовании нам сразу же и выдадут «грин-карты».

И пошли туда без адвоката. Нам и в голову не приходило, что это не просто формальность. Ведь это же Америка — страна, где рады иммигрантам. Чиновника, который с нами разговаривал, звали мистер Пикеринг.

– Итак, вы подали документы на иммиграцию, — начал он.

– Да, — ответили мы. — Поэтому мы здесь.

Он повернулся к Амите.

– Отвечайте сами, независимо. — Поглядел на меня и велел не отвечать за жену, потом спросил: — Вы подавали документы на иммиграцию?

– Да, подавала, — ответила Амита.

Он повернулся ко мне:

– А вы, доктор Санджив Чопра, получили визу, чтобы приехать сюда, на том условии, что будете учиться здесь пять лет, а затем вернетесь. А теперь вы оба подаете документы на иммиграцию. Вы доказали, что вы бесчестные лгуны. В течение двух недель вы получите предписание покинуть страну в течение месяца.

Мы опешили.

– О чем вы говорите?! У меня стажировка в больнице Св. Елизаветы, Амита скоро станет старшим рездентом-педиатром в Бостонской городской больнице. У нас подписаны контракты. Мы не можем уехать.

– Меня это не касается, — пожал плечами мистер Пикеринг. — Заявления отклонены.

Мы были в отчаянии. Как же наши планы? Наверное, тогда мы еще не понимали, что очутились в мире, знакомом очень многим иммигрантам, в мире, где чувствуешь себя беспомощным перед лицом правительственных чиновников, где каждый раз, когда тебе приходит письмо из Службы иммиграции и натурализации, душа уходит в пятки. Поначалу мы не знали, как быть. Разве можно бороться с правительством США?

Мы приехали в Штаты с намерением вернуться домой, когда мы доучимся. И собирались так и поступить и никому не лгали, это не был предлог, чтобы перебраться в Америку. О том, чтобы остаться навсегда, мы задумались, только когда обосновались здесь. Наверное, наша реакция была типичной. Когда мы приняли решение остаться, то относились к этому неоднозначно. Мы же понимали, что отказываемся от родного дома, понимали, что будем скучать по Индии, особенно по близости с родными, однако были уверены, что здесь нам будет лучше. А когда нам сообщили, что остаться нельзя, нам показалось, что поселиться в Америке для нас главное в жизни. Все наши сомнения разом развеялись.

Амита позвонила руководителю своей программы в Бостонской городской больнице доктору Джоэлю Альберту. Резидентура у нее уже кончилась, и доктор Альберт назначил ее старшим резидентом в стационаре. Амита стала первой женщиной и первым врачом-иностранцем на этой должности. Это была большая честь.

– У меня есть один знакомый в Службе иммиграции, — сказал нам доктор Альберт. — Я сделаю так, что никакого предписания вы не получите.

Потом нам сказали, что нам нужен адвокат — специалист по иммиграции. И порекомендовали некоего мистера О’Нила. Просит он запредельно много, сказали нам, зато настоящий ас в своем деле. Бьется как зверь. Мы с ним познакомились. Он был мужчина крупный и внушительный.

– Все у вас будет хорошо, — успокоил он нас. — На следующее собеседование я пойду с вами. Не волнуйтесь. К концу собеседования Пикеринг у меня на карачках будет ползать по Бойлстон-стрит.

Он сходил с нами на следующее собеседование. Заверил нас, что все прошло очень хорошо. Нам задали много вопросов, и мы честно на них ответили. О’Нил сидел у нас за спиной, не произнес ни слова, только самодовольно улыбался. Несколько следующих недель мы прожили в постоянной тревоге, но в конце концов получили извещение, что нам разрешено постоянное жительство в США. Нам позволили остаться в Америке! Многим услуги адвоката в таких случаях стоили несколько тысяч долларов, но О’Нил сказал:

– Мне не пришлось особенно трудиться. У вас безупречные рекомендации. Мой тариф — четыреста долларов.

Четыреста долларов за то, чтобы остаться в Америке? Да это самая выгодная сделка за всю нашу жизнь!

Мы были так рады получить «грин-карты», что не сразу задумались о том, чтобы сделать следующий шаг и стать гражданами США. Это было за десятки лет до того, как в Америке начались споры об иммиграции, и стать гражданином было не очень трудно, особенно для образованных индийцев.

Я задумался о том, чтобы получить гражданство, еще в больнице Мюлленберга, в первый год по приезде, однако, по правде говоря, не нашел никаких причин этого добиваться. Поговорил с Дипаком, но и он тогда еще колебался. Мы жили в Америке с индийским гражданством, и в некоторых отношениях так было удобнее всего. К тому же мы гордились тем, что мы граждане Индии. Однако прошло несколько лет, мы по-прежнему жили в Штатах, а я работал заместителем главного врача в медицинском центре для ветеранов в Вест-Роксбери. Главный врач Артур Сасахара спросил у меня, каков мой иммиграционный статус.

– У меня «грин-карта», — ответил я.

– Надо получить гражданство, — твердо ответил он.

– Зачем?

– Мы — государственная структура, — объяснил он. — Если что-то пойдет не так и нам придется сокращать штаты, первыми придется уволить временных сотрудников. А вы, строго говоря, именно временный сотрудник, поскольку не гражданин. Так что будьте любезны, пойдите и получите гражданство.

А я-то считал, что это ни к чему. Хотя в тот момент я отнюдь не собирался возвращаться жить в Индию, но патриотические чувства у меня остались. Индия — моя родина, страна, оплатившая мне медицинское образование. Там жили мои родители. О ней были мои детские воспоминания. И на свитках в одном тамошнем городе была записана руками моих предков история моей семьи.

Многие наши коллеги и друзья-индийцы уже получили гражданство США. В индийской общине в Бостоне эту тему обсуждали не слишком охотно, поскольку считалось, что это личное дело каждого. Однако теперь у меня появилась веская причина сделать этот шаг. Так что я не имею права заявлять, будто решил стать американским гражданином исключительно ради американских принципов и ценностей. Вера в них укрепилась у меня с годами, когда я поездил по миру и побывал в десятках стран. И хотя я убежден, что Америка — чудесная, неповторимая страна, любовь к Индии у меня по-прежнему крепка. При всех своих проблемах Индия прекрасная страна. И, должен признаться, совесть у меня была неспокойна. Индийское правительство дало нам превосходное образование, в медицинском институте у меня были потрясающие учителя, ставшие мне примером на всю жизнь. А потом в один прекрасный день мы упаковали чемоданы и уехали. Я обосновывал это так: если я добьюсь успеха в Америке, то лучше послужу Индии, чем если никуда не поеду. Во многих отношениях так оно и получилось — и у меня, и у Дипака, — однако нельзя сказать, что решение это далось мне безо всяких колебаний и трепета. Когда я заговорил об этом с Амитой, оказалось, что она давно все решила и твердо отказалась.

– Я индианка, — сказала она. — И не собираюсь отказываться от индийского гражданства.

Амита считала, что скорее всего мы когда-нибудь все-таки вернемся в Индию, и не хотела отказываться от своей мечты. Индию и почти все индийское, особенно великую индийскую культуру, Амита любила страстно, гораздо сильнее, чем я. Словом, для нас это было очень трудное решение, и мы с Амитой, признаться, даже ссорились. Уверен, что в этом мы ничем не отличались от других иммигрантов со всех концов света. Вопрос этот очень болезненный, многие семьи из-за него распались. Однако для меня все сводилось к возможности заниматься своим делом. Тут я был тверд и спокойно заявил жене:

– Амита, я не вернусь. И ты сама понимаешь, что наши дети не захотят там жить. Они выросли здесь. Они американцы.

Я напомнил ей, что кое-кто из наших коллег-индийцев вернулся домой — и ни к чему хорошему для них это не привело. Почти все они рано или поздно приехали обратно в США. Да, можно было отправиться в Индию и заниматься там частной практикой, а если мы хотели еще и вести исследовательскую работу, а я этого очень хотел, можно было работать у папы, но перспектив там было гораздо меньше. Те наши однокашники, которые остались в Индии, сделали карьеру в тамошней системе, а для тех, кто возвращался из-за границы, места уже не оставалось, какие бы у них ни были опыт и рекомендации. Индийское правительство создало для вернувшихся врачей особую категорию — ниже доцента и старшего преподавателя. Это была непостоянная должность. В клинике Майо был легендарный профессор-патофизиолог, который вернулся в Индию, однако, как и многие другие, кто на это отважился, через некоторое время бросил все попытки добиться успеха в тамошней системе и приехал в США.

Амита отказалась подавать документы на гражданство, а я пошел и подал. Когда я явился на собеседование, чиновник изучил мое заявление.

– А, так вы врач! А какой?

– Очень хороший, — заверил я его. Мы посмеялись, и я продолжил: — Простите, я не собирался каламбурить. Я гастроэнтеролог, специализируюсь по гепатологии. По болезням печени.

Большинство американцев не знают, что такое «гастроэнтеролог» — разве что догадываются, что имеет отношение к животу. Однако мне попался чиновник, который был знаком с этим словом не понаслышке.

– Гастроэнтеролог? — обрадовался он. — У моей дочери болезнь Крона. — Потом мы полчаса беседовали о болезни Крона, о наилучших методах лечения и о некоторых поразительных прорывах в этой области. Чиновник задал мне только один вопрос — «Какой президент отменил рабство?», а потом произнес заветные слова:

– Добро пожаловать в Америку!

Официальная церемония прошла в Фэнл-Холл в Бостоне, где несколько отцов-основателей Америки выступали с речами перед Войной за независимость. Там тебя со всех сторон окружает история, и нет, пожалуй, более подходящего места, чтобы произнести присягу американского гражданина.

Собралось человек двести пятьдесят — очевидно, со всего мира. Я видел представителей всех рас, многие пришли в национальных костюмах. Судья немного опоздал, а когда начал церемонию, спросил:

– Сколько здесь детей?

Поднялось довольно много рук. Судья попросил детей встать.

– Кто из вас после церемонии пойдет на уроки в школу?

Все до единого дети подняли руки. И тогда он сказал:

– Своею властью я запрещаю вам ходить в школу сегодня. Сегодня у вас особенный день. Вы станете гражданами Соединенных Штатов Америки. Это надо отпраздновать. Я приказываю вашим родителям отпраздновать этот день вместе с вами.

И принял присягу у всех нас.

Дети ликовали. А церемония показалась мне очень трогательной — особенно если учесть, где она проходила, что нам говорили, какие лица были у всех. Я подумал — как это прекрасно, какое чудесное место Америка!

После этого Амита еще некоторое время сопротивлялась. Не то чтобы в Америке ей нравилось меньше, чем мне, но она все равно любила Индию. Передумала она после того, как мы с нашими тремя детьми слетали в отпуск в Испанию. Мы объехали несколько городов, а потом решили посмотреть Гибралтарскую скалу. Поехали мы туда на машине. Поскольку Гибралтар находится во владении Великобритании, нам пришлось показать паспорта. Чиновник посмотрел на индийские паспорта Амиты и Прии и заявил:

– Простите, но я не могу вас пропустить. У вас однократная испанская виза, и если вы выедете за границу, обратно будет не попасть: это будет считаться вторым визитом.

Так что им пришлось остаться и ждать нас в Испании, пока я с остальными двумя детьми любовался Гибралтарской скалой.

А когда мы в следующий раз возвращались из-за границы, Амите пришлось стоять в очереди иностранцев, чтобы пройти иммиграционный контроль. Эта очередь всегда гораздо длиннее, чем очередь американских граждан, поскольку чиновники проверяют всех зарубежных гостей гораздо дотошнее. Амита решила, что это очень обидно и утомительно, и сдалась наконец:

– Ладно, я получу американское гражданство. Но только из соображений удобства.

Присягу она тоже приносила в Фэнл-Холл. И вся эта церемония — как она произносила текст присяги перед американским флагом, как сидела на длинных скамьях с иммигрантами из множества разных стран — произвела на нее сильное впечатление. Эмоциональные узы были частично разорваны, однако любовь к Индии сохранилась.

Итак, мы оба стали гражданами самой прекрасной страны на свете, и наша старшая дочка Ратика Прия тоже. Мы официально стали индо-американцами. На самом же деле мы застряли между двумя мирами. Когда я думал об Индии, то вспоминал большие семьи, духовные искания, ослепительные цвета и чарующие звуки. Но когда я думал о своей новой, приемной родине, то размышлял о свободе, о земле, где перед каждым открываются невиданные перспективы, о стране, коренными жителями которой я хотел бы видеть своих детей.

Я много поездил по миру. И не так давно мне на глаза попался плакат с надписью: «ЕДИНСТВЕННАЯ НАСТОЯЩАЯ НАЦИОНАЛЬНОСТЬ — ЧЕЛОВЕК». Вот с этим я совершенно согласен.

15. Невидимый свет

Дипак

В английском языке есть и слова, означающие «просветление», и притчи о пути в Дамаск. Когда ты внезапно пробуждаешься, это очень зрелищно. Однако было бы очень хорошо, если бы у нас было слово и для медленного, постепенного озарения. А нет его, думается мне, потому, что медленные озарения осознаются только много лет спустя, в ретроспективе.

Когда я со скандалом бросил резидентуру и оборвал все связи с больницей при Университете Тафтса, казалось, что дальнейший путь мне заказан, и это безнадежно. Мне больше не стоило связывать свое будущее с эндокринологией. Я думал, что сам себя загнал в тупик. Зато (во всем надо видеть хорошее) я нашел себе работу в отделении скорой помощи в Эверетте, а там платили гораздо больше моей стипендии. Когда я только пришел туда, рассчитывая на ночные дежурства с почасовой оплатой, меня встретил единственный тамошний врач, который уже с ног падал от усталости, и он тут же предложил мне работать на полную ставку. Я возразил, что у меня нет квалификации по медицине скорой помощи, но он только отмахнулся: мол, он меня всему научит. Рита тогда ждала нашего второго ребенка, но у меня было столько работы, что мы виделись лишь урывками.

Как-то ночью, когда я был на дежурстве, Рита позвонила мне в приемный покой:

– Поздравляю, у тебя сын.

Поначалу я даже не понял, что случилось. Оказалось, что у Риты начались схватки, она собрала вещи и сама поехала в больницу (роль перепуганной пассажирки исполняла ее мама, которая прилетела из Индии пожить у нас), а через несколько часов после родов позвонила мне. Прежде всего, пробиться через бостонские пробки — уже достижение. А к нам привозили столько больных с травмами, что мне было не продохнуть — и мне было странно и грустно, что я даже не могу вырваться с работы, узнав такую радостную весть. Вот так мы тогда жили.

Сначала мы хотели назвать мальчика Кабир — в честь одного из самых почитаемых индийских поэтов. Мама иногда приглашала к себе подруг на киртан — церемониальное пение. Кто-нибудь играл на фисгармонии, а дамы распевали гимны, многие из которых сочинил Кабир. К тому же о его жизни рассказывают чудную легенду. Он был сирота из Бенареса, и никто не знает, какую религию исповедовали его родители. Младенцем его взяла к себе бедная мусульманская чета и обучила ребенка ремеслу ткача, чем он, собственно, и занимался всю жизнь. Однако мировоззрение у Кабира было широкое, он смотрел за пределы ислама и хитростью вызнал у гуру по имени Рамананда санскритскую мантру, чтобы медитировать. Однако это не означает, что он считал себя индуистом. Когда в 1518 году Кабир умер, мусульмане хотели похоронить его тело, а индуисты — кремировать. Начался жаркий спор. Кто-то сдернул с тела покрывало. И тут оказалось, что произошло чудо: труп превратился в груду цветов. Цветы поделили поровну, и мусульмане свою половину похоронили, а индуисты кремировали.

Мама очень любила Кабира, однако не хотела называть ребенка в его честь по социальным соображениям. Ей не хотелось, чтобы все считали нашего сына мусульманином: Кабир — арабское имя, оно означает «великий». Мы с Ритой долго колебались. А в конце концов остановились на имени Гаутам — очень распространенном в Индии: нам нравилось, что оно ассоциируется с Буддой, ведь его до того, как он покинул дом и стал странствующим монахом, звали Гаутамой.

В отделении скорой помощи мне платили 45 000 долларов в год — для нас это была баснословная сумма. Со сберегательных счетов мы перешли на кредитные карты — да, мы американизировались все сильнее и сильнее. Купили наш первый дом в уютном «спальном» городке Винчестере за 30 000 долларов. Однако мне по-прежнему не давало покоя, что я оказался в профессиональном тупике. Прошел целый год, прежде чем что-то сдвинулось с места. Мне неожиданно позвонил знакомый ученый, о котором я почти что забыл. Оказалось, что он теперь главврач в Бостонском госпитале для ветеранов в Джамайка-Плейн.

– Слышал, вы ищете другую стипендию, — сказал он. — Хотите поработать со мной и подготовиться к госэкзамену по эндокринологии?

– Вы же знаете, что у меня приключилось, — осторожно ответил я.

– Слышал-слышал. — В его голосе мне почудилась улыбка.

Потом до меня дошло, что он имел в виду «именно поэтому я вам и звоню». Дело в том, что мой прежний научный руководитель не пользовался популярностью в медицинском сообществе. Ко всем, кто стоял ниже его по иерархии, он относился с презрением — очевидно, был убежден, что если постоянно оскорблять подчиненных и сомневаться в их интеллектуальных способностях, это укрепляет авторитет. Когда меня нанимали на работу, я еще не знал, что у него такая репутация, и это сыграло какую-то роль в выборе моей кандидатуры. Мне поставили только одно условие: я буду работать старшим резидентом в госпитале для ветеранов. Это само по себе было смелое решение, поскольку на эту должность редко назначали терапевтов.

Завершив резидентуру по эндокринологии, я в 1977 году сдал государственные экзамены, а это означало, что теперь я и терапевт, и эндокринолог. Поскольку я потерял два года, Санджив сдавал гастроэнтерологию одновременно со мной. Но я был очень доволен. Наконец-то я получил образование, о котором всегда мечтал. Исследовательская работа тоже шла полным ходом — я, как и раньше, изучал гормоны щитовидной железы в госпитале для ветеранов. Я даже опубликовал две-три научные статьи, и у меня сложилась определенная репутация — пусть и в узком кругу, зато этот круг постепенно расширялся. О черных пятнах моей биографии все забыли.

У меня давно появились подспудные сомнения в том, хорошо ли работает система здравоохранения, однако я по-прежнему был твердо намерен работать в ее рамках. Добиваться перемен можно не только мятежами. Не стану, однако, беспричинно похваляться, будто помышлял о мятеже. Медицинская наука — это великолепно, однако по палатам я ходил, совершенно не отдавая себе отчета в существовании другой реальности. Я жил в реальности пациента, попавшего в больницу. Он почти всегда напуган и почти всегда скрывает глубинный ужас. Ведь под угрозой его здоровье, а может быть, и жизнь. Процесс госпитализации предельно обезличен. А если больной понимает, что в перспективе маячит еще и колоссальный счет за лечение, у него только больше причин волноваться. К тому же осмотр проводят бесцеремонно и унизительно: больной сидит на холодном металлическом столе в одной зеленой больничной рубашке.

Да, это вам не «легкие отклонения от нормальной жизни». Врачи болтают на жаргоне, который обычному человеку не понять. Стоит попасть в приемный покой — стерильное, чуждое помещение, — как запускается механизм рутины. Медсестры и ординаторы заглядывают разве что на секунду, и человеческая сторона их мало интересует. Беседа с хирургом, если тебе предстоит операция, длится минут пятнадцать-двадцать, и от волнения забываешь добрую половину вопросов, которые хотел задать, а потом они донимают тебя, когда лежишь на койке без сна и глядишь в потолок.

Реальности врача и больного сродни реальностям палача и жертвы, хотя намерения с обеих сторон самые благие. Никого не интересует, как страшно больному, когда его лишают человеческого отношения, хотя всем известно, что так и происходит. Все мы насмотрелись телесериалов и знаем, как говорят врачи: «Рак поджелудочной из 453-й палаты», а не «Перепуганный мистер Джонс из 453-й палаты». Если хирург успешно удаляет злокачественную опухоль, то считает — по крайней мере, в тот момент, — будто «спас» пациента, и совершенно не задумывается о неблагоприятном прогнозе и о возможной смерти. То, что врач, наделенный всей властью, не приучен сочувствовать больному, лишенному всякой власти, — против природы человеческой.

* * *

Я уютно устроился в Америке, но Индия не отпускала меня. Не то чтобы она очень нуждалась во мне. Среди наших друзей было много врачей из Индии — даже здесь, в Джамайка-Плейн. Санджив перевез семью в Бостон, так что наши отношения не прерывались и были по-прежнему близкими. Однако разговаривали мы уже не как два мальчика, которые растут вместе. Главным предметом бесед стали семья и карьера. Мы перестали быть двойной звездой, больше не кружились по орбите вокруг друг друга, но наше созвездие лишь укрепилось, пополнившись женами и детьми. Когда я открыл частную практику, бостонская медицина исполнила свое обещание и обеспечила мне целую россыпь лучших больниц, битком набитых врачами, которые тоже считали себя лучшими из лучших.

Нет-нет, я не собираюсь повествовать о крушении иллюзий. Цинизм не отравил мне сердце и не испортил благостную жизнь. Едва я смог отказаться от нечеловеческого напряжения резидентуры и ночных дежурств в отделении скорой помощи (а на это у меня ушло шесть лет), как стал заниматься тем, что делают все опытные врачи на всем белом свете.

Утро для меня начиналось часов в пять. Я вставал, на ходу завтракал, заряжался энергией при помощи крепчайшего кофе и катил в больницу. Я работал в двух больницах, одна в Мелроузе, другая в Стоунхеме, и значился там лечащим врачом. Именно туда я и направлял своих частных пациентов, если им нужно было стационарное лечение или операция.

Я делал утренний обход, смотрел, как дела у моих больных, а потом, около восьми, ехал в свой кабинет. Следующие девять часов были расписаны поминутно: я принимал больных. Я по-прежнему хорошо находил общий язык с пациентами и набрал приличную клиентуру: по-моему, в пору расцвета у меня в картотеке было больше семи тысяч больных. А потом — вечерние обходы и домой. Этот цикл, определявший мою жизнь десять лет, был точной копией распорядка дня всех моих знакомых врачей. Из дома затемно, домой после заката. Рита и ее подруги, тоже жены врачей, растили детей с постоянной оглядкой на то, как работает муж. Так было принято.

Медицинское образование, как выяснилось, тормозит развитие личности, откладывает взросление на потом. Я до тридцати лет ходил в студентах. Выжить в этом отроческом состоянии можно только сохраняя отроческие качества: внимательно слушаться авторитетов, держаться в самом низу лестницы, постоянно убеждать себя, что надо учиться дальше. Если вдуматься, американские врачи — страшные эгоисты: вся их карьера — сплошные попытки пролезть в высший эшелон заработков. Если довести американскую мечту до абсурда, получится американская платежная ведомость. Когда мой ежегодный доход превысил 100 000 долларов, мы с Ритой смотрели на эту сумму, как на что-то сюрреалистическое. Дом, где мы в результате обосновались, был в Линкольне, другом уютном «спальном городке» под Бостоном, и стоил в шесть раз дороже первого. Семидесятые стали для нас десятилетием становления. Однако со стороны не было видно одного обстоятельства, о котором я и сам едва догадывался: если вовремя не повзрослеешь, второй попытки тебе не дадут.

Зато я стал понимать, что мир мой очень узок и полон ритуалов. Жизнь в нашей маленькой Индии в Джамайка-Плейн была вовсе не идиллической в том смысле, что в ней всегда царила взвинченность криминального района, где все едва сводят концы с концами. Как-то я пришел домой совершенно вымотанный и сразу рухнул спать. Рита убежала куда-то по делам. Вдруг в гостиной раздался страшный грохот. Подброшенный адреналином, я вскочил и кинулся на шум. Ко мне в дом вломился чернокожий грабитель. Он застыл и смерил меня взглядом. Я тут же вспомнил про крошечную дочку, которая спала тут же в кроватке. Схватил бейсбольную биту и бросился на него. Биту, кстати, мне подарил друг-американец, который хотел объяснить, что на крикете свет клином не сошелся. Не успел грабитель пошевелиться, как я изо всех сил крутанул битой, врезал ему по пояснице и повалил.

Тут внезапно настал полнейший хаос. Прибежали соседи. Вернулась Рита с покупками и обнаружила, что перепуганная малышка заливается слезами, а на полу корчится от боли и ругается незнакомец. Приехала полиция, и я как мог постарался скрыть, что меня трясет от адреналина (все-таки медицинское образование не прошло даром: я сообразил, что нахожусь под влиянием гормона). Оказалось, что грабитель — беглый заключенный, и его быстро вернули в тюрьму.

А жить в престижных пригородах среди докторов-индийцев, уже занявших свое место под солнцем, было куда скучнее. Мы старались сохранить верность своим корням и ежедневно проводили дома церемонию «пуджа» — зажигали масляный светильник и воскуряли благовония. Когда дети подросли, мы отправили девочек в студию классического индийского танца «Бхарап-Натьял», а мальчики зачитывались индийскими комиксами о приключениях Рамы и Кришны. Нас, индийцев, еще теснее сближало то, что многие белые бостонские врачи по-прежнему считали, что мы не такие умелые и опытные, и вечно нас подозревали. Однако эта молчаливая надменность не мешала нам всячески подражать их образу жизни.

Особенно подчеркивали двойственность нашего положения именно те американские обычаи, которыми мы так гордились. Пикники на выходных и вечеринки с коктейлями были точь-в-точь как в телерекламе жидкости для розжига барбекю или бурбона «Кентукки». Разговоры мужчин сводились к похвальбе новыми машинами, которые мы покупали, и соревнованиям, у кого телевизор в гостиной больше. Я слыхал про одного доктора, который всерьез расстраивался, как бы его дети из-за индийской наследственности не оказались слишком маленького роста, ведь тогда их не примут в школьную футбольную команду. И ни много ни мало колол своих детишек гормоном роста, а это было незаконно. Я как эндокринолог очень жалел, что не знаю его лично и не могу предупредить, какие побочные эффекты — вплоть до рака — могут быть у такой «терапии».

Частная практика приносила много радости, но и свои недостатки у нее тоже были. Каждый день у меня на приеме появлялись женщины, страдавшие ожирением, и с мольбой заглядывали мне в глаза: им говорили, что излишний вес может быть вызван «гормональным расстройством». Однако в девяноста процентах случаев я зарубал их надежды на корню. Нет, у них не нехватка гормонов, а избыток калорий. Они огорчались, это меня нервировало. Я перестал быть героем-спасителем из отделения скорой помощи, в моей жизни больше не было лабораторных исследований с их интеллектуальными загадками. Мне наконец открылась истина, известная каждому хорошему врачу: у наших достижений есть предел.

Не потому ли моя личность стала развиваться в новом направлении? Может быть, я, сам того не заметив, выломал кое-какие невидимые кирпичики, и осталась саднящая рана. Заметил я только одно — разочарование в себе. Я много курил и многовато пил. Восемнадцатичасовой рабочий день стал даваться мне с трудом. Мне пришло в голову, что, вероятно, стоит начать медитировать. Никто в моем индийском кружке не относился к медитации серьезно. В позе лотоса гонку не выиграешь.

А вот американцы этим вопросом заинтересовались. Когда Махариши Махеш Йоги прославился как гуру «Битлз», ему удалось добиться культурного сдвига. Слово «мантра» вошло в модный жаргон. В одной комедии Вуди Аллена голливудский агент взволнованно говорит в телефонную трубку: «Я забыл свою мантру!» Медитацию тщательно очистили от всего чересчур экзотического и свели к методу снятия стресса и накопления энергии. В позу лотоса никого силком не сажали. И уверяли, что можно выиграть гонку и при этом обрести внутреннюю безмятежность.

Когда я решил обратиться к «трансцендентальной медитации», шестидесятые давно миновали. А к началу восьмидесятых к ней настолько привыкли, что она даже несколько устарела. Американская поп-культура тем и живет, что постоянно придерживает на своих полках место для чего-нибудь новенького. Это, само собой, означает, что время от времени нужно выбросить что-нибудь старое. Однако в моем случае на меня влияли три обстоятельства. Я уважал религиозность матери, интересовался связью между разумом и телом как врач (хотя на тот момент интерес был чисто биохимический) и знал, что уровень стресса у меня сам собой не снизится.

Словосочетание «идеальный шторм» в смысле «уникальное стечение неблагоприятных обстоятельств» еще никто не применял, но я оказался в эпицентре.

* * *

— Разве можно следовать гуру? — спросил один мой знакомый. — Я бы ни за что не доверил никому собственную жизнь!

А кое-кто отводил глаза, и было видно, что им неловко за меня. Слово «гуру» для американцев было синонимом слова «шарлатан». Дома — на берегу Ганга, со спутанными волосами, в отрепьях, с кружкой для подаяния — гуру были на месте. Но когда они перебрались на Запад, с ними что-то случилось. Здесь гуру возглавили секты. Они практиковали разные нечестные психологические трюки и беззастенчиво промывали мозги своим последователям — а те понимали это только потом, гораздо позднее, чем по доброй воле опустошали бумажники. Духовные учителя из Индии запятнали свою репутацию, и к ним относились с глубоким подозрением, хотя не все говорили об этом вслух. А запятнанная репутация — это трагедия. Махариши уже нет; в некрологах, напечатанных в феврале 2008 года, его называли «великим мудрецом», хотя на самом деле «Махариши» — это просто имя, которое означает «великий мудрец», а лично я, когда думаю о нем, заново переживаю всю гамму чувств, связанных с гуру как явлением. Этот человек десять лет занимал в моей жизни такое важное место, что было бы только справедливо говорить о нем вне контекста моих эмоций. В современный мир пришло нечто очень важное.

Махариши Махеш Йоги начинал как своего рода культурный курьез — одинокий монах-индус, поставивший себе цель научить медитации все человечество, — а остался в истории как культурный курьез совсем иного рода, человек, который когда-то был гуру «Битлз». Цели своей он почти что достиг. В шестидесятые годы трансцендентальную медитацию изучали на Западе миллионы. Махариши был знаменит и через много лет после отъезда Ливерпульской четверки — а они свернули лагерь, едва подышав разреженным воздухом Гималаев, где обитал тогда гуру. Искренним искателем духовной истины и негласным последователем гуру остался только Джордж Харрисон.

Махариши обязан своей известностью двум обстоятельствам. Он был настоящий гуру, который по мере сил развеивал тьму в том смысле, какой несет это слово на санскрите, он искренне желал добра человечеству, невзирая на острословов, обозвавших трансцендентальную медитацию «духовным “Макдоналдсом”», и карикатуристов, превратившим белобородого старца в поп-клише. Однако от искренности не было бы никакого толку, не будь Махариши одаренным преподавателем древней индийской традиции. Многие туристы, приехавшие просто поглазеть, уезжали глубоко тронутые тем, что он рассказал им о личности и духовности. Миллионы «бэби-бумеров» обязаны медитации не меньше, чем ЛСД: и то, и другое позволяло достичь измененного состояния сознания. И это сходство оказалось фатальным. Если «кислота» делала из человека изгоя, наркомана, которому не было места в приличном обществе, значит, и учение гуру так же порочно.

Однако я еще не стал американцем до такой степени, чтобы слово «гуру» казалось мне подозрительным. На сторонний взгляд я был просто задерганным врачом-трудоголиком, которому нужно было подобрать альтернативу виски и сигарете. О трансцендентальной медитации я прочитал в книге, поэтому в октябре 1980 года мне не так уж срочно требовалось найти в Бостоне духовного учителя, чтобы показать мне основы. Но с культурной точки зрения у меня сохранились воспоминания о том, какое впечатление на меня произвела поездка к святым с дядей Соханом Лалом, коммивояжером, торговавшим снаряжением для хоккея на траве. Дядя относился к своим экскурсиям крайне просто и прагматично. Ему нужен был даршан — благословение святого человека, а для этого достаточно было просто посмотреть на него. Однако мальчишке-непоседе все виделось иначе. Для меня полуобнаженные тела и свалявшиеся длинные бороды не были экзотикой. Я видел подобное каждый день. Меня поражало другое — атмосфера напряженности, окружавшая святых.

Присутствие святого — настоящего святого — мгновенно меняет человека. Кажется, что все кругом замирает — и при этом вибрирует от избытка жизненных сил. Мысли успокаиваются, достигаешь состояния внутренней тишины. А тело словно бы становится в два раза живее. Похоже, мой дядюшка пристрастился к подобного рода ощущениям, словно к наркотику. А я соприкоснулся с ними лишь мимолетно — однако понимал, что стоит мне изучить трансцендентальную медитацию, и все изменится. Начиная с середины восьмидесятых мне довелось близко дружить с Махариши. Каждый раз, когда позволяла медицинская практика, я примыкал к его узкому кругу, члены которого в те годы часто подолгу жили в Вашингтоне: организация последователей трансцендентальной медитации купила там гостиницу на Эйч-стрит и сделала из нее медитационный центр с проживанием.

Если мне не нравились гуру, выдающие себя за богов, в данном случае все было не так. Махариши не требовал никакого поклонения. Он подчеркивал, что его нельзя считать религиозным деятелем: он — учитель высшего сознания. Когда его спросили, нужно ли почитать гуру, он дал примечательный ответ:

– Нет, правильно относиться к гуру открыто. Принимайте то, как он говорит вам правду, даже если для вас с вашим привычным образом мышления это выглядит очень странно.

У меня сохранилось много воспоминаний, но самое яркое из них вот какое. Во время визита в Индию в 1991 году Махариши тяжело заболел каким-то загадочным недугом. Я сразу заподозрил, что у него что-то с сердцем, и посоветовал Махариши обратиться к моему отцу. Тот велел Махариши мчаться в Англию и срочно ложиться в больницу. Вскоре я уже стоял у дверей в приемный покой Лондонской кардиологической больницы и смотрел, как «скорая помощь» лавирует в пробке, воя сиреной. Не успела она подъехать к порогу, как один из сопровождающих врачей выскочил наружу, подбежал ко мне и сообщил, что Махариши скоропостижно скончался. Я бросился в машину, подхватил Махариши на руки — он был маленький и хрупкий — и потащил его на руках, лавируя среди машин.

В больнице я положил его прямо на пол и вызвал кардиореанимацию. Прошло несколько минут, и его оживили при помощи искусственного дыхания и непрямого массажа сердца, подключили к аппарату искусственной вентиляции легких и срочно отправили в реанимацию. Врачи поставили ему кардиостимулятор. В этот сложный период именно мне пришлось заботиться о Махариши — после больницы я забрал его в сельский домик неподалеку от Лондона и там ухаживал за ним. Вскоре стало понятно, что к болезни он относится с полным равнодушием — а поправился он поразительно быстро. В больнице предсказывали, что проблемы с сердцем останутся у него на всю жизнь, однако ничего подобного не произошло. Несколько месяцев спустя Махариши вернулся к своим круглосуточным трудам; спал он по три-четыре часа, не больше. Как-то раз я подошел к нему и напомнил, что пора принимать лекарства, а он ответил мне ехидным взглядом, в котором я отчетливо прочитал: «Неужели ты считаешь, что я — это мое тело?» Для меня это был очень важный момент: меня натолкнули на мысль, что такое высшее состояние сознания.

Махариши считал, что он был всего на волосок от того, чтобы радикально изменить мир — ближе, чем в силах человек, далекий от политики и не ведущий войн. Он был уверен, что спасти человечества от гибели может только развитие коллективного сознания. В этом смысле он был первым, кто заговорил о переломных моментах и критической массе. Если бы достаточно много людей занималось медитацией, то стены невежества и ненависти пали бы, подобно Берлинской, считал Махариши. Именно это было центральной идеей его учения на пост-битловском этапе его долгой карьеры — а скончался он мирно, в девяносто один год, в тихом голландском городке; последователей у него стало куда меньше, но оптимизм остался прежним.

Я уважал его еще до нашей встречи: ведь Махариши в одиночку познакомил Запад с Индией. За это ему пришлось заплатить обычную цену: слава заставляет многих считать, будто они тебя знают, а хорошо это или плохо — это уж как получится. Махариши создал в общественном сознании образ, который можно было и боготворить, и поносить. Запад проецировал на него свои самые необузданные представления о святости, но как только «Битлз» исчезли из виду, о Махариши тоже стали забывать.

Начиная с 1980 года мы с Ритой стали завсегдатаями центра трансцендентальной медитации на Гарден-стрит в Кембридже. Посетители центра не без гордости говорили, будто герой фильма «Садовник» — слабоумный гений в исполнении Питера Селлерса — получил имя Ченси-садовник именно потому, что Гарден-стрит, то есть Садовая улица, упирается в улицу Ченси. Однако фильм оставляет открытым вопрос, кем надо считать главного героя — святым дурачком или просто дурачком, потому-то у него есть и прозвище Ченс — «Случай». Через две недели после нашего знакомства с трансцендентальной медитацией к нам присоединилась и жена Санджива Амита.

Медитацию я полюбил сразу. Я так ликовал, что, вероятно, стал на время назойливым неофитом, от которого разбегались на вечеринках. Меня ничуть не встревожило, что Индия затребовала меня обратно. Если я и стремился к свету, мгновенное просветление меня не постигло. Однако я и представить себе не мог, что меня ждет. Махариши хотел изменить мир, и когда репутация его померкла, это желание осталось прежним. Чтобы его мечты сбылись, ему нужен был молодой преемник — и я, сам того не зная, был готов сыграть эту роль.

16. Бытие и блаженство

Санджив

Через две недели после того, как Дипак и Рита познакомились с трансцендентальной медитацией, они примчались к нам домой в Ньютон с рассказом, что это самое прекрасное занятие на свете. Я слушал с сильнейшим скептицизмом. Мой брат с детства был крайне любознательным и увлекающимся, и если его что-то интересовало, он разбирался во всем до конца. Заняться медитацией его убедила Рита, она сама так сказала, однако присоединилась она к нему только потому, что иначе он прожужжал бы ей о медитации все уши. Выхода у нее не было: либо изучить медитацию самой, либо слушать о ней круглые сутки. Мы посмеялись — конечно, это была истинная правда.

Амите трансцендентальная медитация сразу понравилась. Моя жена с детства отличалась высокой духовностью. Ее отец, человек сугубо практической складки, инженер, каждое утро на заре садился в позу лотоса на замшевый коврик и медитировал. Воскресными вечерами родители водили Амиту в миссию Рамакришны — международного духовного движения, чья цель — помогать людям, — а там они слушали, как монахи рассказывают о ведах, древних индуистских священных писаниях, и Амита сидела в зале для медитации перед мраморной статуей Рамакришны, пыталась повторить его позу и обрести душевный покой, который столь очевидно читался на его прекрасном лице. Позднее Амита поняла, что ей был очень нужен какой-то духовный опыт.

В одиннадцать лет Амита пришла к отцу и объявила, что хочет пойти в ашрам последователей Парамахансы Йогананды — одного из ученых духовных учителей, которые первыми знакомили американцев с индуизмом. Амита даже обстригла длинные струящиеся волосы — между прочим, не каждая девочка пойдет на такое, — и тем самым показала, что относится к избранному призванию очень серьезно. Отец понял ее чувства и отвел ее на собрание в ашраме. Там ей сказали, что она еще очень мала, но когда вырастет и выучится, ее примут с радостью, если она, конечно, не передумает.

На следующий год, когда Амите было всего двенадцать лет, ее отец скоропостижно скончался от обширного инфаркта. После этого Амита пыталась самостоятельно научиться медитации, управлять дыханием, как это делали монахи на ее глазах. И иногда ей без посторонней помощи удавалось достичь несколько измененного состояния сознания. Но затем на первое место в ее жизни вышла учеба и общение со сверстниками, и Амита отказалась от духовных исканий. Поэтому, когда Дипак с Ритой пришли к нам, сверкая глазами от восторга, Амита сразу встала на их сторону.

А я — нет. К этому времени я уже американизировался, насколько это вообще было возможно для иммигранта из Индии. Карьера моя продвигалась очень быстро, у моей семьи был уютный дом в престижном пригороде, я выучился прилично играть в теннис. И не желал иметь с медитацией ничего общего. Мне казалось, что медитация — это для монахов в шафрановых одеяниях: пусть себе стучат в барабаны, распевают гимны, а то еще, чего доброго, и подаяния просят. Нет уж, спасибо, я такого и в Индии насмотрелся, и мне всегда казалось, что это какое-то надувательство — эти люди торгуют духовностью за горстку долларов, как иные мошенники обещают чудесное исцеление от всех болезней. Подобными материями Дипак всегда интересовался куда больше, чем я. Мне нравилась жизнь такой, какая она есть, я не видел никакой необходимости ее менять. Так что когда Амита сообщила, что хочет этому научиться, я сказал — да пожалуйста, на здоровье. Тебе, наверное, понравится. А мне что-то не хочется.

На самом деле у меня было три вполне конкретные причины не стремиться начать медитировать. Во-первых, я работал гастроэнтерологом, а когда я входил в рентгенкабинет посмотреть на снимки, там всегда сидели два рентгенолога и смолили свои трубки. Я доставал свою, и мы начинали разглядывать снимки пациентов гастроэнтерологического отделения. Но сначала мы обязательно обсуждали разные сорта табака. Еще я любил иногда выпить капельку виски, чтобы расслабиться, и не собирался отказываться ни от трубки, ни от спиртного.

Во-вторых, я был заместителем главврача в госпитале для ветеранов в Вест-Роксбери и мне довольно часто приходилось делать внушения интернам и ординаторам. А я видел, что от медитации люди становятся очень мягкосердечными, и не мог себе такого позволить. Ведь каждый день речь шла о жизни и смерти.

А в‑третьих, физическую нагрузку и душевное расслабление мне обеспечивал теннис. И мне было совершенно некстати, если духовная жизнь притупит во мне дух соперничества. Мне совсем не хотелось аплодировать противнику за удачный удар. Я был непримирим и желал выигрывать все матчи до единого.

Амита пошла на занятия без меня. Через месяц в ней стали заметны значительные перемены; она постоянно улыбалась, и в этом, по сути дела, не было ничего необычного, однако улыбка стала гораздо умиротвореннее и красивее. И, признаться, меня несколько раздражало, что теперь каждый вечер ужин задерживался минут на двадцать, поскольку Амите надо было сначала помедитировать. Она не пыталась уговорить меня присоединиться к ней, однако моя решимость была поколеблена.

Как-то раз субботним утром, примерно через месяц после начала занятий, Амита собралась в Центр транцсендентальной медитации на консультацию, и я вызвался подвезти ее на машине.

– Я тебя подброшу, но в центр с тобой не пойду, — предупредил я. — Подожду тебя в машине, почитаю книжку про теннис.

А пока я ее ждал, в окно машины постучал какой-то человек и представился — Тед Вейсман. Имя было мне знакомо.

– Вы — инструктор, который учит моего брата?

Я пригласил его сесть на пассажирское сиденье. Было немного неловко: я не знал, о чем нам говорить. Вот и попросил рассказать мне немного о трансцендентальной медитации. Тед изложил мне основы, и я решил поделиться с ним тем, какие три причины удерживают меня от этого занятия.

– Во-первых, — сказал Тед, — что касается алкоголя и курения: наших учеников мы просим только об одном — не приходить на первое занятие по трансцендентальной медитации навеселе или под воздействием наркотиков. Во-вторых, на работе вы, скорее всего, будете вести себя даже решительнее, просто ощутите больше внутренней силы и спокойствия. Не будете терять терпения. А в‑третьих… — Он умолк, потом извинился, выскочил из машины, а вскоре вернулся и вручил мне брошюру под названием «Программы по трансцендентальной медитации для спортсменов. Совершенство в действии», где были отзывы многих спортсменов, в том числе знаменитого бейсболиста Уилли Старджелла, великого футболиста Джо Намата и какого-то олимпийского чемпиона по прыжкам в воду. Все они разными словами говорили одно и то же — что трансцендентальная медитация, в сущности, помогла им лучше сосредотачиваться и заметно укрепила спортивный дух соперничества.

– Не могу гарантировать, что вы обязательно выиграете ближайший турнир, — сказал мен Вейсман. — Но обещаю, что вам будет гораздо легче пережить поражение.

В общем, он прямо на месте, на пассажирском сиденье «БМВ» прочитал мне вводную лекцию по трансцендентальной медитации.

– Все это очень заманчиво, — сказал я. — Запишите меня, пожалуйста.

И в ближайшие выходные познакомился с трансцендентальной медитацией. На деле это оказалось совсем не так, как я думал. Мне совершенно не захотелось облачиться в шафрановый балахон и распевать молитвы. Нет — просто через несколько дней я поймал себя на том, что меня больше не тянет курить трубку. И понял, что изжога, которая меня мучила, была вызвана именно курением, а теперь можно больше не принимать антациды.

Как-то раз я остановился на перекрестке и случайно покосился на водителя в соседней машине, а тот мне улыбнулся. «Странно, — подумал я. — С чего это он мне улыбается?» А на групповом занятии мой соученик, тоже новичок в медитации, сообщил мне, что у меня на лице теперь вечная улыбка в тридцать два зуба — видимо, водитель соседней машины просто ответил мне.

Я начал регулярно медитировать — дважды в день по пятнадцать-двадцать минут. И нравился мне не только процесс, но и результат. Я-то опасался, как бы медитация не вытеснила из моей жизни все остальное, а на деле она просто придавала мне сил и радости и помогала выполнять повседневные дела. Это меня прямо перевернуло. Я обнаружил, что на работе у меня стало больше желания искать творческий подход, что мне гораздо лучше думается. Карьера моя стремительно пошла в гору. Дипак открыл частную практику, а мне очень нравилось работать в учебной больнице. По большей части никто не обращал внимания, что мы иммигранты из Индии. Единственное осложнение, которое мне припоминается, — это когда в газете «Бостон Глоуб» вдруг напечатали статью с критикой врачей, которые учились за границей, а затем получили лицензию на работу в США. Тон статьи предполагал, что врачи, закончившие институты не в Америке, хуже, чем врачи, получившие дипломы американских университетов. Поскольку жизнь изо дня в день демонстрировала мне прямо противоположное, я посчитал, что журналист просто основательно сглупил. А Дипак пришел в ярость и написал длинное гневное письмо с возражениями против этой статьи и доказательствами, что все это сплошные домыслы. В ответ «Глоуб» взяла у него интервью и напечатала его фотографию на первой странице. На Дипака обрушился шквал звонков врачей-иммигрантов с благодарностью и поддержкой — им было приятно, что он за них вступился: в пределах каждой иммигрантской общины бытует невысказанный страх привлечь к себе слишком много внимания: вдруг коренные жители начнут протестовать против нашего присутствия? Однако гораздо больше Дипаку звонили доктора-американцы, которые были недовольны, что он поведал общественности о некоторых трениях между врачами с американскими и заграничными дипломами. Коллеги не хотели, чтобы об этой напряженности стало известно за пределами мира медицины.

Мой опыт заметно отличался от опыта моего брата. В целом меня принимали с радостью и относились ко мне с уважением. По сравнению с Индией, где абсолютно все определяется рангом и общественным положением и где нам было категорически запрещено держаться непринужденно с теми, кто стоит выше нас, я обнаружил, что среди всех моих коллег царит чувство товарищества.

Вот, например, в 1975 году я проходил первый год стажировки по гастроэнтерологии в больнице Св. Елизаветы. Я там был один такой — и поэтому дежурил абсолютно все ночи и абсолютно все выходные, кроме трехнедельного отпуска. У меня было ощущение, что мне в жизни не дождаться выходного. Но я не жаловался: я любил свою работу. Я стремительно учился и впитывал знания, как мог.

Однажды в пятницу после обходов все лихорадочно строчили в историях болезни своих пациентов и совали их мне: одному надо было то-то, другому — то-то. Уточните результаты тех-то и тех-то анализов, посмотрите такие-то и сякие-то снимки… Подобное развлечение бывает каждую пятницу, когда все врачи уходят на выходные. Но в тот день при этом все желали мне хорошо отдохнуть и твердили «До вторника!»

Как это — до вторника? Я спросил, что будет в понедельник. Оказалось, в понедельник будет иудейский пост, который называется Йом-Кипур, когда запрещено работать, — и тут до меня дошло, что здесь все до единого, четыре лечащих врача, два врача-резидента, два интерна, два студента-четверокурсника, заведующий и старшая медсестра и лаборант отделения гастроэнтерологии — все евреи. Я задумался. А потом как закричу:

– Эй, так не пойдет! Я не собираюсь работать еще и в понедельник! Кто меня заменит?

Настала тишина. Никто не понимал, шучу я или говорю серьезно. Наконец кто-то спросил:

– Санджив, а почему вы не собираетесь работать в понедельник? Что случилось?

– Я решил сменить фамилию! — объявил я. — Называйте меня Чопраштейн!

Так вот, по-моему, я ощутил легчайшее неудобство из-за своего происхождения всего один-единственный раз. Я занялся игрой в гольф и вступил в загородный клуб. В первый день на поле меня представили одному давнему члену клуба, оптометристу. Когда я представился — Санджив Чопра, — он ответил:

– Ах, мне этого не выговорить. Я буду называть вас Сонни — «сынок».

Я решил, что это несколько невежливо и бестактно по отношению к моей национальности.

– Нет, не будете, — ответил я. — Вариантов у вас три. Можете называть меня Санджив — это нетрудно, сначала «сан», потом «джив» — как в «Дживс». Можете называть меня доктор Чопра, а если вас это не устраивает, обращайтесь просто «сэр».

Эта история быстро распространилась по всему клубу: надо же, новичок вежливо, но твердо отчитал уважаемого старожила. Однако если бы я тогда не настоял на своем, триста членов этого клуба с древней историей называли бы меня с тех пор только и исключительно «Сынок».

Я видел, что Дипака все сильнее одолевают сомнения по поводу современной медицины, однако сам их не разделял. Для меня все было просто: наука обеспечила нас знаниями. Зачастую нам удавалось применять эти знания, чтобы улучшить здоровье пациента, а иногда даже спасти ему жизнь. Мне казалось, что самые прекрасные слова в человеческом языке — слова, которые лично я всегда произносил с большой осторожностью — это фраза «Вы здоровы».

Я понял, что лучшие на свете доктора — настоящие детективы. У них талант выискивать нужные улики и задавать верные вопросы. Когда я начал преподавать, то всегда втолковывал студентам: не стесняйтесь задавать как можно больше вопросов, пока не доберетесь до сути проблемы. Подобно скульптору, который откалывает куски от каменной глыбы, не останавливайтесь, пока не получите необходимые сведения. Я обнаружил, что иногда пациенты умалчивают о каких-то симптомах, скрывают правду от врача, от того человека, которому они доверяют защиту своей жизни. У меня был больной с желтухой, который уверял, что не пьет спиртного. Я засомневался, потому что по результатам анализов у него была алкогольная болезнь печени.

– Правда? — спросил я. — А давно ли бросили?

– Неделю назад, — со смущенной улыбкой ответил больной.

Надеюсь, что за сорокалетнюю преподавательскую карьеру я вбил в головы десяти тысячам студентов главный принцип: обязательно задавайте лишние вопросы. Я рассказывал им об одном случае во время обхода в отделении гепатологии в медицинском центре диаконицы Бет Израэль в Бостоне — главной учебной больнице при Гарвардской медицинской школе.

Я твержу всем студентам-медикам, интернам, резидентам, ординаторам и стажерам в отделении гепатологии:

– Каждый раз, когда больной приходит к вам на консультацию или поступает на отделение гепатологии, кроме всех обычных вопросов об алкоголе, наркотиках, лекарствах и альтернативной медицине, обязательно спросите, сколько кофе он пьет. И какого — обычного или без кофеина.

Это я говорю потому, что за последние годы многочисленные исследования показали, что кофе, судя по всему, отлично защищает печень и служит для профилактики различных ее болезней. Такие вещества медики называют гепатопротекторами.

Я так часто рассказывал, как полезен кофе для печени, что это стало поводом для шуток — опять, мол, доктор Чопра со своим кофе.

И вот как-то в пятницу перед обходом я подметил, что все мои студенты исподтишка улыбаются. И с порога заявили мне, что наконец-то им попался больной с запущенной болезнью печени и при этом заядлый любитель кофе.

– А вы спросили, обычный или без кофеина?

Я учил студентов, что кофе без кофеина полезен при самых разных недугах, в том числе и при диабете второго типа, однако печень защищает, судя по всему, только кофе с кофеином.

– Он выпивает четыре чашки обычного кофе в день, — ответил интерн, который принимал больного в стационар, и добавил: — Я даже спросил, большие чашки или маленькие, он сказал — большие.

В общем, мои подчиненные были убеждены, что наконец-то доказали мою неправоту.

– Ну, бывают и исключения, — сказал я. — Эти исследования — не непреложный закон. Это же эпидемиологические наблюдения по популяции в целом. Дайте-ка я сам его посмотрю и опрошу.

Мы пошли на обход. Когда мы вошли в палату этого больного, я приветливо пожал ему руку, представился, потом пододвинул себе стул и сел. Я всегда разговариваю с больными сидя. Лет тридцать назад один коллега подсказал мне, что если двадцать минут простоишь у постели больного, тому покажется, будто ты забежал только на секунду, потому что вид у тебя такой, словно ты вот-вот повернешься и уйдешь, но если просидишь всего минут пять, с его точки зрения это будет целая вечность. Вот я и выработал у себя привычку всегда садиться.

Я начал тщательно собирать анамнез. Пациент рассказал, что не пьет спиртного. И лекарств никаких не принимает, даже трав и гомеопатии. Наконец мы перешли к чаю и кофе.

– Знаете, доктор, я чая не пью. Только кофе.

– Очень хорошо, — кивнул я. — А какой кофе вы пьете?

– Ну, если уж пить кофе, так крепкий, черный. А иначе зачем вообще этим заниматься?

– Хорошо. А сколько чашек в день?

– Четыре большие чашки, — ответил больной.

Я заметил, что юные врачи вокруг постели больного старательно прячут улыбки, чтобы сохранить профессиональный вид. И тогда я задал больному всего один лишний вопрос, который не пришел в голову моим молодым коллегам:

– А давно ли вы выпиваете по четыре чашки кофе в день?

– С тех пор, как мне пересадили печень. Странная история, доктор. Мне раньше кофе совсем не нравился, но после пересадки прямо жить без него не могу. Вот и выпиваю не меньше четырех чашек черного кофе в день. А что, вы считаете, мне его нельзя?

От этого ответа мои ученики чуть в обморок не попадали. А я им потом напомнил, что все нужные сведения всегда в твоем распоряжении, надо только копнуть поглубже.

Лично мне преподавание приносит огромную радость. Мне кажется, что когда я делюсь знаниями, то следую дхарме. В свое время я был очень честолюбив, совсем как мой брат, и никак не мог уняться. Я всеми силами продвигал карьеру, лечил больных, писал статьи и книги, изучал новые приемы. Но потом настал момент, когда надо было делать карьерный выбор — оставаться в академической медицине или открывать частную практику? Продолжать ли работу в больнице? И там, и там были свои преимущества. Я видел, как работал отец, видел его и в больничных палатах, и — потом — за занятиями частной практикой. Однако я заметил, что величайшая радость для него — учить молодых врачей. Отцу очень нравилось делиться тем, что он знает. Дипак решил открыть свою практику и вполне преуспел. А для меня определиться оказалось не очень трудно — я с первого дня полюбил преподавание и решил, что буду работать в учебной больнице при престижном медицинском институте.

Амита пошла другим путем — в частную практику, которая ей очень нравилась. Она была всем сердцем предана своим больным. Однако в начале восьмидесятых она на два года оставила работу и сидела дома с детьми. Дети быстро росли, и Амита не хотела упускать волшебные минуты их детства. Правда, и в тот период она несколько раз в месяц дежурила по ночам в больнице Св. Елизаветы, чтобы мы могли позволить себе мою стажировку по гастроэнтерологии. Однако и Амите очень нравилось преподавать, и даже когда она стала заниматься частной практикой, за ней постоянно хвостиком таскались студенты. По сути дела, хотя Амита большую часть своей карьеры посвятила частной практике, она постоянно сотрудничала с несколькими крупными учебными больницами. Так что у нее были обязательства и перед частными пациентами, и в больнице, где она учила студентов и молодых докторов, и все это она называла «лучшим из всех возможных миров».

Мне, правда, так не казалось. В самом начале моей карьеры доктор Юджин Браунвальд, главный врач в Женской больнице Бригама при Гарвардской медицинской школе, попросил меня выступать там на утренней конференции врачей. Утренняя конференция — это когда все врачи, интерны и резиденты встречаются перед началом рабочего дня и выписывают на доске имена и диагнозы всех больных, поступивших на их отделение накануне. Потом выбирают один-два случая и обсуждают их в качестве учебного задания. Я тогда еще работал в госпитале для ветеранов в Вест-Роксбери, но, конечно, сказал доктору Браунвальду, что для меня это большая честь. И начал регулярно ходить в Женскую больницу Бригама и выступать там на конференции. Я решил, что буду приносить туда результаты УЗИ и компьютерной томографии самых интересных больных, которых я наблюдал в госпитале для ветеранов. Я рассказывал об этих случаях, а свои лекции щедро сдабривал для занимательности всевозможными аллитерациями и «запоминалками»:

– Что вы тут видите? Вот кальциноз желчного пузыря. Как называется этот симптом? Что он означает? При каких еще расстройствах возникает особенно высокий риск рака желчного пузыря?

Это были необыкновенно интересные встречи — для тех, кто любит медицинские загадки. Молодые врачи высказывали свои мнения, делились идеями, естественно, выпивали литры кофе — и при этом учились медицине. Я старался почаще заниматься повторением, это прекрасный методический инструмент, помогающий взрослым запоминать много новых фактов. Я повторял то, что уже говорил, а потом повторял еще раз. Я участвовал в утренней конференции в Бригаме десять лет. Все это время я и учил, и учился многому у своих юных коллег. Чудесное было время.

Штатным сотрудникам Бригама раз в год присуждается почетная премия, которая называется «Премия за выдающийся вклад в клиническое образование имени Джорджа У. Торна» в честь легендарного бывшего главврача больницы Бригама, который сделал незаурядную карьеру и был личным врачом президента Джона Ф. Кеннеди. Ее присуждают какому-нибудь врачу или медсестре. В голосовании участвуют все сотрудники больницы, кроме главврача и его заместителя. Когда я в 1985 году начал участвовать в тамошних утренних конференциях, то поставил себе цель когда-нибудь заслужить эту награду, хотя прекрасно знал, что ее дают исключительно штатным сотрудникам больницы. Однако мне ее присудили уже в первый год.

Это был тот самый год, когда Дипак в один прекрасный день позвонил нам и сказал, что закрывает частную практику и начинает работу под руководством Махариши Махеша Йоги в Аюрведическом центре в городе Ланкастере в штате Массачусетс. Я-то считал, будто неплохо знаю своего брата, однако это решение застало меня врасплох. Дипаку всегда нравилось, так сказать, раздвигать стены силой мысли, но при этом он предпочитал не выходить из комнаты. А тут — совсем другое дело. Он отказывался от самой сути своей карьеры — от того, что много лет учился на эндокринолога. Он отказывался от научной работы, от официальной медицины, чтобы практиковать совсем другие методы лечения, которые многие из нас назвали бы народными. Обсуждать это решение с братом было не мое дело, все зависело от них с Ритой, и он твердо стоял на своем.

При всем при том практика у Дипака процветала, с какой стороны ни взгляни, особенно с точки зрения качества лечения. В его кабинете постоянно толкались студенты-медики из медицинских школ при Бостонском университете и Университете Тафтса, так что в его частной практике, несомненно, присутствовала и академическая наука. Жизнь у Дипака была прекрасно налажена, семья ни в чем не нуждалась. А подобное решение грозило все изменить.

Это был очень смелый шаг. К тому времени мы с Амитой уже года два регулярно занимались медитацией и понимали, как это полезно. Трансцендентальная медитация по сути своей предполагает, что надо сделать ее неотъемлемой частью своей жизни, но не жизнью как таковой. А Дипак, похоже, решил как раз строить на ней всю свою жизнь. Но когда мы говорили о медитации, я видел, какую радость она ему приносит, видел, что это его страсть. Дипак всегда любил находить нехоженые пути. Мне вспомнились слова, которые приписывают Эмерсону: «Не иди туда, куда ведет дорога. Иди туда, где дороги нет, и оставь свой след». Да, Дипак, конечно, из тех, кто оставляет следы.

Когда я с некоторым сомнением в голосе заметил, что его решение меня тревожит, Дипак сказал:

– Я же буду следить, чтобы срок действия моей врачебной лицензии не истекал. А значит, всегда смогу вернуться.

Среди моих любимых афоризмов — высказывание датского философа и теолога Серена Киркегора: «Совсем не рисковать — значит иметь ужасную возможность потерять то, что не потеряешь, рискуя… — себя самого».[3] Мне всегда казалось, что всякий, кто отваживается преобразовать собственную жизнь, преодолеть серьезное препятствие или выйти в лидеры — человек на диво храбрый. И вот такой шаг решил сделать мой брат. Мы все, конечно, любили его и поддержали его решение, но мне это далось не без трепета.

17. Там, где дороги нет

Дипак

Взявшись за то, чтобы поставлять на Запад пророков, Индия ступила на скользкий путь. Нужно было соблюсти тонкое равновесие между мудростью и чудесами. Некоторые гуру охотно ударялись в ту или иную крайность. Чудотворство — это самая суть индийской атмосферы. В соседнем святом месте всегда найдется праведник, творящий немыслимое — вплоть до того, что оживляет мертвых. Кое-кто не вкушает пищи и питается исключительно праной, жизненной силой Вселенной. И очень многие исцеляют прикосновением.

К несчастью, когда я был маленьким, мне не довелось встретить ни одного человека, который сам, лично был свидетелем чуда. Отец обратился к западной философии еще до моего рождения. Всерьез относиться к чудотворцу для него было просто неприлично. А Махариши подарил мне новую идею: медитация — простой практический прием, позволяющий изменить состояние сознания. Однако к этому времени Запад уже требовал, чтобы гуру приносили ему немедленные результаты. Один циничный наблюдатель прозвал это «карма-колой».

Нас с Ритой пригласили познакомиться с Махариши зимой 1985 года, и мы поехали на машине в Вашингтон на конференцию, куда созвали тех, кто практикует медитацию, со всей страны. Сам Махариши приезжал в США все реже и реже. К этому времени мы занимались медитацией уже четыре года. Я мог поручиться, что трансцендентальная медитация — это весьма действенный метод, потому что у меня накопилось предостаточно доказательств. Наши снисходительные друзья-индийцы пожимали плечами: «Что ж, хорошо, если тебе это подходит». При этом подчеркивалось слово «тебе» — и понятно почему. Они хотели, чтобы их оставили в покое. Однако меня это открытие преисполнило энтузиазма. Да, при помощи мантры, которую мне дали, мне без труда удавалось добиться душевного покоя. Да, я бросил пить и курить. Повседневная жизнь стала проще, стрессов — меньше. К сожалению, одна из причин, по которой трансцендентальная медитация стала лишь временным модным поветрием — по крайней мере, на рынке поп-культуры — состоит в том, что ее польза и результаты оказались недостаточно броскими.

Западные ученики хотели, чтобы гуру показывал им чудеса и сохранял богоподобную безупречность образа, лишенного человеческих слабостей. Соответствовать подобным стандартам невозможно, потому-то и началась обратная реакция. Отчасти это было искушение успехом. Запад обеспечивал преуспевающим гуру роскошную жизнь, а также армию преданных последователей, готовых на все ради своего учителя. Некоторых гуру обвиняли в сексуальном разврате. Слухи о чудесах, которые они творили, оказывались сильно преувеличенными, и их быстро разоблачали.

Как-то раз я оказался в самолете рядом с американской супружеской парой, собиравшейся провести некоторое время в ашраме своего гуру на юге Индии. Несмотря на то что мне тогда страстно хотелось говорить о трансцендентальной медитации со всеми подряд, я все же воздерживался от игры «мой гуру лучше вашего». Однако эта пара рассказывала совершенно поразительные истории.

– Его фотография стоит у нас на камине, — сказал муж. — Мы каждый день совершаем перед ней пуджу, а в ответ приходит… всякое.

– Что всякое? — спросил я.

– В основном священный пепел, — ответил муж. Распространенное в Индии благословение — помазать лоб преданного ученика пеплом.

– Но иногда не только это, — поспешно добавила жена.

– Например?

– Один раз золотая цепочка. Другой — золотые часики.

Это появлялось из ниоткуда, уверяли супруги. Индийские мессии по части чудес не уступали своим христианским соперникам — и даже опережали их, ведь их чудеса происходили прямо у тебя в гостиной, вдали от самого пророка. Преданным последователям подобных гуру не приходилось жалеть, что они не жили две тысячи лет назад и не видели своими глазами, как Христос шел по водам Галилейского моря.

А вокруг Махариши не происходило ничего сверхъестественного, однако наша первая встреча, признаться, была окрашена в подобные тона. Гуру, очевидно, нас узнал. Мы с Ритой стояли в лобби гостиницы на Эйч-стрит, в которой организация последователей трансцендентальной медитации организовала своего рода общежитие для тех, кто посвятил работе на благо этого движения все свое время. Мы подошли к лифтам и поджидали, когда Махариши выйдет к нам из вестибюля. Он шел через толпу, и все вручали ему цветы и бормотали приветствия. И тут он увидел нас, вырвался из толпы и зашагал к нам. Вытащил из охапки цветов красную розу на длинном стебле и поднес Рите, потом достал другую такую же и дал мне.

– Пойдемте со мной, прошу вас, — сказал он. — Поговорим.

Мы не стали спрашивать, почему он так нас выделил. Может быть, просто мы были индийцы или кто-нибудь обмолвился при нем, что я врач. Так или иначе, мы были потрясены. Лишь долгое время спустя я услышал эзотерическое объяснение: говорят, гуру усердно ищут утраченных учеников из прошлой жизни. Не стану отрицать, что и мне показалось, будто мы с Махариши давно знакомы.

Западные последователи относились к Махариши с преданностью и благоговением, и от этого нам с Ритой становилось неловко. И мы были рады, что нам позволили держаться непринужденно и быть самими собой. С самого начала между нами установились спокойные отношения на равных, и Махариши ясно дал нам понять, что нашел в нас своих соплеменников, которые хорошо разбираются в собственном духовном наследии. Однако и это приводило к некоторому напряжению, особенно поначалу, потому что на самом деле лично я знал о собственном духовном наследии довольно мало. Задачу мне заметно облегчило то, что Махариши уже давно взял себе за правило обращаться к западным слушателям на понятном им языке. А следовательно — на языке науки. И меня воспринимали как врача — то есть человека, способного говорить о медитации в своих терминах: реакция мозга, колебания уровня гормонов стресса, снижение артериального давления и прочая польза для здоровья. Если бы моя роль была именно такова, я бы быстро отошел в сторону. Трансцендентальная медитация была широко известна в Америке с начала шестидесятых. Ей занимались уже целые сонмы ученых, в том числе по крайней мере один нобелевский лауреат по физике. И польза медитации, хотя и не до конца понятная, стала вполне приличным предметом для научного изучения. Доктор Герберт Бенсон, кардиолог из Гарвардской медицинской школы, довел научную сторону медитации до логического завершения. В своем бестселлере «Реакция релаксации» (Benson, Herbert. «The Relaxation Response») доктор Бенсон поставил себе задачу доказать, что мозг способен достигнуть состояния медитации — и, следовательно, обеспечить организму всю пользу, которую, как считалось, приносит ему трансцендентальная медитация — безо всякого вздора вроде личной мантры и прочих хитросплетений индийской духовности. При помощи того же стиля медитации, что и трансцендентальная медитация, можно просто повторять про себя какое-нибудь простое слово (Бенсон рекомендовал слово «один») — и в мозге запустится вегетативная реакция. Свою гипотезу Бенсон подкрепляет результатами солидных исследований.

В лагере сторонников трансцендентальной медитации реакция на его книгу была противоречивой, поскольку западных сторонников привлекала в этой практике именно польза для здоровья. Махариши завоевал их доверие тем, что делал основной упор как раз на пользе. Без нее индийская духовность на Западе свелась бы к теплой ванне из околорелигиозных сантиментов и мистицизма. Превратить экзотику в практику — это был блестящий ход. Однако, поскольку Бенсон и другие противники духовности считали, что можно в полной мере получить пользу от медитации без углубления в традицию, духовной составляющей — главным, что есть в трансцендентальной медитации — стали пренебрегать. А я относился к этому совсем иначе: медитация — торная дорога к высшему состоянию сознания и никак иначе. Я понимал, что это противоречит западной точке зрения. При этом я не мог сказать, что такое высшее состояние создания с медицинской точки зрения. Так что было несколько странно, что со мной обращались словно с блудным сыном, вернувшимся в отчий дом — как со специалистом по медицине, стоящим на фундаменте индийской духовности.

За два года до этого, когда мы с Ритой были в Индии, мы вместе с нашим близким другом поехали в академию Махариши в Ришикеше, где учат преподавателей трансцендентальной медитации. (Ни в Индии, ни на Западе учебные заведения, где преподают трансцендентальную медитацию, не принято называть ашрамами — видимо, из-за религиозных ассоциаций, связанных с этим словом.) Постучались в ворота, решив, что там должен быть Махариши. Его не оказалось, однако среди тех, с кем мы беседовали, был Сатьянанд, монах, примкнувший к движению Махариши, которому было поручено руководить центром в Ришикеше. Сатьянанд был гораздо больше похож на традиционного ученика в ашраме, чем на западного приверженца медитации. Подобно Махариши, он носил длинную седую нестриженую бороду и дхоти — традиционное монашеское одеяние, сделанное из одного куска белого шелка. Когда Сатьянанд спросил, медитируем ли мы — при этом он употребил индийское слово «дхьяна», — я объяснил, что мы учились в США, в городе Бостоне. Сатьянанд радостно рассмеялся.

– Индийцы ездят в Бостон изучать дхьяну! Изумительно!

* * *

Почему я вообще принимал знаки благосклонности знаменитого гуру? Со мной и раньше случалось нечто подобное. Много лет назад, в институте, у меня был преподаватель, который интересовался тем, как мозг контролирует простые рефлексы, например, чувство голода. У каждого человека в течение дня наступает множество вегетативных состояний, которые не подчиняются воле — мы едим, дышим, спим, занимаемся сексом, а внезапный стресс вызывает у нас реакцию «бей или беги». Мой преподаватель проделал колоссальную работу по выявлению центра голода в мозге, однако интересовало его и то, насколько можно контролировать рефлексы силой воли. В Индии йоги и свами демонстрируют умение жестко контролировать свой организм в доказательство примата духа над телом.

Известна история о том, как еще в 1850 году одного местного йога заживо погребли в герметично закупоренном ящике без кислорода — и он вышел из-под земли целый и невредимый. Чтобы выдержать подобное испытание, человек должен уметь силой воли замедлять дыхание и сердцебиение: в сущности, йог впадает в состояние анабиоза. В одной статье в журнале «Физиология», опубликованной в 1998 году, рассказывается о том, как семидесятилетний йог прожил под землей в закупоренном гробу в течение восьми дней. Его подключали к монитору, и оказалось, ко всеобщему изумлению, что «частота сердечных сокращений у него была ниже порога чувствительности датчиков». Когда я занимался медициной, меня очень привлекали перспективы исследования сильнейшей связи тела и разума. Мне казалось, что утверждения, что медитация замедляет обмен веществ, имеют под собой совершенно естественные основания и что это, вероятно, лишь вершина айсберга.

Кроме того, я начал задумываться о связи тела и разума, так сказать, с метафизической точки зрения. Еще до знакомства с Махариши я как-то увидел в «Нью-Йорк Таймс» маленькое объявление, где говорилось, что в конференц-зале «Фелт-Форум» в «Мэдисон-Сквер-Гарден» выступит Кришнамурти. Мне сразу стало интересно — ведь об этом знаменитом человеке так долго ничего не было слышно.

Долгая жизнь Кришнамурти подходила к концу, он скончался в 1986 году в возрасте девяноста лет, однако юность его была отмечена настоящими чудесами. Однажды, дело было в 1909 году, он играл на берегу реки Адьяр близ Мадраса (ныне Ченнаи) на восточном побережье Индии. Он был восьмым из одиннадцати детей, пятеро из которых умерли в детстве, а когда ему исполнилось десять лет, умерла и его мать. Среди представителей высшей касты браминов, строго исполняющих все предписания, восьмого ребенка в семье всегда называли в честь Кришны.

Семья жила практически в нищете — теснилась в крошечном домике без водопровода и канализации. После нелеченной малярии Кришнамурти стал болезненным, его считали странным, «витающим в облаках», а может быть, и умственно отсталым. Без материнской заботы он ходил грязный и неухоженный, в волосах кишели вши.

Однако затем события приняли совершенно неожиданный оборот. На берегу оказался бывший англиканский священник за пятьдесят — и он ни с того ни с сего обратил на мальчика пристальное внимание. И стал взволнованно твердить, что у ребенка «идеальная аура». Священник обладал даром ясновидения и провозгласил, что нашел очередного духовного наставника вселенского масштаба.

Кришнамурти понятия не имел, что все это значит, однако вскоре ему пришлось предпринять одно из самых головокружительных духовных путешествий XX века. Бывшего священника звали Чарльз У. Ледбитер, и он взял на себя всю заботу о потрясенном, растерянном мальчике. Юному Кришнамурти сообщили, что он — «сосуд Майтрейи», что у него есть предназначение, миссия в жизни, и что если он ее исполнит, то изменит жизнь на Земле.

Тут, конечно, не обойтись без изрядной доли экзотики. Далеко не все западные люди пренебрегали индийской духовностью и презирали ее. Многих влекли ее тайны. Издавали книги, где говорилось, что в Гималаях в наши дни живут духовные учители, которые мудростью, святостью и творимыми чудесами могут потягаться с Христом. Авторитетнее всего о подобных чудесах заявляла группа под названием «Теософское Общество», основанная в 1875 году в Нью-Йорке. В Викторианскую эпоху оккультизм был в большой моде, и теософы возглавляли это движение. Теософия создала хитроумную систему верований, превратилась в псевдорелигию, которая заводила своих последователей в самые разные мистические лабиринты — от Древнего Египта и иудейской Каббалы до спиритических сеансов и общения с мертвыми. Теософское Общество существует и до сих пор, хотя пик его популярности давно позади: теперь это центр духовных исканий для самых взыскательных мыслителей. Мистицизм не утратил своей притягательности.

Отец Кришнамурти Джидду Нараньян служил клерком в Теософском Обществе в Индии, вот почему его дети ходили играть на реку Адьяр. Он никак не ожидал, что один из его сыновей — причем именно тот, который не подавал никаких надежд — ни с того ни с сего станет мировой знаменитостью. В подобное ортодоксальные индуисты не верят. Теософия была пронизана эзотерикой. Она учила, что существуют высшие существа, так называемые Вознесенные Владыки, просветленные, которые, прожив человеческую жизнь, переходят в новое состояние и возносятся в иной, высший мир.

Ледбитер в числе прочих возглавлял международную штаб-квартиру Теософского Общества в городке Адьяр близ Мадраса, названном в честь той самой реки, и утверждал, что наладил контакт с иным миром. И ожидал скорого появления того, кто станет сосудом (то есть телесным воплощением) следующего вселенского учителя, владыки Майтрейи, преемника последнего Вознесенного Владыки — Будды. Об этой концепции я в то время почти ничего не знал, мне лишь намекали на ее потустороннюю запутанность. (Семьдесят пять лет спустя Кришнамурти вспоминал, что был готов делать все, что ему велят, и дошел чуть ли не до рабской покорности.) Однако я уже знал, что когда-то юного Кришнамурти готовили во вселенские учители и всячески ему поклонялись. Вокруг него сплотилась секта под названием «Орден Звезды Востока».

Эта легенда обладает сокрушительным обаянием. И хотя о Кришнамурти давно забыли, интерес к нему вспыхнул снова, и он собирал полные залы слушателей. Мы с Ритой решили съездить в Нью-Йорк и послушать, что он скажет. От природы Кришнамурти был наделен поразительной красотой, говорят, что его фотографировали чуть ли не чаще всех прочих знаменитостей XX века, и даже когда он уже глубоким стариком поднимался на сцену «Фелт-Форума», то производил сильное впечатление: седая шевелюра, орлиный профиль, манеры настоящего британского джентльмена, костюм-тройка и цепочка от карманных часов.

Разразились громкие аплодисменты. Кришнамурти оглядел слушателей пронзительным взглядом:

– Кому вы хлопаете? Уж не себе ли?

Настала тишина, и Кришнамурти прошел к простому деревянному стулу посреди сцены. И два часа говорил, и я в жизни не слышал подобных речей. Он ни словом не упомянул ни о чем оккультном и мистическом. Стало понятно, что перед нами разум, которому жизненный опыт позволил достичь непревзойденного размаха. Кришнамурти задавал очень глубокие вопросы: откуда берется мысль? Что значит быть свободным? Почему мы постоянно говорим о богоискательстве, но так и не нашли Господа? — а затем приводил логические выкладки, которые наталкивали на неожиданные выводы.

Откуда берется мысль? На этот вопрос нет готового ответа. Каждый должен заглянуть внутрь себя и проследовать по следам мысли. Следы выведут на неизведанную территорию — к источнику твоего бытия. И только там ты с полной определенностью поймешь, откуда берется мысль.

Что значит быть свободным? Свобода — не цель, которой можно достичь. Свобода приходит первой, а не последней. Она приходит, когда ты понимаешь, что единственный путь к свободе — это отрешиться от времени. Пока остаешься в узах времени, свобода — лишь иллюзия.

Почему мы постоянно говорим о богоискательстве, но так и не нашли Господа? Потому что мы живем в ловушке своего ограниченного разума. Господь, которого мы ищем, не более чем проекция мысли. А подобные проекции никогда не бывают реальными, и когда мы говорим о Боге, то имеем в виду лишь собственные пустые идеи: это своего рода околорелигиозные сплетни, передающиеся из поколения в поколение.

Кришнамурти говорил нелицеприятно, иногда даже резко. Он излучал полнейшую серьезность. В его изложении духовность становилась самым достойным призванием, какое только может быть у человека. Когда же два часа истекли, Кришнамурти сверился с карманными часами, извинился, что задержал слушателей на несколько минут, и ушел, однако ощущение его присутствия осталось. Он не был похож на типичных гуру. То и дело умолкал и говорил:

– Ищите это в себе. Не слушайте меня. Не слушайте никаких учителей.

Такие, как он, редкость — непререкаемый авторитет для миллионов последователей, который постоянно твердит, чтобы они его не слушали и следовали своим путем.

Изучая биографию Кришнамурти, невольно задумываешься, почему в 1929 году он отрекся от пути «вселенского учителя», не оправдав упований теософов. Дело было не в простом крушении иллюзий. За семь лет до этого Кришнамурти пережил глубочайшее духовное просветление, связанное с тяжелыми физическими страданиями. Кришнамурти считал, что «процесс» идет своим чередом, однако испуганные наблюдатели видели, что юношу скручивают припадки боли, но сам Кришнамурти говорил, что ощущает необычайную цельность. «Процесс» шел несколько дней, и когда Кришнамурти приходил в сознание, то тонко чувствовал мельчайшие перемены в окружающем мире: «Травинка была поразительного, ярчайшего зеленого цвета, она словно бы переливалась всеми его оттенками, но во всей своей слепящей полноте она была такой маленькой, такой хрупкой»…

Это была трогательная история. Страдания и одиночество Кришнамурти произвели на меня сильное впечатление. И мне, конечно, хотелось бы, чтобы финал оказался иным. Как повернулся бы ход событий, явись Учитель миру до зарождения фашизма, до ужасов ядерной бомбардировки? Вдруг человечество свернуло бы с пути самоуничтожения? (В первые дни в Америке Махариши понимал, что все против него. И часто повторял, что случись современному человеку повстречать на улице Христа, он бы вежливо сказал: «Извините, но сейчас мне некогда с вами беседовать. Спешу в кино. Буду рад послушать вас когда-нибудь потом».)

«Процесс» время от времени повторялся всю жизнь Кришнамурти — и в результате он превратился в иное существо, не вполне понятное даже ему самому. Он вспоминал, как иногда прерывал приятную дружескую беседу на лоне природы и убегал в леса, мечтая лишь об одном — никогда не возвращаться.

– Девяносто девять процентов людей вообще не понимают, что я говорю, а те, кто понимает — всего один процент — уже на девяносто девять процентов решили свою задачу.

Под конец жизни Кришнамурти иногда говорил, что считает себя своего рода биологической аномалией.

А мне казалось, что дело совсем не в этом. Увидев Кришнамурти во плоти, я понял, что мне нужно как-то запустить собственный «процесс», хотя и не совсем понимал, что для этого требуется и к чему это приведет. Знал я только одно — в Индии всегда открыта дорога к внутреннему преображению. Когда я впервые общался с Махариши, то ощутил, что от него исходит не просто благодать-даршан. Я понял, что явился Учитель. Его путь повторял путь Кришнамурти с точностью до наоборот. Известность Махариши стяжал лет в сорок, когда уже был монахом-брахмачари, служившим своему духовному учителю до самой его смерти в 1953 году. Махариши был настоящим монахом, отрешившимся от мира и соблюдавшим обет безбрачия. К тому же он был убежден, что когда посвящаешь себя духовным исканиям, то буквально рождаешься заново, а поэтому даже приблизительные обстоятельства его настоящего рождения остаются неясными.

Родился он примерно в 1917 году и получил имя Махеш. Фамилия его была то ли Варма, то ли Сривастава — у него были родственники с обеими фамилиями. Отец по анкетным данным был государственным служащим, то ли в налоговом ведомстве, то ли лесничим. Иногда Махариши допускал родственников в ближний круг. За годы нашего знакомства мне, помнится, представили двух его племянников, племянницу и двоюродного брата. В прошлом Махариши меня поражало то, что родился он, скорее всего, в Джабалпуре, именно там, где служил мой отец, и в 1942 году окончил Университет Аллахабада, где изучал физику. Так что научный подход к трансцендентальной медитации имеет под собой глубокие личные корни.

Тем, кто видел Махариши воочию, сразу казалось, что прошлое не играет никакой роли, поскольку он воплощал в себе идею второго рождения. Именно так и должен выглядеть просветленный мудрец. К миру он всегда обращался с улыбкой (журналисты прозвали его «гуру-хохотуном») и при этом мог поддержать беседу на любую тему со специалистами в данной области. А если он заводил речь о духовности, сразу становилось ясно, что здесь он непререкаемый авторитет — как будто из глубин истории к нам вышел риши из древних Упанишад. Когда Махариши в 1955 году решился впервые покинуть свое убежище в Гималаях, то сразу прославился выступлениями по всей Индии — а ведь здесь уже давно привыкли к разного рода святым, и подлинным, и мнимым. Не было ни малейших сомнений, что он — настоящий учитель, хотя держался он очень скромно. Его девиз гласил, что великим тебя делают другие, а не собственные притязания на величие. Еще Махариши считал, что когда человек достигает просветления, все, что он говорит и делает, продиктовано стремлением к благу всего человечества, а своего «Я» для него больше не существует, Господь его выжег, а следовательно, у него нет и личных желаний.

В 1959 году Махариши отправился в Сан-Франциско, а перед этим побывал в Южной Индии на одной конференции по вопросам духовности, где необдуманно заявил, что собирается возглавить движение за возрождение мира. Это гипотетическое движение было названо «Движением духовного возрождения» Лишь много лет спустя слова «Трансцендентальная медитация» стали торговой маркой. Первые американцы, влившиеся в это движение, считали, что ведут человечество к духовному преображению. Махариши не оставил подобных честолюбивых устремлений, это было очевидно с тех самых пор, когда он впервые выехал из Индии.

Это подводит нас к перепутью. Махариши считали просветленным учителем, поэтому он взялся за свой масштабный проект безо всякой задней мысли. Он был самоотверженным просветителем, живым воплощением высшего уровня сознания, и думал только о благе человечества. Однако когда он возглавил коммерческую международную организацию, которая делала ставку на харизматическую знаменитость из Индии, его стали считать своего рода духовным предпринимателем — он-де воспользовался экзотическим впечатлением, которое оказывал на западных людей, и снабжал их сильно разбавленными знаниями, которые трудно сравнить с подлинными.

Лично мне первая точка зрения показалась верной, а вторая — циничной, свидетельством духовной пресыщенности. Какой бы ни была цель просветления, мне казалось, что этот человечек с розой в руке и мудрой улыбкой на лице прошел там, где дороги нет — в том смысле, в каком это понимают в Индии. Я познакомился с ним в тот год, когда умер Кришнамурти. И непрестанно думал, что эта нехоженая тропа, насчитывающая тысячи лет, очень напоминает то, что пытался внушить своим последователям-теософам Кришнамурти в 1929 году, когда велел им уходить, искать свой путь: «Я осознал, что истина — это нехоженая земля, попасть туда торной дорогой невозможно, никакая религия, никакая секта этого не даст. Такова моя точка зрения, и я придерживаюсь ее безусловно и безоговорочно».

Разница состояла в том, что мне Махариши не велел уходить. Он хотел, чтобы я остался при нем и научился всему, чему он хотел меня научить.

Ближний круг — он как семья. Кружок Махариши существовал много лет. Нас связывали разные чувства — преданность, честолюбие, потребность в одобрении, общие идеалы и многое другое. Родня съезжалась отовсюду. Сотни тысяч сторонников западной культуры вяло заинтересовались трансцендентальной медитацией, когда она была в моде, — в основном это были студенты, которых привлекала шумиха вокруг «Битлз». Подавляющее большинство со временем бросило это занятие — как правило, это происходило быстро, потому что, как мне постоянно напоминали, медитация рассчитана на всю жизнь, а чтобы ее бросить, достаточно одного дня. Однако, тех немногих, кто всерьез практиковал медитацию, ее значение оказалось так велико, что они посвятили себя ей полностью. Когда Махариши в конце пятидесятых покинул Индию и появился в Калифорнии, то собрал вокруг себя целую свиту. Поскольку я подоспел поздно, первые его сторонники уже успели состариться и не стремились показываться на публике. Похоже, это в основном были искатели духовного пути, готовые принять никому не известного индийского монаха в качестве гуру. И им не очень импонировала та ипостась трансцендентальной медитации, которая возникла позднее — торговая марка, рассчитанная на обширную целевую аудиторию, состоявшую в основном из наивных непосвященных.

Семья, сплотившаяся вокруг Махариши к тому времени, как поблизости оказался я, представляла собой тесный кружок тех, кто считал его по меньшей мере достойным звания вселенского учителя. Они почитали его и ревниво берегли свои тесные отношения с ним. То, что он бросил на меня благосклонный взгляд, было для них равносильно письменному распоряжению. Прихоти гуру материальны, как железо. И если я был не более чем прихотью, все равно ближний круг относился ко мне как к своему. А я старался не слишком смущаться своего невежества.

По коридорам переоборудованной гостиницы на Эйч-стрит молча и бесшумно сновали люди. Верхний этаж был отведен самому Махариши, там была его резиденция — однако вскоре он покинул США и остаток жизни провел в специально построенном для него доме во Влодропе, тихой голландской деревеньке. Интерьер был выдержан в спокойных, светлых, пастельных тонах. Уставленный цветами номер, где жил Махариши, был старомодный, пышно украшенный, вроде номера в отеле «Риц», только в розовой гамме. Гостей Махариши принимал, сидя в позе лотоса на обитой шелком кушетке. Однако кушетка была застелена традиционным ковриком — именно такую подстилку для медитации предписывает «Бхагават-Гита».

Ближний круг любого гуру окружает своего учителя почетом и уважением, и именно поэтому на западе и относятся к гуру так недоверчиво. Однако я даже не ожидал, что меня встретят с такой искренней доброжелательностью. Махариши установил правила поведения в ближнем кругу и сам показывал пример. А поскольку он держался с теплотой и открытостью и легко приспосабливался ко всему новому, а о будущем человечества высказывался с неизменным оптимизмом, все приверженцы трансцендентальной медитации тоже воспитывали в себе эти качества. В одной из первых моих книг я писал, что практикующие трансцендентальную медитацию — единственные подлинно счастливые люди среди моих знакомых, и это художественное преувеличение навлекло на меня множество язвительных замечаний со стороны критиков. Однако в то время мне так и казалось, и не по наивности, а потому, что цель медитации — достичь блаженства (на санскрите блаженство — «ананда»). Блаженство — затасканное слово, и даже если считать, что оно пошловатое и, в сущности, лишено смысла, но все же именно блаженство охватывало меня, когда я начинал медитировать, и я видел, что именно его испытывают те, кто окружал Махариши, а между тем большинство из них были люди преуспевающие на западный манер — примерно как и я. Это были врачи, психотерапевты, бизнесмены, выпускники самых престижных университетов. Никакого «Макдоналдса».

Беспокоило меня только одно — масштабные амбиции трансцендентальной медитации. Махариши обожал делать заявления, согласиться с которыми мне было трудновато. В 1979 году он провозгласил, что добился мира во всем мире. Он не хуже прочих знал, что на планете полно «горячих точек», словом, все как всегда. Однако он делал ставку на пробуждение общественного сознания. Постоянно высматривал признаки поворотного пункта (это стало расхожим выражением лишь через несколько десятков лет, однако Махариши популяризировал его уже в семидесятые). Если элита человечества станет активно практиковать медитацию, то сознание всех и каждого станет умиротвореннее под их влиянием. И люди, сами не зная почему, будут реже прибегать к насилию, а со временем, причем, по мнению Махариши, очень скоро, войны и преступления сойдут на нет. Он решил, что переломный момент настал именно в 1979 году, и — что для него весьма характерно — не стал этого таить.

Подобный идеализм меня умилял, а коллективное сознание всерьез интересовало. Никто не сомневается, что просветленные духовные лидеры вроде Будды и Христа, по сути дела, изменили сознание планеты и толкнули историю в другом направлении. Однако Махариши пытался сделать то же самое при помощи средств массовой информации — и ради этих перемен сделать упор на самом себе и своих стараниях распространить трансцендентальную медитацию по всему миру. Когда появились первые свидетельства, что трансцендентальная медитация полезна для здоровья, Махариши привлек социологов, чтобы собрать данные о снижении уровня насилия во всем мире. Они это сделали, однако к этому времени аудитория, внимавшая подобным заявлениям, сильно сократилась.

А когда прошло тридцать лет, было собрано множество статистических данных, не имевших отношения к трансцендентальной медитации, и они показали, что около 1980 года количество вооруженных конфликтов начало сокращаться и с тех пор резко пошло на спад. Было свергнуто более восьмидесяти деспотов, демократическое движение уничтожило советскую империю и продолжается до сих пор — уже в форме «арабской весны». Можно ли поверить, что все это предсказал какой-то гуру? Ответ — да или нет — требует пристального изучения древнеиндийского мировоззрения, которого и придерживался Махариши. А я лишь стоял на пороге.

А когда я шагнул за него, это было как очутиться в эпицентре духовных приключений, которым не было конца. Деваться мне было некуда, пришлось побыстрее приспосабливаться, а значит, мне пришлось рывком раздвинуть границы собственного кругозора. Махариши постоянно твердил журналистам, что земля стоит на пороге новой Эпохи Просветления. Это была разновидность древнеиндийской концепции исторических циклов, или юг, которые возникают, достигают расцвета, а затем вступают в пору упадка — и все это в масштабе тысячелетий. Махариши обращался с идеей времени крайне вольно и объявил, что человечество вот-вот совершит скачок из Кали-юги, когда люди мучительно выбирались из самых мрачных глубин невежества, в Сатья-югу, когда жизнь каждого станет счастливой и просветленной. А чтобы проложить туда путь, Махариши собрал преподавателей трансцендентальной медитации и создал из них Мировое правительство Эпохи Просветления, чьей задачей было подготовить мир к глобальному переходу на более высокий уровень сознания. Я быстро понял, что подобные заявления, которые на сторонний взгляд кажутся сущей нелепицей, в пределах организации сторонников трансцендентальной медитации следует воспринимать совершенно серьезно. Мгновенное преображение планеты в место, где царит мир и покой, обсуждали и планировали примерно так же, как «Форд» и «Дженерал Моторс» обсуждают новые модели автомобилей.

Поэтому я очутился перед дилеммой. Очевидно, что Махариши хотел вовлечь меня в бурную деятельность, кипевшую вокруг него. Я мог тянуть время и не сокращать дистанцию — по сугубо практическим соображениям. От Бостона до Вашингтона далеко, мне нужно было заниматься медицинской практикой. Однако для Махариши эти препятствия, очевидно, ничего не значили. Раз я в команде, все остальное сложится само собой. Когда я летел домой, то боролся с угрызениями совести. Идею Эпохи Просветления я поддержать никак не мог. От утверждений, будто занятия трансцендентальной медитацией способствуют миру во всем мире, мне становилось неловко. Заговорить на официальном жаргоне, принятом в среде приверженцев трансцендентальной медитации — сами они называли его просто «движение» — для меня было немыслимо.

Как выяснилось, Махариши не ставил мне никаких условий. Говорить я мог как угодно. Выбирать себе поле деятельности я волен был сам. Всяческие требования и стандарты, зачастую весьма строгие для преподавателей-участников движения, ко мне не относились. Мне предлагали карт-бланш, поскольку Махариши решил, что полностью мне доверяет. Мне показалось, что это мало чем напоминает «процесс», преобразивший Кришнамурти. В Индии подчиниться гуру, значит быть преданным ему телом и духом. А Махариши хотел всего-навсего, чтобы я выступал с докладами там, где он укажет, и присутствовал на собраниях ближнего круга. Я прибыл туда, где дороги нет. И, как любой другой смертный, надеюсь, что обрел там истину.

18. Шарлатан или предсказатель

Санджив

Как-то раз в середине ноября, когда моей дочке Канике было шесть лет, она вернулась из школы страшно расстроенная.

– Мне надо кое-что у тебя спросить, — сказала она Амите. — Мы кто — христиане или евреи?

Оказалось, что все ее одноклассники говорят о грядущих праздниках — одни о Рождестве, другие о Хануке. Им подарят подарки, они будут праздновать с родными и близкими. Но когда у Каники спросили, что она будет праздновать, она растерялась.

– Мы индусы, — объяснила Амита.

Среди самых трудных вопросов, которые стоят перед иммигрантами, — придерживаться ли и в Америке традиций и образа жизни той культуры, которую ты оставил дома, и если да, в какой степени вплетать ее в новую жизнь. «Ассимиляция» — слово в иммигрантских общинах очень важное. Иногда мы так сильно хотим, чтобы нас считали самыми настоящими американцами, что готовы забыть, похоронить культуру родной страны. Многие хотят оставить прежнюю жизнь в прошлом. У меня в Бостоне, например, есть коллега, которого зовут Роджер Камер. А в Индии его звали Радж Кумар. Однако чаще все-таки бывает, как у нас в семье — а мы хотели так или иначе сочетать индийское наследие с американским образом жизни. Мы хотели, чтобы наши дети понимали, каково их происхождение, и уважали его. А иногда традиционные пути очень даже себя оправдывают, даже в Америке, что наглядно доказал Дипак, когда пропагандировал аюрведу.

Нет ничего важнее, чем понимать, кто ты есть. Когда мы приехали в Америку, индийцев там было сравнительно мало, и держались они тише воды ниже травы. На слуху у американской общественности было совсем немного индийских имен. В сущности, одним из первых, кто привлек внимание к индийским иммигрантам, был мой брат. Парадокс состоит в том, что для этого он разъяснил западным людям преимущества традиционной индийской медицины, к которой мы в юности относились с крайним скептицизмом.

Камика задала свой вопрос, потому что почувствовала, что не такая, как все. Мы ей объяснили, что индусы празднуют не Рождество и не Хануку, а Дивали, праздник огней, символизирующий победу бога Рамы надо злом. В Индии это особый день. Даже бедняки дарят друг другу подарки, все нарядно одеваются. А Дипак, например, родился в Дивали, потому его так и назвали. Мне вдруг пришло в голову, что Канике, наверное, Дивали кажется не таким важным праздником, как Ханука или Рождество, поскольку в этот день в школе не отменяют уроки. Мы обычно праздновали его на выходных. Однако с этого дня мы с Амитой решили, что будем отмечать его в тот самый день, на который он падает. Я пошел в индийский магазинчик и купил красочный календарь со всеми религиозными праздниками. И в ближайшие несколько лет мы в Дивали брали отгул, не отводили детей в школу, устраивали им праздничный обед и дарили подарки. И даже запускали фейерверки во дворе (очень осторожно). На следующий день дети шли в школу, и друзья спрашивали у них, почему их не было.

– Мы праздновали Дивали, — весело отвечали они, а потом рассказывали, что это за праздник.

Еще мы отвечали Холи, праздник прихода ярких красок весны после серой зимы, — как положено, обсыпая друг друга разноцветной пудрой.

При этом мы всячески подталкивали детей к тому, чтобы праздновать все праздники их друзей. Амму вышла замуж за чудесного человека, католика Жозефа Секейру, и мы с семьей каждый год ходили к ним на Рождество. Для нас это был праздник веры, добрых дел и самопожертвования, безо всяких религиозных коннотаций. В какой-то год у наших детишек была няня-ирландка, и мы попросили ее помочь нам поставить и украсить елочку у нас дома. На Пасху мы красили яйца и созывали соседских ребятишек на традиционную игру — мы прятали яйца по всему дому, а дети должны были их искать, кто больше найдет. И часто ходили на бар-мицвы и делали детям карнавальные костюмы на Хэллоуин. Огромный плюс ассимиляции — то, что у тебя больше поводов для праздника, больше радости в жизни.

Пожалуй, в Америке нам не хватало лишь одной стороны индийской жизни — постоянного общения с родственниками, и ближними, и дальними. Мы с удивлением обнаружили, что родственные узы в Америке совсем не так прочны, как в Индии. И нашим детям очень недоставало любви и внимания дядюшек и тетушек — огромной дружной семьи, легенд, которые передают из поколения в поколение. Это помогало воспитать сильное чувство принадлежности к семье и культуре, чувство того, кто ты есть и откуда ты родом. Здесь дети были этого лишены.

Наша родственница Ашима прожила в Америке несколько лет, но в конце концов решила вернуться в Индию. Дипика, ее сестра, объясняла мне:

– Когда мы искали дом в Сан-Франциско, то дама-агент привозила нас в очередное прекрасное место и объясняла, что дом и его окрестности хороши тем, что здесь ни звука не слышно. А это всерьез меня пугало — я хотела слышать звуки. Мы выросли в постоянном шуме и хаосе, привыкли, что в доме постоянно толчется куча народу!

Ашима, жившая в Мумбаи, приехала к Дипике в гости.

– Мне показалось, что Сан-Франциско — прелестный город, — вспоминает она. — Там все было такое красивое, но я никак не могла привыкнуть к тишине в доме. Постоянно чудилось, что меня вот-вот все бросят.

Когда умер отец Ашимы и Дипики — мой дядя Раттан-чача, — сестры решили, что одной из них надо вернуться в Дели, чтобы ухаживать за матерью. Однако в конце концов в Дели перебрались обе, и теперь вся большая семья — пятнадцать человек — живет вместе в одном большом доме.

– Это прямая противоположность моей жизни в Калифорнии, где мы с мужем и ребенком жили в очаровательном пригородном домике втроем. А теперь в нашем доме впору снимать реалити-шоу — пятнадцать человек носятся туда-сюда и то и дело налетают друг на друга! Зато мы счастливая семья.

Чтобы это восполнить, мы поступили по примеру многих иммигрантов: поселились рядом с другими индийцами и создали сплоченную общину. Когда мы только приехали в Бостон, то жили в Джамайка-Плейн в доме на тридцать квартир, наполовину заселенном индийскими семьями. В основном это были семьи врачей. Поскольку в Америку и конкретно в Бостон переехало много индийских докторов, мы сразу очутились в большой дружеской компании, часто собирались вместе, наши дети дружили, мы вместе отмечали индийские праздники. Нашими соседями были Чандр и Канта Лаголь, Мадан и Пикки Зутши, Радж Чавла. Мы дружим и делимся опытом вот уже почти сорок лет.

А еще, поскольку мы были люди состоятельные, то старались как можно чаще ездить с детьми в Индию. Именно там дети по-настоящему понимали, что такое наше индийское происхождение. Они общались с нашими родными, ели традиционные блюда, одевались в индийские наряды, играли в индийские игры, слышали разговоры на родном языке и народную музыку. А еще — видели заклинателей змей, бродящих по улицам коров, ездили на слонах, сталкивались с нищетой, подобной которой в Америке не увидишь.

А мои родители, их бабушка и дедушка, научили их там полной, безусловной любви и показали, что такое сердце Индии.

Мой сын Бхарат помнит, как сидел в комнатке за кухней на первом этаже дома моих родителей.

– Там бабушка играла на аккордеоне, а дедушка держал библиотеку, — рассказывает он. — Как было здорово сидеть там и листать комиксы «Амар Читра Катхас», где пересказывается вся индийская мифология — говорится о святых и праведниках, о богах и богинях, о благородных воителях.

– Как-то раз я сидел там с дедушкой, и он объяснял мне, что такое рай и ад. Мы были вдвоем, и эту беседу я никогда не забуду. Согласно индуистской философии, говорил дедушка, физически ни рая, ни ада не существует. Это лишь состояния сознания. А потом рассказал мне притчу: один разбойник шел по лесу и встретил монаха. Он спросил монаха, что такое рай и ад. Монах оглядел его с ног до головы и ответил: «Я — праведный монах. Зачем мне тратить минуты моей жизни на то, чтобы учить гнусного негодяя вроде тебя, что такое рай и ад?» Разбойник страшно разозлился. Вытащил меч и занес над головой. И уже хотел отрубить монаху голову, когда монах обронил: «Вот это — ад». Разбойник остолбенел. Выронил меч и преисполнился благодарности, любви и сострадания к монаху, который рискнул жизнью, чтобы разъяснить ему, что такое рай и ад. И радостно улыбнулся монаху. Тогда монах снова поглядел на него и тихо сказал: «А это — рай».

Мы были убеждены, что для наших детей очень важно сохранить как можно больше индийских традиций. Мы хотели дать им культурное образование. Иногда им было довольно трудно разобраться, кто они на самом деле. Каждый раз, когда они с этим сталкивались, мы им напоминали, как им повезло, что они воспитаны сразу в двух культурах, пусть даже временами им непросто это принять. Одно время они ходили в школу, где кроме них не было ни одного индийца. Это оказалось им тяжело, дети не любят быть не такими, как все.

При любой возможности мы старались рассказывать о популярных аспектах индийской культуры и маленьким американцам. Например, когда Каника была в третьем классе, Амита ходила к ней в школу и целый день учила девочек драпироваться в сари — им ужасно понравилось. Наша дочь Прия ходила в школу индийского классического танца под названием «Бхарап-Натьял». Мы несколько лет возили ее на занятия каждую субботу. На шестнадцатилетие мы устроили ей арангетрам и пригласили целую толпу ее друзей. Арангетрам — это индийский праздник совершеннолетия вроде бар-мицвы у иудеев или «счастливого шестнадцатилетия» у американцев-христиан, а разница состоит в том, что юная девушка должна показывать свое мастерство танца в течение нескольких часов. Наши друзья-американцы были просто потрясены и очарованы.

– Когда она подаст документы в университет, пошлите туда запись ее выступления, — сказал один из них. — Это откроет ей дорогу в любое заведение Лиги Плюща.

Все наши дети занимались американскими видами спорта. Наш сын Бхарат играл в бейсбол, баскетбол и теннис, дочки — в теннис, софтбол и немного в хоккей на траве. Один раз, когда мы с детьми ездили в Индию, Прия захотела поиграть с двоюродными братьями и сестрами в крикет и, ударив по мячу, тут же бросила биту и кинулась бежать, как положено в софтболе. Братья подняли ее на смех.

Думаю, наши попытки ассимилировать детей оказались вполне успешными — настолько, что Бхарат, страстный фанат бейсбольной команды «Бостон Ред Сокс», сказал мне как-то раз: «Мне бы полагалось считать главным врагом пакистанскую крикетную сборную, а для меня главный враг — “Янки”!»

Когда он учился в Нью-Йоркском университете, то жил на одном этаже примерно с девятью индийскими студентами. В первый же день к нему постучалась девушка-индианка и спросила, откуда он.

– Из Бостона, — ответил Бхарат.

– Нет-нет, откуда ты на самом деле? — спросила девушка.

Тут он решил, что понял ее.

– Из Вестона, это под Бостоном.

Тогда девушка объяснила, что хотела узнать, из какой области Индии приехала его семья.

– Родители из Нью-Дели, — сказал тогда Бхарат.

Вскоре он обнаружил, что другие юные индийцы, его соученики, считали, что быть индийцем — значит говорить на родном языке и знать популярные болливудские фильмы и индийскую музыку. Всего этого Бхарат не знал и не умел. Для него быть индийцем значило разбираться в мифологии и сохранять тесную связь со своей индийской родней.

Для Прии обрести национальное самосознание означало стать вегетарианкой. Миллионы индийцев не едят мяса, однако это всегда было личным делом каждого. Например, в индийских ресторанах очень часто подают много мясных блюд. Пока наши дети были маленькие, они ели мясо. Но подростком Прия сначала перешла на курятину и рыбу, а после поездки в Индию в 1997 году окончательно стала вегетарианкой. Ее интересовала карма животных, и для нее решение не есть мяса — это своего рода личная молитва. Можно сказать, что это специфически индийский ход мыслей.

Дома у нас говорили по-английски, и это казалось естественным: ведь именно на этом языке с детства говорили мы с Амитой. Мы не требовали, чтобы наши дети учили хинди. Однако когда нам хотелось обсудить что-то по секрету от детей, мы переходили на хинди. Это был наш тайный язык, однако оказалось, что у этой привычки есть свои минусы.

Во время одной поездки в Индию мы с Амитой в магазине обсуждали, сколько мы готовы потратить на красивый настенный коврик со сценой охоты. Продавец назвал цену. Амита повернулась ко мне:

– Йе хамара бевакуфбана ре! — сказала она на хинди, что значит «Этот парень за дурачков нас держит!»

Я улыбнулся ей и вполголоса напомнил:

– Мы в Индии. Этот юноша говорит на хинди лучше нас с тобой.

Продавец стоял и ухмылялся, глядя на нас. Я сказал, что мы пойдем погуляем, подумаем и скоро вернемся.

– Нет, — ответил он, — останьтесь, пожалуйста, я сейчас вернусь.

И через минуту вернулся с чаем и печеньем.

В общем, коврик теперь красуется на стене нашей гостиной.

Думаю, все родители-иммигранты тревожатся, хорошо ли приспособятся к американской жизни их дети, особенно если уже по их внешности заметно, что они принадлежат к другой культуре — как видно это по лицам наших детей. Так что нам с Амитой было приятно, что наши дети уже в пределах одного поколения стали почти совсем настоящими американцами.

Они не говорили на хинди, поэтому им было трудно общаться с индийской родней, и тогда они освоили так называемый «хинглиш» — уличный жаргон, в котором английский и хинди перемешаны в каждой фразе; детям он почему-то дается легче всего. Во время поездок в Индию дети поначалу терялись от того, какой любовью окружали их в большой семье. Им было трудновато привыкнуть, что все хотят их обнять и расцеловать. Двоюродные братья и сестры прозвали их «ABCD» — это сокращение от «American-born confused desi» — «родившиеся в Америке бестолковые desi», то есть индийцы.

Смотреть, как наши дети приспосабливаются к культуре, в которой нас воспитали и которую мы хотели им привить, было несказанно интересно. В Индии все было для них новым и незнакомым, особенно еда. Мы уговаривали их по крайней мере все попробовать, даже то, что продавали разносчики на улицах, а в результате у них неизменно приключалось расстройство желудка — что частенько бывает, когда турист из развитой страны приезжает в развивающуюся. В Дели эту хворь называют «делийским брюхом», в других краях — по-разному: «местью Монтесумы», «ацтекской пляской», «гонконгским псом», «пунским сортиром», «касабланкской напастью», а в России — «приступом троцкизма». Когда эта неприятность приключилась и со мной, я понял, что стал истинным американцем.

Детям нравилась вся эта красочная индийская экзотика, однако кое с чем они никак не могли примириться, особенно с бедностью. В США нищету легко скрыть, американцам повезло: нам почти никогда не приходится прямо иметь дело явной, откровенной нищетой. А в Индии все не так, и детям было трудно это понять. Они были из общества богатства и изобилия — а тут видели, как их ровесники живут прямо на улицах, прикрываются грязными лохмотьями, выпрашивают крохи съестного. Однажды, когда мы притормозили у светофора, машину окружили чумазые ребятишки, один тащил на руках грудного младенца, и они совались в машину и выпрашивали хоть несколько рупий — сущие гроши на наши деньги. Как объяснить такое детям, которые выросли в Америке, да так, чтобы они что-то поняли?!

Кроме всего прочего, нам было трудно, потому что мы и сами не знали верного ответа. Когда растешь в Индии, бедность воспринимается как что-то само собой разумеющееся, неотъемлемая составляющая жизни, с течением времени ее вообще перестаешь замечать. Однако когда возвращаешься в Индию, пожив в Америке, впечатление получаешь сокрушительное. К такому невозможно подготовиться. Моя коллега и приятельница Гита Вилд с мужем Найджелом были в Индии во время праздников и поехали в Агру посмотреть Тадж-Махал. Какой-то малыш пристал к ним и требовал купить у него деревянных верблюдиков с блестками. Бежал за Гитой, теребил ее за рукав. Она хотела его прогнать.

– Тогда он остановился и поглядел на меня, — вспоминала Гита. — Этот кроха лет десяти, с огромными карими глазами, сказал: «Для вас это сущие гроши. Вам это ничего не значит. А для меня это счастье».

Она купила двух верблюдиков.

Мы часто обсуждали с детьми, насколько случайны обстоятельства нашего рождения. И объясняли, что есть вещи, которые мы не можем контролировать. Родись тот нищий попрошайка в другой семье, и жизнь у него сложилась бы совершенно иначе. И мы по возможности старались, чтобы дети чувствовали, что некоторым образом ответственны за судьбу этих людей.

– Очень страшно, — призналась Каника во время одного такого разговора. — Когда я вижу моих ровесников, то сразу думаю, как такое может быть? Смотрю на нищего — и очень трудно удержаться от мысли, что на его месте вполне могла бы оказаться я сама.

А моя дочь Прия как-то сказала:

– Ощущаешь полную беспомощность. Так хочется помочь всем этим людям, только непонятно, как именно.

Да, говорили мы детям, в этом действительно есть трудность: бедность — проблема такого масштаба, что в одиночку и правда ничего не изменишь. Надо просто делать все, что можешь, чтобы помочь окружающим, и чтобы тех, кому ты помог, было как можно больше. Например, когда Прии было девятнадцать лет, она провела в Индии целое лето — преподавала английский в школе для детей с протезами рук и ног.

Кроме того, во время поездок в Индию дети сталкивались с духовностью совсем иного рода, чем в Америке. Многие американцы склонны скептически относиться ко всему, что не воспринимается физическими органами чувств, а в индийской культуре мистика в порядке вещей. Может быть, дело в том, что наших детей с ранних лет приучали к медитации, но так или иначе они всегда относились ко всему подобному с большим интересом. Как-то раз Прия отправилась с тетушкой и двоюродными сестрами в паломничество в один горный гарнизон. Чтобы добраться туда, надо было идти по довольно узкой тропе на склоне горы. Перед ними шел слепец, который нащупывал дорогу тросточкой. Он был один и шел по самому краю. Один неверный шаг — и он рухнет с высоты трехсот футов в ущелье и неминуемо погибнет. Однако, как вспоминает Прия, он шел совершенно спокойно и уверенно.

– Он молился Богу, каждый его шаг был молитвой, — рассказывала она мне. — Мы смотрели на него долго-долго. Нам было страшно за него, однако в своей преданности Господу он был так прекрасен, что мы заплакали.

Думаю, в каждом из нас живет тайное желание поверить, что в мире есть такое, о чем мы и не подозреваем. Ведь так часто случаются события, которым невозможно найти научного объяснения. Тропа, которой идет Дипак, ведет именно в этом направлении. А когда мы были маленькие и жили в Индии, то видели и слышали живые примеры подобного — например, монаха, который провел под землей в гробу несколько дней. Но еще мы знали, что многие подобные «святые» — настоящие мошенники. То ли жизнь в Америке заставила меня об этом забыть, то ли всем нам просто хочется верить, что человеческое сознание обладает волшебной силой. Так или иначе, во время одной нашей поездки в Индию мы с Амитой взяли моих родителей, своих детей и детей Дипака и Риты — Гаутама и Маллику — в Кашмир на праздник. Они все пошли в какой-то магазин за покупками, а я остался ждать снаружи. Маллика побежала в соседнюю лавочку за лимонадом. И вот стою я один-одинешенек, и ко мне подходит монах в шафрановом одеянии. Открывает «Бхагавад-Гиту», пристально глядит мне прямо в лицо и говорит на хинди:

– Ты живешь за границей, да?

То же мне откровение, подумал я. На мне западная одежда, в том числе кроссовки «адидас», так что не очень-то трудно вычислить, что живу я на Западе. Я уже хотел прогнать монаха, но тут он продолжил:

– Ты врач.

А вот это было уже интересно. Едва ли по моему внешнему виду можно было догадаться, какая у меня профессия.

– У тебя трое детей, имя твоего сына созвучно названию Индии.

Моего сына, напомню, зовут Бхарат, а другое название Индии — Барат. Я совершенно не представлял себе, как монах все это проделывает, но впечатление было сильное.

– Ты живешь в Бостоне, в Массачусетсе, и работаешь в Гарвардской медицинской школе! — окончательно добил меня монах.

Вот это было уже совсем непонятно. Откуда он это знает?!

Тут подошел мой отец — воплощение здравого смысла — и увидел, что происходит.

– Не попадайся на эту удочку, — предупредил он меня по-английски. — Если он попросит денег, не давай.

Поздно. Я был зачарован. Если это трюк, то очень эффектный.

– Дай сто рупий, — потребовал монах (это примерно два доллара). Я дал ему деньги, и монах продолжил:

– Ты очень любишь теннис.

Я кивнул.

– Недавно ты был в Англии, в Манчестере.

– Да и нет, — отозвался я. Это было первое неверное высказывание. Я выиграл много теннисных турниров, однако в Манчестере не бывал.

Монах улыбнулся, по-прежнему уверенный в себе, и поправился:

– Значит, скоро поедешь в Манчестер.

После чего потребовал, чтобы я дал ему тысячу рупий — примерно двадцать пять долларов. Я наотрез отказался, но он повторил свое требование, глядя на меня — точнее, сквозь меня — гипнотическим немигающим взглядом.

– Нет, — твердо сказал я. Мне живо помнились шарлатаны, которых я видел в детстве. — Уходи. Следуй своей дорогой. Мир тебе.

Он ушел, и тут из лавчонки вышла моя племянница со своей шипучкой.

– Чота-папа, — спросила она (это слово значит «маленький папа» или «младший папа». Мои дети называют Дипака «старший папа»). — Чота-папа, чего он от тебя хотел?

– Очень странно, — признался я. — Он знал, что я врач, живу в Бостоне, у меня трое детей и я работаю в Гарварде.

– И правда, странно, — сказала Маллика. — Понимаешь, когда я покупала лимонад, ко мне подошел какой-то человек и спросил, кто ты такой. Я ответила, что ты мой дядя. Тогда он стал выспрашивать у меня все о тебе, задавал те самые вопросы, а все, что я говорила, повторял на хинди, ни к кому не обращаясь.

Я расхохотался — мне было смешно и оттого, что я так хотел поверить монаху вопреки всем научным данным, и оттого, что меня, оказывается, так легко провести. Вот она, Индия, которую я знаю и люблю, где многое совсем не то, чем кажется!

Мы виделись с родственниками не только во время поездок в Индию, но и когда они сами приезжали в Америку навестить нас. Это позволяло нам взглянуть на Америку глазами индийцев. Детишки обожали парки развлечений, которых в Америке полным-полно. Кроме того, их поражало, как много американцы едят и сколько в этих парках толстяков. Когда они немного подросли, то стали пленниками культуры торговых центров и любили ходить туда с двоюродными братьями и сестрами. И как мы ни старались привить своим отпрыскам если не любовь, то хотя бы уважение к индийской музыке, до появления в Индии канала «МТV» наши дети записывали кассеты с самыми свежими хитами и отправляли двоюродным братьям и сестрам в Индию.

Их родители были потрясены тем, как в Америке все на первый взгляд легко и просто. До середины девяностых, когда повсюду появились мобильные телефоны, в Индии было очень трудно установить домашний телефон, иногда приходилось ждать по году и больше. А Дипак обожал показывать гостям технические диковины вроде электрической двери в гараж: можно открыть дверь, даже не вылезая из машины! Однако для большинства взрослых гостей главным парком развлечений стали большие мелкооптовые супермаркеты вроде «Костко». Когда мы ходили с ними по проходам, я всегда вспоминал наш с Амитой первый поход в американский супермаркет, который был заметно меньше этих «складов самообслуживания». Когда в Индии появились микроволновые печи, наши родственники всегда запасались огромными коробками кукурузы для попкорна и увозили их на родину.

В результате такого воспитания наши дети всегда считали себя полуамериканцами-полуиндийцами или индо-американцами. И хотя в Индии по-прежнему распространены браки по сговору, мы с нашими детьми никогда даже не заговаривали о подобном. Однако получилось так, что Каника, например, вышла замуж за нашего очень дальнего родственника Сарата Сети, с которым ее познакомили на семейном празднике. Когда бабушка ее будущего мужа болела, то всегда обращалась к моему отцу — дедушке Камики. А Рита, жена Дипака, — двоюродная сестра свекрови Каники. В индийских семьях так бывает часто, даже в Америке. Когда Каника с Саратом начали встречаться, то сначала решили держать все в тайне, на случай, если у них ничего серьезного не выйдет. Когда Амита узнала, с кем встречается Каника, то поначалу несколько огорчилась: мол, мы совсем его не знаем. Но у меня отношение к этой истории с самого начала было самое оптимистическое: я был уверен, что полюблю будущего зятя с первого взгляда, ведь он был заядлым игроком в гольф!

С нашим сыном Бхаратом тоже произошла занятная история. Несколько лет назад он жил и работал в Сингапуре и узнал, что в этой культуре существует вполне определенная неофициальная иерархия. Имя и внешность сразу выдавали в Бхарате индийца, а это помещало его на вполне определенный уровень, довольно низкий, однако стоило ему начать говорить, как все сразу слышали его американский акцент и понимали, что на самом деле он американец, а американцы в Сингапуре стоят гораздо выше и по социальной, и по карьерной лестнице.

19. Наука жить

Дипак

Решение, которое перевернуло мою жизнь, я принял почти сразу же после встречи с Махариши. Когда мы стояли в Бостонском аэропорту в ожидании багажа, я сказал Рите, что полечу обратно в Нью-Йорк. Я хотел исполнить просьбу Махариши.

Рита несколько оторопела.

– Даже домой не зайдешь?

– Не могу. Мне надо назад.

Моя жена прекрасно знала, что я способен на импульсивные решения. Я уже один раз изменил нашу жизнь коренным образом, когда моя стажировка по эндокринологии кончилась скандалом. Однако это решение все равно потрясло Риту. Она вместе со мной ходила на встречи с Махариши, где он яркими красками рисовал картину переворота в американской медицине, а я играл роль главного выразителя его мнений. Рита любила и уважала Махариши не меньше, чем я. Но бросить процветающую медицинскую практику — это совсем другое дело, не говоря уже о других практических соображениях, вроде необходимости выплачивать ипотеку и растить двоих детей, которым вот-вот поступать в колледж!

Махариши долгие часы уговаривал меня, развеивал мои сомнения, и теперь я попытался уговорить Риту. Я объяснял ей, что практику брошу не сразу, а найду хорошего покупателя и выручу за нее много денег. Я буду пунктуально продлевать лицензию по эндокринологии и по терапии, так что в моей профессиональной квалификации ни у кого не будет никаких сомнений. К тому же я был главным врачом в Новоанглийском мемориальном госпитале в Стоунхеме и не собирался уходить с этой должности, по крайней мере, пока.

И все же я собирался сделать отчаянный скачок, чреватый неведомыми опасностями.

– Я уверен, что так надо, — упирался я, подхваченный непреодолимым порывом энтузиазма. Я не имел права решать, каким станет наше будущее, не принимая в расчет мнения Риты, однако в тот момент думал только об одном: это мое призвание. Махариши уверял, что именно у меня лучше всех получится поведать миру о его новом начинании. Он мгновенно выделил меня из толпы, мгновенно принял решение. Кто может сопротивляться воле просветленного учителя?

Я и сам был готов принять мгновенное решение. Я стану первопроходцем в области медицины, которая ничем не напоминает то, что практикуют на Западе. Махариши ввел в повседневный оборот словосочетание «трансцендентальная медитация», а теперь собирался сделать то же самое с другим аспектом индийской культурной традиции — с аюрведой. Как система народной медицины аюрведа насчитывает тысячи лет, однако в глазах моего отца ее почтенный возраст ничего не значил. Для него аюрведа была деревенским целительством, которое практиковали вайдья — местные знахари, не получившие практически никакого научного образования. Индия должна была превратиться в современную страну, а для этого было необходимо отказаться от всего старого, а лучше и вовсе дискредитировать его. Кому нужны лекарства из трав и ягод, растущих на лугах? А тут меня попросили, чтобы я пропагандировал то, что мой отец считал суеверием, чтобы я импортировал народную медицину в Америку — средоточие самой передовой медицины в мире.

Если я и видел во всем этом парадокс, он меня не задевал. Очень уж я рвался прыгнуть в эту бездну очертя голову. В аэропорту я проводил Риту до машины, и она поехала домой одна, расстроенная и растерянная. А я ближайшим рейсом вернулся в Вашингтон, готовый наконец изучить науку жизни — именно это буквально и означает слово «аюрведа» (или, как называли ее в пресс-релизах, «Махариши-аюрведа»: американский образ жизни научил Махариши все на свете обращать в торговую марку, и он серьезно воспринял этот урок). Все участники движения восприняли мое решение с восторгом. Я глазом не успел моргнуть, как меня уже назначили главным врачом клиники, созданной сторонниками трансцендентальной медитации неподалеку от Бостона; это был довольно-таки нелепый особняк в городе Ланкастере в штате Массачусетс, выстроенный богатым железнодорожным магнатом в самом начале прошлого века. Тяжеловесное, претенциозное кирпичное здание некогда окружали тщательно разбитые сады и населял штат слуг. Однако теперь сады пришли в запустение, слуг не было и в помине, и здание требовало основательного ремонта. Прежние владельцы устроили здесь католическую школу для девочек, не особенно следили, что там делается, и не то чтобы щедро ее финансировали.

Однако начинал я не с нуля. Медитация привлекла солидное количество людей образованных, и среди них были и врачи примерно моей квалификации. Американские и европейские врачи-сторонники трансцендентальной медитации отнеслись к новому начинанию Махариши с огромным энтузиазмом, и индийские доктора старались соответствовать, хотя, как я подозревал, на самом деле были неприятно поражены, примерно как мой отец. Подлинную связь с этой древней традицией наладили аюрведисты-вайдья, которых начали массово поставлять из Индии. Нечего и говорить, что они были потрясены, когда обнаружили, что Запад наконец-то обратил на них внимание. Вашингтонская пресса глядела на это сонмище экзотических гостей с неприкрытым скептицизмом, так что у Махариши впереди была большая работа — не меньше, чем когда он впервые завоевывал сердца журналистов в шестидесятые.

Вайдья, как и индийцы вообще, производили противоречивое впечатление. Держались они как люди авторитетные, однако то и дело срывались на жаркие споры между собой. Во время одного публичного выступления знаменитый вайдья так разозлился, что вырвал страницу из труда по аюрведе и стал тыкать ею в лицо коллеге в доказательство своей правоты. Они бывали мудры и обаятельны, но при этом предпочитали держать свои профессиональные секреты при себе. Нет, это были не шарлатаны, а выдающиеся специалисты в своей области. Однако столкновение с западной культурой не раз и не два приводило к комическим эпизодам.

Однажды на пресс-конференции пожилой вайдья очень увлекся рассуждениями о том, что аюрведа лечит любые болезни. Тогда один журналист встал и спросил, как насчет СПИДа. Неужели вайдья хочет сказать, что в аюрведе есть средство и против этого недуга?

Вайдья, старенький и глуховатый, не моргнув глазом, перепутал слова AIDS (СПИД) и age (возраст, старость) и воскликнул:

– Старость? Все должны жить до ста лет! Аюрведа считает это нормой!

Журналист повторил погромче:

– Нет, не старость. СПИД.

Вайдья побагровел и закричал:

– Какой ужас! Один мужчина — одна женщина. Так сказано в писании!

Вскоре стало очевидно, что в то время как западная медицина гордилась научными доказательствами, с которыми могли согласиться все врачи, каждый вайдья гордился тем, что знает больше соперников. Авторитетными источниками считался свод древних текстов, датирующихся тысячей лет до нашей эры, в особенности — своего рода медицинская энциклопедия «Чарака-самхита». И при этом в среде практиков аюрведы царили путаница и жесткая конкуренция, положения аюрведы почти никогда не проверялись и не подкреплялись научными исследованиями, к которым на Западе отнеслись бы с мало-мальским доверием. Поспешу добавить, что аюрведические медицинские институты проводили и проводят и сейчас определенные исследования, чтобы доказать эффективность преподаваемых там методов, но делают это исключительно в своих интересах и не публикуют сообщений в западных журналах. Прошло тридцать лет, однако ничего не изменилось.

Вайдья делали громкие заявления, потому что хотели увлечь западную аудиторию, и это всех бесило. Примирял меня с действительностью лишь выдающийся врач-аюрведист по имени Брихаспати Дев Тригуна — лучшего союзника в этой области Махариши и найти не мог. Доктор Тригуна родился в 1920 году, то есть принадлежал к поколению моего отца. Это был крупный, представительный мужчина, располагавший к доверию. Держался он прямо-таки как монарх в окружении свиты, но на самом деле доктор Тригуна принимал на родине сотни нищих пациентов в своей клинике у железнодорожного вокзала в Нью-Дели — в районе, исторически населенном бывшими крестьянами, перебравшимися в город из Южной Индии. Кроме того, доктору Тригуне придавало весу в обществе то, что он был президентом Всеиндийского аюрведического конгресса, однако меня привлек к нему несомненный талант диагноста. Отец выстроил на подобном таланте свою карьеру, а ведь это в той же мере интуиция, в какой и наука.

Метод Тригуны был основан исключительно на наблюдении за пульсом пациента. Было удивительно смотреть, как он прикасается к запястью больного тремя пальцами и тут же диагностирует самые разные недуги, врожденные расстройства, предрасположенность к заболеваниям и так далее. Когда я спросил, как он выработал у себя подобные навыки, он ответил:

– Сначала понаблюдайте за четырьмя тысячами пульсов. Тогда все станет ясно.

Кроме того, Тригуна готовил аюрведические лекарства высочайшего качества, сделанные в точности по скрупулезным древним рецептам. В сущности, его медицинская практика и сводилась к тому, чтобы день-деньской наблюдать пульс и выписывать лекарства. Сам я не мог заниматься ничем подобным без долгих лет подготовки и тренировки, однако учиться диагностике по пульсу начал немедленно. Клиника в Ланкастере предлагала панчакарму — «пять действий», при помощи которых в аюрведе достигают гармонии в организме и отвращают болезни. Мы никак не ожидали, что она завоюет такую популярность. Для тех, кто к нам обращался, пройти панчакарму стало чем-то вроде спа-процедур. В нее входили ежедневные массажи с теплым кунжутным маслом и процедура, когда кунжутным маслом осторожно капают на лоб, а все остальное подбирали в зависимости от особенностей каждого пациента. Каждому выдавали особые диетические предписания. Прослышав об этом, к нам потянулись знаменитости, не знавшие об аюрведической традиции ровным счетом ничего. Когда за панчакармой обратилась Элизабет Тейлор, то пришла в такой восторг, что устроила потом настоящее театральное представление. После окончания курса процедур она медленно спустилась по пышной главной лестнице особняка, а персонал выстроился в шеренгу, и она подарила каждому по шелковому палантину со своей монограммой.

Дело стронулось с мертвой точки.

* * *

Рита, человек деликатный и милосердный, простила мне ту эскападу, и мы продолжили жить жизнью, переплетенной с жизнью большой семьи. Санджив с Амитой и дальше занимались медитацией. Амита педиатр по специальности, однако помнит духовные наставления отца, который умер, когда она была еще девочкой. Когда она познакомилась с Махариши, то возрождение аюрведы очень воодушевило ее, и я думаю, что будь у нее больше свободного времени — а у нее очень оживленная медицинская практика, — она бы заинтересовалась аюрведой гораздо глубже.

Однако больше всего нас воодушевлял отец, который поначалу был категорически против того, чтобы я бросил врачебную карьеру. Однако когда я стал подробно изучать веданту — самую чистую и древнюю духовную традицию в Индии — он тоже ей увлекся. Они с мамой познакомились с Махариши, когда он приезжал в свой центр в Ноиде — городе примерно в часе езды от Дели. Махариши часами обсуждал с отцом веданту, а я держался в сторонке и почтительно помалкивал. Когда мама обнаружила, что беседа с гуру длится по восемь-десять часов подряд — Махариши обладал кипучей энергией и почти не нуждался в сне — то решила, что ей, пожалуй, лучше вернуться домой.

* * *

Между тем мы с Сандживом — не сразу, рывками, методом проб и ошибок — сделали то, что полагается делать братьям, когда они минуют сначала тридцатилетний, а затем сорокалетний рубеж. Мы поняли, что детских братских уз нам уже мало. Надо выстраивать новые отношения. Иногда мы были словно товарищи по эстафете — нам надо было передать друг другу палочку и не уронить ее. Однако были и два фактора, которые мы воспринимали как данность: мы — братья, наши семьи любят друг друга. У меня хранится фотография, сделанная для статьи в журнале «Гарвард Мэгэзин»: мы с Сандживом сидим рядом, полуобнявшись. И сияем улыбками, которые можно принять и за чистую братскую любовь, и за радость, что у нас в жизни все складывается, и за ностальгию, вспыхнувшую с новой силой.

Мы изо всех сил старались не придавать значения тому, что на перепутье пошли разными дорогами. Мы отдалялись друг от друга, но все равно у нас случались и островки радости, и обострения чувства товарищества. Тесные связи Санджива с Гарвардской медицинской школой, которые возникли сразу после того, как он перебрался в Америку, служили доказательством его талантов и стремления к успеху. Было немного странно смотреть, как он поднимается по лестнице, которую я счел нужным отбросить. Мне было неважно, какая судьба ждет «Махариши-аюрведу» — станет ли она второй трансцендентальной медитацией или потерпит полный крах; так или иначе, вернуться к прежнему положению в медицинской элите мне уже не удастся. Но если кто-то решит, что «настоящему доктору», главврачу, негоже становиться сторонником подобного язычества, я был твердо намерен поставить его на место.

Время я выбрал удачное. Научная медицина отнюдь не лишилась престижа, однако в сознании миллионов произошел фундаментальный сдвиг. Очень многие искали замену лекарствам и хирургии — основе современной официальной медицины. И этот сдвиг даже получил официальное одобрение. Повсюду признавали, что множество болезней, вызванных неправильным образом жизни, можно предотвратить. Сейчас, тридцать лет спустя, уже не для кого не секрет, что рациональное питание, умеренные физические упражнения и снижение уровня стресса радикально снижают риск сердечно-сосудистых заболеваний, инсульта и диабета второго типа, а последние достижения профилактической науки показывают, что правильный образ жизни предотвращает чуть ли не 90 % злокачественных онкологических заболеваний.

Однако в то время тонкий ручеек одобрения тонул в океане противостояния. Все мои знакомые врачи считали словосочетание «альтернативная медицина» чуть ли не ругательством и всячески возражали против подобного лечения — кто с иррациональной яростью, кто с презрительным невежеством. Тогда профилактика не входила в повестку дня практикующего врача. В медицинских институтах такому не учили, а сама мысль о том, чтобы учить студента-медика, как подбирать диету и физические упражнения, казалась смехотворной. Приравнивать травяные снадобья и природные средства к фармацевтическим препаратам — нет, это либо абсурд, либо просто противозаконно. Традиционная медицина, к какой бы культуре она ни принадлежала, была чуждой и отталкивающе странной. Единственную уступку медицинский истеблишмент делал акупунктуре. Запад видел пропагандистские китайские киножурналы, где улыбающиеся пациенты махали в камеру рукой во время хирургических операций без анестезии. Они были в полном сознании — и при этом совсем не испытывали боли. Тут же, конечно, нашлись и скептики, говорившие, что, мол, эти люди подверглись промыванию мозгов и их показывают как образец хороших коммунистов, однако подобные доводы были по меньшей мере неубедительны. Забыть это зрелище — человек в полном сознании и улыбается, когда скальпель взрезает ему грудную клетку — не так-то просто. Перелом настал, когда летом 1971 года Джеймс Рестон — весьма уважаемый журналист, ведущий колонки в «Нью-Йорк Таймс» — оказался в больнице в Пекине из-за острого аппендицита. Аппендикс ему удалили по всем канонам официальной медицины. Однако в послеоперационный период журналист согласился попробовать акупунктуру вместо обезболивающих препаратов. И отправил домой репортаж, где безоговорочно подтверждал действенность этого метода — и это произвело колоссальное впечатление.

Так что с моей стороны наивно было полагать, что обойдется без цензуры. Поначалу, правда, казалось, что эта опасность нам не грозит. Тогда я написал книгу «Сотвори свое здоровье», где прямо заявлял о решении, так сказать, спрыгнуть с корабля. В 1985 году я еще не увлекся аюрведой в полной мере, однако мое внимание привлекали всякого рода аномалии. В уважаемые медицинские журналы не попадала масса удивительных случаев, объяснить которые было невозможно — например, спонтанная ремиссия рака. Не было найдено и удовлетворительного объяснения эффекта плацебо — однако около 30 % больных плацебо-препараты приносили облегчение. Все это полностью противоречило общепринятому представлению о том, что организм не в состоянии проделать все то, что делают с ним фармацевтические препараты. Чем глубже я во все это зарывался, тем отчетливее понимал, что медицина в том виде, в какой меня ей учили, полна пробелов. Меня учили, что у каждого заболевания есть стандартная история и течение, которое у всех больных проходит примерно одни и те же стадии в одни и те же сроки. Только почему тогда одни больные умирают гораздо быстрее, чем другие, или, наоборот, живут гораздо дольше? Тут было мало просто отмахнуться — мол, «причиной смерти стал диагноз».

В книге «Сотвори свое здоровье» собраны данные из многих областей, между которыми в то время не видели связи. Однако не прошло и нескольких лет, как альтернативная медицина заговорила о связи тела и разума, которая при ближайшем рассмотрении объяснила почти все удивительные аномалии. Предположение, что разум влияет на тело, было встречено официальной медициной в штыки (на одной конференции, когда очередной коллега попытался объяснить мне, что эта концепция просто смешна, я не сдержался и ответил: «А как вы тогда шевелите пальцами на ногах?»).

Убедила меня во всем этом даже не аюрведа, а сенсационная книга «Пространство, время и медицина» Ларри Досси (Larry Dossey, «Space, Time & Medicine») которую я проштудировал, словно неофит, жаждущий откровений. Автор книги, техасский врач, а впоследствии мой добрый друг, преисполнился решимости заглянуть дальше связи тела и разума в нехоженые дебри квантовой физики и целительной силы молитвы. Ларри Досси обладал поразительной широтой взглядов, он совершенно не считал, что медицина должна придерживаться каких-то рамок и систем только потому, что кто-то так сказал. Досси написал свою книгу в 1982 году, и она так и лучится восторгом первооткрывателя. Отсылки к квантовой физике заставили большинство коллег-медиков ощутить собственное безнадежное невежество, а поставленные им вопросы нельзя было оставить без внимания. Главным вопросом было заявление о том, что человеческий организм вышел за пределы ньютоновой вселенной, которую разнесли в пух и прах Эйнштейн и другие основатели квантовой физики. Если атомы перестали быть крошечными частицами материи и превратились в сгустки вихрящейся энергии, если вселенная действует не как машина из множества отдельных деталей, а как единая сущность, если время способно искажаться и две частицы, разделенные миллиардами световых лет, мгновенно сообщаются между собой, презрев скорость света, значит, наши представления о человеческом организме необходимо полностью пересмотреть. Ибо что есть человеческий организм, как не совокупность материи и энергии, которая должна повиноваться новооткрытым квантовым законам? Страсть и прозрения Досси не давали мне покоя. Я хотел ответить на его вопросы — и видел в его книге озарение, которое проложит дорогу грядущим открытиям. Если Ларри Досси окажется прав, то следующая эра медицины ничем не будет напоминать эпоху Пастера и Солка.

И я, подобно Дон Кихоту, пустился в путь к переосмыслению человеческого организма.

* * *

Поначалу практиковать аюрведу было словно отправиться в зазеркалье — туда, где древнее лучше современного, а интуиция надежнее науки. Вообще-то мне туда совсем не хотелось, но, к счастью, Махариши дал мне время свыкнуться с этой мыслью. Когда настала пора писать популярную книгу для непосвященного читателя — впоследствии она была опубликована под названием «Идеальное здоровье» — Махариши предостерегал меня: «Только не преврати ее в пособие по доморощенным снадобьям!» Для меня это было большим облегчением, потому что, несмотря на колоссальное впечатление, которые оказали на меня Тригуна и другие вайдья, и на огромное уважение к ним, я покривил бы душой, если бы свел все к диагностике по пульсу и к традиционному траволечению. Передо мной стояла задача доказать, что аюрведа действенна и что ее можно приспособить к западному образу жизни. В восьмидесятые альтернативная медицина предполагала полный отказ от медицины официальной — в основном в противовес явной враждебности Американской медицинской ассоциации ко всему, чему не учат в медицинском институте. Лишь несколько лет спустя было достигнуто перемирие с косыми взглядами с обеих сторон и лишь еще через несколько лет зародилась «комплементарная медицина» — компромисс между враждующими лагерями.

А я оказался как раз на передовой битвы мировоззрений. Чтобы практиковать аюрведу в Индии, нужно пойти в обучение маленьким ребенком и заниматься этим всю жизнь. Вайдья осматривает и опрашивает пациента, чтобы определить его «пракрити» — суть его конституции. Примечательно, что этим же словом называется и природа как целое, поскольку в аюрведе все стихии жизни едины и взаимосвязаны. Считается, что конституция человека состоит из трех первоначал — ваты (воздуха), питты (огня) и капхи (воды). Обычно какие-то из них доминируют, и если знать, например, что ты принадлежишь к типу «вата-капха», можно сделать вывод, что ты предрасположен к тем или иным недугам. В сущности, аюрведа сводится к поиску недостатка гармонии между ватой, питтой и капхой — и каким бы простым это ни казалось, система аюрведы фантастически сложна и запутанна.

Впрочем, западным докторам не было до этого никакого дела. Вся эта система казалась им отступлением в Средневековье, к представлениям о четырех телесных жидкостях, когда диагнозы больным ставили по нарушениям соотношения лимфы, черной желчи, желтой желчи и крови в организме. Дополнительной проблемой стали и предписываемые аюрведой лекарства — ведь они не проходили тестирование в лабораториях, их производство плохо контролировалось, иногда в них содержались ядовитые вещества, в самых скандальных случаях даже ртуть, которые якобы лишались вредоносных качеств благодаря хитроумной обработке обжига и очистки, сопоставимой с алхимией.

Невзирая на эти препоны, «Махириши-аюрведа» двигалась вперед. Основное ядро ее сторонников составляли тысячи тех, кто практиковал медитацию и уже доверял Махариши. Они тянулись в ланкастерский центр, жаждали панчакармы, и на этот счет я был спокоен. Процедуры очищения не предполагали никаких лекарств, а если они и требовались, то мы применяли только те, которые производили в Индии в самых лучших условиях и законно провозили через американскую таможню.

Наши пациенты просто поражались тому, как точна, оказывается, система пракрити, даже при поверхностном знакомстве. Помнится, ко мне на предварительный осмотр пришла одна кинозвезда: трансцендентальная медитация была в Голливуде довольно-таки популярна. Когда я пощупал пульс актрисы и выявил другие красноречивые признаки ее конституции, стало ясно, что у нее сильно преобладает питта.

– Вы человек очень собранный, любите все контролировать, — сказал я клиентке. — У вас много сил, но часто вы доходите до изнеможения, поскольку не чувствуете, когда пора остановиться. Вы привыкли, что можете есть что угодно и не полнеть, однако с возрастом все меняется, и это для вас неприятная неожиданность. Вам нравится горячая острая пища. В теплом влажном климате вы чувствуете себя не очень хорошо.

Она откинулась в кресле, пораженная, и недоверчиво поглядела на меня:

– Вы что, мысли читаете?

Я мог рассказать о ней гораздо больше, что и сделал. Система пракрити, которая охватывает отнюдь не только типы конституции, может сказать о человеке очень многое. Например, представители типа питта в целом разумно относятся к деньгам, но иногда пускают деньги на ветер — тратят на предметы роскоши. Они плохо переносят жару, но им становится легче, если они попьют чего-нибудь сладко-горького, например, тоника. Когда моя книга «Идеальное здоровье» вышла в свет, то мы с коллегами-врачами постарались составить как можно более полные перечни характеристик разных типов конституции и предложить для каждого из них разный рацион и в целом дать советы, помогающие сохранить здоровье. Однако ни по западным стандартам, ни по моим собственным это никак не могло сойти за «настоящую» медицину. Пациенты возводили в принцип питание только теми блюдами, которые подходили, скажем, вате или капхе, если их пракрити оказывались именно таковы, и, болтая на вечеринках, говорили уже не «Я — Водолей», а «Я — вата-питта».

Так вот, по мысли Махариши, передо мной стояла задача переписать аюрведу для западной публики. В Америке никто не вел аюрведический образ жизни с раннего детства, кроме разве что нескольких иммигрантов-индийцев, однако вайдья, которые решили поддержать Махариши, были готовы рассказывать о традиционной аюрведе всем желающим. А я стал, так сказать, «лицом» аюрведы (чем вызвал, мягко говоря, недовольство кучки вайдья-традиционалистов, которые иммигрировали в Америку и вели скромную частную практику, поскольку они были убеждены, что обладают истинным знанием), однако врачом-аюрведистом я не стал. Мне было предписано «свести современную науку с древней мудростью» — на этот девиз клюнули журналисты. Оказалось, что это задача не из легких.

Если считать, будто уже знаешь, как устроен человеческий организм, то с точки зрения научной модели аюрведа совершенно бессмысленна. А медицинская наука и в самом деле знает, как устроен человеческий организм. Это биологическая машина из тысяч хитроумных движущихся деталей. На самом тонком уровне клетки взаимодействуют при помощи химических сигналов и процессов, которые прописаны в ДНК, чья активная двойняшка — вестница-РНК — контролирует переключатели, которые вырабатывают энзимы и белки. Все эти факты прямо наталкивают на мысль о медицинском лечении, о препаратах и процедурах. Врач чинит в машине то, что сломалось, или при помощи химических средств — медикаментов, — или воздействием на крупные движущиеся детали хирургическим путем. Я стараюсь объяснить все просто, но не склонен к упрощенчеству. Современная медицина — это тщательно разработанная система следствий из очевидного на первый взгляд предположения, что наши организмы — это независимые, отдельно стоящие в пространстве объекты, устроенные гораздо сложнее скалы или дерева, однако по природе, по сущности своей такие же.

В книге Досси это базовое предположение подвергается критике на основании квантовой механики, и я с радостью развил и продолжил эту идею в своей собственной книге «Квантовое исцеление» («Quantum Healing»). Там говорится об одной стороне этого вопроса — о главной медицинской загадке, тех редчайших случаях, когда рак проходит сам собой. Меня завораживала проблема спонтанной ремиссии — и, по всей видимости, в моей практике тоже была такая пациентка, ее звали Читра. Это была индианка, стюардесса, жившая в Вашингтоне; у нее, как и у многих индианок, недавно вышедших замуж, была очень деспотичная, вздорная свекровь. Невестки в матриархальном обществе относятся к подобному со своего рода фатализмом — мол, что тут поделаешь, — однако Читра боялась свекровь гораздо сильнее обычного. Когда она нащупала у себя в груди уплотнение и ей поставили диагноз «рак груди», она не могла вынести даже мысли, что свекровь — а Читра с мужем и свекровью жили вместе — узнает, что она больна. И Читра приняла иррациональное решение — скрыть свою болезнь и не лечиться.

Прошло несколько месяцев, и на очередном осмотре врач направил ее на анализы. И тут оказалось, что от злокачественной опухоли не осталось ни следа. Поначалу Читра ликовала, но затем испугалась. А вдруг на самом деле она не выздоровела? Вдруг рак вернется? Она впала в отчаяние — и тогда-то мы с ней и познакомились. Она хотела, чтобы я применил аюрведические методы или еще что-нибудь, что угодно, лишь бы болезнь не возобновилась, а сама Читра перестала тревожиться. «Квантовое исцеление» — книга, написанная ради Читры, начало моего пути к реакции спонтанного исцеления.

Я тут же обнаружил, что исцеление — это непроходимая чаща противоречивых открытий и представлений. Патофизиолог может исследовать способность организма к исцелению под микроскопом, наблюдать изменения в клетках, и всем нам, конечно, доводилось на себе ощутить, что такое поправляться после болезни. Однако видеть эти признаки — это будто смотреть, как пляшут на листе бумаги железные опилки, не зная, что под бумагой двигается магнит. Исцеление — процесс столь сложный, что, видимо, суть его и составляет так называемая «телесная мудрость».

Мы склонны предполагать, что мудрость, разум, интеллект — это свойство человеческой натуры, продукт развитого мозга, вышедший на эволюционную сцену спустя миллиарды лет после того, как зародилась жизнь. Лишь в восьмидесятые исследователи начали говорить о некоем безмолвном интеллекте, встроенном в иммунную систему. Поворотный пункт настал, когда было сделано открытие, что нейротрансмиттеры и нейропептиды, при помощи которых обмениваются информацией клетки мозга, встречаются по всему организму. Однако некоторые авторы медицинских книг, наблюдая, с какой сверхъестественной точностью иммунная система принимает меры, чтобы оградиться от болезней и заживить травмы, стали называть иммунную систему плавучим мозгом, поскольку она коренится именно в жидкости, в лимфатической системе и кровеносных сосудах.

Одной из величайших медицинских загадок считается эффект плацебо и его противоположность — эффект ноцебо: выходит, что если человек просто ожидает, что ему станет лучше, это может запустить процесс исцеления. Это естественным образом привело к предположению, что на процесс исцеления сильнейшим образом влияют некоторые факторы, которые ранее не учитывались, например, эмоции и особенности характера. Я собрал поразительные факты, мне было что обсудить. В ходе одного исследования больным, страдавшим тошнотой и рвотой, давали таблетки и говорили, что это противорвотное, и в определенном проценте случаев симптомы у них и в самом деле проходили, вот только на самом деле таблетка была, наоборот, средством, вызывающим рвоту. В одной статье рассказывается о больном, у которого был запущенный рак лимфатической системы — настолько запущенный, что лимфоузлы у него выступали по всему телу буграми, — и вот этот больной за два дня вышел в полную ремиссию. Врачи считали, что он на пороге смерти и лечить его бессмысленно. Поэтому кололи ему физраствор, а говорили, что это совершенно новая, необычайно сильная разновидность химиотерапии. Потом пациент прочитал в газете, что это лекарство не прошло клинических испытаний. Он утратил надежду, лимфома вернулась, и он угас в считаные недели.

Связь между разумом и организмом — не псевдонаучный курьез, здравомыслящий человек не станет сомневаться в ее существовании. Конечно, некоторые врачи отмахивались от эффекта плацебо — говорили, что это «не настоящая медицина», и это, конечно, узколобость и предвзятость, — однако и те доктора, которые хотели бы разобраться в этом механизме, не могли понять, как задействовать разум, направить его на процесс исцеления. Они то и дело заходили в тупики. Вспыхнул было интерес к так называемым личностям типа А — вспыльчивым, требовательным, напряженным, восприимчивым к всевозможным факторам стресса. Было доказано, что личности типа А больше подвержены ранним инфарктам и инсультам. Однако, как нетрудно догадаться, четкая классификация по краям поплыла, а официальная медицина была так увлечена разъяснением широкой публике, как опасен холестерин, что не стала заниматься психологическими особенностями, которые невозможно вылечить фармацевтическими препаратами.

Чем глубже я исследовал связь разума и тела, тем больше понимал, что нужно полностью пересмотреть всю систему исцеления. Никто не станет отрицать, что разум приносит человеку и великое благо, и великое зло. Каждое новое открытие указывает, что организм — цельная, холистическая система. Миллиарды клеток организма в конечном итоге взаимосвязаны, они подслушивают каждую мысль человека, улавливают все перепады его настроения. Это наталкивало на неизбежный вывод: медицина никогда не поймет ни тело, ни разум, если не начнет воспринимать их как единое целое. Сознание первично, материя вторична. Это видно и на снимках МРТ мозга — те области, которые на них «подсвечены», на самом деле не светятся, а вырабатывают определенные химические вещества. МРТ — это картина невидимой мозговой активности. Связь между тем, что больному вводят физраствор, и тем, что он исцеляется от рака, исключительно ментальная, иначе и быть не может. Впервые в истории исцеление можно было свести к процессам в сознании.

Я изучил массу литературы по спонтанной ремиссии и обнаружил, что все те, кто исцелился от рака, отнюдь не следовали одной и той же программе — наоборот. Они пробовали все на свете — исцеление молитвой, виноградный сок, лаэтрил (экстракт из горького миндаля) и кофейные клизмы. Официальная медицина считала все эти методы без исключения чистым суеверием. Кого-то они исцелили, однако не помогли тысячам больных. Похоже, общее у всех выздоровевших было лишь одно. Все те, кто спонтанно исцелился от рака, непоколебимо верили в благополучный исход. В медицинской литературе сплошь и рядом встречаются курьезные истории о крестьянках, которые обнаруживали у себя опухоль в груди, шли к врачу, получали диагноз — и отправлялись домой, потому что у них было много дел и лечиться было недосуг. Может быть, кто-то из них и в самом деле впоследствии исцелился, как клялись их родные?

Я обдумал эту загадку и решил, что одного оптимизма, конечно, недостаточно, нужно что-то куда более мощное. Разум, полный тревог, способен силой заставить себя мыслить оптимистично, и просто загонит тревоги вглубь. Те, кому удалось исцелиться от рака, на самом деле не то чтобы были уверены в выздоровлении — нет, им удалось достичь душевного покоя, а тогда уже вопрос, поправятся они или нет, перестал вызывать у них страх и ощущение беспомощности. Они смирились с любым исходом — и тем самым избавились от тревоги, волнений, перепадов настроения, хрупкой надежды, всего того, что так распространено среди онкологических больных. Этот фатализм не имел, однако, ничего общего с обреченностью — ведь обреченность, в сущности, то же поражение. Нет, они дали организму возможность задействовать собственные целительные силы, самостоятельно вернуть равновесие. Не в этом ли секрет?

К несчастью, мои объяснения ничем не помогли Читре. Ее страхи оказались пророческими. После краткой ремиссии рак вернулся, и Читра умерла. Однако это вовсе не опровергает предположения, что именно разум властен добиваться перемен в теле. В случае Читры связь разума и тела сработала ей во вред — обратила страх в болезнь. Поскольку я вовсе не отказывался — и не отказываюсь — от канонов западной медицины, которой меня учили, то обратился к онкологам и спросил, как принято объяснять спонтанные ремиссии в их среде. Мне казалось, что даже если хотя бы один человек исцелился от рака, скажем, от меланомы, нужно тут же всесторонне исследовать этот случай. Меланома — хороший пример, поскольку этот вид рака очень агрессивен, однако при этом и спонтанных ремиссий при нем наблюдается больше среднего. Однако все равно речь идет о единицах больных. Все онкологи на мой вопрос лишь пожимали плечами. В нашем ремесле работает закон больших чисел, говорили они. Спонтанные ремиссии бывают редко, это исключительные случаи, медицинские диковины. Сколько их ни изучай, это не поможет сотням тысяч «нормальных» онкологических больных, которые обращаются к врачам каждый год. По всей видимости, «нормальными» они считались без малейшего учета процессов в сознании.

* * *

Теперь-то те годы, когда я занимался «Махариши-аюрведой», видятся мне как переход по канату — я все время пошатывался, но ни разу не упал. В клинической практике я разработал комплементарный подход. Если у пациента было какое-то серьезное заболевание, я лечил его аюрведой, однако настоятельно рекомендовал обратился за официальной медицинской помощью. Иначе было бы неэтично. Я морщился, когда сам Махариши или кто-нибудь из его преданных сторонников с медицинской степенью рассуждал о западной медицине в том ключе, что она якобы исключительно вредит больным и рано или поздно приведет к тому, что в обществе будут изобиловать неизлечимые недуги. Отрицать это по существу было трудно. Мне было прекрасно известно, сколько накопилось претензий к современной официальной медицине. Ошеломляющему количеству больных назначали лечение, которое катастрофически подрывало их иммунную систему. Многие умирали от госпитальных инфекций или в результате врачебных ошибок — это называется «ятрогенные заболевания». Одержимость чистотой и гигиеной привела к распространению «супербактерий», не реагирующих на антибиотики. У всех лекарств были побочные эффекты, многие препараты со временем теряли эффективность. К тому же, рисуя эту мрачную картину, нельзя пренебрегать и тем неучтенным множеством смертей, которые произошли, поскольку больные верили в волшебную таблетку и пренебрегали профилактикой: неумение и нежелание заботиться о себе — это настоящий серийный убийца.

Все это было, конечно, правдой. И я все дальше и дальше углублялся в сферу альтернативной терапии. Не то чтобы я при этом поверил в аюрведу как в единственный выход из положения — а ведь именно этого, к сожалению, и хотел от меня Махариши. На фоне просчетов западной медицины аюрведа выглядела очень многообещающе. Надо сделать еще очень многое, объяснял я Махариши, чтобы набрать достаточно доказательств, что аюрведа в самом деле лечит болезни, которые не способна исцелить западная медицина.

Когда я занял эту позицию, между нами пробежала первая трещина. Встречи продолжались по-прежнему — Махариши планировал глобальную кампанию «Аюрведу — в каждый дом» и вместо данных исследований прибегал к пышной риторике. Эта тактика в свое время блестяще сработала с медитацией. Трансцендентальная медитация претендовала на многое, и потребовались десятилетия, чтобы подтвердить ее заявления солидными научными данными. Медицина же требует немедленных доказательств. Подобная реальность выводила Махариши из терпения. Он требовал, чтобы в ту минуту, когда очередной аюрведический продукт был готов к выпуску на рынок, на него назначали непомерную цену (в Индии аюрведические средства обычно очень дешевы, кроме тех, в состав которых входят экзотические ингредиенты вроде золота или жемчуга), и стоило гуру пошевелить пальцем, как все преданные сторонники медитации толпой неслись покупать препарат и кричать на всех углах, какую пользу он принес их здоровью. Во время этих собраний я сначала нервничал, а потом все сильнее раздражался и злился. Какая глупость — меня раздирают две противодействующие силы, которые вполне можно направить в одну сторону!

Между тем чаша весов качнулась в сторону альтернативной медицины. К началу девяностых в передовице «Новоанглийского медицинского журнала» с горечью говорилось об одном обстоятельстве, глубоко тревожившем медицинский истеблишмент: к специалистам по альтернативной медицине американцы обращались чаще, чем к дипломированным врачам. Уже никак нельзя было говорить, что все эти люди суеверны или стали жертвой мошенников. Однако позиция официальной медицины была именно такова — и официальная медицина пошла на крайние меры и стала сеять панические настроения. Когда произошло несколько случаев отравления лекарственными травами, подняли большой шум, что травы тоже должны подпадать под юрисдикцию Администрации по контролю за продуктами питания и лекарствами — и почему-то позабыли о том, что смертельно опасные реакции на хирургическую анестезию и антибиотики бывают гораздо чаще.

Остановить подъем альтернативной медицины было уже невозможно, и Махариши уловил эту тенденцию одним из первых. Больше не было нужды возводить аюрведу в абсолют, ставить больного перед однозначным выбором: или медицина, которая лечит, или медицина, которая убивает. Однако лично я никогда не был склонен к однозначному выбору, поэтому меня гораздо больше тревожила тенденция превращать аюрведу в своего рода назойливую торговлю лекарствами, которой должен был заниматься врач в своем кабинете с утра до вечера. Правда, на сей раз речь шла не о таблетках, произведенных той или иной крупной компанией, а о травах, и это вселяло надежду. Однако при этом мы уходили в сторону от глубинных основ аюрведы. Подлинная революция в медицине могла произойти только через сознание. Надо было донести до человечества, что материя — лишь маска сознания. Человеческое существо — не машина, которая учится думать, мы есть мысль, которая учится строить машину.

С этими афоризмами я объехал весь мир. Это, конечно, упрощенчество, однако я вкладывал в них весь свой идеализм. Похоже, это завораживало слушателей, и из этого я делал вывод, что им очень нужен новый способ исцелять, исцеляться и сохранять здоровье. Они понимали, что погрязли в зависимости от медицинской профессии, а ведь здоровье — это естественное состояние, которого способен достичь каждый.

Наверное, в Америке было слишком много циников, и идеализм оказался не в моде. Однако в других странах, от Южной Америки и Австралии до Ирландии и Великобритании, меня принимали с большей охотой. Я выступал по национальному телевидению, говорил о безграничном потенциале сознания и старался подбирать слова, которые заставляли ведущего подаваться вперед с искренним интересом.

– Чтобы представить себе розу, вы обращаетесь к тому же источнику, к которому припадает вселенная, чтобы создать звезду.

– Макрокосм — то же самое, что микрокосм. Ваш организм — это целая вселенная. Буквально.

– Каждая клеточка вашего тела участвует в космическом танце.

Все это привлекало слушателей — а меня отвлекало от проблем, которые плодились, как грибы, вокруг Махариши. Точнее, в его ближнем кругу. Ашрамы печально знамениты своими гнусными интригами. Конечно, ближний круг сторонников трансцендентальной медитации — это не ашрам, однако приближенные Махариши соперничали за внимание гуру еще за много лет до того, как на сцене появился я. Зарубежные турне становились все продолжительнее. Практику я продал, а через два года отказался и от должности главврача. Для журналистов мое имя стало синонимом аюрведы. Слово «Махариши» они добавляли, только если я их специально просил. Эта крошечная оговорка свидетельствовала о трещине, которую было уже не заделать. Однако сам я не видел, что все идет к расколу. У меня было достаточно других причин для досады и беспокойства.

Когда просветленный учитель велит тебе отказаться от каких-то убеждений и подавить сомнения, он лучше тебя знает, что полезно твоей душе. Чувство абсолютной собственной правоты порождает Крестовые походы — правда, стоит ему иссякнуть, и они прекращаются.

Мне стало окончательно ясно, какой дорогой идти.

20. Рука на пульсе

Санджив

Дипак добился успеха, и мы были за него очень рады. Он отважился на огромный риск, когда отказался от процветающей практики, чтобы следовать своему призванию. Пожалуй, именно так определял отвагу сэр Уинстон Черчилль в запомнившемся мне афоризме: «Отвагу по заслугам считают главным человеческим качеством… поскольку это качество гарантирует все остальные». Поначалу, когда Дипак с такой страстью окунулся в новую жизнь, я относился к этому несколько скептически. Дипак от природы был исследователь-интеллектуал: найдет что-нибудь интересное и тут же начинает копать, пока не узнает об этом все. Однако увлеченности подчас хватало всего на несколько месяцев, а потом Дипак находил себе новую страсть.

Например, когда я увлекся гольфом, мы с Дипаком однажды в Калифорнии пошли поиграть. Он занимался гольфом всего полгода, однако был явно очень заинтересован. Во время игры он спросил меня, почему гольф мне так нравится.

– Дипак, — ответил я, — это же игра на свежем воздухе, в кругу друзей и коллег, которая требует собранности, внимания, честности и преданности делу!

И тут я прямо увидел, как у него в голове закрутились колесики.

Проходит еще полгода, сижу я у себя в кабинете, и тут мне на стол кладут новую книжку Дипака «Гольф ради просветления. Семь уроков игры в жизнь» («Golf for Enlightenment: The Seven Lessons for the Game оf Life») с предисловием профессионального гольфиста Джаспера Парневика. Дипак полностью погрузился в игру в гольф и попытался понять ее не только на физическом, но и на интеллектуальном уровне. Книга была скорее об интеллектуальном подходе к игре, чем о всяческих практических приемах. И вышла просто отличная. Однако я, возможно, не беспристрастен — в посвящении Дипак написал: «Моему отцу Кришану, который вдохновил меня играть в жизнь, и моему брату Сандживу, который научил меня, что игра в гольф есть отражение игры в жизнь».

Один репортер из журнала по гольфу решил написать статью про то, как Дипак увлекся гольфом и издал книгу, и предложил ему сыграть партию. Когда Дипак узнал, что этот репортер отлично играет, то разнервничался. Готовясь к матчу, Дипак тренировался каждый день и брал уроки у хорошего инструктора. И стал играть лучше. Они с репортером сыграли раунд, и Дипак показал себя молодцом. На этом страсть к гольфу иссякла — как и многие другие его страсти.

Однако трансцендентальная медитация и аюрведа — это, конечно, совсем другое дело, с гольфом и сравнивать нечего. Трансцендентальная медитация быстро заняла важное место в жизни всей нашей семьи. Мы с Амитой съездили в Айову, в город Фэрфилд, чтобы изучить приемы медитации для опытных практиков — в числе прочего нам обещали чуть ли не левитацию — а некоторое время спустя встречались и с Махариши. Когда мы познакомились, меня представили ему как врача, который написал книгу под названием «Заболевания печени».

– Доктор Чопра, а есть в этой книге глава о том, как западная медицина вызывает заболевания печени? — спросил он.

– Махариши, я написал главу об отравлении печени лекарствами, и есть много лекарств, которые способны вызвать заболевания печени, иногда смертельные. Так что да, там есть такая глава.

По-моему, он был рад. А потом сказал:

– Откажитесь от западной медицины. Это тонущий корабль, переходите лучше на аюрведу.

Я его, конечно, очень уважал, но понимал, что этот путь мне не подходит. Однако вежливости ради сказал:

– Я подумаю.

Мое призвание в жизни — учить, это моя страсть.

Тогда же Махариши посоветовал и Амите бросить современную медицину и примкнуть к его движению. Похоже, Амиту это заинтересовало сильнее, чем меня, однако она сказала:

– Мой дом, мое сердце, мой путь — там, где Санджив и дети.

В общем, она тоже решила не бросать карьеру в Бостоне.

Однако, если родился в Индии, невозможно ничего не знать об аюрведе, просто в нашей жизни она не занимала такого уж важного места. Отец практиковал западную медицину, мы с Дипаком пошли по его стопам. Иногда нам случалось прибегать к природным лекарственным средствам, чтобы лечить мелкие порезы и ушибы, но когда мы сталкивались с серьезными медицинскими проблемами, то полагались на науку. Однако когда Дипак так серьезно занялся медициной, предполагавшей единство тела и разума, мы с отцом тоже решили, что надо исследовать этот вопрос. Отмахиваться от него было, конечно, невозможно, хотя многие современные врачи предлагают именно так и поступить. И, по правде говоря, мне и в самом деле приходилось наблюдать явления, которым та медицина, что я практиковал, объяснения не находила. Например, однажды утром, когда мы были в отпуске в Дели, преподаватель трансцендентальной медитации по имени Фарух, приятель моего отца, сказал мне:

– Санджив, я собираюсь к тому поразительному врачу-аюрведисту за травами для моего друга. Пошли со мной, вот увидишь, это будет потрясающе.

И мы поехали на его машине. Фарух рассказал о том враче, с которым мне предстояло познакомиться, несколько фантастических историй. Звали его доктор Брихаспати Дев Тригуна, и он славился своим умением диагностировать болезни по пульсу на запястье. Так вот, Фарух рассказывал о нем настоящие чудеса. Он уверял, что доктор Тригуна точно поставил диагноз одному коллеге Фаруха — мол, он сказал ему: «Много лет назад вы страдали гипертиреозом, а в детстве перенесли хирургическую операцию по поводу кифосколиоза». И все это он сказал, просто пощупав пульс несколько секунд. Жена этого коллеги тоже обратилась к доктору Тригуне. Тот пощупал ей пульс и спросил:

– У вас, наверное, трудности с интересными обстоятельствами.

Она его не поняла:

– С какими обстоятельствами?

Тогда ассистент доктора Тригуны объяснил:

– Доктор имеет в виду, что у вас могут быть проблемы с деторождением.

Она ушам своим не поверила. Они с мужем много лет пытались зачать ребенка, но безуспешно. Тогда доктор Тригуна сказал:

– У вас в матке очень большая, но доброкачественная опухоль. Вот почему вам трудно забеременеть.

И точно: вернувшись в Бостон, она сделала УЗИ матки, и врачи обнаружили большую фиброзную опухоль матки.

Я жадно слушал его рассказы, однако, по правде говоря, когда мы с Дипаком еще жили в Индии, то слышали такие истории сплошь и рядом. А вот услышать рассказ о подобных чудесах из первых рук, от того, с кем они случились, мне так и не довелось. Так что мне и вправду было очень любопытно посмотреть на этого высокоученого доктора-аюрведиста.

Во дворе терпеливо дожидались своей очереди человек примерно триста. Судя по одежде, они были из самых разных слоев общества, и очень богатые, и очень бедные. Было даже несколько иностранцев, явно с Запада. Мне стало еще любопытнее, однако скептицизм нарастал вместе с интересом.

Фарух отвел меня прямо в начало очереди, я сел. Доктор Тригуна сидел на диване, скрестив ноги. Мы очутились на полу прямо перед ним. Он быстро выдал Фаруху его травы, а потом спросил у меня на хинди:

– Что вас беспокоит?

Я вежливо, однако, признаюсь, не без вызова ответил:

– Я чувствую себя превосходно. Слышал, вы тот самый поразительно талантливый специалист по аюрведе. Пожалуйста, скажите, что со мной не так.

– Хорошо, — кивнул он, — дайте запястье.

И тремя пальцами пощупал пульс у меня и на правой, и на левой руке, причем и там, и там держал руку всего по нескольку секунд. После чего сообщил мне:

– У вас не в порядке три органа. Во-первых, у вас сильная изжога.

Я остолбенел: мне приходилось регулярно принимать лекарства от изжоги. Однако изжога — явление распространенное, поэтому, пожалуй, такой диагноз можно поставить едва ли не любому западному человеку, чей пульс доктору Тригуне случалось исследовать.

– Так, — ответил я. — А еще?

– Еще вам трудно дышать через нос.

И это тоже была правда. У меня сильно искривлена носовая перегородка. Я подумал, может, дело в том, что я сижу низко и смотрю на него снизу вверх — вот он, наблюдательный врач-клиницист, и заметил эту аномалию.

– Все, — сказал доктор Тригуна. — Следующий.

– Постойте, — возразил я. — Вы сказали — три органа. Какой третий?

Он отмахнулся:

– Третий — это «мамули» (это слово на хинди означает сущие пустяки).

– Нет уж, нет уж, пожалуйста, ответьте! — Мне стало страшно интересно. — Скажите, что это!

– Каждый раз, когда вы принимаете душ, глаза у вас становятся красные, как пожарная машина.

Я был сражен наповал. Именно так со мной и происходит. Честно говоря, когда мы с Амитой только поженились, она подозревала, что я тайком выпиваю в душе. Это такой странный рефлекс. Но я поверить не мог, что доктор Тригуна сумел диагностировать это, просто несколько секунд понаблюдав за моим пульсом!

– Можете меня научить? — спросил я. — Точнее, можете научить меня по пульсу пациента точно определять состояние его печени?

– Могу, — ответил он. — Поступите ко мне в ученики на два года. Когда хотите начать?

Бросить работу на два года я никак не мог, даже ради разведки этой нехоженой территории.

В каком-то смысле доктор Тригуна напомнил мне диагностическое мастерство доктора Элиу Шиммеля, который мог определить полную историю болезни пациента по рентгеновскому снимку. Однако я все же научился у доктора Тригуны — научился тому, что в медицинской практике встречается такое, о чем мы и не подозреваем. Впоследствии они с Дипаком подружились, и Дипак перевез его в Америку, где доктор Тригуна демонстрировал свои выдающиеся диагностические таланты — выявлял самые разные расстройства и заболевания исключительно по пульсу, который наблюдал считаные секунды. Думаю, именно с этого момента я и стал относиться с вниманием, а может быть, и с долей уважения к аюрведе, как древней, так и современной.

Еще меня порадовало, по крайней мере, слегка, то, что и наш отец на склоне лет сумел принять некоторые аспекты связи тела и разума. Отец всегда был готов к новым впечатлениям. Они с мамой начали медитировать. Он много раз встречался с Махариши Махешем Йоги, и они до ночи засиживались за беседой. Когда наш отец начал осторожно изучать способность разума контролировать тело, он стал припоминать случаи из собственной жизни, которые не могла объяснить западная медицина. Его мать, моя бабушка, получила серьезную черепно-мозговую травму в результате несчастного случая и впала в кому. Отец с мамой примчались в больницу. Когда они прибыли, его мать была в критическом состоянии, у нее были парализованы обе руки, врачи не могли ни прощупать пульс, ни даже измерить давление.

«Такое чувство, — писал отец много лет спустя, — что она дожидалась меня. Я подошел к ее постели, склонился над ее лицом. И тут же ее дыхание участилось, стало заметнее. Она открыла глаза, прошептала мое имя, обняла меня за шею парализованной рукой, притянула к себе и поцеловала в щеку. Потом откинулась на подушку и перестала дышать… Видимо, ее воля, динамичная и сильная, действовала помимо ее индивидуального сознания, наверное, с какого-то космического уровня, и управляла движениями парализованной руки, когда в теле уже не билось сердце, заставила ее подняться и обнять меня. Я целовал мать снова и снова».

Отец так и не принял аюрведу в целом, однако и в своей кардиологической практике применял некоторые ее аспекты. Например, когда он лечил Махариши, то полагался на западную медицину, когда считал необходимым. Когда у Махариши случился сердечный приступ, именно приемы современной медицины сохранили ему жизнь и дали организму время оправиться. Однако при всем при том отец подчеркивал, как важно снижать уровень стресса и придерживаться правильного рациона и использовал в своей работе и другие элементы аюрведы.

В последние годы жизни отец опубликовал две книги, в том числе «Твоя жизнь в твоих руках». В этой книге он подытожил все, чему научился: «Я убежден, что исцеление пойдет гораздо быстрее, если изменить образ жизни и предпочитать те занятия и те отношения, которые вызывают волны любви, счастья, сострадания и прочих приятных чувств и оптимистических мыслей». Это, конечно, разумный совет, который мог бы дать любой врач. Однако в этой книге отец также озаглавил одну главу вот как: «Наши мысли определяют даже то, умрем мы или останемся в живых». Там он рассказал об одном пациенте Дипака, которого тот лечил, когда был еще интерном. Этот пациент был совсем старик, который решил, что ему пора умирать, однако Дипак, собиравшийся взять месяц отпуска, сказал ему: «Вам нельзя умирать, пока мы с вами не увидимся снова». Больной ждал целый месяц, а потом Дипак вернулся — и старик отошел с миром.

Однако жизнь моего отца и его смерть были еще красноречивей. Доктор Кришан Лал Чопра был человек научного склада, у него была неутолимая страсть к знаниям. Двадцать пять лет он возглавлял отделение медицины и кардиологии в престижной больнице Мул-Чанд-Кхайрати-Рам, где практиковали научный подход к медицине. Когда моя дочь Каника выходила замуж, отцу было восемьдесят три года. Свадьбу устроили в Индии, потому что Сарат, муж Каники, хотел получить благословение всех бабушек и дедушек. И вот в Индию из США приехало человек примерно сто пятьдесят. Индийские свадьбы — пышные празднества, и на пяти приемах, которые мы там устроили, присутствовало целых шестьсот гостей. На свадьбе мой отец пел, плясал и благословлял каждого приглашенного. Для него это был великий праздник и огромная радость. Мало того что внучка выходила замуж — еще и вот-вот должна была выйти в свет вторая книга отца «Тайна и волшебство любви» («The Mystery and Magic оf Love»).

Прошло две недели, и в полночь он сказал маме: «Пушпа, я ухожу. Я тебя люблю». И сразу после этого скончался. Он прожил праведную жизнь и умер как святой.

Все мы вернулись в Индию, на сей раз прощаться с ним. После кремации мы предложили маме переехать к нам в Америку.

– Будете жить у нас, — сказала Амита, — а если хотите, у Дипака с Ритой. Ваши дети в Америке. Ваши внуки в Америке. Приезжайте, живите с нами.

Мама отказалась наотрез.

– Я хочу умереть в Индии, — сказала она. — Не хочу умирать в Штатах.

Все мы любили ее и очень расстроились.

– Что такое Индия? Что такое Америка? Мир един, — сказал я.

Но мама была тверда. Индия — ее родина, уезжать она не собирается. И тогда мы с Дипаком, Ритой и Амитой решили, что каждый месяц кто-то из нас, включая детей, будет летать в Индию и проводить с мамой не меньше недели. Да, мы, конечно, во многом, почти во всем стали американцами, но что касается семьи, тут мы оставались индийцами. Некоторые наши родственники в Индии отнеслись к нашему с Дипаком плану крайне недоверчиво, однако почти шесть лет каждый месяц мы с Дипаком, Рита, Амита или наши дети приезжали к маме ежемесячно, и она была уверена, что и через месяц кто-нибудь приедет и побудет с ней.

Целые шесть лет каждый из нас понимал, прощаясь с ней, что, вероятно, видит маму или бабушку в последний раз. Разве можно описать это чувство словами? Скажу только, что оно придавало особый вес каждому приезду и каждому отъезду и заставило нас в очередной раз прочувствовать, какое важное место в жизни занимает семья.

По примеру отца и я, конечно, принялся исследовать потенциальную пользу всевозможных разновидностей альтернативной медицины. Я всегда старался придерживаться широких взглядом и понимаю, что не все виды медицины стоит оценивать строго с научной точки зрения. Например, как ни странно, научных данных в пользу акупунктуры почти нет. Единой общепринятой техники акупунктуры тоже нет — каждый специалист воздействует для достижения результата на тот набор точек на теле пациента, какой выбирает сам, поэтому традиционная наука не в состоянии оценить этот метод лечения. Однако несколько лет назад мне делали операцию на правом колене — я порвал два мениска — и после этого колено то и дело опухало и сильно болело. И тогда мне становилось трудно ходить. Когда-то мне приходилось обращаться к иглотерапевту, когда у меня разболелась спина, и акупунктура замечательно мне помогла, однако тогда я делал много всего другого — планомерно сбрасывал вес, накачивал мышечный корсет, применял и другие методы лечения, — так что нельзя было с уверенностью сказать, что облегчение мне принесла именно акупунктура. Тем не менее я все равно решил обратиться по поводу колена к тому же иглотерапевту.

И вот как-то в пятницу я прохромал к ней в кабинет (это была дама). Примерно через час врач сказала, что сеанс окончен. Я слез со стола и посмотрел на свое колено. От отека не осталось и следа. Как я написал в своей книге «Живи лучше, живи дольше» («Live Better, Live Longer»): «Первая моя мысль была — Боже мой, как так вышло?! Вторая — еще не вечер, может, еще успею сыграть в гольф и пройти девять лунок!» И я не стал ничего откладывать и пошел играть в гольф, и колено меня больше не беспокоило.

Мне не нужны научные доказательства, я и так знаю, что в определенных ситуациях больным показана акупунктура. И по тем же критериям не стану отрицать вероятности, что и аюрведа многим показана, несмотря на то, что научных доказательств ее действенности не так уж много. В целом я убежден, что аюрведа, как и все остальные разновидности холистической медицины, хороша для профилактики. Но я еще не видел ни одного «незападного» лекарственного средства, которое боролось бы с вирусом гепатита С, не видел, чтобы альтернативная медицина помогала больным, нуждающимся в пересадке печени или протезировании тазобедренного сустава — тут, по моему мнению, никакой альтернативы традиционной западной медицине быть не может. Если загонишь в ногу ржавый гвоздь, надо пойти и сделать укол противостолбнячной сыворотки, и, насколько мне известно, ни китайские травки, ни аюрведические снадобья этого не заменят. Если у пациента бактериальная инфекция, вызывающая пневмонию, надо подобрать нужный антибиотик. Так что не надо говорить мне, что аюрведе уже шесть тысяч лет, что ее оттачивали веками и это само по себе говорит в ее пользу. Несомненно, у нее есть свои преимущества, однако меня изумляет, что многие уверены, будто можно отказаться ото всех чудес западной медицины и заменить их альтернативными методами безо всякого риска. Альтернативная медицина на самом деле не альтернативная, она ничего не заменяет, так что это неудачное слово. К счастью, в последнее время предпочитают другие термины — «комплементарная медицина» или «интегрированная медицина»: это означает, что врач может применять в своей практике и те, и другие методы. Однако с моей точки зрения никакой замены западной медицине нет и быть не может.

Когда Дипак только начал всем этим увлекаться, мы много обсуждали альтернативную медицину, много спорили, как спорили и на разные другие темы, сколько себя помним. Дипак мастерски умеет вести дебаты, от природы напорист и всегда придает спорам неожиданный поворот. У каждого из нас были свои доводы.

– Да, в профилактике она незаменима, — соглашался я. — Только покажи мне больного с застарелым диабетом, которому не нужны ежедневные инъекции инсулина, потому что ты дал ему травку или какое-то аюрведическое снадобье! Покажи мне хотя бы одного!

Не показал.

Дипак никогда не боялся отстаивать сложные противоречивые вопросы, однако меня очень тревожило, что в результате его деятельности больные будут отказываться от лечения, которое им необходимо. К сожалению, я не раз и не два видел подобное в других случаях. Есть история об одном больном, у которого была нейроэндокринная опухоль поджелудочной железы — а он целый год пробовал вылечиться разными незападными методами. Больше двенадцати месяцев. Обычно нейроэндокринные опухоли растут медленно. Если она не дает метастазов, ее на ранней стадии удаляют хирургически, и тогда прогноз крайне благоприятный. Однако в этом случае был упущен целый год — и опухоль распространилась на печень, и больной в итоге умер. Если у тебя злокачественная опухоль поджелудочной железы, надо идти к хорошему хирургу, ложиться на операционный стол и избавляться от этой гадости. Нельзя это откладывать, нельзя целый год искать альтернативные методы лечения!

– Дипак, — говорил я брату, — пожалуйста, будь осторожен, когда речь идет о жизни больного!

Однако то, что Дипак говорил об аюрведе, частенько понимали неправильно. Он всегда ясно и недвусмысленно подчеркивал, что есть заболевания, которые требуют лечения общепринятыми западными методами. И того больного с нейроэндокринной опухолью он, например, не консультировал. А если бы консультировал, то, скорее всего, сказал бы ему то же самое, что и многим другим больным:

– Вот что я вам рекомендую, — говорит он в таких случаях. — Обратитесь к онкологу или к специалисту по болезням печени, а моим назначениям следуйте только с их одобрения.

И это, конечно, разумный совет.

Кроме того, выясняется, что многие травы и аюрведические средства сильно взаимодействуют с лекарствами, которые прописывают врачи, практикующие западную медицину, и тогда они способны нанести существенный вред. Много лет назад я напомнил Дипаку об одном моем больном, которому сделали пересадку печени. Он принимал препарат под названием такролимус. Какой-то знакомый сказал ему, что грейпфрутовый сок необычайно полезен для здоровья, просто чудеса творит, и больной стал пить его. И знаете что? Совет оказался смертельно опасным. Грейпфрутовый сок, как выяснилось, влияет на обменные процессы, способствующие усвоению такролимуса. К счастью, больной упомянул на приеме о своей страсти к грейпфрутовому соку, а иначе этот совет привел бы к крайне тяжелой реакции.

Дипак уверял меня, что когда к нему обращается, например, больной раком легких или кишечника, он всегда настоятельно рекомендует его следовать назначениям онколога. И подчеркивает, что его советы не заменяют собой официальную терапию, а просто помогают лучше перенести операцию или побочные эффекты препаратов. Он всегда очень следил, чтобы они все обсуждали со своим лечащим врачом и со специалистами по своей болезни. Однако я тоже слушался советов брата. И за многие годы перепробовал на себе много аюрведических средств и пищевых добавок — и некоторые и правда приносили мне облегчение.

21. Родовые муки

Дипак

Никак не предполагал, что превращусь в ходячий межкультурный конфликт. В аэропорту меня встречали лимузины и отвозили в роскошные дома на Голливудских холмах или даже в дворец какого-нибудь южноамериканского президента. Я рассеянно проводил рукой по гладким, как масло, кожаным сиденьям и размышлял, как бы объяснить ведическую мудрость тому, кто меня пригласил: актрисе, которая добилась самых больших гонораров в мире, главе Чешской республики, голливудскому боссу, премьер-министру страны, в которой я приземлился на сей раз. А я был словно двойником их всех — искателем духовных истин, который всему миру казался воплощением успеха.

Столкновение этих сущностей достигло кульминации в книге, которая стяжала мне больше внимания, чем все остальное, что я написал — «Семь духовных законов успеха». Там я отстаивал ту точку зрения, что успех следует оценивать с точки зрения самореализации, а не внешних наград. Традиции мудрости со всех концов света прокладывают дорогу именно к внутренней самореализации, и если выкристаллизовать их суть, они говорят об одном — как важно достигать исполнения своих желаний, полагаясь на дух. Это получило в моей книге название «Закона наименьшего усилия», и я совершенно сознательно отделил его от христианских идей, хотя Христос и говорил: «Просите, и воздастся вам» (Мф. 7:7). Не стал я упоминать и о Махариши, который говорил: «Чем меньше делаешь, тем больше достигаешь». Закон кармы проистекает из убеждения, которое распространено во всем мире уже много столетий: хорошие поступки приводят к хорошим результатам, а плохие — к плохим. Мне не было нужды цитировать Новый Завет: «Что посеет человек, то и пожнет» (Гал. 6:7).

Стремление одинаково уважать все духовные традиции глубоко укоренилось во мне. Я не терплю догматизма (мне очень понравилась наклейка на бампер, гласившая «Моя карма круче твоей догмы»), и когда я был маленьким, в нашем доме кишмя кишели детишки самых разных конфессий — индусы, парсы, мусульмане, христиане. Однако дело здесь не только в тяге к экуменизму. Я не хотел писать ни о чем, чего не пережил лично. В повседневной жизни не наберешься духовного опыта, который мне требовался. Общение с Махариши его обеспечивало. Дело в том, что гуру ломают границы. Гуру тебе не лучший друг, он скорее мудрый дедушка, однако от происходящего в присутствии Махариши вполне можно было не только вдохновляться, радоваться и просветляться, но и беситься, изнемогать от усталости, смертельно скучать и бороться со сном. Отношения у нас с Махариши были совершенно особые, и когда я сказал об этом человеку, пробывшему в движении несколько десятков лет, тот рассмеялся.

– Тоже мне откровение, — усмехнулся он. — Всем кажется, что у них с Махариши особые отношения, потому что здесь так и есть. — И он показал себе на сердце.

Что бы ни рассказывали о духовных шарлатанах, никто не знает, что такое наладить близкие отношения с гуру, пока с ним этого не случится. То, как это выглядит со стороны, ни о чем не говорит. Представьте себе, что надо объяснить, что такое любовь, человеку, который никогда не знал этого чувства. Хотя он, конечно, видывал влюбленных. Они рассеянны, одержимы предметом своей любви, подвержены перепадам настроения и постоянно не знают, смеяться им или плакать. Говорить с ними никакого толку — они как безумные. При этом то, что чувствуешь, когда влюбляешься, не имеет ни малейшего отношения к такому поведению. Я по личному опыту могу подтвердить, что кипучие чувства, сплавляющиеся в любовь, очень близки к той внутренней буре, которую вызывает у тебя гуру. Сердце пронзают и стрелы, не имеющие отношения к романтике.

После одной до смешного изнурительной и абсолютно бессмысленной кампании, целью которой было основать в Америке тысячу аюрведических центров — причем Махариши требовал, чтобы это было сделано за одни выходные! — один ветеран трансцендентальной медитации пожал плечами и сказал мне:

– Так было всегда. Там, где Махариши, есть место и чистому созиданию, и чистому разрушению. Это не дает затухнуть внутреннему огню.

Это перекликается с индийскими священными текстами, где говорится о том, что у учеников духовного наставника недостает равновесия: они «постоянно спотыкаются, но никогда не падают».

Когда в моих отношениях с Махариши наступил кризис, поводом к нему послужил сущий пустяк, и мне показалось, что это совершенно иррационально. Я вернулся домой из лекционного турне и обнаружил, что Махариши в ярости. Одна группа последователей трансцендентальной медитации в Австралии напечатала афишу для моего выступления, где мой портрет был крупнее портрета Махариши. И хотя я никак не влиял на полиграфическую продукцию в стране, до которой несколько тысяч миль, Махариши все равно рвал и метал. Очевидно, гонцу собирались снести голову с плеч за плохие вести.

– Пора тебе отдохнуть, — заявил Махариши. — Ты явно заработался. Побудь-ка при мне с годик.

Любой ученик из буддийской притчи или новозаветный апостол был бы на седьмом небе, если бы ему представилась возможность побыть с учителем целый год. Однако я уже много раз видел, как Махариши подобным образом изгонял из паствы того или иного важного члена ближнего круга. «Отдохнуть» — это был эвфемизм, означавший, что от человека хотят избавиться.

От подобного предложения я испугался и начал юлить. Работы у меня много, сказал я, но так было всегда с тех пор, как я стал врачом. Если я целый год буду сидеть сложа руки, не буду вести пациентов и выступать с лекциями, то на что мне жить? Махариши слушал, нетерпеливо ерзая, перебрасывая шелковый шарф с одного плеча на другое — он всегда так делал, когда волновался. Он настаивал. Я отпирался. Тогда он выдвинул ультиматум. Или я год не буду никуда ездить и останусь при нем, или могу идти на все четыре стороны. Я был потрясен — и многое стало мне ясно. Не сказав ни слова, я поднялся и вышел из комнаты. Впоследствии я узнал, что на следующий день Махариши огляделся и недоуменно спросил: «А где Дипак?» Он не понял, что я отнесся к его ультиматуму совершенно серьезно. С его точки зрения постоянные перемены настроения — это нормально. А я должен был жить, терзаясь совестью, что собрался надолго покинуть его.

У меня возникло чувство, что меня окружили. Мне нужен был выход для творческих сил, а движение хотело заполучить в моем лице выразителя официальных идей. Это и показывает, насколько я превратился в ходячий межкультурный конфликт. Индию отвергала не Америка, а американец во мне. В какой-то момент я познакомился с престарелым Лоуренсом Рокфеллером, одним из пяти легендарных братьев Рокфеллеров. Их мать была ревностной буддисткой (и собрала коллекцию буддийского искусства, не знавшую себе равных на Западе), а Лоренс, как мне показалось, сильнее прочих сыновей перенял ее духовные интересы. Когда мы встретились, он держался учтиво и приветливо и предоставил говорить мне, а сам слушал.

В то время у меня было не меньше шести встреч с новыми людьми в день, поэтому я плохо помню, о чем мы говорили. Но на прощание он сказал:

– Вы далеко пойдете. И пойдете еще дальше, если перестанете держаться за подол Махариши. Разорвите эту пуповину.

Это замечание и пугало меня, и искушало одновременно. Мне-то казалось, что у меня с Махариши чистые отношения. Они отражали классическое распределение ролей учителя и ученика, о котором я читал в древних писаниях. Гуру имел право устраивать ученику сколько угодно испытаний. В одной классической притче ученику приказывают построить каменный дом голыми руками. Он выбивается из сил, а когда работа закончена, гуру смотрит на дом и заявляет: «А теперь передвинь его на три фута влево». Я передвигал дом семь лет.

Если я никак не мог выкинуть из головы совет Рокфеллера, то не потому, что готовился совершить новый импульсивный скачок. Я стал отмечать у себя внутреннюю закономерность — и дело было не в том, чтобы разорвать все связи и бежать. Нет, я каким-то образом настроился на безмолвный внутренний голос, и когда я решался на внезапные перемены, то словно бы видел себя со стороны, видел, как я все это делаю. Мое поведение свидетельствовало, что человек дошел до поворотного пункта и ему нужна свобода. Однако внутри я ощущал полное спокойствие, и свобода, в которой я нуждался, была не просто свобода, она была непостижимой абсолютной свободой духа, вот почему Кришнамурти по справедливости назвал ее «свободой первой и последней». Парадокс заключался в том, что когда я в 1992 году ушел от Махариши, то уверился в своей духовной миссии куда больше прежнего.

Каждая личность складывается, словно мозаика, по кусочкам, однако разница, и весьма огорчительная, состоит в том, что сколько бы в нее ни вошло кусочков, представить себе цельную картину все равно не удается. Я потратил много лет на то, чтобы выстроить вариант аюрведы, подходящий для потребностей жителей Запада, а в результате сложилась картина, в которой аюрведа была далеко не главной. Эта картина была о переосмыслении строения человеческого организма. Раньше я касался этой темы лишь кратко, а теперь нужно объяснить ее подробно, поскольку мне пришлось взглянуть в лицо жестокой реальности и разобраться, что это вообще такое — медицина и исцеление, а действовал я при этом от имени движения сторонников трансцендентальной медитации или сам по себе, было уже неважно.

Мне перевалило за сорок, и с точки зрения опытного врача мне было ясно, что старые концепции, которые когда-то казались незыблемой истиной, сплошь пошли трещинами. Начнем с того, что считать организм машиной, как принято в медицине, основанной на науке, — порочная практика. Машины от использования изнашиваются, а наши мышцы и кости лишь становятся прочнее.

Машины собирают из отдельных деталей. Человеческий организм — цельная, холистическая система, соединенная органически. Каждая клетка — разумный микрокосм в пределах разумного макрокосма. В аюрведе мне нравилось именно то, что из нее можно было сделать рычаг, чтобы перевернуть всю систему, однако пересмотреть устройство организма при массированном сопротивлении официальной медицины было в принципе невозможно.

Врачей учили так, что они были, в сущности, высококвалифицированными техниками и к моим метафизическим доводам относились с крайним презрением. Для них исцеление организма не нуждалось ни в какой философии. Важны лишь результаты. Однако я понимал, что результаты тоже расплываются по краям. Ярчайший пример — кардиология. Ежегодно примерно полмиллиона больных подвергаются операции аорто-коронарного шунтирования, чтобы привести в порядок засоренные артерии. Иногда такой больной — мужчина средних лет, жалующийся на боль в груди, классический симптом стенокардии. Но чаще у него вообще ничего не болит, только кружится голова при малейшей физической нагрузке или он не проходит тест на беговой дорожке.

У такого больного много друзей-сверстников, которым сделали ту же операцию. Они говорят, что после нее некоторое время ужасно маешься, однако современная хирургия дошла до таких высот, что вставать начинаешь в тот же день. Хирург извлекает чистую артерию откуда-нибудь из другой части организма, обычно из ноги, и вшивает ее на место засорившейся — и тем самым обеспечивает беспрепятственный приток крови к сердцу. Процедура достаточно безопасна, так что это, в сущности, обязательная веха, которую приходится миновать в середине жизни. Итак, с некоторой тревогой пациент, которого со всех сторон подбадривают, все же решается на операцию и платит за нее в среднем 100 000 долларов. Обдирают как липку, думает он при этом, но ведь речь идет о жизни и смерти.

Однако его решимость будет сильно подорвана — и хорошо бы, чтобы так и было, — если он узнает, что аорто-коронарное шунтирование по статистике продлевает жизнь лишь трем процентам больных. Поначалу считалось, что эта операция показана лишь в крайнем случае, в основном — если левая главная нисходящая артерия так засорена, что высок риск инфаркта со смертельным исходом. А иначе процедура в основном просто облегчает симптомы, и месяца через два пересаженная артерия тоже засоряется, если только пациент не изменит образ жизни самым коренным образом, однако делают это лишь немногие: ведь с их точки зрения они решились на операцию именно для того, чтобы их вылечили.

Страшно, когда тебе вскрывают грудную клетку, поэтому разработали другую процедуру, не на открытом сердце — коронарную ангиопластику, когда в артерию помещают крошечный воздушный шарик, а потом его надувают. Задача — расширить сузившийся кровеносный сосуд и обеспечить более сильный приток к сердцу кислорода. Обычно вставляют стент — распорку, — чтобы сосуд не сузился обратно. По данным на 2006 год ежегодно проводится 1 300 000 процедур ангиопластики, средняя их стоимость — 48 000 долларов. Однако на самом деле ангиопластика и стентирование приносят пользу — то есть продлевают жизнь — лишь 5 % больных. Причем процедура чревата весьма реальным риском выпустить в засоренную артерию какую-нибудь затвердевшую бляшку. А если даже крошечная частичка бляшки попадет в кровоток, она может привести к инсульту или к легочной эмболии (тромб в сосудах, обеспечивающих легкие кровью).

Каждый год производится сотни тысяч ненужных хирургических операций и процедур во всех отраслях медицины — точное их число разнится в зависимости от источника. И лекарства на поверку оказываются далеко не так эффективны, как убеждает нас реклама. В последние годы появились неприятные новости, что самые популярные антидепрессанты — все они принесли фармацевтической промышленности миллиарды долларов — в случаях легкой или умеренной депрессии не сильно эффективнее плацебо. Это лишь последний пример того, как чудо-лекарства теряют блестящую репутацию, а между тем история продолжается.

Прибавьте к этому количество жертв врачебных ошибок. За период от 1999 до 2012 года, когда я пишу эти строки, количество смертельных исходов, связанных с врачебными ошибками, возросло с 98 000 примерно до 200 000 человек, это одна из главных причин смертности в нашей стране. Причины у подобных ошибок самые разные, в том числе и чрезмерная нагрузка у докторов, и все возрастающая сложность современных медицинских процедур. Однако, по иронии судьбы, чтобы избежать ошибок, врачи проводят бесконечные обследования и анализы. За период с 1996 до 2012 года количество визитов к врачу, после которых назначается больше четырех анализов и диагностических процедур, возросло в три раза, а количество МРТ мозга — в четыре, причем назначают МРТ теперь без особых медицинских причин.

Подобные доводы нервируют медицинский истеблишмент, и я понимал, что если буду продолжать в том же духе, пострадает моя репутация специалиста. Система способна выдержать лишь ограниченное количество критики, а потом бунтарей наказывают. Когда я был, так сказать, лицом «Махариши-аюрведы», моя роль была так далека от официальной медицины, что тревожиться было не о чем. К счастью, у меня было основательное прикрытие. Если бы я удовлетворился ролью врача в стиле нью-эйдж, пусть даже и самого знаменитого врача в стиле нью-эйдж, все бы сразу понимали, что за нишу я занимаю. Америка терпимо относится и к причудливым верованиям, и к эксцентрическому образу жизни. На сеансах одного научно-фантастического фильма в зале смеялись, когда герой говорил приятелю: «По-моему, Джерри у нас подключился к астральному каналу Дипака Чопры!» Мне тоже было смешно. Однако внутри исподволь нарастало давление — и не желало отступать.

Когда я так решительно бросил трансцендентальную медитацию, Рита встревожилась, однако она человек потрясающе гибкий. Наши бостонские друзья по-прежнему были в основном врачи-индийцы, и если аюрведа вызывала у них ироническую усмешку, к славе они относились совсем иначе. Когда у тебя звонит телефон и жена говорит: «Дипак, это Мадонна» или что-то в этом роде, повисает почтительное молчание. Благодаря Рите Маллика и Гаутам выросли в доме, где всегда царили покой и любовь, в полной изоляции от журналистов, которые отгрызали от моей жизни огромные куски — но по краям.

Что до Махариши, то его позиция по отношению ко мне была загадочной. Каждый год в январе я получал приглашение на его день рождения, а если у Махариши возникали какие-то проблемы со здоровьем, родные звали меня, будто я был его личным врачом. Если после моего ухода в движении сторонников трансцендентальной медитации на меня начали посматривать с ужасом и отвращением, удивляться тут нечему: именно так истинные верующие относятся к отщепенцам. Наверное, то, что Махариши предложил мне выйти за пределы устоявшейся системы «лекарства и хирургия», было величайшим благодеянием, которое мне оказывали в жизни. И от этого совесть из-за того, что я передумал, терзала меня еще сильнее. Когда потом старая гвардия сомкнула ряды, кое-кто в глубине души меня понял. Большинство — нет. Они были в плену всего того, что следует из выражения «просветленный учитель». Что бы ни говорил им Махариши, ошибаться он не мог. Однако я поддерживал в себе убеждение, позволявшее выжить в ситуации внутреннего межкультурного конфликта: Махариши понимает, что я делаю. Такова моя дхарма, и он хочет, чтобы я ей следовал.

Нет никакой разницы между дхармой и Дхармой — большим и малым. Если человек чувствует свое призвание, ко всем обращается один и тот же голос. Каждый из нас играет свою роль, однако с более широкой точки зрения мы развиваемся вместе, параллельно и одновременно. Я был искренне убежден в этом, и если моей главной целью было честолюбивое стремление изменить официальную медицину, в этом я был отнюдь не одинок. К 1992 году пышный фасад медицины лекарств и хирургии начал рассыпаться на глазах. Передовые исследователи, в том числе Дин Орниш из Гарварда, доказывали, что болезни образа жизни можно лечить без лекарств и хирургии. Ишемическая болезнь сердца, диабет, рак предстательной железы, рак груди, ожирение — вот болезни, затраты на лечение которых составляют четверть всех расходов американцев на здравоохранение, и при этом их обычно легко предотвратить и зачастую вполне можно держать под контролем, стоит только изменить образ жизни и рацион.

Ни один человек, наделенный совестью и здравым смыслом, не мог просто стоять и смотреть, как американская медицина превращается в непосильное финансовое бремя для миллионов человек, в то время как альтернативные методы были гораздо дешевле и доступны практически каждому. Одно исследование, опубликованное в 2004 году в британском медицинском журнале «Ланцет», охватило тридцать тысяч мужчин и женщин с шести континентов — и выявило, что если изменить образ жизни, можно предотвратить не меньше 90 случаев сердечно-сосудистых заболеваний. Однако из каждого доллара, потраченного на здравоохранение в США, девяносто пять центов идет на лечение заболеваний, когда они уже возникли.

Как говорят ведические писания, мы живем ради того, чтобы во имя духа пережить второе рождение. Парадоксальным образом для меня это было возможно только после того, как я поприсутствую при родильных муках новой медицины. Если переосмысление строения организма было для меня лишь мечтой, то переосмыслить самого себя мне нужно было как можно скорее. Я продал частную практику. Вернуться в эндокринологию, как будто в последние семь лет ничего не произошло, было немыслимо. После крутого поворота невозможно сделать вид, будто судьба идет прежним курсом.

Как ни странно, я не помню, чтобы мы с Сандживом сколько-нибудь подробно обсуждали альтернативную медицину. Это была моя епархия, а у Санджива была своя. Припоминаю, что Санджива очень волновало, что больных завлекают в сторону от проверенных методов лечения, практикуемых официальной медициной. Это он повторял давно знакомые опасения медицинского истеблишмента, которые никогда не казались мне сколько-нибудь обоснованными. Предполагалось, что врач вроде меня, работающий вне системы, подстрекает пациентов отказаться от «настоящей» медицины. Прямо Санджив этого не говорил. Однако сам он определенно был восходящей звездой официальной медицины. Наверное, со стороны мы казались странной парой: один брат стал авторитетным специалистом по одному органу — печени, — а другой все свое внимание посвятил тому, как лечить человека в целом.

Примут ли когда-нибудь мою точку зрения, было неясно. Между тем Санджив добился огромного успеха именно как специалист. Впрочем, если хочешь всего и сразу, как насчет «холиста-гастроэнтеролога»? Если бы я сумел показать Сандживу, что такое в принципе возможно, не исключено, что его сомнения отчасти развеялись бы. Откуда нам было знать, что пройдет двадцать лет, и появятся врачи, которые именно так себя и называют? В сущности, гастроэнтерологи лечат желудочно-кишечный тракт, а значит, нутро человека; а ведь нутром мы чуем очень много, и весьма вероятно, что наш ЖКТ тесно связан с каждой клеткой организма. То, что мы чуем нутром, химически передается из живота в мозг. Не может быть, чтобы это была телефонная линия с односторонней связью.

С одной стороны, нельзя отрицать, что контраст между нами бросался в глаза. Я всей душой верил в холистический подход и лелеял масштабные мечты о будущем. Санджив верил в научный метод и не сомневался, что наука не утратит нынешнего авторитета и в грядущем. Мы оба были глубоко убеждены в собственной правоте. С другой стороны, раскола между нами не было, потому что мы доверяли друг другу. Я доверял научным знаниям Санджива, а он верил, что я никогда не произнесу ни слова, которое может навредить больному, какими бы натянутыми ни были мои умозаключения со скептической точки зрения официальной медицины. Я уверен, что Санджива точно так же, как и меня, забавляло, когда какой-нибудь разгневанный доктор напускался на меня и бывал огорошен, обнаружив, что я прекрасно знаю западную медицину. Возможно, я унаследовал папину черту — когда англичане игнорировали его на обходах, он считал, что должен быть как врач вдвое лучше их. В какой-то момент я попросил издателей не ставить после моей фамилии буквы M.D. — «дипломированный врач». Сколько я ни доказывал другим врачам, что у меня солидная репутация, игра не стоила свеч. Через некоторое время я перестал и брать с больных деньги за консультации — чтобы избежать любых обвинений в том, что я-де наживаюсь на их несчастье, давая им несбыточную надежду.

Мало-помалу образовалась ниша, в которой я мог сочетать все, что мне хотелось. На одной конференции по аюрведе я познакомился с доктором Дэвидом Саймоном, неврологом и одновременно профессиональным инструктором по трансцендентальной медитации. Мы с ходу нашли общий язык — в тот самый миг, когда он вдруг рассказал свой любимый медицинский анекдот. Два еврея поспорили, в какой момент эмбрион становится человеком. Договориться они не смогли и решили спросить у раввина. Наконец они нашли компанию стареньких мудрых раввинов и задали им свой вопрос. Раввины долго думали, а потом ответили:

– Эмбрион становится человеком в тот момент, когда получает медицинский диплом.

Дэвид был человеком по стандартам самых строгих раввинов. Он был худенький очкарик, шумный и с необычайно острым умом. Альтернативную медицину он изучал гораздо дольше моего, и она стала его страстью. Кроме того, он не понаслышке знал, что такое считаться отщепенцем в собственной профессии.

– Если вас интересует сознание, — говаривал он, — глупо ходить к неврологу. Все неврологи — это такие механики, занимающиеся мозгом.

Заниматься медитацией Дэвид начал задолго до нашей встречи, еще когда был семнадцатилетним студентом-антропологом Чикагского университета и разбирался в том, какова роль шаманов в незападных культурах. Очень скоро он пригласил меня поприсутствовать на обходах в своей больнице в Сан-Диего — одной из сети учреждений «Шарп Хелскэр». Я рассказывал о связи разума и тела на конференциях, где присутствовали врачи и другие сотрудники больницы. Некоторым стало интересно, а остальные облили меня профессиональным презрением, но мне к этому было не привыкать.

Потом завертелись невидимые шестеренки. Генеральный директор компании «Шарп» Питер Эллсворт чувствовал, в каком направлении должна двигаться медицина. Он предвидел, что вскоре разум, тело и дух сольются в единое целое. Дэвид посоветовал мне наведаться в Ланкастер. Эллсворт привел двоих коллег, им понравилось. Он подумал, что из меня может получиться самый результативный игрок в его команде, которого он давно искал. Вернувшись домой, Эллсворт предложил компании «Шарп» открыть центр «интегративной медицины» — в то время это было непривычное словосочетание. Насколько было известно Эллсворту, это был бы первый медицинский центр подобного рода в США. Директором его должен был стать я. А содиректором — Дэвид, главный врач Мемориальной больницы Шарпа в Сан-Диего.

На первый взгляд предложение было настолько радикальное, что обойти политические подводные камни, которых много в крупной больнице, было невозможно. Однако генеральные директора умеют уговаривать, и я сказал Рите, что проклятой неопределенности в нашей жизни конец. У меня новая работа — врач, получающий фиксированный оклад и работающий в крупном учреждении, до которого было четыре тысячи километров. Поскольку дети еще учились в школе, нам придется на некоторое время пожить на разных побережьях в режиме «гостевой брак» — и, насколько мне помнится, новый дом в Лахойе отделывали очень долго и постепенно: видимо, Рите все же хотелось принять меры предосторожности. Приходилось принимать в расчет и человеческий фактор, хотя Рита безропотно сносила свою роль соломенной вдовы человека, который триста дней в году проводил в разъездах. «Малая Индия» в Джамайка-Плейн стала колонией семейства Чопра в дорогих пригородах. В Бостоне Рита была окружена друзьями и близкими — туда перебрались и ее сестра Гита с мужем, прожив десять лет в Англии.

Два года — все время, пока «Шарп» финансировала наш центр — мы с Дэвидом были вольны любыми способами обучать больных, как вернуть былое здоровье и улучшить его. Мы были убеждены, что связь разума и тела обеспечивает прекрасное самочувствие и благополучие, а значит, создает все предпосылки, чтобы жить полной жизнью. Поначалу к нам обращались в основном читатели моих книг. Однако именно Дэвид стал движущей силой, находившей практические способы преображения их жизни. Мы учили их йоге и медитации. Показывали дыхательную гимнастику и подбирали диету. Пациентам составляли индивидуальную программу на основе аюрведических типов конституции, даже мантры мы подбирали каждому лично по древним формулировкам из «Шива-сутр».

Дэвид прошел ту же эволюцию, что и я. Его энтузиазм по поводу аюрведы, подкрепленный идеей ее возрождения — мечтой Махариши — обернулся обидой и досадой, столкнувшись с косностью других участников движения. А в центре «Шарп» он был на седьмом небе — с одной небольшой оговоркой: мы не добивались прибылей. Наш центр особенно никого не интересовал, кроме тех, кто читал мои книги. Да и коллеги из компании «Шарп» по большей части не принимали нас всерьез.

Меня искренне восхищало умение Дэвида беседовать с больными — он говорил одновременно ласково и по существу. Как-то раз на конференции по альтернативной медицине нам показали больную лет сорока, у которой было воспалительное заболевание кишечника, не поддававшееся лечению. Ее практически постоянно мучили боли, недавно она легла в больницу. Я сидел в зале, а на сцене было несколько врачей разных специальностей, в том числе и Дэвид, и каждого из них спрашивали, как он лечил бы эту женщину.

Один врач, сторонник западной медицины, сказал, что он постарался бы подавить воспаление стероидами и в зависимости от того, как будут проявляться симптомы, увеличивал бы дозы или менял препараты. Иглотерапевт из числа приглашенных специалистов сказал, что состояние больной зависит от дисбаланса нескольких меридианов, и он бы воздействовал на соответствующие точки. Натуропат сказал, что для начала осмотрел бы ее зубы: он подозревал, что у нее стоят пломбы с содержанием ртути.

Когда очередь дошла до Дэвида, он не предложил никакого лечения. Он спустился с кафедры, сел рядом с больной и взял ее за руку.

– Скажите, когда у вас впервые появились боли?

Он отметил, что ее жалобы несколько непоследовательны, видимо, она что-то скрывает.

И тут пациентка разрыдалась и рассказала ужасную историю. У нее погиб в автокатастрофе сын, а вскоре после этого начались боли в животе. Они усилились, когда ее дом заинтересовал юристов, и ей пришлось тратиться на бесконечные тяжбы. Дошло до того, что она не могла больше выплачивать ипотеку — и горе и потрясение одолевали ее все больше и больше.

Дэвид слушал ее, когда она изливала свою скорбь и ярость, и тут, похоже, произошел катарсис. Дэвид посмотрел на слушателей.

– Все видят, как ее надо лечить? Тело ее охвачено воспалением, ее эмоции воспалены. От этих подавленных энергий она и болеет.

Не без иронии укажу, что все то, что мы прописывали своим пациентам в начале девяностых — йога, диеты, физические упражнения, медитация — теперь в различных областях официального здравоохранения даже покрывается страховкой. А главное — важнейшую роль связи между телом и разумом признают теперь повсеместно. Перемена стиля жизни влияет на сотни генов. Но когда мы попытались поговорить об этом со многими врачами из «Шарп», поскольку было бы очень кстати, если бы мы заручились их рекомендациями, один лечащий врач терпеливо ответил:

– То, чем вы занимаетесь, мы здесь называем мелочной торговлей.

Через два года мы с Дэвидом ушли из «Шарп» — несомненно, там все вздохнули с облегчением — и открыли в Лахойе собственный центр. Мы гордились, что этот центр будет называться центром хорошего самочувствия. И собирались практиковать там высшую медицину. Дэвид как и я, жаждал, чтобы его мечта сбылась. Кроме того, он подчеркивал, что если мы постараемся зазвать как можно больше пациентов, никому от этого хуже не станет.

Большинство американцев узнало о моем существовании в 1993 году, когда я появился в телешоу Опры Уинфри: меня пригласили рассказать о «новой старости». Сама по себе эта идея не нова. Со времени зарождения цивилизации люди жили все дольше и дольше по самым разным причинам, как будто кто-то двигал бегунок на компьютерном экране. По большей части причины были внешние — в первую очередь, конечно, это улучшение санитарных условий и расцвет современной медицины. Однако нынешняя старость — это совсем другое дело. Речь идет о повышении ожиданий. Современный пожилой человек не собирается лет в шестьдесят пять становиться дряхлой развалиной и после этого катиться под откос: поколение «бэби-бумеров» — те, кто родился в сороковые-пятидесятые — пересмотрели само понятие старости, для них это продолжение зрелости, причем лучшая ее часть. Они рассчитывают, что будут жить в эту пору активной жизнью, сохранят бодрость телесную и духовную и при этом освободятся от рабочих обязанностей, так что уход на покой принесет им удовлетворение в совершенно новом смысле. Они смогут жить так, как всегда мечтали.

Опре не требовалось, чтобы я рассказывал телезрителям то, что им и так было прекрасно известно из различных публикаций. Для статистика новая старость — всего лишь неуклонно растущие или снижающиеся показатели. Поколение бэби-бумеров и так уже отличается беспрецедентно крепким здоровьем, кроме того, и их родители, и бабушки и дедушки прожили гораздо дольше предыдущих поколений. Эта тенденция должна продолжиться, ей вроде бы ничего не мешает. Однако я сразу перешел к изложению куда более радикальной концепции. Старение — отражение сознания человека. Никакие биологические факторы не требуют сокращения продолжительности жизни. Наши организмы реагируют на всякого рода влияния и вложения, и чем осознаннее реагируешь, тем благостнее стареешь.

Поскольку стареть так или иначе придется всем, моя идея заинтересовала зрителей. Опра тогда была на пике своей влиятельности, а к тому же еще тянулась к глубоким духовным исканиям: это я обнаружил, когда сейчас, спустя двадцать лет, мы стали союзниками. Благодаря Опре, которая пригласила меня на свое шоу, моя книга «Тело и ум, неподвластные времени» стала бестселлером. Когда я шел по улице, меня гораздо чаще окликали: «Дипак!» Однако для меня тема старения стала рычагом, запустившим мою кампанию за переосмысление концепции человеческого организма.

Идея была превосходной. Стареют все, но от старости как таковой никто не умирает. На момент смерти более 99 % генов у человека остаются нетронутыми, и если не затронута какая-нибудь главная система организма — обычно дыхательная или сердечно-сосудистая — более 90 % клеток вполне могут жить себе дальше. По сути дела, наука пока не понимает, почему человек вообще должен стареть. Теория, что старение заложено в нас генетически, опровергается теорией, что гены «ломаются» из-за случайных мутаций или внешних факторов. Однако решать эту загадку вообще не придется, если найдется способ обуздать процесс старения. Знаменитое изречение Будды гласит, что если окажешься в горящем доме, скорее ищи выход, и не надо ломать себе голову, отчего начался пожар. Старость — это словно пожар, при котором дом горит очень-очень медленно, примерно по проценту в год: именно в таком темпе, как считается, стареют после тридцати. Однако при всей этой неопределенности одно известно наверняка: в том, как мы живем, участвует каждая клетка, которая подслушивает каждую мысль, берет на себя бремя каждого решения. Когда выпиваешь бокал спиртного, от его воздействия не увернется ни одна часть организма, алкоголь пропитывает всю систему. Точно так же и стресс, и депрессия.

Сознательное старение — это весьма обоснованная мысль, поскольку старость в новом понимании и есть сама по себе перемена в сознании. В девяносто лет очень полезно ходить в тренажерный зал, чтобы не давать мышцам слабеть. Это давно известный факт. Что же мешало девяностолетним старцам поднимать тяжести или бегать на беговой дорожке? Одна лишь психология: для них это было немыслимо, рискованно или просто неприлично. Старение можно свести к одному-единственному явлению — к обратной связи, которая управляет твоим организмом, пока ты жив. Сигналы поступают со всех сторон, а тело на них реагирует. И у тебя есть выбор — или включиться в этот автоматический взаимообмен самому, стать его сознательным руководителем, или нет. Переосмысление организма сводится к тому, чтобы занять место хозяина своего тела, той силы, которая отдает приказы на основании представлений о том, как поддерживать жизнь.

Сейчас, когда я пишу эти строки, революционная концепция, описанная в книге «Тело и ум, неподвластные времени», стала — или почти что стала — общим местом. Пределы возможного все еще раздвигаются. Можно считать доказанным, что правильный образ жизни — то есть физическая активность, разумный рацион, медитация и управление стрессом — вызывают мощные перемены на биологическом уровне, вплоть до генетики. Один из физических маркеров старения — укорочение теломеров, «хвостиков» каждой хромосомы. У молодых людей теломеры длинные, они завершают хромосому, словно точка в конце предложения, сохраняя целостность структуры. У пожилых теломеры, по всей видимости, укорачиваются, как будто генетическая фраза остается незавершенной. Чем сильнее изнашиваются края хромосомы, тем больше признаков старения выказывает клетка. При этом медитация, судя по всему, усиливает выработку энзима теломеразы, необходимого для сохранения длины теломеров.

Мы мало-помалу отказываемся от идеи, что старость — это неизбежное зло. Однако и этого мало. Какова цель переосмысления строения организма? Выявить нечто невидимое, ускользающее, драгоценное: научиться самим определять собственную судьбу. Каждый из нас должен сам создавать свою жизнь. Мы созданы не для того, чтобы нашу участь и даже карму определяла биология. Карма есть совокупность бессознательных поступков, которые возвращаются и больно бьют по нам же. А стоит добавить в систему из разума, духа и тела еще и сознание, и всегда происходит одно и то же: человек становится еще человечнее, приобретает чувство глубины бытия. Решить проблему старости невозможно, пока не станет расхожим клише самая скандальная идея древнеиндийской философии. Пожалуй, лучше всех ее выразил выдающийся мудрец Ади Шанкара в Веданте: он написал, что «Люди стареют и умирают, потому что видят, как стареют и умирают другие».

Конечно, заявление это очень смелое, однако убедить общественность, что это правда, вполне возможно. Однако, чтобы расколоть лед, требовался кто-то напористый и решительный — вроде меня. Ведь нужно было отправить на свалку массу укоренившихся представлений, от которых никто не собирался отказываться. Впрочем, кое-какие столпы уже пошатнулись, например, вера в то, что старость — это проклятие, что человек не в состоянии ее контролировать, что старческая деменция и потеря памяти выпадают на чью угодно долю, что в будущем чуть ли не каждого ждет рак и остановить его невозможно. Так вот, все это надо забыть — раз и навсегда.

Однако во всей этой истории до сих пор не было места Богу, и это бросалось в глаза. А я не мог переписать свою жизнь без Бога, но для этого надо было избрать иную тактику. Каждый из нас живет в нескольких измерениях. На уровне повседневной жизни мы думаем лишь о том, что происходит вокруг. Для нас очень важно, как мы зарабатываем на жизнь, воспитываем детей, преодолеваем жизненные препоны, не давая им обернуться катастрофами. Однако на другом уровне мы интуитивно ощущаем, что происходит нечто совсем иное. Если взирать на свою жизнь исключительно в терминах повседневных событий, можно совершенно отключиться от духовности.

Поставьте себя на место пастуха, каменщика, крестьянина, жившего две тысячи лет назад на северном берегу Галилейского моря. И вот вы в солнцепек поднимаетесь в гору и присоединяетесь к компании, жадно внимающей странствующему ребе, который сидит под деревом. Он начинает излагать вам истины, услышанные от Бога: и воробей не погибнет без воли Провидения, так насколько больше оно печется о вас! Вы — возлюбленные чада Отца Небесного. Храните добро свое у Него, это ведь куда лучше, чем запасать зерно в житницах. Птицы небесные ни сеют, ни жнут. Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них.

Конечно, это вас вдохновит, однако не возникнет ли у вас при этом чувство протеста? Крестьянин, который не запасает зерно в амбаре, зимой будет голодать. Ткачи, которые бросят ткать, останутся нагими. Как следовать советам Иисуса Христа, как жить в мире и при этом вне его? Эту загадку пытается разгадать не только христианство. Ее загадывает своим последователям любая духовная традиция, которая сводится к тому, как выжить в обыденном мире, подчиняясь требованиям иного, более высокого уровня.

Найти ответ можно только в сознании. Можно ли сознавать свое место в мире, сознавая при этом и то, что происходит у тебя в душе? Очень долго сам этот вопрос так пугал меня, что я не решался об этом написать. Я даже гордился, что в первых своих книгах ни разу не упомянул слов «Бог» и «душа» — просто чтобы избежать всяких ассоциаций с официальными конфессиями. Когда один остроумец сказал: «Бог даровал нам истину, а дьявол вызвался ее упорядочить», я кивал и смеялся. Однако когда от разума и тела переходишь к духу, прятаться за терминологией больше нельзя: приходится обращаться к Богу.

Кроме всего прочего, медитация показывает — очень прямо и очень лично — что разум не сводится к ежедневному потоку мыслей и ощущений. Есть и более глубокий уровень молчания, и на него ссылается любая духовная традиция. Само по себе молчание, похоже, ничем не ценно, но если подключиться к нему как к источнику, оно приобретает для нас колоссальное значение. «Остановитесь и познайте, что Я — Бог» — эта фраза имеет смысл лишь в том случае, если молчание — остановка внутреннего монолога — преисполнено божественного. Христос повторяет Ветхий Завет, когда говорит, что «Царствие Божие внутрь вас есть». Следовательно, на свою жизнь следует взирать как с поверхностного уровня разума, так и с более глубокого уровня. Мне очень нравится называть этот глубинный уровень осознания простыми словами «второй взгляд».

Если смотреть на жизнь не на первый взгляд, а на второй, может выясниться, что чуть ли не все события в ней не имеют значения. И все вопросы зазвучат по-новому. Вместо «Что происходит?» задаешься вопросом «Почему это происходит?» Второй взгляд — это поиск смысла жизни. Первый взгляд — штампы и ярлыки: имя, адрес, образование, профессия, банковский счет, имя супруги и так далее. Все эти ярлыки и штампы имеют отношения лишь к внешнему, однако именно они определяют смысл жизни в общественном сознании, причем не только в Америке. И в Индии, особенно в новой Индии, принадлежащей к странам БРИКС (это стремительно развивающийся союз стран с перспективной экономикой, куда, кроме Индии, входят Бразилия, Россия и Китай), придерживаются тех же ценностей.

Материализм — это тоже духовный путь. В нем как в духовном пути нет ничего дурного, только не надо подменять им Бога, иначе придешь не туда. Как-то я видел по телевизору документальный сериал о богоискательстве. Ведущий, истинный английский джентльмен, объехал мир и везде расспрашивал, кто и как воспринимает Бога. Он сидел на скамьях в негритянских церквях и вместе со всеми прихожанами раскачивался в такт музыке. Он беседовал с вождем африканского племени, который не просто знал, что есть Бог, но и мог нарисовать его портрет (божество с колючей черной бородой и кустистыми бровями). А в последней серии, показав все сюжеты, ведущий задает сам себе вопрос: а верю ли я, что Бог существует? Да, отвечает он, я верую, поскольку само определение Бога стало иным. Бог — это все, чему ты искренне поклоняешься. Так что для футбольного фаната, например, Бог — это футбол.

Когда я только начинал вливаться в американскую культуру, было очень больно ощущать, как неприязненно все относятся к иностранцу, который осмеливается ставить под сомнение христианскую веру, особенно если учесть, что неприязнь эта была направлена не на того (я написал две книги о том, как я сочувствую Иисусу Христу). На самом деле речь шла о том, чтобы подчеркнуть разницу между религией и духовностью. Считается, что Америка — самая воцерковленная страна из всех развитых держав. На всякого рода богослужения ходит чуть ли не 40 % американцев, а, скажем, в Англии и в скандинавских странах — всего 10 %. Однако с моей точки зрения ходить в церковь — привычка не духовная, а в основном социальная. Она показывает, что ты подчиняешься нормам религиозной жизни, то есть придерживаешься общепринятой точки зрения. Бог для тебя — понятие из вторых рук, тебе рассказывают о нем пророки и духовные наставники, жившие сотни лет назад.

А духовность — опыт, который получаешь из первых рук. Она заставляет тебя предпринять внутреннее путешествие из обители веры и надежды к подлинному знанию, которое тебе никто не разжует и в рот не положит. И для сторонников этой точки зрения мое появление было как раз вовремя. Миллионы американцев в глубине души отходили от веры, в которой их воспитывали. Они уже не верили в старые догмы, но их духовные искания, их стремление к Богу остались прежними, а то и усилились. Гораздо распространеннее — и гораздо обыденнее — стали поиски духовного пути, попытки пробудиться, богоискательство в удаленных уголках планеты и даже стремление к просветлению.

Приверженцы традиционной религиозности, разумеется, были очень не довольны: священники и раввины не хотели, чтобы их храмы разрушали. Однако я и сам не ожидал, каким широким кругозором обладали те, с кем я знакомился в самых неподходящих местах — например, на теологических отделениях университетов Лиги Плюща или даже в среде иезуитов. Они хотели понять мою логику и тем самым отточить собственные представления о Христе. Я несколько лет выступал перед самыми разными аудиториями — и суммировал свои соображения в книге «Как познать Бога» («How to Know God»).

Начал я с того, что Бог ловко провел нас — его никто не видит, но при этом все почитают. Его воспринимают не прямо, а косвенно, его страшатся — и при этом не знают, существует ли он. Поэтому резонно спросить, влияет ли Бог на нашу жизнь в сугубо практическом смысле. Если заснять на видеокамеру жизнь верующего и атеиста, чем, собственно, они будут отличаться? То есть Бога можно познать лишь по деяниям Его — по тому, как он влияет на нашу жизнь. Когда пьешь, утоляешь жажду. Когда ешь, утоляешь голод. А что ты утоляешь, когда молишься?

Прежде всего, вопрос задан слишком широко. Бог по определению безграничен, вечен и всеведущ. Такое существо, конечно, не может быть седобородым патриархом, восседающим на заоблачном престоле. Для начала надо отказаться от популярного представления о персонифицированном Боге. В любой религии есть идея Бога, не воплощенного в личности, Бога-сущности. Дух Святой в христианстве, Шехина в иудаизме, Шива в индуизме — в каждой духовной традиции есть место духовной сущности Бога как света бытия. Но тогда перед нами встает новая проблема. Чистая сущность лишена формы, а поскольку она безгранична и вездесуща, ее невозможно заключить в рамки образов или мыслей в нашем сознании.

Чтобы решить эту дилемму, Бог снизошел к нам, уменьшился до наших размеров, и безграничное стало ограниченным. Мы проецируем на Бога человеческое, однако это не самый удачный пример. На более тонком уровне мы проецируем на Бога представление, что «Бог создан по образу и подобию человека». Нет, это не богохульство — просто так работает нервная система. Мы переживаем и понимаем любовь как люди — и это дает нам намек на понимание божественной любви. Мы хотим чувствовать себя в безопасности — и проецируем на Бога образ любящего, заботливого отца, который нас оберегает. Стремление к порядку и боязнь хаоса приводит к проекции Бога-законодателя. Способов представить себе Бога столько, сколько людей на свете. И тем не менее Бог отражает потребности человечества в целом. Нам надо чувствовать себя в безопасности, надо знать, что нас любят и оберегают, вот почему все эти качества есть и у Бога.

И 90 % человечества этого вполне достаточно. Если учесть все архисложные законы и правила, по которым живет ультраортодокс, будь то индийский брамин или бруклинский еврей, становится понятно, что для них есть Бог. Бог — это своего рода обратная связь, цикл, включающий себя Бога, творение и молящегося. Мир, который ты видишь, божество, которому поклоняешься, и человек, которым ты видишь себя — все сливается воедино. Так было, пока этот цикл не разрушила история — ведь холокост, столетие мировых войн, атомная бомба, кровавые диктатуры не позволяют верующим понять, как любящий, заботливый, такой человечный Бог может править этим безумным миром и допускать, чтобы зло безнаказанно бесчинствовало в нем.

Единственный выход — перестать проецировать, возвыситься над устарелыми концепциями и воспринять Божественную сущность непосредственно. Большинство попыток написать инструкцию «Бог для чайников» сводятся к прокладыванию маршрута, который позволит богоискателю сойти с религиозного пути на духовный. Однако Запад знал о восточных духовных путях очень мало. Будда, конечно, обладал определенным престижем, однако остальная Индия ассоциировалась исключительно с религиозными мятежами и священными коровами. Вот почему я так стремился модернизировать восточную духовность, объяснить ее привычным, обыденным языком, соответствующим укладу современной жизни. На этот раз я копнул куда глубже, чем в «Семи духовных законах успеха»: я решил, что читателю нужно восстановить контакт с божественным, поскольку он стремится обрести смысл жизни.

Однако плавного перехода от книги к реальной жизни не получилось. Я был уверен, что подобные духовные устремления есть у каждого, но если мы хотим объединиться, придется страдать и мучиться. Я прочитал курс лекций о том, как познать Бога, в Агре, буквально в тени Тадж-Махала, и вот в один прекрасный вечер у меня на груди два часа рыдала американка: она рассказала мне всю свою жизнь, которая была сплошной чередой горестей и утрат. А мне надо было сыграть роль то ли психотерапевта, то ли гуру. Да, мы следовали по одному пути, и я оказался впереди разве что потому, что от природы наделен странной способностью смотреть в окно поезда и описывать пейзаж. «Божественная комедия» начинается с того, что герой говорит: «Земную жизнь пройдя до половины, я заблудился в сумрачном лесу».[4] Естественно, у меня не было полномочий объяснять, что есть абсолютная истина, однако я очень хотел донести до слушателей, что все мы заблудились в одном лесу, а я вижу выход. И добавить: «Хотите верьте, хотите нет, а все кончится хорошо».

Для меня это было свидетельством Бога в действии, доказательством, что у нас есть невидимый проводник, который показывает, как выйти из тьмы на свет.

22. Чудесные исцеления

Санджив

Припоминаю историю, которую рассказывал нам с Дипаком отец. У него был пациент, страдавший раком легких. Это был состоятельный предприниматель, и вот он услышал об одном филиппинском хилере, который утверждал, будто может убрать опухоль при помощи бескровной операции.

– Он твердо решил обратиться к нему за помощью, — сказал отец. — Он был богат, мог себе это позволить, так что отговорить его мне не удалось, как я ни старался.

Вернувшись, больной сообщил, что ему стало гораздо лучше, и гордо показал отцу рентгеновский снимок грудной клетки, где не было ни следа опухоли.

– Да ладно тебе! — перебил я отца. — Это же был шарлатан. Всучил больному чужой снимок.

– Прошло несколько недель, и больной снова обратился ко мне, поскольку почувствовал себя плохо. Мы сделали КТ и, к сожалению, обнаружили, что опухоль выросла. Больше мы ничем не могли помочь больному.

Конечно, больной был в отчаянии, и любой врач и просто человек поймет его. Подозреваю, что такие пациенты были у каждого из нас — те, кто пытались излечиться средствами западной медицины, но этого оказалось недостаточно.

Этот несчастный отчаянно хотел верить, что для спасения его жизни можно сделать что-то еще, и это толкнуло его на то, чтобы обратиться к шарлатану. К несчастью, врачебный мир кишмя кишит теми, кто готов торговать надеждами. Например, существует обширная, многомиллиардная индустрия биологически активных добавок, действенность и даже безопасность которых не подкреплена никакими научными данными. Так что когда я слышал слова вроде «альтернативная», «комплементарная» или «холистическая медицина», то сомневался в ценности ее методов, по крайней мере, так было раньше. А еще я опасался, что больные, которым вполне могла бы помочь современная медицина, будут вкладывать душевные силы (и деньги) в непроверенные методы.

Однако я всегда был готов и слушать, и учиться. Сейчас я занимаю пост декана факультета повышения квалификации Гарвардской медицинской школы и в год читаю лекции пятидесяти тысячам профессиональных медиков. Кроме того, каждый год я веду с десяток спецкурсов, а все это значит, что в начале любой конференции именно я выхожу на кафедру, приветствую слушателей и ввожу их в курс того, чему их научат в ближайшие дни. Еще я выступаю с докладами — по нескольку на каждой конференции — и всегда стараюсь учитывать последние данные научной медицины. Какие исследования подтверждают, что этот метод лечения подходит в той или иной ситуации?

В приветственном слове я всегда говорю так: «Я рад, что все вы здесь. Мне бы хотелось начать с того, чтобы каждый из нас на миг задумался о своей профессии врача. Юрист Луис Брандейс однажды сказал, что для каждой профессии нужно три качества, и для профессии врача первое необходимое качество — это багаж специализированных знаний, известных именно практикующим медикам. Второе качество — надо лечить людей ради общественного блага, а не ради личной выгоды. Так что хотя все мы зарабатываем вполне прилично, а некоторые — прямо-таки хорошо, мы прежде всего обязаны служить обществу. А третье качество — независимость, которую дарует нам общество в обмен на служение. Следовательно, правила устанавливаем именно мы. Сколько лет учиться в медицинском институте? Сколько лет проходить интернатуру и резидентуру? Сколько лет нужно стажироваться, чтобы стать кардиологом? Как поступать с подтверждением лицензии, категории и квалификации, со сдачей государственных экзаменов?

Итак, таковы три основных качества нашей профессии.

Несколько лет назад доктор Дэн Федерман, первый декан факультета повышения квалификации Гарвардской медицинской школы и один из моих учителей, добавил четвертое: у профессионального врача должен быть всеобъемлющий нравственный императив. А я позволю себе добавить и пятое: надо учиться. Учиться — это не процесс, а честь, которая дается тебе на всю жизнь, и если будешь страстно, ревностно учиться, мир кругом станет полон чудес. У всех нас общая поразительная процессия, в которой и моральный, и врачебный долг, и дхарма требуют, чтобы мы учились всю жизнь. Мы учимся каждый день, и по учебникам, и на конференциях, и по статьям в медицинских журналах. Мы учимся у коллег и у студентов, у медсестер и фармацевтов, с которыми мы сотрудничаем, а главное — у больных».

С годами я понял, что в медицинской профессии учишься непрерывно. Это придает бодрости. Это становится страстью. И тем не менее я оценил возможности комплементарной медицины далеко не сразу. Похоже, Амите это удалось гораздо раньше меня. Ее всегда интересовала аюрведа, она хотела ее изучать. Но ей постоянно было некогда. Как она сама говорила: «Я была так занята лечением больных, что у меня не было времени углубляться в восточные медицинские дисциплины. Однако в конце концов такая возможность мне представилась: я была на стажировке в Кембридже в составе большой группы. Нас было пятьсот докторов из четырнадцати разных медицинских центров, и мы решили ввести в свою практику альтернативную медицину, а впоследствии это стало называться комплементарной или интегративной медициной. Пилотную программу мы открыли в Кембриджском медицинском центре: в нее входили мануальная терапия, массаж и акупунктура в сочетании с современной медициной, и это оказалось таким действенным, что нашему примеру вскоре последовали и другие центры. Это было только начало. А теперь я ушла на покой, и когда я думаю об альтернативной медицине, то мне кажется, что было бы очень хорошо включить в наши программы и пранаяму — дыхательные упражнения, с помощью которых лечат различные недуги. Например, мне бы хотелось учить дыхательной гимнастике детей, больных астмой».

Для врача вроде меня, который практикует научную медицину и преподает ее, главная трудность — то, что альтернативная медицина во многих случаях обеспечивает колоссальное облегчение, а доказать это научно не удается. Случаются так называемые чудесные исцеления, которые нашими знаниями не объясняются и которые невозможно повторить. Мы понимаем, что при этом задействуются силы, о которых мы не имеем ни малейшего представления.

У меня был больной, у которого была остеосаркома с метастазами — рак костей в терминальной стадии, — и к тому же начался плеврит. Мы подозревали, что у него так называемая эмпиема плевры. Все мы — и врачи, и студенты, и интерны, и резиденты — бурно обсуждали, есть ли смысл вообще лечить этого пациента или лучше по возможности облегчить его страдания и объяснить родным, что неизбежный конец очень близок. А если лечить его, то как — антибиотиками, положить в реанимацию, вывести гной из грудной клетки при помощи плевральной дренажной трубки? В конце концов мы решили, что поскольку у него, скорее всего, инфекция, надо вытянуть гной плевральной дренажной трубкой и дать сильные антибиотики. Мы ввели иглу в плевральное пространство, и оттуда в самом деле вышел гной. У больного действительно была эмпиема. Мы пролечили его антибиотиками широкого спектра действия.

Инфекция прошла, больному стало значительно лучше, мы выписали его из больницы. А потом произошло чудо: полтора месяца спустя больной сказал, что чувствует себя прекрасно, у него стал здоровый цвет лица, а боли прошли. Сканирование скелета показало, что метастазы в костях исчезли — а их было множество! Больной и в самом деле вылечился, но как, непонятно. И прожил еще много лет.

Научного объяснения этому феномену нет. Гипотеза состоит в том, что это как-то связано с эмпиемой и что организм больного в своей безграничной мудрости запустил мощный иммунный ответ на инфекцию и при этом искоренил рак костей. Но каков был механизм на самом деле, как именно это произошло, мы не знаем. Правдоподобного ответа у нас нет.

Был у меня и другой больной, страдавший хроническим гепатитом С, который может привести к циррозу или раку печени. Вышло так, что меня считают одним из ведущих специалистов по этому недугу в США, я участвовал в клинических испытаниях, написал много статей и выступал на престижных национальных симпозиумах, где рассказывал коллегам-врачам об этом вирусном заболевании. Я видел гепатит С во множестве обличий. В то время, когда больной ко мне обратился, болезнь удавалось вылечить примерно в 20 % случаев, однако для этого нужно было пройти курс лечения длиной в целый год с еженедельными уколами и массой побочных эффектов, иногда мучительных. Вариантов терапии несколько. В данном случае болезнь протекала достаточно легко, что подтвердила и биопсия печени. Учитывая, что терапия тяжелая и приводит к успеху лишь в 20 % случаев, мы с больным решили, что лучше всего будет постоянно наблюдать и ждать, когда придумают другие методы лечения. В течение десяти лет болезнь оставалась стабильной, больной полностью отказался от алкоголя и выпивал не меньше двух чашек черного кофе в день. Так что консервативный подход вполне себя оправдал.

Затем этот пациент поехал отдыхать на остров Мартас-Виньярд, и там его, очевидно, укусил клещ. В больницу его привезли на грани смерти и сразу отправили в реанимацию. У него была очень высокая температура, тяжелейшая анемия, сильно повышен уровень лейкоцитов, а эритроциты стремительно гибли. Больного осмотрел инфекционист и поставил точный диагноз — болезнь Лайма, эрлихиоз (бактериальная инфекция, передающаяся через укус клеща), и бабезиоз, заболевание вроде малярии. Все три инфекции сразу! Это крайне необычный случай, доказавший в числе прочего опытность и проницательность этого инфекциониста. Врач порекомендовал курс лечения, и мы ему последовали.

Через неделю, когда больному стало лучше, я получил электронное письмо от интерна, который его лечил, где говорилось, что энзимы печени, которые у больного уже десять лет были не в порядке, пришли в норму. Я ответил, что это очень интересно, но предложил все же повторить анализ на энзимы печени, чтобы убедиться, что в лаборатории не ошиблись. Если же и во второй раз анализ будет нормальный, тогда мы проделаем анализ, который называется ПЦР-тест на РНК вируса гепатита С.

Через три недели больной пришел ко мне на прием. Когда он вошел в кабинет, вид у него был вполне здоровый.

– Что там с моими анализами, доктор Чопра? — спросил больной. — Надеюсь, уровень вируса не подскочил.

Я посмотрел в компьютере все результаты — и что бы вы думали? ПЦР-тест, который выявляет малейшие следы вируса, оказался нормальным!

– Это чудо! — сказал я. — Вероятно, вы вылечились. Я хочу повторить анализ через три месяца, а потом через год, и если оба раза в анализах не будет ни следа вируса, значит, вы здоровы.

Именно так и получилось. Год спустя энзимы печени у этого пациента оставались в норме, а самый точный анализ на вирус гепатита. С ничего не выявил. Когда я сказал больному, что мы расстаемся навсегда, он улыбнулся.

– Доктор Чопра, может быть, мы нашли новый способ лечить хронический гепатит С? Тебя кусает клещ, и, если тебе удается выжить, от вируса не остается ни следа!

– Нет, это не лечение, — возразил я. — Но очевидно, что где-то здесь таится разгадка.

Скорее всего, вышло так, что когда больному пришлось бороться с тремя смертельно опасными инфекциями одновременно, иммунная система ответила на это невероятным количеством интерферона — и заодно уничтожила и вирус. Основной принцип научного подхода — повторяемость результатов, а это результат нам было точно не повторить. К тому же, как я уже говорил, нет никаких исследований, которые доказывали бы, что подобным образом теоретически можно вылечить гепатит С. В данном случае так получилось, вот и все.

Лично мне как больному тоже пришлось сталкиваться с изменениями состояния, которые я не мог объяснить научно. У меня была грыжа позвоночного диска и небольшой стеноз позвоночного канала. Иногда меня мучили сильнейшие боли, и мне делали эпидуральное обезболивание новокаином и стероидами длительного действия: тогда становилось значительно легче, но ненадолго, всего на месяц.

В 2008 году я читал в Хьюстоне лекцию четырем тысячам врачей. Ответив на несколько вопросов, я спустился с кафедры, чтобы побеседовать с докторами, которые остались после лекции, чтобы кое-что прояснить. Однако последний из них, прежде чем задать свой вопрос, отметил, что я держусь очень напряженно. Я ответил, что у меня сильно болит поясница и мне надо поскорее сесть. И пригласил его на ленч в местном кафетерии.

Когда я пожаловался этому коллеге на проблемы со спиной, он вызвался показать мне одно китайское упражнение, которое хорошо помогало многим его пациентам. Я повел себя вежливо — хотя побывал у ведущих мировых светил и никто из них не смог добиться, чтобы мне стало существенно лучше. Так что я отнюдь не рассчитывал, что мне полегчает от совета этого коллеги. А он взял и прямо тут же, в кафетерии конференц-центра, показал, о чем говорит. В общем и целом упражнение сводилось к тому, чтобы согнуть колени, а потом вращаться, как будто крутишь обруч, двадцать семь раз слева направо, а потом еще двадцать семь раз справа налево. Только обязательно двадцать семь раз, подчеркнул коллега. Я тут же и попробовал — и, к собственному изумлению, понял, что боль отступает! Я, конечно, включил это упражнение в режим дня. Теперь я делаю его по утрам и, если получается, по вечерам, и с тех пор эпидуральная анестезия мне требуется очень редко. Абсолютно не представляю себе, как это действует. Никакие исследования не описывают подобный механизм, но мне он помогает. Как я люблю повторять, победителей не судят.

Покойный южноафриканский писатель Лайелл Уотсон определял нонсенс как то, что невозможно понять в нашем нынешнем состоянии ума. Если бы пятьсот лет назад кто-нибудь предсказал, что на поверхность Луны ступит нога человека, это сочли бы богохульством, а пророка, наверное, вздернули бы на площади. Я твердо усвоил, что если у нас не находится механистического объяснения для какого-нибудь феномена, из этого не следует, что этот феномен — чушь. И то, что спина у меня теперь не болит, напоминает мне об этом изо дня в день.

Вот поэтому-то я и слушал выступления брата, читал его книги и внимательно относился ко всему, что он говорит. Думаю, у Дипака достаточно мудрости и он может сложить два и два. К тому же он знаком и сотрудничает с блестящими учеными и всегда готов к диалогу с теми, кто его критикует. Он постоянно ищет не только сторонников своей точки зрения, но и самых яростных противников. Это меня искренне восхищает. Я вижу, что ему приходится говорить несколько упрощенно, и сознаю, что профессиональным врачам сейчас очень важно его понять.

В одном мы с ним совершенно согласны — еще бы, ведь это самый серьезный урок, который преподал нам отец. Любая медицина начинается с того, что целитель — неважно, кто это, врач, медсестра, фельдшер, специалист по аюрведе — выслушивает пациента. Сначала он слушает историю болезни, причем тут врачу надо задействовать не только разум, но и душу, и сердце. Как часто говорят, любому больному есть что рассказать. В 2012 году я прочитал лекцию, которую потом издали в виде книжки «Пример лидерства. Десять принципов всех великих лидеров». («Leadership by Example: The Ten Key Principles of All Great Leaders»). В основе и лекции, и книги лежит идея о том, что каждая буква слова «лидерство» — «Leadership» — олицетворяет какое-нибудь качество, распространенное среди великих лидеров. И первая буква — L — это «listening», умение слушать.

Один мой коллега, доктор Ричард Моллика, руководитель Гарвардской программы по психологическим травмам у беженцев, лечил женщину из Камбоджи, которая жаловалась на миллиард ничем не примечательных симптомов, однако обнаружить, какой общий недуг их вызывает, никак не удавалось. В конце концов доктор Моллика спросил, что собой представляет ее семья. И тогда больная расплакалась и сказала, что почти всех ее родных убили красные кхмеры, а сама она с последним оставшимся в живых сыном чудом сумела перебраться в Америку — и здесь ее сын трагически погиб. Мой коллега сам задал вопрос и выслушал больную с состраданием. Он взял ее за руку, и они молча молились. Эта женщина много лет ходила по врачам и никто не мог ей помочь, но в ту минуту она начала выздоравливать.

Нас, адептов западной медицины, не учат слушать больных. Мы задаем основные вопросы: где у вас болит и давно ли это у вас. Твердим одно и то же: каковы главные жалобы, какие болезни человек перенес, какие лекарства принимает, какова его социальная история, род деятельности, образ жизни — потом все записываем и рекомендуем лечебную процедуру или выписываем таблетки. Не исключено, что мы так и не поймем, что причина страшных мигреней — в нечеловеческом переутомлении и глубокой депрессии. Мы сделаем так, что голова болеть перестанет, но с главной причиной так и не разберемся.

Это меняется. Мои коллеги мало-помалу начинают понимать, что им нужно заставить пациента разговориться. Дайте возможность все рассказать — и, быть может, станет ясно, какова главная причина недуга. У западной медицины масса чудесных инструментов, мы способны исцелять людей как по волшебству. Однако в прошлом зачастую бывало так, что мы лишь облегчали симптомы, но не устраняли причину. Хвалиться тут нечем.

Вот и доказательство того, как повлияли на ту медицину, которую практикую я, Дипак и его сторонники — врачи, практикующие комплементарную медицину, в том числе доктора Дин Орниш и Энди Вейл. Иногда я задумываюсь о том, каким было положение дел в американском здравоохранении, когда мы с братом только приехали, и насколько все с тех пор изменилось. Мы проделали большой путь: раньше мы только лечили, а теперь понимаем, как велика роль врача в профилактике болезней. Медицинское сообщество гораздо спокойнее относится к альтернативным методам лечения, по крайней мере, готово их испытать. Не приходится сомневаться, что именно Дипак стоял во главе той силы, которая заставила наших коллег принять эти методы, которые раньше либо игнорировали, либо даже высмеивали. В конце девяностых мы с коллегами Мартином Эйбрамсоном и главой отделения медицины в медицинском центре диаконицы Бет Израэль доктором Робертом Гликманом планировали ежегодную конференцию «Новое в терапии внутренних болезней». Доктор Гликман предложил пригласить Дипака с докладом, и с тех пор он каждый год выступал как приглашенный оратор и говорил о последних достижениях комплементарной медицины. Обычно это лекция на два с половиной часа о духовности и целительстве, о новой парадигме понимания сознания и как это влияет на ведение больных. Надо сказать, многие слушатели считают, что это самая интересная часть конференции.

Я — декан факультета повышения квалификации, поэтому мне оказана честь руководить 275 курсами для дипломированных врачей. В общем и целом через наш факультет проходит пятьдесят-семьдесят тысяч практикующих докторов в год. Мы постоянно меняем программу, чтобы успевать за эволюцией медицинской мысли. Например, несколько лет назад мы ввели в программу новый курс, который читает доктор Дэвид Эйзенберг — в прошлом в Гарвардской медицинской школе подобное было бы немыслимо. Этот курс называется «Здоровая кухня — здоровая жизнь» и учит, насколько важно придерживаться правильного рациона, чтобы сохранить здоровье. Слушатели и знакомятся с медицинскими данными, и учатся готовить здоровую пищу. В сущности, половина программы курса — кулинарные рецепты. Слушатели могут пробовать их сами и делиться с пациентами.

Для меня это всего лишь очередное доказательство, что современная медицина готова прибегнуть к любым методам лечения, лишь бы они приносили пользу нашим больным. Дипак признает, что все эти единства тела и разума ни в коем случае не заменяют разумную медицинскую практику, просто надо интегрировать их в нашу жизнь, и тогда они помогут предотвращать болезни или смягчать их течение.

Заменить разумную медицинскую практику нечем, поскольку она основана на солидных исследованиях, опыте и доказательствах. Музыкант Стивен Тайлер упомянул меня в автобиографии. Как-то раз мне позвонил его лечащий врач и спросил, слышал ли я о Тайлере. Я ответил, что нет. Тогда он объяснил, что Тайлер — вокалист группы «Аэросмит», что он очень знаменит и что он заболел.

Когда я вышел в приемную, Тайлер сидел там в окружении не только других пациентов, ожидающих своей очереди, но и наших сотрудников. Я расспросил его, выслушал историю болезни, осмотрел, взял несколько анализов, а когда пришли результаты, назначил биопсию печени. Месяца через полтора я поставил диагноз — легкая степень гепатита С. В то время терапия, состоявшая в том, что больному несколько месяцев кололи интерферон, приводила к успеху в крошечной доле случаев — не более десяти процентов. Так что на тот момент самым разумным решением было отложить лечение. Я объяснил больному, что во многих исследовательских центрах во всем мире идет интенсивная работа по подбору эффективного лечения этой болезни, и посоветовал подождать, а пока что видеться раз в год, чтобы следить за течением недуга. После чего ясно и недвусмысленно запретил Тайлеру притрагиваться к алкоголю.

– У нас два глаза, две почки, два легких и… — начал я, но Тайлер закончил фразу за меня:

– И только одна печень. Понимаю, доктор.

– Так что на алкоголь даже не смотрите.

И вот Тайлер стал рок-звездой, лишенной возможности выпивать. Я наблюдал за его состоянием, и мы ждали, когда будет выработан более действенный метод лечения. У Тайлера было одно преимущество — в целом он был в прекрасной форме, на его теле не было ни унции лишнего жира. Прошло несколько лет, терапию заметно усовершенствовали, и ту разновидность гепатита С, которая была у Тайлера, научились лечить уже в сорока процентах случаев. Вот какими стремительными темпами развивается медицинская наука.

– Ну, Стивен, пора попробовать полечиться, — предложил я. — Время и Ганг не ждут.

Надо было учесть и побочные эффекты: Тайлеру придется отказаться от гастролей, потому что нам с ним постоянно надо будет встречаться и делать анализы, особенно в первые три месяца, поскольку побочные эффекты могли быть очень значительные и серьезные: в том числе подавление кроветворной функции, тошнота и рвота, головные боли, слабость, высокая температура и выпадение волос.

Как это — выпадение волос?!

Это Тайлера сильно испугало. Я сказал, что, насколько я знаю по опыту, волосы потом отрастают снова, а иногда даже курчавятся.

Терапия продлилась год. Стивен был образцовым пациентом. Не пропустил ни одной нашей встречи. Аккуратно лечился. Был стоек и силен и хорошо переносил побочные эффекты. Я учу пациентов, что если они хотят прилично себя чувствовать, нужно интенсивно снабжать организм жидкостью, не забывать об умеренной физической нагрузке и массаже, а чтобы смягчить гриппозное состояние, вызванное интерфероном, принимать до четырех таблеток тайленола — болеутоляющего и жаропонижающего — в день. Когда я говорю пациентам, что надо принимать тайленол, они часто пугаются. И всегда говорят, что их лечащий врач предупреждал, что тайленол плохо влияет на печень и принимать его нельзя. Так и есть, объяснил я, но только когда его принимают в дозах гораздо больше четырех таблеток в день. Максимальная безопасная доза — два грамма в день, а это и есть четыре таблетки. Я подчеркивал, что надо записывать, сколько и когда они принимают, чтобы случайно не превысить потолок в два грамма. Кроме всего прочего, от интерферона человек становится рассеянным, а я не хотел, чтобы мои пациенты теряли представление о том, сколько каких лекарств они принимают. Медицина — это не только наука, но и искусство. Тем она и хороша.

Хронический гепатит С — единственная хроническая вирусная инфекция у человека, которую мы способны вылечить раз и навсегда. Остальные вирусы можно подавить, но не уничтожить. Например, если у пациента в детстве была ветрянка, ее вирус дремлет в тканях желез и при определенных обстоятельствах может проявиться снова в виде опоясывающего лишая — herpes zoster.

После года терапии в крови у Стивена Тайлера уже невозможно было обнаружить вирус гепатита С. Более того, спустя полгода после окончания терапии анализ крови снова ничего не показал. На медицинском языке это называется устойчивый вирусологический ответ, а по-простому значит, что вирус уничтожили. Быть может, самое приятное в профессии врача — это когда говоришь с пациентом, которого долгие годы угнетала хроническая болезнь, который постоянно думал, что у него может быть цирроз печени или печеночная недостаточность или вообще рак и что ему, чего доброго, понадобится пересадка печени, с пациентом, у которого хватило мужества на годичное лечение с побочными эффектами вроде бессонницы, раздражительности, рассеянности, и можешь сказать ему: «Мистер Тайлер, вы излечились, вы здоровы. Нам с вами больше не нужно видеться».

Излечение — потрясающее слово, и это лучшее, что может предложить современная медицина. И хотя я ценю ту пользу, которую приносит интегративная медицина, но все равно буду и дальше лечить больных методами, которые, насколько мне известно, действеннее и надежнее.

Лучшие врачи на свете лечат больных с состраданием и не смотрят, богаты они или бедны. За многие годы мне выпала честь лечить рок-звезд, членов королевской фамилии, а еще — честь лечить бедных пациентов, у которых не было страховки, а значит, и я сам, и вся больница знали, что мы лечим их даром. Несколько лет назад ко мне на прием пришел больной, у которого хронический гепатит С перешел в цирроз печени, а лечение не дало результата, и спросил:

– Доктор Чопра, нужна ли мне пересадка печени и сколько это будет стоить?

Я сказал, что на данный момент не нужна. Но потом, возможно, понадобится, и мы это устроим.

– Сколько это стоит? — настаивал он.

Я ответил как есть:

– От ста тысяч долларов до четверти миллиона.

Через неделю он снова появился у меня в приемной и сказал моей ассистентке, что пришел без записи и хочет поговорить со мной буквально пару минут. Вошел он с улыбкой.

– Доктор Чопра, — сказал он. — Вы прекрасно лечили меня больше десяти лет. Делали биопсии печени, проводили разные анализы, даже добились, чтобы три месяца терапии мне оплатила фармацевтическая компания. Вы всегда относились ко мне с уважением. У меня для вас подарок.

И вручил мне бейсбольный мяч с собственноручной подписью великого питчера из «Ред Сокс» Педро Мартинеса и его фото с автографом. Пациент сообщил, что подрабатывал на бейсбольном стадионе в Фенвей-парк, и Педро подошел к нему и сказал: «Вы плохо выглядите, у вас очень бледное лицо. Все ли в порядке?»

Мой пациент ответил, что у него хронический гепатит С и цирроз печени, что лечение не помогло и что ему, возможно, потребуется пересадка печени. Педро спросил, кто его врач, и надписал для меня и мяч, и фотографию. Но самое замечательное — что потом он посмотрел на моего пациента и сказал: «Если вам потребуется пересадка, не волнуйтесь, если будет нужно, я все оплачу».

Потом Педро Мартинес перебрался в Нью-Йорк и играл за «Метс», однако поддерживал связь с моим больным — а тот, что опять же чудесно, прекрасно себя чувствовал еще много лет.

Все это очень утешает и очень радует.

23. Американские мечтатели

Дипак

Стоит случайно обернуться — и видишь, что твои дети смотрят на тебя, даже если они уже совсем выросли. Мои культурные гены словно бы подбросили в воздух — и они упали, сложившись в совершенно новый узор. Мой сын сменил имя — теперь он не Гаутам, а Готэм, чтобы американцам легче было выговаривать. Ему, конечно, нравится, что в нем звучит отголосок Готэм-сити, где с ночного неба пикирует Бэтмен, точно так же как нам с Ритой в свое время, когда мы думали, как назвать нашего малыша, понравилось, что его имя созвучно с именем Будды. Моя дочка Маллика защитила магистерскую диссертацию и вышла замуж за венчурного капиталиста из Индии и даже иногда ездит туда на время, чтобы понять, как живут настоящие индийцы. Теперь она посвящает много сил тому, чтобы при помощи сети полезных знакомств творить добро во всем мире. Она унаследовала скромность и достоинство матери.

Нет такого понятия — геном души. А если бы было, в нашем распоряжении был бы код самой жизни. Моя душа очень интересует Готэма. Когда он начинал как кинорежиссер, то решил целый год следовать за мной с камерой, а в результате получился фильм под названием «Декодировка Дипака» («Decoding Deepak»). Ни один отец и не подозревает, что на самом деле думает о нем его сын. Готэм читает в этом фильме закадровый текст и в самом начале говорит, что его постоянно спрашивают, каково быть сыном такого высокодуховного отца. На что он отвечает: «Странно». Человек, которого узнают в аэропортах, это всего лишь его папа, константа, присутствовавшая в семье, сколько он себя помнит.

Говорят, что знаменитость знаменита именно тем, что все ее знают. В списке постоянных клиентов авиакомпании «Юнейтед Эйрлайнс» в последний раз, когда я туда заглядывал, числилось тридцать семь Дипаков Чопр, но когда я иду по улице и меня окликают «Эй, Дипак!», я понимаю, что это мне полагается найти кричавшего взглядом и улыбнуться. Мнения обо мне складываются самые противоречивые. Мне дали Шнобелевскую премию за самые бессмысленные научные исследования, а при этом я опубликовал статью в журнале «Космология» (называлась она «Как сознание становится физической Вселенной», и мой соавтор — весьма уважаемый физик, университетский профессор). Мои книги хвалил Далай-Лама и разнесли в пух и прах на веб-сайте католиков-консерваторов как «генеральную репетицию прихода Антихриста». Риту как-то спросили о «Семи духовных законах успеха», а она эту книгу еще не читала и с улыбкой заметила, что даже если весь мир будет следить за мной в лупу, родные от этого воздержатся. Рита — творец нашей счастливой семьи, так почему же Готэму было так странно жить?

Когда ему было лет семь-восемь, он однажды, ни с того ни с сего, как-то по-особенному поглядел на меня и произнес:

– На этот раз у нас с тобой все здорово получилось, правда?

И тут у меня в голове мелькнула картинка — два старика на мосту в долине у подножия Гималаев, — а потом следующая — преуспевающий доктор ласково гладит сынишку по голове. Похоже, мы с сыном уже встречались в прошлой жизни.

В фильме «Декодировка Дипака» Готэм не упускает случая меня подколоть. Вот он подходит к двери с ручной камерой и говорит:

– Тс-с, папа медитирует!

Потом приоткрывает дверь — а там я лежу на полу и сплю как сурок.

Или я бреюсь наголо перед тем, как отправиться на ретрит в буддийский монастырь в Таиланде, а потом выхожу в монашеском одеянии и говорю:

– Не забывай писать мне эсемески.

Признаться, я настоящий фанат мобильного телефона — курьезное зрелище: господин средних лет, который бредет под снегопадом в Нью-Йорке, уткнувшись в экранчик, и чудом не попадает под такси.

К середине фильма интонация меняется, и сам Готэм тоже. Он создает ментальный портрет отца, который может усвоить. Мы снова в Харидваре, где я кремировал своего отца, и я разворачиваю свитки, где записаны приветствия наших предков. Воздух напоен ароматом древних душ. И Готэм едва не задыхается — словно в нем пробудились дремлющие культурные гены. Готэм всегда шел своей дорогой. Он, например, всегда мечтал играть за «Бостон-Келтик», даже когда стало очевидно, что для профессионального баскетболиста ему недостает фута-другого.

В другом фрагменте он заманивает меня в садик за своим домом в Санта-Монике, где висит баскетбольная корзина. И я, вытаращив глаза от изумления, слышу, как он подчеркивает, что нарядил меня в спортивную куртку «Леброн», а сам оделся в такую же куртку с надписью «Коби» Кто эти люди?! (Потом оказалось, что это великие баскетболисты, но где мне было это знать?) И между нами происходит следующий диалог:

Сын: У тебя есть цель в жизни?

Папа: Да, вот. (Пытается забросить мяч, стоя спиной к корзине. Попал!)

Сын: Что приносит тебе радость?

Папа: Получать от жизни все безо всяких усилий. (Пытается забросить мяч, сидя в позе лотоса. Снова попал!)

Сын: Ты веришь в Бога?

Папа: По-моему, все мы переодетые боги.

Все мои попадания — кинотрюки (кроме одного раза, когда мне случайно удалось забросить мяч в кольцо), однако при всех подобных отступлениях Готэм слушал меня очень внимательно. Я не претендую на то, чтобы видеть невидимые кирпичики, из которых складывается его личность. Я и в своих-то не разбираюсь.

Готэм сомневается в каждом своем шаге, зато у Маллики, похоже, не бывает никаких духовных сомнений. Готэм мастерски притворяется этаким очаровательным шалопаем и любителем спорта, а Маллике безо всякого труда удается быть доброй и заботливой. Если правы древние риши, наши отношения насчитывают уже сотни жизней, так что в пути дети набрались мудрости не меньше, чем я, и совершенно так же не имеют представления об этой мудрости.

Фильм идет дальше, и Готэм спрашивает:

– Ты правда думаешь, что способен изменить мир?

– Лично я? Нет. Но мир меняется, и я — в команде, которая осуществляет переход, — отвечаю я.

Когда я отважился отбиться от стада, то понял, что нельзя быть маяком и при этом не быть громоотводом. Есть вещи, которые надо говорить вслух, публично и как можно громче. Надо самому стать той переменой, которой добиваешься в окружающих. Нет никакого пути к примирению — примирение и есть этот путь. Вокруг истины медленно, но верно сформировалась отдельная культура, можно сказать, даже отдельный мир. Человечество поражено недугом скептицизма, который подрывает нашу уверенность в себе как в людях, вот почему многие ершатся при слове «истина», как будто его навязывают им с заглавной буквы. А я убежден, что это слово и надо писать с заглавной буквы, только понимать Истину не как набор догм. Напротив, нужно понимать, что истина универсальна. Меня очень трогает высказывание великого бенгальского поэта Рабиндраната Тагора: «Любовь — не просто порыв. В ней должна быть истина, и это закон».

Общеизвестно, что Тагор в 1930 году гостил в Германии у Альберта Эйнштейна в его домике близ Потсдама. Визит длился три дня, их беседа попала на первые полосы газет во всем мире — журналисты нетерпеливо ждали на крыльце, ловя каждое слово. Тагор, как всегда, выглядел словно сказочный волшебник в белом одеянии, с длинной белоснежной бородой, а Эйнштейн был одет в профессорский костюм, и мудрое его лицо и пышная шевелюра уже давно были известны всему миру. Эту встречу описывали расхожей фразой: великая душа сравнивает показания с величайшим мозгом планеты. Тагор почти все время посвятил тому, что убеждал собеседника, что физика упускает в вопросе о творении самое главное — мы живем во вселенной человечества. Именно через нас живет и дышит тварный мир. Все, что происходит, происходит в сознании Бога. Следовательно, Бог мыслит через каждого из нас — прямо в данный момент.

В 1930 году уже набирал силу фашизм, раскручивалась смертоносная пружина Великой депрессии. Тогда, в эпицентре ужасов и тягот, никто не был склонен воспринимать философию божественной любви. Слава Тагора, которая была так велика после того, как ему в 1913 году присудили Нобелевскую премию по литературе, быстро меркла. А люди так увлеклись взаимной ненавистью, что им было некогда думать о своей роли в мироздании. Однако лично на меня Тагор оказал колоссальное влияние, он одним из первых пробудил меня, заставил понять, что молить о преображении не нужно, оно и так происходит вокруг ежедневно и ежечасно. Вступить в команду, которая осуществляет переход, — это очень разумно и правильно, как бы скверно ни выглядел вечерний выпуск новостей.

Я написал книгу «Peace Is the Way» («Примирение как путь»), где говорится о том, как вообще можно преодолеть агрессию, которая вызывает войны. Ведь не бывает так, чтобы человек проснулся поутру и задумался, как бы ему перебить всех врагов, однако общество ради этого жертвует и кровью, и богатством. Как-то раз у Кришнамурти спросили, как положить конец войне, и он горько ответил: «Господа, война начинается лично в вас. Разберитесь, почему. А до той поры все попытки положить конец войнам — не более чем приятный самообман». Очень жесткий и трезвый ответ, свидетельствующей о долгом пути беспристрастного самопознания. В этой книге я написал, что можно выработать у себя мирную ориентацию сознания и более легким путем. Главный вопрос — каким образом мирно настроенным обитателям планеты, которых насчитываются миллиарды, обрести власть, чтобы преодолеть ту силу, которая стремится к войнам.

Ответ заключается в трех понятиях из сикхизма — одного из позднейших ответвлений индуизма. Это слова на одну букву — «сева», «симран» и «сатсанг». Ими на санскрите описывается идеальная жизнь высокодуховного человека, в которой есть место служению (сева), постоянному осознанию своего подлинного «Я» (симран) и участию в жизни общины, сплотившейся вокруг истины (сатсанг). Однако необходимо, чтобы все это набрало критическую массу. Если к подобной идеальной жизни будут стремиться большие группы людей, они высвободят силы, которым материализм противостоять не может, как скала разрушается под дождем, хотя она тверда, а дождь мягок, как дерево падает от ветра, хотя оно прочное, а ветер и вовсе невидим.

Мирное сознание определяет и повседневную жизнь.

Сева. Твои действия никому не приносят вреда, лишь идут всем на пользу. Сева приносит радость понимания, что твои повседневные поступки поддерживают жизнь как таковую. Ты — участник эволюции планеты, а не полномасштабного ее разрушения. Ты живешь в мире со своим разумом, поскольку выполняешь свой долго и служишь Природе во всех ее проявлениях до самого сакрального уровня.

Симран. Ты постоянно помнишь, какова твоя подлинная природа, какова цель твоего пребывания в этом мире. Симран приносит радость расширения перспектив. Тебе больше не нужно быть одиночкой, затерянным в безбрежном море человечества. Ты обретаешь подлинное «Я», подлинную истину. И перед тобой открывается твой личный, уникальный путь к совершенству.

Сатсанг. Ты принадлежишь к сообществу мудрых и миролюбивых. Сатсанг приносит радость жизни без врагов. Весь мир — твой дом родной. Все люди на земле — не просто твои родные, они часть тебя самого. Между поколениями больше не пролегает пропасть, все сообща трудятся на благо общей цели — мира, свободного от нищеты, насилия и невежества.

Нет, все это не безнадежный идеализм. Уже сейчас в мире наметилась мощная тенденция жить именно так, просто ее не видно за завесой хаоса и насилия, которая привлекает к себе всеобщее внимание. А для каждого из нас как для человека мирного главное — понять, что наши действия играют важную роль и что мы не одиноки. Домохозяйка, которая в 1988 году брела в булочную под дождем вдоль Берлинской стены, вероятно, и не представляла себе, что ее потаенная воля к свободе способна разрушить эту стену. Что такое воля к свободе по сравнению с кирпичами, танками и колючей проволокой? Воля — это внутренняя сила, вот в чем ее тайное могущество. Воля — это свойство сознания, которое невозможно уничтожить, и мировые тенденции вынуждены подчиняться коллективному сознанию, когда оно решает, что настало время перемен.

Вот почему мне так понравилось дурачиться, когда я в спортивной куртке «Леброн» играл в баскетбол, а Готэм меня снимал. Я же знал, что стены уже начали падать и падут еще.

Когда Готэм был еще подростком и начиналась первая война с Ираком, я спросил его, что они с друзьями думают о том, чтобы пойти на войну.

– Как это — на войну? — растерялся Готэм, как будто у него в словаре не было этого слова.

А я приехал в Нью-Джерси в разгар вьетнамской войны, на пике антивоенного движения. Я видел, как против сущих детей, немногим старше, чем был теперь мой сын, применяли слезоточивый газ, как в них стреляли, как травили их полицейскими собаками. Однако что-то незримо изменилось. Мы с Готэмом долго разговаривали. И я обнаружил, что война для него — нечто в принципе немыслимое, сколько о ней ни говори. Когда Мать Терезу Калькуттскую спросили, почему она не примкнула к антивоенному движению, она ответила, что примкнула бы к какому-нибудь мирному движению, только таких пока нет. Антивоенное движение подпитывается праведным гневом. Мирное движение выглядело бы иначе. Ему бы не потребовались ни парады, ни демонстрации, а может быть, даже голос. Оно основано на росте мирного сознания во всем мире — у каждого отдельного человека.

Иногда моргнуть не успеешь, а мечта уже сбылась.

* * *

Скажите мне, как вы понимаете смысл одного-единственного слова, и я, быть может, смогу предсказать, как повернется ваша жизнь. Это слово — «судьба». Для многих судьба похожа на машину, которая врезается вам в багажник, когда вы тормозите на красный свет: некая неожиданная сила, которая с размаху толкает сзади и вынуждает дернуться вперед. Для кого-то это лотерея — один шанс на миллион, что повезет и повседневная жизнь разом изменится. А может быть, для вас судьба — тайна, которую никогда не разгадаешь?

Вполне можно сказать, что мою жизнь определила именно судьба. Рождение «Семи духовных законов успеха» было непростым. Руководительница крошечного, никому не известного издательства спросила меня, не буду ли я возражать, если она сделает книжку из моей лекции. Сначала мы хотели назвать ее «Семь духовных законов Вселенной», а заменить «Вселенную» на «успех» решили в последний момент. Целый год на эту книжку никто не обращал внимания. Все мы о ней забыли. Потом ни с того ни с сего известный журналист, ведущий колонки для предпринимателей в «Нью-Йорк Таймс», начал статью со слов «Если бы вам разрешили в этом году прочитать одну-единственную книгу по бизнесу, вам следовало бы выбрать “Семь духовных законов успеха”». И это в газете, которая за двадцать семь лет поместила только одну рецензию на мою книгу! (Когда две мои книги попали в список бестселлеров «Таймс», мой издатель, разозлившись, позвонил редактору книжного раздела спросить, почему там не напечатали рецензии ни на одну из них. Редактор сердито ответил: «Потому что мы рассказываем о книгах, которые надо читать, а не о книгах, которые и так все читают».) Не прошло и недели, как «Семь духовных законов успеха» упомянули и в «Уолл-стрит джорнал», а дальше уж включился мощный механизм американских средств массовой информации — и все пошло само собой.

Это было какое-то хитроумное, высокоорганизованное стечение удачных обстоятельств. Я был будто жучок под лупой — только этот свет не обжигал. Судьба не наваливает свои дары как попало, а выкладывает из них узор. Задача в том, чтобы разобраться, что говорит тебе этот узор. Кажется, будто это чистое везение, а на самом деле, может быть, неизбежное следствие из массы обстоятельств. Если бы я не приехал из Индии и не занимался медициной, то не заложил бы фундамент подо все, что готовило мне будущее. Когда судьба определяет жизнь человека, формирует ее, эта форма складывается из мельчайших деталей. Когда я только начинал выступать с лекциями, то слышал жалобы, что многим трудно понимать мой акцент. А если бы акцент у меня был еще капельку сильнее? Тогда у меня вообще не осталось бы слушателей. Тут дело не только в том, что «у всего есть причина». Один знаменитый гуру из Южной Индии: «Надо понимать, что ради вот этой секунды должны были сотрудничать все силы Вселенной!»

На самом деле вопрос в том, как реагировать на судьбу, поскольку ее влияние гораздо сложнее, чем когда на перекрестке вам в багажник въезжает машина. Судьба — это хитросплетение случая, предопределения, желаний, интуиции и бессознательного. Иногда действуешь будто бы наугад, по прихоти, а потом выясняется, что твоя прихоть — звено в стальной цепи событий. И никакой карты тебе не выдают. На сцену выходит мудрость неопределенности — однако нельзя же всю жизнь прожить в полной неопределенности!

В заключение могу сказать лишь одно: судьба — она как искра. Индийская поговорка, которая вот уже много лет то и дело приходит мне на ум, гласит, что лесной пожар начинается с одной искры. Из этого есть и духовное следствие. Стоит искре самосознания коснуться тебя, и лес невежества рано или поздно сгорит. Когда я говорю о «процессе», то имею в виду именно сознание, которое как снежный ком: начинается с частички мотивации, а с годами нарастает — и вот уже оглядываешься и видишь, что со всех сторон тебя окружает вечность.

В феврале 2008 года у меня зазвонил телефон — когда я уже стоял на пороге, собираясь на званый обед. Это был один мой приятель, и он спросил, слышал ли я новости. Махариши умер. Я тяжело опустился на стул, глядя в окно на снег над Манхэттеном — чистенькие белые снежинки и не знали, какими грязными они скоро станут под башмаками прохожих. Моя жизнь очень скромна по сравнению с жизнью человека, который взял судьбу за горло (или наоборот?).

Юным студентом Махариши любил посещать святых праведников, совсем как мой дядюшка Сохан Лал. Однажды вечером он пришел в дом, где, как он слышал, на несколько дней остановится великий праведник. Темнело, и в темноте Махариши сел в комнате наверху, где медитировал свами. По дороге проехала машина, ее фары осветили комнату. И упали на медитирующего святого — и в тот же миг, как вспоминал Махариши, он понял, что перед ним гуру Дев, его великий духовный наставник. В 1942 году Махариши получил диплом — и не прошло и года, как он стал монахом и помощником своего учителя; как выяснилось, гуру Дев был самым заметным духовным авторитетом на севере Индии. Будущее Махариши решилось с первого взгляда.

Погребальная церемония проходила в Индии, и я туда не поехал. Былая слава вернулась к Махариши, пусть и на миг. Я видел на фотографиях его тело в позе лотоса, окруженное гектарами цветов. Старые знакомые по трансцендентальной медитации говорили мне, что Махариши предвидел свою кончину. За две недели до смерти он устроил телефонную конференцию со всеми центрами трансцендентальной медитации и объявил, что дело его жизни завершено, что он достиг всего, что надо было совершить на благо мира. В легендах о просветленных всегда говорится об осознанной смерти — это называется «махасамадхи». «Самадхи» — это медитативное состояние, а с приставкой «маха» — «сверх» — это слово означает, что куда отправится просветленный, когда навсегда закроет глаза, неизвестно, но на этот раз он не вернется.

Мы в семье иногда думаем, что кончина моего отца тоже была махасамадхи. Мама говорила, что когда он поцеловал ее на ночь вечером перед смертью, было похоже, что он прощается навсегда. А может, и нет. Индийцы, как и все люди на свете, любят, чтобы все складывалось романтично и сентиментально, просто романтика у нас духовного свойства.

Теперь-то я понимаю, что когда я уходил от Махариши, у меня не было выбора. Через некоторое время после нашего разрыва он позвонил нам домой в Бостон. К телефону подошла Рита. Узнав, что меня нет дома, Махариши сказал ей, что мне нужно одуматься и вернуться. А он даст мне за это «все царство». Я стану его духовным преемником. Рита такого не ожидала и не стала смягчать выражения, а просто сказала Махариши, что его предложение меня не заинтересует. Через некоторое время Махариши дозвонился и мне, и я другими словами сказал то же самое, что Рита. Когда он наконец удостоверился, что я ушел навсегда, то сказал мне на прощание: «С этой минуты ты мне безразличен». Было слышно, как лязгнули железные ворота.

Я раз за разом бессознательно избирал образ действий чудака-одиночки — и по моей биографии это очень заметно. Бессознательное — заклятый враг судьбы. Осознанность — верный ее союзник. Судьба ожидает каждого, потому что каждый день несет в себе свою искру, а это, между прочим, намек на существование высшей реальности. Самые явные намеки на нее — все, что лучше повседневной жизни: прилив беспричинной радости, чувство, что ты в безопасности и о тебе заботятся, ощущение легкости во всем теле, внезапная мысль о том, что время словно остановилось. Подобные «выпадения» из обыденной реальности поэт Вордсворт в своей «Прелюдии» называл «местами времени», но можно назвать их и местами вечности.

Наш разум жаждет узнать истину. Поэтому намеки, которые нам даются, могут быть и болезненными, поскольку все неистинное мучительно для нас, пусть даже самую малость. Когда нам вдруг становится страшно, одиноко, когда мы ощущаем опустошенность и ненужность, это не просто приступ плохого настроения, который нам хочется поскорее прогнать. Если присматриваться подольше, станет ясно, что подобные ощущения — подсказки, что ты свернул куда-то не туда: все неприятное — это отход от истины. Судьба помогает каждому, кто понимает намеки и видит, когда душа сбивается с пути. Тот факт, что в мире есть место не только несчастным случаям, но и сбывшимся мечтам, не только препятствиям, но и открытым дорогам и что все это безнадежно перемешано, не имеет никакого значения. Реальность пойдет на все, лишь бы вернуть человека к дхарме, и эта сила и поддерживает жизнь на земле.

В 1996 году в журнале «Тайм» напечатали статью о моей деятельности, и эта статья начиналась с истории об одном враче-терапевте из Флориды, дочь которого, так уж вышло, работала в издательстве, где вышла моя книга «Квантовое исцеление». Этот врач перелистал книгу и отложил ее. Она не нашла в нем отклика. А потом ему поставили диагноз — запущенный, неоперабельный рак простаты. В то время стандартная гормональная терапия давала в таких случаях ожидаемую продолжительность жизни года два, не больше. В журнале «Тайм» написали: «Тогда он разыскал книгу Чопры, где говорилось, что медитация, правильное питание и версия индуизма, адаптированная к нуждам западной культуры, предотвращают и даже лечат болезни. Так вот, этот врач стал фанатичным поклонником Чопры. Он медитировал по полчаса в день, еще пять минут молился, повторял “Десять ключей к счастью” Чопры… и поправился. Опухоль исчезла. Такое, конечно, бывает с опухолями. Зато этот человек знает, кому сказать спасибо. “Мои учителя, наверное, в гробу переворачиваются, — улыбается он. — Жаль, что другие доктора не станут слушать Чопру”».

Настанут ли времена, когда подобные истории будут в порядке вещей? Если да, то не благодаря «индуизму, адаптированному к нуждам западной культуры». Просто тело станет для разума совершенно прозрачным. Если у человека возникнет намерение исцелиться, ему ничто не помешает, и от одного прикосновения сознания откроется доступ к пораженному месту. Именно эту картину я и называю переосмыслением организма, поскольку пока организм воспринимается как сгусток материи и больше ничего, мы движемся в противоположном направлении, а сознание считаем всего-навсего призраком, поселившимся в машине.

Мой партнер по медицинской практике Дэвид Саймон неустанно подрывал стандартную модель организма и в нашем «Чопра-центре» трудился на всех фронтах. Он глубоко изучил аюрведу. И доказал тем, кто заведует выдачей медицинских лицензий в Калифорнии, что наша отрасль медицины отвечает стандартам курсов по повышению квалификации врачей, которые врачи должны проходить каждый год, чтобы подтверждать категорию. Интегративная медицина медленно, но верно становилась законной. Дэвид без устали читал курсы в нашем центре, писал книги и всей душой верил, что на наших глазах набирает силу новая модель исцеления.

Все болезни вызываются совокупностью факторов, и зачастую бывает, что достаточно изменить вредоносные факторы в образе жизни человека, и ему становится лучше. Невозможно добиться физического благополучие, если человек, например, сидит без работы и день-деньской тревожится, как ему распорядиться своей жизнью. Наверняка сложившееся положение дел его злит, может быть, он переедает или злоупотребляет алкоголем, а то и выкурит сигаретку-другую, чтобы успокоиться. А благополучие предполагает равновесие между всеми составляющими жизни человека, однако общество плохо готовит нас к тому, чтобы мыслить холистически, то есть в целом. Дэвид постоянно твердил: «Если из всех инструментов у тебя есть только молоток, тебе что угодно гвоздем покажется». Мы с ним в «Чопра-центре» стремились к тому, чтобы дать пациентам полный набор инструментов. А основной упор делали на три столпа древней мудрости — аюрведу, медитацию и йогу, — которые затем подразделялись на разные направления физического исцеления, эмоционального благополучия и духовного пробуждения.

Курс лекций, который мы разработали, называется «Путь к исцелению» и рассчитан на широкую публику, а не только на профессиональных врачей. Он открывает дорогу к техникам, основанным на единстве тела и разума, которые могут изменить жизнь и врача, и пациента. Когда Американская медицинская ассоциация утвердила наш курс и отвела нам двадцать четыре учебных часа в программе повышения квалификации, у нас было чувство исторического прорыва. Программа повышения квалификации — это профессиональное признание. Мы добились своего. Курс «Путь к исцелению» продолжает расширяться и дорабатываться. Сначала его читали только мы с Дэвидом, а теперь мы приглашаем выдающихся ораторов, которые говорят обо всем — и о том, как при помощи правильного образа жизни проводить профилактику сердечно-сосудистых заболеваний, и о том, как применять терапию, основанную на единстве разума и тела, у беременных.

Едва врата открылись, как мы поняли, что нет предела тому, чему мы хотим учить. «Духовный соблазн» — погружение в медитацию на неделю; «Идеальное здоровье» — пятидневный курс, на котором участники консультируются с нашими специалистами, а в свободное время учатся, как применять основы терапии разума и тела в своем случае. Несколько лет назад стало понятно, что глупо называть нашу отрасль медицины холистической, пока в наших представлениях сохраняется разделение на «мы» и «они». Пора было рушить стены, чтобы в каждой отрасли видели все самое лучшее во всех соседних. Так было положено начало ежегодной конференции под названием «Мудрецы и ученые» («Sages and Scientists»). Десять лет назад все, кто называл себя ученым, относились ко всем, кто называл себя мудрецом, как кошка к собаке. Само по себе «сознание» казалось не слишком престижной областью исследований. Сознание есть у всех, это данность. Если ты не спишь и тебе не дали по голове, ты в сознании, и точка. Однако градуализм — это страшная сила. На помощь нам пришла моя старая союзница — квантовая физика. Если основные кирпичики, из которых сложена вселенная, не видны глазу, если это всего лишь вероятностные волны в бесконечном квантовом поле, значит, на любой участок физического мира оказывает влияние все, что происходит в других местах, а иначе быть не может.

Спорить с этим невозможно, но многие пытались. И не только врачи, хотя они, конечно, скептически качали головой, когда слышали, что, например, эффект плацебо может объясняться квантовой физикой. Как? Призовем на помощь общеизвестный эффект наблюдателя. Согласно стандартной модели квантовой физики, невидимые вероятностные волны должны как-то превращаться в физические объекты. Похоже, без наблюдателя тут не обойтись. Введите в систему наблюдателя, и бесконечное квантовое поле внезапно преображается (это называется коллапс волновой функции), и возникают все качества материи.

Попытки применить эти знания в медицине наталкивались на сильное сопротивление, и кому, как не мне, это знать. Однако вокруг зарождения новых дисциплин вроде квантовой биологии тоже велись яростные споры. Когда мы в 2009 году учредили конференцию «Мудрецы и ученые», я, к своему изумлению, обнаружил, что довольно много дальновидных ученых отважились заявиться на нее, рискуя быть осмеянными. Сознание понемногу становилось предметом серьезного изучения, и занимались этим мелкие группы, которые, однако, постоянно набирали силу. Надо было как можно скорее заполнить пробелы во всякого рода стандартных дисциплинах. Скажем, квантовая биология ищет недостающее звено между клеткой и квантовым полем. А мы создали безопасную обстановку, в которой можно было не опасаться осмеяния, хотя гостеприимно открыли дверь и перед скептиками.

Когда-то исследовать поле сознания было так же опасно, как минное поле. Ждать пришлось долго. Макс Планк, немецкий физик, который начал квантовую революцию более ста лет назад, также предвидел открытие поля сознания — и сделал загадочное замечание: «Вселенная знала, что мы появимся». Иначе говоря, сознание — ровесник самой Вселенной. Для меня все это были не досужие философствования. Человек существует в трех состояниях — бессознательное, осознанное и само-осознанное. Много лет назад, когда я еще работал в госпитале для ветеранов в Джамайка-Плейн, у меня был больной, страдавший хронической легочной обструкцией. Он две недели был подключен к аппарату искусственной вентиляции легких, и лишь потом мы понемногу добились, чтобы он дышал самостоятельно. Ему сделали перманентную трахеотомию — отверстие в горле, чтобы ему легче было дышать в следующий раз, когда уровень кислорода в крови упадет до опасного уровня.

Мы его выписали, а через два дня я зашел в магазин в квартале от больницы — и обнаружил там этого больного: он курил, поднеся сигарету к отверстию в горле! Конечно, он был настоящий табачный наркоман, и отказаться от никотина ему было трудно, но было в этом нечто более фундаментальное. Когда, не думая, закуриваешь пятую за день сигарету, ты совершаешь бессознательный поступок, по привычке. Если ты видишь, что закуриваешь сигарету, то осознаешь, что делаешь. Однако самосознание — это еще на ступень выше: оно заставляет тебя задаться вопросом, что ты делаешь с самим собой. Задавать вопросы, размышлять о своих поступках, всерьез относиться к жизни — это поведение человека, сознающего самого себя. Если выработать у себя самосознание, это позволит сделать колоссальный скачок к благополучию. Тем более что самосознанием наделена сама Вселенная. А следовательно, жить неосознанно — словно отказываться от космического права, принадлежащего тебе по рождению.

Этот стремительный прогресс очень нас воодушевил — и вдруг, нежданно-негаданно, мы столкнулись с жестокой медицинской проблемой жизни и смерти. В 2010 году у Дэвида стало ухудшаться зрение, и он из-за этого даже попал в небольшую автомобильную аварию. Дэвид решил, что стоит сделать компьютерную томографию, посмотрел результат и сам поставил себе диагноз.

– У меня плохие новости, — сказал он мне по телефону.

Томография выявила агрессивную злокачественную опухоль — так называемую глиобластому. Судьба жестоко подшутила над нами: у блестящего невролога оказалась смертельная опухоль мозга. Насколько известно науке, у этого заболевания нет особых групп риска. Однако впоследствии я узнал, что в детстве Дэвид с сестрой получили большие дозы радиации: тогда так лечили увеличенные гланды. В то время никто еще не знал, каковы отдаленные последствия радиоактивного облучения (в пятидесятые годы туристы приезжали в Лас-Вегас, чтобы «с безопасного расстояния» полюбоваться на ядерные испытания, а из средств защиты у них были только темные очки). И если у ребенка увеличивались гланды, его укладывали головой в рентгеновский аппарат и облучали гланды, пока они не уменьшались. Никак не могу избавиться от мысли, что опухоль мозга у Дэвида вызвана именно радиацией: показательно, что и его сестра умерла от рака.

Дэвид был специалист по аюрведе с образованием и опытом западного врача, поэтому он применял в борьбе с болезнью последние достижения обоих миров, в том числе и хирургические операции. Он понимал, что хирургия ему едва ли поможет, но не мог смириться с мыслью, что бросит своих родных. Обычно больные после постановки такого диагноза умирают всего через несколько месяцев, но Дэвид прожил гораздо дольше. Он сопротивлялся болезни со свойственным ему оптимизмом и бодростью духа. Перед первой операцией он сказал мне: «Надеюсь, внутрь попадает больше света, чем выходит наружу».

В результате химиотерапии Дэвид почти ослеп, но все равно продолжал вести курсы в нашем центре. Он умер 31 января 2012 года. Дэвид считал, что когда человек умирает, то просто сбрасывает временную маскировку. Мне надо было написать некролог, и я постарался это сделать, хотя боль утраты была неописуемой.

«Дэвид был мне другом, партнером, наставником, надежным коллегой и младшим братом более двадцати лет. Он покорил мое сердце, повлиял на образ мыслей и возвысил дух. К жизни он относился как к безбрежному морю перспектив. Его мудрость, храбрость, любовь останутся с нами и будут вдохновлять нас еще десятки лет».

* * *

У меня есть пунктик: я постоянно делаю заметки. И вот в одной моей записной книжке я нашел старую запись под названием «Китайская притча». Один духовный наставник вечером идет куда-то со своим учеником. Наставник заводит разговор на знакомую тему: весь мир — иллюзия. Реальность прячется под маской и посылает нам невидимые послания. Нам не освободиться, пока мы не сорвем маску и не увидим, что под ней таится.

Ученик ошарашен и не желает этому верить:

– Я верю в тот мир, который вижу. Почему бы и нет? Какой смысл утверждать, что весь мир — всего лишь выдумка?

– Очень большой, — отвечает наставник, — если учесть, что этот Кто-то выдумал тебя.

Эта притча вспоминается, когда задумываешься о главной выдумке всех американцев, о великой американской мечте, о которой мы столько читали и которая, в сущности, есть мощная защита от любых выдумок и мечтаний. В Америке царствует материализм, и огромные достижения нашей страны в науке опровергают всякую духовную чушь вроде «весь мир — иллюзия». Вот бросишься под автобус и сам поймешь, какая тут иллюзия. Самые древние тексты по этому вопросу восходят к древнеиндийским Упанишадам. А поскольку Америка сидит во главе всемирного банкетного стола, ее, конечно, раздражает, что кто-то из так называемого «Третьего мира» ставит материализм под сомнение.

Однако это не вопрос сомнения. Вопрос в поиске истины. Каждый день дарит нам шанс заглянуть в нереальное; каждый день дает возможность подкрепить иллюзию. Когда ложишься спать, в мире снов ты в безопасности: ведь приснись тебе даже тигр, который собирается тебя съесть, ты в конце концов проснешься. Если верить древним риши, можно научиться, как проснуться после сна, который мы привыкли называть бодрствованием.

При всей своей вере в материализм Америка — лучшее место, чтобы проснуться, даже лучше, чем Индия на пике славы древних мудрецов. Неприкасаемый, который скорчился в грязи при приближении Будды, был бы потрясен до глубины души, если бы Будда остановился и благословил его. У него могло бы разорваться сердце, вся его жизнь перевернулась бы в мгновение ока. Однако индийцы на протяжении тысячелетий были вынуждены обращаться к духовности, поскольку иначе их уделом стала бы жалкая нищета, болезни, невежество и косность социальной структуры. В Америке, где живется куда как изобильнее, духовность никому не навязывается. Мы совершенно свободны принимать это решение, а значит, вольны и придерживаться его до конца своих дней.

Я ежегодно возвращаюсь к потрясающей книге под названием «Я есть То» южноиндийского гуру Нисаргадатты Махараджа (Nisargadatta Maharaj, «I Am That»). Махарадж прожил всю жизнь в бедности и никогда не учился в школе. Мальчиком он пахал поле на волах, но уже тогда у него были духовные устремления. Он решил искать учителя, а учитель сказал: «Твой путь очень прост. Каждый раз, когда у тебя возникнет искушение подумать, что ты личность, говори себе: “Я есть То”». Нисаградатта понял учителя буквально. В индийской философии То (tat) — это безымянная субстанция, неисчерпаемый источник, которому невозможно дать название, поскольку он пронизывает все сущее. Иногда его называют «непознаваемое, через которое познается все». Нисаградатта вернулся домой и приучился постоянно напоминать себе, что нельзя отождествляться ни с чем, к чему можно приделать ярлык. Стоило ему подумать «Я человек», «я бедный крестьянин» или даже «я личность, которой пришла в голову эта мысль», как он одергивал себя и повторял одну и ту же фразу: «Я есть То». По фантастическому стечению обстоятельств семя знания упало на невероятно плодородную почву, потому что Махарадж достиг просветления без дальнейших упражнений и без особой самодисциплины. К нему стали стекаться последователи, и неграмотный крестьянин то и дело давал им наставления, полные мудрости высшего порядка.

Конечно, индийцы в массе своей могут показаться легковерными, однако среди спутников Нисаргадатты оказалось более чем достаточно скептиков и спорщиков. Книга его в основном и состоит из диалогов с яростными оппонентами. Один из них говорит:

– Не вижу в тебе ничего высокодуховного. Мы с тобой — просто два старикашки, которые сидят в комнате и ждут, когда им принесут обед.

На что Нисагратта отвечает трогательно до слез:

– Ты видишь двух стариков, которые ждут обеда, потому что это твоя реальность. Она создана твоим опытом, твоими воспоминаниями. Твоя реальность замкнута, это твое частное пространство. А моя реальность открыта для всех. Она создана сознанием, не ведающим ни границ, ни препятствий, и, к счастью, оно доступно всем.

Однако посетителя это не убеждает.

– Если ты живешь в высшем мире, к чему тебе брать на себя труд и снисходить в мой мир?

Нисаградатта отвечает:

– Потому что я помогаю другим пробуждаться, и это приносит мне радость.

С этим уже не поспоришь, и никому еще не удавалось достичь ни высшей реальности, ни лучшего мира, ни Бога без радости бытия. Страдания не есть путь в рай. Чудо в том и состоит, что пробуждение никогда не кончается, это вселенский опыт. В нем и состоит «процесс», и единственное препятствие ему — дремота.

В начале восьмидесятых был такой бестселлер под названием «Курс введения в чудеса» («A Course in Miracles»), и его начало, по-моему, одно из самых удачных, какие мне приходилось читать: «Перед вами курс введения в чудеса. Это обязательный курс. Однако вы вправе выбирать время, когда к нему приступать». Духовность не требует, чтобы человек отказался от своей реальности. Каждый сам выбирает для этого подходящий момент.

У каждого из нас случаются моменты, когда словно пелена падает с глаз. Мы чувствуем, что жизнь — это не просто случайное бытие, определяемое законами физики. Физика убеждена, что существование вселенной бесцельно, и никто не может сказать, как вписать в ее модель целесообразность. Однако жизнь без цели невозможна, даже если это самая примитивная жизнь, которой нужно только есть и дышать. А ведь человечество зашло куда дальше. Мы обладаем всеми качествами, в которых физика отказывает космосу: осмысленностью, красотой, истиной, любовью, разумом и творческим началом. Пусть наука исключает все это из своих данных, однако мне кажется, что смотреть вокруг и утверждать, будто данные объясняют, кто мы есть, чистой воды безумие.

Мне приходилось сталкиваться и спорить с множеством убежденных материалистов, и самые узколобые из них утверждают, будто все, ради чего стоит жить — любовь, красота, творчество и все прочее — должны объясняться чисто физическими причинами. «Слепое пятно» у них именно на слове «должны». Потребовались столетия, чтобы Кеплер открыл, что планеты Солнечной системы движутся по эллиптическим орбитам, поскольку по системе Птолемея, обожествлявшего геометрию, планеты «должны» двигаться по идеальному кругу. Ученые обычно гордятся своим рациональным мышлением, поэтому даже странно, как они начинают горячиться, стоит посягнуть на их драгоценное «должны», в которое они верят с религиозным пылом. Я видел, как нобелевские лауреаты брызгали слюной от ярости при одном предположении, что это сознание создает мозг, а не наоборот.

Обычно спор начинается с того, что оппонент вежливо улыбается, уверенный в своей правоте, и словно бы слегка жалеет меня. Он утверждает, что в принципе невозможно сомневаться, что сознание порождается мозгом. Посмотрите на томографические снимки: при возникновении мысли высветляются разные зоны мозга. Я отвечаю, что когда играет музыка, электронные лампы в радиоприемнике тоже загораются. Но это ведь не значит, что радио сочиняет музыку. На это оппонент пожимает плечами. Я настаиваю: говорю, что мозг не может порождать сознание, поскольку мозговые клетки не думают. Думают люди. А это большая разница. Оппонент начинает сердиться. Как это мозговые клетки не думают? Глупости! Они как раз и думают, если говорить о коре головного мозга. Правда? Я напоминаю, что мозг питается в основном глюкозой — сахаром в крови. Химический состав глюкозы почти ничем не отличается от сахарозы, то есть от того сахара, который мы кладем в кофе. Следует ли из этого, что кусочек сахара умеет думать? На это мне даже не отвечают. Появляются первые симптомы закипания и брызгания слюной.

Если сахар в моем кофе не умеет думать, говорю я, тогда покажите, где, на какой стадии химической реакции в организме глюкоза начинает думать. По сути дела, где, на каком этапе развития космологической системы в целом, насчитывающей 13,7 миллиардов лет, произошел скачок, в результате которого из полностью лишенных сознания ингредиентов возникло сознание? Такой вопрос обычно провоцирует полномасштабное брызгание слюной. Однако материализм не в состоянии отказаться от своего «должны». Наука твердо убеждена, что материя должна быть первична, а сознание должно быть вторично, и только и может, что тянуть время. Если она не может разгадать некоторые загадки уже сегодня, это наверняка удастся в будущем.

Если оказывается, что конечная позиция моего оппонента именно такова, я говорю:

– Выходит, пока что вы придерживаетесь чистого анимизма.

Анимизм — это так называемая первобытная вера в одушевленность всей природы — деревьев, тотемов и святилищ предков. Разве наделять разумом молекулы сахара — не то же самое?

Еще до Эйнштейна находились исследователи сознания, совершавшие революционные открытия, своего рода Эйнштейны внутренней вселенной. Среди самых фундаментальных открытий в этой области — слова Кришны из «Бхагавад-Гиты»: «Я есть поле и я — тот, кто знает поле». Здесь скрыт двойной смысл. Бог обращается к великому воину на поле битвы, так что высказывание можно понять и буквально. Однако Кришна имеет в виду и поле деятельности, поле жизни, а на следующем уровне — и поле божественности. В нескольких словах Кришна указывает нам на то, кто мы такие — многомерные существа, охватывающие и физическое, и ментальное, и духовное поле. Еще проще звучат всего два слова из вед: «Ахам Брахмасми» — «Я — Вселенная».

Чтобы дойти до подобного уровня, суметь посмотреть на себя как на существо многомерное, необходимо стряхнуть дремоту. Дремота — уютное состояние, и нам нельзя быть наивными. Многим и не хочется пробуждаться, многие готовы до последнего оборонять реальность, которой привержены. Однако в наши сны неизбежно встроены дефекты, от которых невозможно отмахнуться. Я уже затронул два из них — это война и процесс старения, — однако самый главный дефект далеко не так очевиден. На самом деле мы не знаем, кто мы есть. Люди деятельно забывают свою подлинную природу — природу любимых чад Вселенной.

Мне часто говорят, что эпоха гуру позади. Новая эра требует, чтобы каждый стал сам себе гуру. Я был бы только рад, да вот как такого добиться? Один индиец уже задал этот вопрос сто лет назад. Звали его Ауробиндо Гхош, и он прожил, наверное, самую интересную жизнь в истории. Ауробиндо жил во времена расцвета империи, и в 1879 году его отправили в Англию получать образование на западный манер. Однако в Кембридже к Ауробиндо относились предвзято, несмотря на блестящие успехи, и он вернулся домой и стал борцом за независимость Индии, а когда англичане посадили его в тюрьму, а выпустив, пригрозили, что арестуют снова, бежал в штат Пондишери, который был под контролем Франции. Отказавшись от политики, Ауробиндо обратился к духовности и прославился как Шри Ауробиндо — один из знаменитейших гуру первой половины XX века.

В голову Ауробиндо пришла незаурядная мысль. Он объявил, что люди — отнюдь не венец творения. Они находятся на переходной стадии и движутся к конечной цели — единой божественности. Ауробиндо рвался поведать миру о своем озарении. Нужно было объяснить всем, что единая божественность снисходит в мир подобно теплому дождю. Ее влияние изменит человечество навсегда.

Эта история вспоминается мне, потому что я смотрю на себя и думаю: как бы ни был я убежден, что я независимая личность, которая добивается исполнения собственных мечтаний, быть может, на самом деле меня вынесло наверх той самой волной божественного сознания, которую почувствовал Ауробиндо? И я — всего лишь пробка в океане, которая вообразила себя яхтой. По правде говоря, для меня было бы большим облегчением знать, что я не венец творения, что эта наспех слаженная конструкция, которую я называю собой, — всего лишь временная, переходная. Когда находишь на земле иссохший кокон и понимаешь, что из него уже не вылупится бабочка, в этом есть трагедия. Каждой бабочке полагается второе рождение, когда она преодолевает стадию личинки и расправляет крылышки на солнце. У человека должен быть выбор. Пока у тебя есть личная заинтересованность в мирских делах, тебе не обрести второго, духовного рождения. Все силы уходят на то, чтобы разбираться с последствиями первого рождения.

С тех пор, как я стал профессиональным отщепенцем, я стараюсь выявлять устарелые представления, препятствующие следующему скачку в сознании. Наука дарит нам надежду. Если наш биологический вид еще эволюционирует, возможно, мы станем более сознательными. Духовность обеспечивает уверенность. Если мы станем более сознательными, то неизбежно будем эволюционировать. Умирающая планета, затаив дыхание, ждет, какой путь мы выберем. Мои ставки в этой игре очевидны. Если «Я — Вселенная» перестанет быть религиозным убеждением и превратится в констатацию факта, все мои личные мечты сбудутся. Я смогу тогда выбраться из кокона. Какой полет станет мне наградой?

Шри Ауробиндо умер в 1950 году, и очень скоро о нем стали слагать легенды. В какой-то момент ему страстно захотелось написать, каким он видит будущее человечества. Он настрочил за несколько лет тысячи страниц. Один его ученик вспоминает, как пришел к учителю во время муссонного ливня. Ауробиндо сидел за пишущей машинкой у открытого окна, занавески так и развевались на ветру. Казалось бы, весь стол должен был быть мокрым от дождя, однако и стол, и пишущая машинка, и сам Ауробиндо остались совершенно сухими.

У нас с ним много общего — иногда мне от этого становится не по себе. Его отец, как и мой, был врач и учился в Англии. Прежде чем Индия потребовала Ауробиндо к себе, он пытался стать человеком западной культуры. И кому, как не мне, знать, что такое страсть о чем-то писать. Однако если бы мне случилось сесть с ноутбуком у открытого окна во время ливня, я бы, конечно, промок до нитки. По крайней мере, сейчас дела обстоят именно так.

24. На пике восприятия

Санджив

В 1985 году мы с Амитой отправились в паломничество в легендарную пещеру Амарнатх в Кашмире. Это паломничество очень популярно среди индусов, его совершают многие тысячи человек в год. Чтобы попасть туда, необходимо пересечь труднопроходимое плоскогорье. В пещере есть знаменитое святилище Шивы. Все это находится на высоте 3888 м над уровнем моря. По легенде, бог Шива в этом священном месте объяснил своей божественной супруге Парвати, в чем состоит тайна жизни.

Добираться туда и правда оказалось трудно: пещера расположена в узком ущелье высоко в горах. Последние несколько километров до пещеры мы ехали верхом в сопровождении проводника. Дорога, которая вела в гору, была всего в несколько футов шириной. Ни перил, ни каких-то ограждений, а кое-где нам приходилось ехать вдоль обрыва высотой в добрый километр. Лошадям почему-то нравилось ступать по самому краю, как можно дальше от склона горы. Это очень опасно и очень страшно. В храм Амарнатх мы прибыли под вечер. Амита ушла во внутреннее святилище и долго там молилась: для нее это было именно духовное паломничество, в гораздо большей степени, чем для меня. Мне-то было интересно проехать по красивым местам, полюбоваться пейзажами. Когда мы были готовы возвращаться в свой лагерь, время близилось к полуночи.

Мы очень устали. Когда мы двинулись назад, Амита заметила просторную палатку. Она принадлежала двум большим семьям, которые приняли нас очень гостеприимно. Амита решила, что можно там и переночевать. Я попросил ее выйти наружу и сказал, что ни за что тут не останусь. Днем шел дождь, небо было покрыто зловещими тучами. Но гроза миновала, тучи развеялись.

– Смотри, какая восхитительная ночь! — уговаривал я Амиту. — Да я в жизни не видел, чтобы звезды так сияли! Словно до них рукой подать, словно можно буквально схватить звезду с неба! Облаков уже нет. Это знак. Бог осветил нам путь, мы с тобой можем идти. Вернемся в базовый лагерь, а там у нас уютный номер в гостинице, удобные кровати с теплыми одеялами…

Между тем дотуда было километров пятнадцать горными тропами. Амита остолбенела.

– Ты с ума сошел! — воскликнула она. — Это же опасно!

Но я не сдавался. Ехать по ущелью верхом темной ночью и правда опасно, решил я, так что пойдем пешком. А лошадей поведет проводник. Мы отправились в путь часа в два ночи. Я шел по узкой горной дороге под ослепительным звездным небом и думал: «Господи, а ведь мы и правда далеко от Бостона».

Мы шли всю ночь и весь следующий день и в лагерь добрались под вечер. Как-то во время этого изнурительного путешествия я опасливо взглянул за край обрыва.

– А если упадешь, далеко лететь? — спросил я проводника.

– До самой Америки, сэр, — был ответ.

При мысли об этом мы, конечно, посмеялись, но я-то понял, что он имел в виду. От Индии до Гарвардской медицинской школы и в самом деле очень далеко, хотя этот путь, само собой, не такой опасный и не такой быстрый, как с горы в долину внизу. Я в жизни не слышал лучше метафоры для того пути, который мы прошли за всю жизнь.

Мой путь — моя дхарма — довел меня от родного дома в Индии до самой Америки. Когда мы с Дипаком были маленькие, нас учили уважать дхарму и следовать ей. С самого начала профессиональной карьеры мне стало ясно, что моя дхарма — учить, быть наставником. Нет, дело не в том, что я убежден, будто именно этим мне и надо заниматься: дхарма — это то, чего я не могу не делать. У меня было много потрясающих примеров для подражания. Мне повезло — у меня хорошая память. Я могу оживлять свои лекции разными веселыми «запоминалками» и аллитерациями.

За последние двадцать лет меня много раз награждали за преподавание. Дипак, наши родители и родные очень гордились всеми этими достижениями и помогали мне. В мае 2012 года мне выпала честь получить Почетную медаль «Остров Эллис» Национальной коалиции по этике: эту награду присуждают ежегодно нескольким людям за вклад в американскую общественную жизнь «при условии сохранения своего национального наследия во всей его полноте». Получив эту награду, я задумался, насколько иначе сложилась бы моя жизнь, если бы я остался в Индии или вернулся бы туда, завершив образование. Подозреваю, что подобные мысли рано или поздно приходят в голову каждому им— мигранту.

Не сомневаюсь, что если бы я остался в Индии, моя жизнь была бы прекрасно устроена. Я бы наверняка руководствовался тем же нравственным законом, что и сейчас, и скорее всего сохранил бы верность основным ценностям, которые внушили нам с Дипаком, когда мы были маленькие. Я бы почти наверняка добился успеха в избранной профессии — у отца была процветающая медицинская практика, он был личным врачом президента Индии, я бы стал его помощником, а с годами мы с ним и с Дипаком, наверное, открыли бы свою больницу. Да, в Индии я был бы счастлив, ведь на моей родине столько всего чудесного; и у нас было бы много слуг, и жизнь, наверное, была бы поспокойнее, и даже в гольф я играл бы лучше. В Индии полным-полно полей для гольфа — наследие британского владычества, — а в Калькутте находится второе по старшинству поле для гольфа во всем мире.

В глубине души я прекрасно понимал, что к старости мы с Амитой наверняка захотели бы, чтобы наши дети поехали учиться в Америку. По иронии судьбы, когда мы еще только начинали работать в Штатах, то, приезжая в Индию, встречались с соучениками по медицинскому институту, которые решили остаться. Они часто спрашивали нас, что такого чудесного в Америке, а потом советовали вернуться — иногда очень настойчиво. Однако, если мы продолжали беседу, они практически всегда спрашивали, сможем ли мы помочь их детям поступить в хороший американский университет. Это была никакая не зависть, мы на сей счет не заблуждались и не обижались, а скорее признание, что интеллектуальные стимулы и перспективы для трудолюбивых и старательных в Америке совсем не такие, как в Индии. Наши соученики просто не хотели лишать своих детей этих преимуществ.

Да и спрашивали нас отнюдь не только приятели — иногда повара и шоферы интересовались: «А когда вы позовете нас в Америку, как там доказать свою квалификацию и найти работу?» Это были люди без особого образования. Об Америке они знали очень мало, но для них она стала синонимом надежды. Они знали об Америке только одно, — те, кто там живет, в состоянии сделать свою жизнь лучше, — и хотели туда попасть.

Если бы я, завершив образование, вернулся в Индию, то не получил бы всех тех поразительных, неимоверных впечатлений, расширяющих мировоззрение, которых у меня было так много с тех пор, как мы приехали в Америку в 1973 году — с восемью долларами в кармане, зато Амита — в новеньких дорогих итальянских босоножках. Дхарма привела меня не просто в Америку, а именно в Бостон, а это, насколько я понимаю, Мекка медицины. А ведь я вполне мог очутиться в Небраске или в Северной Дакоте — да где угодно, и работать там в хорошей больнице, но по той или иной причине мне был уготован иной путь. Живя и работая в Бостоне, я получил возможность слушать лекции нобелевских лауреатов, работать бок о бок со светилами современной медицины, учиться непосредственно у исследователей, которые всю жизнь посвятили изучению тайн человеческого организма. От меня требуется, чтобы я с каждым днем становился лучше, а еще на меня возложена ответственность передавать запас знаний врачам во всем мире.

Вероятно, главная трудность, с которой сталкиваются многие иммигранты, — это факт, что они покинули свою родину и отказались от ее традиций. Это иногда вызывает угрызения совести. Бороться с ними можно по-разному. У Дипака есть фонд, спонсирующий детские дома в Индии и школьное образование для тамошних подростков. Мне нравится думать, что я помогаю родине разнообразными способами, играю важную роль в ее культурной жизни. Когда я получил Почетную медаль «Остров Эллис», то подумал: «Факультет повышения квалификации при Гарвардской медицинской школе должен стать не просто лучшим факультетом в мире — он должен стать лучшим факультетом, служащим миру». Мы с моими талантливыми, преданными своему делу коллегами читали курсы по повышению квалификации врачам во всем мире. Мы преподавали им важные уроки, но я надеюсь, что еще и капельку вдохновляли. Мы снабжали их инструментами, чтобы они могли не просто усвоить и сохранить знания, но и внедрить их в практику, а значит, улучшить и жизнь своих пациентов.

Наука и особенно медицина, пожалуй, больше всех других отраслей знаний способны оказать влияние на жизнь в глобальном масштабе. Связь, индустрия развлечений, юриспруденция, преподавание, спорт — все эти отрасли могут радикально изменить жизнь в какой-нибудь стране, но в целом не способны распространиться за ее пределы. А медицина — совсем другое дело: стоит где-нибудь в мире сделать открытие, и оно влияет на жизнь больных во всем мире. Похоже, мне оказана честь просвещать и вдохновлять коллег. Я уверен, что наша работа позволяет многим лечащим врачам всегда быть в курсе последних новостей медицины и не терять интерес к работе, а значит, с новыми силами радоваться всему самому лучшему во врачебной профессии.

Кроме того, я работаю главным редактором раздела гепатологии в онлайновом учебнике «UpTODate», который распространяется среди шестисот тысяч врачей в ста пятидесяти странах по всему миру и информирует их о последних достижениях в этой отрасли медицины. Еще я опубликовал много статей и пять книг, в том числе «Живи лучше, живи дольше» в соавторстве с моим коллегой Аланом Лотвином, который обеспечивал научные доказательства ответов на самые интересные вопросы о современной медицине.

Не думаю, что я достиг бы всего этого, если бы остался в Индии, и убежден, что мы с коллегами приносим пользу людям во всем мире, в том числе и в Индии.

Самое замечательное в Америке — то, что в ней постоянно можно открывать что-нибудь новое. В Индии то же самое. Сегодняшняя Индия — совсем не та страна, откуда мы уехали несколько десятков лет назад, страна, где экономикой по-прежнему управляли традиция и общественное положение. Все это, конечно, еще до конца не изжито, но в Индии бесплатное образование, и благодаря этому она сейчас сотрудничает с Америкой гораздо больше, чем за всю свою долгую историю. Однако, как обнаружили мы с Амитой, когда только приехали сюда, Америка — возможно, больше любой другой страны на планете — требует трудолюбия и преданности своему делу. Ее удивительная, уникальная особенность состоит в том, что она в принципе не замечает ничего, кроме результатов. Система карьерных достижений основана на способностях каждого, а не на стаже работы и не на протекции. Здесь мы нашли возможность добиться, чтобы сбылись наши мечты.

И хотя я до сих пор говорю с легким ирландским акцентом — спасибо моим учителям, братьям-христианам из Ирландии, — но почти во всех отношениях считаю себя американцем. Да, американцем индийского происхождения, но все равно американцем. У меня американские мысли, и когда у Америки возникают трудности, я волнуюсь за свою страну. Например, когда я путешествую, то иногда ловлю себя на том, что говорю о «политических проблемах моей страны». Я всегда так говорю — «моя страна» — и именно так и думаю, именно так к ней и отношусь. Я научился ценить все, что здесь обнаружил, любить самое лучшее в Америке. Помню, как-то меня вызвали присяжным в суд, и я несколько занервничал. Когда один знакомый узнал, что мне пришла повестка, то посоветовал порвать ее — она пришла обычной почтой, а не заказным письмом, — а потом сказать, что я ничего не получал.

– Ты не обязан служить присяжным! — твердил знакомый. Оказывается, в суде даже учитывают, что какой-то процент получивших повестки на них не откликнется. — Я вот никогда не служил! — добавил он с гордостью.

– А чем ты гордишься? — спросил я. — Я хочу служить. А тебе должно быть стыдно, потому что это чудесная система, когда тебя судит коллегия таких же, как ты!

И с тех пор каждый раз, когда я получаю повестку, я тщательно собираю все материалы и являюсь в суд заранее, готовый служить.

Мы с Амитой стали почти совсем американцами, а наши дети и вовсе не знают другой родины. Прия родилась еще в Индии, а Каника и Бхарат — в Бостоне, и Индия для них — далекая страна, с которой они как-то связаны. Когда они были маленькие, мы возили их в Индию, как только у нас появлялись на это деньги: мы хотели, чтобы дети знали тамошнюю родню. Тогда они поймут, где корни их родителей.

У нас с Дипаком на двоих пятеро внуков, у них индийские имена, и мы видим свое наследие в их лицах, но при этом они такие же американцы, как потомки тех, кто приплыл сюда на «Мэйфлауэре». По сути дела, внук Дипака — одновременно американец, индиец и китаец, он говорит по-английски, по-испански, на хинди и путунхуа. Дипак с Ритой называют его «владыкой Вселенной» — он человек будущего, чье существование стало возможным благодаря мгновенной связи и новым инструментам социальных взаимодействий. Наши внуки обожают наряжаться в индийские национальные костюмы и красоваться перед одноклассниками и читают комиксы об индийской мифологии, но они — американцы. Всего два поколения — и переход завершен.

В 1973 году мы с Амитой решили свозить детишек и моих родителей в Диснейленд. Микки-Маус не теряет обаяния во всем мире. Денег у нас было в обрез, так что поехали мы туда своим ходом, на «фольксвагене». И с работы удалось отпроситься совсем ненадолго, так что гнали мы как могли и останавливались только при крайней необходимости. Помню, как мы остановились в виргинском городке Шарлоттсвилле, чтобы заправиться, сбегать в туалет и спросить дорогу. Работник на автозаправке говорил с таким густым южным акцентом, что я вообще не понял, на каком это языке. Что это — английский или совсем другое наречие? Когда я несколько раз переспросил у него, где здесь туалет, он в конце концов потерял терпение и отконвоировал меня туда.

А когда мы добрались до Диснейленда, то почти сразу пошли на аттракцион под названием «Этот маленький мир». Это прогулка на лодке вокруг выставки кукол, одетых в детские национальные костюмы самых разных стран, и эти куклы поют песенку «Этот маленький мир». Мы запомнили ее навсегда. Этот аттракцион и эта песенка обрели для нас особый смысл. Ведь мы приехали из другой страны, но были убеждены, что на самом деле мы все одинаковы.

В конце первого дня в этом чудесном парке аттракционов мы смотрели электрический парад и потрясающие фейерверки и тут мама повернулась ко мне и произнесла:

– Я еще никогда не была так близко к Небесам.

Ничего себе замечание! Я его запомнил. В некотором смысле именно так мы себя и чувствовали, когда поселились в Америке.

С тех пор прошло несколько десятилетий, и мы с Амитой навидались в Америке — в нашей стране — всякого, и хорошего, и не очень. Нельзя точно сказать, когда мы стали считать себя американцами, а не индийцами, живущими в Америке. Очень трудно описать, что такое чувствовать себя дома, это пытались сделать все поэты на свете, да так и не смогли. Для меня дом — это где мое место под солнцем и где есть все, что мне дорого. Когда мы с Амитой приехали в Америку, то толком не знали, что здесь обнаружим, но если у нас и были иллюзии, они давным-давно развеялись.

В некотором смысле мы с Амитой чувствуем себя американцами до мозга костей. Мы отмечаем и Четвертое июля, и День благодарения, и никогда не пренебрегаем почетной обязанностью голосовать. Америка и в самом деле удивительная страна, плавильный котел. Люди из разных стран и культур понимают, что их здесь ждут, что они могут повлиять на здешнюю жизнь. Вот буквально вчера я вспоминал случай, когда делегацию с отделения гастроэнтерологии в медицинском центре диаконицы Бет Израэль пригласили на конференцию «Новое в гастроэнтерологии и гепатологии» в Грецию. Из всех американских врачей отобрали именно нас как ведущих специалистов по гастроэнтерологии и гепатологии. Мы должны были читать лекции и вести семинары для греческих преподавателей, врачей, резидентов и ординаторов.

В аэропорту я повстречал доктора В. К. Сайни, выдающегося бостонского кардиоторакального хирурга. Он учился в медицинском институте в Индии, потом эмигрировал в Англию. Там он дослужился до довольно высоких чинов, но затем, несмотря на выдающиеся достижения, достиг пресловутого стеклянного потолка. Тогда доктор Сайни рассердился и переехал в Бостон, где ему пришлось начинать все с самого начала, с резидентуры, потому что Американская сертификационная комиссия по хирургии не подтвердила его английские дипломы. Он усердно трудился — и вот что интересно: еще во время резидентуры в операционной старший хирург частенько спрашивал у него совета, ведь у доктора Сайни был такой обширный опыт еще в Англии. Один из сыновей Сайни тоже пошел в медицину и теперь профессор радиологии в Гарвардской медицинской школе.

Парадоксально, но показательно, что когда я смотрел на своих коллег, из которых состояла американская делегация в Грецию, то понял, что из шестерых человек никто не родился и не учился в Америке. Двое получили образование в медицинских институтах в Ирландии, а потом эмигрировали оттуда, один родился и учился в Швейцарии, еще один доктор был грек и образование получил тоже в Греции, а мы с еще одним доктором родились и учились в Индии.

И правда удивительно — все шестеро, вся американская делегация, были американцы в первом поколении. Все мы в то или иное время приехали сюда, поскольку могли сделать здесь карьеру, и теперь жили в Бостоне и работали в Гарвардской медицинской школе. Меня поразило, что Америка — это не только великая демократия, но и великая меритократия. Любой может взобраться здесь по лестнице успеха, основы которой — способности, таланты и трудолюбие. Все мы дошли до вершин медицинской профессии, а теперь нас избрали, чтобы представлять американскую медицину на международном уровне. Потом мы все вместе проехали по нескольким другим странам. И мне то и дело приходило в голову, что в таких случаях я всегда горжусь принадлежностью к стране, которую я избрал. Интересно, что в состав нашей делегации должен был войти и заведующий отделением гастроэнтерологии и гепатологии. Он был бы единственным урожденным американцем среди нас, но не смог участвовать в поездке, поскольку у него были другие обязательства.

А совсем недавно, в начале 2012 года, пока я был на другой конференции, наша дочка Каника пригласила Амиту съездить с ней и с ее мужем, с нашими внуками и с родителями мужа Каники в Диснейленд. Оказалось, что по странному совпадению они тоже сразу пошли на аттракцион «Этот маленький мир». За истекшие годы аттракцион почти не изменился — это по-прежнему чудесное кругосветное путешествие, и детишки в национальных костюмах поют все ту же песенку на своих родных языках. Когда Амита рассказывала мне об этом, то сказала, что словно бы перенеслась в прошлое, когда мы ездили в Диснейленд в первый раз и все в Америке было нам в новинку.

– Когда я увидела этих кукол, у меня слезы навернулись на глаза, — говорила Амита. — Наши внуки глядели на них круглыми глазами — точно так же, как мы много лет назад смотрели на кукол, приехавших со всех концов света, в том числе из Индии. Видеть, как сияют глаза наших малышей, — это было самое прекрасное.

Когда ступаешь на какой-то путь, никогда не знаешь, куда он тебя заведет и где кончится. И это естественно. В юности я и не подозревал, что если я стану врачом и преподавателем, то окажусь в Гарвардской медицинской школе в Бостоне, в штате Массачусетс. И даже что поеду следом за братом в Америку и он прославится там на весь мир, поскольку последует древнейшим индийским традициям, а я стану уважаемым преподавателем в медицинском институте — то есть буду заниматься именно тем, к чему у меня лежит душа. Вспоминаются слова французского философа Монтеня: «Самое благородное и великое достижение рода человеческого — жить целеустремленно».

Всего этого не было бы, если бы мы не получили в Индии образования, если бы родители, дедушки и бабушки не внушили нам главные жизненные ценности, если бы наши старшие коллеги и наставники не посвятили нам свой талант и душевную щедрость. Ну и, конечно же, у меня ничего не получилось бы без моей жены Амиты — она опора нашей семьи и продолжает вдохновлять меня во всем.

Мы с Амитой следовали своему призванию — и это получилось у нас легко-легко, как плыть по течению. Наша жизнь, с какой стороны ни взгляни, была полной, радостной и смиренной. А главное — мы по-прежнему, затаив дыхание от радостного волнения, ждем, что таится за поворотом.

Постскриптум. . Дипак

Если бы у меня спросили, как лучше всего строить прогнозы относительно будущего Америки, я предложил бы взять такси в любом большом городе. Таксист наверняка окажется иммигрантом и на несколько секунд оторвется от разговора по мобильному, чтобы спросить, куда вас везти. Если вы не знаете арабского, русского или языков, на которых говорят в Нигерии и на Гаити, то ни за что не догадаетесь, о чем говорит ваш шофер по своему мобильному, а просто сядете в машину с некоторым раздражением, уповая на то, что он никуда не врежется.

Но на самом деле этот человек связывает воедино весь мир. Большинство иммигрантов говорят по мобильному только об одном: как перетащить в Америку остальных родственников. А если это уже удалось, то говорят они о бизнесе и о деньгах. Водить такси — пусть и низшая, но все равно ступень к американской мечте. Лучше быть шофером-невидимкой, арендующим такси в Нью-Йорке, чем сидеть у себя на родине в разгар гражданской войны и думать, не затаил ли на тебя злобу сосед. Америка — самая ненавистная держава на свете, но именно туда сильнее всего стремятся иностранцы.

Пусть это и клише, но за ним стоят две противоборствующие реальности. Кто-то пошутил, что это война между айподом и муллами. Современность открыто бьется с традицией. Молодое поколение подстраивается под будущее через «Фейсбук», а их родители лелеют горькие обиды и сладкую ностальгию, которые не дают им никуда двигаться. Если повезет, голоса, говорящие по мобильным телефонам, сольются воедино — хотя бы в первом приближении, в той степени, в какой нужно, чтобы спасти планету, оказавшуюся в опасности.

Красота подобного контраста отражена и в моей биографии, и в биографии Санджива. Нам с ним не пришлось водить такси, но когда я дежурил по ночам в отделениях скорой помощи в больницах по всему Бостону, то прямо видел, о чем думают больные, когда я вхожу в палату: «Господи, опять врач-индиец!» Первая моя публикация — это письмо в «Бостон Глоуб» с протестом против предвзятого отношения к врачам, учившимся за границей. Мы с Сандживом привезли индийские гены в страну, приспособленную почти исключительно к западной науке.

Мы — братья, и каждый из нас отстаивал право быть собой. Однако узы дхармы не вытеснили из нас американской сути. Братья Чопра перевезли свои мозги и свою культуру в другую страну и преуспели. Однако мне очень нравится, что в Америке можно подняться по лестнице перспектив, а можно оттолкнуть ее и все равно добиться таких успехов, какие тебе и не снились.

Опять клише? Скорее робкая надежда. Если возьмет верх дурная сторона человеческой натуры, кошмарные войны XX века станут лишь прелюдией к катастрофе планетарного масштаба. Мы с Сандживом стали врачами и тем самым последовали семейной дхарме. И если мы получили за это щедрую награду, то так и полагается. А согласятся ли наши внуки стать бригадой уборщиков, которой придется разгребать наш мусор и нашу роскошь? Если да, как нам смотреть им в глаза? США и Китай производят 40 % парниковых газов, вызывающих глобальное потепление. Говорят, что в ответ на упрек в этом один китайский юноша сказал: «Запад развлекался на банкете, а мы пришли только попить кофе — а теперь вы хотите, чтобы мы оплатили все угощение?»

Будущее рисуется в мрачных красках, надежды очень мало. Как-то глупо понимать, что ты обречен просто потому, что превратил мир в свалку мусора. Думаю, надежда лежит там, где мы ее не видим. Надежда — какая-то новая эволюционная тенденция, выживание не самых приспособленных или, скажем, богатых, а самых мудрых. Мы живем в переходный период, а подобные времена всегда неспокойные.

Люди наделены способностью исправлять свои ошибки. Мы создаем трудности, однако потом поднимаемся над собой и преодолеваем их. Это довольно-таки неаппетитный процесс, но иначе никак. У меня трое внуков от пяти до десяти лет, и я в их возрасте был отнюдь не таким любознательным. Одна внучка — ей еще и четырех не было — спросила меня: «Кто создал Бога?» Жена Готэма — китайского происхождения, поэтому их сын говорит по-китайски, по-английски, по-испански и немного на хинди. Испанскому он научился у приходящей уборщицы, и теперь они перешучиваются за спиной у родителей.

Без иммигрантов невозможно достичь глобальных договоренностей. Альтернатива — пагубный национализм, который мгновенно разрушает планету, поскольку каждая страна заявляет: «Дайте мне еще больше, а на вас мне плевать!» Жизнь моих внуков более или менее устроена, поскольку мы с Сандживом достигли успеха и делимся его плодами с потомками. Однако сейчас наша страна относится к иммигрантам даже хуже, чем раньше на моей памяти. Имущественное неравенство лишь обострилось, а это привело к коррозии социальных связей. Я сам иммигрант и поэтому прекрасно вижу, чего не хватает тем, кто здесь родился. Америка — это идея, а когда американцы теряют веру в идею, это первый шаг к разрушению. Америка как идея носит официальную маску. Это свобода, демократия, всеобщее равенство. Не уверен, что все эти благородные принципы так уж влияют на повседневную жизнь. Может быть, скорее эту идею надо оформить как приказ: «Противоречия должны быть всегда!» Я сам — такое противоречие и рад этому. Если бы концепция плавильного котла не удалась, Америка превратилась бы в вымирающее общество, обреченное на вечную безликость.

А теперь надо, чтобы идеей стал весь мир. И идея эта — стабильность. Различные общества могут жить как раньше, но если они не придумают, как сделать свой образ жизни стабильным, беды не миновать. Мальдивы — островное государство, состоящее из двадцати шести атоллов в море у западной оконечности Индии. Средняя их высота — метр с небольшим над уровнем моря. Для них таяние полярных льдов — это как пожар в соседнем доме. Наше выживание зависит от выхлопных газов в Пекине и от теплоэлектростанции в Аризоне. Но для Мальдив главная опасность — отсутствие глобальной идеи, с которой согласны все.

Благодаря революции в сфере связи идеи могут теперь распространяться по всему миру в рекордно короткое время. Каждая вышка для мобильной связи — нейрон в глобальной нервной системе. Вот почему я совсем не хочу, чтобы таксист отключал свой мобильник, и даже если говорит он по нему с досадой и злостью, это наш шанс, нельзя его упускать. Страна, которая тратит на оборону больше, чем следующие шестнадцать стран в списке, вместе взятые, должна найти у себя больше простора для толерантности.

Парадокс в том, что именно иммиграция спасает американский образ жизни — и раньше спасала. Рождаемость в иммигрантских семьях выше, чем у белых. Они снижают средний возраст жителей нашей страны. У Японии и России нет такого преимущества — и что же? Это страны с неумолимо стареющим, тающим населением. Ресурсы у Европы на исходе — а ей в скором будущем придется заботиться о миллионах стариков, которые уже давно не вносят свой вклад в экономику. Между тем, кто только не клеймит иммигрантов — и косные политики, и расисты, и белое большинство, которое боится утратить позиции, — а между тем в ближайшие пятьдесят лет Америка будет наслаждаться радостями демографии именно за счет цветных.

Я хочу, чтобы мои внуки знали, что я их люблю, и при этом понимали, что моя жизнь была примером «ахимсы» — это слово на санскрите означает ненасилие («химса» — вред или насилие). Однако на самом деле его смысл куда шире. Ахимса — это мирное гражданское сопротивление, которое практиковал Ганди. Это уважение к жизни, которое питал Альберт Швейцер. Это восторг и благоговение перед тайной бытия. Можно идти все глубже и глубже, и тогда станет ясно, что врачебный принцип «не навреди» открывает путь на Землю высшей реальности.

А пока я могу возить внуков прогуляться. В нашем такси очень жарко. Когда я спрашиваю таксиста, нет ли у него кондиционера, он только плечами пожимает. Поэтому я открываю окно — и мне везет, что в салон не врывается дым из выхлопной трубы проезжающего автобуса. Вот и славно. Так приятно день-деньской подставлять лицо ветру, глядеть на небо и на проплывающие мимо красивые пейзажи.

Ведь, в сущности, за что мы любим свет? За то, что свет — это ветер, подгоняющий душу к ее неведомой цели.

Благодарности

Это уникальный проект, и я благодарю своего брата Санджива, который уговорил меня в нем участвовать, и Дэвида Фишера, который придумал первоначальный план и в результате вдохновил меня написать куда больше задуманного. Общение с Дэвидом подхлестнуло во мне творческое начало.

Большое спасибо вам, Дэвид Молдавер, и всем сотрудникам «Амазона» за то, что верили в нас и помогали нам. Я всегда учусь у своих редакторов, но у вас — особенно.

Поскольку это книга о семье, я с любовью благодарю пять поколений семейства Чопра, от моих бабушек и дедушек до моих внуков, которые были со мной на каждой странице. А своей жене Рите я могу лишь сказать, что благодаря ей Чопры стали гораздо красивее. Мне несказанно повезло.

Дипак

Это был просто потрясающе увлекательный проект. Оказалось, что сотрудничать с моим старшим братом Дипаком — это и радость, и вдохновение. Когда мы задумались о том, как мы росли в Индии, в этой волшебной стране, и как перебрались на Запад, где теперь пустили крепкие корни и вырастили детей, пробудились старые воспоминания. Эта сокровищница жизненного опыта определила то, как я думаю и как работаю. Нам с Дипаком повезло — у нас были любящие и понимающие родители, преподавшие нам в годы становления массу жизненных уроков. А бабушки и дедушки, тети и дяди поведали нам миллиарды историй. Да, они были просто невероятные мастера слова!

А своей жене Амите я хочу сказать от всего сердца: ты с достоинством и чуткостью руководила жизнью нашей семьи, ты сама давала нам жизнь. Ты стала для нас источником силы и мудрости. Ты каждый день вдохновляешь меня во всех сферах жизни. Детям и внучкам я скажу вот что: быть с вами — чистая радость. Благодаря вам в нашей жизни всегда есть место и чудесным историям, и необычайным озарениям.

Дэвид Фишер, спасибо вам за три книги, которые мы написали вместе, и за то, что вы уговорили нас с Дипаком принять участие в этом незабываемом проекте. Ваша дружба для меня великая драгоценность.

Санджив

Примечания

1

Пер. М. Лозинского.

2

Пер. С. Колчигина.

3

Пер. С. Исаева.

4

Пер. М. Лозинского.

Content

Дипак Чопра, Санджив Чопра
Управляй своей судьбой. Наставник мировых знаменитостей об успехе и смысле жизни

К читателю

1. Священная река Дипак

2. День слепоты Санджив

3. Магический круг Дипак

4. Сари-талисман Санджив

5. Потаенные чудеса Дипак

6. Рам и Лакшман Санджив

7. Laus Deo Дипак

8. Первый в листе ожидания Санджив

9. Случайный свидетель Дипак

10. Настоящие доктора Санджив

11. Страна крестного отца Дипак

12. Первые впечатления Санджив

13. Передовая медицина Дипак

14. Титаны медицины Санджив

15. Невидимый свет Дипак

16. Бытие и блаженство Санджив

17. Там, где дороги нет Дипак

18. Шарлатан или предсказатель Санджив

19. Наука жить Дипак

20. Рука на пульсе Санджив

21. Родовые муки Дипак

22. Чудесные исцеления Санджив

23. Американские мечтатели Дипак

24. На пике восприятия Санджив

Постскриптум. . Дипак

Благодарности

Примечания